# Антология зарубежного детектива-24

детективов Сборник

Антология зарубежного детектива-24. Компиляция. Книги 1-10 Загрузка книги “Антология зарубежного детектива-24. Компиляция. Книги 1-10” в формате fb2 Раймонд Чандлер Дэшилл Хэммет Дэшилл Хэммет Кобен Харлан Кобен Харлан Болл Джон Болл Джон Дэвид Бальдаччи Дэвид

Дэвид Балдаччи

Спасти Фейт

Посвящается моему другу, Аарону Присту

## Глава 1


Группа мужчин с озабоченными лицами собралась в просторной комнате, находившейся глубоко под землёй. Попасть сюда можно было лишь на скоростном лифте. Помещение это соорудили тайно в начале шестидесятых, под предлогом реконструкции частного дома, находившегося над ним. И разумеется, согласно изначальному плану, этот супербункер должен был служить убежищем в случае ядерной войны. Он предназначался не для высших чинов американского руководства, а для тех, чей уровень «значимости» не гарантировал, что им удастся выбраться живыми из передряги, однако был все же выше, чем у обычного гражданина. Ведь с чисто политической точки зрения даже в контексте тотального разрушения должен существовать какой-то порядок.

Бункер построили в те времена, когда люди верили, что выживут после прямого ядерного удара, если соорудят под землёй нечто подобное стальному кокону. После холокоста, который уничтожит всю страну, лидеры должны были выбраться из этого кокона и обнаружить, что им абсолютно некем и нечем управлять.

Первую, надземную, часть здания снесли давным-давно, и теперь над бункером находился небольшой сквер с газоном, по которому вот уже много лет никто не прогуливался. Забытое почти всеми подземелье стало местом встреч людей, связанных с разведкой. Собираться в иных местах им было рискованно, поскольку встречи эти не имели отношения к основному роду их деятельности. И дела здесь обсуждались часто незаконные, а сегодня — даже преступные. Так что меры предосторожности были вполне оправданны.

Толстые стальные стены покрывала специальная медная обшивка. Эта мера наряду с тоннами земли над головой должна была защитить от электронного прослушивания, даже из космоса, не говоря уже о других местах. Люди эти не слишком любили приходить в бункер. Не очень-то уютное и комфортабельное помещение, на вкус рыцарей плаща и кинжала, слишком отдавало «бондианой». Но горькая истина состояла в том, что земля была буквальна опутана самыми современными средствами прослушивания и наблюдения и любая беседа на поверхности не сулила никакой безопасности. Приходилось погружаться под землю, чтобы защитить себя от врагов. И если существовало на земле место, где люди могли говорить, не опасаясь, что их подслушают в мире ультрасложных и хитроумнейших систем слежения, так это и был бункер.

Седовласые мужи, собравшиеся на встречу, были все до единого белые, а к тому же приближались к шестидесятилетию — критическому пенсионному возрасту. Этих людей, одетых солидно и неброско, можно было принять за врачей, адвокатов, банкиров. Человеку, посетившему такого рода собрание, вряд ли удалось бы вспомнить и описать на следующий день тех, кто там присутствовал. Анонимность была их главным козырем. Подобные люди живут и умирают, иногда не своей и довольно жестокой смертью, но личность и род их занятий так и остаются неизвестными.

Если собрать воедино все тайны, которыми владели эти почтённые с виду мужи, человечество, возможно, содрогнулось бы от ужаса. Но широкой общественности все эти секреты недоступны, потому что, узнав их, общественность наверняка заклеймила бы действия, лежащие в основе возникновения этих тайн. Америка нуждалась в конкретных результатах — экономических, политических, социальных и прочих. Чтобы достичь их, следовало превратить отдельные регионы мира в кровавое месиво. Задача этих людей состояла в том, чтобы сделать все это тихо, не нанося никакого ущерба репутации США, и вместе с тем оградить страну от коварных международных террористов и других иностранцев, недовольных усилением влияния Америки.

Цель сегодняшнего собрания сводилась к разработке плана по уничтожению Фейт Локхарт. Согласно распоряжению президента, ЦРУ запрещалось проводить физическое устранение неугодных лиц. Впрочем, собравшиеся здесь люди, хоть и служили управлению, представляли сегодня не его интересы. То была их частная инициатива. И по мнению большинства, эта женщина должна была умереть, и как можно скорее, поскольку само её существование представляло угрозу для страны. Американский президент мог этого не знать, зато эти люди знали точно. Так как речь шла о чужой жизни, перепалка принимала все более ожесточённый и язвительный характер, и члены собрания все более напоминали известных личностей с Капитолийского холма, делящих пирог стоимостью свыше миллиарда долларов.

— Итак, получается, — сказал один седовласый господин, тыча тонким пальцем в воздух, где плавал сигаретный дым, — что вместе с этой Локхарт нам придётся убрать федерального агента. — Он возмущённо тряхнул головой. — Но как можно убивать своего человека? Не исключено, что последствия окажутся катастрофическими.

Господин, сидевший во главе стола, задумчиво кивнул. Роберт Торнхил считался в ЦРУ самым ярым сторонником «холодной войны», человеком, имевшим в агентстве уникальный статус. Репутация безупречная, число профессиональных побед не поддаётся учёту. В должности заместителя директора оперативного отдела обеспечивал полное прикрытие и анонимность всех действий. ЗДОО, или заместитель директора оперативного отдела, отвечал за проведение всех силовых операций на территории иностранных государств. А это, в свою очередь, предполагало связь с иностранной разведкой. Этот отдел ЦРУ прозвали «шпионской лавочкой», а имя заместителя директора не подлежало огласке. Прекрасное место, чтобы проделывать важнейшую для страны работу.

Именно Торнхил организовал эту группу избранных, в которую вошли люди, одинаково озабоченные состоянием дел в ЦРУ. Именно он назначил местом встреч подземную капсулу, о существовании которой почти никто не помнил. Именно Торнхил нашёл деньги для приведения бункера в надлежащий вид и даже усовершенствовал его. В Америке существовали тысячи подобных «игрушек», созданных на деньги налогоплательщиков, в основном совершенно бесполезных. Торнхил с трудом подавил улыбку. Что ж, если б правительство не тратило деньги граждан, заработанные тяжким трудом, заняться ему было бы просто нечем.

Торнхил провёл ладонью по поверхности стола из нержавеющей стали со встроенными пепельницами затейливой формы, втянул ноздрями прохладный отфильтрованный воздух, и ему показалось, что он чувствует успокоительный запах земли. И вот Торнхил погрузился в воспоминания о прошлом, о периоде «холодной войны». Они не вызывали у него неприятных ощущений. По крайней мере, тогда было ясно, чего ожидать от страны с гербом из серпа и молота. Русский «бык» пер, что называется, напролом. Правда, при этом он мог наступить на хрупкую песчаную змею и даже не почувствовать, что она ввела в его кровь смертоносный яд. Слишком уж много было в ту пору людей, мечтающих о превосходстве над США. И предотвратить это была его, Торнхила, работа.

Он оглядел сидевших за столом мужчин, как бы оценивая преданность каждого интересам его родной страны, и был удовлетворён увиденным. Сам он хотел служить Америке всегда, сколько себя помнил. Отец его работал в Управлении стратегических служб1, этом предшественнике ЦРУ. Торнхил мало знал о том, чем занимался отец, зато последний внушил сыну главную мысль: нет на свете более почётной миссии, нежели посвятить жизнь служению родине. Из Йеля Торнхил прямиком поступил в ЦРУ. До последнего своего дня отец необычайно гордился сыном. Впрочем, и сын не меньше гордился отцом.

Волосы Торнхила красиво отливали серебром, что придавало его внешности особую утончённость. Глаза серые, очень живые, решительный подбородок. Голос приятный, бархатистый, интеллигентный — в его устах технический жаргон и поэмы Лонгфелло звучали одинаково естественно. Он до сих пор носил костюмы-тройки, а сигаретам всегда предпочитал трубку. Через два года пятидесятивосьмилетний Торнхил мог спокойно завершить службу в ЦРУ, уйти в отставку и вести приятную жизнь бывшего государственного служащего с солидной пенсией, много путешествовать, читать. Но о том, чтобы уйти спокойно, он и не помышлял, и причина была вполне очевидна.

На протяжении последних десяти лет бюджет и вместе с ним сфера ответственности ЦРУ постоянно урезывались. И Торнхил считал подобное развитие событий катастрофическим, поскольку по всему миру то и дело вспыхивали новые очаги нестабильности, появлялись все новые лидеры-фанатики, не подчиняющиеся никаким политическим формированиям и способные завладеть оружием массового уничтожения. Принято было думать, что высокие технологии излечат все мировые болячки и проблемы. Но лучшие в мире спутники не могли спуститься на улицы Багдада, Сеула или Белграда и измерить накал страстей, бушующих там. Даже самым совершенным компьютерам не дано было знать, что думают люди, какие порой совершенно дьявольские планы вынашивают в своих сердцах и умах. И всем этим дорогостоящим новшествам Торнхил всегда предпочитал толкового агента, готового рискнуть собственной жизнью.

В ЦРУ он имел небольшую группу опытных оперативников, преданных ему самому и его идее. И все они трудились не покладая рук, чтоб вернуть агентству былую славу и значимость. Теперь Торнхил располагал инструментом для достижения своей цели. Скоро он подомнёт под себя влиятельных конгрессменов, сенаторов, даже самого вице-президента и других бюрократов высокого ранга. Бюджет пересмотрят, деньги снова потекут рекой, власть и влияние его возрастут неизмеримо. И любимое агентство вновь займёт подобающее ему место в мировой политике.

Сработала же в своё время подобная стратегия для Дж. Эдгара Гувера и ФБР. Не случайно бюджет и влияние Бюро неизмеримо возросли при его покойном директоре. Весь фокус был в «секретных» файлах, собранных им на видных политиков. Если и существовала на свете организация, которую Торнхил ненавидел всеми фибрами души, так это было ФБР. Но это вовсе не означало, что он не может использовать его тактику, чтобы вывести своё агентство из кризиса, пусть даже и придётся при этом украсть кое-какие идеи у самого заклятого своего врага. «Что ж, Эд, поживём — увидим. Возможно, у меня получится даже лучше».

Торнхил вновь окинул взглядом собравшихся за столом людей.

— Воздержаться от устранения своего сотрудника, конечно, прекрасно, — заметил он. — Но мешает то, что Фейт Локхарт находится под тайным круглосуточным наблюдением ФБР. Она уязвима лишь в тот момент, когда подходит к коттеджу. Они могут включить её в программу защиты свидетелей, даже без предупреждения. Так что нанести удар удастся только у коттеджа.

— Хорошо, Локхарт мы убьём, — вмешался один из присутствующих. — Но ради Бога, Боб, давайте все же постараемся оставить агента ФБР в живых.

Торнхил покачал головой:

— Риск слишком велик. Понимаю, устранение агента всегда нежелательно. Но не исполнить своего долга сейчас было бы роковой ошибкой. Сами знаете, сколько вложено в эту операцию. Провала допустить нельзя.

— Черт побери, Боб! — возразил ему тот же мужчина. — Ты представляешь, какая начнётся заваруха, если фэбээровцы узнают, что мы устранили их человека?

— Если мы не сохраним этого в тайне, грош цена нам и нашему делу, — бросил Торнхил. — И вообще, не в первый раз жизнь человека приносится в жертву.

В спор вмешался ещё один из членов группы, самый молодой, но заслуживший уважение своим незаурядным умом и способностью к самым решительным и порой безжалостным действиям:

— Мы спланировали устранение Локхарт с одной целью — помешать ФБР начать расследование дела Бьюканана. Так почему бы не обратиться напрямую к директору ФБР и не попросить его отдать приказ своим людям прекратить расследование? Тогда никто не умрёт.

Торнхил окинул молодого коллегу разочарованным взглядом:

— А как прикажете объяснять директору ФБР причину?

— Сказать правду, пусть не всю, но хотя бы частично, — ответил молодой человек. — Даже в разведке всегда есть место истине, или я ошибаюсь?

Торнхил одарил его тёплой улыбкой:

— Так, стало быть, я должен сообщить директору ФБР, который, кстати сказать, спит и видит, как бы отправить нас всех на свалку... я должен попросить его, чтобы он прекратил своё потенциально скандальное расследование, тем самым дав возможность ЦРУ применять незаконные методы обскакать его ведомство? Великолепно! Как это я сам не додумался? Между прочим, где бы вам хотелось отсидеть свой срок, а?

— Но, Боб, ради Бога! Мы же теперь работаем вместе с ФБР! И сейчас на дворе не шестидесятые. И не забывайте о КТЦ.

Этой аббревиатурой обозначали Контртеррористический центр, созданный совместными усилиями ФБР и ЦРУ и предназначавшийся для борьбы с терроризмом. Причём обе эти организации были обязаны делиться информацией, а также людскими и материальными ресурсами. Но, на взгляд Торнхила, эта организация была создана лишь с одной целью — позволить ФБР запустить свои грязные лапы в его бизнес.

— Моё участие в делах этого центра весьма скромно, — сказал Торнхил. — Считаю его идеальным наблюдательным пунктом, чтобы следить за ФБР и их замыслами, которые, как правило, ничем хорошим не заканчиваются.

— Перестаньте, Боб, мы же с ними одна команда!

Тут Торнхил окинул молодого человека таким взглядом, что в жилах у всех присутствующих застыла кровь.

— Хотите, чтоб я привёл конкретные примеры, показывающие, как ФБР пользуется нашими достижениями, беззастенчиво выдаёт их за свои и загребает весь жар? И это при том, что наши агенты проливают кровь и именно мы неоднократно спасали мир от уничтожения? Хотите знать, как они манипулируют расследованиями, чтобы раздавить неугодных им и увеличить свой без того раздутый до неприличия бюджет? Хотите, я приведу примеры из своей тридцатишестилетней карьеры, когда ФБР шло буквально на все, чтобы дискредитировать нашу миссию, наших людей? Хотите или нет? — Молодой человек покачал головой. Не сводя с него пронзительного взгляда, Торнхил продолжил: — Даже если б сюда явился сам директор ФБР, начал целовать мне туфли и клясться в преданности, я бы своего мнения не изменил! Никогда! Теперь вам ясна моя позиция?

— Да, ясна. — Молодой человек едва сдержался, чтобы снова удручённо не покачать головой. Похоже, все здесь, кроме Роберта Торнхила, понимали, что на самом деле ФБР и ЦРУ прекрасно ладят между собой. Нет, разумеется, в ряде расследований их интересы порой пересекались, но ФБР вовсе не занималось охотой на ведьм и не ставило своей целью свалить агентство. И все собравшиеся здесь также отчётливо сознавали, что Роберт Торнхил считал ФБР главным своим врагом. Всем им было известно, что несколько десятилетий назад именно Торнхил руководил рядом карательных операций по устранению неугодных лиц с санкции агентства, причём проделывал это с необычайным усердием и хитроумием. Так к чему злить такого человека?

— Но если мы убьём этого агента, — вставил ещё один господин в штатском, — то не кажется ли вам, что ФБР непременно попытается выяснить правду? У них достаточно сил и средств, чтоб прочесать весь земной шар. И как бы мы ни старались, они все равно сильнее. И к чему тогда все это приведёт?

В комнате послышался лёгкий ропот. Торнхил устало оглядел присутствующих. К союзникам, собравшимся здесь, нужен особый подход. Это люди несгибаемой воли, параноидально преданные своим убеждениям, имеющие своё мнение по каждому вопросу. Просто чудо, что удалось собрать их всех здесь вместе.

— ФБР будет лезть из кожи вон, чтобы раскрыть убийство своего агента, к тому же главного свидетеля в одном из амбициознейших расследований. А потому я предлагаю подсказать им нужное нам решение. — Все с любопытством уставились на него. Торнхил отпил из стакана глоток воды, раскурил трубку и наконец продолжил: — Несколько лет Фейт Локхарт помогала Бьюканану проводить операцию, а потом с ней что-то случилось. То ли лишилась здравого смысла и разума, то ли возобладали какие-то другие соображения. Она пошла в ФБР и теперь рассказывает им все, что знает. Нам следовало бы предвидеть подобное развитие событий. Однако Бьюканан до сих пор не подозревает о предательстве партнёрши. Неведомо ему и то, что мы намерены устранить её. Пока только мы знаем об этом. — Торнхила удовлетворила его последняя ремарка. Она была как нельзя более уместна в подобных обстоятельствах. — Возможно, в ФБР полагают, что Бьюканану неизвестно о её предательстве. Или же что он может в какой-то момент узнать о нем. Так что, на взгляд стороннего наблюдателя, ни у кого в мире нет более убедительной мотивации расправиться с Фейт Локхарт, чем у Дэнни Бьюканана.

— Ну а вы сами как считаете? — спросил один из мужчин.

— Моя точка зрения на эту проблему весьма проста, — сухо ответил Торнхил. — Вместо того, чтобы организовать исчезновение Бьюканана, мы должны навести на его след ФБР. Намекнуть им, что Бьюканан и его клиенты, узнав о предательстве, убили Локхарт и агента.

— Но если они схватят Бьюканана... он же им все расскажет, — возразил молодой человек.

Торнхил одарил его насмешливо-снисходительным взглядом. Так смотрит разочарованный учитель на нерадивого ученика. За последний год Бьюканан дал им всю необходимую информацию: теперь в нем отпала необходимость.

Похоже, это дошло и до остальных.

— Так мы наведём ФБР на след Бьюканана уже потом. Так сказать, посмертно. Три смерти. Вернее, три убийства, — сказал один из членов группы.

Торнхил окинул собравшихся многозначительным взглядом, как бы заранее исключая возможность того, что кто-либо дерзнёт не согласиться с его планом. Несмотря на возражения, связанные с убийством агента ФБР, он знал: три смерти не значат для этих людей ровным счётом ничего. Ведь люди эти из старой гвардии и чётко понимают, что без жертв в таком деле не обойтись. И разумеется, зарабатывая на жизнь, они лишали при этом жизни других людей, так уж было заведено, и ничего тут не попишешь. К тому же предстоящая операция помогла бы избежать открытой войны. Убить троих, чтобы спасти три миллиона, да кто же станет тут спорить? Пусть даже жертвы эти почти ни в чем не повинны. Ведь и в обычных сражениях умирают солдаты, совсем ни в чем не виновные. Торнхил свято верил в то, что с помощью тайных действий, которые в разведывательных кругах было принято называть «третьим правом выбора», ЦРУ лишний раз подтвердит свою значимость и ценность для общества. Без них агентство давно прекратило бы существование. И потом ещё одно неукоснительное правило: кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Нет, такую эпитафию следовало бы выбить на его могильной плите.

Торнхил не нуждался в согласии или одобрении присутствующих, оно подразумевалось.

— Благодарю вас, джентльмены, — сказал он. — Я обо всем позабочусь. — На том и закончилось собрание.

## Глава 2


Маленький деревянный коттедж одиноко примостился в самом конце усыпанной гравием дороги, грязные обочины которой густо заросли дикими вьюнками, щавелем и спутанными стеблями мокричника. Ветхую развалюху в центре голого участка земли размером примерно в акр окружал с трех сторон запущенный густой лес, каждое дерево здесь отчаянно боролось за место под солнцем. Место то было дикое и заброшенное: по какой-то причине цивилизация упорно обходила его стороной, и у обитателей этого дома, построенного лет восемьдесят назад, соседей не было. Ближайший населённый пункт находился в трех милях, и добраться туда можно было только на машине, да и то если у водителя достанет смелости продираться через густой лес по бездорожью.

Последние лет двадцать в этом полуразвалившемся доме проводили бурные вечеринки залётные тинейджеры, порой в него забирался какой-нибудь бездомный бродяга, в поисках кратковременного пристанища, не зная о том, что крыша коттеджа немилосердно текла. Вконец отчаявшийся владелец, недавно получивший этот дом по наследству, решил сдавать его в аренду. И, сколь ни удивительно, нашёл жильца, согласившегося заплатить вперёд за год, причём наличными.

Двор порос травой высотой по колено, она то склонялась под порывами усилившегося ветра, то выпрямлялась. Стоявшие за домом старые толстые дубы, казалось, подражая движениям травы, покачивали ветвями. И вокруг, кроме завывания ветра, не было слышно ни звука.

За исключением одного.

В лесу, в нескольких сотнях ярдах от дома, пара ног со всплеском врезалась в воду. По неглубокому руслу ручья бежал человек. Брюки и сапоги, намокшие от воды и грязи, сковывали движения, хотя по всему было видно, что ориентируется он в лесу при свете луны вполне прилично. Вот он остановился и стал чистить заляпанные грязью сапоги о ствол поваленного дерева.

Ли Адамс вспотел от бега, но вместе с тем чувствовал лёгкий озноб. То был мужчина сорока одного года от роду, ростом шесть футов два дюйма и исключительно крепкого телосложения. Он регулярно занимался спортом, о чем свидетельствовали прекрасно развитые бицепсы и дельтовидные мышцы. Держать себя в хорошей форме было одним из самых необходимых условий его работы. Иногда ему приходилось неподвижно просиживать в машине целыми днями, иногда часами сидеть в библиотеке, просматривая микрофильмы. Но при этом он умел лазать по деревьям, сразить любого нападавшего, который превосходил его ростом и габаритами, мог, наконец, вот так, рысцой, продираться среди ночи через непролазную чащу леса. Впрочем, с недавних пор тело уже начало подсказывать Адамсу, что ему далеко не двадцать.

Густые вьющиеся каштановые волосы, то и дело падавшие на лоб, выступающие скулы, заразительная улыбка и неотразимые синие глаза заставляли трепетать сердца представительниц слабого пола ещё с пятого класса. За время службы он сломал немало костей, получал и другие ранения, и эти старые болячки все чаше давали о себе знать. Особенно по утрам. Иногда, проснувшись, Ли чувствовал: тут что-то скрипнет, здесь вдруг заноет. Что это, раковая опухоль или артрит? Стоит ли придавать этому значение? Впрочем, Господь Бог заранее проштамповал тебе билет на этот свет, ему, должно быть, виднее. Нормальное здоровое питание, занятия на тренажёрах, поднятие тяжестей — сколько ни старайся, а замысел Всевышнего все равно не изменить.

Ли посмотрел вперёд. Коттеджа он ещё не видел, слишком уж густая была чаща. Достав из рюкзака камеру, он начал настраивать её, делая редкие глубокие вдохи и выдохи. Этот путь Ли проделывал уже неоднократно, но ни разу не заходил в коттедж. Порой он видел здесь кое-что довольно странное. Вот почему Ли вернулся. Пора разгадать тайну этого места.

Отдышавшись, Ли двинулся дальше; единственными его спутниками были крупные и мелкие звери. Здесь, в глухих районах северной Виргинии, до сих пор водилось много оленей, кроликов, белок и даже бобров. Идя вперёд, Ли прислушивался: в воздухе проносились какие-то крылатые создания. Это летучие мыши слепо кружили над его головой. И с каждым шагом становилось все больше комаров. Вокруг их были целые тучи, и, хотя Ли дали щедрый аванс наличными, он всерьёз надеялся, что ему увеличат плату за услуги в связи с этим досадным осложнением.

Дойдя до опушки, Ли остановился. Он имел большой опыт по части скрытого наблюдения за людьми и их поведением. Действовать тут следовало неспешно и методично. Ли уповал на то, что не возникнет непредвиденной ситуации, которая заставила бы его импровизировать.

Нос у Ли был сломан. В те времена, когда он служил во флоте и был боксёром-любителем, это составляло особый предмет его гордости. Тогда он выплёскивал всю свою юношескую агрессию на маленьком квадратном пятачке, обнесённом канатами, сражаясь с противниками, примерно равными ему по весу и скорости. Пара кожаных перчаток, быстрые руки и крепкие ноги, умение предугадывать следующий ход противника и храброе сердце — вот что составляло его достоинство. В те времена этого было достаточно для победы.

После военной службы жизнь Ли в целом складывалась неплохо. Он никогда не был богат, но и не бедствовал; никогда не страдал от одиночества, хотя развёлся почти пятнадцать лет назад. Ребёнку от этого брака недавно исполнилось двадцать. Дочка у него была высокая, белокурая, очень умная и способная, и Ли невероятно гордился тем, что она добилась академической стипендии в Университете Виргинии и была звездой университетской сборной по лёгкой атлетике. Правда, последние десять лет Рене Адамс не проявляла никакого интереса к отцу, знать о нем не хотела. Ли догадывался, что тому немало способствовала её мамаша. А ведь его бывшая казалась такой ласковой и доброй во время первых свиданий, сходила с ума от его морской формы и с неподдельным энтузиазмом помогала ему избавляться от этой самой формы в постели.

Бывшая его жена, стриптизерша Триш Бардо, вышла замуж второй раз за парня по имени Эдди Стрипович, безработного инженера, к тому же алкоголика. Ли понимал: все это плохо кончится, и пытался добиться опекунства над Рене на том основании, что мать и отчим не способны обеспечить ей нормальную жизнь. Однако как раз к этому времени Эдди, столь презираемый Ли, разработал какой-то микрочип, и это превратило его в миллионера. Ли проиграл в суде, дочь ему не отдали. Мало того, об Эдди начали печатать статьи в самых популярных журналах, таких как «Уолл-стрит джорнал», «Тайм», «Ньсюсуик», и прочих. Он стал не только богат, но и знаменит. А снимки интерьеров их с Триш дома напечатали в «Аркитекчурэл дайджест».

Ли видел этот номер. Дом Триш поражал своими размерами, внутренняя отделка была выдержана в красных и чёрных тонах, и это наводило на мысль, что ты находишься в гробу. Окна, как в кафедральном соборе, мебель такая громоздкая, что среди неё ничего не стоит затеряться. Кругом столько пристроек, башенок, панелей, переходов и лестниц, что, казалось, ты находишься на улицах типичного для Среднего Запада городка. Были здесь и каменные фонтаны со скульптурами обнажённых людей. Что за пижонство! А на развороте красовался снимок счастливой парочки. Ли считал все это дурным тоном.

Однако один снимок привлёк его особое внимание. Рене позировала фотографу, сидя верхом на самом великолепном жеребце из всех, каких только видел Ли, посреди поля с таким зелёным и безупречным газоном, что, казалось, лошадь застыла в центре пруда с зеленовато-синей морской водой. Ли аккуратно вырезал этот снимок и поместил его в семейный альбом. На статью ему было плевать, что и понятно. Но одна фраза, затесавшаяся в ней, больно кольнула его. Там Рене называли дочерью Эда.

— Падчерица! — произнёс вслух Ли, прочтя это предложение. — Она тебе падчерица, больше никто. Нет, Триш, тебе это так не сойдёт! — Вообще Ли не испытывал никакой зависти к внезапно разбогатевшей бывшей жене, ведь это означало, что дочь его ни в чем не нуждается. Но временами ему было все же не по себе.

Когда чем-то владел долгие годы, чем-то таким, что составляло часть тебя, тем, что любил больше, чем положено любить, а потом вдруг потерял... Короче, Ли старался не принимать эту потерю близко к сердцу. Но несмотря на все эти старания, он, большой сильный мужчина далеко не робкого десятка, порой ощущал болезненную пустоту, точно в душе образовалась дырка.

Все же жизнь — странная штука. Господь награждает тебя богатырским здоровьем, и при этом ты можешь в одночасье распрощаться с жизнью.

Ли взглянул на выпачканные в грязи брюки, устало пошевелил затёкшей ногой и смахнул назойливого комара, зудевшего у самого века. Да, дом размером с отель. Слуги. Фонтаны. Скаковые лошади. Личный самолёт... Лишняя боль в заднице.

Прижав камеру к груди, Ли перевёл указатель таймера с 400 на 1600, чтобы свет проникал через диафрагму объектива с большей скоростью: это позволяло получить более чёткое изображение. Впрочем, для такой высокочувствительной плёнки не требовалось много света, да и затвор фотообъектива можно открывать реже, тогда меньше вероятности, что колебания или вибрации камеры исказят изображение. Он надел на телеобъектив 600-миллиметровые линзы и опустил ножки штатива.

Ли посмотрел сквозь ветви дикого кизила и поймал в объектив заднее крыльцо коттеджа. Луну время от времени затягивали редкие рваные облака, и тогда тьма сгущалась. Сделав несколько снимков, Ли убрал камеру.

Если смотреть на дом отсюда, трудно сказать, обитаем ли он. Да, света в окнах нет, но в доме, вполне возможно, есть какая-нибудь внутренняя комната, невидная отсюда. К тому же отсюда не виден и фасад дома, а там, перед ним, могла, к примеру, стоять машина. Во время предшествующих своих визитов сюда Ли тщательно осмотрел землю в поисках следов человека или протекторов. Но ничего особенного не обнаружил. По этой дороге редко ездили автомобили, следов пешеходов тоже не наблюдалось. Все машины, которые он видел, просто объезжали это место. Видно, водитель всякий раз спохватывался, что не туда свернул. Все, кроме одной.

Ли поднял глаза к небу. Ветер стих. Ли прикинул, когда луну хотя бы на несколько минут затянут облака, закинул рюкзак за спину, выждал ещё секунду, словно собираясь с силами, и, наконец, выскользнул из леса.

Он бесшумно шагал по траве, пока не добрался до места, где мог спрятаться, присев на корточки за разросшимся кустарником, и хорошо видеть при этом все входы в дом. А затем начал наблюдать за домом. Тени становились все светлее — по мере того, как луна выходила из-за облаков. Она как бы лениво взирала с высоты, что делает здесь этот человек.

Коттедж, хоть и заброшенный, находился всего в сорока минутах езды от центра федерального округа. Что, по многим соображениям, было очень удобно. Ли навёл справки о владельце и узнал, что дом принадлежит ему на вполне законных основаниях. А вот того, кто снял у него этот коттедж, вычислить было куда труднее.

Ли достал некий прибор, напоминавший с виду магнитофон-кассетник. На деле это было специальное устройство на батарейках, предназначавшееся для открывания замков. Прибор находился в чехле, с кармашком на молнии сбоку, который он и открыл. Внутри были запасные насадки; он выбрал одну и вставил в механизм. Пальцы Ли двигались быстро и уверенно, луну в этот момент снова затянули облака, и тьма сгустилась. Но Ли так натренировался, что мог бы проделать эту операцию и с закрытыми глазами.

Ещё днём, через бинокль, он осмотрел все замки коттеджа. Увиденное насторожило его. На всех внешних входных дверях были замки на болтах. Замки были и на окнах первого и второго этажей. И все выглядели новенькими. Видно, теперешнего жильца очень волновала безопасность.

При одной мысли об этом Ли занервничал, на лбу, несмотря на холод, выступила испарина. Он потрогал девятимиллиметровый пистолет в кобуре на поясе. Прикосновение к прохладному металлу успокоило. Ли поставил пистолет на взвод в режиме одиночной стрельбы и дослал один патрон в патронник.

Коттедж был также снабжён охранно-сигнализационной системой. Вот это уже настоящий сюрприз. Будь Ли хоть чуточку умнее и осторожнее, он упаковал бы свои инструменты в рюкзак и отправился бы домой, докладывать боссу о провале. Но он очень гордился и дорожил своей работой. Ничего, надо все же попытаться заглянуть в этот дом и, если что-то окажется не так, уйти. При необходимости Ли бегал очень быстро.

Забраться в дом особой сложности не представляло, тем более при наличии кода. А код Ли раздобыл во время третьего своего визита сюда, когда к коттеджу прибыли двое. Зная, что дом на сигнализации, Ли подготовился заранее. Заметив парочку, он ждал, пока она не закончит свои дела в доме. Вот наконец они показались в дверях, и женщина привела охранную систему в действие, введя пароль. У Ли, прятавшегося в кустарнике, там же, где и сейчас, было с собой хитроумное электронное устройство, умевшее на лету считывать коды, они попадали в него, как бейсбольный мяч в ловушку-перчатку. Ток образовывал магнитное поле, то, в свою очередь, как бы притягивало сигнал. Высокая женщина набирала шифр, и при каждом нажатии в электронную «перчатку» Ли поступала новая цифра.

Ли снова покосился на облака, натянул резиновые перчатки со специальными нашлёпками на кончиках пальцев и ладонях, приготовил фонарик, набрал в грудь побольше воздуха и приготовился. Через минуту он выскользнул из своего укрытия и начал бесшумно подкрадываться к задней двери. Стянул заляпанные грязью сапоги и поставил их рядом с крыльцом. Ему не хотелось оставлять следы. Ведь все хорошие частные сыщики умели превращаться в невидимок. Держа фонарик под мышкой, он поднёс отпирающее устройство к замку и привёл его в действие.

Ли использовал это устройство отчасти потому, что очень спешил. И ещё потому, что не так уж часто ему приходилось вскрывать замки вручную и специалистом в этой области он себя не считал. Всякие там отмычки требуют постоянной тренировки, благодаря чему пальцы приобретают особую чувствительность и ловкость, а этим Ли похвастаться не мог. Это настоящее искусство, а Ли хорошо знал пределы своих возможностей. Вскоре он почувствовал, как внутренняя задвижка сдвинулась с места.

Едва он успел приотворить дверь, как тишину нарушили тихие гудки сигнализационной системы. Ли быстро нашёл контрольную панель, набрал шесть цифр, и гудение тут же прекратилось. Тихо притворив за собой дверь, Ли подумал, что теперь он настоящий преступник, нарушивший закон неприкосновенности жилища.

* * *

Мужчина опустил винтовку, и красная точка лазерного прицела тут же сместилась. Соскользнула с широкой спины ни о чем не подозревавшего Ли Адамса. Человека с винтовкой звали Леонидом Серовым; бывший офицер КГБ, он специализировался теперь на заказных убийствах. После развала Советского Союза Серов остался не у дел. Впрочем, ненадолго: его умение быстро и эффективно убивать оказалось востребованным в новом «цивилизованном» мире. Кстати, и при коммунистах Серов жил совсем неплохо: имел хорошую зарплату, квартиру и машину. А затем буквально в одночасье разбогател, превратился в капиталиста. Если б он только знал!..

Серов не знал Ли Адамса и понятия не имел, что делает здесь этот человек. Он не замечал его до тех пор, пока Ли не вышел из-за кустов и не направился к дому. А все потому, что Ли вышел из леса с противоположной стороны от того места, где находился Серов. Очевидно, решил русский, шум ветра помешал ему услышать приближение постороннего.

Серов взглянул на часы. Они должны скоро быть. Он осмотрел удлинённый глушитель, прикреплённый к стволу, нежно провёл ладонью по его гладкой поверхности. Так гладят домашних любимцев, но этот жест не подразумевал ласки: Серов лишний раз убеждался в надёжности своего оружия. Приклад ружья был сделан из комбинированного материала, включающего стекловолокно и графит, что обеспечивало высочайшую стабильность. Канал ствола имел весьма необычную форму. Вместо округлённо-прямоугольного в сечении, он был многоугольным. Такая конструкция увеличивала начальную скорость пули до восьми процентов. Что ещё более существенно, конструкция делала практически невозможной баллистическую экспертизу пули, вылетевшей из такого канала. Пуля при прохождении внутри ствола не оставляла на его поверхности сколько-нибудь различимых отметин или бороздок. Да, вот уж воистину, успех зависит от мелочей. На этой философии Серов построил всю свою карьеру.

Оказавшись в таком уединённом месте, Серов подумал о том, что может вовсе обойтись без глушителя. Целиком положиться на свою меткость, усовершенствованный оптический прицел и хорошо разработанный план отхода. Подобную самоуверенность он счёл вполне оправданной. Ведь выстрел здесь подобен внезапному падению дерева: когда убиваешь человека в такой глуши, никто не заметит и не услышит. К тому же Серов знал, что некоторые глушители значительно искажают траекторию полёта пули и в результате никто не умрёт. Разве что самому ему будет грозить смертельная опасность, узнай босс или будущая жертва о неудачном покушении. Тщательно проверив всю конструкцию, Серов не сомневался: винтовка с глушителем ни за что не подведёт.

Русский слегка повёл плечами, прогоняя неприятное ощущение онемения. Он сидел здесь с вечера, но ему было не привыкать и к более долгому бдению. Серов никогда не уставал ждать нужного момента. Он относился к жизни серьёзно и спокойно, и мысль о том, что ему предстоит устранить очередную жертву, вызывала лишь возбуждающий выброс адреналина в кровь. Всегда существовал риск, что убийство будет раскрыто. Покоряешь ли ты горную вершину или собираешься устранить человека, близость смерти, сколь ни странно, заставляет остро почувствовать полноту жизни.

По заранее разработанному маршруту отступления Серову предстояло выйти на заброшенную лесную дорогу, где его будет ждать машина. Она отвезёт его в аэропорт Даллеса. А дальше видно будет. Возможно, поступят новые задания, и ему придётся отправиться в более экзотические места, нежели это. Впрочем, и в этом задании тоже есть свои преимущества.

Убивать людей в городе — это самое трудное. Необходимо тщательно выбрать место засады, откуда можно стрелять с расстояния безопасного и вместе с тем не позволяющего промахнуться. Отход — тоже проблема, и вся операция осложняется, поскольку кругом полно потенциальных свидетелей и полиции, так что ни малейшей оплошности допускать нельзя. Если б ему всегда поручали задания в сельской местности — мечта, да и только! Малочисленность населения, большой разброс домов, прикрытие деревьев, да здесь он как тигр в загоне для скота, убивай в своё удовольствие хоть каждый день!

Серов присел на пенёк в нескольких футах от опушки леса и ярдах в тридцати от дома. Стрелять отсюда очень удобно, цель просматривается прекрасно, а пуле всего-то и нужен какой-нибудь дюйм свободного пространства. Мужчина и женщина, как ему сказали, должны войти в дом через заднюю дверь. Только далеко им не уйти. Их остановит пуля. Серов был уверен, что не промахнётся. Да он способен майского жука сбить с расстояния вдвое больше этого.

Все складывалось так удачно, что инстинкт говорил Серову: будь настороже. К тому же теперь у него появилась весьма веская причина не попасть в ловушку. Тот человек в доме. Он не из полиции, это ясно. Полицейскому ни к чему красться лесом, а потом тайком пробираться в чужое жилище. И поскольку Серова не предупредили заранее о присутствии здесь этого человека, значит, тот не на его стороне. Однако Серов не имел ни малейшего намерения отказываться от намеченного плана. И решил, что если человек останется в доме после того, как умрут его жертвы, сам он тихонько ускользнёт лесом. Если же этот загадочный мужчина вмешается или выйдет из дома сразу после выстрелов... что ж, патронов у Серова достаточно, и тогда будет три трупа вместо двух.

## Глава 3


На улице уже почти стемнело. Дэниел Бьюканан сидел в кабинете, не включая света, и потягивал чёрный кофе, такой крепкий, что, казалось, с каждым глотком пульс у него учащается. Он лениво провёл рукой по волосам, все ещё густым и вьющимся, но превратившимся из белокурых в седые за тяжкие тридцать лет работы в Вашингтоне. Позади ещё один долгий день, в течение которого Бьюканан пытался убедить законодателей в том, что его предложения заслуживают их внимания. Он страшно устал от всего этого, и кофеин, поглощаемый им в огромном количестве, похоже, стал единственным средством против стресса. О том, что такое проспать крепким сном всю ночь, Бьюканан давно позабыл. Немного вздремнуть, когда выдастся случай, закрыть глаза, пока его везут в машине на очередное совещание, смежить веки в самолёте по возвращении с каких-нибудь особенно долгих слушаний в конгрессе, ну и ещё прихватить часок-другой дома, в постели, вот и все, чем он теперь ограничивался.

Бьюканан, высокий, сильный, широкоплечий, с ясными живыми глазами, питал ненасытную страсть ко всем новым достижениям. К бизнесу он никогда не проявлял интереса, но живой ум и врождённая способность убеждать помогли ему проявить себя в политике и стать успешным лоббистом. Бьюканану всегда сопутствовал успех. Карьера стала единственным смыслом его жизни, своего рода навязчивой идеей. И Бьюканан чувствовал себя неуютно, когда не проталкивал очередной законодательный проект.

Сидя в кабинете какого-нибудь конгрессмена, Бьюканан следил по экрану монитора за принятием решений и результатами голосования, учитывал все «за» и «против». А на экране телевизора перед ним мелькали люди, живые участники этого действа, создававшие видимость честного голосования. Они походили на муравьёв, снующих по полу. Когда до момента истины оставалось минут пять, Бьюканан покидал кабинет и, пробегая по коридорам, выискивал членов конгресса, с которыми не мешало бы поговорить, чтобы качнуть чашу весов в нужную сторону. Порой это напоминало ему погоню за десятками движущихся мишеней, а между тем многие из конгрессменов вовсе не желали вступать с ним в переговоры.

Сегодня по дороге в Капитолий Бьюканану удалось поговорить с одним очень важным сенатором. Произошло это в подземке, на специальной частной линии, доступной лишь для посетителей заседаний. Бьюканан расстался с этим человеком в уверенности, что тот непременно поможет. Сенатор не принадлежал к разряду «своих, особых» людей, но Бьюканан давно усвоил простую истину: никогда не знаешь, откуда придёт настоящая помощь. И хотя многие его клиенты были вовсе не так уж популярны или же не имели возможности получить подавляющее большинство голосов, он настойчиво бил в одну точку и не проявлял чрезмерной разборчивости в средствах убеждения.

Кабинет Бьюканана был обставлен довольно скромно, тут не хватало многих непременных атрибутов истинного лоббиста. Дэнни — он предпочитал, чтобы его называли именно так, — не имел ни компьютера, ни дискет, ни файлов, ни средств звукозаписи. Файлы в папках могли украсть, в компьютеры могли проникнуть хакеры. Телефонные разговоры прослушивались круглосуточно. Шпионы подслушивали, пользуясь любыми средствами, от пустых бокалов, прижатых к стене, до новейших приборов, о которых всего год назад никто и не помышлял. Иными словами, они выкачивали потоки ценнейшей информации прямо из воздуха. Любую организацию переполняла конфиденциальная информация, пробоины и утечки были сравнимы с торпедированным кораблём. А Бьюканану было что скрывать.

Самый влиятельный и успешный из нелегальных торговцев наркотиками на протяжении двух десятков лет, он прекратил заниматься этим сверхприбыльным бизнесом ради лоббирования в Вашингтоне. Соблазнительное предложение поступило от высокооплачиваемых адвокатов, как правило, дремлющих во время слушаний в конгрессе. И Бьюканан быстро смекнул, что ставки здесь высоки, как нигде. Как орудие Капитолийского холма, он успешно отстаивал интересы многих промышленных компаний в яростных битвах с агентством по охране окружающей среды, позволяя им и дальше нести смерть ничего не подозревающим людям. Бьюканан стал главным защитником фармацевтических фирм-гигантов, убивающих беременных мамочек и их детишек. Он превратился в страстного адвоката производителей оружия, ничуть не озабоченных безопасностью этого самого оружия; тайно манипулируя людьми, он играл на руку производителям автомобилей, также не слишком озабоченных мерами безопасности. И наконец, Бьюканан стал настоящим крёстным отцом главной дойной коровы, приносящей невиданные барыши, — табачных компаний, интересы которых отстаивал в многочисленных битвах со всеми противниками. Теперь Вашингтон уже не мог позволить себе игнорировать ни самого Бьюканана, ни его клиентов. Он сколотил себе несметное состояние.

Многие из стратегий, разработанных им в ходе этих бесчисленных схваток, стали своего рода образцом законодательных манипуляций. Ещё несколько лет назад ему порой приходилось сдавать позиции, временно отступать, зная, что не пришло его время и сейчас он может потерпеть поражение. Но даже отступая, Бьюканан неустанно закладывал базу для будущих перемен. Теперь же такая тактика стала в конгрессе обычным явлением. Клиенты Бьюканана ненавидели перемены. Он постоянно подпитывал оппозицию, в корне пресекал даже попытки сопротивления. Ему часто удавалось избежать самой настоящей политической катастрофы, заваливая кабинеты членов конгресса письмами, пропагандистскими листовками, плохо завуалированными угрозами прекратить всякую финансовую поддержку. «Мой клиент поддержит вас на перевыборах, сенатор. Поскольку мы знаем и уверены: вы с нами. Кстати, чек с пожертвованиями уже переведён на счёт вашего избирательного штаба». Сколько раз приходилось Бьюканану произносить эти слова.

Но по иронии судьбы десять лет назад все выгоды от лоббирования могущественных и богатых людей вызвали драматические перемены в жизни самого Бьюканана. Изначально он планировал сделать карьеру, а уж потом заняться устройством личной жизни. Жениться, создать крепкую благополучную семью. Перед тем, как взвалить на себя такую ответственность, Бьюканан решил посмотреть мир. И отправился на сафари с фотоаппаратом в Западную Африку в «рейнджровере» стоимостью шестьдесят тысяч долларов. Помимо прекрасных и редких животных, он увидел немыслимую нищету и человеческие страдания. Во время одного из путешествий по отдалённому региону Судана Бьюканан стал свидетелем массового захоронения детей. Ему объяснили, что эпидемия унесла жизни всех обитателей деревни. Причиной была одна из смертельных болезней, вспышки которой случались время от времени в этом регионе и убивали без разбора и стариков, и молодых. Бьюканан поинтересовался, что это за болезнь. Нечто вроде кори, ответили ему.

Во время другого путешествия он видел, как в одном из китайских доков выгружают миллиарды американских сигарет. Товар предназначался для людей, которые и без того уже носили маски, спасаясь от страшного загрязнения воздуха. Бьюканан знал, что сотни тысяч жителей Латинской Америки пользуются противозачаточными средствами, категорически запрещёнными в США, и инструкции к ним были написаны на том же английском языке. Рядом с небоскрёбами Мехико Бьюканан видел ветхие лачуги: бок о бок с миллиардерами влачили жалкое существование и голодали сотни тысяч их соотечественников и сколачивали состояния нувориши. Ему так и не удалось побывать в Северной Корее, но он знал, что это совершенно бандитское государство, где за последние пять лет умерли от голода десять процентов населения. В каждой стране Бьюканан сталкивался с чем-то совершенно удручающим.

После двух лет этих странствий Бьюканан напрочь утратил желание создавать семью. Все эти умирающие дети стали его детьми, его семьёй. Новые могилы ждали по всему миру стариков, детей, голодающих, но они не желали сдаваться без борьбы, и эта борьба стала для Бьюканана делом жизни. Он отдавал ей все силы, сражаясь с куда большей яростью и последовательностью, чем за интересы табачных, химических и оружейных концернов. Бьюканан и сейчас в мельчайших деталях помнил, как пришло к нему это озарение. Бьюканан возвращался из Южной Америки самолётом, стоял в туалете на коленях перед унитазом, и его выворачивало наизнанку. В тот момент казалось, что это лично он убил каждого умирающего ребёнка, виденного им на континенте.

И вот, обретя это новое видение мира, Бьюканан начал посещать самые неблагополучные на планете места, чтобы точно знать, чем именно может помочь. На свои деньги он закупал продовольствие и медикаменты для одной страны, а потом вдруг выяснялось, что невозможно доставить все это во внутренние её регионы. И Бьюканан беспомощно наблюдал за тем, как мародёры растаскивают его гуманитарный груз. Затем он основал специальный фонд для гуманитарных организаций. Работал на износ, и дела вроде бы продвигались неплохо, но собранные доллары словно проваливались в чёрную дыру. Проблемы лишь усугублялись.

Тогда Бьюканан решил вновь вернуться в Вашингтон и заняться лоббированием, только на сей раз уже с другой целью. Он оставил основанную им фирму и взял с собой лишь одного человека: Фейт Локхарт. Его клиентами и подопечными стали беднейшие страны мира. Бьюканану было трудно рассматривать их как некие геополитические объединения; он видел лишь сообщества глубоко несчастных людей под разными флагами, людей, не имеющих права голоса. Он поставил перед собой цель посвятить остаток жизни разрешению этой труднейшей глобальной проблемы.

Использовав все своё мастерство прирождённого лоббиста, все контакты в Вашингтоне, Бьюканан обнаружил, что новые законопроекты отвергают те, кого он прежде столь успешно представлял. Когда Бьюканан выступал на Капитолийском холме защитником богатых и сильных, политики встречали его улыбками, несомненно, предвкушая новые взносы на счета своих предвыборных кампаний и штабов. Умы их занимали только доллары. Теперь же они не давали Бьюканану ничего. Некоторые члены конгресса открыто возмущались тем, что США тратят слишком много на помощь иностранным государствам. Благотворительность начинается дома, твердили они, пусть домом и ограничивается.

Но самый распространённый аргумент Бьюканан выслушивал не раз: «Какая здесь связь, Дэнни? Разве то, что я кормлю каких-то эфиопов, поможет мне переизбраться в Иллинойсе?» И Бьюканана гоняли из кабинета в кабинет, и он замечал, что все смотрят на него с жалостью. Дэнни Бьюканан, некогда самый выдающийся лоббист, совсем запутался, занимается какими-то глупостями. Ах, как это грустно! Да, конечно, дело это доброе, не вызывает никаких сомнений, но стань же наконец реалистом! Африка? Голодающие дети в Латинской Америке? Да у меня здесь своих проблем хватает.

— Послушай, Дэнни, если это не связано с торговлей, военными поставками или нефтью, какого черта ты отнимаешь у меня время? — так однажды заявил ему весьма почтённый сенатор. Эта фраза была квинтэссенцией американской международной политики в целом.

Неужели все эти люди так слепы? Бьюканан снова и снова задавал себе этот вопрос. Или же сам он полный дурак и ничего не понимает?

И вот наконец он решил, что выход у него только один — совершенно незаконный. Однако человек, доведённый до крайности, не обязан руководствоваться соображениями ханжеской этики. Бьюканан решил использовать своё огромное состояние на подкупы ключевых политиков, чтобы заручиться их поддержкой. Сработало это безотказно. Состояние Бьюканана таяло с каждым днём, но дело сдвинулось с мёртвой точки, и подопечные начали получать реальную помощь. По крайней мере, ухудшения не наблюдалось, а это уже результат, и он мог расценивать его как успех. Все шло хорошо вплоть до прошлого года.

В дверь постучали, и это отвлекло Бьюканана от воспоминаний. Странно, кто бы это мог быть в такой поздний час? Здание давно опустело, все двери заперты, уборщики разошлись. Даже не встав из-за стола, Дэнни наблюдал за тем, как повернулась дверная ручка и на пороге появился высокий мужчина. Он протянул руку и включил в кабинете свет.

Над головой ярко вспыхнула люстра, и Бьюканан инстинктивно зажмурился. Когда глаза его привыкли к свету, он узнал в нежданном госте Роберта Торнхила. Тот снял плащ, поправил воротник пиджака и уселся напротив. Движения его были так грациозны и неспешны, точно он явился в загородный клуб выпить и приятно провести время.

— Как вы сюда попали? — резко спросил Бьюканан. — На ночь здание закрывается, ставится на сигнализацию. Посторонним сюда не пройти. — Бьюканан догадывался, что за дверью находятся ещё несколько человек.

— Так и есть, Дэнни. Так и есть. Не каждому открыт доступ сюда.

— Мне не нравится, что вы пришли сюда, Торнхил.

— Как видите, я любезен и называю вас по имени. И ожидаю от вас взаимности. Казалось бы, мелочь, но я, по крайней мере, не требую, чтобы вы обращались ко мне мистер Торнхил. Это ведь нормально между слугой и господином, вам не кажется, Дэнни? Как видите, со мной не так уж плохо работать.

Бьюканан понимал: манера держаться этого человека, его раскованность и вызывающее поведение — все это для того, чтобы унизить его, сбить с толку, а самому перехватить инициативу. Но Бьюканан спокойно откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди.

— Чем обязан честью видеть вас здесь, Боб?

— Вашей встречей с сенатором Милстедом.

— Я мог бы встретиться с ним и в городе. И не совсем понимаю, по каким причинам вы настаиваете, чтобы я летел в Пенсильванию.

— Тем самым вы расширите свои возможности помочь всем этим голодающим массам. Как видите, у меня тоже есть сердце.

— Неужели ваша совесть ни разу не подсказала вам, что вы используете в своих эгоистических целях ужасающее положение миллионов мужчин, женщин и детей, которые счастливы уже тем, что видят восход солнца?

— Мне платят не за то, чтобы я имел совесть. Мне платят за то, что я защищаю интересы страны. Ваши интересы. Кроме того, если бы критерием существования было наличие совести, поверьте, в этом городе не осталось бы ни единого человека. Признаться, я восхищён вашими усилиями. Я ничего не имею против беспомощных и бедных. Помоги вам Господь, Дэнни!

— К чему это кривлянье?

Торнхил улыбнулся:

— В каждой стране мира есть люди, подобные мне. Именно так они поступают, если умны. Мы получаем результаты, необходимые всем. Но, увы, далеко не все наделены мужеством для выполнения этой работы.

— Играете роль Господа Бога? Интересная у вас работа.

— Бог — понятие чисто концептуальное. Сам я занимаюсь только фактами. Кстати, о фактах. Вы укрепляете своё положение противозаконными средствами. Так кто вы такой, чтобы лишать меня того же права?

У Бьюканана не было ответа на этот вопрос. И раздражающее спокойствие, с которым философствовал Торнхил, лишь усилило ощущение беспомощности.

— Есть вопросы по поводу встречи с Милстедом? — спросил Торнхил.

— У вас собрано достаточно компромата против Харви Милстеда, чтобы дать ему три пожизненных срока. Какова ваша истинная цель?

Торнхил хмыкнул:

— Надеюсь, вы не подозреваете меня в закулисных играх?

— Скажите мне, Боб. Мы же партнёры.

— Может, я хочу добиться одного: чтобы вы прыгали всякий раз, как только я прищёлкну пальцами.

— Отлично. Но знайте: пройдут годы, и, если вы будете продолжать в том же духе, вам это с рук не сойдёт. Ваша же власть и раздавит вас.

— Надо же! Мне угрожает лоббист-одиночка, — насмешливо вздохнул Торнхил. — Впрочем, не совсем одиночка. У вас есть своя маленькая армия. Как поживает Фейт?

— Фейт здесь ни при чем. Фейт никогда не была в этом замешана.

Торнхил кивнул:

— Ну да, конечно. Вы на мушке один. Вы и ваша группа преступных политиканов. Самых лучших и умных людей Америки.

Промолчав, Бьюканан холодно смотрел на своего противника.

— Все рано или поздно имеет конец, Дэнни. Скоро этот цирк закончится. Надеюсь, вы готовы уйти чисто и тихо.

— Когда уйду, мой след будет настолько чист, что вашим шпионам спутниками не обнаружить его.

— Что ж, такая уверенность вдохновляет. Однако вы так часто ошибались.

— И это все, что вы хотели мне сказать? Чтобы я готовился исчезнуть? Но я был готов к этому, как только познакомился с вами.

Торнхил поднялся:

— Советую сосредоточиться на сенаторе Милстеде. И раздобыть нам хороший пахучий компромат. Разговорите его. Узнайте о доходах, на которые он собирается жить после выхода в отставку. О том, как будет прикрывать их происхождение. Чем больше раскопаете, тем лучше.

— Грустно смотреть, как вы упиваетесь всем этим. И эти игры кажутся вам более занимательными, чем, к примеру, в Заливе Свиней.

— Ну, когда это было. Ещё до меня.

— Уверен, вам удалось оставить немало других следов.

Торнхил недовольно нахмурился, затем снова взял себя в руки.

— Из вас получился бы отличный игрок в покер, Дэнни. Но постарайтесь усвоить одну истину. Блеф, когда у человека нет на руках ни одной стоящей карты, это только блеф. Пустота — и все. — Он надел плащ. — Не утруждайтесь. Выход найду сам.

В следующую секунду Торнхил исчез. Появился неожиданно и столь же молниеносно испарился, словно по мановению волшебной палочки. Бьюканан откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул. Руки у него дрожали, и, чтобы унять дрожь, он изо всех сил упёрся ими в столешницу.

* * *

Торнхил ворвался в его жизнь как торпеда. И с тех пор Бьюканан превратился в его лакея, готового шпионить за теми, кого сам на протяжении многих лет подкупал на свои собственные деньги. Собирать ценный и нужный Торнхилу материал, чтобы потом использовать его для шантажа. Бьюканан был бессилен остановить этого человека.

По иронии судьбы, катастрофическое уменьшение личного состояния и работа на этого ненавистного ему человека привели Бьюканана туда, с чего он, собственно, начал. Родился и вырос Бьюканан в Филадельфии, на знаменитой Мэйн-лейн. Он жил в одном из самых роскошных имений. За высокими каменными стенами раскинулась просторная лужайка с безупречным зелёным газоном, посреди неё стоял дом площадью двенадцать тысяч квадратных футов с портиком и ступенями, ведущими к главному входу. В глубине двора находился гараж на четыре автомобиля, тоже каменный, на втором этаже его размещалась квартира для слуг. В доме было больше спален, чем в студенческом общежитии; в роскошных, отделанных мрамором ванных комнатах была установлена самая дорогая сантехника, краны поблёскивали золотом.

То был мир американской аристократии, где органично уживались изнеженный образ жизни и крушение надежд. Бьюканан с малолетства наблюдал за этой сложной вселенной, но не относился к числу привилегированных её обитателей. Члены семьи Бьюканана служили здесь шофёрами, горничными, садовниками, рассыльными, няньками и поварами, обслуживали «голубую кровь». Пережив несколько суровых зим на границе с Канадой, Бьюкананы всем многочисленным семейством решили перебраться на юг, где климат был более мягким, а на пропитание можно было заработать не только топором, лопатой и рыболовным крючком. На севере они занимались охотой и рыболовством, запасали дрова на зиму. И с горечью наблюдали за тем, как суровые условия безжалостно истребляют им подобных. В ходе этого процесса выживал сильнейший, он же становился родоначальником более крепкого и приспособленного потомства. И Дэнни Бьюканан был, возможно, самым крепким и стойким из всех.

Мальчиком Дэнни Бьюканан поливал лужайки, чистил бассейны и пруд, приводил в порядок теннисный корт, собирал цветы и овощи. Он играл с хозяйскими детьми, проявляя к ним должное уважение. Становясь старше, Дэнни все более сближался с молодым поколением избалованных богачей, начал курить и выпивать вместе с ними, спрятавшись где-нибудь в оранжерее, там же впервые познал, что такое секс. И проливал искренние слезы на похоронах двух молодых отпрысков богатого семейства, которые расстались с жизнью, перебрав виски и усевшись после этого в гоночный автомобиль. Ехали они слишком быстро для людей, не подготовленных к вождению подобных автомобилей. Когда слишком бурно и быстро проживаешь жизнь, то и смерть часто настигает тебя слишком скоро. Теперь Бьюканан довольно отчётливо видел и свой собственный конец.

С тех пор, ещё с юности, он никогда не чувствовал себя своим ни в одной из социальных групп. Ни среди богатых, ни среди бедных. Богатым Бьюканан так никогда и не стал, как бы ни увеличивался его банковский счёт. Да, он играл с богатыми наследниками, но когда приходило время обеда, товарищи по играм отправлялись в столовую, а Дэнни — на кухню, делить хлеб с другими слугами. «Голубая кровь» поступала в Гарвард, Принстон и Йель, он же работал и посещал вечернюю школу, заведение, над которым смеялись его дружки-аристократы.

И собственная семья тоже стала чужда Бьюканану. Он посылал родственникам деньги. Те возвращали их. Когда Бьюканан навещал родных, говорить с ними было совершенно не о чем. Они не понимали, чем он занимается, да и не хотели вникать в это. При этом родные давали понять Бьюканану, что не одобряют род занятий, который он выбрал, считают его нечестным; он видел это по их кислым и строгим лицам, угадывал в невнятных отрывистых фразах. Вашингтон и все, что там творилось, казалось им сущим адом. Ради денег он лгал, а деньги эти были нешуточные. Лучше б уж Бьюканан пошёл их путём, зарабатывал на жизнь тяжким, но честным трудом. Он поднялся над ними и вместе с тем низко пал; пренебрёг всеми их ценностями — честностью, независимостью, сплочённостью.

Путь, по которому Дэнни следовал последние десять лет, углубил эту пропасть, сделал Бьюканана ещё более одиноким. Друзей у него было мало. Однако в мире существовали миллионы незнакомых ему людей, чья жизнь зависела от него, Бьюканана. Странно все же сложилась его судьба, думал он сам порой.

И вот теперь, после прихода Торнхила, Бьюканан чувствовал, как из-под ног выскользнула ещё одна ступенька лестницы, ведущей в пропасть. Теперь он не доверял даже верной своей помощнице и другу, Фейт Локхарт. Она ничего не знала о Торнхиле, ничего не должна знать о человеке из ЦРУ. Фейт останется в безопасности, пока будет в неведении. Теперь порвётся последняя ниточка, связывающая Бьюканана тёплыми отношениями с этой девушкой.

Дэнни Бьюканан остался совсем один.

Он подошёл к окну и взглянул на величественные здания и монументы, изображения которых были известны всему миру. Но то лишь прекрасные фасады. Созданные рукой волшебника, они призваны скрыть от посторонних глаз все, что творилось внутри, весь этот грязный бизнес, предназначенный лишь для обогащения немногих избранных.

Бьюканан давно уже понял, что эффективная и долговременная власть исходит от кучки избранных; именно они правят большинством. А большинство людей по природе вовсе не политические чудовища. И для того, чтобы меньшинство эффективно и цивилизованно управляло большинством, необходим тонкий баланс, соблюдение равновесия. Прекрасным примером его в истории мира служила политика, осуществлявшаяся именно здесь.

Бьюканан устало закрыл глаза. Тьма окутала его, и он растворился в ней, пытаясь набраться сил для завтрашней битвы. Ночь обещала быть долгой, впрочем, вся его жизнь превратилась в сплошной чёрный туннель, ведущий в никуда. Если бы ему удалось избавиться от Торнхила, тогда он считал бы, что жизнь прошла не напрасно. Один маленький просвет во тьме — вот все, что нужно Бьюканану. Но пока он не видел его.

## Глава 4


Машина ехала по автостраде, не превышая установленной здесь скорости. За рулём сидел мужчина, рядом с ним — женщина. Их ноги выражали напряжение, словно они ожидали внезапного нападения.

Над шоссе низко и с рёвом пролетел реактивный самолёт, идущий на посадку в аэропорт Даллеса. Фейт Локхарт закрыла глаза и на секунду представила себе, что находится на борту этого самолёта и вместо посадки её ждёт далёкое путешествие. Медленно подняв веки, Фейт увидела, что машина съехала с главной автомагистрали, и цепочка движущихся огней осталась позади. По обе стороны дороги тянулась зубчатая стена деревьев, заросшие травой канавы становились все шире и глубже, и единственным источником света, помимо фар, высвечивающих дорогу впереди, служили теперь странные плоские звезды на тёмном небосклоне.

— Не понимаю, почему агент Рейнольдс не приехала сегодня, — сказала она.

— Объясняется это просто, — ответил специальный агент Ким Ньюман. — Ты не единственный объект её расследований. Но ведь и я как будто вроде бы не посторонний, верно? Мы просто поговорим, как в добрые старые времена. Вообрази, что я и есть Брук Рейнольдс. Все мы одна команда.

Машина свернула на другую, ещё более заброшенную дорогу. Теперь вместо леса по обе стороны тянулись поля с выкорчеванными деревьями, словно ожидавшими, когда сюда приедут бульдозеры и окончательно расчистят вырубку. Примерно через год здесь понастроят столько же домов, сколько было деревьев; город расширялся неустанно, захватывая все новые площади. Земля выглядела опустошённой, взъерошенной и унылой в преддверии того, что её ждёт. Примерно те же чувства испытывала и Фейт Локхарт.

Ньюман украдкой взглянул на неё. Ему не хотелось в этом признаваться, но рядом с Фейт Локхарт он всегда ощущал странную тревогу, точно находился рядом с миной и при этом не знал, когда она взорвётся. Он заёрзал на сиденье. Плечо немного саднило в том месте, где был перекинут кожаный ремень кобуры. У большинства людей в этом месте появлялась мозоль, но у него на коже выступали волдыри, а потом она шелушилась. Это усугубило дискомфорт и тревогу, хоть Ньюман и без того никогда не расслаблялся. Это ощущение как бы предупреждало, что, если он хоть на миг отвлечётся, дискомфорт окажется фатальным. Впрочем, сегодня ремень не натирал, поскольку на Ньюмане был бронежилет; и боль, и сопровождающее её тревожное предчувствие были не столь сильными.

В ушах Фейт стучала кровь, все чувства обострились до предела. Так бывает, когда лежишь ночью в темноте и вдруг слышишь странный звук, но не знаешь, где его источник. Если такое случается в детстве, можно прибежать в спальню к родителям, забраться к ним в постель, укрыться с головой одеялом и ждать, когда тебя утешат ласковые любящие руки. Но родителей Фейт не было в живых, а самой ей уже стукнуло тридцать шесть. Кто же собирается напасть на Фейт Локхарт?..

— А завтра меня сменит агент Рейнольдс, — добавил Ньюман. — Тебе ведь с ней спокойнее, да?

— Не знаю, насколько слово «спокойнее» применимо к данной ситуации.

— Применимо. Вообще это очень важно. Рейнольдс — человек открытый и прямодушный. Поверь, если бы не она, неизвестно, чем бы все это кончилось. Сама ты дала нам слишком мало информации. Но Рейнольдс верит в тебя. И если ты не разрушишь в Брук эту уверенность, то найдёшь в ней надёжного и сильного союзника. Ты не безразлична Рейнольдс.

Фейт закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди. Росту в ней было пять футов пять дюймов, тело крепко сбитое. Фейт всегда хотелось иметь более пышный бюст, а вот ноги её вполне устраивали — длинные и стройные. Уж что-что, а они всегда привлекали внимание мужчин. Тонкие лодыжки, округлые икры, обтянутые тонкими нейлоновыми чулками. Даже Ньюман не устоял и время от времени косился на них, как она отметила, одобрительно и со сдержанным интересом.

Фейт откинула упавшие на лоб длинные рыжеватые пряди, коснулась пальцем переносицы. В волосах предательски поблёскивала седина. Пока ещё не слишком заметная, но ждать осталось не так уж долго. Давление, под которым Фейт находилась почти постоянно, ускоряло процесс старения. Всю свою жизнь Фейт работала много, порой просто на износ, и знала, что обязана карьерой не только своему уму и твёрдости характера, но и приятной внешности. Глупо думать, что даже в самой серьёзной работе внешность не имеет значения. Особенно если имеешь дело практически только с мужчинами.

Широкие приветливые улыбки сенатора, когда она появлялась в его кабинете, не были данью её «серому веществу». В мини-юбке Фейт была неотразима и прекрасно знала это. Иногда было достаточно просто пошевелить носком туфли. Фейт говорила об умирающих детях, о семьях, ютящихся в канализационных трубах на окраинах городов, а мужчины пялились на её ноги. Господь свидетель, тестостерон — главное уязвимое место мужчин, и женщина может пользоваться этой их слабостью. Фейт, по крайней мере, это всегда помогало и как бы уравнивало силы на поле боя, где главную роль традиционно играли мужчины.

— Приятно, когда тебя так любят, — заметила Фейт, словно размышляя вслух. — Но хватать в каком-то тёмном проулке, сажать в машину... Потом везти неизвестно куда посреди ночи. Тебе не кажется, что это слишком?

— Ты сама выбрала такую участь, поступив на работу в Вашингтон. Ты главный свидетель в расследовании чрезвычайной важности. И здесь тебе ничего не угрожает. Место надёжное.

— Как укрытие? А откуда тебе знать, не следили ли за нами всю дорогу?

— Конечно, следили. Но это были наши. А если бы кто-то другой сел на хвост, будь уверена, мои люди непременно заметили бы это и предупредили меня. Одна машина сопровождает нас с тех пор, как мы свернули с главной дороги. Больше там никого.

— Значит, твои люди никогда не допускают ошибок? Хотелось бы и мне похвастаться тем же. Где ты только нашёл таких?

— Послушай, каждый делает своё дело, вот и все. Расслабься. — Произнося эти слова, Ньюман снова взглянул в зеркальце заднего вида. Потом перевёл взгляд на мобильный телефон, лежавший рядом на переднем сиденье.

Фейт угадала, о чем он думал.

— На случай, если вдруг понадобится подкрепление? — Ньюман злобно посмотрел на неё, но промолчал. — Ладно, давай лучше поговорим о вещах принципиальных, — предложила Фейт. — Что мне это даёт? Какой для меня толк во всем этом? Мы ни разу это не обсуждали. — Ньюман по-прежнему молчал. С минуту она оценивающе смотрела на его профиль, словно проверяла на прочность. Потом коснулась руки Ньюмана. — Я многим рискую, согласившись на это. — Произнеся эти слова, Фейт тут же почувствовала, как напряглись и затвердели его мышцы. Но руки она не убрала, напротив, ухватила ещё крепче. Теперь пальцы прощупывали более тонкую ткань рубашки под рукавом пиджака. Ньюман повернулся к Фейт, и только тут она заметила, что на нем бронежилет. Самоуверенность её тотчас испарилась.

— Скажу тебе прямо. В чем заключается твой вклад, не моего ума дело. Пока что ты ничего существенного нам не дала. Просто постарайся играть по правилам, и все будет о'кей. Дашь все, что нам нужно, и очень скоро получишь новые документы, после чего будешь торговать красивыми раковинами где-нибудь на Фиджи. А твой партнёр и его товарищи по играм станут гостями известного заведения, причём надолго. Не зацикливайся на этом, старайся не слишком много размышлять на эту тему. Попробуй просто пережить. И помни, сейчас мы на твоей стороне. Теперь мы единственные твои друзья.

Отвернувшись от него, Фейт откинулась на спинку сиденья и решила, что теперь самое время выложить свою карту. С тем же успехом она может испытать это на Ньюмане, а не на Рейнольдс. Фейт даже ощущала нечто вроде симпатии к Рейнольдс. Что и понятно: две женщины в море мужчин. К тому же агент-женщина часто понимает и чувствует то, что недоступно мужчине. Но случалось и обратное, и тогда две женщины походили на двух диких кошек, сцепившихся в яростной схватке из-за нескольких рыбных косточек.

— Мне хотелось бы привлечь Бьюканана, — заговорила Фейт. — Знаю, я смогу уговорить его. Если мы будем работать вместе, ваше дело в суде уже не развалить. — Она выпалила все это быстро, одним духом, и облегчённо вздохнула, закончив фразу.

Лицо Ньюмана выражало удивление.

— Мы, конечно, люди довольно широких взглядов, но никак не можем вести дела с человеком, который, по твоим же словам, замыслил всю эту афёру.

— Вы не понимаете. Не понимаете, почему он пошёл на это. Бьюканан вовсе не плохой человек. Напротив, очень хороший.

— Но он нарушил закон. Подкупал государственных чиновников, если опять же верить твоим словам. А этого для меня более чем достаточно.

— Поняв, для чего Бьюканан это делал, вы измените мнение о нем.

— На твоём месте я не слишком надеялся бы на это, Фейт. Тебе же хуже будет.

— А если я скажу, что мы оба задумали и осуществили это? Или что вообще ничего подобного не было?

— Тогда ты совершила самую большую ошибку в своей жизни.

— Так, значит, или я, или он?

— Для тебя выбор, по-моему, очевиден.

— В таком случае мне хотелось бы ещё раз переговорить с Рейнольдс.

— Она скажет то же, что и я.

— Откуда такая уверенность? Я ведь умею быть очень убедительной. Вдруг окажусь права?

— Фейт, ты понятия не имеешь, какие силы и интересы здесь задействованы. Не агенты ФБР решают, кого привлекать к ответственности. Это решается на уровне генеральной прокуратуры США. Даже если Рейнольдс на твоей стороне, в чем я сильно сомневаюсь, юристы ни в коем случае не разделят её мнение. Если только они попробуют сбить спесь со всех этих могущественных политиков, сорвать сделку, в которую вовлёк их этот парень, то получат такую головную боль, которая им и не снилась. И потеряют работу. Здесь Вашингтон, и мы имеем дело с гориллами весом восемьсот фунтов каждая. Телефоны расплавятся от звонков, средства массовой информации взбесятся, закулисные сделки начнут совершаться с дикой скоростью, и к концу дня всех нас поджарят на вертеле. Поверь мне, я занимаюсь этой работой двадцать лет. Или Бьюканан, или ничего.

Фейт откинулась на спинку сиденья и уставилась в небо. На секунду ей почудилось, что среди облаков она видит Дэнни Бьюканана. Сгорбленный, несчастный сидит он в темноте в одиночной камере. Нет, нельзя допустить, чтобы с ним такое случилось. Она переговорит с агентом Рейнольдс и с юристами, заставит их понять, что Бьюканану нужно дать иммунитет. Это единственный выход. Ньюман рассуждает слишком самоуверенно, хотя все, что он говорил, не лишено смысла. Таков Вашингтон. И тут вдруг уверенность покинула Фейт. Неужели она, прирождённый лоббист, разыгрывающий колоду политических карт вот уже бог знает сколько времени, не справится со сложившейся здесь политической ситуацией?

— Мне нужно выйти, — сказала она.

— Но мы будем в коттедже через пятнадцать минут.

— Если на следующем перекрёстке свернуть налево, там примерно в миле круглосуточная автозаправка.

Ньюман удивлённо покосился на неё:

— Откуда ты знаешь?

Фейт ответила преисполненным твёрдости взглядом, чтобы замаскировать охватившую её панику.

— Хочу знать, во что ввязываюсь. А для этого надо хорошо изучить людей и географию.

Промолчав, Ньюман свернул влево. И вскоре они подъехали к хорошо освещённой автозаправке «Эксон», с магазином и туалетами. Должно быть, где-то неподалёку находилась оживлённая автомагистраль, потому что, несмотря на кажущуюся заброшенность места, на стоянке было полно грузовиков и фургонов. Между ними сновали мужчины в сапогах и ковбойских шляпах, в джинсах «Рэнглер» и ветровках с названиями и логотипами грузоперевозочных фирм. Одни терпеливо наполняли бездонные баки своих «тяжеловозов», другие потягивали из пластиковых стаканчиков горячий кофе, и пар затенял их усталые загрубевшие лица. Никто не обратил внимания на седан, остановившийся у туалетов в дальнем конце продолговатого здания.

Фейт заперла за собой дверь, опустила крышку унитаза и уселась на неё. Никакой туалет не был ей нужен. Фейт хотела как следует все обдумать, справиться с внезапно охватившим её страхом. Она огляделась. Взгляд рассеянно скользил по надписям на стенах, выцарапанным в противной жёлтой краске. От некоторых непристойных изречений её бросило в краску. Иные надписи были весьма остроумны, хотя и грубы, но очень смешны. Наверняка они превосходили по непристойности и изобретательности все, что писали мужчины в соседней туалетной комнате. Впрочем, авторы последних едва ли согласились бы с её мнением. Мужчины всегда склонны недооценивать женщин.

Фейт поднялась, подошла к раковине, плеснула в лицо холодной водой и вытерлась бумажным полотенцем. Внезапно колени у неё подогнулись, и, чтоб не упасть, она вцепилась в край замызганной фаянсовой раковины. Фейт часто снился один и тот же кошмар: во время свадьбы ноги у неё вдруг подкашиваются, и она теряет сознание. Впрочем, беспокоиться об этом теперь уже поздно. У неё никогда не было длительных отношений ни с одним мужчиной, кроме мальчика в пятом классе, имя которого Фейт никак не могла вспомнить. Зато его небесно-голубые глаза она не забудет никогда.

Дэнни Бьюканан подарил ей долгую и прочную дружбу. Он стал её учителем и последние пятнадцать лет заменял отца. Дэнни верил в Фейт, как никто прежде, он дал ей шанс в тот момент, когда она отчаянно нуждалась в этом. Фейт приехала в Вашингтон полная безграничных амбиций и энтузиазма, но совершенно не понимая, чем именно займётся. Лоббированием? Она ничего не смыслила в нем, но звучало это заманчиво и казалось прибыльным делом. Отец Фейт, добродушный мечтатель, хватался то за одно дело, то за другое, стремясь разбогатеть. Он никогда не соизмерял своих возможностей с поставленной задачей. Быстро охладевая к очередному проекту, он бросал его через несколько дней, вместо того чтобы заниматься им долгие годы. Фейт была в семье единственной дочерью и не помнила ни одной спокойной недели. Когда планы отца в очередной раз рушились и он терял деньги, принадлежавшие другим людям, он забирал жену и дочь и пускался в бега. Иногда у них не было даже крова над головой; случалось, что они голодали. Но отец всегда очень быстро оправлялся от очередного провала и пускался в новую авантюру. Так продолжалось вплоть до его смерти. Постоянная бедность и горестные воспоминания преследовали Фейт по сей день.

Наверное, именно поэтому Фейт всегда мечтала о благополучной стабильной жизни, о полной независимости. Бьюканан дал ей этот шанс, помог воплотить в жизнь давнишнюю мечту. У него были не только самые амбициозные проекты, но и средства к их осуществлению. Фейт не могла предать его. Она благоговела перед тем, что он уже успел сделать, перед тем, что ему предстоит. Бьюканан был скалой, настоящей опорой в её жизни. Правда, за последний год он изменил отношение к ней. Дэнни стал раздражителен и вспыльчив, часто выражал недовольство из-за сущих пустяков. Фейт понимала: его что-то беспокоит, но все расспросы ни к чему не приводили, он ещё больше замыкался в себе. Раньше их отношения были такими тёплыми и доверительными, что Фейт не желала смириться с этой переменой. Бьюканан скрытничал, перестал брать её с собой в поездки; они уже не проводили время в долгих спорах и не советовались друг с другом.

А потом он вдруг совершил неожиданный и отвратительный поступок. Бьюканан солгал ей. Правда, это был пустяк, но Фейт отнеслась к этому очень серьёзно и приняла близко к сердцу. Ведь если он лжёт по мелочам, то чего же ожидать от него в делах важных? Они поссорились, и Бьюканан сказал ей примерно следующее. Что ничего хорошего не выйдет, если Фейт будет проявлять интерес к неприятностям. А после этого окончательно замкнулся в себе.

И ещё он сказал, что, если она хочет уйти, удерживать её он не станет. Может, Фейт вообще давно пора уйти, намекнул он. Нет, как вам это нравится? Отец велит своей не по годам развитой дочери убираться вон из дома! Это потрясло Фейт.

Почему Бьюканан хочет, чтобы она ушла? И тут вдруг её осенило. О, как же она была слепа! Они вышли на Дэнни. Они начали на него охоту. Кто-то преследует его, и он опасается, что она разделит его судьбу. Тогда Фейт спросила его впрямую. Бьюканан напрочь все отрицал. И настоятельно потребовал, чтобы она ушла. Был благороден до конца.

Получалось, что он все же не доверял ей вполне, и отныне пути их разошлись. И вот после долгих сомнений и колебаний Фейт отправилась в ФБР. Она надеялась, что в ФБР знают тайну Дэнни или же её визит поможет им узнать. Так казалось Фейт. Теперь же она терзалась сомнениями, размышляя, правильно ли поступила. Как можно совершить такую глупость, поверить, что люди из ФБР прикроют Дэнни, возьмут под защиту, оградят от преследований? Фейт проклинала себя за то, что назвала им имя Дэнни, хоть он и был человеком весьма известным и даже знаменитым; ФБР и без неё наверняка вычислило бы его. А теперь они хотят засадить Дэнни в тюрьму. И предложили обмен: она за Дэнни. Так что же ей выбрать? Никогда ещё Фейт не чувствовала себя такой одинокой.

Она взглянула в потрескавшееся зеркало. Казалось, кости проступают сквозь бледную кожу, вместо глазниц — тёмные провалы. Какой-то сантиметр кожи между ней и тем, что называется «ничто». И её грандиозный план по спасению их обоих вдруг показался Фейт полным безумием: он приведёт к падению в пропасть. Её непостоянный отец, должно быть, собрал вещички и исчез, скрылся в ночи. Что же должна делать дочь?..

## Глава 5


Войдя в прихожую, Ли достал пистолет из кобуры и выставил ствол перед собой. В другой руке он держал фонарик и водил лучом из стороны в сторону.

Первая комната, в которую он заглянул, оказалась кухней. Там стоял небольшой холодильник образца пятидесятых, рядом электроплитка, пол был покрыт ободранным линолеумом в жёлто-чёрную клеточку. На стенах следы протечек. Потолок незакончен, над головой нависали балки и перекрытия. По стенам, несколько раз изгибаясь под прямым углом, тянулись старые медные трубы. И более новые, из пластика.

Едой здесь не пахло, витал лишь слабый запах пригоревшего жира, оставшегося на горелках и на решётке вытяжки, наверняка вместе с несколькими миллиардами микробов. В центре кухни стоял дешёвенький пластиковый стол, рядом с ним — четыре металлических стула с виниловыми сиденьями и спинками. На разделочном столике он ничего не увидел, даже тарелок. Не было здесь ни полотенец, ни кофеварки, ни мусорного ведра. Словом, ни одного предмета, указывающего на то, что кухней этой хоть раз пользовались за последние лет десять. Казалось, Ли перенёсся в прошлое или же оказался в бомбоубежище, которых так много понастроили во время военной истерии пятидесятых.

Напротив, через коридор от кухни, находилась столовая. Стены были отделаны низкими деревянными панелями, но дерево потемнело и растрескалось от времени. И Ли вдруг пробрал озноб, хотя воздух в помещении был спёртый и тёплый. Видимо, центрального отопления в доме не было, не заметил Ли ни кондиционеров на стенах, ни АГВ, по крайней мере, в надземной части дома. В нижней части стен, у плинтусов, тянулась электропроводка, имелись и розетки. Здесь, как и на кухне, потолок был незакончен. Провода тянулись к покрытой густым слоем пыли люстре прямо по потолочным балкам. Очевидно, подумал Ли, электричество провели здесь сразу после постройки.

Он прошёл по коридору дальше, в переднюю часть коттеджа, и не заметил тонкого луча сигнализации, пересекавшего коридор на уровне колен. Ли пересёк этот луч, и где-то в глубине дома послышался тихий щелчок. Ли вздрогнул и замер на секунду, водя стволом пистолета из стороны в сторону, затем успокоился. Дом старый, а старые дома постоянно издают разные звуки. И все же он немного нервничал, что было вполне объяснимо. Ведь сам этот дом, само его расположение словно появились из фильма ужасов «Пятница, 13-е».

Ли вошёл в одну из комнат в передней части дома. Луч фонарика выхватил из тьмы расставленную вдоль стен мебель. А потом Ли увидел на пыльном полу следы ног и какого-то предмета, который кто-то волок за собой. В центре комнаты стол, рядом тесно составленные складные стулья. На одном конце стола несколько пластиковых чашек из-под кофе и кофемолка. Рядом с кофемолкой — пакетики сахара, растворимого кофе и сливок.

Ли бегло оглядел все это, потом перевёл взгляд на окна и вздрогнул. На окнах были не только плотно задёрнутые шторы; изнутри их прикрывали большие листы фанеры, из-под краёв которых торчали края штор.

— Черт! — тихо выругался Ли. Выйдя, он увидел, что маленькие квадратные окошки в дверях тоже забиты, только не фанерой, а кусками картона. Он достал из рюкзака камеру и сделал несколько снимков двери и окон. Затем, желая завершить осмотр как можно скорее, поспешил по лестнице на второй этаж. Осторожно приоткрыл дверь одной из спален, заглянул внутрь. В ноздри ударил запах плесени. Стены здесь были не закончены. Ли приложил ладонь к стене и почувствовал, как тянет сквозняком. Через щели в маленькое помещение просачивался воздух с улицы. Задумчиво постояв секунду-другую, Ли вдруг заметил исходящий откуда-то сверху слабый свет. И сразу понял, что это луна: лучи её проникали через щель в том месте, где стены должны были соприкасаться с крышей.

Он осторожно открыл дверцу шкафа. Она так пронзительно заскрипела, что Ли затаил дыхание. Ни одежды, даже ни одной вешалки! Он покачал головой и прошёл в смежную со спальней ванную комнату. Там все было устроено более современно: навесной потолок, пол из линолеума в крапинку, отделанные пластиком стены с наклеенными на них обоями в цветочек. Душ с гибким шлангом из стекловолокна. Но ни полотенец, ни туалетной бумаги, ни даже мыла здесь не оказалось. Как помыться или просто освежиться — непонятно.

Ли прошёл в соседнюю спальню. Здесь от покрывал так несло плесенью, что он едва не зажал нос. В шкафу тоже ровным счётом ничего.

Как-то все это странно, бессмысленно. Ли стоял в пятне лунного света, проникающего через окно, чувствовал, как тянет сквозняком из многочисленных щелей в стенах, и недоуменно качал головой. Что делать здесь Фейт Локхарт? Вряд ли это подходящее место для любовного гнёздышка. Ли с самого начала решил, что она использует коттедж именно с этой целью, хоть и видел её с какой-то высокой женщиной. Впрочем, пути любви неисповедимы. Но даже залив ноздри цементом, они едва ли могли бы предаваться любовным утехам на проплесневелых простынях.

Спустившись вниз, Ли прошёл через холл в ещё одну просторную комнату, где, как он полагал, находилась гостиная. И здесь тоже окна были закрыты листами фанеры. На одной из стен висела книжная полка — без единой книги. Потолок тоже не закончен, как и на кухне. Ли повёл лучом фонарика вверх и разглядел короткие деревянные плашки, прибитые между балками под углом в сорок пять градусов и образующие на потолке крестообразный ряд. Здесь использовалось другое дерево, более светлое и с непохожей текстурой. Нечто вроде дополнительного укрепления? Но разве оно необходимо в этом коттедже?

Он снова покачал головой с видом человека, обречённого терпеливо нести свой крест. Теперь ко всем тревогам добавилась ещё одна: Ли подумал, что этот проклятый второй этаж может в любую секунду обрушиться ему на голову. Он уже представлял себе примерно такие заголовки: «РАЗВЕДЧИКУ, ПРОВОДИВШЕМУ ФОТОСЪЁМКУ, НЕ ПОВЕЗЛО, ЕГО УБИЛ ОБРУШИВШИЙСЯ СВЕРХУ БЛОК ТУАЛЕТА И ВАННОЙ. БЫВШАЯ ЖЕНА-БОГАЧКА ОТКАЗАЛАСЬ ОТ КОММЕНТАРИЕВ».

Он повёл лучом фонарика в сторону и замер. В одной из стен виднелась дверь. Наверняка чулан или встроенный шкаф. Вроде бы ничего особенного, однако дверь заперта на задвижку с замком. Ли подошёл и тщательно осмотрел замок. Потом пригляделся и увидел на полу, прямо под ним, маленькую кучку древесной пыли. Очевидно, она осталась после того, как человек, устанавливавший это запорное устройство, просверлил в деревянной двери отверстие. Внешние замки. Система сигнализации. Здесь замок установлен совсем недавно. Что же там, за дверью, такого ценного, что заставило предпринимать все эти хлопоты?

— Черт! — снова выругался Ли. Ему захотелось немедленно уйти из этого странного дома, но он никак не мог оторвать взгляда от замка. У Ли Адамса был один недостаток — если это вообще можно считать недостатком для человека такой профессии — любопытство. Его притягивали разные секреты и тайны. А люди, пытавшиеся скрыть или спрятать что-то, раздражали сверх всякой меры. Твёрдо убеждённый в том, что власть и деньги идут по земле рука об руку и только создают препятствия для таких простых людей, как он, Ли свято верил в необходимость полного и честного разоблачения. И вот, решив подкрепить свою веру действием, он зажал фонарик под мышкой, сунул пистолет в кобуру и достал свой волшебный набор под названием «Сезам, откройся». Пальцы ловко прикрутили к головке подходящую по размерам отмычку. Вздохнув, Ли поднёс отмычку к замку и включил моторчик.

Засов отлетел в сторону, и Ли, снова громко вздохнув, извлёк пистолет из кобуры, нацелил на дверь и повернул ручку. Нет, он вовсе не думал, что там, за дверью, кто-то засел и готов наброситься на него. Просто Ли побывал в разных переделках и знал, что всякое возможно. Шут его знает, может, там все же кто-то есть.

Но увидев, что находится в чулане, Ли решил: уж лучше бы кто-то действительно набросился, было бы проще. Тихо чертыхнувшись, он сунул пистолет в кобуру и бросился прочь.

В чулане высветилась большая чёрная панель какого-то электронного оборудования, мигающая красными лампочками.

Ли вбежал в соседнюю комнату и начал водить лучом фонарика по стенам, снизу вверх. И вскоре обнаружил то, что ожидал. Видеокамеру на стене, под самым потолком, рядом с пятном плесени. Блестящие маленькие линзы устройства, предназначенного для наблюдения и сигнализации. При таком плохом освещении заметить её было бы просто невозможно, если б в линзах не отразился свет фонарика. Ли повёл лучом и увидел ещё четыре линзы.

Святый Боже! Звук, который он слышал чуть раньше. Должно быть, по неосторожности Ли привёл в действие устройство, включившее камеры. Он поспешил назад, к чулану в гостиной. Посветил внутрь фонариком.

«Удалить». Что, черт возьми, означает это «удалить»? Он надавил на кнопку под надписью, но ничего не произошло. Надавил ещё раз и ещё. Жал на все кнопки подряд. Никакого результата. Заметив второй маленький инфракрасный вход в передней части панели, Ли сразу все понял. Машина контролировалась с помощью пульта дистанционного управления, и все кнопки на панели были заблокированы им. У Ли кровь застыла в жилах при мысли о том, какие функции способно осуществлять это устройство. Он уже размышлял, не пустить ли пулю в эту штуковину, чтоб заставить её выплюнуть драгоценную плёнку. Нет, не пойдёт, она наверняка защищена броней, и дело кончится тем, что пуля срикошетит и достанется ему. А что, если чёртова машина передаёт информацию через какой-нибудь спутник-шпион? Что, если там установлена камера? И сейчас на него смотрят люди? Он едва сдержал желание показать им кукиш.

Ли уже собрался уходить, но тут его, что называется, осенило. Начав судорожно рыться в рюкзаке, он отметил, как дрожат руки. Достал небольшую коробочку, немного повозился с крышкой и открыл. В коробочке лежал маленький, но очень сильный магнит.

Магнит — весьма популярный у взломщиков инструмент, идеальное средство для обнаружения оконных шпингалетов, после того как вы выдавили стекло. Без него эти хитрые шпингалеты, запорные устройства на окнах, становятся непреодолимым препятствием. В данном случае магнит должен был сыграть обратную роль: помочь Ли не прорваться внутрь, а, как он надеялся, найти невидимый пока выход.

Зажав магнит в ладони, он провёл им сначала перед видеоустройством, а затем — поверх него. Ли проделал это несколько раз подряд, молясь, чтобы магнитное поле стёрло запись на плёнке. Запись с его изображением.

Потом Ли бросил магнит в рюкзак, развернулся и направился к двери. Как знать, возможно, неизвестные ему противники уже спешат к коттеджу. У порога Ли вдруг остановился. А что, если вернуться, попробовать выдернуть записывающее устройство и забрать с собой? Но тут раздался звук, заставивший его выбросить эту мысль из головы.

Звук приближающегося автомобиля.

— Вот сукины дети! — прошипел Ли. Неужели это Локхарт со своим эскортом? Ведь они навещают этот дом чуть ли не ежевечерне. Ли бросился в коридор, распахнул заднюю дверь, вылетел наружу, поскользнулся на ступеньке и тяжело и неловко приземлился в высокую мокрую траву. Один сапог свалился с крыльца и отлетел куда-то в сторону. Прямо дух захватило, так сильно он ударился, и ещё локоть пронзила острая боль, видно, зацепился за какой-то острый угол. Но страх — одно из самых эффективных обезболивающих. Через несколько секунд Ли был уже на ногах и мчался к лесу.

Он был на полпути к опушке, когда во двор дома, подпрыгивая на неровностях почвы, въехал легковой автомобиль. Ли сделал ещё несколько скачков и скрылся среди деревьев.

* * *

Красная точка задержалась на груди Ли на несколько мгновений. Серов мог бы запросто «снять» этого человека. Но это насторожило бы людей, сидевших в машине. И вот бывший сотрудник КГБ навёл прицел винтовки на дверцу со стороны водителя. Одна надежда, что мужчина, ускользнувший в лес, не вытворит какой-нибудь глупости. Ему пока очень везло. Избежал смерти, причём не один раз, а дважды. Такое везение на дороге не валяется. И пользоваться им надо на всю катушку, думал Серов, глядя в лазерный оптический прицел своей винтовки.

* * *

Ли бежал, потом вдруг остановился и, тяжело дыша, привалился спиной к стволу дерева. Любопытство всегда было его сильной стороной. Порой даже слишком сильной. Кроме того, люди, стоявшие за всем этим электронным оборудованием, возможно, уже разглядели его. Черт, теперь они знают, кто он такой, к какому дантисту ходит; знают, что Ли предпочитает пепси кока-колу. Так что можно вернуться и посмотреть, как будут развиваться события. А если приехавшие в машине люди отправились на его поиски, то голыми руками его не взять. Он настоящий марафонец, бегает быстро даже в одних носках, без сапог; попробуй догони.

Ли присел на корточки и достал бинокль ночного видения, изготовленный с применением технологии инфракрасных лучей, что давало большое преимущество в сравнении с биноклем общего усилителя света, которым Ли пользовался в прошлом. Этот новый бинокль работал по принципу обнаружения теплового излучения. И ему не нужно света, он различал тёмные фигуры на тёмном фоне, преобразуя их в чёткие видеообразы.

Ли навёл на резкость, и в поле его зрения возникли красные образы на зеленом поле. Машина, казалось, находилась так близко, что можно было протянуть руку и потрогать её. Мотор высвечивался особенно ярко и чётко, что и понятно, поскольку он был горячим. Ли видел мужчину, сидевшего за рулём. Вот он открыл дверцу и начал выбираться из машины. Этого человека Ли не знал, но тут же напрягся, заметив, как из другой дверцы выходит Фейт Локхарт. Теперь приехавшие стояли рядом. Мужчина замер в нерешительности, словно что-то забыл.

— Черт! — прошипел Ли сквозь зубы. — Дверь! — Он навёл на резкость и увидел в окуляре заднюю дверь коттеджа. Она была распахнута настежь.

И мужчина, очевидно, заметил это. Он обернулся к женщине и сунул руку в карман плаща.

* * *

Засевший среди деревьев Серов, навёл красную точку прицела на шею мужчины. И самодовольно улыбнулся. Женщина и мужчина стояли как надо, на одной линии. Русский использовал обычные патроны военного образца с цельнометаллической гильзой. В своё время Серов прилежно изучал все виды боеприпасов, а также раны, которые они оставляют. При высокой исходной скорости такая пуля, проходя сквозь мишень, деформируется минимально. И тем не менее, вызывает несовместимые с жизнью повреждения благодаря высокой кинетической энергии на выходе, которая резко угасает при попадании в тело. При этом входное отверстие и сама рана во много раз превышают по площади размеры пули. А разрушения костей и тканей происходят радиально, и сравнить это можно с эпицентром землетрясения, при котором масштабные разрушения зачастую значительно отстоят от этого самого эпицентра. На взгляд Серова, в этом было нечто завораживающе прекрасное.

Русский хорошо знал, что скорость — ключ к уровням кинетической энергии. В свою очередь, именно эти уровни и определяют разрушительное действие при попадании в мишень. Казалось бы, удвойте вес пули — и кинетическая энергия тоже возрастёт в два раза. Но Серов давным-давно понял, что когда удваивается скорость пули на вылете, кинетическая энергия возрастает в четыре раза. И оружие, и боеприпасы Серова как раз и были предназначены для стрельбы с такой скоростью на выходе. Его вполне это устраивало.

И ещё: благодаря цельнометаллическому покрытию гильзы пуля могла насквозь прошить одного человека, а потом попасть во второго и тоже убить его. Это как нельзя более устраивало солдат, участвовавших в боевых действиях. И наёмного убийцу тоже, в том случае если у него были две мишени. Но если понадобится вторая пуля, чтобы убить женщину, — тоже не проблема. Боеприпасы относительно дёшевы. Как, впрочем, и жизнь человека.

Серов осторожно втянул носом воздух, затем замер, точно окаменел, и легонько нажал на спусковой крючок.

— О Боже! — воскликнул Ли, увидев, как мужчина дёрнулся и его резко отбросило к женщине. Оба они упали на землю, словно сшитые вместе.

* * *

Ли инстинктивно рванулся вперёд, на помощь. Пуля ударила в дерево справа, прямо над его головой. Ли упал на землю, ища глазами укрытия. Вторая пуля угодила в кочку рядом с ним. Лёжа на спине и дрожа всем телом, Ли поднёс к глазам бинокль и оглядел то место, откуда, по его предположению, были сделаны выстрелы.

Ещё одна пуля ударила в землю рядом, фонтанчик грязи брызнул в лицо, земля попала в глаза. Кто бы ни был этот снайпер, он знал, что делает, и методично пристреливался, подбираясь все ближе и ближе к мишени. И стрелял при этом пулями, способными завалить динозавра.

И ещё Ли понял, что снайпер использует глушитель. Каждый выстрел напоминал громкий шлёпок ладони по стене. Шлёп, шлёп, шлёп. Или же звук лопнувшего на детском празднике воздушного шарика, но никак не звук врезавшегося в препятствие куска металла конической формы, который летит со скоростью, в миллион раз превышающей скорость света, чтобы стереть с лица земли фоторазведчика.

Рука с биноклем дрожала, но сам Ли старался не шелохнуться, даже не дышать. Вот на какую-то пугающую долю секунды красная точка лазера мелькнула у его ноги, точно любопытная змейка, а потом исчезла. Времени у него совсем немного. Если остаться здесь, ты покойник.

Положив пистолет на грудь, Ли раскинул руки, растопырил пальцы и начал вслепую копаться в земле, пока не нащупал подходящий камень. Затем резким движением запястья отшвырнул его в сторону, футов на пять, и стал ждать. Ждать пришлось недолго, через несколько секунд пуля ударила в дерево в том месте, куда упал камень.

С помощью своего инфракрасного «глаза» Ли уловил тепловую вспышку в том месте, откуда исходил выстрел. Пуля вылетела из ствола вместе с лишённым кислорода раскалённым газом, облачко которого на выходе столкнулось с воздухом. Эта простая реакция физических элементов стоила бы жизни многим солдатам, если бы они обнаружили своё местонахождение. На этот раз Ли просто повезло.

Выстрел выдал местонахождение противника, и Ли навёл свой бинокль на тепловой образ человека, спрятавшегося среди деревьев. Снайпер находился неподалёку, в пределах досягаемости «зауэра» Ли. Понимая, что у него, возможно, всего одна попытка, Ли сжал пистолет в ладони и медленно приподнял руку, стараясь выбрать линию прицела. Следя за своей мишенью через бинокль ночного видения, он снял предохранитель, произнёс про себя краткую молитву и выпустил восемь пуль подряд из имеющихся в магазине пятнадцати. Стрелял он кучно, увеличивая тем самым шанс попадания. Выстрелы из пистолета прогремели куда громче, чем из винтовки с глушителем. Дикие обитатели леса разбегались в разные стороны.

Одна из пуль, выпущенных Ли, чудом нашла свою мишень, вероятно, потому, что Серов в этот момент оказался на линии огня, стараясь поближе подобраться к противнику. Русский охнул от боли, когда пуля угодила ему в левое предплечье. На секунду его обожгло, точно огнём, но затем в руке началась тупая пульсирующая боль, по мере того, как пуля рвала мышцы и вены, проникая все глубже. И вот, наконец, она засела в ключице. Левая рука сразу отяжелела и стала бесполезна. Перестреляв за время своей карьеры не меньше дюжины человек, Леонид Серов наконец-то узнал, что это такое, когда в тебя попадает пуля. Сжимая винтовку в здоровой руке, бывший агент КГБ начал отступать. Развернулся и побежал прочь, щедро поливая землю собственной кровью.

Несколько секунд Ли наблюдал за его бегством через бинокль. По тому, как двигалась фигурка на экране, он сделал вывод, что хотя бы одна из пуль зацепила его. Преследовать вооружённого и раненого человека было бы глупо, да Ли и не видел в том особой необходимости. К тому же ему предстояло заняться другим делом. Он схватил рюкзак и бросился к коттеджу.

## Глава 6


Пока Ли и Серов вели перестрелку, Фейт понемногу пришла в себя. Столкновение с Ньюманом оказалось столь сильным, что она едва не испустила дух; плечо невыносимо ныло от боли. Собравшись с силами, Фейт столкнула с себя Ньюмана и тут же почувствовала, что одежда покрыта чем-то тёплым и липким. Она похолодела от страха, решив, что её ранило. Фейт, конечно, не знала этого, но пистолет «глок» Ньюмана сыграл роль мини-щита, отвёл от неё пулю, вышедшую из его тела. Только поэтому Фейт осталась жива. Секунду она разглядывала то, что осталось от лица Ньюмана, затем почувствовала, что её вот-вот вырвет.

Отведя взгляд, Фейт присела на корточки, сунула руку в карман Ньюмана и достала ключи от машины. Сердце её билось так неистово, что никак не удавалось сосредоточиться. Эти чёртовы ключи Фейт едва удержала в руке. Пригнувшись, она подползла к машине и открыла дверцу со стороны водительского места.

Все её тело сотрясала крупная дрожь, и Фейт была совсем не уверена в том, что сможет вести машину. Забравшись внутрь, она захлопнула дверцу и заперла её, вставила ключ зажигания, повернула и надавила на педаль газа. Мотор завёлся, но тут же заглох. Громко чертыхаясь, Фейт снова повернула ключ зажигания. Мотор завёлся. Она снова надавила на педаль газа — на этот раз мягче — мотор продолжал работать.

Фейт собиралась уже тронуться с места, как вдруг кровь застыла у неё в жилах. У окна, со стороны места водителя, появился мужчина. Он тяжело дышал, смотрел испуганно, но при этом целился в неё из пистолета. Потом сделал ей знак опустить стекло. Фейт решила, что выстрелит в него из газового баллончика.

— Даже не думай, — сказал мужчина, словно угадав её мысли. — Не я стрелял в тебя, — пояснил он через стекло и добавил: — Если б пальнул я, ты бы уж давно была мертва.

Фейт медленно опустила стекло.

— Отопри дверцу, — приказал он. — И подвинься.

— Кто вы?

— Делай, что тебе говорят, леди. Я тебя не знаю, но не хочу, чтобы ты была здесь, когда появится кто-то ещё. Он может оказаться лучшим стрелком.

Фейт отперла дверцу и подвинулась. Ли убрал пистолет в кобуру, перекинул рюкзак через плечо, забрался в машину, захлопнул дверцу и тронул машину с места. И в ту же секунду вдруг зазвонил лежавший на переднем сиденье мобильник. Оба вздрогнули от неожиданности. Ли затормозил. Он и Фейт взглянули на мобильник, потом — друг на друга.

— Это не мой телефон, — сказал он.

— И не мой.

Звонки прекратились, и Ли спросил:

— Кто тот парень, которого убили?

— Не собираюсь вам ничего говорить.

Мишина выехала на дорогу, и Ли прибавил скорость.

— Возможно, ты сильно пожалеешь об этом решении.

— Едва ли.

Похоже, его немного смутил её уверенный тон.

Ли на большой скорости миновал поворот, и Фейт пристегнулась ремнём безопасности.

— Если ты убил того человека, то убьёшь и меня, независимо от того, скажу я тебе или нет. Если говоришь правду и не ты застрелил его, тогда вряд ли убьёшь меня за то, что я отказываюсь говорить.

— У тебя очень наивное представление о добре и зле. Даже хорошим парням приходится иногда убивать, — заметил Ли.

— Судишь по собственному опыту? — спросила Фейт и придвинулась поближе к дверце.

Он надавил на кнопку автозамка.

— Все, теперь тебе из машины не выпрыгнуть. Я хочу понять, что происходит. И начать лучше с того парня, которого убили.

Фейт молча смотрела на него; нервы её были на пределе. И вот наконец она заговорила слабым, еле слышным голосом:

— Не возражаешь, если мы поедем куда-нибудь... куда-нибудь, где можно спокойно посидеть и подумать? — Фейт, нервно ломая пальцы, добавила хриплым шёпотом: — Я ещё никогда не видела, как убивают человека. Никогда не было... — Тут голос её осёкся, а тело начала сотрясать крупная дрожь. — Пожалуйста, притормози! Ради Бога, умоляю, останови машину!.. Меня сейчас вырвет.

Он резко притормозил у обочины и щёлкнул автоматическим замком. Фейт рывком распахнула дверцу, перегнулась, и её вывернуло.

Он положил ей руку на плечо, легонько сжал и ждал, когда у неё прекратятся судороги. Затем заговорил тихо и спокойно:

— Все будет хорошо, вот увидишь. Все обойдётся. — Ли умолк, подождал, когда она усядется на сиденье как следует, затем закрыл дверцу и продолжил: — Сначала нам надо избавиться от этой машины. Моя в лесу. По ту сторону леса. В нескольких минутах езды. И я знаю место, где ты почувствуешь себя в безопасности. Договорились?

— Договорились, — вымолвила Фейт.

## Глава 7


Минут через двадцать к коттеджу подъехал седан, и из него вышли мужчина и женщина. В свете фар блеснуло металлом их оружие. Подойдя к убитому, женщина опустилась на колени и взглянула на тело. Не будь она очень хорошо знакома с Кеном Ньюманом, ей вряд ли удалось бы узнать его. Она видела смерть и раньше, но, взглянув на то, что стало с лицом убитого, почувствовала тошноту. Она быстро поднялась и отвернулась. Затем спутники тщательно обыскали коттедж, а потом вновь вернулись во двор, где лежало тело.

Крупный мужчина с бочкообразной грудью ещё раз посмотрел на Кена Ньюмана и тихо выругался. Друзья и знакомые называли Говарда Константинопла просто Конни. Он был ветераном ФБР и чего только не навидался за время своей службы. Но увиденное сегодня потрясло даже его. Кен Ньюман был его близким другом. И казалось, Конни вот-вот разрыдается.

Женщина подошла и встала рядом. Ростом она была почти с Конни, добрых шесть футов и один дюйм. Чёрные, коротко подстриженные волосы слегка вились у висков. Эта женщина с продолговатым, узким и интеллигентным лицом была в строгом и стильном брючном костюме. Возраст и стресс, постоянный спутник профессии, давали о себе знать — в уголках губ и тёмных печальных глаз залегли тонкие морщинки. Женщина осматривала все вокруг, и по тому, как взгляд её обегал окрестности, было заметно, что она привыкла не только наблюдать, но и делать определённые, точные выводы из своих наблюдений. Во всех её чертах, в выражении лица и манерах угадывался едва сдерживаемый гнев.

Тридцатидевятилетняя Брук Рейнольдс была все ещё очень привлекательна внешне и продолжала нравиться мужчинам. Но сейчас бракоразводный процесс с мужем был в самом разгаре, решение расстаться далось ей нелегко, к тому же это весьма отрицательно сказалось на двух младших детишках, и Брук сомневалась, что захочет когда-нибудь связывать свою жизнь с другим мужчиной.

Несмотря на возражения жены, отец Рейнольдс, ярый фанат бейсбола, дал дочери при крещении весьма странное имя — Бруклин Доджерс Рейнольдс. Старик места себе не находил, когда его любимый бейсбольный клуб перебрался в Калифорнию. Почти с первого дня мать настояла на том, чтобы дочь называли Брук.

— Бог ты мой, — пробормотала агент Рейнольдс, не сводя глаз с мёртвого товарища.

Конни вопросительно покосился на неё:

— Что будем делать?

Она встряхнула головой, стараясь подавить охватившее её отчаяние. Нужно действовать быстро, но методично.

— Здесь у нас место преступления, Конни. Так что выбор невелик.

— Местные?

— Произошло нападение на офицера федеральной службы, — сказала она, — так что Бюро должно возглавить расследование. — Внезапно Брук осознала, что никак не может отвести взгляд от тела. — Но и с властями штата и округа тоже придётся поработать. Кое-кого там я знаю, так что уверена, информацию можно держать под контролем.

— Раз убит федеральный агент, расследованием должен заняться специальный отдел убийств ФБР. Это разрушит нашу китайскую стену.

На глаза Рейнольдс навернулись слезы, и она с трудом сдержала их.

— Сделаем все, что в наших силах. Прежде всего надо обеспечить неприкосновенность места преступления. Думаю, здесь это не составит труда. Я позвоню Полу Фишеру из штаб-квартиры и проинформирую его. — Рейнольдс мысленно представила себе, какой путь предстоит пройти её информации при поступлении в вашингтонский оперативный отдел ФБР. Следует уведомить управление службы безопасности, управление стратегического командования и помощника директора ФБР. Помощник директора был одновременно главой вашингтонского оперативного отдела, пост этот по значимости мало уступал посту директора всего ФБР. «В этой субординации можно запутаться», — подумала она.

— Ставлю доллар против твоего цента, что скоро сюда пожалует сам директор, — сказал Конни.

В груди у Рейнольдс тоскливо заныло. Убийство агента всегда чрезвычайное происшествие. Убийство же агента, которое произошло прямо у неё под носом, сущий кошмар и грозит нешуточными неприятностями.

Час спустя на место преступления начали прибывать люди из спецслужб, к счастью, без представителей средств массовой информации. Главный медэксперт штата подтвердил то, что и без того поняли все, кто хотя бы мельком видел ужасающую рану, а именно: специальный агент Кеннет Ньюман был убит в результате выстрела со значительного расстояния, пуля вошла в верхнюю часть шеи и вышла через лицо. Местная полиция стояла в оцеплении, а агенты из специального отдела убийств ФБР методично прочёсывали местность в поисках улик.

Рейнольдс, Конни и их начальники собрались возле её машины. Самым главным здесь был Фред Масси, помощник директора, маленький неулыбчивый человечек, который все время качал головой. Воротник белой рубашки был у него расстегнут и открывал тонкую морщинистую шею, лысина сияла под луной.

Из коттеджа вышел агент из отдела убийств с видеоплёнкой. В другой руке он нёс пару заляпанных грязью сапог. Обыскивая коттедж, Рейнольдс и Конни заметили эти сапоги, но мудро решили не прикасаться к предметам, которые могли стать вещественными доказательствами.

— Кто-то побывал в доме, — сообщил агент. — Эти сапоги валялись на заднем крыльце. Следов взлома при проникновении нет. Сигнализация отключена, шкафчик с оборудованием открыт. Возможно, на плёнке есть изображение этого человека.

Он протянул плёнку Масси, а тот передал её Рейнольдс. Этот многозначительный жест означал, что отныне плёнка — её ответственность. И теперь она или оправдает доверие, или же её ждёт полный провал. Агент убрал сапоги в пластиковый пакет и вернулся в дом продолжать поиски.

— Расскажите, что вы видели, агент Рейнольдс, — попросил Масси. Тон его был сух и холоден, и все понимали почему.

Кое-кто из агентов, не стесняясь, проливал слезы и громко чертыхался при виде тела убитого товарища. Рейнольдс, единственная здесь женщина, к тому же непосредственный руководитель Ньюмана в этой операции, не могла позволить себе роскоши плакать на глазах у всех. Порой она задумывалась, как отреагирует, если вдруг случится катастрофа с кем-то из товарищей. Теперь Брук знала. Не очень хорошо.

Дело, которое вела Рейнольдс, было, наверное, самым важным и сложным во всей её карьере. Какое-то время назад её вызвали в подразделение, занимавшееся расследованием случаев коррупции среди высших должностных лиц и входящее в знаменитый отдел криминальных расследований. Произошло это после того, как однажды ночью ей позвонила Фейт Локхарт. У Рейнольдс состоялось несколько тайных встреч с этой женщиной, затем Брук назначили руководителем группы по этому особому делу. Смысл расследования сводился к тому, что, если Локхарт говорила правду, позорному разоблачению и снятию с должностей подлежали весьма известные в США правительственные чиновники. Большинство агентов могут только мечтать о подобном задании. Что ж, один сегодня уже домечтался.

Рейнольдс взяла видеоплёнку.

— Надеюсь, эта плёнка внесёт ясность в то, что здесь сегодня произошло. И что случилось с Фейт Локхарт.

— Думаете, это она застрелила Кена? Если да, её через две секунды можно объявить в розыск, послав «сигнал всем постам»2, — сказал Масси.

Рейнольдс покачала головой:

— Что-то подсказывает мне, что она здесь ни при чем. Да, признаю, мы ещё слишком мало знаем. Необходимо проверить группу крови и все остальные параметры. Если следы крови принадлежат только Кену, это означает, что пуля не задела её. Нам известно, что своим оружием Кен воспользоваться не успел. К тому же на нем был бронежилет. Но его «глок» повреждён, вырван целый кусок металла.

Конни кивнул:

— Пуля, убившая его, та, что вошла в шею и вышла через лицевую часть. Он уже достал оружие и держал пистолет, видимо, на уровне глаз. Но пуля убийцы помешала ему сделать выстрел. — Конни сглотнул вставший в горле ком. — Следы на пистолете Кена подтверждают это.

Рейнольдс, с горечью взглянув на своего напарника, продолжила анализ:

— Значит, Кен мог оказаться между Локхарт и стрелявшим?

Конни кивнул:

— Да. Сыграл роль живого шита.

— Я говорила с медэкспертом, — сказала Рейнольдс. — Все выяснится только после вскрытия. Тогда и увидим, что это была за пуля, но, по-моему, стреляли из винтовки. А это не того сорта оружие, которое женщины носят в сумочке.

— Так, значит, их поджидал какой-то другой человек? — предположил Масси.

— Но к чему этому человеку убивать, а потом входить в коттедж? — спросил Конни.

— Может, это Ньюман с Локхарт заходили в коттедж, — отозвался Масси.

Рейнольдс знала, что Масси проводил расследования на месте преступления, но было это много лет назад. Теперь же он её начальник, и игнорировать его мнение невозможно. Впрочем, это не означало, что с ним нельзя спорить.

Она покачала головой:

— Если бы они заходили в дом, Кена не убили бы здесь. Они бы все ещё находились в доме. Каждый раз мы допрашивали Локхарт часа по два как минимум. А приехали мы сюда через полчаса после них, не более. И потом, это сапоги не Кена, но принадлежат они мужчине, размер двенадцатый. Наверное, крупный парень.

— Если Локхарт с Ньюманом в дом не входили и никаких следов взлома нет, то получается, что у этой неизвестной нам третьей стороны был код к системе сигнализации, — в голосе Масси отчётливо слышались укоризненные нотки.

Рейнольдс выглядела несчастной, однако все же продолжила:

— Судя по тому, где упал Кен, можно сделать вывод, что в момент выстрела он только что вышел из машины. Наверное, его что-то насторожило. Он достал пистолет, и в этот момент в него выстрелили. — Рейнольдс подвела всех к въезду во двор. — Вот, посмотрите на эти следы в виде борозд. Земля вокруг довольно сухая, но на шины налипла грязь. Думаю, кто-то очень спешил, выбираясь отсюда. Так торопился, что выпал из собственных сапог.

— А Локхарт?

— Полагаю, нападавший увёз её с собой, — ответил Конни.

Рейнольдс призадумалась.

— Возможно, но не понимаю зачем. Проще и разумнее было бы пристрелить и её.

— Прежде всего надо понять, почему снайпер оказался здесь, — сказал Масси. И сам ответил на свой вопрос: — Утечка информации?

Рейнольдс рассматривала такую возможность с самого начала, как только увидела тело Ньюмана.

— При всем уважении к вам, сэр, это невозможно.

Масси раздражённо прищёлкнул пальцами:

— Чем мы располагаем? Один убитый мужчина, одна пропавшая женщина и пара сапог. Достаточно сложить все это вместе, чтобы понять: тут была задействована некая третья сила. А теперь скажите, как этот третий попал сюда, не имея информации?

Рейнольдс произнесла тихо, но твёрдо:

— Это могло произойти по чистой случайности. Место уединённое, возможно, поводом стало вооружённое ограбление. Такое случается. — Она вздохнула. — Но если вы правы и утечка действительно имеет место, тогда этим не ограничится. — Все подняли головы и с любопытством уставились на неё. — Стрелявший не знал, что в последний момент наши планы изменились. Это очевидно. Не знал, что мы с Конни тоже собираемся сюда. Вообще-то, — добавила Рейнольдс, — я не должна была сегодня быть с Фейт. Работала над другим делом. Но там не заладилось, вот я и решила в последнюю минуту взять с собой Конни и ехать сюда.

Конни покосился на машину:

— Верно. Об этом никто не знал. Даже Кен.

— Я пыталась дозвониться Кену минуть за двадцать до того, как мы прибыли сюда. Не хотела появляться без предупреждения. Если бы Кен услышал, что к дому подъезжает машина, хотя он никого не ждал, мог бы открыть огонь. Но Кен не отвечал. Наверное, был к тому времени уже мёртв.

Масси шагнул к ней:

— Агент Рейнольдс, мне известно, что вы ведёте это расследование с самого начала. Знаю также об использовании этого дома для конспиративных встреч с мисс Локхарт, об установлении в нем системы наблюдения, что санкционировано соответствующими сторонами. Понимаю, с какими трудностями вы сталкиваетесь при расследовании этого дела, осознаю, как сложно было завоевать доверие свидетельницы. — Масси выдержал многозначительную паузу. Он старался осторожно подбирать слова. Смерть Ньюмана потрясла всех, хотя работа агента всегда была занятием рискованным. И тем не менее, в этом деле существовал конкретный виновный, и все это прекрасно понимали. — Однако же ваш подход был, мягко говоря, неординарен. И вот результат. Наш агент мёртв.

Рейнольдс ощетинилась:

— Нам приходилось соблюдать крайнюю осторожность. Мы не могли плотно окружить Локхарт нашими агентами. Иначе Бьюканан уже давно ускользнул бы. До того, как мы получили бы необходимое количество материалов для обвинения. — Она перевела дух. — Сэр, вы просили меня высказать мои соображения. Они таковы. Сомневаюсь, что это Локхарт убила Кена. Считаю, что за всем этим стоит Бьюканан. Мы должны найти Локхарт и соблюдать при этом крайнюю осторожность. В противном случае получится, что Кен Ньюман погиб напрасно. И если Локхарт жива, то после того, как мы предадим это дело огласке, долго ей не протянуть.

Рейнольдс покосилась в сторону «скорой помощи». В неё поместили носилки с телом Кена, дверцы захлопнулись. Если б она сопровождала сегодня Локхарт, то, вероятно, погибла бы вместо него. Любой агент ФБР вполне серьёзно рассматривает возможность гибели при исполнении задания. Если бы застрелили её, сохранилась бы Бруклин Доджерс Рейнольдс в памяти своих детей? Она была уверена, что шестилетняя дочь всегда будет помнить свою «мамулю». А вот трехлетний Дэвид — вряд ли. Неужели, если бы погибла она, через несколько лет Дэвид вспоминал бы о Рейнольдс лишь как о своей биологической матери? Эта неприятная мысль на миг парализовала её волю.

Однажды Брук решилась на довольно странный поступок: пошла к гадалке, которая предсказывала судьбу по руке. Та очень тепло встретила Рейнольдс, угостила её чашкой чая с травами и долго болтала, задавая с виду самые невинные и не связанные между собой вопросы. Рейнольдс прекрасно понимала: цель этих расспросов — получить о ней как можно больше информации, чтобы потом женщина ловко манипулировала этими знаниями, говоря о её прошлом и будущем.

Взглянув на ладонь Рейнольдс, гадалка заявила, что линия жизни у неё очень короткая. Сколь ни печально, но это факт. Ничего подобного в жизни не видела. Произнесла она все это, разглядывая шрам на ладони, оставшийся после того, как восьмилетняя Рейнольдс упала на осколки стекла от бутылки из-под колы.

Гадалка принялась за чай, очевидно, ожидая, что Рейнольдс начнёт интересоваться подробностями своей преждевременной кончины. Притом она надеялась получить от клиентки щедрую добавку к первоначальной плате. Но ничего подобного не произошло. Рейнольдс сказала ей, что здорова, как лошадь, и даже не помнит, когда последний раз болела гриппом.

Смерть совсем не обязательно наступает по естественным причинам, возразила гадалка, многозначительно приподняв накрашенные бровки.

В ответ на это Рейнольдс положила ей на столик пять долларов и ушла.

Теперь она призадумалась над предсказанием.

Конни ковырял землю носком ботинка.

— Если за всем этим действительно стоит Бьюканан, он, наверное, уже далеко.

— Не думаю, — ответила Рейнольдс. — Если удерёт сразу после случившегося, это будет выглядеть как признание вины. Нет, он человек умный и разыграет карту по-своему.

— Не нравится мне все это, — заметил Масси. — Повторяю, Локхарт надо объявить в федеральный розыск и взять. Если она, конечно, ещё жива.

— Но, сэр, — довольно резко возразила Рейнольдс, — пока у нас нет достаточных оснований объявлять её в розыск, как убийцу. Ведь мы только что пришли к выводу, что она не замешана в деле. Возможно, Локхарт — сама жертва. Если она вдруг объявится, Бюро окажется в дураках. И вы это прекрасно понимаете.

— Тогда не как убийцу, а как свидетеля преступления. Для этой роли она подходит как нельзя более, — сказал Масси.

Рейнольдс заглянула ему в глаза:

— "Сигнал всем постам" — не выход. Скорее навредит, чем принесёт пользу. Причём навредит всем.

— У Бьюканана нет причин оставлять её в живых.

— Локхарт — умная женщина, — заметила Рейнольдс. — Я провела с ней достаточно времени, чтобы понять это. Она борец по натуре. Полагаю, продержится несколько дней. Бьюканан не может знать о том, что она нам рассказала. Но если мы дадим «сигнал всем постам», начнём разыскивать Локхарт как свидетельницу, то подпишем тем самым ей смертный приговор.

Какое-то время они молчали.

— Ладно, я понял вас, — проговорил наконец Масси. — Так вы действительно считаете, что найдёте её, не поднимая шума?

— Да. — А что ещё она могла ответить?

— Это в вас говорит так называемое чутьё или разум?

— И то, и другое.

Масси окинул Брук пристальным и долгим взглядом:

— Отныне, агент Рейнольдс, все ваши силы должны быть сосредоточены на поисках Локхарт. А наши люди из спецподразделения займутся убийством Ньюмана.

— Попрошу их обратить особое внимание на поиски пули, убившей Кена. И ещё я прочесала бы лес.

— Почему именно лес? Сапоги валялись у крыльца.

Рейнольдс оглядела линию деревьев, стоявших вдоль опушки.

— Если б я хотела кого-то убрать, то устроила бы засаду именно там. — Она указала на лес. — Хорошее прикрытие, отличная линия огня, к тому же обеспечено и безопасное отступление. Где-нибудь на заброшенной дороге ждёт машина, а от оружия можно избавиться по пути в аэропорт Даллеса. И через час снайпер оказывается в другом часовом поясе. Пуля, убившая Кена, вошла сзади, в шею у основания черепа. Сам он стоял спиной к лесу. Наверное, не видел убийцу, иначе не повернулся бы к нему спиной. — Она снова покосилась на непролазную чащу. — Все началось оттуда.

Подъехала ещё одна машина, из неё вышел директор ФБР собственной персоной. Масси и его помощники поспешили к нему, оставив Конни и Рейнольдс одних.

— Ну и каков план действий? — спросил Конни.

— Попробую дать примерить эти сапоги моей Золушке, — ответила Рейнольдс, провожая взглядом Масси. Директор ФБР, бывший оперативный агент, как знала Рейнольдс, примет это несчастье очень близко к сердцу. И всех, и все, что имеет отношение к преступлению, будет рассматривать чуть ли не под микроскопом. — Да и этим не мешало бы заняться, — добавила Рейнольдс, постучав ногтем по плёнке. — Но больше у нас ничего нет, что точно, то точно. И кто бы ни оказался на этой плёнке, он своё получит. Считай, никакого завтра для него уже не существует.

— Для нас с тобой тоже останется не так уж много этих завтра, — сказал Конни. — Все зависит от того, как пойдёт дело.

## Глава 8


Ли так крепко вцепился в баранку, что побелели костяшки пальцев. Когда навстречу им, не останавливаясь, промчался на бешеной скорости полицейский автомобиль с мигалкой, Ли с облегчением перевёл дух и сильнее нажал на педаль газа. Они уже пересели в машину Ли, оставив ту, что принадлежала Кену, в лесу. Ли тщательно обыскал машину убитого, но мог, конечно, что-то и пропустить. Тем более что сейчас понаделали технических штучек, не видимых невооружённым глазом. Сам он не находил в этом ничего хорошего.

* * *

Фейт проводила взглядом автомобиль с мигалкой, проследив, как его огни скрылись в темноте, и подумала: очевидно, полиция направляется к коттеджу. Интересно, были ли у Кена Ньюмана жена и дети? Обручального кольца он не носил. Как многие женщины, Фейт прежде всего обращала внимание именно на эту деталь. Впрочем, было в его манерах нечто отцовское.

Ли вёл машину какими-то окольными дорогами, и Фейт неожиданно для себя перекрестилась. Этот почти автоматический жест удивил её. Потом она произнесла про себя молитву по умершему. И ещё одну молитву — за семью, которая, возможно, у него была.

— Мне так жаль, что ты погиб, — сказала Фейт вслух, стараясь подавить все возрастающее чувство вины за то, что сама осталась в живых.

Ли покосился на неё:

— Он был вашим другом?

Фейт покачала головой:

— Нет. Просто его убили из-за меня. Разве этого не достаточно?

Фейт удивили слова молитвы и то, что она вдруг испытала раскаяние. Из-за кочевого образа жизни, который вёл её отец, она редко посещала церковные службы. Но мать тем не менее настояла, чтобы она ходила в католическую школу, и после смерти жены отец оставил дочь в этой школе. Должно быть, Фейт все же получила что-то от сестёр-преподавательниц католической школы, кроме постоянного битья линейкой по пальцам. Во время летних каникул, перед последним выпускным классом, она осиротела: отец скончался от внезапного сердечного приступа, положив тем самым конец их скитаниям. Фейт отправили жить к родственнице, которой она была вовсе не нужна, и та не обращала на девочку никакого внимания. И Фейт взбунтовалась. Она курила, пила и лишилась девственности раньше, чем это было принято и модно в молодёжной среде. Монахини в школе постоянно одёргивали ей юбку, требуя прикрывать колени, что только распаляло Фейт, и она нарочно задирала её чуть ли не до причинного места. Словом, то был поистине незабываемый год в её жизни, а за ним последовало ещё несколько лет, во время которых она поступила в колледж и училась там, стараясь обрести хоть какую-то цель и направление в жизни. А затем, как казалось Фейт, она вырулила, взяла правильный курс, которому и следовала все последние пятнадцать лет. И вот теперь снова запуталась, и корабль её несло на скалы.

Фейт взглянула на Ли:

— Нам надо позвонить в полицию. Сказать, что он там.

Ли помотал головой:

— Только осиное гнездо расшевелим. Плохая идея.

— Но ведь не можем же мы оставить его так. Это... нехорошо, неправильно.

— Ты что же, хочешь, чтоб мы заявились в местное отделение полиции и попытались объяснить, что произошло? Да они тут же наденут на нас наручники. Или смирительные рубашки.

— Черт побери! Не хочешь, не надо! Я сама пойду. Не желаю оставлять его там на съедение зверям.

— Ну ладно, ладно, успокойся, — вздохнул Ли. — Попробуем через какое-то время сделать анонимный звонок в полицию. Пусть приедут и проверят.

— Договорились, — кивнула Фейт.

* * *

Несколько минут спустя Ли заметил, что Фейт нервно ёрзает на сиденье.

— У меня другое предложение, — сказала она.

Повелительные манеры этой женщины начали раздражать Ли. Он пытался отвлечься от острой боли в локте, от песчинок, засевших в глазу, от мыслей, неизвестной опасности, что ждала их впереди.

— Ну что ещё? — устало спросил он.

— Тут неподалёку есть автозаправка. Я хочу помыться. Если ты, конечно, не против, — миролюбиво добавила Фейт.

Посмотрев на пятна крови на её одежде, Ли смягчился:

— Нет проблем.

— Автозаправка вон там, если ехать...

— Да знаю я, где она. Предпочитаю иметь чёткое представление о местности, где приходится работать.

Фейт удивлённо взглянула на него.

* * *

Оказавшись в ванной, Фейт старалась не придавать слишком большого внимания тому, чем занимается. Она смывала пятна крови с одежды. Ей хотелось сорвать с себя все эти тряпки и вымыться с головы до ног, яростно намыливая кожу жидким мылом из разбрызгивателя, а потом вытереться бумажными полотенцами, сложенными стопкой у грязной раковины.

Наконец Фейт вернулась в машину, и Ли окинул её одобрительным взглядом.

— Ну вот, немного привела себя в порядок, — сказала она.

— Кстати, позвольте представиться. Я Ли. Ли Адамс.

Фейт не ответила. Он включил мотор, и машина выехала со стоянки.

— Тебе не обязательно называть своё имя, — заметил Ли после паузы. — Меня наняли следить за вами, мисс Локхарт.

Она насторожилась:

— Кто нанял?

— Не знаю.

— Как это ты не знаешь, кто тебя нанял?

— Согласен, это кажется странным, но такое порой случается. Некоторые люди стесняются нанять частного детектива.

— Так ты что же, частный сыщик? Хвост? — в тоне её звучало презрение.

— Вполне законный способ заработать доллар-другой.

— Ну а каким именно образом вышел на тебя этот загадочный некто?

— Наверное, нашёл адрес в справочнике «Жёлтые страницы», другого пути не вижу.

— Вы имеете хотя бы малейшее представление о том, во что ввязались, мистер Адамс?

— Сейчас имею чуть больше, чем некоторое время назад, скажем так. К ситуациям, где в тебя стреляют, следует относиться более серьёзно.

— Кто же в тебя стрелял?

— Да тот же парень, что убил твоего друга. Думаю, я зацепил его, но он все-таки ушёл.

Фейт потёрла виски, задумчиво глядя в темноту за окном. От слов Ли она вздрогнула.

— Кто ты и за что попала в программу защиты свидетеля? — Он ждал ответа. Фейт промолчала, и тогда Ли продолжил: — Я секунд десять наблюдал за твоим другом, пока ты вылезала из машины. У него был «глок» калибра девять миллиметров и бронежилет из кевлара, который, правда, не помог. И три буквы на пряжке ремня: ФБР. Впрочем, удостоверение личности проверить не успел. Как его звали?

— А это важно?

— Возможно.

— И при чем тут программа защиты свидетеля? — спросила Фейт.

— Коттедж. Особые замки, система сигнализации. Это нечто вроде конспиративной квартиры. Там никто не живёт, я проверил.

— Так ты заходил в дом?

Он кивнул:

— Сначала думал, что у тебя роман и ты встречаешься там с любовником. Но потом понял, что на любовное гнёздышко это мало похоже. Очень странный дом. Потайные видеокамеры, система прослушки и записи. Ты-то сама, кстати, знала, какую роль играла на этой сцене?

Удивлённое выражение её лица подсказало ему ответ.

— Если ты не знаешь, кто именно нанял тебя, то как тогда понял, что следить надо именно за мной?

— Ну, здесь все довольно просто. Телефонный звонок. Затем пакет информации о тебе по факсу. Ну и аванс, который посыльный доставил прямо в контору. Вот и все. Досье и кругленькая сумма наличными. Меня попросили не спускать с тебя глаз, что я и делал.

— А меня уверяли, что за мной никто не следит.

— Я вполне профессионален в своём деле.

— Очевидно, да.

— И узнав, куда вы направляетесь, я вас немного опередил.

— А чей был голос? Мужской или женский?

— Трудно сказать. Он был специально искажён.

— И это не вызвало у тебя подозрений?

— У меня все вызывает подозрения. Но одно знаю точно: тот, кто шёл по твоему следу, был настроен весьма серьёзно. Из такой, как у него, пушки можно слона завалить. Мне пришлось соблюдать осторожность и не слишком высовываться.

Ли умолк, а Фейт не знала, что и сказать в ответ на все это. В кошельке у неё было несколько кредитных карточек, и в расходах она могла себя не ограничивать. Но карточки бесполезны: стоит засветиться в банкомате, и они тут же выйдут на её след. Фейт сунула руку в сумочку и нащупала оловянный брелок от Тиффани с кольцом, на котором висели ключи от её красивого дома и роскошной машины. Все это тоже теперь совершенно бесполезно. В кошельке, кроме кредиток, были наличные. «Колоссальная» сумма — пятьдесят пять долларов и несколько центов. Ничего у неё нет. Только эти пятьдесят с небольшим долларов и одежда, та, что на ней. К Фейт тут же вернулись грустные воспоминания о нищем детстве и юности.

Нет, наличные у неё были, причём довольно крупная сумма, но находились они в депозитном сейфе банка округа Колумбия. Банк откроется завтра утром, не раньше. Кроме денег, в сейфе лежали две очень ценные для Фейт вещи — водительское удостоверение и ещё одна кредитная карточка. Оба документа на вымышленное имя. Взять их оттуда, конечно, можно, но прежде Фейт от души надеялась, что они никогда ей не понадобятся. Потому и держала в банке, а не в более доступном месте. Теперь она жалела о том, что сваляла такую глупость.

С карточкой и водительскими правами Фейт могла бы отправиться куда угодно. Она часто напоминала себе прежде: если что-то вдруг произойдёт, свалится несчастье, выход у неё всегда есть. «Что ж, — думала она теперь. — Крыша обвалилась, стены трещат по швам, в окно готов ворваться торнадо-убийца, а глупая дамочка катит в лимузине в отель, рассчитывая найти там спасение. Пора поставить палатку и начать новую жизнь».

Фейт взглянула на Ли. Что бы она без него делала? Фейт понимала: главное, пережить остаток этой ночи. Продержаться до утра. Возможно, он поможет ей в этом. Похоже, Ли знает, что делает, к тому же у него есть пистолет. Если удастся без проблем зайти в банк и взять деньги и документы, она как-нибудь выкрутится. До открытия банка оставалось семь часов. Все равно что семь долгих лет.

## Глава 9


Торнхил сидел в уютном маленьком кабинете, который находился в его любимом старинном доме, увитом плющом, на окраине городка Маклин, штат Виргиния. В семье жены водились деньги, и он пользовался всеми благами, которые можно купить за деньги, а также полной свободой, предоставленной ему статусом слуги отечества. Впрочем, теперь Торнхил чувствовал себя не слишком комфортно.

Виной тому было сообщение, только что полученное им. Сначала Торнхил не поверил в то, что слышал, но затем осознал, к каким катастрофическим последствиям это может привести в будущем. Он смотрел на человека, сидящего напротив. Его гость тоже был ветераном агентства и членом тайного общества, созданного Торнхилом. Филип Уинслоу полностью разделял взгляды и убеждения шефа. Немало ночей провели они вдвоём в кабинете Торнхила, вспоминая о былой славе и разрабатывая планы, способные обеспечить столь же славное будущее. Выпускники Йеля, оба были самыми талантливыми и умными. Сошлись они ещё в те времена, когда служение отечеству считалось делом почётным. Они также принадлежали к поколению мужчин, готовых на все ради интересов страны. Торнхил искренне верил, что идейный человек должен идти на любой риск, лишь бы защитить свои идеалы.

— Агент ФБР убит, — сообщил Торнхил своему соратнику и другу.

— А что с Локхарт? — спросил Уинслоу.

— Исчезла.

— Выходит, — мрачно подытожил Уинслоу, — мы устранили одного из лучших людей и позволили уйти нашей главной мишени. — Он поболтал кубиками льда в бокале. — Нехорошо, Боб. Ребята не обрадуются, узнав об этом.

— Мало того, во время этой заварушки подстрелили нашего человека.

— Кто, их агент?

Торнхил снова покачал головой:

— Нет. Той ночью там был кто-то ещё. Пока мы не знаем кто. Серова допросили. Он описал мужчину, заходившего в коттедж. Сейчас пробиваем его через базу компьютерных данных. Скоро узнаем, кто он такой.

— Серов может сообщить что-то ещё?

— Не сейчас. Мистера Серова на время изолировали, держат в безопасном месте.

— Ты ведь знаешь, Боб, ребята из ФБР будут землю носом рыть, лишь бы найти и наказать убийцу.

— Точнее говоря, — важно заметил Торнхил, — они сделают все, что в их силах, чтобы найти Фейт Локхарт.

— Кого подозревают?

— Бьюканана, разумеется. Что вполне логично, — добавил Торнхил.

— Так что нам делать с Бьюкананом?

— Пока ничего. Будем держать его в курсе. Вернее, сообщим нашу версию происшедшего. Будем держать Бьюканана в напряжении и постараемся глаз не спускать с ФБР. Кстати, утром он собирается за город, так что надо проследить за ним. Но если следователи из ФБР подойдут к Бьюканану слишком близко, мы должны обеспечить ему быструю и лёгкую смерть. Ну и, разумеется, дать нашим братьям по профессии неопровержимые доказательства того, что Бьюканан пытался убить Локхарт.

— А Локхарт? — спросил Уинслоу.

— О, фэбээровцы найдут её. В таком деле они мастаки, хоть и действуют порой туповато.

— Не понимаю, чем это нам поможет. Она заговорит, Бьюканан будет разоблачён, тогда и нам крышка.

— Не думаю, — ответил после паузы Торнхил. — Когда ребята из Бюро найдут её, мы тоже будем там, если только не найдём её первыми. И на этот раз уже не промахнёмся. Устраним Локхарт, а за ней вскоре последует и Бьюканан. И тогда уже ничто не помешает осуществлению нашего плана.

— Дай-то Бог, чтобы получилось.

— Да все получится! — с присущим ему оптимизмом воскликнул Торнхил. Ибо для того, чтобы продержаться так долго в этом бизнесе, здоровый оптимизм был просто необходим.

## Глава 10


Ли свернул в узкий проулок и, затормозив, внимательно осмотрелся. Было ещё темно. Они проехали часа два, не меньше, прежде чем он убедился, что «хвоста» за ними нет. Только после этого Ли позвонил в полицию из телефона-автомата. Теперь они находились в относительной безопасности, но Ли, тем не менее, держал руку на рукоятке пистолета, готовый выхватить его в долю секунды и устранить всех врагов очередью из своего смертоносного СИГ. Шутка, конечно.

Сегодня можно убить бомбой с неба, бомбой, обладающей более развитым интеллектом, нежели человек, отобрав у человека самое ценное, его жизнь, и не обязательно произносить при этом ковбойскую фразу: «Привет, ты покойник». «Интересно, — размышлял Ли, — успевает ли несчастный за тысячную долю секунды до того, как его уничтожат, подумать о том, что его покарала рука Господня, а не воистину дьявольское изобретение другого человека?» Ли даже оглядел небо в безумной попытке рассмотреть там нечто вроде управляемой ракеты. Впрочем, с учётом того, какие силы замешаны в этой истории, идея не столь уж безумна.

— Что ты сказал полиции? — спросила Фейт.

— Коротко и ясно. Назвал место. Сообщил, что там труп.

— И?..

— Диспетчер отнёсся к сообщению скептически, однако пытался сделать все, чтоб я не вешал трубку.

Фейт оглядела проулок:

— Это и есть ваше так называемое безопасное место? — Какие-то тёмные закоулки, мусорный бак, топот ног по тротуару вдалеке.

— Нет. Здесь мы оставим машину, а дальше пойдём пешком к безопасному месту. Кстати, это моя квартира.

— Где мы?

— Северный Арлингтон. Сейчас здесь навели относительный порядок, но все равно бывает опасно, особенно в такое время суток.

Фейт старалась держаться поближе к нему, пока они шли по проулку. Когда они завернули за угол, Фейт увидела улицу, по обеим сторонам которой тянулись ряды старых, но ухоженных частных домов.

— Какой из них твой?

— Вон тот, большой, в самом конце. Владелец вышел на пенсию и поселился во Флориде. Здесь у него ещё пара домов. Я обещал присматривать, следить за порядком, вот он и скостил мне плату.

Фейт хотела выйти из проулка, но Ли остановил её:

— Погоди-ка секунду. Хочу пойти проверить, все ли в порядке.

Она вцепилась в рукав его куртки и не отпускала:

— Но не оставишь же ты меня здесь одну.

— Мне надо убедиться, что там нет желающих преподнести нам неприятный сюрприз. Если вдруг что-то напугает, кричи. Я вмиг примчусь.

Ли исчез в темноте, а Фейт вжалась в стену какого-то дома и ждала, стараясь не дышать. Сердце билось так громко, что, казалось, вот-вот наверху откроется окно и кто-то запустит в неё башмаком. И едва она подумала, что больше не в силах выносить этого, появился Ли.

— Вроде бы все в порядке. Пошли.

Дверь калитки во двор была заперта, Ли открыл её своим ключом. Фейт заметила над головой видеокамеру.

Ли перехватил её взгляд:

— Моя идея. Хочу видеть, кто пришёл меня навестить.

Они поднялись по лестнице на четыре пролёта, на самый верхний этаж. Потом прошли по коридору к последней двери справа. На ней Фейт заметила три замка. Каждый из них Ли открыл отдельным ключом.

Когда дверь отворилась, послышался какой-то писк. В прихожей на стене висела панель сигнализации. Над ней была привинчена к стене пластина из блестящей меди на шарнирах. Ли повернул её так, чтобы она опустилась на панель сигнализации, просунул под пластину руку и нажал какие-то кнопки на панели, после чего писк прекратился.

Он украдкой взглянул на Фейт, которая пристально следила за всеми его действиями:

— Излучение Ван Эйка. Вам, наверное, не понять.

Она приподняла бровь:

— Ты прав.

Рядом с панелью сигнализации находилась встроенная в стену небольшая видеокамера. На экране Фейт увидела часть улицы перед калиткой. Очевидно, две эти камеры, внутренняя и внешняя, были связаны между собой.

Ли запер дверь, похлопал по ней рукой:

— Стальная, встроена в специальную металлическую раму. Сам её сделал. Замки можно ставить какие угодно. А вот рама сдаёт первой. Какая-нибудь паршивая два на четыре, и это ещё если повезёт. Рождественский подарок взломщикам всех мастей. Но моя — совсем другое дело. У меня здесь также есть специальные запоры на окнах, внешние детекторы движения, особое защитное устройство телефонной линии системы сигнализации. Так что не пропадём.

— Похоже, ты помешан на охранных системах? — Она иронически улыбнулась.

— Слабо сказано. У меня просто буйное помешательство.

Внезапно Фейт услышала шаги в холле и вопросительно взглянула на Ли. Она успокоилась, увидев, как он весь расплылся в улыбке и пошёл на звук. Через секунду из-за угла вышла старая немецкая овчарка. Ли присел на корточки и начал ласкать большого пса. Тот в полном восторге лёг на спину, и Ли стал нежно почёсывать ему живот.

— Привет, Макс, как поживаешь, мальчик? — Ли погладил пса по голове, и тот начал лизать ему руку. — Более надёжного охранного устройства ещё не изобрели. Не надо беспокоиться о замыканиях в электроцепи, о том, что могут сдохнуть батарейки или же какой-то злодей испортит проводку.

— По-твоему, мы должны остаться здесь?

Ли поднял на неё глаза:

— Хочешь чего-нибудь выпить или перекусить? Работать можно и с полным желудком.

— Чашка горячего чая, вот о чем я мечтала всю дорогу. А на еду пока смотреть не хочется.

Несколько минут спустя они сидели за кухонным столом. Фейт с наслаждением пила чай с травами, а Ли — горячий чёрный кофе. Макс дремал под столом.

— У нас проблема, — начал Ли. — Я заходил в тот коттедж и привёл в действие потайное устройство. Так что наверняка засветился на видеоплёнке.

— О Господи! Возможно, они уже едут сюда.

— Может, и хорошо, что едут. — Ли серьёзно взглянул на Фейт.

— Как это понимать?

— Я не помогаю преступникам.

— Ты считаешь меня преступницей?

— А ты преступница или нет?

Фейт провела пальцем по ободку чашки.

— Я работала с ФБР, а не против них.

— О'кей. И чем же они с тобой занимались?

— Этого я сказать не могу.

— Тогда нечем помочь тебе. Идём, отвезу тебя домой или куда-нибудь ещё. — Ли поднялся.

Фейт схватила его за руку:

— Погоди, пожалуйста. — Мысль о том, что она останется одна, пугала её.

Он опустился на стул и вопросительно посмотрел на Фейт.

— Что именно я должна тебе рассказать, чтобы ты согласился мне помочь?

— Это зависит от того, какая понадобится помощь. Я ничего противозаконного делать не стану.

— Я и не прошу об этом.

— Тогда у тебя нет проблем. Если не считать того, что кто-то хочет прикончить тебя.

Фейт нервно сделала глоток чая под пристальным взглядом Ли.

— Скажи, если они узнали тебя на видеоплёнке, разве мы можем так спокойно сидеть здесь?

— Я обработал эту плёнку. Провёл над ней магнитом.

В глазах Фейт засветилась надежда.

— Думаешь, удалось удалить изображение?

— Не знаю. Я по этой части не большой спец.

— По крайней мере, им нужно время, чтобы восстановить её, да?

— Надеюсь. Но мы имеем дело с очень серьёзными людьми. И в систему видеозаписи они обычно встраивают особую предохранительную систему. Есть, правда, шанс, что полиция попытается извлечь плёнку и она самоуничтожится. Я отдал бы те сорок семь долларов, что лежат у меня в банке, лишь бы именно так и произошло. Превыше всего на свете я ценю анонимность. Но ты все равно должна мне все объяснить, хотя бы в общих чертах.

Фейт молча смотрела на него, с таким выражением, будто он сделал ей почти непристойное предложение.

Ли склонил голову набок:

— Послушай. Я детектив, ясно? Сейчас, применив метод дедукции, я выскажу несколько предположений, а ты будешь говорить, верны они или нет. По рукам? — Фейт молчала, и он продолжил: — Я видел камеры только в гостиной. Столы, стулья, кофе, сахар и прочее тоже находились только в гостиной. По пути я, видимо, задел лазерный луч, и это привело камеры в действие.

— Наверное, так оно и было.

— Так, да не совсем. У меня был код доступа к системе сигнализации.

— И что?

— Да то, что я ввёл этот код и тем самым отключил систему. Почему тогда сработала лазерная ловушка? Получается, что, когда ты заходила туда с парнем, отключавшим сигнализацию, запись с камер все равно велась. К чему это ему было нужно, а?

— Не знаю. — Фейт растерялась.

— Значит, ты есть у них на плёнке, хотя понятия об этом не имела. Теперь попробуем подытожить. Заброшенный домик в лесу, там же система охраны и сигнализации на уровне ЦРУ, федералы, видеокамеры, записывающие устройства. Все это говорит об одном. — Ли выдержал паузу, стараясь подобрать нужные слова. — Они привозили тебя туда, чтобы допрашивать. Но вероятно, не были уверены в искренности твоих намерений, в желании сотрудничать с ними. Или же думали, что кто-то может отбить тебя. Вот и записывали все эти допросы на плёнку, на тот случай, если ты вдруг исчезнешь.

Фейт сдержанно улыбнулась:

— Очень предусмотрительно с их стороны, верно? «На тот случай, если я вдруг исчезну»?

Ли встал, подошёл к окну и долго смотрел куда-то, будто пытаясь найти там, за стенами дома, ответ. Потом его вдруг словно что-то осенило. Нечто такое, о чем следовало бы подумать раньше. Ли совсем не знал этой женщины, и у него мурашки пошли по коже при мысли о том, что он должен сейчас сказать ей.

— У меня для тебя новости.

Фейт вздрогнула:

— Ты это о чем?

— Тебя допрашивали люди из ФБР. Очевидно, они же обеспечивали тебе защиту, как важному свидетелю. Одного из парней, обеспечивающих эту защиту, вдруг убивают. Сам я ранил того парня, который в него стрелял. У федералов на плёнке моя физиономия. — Ли сделал паузу. — Я должен сдать тебя.

Фейт вскочила:

— Что? Ты не смеешь! Не надо, слышишь? Ты ведь сам обещал помочь.

— Если я не сделаю этого, то мне светит весьма неприятное времяпрепровождение в заведении, где парни не прочь позабавиться друг с другом. Самое малое, чем я отделаюсь, так это тем, что лишусь лицензии частного сыщика. Уверен, знай я тебя лучше, сделать это мне было бы куда труднее. Впрочем, не уверен, что в данной ситуации я пощадил бы даже родную бабушку. — Ли надел пиджак. — Кто твой главный куратор?

— Не знаю его имени, — холодно ответила Фейт.

— Ну хоть телефон-то есть?

— Ни к чему хорошему это не приведёт. Сомневаюсь, что он ответит на звонок.

Ли окинул её испытующим взглядом:

— Хочешь сказать, что единственный, с кем ты имела дело, это тот убитый парень?

— Да, — солгала Фейт не моргнув глазом.

— Значит, он тобой занимался, вёл всякие душещипательные беседы и не удосужился назвать своего имени? Что-то не слишком похоже на почерк ФБР.

— Прости. Но это все, что я знаю.

— Неужели?.. Ладно, тогда позволь сказать, что знаю я. До сегодняшнего дня я видел тебя в этом коттедже три раза, и всегда с женщиной. С высокой брюнеткой. И ты сидела, говорила с ней и называла её при этом агент Икс, так, что ли? — Ли подался вперёд, заглянул Фейт в глаза. — Чёртово правило номер один. Сперва надо убедиться, что человек, которому лжёшь, не может доказать обратного. — Он обхватил её за плечи. — Пошли.

— Знаете, мистер Адамс, у вас возникла ещё одна проблема. Но о ней вы почему-то не подумали.

— Вот как? Не объяснишь ли, какая именно?

— Что намерен сказать людям из ФБР, когда приведёшь меня туда?

— Наверное, стоит сказать правду.

— Ладно. Тогда давай разберёмся, в чем состоит эта правда. Итак, ты следил за мной по поручению человека, имени и должности которого ты не знаешь. Стало быть, никаких доказательств, что тебе велели следить за мной, у тебя нет. Пустые слова. Причём получалось у тебя это неплохо, даже ФБР ни о чем не догадалось. Сегодня вечером ты побывал в этом доме. Твоё лицо на видеоплёнке. Агент ФБР убит. Ты стрелял из своего пистолета. Сказал, будто ранил какого-то другого мужчину, но опять-таки нет никаких доказательств, что этот мужчина там был. Факты следующие: ты был в этом доме, и я в нем бывала. Вот и все. Ты стрелял, и агент ФБР мёртв.

— Ну, знаешь, — рассердился Ли. — Парня убили из другого оружия, доказать это несложно.

— А может, ты его просто выбросил.

— Тогда зачем я увёз тебя оттуда? Ведь куда проще было бы пристрелить тебя там же, на месте, если я убил агента.

— Я говорю не то, что думаю сама, мистер Адамс. Просто пытаюсь объяснить, что ФБР тебя заподозрит. Впрочем, если в твоём прошлом нет ничего порочащего или подозрительного, возможно, они тебе и поверят. — И Фейт небрежно добавила: — Подопрашивают год, а потом отпустят, если ничего не всплывёт.

Ли хмуро посмотрел на неё. Недавнее его прошлое можно было назвать почти безупречно чистым. Но чем дальше в него углубляться, тем мутнее станут воды. В самом начале карьеры частного сыщика Ли совершал поступки, которых ни за что не совершил был теперь. Не то чтобы незаконные, но их было бы очень трудно объяснить федеральным агентам.

И потом эта его бывшая. Строчила на Ли жалобы ещё до того, как напала на золотую жилу в лице счастливчика Эдди. Утверждала, что муж её оскорбляет, иногда впадает в буйство. Да Ли точно впал бы в буйство, оставшись с ней во всем этом дерьме. Всякий раз, когда Ли вспоминал о синяках на руках и лице дочурки, всякий раз, когда наведывался к ним в этот позолоченный крысятник, в глазах у него темнело от ярости. А Триш, не моргнув глазом, твердила, что Рене свалилась с лестницы. Стояла и лгала ему, глядя прямо в глаза, а он, Ли, прекрасно видел на щёчке дочери отпечатки пальцев. Однажды он так озверел, что схватил лом и разнёс в пух и прах машину Эдди. Ли прибил бы и этого мерзавца, если б тот не спрятался в ванной. Заперся там и вызвал копов.

Неужели ему действительно так хочется, чтобы ФБР копалось в его прошлом? С другой стороны, если он отпустит эту женщину и федералы вычислят его, что тогда? Куда ни кинь, всюду клин.

Фейт заговорила почти ласковым тоном:

— Хочешь доставить меня к вашингтонскому офису? Могу подсказать адрес. Угол Четвёртой и Эф-стрит.

— Ладно, ладно, ты меня убедила! — пылко воскликнул Ли. — Но знаешь, я никого не просил вываливать мне на голову все это дерьмо.

— Я тоже не просила тебя влезать в это дело, но...

— Что «но»?

— Но если б ты сегодня не оказался там, меня бы наверняка уже не было в живых. Извини. Мне сразу следовало поблагодарить тебя. Спасибо тебе.

Подозрения остались, но гнев Ли постепенно улетучивается. Эта женщина или действительно искренна с ним, или же самая ловкая обманщица. Впрочем, не исключена комбинация и того, и другого. В конце концов, здесь Вашингтон.

— Всегда рад помочь даме, — сухо отозвался он. — Ладно. Допустим, я тебя не сдам. Где ты проведёшь остаток ночи?

— Мне нужно убраться отсюда, и поскорее, чтобы хорошенько все обдумать.

— ФБР не позволит тебе разгуливать на свободе. Полагаю, ты нарушила какую-то договорённость с ними, верно?

— Пока ещё нет. А если даже и так, не кажется ли тебе, что у меня есть все основания обвинить их в провале?

— За что эти люди пытались убить тебя?

— Как только найдётся место, где я смогу спокойно подумать, тогда и решу, что делать дальше. Вполне возможно, что добровольно вернусь в ФБР. Но я не хочу умирать. Не хочу, чтоб умирали связанные со мной люди. — Фейт многозначительно взглянула на него.

— Ценю твою заботу, но как-нибудь сумею себя защитить. Так куда именно ты собираешься бежать? И как будешь туда добираться?

Фейт хотела было что-то сказать, но передумала. Она смотрела на Ли тревожно и хмуро.

— Если не будешь доверять мне, Фейт, ничего у тебя не получится, — мягко и убедительно произнёс Ли. — Могу, конечно, и отпустить тебя, но ещё не решил, стоит ли. Многое зависит от того, что ты думаешь об этом. Если ты нужна ФБР, чтоб свалить каких-то могущественных негодяев... кстати, пока все, что я видел, вроде бы указывает на это, то я на стороне федералов.

— Что, если я соглашусь вернуться, если они предоставят мне гарантии безопасности?

— Не лишено смысла. Но где гарантии, что ты вернёшься?

— А что, если ты пойдёшь со мной? — быстро спросила Фейт.

Ли нечаянно задел ногой лежавшего под столом Макса, тот вылез и укоризненно уставился на хозяина.

— Для того чтобы опознать тебя на плёнке, им понадобится время, — торопливо продолжила Фейт. — Но тот человек, которого ты ранил, — что, если он тоже опознает тебя и расскажет тем, кто его нанял? Тогда получается, что и ты в большой опасности.

— Ну, не уверен, что...

— Ли, — возбуждённо перебила его Фейт, — тебе никогда не приходило в голову, что человек, нанявший тебя следить за мной, следил и за тобой? Он мог использовать тебя, чтобы начать перестрелку.

— Что ж, если они следили за мной, то могли проследить и за тобой, — возразил Ли.

— А что, если они захотят повесить все на тебя?

Ли задумчиво присвистнул, осознавая безнадёжность своей ситуации. Ну и ночка выдалась, черт бы её побрал! Ведь он должен был это предвидеть. Анонимный клиент. Большая сумма наличными в виде аванса. Загадочная мишень. Заброшенный коттедж. Нет, он, наверное, был не в себе, когда согласился принять такое предложение.

— Да, слушаю, продолжай.

— У меня есть ячейка в депозитном банке округа Колумбия. Там наличные и две пластиковые карточки на другое имя. Если все забрать, это позволит нам убраться отсюда далеко и быстро. Проблема в одном: они могут следить за этим банком, предполагая, что я приду за деньгами. Поэтому мне нужна твоя помощь.

— Но у меня нет доступа к твоей ячейке.

— Ты поможешь мне проследить за местом, убедиться, что слежки там нет. Ты в этих делах мастер. Я войду, заберу все из ячейки и тут же выйду. Постараюсь проделать все это как можно скорее. Если заметим что-то подозрительное, всегда успеем удрать.

— Звучит так, словно мы собираемся ограбить этот банк, — недовольно заметил Ли.

— Клянусь Богом, все, что хранится в ячейке, принадлежит мне.

Ли почесал в затылке.

— Ладно, возможно, и получится. Ну а потом что?

— Потом мы отправимся на юг.

— Куда именно?

— На побережье Каролины. Там у меня есть домик.

— И ты зарегистрирована как его владелица? Они проверят и там.

— Я купила его от имени корпорации и подписала бумаги другим именем. Куда больше меня беспокоишь ты. Тебе нельзя путешествовать под твоим именем.

— Обо мне не волнуйся. У меня больше имён, чем у Ширли Маклейн, к тому же есть бумаги, подтверждающие это.

— Тогда все получится.

Ли взглянул на Макса. Пёс дремал, положив большую тяжёлую голову хозяину на колени. Ли нежно потрепал его за ухом.

— И надолго это?

Фейт покачала головой:

— Пока трудно сказать. Возможно, на неделю.

Ли вздохнул:

— На первом этаже живёт дамочка, которая позаботится о Максе.

— Так ты согласен?

— Надеюсь, ты уже поняла, что я за человек. Никогда не отказываю в помощи тому, кто в ней действительно нуждается. Но и роль дурачка-простофили тоже не по мне.

— Ты не произвёл на меня впечатления дурачка-простофили.

— Хочешь посмеяться? Тогда скажи это моей бывшей жене.

## Глава 11


Старинный городок Александрия находился на севере Виргинии, на берегу реки Потомак, примерно в пятнадцати минутах езды к югу от Вашингтона, округ Колумбия. Близость большой реки — именно поэтому здесь и был некогда основан город и довольно долго процветал, став крупным портом. Да и теперь жить в нем было приятно и комфортно, хотя река давно уже утратила свою ведущую роль в развитии Александрии.

Там в основном селились старые богатые семьи, а также нувориши, которые жили в элегантных кирпичных и каменных особняках конца восемнадцатого — начала двадцатого века. Несколько улиц были до сих пор вымощены булыжником, как уверяли старожилы, тем самым, по которому некогда разъезжали в каретах и верхом Вашингтон и Джефферсон. А дом, где провёл детство прославленный генерал и участник Гражданской войны Роберт Эдуард Ли, стоял на Ороноко-стрит, напротив другого его дома — того, где прошла юность этого выдающегося человека. Сама улица была названа в честь особого сорта прославленного виргинского табака, который здесь выращивали. Многие тротуары в городке были вымощены кирпичом; он окружал многочисленные старые деревья, издревле дававшие тень улицам, домам и их обитателям. Дворы и сады располагались за железными изгородями. Их наконечники были выкрашены золотой краской, в подражание бывшей европейской моде.

В этот ранний час на улочках старого города царила тишина: только дождь стучал по мостовой и ветер завывал в узловатых ветвях древних деревьев, вершины которых, казалось, цеплялись за низко плывшие серые тучи. Названия улиц свидетельствовали о колониальном происхождении городка: Кинг, Куин, Дьюк и Принс-стрит. Специальных мест для парковки здесь не было, поэтому на обочинах узких улочек теснились автомобили самых разнообразных марок и моделей. Рядом с двухсотлетними домами их кузова, блестящие хромом и металлом, выглядели особенно неуместно. Казалось, время повернуло вспять и из-за поворота вот-вот появится повозка или карета, запряжённая лошадьми.

Узкое четырехэтажное здание городского муниципалитета на Дьюк-стрит затесалось среди двухэтажных особняков и не отличалось особыми архитектурными достоинствами. В маленьком дворе одинокий скособоченный клён, в развилке меж ветвей полно облетевшей листвы. Изгородь из сварного железа в приличном, но не самом лучшем состоянии. Ни сад с растениями перед входом, ни задний двор, ни фонтан, ни кирпичная кладка стен не отличали этот дом от соседних.

Внешний вид здания был несколько запущенный, но внутри находилась элегантная обстановка. Все это объяснялось довольно веской причиной: Дэнни Бьюканан не хотел, чтобы фасад и двор бросались в глаза.

Горизонт осветили первые лучи солнца, а Бьюканан, уже одетый, сидел в маленькой библиотеке овальной формы, соседствовавшей со столовой. Внизу Бьюканана ждала машина, чтобы отвезти его в аэропорт Рейгана.

Сенатор, с которым предстояло встретиться Бьюканану, был членом одного из самых важных сенатских комитетов — комитета по ассигнованиям. Вместе с различными подкомитетами он контролировал правительственные кошельки. Но гораздо важнее для Бьюканана было то, что этот человек возглавлял также подкомитет по иностранным капиталовложениям, определявший, куда именно направятся деньги, предназначенные для помощи зарубежным странам. Этот высокий джентльмен с благородной внешностью, безупречными манерами и уверенным голосом был давнишним знакомым и партнёром Бьюканана. Он упивался властью, обретённой благодаря высокой должности, и жил на более широкую ногу, чем позволяли средства. Вознаграждения за отставку, которое должен был доставить ему Бьюканан, с лихвой хватило бы на несколько жизней.

Мошенническая схема Бьюканана развивалась неспешно. Сначала он изучал всех «игроков» на вашингтонском поле, даже тех, кто имел самое отдалённое отношение к достижению его цели, проверял, можно ли их подкупить. Многие члены конгресса были весьма состоятельными людьми. Многие, но далеко не все. Зачастую работа в конгрессе становилась для чиновников настоящим финансовым и семейным кошмаром. Члены конгресса жили на два дома, а квартиры и дома в Вашингтоне, как известно, далеко не дёшевы. Нередко их семьи не переезжали вместе с ними в столицу. Бьюканан подходил к потенциальному клиенту, падкому на деньги, и начинал прощупывать его на предмет возможного сотрудничества. Предлагаемая им сумма была поначалу невелика, но быстро увеличивалась, если клиент проявлял должный энтузиазм. Отбор шёл вполне успешно; Бьюканану всегда попадались люди, готовые обменять голоса и влияние на мирские соблазны. Возможно, они сознавали зыбкость границ между тем, что предлагает им Бьюканан, и тем, что каждый день происходит в Вашингтоне. Бьюканана не интересовало их отношение к конечной цели. Впрочем, эти люди никогда не отказывали в увеличении финансовой помощи слаборазвитым странам, и для него это было главным.

И ещё все они видели коллег, с неподдельным энтузиазмом занимающихся лоббированием уже после службы в конгрессе. Но кому нужно так надрываться? Бьюканан, уже имея богатый опыт, знал, что бывшие члены конгресса, как правило, никудышные лоббисты. Этим гордецам претило явиться туда, откуда они пришли, с протянутой рукой и просить о милости бывших коллег, на которых уже не имели никакого влияния. Гораздо лучше использовать их, пока они в обойме, обладают влиянием и властью. Сначала заставить их как следует потрудиться и позже щедро заплатить за труды. Есть ли что-нибудь лучше такого расклада?

Любопытно, подумал Бьюканан, понимает ли все это тот, с кем он назначил встречу на сегодня? Тот, кого он уже предал. Впрочем, предательство в этом городе всегда прекрасно оплачивалось. Но каждый продолжал цепляться за кресло, пока не стихнет музыка. Сенатор, конечно, огорчится. Что ж, придётся и ему разделить участь всех остальных.

Внезапно Бьюканан почувствовал неимоверную усталость. Ему не хотелось садиться в машину, не хотелось лететь на самолёте, но делать было нечего. Долг есть долг. «Неужели я по-прежнему принадлежу к классу филадельфийской прислуги?»

Только тут Бьюканан обратил внимание на стоящего рядом с ним высокого и плотного мужчину.

— Вам просили передать привет, — сказал тот. Все считали его водителем Бьюканана. На самом деле он был человеком Торнхила, обязанным опекать Бьюканана и пристально следить за всеми его действиями.

— И вы, пожалуйста, предайте мистеру Торнхилу самые искренние мои пожелания. Пусть живёт долго и не стареет ни на день, — ответил Бьюканан.

— Произошли важные изменения, о которых вам следует знать, — ровным голосом сообщил «водитель».

— А именно?

— Локхарт сотрудничает с ФБР с целью свалить вас.

У Бьюканана закружилась голова, и он испугался, что его вырвет.

— О чем это вы, черт возьми?

— Эта информация только что получена от одного из наших оперативных агентов внутри Бюро.

— Это означает, что они схватили её? Заставили работать на себя? — «Точно так вы поступили со мной».

— Нет, она сама пришла к ним.

Бьюканан едва сохранял спокойствие.

— Расскажите мне все, — попросил он.

«Водитель» выдал в ответ поток лжи, смешанной с правдой и полуправдой. Каждое слово он произносил с одинаковой, хорошо отработанной искренностью.

— Где сейчас Фейт?

— Исчезла. Залегла на дно. ФБР ищет её.

— Много ли она успела им рассказать? Следует ли мне готовиться к отъезду из страны?

— Нет. Игра только началась. И похоже, на основании того, что она им выложила, ещё нельзя предъявить обвинения. Рассказала им обо всем процессе, пояснила, как он осуществляется, а вот кто в него вовлечён, пока умолчала. Однако это не означает, что они не могут начать преследовать кого-то на основании выводов, сделанных из полученной от неё информации. Но им следует соблюдать крайнюю осторожность. Их мишени — не какие-нибудь там гамбургеры в «Макдоналдсе».

— И почтённый мистер Торнхил понятия не имеет, где находится Фейт? Надеюсь, хотя бы в этом случае шестое чувство не подведёт его?

— На этот счёт у меня нет информации, — ответил мужчина.

— Скверно же обстоят дела в разведывательном управлении, — иронически заметил Бьюканан, выдавив улыбку. Полено в камине, громко затрещав, выплюнуло на экран комок пенистой слизи. Бьюканан наблюдал за тем, как этот плевок, испаряясь, медленно сползает по сетчатой ткани. Деваться некуда, существованию его пришёл конец. В этом явно просматривается некий символ его собственной судьбы. — Может, мне стоит попытался отыскать её?

— Нет, теперь это не ваша забота.

Бьюканан уставился на водителя. Неужели этот идиот действительно только что сказал это?

— Да, но не вас отправят в тюрьму.

— Все будет нормально. Все получится. Продолжайте то, что начали.

— Мне нужна полная информация, вам ясно? — Бьюканан отвернулся к окну и наблюдал за реакцией «водителя» в зеркальном отражении стекла. Стоило ли произносить эти резкие слова? Бьюканан понял: этот раунд проигран им вчистую. Теперь уже ничего не исправить.

На улице было темно, никакого движения не наблюдалось, лишь знакомое цоканье белок, прыгающих по деревьям с ветки на ветку в надежде на выживание. В такой же игре задействован и он, Бьюканан, только более опасной и жестокой, чем прыжки по скользкой коре деревьев высотой в тридцать футов. Вот ветер начал раскачивать их кроны, издавая низкий завывающий стон, который слышишь порой в каминной трубе. В комнату вместе с порывом ветра просочился горьковатый дымок.

«Водитель» взглянул на часы.

— Через пятнадцать минут надо выезжать, иначе опоздаем на самолёт. — Он подхватил портфель Бьюканана, развернулся и вышел.

Роберт Торнхил всегда проявлял крайнюю осторожность в контактах с Бьюкананом. Никаких телефонных звонков — ни в дом, ни в офис. Личные встречи обставлялись так, чтобы не вызвать ни тени подозрения, в местах, за которыми сложно вести наблюдение. Уже самая первая встреча вызвала у Бьюканана непривычное чувство беспомощности перед собеседником, что в обычной жизни случалось с ним крайне редко. Торнхил совершенно спокойно, с непроницаемым видом представил веские доказательства противозаконных сделок Бьюканана с членами конгресса и высокопоставленными чиновниками; прослеживались связи даже с Белым домом. Все было записано на плёнку: обсуждения схем голосования, способов обойти законы, откровенные разговоры о том, что их ждёт после ухода в отставку, и какое и в какой именно форме они получат вознаграждение. Людям из ЦРУ удалось распутать сложную паутину подставных фондов и корпораций, созданных Бьюкананом для передачи денег чиновникам.

— Теперь будете работать на меня, — без обиняков заявил ему Торнхил. — Продолжайте делать то, что делали, до тех пор, пока моя сеть не станет крепче стали. И тогда вы отойдёте в сторону, чистенький, как младенец, и в игру вступлю я.

— Меня упекут в тюрьму, — возразил Бьюканан. — И никакие прежние заслуги мне не зачтутся.

Торнхил, как вспомнил теперь Бьюканан, проявил признаки лёгкого раздражения:

— Простите, если выразился не совсем ясно. На кону не тюрьма. На кону ваша жизнь. Вам остаётся работать на меня или расстаться с жизнью.

Бьюканан побледнел, но все ещё не сдавался:

— Государственный служащий угрожает мне убийством?

— Я особый государственный служащий. Я работаю в экстремальных обстоятельствах. И это оправдывает многие мои поступки.

— Мой ответ тот же. Нет.

— Вы говорите и за Фейт Локхарт? Или мне следует проконсультироваться с ней?

Эти слова произвели на Бьюканана впечатление разорвавшейся бомбы. Он понял: Роберт Торнхил не шутит. В манерах, внешности и речах этого джентльмена не было и намёка на шутку. И если порой он произносил нечто вроде: «Извините, но ничего не поделаешь», то на следующий день ты мог расстаться с жизнью. Торнхил очень осторожный, целеустремлённый, сосредоточенный и безжалостный человек. Так тогда подумал о нем Бьюканан. И ему пришлось пойти на сделку. С одной целью — спасти Фейт.

Теперь Бьюканан отчётливо видел подоплёку всех мер предосторожности, принимаемых Торнхилом. ФБР следило за ним. Что ж, они делали только свою работу. Бьюканан сомневался, что ФБР вливалось в команду Торнхила, когда дело доходило до тайных операций. Впрочем, у каждого есть ахиллесова пята. Поняв, что Бьюканан очень дорожит Фейт Локхарт, он теперь давил на него. Бьюканан уже давно пытался отыскать слабое место Торнхила.

Он развернулся в кресле и посмотрел на картину, висевшую на стене библиотеки. Портрет маслом — мать и дитя. Лет восемьдесят он провисел в каком-то частном музее. И, как выяснилось позже, принадлежал кисти одного из мастеров Ренессанса, впрочем, не слишком известного. Здесь мать выглядела защитницей, а её младенец — слабым и уязвимым. Изумительные краски, искусно выписанные лица, отблеск света на кисти руки матери, придававший особую изысканность и достоверность образу, — все это завораживало любого, кто хоть раз видел картину. Нежный изгиб пальчика, сияние глаз — каждый мазок кистью, каждая деталь выглядели необычайно живо. Казалось, ощущение живости и достоверности усилилось за четыреста лет.

Вот пример идеальной обоюдной любви, ничто не могло осложнить её или поставить под сомнение. На одном, самом примитивном уровне, простая биологическая связь. На другом — явление, осенённое Божественным прикосновением. Эта картина была одним из самых ценных приобретений Бьюканана. К сожалению, скоро придётся её продать. Да и весь дом, возможно, тоже. Деньги у Бьюканана кончались, их катастрофически не хватало даже на оплату услуг удалившихся от дел чиновников. Иногда Бьюканан испытывал угрызения совести — из-за того, что до сих пор не расстался с этой картиной. Ведь продав её, он поможет стольким людям. Но созерцание её приносило ему покой и утешение. В этом было что-то возвышенное. Да, эгоизм, конечно, причём в самом чистом виде, но ничто не доставляло Бьюканану большего наслаждения.

Впрочем, в такой момент это лишалось смысла. Ему пришёл конец, это ясно. Он понимал: Торнхил ни за что не позволит ему выйти сухим из воды. Никаких иллюзий насчёт того, что и люди его будут жить счастливо и спокойно на пенсии, Бьюканан не питал. Все они — его рабы и должны только ждать. И этот человек из ЦРУ, несмотря на любезность и даже утончённость манер, всего лишь шпион. А кто такие шпионы, как не самые завзятые лжецы? Однако Бьюканан надеялся подкрепить соглашение с ним при помощи своих карманных политиков. И то, что обещал Торнхил в ответ на помощь, Бьюканан непременно получит, нравится им это или нет.

Отблески пламени, играющие в камине, осветили лицо женщины на картине, и Бьюканану показалось, что он видит перед собой Фейт Локхарт. Такое случалось с ним не впервые. Взгляд его скользнул по полным губам, которые казались то чувственными, то капризно надутыми, в зависимости от освещения. Продолговатое лицо с тонкими чертами, волосы золотистые, а не каштаново-рыжие. Хотя если свет падает под определённым углом, они почти такие же, как у Фейт. И ещё глаза, от которых невозможно оторваться. Зрачок левого глаза слегка смещён, и это придаёт особую выразительность и глубину взгляду. И этот же недостаток словно наделяет женщину на картине властью видеть насквозь всех и каждого.

Первую встречу с Фейт он запомнил в мельчайших деталях. Выпускница колледжа, она ворвалась в его жизнь с энтузиазмом новообращённой миссионерки, готовой устремиться на помощь всему миру. В каком-то смысле Фейт была ещё сырым, незрелым материалом; поразительно наивная во многих отношениях, она знать не знала о том, как живут в Вашингтоне. И тем не менее, Фейт умела приковать к себе внимание, стоило ей появиться в комнате. Ну просто кинозвезда. Она была смешлива, но тут же, без всякого перехода, становилась очень серьёзной. Фейт умела польстить любому, гладила человека по голове, впиваясь в него мёртвой хваткой. Она незаметно и ненавязчиво добивалась всего, что считала нужным. Поговорив с ней минут пять, Бьюканан понял: в этой женщине есть все качества, необходимые для процветания в жизни. Первый месяц работы показал, что он не ошибся. Фейт усердно исполняла все его задания, трудилась, не зная усталости, вникала в суть дела, приводила игроков на поле в такое состояние, когда ими можно было вертеть, как заблагорассудится. И даже шла дальше. Фейт знала, что нужно каждому конкретному человеку, чтобы уйти с чувством победителя. Сжечь мосты в этом городе означало, что тебе уже не выжить. Рано или поздно понадобится помощь, а память у жителей этого столичного города особенно долгая. Упорная и живучая, как росомаха, Фейт терпела одно поражение за другим на многих фронтах, но не отступалась, пока не достигала победы. Таких, как она, Бьюканан ещё никогда не встречал. Они были вместе пятнадцать лет, дольше, чем многие супружеские пары. Фейт стала его семьёй. Той самой дочерью, тем ребёнком, иметь которого Бьюканан некогда отказался. И что теперь? Как ему защитить свою маленькую девочку?

Под мерный шелест дождя по крыше и завывание ветра в старой каминной трубе Бьюканан забыл о том, что его ждёт машина, забыл о самолёте, обо всех своих проблемах. Он не сводил глаз с портрета, на котором мягко играли блики догорающего пламени. Но завораживало его вовсе не произведение великого мастера.

Фейт не предавала его. Что бы ни говорил ему Торнхил, он в это никогда не поверит. Но теперь Фейт под подозрением у Торнхила, а это означает, что она в смертельной опасности. Бьюканан не сводил глаз с полотна.

— Беги, Фейт, беги, уноси ноги как можно быстрее, — еле слышно пробормотал он. И в голосе его слышалось отчаяние отца, видящего, как страшная смерть гонится по пятам за его ребёнком. Перед лицом матери-защитницы на полотне Бьюканан чувствовал себя ещё более бессильным.

## Глава 12


Брук Рейнольдс сидела в своём арендованном офисе, который находился примерно в десяти кварталах от здания оперативного отдела ФБР в Вашингтоне. Бюро иногда снимало такие офисы для своих агентов, занятых особо сложными и тайными расследованиями. Если бы такого агента подслушали где-нибудь в кафетерии или в коридоре, это привело бы к катастрофическим последствиям. Все дела, которыми занималось подразделение, выявлявшее случаи коррупции в среде госслужащих, носили весьма деликатный характер. «Клиентами» этого подразделения были вовсе не грабители банков в масках и с пушками наготове. Об этих людях часто писали на первых полосах газет, их часто показывали в телевизионных новостях, где они давали интервью.

Рейнольдс нагнулась, сняла лодочки на плоской подошве и потёрла ноющую от боли ступню о ножку кресла. Казалось, болят и ноют не только ноги, но все тело. Сухожилия словно стянуты, кожа раздражена, горло саднит. Хорошо, что ещё жива. В отличие от Кена Ньюмана. Первым делом Рейнольдс позвонила его жене, сказала, что хочет заехать и поговорить.

И отправилась к ней домой. О причинах визита Рейнольдс не сообщила, но Энн Ньюман уже знала, что её муж погиб. Рейнольдс поняла это из нескольких невнятных слов, произнесённых несчастной женщиной.

Обычно агента сопровождает в этой печальной миссии кто-то из старших по званию. Семья погибшего должна знать, что все Бюро, от старших до младших по чину, скорбит о случившемся. Однако Рейнольдс не стала дожидаться сопровождающего. Рейнольдс считала, что ответственность за смерть Кена лежит на ней, поэтому именно она должна сообщить семье о его гибели.

Приехав к Ньюманам, Рейнольдс сразу перешла к сути дела, обойдясь без подготовительной речи, чтобы не усугубить страдания вдовы. И соболезнования, принесённые ею несчастной, были самыми искренними. Рейнольдс никуда не спешила. Она обняла Энн, утешала её, проливала вместе с ней слезы. По мнению Рейнольдс, Энн стойко отнеслась к полному отсутствию информации. Гораздо лучше, чем отнеслась бы к этому сама Рейнольдс, если бы оказалась на её месте.

Энн разрешат увидеть тело мужа, после чего главный патологоанатом штата произведёт вскрытие. При этом обязаны присутствовать Конни и она, Рейнольдс, наряду с представителями полицейского управления штата Виргиния и прокуратуры, как положено в подобных случаях. Разглашать информацию о результатах вскрытия категорически возбранялось.

Они также рассчитывают на помощь Энн Ньюман, которой придётся держать под контролем скорбящих родственников и членов семьи. Конечно, наивно ожидать, что сокрушённая горем женщина поможет федеральному агентству, при том что ей даже не сообщили истинных причин и обстоятельств смерти мужа. Но таковы правила.

Покидая дом несчастной Энн, — детей забрали к себе друзья, — Рейнольдс не могла отделаться от ощущения, что в смерти мужа Энн винит прежде всего её. И, направляясь к машине, Рейнольдс отчасти соглашалась с ней. Вина же, которую испытывала сейчас Рейнольдс, напоминала занозу, глубоко засевшую в коже. Но не простую заострённую деревяшку, а как бы живое существо, свободно перемещающееся внутри её тела, в поисках места, где можно угнездиться, разрастись и постепенно убить свою жертву.

Выйдя из дома Ньюманов, Рейнольдс лицом к лицу столкнулась с директором ФБР, приехавшим выразить соболезнования вдове. Он также сказал сочувственные слова Рейнольдс, трагически потерявшей напарника. А затем сообщил, что ему передали содержание её разговора с Масси, и он склоняется в пользу её суждений. При этом директор дал понять, что желательно как можно скорее получить результаты расследования.

И вот теперь, заметив беспорядок, царивший в офисе, Рейнольдс вдруг подумала, что он вполне отражает сумятицу и хаос в её личной жизни. Большой письменный стол и более маленький, приставленный к нему, столик для переговоров были сплошь завалены папками с открытыми и незаконченными делами. От папок, книг и документов ломились полки, бумаги лежали кипами на полу и даже на диване, на котором иногда спала Рейнольдс, находясь вдалеке от детей.

Нет, конечно, она не бросила детей на произвол судьбы. С ними постоянно проживала няня, за ними приглядывала также девочка-подросток, дочка этой самой няни. И все же Рейнольдс мучило, что она не обеспечила своим детям нормальную жизнь. Розмари, чудесная женщина из Центральной Америки, обожала детей почти так же, как Рейнольдс, поддерживала в доме фантастическую чистоту и порядок. Еда всегда была приготовлена, одежда и бельё постираны и поглажены. Обходилось все это Рейнольдс примерно в четверть месячной зарплаты, и такая работа по дому стоила каждого потраченного пенни. Но после развода Рейнольдс придётся туго, она это хорошо понимала. Бывший муж не станет платить алименты. Он работал фотографом, снимал моделей, порой трудился дни и ночи напролёт, порой находился в долгом творческом простое. Рейнольдс ещё крупно повезёт, если её не заставят выплачивать алименты мужу. Ни о какой поддержке детям с его стороны нечего и мечтать, он сам до сих пор большой ребёнок. Таким на лбу надо ставить клеймо: «Папочка заслуживает порки».

Рейнольдс взглянула на часы. Как раз сейчас в лаборатории ФБР эксперты работают над изъятой плёнкой. Поскольку Рейнольдс получила особо секретное задание и о нем знали всего лишь несколько сотрудников, любая лабораторная работа проводилась под кодовым названием дела и вымышленным номером файла. Идеально было бы, конечно, иметь свой штат лабораторных сотрудников, но это потребует огромных дополнительных расходов, не вписывающихся в бюджет ФБР. Даже элитные подразделения по борьбе с преступностью должны довольствоваться тем, что даёт им Дядя Сэм. Обычно в таких случаях назначали особого агента, связующее звено между командой Рейнольдс и подразделениями экспертных служб, с целью координации действий между ними. Но в данном случае Рейнольдс не располагала временем, чтобы создать нормальные каналы связи. Она сама отвозила плёнку в лабораторию, и по распоряжению её непосредственного начальника этой плёнкой теперь занимались в первую очередь.

После визита к Энн Ньюман Рейнольдс отправилась домой. Полюбовавшись спящими детишками и приласкав их, она приняла душ, переоделась и поехала в офис работать. Все это время из головы у неё не выходила чёртова плёнка. И вдруг, словно в ответ на эти мысли Рейнольдс, зазвонил телефон.

— Да?

— Вам лучше подъехать лично, — сказал мужской голос. — Должен предупредить: новости не из приятных.

## Глава 13


Фейт проснулась словно от толчка. Посмотрела на часы. Уже почти семь. Ли настоял, чтобы она хоть немного передохнула, но Фейт не ожидала, что проспит так долго. Она села в постели и почувствовала, что голова как чугунная. Все тело ныло, и, перекинув ноги через край кровати, Фейт вдруг ощутила лёгкую тошноту. Спала она одетой, в костюме, лишь успела снять туфли и трусики перед тем, как забраться под одеяло.

Поднявшись с постели, Фейт пошла в ванную и взглянула на себя в зеркало. Боже! Волосы встрёпанные, лицо измятое, одежда грязная, а в голове полный сумбур. Ничего себе начался денёк.

Она включила душ и вернулась в спальню раздеться. Сняла с себя все и стояла голая посреди комнаты, когда в дверь постучал Ли.

— Да? — нервно откликнулась Фейт.

— Перед тем, как встать под душ, мы должны кое-что сделать, — сказал он через дверь.

— Что именно и зачем все это? — По спине у неё пробежали мурашки. Она быстро накинула одежду.

— Можно войти? — нетерпеливо спросил Ли.

Фейт отперла дверь.

— Что, собственно... — Слова замерли у неё на губах Фейт. Она чуть не вскрикнула, увидев человека на пороге.

Этот мужчина вовсе не походил на Ли Адамса. У него была короткая стрижка, обесцвеченные волосы щетинились мокрыми прядями. Под тон волосам короткая светлая бородка и усики, на носу солнечные очки, закрывающие пол-лица. И ещё глаза... теперь они казались не ярко-синими, а карими.

При виде её реакции мужчина усмехнулся:

— Вот и славно. Значит, прошёл тест.

— Ли?..

— Маскировка необходима, иначе мимо ФБР не проскользнуть.

С этими словами Ли протянул Фейт ножницы и коробочку с краской для волос.

— За короткими волосами ухаживать легче. И ещё мне кажется, что привлекательность блондинок сильно преувеличивают.

Она тупо смотрела на него.

— Хочешь, чтобы я остригла волосы? А потом перекрасила их?

— Нет. Постригу тебя я сам. Ну а потом, если угодно, могу и покрасить.

— Нет, это невозможно. Я не хочу.

— Придётся.

— Понимаю, в данных обстоятельствах это выглядит довольно глупо...

— Ты права, в данных обстоятельствах это очень глупо. Станешь брюнеткой, но это лучше, чем оказаться трупом.

Фейт попыталась возразить, но поняла, что Ли прав.

— Как подстричься? Совсем коротко?

Слегка склонив голову набок, Ли критически осмотрел её со всех сторон.

— Как насчёт стрижки в стиле Жанны д'Арк? Немного по мальчишески, но очень круто.

Фейт уставилась на него широко раскрытыми глазами.

— Потрясающе. По-мальчишески, но круто. Вот уж не думала, что все мои проблемы можно решить с помощью ножниц и тюбика с краской.

Они прошли в ванную. Ли защёлкал ножницами. Фейт крепко зажмурилась.

— Покрасить тебя? — спросил он, закончив стрижку.

— Да уж, будь любезен. А то мне страшно глаза открыть.

Они долго возились у раковины, мыли и споласкивали. От въедливого запаха краски Фейт слегка подташнивало на пустой желудок, но когда, наконец, она решилась взглянуть на себя в зеркало, то была приятно удивлена. Совсем не так плохо, как ей казалось. Короткие волосы подчёркивали форму головы, как выяснилось, просто замечательную. Тёмные волосы прекрасно сочетались с цветом кожи.

— Вот теперь полезай в душ, — сказал Ли. — Не бойся, краска не смоется. Фен под раковиной. Чистая одежда на постели.

Фейт окинула взглядом его крупную крепкую фигуру:

— Размеры у нас разные.

— Не беспокойся. Тряпок у меня полно.

Тридцать минут спустя Фейт вышла из спальни, облачённая в джинсы и фланелевую рубашку, куртку и сапожки на низком каблучке. Словом, превратилась из служащей в строгом костюме в студентку колледжа. И сразу почувствовала себя на несколько лет моложе. Короткие тёмные волосы окаймляли лицо, отчего заметно выигрывал цвет щёк и глаз. Новизна порой бывает так приятна.

Ли, сидевший за кухонным столом, оглядел Фейт и одобрительно кивнул:

— Тебе идёт. Здорово смотришься.

— Все только благодаря тебе. — Она посмотрела на его влажные волосы и спросила: — У тебя что, есть в доме вторая ванная?

— Нет, только одна, та, что в спальне. Принял душ, пока ты спала. Даже не стал сушить их феном, боялся тебя разбудить. Видишь, какой я деликатный и заботливый парень. Ещё не раз убедишься в этом.

Фейт поморщилась. Не так уж приятно узнать, что, когда она спала, Ли шастал по спальне. И ей представился Ли Адамс в образе эдакого маньяка, плотоядно щёлкающего ножницами и подкрадывающегося к постели, где она лежала раздетая и беззащитная.

— Да, должно быть, я вырубилась серьёзно, — небрежно заметила Фейт.

— Это уж точно. Я тоже вздремнул чуток. — Ли продолжал испытующе рассматривать её. — А знаешь, тебе лучше без макияжа.

Фейт улыбнулась:

— Красиво врёшь, ничего не скажешь. — Она разгладила перед рубашки. — Кстати, ты всегда держишь в квартире дамские шмотки?

Ли натянул носки, надел теннисные туфли. На нем были джинсы и белая майка, туго облегающая грудь. Бицепсы с вздувшимися венами так и ходили ходуном под гладкой загорелой кожей. От внимания Фейт также не укрылось, какая крепкая и толстая у него шея. Торс резко сужался к талии, отчего фигура Ли напоминала букву "Т", джинсы сидели в обтяжку, плотные бедра, казалось, того и гляди, прорвут синюю ткань. Он поймал на себе её взгляд, и Фейт тут же отвернулась.

— Это вещи моей племянницы Рашель, — объяснил Ли. — Девочка посещает юридический колледж в Мичигане. В прошлом году она проходила практику в местной юридической фирме, ну и жила здесь, у меня. Знаешь, за лето заработала больше бабок, чем я за год. Ну и оставила кое-какие свои шмотки. Повезло, что у вас с ней один размер. Следующим летом тоже, наверное, приедет.

— Предупреди, чтобы была осторожнее. Этот город опасен для людей.

— Не думаю, чтобы у неё возникли такие же, как у тебя, проблемы. Она собирается стать судьёй. Преступники будут обходить её стороной. Не то что некоторых.

Фейт, слегка покраснев, достала с полки кружку и налила себе кофе.

Ли поднялся.

— Извини. Как вырвалось, не пойму.

— Я заслуживаю худшего. Сама знаю.

— Ладно. Намекну кое-каким людишкам, пусть займутся тобой вплотную. Не сердись.

Фейт налила кофе и ему и села за стол. В кухню вошёл Макс, лизнул ей руку. Она улыбнулась и погладила собаку по широкой лобастой голове.

— За Максом присмотрят?

— Я уже договорился. — Ли взглянул на часы. — Скоро откроется банк. У нас ещё есть немного времени, чтобы собрать вещи. Заберём в банке все, что там у тебя лежит, оттуда в аэропорт, купим билеты и улетим.

— Могу позвонить из аэропорта и договориться, чтоб подготовили дом к нашему приезду. Или позвонить отсюда?

— Нет. Линия, возможно, прослушивается.

— Как-то не подумала об этом.

— Ладно, пора собираться. — Ли отпил глоток кофе. — Надеюсь, то твоё место никем не занято.

— О чем ты? Я ведь владелица. По крайней мере, по другим моим документам.

— Маленький дом?

— Ну, как сказать. Думаю, тебе там будет вполне комфортно.

— Я человек неприхотливый. — Ли отнёс кофе в спальню и вышел оттуда через несколько минут в темно-синем свитере, надетом поверх майки. Усы и бородка исчезли, на голове красовалась бейсболка. В руках он держал небольшой пластиковый пакет.

— Свидетельства наших волшебных превращений, — пояснил он.

— Как же ты без грима?

— Это я на время, для миссис Картер. Она у меня ко многому привыкла, но если я вдруг появлюсь в облике незнакомого ей мужчины, боюсь, для бедняжки это будет уж слишком. Особенно в столь ранний час. К тому же не хочу, чтобы позже она описывала мою новую внешность незваным гостям.

— Молодец, соображаешь, — одобрительно кивнула Фейт. — Это вселяет в меня надежду.

Ли позвал Макса. Большой пёс послушно пошёл из гостиной в кухню, лениво потянулся всем длинным телом и уселся рядом с Ли.

— Если зазвонит телефон, не подходи. И держись подальше от окон.

Фейт кивнула, и Ли с Максом ушли. Она взяла кружку с кофе и обошла небольшую квартиру, напоминавшую странный гибрид захламлённого общежития какого-нибудь студента и жилья более зрелого человека. Там, где должна была бы находиться столовая, Фейт увидела гимнастический зал. Правда, никаких дорогих современных тренажёров и приспособлений по последнему слову техники она здесь не обнаружила. Несколько штанг, напольные весы и турник. В одном углу висела тяжёлая боксёрская груша, на маленьком столике лежали боксёрские перчатки и ещё одни, для поднятия тяжестей. Тут же, рядом с коробкой талька, аккуратной стопкой сложены полотенца и бинты для запястий.

Стены украшали несколько снимков мужчин в белой морской форме. Фейт без труда нашла на них Ли. Он почти не изменился — и в восемнадцать выглядел так же, как сейчас. Только лицо стало другим, более чётким и угловатым, что придавало ему привлекательности и чисто мужского шарма. За что такая несправедливость? Почему с возрастом мужчины становятся интереснее? Тут же висели черно-белые и цветные снимки Ли на боксёрском ринге. На одном из них он стоял, торжественно вскинув вверх руку в перчатке, а на его груди красовалась медаль. Выражение лица такое спокойное, будто он не сомневался в победе и считал её делом решённым. Словно и мысли не допускал, что может проиграть этот бой.

Фейт толкнула боксёрскую грушу кулачком, рука и запястье сразу заныли от боли. И она тут же вспомнила, какие большие и сильные руки у Ли, а костяшки пальцев напоминают горную гряду в миниатюре. Очень сильный, спортивный и крутой этот парень, Ли Адамс. Мужчина, способный защитить кого угодно. Оставалось надеяться, что он на её стороне.

Фейт прошла в спальню. На тумбочке рядом с кроватью лежал мобильный телефон, а рядом с ним — какой-то портативный прибор с настораживающей кнопкой. Видно, вчера Фейт слишком устала, а потому не заметила его. «Интересно, — вдруг подумала она, — спит ли Ли с пистолетом под подушкой? Вызваны ли все эти меры предосторожности параноидальным страхом, или же он знает нечто такое, что неведомо другим?»

Вдруг Фейт пришло в голову: не боится ли он, что она убежит? Фейт пошла в прихожую. О двери беспокоиться нечего, он сразу заметит, если она выйдет. Но есть ещё одна дверь, задняя, та, что на кухне. Фейт подошла к ней и подёргала. Заперта. Намертво. Такой замок можно открыть только ключом и изнутри. На окнах тоже замки. Фейт разозлилась, почувствовав себя в ловушке. Впрочем, справедливости ради следовало заметить: она оказалась в ловушке ещё до того, как встретила Ли Адамса.

И Фейт продолжила осматривать квартиру. Она улыбнулась, увидев целую коллекцию пластинок в оригинальных обложках, а над полочкой в рамке — афишу фильма «Стинг». Фейт усомнилась, что у такого человека, как Ли Адамс, есть проигрыватель для компакт-дисков или кабельное телевиденье. Она отворила ещё одну дверь и вошла в комнату. Письменный стол, картотечные ящики, какая-то сложная телефонная система и полки, сплошь забитые папками. На столе тоже папки, сложенные аккуратными стопками, календарь и канцелярские принадлежности. Очевидно, здесь кабинет Ли, место, где он работает.

Если так, то, возможно, здесь же находится досье на неё. Ли не появится ещё несколько минут. Фейт начала осторожно перелистывать бумаги на столе. Просмотрев ящики письменного стола, она подошла к картотеке. Похоже, Ли — человек аккуратный, организованный, и клиентов у него много. Судя по наклейкам, он в основном имел дело с фирмами и юридическими конторами. Вернее, с разного рода адвокатами, поскольку сторона обвинения обычно пользовалась услугами собственных детективов.

Внезапно на столе зазвонил телефон, Фейт вздрогнула от неожиданности. Дрожа, она приблизилась к столу. На дисплее светился номер звонившего. Междугородний звонок, код 215. Кажется, это код Филадельфии. Да, точно Филадельфия, вспомнила Фейт. На автоответчике зазвучал голос Ли, он просил звонившего оставить сообщение после гудка. Когда человек заговорил, Фейт окаменела.

— Где Фейт Локхарт? — встревоженно спросил Дэнни Бьюканан и задал ещё несколько вопросов. Что удалось выяснить Ли? Ему нужны ответы, причём немедленно. Оставив номер своего телефона, Бьюканан повесил трубку. Фейт попятилась от стола, совершенно потрясённая тем, что услышала. В голове её неотвязно вертелись мысли о предательстве. И вдруг позади послышался какой-то звук. Фейт быстро обернулась и испуганно ахнула. Ли смотрел прямо на неё.

## Глава 14


Бьюканан оглядел оживлённый зал аэропорта. Он рисковал, позвонив напрямую Ли Адамсу, но выбора у него почти не было. Бьюканан пристально разглядывал людей в зале, пытаясь угадать, кто же следит за ним теперь. Пожилая леди в уголке с пучком седых волос на затылке и большой сумкой? Она летела вместе с ним. Или же высокий мужчина средних лет, который расхаживал по проходу, пока Бьюканан говорил по телефону? Он тоже был в самолёте.

Люди Торнхила могли быть где угодно и кем угодно. Человек Торнхила — все равно что атака нервно-паралитическим газом. Врага не видно, а оружие его действует. Бьюканана охватило чувство полнейшей беспомощности.

Больше всего на свете он боялся, что Торнхил вовлечёт Фейт в свои планы или же сочтёт, что она ему помеха. Торнхил может оттолкнуть Фейт, но никогда и ни за что не оставит её в покое. Поэтому он и нанял Ли Адамса следить за ней. Развязка близилась, и Бьюканан хотел убедиться, что Фейт в безопасности.

Бьюканан смотрел телефонную книгу, использовал другие возможности, прибегнув к простейшей логике. Первым в списке частных сыщиков ему попался именно Ли Адамс. Бьюканан чуть не рассмеялся вслух. Впрочем, в отличие от Торнхила, он не имел в своём распоряжении целой армии агентов. И ещё Бьюканан понимал: раз Ли Адамс не объявился, значит, он мёртв.

Бьюканан задумался. Может, броситься к кассе, купить билет на первый же рейс, куда угодно, в какой-нибудь забытый Богом край, и затеряться там? Но одно дело — фантазировать, и совсем другое — осуществить задуманное. Допустим, он попытается удрать. Тут же придёт в действие невидимая армия агентов Торнхила, материализуется, словно из воздуха, и попрёт на него изо всех щелей, показывая любому, кто только попробует вмешаться, официального вида бляхи и значки. И тогда Бьюканана отведут в неприметную комнатку в недрах аэропорта Филадельфии. А там уже, спокойно покуривая трубку, его будет поджидать Роберт Торнхил, в своём безупречном костюме-тройке и с высокомерным выражением лица. И спокойненько спросит Бьюканана, желает ли он расстаться с жизнью сию же минуту. Потому что Торнхил всегда может устроить это расставание, если сочтёт нужным. Вот тогда у Бьюканана не останется никакого выхода.

Наконец Дэнни Бьюканан сделал то, что и следовало. Вышел из здания аэропорта, сел в поджидавшую его машину и отправился на встречу со своим другом сенатором. Чтобы вбить ещё один гвоздь в гроб человека, и все это с улыбочкой и в самой обезоруживающей манере, да к тому же с подслушивающим устройством, находившимся при нем. Приборчик столь маленький и технически совершенный, что его не могли засечь даже самые чувствительные детекторы. А следом за ним отъедет от здания аэропорта и проводит до нужного места специальный фургон технической службы, и люди, сидящие в нем, услышат каждое сказанное им и сенатором слово.

На случай, если что-то вдруг нарушит связь с подслушивающим устройством, Бьюканана снабдили портфелем, в раму которого был встроен портативный магнитофон. Он приводился в действие лёгким поворотом ручки портфеля. И этот прибор никак не могли засечь детекторы, установленные в аэропорту. Торнхил действительно обо всем позаботился. Черт бы его побрал!

По пути к месту назначения Бьюканан тешил себя самыми дерзкими фантазиями. Он представлял себе униженного и сломленного, просящего о пощаде Торнхила. Он же, Бьюканан, держат в руках устрашающий набор: клубок ядовитых змей, кипящее масло и огромное заржавленное мачете.

Если в только мечты воплощались в реальность!

* * *

Мужчина лет тридцати пяти, сидевший в зале ожидания аэропорта, был аккуратно и коротко подстрижен, одет в тёмный костюм консервативного покроя и работал на портативном компьютере. И, как в зеркале, видел на мониторе тысячи проходивших мимо него пассажиров. Казалось, он целиком поглощён своим занятием, потому время от времени бормотал что-то себе под нос. На взгляд обычного человека, он выглядел как мелкий бизнесмен, готовящийся к распродаже или создающий отчёт по маркетингу. На самом деле мужчина говорил не сам с собой, а в миниатюрный микрофон, вмонтированный в его галстук. А инфракрасные входы для данных на обратной стороне его компьютера были не чем иным, как сенсорами. Один был предназначен для приёма электронных сигналов. Другой — для улавливания звуков, которые затем формировались в слова и бежали строкой по экрану. Первый сенсор запросто уловил номер телефона, по которому звонил Бьюканан, и передал его на экран. Голосовой сенсор немного заклинивало — слишком уж много вокруг болтали, — но тем не менее он тоже справился и передал мужчине нечто такое, от чего он пришёл в сильное возбуждение. Слова «Где Фейт Локхарт?» высветились прямо перед ним.

Мужчина передал номер телефона и всю остальную информацию своим коллегам в Вашингтоне. В считанные секунды большой компьютер в Лэнгли установил владельца телефона и адрес, по которому был зарегистрирован этот номер. Через несколько минут Торнхил отправил по этому адресу команду опытных и преданных ему профессионалов.

Инструкции его были просты. Если Фейт Локхарт окажется там, её следует «убрать». То был весьма распространённый в практике шпионажа термин, созданный для маскировки истинных намерений. Словно под этим подразумевалось нечто вроде увольнения, когда человека просят забрать все свои личные вещи и покинуть здание. И это вместо того, чтобы получить пулю в лоб. Того, кто находился по этому адресу вместе с ней, ждала та же участь. И все это делалось исключительно ради блага и процветания родной страны.

## Глава 15


— Ну и напугал же ты меня, — выдохнула Фейт, стараясь унять дрожь.

Ли вошёл в комнату и огляделся.

— Что ты делала в моем кабинете?

— Ничего. Просто ходила по квартире. Не знала, что у тебя здесь есть кабинет.

— Тебе незачем это знать.

— Когда вошла, мне показалось, что за окном раздался какой-то звук.

— Да, звук был, но не за окном. — И Ли указал на дверной косяк.

Только тут Фейт заметила прямоугольный кусочек белого пластика, закреплённый чуть ниже ручки.

— Это сенсор. Стоит человеку открыть дверь, и он заденет сенсор. А тот, в свою очередь, пошлёт мне звуковой сигнал. — Ли вытащил из кармана маленький приборчик. — Если бы мне не пришлось успокаивать Макса у миссис Картер, я прибежал бы сюда гораздо раньше. — Он хмуро взглянул на неё. — Я не одобряю подобные штучки, Фейт.

— Да я просто ходила по дому, не зная, как убить время.

— Оригинальное выбрано слово. «Убить».

— Ничего плохого я против тебя не замышляла. Клянусь, Ли.

— Ладно, пора заканчивать сборы. Нельзя заставлять ждать твоих банкиров.

Фейт избегала даже смотреть на телефон. Ли не должен услышать оставленного для него сообщения. Теперь ясно: его нанял Бьюканан, чтобы следить за ней. Может, это он убил агента вчера вечером? Может, когда они сядут в самолёт и взлетят, Ли вытолкнет её с высоты в тридцать тысяч футов и злобно захохочет, когда она, визжа от ужаса, будет лететь к земле? Впрочем, Ли мог убить её в любой момент, начиная со вчерашнего вечера. А проще всего было убить её в коттедже и оставить труп там. Да, теперь Фейт понимала: так было бы проще всего, если бы не Дэнни. Если бы он не хотел знать, что именно она успела рассказать ФБР. Только это и объясняет, почему Фейт до сих пор жива и почему Ли так упорно старался разговорить её. Стоит ей рассказать все, и он прикончит её. И вот теперь они вместе летят в Северную Каролину, на побережье, в уединённое место, где в это время года народа почти нет. Фейт медленно вышла из комнаты. У неё был вид человека, приговорённого к казни.

Двадцать минут спустя Фейт застегнула молнию на своей дорожной сумке, взяла дамскую сумочку и перекинула ремешок через плечо. Ли вошёл в спальню и снова наклеил усы и бороду, а вот кепка-бейсболка исчезла. В правой руке он держал пистолет, две коробки с патронами и кожаную кобуру.

Фейт наблюдала за тем, как Ли аккуратно перекладывает патроны в специальный контейнер.

— Но оружие нельзя проносить на борт самолёта, — заметила она.

— Шутишь, что ли? Что за ерунда! — Не глядя на неё, Ли закрыл крышку контейнера и запер его на маленький ключик, который сразу же сунул в карман, — Пушку можно пронести на борт, если ты запишешь в декларации, что у тебя есть оружие, и покажешь его. Они убедятся, что пистолет не заряжён, а патроны находятся в надёжном месте. — Он постучал костяшками пальцев по алюминиевому контейнеру. — Вот здесь. Могут проверить и контейнер, пересчитать всю сотню патронов или сколько их тут и убедиться, что они произведены не кустарным, а промышленным способом. Потом пометят контейнер специальной биркой, и он полетит вместе с нами, но в багажном отсеке. Куда мне будет весьма проблематично пробраться, если вдруг придёт в голову угнать этот гребаный самолёт. Ты не согласна?

— Спасибо за объяснение, — ответила Фейт.

— Я не какой-нибудь там долбаный любитель, — буркнул Ли.

— Я этого и не говорила.

— Ещё бы!

— Ладно, не сердись. Извини. — Фейт немного помедлила; ей хотелось установить более доверительные отношения с этим странным человеком. Она имела на то несколько причин, главной из которых была забота о собственном выживании. — Можно попросить тебя об одном одолжении?

Ли подозрительно взглянул на неё.

— Называй меня Фейт, ладно?

Тут в дверь позвонили, и оба они вздрогнули.

Ли взглянул на часы:

— Для обычных гостей рановато.

Фейт, как заворожённая, наблюдала за его действиями. Ловкость рук невероятная. Через двадцать секунд пистолет уже был заряжён вынутыми из контейнера патронами. Затем Ли сунул контейнер и оставшиеся коробки в небольшой рюкзак и перекинул его через плечо.

— Бери свою сумку.

— Как думаешь, кто это? — В ушах Фейт от волнения стучала кровь.

— Сейчас выясним.

Они тихо вышли в коридор, и вслед за Ли Фейт подкралась к входной двери.

Он взглянул на экран камеры слежения. На крыльце перед дверью стоял мужчина с двумя пакетами в руках. Была отчётливо видна знакомая коричневая форма. Мужчина выждал секунду-другую и снова позвонил.

— Это почтальон из частной службы доставки, — с облегчением прошептала Фейт.

Ли не отрывал глаз от экрана.

— Не похоже. — Он нажал на какую-то кнопку, и на экране высветилась часть улицы перед домом. Фейт смотрела и чувствовала, что чего-то здесь не хватает.

— Где его фургон? — спросила она, и сердце у неё защемило от страха.

— Молодец, хороший вопрос. И потом, я отлично знаю местного парня из частной службы доставки, а это вовсе не он.

— Может, тот, твой, в отпуске?

— Вообще-то он только что вернулся после недельного путешествия на острова со своей невестой. К тому же в это время суток он никогда не приезжает. А это означает, что у нас большие проблемы.

— Можно выбраться через заднюю дверь.

— Конечно. Они такие дураки, что забыли перекрыть все входы и выходы.

— Но пока тут лишь один человек.

— Верно, один, но только тот, кого мы видим. Он подошёл спереди и отвлекает внимание на себя. А остальные, вероятно, ждут нас у заднего крыльца с распростёртыми объятиями.

— Получается, мы в ловушке, — прошептала Фейт.

Тут мужчина позвонил снова, и палец Ли потянулся к кнопке, включающей переговорное устройство.

Фейт схватила его за руку:

— Ты что это задумал, черт побери?

— Спрошу, что ему надо. И если он ответит, что из службы доставки, впущу.

— Впустишь?.. — замирающим от страха голосом пробормотала Фейт и покосилась на пистолет. — Хочешь устроить перестрелку в собственном доме?

Лицо у Ли точно окаменело.

— Слушай внимательно. Когда скажу «беги», уноси задницу. Да побыстрее, словно в спину тебе дышит сама смерть.

— Бежать? Но куда?

— За мной. И хватит вопросов.

Ли надавил на кнопку. Мужчина назвался почтальоном, и Ли отворил дверь с помощью пульта дистанционного управления. Одновременно он привёл в действие систему сигнализации. Входная дверь распахнулась, в ту же секунду Ли схватил Фейт за руку и потащил в коридор. Напротив входа в его квартиру находилась ещё одна дверь. Номера квартиры на ней не значилось. Шаги «почтальона» гулким эхом разносились по коридору, а Ли уже отпер ту дверь, втолкнул Фейт, скользнул следом за ней и тихо притворил, а потом и запер за собой дверь. В квартире царила тьма, но Ли это помещение, очевидно, было хорошо знакомо. Он повёл Фейт в самую его глубину, толкнул очередную дверь, и они оказались в каморке, которую Фейт приняла за небольшую спальню.

Ещё одна дверь. Ли распахнул её и снова подтолкнул Фейт. Она вошла внутрь и, как ей показалось, сразу упёрлась в стенку. Ли последовал за ней. Они стояли в тесноте, прижавшись друг к другу, как в будке телефона-автомата. Когда он затворил за собой дверь, стало темно, как в колодце.

Ли наклонился к уху Фейт и еле слышно прошептал:

— Прямо перед тобой лестница. Стремянка. Вот ступеньки. — Он взял её за руку и заставил нащупать ступеньку. И шёпотом продолжил: — Давай сюда сумку и полезай. Только медленно. Тише едешь, дальше будешь. Я за тобой. Когда доберёшься до самого верха, остановись и жди.

Фейт начала медленно подниматься по стремянке, и вдруг у неё закружилась голова и стало нечем дышать. Приступ клаустрофобии. К тому же лестница казалась такой шаткой. От этого всего, от страха и неизвестности Фейт почувствовала, что её вот-вот вырвет.

Однако она продолжала подниматься, медленно переставляя ноги. Потом, обретя уверенность, начала передвигаться быстрее. Но спешка к добру не привела: нога не попала на ступеньку, Фейт соскользнула и больно ударилась подбородком о нижнюю ступеньку. Но в ту же секунду сильная рука Ли подхватила её снизу, поддержала, не дала сорваться. Фейт передохнула секунду, стараясь успокоиться и не обращать внимания на боль в подбородке, после чего полезла наверх. И лишь ощутив, что упёрлась головой в потолок, остановилась.

Ли стоял ступенькой ниже. Потом поднялся к ней, поставив ноги вплотную к её ногам, и навалился на Фейт всем телом. Она не понимала, что собирается сделать Ли. Ей было больно дышать, потому что грудь вдавилась в одну из верхних ступенек. На миг мелькнула ужасная мысль: Ли специально подстроил все это, заманил её сюда, чтобы изнасиловать. Но тут над головой блеснул свет, в лицо ударил порыв свежего воздуха. И Ли тут же отстранился от Фейт. Она смотрела наверх, растерянно щурясь. Вид синего неба казался столь прекрасным по контрасту с душной темнотой, что Фейт едва не заплакала от счастья.

— Вылезай на крышу, но не высовывайся. Пригибайся как можно ниже, — шепнул ей Ли.

Фейт сделала ещё один шаг, подтянулась и вылезла на крышу, плоскую и ровную, залитую гудроном. Фейт увидела громоздкие трубы старых отопительных устройств и современные установки кондиционеров. За ними можно было спрятаться, и Фейт поползла к ближайшей из них.

Ли все ещё стоял на стремянке. Прислушавшись к чему-то, взглянул на часы. Тот, кто пришёл, находится сейчас возле двери в его квартиру. Он позвонит и будет ждать, когда ему ответят. В запасе у них секунд тридцать — именно столько времени понадобится «почтальону», чтобы понять, что никто ему не откроет. Маловато, конечно. Потом «почтальон» свяжется со своими людьми, которые, как понимал Ли, находятся где-то поблизости. Он достал из кармана мобильник и набрал номер.

— Миссис Картер? Это я, Ли Адамс. У меня к вам просьба. Выпустите Макса в коридор... Да, понимаю. И знаю, что он сразу бросится к двери в мою квартиру. Это-то мне и надо. Я забыл сделать ему укол. И пожалуйста, побыстрее, потому что я уже опаздываю.

Ли сунул телефон в карман, выбросил на крышу сумки и вылез сам. Закрыв люк, он запер его на задвижку снаружи. Оглядевшись и увидев Фейт, он подхватил сумки и пополз к ней.

— Все нормально. Немного времени у нас ещё есть.

Снизу послышался громкий собачий лай, и Ли улыбнулся:

— За мной!

И они по-пластунски поползли к краю крыши. Крыша здания, примыкавшего к дому Ли, находилась футов на пять ниже. Ли знаком приказал Фейт приблизиться и дать ему руку. Она повиновалась. Ли спустил её вниз, и ноги девушки коснулись крыши соседнего дома. Потом спрыгнул сам Ли, и тотчас из его дома послышались крики.

— О'кей. Они решили атаковать. Выбили дверь, включилась система сигнализации. Копы из вневедомственной охраны примчатся сюда в считанные минуты. Такая заваруха начнётся!

— А как же мы? — спросила Фейт.

— Переберёмся по крышам ещё через три дома и спустимся по пожарной лестнице. Пошли. Быстро!

Через пять минут они уже шли по узкому проулку, потом завернули за угол и оказались на тихой окраинной улочке, застроенной невысокими домами. По обе стороны тротуара стояли автомобили. Из-за домов доносились удары теннисного мяча. И вскоре Фейт увидела корт, окружённый высокими соснами, которые были частью небольшого парка напротив жилой застройки.

Тут она заметила, что Ли присматривается к автомобилям, припаркованным у обочины. Он отбежал в сторону, вошёл в парк, в густую траву, и наклонился, а когда выпрямился, Фейт увидела у него в руке теннисный мячик, один из многих, затерявшихся в траве. Ли снова подошёл к Фейт, и она увидела, что он проделывает в мяче дырку складным карманным ножом.

— Зачем это? — удивилась Фейт.

— Иди вперёд по тротуару, только спокойно, не оглядываясь.

— Но, Ли...

— Делай, что тебе говорят, Фейт!

Она пошла по тротуару, а Ли шагал чуть впереди, по той же стороне улицы, вдоль ряда автомобилей, присматриваясь к ним цепким взглядом. Наконец остановился возле новенькой роскошной машины.

— За нами никто не следит? — спросил он.

Фейт покачала головой.

Ли подошёл к машине и поднёс теннисный мячик той стороной, где находилось отверстие, к дверному замку.

Фейт изумлённо смотрела на него:

— Что ты делаешь?

Вместо ответа он изо всей силы ударил кулаком по мячу, выпустив из него воздух. Щёлкнули автоматические замки, и все четыре дверцы распахнулись.

— Как это тебе удалось?

— Залезай.

Ли занял водительское место, Фейт села рядом с ним.

Склонившись над панелью управления, он снял её, нашёл какие-то проводки.

— Новые машины имеют специальную защиту от угона. С помощью проводков их не... — Не успела Фейт закончить фразы, как послышалось урчание мотора.

Ли выпрямился, включил первую скорость, съехал с обочины и взглянул на Фейт:

— Что?

— Ладно, проводки, это я ещё понимаю. Но как тебе удалось отпереть дверцу теннисным мячиком?

— У каждого есть свои профессиональные секреты.

* * *

Ли ждал в машине, насторожённо осматриваясь по сторонам, а Фейт вошла в банк, объяснила, что ей нужно, помощнику управляющего и вписала своё имя в специальную форму. Сердце ускоренно билось от волнения. «Спокойно, девочка, не торопись, шаг за шагом», — твердила она себе. К счастью, помощника управляющего Фейт знала.

В глазах его светилось любопытство: он заметил, как изменилась её внешность.

— Кризис переходного возраста, — улыбнулась Фейт, перехватив его взгляд. — Захотелось выглядеть моложе и современнее.

— Вам очень идёт, мисс Локхарт, — галантно сказал он. Помощник управляющего взял у неё ключ, вставил его в замочную скважину, затем вставил в другую скважину тот, что находился у него, отпер дверцу сейфа и вытащил из ячейки плоскую металлическую коробку. После этого они вышли из хранилища, он отнёс коробку в специальное помещение, предназначенное для клиентов депозитария, и удалился. Фейт проводила его взглядом.

Что, если он один из них? Что, если он пошёл звонить в полицию или в ФБР? Но ничего подобного не произошло. Помощник управляющего сел за стол, открыл белый пакетик, достал пончик в сахарной глазури и начал есть.

Немного успокоившись, Фейт заперла дверь и занялась металлической коробкой. Открыв её, она осмотрела содержимое, сгребла все в сумку и заперла коробку на ключ. Молодой человек убрал её в ячейку сейфа, и Фейт, стараясь держаться спокойно и уверенно, вышла из банка.

Она села в машину, и они с Ли проехали по федеральной автостраде 395, свернули на широкий городской проспект и направились к югу, к аэропорту Рейгана. Утренний час пик был в разгаре, но почти все машины плотным потоком двигались во встречном направлении, к городу, поэтому Ли ехал с приличной скоростью.

Фейт украдкой взглянула на Ли. Тот смотрел прямо перед собой, поглощённый какими-то своими мыслями.

— А ты молодец. Ловко от них отвязался, — заметила она.

— Вообще-то подпустил их ближе, чем хотелось. — Ли покачал головой. — Больше всего меня сейчас беспокоит Макс, хотя это кажется глупым в таких обстоятельствах.

— Не вижу ничего глупого.

— Мы с Максом уже давно вместе, прожили много лет бок о бок, я и мой старый пёс.

— Едва ли они причинят ему вред, ведь кругом полно народу.

— И мне хотелось бы так думать, но это не тот случай. Если эти типы спокойно убивают людей, то уж собаку...

— Мне страшно жаль, что ты пошёл на это из-за меня.

— Что ж, это только собака. К тому же у нас есть и другие проблемы, верно, Фейт?

Она кивнула:

— Да.

— Боюсь, что трюк с магнитом не сработал. Им удалось опознать меня по плёнке, но как-то слишком быстро. — Он покачал головой. — Уж очень они шустрые оказались, и это мне совсем не нравится.

Сердце у Фейт ёкнуло. Если даже Ли напуган, что же думать и чувствовать ей?

— Это нарушит наши планы? — осторожно спросила она.

— Я подготовился бы лучше, если бы ты объяснила, что происходит.

Фейт видела героическое поведение этого человека, и ей очень хотелось довериться ему. Но из головы не выходил телефонный звонок Бьюканана, случайно подслушанный ею.

— Вот доберёмся до Северной Каролины, тогда и выложим все карты на стол, — сказала она. — И я, и ты.

## Глава 16


Торнхил опустил телефонную трубку на рычаг и оглядел помещение офиса. Судя по выражению лица, он был не на шутку встревожен. Птичка упорхнула, гнёздышко опустело. Мало того, одного из его агентов искусала собака. Поступали сообщения о мужчине и женщине, бегущим по улице. Нет, это уж слишком. По натуре Торнхил был терпелив, привык работать над разными проектами долгие годы, но и его терпению настал предел. Люди Торнхила выслушали сообщение Бьюканана, оставленное на автоответчике Адамса. Они изъяли плёнку и дали прослушать её Торнхилу по секретной линии связи.

— Так, значит, ты нанял частного детектива, Дэнни, — злобно пробормотал Торнхил. — Ничего, ты мне за это ещё заплатишь. — Он задумчиво кивнул. — Заставлю тебя расплатиться сполна.

На вызов системы сигнализации примчалась полиция, но тут же ретировалась, едва люди Торнхила помахали перед ними своими удостоверениями личности. Согласно существующему законодательству, ЦРУ не имело права проводить операции на территории США. Поэтому люди Торнхила пользовались разными документами, в зависимости от того, с кем приходилось иметь дело.

Они отослали патрульных, взяв с них слово молчать о том, что видели. Торнхилу не нравилось все это. Слишком уж близко они подошли. Играли, что называется, на грани фола. Кругом сплошные дыры и уязвимые места, через которые могли подобраться к нему самому.

Он подошёл к окну, выглянул наружу. Прекрасный осенний день, кроны деревьев уже тронуты желтизной. Рассматривая листву, Торнхил задумчиво попыхивал трубкой — больше ему ничего не оставалось. В штаб-квартире ЦРУ не курили. В кабинете у заместителя директора был балкончик, где Торнхил мог спокойно посидеть и покурить, но это не удовлетворяло его. Во времена «холодной войны» во всех кабинетах и прочих помещениях ЦРУ можно было топор вешать. Табак помогал думать, Торнхил свято верил в это. Казалось бы, мелочь, но она символизировала все отрицательные перемены, происходившие здесь в последнее время.

По мнению Торнхила, падение ЦРУ особенно ускорилось в 1994 году, после разоблачения Олдрича Эймса. Торнхил до сих пор морщился, вспоминая, как бывшего офицера контрразведки ЦРУ арестовали за шпионаж в пользу Советов, а позднее — России. И разумеется, к разоблачению приложило руку ФБР. После этого президент издал директиву, обязывающую ЦРУ ввести в штат сотрудника ФБР на постоянной основе. С тех пор этот самый агент постоянно совал нос не в своё дело, наблюдал за всеми контрразведывательными действиями и операциями агентства и имел доступ к секретным файлам ЦРУ. Агент ФБР в святая святых ЦРУ! Разнюхивает все секреты и тайны! Не подчиняется здесь никому. Мало того, идиотский конгресс принял закон, обязывающий все правительственные агентства, в том числе и ЦРУ, уведомлять ФБР обо всех подозрительных, на взгляд этого самого агента, случаях передачи иностранным государствам секретной информации. И вот результат: ЦРУ брало весь риск на себя, а ФБР пожинало плоды. Торнхил вскипал от ярости при одной мысли об этом. Прямая узурпация функций ЦРУ!..

Ярость его усиливалась с каждым днём. Теперь ЦРУ уже не могло взять под наблюдение или прослушивать телефоны людей. Если ты подозревал кого-то, следовало обратиться в ФБР и запросить разрешение на проведение наружного наблюдения или прослушивание с помощью электронных и прочих устройств. Если необходимость электронного прослушивания признавалась, ФБР обращалось в специально созданный суд при внешней разведке; только он и мог выдать разрешение. Само ЦРУ не имело права непосредственно обратиться в этот суд. Только через Большого Брата. Короче, все складывалось в пользу ФБР.

Торнхил приходил в бешенство, размышляя о том, что это не единственные путы, мешающие действиям его организации. Перед тем, как приступить к проведению любой секретной операции за рубежом, ЦРУ следовало запросить разрешения у президента. Следовало также заранее уведомлять о них специальные наблюдательные комитеты при конгрессе. Иными словами, шпионаж становился все более запутанным и сложным делом; интересы ЦРУ и ФБР пересекались постоянно и на всех уровнях, в том числе и в плане использования свидетелей и информаторов. ФБР, призванное заниматься только внутренними делами, в реальности проводило огромную работу за границей, где целью операций была прежде всего борьба с терроризмом и распространением наркотиков. Но оно не гнушалось также сбором и анализом информации самого разнообразного характера. И это опять-таки ущемляло исконные интересы ЦРУ.

Так стоит ли удивляться тому, что Торнхил, мягко говоря, недолюбливал своих коллег? Эти ублюдки федералы, как раковые клетки, распространялись повсюду и с невиданной скоростью. Мало того, словно с целью вбить последний гвоздь в гроб ЦРУ, отдел собственной безопасности агентства возглавил сейчас бывший фэбээровец. А ведь именно этот центр должен был проводить негласные внутренние проверки всего персонала ЦРУ. И ещё: всех сотрудников ЦРУ обязали теперь ежегодно отправлять в центр личные финансовые отчёты, заполнять бесчисленные бланки и формы, что только отрывало их от основной работы.

От размышлений на столь болезненную тему его хватит удар, подумал Торнхил. И решил переключиться на проблемы менее удручающие. Если Бьюканан действительно нанял этого частного детектива следить за Локхарт, тогда он вполне мог оказаться вчера у коттеджа и подстрелить Серова. Теперь у русского неизлечимо повреждён нерв руки, и Торнхил приказал устранить его. Наёмный убийца, уже неспособный крепко держать пистолет и нормально целиться, начнёт искать другие способы заработать на жизнь, а потому представляет определённую опасность. Серов сам во всем виноват, а Торнхил всегда требовал от своих людей одного — полной подконтрольности.

Стало быть, теперь в центре событий этот Ли Адамс, продолжал размышлять он. Торнхил уже распорядился поднять все имеющиеся материалы на этого человека. В наши дни, в век компьютеров, он рассчитывал получить полное досье примерно через полчаса, если не раньше. В руках у Торнхила также оказалось досье на Локхарт, находившееся в квартире Адамса. Записи показывали, что Адамс — человек основательный, обладает железной логикой в подходе к расследованию. Для Торнхила это и хорошо, и плохо. Кроме того, Адамсу удалось очень ловко провести людей Торнхила, а сделать это было нелегко. С другой стороны, положительный момент: раз у Адамса железная логика, ходы его можно просчитать. Вероятно, он положительно отреагирует на логически выстроенное и разумное предложение, а это означает, что его можно использовать. Если, конечно, он хочет жить.

Очевидно, Адамс исчез из дома вместе с Фейт Локхарт, не предупредив Бьюканана о том, что она у него, иначе тот не стал бы звонить ему и оставлять сообщение. Вероятно, Бьюканан ничего не знает о том, что произошло вчера ночью. И ему, Торнхилу, следует сделать все возможное, чтобы Бьюканан оставался в неведении.

Как они будут действовать дальше? Сядут на поезд? Вряд ли. Поезда ходят слишком медленно. К тому же на поезде за границу не укатишь. Более вероятный ход — поезд до аэропорта. Или такси. Последнее — скорее всего.

В дверь постучали. Торнхил вернулся к столу. Вошёл помощник с заказанными им материалами. Хотя все в ЦРУ было теперь компьютеризировано, Торнхилу нравилось прикасаться к бумаге. Работая с бумагами, он мыслил более ясно и чётко, нежели всматриваясь в экран компьютера.

Итак, все классические пути отхода беглецов вроде бы перекрыты. А как насчёт необычных? Тут надо учитывать, что Адамс — профессионал. Они с Локхарт вполне могли воспользоваться фальшивыми документами, даже изменить внешность. У Торнхила были свои люди во всех трех аэропортах и на железнодорожных вокзалах. Но не исключено, что парочка взяла машину напрокат, доехала в ней до Нью-Йорка и уже там села на самолёт. Или же направилась к югу и проделала то же самое там. Проблема.

Торнхил ненавидел все эти игры в догонялки. Слишком уж много мест, где можно спрятаться. А у него самого возможности в этом плане довольно ограниченные. Одно лишь преимущество: он мог действовать более или менее автономно. Никто, начиная с директора центрального ведомства и кончая начальством рангом пониже, никогда по-настоящему не интересовался тем, что собирается предпринять Торнхил. А если вдруг такой интерес проявлялся, он всегда ходил вокруг да около, отделывался неопределёнными фразами. Торнхил неизменно выдавал им хорошие результаты, и начальство это вполне устраивало. То было главным его оружием.

Лучше всего, конечно, выманить беглецов из укрытия, но это возможно лишь при наличии соблазнительной приманки. Торнхил и собирался подумать над тем, какова может быть эта приманка. Семьи у Локхарт нет, ни пожилых родителей, ни малых ребятишек. Об Адамсе он знал пока немного, но скоро узнает больше. Если мужчина только что подцепил дамочку, вряд ли он станет жертвовать ради неё всем на свете. Итак, прежде всего надо заняться Адамсом. Тоненькая ниточка связи существовала: они знали, где он живёт. Это уже хорошо. Если понадобится отправить ему тайное сообщение, сделать это не составит труда.

Торнхил вернулся мыслями к Бьюканану. В данный момент тот находился в Филадельфии, встречался с известным сенатором, который должен был поспособствовать продвижению дел одного из клиентов Бьюканана. На этого парня у них уже было собрано немало доказательств, обличающих его в преступной деятельности. Вполне достаточно для того, чтобы сломать его, поставить на колени и заставить молить о пощаде. Для ЦРУ он уже давно был головной болью, ибо беззастенчиво пользовался своим высоким положением в комитете по адресному распределению средств и собрал весьма внушительные суммы. Тем страшнее и сладостнее будет отмщение.

Милый сенатор, не желаете ли вылизать мне ботинки? Ах ты, жалкая, визгливая тварь, униженно молящая о прощении! Будешь делать то, что я тебе говорю. Иначе раздавлю, как таракана, даже и пискнуть не успеешь: «Голосуйте за меня».

Нет, конечно, Торнхил никогда этого не скажет. Эти люди требуют от тебя уважения, пусть даже и не заслуживают его. Он скажет им, что Дэнни Бьюканан исчез и оставил вот эти плёнки. И они пока не знают, что делать с этими плёнками, но всегда могут передать их в ФБР. Даже страшно представить, что тогда начнётся, а эти славные, замечательные во всех отношениях люди не могут быть виновны в таких безобразиях. Но раз уж ими вплотную займётся ФБР, совсем несложно предсказать, что ждёт их всех. Тюрьма, вот что. Но что от этого толку стране? Весь мир будет смеяться над нами. А террористы совсем обнаглеют, поняв, как слаб и уязвим их враг. К тому же и со средствами сейчас туговато. Да что далеко ходить, даже в ЦРУ штат неукомплектован и денег катастрофически не хватает, а полномочия постоянно урезаются. Возможно, столь замечательные люди, как вы, сделаете что-то, чтобы изменить положение? Или все же стоит передать эти вешдоки в ФБР? Тамошние ублюдки будут вне себя от счастья, если удастся наложить лапы на эти плёнки и разрушить вашу жизнь. Так что решать вам. Хотите, чтобы они сели вам на шею? Ах, понятно, огромное вам спасибо, вы замечательные, умные и дальновидные государственные мужи. Мы знали, что вы все поймёте правильно.

Первым пунктом в грандиозном плане Торнхила значилось: новые союзники обязаны найти способ полностью убрать людей ФБР из агентства. Далее: бюджет ЦРУ должен быть увеличен на пятьдесят процентов. Это для начала. И никаких финансовых отчётов. Ну ладно, в следующем году они ещё согласны отчитаться. Но впоследствии ЦРУ будет отвечать за свои действия и расходы лишь перед объединённым комитетом при управлении внешней разведки, а не перед всякими там сенатскими комитетами и палатой представителей, как теперь. С одним комитетом куда проще договориться. И иерархию разведывательных структур США следует выстроить чётко и раз и навсегда. Во главе этой пирамиды должен стоять директор ЦРУ. А уж ФБР придётся расположиться в самом низу. К тому же необходимо усилить инструменты воздействия ЦРУ. Передать ему такие функции, как наблюдение за гражданами внутри страны, контроль над фондами, организацию и вооружение специальных групп, способных выдворять из страны всех нежелательных лиц. Ну и, наконец, право проводить операции по устранению врагов внутри страны и за рубежом. В данный момент Торнхил уже имел пять кандидатов на устранение; их немедленная смерть сделает мир более процветающим и безопасным. Пора призвать под свои знамёна самых лучших, способных и умных людей и позволить им снова заняться своим делом. Он был, как никогда, близок к осуществлению своей заветной цели.

— Ты уж там постарайся, Дэнни, — произнёс Торнхил вслух. — Выжми из него все до капли. Вот так, молодец, старина. Пусть чувствует себя победителем, а тут явлюсь я и расставлю все по местам.

Торнхил озабоченно взглянул на часы и поднялся из-за стола. Он всегда ненавидел прессу. И разумеется, за все время службы в агентстве не дал ни одного интервью. Но сейчас не тот случай. Сейчас ему нужно хотя бы на время сменить личину и сделать вещь глубоко для него противную. Дать показания перед комитетом по разведке при палате представителей и сенатским комитетом по ряду вопросов, напрямую связанных с работой агентства.

Ибо в эти так называемые просвещённые времена штатным сотрудникам ЦРУ приходилось за год выдавать конгрессу свыше тысячи подробных и пространных отчётов. Не слишком ли много для тайных операций? Торнхилу помогало переживать эти брифинги лишь сознание того, как легко он манипулировал всеми этими кретинами, возомнившими, что могут контролировать его агентство. С важными и озабоченными лицами они задавали ему вопросы, подготовленные услужливыми помощниками, которые куда лучше разбирались в вопросах разведки, чем их непосредственные начальники.

Одна радость: слушания закрытые, ни прессы, ни публики на них не будет. Торнхил считал, что принятие первой поправки, дающей поистине неограниченные права столь ненавистной ему прессе, было самой большой ошибкой отцов-основателей. С этими писаками следует быть крайне осторожным, они выискивают малейшую зацепку, ловят каждое сорвавшееся с губ слово, чтобы затем все исказить, переиначить. И все это с одной целью: выставить агентство в невыгодном свете. Впрочем, им, по мнению Торнхила, уже давно никто не доверял. Это-то и самое обидное. Естественно, что писаки лгут, в том и состоит их работа.

По мнению Торнхила, ЦРУ давно стало для Капитолийского холма мальчиком для битья. Члены кабинета всегда морщились и мрачнели при встрече с представителями этой суперсекретной организации. «БЫВШИЕ ФЕРМЕРЫ, А НЫНЕ КОНГРЕССМЕНЫ СМОТРЯТ НА ШПИОНОВ СВЫСОКА». Под этими словами какого-то репортеришки Торнхил был готов подписаться.

Впрочем, сегодняшние слушания обещают быть более позитивными, поскольку агентству удалось выявить несколько серьёзных недочётов в работе комитета по общественным связям во время недавних мирных переговоров по проблемам Ближнего Востока. Благодаря закулисным действиям Торнхила агентство сумело создать себе новый, более современный и благородный имидж. Имидж, который он собирался поддерживать сегодня.

Торнхил защёлкнул замки портфеля, сунул в карман пиджака трубку. «Что ж, вперёд! Лгать шайке лжецов, причём все мы будем знать это, и все только выиграем, — подумал он. — Нет, ей-богу, такое возможно только в Америке!»

## Глава 17


— Сенатор! — Бьюканан пожал руку высокому элегантному господину.

Сенатор Харви Милстед был признанным лидером, имел репутацию морально устойчивого человека, а также отличался высокоразвитым политическим чутьём, позволявшим проникать в самую суть проблемы. Образцовый государственный муж. Именно так воспринимало его общественное мнение. На самом же деле Милстед был закоренелым бабником, давно пристрастился к наркотическим препаратам — из-за хронических болей в спине, — и порой эти медикаменты превращали его в человека недееспособного. Проблемы Милстеда с алкоголем все более усугублялись. Он уже много лет не выдвигал даже мало-мальски значимых законодательных инициатив, хотя некогда, в самом расцвете своей блестящей карьеры, помог ввести в действие законы, немало способствовавшие процветанию страны. Об этих славных днях Милстед любил вспоминать и говорил о своих заслугах так убедительно и страстно, что никто не смел оспорить или подвергнуть сомнению его утверждения. Кроме того, пресса обожала этого приятного во всех отношениях джентльмена с безупречными манерами; в статьях и репортажах он неизменно представал как выдающаяся государственная личность. Милстед также подкармливал масс-медиа весьма своевременными и пикантными утечками информации, его цитировали буквально на каждом углу. Милстеда вообще любили, и Бьюканан знал это. Да и как его не любить?

Членов конгресса было пятьсот тридцать пять человек — сотня сенаторов плюс представители нижней палаты конгресса. По весьма оптимистичным оценкам Бьюканана, лишь три четверти этих людей были порядочными, трудолюбивыми и сознательными мужчинами и женщинами, свято верившими в то, что они работают на благо Вашингтона и всего американского народа. Бьюканан даже придумал собирательное прозвище для этих людей — «верующие». И предпочитал держаться от «верующих» подальше. Он имел дело только с теми, кто способствовал скорейшему его попаданию за решётку.

Большая часть вашингтонских политиков походила на Харви Милстеда. Нет, они вовсе не обязательно были пьяницами, бабниками или пустышками. Но, по самым разным причинам, отлично подходили для манипуляций и были для Бьюканана лёгкой добычей. Их ничего не стоило использовать в нужных целях.

За несколько лет у Бьюканана образовалось две такие группы. Забудьте о республиканцах и демократах. Партии, интересовавшие Бьюканана, состояли из почтённых «горожан», вторую же он окрестил менее почтительно: «зомби».

«Горожане» знали систему, как никто другой. Они сами и были системой. Городом их был Вашингтон, отсюда и прозвище. Они находились здесь дольше самого Господа Бога. Если «горожане» порежутся, кровь у них потечёт красная, белая и синяя, так, во всяком случае, им нравилось думать. Впрочем, Бьюканан добавил бы к этой комбинации ещё один цвет — зелёный.

В отличие от них, «зомби» пришли в конгресс, не имея моральных устоев и не разбираясь в политической философии.

Они выиграли свои кресла в ходе самых блистательных кампаний, проведённых за большие деньги. Они кормили байками публику по телевидению и во время многочисленных дебатов. В лучшем случае они обладали посредственными умственными способностями, однако умело повышали свои ставки, произнося страстные и красочные речи, сравнимые разве что с ораторским искусством Джона Фицджеральда Кеннеди. Когда же их наконец избирали, они прибывали в Вашингтон, не имея ни малейшего понятия о том, что надо делать. Главная и единственная цель была достигнута: они выиграли свою кампанию.

Несмотря на все это, «зомби» имели тенденцию надолго застревать в конгрессе, поскольку очень любили власть и высокие посты. Сместить их, так плотно окопавшихся в конгрессе, удавалось лишь с помощью ещё более астрономических сумм, потраченных на предвыборные кампании и чисто теоретически. Как чисто теоретически возможно подняться на вершину Эвереста без кислорода. Всего-то и хитрости, что затаить дыхание на несколько дней.

Бьюканан и Милстед уселись на роскошный кожаный диван в просторном кабинете сенатора. На полках стояли обычные атрибуты заядлого политика: почётные доски и медали, серебряные кубки, разнообразные призы из хрусталя, сотни фотографий, на которых неизменно красовался сенатор с людьми ещё более знаменитыми, чем он. Было здесь и множество других сувениров — от подписанных церемониальных молотков до миниатюрных бронзовых лопат, символизирующих правительственные дотации, которые удалось выбить Милстеду для родного штата.

Разглядывая все это великолепие, Бьюканан вдруг подумал, что провёл всю свою жизнь в политике, приходя в такие кабинеты с протянутой рукой.

Было ещё рано, но в помещениях офиса работа так и кипела. День сенатору предстоял сложный, насыщенный событиями, с ленчами, речами, краткими появлениями на обедах, встречами и приветствиями, выпивками и вечеринками. Нет, сенатор вовсе не собирался переизбираться, но всегда приятно устроить хорошее шоу для земляков.

— Ценю, что вы уделили мне время при вашей занятости, Харви.

— Вам всегда трудно отказать, Дэнни.

— В таком случае перейду прямо к делу. Похоже, что билль Пикенса подорвёт мои фонды наряду с примерно двадцатью другими проектами по оказанию помощи. Этого нельзя допустить. Результаты говорят сами за себя. Детская смертность снизилась на семьдесят процентов. Нет, ей-богу, эти вакцины и антибиотики совершают чудеса. Создаются новые рабочие места, в сфере экономики наблюдается переход от подпольного к вполне законному и открытому бизнесу. Экспорт возрос на треть, импорт от нас — примерно на двадцать процентов. Это и способствует созданию новых рабочих мест. Невозможно, чтобы этот позитивный процесс вдруг остановился. Это неправильно не только с моральной точки зрения, это просто глупо и вредно для нас. Если и дальше будем помогать таким странам становиться на ноги, то торговый дисбаланс нам не грозит. Прежде всего необходимы надёжные источники электроэнергии. Нужно образованное население.

— АМД внесло большой вклад, — заметил сенатор. Бьюканан был хорошо знаком с деятельностью АМД, или Агентства по международному развитию. Прежде независимое, оно подчинялось теперь государственному секретарю, который и контролировал с переменным успехом его весьма солидный бюджет. АМД было флагманом американской иностранной помощи, все долговременные программы поддерживались с помощью его многочисленных фондов. И год за годом хор голосов возвещал о том, что средства ограниченны и каждый доллар на счёту. Бьюканану отказывали так часто, что он устал от этого. Процесс выдачи грантов был сложен: все зависело от огромной конкуренции. Если вы не вписывались в программы, установленные и финансируемые АМД, везение исключалось.

— АМД не в силах справиться со всем. А мои клиенты не столько значительны, чтобы пользоваться кредитами МВФ или Всемирного банка. Кроме того, сейчас я на каждом углу слышу одну фразу: «долговременное развитие». Не будет вам никаких долларов, если вы не рассчитываете на долговременное развитие. Черт!.. Последний раз я искал средства для закупки питания и жизненно важных медикаментов. Разве это справедливо?

— Вы поучаете коллектив, дорогой Дэнни. Но ведь и здесь люди тоже считают каждое пенни. Жировать давно перестали, прошли те времена, — мрачно заметил Милстед.

— Мои клиенты готовы взять и зерном. Несправедливо отталкивать их.

— Послушайте, я не планировал обсуждение этого билля.

Если председательствующий в сенате не хотел, чтобы какой-либо билль был представлен на рассмотрение одним из комитетов, он просто не вносил его в расписание слушаний. Бьюканан и сам неоднократно играл в эти игры.

— Но Пикенс может доставить вам немало неприятностей, — сказал он. — Поговаривают, будто он твёрдо вознамерился провести слушания по этому вопросу. Рано или поздно это случится, и в нижней палате аудитория может оказаться гораздо благосклоннее, чем в комитете. Так почему вам самому не назначить слушания, раз это все равно случится?

В этих делах Бьюканан был настоящий мастер. Умел надавить на сенатора, отказывающегося вынести законопроект на обсуждение. Если бы этого не происходило, законодательный процесс топтался бы на месте. На протяжении многих лет Бьюканан и его союзники на Капитолийском холме с большим успехом использовали примерно такие же приёмы, представляя интересы наиболее влиятельных политических сил. Истинная власть в Вашингтоне неизменно сводилась к следующему: не пускать. И Бьюканана эта особенность политики всегда завораживала. Реформы здравоохранения, билли по ограничению деятельности табачных компаний, с такой помпой и шумом обсуждаемые в средствах массовой информации, просто сходили на нет и бесследно исчезали в бездонной пропасти конгресса. Для заинтересованных лиц подобные перемены были нежелательны. Лучше придерживаться давно установившегося статус-кво. Большая часть прежней работы Бьюканана по лоббированию была сосредоточена на уничтожении законодательных инициатив, которые могли повредить его влиятельным и богатым клиентам.

Эта политика была известна под названием «передача вслепую», поскольку при передаче эстафетной палочки следующей команде новый сенатор, ещё не вникший в обстоятельства, мог совершить неверный шаг. Лишь руководство знало, кто именно наложил ограничения. Все зависело от множества разных обстоятельств. К концу слушаний часто выяснялось, что они были пустой тратой времени, зато эффект казался огромным, и Бьюканан, поднаторевший в закулисных махинациях, знал это.

Сенатор покачал головой:

— Мне стало известно, что Пикенс намерен выставить на обсуждение два билля, и я уже близок к тому, чтобы позволить мерзавцу сделать это, ибо в запасе у меня есть третий, более важный, и, если я влезу ещё и с ним, этот сукин сын вопьётся мне в задницу, как хорёк в кобру, и уже никогда не отпустит.

Бьюканан, откинувшись на спинку кресла, пил кофе и мысленно прокручивал возможные варианты действий.

— Почему бы не пойти простым и прямым путём? Если у вас наберётся достаточно голосов «против», назначьте слушания. И пусть себе комитет голосует — тогда ублюдку конец. Если же он помчится с этими биллями в нижнюю палату... едва ли найдёт там достаточную поддержку, чтобы провести их в жизнь. Черт, да если эти законопроекты попадут в нижнюю палату, нам удастся долго тормозить их, требовать поправок, тянуть резину, переиначить, выдавить из них самую суть, как сок из апельсина. И ещё учтите, выборы совсем скоро, так что можно даже будет поиграть в игру под названием кворум.

Милстед задумчиво кивнул:

— Знаете, меня немного беспокоят Арчер и Симс.

— Но, Харви, вы же ввалили в штаты этих ублюдков столько долларов на реконструкцию скоростных магистралей, что в них запросто могло захлебнуться все долбаное тамошнее население! Так призовите их к порядку. Им плевать на этот билль. Они, возможно, и материалы не удосужились прочесть.

Милстед смотрел уже увереннее.

— Ладно. Как бы там ни было, сделаем это для вас. В сравнении с бюджетом в одну целую и семь десятых триллиона долларов это сущий пустяк.

— Не для себя прошу. Для клиента. Очень много людей рассчитывают на эти деньги, Харви. И большинство из них ещё не научились ходить.

— Понял.

— Вам не мешало бы предпринять небольшое ознакомительное путешествие. Я поеду с вами. Страна прекрасная, нет, правда, сами увидите. И просто грех так бездарно распоряжаться этой землёй. Господь, может, и благословил Америку, но почему-то забыл о многих других уголках мира. А они существуют, развиваются. И если выдастся когда-нибудь у вас скверный день, вспомните об этом.

Милстед кашлянул:

— Уж очень напряжённое у меня расписание, Дэнни. И потом, вы знаете, переизбираться я не собираюсь. Ещё два года — и выхожу из игры.

«Ладно, кончаем трепаться, пора переходить к делу, — подумал Бьюканан. — Давайте теперь поиграем в предателя».

Он наклонился и передвинул свой портфель. Один поворот ручки — и записывающее устройство включилось. «Это для тебя, Торнхил, поганый ублюдок».

Бьюканан выпрямился.

— Понимаю, говорить о заменах всегда трудно. Но мне позарез нужны люди в Международной помощи, которые согласились бы поучаствовать в моей скромной программе. Обещаю, что не обижу, буду платить не меньше, чем вам. А взамен требую не так уж и много. Посодействуйте моим планам, вот и все. Сейчас я в таком положении, что не могу допустить очередного провала. Так что придётся им постараться. Готов гарантировать одно: оплату в конце. По результату, так сказать. Ну, как было с вами. Ведь мы с вами всегда прекрасно понимали друг друга, верно, Харви? Всегда умели договориться. Вот уже почти десять лет вместе, и все у нас шло хорошо. Вы неукоснительно выполняли обещанное, брали своё, не мытьём, так катаньем.

Милстед покосился на дверь и тихо заговорил:

— Есть у меня кое-какие людишки, с которыми вы можете поговорить. — Он явно нервничал и чувствовал себя неуютно. — Теперь о моих обязанностях. Само собой разумеется, я не могу обсуждать с ними это дело напрямую. Но уверен, договориться можно.

— Рад это слышать.

— И вы правы, что планируете загодя. Два года промчатся, как сон.

— Господи, через два года меня самого, возможно, уже здесь и не будет, Харви.

Сенатор улыбнулся:

— Сомневаюсь, что вы когда-нибудь отойдёте от дел. — Он выдержал паузу. — Но полагаю, вы уже обзавелись наследником. Кстати, как поживает Фейт? Полна энергии, как всегда?

— Фейт есть Фейт. Вы же её знаете.

— Повезло вам, что есть такой человек, на которого всегда можно положиться.

— Да, очень повезло. — Бьюканан слегка нахмурился.

— Передайте ей от меня большой привет. И ещё скажите, пусть как-нибудь заедет повидать старину Харви. Самые красивые ножки, самая светлая голова из всех, что я здесь когда-либо видел. — Милстед подмигнул.

Бьюканан промолчал.

Сенатор откинулся на спинку дивана.

— Полжизни служил государственным интересам. А оплата просто смешная. Нет, правда, полное дерьмо для человека с моими способностями и положением. Сами понимаете, сколько я мог заработать где-нибудь на стороне. Выходит, что служба отечеству не окупается.

— Вполне согласен с вами, Харви, так оно и есть.

«Нечего ныть. Денег на подкупы ты получал более чем достаточно. И себе всегда урывал неплохой куш».

— Но знаете, я не жалею. Ни чуточки.

— Нет причин.

Милстед устало улыбнулся:

— Все эти свои доллары я потратил на перестройку страны, формирование её для будущих поколений.

Ах вот оно как получается. Оказывается, это уже его доллары. И он — спаситель страны.

— Люди никогда не ценят этого, — заметил Бьюканан. — А средства массовой информации выискивают повсюду только грязь.

— Потратил на это свои золотые годы, — с наигранной горечью отозвался Милстед.

«Все эти годы оставили привкус унижения и лёгкое чувство вины».

— Ваша работа заслуживает самой высокой оценки. Вы достойно служили своей стране. Вас ждёт вознаграждение. Все, как мы договорились. Даже больше, чем договаривались. Вы с Луизой, ни в чем не нуждаясь, будете жить, как король с королевой. Вы свою работу сделали честно, заслужили за неё плату. Это по-американски.

— Я так устал, Дэнни. Ужасно устал. Строго между нами: порой кажется, что мне не то что два года, две минуты больше не протянуть. Это место, эта должность высосали из меня все соки.

— Вы истинный государственник. Настоящий герой.

Бьюканан глубоко вздохнул и подумал: «Наверняка ребята Торнхила, засевшие внизу в фургоне, наслаждаются этим фальшивым обменом любезностями». Больше всего на свете Бьюканану хотелось покинуть этот кабинет. Он смотрел на своего старого приятеля. При мысли об отставке лицо сенатора выражало лёгкую игривость. Наверняка считает, что здорово удалиться на покой ещё не старым, обеспеченным до конца жизни, с тридцатипятилетней женой, женщиной, которую он так часто обманывал и которая всегда принимала его обратно. И помалкивала обо всем. Нет, решил Бьюканан, в колледжах положительно следует ввести курс обучения для жён политиков.

Вообще-то Бьюканан испытывал своего рода слабость к «горожанам». Они многого достигали и, как правило, были самыми пристойными людьми из всех, с кем ему приходилось иметь дело. С сенатором у него не возникало проблем.

Очень скоро у Харви Милстеда появится новый хозяин. Тринадцатая поправка к конституции запрещала рабство. Но очевидно, пока не нашлось человека, который напомнил бы об этом Роберту Торнхилу. Он отдавал своих друзей в руки дьяволу. Вот что больше всего беспокоило Бьюканана. Впрочем, Торнхил, он и есть Торнхил, его уже не переделать.

Мужчины поднялись, обменялись рукопожатием.

— Спасибо вам, Дэнни. Спасибо за все.

— Благодарить меня совершенно не за что. — Подхватив свой шпионский портфельчик, Бьюканан поспешил из кабинета.

## Глава 18


— Дегазирована? — Рейнольдс удивлённо смотрела на двух экспертов. — Моя плёнка дегазирована? Может, кто-нибудь объяснит мне, что это все означает? — Она уже раз двадцать просмотрела видеоплёнку. Под всевозможными углами. Вернее, смотрела, как плавают на экране зигзагообразные линии и точки. Больше всего эта картина напоминала воздушную атаку времён Первой мировой войны, когда взрывами вздымались с земли тучи пыли и дыма. Рейнольдс просидела в лаборатории довольно долго, но картина не стала яснее.

— Ну, чтобы не особенно вдаваться в технические подробности... — заговорил один из экспертов.

— Пожалуйста, не надо, — перебила его Рейнольдс. Голова у неё шла кругом. Неужели эта плёнка бесполезна? Господи, быть того не может!

— "Дегазирована" — этот термин означает у нас уничтожение магнитной среды. Проще говоря, размагничивание. Делают эту процедуру по многим причинам, самая распространённая из них — повторное использование плёнки. Или же удаление какой-либо конфиденциальной информации записанной на неё. Видеоплёнка — это одна из форм магнитной среды. Что же касается именно этой плёнки, тут, похоже имело место нежелательное воздействие извне, исказившее или разрушившее магнитную среду.

Рейнольдс удивлённо смотрела на эксперта. О чем, черт побери, он толкует?

— По вашим словам, кто-то намеренно испортил эту плёнку?

— Да, именно.

— А плёнка не могла быть некачественной? Почему вы так уверены, что она подверглась воздействию извне?

Тут слово взял второй эксперт:

— Об этом свидетельствует уровень разрушения. Стопроцентной уверенности, конечно, нет, но картина, а вы её видели, действительно свидетельствует о том, что на плёнку воздействовала какая-то третья сторона. Насколько я понимаю, там использовалась весьма сложная система слежения. И были задействованы сразу три или четыре камеры, чтобы наблюдение велось непрерывно. Как именно они активировались? Движением или расщепляющим устройством?

— Последним.

— Движением гораздо надёжнее. Эти новые системы высокочувствительны, могут уловить даже такой, к примеру момент, когда человек потянулся рукой к чему-то лежащему на письменном столе в зоне площадью один квадратный фут. Расщепляющие устройства давно устарели.

— Спасибо, я это учту, — сухо ответила Рейнольдс.

— Мы провели специальную проверку на анализаторе. Но ничего не обнаружили. Да, это точно вмешательство извне.

Рейнольдс вспомнила, что дверцу шкафчика, где находилось видеооборудование, нашли открытой.

— Ну и как это сделали?

— О, существует самое разное специальное оборудование.

Рейнольдс покачала головой:

— Мы говорим сейчас не о лабораторных условиях. Как можно было сделать это с помощью каких-либо простых, подручных средств? Кстати, возможен ещё один вариант. Человек, сделавший это, не знал, что там находится записывающее устройство. Что же у него было при себе, если он размагнитил эту плёнку?

Эксперты задумались.

— Ну, — начал один из них, — если, допустим, этот человек имел мощный магнит и провёл им несколько раз над записывающим устройством, это могло разрушить плёнку. Металлические частицы в таком случае смещаются, и сигналы, записанные там прежде, удаляются.

Рейнольдс озабоченно вздохнула. Простой магнит стёр единственную её зацепку.

— Есть ли какой-либо способ вернуть записанное изображение?

— Это возможно, но займёт время. И никаких гарантий мы дать не можем.

— Попробуйте. И ещё хочу, чтобы вы поняли одно. — Она поднялась и грозно возвышалась теперь над обоими мужчинами. — Мне необходимо видеть, что изображено на плёнке. Мне необходимо узнать, кто побывал в том доме. Это распоряжение свыше, учтите. Если понадобится, работайте хоть все двадцать четыре часа в сутки, но только верните это изображение. Ясно?

Мужчины, молча переглянувшись, кивнули. Рейнольдс вернулась к себе в кабинет и увидела, что там её ждут.

— Пол! — Она кивнула ему и села за стол.

Пол Фишер поднялся и притворил дверь в кабинет. Он осуществлял связь Рейнольдс со штаб-квартирой. Перешагнув через лежавшую на полу груду папок, Пол снова уселся в кресло.

— Скверно выглядишь, Брук. Наверное, перетрудилась. Впрочем, ты всегда так выглядишь. Именно это мне в тебе и нравится.

Пол улыбнулся, и Рейнольдс не сдержала ответной улыбки.

Фишер был одним из немногих людей в ФБР, на которых Рейнольдс смотрела снизу вверх, в буквальном смысле слова. Росту в нем было добрых шесть футов пять дюймов. Почти сверстник Рейнольдс, Фишер был выше рангом и проработал в Бюро на два года дольше. Очень компетентный и уверенный в себе мужчина, к тому же настоящий красавец, сохранивший стройную фигуру и слегка встрёпанные светлые волосы ещё со времён обучения в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса. Когда брак Рейнольдс затрещал по швам, она подумывала, не завести ли роман с разведённым Фишером. Подумала и теперь, в связи с его неожиданным визитом. Рейнольдс порадовалась тому, что успела заскочить домой, принять душ и переодеться.

Фишер снял пиджак и повесил на спинку стула, рубашка красивыми складками облегала стройный удлинённый торс. Рейнольдс знала, Фишер пришёл к ней по делу, но вид у него был такой, точно он расположился здесь надолго.

— Очень жаль, что так случилось с Кеном, — сказал он. — Вчера вечером меня не было в городе, иначе бы я тоже примчался.

Рейнольдс вертела в пальцах нож для разрезания бумаги.

— Мне ещё тяжелее, чем тебе. И никому из нас не тяжело так, как Энни Ньюман.

— Я говорил с ребятами из управления. — Фишер назвал имя агента. — Но хочу, чтобы ты рассказала мне все сама.

Рейнольдс вкратце изложила ему события вчерашнего дня, и Фишер задумчиво потёр подбородок.

— Очевидно, жертвы знали, кто на них напал.

— Похоже, да.

— Ты, как я понимаю, не слишком далеко продвинулась в расследовании?

— Не так далеко, чтобы обращаться в генеральную прокуратуру для составления официального обвинения.

— Итак, Кен убит, а твой единственный свидетель ударился в бега. Расскажи-ка мне об этой Фейт Локхарт поподробнее.

Рейнольдс подняла голову, удивлённая его словами и тоном.

Фишер ответил ей вызывающим взглядом; его светло-карие глаза смотрели недружелюбно. Так, во всяком случае, показалось Рейнольдс. Но в данный момент он вовсе не обязан быть ей другом, поскольку представляет интересы штаб-квартиры.

— Ты что-то хочешь сказать мне, Пол?

— Вот что, Брук, мы всегда понимали друг друга с полуслова. — Пол сделал паузу и забарабанил пальцами по подлокотнику кресла, словно пытался общаться с ней с помощью азбуки Морзе. — Знаю, вчера Масси предоставил тебе относительную свободу действий, но все они очень о тебе тревожатся. Хочу, чтобы ты это знала.

— Знаю, что в свете последних событий...

— Они начали волноваться ещё до них. А что касается последних событий, это только усилило беспокойство.

— Они хотят, чтобы я оставила это дело? Тем более что тут, возможно, замешаны люди, в честь которых именуют правительственные здания.

— Вся проблема в доказательной базе. Что у нас есть, без Локхарт?

— Кое-что есть, Пол.

— Она называла какие-либо имена, кроме Бьюканана?

Рейнольдс заволновалась. Проблема заключалась в том, что Локхарт не называла никаких имён. Во всяком случае, до сих пор. Она слишком умна для этого. Приберегала их напоследок.

— Да нет, ничего конкретного. Но мы рано или поздно получим эти имена. Ведь Бьюканан вёл дела не с членами местного попечительского школьного совета. А вот кое-что о схеме его действий Локхарт нам поведала. Все эти люди работали на него, пока были при власти, а потом, когда оставляли посты, он находил для них тёплые местечки, где не надо было надрываться, а платили очень здорово. Ну и ещё масса преимуществ. Все очень просто. Просто, как все гениальное. Те детали, которые она нам рассказала, выдумать невозможно.

— Я не подвергаю сомнению надёжность этого источника. Но есть ли у тебя доказательства? Вот в чем вопрос.

— Мы делаем все возможное, чтобы раздобыть эти доказательства. Я намерена попросить её дать нам знать, когда произойдёт очередная встреча с клиентом. Но сам понимаешь, торопить в таких делах не следует. Если слишком давить, мы потеряем её доверие, и дело кончится ничем.

— Хочешь выслушать трезвый анализ со стороны? — Фишер принял её молчание за знак согласия. — Что у тебя есть? Лишь эти влиятельные, но пока безымянные люди. Многие из них занимают весьма высокие посты. Многих ждёт столь же блестящее будущее. Что здесь необычного? Мы видим это на каждом шагу. Они говорят по телефону, встречаются за ленчем, нашёптывают друг другу на ухо, выбивают себе различные привилегии. Это Америка. Так что все это может нам дать?

— За всем этим стоит нечто большее, Пол. Нечто большее.

— Ты хочешь сказать, что можешь проследить за их противозаконной деятельностью, узнать, как они манипулируют законодательством? Прямо сейчас, в настоящий момент?

— Не совсем.

— Вот именно, что не совсем. Это все равно, что собирать доказательства от противного.

Рейнольдс понимала: тут он прав. Как доказать то, чего человек ещё не сделал? И потом, многие из инструментов, которые использовал Бьюканан для расширения сферы своих действий, были, возможно, вполне законны. Подобными пользуется каждый политик. Они же сейчас говорят о мотивации. Почему кто-то делает нечто, а не как. И получается, что незаконна мотивация, а вовсе не способ. Поступают они подобно какому-нибудь баскетболисту, который не слишком старается во время матча лишь потому, что его кто-то подкупил.

— Скажи, пожалуйста, разве Бьюканан директор тех неизвестных фирм, где бывшие политики получают работу? Или же держатель акций? Может, он вкладывает в них деньги? Он вообще ведёт в настоящее время какой-нибудь бизнес?

— Ты говоришь, как защитник на суде, — пылко возразила Рейнольдс.

— Но это отвечает моим намерениям. Потому что именно на вопросы такого рода следует получить убедительные ответы.

— Нет, пока мы ещё не нашли доказательств, прямо связывающих Бьюканана с этой афёрой.

— Тогда на чем основаны твои умозаключения? Есть доказательства хоть какой-то связи вообще?

Рейнольдс хотела что-то сказать, но передумала. Она покраснела и в раздражении сломала пополам карандаш, который держала в руке.

— Позволь я отвечу за тебя. Фейт Локхарт — твой исчезнувший свидетель.

— Мы найдём её, Пол. Вот тогда и вернёмся к раскручиванию этого дела.

— А если не найдёте? Что тогда?

— Тогда поищем какой-то другой путь.

— А ты можешь определить без неё, кто из чиновников подкуплен?

Рейнольдс очень хотелось бы ответить «да», но она не могла. Бьюканан просидел в Вашингтоне не один десяток лет. Очевидно, был знаком и вёл дела почти с каждым здешним политиком и чиновником. И без Локхарт уточнить этот список не удастся.

— Все возможно, — рассеянно ответила Рейнольдс.

Фишер покачал головой:

— Боюсь, что нет, Брук.

— Бьюканан и его друзья-приятели нарушали закон, — горячо заявила Рейнольдс. — Разве это не говорит само за себя?

— В суде без доказательств это ни о чем не говорит, — парировал Пол.

Она стукнула кулаком по столу:

— Не желаю верить в это! Кроме того, доказательства есть. И мы должны продолжать искать их.

— В том-то и проблема. Одно дело, когда это осуществляется в полной секретности. Но расследование такого масштаба, где подозреваемыми являются столь известные фигуры никогда и ни за что нельзя сохранить в тайне. Кроме того, сейчас мы должны заниматься ещё и убийством.

— А это означает, что утечек информации не избежать, — подытожила Рейнольдс, подумав: уж не подозревает ли Фишер, что подобные утечки уже имели место?

— Затевая охоту за известными людьми, следует быть твёрдо уверенной в обоснованности всех подозрений. Причём ещё до того, как произошли утечки. Нельзя вступать в схватку с такими людьми, не имея стопроцентной уверенности. В данный момент, насколько я понимаю, пушка твоя не заряжена, и не знаю, где ты добудешь к ней патроны. Да что далеко ходить, в уставе Бюро чёрным по белому сказано: ты не имеешь права преследовать государственных лиц лишь на основании слухов и косвенных подозрений.

Холодно глядя на него, Рейнольдс выжидала, когда он закончит фразу.

— Ладно, Пол. Теперь скажи мне, что я должна делать?

— Отдел убийств будет информировать тебя о ходе расследования. Ты должна найти Локхарт. Поскольку два этих дела тесно связаны, предлагаю тебе сотрудничество.

— Но я не имею права разглашать сведения, касающиеся нашего расследования.

— А я и не прошу тебя об этом. Просто помоги им разобраться с убийством Ньюмана. И найди Локхарт.

— Ну а дальше? Что, если я не найду её? Что тогда будет с моим расследованием?

— Не знаю, Брук. Что сейчас толку от пустого гадания на кофейной гуще?

Рейнольдс поднялась, выглянула в окно. Тяжёлые тёмные тучи превратили день почти в ночь. Она видела в стекле своё отражение и отражение Фишера. Он не отрывал от неё глаз, но Рейнольдс очень сомневалась, что его в данный момент сильно интересуют её попка в чёрной юбке до колен и длинные стройные ноги.

Пока Рейнольдс стояла у окна, слух её уловил звук, которого она здесь никогда прежде не слышала. В Бюро его обычно называли «белым шумом». Окна в подобных учреждениях были местом потенциальной утечки ценной информации, а именно — разговоров между сотрудниками. Чтобы не допустить этого, в рамы были вмонтированы специальные микрофоны, отфильтровывающие звук голосов. Таким образом, находящийся извне человек, снабжённый специальным подслушивающим устройством, слышал бы только неразборчивый шум. Микрофоны издавали звуки, схожие с шумом небольшого водопада, отсюда и появилось название «белый шум». Рейнольдс, подобно большинству сотрудников в этом здании, выключала фоновые шумы. Теперь же она совершенно отчётливо улавливала знакомые звуки. Может, это специальный сигнал ей? Чтобы замечала и другие вещи? Вещи, которые люди видят каждый день и не придают им значения, потому что пригляделись? Она быстро обернулась и уставилась на Фишера.

— Спасибо, что оказал доверие, Пол.

— В твоей карьере и без того хватало приключений. Но знаешь, публичный сектор похож на частный в одном отношении. Это синдром, который можно выразить примерно такими словами: «Что ты сделал для меня в последнее время?» Я не намерен приукрашивать ситуацию, Брук. Я уже слышу недовольное ворчание.

Рейнольдс скрестила руки на груди.

— Ценю твою откровенность. А теперь прошу прощения, но хочу понять, что смогу сделать для вас в самое ближайшее время, агент Фишер.

Пол поднялся и, проходя мимо Рейнольдс, легонько коснулся её плеча. Она передёрнула плечом и отстранилась. Обидные слова все ещё звучали в её ушах.

— Я всегда поддерживал тебя, буду поддерживать и дальше, Брук. Не надо смотреть на все это так, словно я бросаю тебя на растерзание волкам. Ничего подобного. Я очень уважаю тебя, честное слово. Просто хочу, чтобы ты правильно понимала ситуацию. Ты заслуживаешь лучшего. И этот мой визит — вполне дружественный, поверь.

— Приятно это слышать, Пол, — холодно отозвалась Рейнольдс.

Дойдя до двери, Фишер обернулся:

— Пока со средствами массовой информации мы как-то справляемся. Поступили запросы от прессы по поводу убийства. Факта убийства мы не отрицаем, отвечаем, что наш агент погиб во время проведения секретной операции. И больше никаких деталей, даже имя его не называется. Но долго это не продлится. И когда поток сметёт дамбу, едва ли мы выйдем сухими из воды.

Дверь за ним затворилась, и Рейнольдс ощутила, как по спине у неё пробежали мурашки. Казалось, над головой навис дамоклов меч. Неужели возвращаются старые и необоснованные страхи? Или все на самом деле крайне серьёзно? Она сбросила туфли и начала расхаживать по комнате, перешагивая через груды бумаг. Потом приподнялась на цыпочки и стояла, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. То был испытанный способ снять напряжение и усталость, накопившиеся во всем теле. Но сейчас это не слишком помогало.

## Глава 19


Этим утром в Национальном аэропорту имени Рональда Рейгана, который до сих пор называли просто Национальным, было особенно людно. Его любили за близость к городу, за то, что в день совершалось множество вылетов, и ненавидели за перегруженность, толчею, короткие взлётно-посадочные полосы и выворачивающие желудок наизнанку резкие повороты машин в воздухе из-за нехватки пространства. Приятным разнообразием для путешественников стал сверкающий огнями новый терминал, украшенный башенками в колониальном стиле, с просторными подземными гаражами и местами для парковки, лифтами и эскалаторами.

Ли и Фейт вошли в здание нового терминала. Ли не сводил глаз с офицера полиции, патрулирующего коридор. Машину они оставили на одной из стоянок.

Фейт тоже следила за перемещениями полицейского. На ней были очки, которые дал ей Ли. Стекла простые, без диоптрий, но они ещё больше изменили её внешность. Она дотронулась до руки Ли:

— Нервничаешь?

— Всегда. Но это помогает, позволяет держать ухо востро. — Он перекинул её сумки через плечо. — Давай-ка выпьем по чашечке кофе. Пусть очередь у касс немного рассосётся. Заодно и осмотримся. — Они пошли искать кафе, и Ли спросил: — А как лучше лететь туда, знаешь?

— Полетим через Норфолк, оттуда самолётом местных авиалиний доберёмся до Пайн-Айленд, что в Северной Каролине. Рейсов до Норфолка много. Билеты до Пайн-Айленд можно заказать, когда выясним, каким рейсом летим. Как только купим билеты до Норфолка, я этим займусь. Причём рейсы туда только дневные.

— Это почему?

— Потому что настоящего аэродрома там нет. Взлётная полоса напоминает обычную дорогу. Ни башни, ни специальной подсветки, ничего. Только такая штука в виде носка, для измерения силы и направления ветра.

— Что ж, это утешает.

— Давай позвоню и узнаю, что там с домом.

Они пошли к телефонам-автоматам, и Ли слушал, как Фейт сообщает о прилёте. Она повесила трубку.

— Все нормально. Договорилась. По прибытии можем взять машину напрокат.

— Пока вроде бы все о'кей.

— Хорошее место. Там можно расслабиться, отдохнуть. Совсем не обязательно видеться или говорить с кем-то, если не хочешь.

— Я и не хочу, — заявил Ли.

— А вот мне хотелось бы спросить тебя кое о чем, — сказала Фейт, когда они направились к кафе.

— Валяй, спрашивай.

— Долго ли ты следил за мной?

— Шесть дней. За это время ты три раза побывала в коттедже, включая вчерашний визит.

«Неужели все это произошло со мной только вчера?» — подумала Фейт.

— А об этом последнем визите успел доложить своему нанимателю?

— Нет.

— Почему?

— Хотел сделать подробный отчёт за всю неделю. Если, конечно, не случится ничего экстраординарного. Поверь, будь у меня время, вчерашняя ночь преобладала бы в этом отчёте.

— Интересно, как ты отчитываешься, если даже не знаешь, кто тебя нанял?

— Мне дали номер телефона.

— И ты не выяснил, кому он принадлежит?

Ли окинул её раздражённым взглядом:

— А какое мне, собственно, дело? Взял бабки и делай ноги. И все дела.

Фейт немного смутилась:

— Ты меня неправильно понял.

— Угу, как же, конечно. — Поправив сумки на плече, Ли добавил: — Знаешь, есть такой специальный справочник, по которому можно узнать адрес человека, если есть номер его телефона.

— Ну так в чем же дело?

— Да в том, что сегодня все эти спутниковые телефоны и всякая муть вроде мобильников не позволяют этого сделать. Звонил я по этому номеру. Телефон настроен только на приём входящих. Там работает автоответчик, говорит: «Мистер Адамс, оставьте, пожалуйста, сообщение после сигнала». Диктует также номер почтового ящика в округе Колумбия. Я человек любопытный, проверил и его. Но почтовый ящик зарегистрирован на имя какой-то корпорации, о которой я сроду не слышал. Был и адрес, тоже фальшивый. Так что дело дохлое. — Он покосился на неё. — Я очень серьёзно отношусь к своей работе, Фейт. Не люблю попадать в ловушки. Поняла?

Они зашли в маленькое кафе, взяли по стаканчику кофе и бублики и уселись за столик в углу.

Фейт пила кофе и ела бублик, щедро посыпанный маком. Вроде бы Ли вполне прям и честен с ней, но то, что связь с Дэнни Бьюканаком у него существует, несомненно. До чего все же это странно — бояться человека, которого она прежде боготворила. Если бы за последний год отношения между ними не испортились, Фейт, наверное, позвонила бы ему. Но теперь не решалась, к тому же страшные события прошлой ночи были ещё живы в памяти. Да и потом, что она ему скажет? «Признайся, Дэнни, это ты пытался убить меня прошлой ночью? Если да, пожалуйста, прекрати эти попытки. Ведь я работаю с ФБР только для того, чтобы помочь тебе, честно. И зачем ты нанял Ли следить за мной?» Да, видно, придётся ей расстаться с Ли, и чем скорее, тем лучше.

— А что говорилось обо мне в материалах, которые ты получил? — спросила Фейт.

— Говорилось, что ты занимаешься лоббированием. Что ты умная, деловая женщина, что о тебе даже писали в «Фотчен». Что примерно десять лет назад ты и человек по имени Дэниел Бьюканан открыли свою фирму.

— А нынешние наши клиенты там упоминались?

— Нет. А разве это так важно?

— Что вообще ты знаешь о Бьюканане?

— Ну, там о нем говорилось не много. Но я маленько покопался сам и не нашёл ничего такого, чего бы ты не знала. На Капитолийском холме Бьюканан давно стал легендой. Знает всех, все знают его. Участвовал в нешуточных схватках, сколотил огромное состояние. Полагаю, ты тоже не из бедных.

— Да, на материальное положение жаловаться грех. Что ещё?

Ли странно взглянул на неё:

— Зачем тебе выслушивать то, что и без меня знаешь? Скажи, Бьюканан замешан во всем этом?

Теперь уже Фейт смотрела на Ли испытующим взглядом. Если он валяет дурака, притворяется несведущим тупицей, следует отдать ему должное, получается у него прекрасно.

— Дэнни Бьюканан — человек заслуженный и почтённый. Я обязана ему всем, что имею.

— Похоже, вы с ним добрые друзья. Но ты не ответила на мой вопрос.

— Люди, подобные Дэнни, встречаются крайне редко. Он настоящий провидец.

— А ты?

— Я? Я лишь помогаю воплотить его мечты в реальность. Такие люди, как я, встречаются на каждом шагу.

— Мне ты не кажешься ординарной личностью. — Фейт отпила глоток кофе и не ответила. — Скажи, а как становятся лоббистами?

Фейт подавила зевок и глотнула ещё кофе. В висках стучало. Обычно ей нужно было совсем немного времени, чтобы выспаться и восстановить силы; она привыкла к бесконечным разъездам, перескакивала с одного самолёта на другой. Но сейчас ей больше всего на свете хотелось свернуться клубочком и уснуть прямо здесь, хоть под столом, и проспать лет десять, не меньше. Возможно, это была естественная реакция организма на чудовищный стресс и страх, которые Фейт испытала за последние двенадцать часов. Ей хотелось крикнуть: «Пожалуйста, не трогайте меня!..»

— Я могла бы солгать и сказать, что мечтала изменить мир. Так ведь все говорят, верно? — Она достала из сумочки упаковку аспирина, сунула две таблетки в рот и запила кофе. — Вообще-то помню, как ещё совсем девчонкой следила за слушаниями по Уотергейтскому делу. Все серьёзные люди, собравшиеся в зале, все пожилые мужчины в безобразно широких галстуках, с одутловатыми физиономиями и жиденькими волосами говорили в большие микрофоны, а адвокаты нашёптывали им что-то на ухо. Все журналисты были там, весь мир наблюдал за этим процессом. Все остальные люди плевались, а я находила это совершенно завораживающим зрелищем. Ведь в том зале было сосредоточено столько власти! — Фейт слабо улыбнулась и снова поднесла стаканчик к губам. — Вот что значит испорченная душонка. Монахини были правы. Особенно одна, сестра Одри Энн. Она свято верила в то, что моё имя — самое настоящее богохульство3. «Дорогая Фейт, — говорила она, — живи в соответствии со своим христианским именем, а не повинуясь дьявольским порывам своей души».

— Так в школе ты была возмутительницей спокойствия?

— Если бы продолжала следовать своим пагубным привычкам, то во мне победило бы зло, это несомненно. Мы часто переезжали, из-за отца, но училась я хорошо. Хотя за воротами школы никакого сладу со мной не было. Потом поступила в хороший колледж, в результате чего и оказалась в Вашингтоне. Я безумно стремилась попасть в этот город; видно, так и не удалось избавиться от ранних детских впечатлений об абсолютной власти. Тогда я понятия не имела, чем заняться дальше. Знала лишь одно: мне отчаянно хотелось вступить в большую игру под названием политика. Первое время была на побегушках у одного свежеиспечённого конгрессмена на Капитолийском холме; там и познакомилась с Дэнни Бьюкананом. Он тоже меня заметил, наверное, разглядел во мне нечто. Скорее всего, я приглянулась ему, как человек с сильным характером и большими пробивными способностями. Ведь через два месяца я уже вела все дела этого сенатора. Ну и ещё Бьюканану понравилось, что я умею уклоняться от давления. Кто бы там на меня ни давил, хоть спикер нижней палаты.

— Наверняка впечатляющее зрелище. Особенно когда известно, что девушка только из колледжа.

— Знаешь, я поняла: по сравнению с монахинями политики почти слабаки.

Ли улыбнулся:

— Пожалуй, мне повезло, что ходил в обычную школу. — Он на секунду отвернулся. — Не поднимай головы, там вроде бы ошиваются агенты ФБР.

— Что? — Фейт быстро подняла голову и начала озираться.

Ли закатил глаза:

— Ого! Вот это реакция!

— Где они?

Он легонько постучал пальцами по столу.

— Они нигде. И в то же время — везде. Учти, агенты ФБР вовсе не расхаживают с бляхами на лбу. Тебе их не распознать.

— Тогда какого черта ты сказал, что они здесь шастают?

— Просто маленькое испытание. И ты его не прошла. Вот я могу распознать федералов, но не всегда. Если ещё раз услышишь от меня эту фразу, знай, я не шучу. Они рядом. И не смей так бурно реагировать. Нормальные, медленные движения, только так. Веди себя, как подобает хорошенькой девушке, которая едет отдыхать со своим дружком. Усекла?

— Да, хорошо. Но только не смей меня больше так пугать. Нервы не выдержат.

— Как будешь платить за билет?

— А как надо?

— Только кредитной карточкой. На вымышленное имя. Нечего демонстрировать кучу наличных. Если купишь билет в один конец за наличные, это сразу привлечёт внимание. А чем меньше мы будем привлекать сейчас внимания, тем лучше. Как твоё то, другое имя?

— Сьюзен Блейк.

— Красивое.

— Сьюзен звали мою мать.

— Звали? Она умерла?

— Оба умерли, и мама, и папа. Мама — когда мне было одиннадцать. Папа — шесть лет спустя. Ни братьев, ни сестёр. В семнадцать лет я осталась круглой сиротой.

— Да, должно быть, туго тебе приходилось.

Фейт довольно долго молчала. Разговаривать о прошлом всегда было тяжело, и она делала это редко. К тому же Фейт почти не знала этого человека, Ли Адамса. И все же было в нем нечто надёжное, успокаивающее.

— Я очень любила маму, — начала она. — Хорошая была женщина, добрая. И немало натерпелась от отца. Впрочем, он тоже был добрым человеком, но, как бы это выразиться, неприкаянной душой. В голову ему вечно лезли самые дикие идеи, и он надеялся сколотить с их помощью лишний бакс. А когда план проваливался, что было неизбежно, мы паковали вещи и переезжали в другое место.

— Зачем было переезжать?

— Отец втягивал в свои безумные планы других людей, и они теряли деньги. Ну и, естественно, люди были от этого не в восторге. Четыре раза мы переезжали, а потом мама умерла. После её смерти — ещё пять раз. Мы каждый день молились за папу, мама и я. Перед смертью она просила меня позаботиться о нем, но что я могла сделать? Тогда мне было всего одиннадцать.

Ли удручённо покачал головой:

— Я этого просто не понимаю. Мои родители прожили в одном доме пятьдесят лет. Как ты жила после смерти матери?

Фейт вдруг почувствовала, что говорить ей стало легче.

— Ну, в общем, мне жилось не так уж плохо. Мама любила папу, но ненавидела его образ жизни, дурацкие идеи, все эти бесконечные переезды. Но изменить его мама не могла, а потому они были не самой счастливой парой. Порой мне казалось, что она готова убить его. А потом, когда мама умерла, мы с отцом были вдвоём против всего белого света. Он наряжал меня в одно-единственное приличное платье и демонстрировал своим перспективным партнёрам. И люди думали: наверняка дела у этого парня идут не так уж плохо, раз у него такая славная нарядная дочь. А когда мне исполнилось шестнадцать, я даже стала помогать ему в сделках. Я быстро взрослела. Наверное, так и выработались стойкость, быстрая реакция, бойкость языка. Привыкла схватывать все на лету.

— Да, ты прошла хорошую школу, — заметил Ли. — Теперь понимаю, что все это пригодилось, когда ты решила стать лоббистом.

Глаза её увлажнились.

— Перед каждой новой встречей он говорил: «Это верняк, Фейт, дорогая. Нутром чую, что верняк. — И прикладывал руку к сердцу. — Все для тебя, девочка моя. Папа очень любит свою Фейт». И всякий раз я верила каждому его слову.

— Похоже, в конце концов он разочаровал тебя всерьёз, — тихо сказал Ли.

Фейт упрямо замотала головой:

— Ты не понимаешь. Он не ставил себе цели обдурить людей. И никаких мошеннических схем не разрабатывал. Он искренне верил в то, что его идеи ценные и они сработают. Но они не срабатывали, и мы переезжали. Денег никогда не было. Господи, мы столько раз ночевали в машине! Прекрасно помню, как папа заходил в рестораны с чёрного хода и вымаливал там еду. И мы, усевшись на заднее сиденье, ели. А потом он смотрел на небо и показывал мне разные созвездия. Высшего образования у него не было, но он знал о звёздах все. Говорил, что гонялся за ними всю жизнь. Ночами мы сидели в машине у обочины, и папа уверял меня, что все обязательно наладится.

— Видно, он был человеком, способным убедить любого, — заметил Ли. — Из него получился бы неплохой пиарщик.

Фейт улыбнулась:

— Я входила вместе с ним в банк, и через пять минут он уже знал каждого сотрудника по имени. Пил кофе, болтал с управляющим так, словно знал его всю жизнь. И мы выходили из банка с рекомендательным письмом и списком перспективных местных обитателей, которых отцу предстояло уговорить ввязаться в очередную авантюру. Он имел особый подход к людям. Нравился всем, у всех вызывал доверие. Потом люди, естественно, теряли свои деньги. Но и мы с отцом тоже теряли то немногое, что имели. Тут он был щепетилен. Обязательно вкладывал в дело и свои гроши. Вообще-то по-своему он был очень честным человеком.

— Кажется, ты скучаешь по нему.

— Да, скучаю, — с гордостью ответила она. — Он назвал меня Фейт и часто говорил, что, раз вера всегда рядом с ним, он не может проиграть. — Фейт закрыла глаза, и по щекам её заструились слезы.

Ли взял со стола салфетку и сунул ей в руку. Она вытерла глаза.

— Извини, — пробормотала Фейт. — Ни с кем ещё никогда об этом не говорила.

— Все нормально, Фейт. Слушатель из меня что надо.

— В Дэнни я как бы заново обрела отца, — продолжила она и откашлялась. — Они были похожи. Чувствовалась в Дэнни эдакая типично ирландская отвага. И он тоже умеет убеждать людей. Каждого насквозь видит. Знает все пути и подходы. Ни за что не отступится, пока не добьётся своего. Он многому меня научил. Не только лоббированию. Многим важным в жизни вещам. И у него, как и у меня, было трудное детство. У нас вообще много общего.

Ли улыбнулся:

— От диких планов твоего папаши до лоббирования в округе Колумбия?

— В принципе я занималась примерно тем же самым, — улыбнулась Фейт.

— Что ж, как говорится, яблоко от яблони недалеко падает.

Она впилась зубами в бублик.

— Раз уж мы затеяли исповедальный разговор, расскажи и ты о своей семье.

Ли откинулся на спинку стула.

— Четверо братьев, четыре сестры. Я был номером шесть.

— Бог ты мой! Восемь ребятишек. Твоя мама святая женщина.

— Уж сколько вкладывала в нас души и сердца, на десять жизней хватило бы.

— И все они живы-здоровы?

— Да, выросли, возмужали. Мы до сих пор очень близки. Хотя, конечно, порой приходилось туго. До сих пор помогаем друг другу чем можем. Хоть жизнь и разбросала нас по свету. Но знаешь, позвонишь, поговоришь, и на душе сразу легчает. Сейчас, конечно, не тот случай.

— Здорово. Просто здорово. Завидую тебе. — Фейт отвернулась.

Угадав её мысли, Ли подался вперёд:

— У каждой семьи свои проблемы, Фейт. Разводы, серьёзные болезни, депрессии, мы все через это прошли. Деньги тоже трудно доставались. Иногда мне хотелось быть единственным в семье ребёнком.

— Нет уж, не надо! — пылко возразила она. — Может, так иногда тебе и казалось, но лучше иметь родных. Поверь мне.

— Я это и делаю.

— Что делаешь? — не поняла Фейт.

— Стараюсь тебе поверить.

— Знаешь, для параноика, — начала она, — ты очень преуспеваешь в одном деле: умеешь быстро подружиться с человеком. Ты же совсем не знаешь меня. Может, я серийная убийца.

— Если бы ты действительно была плохим человеком, федералы упрятали бы тебя за решётку.

Фейт поставила стаканчик с кофе и очень серьёзно заговорила:

— Ценю это наблюдение. Но хочу, чтобы ты знал: никогда, ни разу в жизни, я не причинила никому физического вреда. И не считаю себя преступницей. И ещё думаю, что, если бы федералы пожелали упечь меня за решётку, они так и сделали бы. Ну вот, — промолвила она после паузы, — отношения вроде бы выяснили. Все ещё согласен лететь со мной?

— Конечно. Ты лишь разожгла во мне любопытство.

Вздохнув, Фейт покосилась в сторону коридора:

— Не смотри, но знай: к нам приближается парочка, на сто процентов агенты ФБР.

— Серьёзно?

— В отличие от тебя я не устраиваю розыгрышей по таким поводам. — Она склонилась и начала шарить в сумке. Через несколько секунд пара прошла мимо, даже не взглянув на них. — Судя по всему, Ли, они ищут мужчину и женщину. Посиди здесь, а я пойду и куплю билеты. Встретимся у выхода на посадку.

Ли колебался:

— Так, дай-ка сообразить.

— Вроде бы ты сказал, что доверяешь мне.

— Так и есть. — На секунду он представил, что перед ним стоит отец Фейт и просит денег. И черт побери, но он, Ли, лезет в карман за кошельком.

— Но всякое доверие имеет свои пределы, верно? Вот что я тебе скажу: сторожи вещи, а я пойду за билетами. Отсюда хорошо просматривается выход. Если я вдруг вздумаю ускользнуть, ты сможешь меня догнать. Уверена, ты бегаешь куда быстрее меня. — Фейт поднялась. — Теперь, надеюсь, ты понимаешь, что я не позову людей из ФБР?

Она пристально смотрела на него ещё секунду-другую, пытаясь угадать, внял ли он её логике.

— Ладно.

— Кстати, как твоё новое имя? Мне нужно знать, чтобы купить билет.

— Чарльз Райт.

Фейт подмигнула ему:

— И твои друзья называют тебя просто Чак, верно?

Ли нервно улыбнулся, а Фейт отошла и исчезла в толпе.

Едва она скрылась из виду, как Ли пожалел о своём решении. Да, конечно, Фейт оставила свою сумку, но там лишь одежда, которую он дал ей. Дамскую сумочку она прихватила с собой, а это означает, что при ней сейчас и деньги, и удостоверение личности на вымышленную фамилию. Чего ещё надо?.. Точно, отсюда прекрасно просматривается выход на поле, но что, если Фейт улизнёт через главный вход? Что, если сейчас она и удирает? Без неё у него ничего нет. Есть только весьма опасные типы, которые теперь знают, где он живёт. Люди, которые с удовольствием переломают ему все косточки, одну за другой, пока он не скажет им все, что ему известно. А ведь ему почти ничего не известно. И, услышав это, они будут далеко не в восторге. Следующая остановка: твои похороны где-нибудь на свалке. Эта мысль решила все. Ли вскочил, подхватил сумки и бросился за Фейт.

## Глава 20


В дверь кабинета Рейнольдс постучали. Затем она приоткрылась, и заглянул Конни. Рейнольдс говорила по телефону и взмахом руки пригласила его войти.

Конни принёс две чашки кофе. Поставил одну перед Рейнольдс, положил рядом два пакетика с сахаром и сливками и пластиковую палочку, чтобы размешивать. Она поблагодарила его улыбкой. Конни уселся и принялся за кофе, ожидая, когда Рейнольдс закончит разговор.

И вот наконец она положила трубку и начала медленно и задумчиво размешивать кофе.

— Хорошие новости очень пригодились бы, Конни. — Рейнольдс заметила, что и он побывал дома, побрился, принял душ и переоделся. Наверняка испортил костюм, продираясь в темноте через лесную чащу. Волосы у него до сих пор были влажные, и от этого седина проступала отчётливее. Рейнольдс постоянно забывала, что Конни уже под пятьдесят. Казалось, с возрастом он совсем не менялся: был все такой же большой, сильный, надёжный, как побитая ветрами скала, за которой всегда можно укрыться от непогоды и неприятностей. Как, к примеру, сейчас.

— Сказать тебе правду или соврать?

Рейнольдс отпила глоток кофе, вздохнула и откинулась на спинку кресла.

— В данный момент не знаю.

Конни поставил чашку на стол.

— Я работал на месте преступления вместе с ребятами из отдела криминалистической экспертизы. Ну, ты знаешь, именно там я начинал, когда пришёл в Бюро. Вспомнил старые времена. — Он положил крупные ладони на колени и повертел головой. — Спина разламывается, точно мешки на мне возили. Становлюсь стар для такой работы.

— Тебе никак нельзя уходить. Мне без тебя не обойтись.

Конни взял чашку.

— Не болтай ерунды, — сказал он ворчливо, хотя слова Рейнольдс явно ему польстили. Он откинулся на спинку стула, расстегнул пиджак, и Рейнольдс увидела его круглый живот. Минуту-другую Конни молчал, очевидно, собираясь с мыслями.

Рейнольдс терпеливо ждала, зная, что Конни не из тех, кто заглянет к ней просто поболтать. Он вообще редко болтал. Рейнольдс уже давно поняла: этот человек не совершал ни одного поступка без определённой цели. Конни, как настоящий ветеран Бюро, знал все об образе жизни бюрократии, и это очень помогало ему в работе. Полагаясь на его опыт и выработанное годами чутьё в оперативной работе, Рейнольдс никогда не забывала о том, что она босс Конни, хотя и моложе его, и менее опытна. Догадывалась она и о том, что Конни относится к этому весьма болезненно. К тому же она, женщина, работала в той области, где женщин было не так уж много, на них в отличие от неё не возлагали столь большую ответственность. И Рейнольдс не обвиняла Конни за то, что он, возможно, испытывал к ней неприязнь. Впрочем, он ни разу не сказал ей ни одного обидного или оскорбительного слова, никогда не подводил и не подставлял её, чтобы выставить с неприглядной стороны. Напротив, в работе с Рейнольдс он был скрупулёзно методичен, надёжен и предсказуем, как восход солнца.

— Сегодня утром виделся с Энн Ньюман. Говорит, что очень благодарна тебе за визит. Сказала, что ты по-настоящему утешила её.

Рейнольдс удивилась. Возможно, эта несчастная женщина не считала её виновной во всем.

— Она стойко восприняла это страшное известие.

— Я так понял, что и директор был у неё. Что ж, мило с его стороны. И правильно. Ты ведь знаешь, мы с Кеном одно время работали бок о бок. — Она поняла выражение лица Конни, ибо знала, что, если он настигнет убийцу до того, как его арестуют, суд негодяю уже не понадобится.

— Да, я все время думаю, как близко к сердцу воспринял все это ты.

— Правильно думаешь. Впрочем, у тебя и без меня проблем хватает. Обо мне беспокоиться некогда. — Конни отпил глоток кофе. — Снайпер был ранен. По крайней мере, очень похоже на то.

Рейнольдс оживилась:

— Если можно, расскажи подробнее.

Конни широко улыбнулся:

— Не хочешь ждать официального отчёта? — Он закинул ногу на ногу, одёрнул задравшуюся брючину с манжетой. — Ты была права насчёт того места, где скрывался снайпер. В лесу, за домом, мы обнаружили кровь. Довольно много крови. Определили траекторию полёта пули, приблизительно конечно. Все вроде бы совпадает. Стреляли именно оттуда. Пошли по следу, лесом, но через несколько сотен футов потеряли его.

— А много ли крови? Кровопотеря угрожала его жизни?

— Трудно сказать. Было темно. Сейчас там работает другая команда. Обшаривают лужайку вокруг дома, надеясь отыскать пулю, убившую Кена. И вокруг все тоже прочёсывают, но место уж очень глухое. Не уверен, что у них получится.

Рейнольдс глубоко вздохнула:

— Если бы мы нашли тело, это и упростило, и усложнило бы задачу.

Конни задумчиво кивнул:

— Понимаю, куда ты клонишь.

— Проба крови у тебя есть?

— Да, сейчас в лаборатории ею и занимаются. Вот только не знаю, будет ли от этого толк.

— По крайней мере, там определят, принадлежит она человеку или животному.

— Тоже верно. Может, в конце концов мы обнаружим труп оленя. Впрочем, едва ли. — Рейнольдс подняла на него глаза. — Нет, ничего конкретного, — заметил Конни, перехватив её взгляд. — Просто чутьё подсказывает, вот и все.

— Если тот парень ранен, выследить его будет легче.

— Возможно. Если ему понадобится медицинская помощь, вряд ли он так глуп, что обратится в ближайшее отделение «скорой». Ведь врачи обязаны сообщать о каждом огнестрельном ранении. И потом, мы не знаем, серьёзно ли он ранен. Может, просто поверхностное ранение мягких тканей, кровищи море, а опасности никакой. В таком случае он сделает себе перевязку, сядет в самолёт и ищи-свищи. След простыл. Нет, у нас везде расставлены люди, но если парень воспользуется частным самолётом, тогда возникнут проблемы. Вообще-то мне кажется, он уже ушёл.

— Или умер. И потом, учти, он промахнулся. Кто бы его ни нанял, по головке за это не погладит.

— Конечно.

Рейнольдс сложила перед собой ладони лодочкой и выдержала паузу, прежде чем сменить тему.

— А знаешь, Конни, из пистолета Кена не стреляли.

Он на минуту задумался, осмысливая услышанное, а потом сказал:

— Это означает, что если кровь окажется человеческой, то у коттеджа прошлой ночью был кто-то ещё. Четвёртый. Он-то и ранил снайпера. — Конни устало покачал головой. — Черт, если вдуматься, просто безумие какое-то.

— Безумие, но, судя по всему, соответствует уже известным нам фактам. Подумай хорошенько и скажи мне вот что: мог тот, четвёртый человек, убить Кена? Именно он, а не парень, который был ранен?

— Вряд ли. Сейчас ребята ищут гильзы в лесу, откуда, как нам кажется, был произведён второй выстрел. Но если состоялась перестрелка между двумя неизвестными нам сторонами, тогда, возможно, найдут целую серию гильз.

— Хорошо. Тогда скажи-ка мне ещё вот что. Как по-твоему, присутствие этого четвёртого объясняет, что дверь в коттедж была отперта, а видеокамеры приведены в действие?

Конни выпрямился:

— Кстати, есть там что-нибудь на плёнке или нет? Неплохо было бы получить портретик-другой.

— Эксперты говорят, что плёнка дегазирована.

— Что?

— Ой, только не заставляй меня вдаваться в подробности. Теперь мы не можем рассчитывать на плёнку.

— Черт... Тогда у нас мало что есть.

— Особенно если учесть, что Фейт Локхарт исчезла.

— Все аэропорты перекрыты. Вокзалы и автобусные стоянки тоже. Даже в агентства по сдаче машин напрокат послали своих людей. У неё в фирме тоже дежурят, хотя не верю, что она туда пожалует.

— Согласна. Вообще-то, может, именно оттуда и прилетела эта пуля, — задумчиво промолвила Рейнольдс.

— Бьюканан?

— Но только, увы, у нас нет доказательств.

— Если найдём Локхарт, можем их получить. Она — средство к достижению цели.

— Не слишком на это рассчитывай.

— Если Бьюканан и его люди охотятся на Локхарт, то они могут и с нами столкнуться.

— Ты уже это говорил. Как думаешь, утечка? Отсюда?

— То, что утечка, это факт. А вот откуда... Или отсюда или со стороны Локхарт. Вдруг она сотворила нечто такое, что вызвало подозрения у Бьюканана. Судя по всему, он парень себе на уме. Голыми руками не взять. Может, и правда следит за ней. И они видели, как ты с ней встречаешься в коттедже. Ну, тогда он копнул глубже. Узнал всю правду и нанял киллера убрать её.

— Хотелось бы надеяться, что утечка не у нас. Что течь дало здание на том берегу реки.

— Мне тоже. Но факт есть факт. В каждом силовом ведомстве имеется своя паршивая овца.

Рейнольдс подумала: а что, если Конни подозревает её? Каждый, кто состоял на службе в ФБР, от специальных агентов до обслуживающего персонала, подвергался тщательнейшей проверке. Если ты претендовал на место в ФБР, целая команда специально обученных агентов в мельчайших подробностях изучала твоё прошлое, сколь бы незначительными ни казались детали. Они беседовали с каждым твоим знакомым. Каждые пять лет в Бюро проводилась полная перепроверка всех служащих. А в промежутке офицеру из отдела собственной безопасности докладывали о каждом случае подозрительных действий сотрудника Бюро, а также обо всех жалобах на сотрудников, поступивших от простых граждан. С Рейнольдс, слава Богу, такого пока ещё не случалось. Её досье было чистеньким, как стёклышко.

Если возникали подозрения об утечке информации или каких-то других нарушениях принципов безопасности, каждый случай расследовался отделом профессиональной ответственности, и подозреваемого сотрудника проверяли на полиграфе. Бюро пристально интересовалось личными или профессиональными проблемами каждого своего сотрудника, ибо опасалось, что эти проблемы спровоцируют его на получение взятки или он попадёт под влияние какого-либо третьего лица.

Рейнольдс знала, что в финансовом плане Конни обеспечен вполне прилично. Жена его несколько лет назад скончалась от продолжительной болезни. Лечение стоило дорого и изрядно подорвало их благосостояние, зато Конни жил в хорошем доме, который теперь стоил гораздо дороже, чем когда он покупал его. Дети получили образование, самого Конни ждала весьма приличная пенсия. Спокойная и обеспеченная старость была ему гарантирована.

С другой стороны, Рейнольдс понимала, что её личная жизнь и материальное положение оставляли желать много лучшего. Фонды колледжа? Черт, ей ещё крупно повезёт, если удастся устроить ребёнка хотя бы на первый год в частную школу. И вскоре у неё уже не будет собственного дома. Из-за развода он подлежал продаже. Квартира, которую Рейнольдс присмотрела, была по площади не намного больше той, что она снимала по окончании колледжа. Двое шустрых ребятишек быстро уничтожат уют, и в доме воцарится хаос. И ещё неизвестно, сможет ли она позволить себе нанять няньку. А без няни при её режиме работы не обойтись. Нельзя же оставлять двух малолетних детей одних на ночь.

Займись Рейнольдс при своих способностях каким-либо другим делом, она уже давно вошла бы в десятку самых высокооплачиваемых сотрудников. Но в ФБР все обстояло иначе. И успешная карьера здесь чаще всего не способствовала счастливой семейной жизни.

Она рассеянно заморгала, поймав на себе пристальный взгляд Конни. Неужели он действительно подозревает в утечке её? В том, что именно из-за неё погиб Кен Ньюман? Рейнольдс сознавала: со стороны вся эта история выглядит ужасно. Ведь Кена убили именно в тот вечер, когда он впервые подменил её при работе с Локхарт. Рейнольдс не сомневалась: Пол Фишер думает именно так, а потому нет ничего удивительного, что и Конни пришла в голову та же мысль.

Она постаралась взять себя в руки и сказала:

— В настоящий момент мы рассуждаем об утечке чисто теоретически. Так что давай лучше посмотрим, что можно сделать.

— Согласен. Итак, каков наш следующий ход?

— Активизировать расследование по всем направлениям. Найти Локхарт. Надеюсь, что она использует кредитную карту для покупки билета на поезд или самолёт. Если да, считай, мы её взяли. Ну и потом следует постараться разыскать этого снайпера. Необходимо следить за Бьюкананом. Попытаться восстановить плёнку и узнать, кто побывал в коттедже. Поддерживай тесную связь с криминалистами из отдела убийств. Нитей у нас много, надо только зацепиться хотя бы за одну-две и размотать весь клубок.

— Но разве не так мы всегда и действуем?

— У нас очень большие неприятности, Конни.

Он задумчиво кивнул.

— Слышал, Фишер побывал здесь. Не иначе как к тебе заходил.

Рейнольдс промолчала, и Конни продолжил:

— Тринадцать лет назад я принимал участие в совместной операции по борьбе с распространением наркотиков. В Браунсвилле, штат Техас. Официально перед нами стояла цель пресечь поток кокаина, поступающего в Штаты через границу с Мексикой. Неофициальное распоряжение было следующим: выполнить задание так, чтобы не повредить репутации мексиканского правительства. Поэтому каналы связи с нашими коллегами в Мехико были открытыми. Пожалуй, даже слишком открытыми, поскольку коррупция на всех уровнях власти к югу от наших границ просто процветала. Но все было сделано так, чтобы мексиканские власти разделили с нами лавры победы, после того, как разгром наркокартеля успешно завершится. Два года работы, грандиозные планы. Но произошла утечка информации, и все наши труды пошли прахом. А мои ребята попали в засаду, и двое из них погибли.

— О Господи... Да, я слышала об этой истории, но не знала, что ты тоже был участником.

— Наверное, в то время ты только оттачивала зубки в Квонтико4.

Рейнольдс не поняла, было ли то выпадом против неё, а потому решила промолчать.

— Ну а потом, когда все успокоилось, навестил меня один парень. Из новичков — тот, кто только начинал карабкаться по служебной лестнице штаб-квартиры и не знал, с какого конца хвататься за пистолет. Ну и он эдак вежливо намекнул мне, что, если я не исправлю ситуацию, начальство поджарит на сковородке. Но с одним условием. Если я выясню, кто из наших друзей в Мехико нас подставил, трепаться об этом не следует, а надобно спустить на тормозах. Международные отношения и все прочее, так он сказал. Короче, просил меня добровольно кинуться на меч ради спасения всего человечества. — Последнюю фразу Конни произнёс слегка дрожащим голосом.

Рейнольдс затаила дыхание. Очень уж Конни разговорился, это не слишком похоже на него. Самым уместным определением этого парня было бы слово «молчун».

Конни отпил большой глоток кофе, отёр губы тыльной стороной ладони.

— И знаешь, что было потом? Я отследил утечку. Нити вели на самый верх полицейского управления Мехико, и я, заклеймив всех этих мерзавцев большим жирным крестом на лбу, отошёл от этого дела. Решил тогда, что если моё начальство не хочет ничего предпринимать по этому поводу, пусть. Но будь я трижды проклят, если хоть раз ещё попадусь на таком дерьме. — Он смотрел в глаза Рейнольдс. — Международные отношения, мать их, — с горечью улыбнулся он, упёрся локтями в стол и умолк.

Может, это своеобразный вызов ей? Неужели он рассчитывает вывести у неё на лбу большой жирный крест, заклеймить как предательницу? Или же опасается, что она предпримет против него аналогичный шаг?

— С тех пор это мой девиз, — заключил Конни.

— Какой именно?

— В гробу я видал все эти международные отношения.

## Глава 21


По терминалу аэропорта фланировали агенты ФБР и Центрального разведывательного управления. Причём одни не подозревали о присутствии других. Люди Торнхила имели одно преимущество: они знали, что Ли Адамс, возможно, путешествует с Фейт Локхарт, тогда как агенты ФБР искали только женщину.

Ли, ничего не подозревая, прошёл мимо двух парней из ФБР в штатском. Костюмы бизнесменов, в руках «Уолл-стрит джорнал». Они тоже не обратили на него внимания. Фейт прошла мимо них несколькими секундами раньше.

Ли приблизился к кассам и замедлил шаг. Фейт уже была у стойки и говорила с кассиршей. Все вроде бы нормально. Внезапно Ли охватило чувство вины — за то, что он не поверил ей. Ли отошёл в уголок и стал ждать.

* * *

Фейт показала кассирше своё новое удостоверение личности и купила три билета. Два на имя Сьюзен Блейк и Чарльза Райта. Женщина едва взглянула на фотографии. Слава Богу, подумала Фейт. Впрочем, люди довольно редко похожи на себя на снимках в документах. Борт до Норфолка вылетал через сорок пять минут. Третий билет она купила на имя Фейт Локхарт. На рейс до Сан-Франциско с промежуточной посадкой в Чикаго. До него оставалось сорок минут. Эту информацию она прочла на мониторах. Западное побережье, большой город. Там можно затеряться, проехать на машине вдоль океана, возможно, даже проникнуть через границу в Мексику. Она не слишком хорошо представляла, как это делается, но решила действовать методично, шаг за шагом.

Кассирше Фейт объяснила, что покупает билет на Сан-Франциско для своей начальницы, которая вскоре должна подъехать.

— Ей не мешало бы поторопиться, — заметила кассирша. — Ведь надо ещё зарегистрироваться. Регистрация начнётся минут через десять.

— Не проблема, — ответила Фейт. — Она летит налегке, без багажа. Так что зарегистрируется прямо у выхода.

Женщина протянула ей билеты. Фейт решила, что использовать своё настоящее имя на билете безопасно, ведь расплатилась она за все три кредитной карточкой на имя Сьюзен Блейк. А зарегистрируется она под своим настоящим именем. Фейт Локхарт. Так что все будет нормально.

Она не знала, как заблуждалась.

* * *

Ли наблюдал за действиями Фейт, и вдруг его пронзила тревожная мысль. Пистолет! Ведь он должен успеть зарегистрировать пистолет до того, как будет проходить через металлоискатель на выходе, иначе его ждёт полный провал. Ли метнулся к кассам и через секунду оказался рядом с Фейт.

Обнял её, чмокнул в щеку.

— Прости, детка. Телефонный разговор занял больше времени, чем я рассчитывал. — Взглянув на кассиршу, он небрежно заметил: — У меня при себе пистолет. Наверное, надо зарегистрировать?

Кассирша подняла на него глаза:

— Вы мистер Райт?

Ли кивнул. Она занялась оформлением бумаг. Он показал ей удостоверение личности на вымышленное имя, кассирша поставила соответствующую печать на билете и внесла информацию в компьютер. Ли выложил на стойку пистолет и патроны к нему, заполнил бланк декларации. Кассирша поместила оружие в контейнер, прилепила бирку. Ли и Фейт отошли от стойки.

— Извини, совсем забыл про пушку. — Ли взглянул в сторону выхода, туда, где находился металлоискатель. — Ладно. Теперь надо подождать, пока там соберётся народ. Проходить будем раздельно. И не психуй, сейчас ты совсем не похожа на Фейт Локхарт.

Сердце Фейт замирало от страха, но через металлоискатель они прошли благополучно.

Ли взглянул на табло на стене:

— Нам сюда.

Фейт кивнула, глядя, где находятся выходы на посадку. Выход на рейс в Сан-Франциско был довольно близко от них, но далеко от выхода на рейс в Норфолк. Она едва сдержала довольную улыбку. Что ж, прекрасно.

Они пошли дальше, и Фейт украдкой взглянула на Ли. Этот человек много для неё сделал. И то, что она задумала, не слишком порядочно. Но Фейт тут же убедила себя, что так будет лучше для них обоих.

— Ты занялась бы заказом билетов на рейс до Пайн-Айленд, — сказал Ли, поймав на себе её взгляд.

Они подошли к телефонам-автоматам, и Фейт позвонила.

— Все в порядке, — заверила она Ли. — Теперь можно немного расслабиться.

— Так и сделаем.

Фейт огляделась:

— Не мешало бы заглянуть в туалет.

— Только не задерживайся.

Она поспешила вперёд по коридору, а Ли проводил её задумчивым взглядом.

## Глава 22


— Есть! — воскликнул мужчина, сидевший перед экраном компьютера. Фургон, в котором он находился, был припаркован неподалёку от здания аэропорта. Агенты ФБР договорились с местными службами, чтобы те информировали их обо всех перемещениях разыскиваемых лиц. Задачу их облегчало то, что у ФБР имелся код доступа ко всем данным, скапливающимся в регистрационных службах авиалиний. И они попросили сотрудников аэропорта отметить имя Фейт Локхарт, если оно вдруг появится в этих данных. И вот теперь старания их оправдались.

— Она только что заказала билет на рейс до Сан-Франциско. Так что у нас есть примерно полчаса, — сказал в микрофон, закреплённый у самого рта, мужчина. — Летит самолётом компании «Юнайтед Эрлайнс». — Далее он продиктовал номер рейса, а также сообщил, откуда будет производиться посадка. — Так что действуйте, — обратился он к своим людям, находившимся в здании аэровокзала. И тут же взялся за телефон, спеша проинформировать Брук Рейнольдс.

* * *

Ли листал журнал, оставленный кем-то на сиденье рядом с ним, когда мимо него торопливо прошли двое мужчин в штатском. Несколько секунд спустя, почти бегом, проследовали в том же направлении двое парней в джинсах и ветровках.

Ли вскочил, огляделся, не заметил поблизости никого, кто бы так же спешил, и последовал за парнями.

Агенты ФБР проскочили мимо дамского туалета за минуту до того, как из него вышла Фейт, и скрылись в толпе у выхода на посадку.

Увидев, что Фейт выходит, Ли замедлил шаг. Ещё одна ложная тревога? Но когда она повернулась и пошла в противоположную от него сторону, Ли понял, что опасения его были не напрасны. Он не сводил с неё глаз. Вот Фейт взглянула на наручные часы и прибавила шагу. Черт, теперь он понял, куда она направляется. На другой рейс. И судя по тому, что Фейт посмотрела на часы, а потом вдруг заспешила, времени до вылета осталось всего ничего. Проталкиваясь сквозь толпу, Ли старался не упускать её из виду. Впереди по коридору было ещё десять выходов. Он остановился у второго, взглянул на табло. Перед глазами мелькали буквы и цифры. Его взгляд выхватил из этого потока надпись: «ИДЁТ ПОСАДКА». То был рейс на Сан-Франциско самолётом «Юнайтед Эрлайнс». Взгляд Ли скользнул ниже, и он увидел, что объявлена также посадка на рейс до Толедо. Так какой же из них? Был только один способ выяснить это.

Он устремился вперёд, каким-то чудом заметил Фейт. Ему удалось проскользнуть мимо неё, причём сделать это так, что она не заметила его. Ли приблизился к выходу на рейс до Сан-Франциско и тут же остановился. У дверей стояли те самые двое в штатском и говорили о чем-то со служащим аэропорта; тот явно нервничал. Потом Ли заметил ещё двоих мужчин с каменными лицами. Стоя чуть поодаль, они обшаривали глазами толпу у выхода. Агенты ФБР, это точно. Значит, Фейт летит рейсом на Сан-Франциско, что тоже не подлежит сомнению.

И все же как-то не складывалось. Если Фейт брала билет на вымышленное имя, как тогда они?.. И тут Ли все понял. Она не могла использовать одно и то же вымышленное имя для покупки билетов в двух разных направлениях, иначе это насторожило бы кассиршу. Фейт взяла билет на своё настоящее имя, тем более что, проходя на посадку, нужно предъявить удостоверение личности. Черт! Да вот и она сама, идёт прямо на этих парней! Стоит ей показать билет, как служащий подаст сигнал фэбээровцам, и все будет кончено.

Ли уже хотел повернуть назад, как вдруг заметил тех самых двух парней в ветровках и джинсах, которые недавно пробегали мимо него. Опыт помог Ли понять, что ребята пристально и незаметно наблюдают за агентами ФБР. Подойдя чуть ближе, Ли стал следить за их отражением в высоком окне. Один из парней что-то держал в руке. Ли немного переместился, разглядел этот предмет, и по спине у него пробежал холодок. Дело принимало совсем другой оборот.

И тогда он начал отступать по проходу, пробиваясь сквозь встречную толпу. Толчея была такая, что, казалось, все жители Вашингтона вдруг одновременно решили лететь куда-то именно сегодня и в этот час. И тут Ли увидел Фейт. Она шла ему навстречу. Ещё секунда, и они поравняются. Он рванулся к ней, налетел на сумку, которую кто-то из пассажиров поставил на пол, споткнулся и упал. Ударился больно, колени саднило. Почти тут же вскочив, Ли увидел, что Фейт уже прошла мимо.

— Сьюзен! Сьюзен Блейк! — громко окликнул он.

Сначала ему показалось, что это не помогло. Но Фейт остановилась и стала озираться. Ли понимал: если увидит его, может побежать. Но то, что она остановилась, дало ему недостающие несколько секунд. Он обошёл толпу и подкрался к ней сзади.

Фейт едва не упала в обморок, когда Ли схватил её за руку.

— Тихо! — шепнул он. — Идём со мной.

Фейт пыталась вырваться:

— Ты не понимаешь, Ли. Пожалуйста, отпусти меня!

— Нет, это ты ничего не понимаешь. У выхода к рейсу на Сан-Франциско тебя поджидают агенты ФБР.

От этих слов она похолодела.

— Плохо ты все продумала. Купила второй билет на своё настоящее имя. А они считывали данные со всех компьютеров и теперь знают, что ты здесь.

Они быстро пошли по коридору к другому выходу. Посадка на рейс до Норфолка заканчивалась. Ли нёс все их сумки, но вместо того, чтобы пройти на посадку, двинулся дальше, увлекая за собой Фейт. Миновав металлодетектор, они направились к эскалатору.

— Куда мы идём? — спросила Фейт. — Самолёт на Норфолк вот-вот вылетает.

— Убираемся отсюда к чёртовой матери. Иначе они поднимут на ноги весь терминал.

Они спустились по эскалатору этажом ниже, вышли на улицу, и Ли подозвал такси. Они сели в машину, и Ли назвал водителю какой-то адрес в Виргинии. Машина отъехала от здания аэропорта.

— Мы не могли сесть на тот борт на Норфолк, — заявил Ли.

— Почему? Ведь билеты куплены на другое имя.

Ли покосился на водителя. Пожилой мужчина, почти старик, он слушал по радио музыку в стиле кантри.

И тогда Ли зашептал ей на ухо:

— Да потому, что они первым делом проверят в кассах, выяснят, кто покупал билет на имя Фейт Локхарт. И узнают, что сделала это женщина по имени Сьюзен Блейк. Им дадут описание этой дамочки и сообщат, что путешествует она не одна, а с Чарльзом Райтом. Получат и его описание. Потом проверят, на какой именно рейс взяли билеты Блейк и Райт, и агенты ФБР будут спокойно поджидать нас у входа на рейс в Норфолк.

Фейт побледнела.

— Они что же... действуют так быстро?

Ли дрожал от ярости.

— А с кем, черт возьми, по-твоему, ты имеешь дело? — Он раздражённо щёлкнул пальцами. — Мать их за ногу! Вот дьявол!..

— Что? — испуганно пролепетала Фейт. — В чем дело?

— У них мой пистолет. Причём зарегистрирован он на моё имя. Моё настоящее имя. Черт, как же это я, а?.. Получается, обезоружен, мало того, на хвосте сидят феды. — В отчаянии он обхватил голову руками. — Это надо же так вляпаться!..

Фейт коснулась его плеча, но он раздражённо оттолкнул её руку. Теперь она сидела неподвижно и смотрела в окно.

— Прости. Нет, правда, мне страшно жаль, что так получилось. — Она прижала ладонь к стеклу, словно надеялась, что это прикосновение успокоит её. — Знаешь что? Отвези меня в ФБР. Я расскажу им всю правду.

— Отличная идея, вот только они тебе не поверят. И потом, есть ещё одна причина.

— Какая? — спросила Фейт, почти уверенная в том, что Ли заговорит о работе на Бьюканана.

— Не сейчас. — В этот момент Ли думал о парнях в ветровках и джинсах, о том, что он видел в руке одного из них. — Вот что. Сейчас же расскажи мне обо всем.

Фейт смотрела в окно на серые неприветливые воды Потомака.

— Не уверена, что смогу это сделать.

— И все же постарайся. Хотелось бы, чтобы ты очень-очень сильно постаралась, дорогая.

— Ты все равно не поймёшь.

— Как-нибудь пойму, с Божьей помощью. Тоже буду стараться.

Фейт повернулась к нему. Щеки горели, она избегала взгляда Ли и нервно теребила лацкан куртки.

— Просто я подумала, что мне лучше лететь одной. Что так безопаснее.

Ли раздражённо передёрнул плечами и отвернулся.

— Ерунда. Выдумки все это!..

— Нет, правда!

Тут он снова повернулся к ней и так крепко впился пальцами в плечо, что она поморщилась от боли.

— Послушай, Фейт, они приходили ко мне домой. Кем бы они там ни были. И теперь знают, что и я вовлечён в эту историю. С тобой я или нет, сейчас уже не важно. Все осложнилось, и мне грозит та же опасность. А ты продолжаешь свои дурацкие увёртки и отговорки. Они не помогают. И в конце концов ты погубишь меня.

— Но они все равно уже знают, что ты вовлечён, раз явились к тебе домой.

Ли покачал головой:

— Я не о федах говорю.

— Тогда о ком же? — удивилась Фейт.

— Пока не знаю. Но агенты ФБР никогда особенно не маскируются. Золотое правило ФБР номер один: превосходящие силы всегда побеждают противника. И ещё: они не явятся в количестве ста человек, прихватив с собой команду спасателей, собак, бронежилеты и прочую муру. Они просто придут и возьмут тебя за задницу. И дело в шляпе. — Ли немного успокоился и говорил тише и спокойнее, словно рассуждая вслух. — Да, там, у выхода на посадку, тебя ждали парни из ФБР. — Он задумчиво кивнул. — И вовсе не пытались притвориться кем-то другим. — Но кто тогда те другие двое? Пока Ли не знал, но понимал, что Фейт уцелела чудом. — Кстати, можешь ещё раз поблагодарить меня за то, что спас твою задницу. Ещё несколько секунд — и ты снова оказалась бы в лапах у ФБР. И тебе опять начали бы задавать разные вопросы, больше вопросов, чем у тебя ответов. А впрочем... может, и надо было позволить им схватить тебя, — устало добавил он.

— Так почему не позволил?

Ли едва не расхохотался. Вся эта история вдруг показалась ему каким-то странным сном. «Но что делать, когда я наконец проснусь?»

— Сейчас могу сказать тебе только одно: наверное, я просто сошёл с ума.

Фейт через силу улыбнулась:

— Хорошо, что на свете ещё не перевелись безумцы.

— Значит, так. С данного момента мы с тобой неразлучны, как сиамские близнецы. И тебе придётся привыкать к виду писающего у тебя на глазах мужчины, потому что отныне я не отпущу тебя ни на шаг.

— Но, Ли...

— Слышать ничего не желаю! Никаких, черт возьми, возражений. — Голос у него слегка дрожал. — Иначе просто прибью тебя, Богом клянусь! — Он перегнулся и сжал тонкое запястье Фейт так, словно надел на неё наручники. Потом откинулся на спинку сиденья и уставился вперёд невидящим взором.

* * *

Фейт не пыталась вырвать руку. А даже если бы и пыталась, не смогла бы. Она перепугалась по-настоящему. Что, если этот здоровенный парень действительно набросится на неё? По всему видно, что Ли Адамсу не до шуток; он разъярён сверх меры. «Наверное, ещё никогда в жизни так не злился», — подумала она и решила, что сопротивляться не стоит, надо успокоиться. Фейт откинулась на сиденье. Сердце билось так, будто вот-вот разорвётся. Что ж, если вдруг хватит инфаркт, может, и неплохо. Спасёт от многих неприятностей.

В Вашингтоне можно лгать сколько угодно — о сексе, деньгах, власти, преданности. Можно выдавать выдумки за правду, превращать простые факты в ложь. Фейт достаточно насмотрелась всего этого. Вашингтон — одно из самых утомительных и жестоких мест на земле, где человек часто полагается на старых союзников и быстроту собственных ног, чтобы выжить. И где каждый день каждые новые отношения могут привести тебя к успеху или уничтожить. И Фейт, которой до сих пор удавалось бороться и выживать в этом мире, любила этот город. Пока любила.

Фейт не решалась заглянуть Ли в глаза, боясь того, что может в них прочесть. Кроме него, у неё сейчас никого не было. И хотя она едва знала этого человека, по непонятной ей самой причине желала заслужить его уважение и понимание. И сознавала, что не получит ни того, ни другого. Потому что пока недостойна их.

Фейт посмотрела в окно. Самолёт быстро набирал высоту. Ещё несколько секунд — и он скроется в облаках. И вскоре пассажиры увидят через иллюминаторы лишь пышные кучевые облака, а весь мир как будто исчезнет. Почему она не на борту этого самолёта, почему не летит сейчас туда, где можно все начать сначала? Почему такого места для неё теперь уже, видимо, не существует? Почему?..

## Глава 23


Брук Рейнольдс устроилась за маленьким столиком. Она сидела, уперев подбородок в ладони и размышляя о том, удастся ли ей отыскать хоть какую-то зацепку в этом странном деле. Нашли машину Кена Ньюмана. Перед тем как бросить, её основательно «почистили», так что приступившая к осмотру команда экспертов вряд ли обнаружит хоть какой-то ключ. Она звонила в лабораторию. Другие эксперты все ещё возились с плёнкой. Но хуже всего то, что Фейт Локхарт словно сквозь землю провалилась. Директору ФБР лучше сейчас на глаза не попадаться. Рейнольдс догадывалась: стоит ей вернуться в офис, и там её ждёт целый поток сообщений, причём не самого лестного характера.

Рейнольдс и Конни находились в одном из служебных помещений аэропорта Рейгана. Они уже самым тщательным образом допросили кассиршу, продавшую Фейт Локхарт три билета. Они затребовали записи с камер слежения, и кассирша опознала Локхарт в новом её обличье. Рейнольдс почти не сомневалась, что эта внезапно помолодевшая женщина и есть Фейт. Кассирше показали также фотографию Локхарт, и она подтвердила, что это та же самая женщина.

Если это действительно Локхарт, то ей удалось кардинально изменить свою внешность. Новая стрижка, волосы перекрашены, в этом Рейнольдс убедилась, разглядывая плёнки с камер слежения. Мало того, Локхарт обзавелась помощником. Потому что рядом с ней находился высокий, хорошо сложенный мужчина. Рейнольдс продолжила поиски, велела допросить всех, проверить, не отъезжала ли в такси от аэропорта похожая парочка. Связались также с коллегами в Норфолке, просили их выяснить, не заказывала ли означенная пара билетов оттуда на какой-то другой рейс. Все безрезультатно. Впрочем, одна многообещающая зацепка все же появилась.

Рейнольдс открыла металлический футляр и разглядывала «ЗИГ-зауэр» 9-миллиметрового калибра. Конни, привалившись к стене, хмуро смотрел в никуда. Пистолет уже проверили на наличие отпечатков, сняли их и отправили в лабораторию, а теперь ожидали ответа после проверки в базе данных ФБР. Но этого мало. Им крупно повезло: пистолет оказался зарегистрированным. И они очень быстро получили из полиции штата Виргиния имя и адрес владельца.

— Итак, — сказала Рейнольдс, — пушка принадлежит Ли Адамсу. Полагаю, именно он и путешествует с Локхарт. Скоро получим снимок этого парня из полицейского управления Виргинии. Что нам на данный момент известно о нем?

Конни отпил глоток кока-колы из бумажного стаканчика.

— Частный сыщик. Живёт здесь какое-то время. С законом вроде бы ладит. Вообще-то ребята из Бюро знают его. Говорят, парень он неплохой. Покажем его снимок кассирше. Посмотрим, узнает ли она его. Ну вот, пока вроде бы все. Скоро получим дополнительную информацию. — Он взглянул на пистолет. — В лесу, за коттеджем, нашли гильзы из пистолета. Как раз девятимиллиметрового калибра. Судя по количеству гильз, тот, кто стрелял из него, выпустил половину обоймы.

— Думаешь, стреляли из этого самого пистолета?

— Соответствующих пуль мы не нашли, но баллистики должны сказать своё слово, узнать, есть ли сходство. Мелкие, словно булавочные, отметины, — пояснил Конни, имея в виду следы в нижней части гильз, отметину столь же уникальную и характерную, как и отпечатки пальцев. — Поскольку оружие его оказалось у нас в руках, можно устроить испытательную стрельбу. Идеальная проверка, сама понимаешь. Посмотрим, какие отметины будут на гильзах. Это, кстати, ещё не доказывает, что Адамс был там, поскольку его пистолетом мог воспользоваться кто-то другой. Но все лучше, чем ничего.

Оба они знали, что на поверхности гильз остаются гораздо лучшие отпечатки, чем на рукоятке пистолета.

— Было бы здорово, если бы у нас имелись отпечатки пальцев в коттедже.

— Нет, криминалисты там ничего не нашли. Этот Адамс — человек опытный. Наверное, был в перчатках.

— Если по баллистической экспертизе все совпадёт, значит, получается, именно Адамс ранил снайпера. И, возможно, убил Кена.

— Ясно одно: несколько раз выстрелить в Кена он не мог. И потом, его «зауэр» предназначен для стрельбы с большого расстояния. Если именно он умудрился попасть в Кена одним выстрелом из пистолета с такого расстояния и в темноте, тогда его можно смело приглашать в Квонтико инструктором по стрельбе.

Но Рейнольдс, похоже, это не убедило.

Конни меж тем продолжил:

— Кстати, в лаборатории подтвердили, что кровь, найденная в лесу, принадлежит человеку. Мы также нашли пулю рядом с тем местом, где были найдены все пистолетные гильзы. И несколько гильз возле самого большого пятна крови. От винтовки. Цельнометаллическая оболочка, крупный калибр. И заметь, ни марки производителя, ни штампа с указанием калибра на них нет. Но баллистики утверждают, что там использовались патроны «Бёрдан праймер», а не «Америкен боксёр»5.

Рейнольдс удивлённо вскинула на него глаза:

— "Бёрдан"? Так, значит, они европейского производства?

— Ну, сегодня существует немало промежуточных вариаций, но похоже, что так.

Рейнольдс была хорошо знакома с системой «Бёрдан праймер», которая принципиально отличалась от американского варианта тем, что у неё отсутствовал общий упор. Он был встроен в корпус гильзы, образуя миниатюрный Т-образный выступ в запальном кармане с двумя отверстиями, с тем чтобы взрывающийся запал быстрее вошёл в контакте порохом. Очень эффективная и хитроумная конструкция, так, во всяком случае, полагала Рейнольдс.

Обо всем этом она узнала, начав работать в Бюро. При нажатии на спусковой крючок боек ударяет по капсуле запала, вызывая сжатие запала между капсулой и упором, что заставляет запал взорваться. Газы, образующиеся при этом мини-взрыве, с большой скоростью проходят через отверстия в запальном кармане и воспламеняют порох до температуры свыше пяти тысяч градусов. Спустя миллисекунду пуля вылетает из ствола, и не успеешь и глазом моргнуть, как ты мёртв. Пистолеты с такой системой сгорания пороха были любимым оружием профессиональных убийц в Америке. Брук Рейнольдс знала, что каждый день в Америке убивают пятьдесят пять человек. Отсюда вывод: она и её коллеги без работы никогда не останутся.

— Патроны, произведённые в Европе, свидетельствуют о том, что тут замешаны интересы какого-то другого государства. Об этом говорила нам Локхарт, — задумчиво пробормотала она. — Возможно, что именно из-за них произошла перестрелка между Адамсом и снайпером, и Адамс ранил его. — Рейнольдс задумчиво смотрела на своего напарника. — Прослеживается какая-либо связь между Локхарт и Адамсом?

— На данный момент нет, мы ещё только начали копать.

— А вот тебе ещё одна версия, Конни. Адамс выходит из леса, убивает Кена и снова прячется в лесу. Он мог упасть, напороться на сук и пораниться. Отсюда и кровь. Нет, понимаю, наличие пули от винтовки это не объясняет, но такую возможность отметать не следует. Насколько нам известно, при нем была ещё и винтовка. Или же это пуля от ружья охотника. Готова побиться об заклад, в тех местах люди охотятся.

— Да будет тебе, Брук. Не станет же парень затевать перестрелку с самим собой. И потом, помни: нашли два набора совершенно разных гильз. И никакой охотник, насколько я понимаю, не станет безостановочно палить куда попало в темноте. Так ведь можно и всех своих дружков перебить, таких же, как он, охотников. Кроме того, как я вычитал в каком-то охотничьем журнале, сезон охоты строго ограничен властями штата. И количество дичи тоже. И ещё одно: эти стреляные гильзы пролежали там совсем недолго.

— Ну ладно, ладно, но Адамсу я в этом смысле по-прежнему не доверяю.

— Думаешь, я доверяю? Да я бы и матери родной тут не доверял, Господь упокой её душу. Но и факты игнорировать тоже не могу. Чтобы Локхарт уехала в машине Кена? Чтобы Адамс так просто оставил сапоги у крыльца перед тем, как скрыться в лесу? Да ты ведь и сама в это не веришь.

— Послушай, Конни, я просто указываю на возможность других версий. Я же не настаиваю на них. И меня больше всего волнует один вопрос: что именно так напугало Кена? Если снайпер прятался в лесу, то вряд ли он.

Конни почесал подбородок:

— Да, это верно.

Вдруг Рейнольдс прищёлкнула пальцами:

— Черт, дверь! Как это до меня раньше не дошло? Когда мы вошли в коттедж, дверь на крыльцо была распахнута настежь. Я точно это помню. Открывается она наружу, так что Кен, должно быть, тоже заметил это. Ну и что после этого сделал? Выхватил пистолет, это ясно.

— И сапоги у крыльца, наверное, тоже увидел. Правда, было довольно темно, но ведь заднее крыльцо совсем маленькое. — Конни отпил ещё один глоток колы, сильно потёр виски. — Давай же, думай, думай! Ну а о том, заходил ли Адамс в коттедж, мы точно узнаем только в том случае, если ребята из лаборатории восстановят плёнку.

— Если восстановят. Скажи-ка лучше вот что. Зачем Адамсу понадобилось заходить в коттедж?

— Может, кто-то нанял его следить за Локхарт.

— Бьюканан?

— Он первый в моем списке.

— Но если Бьюканан нанял снайпера устранить Локхарт, зачем ему было нанимать Адамса, чтобы он стал свидетелем этого?

Конни пожал мясистыми плечами, приподнял их, потом опустил. При этом он походил на медведя, трущегося о ствол дерева.

— Как-то не очень складывается. Не имеет смысла.

— Тогда попробую ещё больше осложнить тебе задачу. Локхарт купила два билета на рейс до Норфолка. И ещё один, на рейс до Сан-Франциско, но уже на её настоящее имя.

— И ещё из записей на плёнках видеонаблюдения мы знаем, что Адамс гнался за нашими ребятами по аэропорту.

— Думаешь, Локхарт хотела удрать от него?

— Кассирша уверяет, что Адамс к стойке её кассы не подходил до того момента, пока Локхарт не приобрела билеты. Тут он появился. А уже позже видео засекло, как он вёл Локхарт к выходу на рейс в Сан-Франциско.

— Значит, вполне вероятно, что они партнёры поневоле, — заметила Рейнольдс и бросила взгляд на Конни. Возможно, как мы с тобой?.. — Знаешь, что мне хочется сделать? — Конни вопросительно приподнял бровь. — Вернуть сапоги мистеру Адамсу. Домашний адрес имеется?

— Северный Арлингтон. Минут двадцать езды отсюда, не больше.

Она поднялась:

— Поехали.

## Глава 24


Пока Конни парковал машину у обочины тротуара, Рейнольдс разглядывала старый кирпичный дом.

— Должно быть, наш мистер Адамс неплохо зарабатывал. Район не из дешёвых.

Конни огляделся:

— Может, мне стоит продать свой домишко и поселиться здесь? Гулять по улицам, сидеть в парке на скамеечке, наслаждаться жизнью.

— Уже подумываешь о пенсии?

— Знаешь, после того, как увидел Кена в пластиковом мешке, эти мысли не оставляют меня.

Они подошли к двери. Заметили две видеокамеры над ней. Конни позвонил.

— Кто там? — послышался сердитый голос.

— ФБР, — ответила Рейнольдс. — Агенты Рейнольдс и Константинопл.

Но дверь, вопреки их ожиданиям, не открылась.

— Покажите жетоны. — Похоже, ворчливый голос принадлежал старухе. — Поднимите их повыше, к камерам.

Агенты переглянулись. Рейнольдс улыбнулась:

— Не стоит спорить, Конни. Сделаем, как нам говорят.

И они подняли повыше, к камерам, свои удостоверения личности. Позолоченные бляхи были приколоты к лицевой стороне удостоверения так, что вы сначала видели бляху, а уж потом — фотографию. Сделано так было для устрашения и производило определённый эффект. Минуту спустя они услышали, как щёлкнул замок, внутренняя дверь отворилась, и в стеклянном окошке внешней появилось лицо пожилой женщины.

— А ну-ка, дайте ещё раз взглянуть, — сказала она. — Зрение у меня никудышное.

— Но, мэм! — возмутился Конни, однако Рейнольдс ткнула его локтем в бок. И они снова продемонстрировали свои удостоверения.

Женщина, близоруко щурясь, внимательно рассмотрела их и наконец решилась отворить дверь.

— Вы уж меня извините, — сказала она, когда они вошли. — Но после событий сегодняшнего утра я была готова собрать вещи и убраться отсюда куда подальше. А ведь я прожила в этом доме целых двадцать лет.

— Что за события? — осведомилась Рейнольдс.

Женщина окинула её усталым взглядом:

— Вы вообще к кому?

— К Ли Адамсу, — ответила Рейнольдс.

— Так и думала. Его здесь нет.

— А где он может быть, не подскажете, миссис...

— Картер. Энджи Картер. Нет, я понятия не имею, где он сейчас. Как ушёл нынче утром, так с тех пор я его и не видела.

— Так что же произошло утром? — спросил Конни, — Это ведь сегодня было, я не ошибаюсь?

Картер кивнула:

— Да, в самую рань. Я села пить кофе, тут ко мне спустился Ли и попросил присмотреть за Максом, потому как уезжает. — Агенты вопросительно уставились на неё. — Макс — это его собака. Немецкая овчарка. — Губы её дрогнули. — Бедное, несчастное животное!..

— А что случилось с собакой? — поинтересовалась Рейнольдс.

— Да побили его. Нет, пёс, конечно, поправится, но они его сильно ударили.

Конни приблизился к старухе:

— Кто его ударил?

— Может, вам будет удобнее поговорить с нами в квартире, где можно присесть? — спросила Рейнольдс.

Квартира была обставлена старинной уютной мебелью. На маленьких полочках на кухне стояли милые безделушки, в воздухе пахло овощным супом и жареным луком.

Они сели за стол, и Рейнольдс сказала:

— Лучше расскажите все с самого начала, миссис Картер. А мы будем задавать вам вопросы по ходу дела.

Миссис Картер поведала, почему согласилась присмотреть за псом Ли.

— Я нередко это делаю, потому что мистер Адамс часто в отъезде. Он, знаете ли, частный сыщик.

— Да, это мы знаем. А он не говорил вам, куда именно едет на этот раз? Вообще ничего не сказал? — спросил Конни.

— Он никогда не говорит. Ведь он частный сыщик. Так что болтать ему не к лицу.

— У него есть где-нибудь офис?

— Нет, пока офисом у него служит спальня, здесь, в квартире. Ну и ещё он приглядывает себе помещение. Это он установил у входа камеры, поставил на двери надёжные замки, ну и все такое. И заметьте, не взял за это ни единого пенни. У всех, кто живёт в этом доме, свои проблемы. Почти все жильцы — люди старые, вроде меня. И все они идут со своими проблемами к Ли. И он помогает.

Рейнольдс улыбнулась:

— Похоже, он хороший человек. Продолжайте, миссис Картер.

— Так вот, только я успокоила Макса, как является почтальон. Частная доставка. Я видела этого парня из окна. Ну и тут Ли позвонил мне и попросил выпустить Макса.

— Откуда он звонил? — перебила её Рейнольдс. — Из дома?

— Не знаю. В трубке что-то скреблось и шуршало, так бывает, когда говорят по этим новомодным мобильным телефонам. Но только я не видела, как он выходил из дома. Наверное, выбрался через заднюю дверь или спустился по пожарной лестнице.

— Ну а какой у него был голос?

Миссис Картер сложила перед собой руки и призадумалась.

— По-моему, он был чем-то взволнован. Так мне, во всяком случае, показалось. Я ещё удивилась, с чего это вдруг понадобилось выпускать Макса. Я ведь только-только его успокоила. А Ли сказал, что забыл сделать собаке какой-то укол. Странно, конечно, но я сделала, как просил Ли. Выпустила пса, и тут такое началось!

— А почтальона вы хорошо разглядели?

Миссис Картер презрительно фыркнула:

— Никакой он не почтальон. Нет, униформа на нем была и все такое прочее, но он кто угодно, только не почтальон. Я тут их всех знаю.

— Может, заболел и кто-то подменил его?

— Вы когда-нибудь видели, чтобы почтальон частной службы доставки носил при себе пистолет?

— Так вы видели у него пистолет?

Она кивнула:

— Да, когда он сбегал по ступенькам, держал в одной руке пистолет, а другая была в крови. Но это я забегаю вперёд. До этого я услышала, как лает Макс. Да так громко и злобно никогда прежде этот пёс не лаял. И ещё там шла какая-то возня. Топали, какой-то человек орал, а Макс стучал когтями по полу. А потом я услышала звук удара, и бедный старый Макс так взвыл! И кто-то начал колотить в дверь Ли. Я снова услышала топот ног, и, похоже, все эти люди бежали к пожарной лестнице. Я выглянула из окна кухни и увидела, как бегают во дворе эти люди. А двое или трое лезут по пожарной лестнице наверх. Ну прямо как в кино, по телевизору! Тогда я подошла к двери и посмотрела в глазок. Тут и увидела, как тот почтальон выходит из дома. Наверное, потом обошёл его и присоединился к своим, во дворе. Точно не знаю.

Конни заёрзал в кресле.

— Скажите, а на тех, других людях тоже были униформы?

Миссис Картер странно взглянула на него:

— Ну уж вам лучше знать.

Рейнольдс удивилась:

— Что вы хотите этим сказать?

Но миссис Картер, не ответив на вопрос, продолжила свой рассказ:

— Когда они выбили заднюю дверь, включилась сигнализация. Ну и тут подъехала полиция.

— И что было дальше, после того, как приехала полиция?

— Эти люди все ещё были здесь. По крайней мере, часть из них.

— И полиция арестовала их?

— Ну разумеется, нет. Полицейские увезли Макса и позволили им продолжить обыск.

— Но почему же полиция разрешила им остаться?! — воскликнула Рейнольдс.

— Да по той же причине, по какой я пустила вас в дом.

Рейнольдс и Конни переглянулись, потом снова уставились на миссис Картер.

— Вы хотите сказать... — начала Рейнольдс.

— Я хочу сказать, — торжественно заявила миссис Картер, — что эти люди тоже были из ФБР.

## Глава 25


— Можешь наконец объяснить, что мы здесь делаем, Ли? — спросила Фейт. По дороге из аэропорта они сменили уже третье такси. Водитель последнего высадил их по просьбе Ли в каком-то странном месте, и они, как казалось Фейт, шли по пустынным заброшенным улочкам вот уже несколько миль.

Ли взглянул на неё:

— Правило номер один. Когда находишься в бегах, всегда помни, что они могут найти такси или таксиста, подвозившего и высадившего тебя. Так что никогда не выходи из машины в месте назначения. — Он указал рукой вперёд. — Мы уже почти пришли. — Ли вынул контактные линзы, и глаза его вновь обрели синий цвет. Линзы он аккуратно поместил в маленький пакетик, который убрал в сумку. — Эти штуки достали меня. Страшно вредно для глаз.

Фейт смотрела в указанном направлении, но не видела ничего, кроме ветхих домишек, разбитого тротуара, чахлых деревьев и лужаек. Шли они параллельно трассе федерального значения под номером 1, известной также в Виргинии как автомагистраль Джефферсона Дэвиса, президента Конфедерации. «Какая ирония судьбы, что мы оказались здесь», — подумала Фейт. Ведь известно, что Дэвис и сам долгое время находился в бегах. После Гражданской войны за ним гонялись по всему Югу, пока ребята в синей униформе наконец не схватили его, и Дэвис отсидел в тюрьме немалый срок. Фейт хорошо знала эту историю и вовсе не хотела повторять печальную участь Дэвиса.

Она редко бывала в этой части северной Виргинии. Индустриальная зона, много мелких предприятий, лавок, мастерских по ремонту грузовиков и лодок, а также блошиный рынок, разместившийся в таком ветхом и старом здании, что даже войти туда было страшно — того и гляди, обрушится прямо тебе на голову. Фейт удивилась, когда Ли вдруг завернул за угол и направился к Джефф Дэвис. Она прибавила шагу и поравнялась с ним.

— А не лучше ли нам вообще убраться из города? Ведь сам говорил, ФБР способно на все. И потом, нас преследуют какие-то люди, о которых ты не желаешь говорить. Мне почему-то кажется, что они гораздо опаснее. К чему разгуливать по каким-то окраинам?

Ли так резко остановился, что она налетела на него. Словно в стену врезалась.

— Считай меня полным болваном, кем угодно, но я не могу избавиться от ощущения, что чем больше ты получаешь информации, тем больше появляется у тебя в голове дурацких идей. И кончится это тем, что оба мы окажемся покойниками.

— Послушай, я очень сожалею о том, что произошло в аэропорту. Ты прав, я вела себя глупо. Но у меня были на то основания.

— Все твои основания — чушь и дерьмо! Вся твоя жизнь — сплошная ошибка! — Ли развернулся и зашагал дальше.

Фейт догнала его, вцепилась в рукав.

— Ладно. Раз ты так считаешь, почему бы нам не разбежаться? Прямо сейчас. Каждый пойдёт своей дорогой. Каждый будет отвечать только за себя.

Ли остановился и подбоченился.

— Из-за тебя я не могу теперь вернуться домой, не могу пользоваться своей кредитной картой. Пистолет пропал, феды наступают на пятки, а в бумажнике всего четыре доллара. Так что ваше предложение не принято, леди.

— Хочешь, возьми половину моих наличных.

— И куда же именно ты направишься?

— Может, вся моя жизнь действительно сплошная ошибка, но поверь, я в состоянии сама о себе позаботиться.

Ли покачал головой:

— Нам надо держаться вместе по целому ряду причин. И одна из главных заключается вот в чем. Если вдруг феды нас все-таки схватят... Словом, хочу, чтобы ты прямо при них поклялась могилой родной матери, что ты невинна, как новорождённое дитя, и угодила во весь этот кошмар по чистой случайности.

— Но, Ли!..

— Все. Вопрос закрыт.

Он быстро зашагал дальше, и Фейт прекратила спор. На самом деле она вовсе не хотела остаться одна. Они дошли до автомагистрали номер один и перешли улицу на зелёный свет.

— Теперь стой и жди здесь. — Ли поставил сумки на землю. — Есть шанс, что меня узнали и выследили, куда я иду. А потому не хочу, чтобы ты оказалась рядом.

Фейт огляделась. За её спиной высилась металлическая изгородь высотой футов в восемь, оплетённая сверху колючей проволокой. За изгородью бегал по двору доберман. Чуть поодаль виднелась лодочная ремонтная мастерская. Неужели лодки и катера требуют такой усиленной охраны, удивилась она. Впрочем, тут такой район, что всего можно ожидать. На углу стояло совершенно безобразное блочное здание с красными полотнищами на окнах. Они рекламировали новые и подержанные мотоциклы по самым низким в городе ценам. К зданию примыкала автостоянка, забитая двухколесными машинами.

— Прикажешь стоять тут одной и ждать? — сердито спросила она.

Ли достал из сумки бейсболку, надел тёмные очки.

— Да! — отрезал он. — Или это кто-то другой говорил мне минуту назад, что может сам о себе позаботиться?

Не найдя достойного ответа, Фейт промолчала и мрачно наблюдала за тем, как Ли перешёл через улицу и скрылся в дверях мотоциклетного автосалона. Она ждала и вдруг ощутила за спиной чьё-то присутствие. Обернулась и встретилась взглядом с огромным доберманом. Каким образом он выбрался на улицу — уму непостижимо. Очевидно, меры безопасности не включали надёжные запоры на воротах. Пёс ощерил острые клыки и тихо, угрожающе зарычал. Фейт медленно отступила назад и подхватила сумки. Держа их перед собой, она начала отходить к стоянке с мотоциклами. Тут доберман почему-то потерял к ней всякий интерес и вернулся во двор, за изгородь.

Фейт с облегчением вздохнула и поставила сумки на землю. Она заметила двух упитанных тинейджеров, которые разглядывали подержанную «ямаху» и строили ей глазки. Надвинув бейсболку пониже на лоб, Фейт отвернулась и сделала вид, что внимательно рассматривает новенький, сверкающий красным лаком «кавасаки», который тоже здесь продавался, хотя это казалось удивительным. На противоположной стороне улицы находился ещё один бизнес-центр, где сдавали в аренду тяжёлое оборудование для строительства. Фейт не сводила глаз с крана, вздымавшегося над землёй на добрые тридцать футов. С крана свисала на толстом кабеле кабинка лифта, на нем ярко-красной краской было выведено два слова: «АРЕНДУЙ МЕНЯ». С этим миром Фейт столкнулась впервые. Она много путешествовала, повидала почти все крупные города и столицы, знала, что такое высокие политические ставки, требовательные клиенты, огромные властные и денежные ресурсы. Словно тяжёлые мельничные колёса, вся эта махина перемалывала людей, а они зачастую даже не подозревали об этом. И тут вдруг Фейт поняла, что настоящий, реальный мир находится здесь, и символ его — вот этот двухтонный лифт, болтающийся на канате, точно рыбка на леске. Возьми меня в аренду. Возьми на работу людей. Построй что-нибудь.

Дэнни освободил Фейт от тягот этой простой повседневной жизни. И она не сидела сложа руки, а старалась делать людям добро, хоть как-то улучшить этот мир. Десять лет Фейт помогала людям, отчаянно нуждавшимся в её помощи. Возможно, одновременно с этим она освобождалась от глубоко укоренившегося в ней чувства вины. Вины, которая зародилась ещё в юности, когда Фейт наблюдала за махинациями отца, пусть даже он занимался ими с самыми добрыми намерениями, за той болью, какую он приносил людям. Фейт всегда боялась подвергать анализу этот период своей жизни.

Услышав шаги за спиной, Фейт обернулась. К ней направлялся мужчина в джинсах, высоких чёрных ботинках на шнуровке и майке с логотипом мотоциклетного салона. Молодой, лет двадцати с небольшим. Высокий, широкоплечий, с немного сонными глазами, но в целом весьма симпатичный. Он знал, что симпатичный, и шёл пружинистой петушиной походкой.

А по лицу было видно, что Фейт интересует его не только как потенциальная покупательница двухколесного транспорта.

— Могу ли я чем-нибудь помочь вам, мэм? Вам что-то угодно?

— Нет, просто смотрю. И поджидаю друга.

— Вот, посмотрите, какая чудесная игрушка. — И он указал на мотоцикл фирмы «БМВ», который даже на взгляд неискушённой Фейт стоил бешеных денег. Причём, по её мнению, выброшенных на ветер денег. Но с другой стороны, разве сама она не гордилась своей роскошной и большой машиной — седаном «БМВ», что стояла в не менее дорогом подземном гараже в Маклине?

Парень провёл ладонью по баку для горючего.

— Мурлыкает, что твой котёнок. О красивых вещах надо заботиться, тогда они будут приносить тебе радость. Да, хороша игрушка. — Лицо его расплылось в широкой сладострастной улыбке. Потом он поднял на Фейт глаза и подмигнул. — Не грех прокатиться.

«Неужели есть девушки, способные клюнуть на такое примитивное заигрывание?» — подумала Фейт.

— Я на них не катаюсь. Просто использую, когда нужно, — не задумываясь ответила Фейт и тут же пожалела о своих словах.

Улыбка парня стала ещё шире.

— Самые толковые слова, какие я слышал за весь день, — усмехнулся он. — Так, значит, используете, когда нужно? Это я понимаю. — Он захохотал. — Ну а как насчёт того, чтобы испытать, так сказать, моё оборудование? Давайте, залезайте. Не пожалеете, моя сладкая.

Фейт залилась краской.

— Мне не слишком нравится...

— Ну, ну, не надо злиться. Если что когда понадобится, то звать меня Рик. — Он протянул ей карточку и снова подмигнул. А потом тихо добавил: — Домашний телефон на обратной стороне, детка.

Фейт с неприязнью смотрела на карточку в его руке.

— Поняла, Рик. Но хотелось бы быть откровенной с тобой до конца. Как думаешь, ты способен воспринять всю правду?

Теперь парень смотрел уже не так уверенно.

— Я на все руки мастер, детка.

— Рада слышать. Так вот, мой друг только что зашёл к вам в контору. Он примерно твоего роста, вот только сложен, как настоящий мужчина.

Рука с зажатой в ней карточкой безвольно опустилась, Рик хмуро и с недоумением взирал на неё. Фейт поняла: о заигрывании он сейчас уже не помышляет. Но соображал парень туговато, со скрипом, и ему никак не удавалось осмыслить услышанное.

Фейт не сводила с него оценивающего взгляда.

— А плечи у него шириной со штат Небраска, и ещё я, кажется, забыла упомянуть, что он был чемпионом по боксу во флоте.

— Правда, что ли? — пробормотал Рик и сунул карточку в карман.

— Можешь сам убедиться. Вот он. Подойди и спроси. — И она указала на вход в здание.

Рик обернулся и увидел выходящего из салона Ли; он нёс два шлема и два комбинезона для мотоциклистов. Из нагрудного кармана куртки торчала какая-то карта. Несмотря на просторную и мешковатую одежду, телосложение его впечатляло. Ли подозрительно взглянул на Рика.

— Мы с вами знакомы? — строго спросил он.

Рик нервно улыбнулся и сглотнул слюну, не сводя глаз с внушительной фигуры.

— Н-нет, сэр, — пробормотал он.

— Тогда какого черта тебе здесь надобно, приятель?

Тут вмешалась Фейт:

— О, он просто интересовался, какие принадлежности для езды на мотоцикле мне хотелось бы приобрести, верно, Рики? — И она одарила молодого продавца обворожительной улыбкой.

— Да. Верно. Все правильно. Что ж, до встречи. — И Рик чуть ли не бегом бросился в магазин.

— Прощай, дорогуша! — крикнула ему вслед Фейт.

Ли смотрел хмуро.

— Я же велел ждать на той стороне улицы. Неужели тебя нельзя ни на минуту оставить?

— Со мной вдруг захотел познакомиться доберман. И я сочла, что отступление — лучший выход.

— Как же, так тебе и поверил. Небось подговаривала этого парня напасть на меня, чтобы воспользоваться моментом и удрать?

— Не болтай ерунды, Ли.

— Знаешь, я почти жалею, что этого не произошло. Хороший предлог поработать кулаками и выпустить пар. Нет, правда, чего ему было надо?

— Парнишка хотел мне кое-что продать, но не мотоцикл, это точно. А это что? — Фейт указала на шлемы и комбинезоны.

— Самое подходящее обмундирование для мотоциклистов в это время года. При скорости шестьдесят миль в час знаешь как продувает.

— Но у нас нет мотоцикла.

— Теперь есть.

Фейт пошла за Ли, завернула за угол и увидела огромный мотоцикл марки «хонда — голдуинг SE». Футуристический дизайн, хромированные детали, оснащение по последнему слову техники — на такой машине мог бы раскатывать сам Бэтмен. Он был серо-зеленого тона с перламутровым отливом и с более тёмной серо-зеленой окантовкой и имел два сиденья с мягкими спинками, одно водительское, другое пассажирское, сзади. Пассажир мог устроиться там уютно, как бейсбольный мячик в перчатке-ловушке. Большая и надёжная машина идеально подходила для дальних загородных прогулок.

Ли вставил ключ в замок зажигания и начал натягивать комбинезон поверх одежды. Кивнув, он указал Фейт на второй.

— И куда же мы поедем на этом монстре?

Ли застегнул молнию.

— Прямо до твоего маленького уютного домика в Северной Каролине.

— Весь этот путь... на мотоцикле?

— Машину без кредитной карты и удостоверения личности напрокат не возьмёшь. На наших с тобой машинах тоже далеко не уедешь. На поезд, самолёт или автобус мы сесть не можем. Там все перекрыто. Так что остаётся улететь на собственных крыльях, которые, считай, теперь у нас есть.

— Никогда раньше не водила мотоциклы.

Ли снял солнечные очки.

— Тебе не придётся его вести. Для чего, по-твоему, здесь я? Ну, так что скажешь? Хочешь, прокачу с ветерком? — И он сверкнул белозубой улыбкой.

Едва он успел произнести эти слова, как Фейт точно громом поразило. Она смотрела на Ли, оседлавшего мотоцикл, а перед глазами стояла картинка из юности. К тому же в этот момент, словно повинуясь некой высшей силе, из-за облаков выглянуло солнце. Без того ярко-голубые глаза Ли засияли, как сапфиры. Фейт вдруг поняла, что не в силах пошевелиться. Да что там говорить, она едва дышала, а колени дрожали.

Это было в пятом классе, во время каникул. Мальчик с глазами взрослого мужчины, точно такого же цвета, как у Ли, подъехал на мотоцикле к качелям, где Фейт сидела и читала книжку.

«Хочешь прокачу?» — спросил он её. «Нет», — ответила она и тут же уронила книжку и уселась на заднее сиденье. Они «гуляли» месяца два, строили планы на будущее, клялись друг другу в вечной любви, хотя проявления страсти ограничивались пока лишь робким поцелуем в губы. А потом умерла мама, и отец увёз Фейт. На секунду ей показалось, что Ли и есть тот самый мальчик, только теперь уже взрослый. Она судорожно пыталась вспомнить, как звали её первую любовь. Может, Ли?.. И вспомнила Фейт обо всем этом лишь потому, что колени у неё задрожали, как тогда, на площадке с качелями. И ещё потому, что мальчик произнёс те же самые слова, что и Ли, а солнце вот так же высветило синеву его глаз. И ей тогда показалось, что сердце вот-вот разорвётся. Как сейчас.

— Все нормально? — спросил Ли.

Чтобы не упасть, Фейт ухватилась за одну из ручек руля.

— И что же, они позволят вот так просто уехать на этой машине?

— Это заведение принадлежит моему брату. Мы с ним изобрели хороший предлог. Испытание машины в поездках на дальнее расстояние.

— Нет, просто уму непостижимо. — Как и тогда, в пятом классе, Фейт стояла в нерешительности, хотя знала, что сядет на этот мотоцикл.

— А какая у нас альтернатива, когда агенты висят на хвосте? Если вдуматься, в сравнении с этим поездка на такой красивой «хонде» — одно удовольствие. — С этими словами Ли опустил прозрачное «забрало» на шлеме таким решительным жестом, словно ставил точку в этом бессмысленном, по его мнению, споре.

Фейт натянула комбинезон, Ли помог ей застегнуть длинную молнию, а потом надеть шлем и застегнуть под подбородком так, чтобы не жало. Затем он погрузил сумки в просторный багажник, и Фейт уселась на сиденье за его спиной. Ли завёл мотор, позволил ему поработать с минуту и надавил на педаль газа. Машина так сильно рванула с места, что Фейт буквально вдавило в подушки заднего сиденья. Чтобы не потерять равновесия, она обхватила Ли обеими руками. И вот резвая и тяжёлая, весом восемьсот с лишним фунтов, машина выехала на автомагистраль Джеффа Дэвиса и направилась к югу.

Услышав прозвучавший прямо в ушах голос, Фейт едва не свалилась с сиденья.

— Успокойся, в шлемофонах установлены наушники радиосвязи, — произнёс голос Ли. Очевидно, он почувствовал, что Фейт испугалась. — Ты когда-нибудь добиралась на машине до своего загородного дома?

— Нет, только летала.

— Ладно, ничего. У меня есть карта. Поедем к югу по 95-му шоссе до Ричмонда. А там выедем на автомагистраль 64. Она и приведёт нас к Норфолку. Отсюда это кратчайший путь. Перекусим где-нибудь по дороге. Думаю, до наступления темноты доберёмся. Согласна?

Фейт кивнула:

— О'кей.

— А теперь откинься на спинку и постарайся расслабиться. Ты в надёжных руках.

Но вместо этого Фейт ещё плотнее прижалась к спине Ли, обхватила его за талию и держала крепко-крепко. Она погрузилась в воспоминания о тех божественных двух месяцах, которые пережила в пятом классе. Возможно, это знак свыше. Может, им действительно надо уехать далеко-далеко и никогда уже не возвращаться. Добраться до границы на берегу океана, взять напрокат лодку, доплыть на ней до какого-нибудь островка в Карибском море, туда, где не будет ни одной живой души, кроме них. Они построят там хижину, она научится вести хозяйство, готовить из кокосов или бананов, а Ли займётся охотой или рыбной ловлей. И каждую ночь они будут заниматься любовью в лунном свете. Она ещё плотнее прижалась к нему. Что ж, выглядит не так уж плохо. Пожалуй, слишком даже хорошо при данных обстоятельствах. Но только ничего этого, конечно, не будет.

— Ты меня слышишь, Фейт? — прозвучал в ушах голос Ли.

Она чувствовала запах его тела. Ей снова было двадцать, ветер трепал волосы, солнце приятно грело кожу, и самым величайшим на свете несчастьем казался не сданный вовремя экзамен. И вдруг Фейт представила, как они с Ли лежат обнажённые на песке под небом, кожа загорелая, волосы мокрые, ноги и руки переплетены. И ей страстно захотелось, чтобы сейчас на них не было плотных комбинезонов с толстыми молниями, чтобы они не мчались по твёрдому асфальтовому покрытию со скоростью шестьдесят миль в час.

— Да...

— Если думаешь, что тебе удастся ещё раз выкинуть со мной такой же номер, как в аэропорту, ошибаешься. Руки у меня крепкие, шею сверну. Поняла?

Она отстранилась от него, откинулась на кожаную спинку сиденья. Ей захотелось оказаться как можно дальше от него. От сияющего белого рыцаря с колдовскими синими глазами.

Довольно воспоминаний. Размечталась.

## Глава 26


Дэнни Бьюканан стал свидетелем семейной сцены. Типичное для Вашингтона событие: официальный обед с целью сбора средств для очередного фонда в очередном отеле в центре города. Цыплёнок жилистый и холодный, вино дешёвое, споры жаркие, ставки запредельно высоки, запросы порой совершенно невозможные. Участники — очень богатые или влиятельные люди со связями или же малооплачиваемые чиновники от политики, напряжённо работавшие весь день напролёт и получавшие вознаграждение по вечерам, когда их приглашали на подобные сборища. Наряду с прочими политическими тяжеловесами должен был прибыть министр финансов; со времени его помолвки с известной голливудской звездой, охотно демонстрирующей развилку между грудями в низком вырезе платья, министр стал особенно популярен. И, как обычно, в последнюю минуту он получал приглашение на другую, не менее занимательную вечеринку, отчего вся его жизнь превращалась в бесконечную игру под названием «На чьей политической лужайке газон зеленее?». За ним посылали какую-нибудь мелкую сошку, стеснительного и нервного человечка, которого никто толком не знал, да и знать не хотел.

Сборище предоставляло ещё один шанс себя показать и на людей посмотреть, проверить, не нарушился ли порядок в определённой подгруппе политической иерархии. Большинство приглашённых даже не садились за стол, чтобы поесть. Просто заглядывали на минутку, соображали, что к чему, и мчались дальше, на очередное сборище. Слухи и сплетни наводняли комнату, как бурлящий весенний поток. Или же как кровь, хлещущая из открытой раны; это зависело от того, как посмотреть.

Сколько же подобных сборищ приходилось посещать Бьюканану за год? Был такой период в его жизни, когда и дня не проходило без мероприятий по сбору средств и основанию фондов, и он, не зная ни сна ни отдыха, на протяжении нескольких недель ходил на завтраки, ленчи, обеды и разного рода вечеринки. Вконец замотавшись, он порой попадал на совсем не те мероприятия. К примеру, вместо обеда в честь конгрессмена из Южной Дакоты мог оказаться на приёме в честь сенатора из Северной Дакоты. Однако после того, как Бьюканан занялся проблемами беднейших мира сего, таких казусов с ним уже не случалось, поскольку у него уже не было денег, чтобы раздавать их направо и налево на основание разных фондов. Однако Бьюканан хорошо понимал: одним сбором денег эти мероприятия не ограничиваются. Они предоставляли возможность оказывать влияние на политиков и заручаться их поддержкой. Всегда.

Когда Бьюканан вернулся из Филадельфии, день ещё только начался. День без Фейт. Поехав на Капитолийский холм, он пообщался там с членами конгресса и их штатом, обсудив миллион разных вопросов. Договорился о ряде встреч в ближайшем будущем. Общением со штатными сотрудниками, особенно при разных комитетах, никак нельзя было пренебрегать. Новые члены приходят и уходят, а штатные сотрудники остаются. И кому, как не им, знать все вопросы и процедуры. Дэнни прекрасно сознавал, что в обход штатных сотрудников к членам комитетов не подобраться. Даже если вы преуспеваете, после того, как какой-нибудь рассердившийся по той или иной причине помощник перекроет вам доступ к начальнику, все пропало. Вы вычеркнуты из игры раз и навсегда.

За этим общением последовал довольно поздний ленч с очень перспективным платёжеспособным клиентом. Встречу эту организовала Фейт, и Бьюканану пришлось извиниться за её отсутствие, что он и сделал с присущим ему апломбом и юмором.

— Простите за то, что вам сегодня пришлось встретиться только со вторым и не столь приятным лицом, — сказал он клиенту. — По мере сил постараюсь не слишком усложнять для вас ситуацию.

Хотя не было нужды вспоминать о безупречной репутации Фейт, Бьюканан все же рассказал клиенту историю о том, как однажды она лично доставила — не иначе, как на блюдечке с золотой каёмочкой — всем пятистам тридцати пяти членам конгресса подробнейшие данные по голосованию, наглядно демонстрирующие, что американские избиратели дружно поддерживают создание фонда для глобальной вакцинации детей из труднодоступных уголков земли. Порой снимки и диаграммы оказывались самым сильным её и Дэнни оружием. Иногда Фейт висела на телефоне по тридцать шесть часов кряду, заручаясь поддержкой в самых разных и порой весьма отдалённых местах. Иногда на протяжении двух недель кряду проводила на трех континентах совершенно изнурительные презентации с участием нескольких крупных международных благотворительных организаций, желая доказать, что работу здесь организовать можно. И все это было очень важно. Изнурительный труд приносил свои плоды: такие как, например, прохождение в конгрессе билля, поддерживающего исследования того, возможно ли в принципе провести такую работу. Теперь консультанты переводили миллионы долларов и уничтожали несколько лесных плантаций, чтобы изготовить горы бумаги для проведения этих самых исследований (все это, разумеется, преследовало цель оправдать непомерные расходы на консультации), но никакой уверенности в том, что каждый ребёнок из отсталой страны получит хотя бы одну дозу вакцины, по-прежнему не было.

— Успехи, конечно, невелики, но один шаг вперёд сделан, — говорил Бьюканан клиенту. — Когда Фейт что-то затевает, лучше не препятствовать ей. — Клиент уже знал эту подробность, характеризующую Фейт. И Бьюканану это было известно. Возможно, он говорил все это лишь ради того, чтобы взбодриться. Возможно, ему просто хотелось поговорить хоть с кем-нибудь про Фейт. Последний год он слишком давил на Фейт, был с ней холоден и даже груб. Испугавшись, что Фейт могут вовлечь во весь этот кошмар, связанный с Торнхилом, Бьюканан сознательно оттолкнул её от себя. И преуспел — отправил Фейт прямиком в лапы ФБР, похоже, именно так. «Прости меня, Фейт».

После ленча он вернулся в Капитолий и направил свою карточку в нижнюю палату, прося кое-кого из её членов назначить ему приём. Других брал, что называется, тёпленькими, подстерегая на выходе с эскалатора.

— Главная задача, сенатор, снизить внешний долг, — говорил Бьюканан каждому из дюжины членов, окружённому эскортом помощников и разных прилипал. — На выплату внешнего долга тратится больше, чем на здравоохранение и образование, вместе взятые. — Теперь в голосе Дэнни звучала мольба. — Что толку поддерживать хороший баланс, когда за год вымирает десять процентов населения? Да, они получат большие кредиты, но в стране к этому времени не останется ни одного человека, который мог бы ими воспользоваться. Давайте распространять благосостояние безотлагательно. — На свете существовал только один человек, способный произнести все это с ещё большей убедительностью, но Фейт рядом с ним уже не было.

— Да, да, Дэнни, мы обязательно вернёмся к этой теме. Пришлите дополнительные материалы. — Как лепестки цветка, закрывающиеся на ночь, прилипалы смыкали ряды вокруг члена конгресса, и Дэнни, подобно пчеле, приходилось искать другой источник нектара.

Конгресс являл собой экосистему не менее сложную, чем существует в океанах. Дэнни фланировал по коридорам и наблюдал за царившей там деловой активностью. Партийные организаторы так и кишели повсюду, стремясь склонить членов палаты на свою сторону. Бьюканан знал, что в кабинетах этих самых партийных организаторов постоянно названивают по телефонам — с той же целью. По коридорам также шастали различные люди в поисках людей более значимых, чем они. В курилках и фойе собирались небольшие группки людей, обсуждавших какие-то важные вопросы, мрачно и многозначительно. Мужчины и женщины проталкивались в битком набитые лифты, чтобы провести хотя бы несколько драгоценных секунд лицом к лицу с политиком, в чьей помощи они отчаянно нуждались. Члены палаты неумолчно болтали друг с другом, закладывая основы для будущих сделок или подтверждая уже достигнутые соглашения. Здесь царил хаос, но вместе с тем во всем угадывался вполне определённый порядок: люди спаривались и расспаривались, точно детали на ленте конвейера, передвигаемые рукой невидимого робота. Здесь подвинул, сюда присоединил. Порой Дэнни казалось, что работа эта столь же тягостная, как деторождение; и уж точно готов был поклясться, что от неё не меньше захватывало дух, чем при прыжке с парашютом. Человек быстро привыкал к выбросам адреналина. И уже не мог без этого обойтись.

— Вернётесь к моему вопросу? — так всегда он обращался к каждому помощнику члена палаты.

— Конечно, можете на меня рассчитывать, — звучал столь же типичный ответ помощника.

И разумеется, никто никогда к этому вопросу не возвращался. Но Бьюканан без устали напоминал снова и снова. И они снова и снова обещали. Все равно что палить из дробовика в воздух в надежде, что хотя бы одна дробинка что-то или кого-то заденет.

Затем Бьюканан провёл несколько минут с одним из немногих «избранных»; обсуждали вопрос почти чисто лингвистический — возможность внесения поправки в отчёт по биллю. Отчёт этот почти никто не читал, однако он вписывался в общую монотонную картину принятия решений, которые, в конечном счёте, приводили к значимым действиям. В данном случае поправка должна была пояснить менеджерам, занятым распределением гуманитарной помощи, как именно билль повлияет на распределение средств.

Покончив с лингвистикой, к вящему удовлетворению обеих сторон, Бьюканан мысленно вычеркнул этот вопрос из списка дел на сегодня и продолжил обход членов. Многолетняя практика позволяла ему легко фланировать по офисным лабиринтам сената и палаты, где иногда могли заблудиться даже ветераны Капитолийского холма. Больше времени он проводил разве что в Капитолии. Глаза так и стреляли по сторонам, вырывая из толпы лица постоянных сотрудников или лоббистов, затем в уме молниеносно производился расчёт: может ли данная персона помочь его делу или нет? А уж когда Бьюканан сталкивался с нужными людьми в кабинетах или холлах, тут следовало проявить недюжинный напор и сноровку. Они всегда были заняты, порой измотаны до предела и думали одновременно о сотне самых разных вещей.

К счастью, Бьюканан умел сформулировать и выразить в нескольких фразах суть самого сложного и запутанного вопроса. Этот талант сделал его личностью почти легендарной, в этом плане членам палаты было чему у него поучиться. И ещё он умел со страстной убеждённостью отстаивать позиции своих клиентов. И все это буквально за две минуты, вышагивая рядом с полезным человеком по людному коридору или втиснувшись в переполненный лифт. Или же, если особенно повезёт, в салоне самолёта, во время долгого перелёта. Общение с действительно влиятельными членами было особенно важно. Да что там говорить о рядовых членах, один раз Бьюканану удалось заставить самого спикера нижней палаты выступить в поддержку одного из его биллей, пусть на неформальном уровне. Иногда этого бывало вполне достаточно.

— У себя, Дорис? — спросил Бьюканан, заглянув в кабинет одного из членов нижней палаты и подобострастно взирая на матрону-секретаршу, тоже ветерана здешних мест.

— Через пять минут выезжает, опаздывает на самолёт, Дэнни.

— Вот и замечательно, потому что мне нужно всего две минутки. А остальные три можно использовать для приятной беседы с тобой. Вообще предпочёл бы болтовню с тобой всему на свете. И да благослови Господь Стива, но даже просто смотреть на тебя куда приятнее, дорогая.

Обрюзгшее лицо Дорис расплылось в улыбке.

— Ах ты, льстец эдакий!

И он получал свои две минутки для разговора с конгрессменом Стивом.

Следующую остановку Бьюканан сделал в раздевалке и выяснил, в каких сенатских комитетах будут проходить предварительные обсуждения интересующих его биллей. Комитеты выносили первичное и последующее юридические определения по каждому биллю и совсем уже в редких случаях — сопутствующее определение в зависимости от каждого конкретного билля. Просто узнать, у кого проходит тот или иной билль и какое придаётся ему значение, — над этой головоломкой постоянно бились лоббисты. И в этом тоже Дэнни Бьюканан превосходил всех.

На протяжении всего этого дня Бьюканан, как всегда, оставлял в кабинетах членов палаты свои «памятки». Иными словами — информацию и резюме, и штатные сотрудники должны были познакомить с этими материалами членов палаты. Если возникал вопрос, ему следовало найти ответ или же предоставить эксперта. Все эти встречи Бьюканан завершал привычным вопросом: «Когда заглянуть?» Никакой точной даты никогда не называлось, никто ни разу его не вызывал. Нет, вскоре Бьюканана забудут окончательно и бесповоротно, его место всегда готовы занять сотни других лоббистов, из кожи лезущих вон ради своих клиентов.

Остаток дня Бьюканан занимался с клиентами, которых обычно вела Фейт. Извинялся и невнятно объяснял её отсутствие. А что ещё ему оставалось?

Высказав замечания в связи с семинаром по проблемам голода в мире, он вернулся к себе в кабинет, чтобы сделать ряд телефонных звонков. Бьюканан напоминал штатным сотрудникам о поданных им запросах по голосованию, связывался с несколькими благотворительными организациями, надеясь создать из них коалицию. Договорился пообедать с двумя нужными людьми, забронировал несколько билетов на международные рейсы, в том числе и для визита в Белый дом в январе, где Бьюканан должен был представить президенту нового главу международной организации по защите прав ребёнка. Последнее как нельзя лучше способствовало рекламе деятельности как самого Бьюканана, так и организаций, которые он поддерживал. Они постоянно искали поддержки на самом высоком уровне, среди сильных и знаменитых мира сего. Особенно хорошо удавались такие мероприятия Фейт. Журналистов мало интересовали голодающие дети из далёких стран, но стоит подключить к помощи им какую-нибудь голливудскую суперзвезду, и от них отбоя не будет. Так уж устроена жизнь.

Какое-то время Бьюканан работал над отчётом, связанным с Законом о регистрации иностранных агентов6. Эти ежеквартальные отчёты давно стали его головной болью, особенно если учесть, что на каждую страницу следовало ставить специальный штамп конгресса со зловещей надписью: «Иностранная пропаганда». Словно ты был каким-нибудь тайным японским агентом, заброшенным в США и призывающим к свержению американского правительства, а не, как в случае с Дэнни, человеком, продающим душу ради поставок зёрна и сухого молока.

Сделав ещё несколько телефонных звонков, Бьюканан изучил сотни страниц с материалами по брифингу и наконец решил, что на сегодня хватит. Закончился ещё один многотрудный, но вполне обычный день в жизни типичного вашингтонского лоббиста. И больше всего на свете Бьюканану хотелось рухнуть на кровать и спать, спать, что он бы и сделал, но только сегодня не мог позволить себе такой роскоши. Вместо этого Бьюканан отправился в отель в центре города, чтобы присутствовать на очередном мероприятии по созданию очередного фонда. Истинной причиной визита был человек, стоявший в укромном углу с бокалом сухого белого вина и утомлённо взирающий на происходящее. Бьюканан подошёл к нему.

— Судя по выражению лица, ты предпочёл бы напиток покрепче, чем сухое белое вино, — заметил он.

Сенатор Рассел Уорд обернулся, увидел Бьюканана и расплылся в улыбке.

— Как приятно видеть лицо честного человека в этом море порока и беззакония!

— Что, если поменять это место на «Монокль»?

Уорд поставил бокал на столик.

— Лучшее предложение, что я слышал за день.

## Глава 27


«Моноклем» назывался старый ресторан на Капитолийском холме со стороны здания сената. Некогда здесь тянулся длинный ряд строений, теперь же остался только «Монокль» и ещё полицейское управление, в здании которого прежде размещался центр по иммиграции и натурализации. Ресторан был любимым местом политиков, лоббистов и разного рода VIP-персон, которые собирались на ленч, обед или же просто приходили выпить.

Метрдотель тепло приветствовал Бьюканана и Уорда, назвал каждого по имени и отвёл к столику в тихом уголке. Декор в ресторане был консервативен, на стенах висели фотографии политиков прошлого и настоящего. Еда подавалась очень хорошая, но люди собирались здесь не ради неё. Они приходили делать бизнес, вести переговоры, ну и ещё для того, чтобы их заметили здесь. Бьюканан и Уорд были тут завсегдатаями.

Они заказали выпивку и погрузились в изучение меню.

Пока Уорд изучал меню, Бьюканан изучал сенатора.

Насколько ему помнилось, Рассела Уорда всегда называли просто Расти. А знал он его давно, поскольку они выросли вместе. Как председатель сенатского комитета по делам разведки, Уорд оказывал огромное влияние на финансирование всех разведывательных агентств страны. Он был умен, честен, обладал незаурядным политическим нюхом, работал как вол. Уорд происходил из очень богатой семьи с северо-востока, которая разорилась, когда он был ещё юношей. Уорд отправился на юг, в город Роли и начал методично строить политическую карьеру. Стал сенатором от Северной Каролины, и все жители штата буквально боготворили его. Согласно созданной Бьюкананом системе классификации, Уорда с уверенностью можно было отнести к «верующим». Он был хорошо знаком с политическими играми. Он знал подноготную каждого обитающего в Вашингтоне политика. Он знал, в чем сила каждого человека и, что ещё важнее, его слабость. С чисто физиологической точки зрения, сейчас Расти был настоящей развалиной и страдал от множества болезней, начиная от простатита и кончая диабетом. Но ум сохранил по-прежнему острый. И те, кто по неосмотрительности недооценивал незаурядный интеллект этого человека, всю жизнь потом сожалели об этом.

Уорд поднял глаза от меню:

— Ну а что интересного у тебя на тарелке за последнее время, а, Дэнни?

Уорд говорил низким и звучным голосом с приятным южным акцентом; такие рафинированные янки нынче уже почти перевелись. Бьюканан мог часами слушать этого человека.

— Да все по-старому, все то же самое, — ответил он. — А что у тебя?

— Сегодня состоялись очень интересные слушания. По ЦРУ.

— Вот как?

— Слыхал когда-нибудь о джентльмене по фамилии Торнхил? Роберт Торнхил?

Лицо Бьюканана оставалось невозмутимым.

— Не могу сказать, что знаю этого человека. Так, только слышал. А что?

— Он из старой гвардии. Один из заместителей директора, из оперативного отдела. Умен, хитёр. Я не доверяю ему.

— Ты вроде бы и не должен.

— Хотелось бы все же разобраться, что он за тип. Работу проворачивает огромную, пережил многих директоров ЦРУ. Как будто действительно на совесть служил своей стране. Стал почти легендой. Ну и ему позволено делать то, что хочется. И это, как мне кажется, опасно с чисто политической точки зрения.

— Это почему? Ведь, судя по всему, он зарекомендовал себя истинным патриотом.

— Это-то меня и беспокоит. Люди, считающие себя истинными патриотами, очень часто оказываются фанатиками. А фанатики, по моему мнению, в одном шаге от лунатиков, то есть абсолютно безумны. В истории немало тому примеров. — Уорд усмехнулся. — Сегодня он пришёл, и весь его отчёт был, как всегда, полной чушью. А выглядел при этом весьма самоуверенно. Вот я и подумал, не мешало бы маленько сбить с него спесь.

— И как ты это собираешься сделать?

— Я задал ему вопрос об эскадронах смерти. — Уорд выдержал паузу и огляделся. — В прошлом были у нас с ЦРУ проблемы по этому вопросу. Они сколачивали небольшие группы боевиков, финансировали их, тренировали, выдавали все необходимое обмундирование, а потом выпускали на волю, точно стаю енотов. Но в отличие от обычных енотов, боевики вытворяли совершенно недопустимые вещи. По крайней мере, не предусмотренные официальными законами и правилами этого ведомства.

— Ну и что же он на это ответил?

— Он явно не ожидал такого вопроса. Это не вписывалось в его сценарий. И смотрел на свою папку с записями с таким видом, словно собирался вытрясти из неё маленькую мобильную банду хорошо вооружённых головорезов. — Уорд рассмеялся. — Ну а потом попытался отделаться пустой болтовнёй. Уверял, что «новое» ЦРУ просто собирает и анализирует информацию, а других задач у них нет и быть не может. А когда я спросил, было ли что-то не так со «старым» ЦРУ, Торнхил посмотрел на меня так, точно собирался наброситься и порвать на части. — Уорд снова рассмеялся. — Так что все та же старая песня.

— Наверное, ты считаешь, что он что-то снова затевает, иначе не стал бы поднимать этот вопрос?

Уорд улыбнулся:

— Хочешь, чтобы я разгласил конфиденциальную информацию?

— Конечно!

Снова оглядевшись, Уорд подался вперёд и тихо заговорил:

— Он утаивает информацию, что же, по-твоему, ещё? Сам знаешь всех этих шпионов, Дэнни. Им подавай все новые и новые финансовые вливания, но как только начинаешь задавать вопросы о том, что они делают с этими деньгами... Бог ты мой, тут такой шум поднимается, словно ты их маму родную убил! Что ещё прикажешь мне делать, когда от генерального инспектора ЦРУ пришли отчёты, в которых столько помарок и правок, что в глазах чёрным-черно? И я довёл этот факт до сведения мистера Торнхила.

— И как он на это отреагировал? Струхнул? Или принял удар, не моргнув глазом?

— А с чего это вдруг ты им так заинтересовался?

— Ты сам затеял этот разговор, Расти. И не стоит винить меня в том, что я нахожу твою работу чрезвычайно интересной.

— Так вот, он ответил, что эти доклады следует пропускать через цензуру, чтобы защитить свои источники информации. Здорово отвертелся. На это я возразил, что подобное сравнение приемлемо только при игре в «классики», которую так любят мои внучки. Если девочка не попадает камешком в какие-то квадратики, она просто пропускает их. «Очень умно с вашей стороны», — сказал я ему. О таком приёме знают даже маленькие дети.

Бьюканан задумчиво кивнул.

— Вообще-то следует отдать должное этому человеку, — продолжил Уорд. — Определённый резон в его словах был. Сказал, будто это иллюзия, что мы можем одолеть окопавшихся в своих странах диктаторов с помощью снимков со спутников и разных там модемов. Нужны более старомодные и надёжные средства. Необходимо внедрять своих людей в их организации, в самое, как говорится, ядро. Только так можно их победить. Я и сам это хорошо понимаю. Но самоуверенность этого типа меня просто доконала. Ещё я убеждён, что даже если у Роберта Торнхила нет причин лгать, он все равно никогда не скажет всей правды. И тут у него разработан целый ряд приёмчиков. Стучит, допустим, ручкой по столу, и один из помощников наклоняется и делает вид, что шепчет ему на ухо. А на самом деле он только выигрывает время, чтобы придумать новую ложь. Все эти годы Торнхил пользовался одним и тем же приёмом. Наверное, считает меня круглым идиотом.

— Я не склонен думать, что Торнхил тебя недооценивает.

— О да, он весьма умен. Должен признать, в сегодняшней дискуссии Торнхил вышел победителем. Этот человек может произносить совершенно пустые слова, а впечатление создаётся такое, словно он поведал нам десять заповедей Христовых. А когда его загоняют в угол, начинает рассуждать о национальной безопасности и может каждого напугать до полусмерти всей этой пустой болтовнёй. Ну да ладно. В конце концов, он обещал прислать мне все ответы на мои вопросы. А я заявил, что с нетерпением буду ждать. — Уорд отпил глоток минералки. — Да, сегодня он выиграл. Но ведь всегда есть ещё и завтра.

Подошёл официант, подал выпивку, и они сделали заказ. Бьюканан принялся за виски с содовой, Уорду принесли коньяк.

— Как поживает твоя лучшая половина? Днём с огнём выискивает очередного клиента, который спит и видит, как бы помочь несчастным и обездоленным?

— Вообще-то в данный момент её нет в городе. Уехала по личным делам.

— Надеюсь, ничего серьёзного?

Бьюканан пожал плечами:

— Жюри присяжных пока рассматривает вопрос о возбуждении дела. Но думаю, все обойдётся. Прорвёмся.

«Где же Фейт?» — эта мысль не давала ему покоя.

— Да, все мы борцы за выживание. Сам не знаю, сколько ещё протяну, развалина хренова.

Бьюканан приподнял бокал:

— Ты ещё всех нас переживёшь. Даю честное благородное слово.

— Бог мой! Надеюсь, что нет. — Уорд взглянул на него с каким-то особым выражением. — Знаешь, просто не верится, что вот уже сорок лет прошло с тех пор, как мы с тобой уехали из Мэйн-лейна. До сих пор иногда завидую тебе, что ты жил в той квартирке над гаражом.

Бьюканан улыбнулся:

— Забавно. А я завидовал тому, что ты вырос в прекрасном особняке, в богатстве, тогда как моя семья полностью зависела от твоей. Ну, кто из нас быстрее напился?

— Ты мой самый лучший на свете друг.

— И вы знаете, что это взаимно, сенатор.

— Самое замечательное, что ты никогда меня ни о чем не просил. А ведь тебе, черт возьми, известно, что я заседаю в двух комитетах, которые могли бы помочь решению твоих вопросов.

— Знаешь, как-то устал выступать в роли просителя.

— Ты такой один-единственный во всем городе, — усмехнулся Уорд.

— Скажем так: сегодня твоя дружба для меня особенно важна.

Уорд сказал совсем тихо:

— Никогда прежде не говорил тебе этого, но речь, которую ты произнёс на похоронах моей матери, глубоко тронула меня. Клянусь, в тот момент я подумал, что ты понимал эту женщину куда лучше, чем я.

— О, она была поистине замечательной, великой женщиной! Так многому меня научила. И заслужила куда более возвышенных прощальных слов. Я и половины не сказал того, что должен был сказать.

Уорд опустил глаза.

— Если бы отчим просто промотал наше семейное состояние, но не лез бы в бизнес, мы могли бы сохранить имение. И он бы не застрелился. Тогда, возможно, мне не пришлось бы разыгрывать роль сенатора все эти годы. Начал бы своё дело, создал бы какой-нибудь трастовый фонд и...

— Если бы все люди играли по твоим правилам, Расти, — перебил его Бьюканан, — наша страна процветала бы.

— Я не напрашивался на комплимент. Однако все равно спасибо.

Бьюканан забарабанил пальцами по столу.

— А знаешь, пару недель назад я навестил наше старое гнездо.

Уорд удивлённо вскинул на него глаза:

— С чего бы это?

Бьюканан пожал плечами:

— Ну, не специально. Просто оказался неподалёку, и выкроилось немного свободного времени. Там почти ничего не изменилось. Все так же красиво.

— Не был со времён колледжа. Даже не знаю, кто там теперь владельцы.

— Какая-то молодая пара. Видел женщину и ребятишек, играющих на лужайке перед домом. Какой-нибудь банкир по инвестициям или интернетовский магнат. Сегодня у тебя десять баксов в кармане и одна блестящая идея, завтра ты владелец могущественной корпорации с прибылью в сотни миллионов долларов.

Уорд приподнял бокал:

— Господь да благословит Америку.

— Если бы у меня тогда были деньги, твоя мать не потеряла бы дом.

— Знаю, Дэнни.

— Но ничего просто так не бывает, Расти. Ты ведь сам только что говорил, что мог бы и не пойти в политику. И сделал бы блистательную карьеру. Ведь ты у нас «верующий».

Уорд улыбнулся:

— Меня всегда страшно интриговала эта твоя классификационная система. Скажи, а у тебя где-нибудь она записана? Хотелось бы сравнить с собственными выводами о моих высокопоставленных коллегах.

Бьюканан похлопал себя по лбу:

— Все здесь.

— И все эти сокровища хранятся в голове одного человека? Вот жалость!

— Да ты и без этого обо всех все знаешь, — сказал Бьюканан и добавил: — Интересно, что тебе известно обо мне?

Уорда, похоже, удивил этот вопрос.

— Только не говори, что величайший в мире лоббист вдруг усомнился в своих доблестях! Думаю, в биографическом романе о Дэниеле Дж. Бьюканане непременно напишут о его непоколебимой уверенности, энциклопедической образованности, остром уме и фантастическом чутьё, позволяющем видеть насквозь всех политиканов, замечать их слабости, использовать их и прочее, прочее.

— У каждого есть сомнения, Расти. Даже у таких людей, как ты и я. Именно поэтому мы все ещё на плаву. Вечно в каком-то дюйме от края пропасти. И можем погибнуть в любую минуту, стоит только потерять бдительность.

Бьюканан произнёс это таким тоном, что улыбка исчезла с лица сенатора.

— Есть о чем рассказать? — тихо спросил он.

— Ни за что и никогда. — Бьюканан как-то странно улыбнулся. — Стоит только начать говорить обо всех своих постыдных секретах и тайнах, и конца края этому не будет. Тебе первому надоест. И потом, я слишком стар для этого.

Уорд окинул старого своего друга испытующим взглядом:

— Что заставляет тебя делать это, Дэнни? Ведь не из-за денег же, верно?..

Бьюканан кивнул:

— Если бы я занимался этим исключительно ради долларов, меня бы стёрли с лица земли лет десять назад. — Он залпом допил все, что оставалось в бокале, и покосился на дверь, через которую только что вошли новые посетители: посол Италии со свитой, несколько высокопоставленных чиновников с Капитолия, пара сенаторов и три женщины в коротких чёрных платьях, выглядевшие так, словно их наняли на этот вечер, что вполне могло оказаться правдой. В «Монокле» собралось столько важных персон, что просто плюнуть было некуда. И все они жаждали властвовать над миром. Им ничего не стоило сожрать тебя дочиста, не оставить ничего, а потом начать называть своим другом. Бьюканан слишком хорошо знал слова этой песни.

Он взглянул на старую фотографию на стене. Со снимка на него смотрел лысый мужчина с крючковатым носом, кислым выражением лица и злобными глазками. Он давно уже умер, но некогда на протяжении десятилетий был одним из самых могущественных людей в Вашингтоне. И все его страшно боялись. Власть и страх всегда ходят здесь рука об руку.

Теперь же Бьюканан даже не мог вспомнить имени этого человека. Разве это не о многом говорит?..

Уорд поставил бокал на стол.

— Кажется, я догадываюсь. Год от года твои дела принимали все более яркую благотворительную окраску. Ты решил один спасти этот мир, до которого нет дела почти никому. Ты единственный знакомый мне лоббист, который занимается этим.

Бьюканан покачал головой:

— Нищий мальчишка-ирландец, который вытянул себя из нищеты за шнурки собственных ботинок, сколотил немалое состояние, а потом потратил лучшие годы на помощь менее удачливым? Черт побери, Расти! Клянусь, мной двигал скорее страх, нежели альтруизм.

Уорд окинул его любопытным взглядом:

— Как прикажешь понимать?

Бьюканан выпрямился, сложил ладони, откашлялся. Он никогда никому прежде не говорил этого. Даже Фейт. Возможно, просто пришло время. Да, он может показаться безумцем, но Расти должен знать. И он никому не расскажет.

— Меня всегда преследовал этот сон. В нем Америка становилась все богаче и богаче, все больше жирела. Страна, где спортсмен получает сотню миллионов долларов за то, что гоняет по полю мяч, где кинозвезда получает двадцать миллионов за съёмку в дурацком фильме, а модель — десять миллионов за то, что разгуливает по подиуму полуголая. Где девятнадцатилетний сопляк способен запросто сколотить миллиардное состояние, торгуя на бирже с помощью Интернета вещами, без которых прекрасно можно обойтись... — Бьюканан на секунду умолк, перевёл дух. — Страна, где лоббист зарабатывает столько, что вполне может позволить себе купить собственный самолёт. — Он перевёл взгляд на Уорда. — Мы продолжаем сгребать богатства всего мира. Любого, кто встанет на нашем пути, раздавят тем или иным способом. Есть сотни таких способов. И мы, уничтожая людей, продолжаем распевать о прекрасной Америке. Супердержава, так, кажется, называют нашу страну?

Он снова сделал паузу.

— Но мало-помалу мир пробуждается и начинает понимать, кто мы такие на самом деле. Обманщики! И все они поднимаются против нас. Идут на нас, сначала на плотах, лодках и самолётах с пропеллерами и бог знает на чем ещё. Сначала тысячами, потом миллионами и миллиардами. И они сотрут нас с лица земли. Швырнут в сортир и спустят воду. Тебя, меня, игрока в мяч, кинозвезду, модель, весь Уолл-стрит, Голливуд и Вашингтон.

Уорд смотрел на него, удивлённо расширив глаза:

— Господи!.. Это сон или кошмар?

— Это ты мне скажи.

— Твоя страна, Дэнни. Тебе и выбирать, любить её или покинуть навсегда. Доля истины в твоих кошмарах есть. И все-таки мы не настолько ужасны.

— Нам принадлежит непропорционально большая доля богатств и энергии мира. Мы загрязняем окружающую среду больше, чем любая другая страна. Мы походя разрушаем экономику другой страны и двигаемся дальше, даже не оглядываясь. И все равно по множеству разных причин, порой совсем незначительных, я люблю свою страну. Вот почему я так встревожен своими ночными кошмарами. Я не хочу, чтобы это случилось. Но все труднее сохранять надежду.

— Тогда почему ты продолжаешь заниматься всем этим?

Бьюканан ещё раз взглянул на старую фотографию.

— Тебе нужен философский ответ или что-нибудь жалостливое?

— Как насчёт правды?

Бьюканан перевёл взгляд на старого своего друга:

— Я безумно жалею, что у меня никогда не было детей. У одного моего доброго друга целая дюжина внуков. И он иногда рассказывает мне о собраниях родительского совета в начальной школе, где учится его внучка. Как-то я спросил, зачем он ходит туда, тратит время. Разве в этом заключается обязанность родителей?.. И знаешь, что он мне ответил? Судя по состоянию, в котором находится наш сегодняшний мир, нам всем необходимо всерьёз задуматься о будущем. О том времени, когда нас уже не будет. О том времени, когда уже не будет и наших детей. «Это наше право и наш долг!» — так сказал мне мой добрый друг. — Бьюканан расправил салфетку, разгладил уголки. — Так что, возможно, я занимаюсь этим потому, что сумма мировых трагедий перевешивает сумму счастья. И это неправильно. — Он умолк, глаза его увлажнились. — А вот как это исправить, понятия не имею.

## Глава 28


Брук Рейнольдс закончила слова благодарственной молитвы, и все дружно принялись за еду. В дом она вошла минут десять назад, твёрдо вознамерившись хоть раз в кои-то веки отобедать с семьёй. Официально рабочий день у неё продолжался с восьми пятнадцати утра до пяти вечера. Но среди сотрудников Бюро само словосочетание «официальный рабочий день» вызывало улыбку. Придя домой, Рейнольдс переоделась в джинсы и свитер, сменила замшевые лодочки на плоской подошве на кроссовки «Рибок». Она с удовольствием накладывала на тарелки щедрые порции фасоли с картофельным пюре. Розмари налила малышам молока, а её дочь-подросток Тереза помогла трехлетнему Дэвиду нарезать мясо. Словом, получились очень милые тихие семейные посиделки, которые последнее время так ценила Рейнольдс и из-за которых так стремилась вечерами домой, даже если позже ей снова приходилось ехать на работу.

Она поднялась из-за стола и налила себе бокал белого вина. Половина её сознания была занята мыслями о поисках Фейт Локхарт и её нового союзника, Ли Адамса, вторая половина сосредоточилась на наступающем через неделю Хэллоуине. Сидни, шестилетняя дочь, собиралась выступить на нем в роли Злой Феи вот уже второй год подряд. Дэвид мечтал стать прыгающим Тигрёнком, эта роль как нельзя более подходила подвижному малышу. А вскоре после этого — и День благодарения, возможно, удастся съездить к родителям во Флориду, если, конечно, будет время. А потом и Рождество. В этом году она обязательно поведёт ребятишек посмотреть на Санта-Клауса. В прошлом году они пропустили из-за... Она уже не помнила точно из-за чего, наверняка моталась где-то по работе. В этом году Брук твёрдо решила пригрозить своим пистолетом 9-миллиметрового калибра любому, кто осмелится помешать этой встрече. В общем, планы у неё были замечательные. Оставалось лишь осуществить их.

Заткнув бутылку пробкой, она с грустью оглядела комнату. Совсем скоро этот дом уже не будет принадлежать ей. Сын и дочь тоже чувствовали, что наступают перемены. Всю последнюю неделю Дэвид спал плохо. Без конца просыпался, хныкал. Рейнольдс, придя домой после пятнадцатичасового рабочего дня, как могла утешала плачущего малыша, пыталась успокоить, обнимала, укачивала. Убеждала его, что все будет хорошо, все образуется, но сама была совсем не уверена в этом. Есть все же нечто пугающее в том, что ты мать, особенно когда бракоразводный процесс в разгаре и боль, вызванная им, ещё не утихла. Особенно когда каждый день ты видишь по лицам ребятишек, что это отражается и на них. И Рейнольдс не однажды хотелось приостановить бракоразводный процесс лишь по этой причине. Но она точно знала: в конечном счёте это делается лишь для блага детей. Ну не ради же её блага, это точно. Без мужчины им будет лучше, чем с ним. Возможно, её бывший станет куда лучшим отцом именно после развода. По крайней мере, она очень надеялась на это. Ей просто не хотелось подводить детей.

Поймав на себе испытующий взгляд Сидни, Рейнольдс ответила ей успокаивающей улыбкой. Дочурке было всего шесть, но по уму и сообразительности она не уступала шестнадцатилетней девочке. Казалась столь взрослой и разумной, что это порой пугало Рейнольдс. Все примечала, во все вникала, всегда и во всем стремилась дойти до самой сути. Ни разу за время своей службы Рейнольдс не допрашивала подозреваемого с таким пристрастием, с каким Сидни ежедневно допытывалась у матери о самых разных вещах. Ребёнок, что называется, копал глубоко, стремился понять, что происходит сейчас, чего можно ожидать в будущем. Даже Рейнольдс не всегда находила ответы на все эти вопросы.

Не однажды она заставала Сидни у кроватки младшего брата. Девочка обнимала плачущего малыша, пыталась утешить, рассеять его страхи. Недавно Рейнольдс сказала дочурке, что ей не следует брать эту ответственность на себя, что мама всегда будет рядом. Было в этом её утверждении одно уязвимое звено, и Сидни смотрела на мать недоверчиво. Осознание того, что дочурка не верит этим последним её словам, за несколько секунд состарило Рейнольдс на несколько лет. Тут же вспомнилась женщина, гадавшая по руке, предсказание ранней смерти.

— Цыплята у Розмари получаются чудесные, правда, милая? — Она улыбнулась Сидни.

Девочка кивнула.

— Спасибо и на этом, мэм.

— Все нормально, мам? — вдруг спросила Сидни и отодвинула кружку с молоком подальше от края стола. Дэвид часто проливал любую жидкость, оказавшуюся у него под рукой.

Этот чисто материнский жест и слова дочери растрогали Рейнольдс чуть ли не до слез. За последнее время она пережила столько, что нервы были на пределе, и расстроить или растрогать её не составляло труда. Рейнольдс отпила глоток вина, надеясь взбодриться и сдержать слезы. Все время на грани слез, словно она опять беременна. Какие-то мелочи выводили её из равновесия, будто речь шла о вопросах жизни и смерти. И все же вскоре в Рейнольдс возобладал здравый смысл. Все чудесно, ей невероятно повезло. Она любящая и любимая мамочка, рано или поздно жизнь обязательно наладится. И ещё ей повезло, что у них такая чудесная и преданная няня. Этим не многие могут похвастаться. А сидеть, хныкать и жалеть себя, — нет, это не выход. Да, конечно, их жизнь далека от совершенства. Но многие ли могут назвать свою жизнь идеальной? Она подумала о том, что пережила Энн Ньюман, и все собственные проблемы сразу померкли.

— Все хорошо, Сид, честное слово, хорошо. Кстати, поздравляю. Ты прекрасно справилась с контрольной по правописанию. Мисс Битек даже назвала тебя звездой дня.

— Мне нравится в школе. Там здорово.

— Сразу видно, что нравится, юная леди.

Рейнольдс собиралась снова сесть за стол, но тут зазвонил телефон. У неё был определитель, и она взглянула на маленькое светящееся табло. Однако никакого номера там не появилось. Вероятно, у звонившего стоял блок на определителе или же номер его не был зарегистрирован. Рейнольдс колебалась, отвечать или нет. Проблема в том, что телефонные номера всех агентов не подлежали регистрации. Впрочем, из Бюро ей обычно звонили на мобильный или оставляли сообщение на пейджере, и на эти звонки она всегда отвечала. Возможно, её номер выбран компьютером наугад, и её попросят немного подождать, а потом в трубке раздастся голос какого-нибудь дилера, который предложит путёвку в Диснейленд. Однако что-то все же заставило её снять трубку.

— Алло?

— Брук...

Голос Энн Ньюман звучал удручённо. Слушая эту женщину, Рейнольдс вдруг почувствовала: причина здесь не только в трагической и скоропостижной смерти мужа. Бедная Энн! Что может быть хуже?..

— Буду через тридцать минут, — ответила Рейнольдс.

Она повесила трубку, схватила пальто и ключи от машины, откусила кусок хлеба и расцеловала детей.

— Мам, а ты успеешь вернуться и почитать нам сказку на ночь? — спросила Сидни.

— Три медведя, три поросёнка, три козлика, — тут же подхватил маленький Дэвид. Он перечислил все свои любимые страшные сказки, которые Брук обычно читала детям на сон грядущий. Сидни предпочитала читать сказки сама, громко и отчётливо произнося вслух каждое слово. Малыш Дэвид отпил большой глоток молока, громко икнул и зашёлся в счастливом смехе.

Рейнольдс улыбнулась. Иногда, устав после долгого рабочего дня, она читала сказки скороговоркой, так быстро, что дети не успевали уловить содержание. Поросята строили свой домик, медведи отправлялись на прогулку, а в это время в дом к ним залезал маленький мальчик. Трое козлов прогоняли злобного тролля и жили после этого счастливо, паслись на новой зеленой лужайке. Словом, все всегда заканчивалось благополучно. Не мешало бы купить какие-нибудь новые книжки. Но времени катастрофически не хватало. И порой, ложась в постель, Рейнольдс испытывала чувство вины. Она и глазом не успеет моргнуть, как вырастут её дети. А она все детство читает им одни и те же три короткие сказки на ночь, потому что ей, видите ли, смертельно хочется спать. Нет, лучше об этом не слишком задумываться. Очевидно, она страшно далека от образа идеальной матери, и ничего с этим не поделаешь.

— Постараюсь вернуться пораньше. Обещаю.

Заметив разочарование дочери, Рейнольдс быстро направилась к двери. На несколько секунд она задержалась в комнатке на первом этаже, служившей ей кабинетом. Отперла верхний ящик стола, достала из него тяжёлую плоскую металлическую коробку и открыла её. Вынув пистолет «зауэр» 9-миллиметрового калибра, вставила в него новый магазин, загнала один патрон в патронник, поставила на предохранитель, поместила оружие в кобуру на поясе и тут же вышла из дома, стараясь не думать об очередной прерванной трапезе и разочаровании детей. Да, она женщина-супермен: карьера, дети, у неё есть все. Ещё бы только клонировать себя, чтобы хватало на все. И желательно изготовить больше одного клона.

## Глава 29


По пути в Северную Каролину Ли и Фейт сделали только две остановки. Одну в придорожном ресторанчике, чтобы перекусить, вторую — на большой ярмарке в южной части Виргинии. На обочине шоссе Ли заметил большой рекламный щит, возвещающий о том, что в течение недели здесь будет работать выставка-распродажа огнестрельного оружия. Парковка была забита пикапами, фургонами, машинами с толстыми шинами и выпирающими из-под капота разогретыми моторами. На одних мужчинах были расписные свитеры и ковбойские «наштанники», на других — хлопковые майки и потрёпанные джинсы. Не вызывало сомнений, что американцы независимо от происхождения и материального положения обожают оружие.

— Почему мы заехали именно сюда? — спросила Фейт, слезая с мотоцикла.

— Законы штата Виргиния требуют, чтобы дилеры, торгующие лицензионным огнестрельным оружием, проверяли тех, кто собирается купить это оружие, — объяснил Ли. — Надо заполнить специальную форму, предъявить разрешение на оружие, а также два документа, удостоверяющих личность. Но к выставкам-ярмаркам это не относится. Здесь нужны только деньги. Кстати, они нужны и мне.

— Тебе необходимо обзавестись оружием?

Он посмотрел на неё с таким видом, точно она с луны свалилась:

— У всех, кто преследует нас, оно есть.

Фейт без возражений дала ему наличные и, усевшись на сиденье мотоцикла, стала ждать. Ли исчез в дверях просторного ангара.

Он купил пистолет-автомат «смит-и-вессон» с пятнадцатизарядной обоймой патронов «парабеллум» 9-миллиметрового калибра. Названия своего «автомат» не оправдывал — приходилось нажимать на спусковой крючок при каждом выстреле. Очевидно, термин «авто» означал, что при каждом нажатии на спусковой крючок в казённик автоматически досылался новый патрон. Приобрёл он также коробку патронов и набор для чистки и смазки оружия.

Фейт внимательно наблюдала за тем, как Ли укладывает покупки в специальный багажный кармашек мотоцикла.

— Ну что, теперь чувствуешь себя более защищённым? — спросила она.

— При данных обстоятельствах, даже находясь в здании Гувера в окружении сотни агентов ФБР, в безопасности я бы себя не чувствовал. Догадайся почему.

К наступлению ночи они добрались до городка под названием Дак в Северной Каролине, и Фейт объяснила, как проехать к её дому на Пайн-Айленд.

Притормозив перед внушительным строением, Ли снял шлем и обернулся к Фейт. В глазах его светилось изумление.

— Ты вроде бы говорила, что дом совсем маленький.

— Нет, видно, это ты решил, что он маленький. Просто потому, что я назвала его уютным.

Она слезла с «хонды» и потянулась. Казалось, каждая косточка ноет после долгой поездки. Особенно копчик.

— Да в нем никак не меньше шести тысяч квадратных футов, — заметил Ли, разглядывая трехэтажное здание, обшитое деревянным гонтом, с парой каминных труб и крышей, покрытой кедровой дранкой. Второй и третий этажи окружали широкие веранды, отчего дом напоминал типичный для южных плантаций особняк рабовладельца. Ли увидел остроконечные башенки, нарядные решётки на окнах; перед домом — просторную открытую лужайку с кустиками ярко-зеленой травы. Небо озарилось вспышкой молнии, начало моросить. Сзади доносился шум прибоя. Дом, располагавшийся в самом конце глухой улочки, был здесь не единственным. Вдоль пляжа в обоих направлениях, насколько хватало глаз, тянулись похожие монстры-особняки — жёлтые, голубые, зеленые и серые. Несмотря на то, что близился ноябрь, воздух был тёплый и влажный, и окна во всех остальных домах были погружены во тьму.

— Знаешь, как-то никогда не задумывалась над тем, сколько именно в нем квадратных футов, — сказала Фейт. — Просто сдаю в аренду с апреля по сентябрь. Покрываю тем самым расходы по закладной, и ещё остаётся тридцать тысяч чистой прибыли. Если это тебе интересно. — Она сняла с головы шлем, провела ладонью по вспотевшим спутанным волосам и добавила: — Мне нужно помыться и поесть. Продукты должны быть на кухне. Мотоцикл поставь под навес.

Фейт отперла входную дверь и вошла в дом. Ли поставил «хонду» под навес, взял сумки и понёс их в дом. Внутри он выглядел ещё красивее, чем снаружи. Ли с удовлетворением отметил, что здесь есть система сигнализации. Он с любопытством озирался по сторонам. Высокие потолки, нарядная деревянная обшивка, огромная кухня. Полы выложены итальянской плиткой, кое-где лежат дорогие ковровые покрытия. Он насчитал шесть спален, семь ванных комнат, обнаружил у заднего крыльца ванну-джакузи под открытым небом — такую огромную, что в ней могли запросто плескаться одновременно шестеро перебравших алкоголя мужчин. В доме имелось три камина и печь с газовым отоплением в одной из спален. Мебель тоже была очень красивая, в основном плетёная, диваны и кушетки так и манили прилечь.

Ли распахнул двери на террасу в кухне, вышел и увидел задний двор. Посреди лужайки бассейн в форме человеческой почки. Хлорированная вода мерцала в свете фонарей. По воде скользила дикая утка, время от времени опуская клюв и склёвывая каких-то букашек.

Фейт присоединилась к нему:

— Попросила своих людей приехать сюда утром и привести в действие все это хозяйство. Впрочем, за бассейном они и так следят круглый год. Однажды я даже отважилась искупаться в нем в декабре. Прекрасное ощущение!

— Похоже, другие дома в посёлке пустуют.

— Если погода хорошая, то народу здесь полно девять-десять месяцев в году. Но в это время года в этих краях случаются ураганы, да и аренда здесь очень дорогая. Чтобы арендовать такой дом, нужно целое состояние, даже не в разгар сезона. И, как правило, люди приезжают сюда большими компаниями, так получается дешевле. Средней семье аренду не потянуть. А владельцы обычно появляются в это время года. Но сейчас ребятишки ходят в школу, не очень-то вырвешься. Поэтому здесь почти никого нет.

— Мне здесь нравится.

— Кстати, вода в бассейне подогретая. Так что, если хочешь, можешь окунуться.

— Плавки не захватил.

— А слабо без них? — Фейт улыбнулась и испытала облегчение при мысли о том, что на улице темно и она не видит его волшебных синих глаз. Если бы удалось заглянуть в самую их глубину, хоть на миг...

Чем черт не шутит, она могла бы толкнуть его в воду и прыгнуть следом сама. И пусть будет что будет...

— В городке полно магазинов, где можно купить плавки и прочие принадлежности, — сказала Фейт. — Сама я держу свою одежду здесь, так что у меня все есть. Но завтра же, с утра, пойдём и купим тебе все, что надо.

— Ничего мне не надо. Все необходимое захватил с собой.

— Значит, не собираешься здесь задерживаться?

— Не уверен, что получится.

Фейт взглянула на выложенные деревянными плашками дорожки, тянущиеся через песчаные дюны туда, где шумел океанский прибой.

— Как знать. По-моему, нет на свете лучшего места, где можно так сладко вздремнуть на пляже. Шум волн так убаюкивает. В городе я всегда сплю плохо. Слишком много мыслей лезет в голову, трудно успокоиться.

— Странно. А я всегда сплю, как убитый.

— Каждому своё.

— Что у нас на обед?

— Сначала в душ. Воспользуйся тем, что в главной спальне.

— Нет, там твоё место. Я и на кушетке могу прикорнуть.

— К чему ютиться на кушетке, когда в доме шесть спален? Можешь занять ту, что в конце коридора, на втором этаже. Там есть выход на заднее крыльцо. И совсем рядом — джакузи. Словом, чувствуй себя как дома. Купайся без плавок. Я подглядывать не буду, честное слово.

* * *

Они вошли в дом. Ли подхватил сумки и последовал за Фейт на второй этаж. Принял душ, надел чистое бельё, хлопковый спортивный свитер и такие же штаны на резинке. Носки надевать не стал, потому что забыл захватить из дома лишнюю пару. Даже не удосужился насухо вытереть коротко остриженные волосы. И вдруг поймал себя на том, что смотрит в зеркало. Да, эта новая короткая стрижка ему к лицу. Помолодел на несколько лет. Похлопав себя по плоскому животу, Ли состроил смешную гримасу.

— Все правильно, парень, — сказал он своему отражению. — Даже если бы она была в твоём вкусе, а это не так... — Тут он на секунду призадумался, потом вышел из ванной комнаты и уже хотел спуститься вниз, но вдруг остановился.

Спальня Фейт находилась в другом конце коридора. Ли слышал, как шумит вода в душе. Наверное, принимает самый горячий, смывает грязь после долгого путешествия. Вообще, надо признать, держалась Фейт молодцом, не ныла, почти не жаловалась. Размышляя об этом, Ли тихо подкрадывался к двери в её спальню. Ибо только сейчас в голову ему пришла тревожная мысль: возможно, она именно в эту минуту удирает из дома через заднюю дверь, а воду в душе включила специально, для отвода глаз. Ведь Ли прекрасно помнил, как по телефону Фейт просила взять для неё машину напрокат и поставить рядом с домом, на улице. Может, уже улизнула, оставив его с носом. Ведь и её старик поступал точно так же. Сматывался, когда начинало пахнуть жареным.

Он постучал в дверь:

— Фейт?.. — Ответа не последовало, и он постучал громче. — Фейт? Фейт! — Вода продолжала шуметь. — Фейт!!! — заорал Ли во всю глотку. Потом подёргал ручку двери. Заперта. И тогда он что есть силы забарабанил в дверь кулаком, продолжая выкрикивать её имя.

Ли уже собрался бежать вниз, когда услышал шаги. Дверь распахнулась. На пороге стояла Фейт, с мокрыми волосами, а с тела её струйками сбегала вода. Она прикрывалась маленьким полотенцем.

— В чем дело? — сердито спросила Фейт. — Что случилось?

Ли разглядывал покатые плечи, длинную и стройную, как у Одри Хепбёрн, шейку, тонкие, но сильные руки. Затем взгляд его скользнул ниже, к бёдрам, и он тут же решил, что все эти ручки и шейки просто ничто в сравнении с ногами.

— Какого черта ты ломился ко мне, Ли? — осведомилась она.

— Э-э, да просто хотел спросить... может, я пока приготовлю обед? — Ли неуверенно улыбнулся.

Фейт недоверчиво взирала на него несколько секунд, а под ногами, на ковре, образовалась лужица. Она ещё туже обернулась полотенцем, отчего сквозь влажную тонкую ткань отчётливо вырисовывались маленькие крепкие груди. Теперь Ли начал всерьёз подумывать о том, чтобы ещё раз принять душ, только похолоднее, немного ослабить охватившее его возбуждение.

— Прелестно, — буркнула Фейт и захлопнула дверь у него перед носом.

— Прелестнее не бывает, — тихо сказал Ли.

Он спустился вниз, на кухню, и заглянул в холодильник. Решив, что именно приготовить, достал из холодильника продукты, а из шкафчика — кастрюли и сковородку. Он жил один довольно долго и после нескольких лет питания всухомятку научился готовить. Ли даже полюбил этот процесс: приготовление пищи действовало на него успокоительно, к тому же он надеялся прожить лет на двадцать дольше, очистив стенки артерий от вредного жира. Да, Ли вполне мог надеяться на это, пока не встретил Фейт Локхарт. Теперь шансы прожить долгую жизнь казались ему минимальными.

Он выложил на лист фольги рыбное филе, смазал его маслом, растопленным в сковородке, и поставил томиться. Затем сдобрил рыбу чесноком, лимонным соком, добавил несколько известных только ему специй, — секрет, передававшийся в его семье по мужской линии, — и поместил рыбу в печь. После этого нарезал помидоры и сыр моцарелла, красиво разложил красно-белые ломтики на тарелке, добавил приправ и сдобрил все оливковым маслом. Ли приготовил салат, разрезал французский батон в длину и намазал маслом. Посыпал специями и чесноком и поместил в духовку. Достал из буфета две тарелки и столовые приборы, из ящика кухонного стола — полотняные салфетки и накрыл стол. На столе стояли ещё и свечи, но зажигать их... нет это, пожалуй, уж слишком. У них с Фейт не медовый месяц, за ними идёт охота по всей стране.

Открыв холодильник, Ли выбрал бутылку вина. Он разливал его по бокалам, когда в кухню вошла Фейт. На ней была хлопковая футболка, поверх неё незастёгнутая рубашка из джинсовой ткани, белые слаксы и красные сандалии. Ли отметил также, что она без макияжа, по крайней мере, сколько-нибудь заметного. На запястье болтался тонкий серебряный браслетик, в ушах — бирюзовые серёжки, что дополняло небрежный стиль.

Увидев, какую активную деятельность он развёл в кухне, она удивилась:

— Надо же! Оказывается, этот мужчина умеет не только стрелять, водить за нос федов, но ещё и готовить. Ты не перестаёшь удивлять меня.

Ли подал ей бокал вина:

— Вкусная еда, тихий приятный вечер, а затем перейдём к серьёзному делу.

Они чокнулись. Фейт холодно взглянула на него поверх ободка бокала:

— А ты, как я посмотрю, человек последовательный.

— Один из многочисленных моих талантов. — Ли открыл духовку, чтобы проверить рыбу. Фейт подошла к окну и выглянула наружу.

Ели они с аппетитом, говорили мало, оба испытывали неловкость. Теперь им казалось, что добраться сюда было самой лёгкой частью плана.

Фейт сказала, что помоет посуду и уберёт со стола. Ли включил телевизор.

— Ну как, в выпуск новостей мы попали? — спросила она.

— Пока нет. Но, должно быть, уже не раз передавали сообщение о гибели агента ФБР. В наши дни, слава тебе Господи, убитый агент ФБР — явление достаточно редкое. Завтра куплю газеты.

Фейт закончила уборку, налила себе ещё вина и тоже уселась перед телевизором.

— Ну что ж, — начал Ли. — Мы, что называется, сыты и пьяны, поэтому самое время поговорить всерьёз. Хотелось бы выслушать всю историю с начала до конца, Фейт. Так что валяй, выкладывай все начистоту.

— Думаешь, если вкусно накормил и напоил девушку, она готова на все? — Фейт улыбнулась.

Ли нахмурился:

— Я серьёзно.

Улыбка исчезла с лица Фейт.

— Пойдём прогуляемся по пляжу.

Ли хотел возразить, но передумал.

— Ладно. Тут твоя территория, ты и распоряжайся. — И стал подниматься по лестнице.

— Куда это ты?

— Сейчас вернусь.

Вскоре он спустился в ветровке.

— Зачем тебе куртка? На улице тепло.

Ли распахнул переднюю полу, и Фейт увидела кобуру, из которой торчала рукоятка «смит-и-вессона».

— Это чтоб распугивать крабов, которые попадаются в песке.

— Все эти пистолеты до смерти пугают меня.

— Пистолеты помогают избежать смерти, если ими пользоваться с умом.

— Но никто не знает, что мы здесь. По дороге за нами никто не следил.

Услышав его ответ, Фейт похолодела от страха:

— От души надеюсь, что это именно так.

## Глава 30


Рейнольдс не поставила мигалку на крышу автомобиля, но готова была сделать это, если вдруг её остановит патрульная машина. На открытых и прямых участках дороги она превышала допустимый предел скорости миль на двадцать, не меньше. Затем, влившись в море красных огоньков на оживлённой улице, резко сбросила скорость и взглянула на наручные часы: семь тридцать. Но в этом чёртовом районе час пик, похоже, всегда. Люди все раньше и раньше выезжают на работу или же засиживаются на этой самой работе все дольше и дольше, чтобы не попадать в пробки. Вскоре обе эти группы сольются воедино, и тогда проехать будет вообще невозможно. К счастью, дом Энн Ньюман находился недалеко, всего в нескольких кварталах.

Она вела машину и размышляла о посещении дома Ли Адамса. Рейнольдс считала, что повидала все на свете, но сообщение Энджи Картер о ФБР изрядно удивило её и заставило действовать без промедления. Они с Конни сразу же уведомили вышестоящее начальство в Бюро, и вскоре выяснилось, что никаких операций по указанному адресу ФБР не проводило. Они запросили ордер на обыск в связи с только что возникшими обстоятельствами, и он был выдан незамедлительно, по личному распоряжению и с благословения директора ФБР. Задняя дверь в квартиру Адамса была сорвана с петель, и они вошли, а вскоре прибыл посыльный с ордером. При виде этого человека Рейнольдс испытала облегчение. Ей больше не хотелось допускать досадных промашек.

Вместе с посыльным прибыла команда экспертов-криминалистов, которые долго и тщательно обыскивали квартиру. Но результаты не впечатляли. Плёнки в автоответчике не оказалось. Рейнольдс, узнав об этом, упала духом. Если плёнку забрали люди, выдававшие себя за агентов ФБР, значит, на ней было записано нечто важное. Никаких документов или карт, которые могли бы подсказать, куда отправились Адамс и Локхарт, тоже не обнаружили. Правда, нашли отпечатки пальцев, идентичные отпечаткам Локхарт, — уже кое-что. Проводилась также проверка прошлого Адамса. Выяснилось, что неподалёку проживает его семья; возможно, они что-то знали.

В потолке соседней пустующей квартиры был обнаружен люк, открывающийся на крышу. Что ж, умно. От внимания Рейнольдс также не укрылись дополнительные замки на дверях, камеры видеонаблюдения, стальная дверь в стальной же раме и медный щит, за которым находилась панель сигнализации. Очевидно, Ли Адамс знал, что делает.

Из мусорного бака во дворе извлекли пакетики с волосами и краской для волос. Учитывая показания служащих аэропорта, теперь можно было сделать вывод, что Ли Адамс стал блондином, а Локхарт — брюнеткой. Впрочем, это не слишком помогло. Проверили также, не числятся ли за этими двумя людьми какие-либо другие жилые помещения, зарегистрированные на их имена. Но Рейнольдс понимала: это все равно что искать иголку в стоге сена, если даже дома зарегистрированы на настоящие имена. А если они при этом использовали псевдонимы, такие как Сьюзен Блейк и Чарльз Райт, эти слишком распространённые имена лишь добавляли хлопот и головной боли.

Допросили офицеров полиции, явившихся на квартиру Адамса по вызову сигнализации. Люди, назвавшиеся агентами ФБР, поведали им байку о том, что Адамс будто бы объявлен в федеральный розыск в связи с подозрением в киднеппинге. Оба офицера полиции поспешили заметить, что документы у тех парней выглядели нормально, не походили на подделку. Ну а то, что при них были пушки и держались они нагло и вызывающе... что ж, по-своему, это тоже признак профессионализма. Обыск проводили умело, не порывались бежать, когда подъехала патрульная машина. Короче, их действия и разговоры подозрений у полицейских не вызвали, хотя оба были ветеранами патрульно-постовой службы. Им даже назвали имя агента, отвечающего за операцию, наверняка вымышленное, как считала Рейнольдс. Впрочем, его все равно прогнали через базу данных ФБР, и ответ пришёл отрицательный. Чего и следовало ожидать. Офицеры полиции описали внешность людей, побывавших в доме Адамса, и специалисты из технического отдела составили по этим описаниям фотороботы. Но все прекрасно понимали при этом, что дело дохлое. Мало того, если глубоко копать, это грозит нешуточными осложнениями. А Рейнольдс они были вовсе ни к чему.

К ней ещё раз заходил Пол Фишер и чуть ли не с порога заявил, что доставил устное распоряжение Масси. Рейнольдс должна найти Фейт Локхарт и действовать при этом быстро, но осторожно. Она также может рассчитывать на всю необходимую в этом деле поддержку.

— И постарайся не делать больше ошибок, — добавил он.

— Не знала, что я сделала какие-то ошибки, Пол.

— Наш агент убит. Фейт Локхарт сама пришла к тебе, а ты её упустила. Как прикажешь называть все это?

— Кен погиб, потому что произошла утечка информации, — отрезала она. — Так что не вижу, в чем здесь моя вина.

— Вот что, Брук, если ты действительно веришь в утечку и прочее, то должна немедленно подать в отставку. И вся эта пустая болтовня тут же прекратится. Что же касается Бюро, то, если и есть утечка, под подозрением в первую очередь твоя команда и ты сама. Именно так смотрят на эту проблему в Бюро.

Едва он успел выйти из кабинета, как Рейнольдс запустила туфлей в закрывшуюся за ним дверь. Потом швырнула и вторую, стремясь выразить Полу своё крайнее неудовольствие. Она окончательно вычеркнула Пола Фишера из списка своих сексуальных фантазий.

Рейнольдс повернула налево, на Брэдлок-роуд, и, двигаясь в уже изрядно поредевшем потоке машин, вскоре оказалась в тихом зеленом районе, где проживала семья убитого агента. Добравшись до улицы Ньюманов, сбросила скорость. Окна в доме были тёмными, у подъезда одиноко стояла машина. Рейнольдс припарковала свой седан у обочины.

Должно быть, Энн Ньюман поджидала её у окна, потому что дверь распахнулась прежде, чем Рейнольдс успела позвонить.

Энн Ньюман не начала болтать и не предложила Рейнольдс чего-нибудь выпить, а сразу перешла к делу. Она провела Брукс в маленькую заднюю комнатку, обставленную, как кабинет: письменный стол, металлический шкаф-картотека, на отдельном столике компьютер и факс. На стенах бейсбольные открытки в рамочках и другие памятные вещички спортивного характера. На столе высились пирамидки из серебряных долларовых монет, тщательно упакованные в пластик и снабжённые бирками.

— Вот, решила навести порядок в кабинете Кена. Сама не знаю зачем. Просто показалось...

— Не стоит объяснять, Энн. Ваши действия никто не ограничивает.

Энн Ньюман смахнула слезу. Рейнольдс изучающе смотрела на неё. По всему видно, что бедняжка на грани срыва. На Энн какой-то старый бесформенный халат, волосы немытые, глаза красные, распухли от слез. Наверняка вчера с трудом приготовила обед. Господи, Кен Ньюман не единственный, кого предстоит похоронить. Энн смело можно укладывать в гроб рядом с ним. Она не хочет жить, это ясно. Очевидно, что на плаву Энн держит что-то кажущееся ей важным.

— Вот, нашла альбомы со снимками. Даже не подозревала об их существовании. Лежали в картонной коробке, вместе с другими вещами. Наверное, глупо... но я вдруг подумала: вдруг это поможет понять, что все же произошло с Кеном... — Энн умолкла, и слезы закапали на потрёпанную обложку альбома в стиле семидесятых. — Поэтому решила позвонить и позвать вас, — закончила она с прямотой, поразившей и приятно удивившей Рейнольдс.

— Знаю, вам сейчас ужасно трудно. — Рейнольдс не сводила глаз с альбома. — Могу я взглянуть, что вы там нашли?

Энн Ньюман присела на узенький диванчик, открыла альбом и подняла прозрачный пластиковый лист, прикрывавший снимки. На странице красовалось фото размером восемь на десять. На нем — группа мужчин в охотничьих костюмах и с ружьями. Рейнольдс без труда узнала в одном из них Кена Ньюмана. Энн вынула снимок из альбома, под ним находились клочок бумаги и маленький ключик. Она протянула Рейнольдс эти предметы и пристально наблюдала за её реакцией.

На клочке бумаги были выведены цифры: очевидно, реквизиты и шифр к депозитному сейфу в местном отделении банка. Ключ, видимо, от этого сейфа.

Рейнольдс подняла глаза на Энн:

— Так вы об этом ничего не знали?

Энн Ньюман покачала головой:

— У нас есть депозитный сейф, но только не в этом банке. И потом... кажется, это вообще не наше.

Рейнольдс ещё раз взглянула на банковские реквизиты и невольно вздрогнула. Держателем сейфа значился вовсе не Кен Ньюман. И адрес был указан другой, не тот, где он жил.

— Кто такой Фрэнк Эндрюс?

Казалось, Энн Ньюман вот-вот снова расплачется.

— Господи! Да я понятия не имею.

— Кен когда-нибудь упоминал при вас это имя?

Энн опять покачала головой.

Рейнольдс глубоко вздохнула. Если Кен Ньюман решил открыть сейф-ячейку под вымышленным именем, ему для этого требовалась одна вещь.

Она села на диван рядом с Энн, взяла её за руку:

— Скажите, вы не находили каких-либо документов или бумаг, где было бы указано это имя, Фрэнк Эндрюс?

На глаза несчастной вновь навернулись слезы. Рейнольдс искренне сочувствовала этой женщине.

— Вы хотите сказать, с фотографией Кена? Где было бы указано, что он Фрэнк Эндрюс?

— Да, именно это я и имела в виду.

Энн Ньюман сунула руку в карман халата и достала водительские права, выписанные полицейским управлением штата Виргиния на имя Фрэнка Эндрюса. Указан был и номер карточки социального страхования. И в самом низу — фотография Кена Ньюмана.

— Я уже подумывала открыть этот депозитный сейф сама. Но потом решила, что они мне не позволят. Ведь номер карточки не мой. Да и как мне объяснить им, что он был моим мужем, если имя указано вымышленное?

— Понимаю, Энн, понимаю. Вы правильно поступили, что вызвали меня. А где именно вы нашли это удостоверение?

— В одном из других фотоальбомов. Там были не семейные снимки. Я видела их тысячу раз, но не придавала значения. Ведь в них Кен держал фотографии с охоты и рыбалки, куда отправлялся с друзьями. Они ездили каждый год. И Кен очень неплохо фотографировал. Не знала, что он собрал так много этих снимков. Мне было не слишком интересно их разглядывать. — Энн рассеянно смотрела в угол. — Иногда мне казалось, что Кен чувствует себя куда счастливее с дружками, стреляя в уток и показывая фокусы с монетами и картами. Счастливее, чем здесь, дома. — Она громко всхлипнула, прижала ладонь к губам и опустила глаза.

Рейнольдс догадалась: Энн вовсе не собиралась делиться этой информацией с малознакомой женщиной, слова эти вырвались у неё непроизвольно. Поэтому сама она промолчала. Опыт подсказывал: Энн Ньюман должна справиться с этой проблемой сама. Минуту спустя Энн снова заговорила:

— Я бы никогда не нашла этого... если б не то... что случилось с Кеном. Жизнь порой преподносит странные сюрпризы...

«Не странные, скорее жестокие», — подумала Рейнольдс.

— Мне необходимо проверить все это, Энн. С вашего позволения я заберу все эти предметы. А вы пока никому об этом ни слова. Ни друзьям, ни членам семьи... — Помолчав, Рейнольдс добавила: — Ни одному из сотрудников Бюро. Пока я не узнаю что-то конкретное.

Энн Ньюман вскинула на неё испуганный взгляд:

— Как вы думаете, Брук, во что был замешан мой Кен?

— Пока не знаю. Лучше не делать поспешных выводов. Возможно, сейфовая коробка пуста. Не исключено, что Кен уже давно извлёк из неё содержимое, а потом просто забыл о ней, вот и все.

— А документ на вымышленное имя?

Рейнольдс облизнула пересохшие губы.

— На протяжении многих лет Кен работал под прикрытием. Быть может, это другое его имя — память о далёком прошлом. — Она прекрасно понимала: это ложь. Не исключено, что и Энн Ньюман тоже понимает это. На водительских правах была дата, их выдали относительно недавно. К тому же люди, работающие в ФБР под прикрытием, не держали дома документы, где они значились под другим именем. Чутьё подсказывало Рейнольдс: эти фальшивые права не имеют никакого отношения к служебным обязанностям Кена. И она должна выяснить, какая здесь прослеживается связь. — Так никому ни слова, Энн, договорились? Ради вашей же безопасности.

Энн Ньюман нервно ломала руки. Рейнольдс поднялась, собираясь уходить.

— Послушайте, Брук, у меня трое ребятишек. Если Кен замешан в чем-то таком...

— Поставлю ваш дом под наблюдение на все двадцать четыре часа в сутки. Если вдруг заметите что-то подозрительное или необычное, не стесняйтесь, тут же звоните мне. — Рейнольдс протянула ей карточку со своим прямым служебным номером. — Ночью, днём, в любое время.

— Просто не знала, к кому ещё обратиться. Кен всегда очень хорошо отзывался о вас.

— Он был прекрасным агентом, и его ждала блестящая карьера. — Если вдруг выяснится, что Кен Ньюман продался, Бюро сделает все, чтобы стереть память о нем, погубить его репутацию, забыть о его достоинствах и заслугах. Это, разумеется, самым негативным образом отразится и на его семье, разрушит жизнь этой женщины и её детей. Но ничего не поделаешь, так уж устроена жизнь. Не она, Рейнольдс, придумала эти правила, она не всегда соглашалась с этими правилами, но соблюдала их. Тем не менее, Рейнольдс собиралась проверить депозитарный сейф в банке сама. Если ничего подозрительного там не обнаружится, она и словом не обмолвится об этой истории. Проведёт своё расследование, постарается выяснить, почему Ньюман использовал вымышленное имя, но сделает все это в свободное от основной работы время. И губить его репутацию без веских на то причин она не намерена. Ведь сама она вполне могла погибнуть вместо этого человека.

Рейнольдс ушла, а Энн Ньюман осталась на диване с альбомом на коленях. Горькая ирония судьбы заключалась в том, что если Ньюман был виновником утечки информации в деле Локхарт, то, возможно, он сам поспособствовал своей скоропостижной кончине. Теперь Рейнольдс подумала о том, что, кто бы ни нанял убийцу, этот человек, очевидно, решил уничтожить и крота, и свою основную мишень одним ударом. Только благодаря тому, что пуля срикошетила от дула пистолета Ньюмана, Локхарт осталась жива. Вполне возможно, что не обошлось и без участия Ли Адамса.

Кто бы ни стоял за всем этим, ясно было одно: этот человек знал своё дело, что очень плохо для неё, Рейнольдс. В отличие от детективов и фильмов, в реальной жизни преступники не столь умны и изобретательны, далеко не на каждом шагу могут перехитрить полицию. В большинстве своём убийцы, насильники, воры, грабители, торговцы наркотиками и прочий подобный народец — люди необразованные и трусливые. Порой какой-нибудь пьяница или обкурившийся подросток шарахается от собственной тени, но когда приходит нужда в бутылке или дозе, тут демоны берут верх. Они оставляют много улик, поэтому выследить и схватить их не составляет особого труда: иногда их охотно выдают дружки. Короче, все они рано или поздно получают свой срок, в редких случаях подвергаются казни. И уж их никак нельзя назвать профессионалами своего дела.

Здесь же совсем иной случай, и Рейнольдс это прекрасно понимала. Подкупить агента ФБР, тем более ветерана, любителю не под силу. Любители не нанимают киллеров, готовых сутками напролёт выслеживать в лесах добычу. Любители не снабжают агентов ФБР документами на вымышленное имя, изготовленными столь профессионально, что ни один полицейский не подкопается. В голове Рейнольдс пронеслись пугающие мысли о заговоре. По спине её поползли мурашки. Сколько бы ты этим ни занимался, страх всегда с тобой. Чтобы выжить, надо испытывать страх. Если не испытываешь страха, точно погибнешь.

Уже выйдя из квартиры, Рейнольдс обратила внимание на установленный в холле противопожарный детектор. Всего в доме имелось три таких устройства, одно из них в кабинете Кена Ньюмана. Они были подключены к внутренней электропроводке и выполняли не только своё прямое назначение, но были также снабжены довольно сложными устройствами, камерами слежения с широкоугольными объективами. Два настенных выхода на каждом из уровней были просто «модифицированы». Модификацию произвели две недели назад. Рейнольдс помнила, что в связи с этим Ньюман взял три дня отгула, а это в их конторе случалось крайне редко. Тип установленных здесь камер наблюдения был основан на самой современной технологии, которой столь охотно пользовались в ФБР. И в Центральном разведывательном управлении.

Роберт Торнхил вышел на охоту. И теперь его внимание приковано к Брук Рейнольдс.

Садясь в машину, Рейнольдс вдруг отчётливо поняла: её карьера под угрозой. И возможно, чтобы пережить этот критический момент, ей понадобятся весь опыт, все умственные и физические способности, а также незаурядная сила воли. Но сейчас ей хотелось одного — поехать домой и рассказать своим милым и умным детям сказку о трех поросятах. Причём рассказывать вдумчиво, неспешно и по возможности с выражением.

## Глава 31


Они вышли на пляж, который насквозь продувался ветром. Сразу стало холодно, температура резко упала. Фейт застегнула рубашку на все пуговки; однако, несмотря на холод, сняла сандалии и пошла по песку босиком.

— Нравится чувствовать под ногами песок, — объяснила она Ли. Прилив ещё не начался, и пляж раскинулся перед ними во всю ширину, места для прогулки хватало. По небу проплывали редкие рваные облака, луна была почти полной, яркие звезды, казалось, весело подмигивали им. Вдалеке, у горизонта, они заметили какие-то светящиеся точки, очевидно, огоньки проплывающего мимо корабля или стационарного буя. Если не считать завываний ветра, здесь стояла полная тишина. Ни машин, ни звуков телевизора, ни самолётов над головой, ни людей. Никого, кроме них.

— А здесь хорошо, — заметил Ли, разглядывая маленького краба, который смешно, бочком, спешил к своему укрытию. Норкой ему служил кусок поливиниловой трубы, воткнутый в песок. Ли знал: рыбаки, когда удят с берега, часто втыкают удочки в такие вот трубы.

— Подумываю переехать сюда насовсем, — сказала Фейт. Потом вдруг отошла и вбежала в воду по щиколотки. Ли скинул туфли, подвернул штанины и последовал за ней.

— Вода холоднее, чем я думал. Не поплаваешь.

— Ты не поверишь, но плавать в такой воде приятно, и это очень бодрит.

— Ты права. Ни за что не поверю.

— Уверена, тебя спрашивали об этом миллион раз. И все равно, скажи, почему ты решил стать частным сыщиком?

Ли пожал плечами, всматриваясь куда-то в даль:

— Довольно неожиданно для самого себя. Отец был инженером, ну и я пошёл в него, любил всякие там колёсики и винтики — словом, технарь. А вот учиться и книжки там всякие не очень любил. И ещё был бунтарём вроде тебя. В колледж поступать не стал. Пошёл в армию, во флот.

— Теперь скажи, что ты стал там настоящим морским волком. Крепче буду спать.

Ли улыбнулся:

— Да нет, это вряд ли. Если честно, построить ядерное устройство из зубочисток и обёрток от жвачки никогда не мог. Ну и недавно выяснилось, что обездвижить человека, прижав мизинец ко лбу, тоже не получается.

— Извини за то, что перебила, увела не в ту сторону. Продолжай.

— Да нечего больше рассказывать. Во флоте я изучал телефон, коммуникации — в общем, связь. Потом женился, родился ребёнок. Ушёл со службы и работал в телефонной компании мастером-ремонтником. Затем был скандальный развод, и я потерял дочь. Ушёл с работы и как-то увидел в газете объявление, что частной охранной фирме требуется специалист по электронному оборудованию. Ну и я счёл, что подготовки, полученной во флоте, достаточно. Начал работать, мне понравилось. Ну а позже открыл уже свою фирму, стал частным сыщиком. Появилось и несколько приличных клиентов. Ошибки, конечно, были, но в целом дело развивалось успешно. И вот теперь ты видишь перед собой короля частного сыска.

— Давно ты развёлся?

— Давно. — Ли взглянул на неё. — А почему ты спрашиваешь?

— Да так, просто любопытно. С тех пор подходил когда-нибудь к алтарю?

— Нет. Наверное, боялся совершить ту же ошибку. — Он сунул руки в карманы. — Признаться, обе стороны были виноваты. И с осознанием этого жить нелегко. — Ли улыбнулся. — Думаю, Бог создал два типа людей. Из одних получаются хорошие супруги и родители, другие должны жить в одиночестве и заниматься сексом лишь ради удовольствия. Я вроде бы принадлежу ко второй категории. Хотя последнее время «удовольствий», честно говоря, было немного.

Фейт опустила глаза.

— Со мной примерно то же самое.

— Не расстраивайся. Вся жизнь ещё впереди. — Ли коснулся её локтя. — Ладно, давай ближе к делу. Времени у нас не так много.

Они отошли от кромки воды и сели, скрестив ноги, на сухой песок.

— С чего лучше начать? — спросила Фейт.

— С начала.

— Нет, я не то имела виду. Ты хочешь, чтобы сперва я все рассказала? Или сначала поделишься своими секретами?

— Моими секретами? Нет уж, извини, так дело не пойдёт.

Фейт взяла веточку, начертила на песке две буквы, "Д" и "Б", посмотрела на него:

— Дэнни Бьюканан. Что тебе известно о нем?

— Я ведь уже говорил. Он твой партнёр.

— И человек, который нанял тебя.

На секунду-другую Ли лишился дара речи.

— Я ведь уже говорил тебе. Не знаю, кто меня нанял.

— Да, верно, говорил, но это только слова.

— С чего ты взяла, что он нанял меня?

— Я находилась у тебя в кабинете, когда сработал автоответчик. И я узнала голос Дэнни. Он беспокоился обо мне, спрашивал, что тебе удалось выяснить, и не знаешь ли ты, где я. И оставил тебе номер телефона, чтоб ты ему позвонил. Знаешь, я никогда не слышала, чтобы он говорил таким расстроенным голосом. Наверное, я бы тоже расстроилась, узнав, что человек, которого заказала, жив и продолжает брыкаться.

— А ты уверена, что звонил именно он?

— Неужели ты думаешь, что, проработав с ним пятнадцать лет, могу с кем-то спутать его голос? Так ты не знал?

— Нет, не знал.

— Верится с трудом.

— Понимаю, — кивнул Ли. — Однако это правда. — Он зачерпнул пригоршню песка, слегка разжал пальцы и следил, как песок струйками стекает с ладони. — Стало быть, именно этот телефонный звонок подвиг тебя на попытку удрать из аэропорта? Ты мне не доверяешь.

Фейт облизнула пересохшие губы и покосилась на пистолет в кобуре — как раз в этот момент порыв ветра отогнул полу куртки Ли.

— Я доверяю тебе, Ли. Иначе не сидела бы здесь, в темноте, на безлюдном пляже, рядом с вооружённым мужчиной, которого едва знаю.

Ли пожал плечами:

— Меня просто наняли следить за тобой, Фейт. Вот и все.

— А разве ты не проверяешь клиента на предмет законности его намерений?

Ли подумал, что это вполне резонный вопрос. Но последнее время бизнес его шёл со скрипом, к тому же вознаграждение было обещано весьма приличное. Аванс пришёлся очень кстати. В полученном им досье имелась фотография Фейт, а потом он увидел её воочию. Что тут скажешь? Ведь большинство его «объектов» не обладали и сотой долей её привлекательности. На снимке она казалась такой беззащитной. Впрочем, после встречи с ней Ли ещё раз убедился в том, что первое впечатление зачастую бывает обманчиво. Но это сочетание красоты и беззащитности до сих пор казалось ему неотразимым, как и любому мужчине.

— Обычно я встречаюсь с клиентом, хочу понять, что он за человек, чего добивается, а потом принимаю решение, браться за это дело или нет.

— Почему не сделал этого сейчас?

— Ну, это довольно сложно было бы сделать, поскольку я не знал, кто меня нанимает.

— И вместо того, чтоб вернуть аванс, ты принял это предложение и начал следить за мной.

— Но никакого вреда в том, что я следил за тобой, не было.

— Тебя могли просто использовать, чтобы подобраться ко мне.

— Ты же не очень-то и скрывалась. По крайней мере, до последнего времени. Я уже говорил. Сначала решил, что у тебя роман. Но когда забрался в коттедж, понял, что это не тот случай. И все остальные события той ночи подтвердили это. Вот и все, что я знаю.

Фейт смотрела в океанскую даль, в сторону горизонта, где вода встречалась с небом. Это почему-то всегда успокаивало её, вселяло надежду без всяких видимых причин. Она не знала, испытывает ли то же самое сидевший рядом с ней мужчина.

— Давай вернёмся домой, — предложила Фейт.

## Глава 32


Они сидели в просторной гостиной. Фейт взяла пульт дистанционного управления, нажала на кнопку, и в газовом камине начали разгораться язычки пламени. Она налила себе вина, предложила Ли, но тот отказался. Затем они расположились на пышном и мягком диване.

Фейт отпила глоток и смотрела в окно невидящим взором.

— В Вашингтоне делят самый большой и жирный пирог в истории человечества. Нет человека в мире, которому не хотелось бы урвать кусочек. Есть люди, которые держат нож и распределяют порции. Если хочешь получить свой кусок, приходится иметь дело с ними.

— И тут в дело вступаете вы с Бьюкананом?

— Все это время я жила лишь работой. Иногда рабочий день длился больше двадцати четырех часов в сутки, потому что приходилось пересекать временные пояса. Не стану описывать тебе сотни разных подробностей, нюансов, не стану рассказывать о том, что искусство лоббирования требует умения читать чужие мысли и скрывать свои, требует железной воли и хладнокровия. — Она поставила бокал на стол и подняла глаза на собеседника. — В лице Дэнни Бьюканана я нашла великого учителя. Он почти никогда не проигрывал. Замечательно, верно?

— Да, думаю, умение никогда не проигрывать действительно замечательное качество. Однако не каждому дано родиться Майклом Джорданом7.

— Но ведь и ты можешь гарантировать клиенту определённые результаты?

Ли улыбнулся:

— Если бы я мог предвидеть будущее, то зарабатывал бы игрой в лотерею.

— А вот Дэнни Бьюканан мог гарантировать людям будущее.

— Интересно, каким же образом?

— Кто контролирует стражей у ворот, тот контролирует и будущее.

Ли понимающе кивнул:

— Так он платит людям в правительстве?

— По более сложной схеме, чем было принято прежде.

— Подкупает конгрессменов? Что-то в этом роде?

— В известном смысле да. Они делали это за деньги.

— Что...

— До того момента, как покидали своё кресло. А дальше Дэнни обеспечивал им светлое будущее. Тёпленькие местечки, непыльная и очень высокооплачиваемая работа в компаниях, которые он же и основал. Доходы от частных акций и облигаций, держателями которых они были, неиссякаемый поток наличных от вполне легального бизнеса. Неплохо. Они могли играть в гольф хоть весь день, потом сделать пару телефонных звонков на Капитолий, назначить несколько встреч и жить себе припеваючи, как короли. Да, пока они занимали высокие посты, Дэнни доил их, как коров, зато потом, по выходе в отставку, для них наступало истинное благоденствие.

— И много ли было этих вышедших в отставку?

— Пока ни одного. Но Дэнни готовил почву. Ведь он занимался этим всего лет десять.

— Мне казалось, он провёл в округе Колумбия больше десяти лет.

— Я хотела сказать, что он подкупал всех этих людей в течение десяти лет. А до этого был весьма успешным лоббистом. За последние десять лет денег он заработал куда меньше.

— А мне всегда казалось, что гарантирование результатов приносит гораздо больше денег.

— Последние десять лет почти все деньги уходили на благотворительные цели.

— Должно быть, карманы у него просто бездонные.

— Дэнни потратил почти все свои сбережения. Для того, чтобы дело продолжалось, мы начали платить своим клиентам. И чем дольше Дэнни пользовался услугами людей, тем больше они были должны получить в конце. А шансов, что их схватят, когда они отойдут от дел, значительно меньше, чем когда они при власти.

— Похоже, ты действительно верила каждому слову Бьюканана?

— Убеждена, он предоставлял им доказательства того, что обеспечит их старость. Но при этом Дэнни — человек очень порядочный..

— Все мошенники производят такое впечатление, не так ли? Ну и кто был первым на очереди в отставку?

Фейт окинула его подозрительным взглядом:

— Зачем это тебе?

— Да так, просто для смеха.

Она назвала два имени.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, но вроде бы один из них действующий вице-президент Соединённых Штатов, а второй — спикер нижней палаты конгресса?

— Дэнни никогда не работал со средним звеном. Вообще-то с вице-президентом он начал работать давно, до того как тот стал им. Когда он был парламентским партийным организатором. Но если Дэнни нужно, этот деятель снимает трубку и выжимает из человека все, что требуется.

— Бог ты мой, Фейт! К чему была вам вся эта огневая мощь? Ведь не о каких-то там военных секретах шла речь.

— Ну, это как посмотреть. Думаю, что о вещах куда более ценных и значительных. — Она поднесла бокал к губам. — Мы представляем беднейших из бедных мира сего. Африканские народности, которые должны получать гуманитарную помощь, пищу, медикаменты, одежду, сельскохозяйственную технику, семена, установки для обессоливания почвы. В Латинской Америке помощь носит несколько иной характер: туда посылают деньги для приобретения вакцин и прочих медикаментов, а также средства по контролю за рождаемостью, стерильные шприцы и информационные материалы медицинского характера, все это — для беднейших стран.

Ли смотрел на Фейт скептически.

— Так ты хочешь сказать, вы подкупали правительственных чиновников, чтобы помочь трети населения земного шара?

Она поставила бокал и взглянула ему прямо в глаза:

— Вообще-то за последнее время официальный язык изменился. Богатые страны выработали весьма политически корректную терминологию для обозначения своих менее удачливых, нищих соседей. ЦРУ выпускает даже специальный справочник по этим странам. И вместо «страны третьего мира» у нас появились новые названия, вернее, категории. «МРС» — «менее развитые страны» — означает, что они занимают самое нижнее место в иерархии развитых стран. К числу этих самых «МРС» относят, согласно официальным отчётам, сто семьдесят две страны, то есть большую часть стран мира. Затем есть ещё «НРС», или «наименее развитые страны». Они, фигурально выражаясь, на самом дне. И тут насчитывается всего сорок две страны. Ты, возможно, будешь удивлён, но примерно половина населения земного шара живёт за чертой бедности.

— И это все оправдывает? — спросил Ли. — Это оправдывает обман и подкуп?

— Я ведь не просила тебя давать оценки. И мне все равно, согласишься ты со мной или нет. Ты хотел получить факты, и я предоставила их тебе.

— Но Америка очень много расходует на иностранную помощь. Если разобраться, мы вовсе не обязаны.

Фейт гневно сверкнула глазами. Такой Ли ещё ни разу не видел её.

— Хочешь продолжить разговор, сиди и слушай! — бросила она.

— Ладно, успокойся. Продолжай.

— Я исследовала эту проблему, прожила с ней более десяти лет. Мы больше платим фермерам нашей страны, чтобы они выращивали меньше урожая. Больше, чем расходуем на зарубежную гуманитарную помощь. В федеральном бюджете ассигнования на эту помощь составляют всего один процент, да и то идёт она в основном в две страны — Израиль и Египет. В год американцы тратят в сотни раз больше на косметику, еду в кафе «фаст-фуд» и прокат видеокассет, чем за десятилетие мы даём на закупку продуктов голодающим детям стран третьего мира! На те деньги, что тратятся у нас на каких-то дурацких Бини Бейби, мы могли бы справиться с десятком опасных инфекционных заболеваний, которыми страдают дети слаборазвитых стран.

— До чего ты наивна, Фейт! Да вы с Бьюкананом просто набиваете карманы диктаторов тех самых стран.

— Нет! Ничего подобного! Я так часто это слышу, что меня уже тошнит. Собранные нами деньги направляются прямиком в официальные гуманитарные организации, при этом ни цента не перепадает правительству тех стран. Я сама, своими глазами, видела в Африке министров здравоохранения, щеголяющих в костюмах от Армани и за рулём новёхоньких роскошных «мерседесов». И это при том, что прямо под носом у них умирают голодающие дети!

— А что, разве в нашей стране нет голодающих детей?

— Они получают достойную помощь. Просто я хочу сказать, что у нас с Дэнни своё поле деятельности, мы занимаемся гуманитарной помощью зарубежным государствам. Люди вымирают, Ли, вымирают миллионами! Дети по всему миру болеют, голодают и потом погибают только по одной причине — полнейшего равнодушия к ним. Каждый день, каждый час, каждую минуту.

— И ты хочешь, чтоб я поверил, будто вы занимаетесь всем этим лишь из самых благородных побуждений? — Ли выразительно оглядел просторную гостиную. — Этот дом хибарой не назовёшь, Фейт.

— За пять лет работы с Дэнни я представляла весьма богатых и могущественных клиентов и заработала много денег. Очень много. Признаюсь, я не чужда материальным благам. Я люблю деньги и красивые вещи, которые можно на них купить.

— Ну а что же произошло потом? Ты нашла Бога?

— Нет, это он нашёл меня. — Ли ответил ей недоуменным взглядом, и Фейт быстро уточнила: — Дэнни начал лоббирование, чтобы защищать бедняков из слаборазвитых стран. И это ни к чему хорошему не привело. Всем было плевать, так он мне говорил. Партнёры нашей фирмы начали уставать от этой разорительной благотворительности. Им хотелось представлять такие фирмы, как «Ай-би-эм» или «Филип Моррис», а не какие-то там голодающие суданские массы. И вот как-то однажды Дэнни пришёл ко мне в офис, сообщил, что создаёт собственную фирму, и предложил мне партнёрство. Больше никаких клиентов, сказал мне Дэнни и тут же успокоил, обещал обо мне позаботиться.

Ли понимающе кивнул:

— Ну, в это я охотно верю. Ты ведь тогда не знала, что он подкупает людей, вернее, планирует это делать.

— Разумеется, знала! Он рассказал мне все. Дэнни хотел, чтобы я шла на это сознательно. Такой уж он человек. Не какой-нибудь мелкий обманщик.

— Фейт, понимаешь ли ты, что говоришь? Ты согласилась на это, зная, что он нарушает закон?

Она окинула его ледяным взглядом:

— Ну, если прежде я могла устроить так, чтоб сигаретные компании продавали все зелье людям со здоровыми лёгкими, а производители оружия продавали автоматы ещё вполне живым людям, то эта новая задача была стократно благороднее. У меня появилась цель, которой я могла гордиться.

— И материальные интересы тут же отошли на второй план? — с саркастической усмешкой спросил Ли.

— Я знала, на что иду, — отрезала Фейт.

— И как же строилась у вас работа?

— Я была «министром внешних сношений». Работала с людьми, которые ещё не были у нас в кармане. Устраивала сборища, приглашала на них знаменитостей, много путешествовала по разным странам. Всякие там встречи, знакомства, вечеринки с нужными людьми. — Она отпила глоток вина. — А Дэнни занимал пост «министра внутренних дел». Работал в тесном контакте с теми людьми, которых мне удавалось привлечь.

— И все это продолжалось десять лет?

Фейт кивнула:

— Примерно год тому назад у Дэнни начали иссякать деньги. Ведь большую часть расходов по лоббированию он оплачивал из своего кармана. Не думай, наши клиенты ничего нам не платили. Он вкладывал немало собственных средств в так называемые трастовые фонды, которые создавал для подкупленных нами политиков. К этой части работы Дэнни относился с особой серьёзностью. Строго следил за исполнением каждого своего обязательства. Выплачивал все, до последнего цента.

— Благородный мошенник!

Фейт проигнорировала эту язвительную ремарку.

— И вот однажды он попросил меня заняться выплатами клиентам, сказав, что сам должен заняться другими вопросами. Я предложила продать свой дом, и этот дом тоже, но Дэнни был категорически против. По его словам, я и без того достаточно сделала. — Фейт покачала головой. — Может, все равно придётся его продать... Денег все время не хватает.

На какое-то время она умолкла, но Ли не хотел торопить её. Фейт смотрела ему прямо в глаза.

— Мы действительно сделали много полезного и доброго.

— Чего ты добиваешься, Фейт? Чего хочешь от меня? Чтобы я начал громко аплодировать?

Она снова гневно сверкнула глазами:

— Почему бы тебе не оседлать свой дурацкий мотоцикл и не убраться отсюда к чёртовой матери?

— Ладно, — тихо сказал Ли. — Если ты такого высокого мнения о своей деятельности, зачем тебе понадобилось выступать свидетелем в ФБР?

Фейт закрыла лицо руками, и казалось, вот-вот разрыдается. Когда наконец она отняла руки от лица и взглянула на Ли, вид у неё был такой нечастный, что весь его гнев испарился.

— Некоторое время назад Дэнни начал вести себя странно. Я понимала: у него неприятности. Кто-то преследовал его. Я страшно испугалась, опасаясь, что его отправят в тюрьму. Я все время спрашивала, что случилось, но Дэнни отказывался говорить со мной об этом. Он все больше замыкался в себе, стал подозрительным, как параноик. В конце концов даже попросил меня уйти из фирмы. И я осталась одна, совсем одна, впервые за долгое время. Ощущение было такое, будто я ещё раз потеряла отца.

— И тогда ты пошла в ФБР и пыталась заключить с ними сделку? Предложила им Бьюканана в обмен на себя.

— Нет! Никогда! — воскликнула Фейт.

— Что же тогда?

— Примерно полгода назад все средства массовой информации очень активно освещали случай коррупции, раскрытый ФБР в высших эшелонах власти. Лоббист, проталкивающий свой контракт, подкупил нескольких конгрессменов, чтобы помочь некой компании заключить очень выгодную сделку на федеральном уровне. И вот два его сотрудника связались с ФБР и рассказали, что происходит. Да, в самом начале этой неприглядной истории они были участниками заговора, но затем им обещали иммунитет, если согласятся свидетельствовать в суде против своего начальника. И мне эта сделка показалось честной. Я подумала, что тоже смогу выторговать какие-то привилегии для Бьюканана. Поскольку Дэнни мне больше не доверял, пришлось действовать самостоятельно. Кстати, в одной из статей упоминалось имя агента, ведущего то расследование. Брук Рейнольдс. И я позвонила ей.

Фейт на секунду умолкла, перевела дух.

— Я не знала, чего ожидать от ФБР, зато твёрдо знала одно: сразу всего говорить им не буду, не назову никаких имён, ничего конкретного. До тех пор, пока не пойму, что к чему. У меня было средство к достижению цели. Им нужен был живой свидетель, державший в голове все: даты, имена и фамилии, встречи, протоколы голосований — словом, все, что помогло бы раскрутить это дело.

— И Бьюканан ничего об этом не знал?

— Полагаю, нет. Иначе зачем бы стал подсылать ко мне киллера.

— Это ещё не факт, что он его подослал.

— Да перестань, Ли! Кто же ещё, по-твоему?

Ли вспомнил человека, которого видел в здании аэропорта. Он заметил в руке у него оружие, одну из последних разработок в области высоких технологий. Ли видел образцы на семинаре по борьбе с терроризмом. И сам пистолет, и амуниция к нему были сделаны из пластика, а потому все это можно было спокойно пронести через метталодетектор. Стоило нажать на спусковой крючок, и под действием сжатого воздуха он выстреливал миниатюрной иглой, наполненной или смазанной на конце смертельно опасным ядом типа таллия или рицина. Или же столь любимого киллерами всех времён и народов кураре, обладающего таким быстрым действием при попадании в организм, что никакого противоядия от него до сих пор не изобрели. Особенно удобно было действовать в толпе — выстрел бесшумный, и убийца мог исчезнуть с места преступления ещё до того, как его жертва падала мёртвой.

— Продолжай, — сказал он.

— Я предложила привести к ним Дэнни, чтобы он стал участником моей сделки с ФБР.

— И что же они на это ответили?

— Дали понять, что Дэнни пал слишком низко.

— Что-то я не понимаю твоей логики. Если бы и ты, и Дэнни стали свидетелями, кого тогда должны были преследовать федералы? Иностранные государства, что ли?..

— Нет. Их представители понятия не имели, чем мы занимаемся. Ведь я уже говорила, деньги шли не в правительственные структуры. И такие международные организации, как «Католик релиф сервисиз» или ЮНИСЕФ, никогда не смирились бы с фактами подкупа. Дэнни был их неофициальным лоббистом, никакой платы от них не получал, и они представления не имели о том, как именно он вышибает деньги. Дэнни представлял примерно пятнадцать организаций такого толка. И ему приходилось нелегко. Ведь у каждой из этих организаций своя сфера деятельности, свой подход. Они выносили на рассмотрение сотни однобоких биллей, вместо того чтобы выработать комплексный подход к проблеме и ограничиться несколькими биллями, но программными. Дэнни пытался их организовать, работал вместе с ними, спонсировал прохождение законодательных биллей. Учил их работать более эффективно.

— Тогда объясни мне, пожалуйста, против кого именно ты собиралась свидетельствовать?

— Против политиканов, от которых мы откупались. Они делали все это только за деньги. Нет, нельзя сказать, что им было плевать на детишек с мёртвыми глазами, больных гепатитом. Просто я все читала по их лицам, где было написано всего одно слово: алчность. Они ждали только щедрого вознаграждения за свои хлопоты, хотя оказывать помощь было их долгом.

— Тебе не кажется, что ты слишком уж строга к этим парням?

— Ну почему ты так наивен? Как, по-твоему, происходят выборы в этой стране? Людей выбирают специальные группы, организующие выборщиков, они-то и формируют решения граждан, за кого и как голосовать. А знаешь, что представляют собой эти группы? Они всегда защищают большой бизнес и особые интересы богатых, которые и выдвигаются каждый год кандидатами на политические посты. Ты что, считаешь, обычные, простые люди могут позволить себе посетить обед, где одно блюдо стоит пять тысяч долларов? Думаешь, эти люди легко и добровольно расстанутся со своими деньгами ради благородных целей? Политикам надо платить, на этом построено все.

— Ты хочешь сказать, что все политики в нашей стране коррумпированы? Допустим. Но это вовсе не означает, что ты поступала правильно.

— Вот как? Но тогда скажи, разве голос какого-нибудь конгрессмена от штата Мичиган может серьёзно повлиять на ограничения монополиста в автомобильной промышленности? Сколько, по-твоему, он продержится в своём кресле? Повлияет ли его голос на развитие высоких технологий в Калифорнии? Или на жизнь фермеров Среднего Запада? Или на табачные компании, расположенные в основном на Юге? Взаимоотношения труда и бизнеса, защита своих особых интересов, о, тут ставки очень высоки. Богачам есть что терять. Круг их интересов строго определён, у них большие деньги, у них есть комитет политических действий8, у них лоббисты, непрерывно бомбардирующие Вашингтон своими посланиями. В сферах большого и малого бизнеса заняты почти все. Те же самые люди принимают участие в голосовании. Они голосуют за свои кошельки. Вот тебе изнанка американской политики. Для меня Дэнни стал первым, кто попытался перехитрить алчность и эгоизм.

— А как же тогда помощь слаборазвитым странам? Ведь если вся эта история всплывёт наружу, кислород им перекроют?

— В том-то и дело! Представляешь, какое внимание привлечёт этот скандал? Всколыхнёт самую передовую общественность. Беднейшие на земле страны вынуждены покупать алчных американских политиков, чтобы получить помощь, в которой они так отчаянно нуждаются. Потому что иного выхода у них просто нет. Средства массовой информации растиражируют эту историю, и только это, возможно, приведёт к позитивным переменам. И воз сдвинется с места.

— Ну, это маловероятно. Дело весьма отдалённого будущего. Впрочем, продолжай.

— Может, и так, но, по моим расчётам, все должно получиться. Пессимистом быть проще всего, Ли.

Ли откинулся на спинку кресла, окинул её задумчивым взглядом:

— Ну ладно, ладно, допустим. Скажи, ты действительно веришь в то, что Бьюканан пытался тебя убить?

— Мы были партнёрами, друзьями. Даже больше, чем друзьями. Он был мне... как отец, во всяком случае, так временами казалось. И я... я не знаю. Может, он узнал, что я обратилась в ФБР. И считает, что я предала его. Ну, и это могло его взбесить. Вывести из себя.

— Это ещё не факт. И неизвестно, стоял за всем этим Бьюканан или нет.

Фейт с любопытством взглянула на него.

— Сам я ни словом не обмолвился о тебе Бьюканану, или ты забыла? Так что он может знать о твоём сотрудничестве с ФБР только при том условии, если на него работает кто-то ещё. Но, чтобы ввести в такое дело профессионала, нужно время. Ведь не может же человек позвонить известному в местных кругах бандиту и попросить устранить кого-то, а потом расплатиться с ним с помощью карточки «Виза».

— Но возможно, он знал какого-то киллера и спланировал все так, чтобы убийцей сочли тебя.

Ли покачал головой:

— Он понятия не имел, что я окажусь у коттеджа той ночью. И если бы убили тебя, вероятно, попросил бы меня выяснить, как и почему это произошло. И тогда ему пришлось бы все рассказать полиции. К чему напускать такую таинственность? Ну, подумай хорошенько, Фейт. Если бы Бьюканан задумал устранить тебя, он не нанял бы меня.

Фейт опустила голову.

— Да, все, что ты говоришь, имеет смысл... — Тут вдруг лицо её исказилось от ужаса: она поняла, что все это означает. — Так ты хочешь сказать?..

— Я хочу сказать, что убить тебя решил кто-то другой.

— Но кто? Кто же? — выкрикнула Фейт.

— Не знаю.

Фейт встала, подошла к камину, уставилась на огонь. Блики огня играли на её лице. Когда она заговорила, голос её звучал спокойно, почти отстраненно:

— Скажи, ты часто видишься с дочерью?

— Не очень. А почему ты спрашиваешь?

— Я всегда думала, что замужество и дети могут подождать. Месяцы превращались в годы, годы — в десятилетия. Сама не заметила, как время прошло. И вот тебе пожалуйста.

— Ты ещё не старая.

Фейт взглянула на него:

— Можешь гарантировать, что я доживу до завтра, протяну ещё неделю или месяц?

— Никто ничего не может гарантировать. Сама знаешь, путь в ФБР нам не заказан. И в свете данных событий это, возможно, оптимальное решение.

— Нет, не могу. Особенно после того, что ты мне только что сказал.

Ли поднялся, положил руку ей на плечо.

— О чем это ты?

Фейт отстранилась.

— ФБР не позволит мне внести Дэнни в программу защиты свидетелей. Или он отправится в тюрьму, или я. Когда я заподозрила, что это он нанял убийцу, желая расправиться со мной, я была готова вернуться и свидетельствовать против него. Но теперь не могу. Не хочу, чтобы из-за меня Дэнни попал за решётку.

— Ну а если бы не было попытки покушения на тебя, как бы ты поступила?

— Выдвинула бы им ультиматум. Если хотят сотрудничать со мной, пусть предоставят иммунитет Дэнни.

— А если бы они не сдержали слова, что, собственно, и произошло?

— Тогда бы мы с Дэнни бежали. Уж что-нибудь да придумали бы... — Фейт посмотрела на Ли. — Возвращаться я не собираюсь по целому ряду причин. Главное, мне не хочется умирать.

— Ну и что, черт возьми, тогда делать мне?

— Здесь ведь не так плохо, верно? — тихо спросила Фейт.

— С ума сошла, что ли? Нельзя же торчать тут вечно.

— Ну, тогда придумаем другое место, где можно укрыться.

— А мой дом? И что прикажешь мне делать с моей жизнью? Семья-то у меня есть. Ты что же, хочешь, чтобы я со всеми распрощался навеки?

— Раз связался со мной, а меня хотят убить, значит, и твоя жизнь в опасности. Тот человек поймёт, что я все тебе рассказала.

— Это мне решать, что делать дальше.

— Прости меня, Ли. Я не хотела вовлекать в это других людей. Особенно такого человека, как ты.

— Должен найтись какой-то другой выход.

Фейт направилась к лестнице.

— Я страшно устала. И говорить тут больше не о чем.

— Черт побери! Ты прекрасно понимаешь, что теперь я не могу просто так отойти, отстраниться от этого дела.

Дойдя до середины лестницы, Фейт остановилась и взглянула на него сверху вниз:

— Считаешь, что утром все будет выглядеть не столь безнадёжно?

— Нет, — честно ответил Ли.

— Вот поэтому-то я и сказала, что говорить тут больше не о чем. Спокойной ночи.

— Откуда мне знать, что ты решила не возвращаться к ним ещё раньше? Может, как раз в ту минуту, когда встретила меня и...

— Но, Ли...

— Втянула меня в эту историю, потом выкинула этот дурацкий фокус в аэропорту, и вот теперь я тоже в ловушке. Огромное вам спасибо, мадам.

— Но ничего такого я вовсе не замышляла! Ты ошибаешься.

— Хочешь, чтобы я поверил и в эту ложь?

— Но какие тебе нужны доказательства?

Ли смотрел на неё снизу вверх.

— Может, моя жизнь и гроша ломаного не стоит, но от этого я люблю её не меньше, Фейт.

— Прости! — И она взбежала по лестнице.

## Глава 33


Ли достал из холодильника упаковку пива «Ред дог» из шести банок и, выходя, с грохотом захлопнул за собой дверь. Подошёл к «хонде», размышляя о том, не оседлать ли железного коня и не убраться ли отсюда куда подальше? Мчаться, пока не кончится бензин, деньги или здравый смысл. Затем к нему пришло другое решение. Он ведь может оправиться в ФБР и один. Сдать им Фейт и позабыть обо всем, как о страшном сне. Ведь он действительно ничего не знает. И не сделал ничего противозаконного. И вообще ничего не должен этой странной женщине. В сущности, именно она стала причиной всех его несчастий, страха и балансирования на грани гибели. Сдать её — яснее и проще решения просто быть не может. Так почему бы и нет, черт возьми?..

Ли вышел за калитку и двинулся по тропинке, вьющейся между дюнами. Ему хотелось спуститься к берегу, стоять на песчаном пляже, смотреть на океан и пить пиво — до тех пор, пока в голове не прояснится и он не придумает какой-нибудь замечательный план. Или до тех пор, пока не вырубится полностью. Но все же лучше план по спасению, желательно их обоих. Сам не зная почему, но Ли вдруг обернулся и взглянул на дом. В окне спальни Фейт горел свет. Жалюзи были опущены, но не до конца.

Вот в окне показалась Фейт, и Ли замер. Не опустив жалюзи, она прошла по комнате и скрылась в ванной. Фейт не было с минуту, затем он снова увидел её. Когда она начала раздеваться, Ли завертел головой, проверяя, не видит ли кто, как он за ней подсматривает. Если звонок с сообщением о подсматривающем за дамочкой сладострастнике поступит в полицию, это станет достойным завершением одного из дней в многотрудной жизни и карьере Ли Адамса. Впрочем, в других домах было темно и тихо, так что он мог без опасений продолжать своё занятие. Сперва Фейт сняла блузку, затем — брюки. И продолжала последовательно избавляться от одежды, пока экран-окно не заполнила сплошная нагота. Никаких пижам, ночных рубашек и даже маек — ничего этого и в помине не было. Очевидно, эта высокооплачиваемая лоббистка, вообразившая себя Жанной д'Арк, спала нагишом. Ли довольно отчётливо разглядел кое-какие её прелести, все то, что не скрыло полотенце. А может, она знала, что Ли стоит на улице и подглядывает за ней? И нарочно устроила это шоу? Можно ли расценивать это как компенсацию за его погубленную жизнь? Тут свет в спальне погас. Ли вскрыл банку пива, повернулся и направился к пляжу. Представление было окончено.

Первую банку Ли прикончил, как только вышел на песок. Начался прилив, и заходить в воду далеко не пришлось, мелкие барашки волн лизали ступни. Вскрыв ещё одну банку, он двинулся вперёд, пока вода не дошла до колен. Вода была холодная, но он продвигался все дальше. Когда она закрыла бедра до середины, Ли остановился. Из чисто практических соображений: от намокшего пистолета толку никакого.

Он вернулся на пляж, поставил пиво на песок, стянул пропитавшиеся влагой брюки и пустился бежать. Ли очень устал за день, но ноги, казалось, двигались сами, без малейшего с его стороны принуждения, лёгкие послушно вдыхали и выдыхали воздух, и вверх поднималось облачко пара. Ли довольно быстро пробежал милю. Быстрее, чем когда-либо, — так, во всяком случае, ему показалось. Потом рухнул на песок, судорожно ловя раскрытым ртом влажный воздух. Сначала ему было жарко, потом вдруг пробрал озноб. Ли думал о матери и об отце, о братьях и сёстрах. Потом вспомнил Рене, когда она, совсем ещё маленькой, свалилась с высокого жеребца и начала плакать и жалобно звать на помощь папочку. Но вскоре крики её замерли, потому что на помощь он не приходил. Казалось, Ли увлекал в прошлое стремительный и безжалостный поток, и он окончательно растерялся, не зная, на каком находится свете. Его словно распирало изнутри, он был не в силах хранить в себе это прошлое.

Наконец Ли поднялся и шаткой неверной походкой пошёл к тому месту, где оставил пиво и одежду. Он долго сидел на песке, внимая грозному реву океана, и уговорил ещё две банки «Ред дог». Щурясь, Ли всматривался во тьму. Смешно. Каких-то несколько банок пива, и он так отчётливо видит свой конец вдалеке, там, на самом краю горизонта. Всегда было интересно узнать, когда это случится. Теперь Ли знал. Он умрёт, когда ему исполнится сорок один год три месяца и четырнадцать дней, и бородатый старик на небесах уже вытащил его билетик. Ли глянул в небо и махнул рукой. Большое тебе спасибо, Господи.

Затем он поднялся и двинулся обратно, но в дом заходить не стал. Зашёл во внутренний дворик, положил пистолет на стол, разделся и нырнул в бассейн. Температура воды, по его прикидкам, составляла около восьмидесяти пяти градусов. Озноб быстро прошёл. Ли нырнул на самую глубину, коснулся дна, сделал стойку на руках, выдувая из ноздрей хлорированную воду, всплыл на поверхность и лежал на спине, глядя в небо, затянутое облаками. Поплавав ещё немного, Ли попрактиковался в кроле и баттерфляе, потом вылез из воды и выпил ещё одну банку пива.

Он лежал на мостках возле бассейна и размышлял о своей погубленной жизни и о том, что сделала с ним эта женщина. Ли снова нырнул в воду, проплыл с десяток метров и вылез — на этот раз уже окончательно. Он с удивлением оглядел себя. Вот это да! С чего это он так встрепенулся? Поднял глаза на тёмное окно спальни. Интересно, спит она или нет? И какова в постели? Как поведёт себя Фейт в постели после всего того, что с ним сделала?..

И Ли подумал, что выяснить это следует непременно. Он никому не позволит ломать ему жизнь, а затем засыпать мирным сном как ни в чем не бывало. Нет уж, дудки! Ли снова оглядел себя. Взглянув на мокрую, вывалянную в песке одежду, снова поднял глаза к окну. Быстро, большими глотками, допил остатки пива. Казалось, что с каждым глотком пульс учащается. Не нужны ему никакие тряпки. И пистолет он тоже оставит здесь. А то ещё поднимет пальбу, если что пойдёт не так, а это вовсе ни к чему. Последнюю банку пива, так и не вскрыв её, он перебросил через изгородь. Пусть птички попробуют вскрыть и ловят кайф. Почему все хорошее должно доставаться только ему?

Ли тихо приоткрыл заднюю дверь и, перескакивая сразу через две ступеньки, поднялся на второй этаж. Приготовился выбить дверь в спальню ногой, но тут заметил, что она не заперта. Приоткрыл её, сунул голову, выждал, когда глаза привыкнут к темноте. Но они различали лишь кровать и продолговатый холмик на ней. Продолговатый холмик! Это словосочетание почему-то показалось Ли невероятно смешным. Три быстрых шага — и вот он уже возле кровати.

Фейт смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Ли... — Это был не вопрос, скорее утверждение. Но он так и не понял его значения.

Ли сознавал: Фейт видит, что он голый. Наверное, даже в темноте заметила, как он возбуждён. И Ли одним резким движением сорвал с неё одеяло.

— Ли? — На этот раз в голосе отчётливо слышались вопросительные нотки.

Он оглядел соблазнительные и нежные изгибы её обнажённого тела. Сердце забилось ещё быстрее, кровь так и бурлила в жилах, Ли уже не думал, какую совершает ошибку. Оказавшись в постели, он грубо навалился на неё всем телом. Фейт не сопротивлялась, её тело казалось безжизненно неподвижным. Ли начал покрывать её шею поцелуями, потом вдруг перестал. Что-то здесь не то. Никакой нежности. Фейт не отвечает на его ласки. И тогда он крепко схватил её за запястья.

Фейт лежала молча, не просила его остановиться. И это почему-то страшно рассердило Ли. Он тяжело дышал ей прямо в лицо. Ему хотелось, чтобы она знала: все дело в пиве, а вовсе не в ней. Пусть почувствует, что сама по себе она его не привлекает ни внешне, ни как-либо по-другому, что никаких чувств он к ней не испытывает. Ли превратился в озверевшего пьяного монстра с красными глазами, и Фейт была всего лишь мясом, лёгкой добычей для него. Вот и все, не более того. Он слегка ослабил хватку. Ему хотелось, чтобы она закричала, начала отталкивать его изо всех сил. Это остановило бы его. Но Фейт по-прежнему лежала не шевелясь.

Тут вдруг прорезался её голос:

— Была бы очень признательна, если б ты снял локти с моей груди.

Но это не остановило его. Жёсткий локоть ещё крепче врезался в мягкое податливое тело. Король и крестьянка. «Дай мне, Фейт! Облегчи мои муки».

— Тебе вовсе не обязательно действовать таким образом.

— Что это у тебя на уме, а? — прорычал Ли. Последний раз он так напился ещё моряком, когда служил во флоте, во время краткосрочной увольнительной в город. В висках стучало. Пять банок пива, перед этим несколько бокалов вина — и он пьян в стельку. Видать, стареет, иначе никак не объяснишь.

— Я сверху. Ты, наверное, слишком пьян, совсем не соображаешь, что делаешь, — в голосе её звучал упрёк.

— Ты сверху? Всегда хочешь быть хозяйкой положения, даже в постели? Ну и черт с тобой! — Ли так крепко сжал её запястья, что указательный и большой пальцы сошлись. Следует отдать ей должное, Фейт даже не пискнула при этом, хотя он понимал, как ей, должно быть, больно, все тело напряглось. Ли лапал её груди и ягодицы, грубо месил ладонями бедра и торс. Однако даже не пытался при этом войти в неё. И не потому, что был пьян и алкоголь лишил его этой чисто механической способности. Нет, даже алкоголь не мог заставить его сделать такое с женщиной без её согласия. Глаза он закрыл: не хотел видеть Фейт. А голову опустил ниже, чтобы она вдыхала запах его пота, перегара, похоти.

— Мне почему-то казалось, тебе так больше понравится, вот и все, — пробормотала она.

— Черт побери! — взревел Ли. — Так ты позволишь мне... сделать это?

— А ты хочешь, чтобы я вызвала полицию?

До чего же неприятный у неё голос. Так и врезается в уши, словно дрель, того гляди, прошьёт череп насквозь. И Ли продолжал нависать над ней, так крепко держа за запястья, что на руках у него буграми вздулись мышцы.

И вдруг он почувствовал, как из глаза у него выкатилась слеза, сползла вниз по щеке, одинокая, бездомная и неприкаянная, как и он сам.

— Почему ты не врежешь мне хорошенько, а, Фейт?

— Потому, что это не твоя вина.

И тут Ли затошнило, хватка на её запястьях сразу ослабла. Фейт слабо шевельнула рукой, и он отпустил её, молча, без слов. А потом она коснулась его лица, очень нежно, точно пёрышко упало с неба и скользнуло по коже. И одним этим движением смахнула одинокую слезу. Фейт заговорила, и голос её звучал хрипло:

— Потому что я разрушила тебе жизнь.

Ли кивнул:

— Так если я убегу с тобой, то буду получать это каждую ночь? Эту маленькую подачку, кусочек печенья для верного пса?

— Ну, если это тебе так надо, — шепнула Фейт и резко отняла руку от его лица. Рука безвольно упала на кровать.

Он даже не пытался вернуть её.

Ли открыл глаза и встретился с ней взглядом. Фейт смотрела так печально, даже её поза и поворот головы выражали боль. Эту боль доставил ей он, и Фейт приняла её покорно, молча, без сопротивления. Только тут Ли заметил, как по её бледным щекам медленно ползут слезы. Его так и обдало жаром при виде этих слез, казалось, они пронзили его насквозь, дошли до самого сердца, испепелили его.

Резким рывком Ли оторвался от Фейт, встал с постели, побрёл в ванную. И не успел дойти до туалетного бачка, как его вывернуло наизнанку, и все, что было выпито и съедено, зловонным потоком хлынуло на дорогую итальянскую плитку пола. А потом на пол рухнул и сам Ли.

* * *

Его вывело из небытия прохладное прикосновение полотенца ко лбу. Фейт стояла рядом на коленях и обнимала его. На ней была хлопковая футболка с длинными рукавами. Он видел удлинённые мускулистые икры, слегка искривлённые пальцы на узких сухощавых ступнях. Переведя взгляд чуть ниже, Ли заметил, что грудь его прикрывает толстое махровое полотенце. Его до сих пор подташнивало и знобило, зубы выбивали мелкую дробь. Фейт помогла ему сесть, а потом встать, поддерживая за талию. Только сейчас Ли обнаружил, что на нем спортивные брюки. Очевидно, Фейт умудрилась как-то натянуть на него эти брюки, сам бы он не смог. Голова кружилась так, словно Ли без передышки два дня катался на карусели. Вместе они как-то добрели до постели, и Фейт помогла ему лечь, укрыла простыней и пледом.

— Я буду спать в соседней комнате, — тихо сказала она.

Ли не ответил, даже глаз не открыл.

Потом услышал, как Фейт идёт к двери. И не успела она выйти, как он сказал:

— Прости меня, Фейт. — И тут же судорожно сглотнул слюну. Язык казался ему непомерно большим и шершавым, точно во рту застрял ананас.

Перед тем, как притворить за собой дверь, Фейт чуть слышно промолвила:

— Ты не поверишь, но мне тоже страшно жаль. Может, даже больше, чем тебе.

## Глава 34


Брук Рейнольдс вошла в банк и огляделась. Он только что открылся, и ни одного посетителя, кроме неё, пока не было. В другой жизни она непременно наметила бы этот банк в качестве объекта ограбления. При этой мысли Брук невольно улыбнулась. У неё было заготовлено несколько сценариев, но молодой человек, сидевший за столиком, с прицепленной на груди пластиковой карточкой, где, кроме имени, сообщалось, что он младший помощник управляющего, сам сделал за неё выбор.

Он поднял на Рейнольдс глаза и спросил:

— Чем могу служить?

Глаза его немного расширились при виде бляхи с надписью «ФБР», и он выпрямился на стуле, словно пытаясь показать тем самым, что не столь уж молод и неопытен, каким кажется на вид.

— Есть проблемы?

— Мне нужна ваша помощь, мистер Собель, — ответила Рейнольдс, прочитав фамилию на карточке. — И связано это с расследованием, которое в настоящее время проводит Бюро.

— Да, конечно, буду рад помочь чем смогу.

Рейнольдс уселась напротив него и заговорила тихим многозначительным голосом:

— У меня есть ключ от депозитной коробки-сейфа вашего отделения. Мы получили его в ходе расследования. И считаем, что в сейфе могут находиться весьма важные для нас материалы. Мне нужно открыть этот сейф.

— Понимаю. Видите ли, э-э...

— У меня есть также выписка из банковского лицевого счета.

Банковские служащие обожают бумаги и документы, Рейнольдс это знала; и чем больше там будет цифр и статистических данных, тем лучше. Она протянула ему бумагу.

Он начал читать.

— Вам известно это имя, Фрэнк Эндрюс? — спросила Рейнольдс.

— Нет, — ответил он. — Но я работаю здесь всего неделю. Видите ли, банковские правила и ограничения, они практически...

— Уверена, что это именно так, — перебила она его. — Даже членам правительства закрыт доступ к такого рода информации.

— Да, всем, но только не вашим людям, насколько я понимаю. Ведь наблюдается такой разгул преступности.

— Работая помощником управляющего, вы наверняка много чего нагляделись.

Молодой человек приосанился и отпил глоток кофе.

— О да! Мог бы рассказать вам такие истории!

— Ни на секунду не сомневаюсь, что можете. Скажите, а нельзя ли узнать, как часто мистер Эндрюс наведывался в свой сейф?

— Нет ничего проще. Мы заносим все данные в компьютер. — Набрав на клавиатуре компьютера номер лицевого счета и ячейки, он подождал, когда на экране монитора появятся данные. — Может, хотите кофе, агент Рейнольдс?

— Нет, спасибо. А она большая, эта его коробка-сейф?

Он покосился на выписку из лицевого счета:

— Ну, судя по месячной плате, у мистера Эндрюса «номер люкс» двойной ширины.

— Наверняка много чего может поместиться.

— Да, просторная ячейка. — Собель подался вперёд и заговорил еле слышным шёпотом: — Готов побиться об заклад, речь идёт о наркотиках, верно? Отмывание денег, что-то в этом роде? Я прошёл специальный курс по этому предмету.

— Вы уж извините, мистер Собель, но, пока расследование не окончено, я не имею права комментировать. Ну, вы понимаете...

Молодой человек откинулся на спинку стула.

— Да! Конечно. Ещё бы! У всех свои правила. Вы не представляете, с чем нам приходится сталкиваться здесь, в банке!

— Догадываюсь. Ну, что там показывает наш компьютер?

— Ах да. — Собель взглянул на экран. — Вообще-то он наведывался сюда довольно часто. Могу сделать вам распечатку, если угодно.

— Это будет весьма кстати.

Минуту спустя они шли к сейфовому отделению; Собель нервничал:

— Вообще-то, наверное, мне надо было прежде согласовать с начальством. Нет, я абсолютно уверен, никаких проблем не возникнет, и все же начальство относится чрезвычайно строго ко всему, что связано с доступом к ячейкам.

— Понимаю. Но полагаю, помощник управляющего вправе принять такое решение самостоятельно. К тому же я не буду ничего изымать, просто взгляну на содержимое. И в зависимости от того, что увижу, приму дальнейшие решения, возможно, даже и о конфискации. Это типичная для ФБР практика. Я беру на себя всю ответственность. Так что не волнуйтесь.

Похоже, слова эти успокоили молодого человека, и они прошли в помещение с сейфовыми ячейками. Собель взял у Рейнольдс ключ, достал свой, банковский, и извлёк из ячейки большую стальную коробку.

— У нас тут есть специальная комната, где можно спокойно ознакомиться с содержимым.

Он отвёл Рейнольдс в маленькую комнатку, она закрыла за собой дверь, глубоко вздохнула и мельком отметила, что ладони у неё вспотели. Ведь в этой коробке могло лежать нечто, способное перевернуть жизни людей, разрушить их карьеры. Рейнольдс медленно приподняла крышку и еле слышно чертыхнулась.

Коробка была битком набита наличными. Пачки денег, аккуратно скреплённые широкими резинками, все купюры, похоже, старые, бывшие в употреблении. Она прикинула на глазок. Десятки тысяч. И опустила крышку.

Собель, поджидавший Рейнольдс у двери, взял у неё коробку и вернул в сейф.

— Можно взглянуть на регистрационный талон к этой ячейке?

Он показал ей. Почерк Кена Ньюмана, она хорошо его знала. Убитый агент ФБР и куча наличных на чужое имя. Господи!..

— Ну, нашли что-нибудь полезное? — осведомился Собель.

— Мне необходимо конфисковать этот ящик. И если вдруг объявится претендент на это имущество, немедленно дайте мне знать. Позвоните по одному из этих номеров. — Рейнольдс протянула ему карточку.

— Что, так серьёзно? — Собель с тревогой заглянул ей в глаза. Он казался совершенно несчастным и был совсем не рад, что впутался в эту историю.

— Признательна вам за помощь, мистер Собель. Скоро свяжусь с вами.

Рейнольдс вышла из банка, села в машину и помчалась к дому Энн Ньюман. Ещё из машины позвонила, чтобы удостовериться, дома ли женщина. Похороны должны были состояться через три дня. Печальная и торжественная церемония, на которой будет присутствовать руководство ФБР, а также представители всех силовых структур со всей страны. Длинная похоронная кавалькада из чёрных лимузинов медленно поедет мимо застывших по краям дороги скорбящих федеральных агентов, женщин и мужчин в синих униформах. ФБР привыкло хоронить своих агентов, погибших при исполнении служебного долга, со всеми возможными почестями.

* * *

— Ну, что вы нашли, Брук? — Энн Ньюман в чёрном платье, с красиво уложенными волосами, даже нанесла на лицо скромный макияж. Из кухни доносились голоса. Подъезжая к дому, Рейнольдс заметила два припаркованных возле него автомобиля. Наверное, родственники или близкие друзья приехали выразить соболезнования. На столе в столовой были расставлены блюда с угощением. Поглощение пищи и скорбь по покойному, похоже, всегда идут рука об руку; очевидно, утрата легче переносится на полный желудок.

— Мне необходимо взглянуть на ваши с Кеном счета. Вы знаете, где лежат эти документы?

— Вообще-то финансовыми вопросами всегда заведовал у нас Кен, но думаю, все документы находятся у него в кабинете. — И Энн проводила Рейнольдс в маленькую комнатку.

— Скажите, вы держали сбережения в одном банке или нескольких?

— Насколько мне известно, в одном. Ведь это я получала уведомления по почте. И у нас всегда был один банк. И никаких особых сбережений там не было, только текущий счёт. Кен не очень-то верил в банки, всегда говорил, что проценты там просто смешные. Вообще он здорово смыслил в финансовых вопросах. Мы держали деньги в акциях надёжных компаний.

Пока Энн искала бумаги, Рейнольдс осмотрелась. Полки были забиты толстыми папками в разноцветных пластиковых обложках. В прошлый раз она видела на столе монеты в пластиковых пакетиках, а вот на папки внимания не обратила.

— Скажите, а что в этих папках?

Энн проследила за направлением её взгляда.

— А, это... Кен держит в них спортивные открытки и монеты. Он очень увлекался коллекционированием, даже посещал специальные курсы, и у него есть диплом. Почти каждую неделю ходил на какую-нибудь выставку или собрание. — Она указала на потолок. — Поэтому и поставил в комнате противопожарную сигнализацию. Очень боялся пожара, особенно здесь, в кабинете, берег свои сокровища. Ведь здесь столько бумаги и пластика, вмиг может вспыхнуть.

— Странно, что он находил время для занятий коллекционированием.

— Да уж, умудрялся. Очень любил это дело.

— А вы или ребятишки когда-нибудь ходили вместе с ним?

— Нет. Он нас не брал. Да и мы не очень настаивали.

Тон, которым были произнесены эти слова, заставил Рейнольдс сменить тему.

— Мне несколько неловко спрашивать, но скажите, была ли у Кена страховка на случай смерти?

— О да. И в нескольких вариантах.

— Хоть в чем-то повезло, и теперь вам беспокоиться не о чем. Знаю, утешение небольшое, но мало кто из людей задумывается об этом. Наверное, Кен хотел, чтобы вы ни в чем не испытывали нужды, если с ним что-то произойдёт. Поступки порой говорят о любви куда убедительнее, чем слова. — Рейнольдс произнесла все это вполне искренне, однако последняя фраза показалась ей настолько фальшивой и надуманной, что она решила оставить и эту тему.

Энн извлекла из ящика стола толстый красный блокнот и протянула ей:

— Думаю, это то, что вы ищете. Там, в ящике, лежат ещё несколько. Но здесь вроде бы самые последние записи.

Рейнольдс взглянула на обложку. К ней была прикреплена ламинированная наклейка, сообщавшая о том, что здесь собраны счета за текущий год. Она открыла папку. Все бумажки были аккуратно подколоты в хронологическом порядке, помесячно, причём счета за последний месяц находились сверху.

— Аннулированные счета лежат в другом ящике. Собраны по годам. Кен не выбрасывал их.

Вот это да! Сама Рейнольдс держала свои финансовые документы в ящиках стола и комода в спальне, даже в гараже. Время отчёта перед налоговым управлением превращалось в доме в ад кромешный.

— Энн, я знаю, у вас гости. Как-то неудобно задерживать. Я могу просмотреть эти бумаги и сама.

— Вы можете вообще забрать их, если хотите.

— Если не возражаете, посмотрю их здесь.

— Хорошо. Не хотите ли перекусить или выпить чего-нибудь? В доме горы еды. И я только что поставила воду для кофе.

— Вот кофе было бы замечательно. Спасибо. Немного молока и сахара.

Внезапно Энн занервничала:

— А вы мне так и не сказали, что удалось обнаружить.

— Хочу прежде убедиться, права я или нет. В таких делах ошибки недопустимы, — ответила Рейнольдс и, заглянув в глаза этой несчастной женщины, вдруг почувствовала себя страшно виноватой. Ведь она заставляет вдову помогать ей в том, чтобы память её покойного мужа была навсегда опорочена. — Как восприняли все это дети? — осведомилась Рейнольдс, стараясь преодолеть неприятное чувство.

— Наверное, как и все другие дети в их положении. Одному шестнадцать, другому семнадцать, так что понимают такие вещи лучше, чем какой-нибудь пятилетний малыш. Но все равно тяжело. Всем нам очень тяжело. И сейчас я не плачу лишь потому, что, наверное, уже выплакала все слезы. А ребят послала в школу. Незачем торчать здесь, когда в дом толпой валят люди и говорят об их мёртвом отце.

— Пожалуй, вы правы.

— Каждый человек держится, как может. Насколько позволяют силы. Я всегда знала, что такая возможность существует. Ведь Кен проработал агентом двадцать четыре года. И пострадал при исполнении один-единственный раз, когда случился прокол шины. Он стал менять колесо и потянул мышцу спины. — На губах её при этом воспоминании возникло подобие улыбки. — Последнее время Кен даже начал поговаривать о выходе в отставку. О том, что, может, стоит переехать, когда дети поступят в колледж. Его мать живёт в Южной Каролине. Она в том возрасте, когда уже нужно иметь рядом кого-то из близких.

Рейнольдс показалось, что Энн вот-вот снова заплачет. Если это случится, она и сама едва ли удержится от слез, учитывая её теперешнее состояние.

— А у вас есть дети?

— Да, двое. Мальчик и девочка. Трех и шести лет.

— О, совсем ещё малютки, — улыбнулась Энн.

— Догадываюсь, что чем старше они становятся, тем больше с ними проблем.

— Ну, скажем, немного труднее, да. От плевков, драк, битья посуды переходят к сражениям из-за одежды, денег, мальчиков или девочек. Примерно лет в тринадцать вдруг оказывается, что они терпеть не могут маму и папу. Просто не в силах находиться рядом с ними. Это самый трудный возраст, потом они возвращаются. Ну а всякий раз, когда выходят из дома, ты беспокоишься. Сами знаете: алкоголь, секс, наркотики.

Рейнольдс выдавила улыбку:

— Прямо жду не дождусь.

— А долго ли вы проработали в Бюро?

— Тринадцать лет. Служила юристом в одной корпорации, потом вдруг страшно заскучала и ушла в Бюро.

— Опасная у вас работа.

Рейнольдс посмотрела на неё:

— В определённых ситуациях, пожалуй, да.

— Вы замужем?

— Официально — да. Но вот уже два месяца фактически нет.

— Печально слышать.

— Поверьте, мне сразу стало гораздо лучше и проще.

— Дети остались с вами?

— О да, конечно.

— Это хорошо. Дети должны расти рядом с матерью. И мне плевать, что там говорят по этому поводу политически корректные люди.

— Ну, в моем случае... Не знаю, порой приходят сомнения. Иногда днями и ночами пропадаю на работе, рабочий день у нас ненормированный. Но я все равно рада, что дети со мной.

— Вы вроде бы говорили, что у вас диплом юриста?

— Да. Получила в юридическом колледже Джорджтауна.

— Адвокаты зарабатывают очень хорошие деньги. Да и работа у них не такая опасная, как у агентов ФБР.

— Пожалуй, — согласилась с ней Рейнольдс, уже понимая, к чему может привести эта беседа.

— Вам надо бы подумать о перемене места работы. Слишком много развелось крутых парней. Слишком много пушек. Когда Кен начинал службу в Бюро, ребятишки, едва вылезшие из пелёнок, не бегали по улицам с автоматами и не убивали людей, словно в каких-нибудь дурацких мультфильмах.

Рейнольдс не знала, что и ответить на это. Стояла, прижимая блокнот к груди, и думала о своих детях.

— Сейчас принесу вам кофе.

Энн затворила за собой дверь, и Рейнольдс устало опустилась в кресло. Внезапно перед ней предстало страшное видение: её тело укладывают в продолговатый чёрный пакет и застёгивают молнию, а гадалка приносит страшное известие её заплаканным детям. «Я же предупреждала вашу маму!» Черт! Рейнольдс постаралась отогнать эти мысли и взялась за блокнот. Вошла Энн с кофе, поставила на стол и удалилась. Рейнольдс осталась одна и начала просматривать счета. И то, что она нашла, очень огорчило и встревожило её.

На протяжении как минимум последних трех лет Кен Ньюман делал вклады, всегда наличными, на свой банковский счёт. Суммы были небольшие, то сто долларов, то пятьдесят, и делал он это нерегулярно. Рейнольдс достала распечатку, сделанную Собелем, и просмотрела даты, когда Ньюман посещал ячейку в банке. В основном они совпадали с датами внесения вкладов на депозитный счёт. Итак, Кен посещает депозитарную ячейку, помещает туда весьма внушительные новые поступления, изымает взамен несколько старых купюр и относит их на семейный счёт в другом банке. Такой вывод сделала Рейнольдс. Не мог же Кен взять деньги из ячейки, открытой на имя Фрэнка Эндрюса, и поместить их на текущий счёт на имя Кена Ньюмана в одном и том же отделении банка.

Сумма, хранившаяся в ячейке, была довольно велика, но состоянием её не назовёшь. Суть заключалась в том, что общий баланс текущего счета никогда не был высок. И ещё Рейнольдс выяснила, что чеки по выплате содержания от ФБР поступали прямо на депозитный счёт. Затем она обнаружила множество чеков по выплатам брокерской фирме. Все документы, касающиеся этих выплат, Рейнольдс обнаружила в другой папке. И довольно быстро пришла к заключению, что, хоть Ньюмана и нельзя было назвать богачом, он имел довольно солидный портфель акций, и все записи показывали, что этот портфель регулярно пополняется. Со временем, с учётом роста акций в цене, этот его вклад мог многократно возрасти.

Кроме обнаруженных в депозитарной ячейке наличных, ничего предосудительного или необычного в этом не было. Ньюман откладывал деньги на счёт и делал выгодные капиталовложения в акции. Он был небогатым, но вполне обеспеченным человеком. Процентные выплаты по акциям также регулярно поступали на текущий счёт Ньюмана, что ещё больше затемняло картину получаемых им доходов. Проще говоря, на первый взгляд найти что-либо подозрительное в финансовом положении этого агента было весьма сложно. Это если не присматриваться и не копать слишком глубоко. И если не знать о том ящике в депозитной ячейке, общее количество средств, принадлежавших Ньюману, не могло вызвать подозрений.

Рейнольдс весьма смущали наличные, увиденные ею в металлической коробке. Что толку держать такую кучу денег без движения, не получая даже минимальных процентов? И её не оставляло подозрение, что обнаружила она ещё далеко не все. Когда к ней заглянула Энн, она решила сказать ей напрямую:

— Знаете, я не нашла здесь ни бумаг по закладным, ни записей, связанных с оплатой по кредитным картам.

— А у нас и нет никаких закладных. Вернее, была одна, по дому, но Кен довольно быстро произвёл все выплаты. И теперь мы ничего не должны.

— Что ж, тем лучше для вашей семьи. И когда это было?

— Года три-четыре назад, если не ошибаюсь.

— Ну а кредитные карты?

— Кен, знаете ли, им не доверял. И когда мы делали покупки, то расплачивались только наличными. Ну, всякие там вещи для дома, одежда, даже машины. К тому же новых вещей мы почти никогда не покупали, всегда подержанные.

— Что ж, весьма практично. Очень помогает сэкономить.

— Я же говорила, Кен у нас здорово смыслил в финансовых вопросах.

— Если бы я знала об этом его замечательном качестве, непременно обратилась бы за советом.

— Хотите посмотреть что-нибудь ещё?

— Да, боюсь, ещё один вопрос. Ваши налоговые декларации за последние два года. Если, конечно, они сохранились.

Теперь Рейнольдс уже, кажется, понимала, для чего Кен держал столько денег в ячейке. Раз он за все расплачивался наличными, то класть эти деньги на счёт не имело смысла. Нет, конечно, для таких операций, как выплаты по закладным, оплата счётов за свет, воду и прочее, а также оплата телефонных переговоров, приходилось выписывать чеки, для этого-то и лежали у Ньюмана деньги на текущем счёту. Это также означало, что деньги, которые он не клал на текущий счёт, нигде не зарегистрированы. Ведь сколько именно денег держит человек в депозитной ячейке, нигде не указывалось. Будто у него вовсе не было этих денег. В конце концов, наличные — они и есть наличные, никуда от этого не денешься. А это, в свою очередь, означало, что налоговое управление знать не знает об этих деньгах Ньюмана.

Кен был достаточно умен, чтобы не менять своего образа жизни. Один и тот же дом, никаких шикарных автомобилей и никаких роскошных дорогостоящих покупок, на которых попадались многие воры. За дом рассчитался полностью, выплат по кредитным картам не делал, большие деньги поступали к нему только наличными. И наличие этих самых наличных он при необходимости мог объяснить поступлением процентов по акциям. «Да, чтобы узнать правду, — подумала Рейнольдс, — тут следует копать очень и очень глубоко».

В стоявшем у стены металлическом шкафчике-картотеке Энн нашла налоговые декларации за последние шесть лет. И здесь царил тот же безукоризненный порядок, свойственный всему, что связано с финансами в этом доме. Быстро просмотрев пачку деклараций за последние три года, Рейнольдс укрепилась в своих подозрениях. Единственным официально зарегистрированным доходом была зарплата Ньюмана в ФБР и ещё небольшие проценты по акциям и на текущем банковском счёте.

Она убрала документы на место, надела пальто.

— Извините, Энн, за то, что пришла в такое неподходящее время и доставила вам столько хлопот.

— Я ведь сама просила вас помочь, Брук.

Рейнольдс снова почувствовала себя виноватой перед этой женщиной.

— Ну, не знаю, чем и как именно смогу тут помочь.

Энн схватила её за руку:

— Вы скажете мне, что происходит? Кен сделал что-то плохое, да?..

— Пока скажу только одно. Я обнаружила нечто такое, чего ещё не могу объяснить. Не хочется лгать, вам и без того тяжело.

Энн медленно отвела руку:

— Вы, наверное, должны доложить о том, что нашли.

Рейнольдс задумчиво смотрела на эту несчастную женщину. Теоретически она должна была бы прямиком отправиться в отдел профессиональной ответственности и рассказать все. Официально отдел работал под прикрытием ФБР, но в реальности подчинялся министерству юстиции и занимался расследованием всех жалоб и обвинений в нарушении закона сотрудниками Бюро. Уж там «копали» на совесть, такая сложилась у этой организации репутация. Отдел профессиональной ответственности мог нагнать страху на кого угодно, даже на самого крутого сотрудника ФБР.

Да тут и думать-то было нечего, надо обращаться в отдел. Однако в реальности все оказалось сложнее. И Рейнольдс при виде этой женщины, убитой горем, было далеко не просто принять такое решение. В Рейнольдс возобладало гуманное начало, и она решила повременить с визитом в Бюро. Кена Ньюмана следовало похоронить с почестями, как героя. Он заслуживал этого, ибо в течение двух десятилетий служил агентом.

— Да, в какой-то момент доложить придётся. Но не сейчас. — Рейнольдс взяла Энн за руку. — Я знаю, когда состоятся похороны. И обязательно приду отдать последний долг Кену.

Обняв Энн, Рейнольдс вышла из дома. Мысли беспорядочно теснились у неё в голове.

Если Кен Ньюман был у кого-то на крючке, то длилось это не один год. Неужели из-за Кена произошла утечка информации по расследованию Рейнольдс? Продавал ли он и других? Был ли свободен в своём выборе и продавал ли информацию тому, кто больше заплатит? Или же с самого начала работал на кого-то одного? Если да, то что это за люди и почему они так заинтересовались расследованием по Фейт Локхарт? Ведь здесь замешаны интересы и иностранных государств. Это Локхарт успела рассказать. Так, может, Ньюман все это время работал на иностранную державу и представителей её властей, задействованных в схеме Бьюканана?

Рейнольдс глубоко вздохнула. Дело разрасталось как снежный ком; он неумолимо надвигался и грозил раздавить и её. Больше всего Брук сейчас хотелось побежать домой, броситься на кровать и укрыться с головой одеялом. Но она села в машину и поехала в офис, продолжая по дороге размышлять об этом деле и сотне других дел, раскрытых за годы службы. Надо сказать, побед у неё было куда больше, чем поражений. И отступать сейчас ей было ни к лицу.

## Глава 35


Ли проснулся очень поздно, с ощущением сильнейшего похмелья, и решил сделать пробежку. Поначалу каждый шаг по песку отзывался в голове острой пронизывающей болью. Но затем Ли разошёлся, с наслаждением вдыхал прохладный воздух, чувствовал, как обдувает лицо солоноватый ветер, и вскоре неприятные ощущения, оставленные вином и пивом «Ред дог», улетучились. Вернувшись к дому, он подошёл к бассейну, подобрал свою одежду и пистолет, после чего довольно долго сидел в шезлонге, подставив лицо тёплым лучам утреннего солнца. А потом зашёл в дом и ощутил запах кофе и яичницы.

Фейт на кухне наливала себе кофе. На ней были джинсы и рубашка с короткими рукавами, ноги босые. Увидев Ли, она молча налила кофе во вторую кружку и протянула ему. Этот простой жест необычайно обрадовал Ли. Он от души надеялся, что Фейт не держит на него обиды за вчерашнее безобразное поведение, и неприятный осадок исчез, как исчезают под океанскими волнами построенные на песке замки.

— А я думала, ты проспишь весь день, — заметила Фейт, избегая смотреть на него.

Ли растерялся. Что он должен ответить ей? «Послушай, прости за вчерашнее сексуальное нападение, я вовсе не это имел в виду и все такое прочее»?

Он уселся за стол, взял кружку и поднёс к губам в надежде, что глоток кофе избавит его от вставшего в горле кома.

— Знаешь, бег иногда позволяет забыть о непростительной глупости, которую ты совершил. Бежать и бежать по пляжу, до тех пор пока не упадёшь. — Ли бросил взгляд на яичницу. — Приятно пахнет.

— Не идёт ни в какое сравнение с едой, которую ты приготовил вчера. Вообще я не большой мастак по кухонным делам. Типичная девушка из офиса. Впрочем, думаю, ты это уже понял. — Фейт подошла к плите, и Ли заметил, что она немного прихрамывает. Заметил он и синяки на её обнажённых запястьях. Ли стало так стыдно и горько, что он поспешно выложил пистолет на разделочный столик, подальше от себя, чтобы не было искушения немедленно пустить пулю в лоб.

— Фейт?..

Она не обернулась, продолжая возиться с яичницей.

— Если хочешь, чтоб я ушёл, уйду.

И пока она размышляла над тем, что на это ответить, Ли начал рассказывать о том, какие мысли преследовали его во время пробежки:

— То, что случилось вчера ночью... то, что я с тобой сделал, нет мне за это прощения. Но клянусь, никогда, никогда в жизни я не сделаю ничего подобного. Это был не я. На самом деле я совсем другой. Ты, конечно, не веришь, и тебя трудно за это упрекнуть. Но это правда.

Фейт быстро обернулась; глаза её блестели.

— Конечно, я думала о том, что такое может произойти между нами. Но даже в самом страшном сне не представляла, что это будет так... так... — Голос у неё сорвался, и она отвернулась, чтобы скрыть слезы.

Ли опустил голову и кивнул, ему было больно и стыдно слышать эти слова.

— Не знаю, как поступить лучше. И сердце, и ум подсказывают, что надо бы поскорее убраться из твоей жизни; ведь один мой вид будет напоминать тебе о том, что произошло вчера. Но мне не хочется оставлять тебя одну в такой ситуации, когда тебе грозит смертельная опасность.

Фейт выключила плиту, поставила на стол две тарелки, положила на них яичницу и намазала маслом два тоста. Ли видел, как медленно, прихрамывая, она двигается, как по щекам её катятся слезы. А эти синяки на запястьях, смотреть на них не было сил.

Он молча сел за стол и принялся за яичницу.

— Я могла бы остановить тебя вчера, — тихо сказала Фейт, даже не пытаясь вытереть слезы.

На глаза Ли тоже навернулись слезы.

— Жаль, что ты этого не сделала.

— Ты был пьян. Это, конечно, не извиняет тебя, но думаю, ты бы так не поступил, если бы был трезв. Ну и потом, ты ведь не пошёл до конца... Надеюсь, ты не способен пасть так низко. Скажу даже больше. Если б я думала иначе, то застрелила бы тебя из твоего же пистолета, когда ты вырубился. — Она помолчала. — Но возможно, то, что я сделала с тобой, гораздо хуже той твоей вчерашней выходки. — Фейт отодвинула тарелку и уставилась в окно, за которым разгорался ясный солнечный день.

Когда она снова заговорила, голос её звучал задумчиво и отстраненно, в нем слышались трагические нотки и, как ни странно, надежда.

— Ещё маленькой девочкой я спланировала всю свою жизнь. Хотела стать медсестрой, потом — врачом. И ещё собиралась выйти замуж и нарожать десять ребятишек. Днём доктор Фейт Локхарт должна была спасать жизнь людям, а вечерами возвращаться домой к любящему мужу, прекрасному человеку, и к своим чудесным детям, которым была замечательной матерью. Но после долгих скитаний с отцом я мечтала лишь об одном: иметь свой дом, ничего больше. Дом, где я могла бы жить до самой смерти. И чтобы дети знали, где меня найти. Все казалось так просто, так... достижимо, когда мне было восемь лет. — Тут она поднесла салфетку к глазам, вытерла слезы и взглянула на Ли. — Но... моя жизнь сложилась именно так. — Фейт обвела взглядом комнату. — Карьеру я сделала, можно сказать, блестящую. Заработала много денег. Так на что же жаловаться? Ведь это и есть осуществление великой американской мечты. Деньги. Власть. Обладание красивыми дорогими вещами. Мало того, я даже стала делать добро в меру своих слабых сил, хотя при этом пользовалась и незаконными методами. А потом вдруг пошла туда и все разрушила. С самыми лучшими намерениями, но иначе это не назовёшь. Поступила, как мой отец. Ты был прав. Яблоко от яблони не далеко падает. — Фейт снова умолкла.

Ли тоже молчал.

— Не хочу, чтобы ты уезжал. — С этими словами она вскочила и поспешно вышла из кухни. Вскоре Ли услышал, как Фейт поднимается наверх.

Хлопнула дверь в спальню.

Ли глубоко вздохнул, поднялся из-за стола и тут же ощутил, что ноги у него словно ватные. Нет, это не от пробежки. Он пошёл в ванную, принял душ, переоделся и снова спустился вниз. Дверь в спальню Фейт была закрыта, и Ли не собирался вторгаться к ней, чем бы она там ни занималась. Чтобы успокоиться, он решил почистить пистолет. На это уйдёт час, не меньше. Погружение в солёную воду для огнестрельного оружия нежелательно, к тому же автоматическое оружие особо чувствительно. Если использовать патроны не слишком высокого качества, это грозит промахом. К тому же «игрушка» может и вовсе отказать, если в неё попало хоть немного песка или грязи. А автоматический пистолет не почистишь, просто спустив курок, как это делается при чистке револьвера, а потом продув ствол. Неправильное обращение с оружием опасно, грозит гибелью, если в нужный момент оно вдруг откажет. Может настать момент — а при везении Ли это весьма вероятно, — когда ему понадобится стрелять немедленно и не раздумывая. Правда, у «смит-и-вессона» 9-миллиметрового калибра было одно неоспоримое преимущество: пули марки «Парабеллум» обладали сокрушительной убойной силой. И Ли взмолился, чтобы ему никогда не пришлось использовать это грозное оружие. Потому что это возможно в одном только случае: если кто-то будет стрелять в него.

Он перезарядил магазин из пятнадцати патронов, вставил его в рукоятку и дослал один патрон в казённик. Поставив на предохранитель, Ли сунул пистолет в кобуру. Он уже подумывал о том, чтобы сгонять на «хонде» в магазин, за газетами, но потом понял, что для этого у него нет ни сил, ни желания. К тому же ему не хотелось оставлять Фейт одну в доме. Когда она спустится, он должен быть на месте.

Ли подошёл к раковине попить воды, посмотрел в окно, и его едва не хватил удар. По ту сторону дороги, над стеной густого тёмного леса, тянувшегося насколько хватало глаз, вдруг показался маленький самолётик. Только тут Ли вспомнил, что Фейт рассказывала ему о взлётно-посадочной полосе вблизи посёлка. Находилась она по ту сторону дороги, и её заслоняли деревья.

Ли поспешил к главному входу, чтобы понаблюдать за посадкой. Когда он выбежал из дома, самолёт уже скрылся из виду, лишь его хвост мелькнул над зубчатой кромкой леса.

Тогда Ли бросился наверх, выбежал на веранду и смотрел, как самолёт, пробежав по полосе, остановился, и из него вышли пассажиры. Их ждала машина. Вынесли чемоданы и сумки, погрузили в автомобиль, туда же уселись люди. Автомобиль двинулся по дороге и скрылся среди деревьев, неподалёку от дома Фейт. Из кабины двухмоторного самолёта спрыгнул лётчик, что-то проверил, затем снова поднялся в кабину. Через несколько минут самолёт уже катил по взлётно-посадочной полосе в обратном направлении, после чего развернулся. Пилот открыл дроссель, и машина, с рёвом промчавшись по полосе, грациозно взмыла в небо, полетела к берегу океана, развернулась и быстро скрылась за горизонтом.

Ли вернулся в дом и попытался смотреть телевизор, прислушиваясь к тому, что делает наверху Фейт. Но сверху не доносилось ни звука. Просмотрев, наверное, сотню каналов, Ли понял, что ничего стоящего по ящику не показывают, и решил сыграть на компьютере в солитёр. Казалось, он получал удовольствие от того, что проигрывает. Ли перепробовал ещё с дюжину игр с тем же результатом. Когда пришло время ленча, он приготовил себе сандвич с тунцом и мясной суп на ячменном отваре и съел все на веранде с видом на бассейн. Примерно в час дня Ли наблюдал за очередным приземлением того же самолёта, который высадил пассажиров и вновь поднялся в воздух. Ли подумал, не постучаться ли к Фейт. Может, спросить, не голодна ли она. Решив не делать этого, Ли пошёл поплавать в бассейне, потом лежал на прохладном бетоне, ловя последние тёплые лучи солнца. Но чувство вины не проходило.

Уже начало смеркаться, и Ли подумал, что следует приготовить обед. На сей раз он разбудит Фейт, заставит её поесть. Он уже направился к лестнице, как вдруг наверху распахнулась дверь, и она вышла.

Ли сразу заметил, что Фейт переоделась. На ней было белое хлопчатобумажное платье, плотно облегающее фигуру, длиной до колен, поверх она накинула светло-голубую кофточку. На ногах — простые, но очень стильные сандалии. Волосы красиво уложены, умеренный макияж подчёркивал глубину глаз, бледно-розовая помада на губах довершала облик. В руках Фейт сжимала маленькую сумочку. Длинные рукава кофточки прикрывали синяки на запястьях. Наверное, именно поэтому она и надела её, подумал Ли, испытав благодарность к Фейт.

— Собралась куда-то? — спросил он.

— Да, пообедать. Умираю с голоду.

— А я собирался приготовить обед.

— Нет, я предпочла бы выйти. У меня уже клаустрофобия начинается.

— И куда же ты пойдёшь?

— Вообще-то я думала, что ты составишь мне компанию.

Ли взглянул на свои полинялые брюки цвета хаки, теннисные туфли и свитер с небрежно закатанными рукавами.

— Буду выглядеть рядом с тобой оборванцем.

— Да замечательно ты выглядишь, успокойся. — Фейт покосилась на пистолет в кобуре. — Я бы на твоём месте оставила пушку дома.

Ли с сомнением взглянул на её платье.

— Не уверен, что тебе в этом наряде будет удобно сидеть на мотоцикле, Фейт.

— Местный клуб всего в полумиле от дома. Там есть и ресторан. Почему бы нам не пройтись пешком? Тем более что вечер такой чудесный.

Ли кивнул. По целому ряду причин пообедать вне дома было бы лучше.

— Что ж, звучит заманчиво. Подожди, я через секунду. — И он помчался наверх, к себе в спальню, отстегнул кобуру с пистолетом и убрал оружие в ящик комода. Наскоро умывшись, он немного смочил волосы, схватил пиджак и догнал Фейт уже на выходе, у двери, где она включала сигнализацию. Они вышли из дома и направились к центру посёлка, неспешно идя по тропинке, которая тянулась параллельно главной дороге. Они любовались небом, быстро меняющим оттенки, — от нежно-голубого к розоватому, — по мере того, как солнце опускалось все ниже за горизонт. Кругом журчали ручьи. Звук этот успокаивал Ли, а мягкое вечернее освещение придавало особую прелесть пейзажу. Это было удивительно красивое место, казалось, от всего окружающего исходит особое внутреннее свечение, будто они находились на искусно освещённой сцене.

И тут Ли вновь увидел двухмоторный самолётик, заходящий на посадку. Он покачал головой:

— Так напугал меня, когда я первый раз увидел его утром.

— На твоём месте я, наверное, тоже испугалась бы. Но первый раз я прибыла сюда именно на самолёте. Это последний вечерний рейс. Скоро совсем стемнеет.

Они дошли до ресторана, декорированного в «морском» стиле. У входа красовался большой корабельный штурвал, на стенах были развешаны шлемы водолазных костюмов, с потолка свисали рыбацкие сети; частью декора служили верёвки, завязанные самыми разнообразными морскими узлами. В центре стоял огромный аквариум с растениями, ракушечными замками и множеством изящно плавающих рыбок. Официантами здесь работали молодые энергичные и услужливые парни в матросских робах. Один из них, особенно эффектный, обслуживал столик Фейт и Ли. Сначала они решали, что будут пить. Ли заказал чай со льдом, Фейт — сухое вино с водой. Официант начал нараспев, приятным, но несколько фальшивым альтом расхваливать блюда. Когда он удалился, Ли и Фейт обменялись выразительными взглядами, а потом дружно рассмеялись.

Они ждали, когда им подадут напитки. Фейт оглядывала зал.

— Есть кто-нибудь из знакомых? — осведомился Ли.

— Нет. Приезжая сюда, я редко выходила. Не хотелось столкнуться с кем-нибудь из знакомых.

— Не волнуйся. В новом обличье тебя вряд ли кто-то узнает. Ты мало похожа на прежнюю Фейт Локхарт. — Ли окинул её оценивающим взглядом. — И вообще, должен заметить... ну, короче, сегодня ты выглядишь особенно здорово. Просто потрясающе. — Вдруг он смутился. — Нет, я вовсе не хочу сказать, что прежде ты выглядела как-то не так. Я имел в виду... — Тут Ли совсем запутался, умолк и уставился в меню.

Фейт окинула его насмешливым взглядом, и на губах её заиграла улыбка.

— Спасибо за комплимент.

Они очень приятно провели два с лишним часа, болтая о пустяках, рассказывая разные истории из прошлого и все больше узнавая друг о друге. Поскольку сезон закончился, к тому же был будний день, посетителей в ресторане было мало. Пообедав, они выпили кофе и поделили поровну большой кусок пирога с кокосовой крошкой и кремом. Расплатились наличными и оставили щедрые чаевые бравому официанту.

Они шли назад, наслаждаясь прохладным вечерним воздухом. Однако в дом заходить не стали, Фейт, оставив сумочку на ступеньках у пляжного домика, повлекла Ли за собой к берегу. Едва ступив на песок, она скинула сандалии. Ли последовал её примеру, и они продолжили прогулку босиком. Было уже совсем темно, с моря тянуло свежим ветерком, и на пляже, кроме них, не было ни души.

Ли бросил взгляд на свою спутницу:

— Хорошо, что не стали обедать дома. Мне очень понравилось.

— Умеешь быть милым и приятным во всех отношениях парнем, когда захочешь.

Он было разозлился, но тут же понял, что Фейт над ним подшучивает.

— То, что мы... вышли вместе, может означать, что мы начали все заново, как бы с нуля?

— Мне как-то в голову не приходило. — Фейт села, погрузив ступни в нагретый за день песок. Ли стоял и смотрел на океан. — Так что нам теперь делать, Ли?

Он сел рядом, зашевелил пальцами босых ног, подбирая под ступни песок.

— Было бы здорово остаться здесь. Но вряд ли получится.

— Тогда куда? Домов у меня больше нет.

— Я уже думал об этом. У меня есть добрые друзья в Сан-Диего, тоже частные сыщики. Всех знают, все на свете перевидали. Если попрошу, помогут нам перебраться через границу в Мексику.

Похоже, Фейт не слишком понравилась эта идея.

— В Мексику? Ну а потом что?

Ли пожал плечами:

— Не знаю. Можно раздобыть новые документы и перебраться в Южную Америку.

— В Южную Америку? И ты будешь обрабатывать кокаиновые плантации, а я трудиться в борделе?

— Я был там. В Южной Америке не только наркотики и проститутки. Масса всяких возможностей.

— Для двух беглецов, которых преследует неизвестно кто? — Фейт с сомнением покачала головой.

— Если у тебя есть идея получше, охотно выслушаю.

— У меня есть деньги. Много денег, на номерном счёте в швейцарском банке.

Ли скептически посмотрел на неё:

— Неужели это правда, насчёт всяких там анонимных счётов?

— А ты как думал? Конечно. Наверное, слышал о международных заговорщиках? О тайных организациях, правящих миром? Так вот, все это правда, они существуют. — Фейт улыбнулась и швырнула в него щепоткой песка.

— А что, если феды обыщут твою квартиру или офис и найдут там записи? Узнают номера счётов и заморозят их. А заодно выследят нас.

— Швейцарские номерные счета созданы с одной целью: обеспечить клиентам полную конфиденциальность. И если швейцарские банкиры начнут делиться этой информацией с кем-то ещё, их банковская система лопнет, как мыльный пузырь.

— Ну, ФБР — это тебе не кто-то ещё.

— Не беспокойся, никаких таких записей я на квартире и в офисе не держу. Храню эту информацию только в голове.

И все равно даже эти слова не убедили Ли.

— Значит, тебе надо попасть в Швейцарию, чтобы получить деньги? Надеюсь, ты понимаешь, что это невозможно?

— Я летала туда открывать счёт. Банк назначил доверенное лицо из числа своих служащих, наделённое правом личной передачи денег. Очень умно придумано. Тебе следует предъявить свой код доступа, удостоверение личности и расписаться, а они сравнят подпись с тем образцом, что находится у них.

— Стало быть, ты должна позвонить этому доверенному лицу, и он сделает для тебя все, что нужно? Я правильно понял?

— Да. Я и прежде переводила незначительные суммы, желая убедиться, что система работает. Со мной имеет дело один и тот же человек. Знает меня и мой голос. Я только должна назвать ему номер и место, где хочу получить деньги. И получаю их.

— Надеюсь, ты понимаешь, что нельзя просить перевести эти деньги на счёт, открытый на имя Фейт Локхарт?

— Конечно. У меня есть другой банковский счёт, открытый на имя корпорации «SLC».

— Ну а чья там должна быть подпись?

— Сьюзен Блейк.

— Проблема в том, что агентам ФБР уже известно это имя. Помнишь, что произошло в аэропорту?

— Как по-твоему, сколько у нас в стране дам по имени Сьюзен Блейк?

Ли пожал плечами:

— Тоже верно.

— Тогда, по крайней мере, нам будет на что жить. Хватит не слишком надолго, но все лучше, чем ничего.

— Выбираю лучше, чем ничего.

Какое-то время оба они молчали. Временами Фейт нервно посматривала на Ли и тут же отводила взгляд.

Он заметил это.

— Ну, что такое? Что ты там увидела? Крошку у меня на губе от кокосового торта?

— Вот что, Ли. Когда придут деньги, ты возьмёшь половину и уйдёшь. Тебе не обязательно оставаться со мной.

— Мы уже говорили на эту тему, Фейт.

— Нет, не говорили. Ведь я почти вынудила тебя бежать со мной. Знаю, вернуться к прежней жизни тебе будет трудно, но деньги облегчат твою жизнь. На первое время тебе хватит. Я даже готова позвонить в ФБР и сказать, что ты ни в чем таком не замешан и помогал мне вслепую. А потом я удрала. Тогда ты сможешь вернуться домой.

— Спасибо, Фейт. И все-таки давай действовать поэтапно. Я не оставлю тебя, пока не буду уверен в том, что ты в безопасности.

— Уверен?

— Да, абсолютно уверен. И не уйду, пока ты сама меня не прогонишь. А даже если и прогонишь, все равно буду где-нибудь поблизости: я должен убедиться, что с тобой все в порядке.

Она коснулась его руки:

— Спасибо тебе, Ли. Мне никогда не отблагодарить тебя сполна за все, что ты для меня сделал.

— Просто считай меня старшим братом, которого у тебя никогда не было.

Однако во взглядах молодых людей, устремлённых друг на друга, читалось нечто большее, чем родственное чувство. Ли отвернулся и уставился на песок, стараясь скрыть смущение. Фейт тоже отвернулась и смотрела на океанские волны. Когда минуту спустя Ли поднял на неё глаза, то увидел, что она покачивает головой и чему-то улыбается.

— О чем думаешь? — спросил он.

Фейт поднялась.

— Почему-то вдруг мне захотелось танцевать.

— Танцевать? — удивился Ли. — Ты вроде бы не так много выпила.

— Сколько нам осталось здесь дней? Два? Три?.. А потом ударимся в бега до конца жизни? Давай же, Ли, сегодня у нас последний шанс устроить вечеринку с танцами! — Фейт сняла кофточку и бросила её на песок. Белое платье держалось на бретельках, напоминавших спагетти. Она передёрнула плечами, и бретельки соскользнули, отчего у Ли замерло сердце. А потом она протянула ему руки. — Ну, давай же, большой мальчик!

— Нет, ты точно сумасшедшая! — Однако Ли все же протянул ей навстречу руки и поднялся. — Должен предупредить, уже и не помню, когда танцевал последний раз.

— Ты ведь боксёр, верно? А потому должен уметь работать ногами лучше меня. Я поведу, потом ты войдёшь в ритм.

Ли сделал несколько неуверенных шажков и опустил руки.

— Это же просто глупо, Фейт. Что, если за нами кто-нибудь подглядывает? Подумает, что мы съехали с катушек.

Взгляд её выражал упрямство.

— Последние пятнадцать лет я постоянно беспокоилась о том, что обо мне подумают. А теперь мне плевать! Пусть думают что угодно!

— Но у нас даже музыки нет.

— А ты напевай какую-нибудь мелодию. Прислушайся к ветру, он подскажет.

И, сколь ни удивительно, ветер подсказал. Сначала они двигались медленно. Ли чувствовал себя страшно неуклюжим, Фейт не привыкла вести в танце. Потом они приноровились друг к другу и все увереннее кружили по песку. Минут через десять рука Ли уже лежала у Фейт на бёдрах, сама она обнимала его за талию, а свободные руки переплелись и словно направляли их движения.

Они все больше смелели. Их повороты и вращения напоминали классический свинг. Это было трудно, даже на плотном песке, но ими руководило вдохновение. Любой, наблюдавший все это со стороны, сразу заметил бы, что эти двое упиваются каждым своим движением, возможно, заново переживают юность и все приятные моменты, связанные с ней. И эти наблюдения отчасти были бы верны.

— Не вытворял такого со времён колледжа, — заметил Ли, широко улыбаясь. — Хотя в моде тогда была «Ночь трех собак», а не Бенни Гудман.

Фейт не ответила, упиваясь танцем. Движения её становились все более смелыми и соблазнительными, она напоминала танцовщицу фламенко в вихре страсти.

Она подобрала юбку, чтобы не мешала движениям, и при виде её стройных бёдер сердце Ли неистово забилось.

Они вошли в воду, поднимая тучи брызг и продолжая проделывать энергичные танцевальные па. Несколько раз они оступились, один раз даже упали в холодную солёную воду, но тут же вскочили и продолжили танец. Время от времени они заливались счастливым, почти детским смехом, когда им удавалась особенно сложная и эффектная комбинация.

Наконец они выдохлись, умолкли, лица их побледнели, и двигались они уже медленнее, приникнув друг к другу. Они уже больше не совершали бешеных вращений и резких поворотов, шажки стали короче, тела тесно соприкасались. Потом они остановились и просто покачивались слегка из стороны в сторону, не разжимая объятий. Лицом к лицу, глаза в глаза, а ветер тихо насвистывал свою мелодию, волны шумели и разбивались о берег. А сверху, с высоты, за ними наблюдали яркие звезды и луна.

И вот Фейт отстранилась от Ли. Глаза её были полузакрыты, стройные ноги эротично двигались под слышную только ей мелодию.

Ли потянулся, желая снова привлечь её к себе.

— Мне больше не хочется танцевать, Фейт. — Смысл его слов был очевиден.

Она тоже потянулась к нему всем телом, но вдруг выбросила руку и толкнула кулачком в грудь, так неожиданно и сильно, что Ли упал на песок. Тогда Фейт побежала прочь, и он, растерянно приподняв голову, слышал лишь её заливистый смех. Ли усмехнулся, вскочил и кинулся следом за Фейт. Он настиг её возле ступеней, ведущих к пляжному домику, подхватил на руки и понёс, не обращая внимания на то, что она, протестуя, бешено брыкалась. В дом они вошли через заднюю дверь, совсем забыв о включённой сигнализации. Фейт вырвалась и помчалась её выключать.

— Господи, едва успела, — запыхавшись, пробормотала она. — Сейчас только полиции нам здесь не хватало.

— Да уж, нежелательно, чтобы кто-то мешал нам.

Фейт взяла Ли за руку и повела наверх, в спальню. Какое-то время они сидели на постели молча и неподвижно, в полной темноте, крепко держась за руки и слегка покачиваясь, словно продолжая танец на пляже, только теперь в более интимной обстановке.

Фейт слегка отстранилась от Ли и взяла его за подбородок.

— Этого у меня давно не было, Ли. Очень давно. — Голос её звучал смущённо, да и сама поза говорила о том, что признание вырвалось неожиданно для неё самой. Просто Фейт не хотелось его разочаровывать.

Нежно поглаживая пальцы девушки, Ли заглянул ей в глаза. В открытое окно врывался равномерный шум прибоя. «Как утешительно все это, — подумала она, — шум волн, ветра, лёгкие, бережные прикосновения к коже». Такого покоя и расслабленности Фейт не испытывала уже очень давно.

— Тогда тебе будет нелегко, Фейт.

Слова Ли удивили её.

— Почему?

Даже в темноте она видела блеск его глаз и прочла в них желание защитить её. Неужели роман с синеглазым пятиклассником подошёл к логической развязке? И вместе с тем Фейт понимала, что находится с мужчиной, а не мальчиком. Причём с весьма неординарной личностью, человеком сильным во всех отношениях. Фейт критически оглядела его с головы до пят. Да уж, определённо не мальчик.

— Потому что не могу поверить, что ты когда-либо была с мужчиной, который испытывал к тебе такие же чувства, как и я.

— Говорить легко, — пробормотала она, глубоко тронутая этими словами.

— Только не мне, — ответил Ли.

Эти три слова он произнёс так искренне: в них не было ни тени фальши, ни желания предстать перед ней в каком-то особом свете, ни заискивания, ни угодливости — словом, ничего из того, к чему привыкла Фейт за последние пятнадцать лет общения с людьми. И она растерялась, не знала, что на это ответить. Впрочем, время разговоров прошло. И Фейт вдруг осознала, что стаскивает с Ли одежду, и он тоже начал её раздевать. И, делая это, массировал Фейт плечи и шею. «У него такие большие и сильные пальцы, а делает он это на удивление нежно», — подумала она.

Все их движения были неторопливы, естественны, точно они проделывали это тысячи раз на протяжении долгого и счастливого брака, знали, как доставить наслаждение друг другу.

И вот они скользнули под покрывала. Десять минут спустя Ли весь обмяк, тяжело дыша. Фейт лежала под ним, тоже хватая воздух широко раскрытым ртом. А потом начала покрывать поцелуями его лицо, грудь, руки. Пот их смешался, ноги переплелись, и ещё два часа они лежали, заключив друг друга в объятия, не могли наговориться, то и дело целовались. Они засыпали, просыпались снова. Около трех часов ночи снова занялись любовью. А потом, вконец измождённые, погрузились в глубокий сон.

## Глава 36


Рейнольдс сидела за письменным столом, когда раздался телефонный звонок. Это был Джойс Беннет, адвокат, представляющий интересы Рейнольдс в бракоразводном процессе.

— У нас проблема, Брук. Только что звонил адвокат твоего мужа. Так и кипел от ярости. Утверждал, что ты скрываешь какие-то доходы.

Лицо у Брук вытянулось от изумления.

— Ты что, серьёзно? Ладно, скажи ему, пусть сам мне позвонит. Там разберёмся.

— Я не шучу, очень даже серьёзно. Он прислал мне по факсу номера каких-то счётов, которые, как утверждает, только что обнаружил. Открыты на имя ваших детей.

— Господи, Джойс, это же накопительные счета для получения образования в колледже. И Стив прекрасно знает о них. Поэтому я и не внесла их в список моих доходов. Да и потом, на каждом всего несколько сотен долларов.

— Вообще-то тут указаны совсем другие суммы. Бумаги передо мной. Вот, по пятьдесят тысяч на каждом.

Во рту у Рейнольдс пересохло.

— Это невозможно. Должно быть, какая-то ошибка.

— Меня также беспокоит ещё одно обстоятельство. Счета оформлены как трансферт в благотворительные фонды. Это означает, что их можно аннулировать без ведома дарителя и доверенного лица. Здесь ты зарегистрирована как доверенное лицо, из чего я сделал вполне однозначный вывод: деньги принадлежат тебе, Брук. Вот только не понимаю, почему ты не рассказала мне о них прежде.

— Да просто нечего было говорить, Джойс. Клянусь Богом, я понятия не имею, откуда эти деньги. Там вообще сказано хоть что-нибудь о происхождении и сути этих фондов?

— Несколько переводов трансфертом на примерно равные суммы. А вот откуда они поступили, не указано. Адвокат Стива грозит обратиться в суд и выдвинуть обвинение в мошенничестве. Знаешь, Брук, он даже сказал, что звонил в Бюро.

Рейнольдс мёртвой хваткой вцепилась в телефонную трубку.

— В Бюро?

— Ты уверена, что не знаешь, откуда поступили эти деньги? Твои родители не могли прислать?

— Да откуда у моих стариков такие деньги! Можно как-нибудь вычислить эти фонды?

— Но счёт-то на твоё имя. Полагаю, тебе стоит как следует поразмыслить над этим. Держи меня в курсе.

Рейнольдс положила трубку и тупо уставилась в бумаги на столе. Когда несколько минут спустя вновь зазвонил телефон, она не хотела подходить. Рейнольдс уже знала, кто это.

Никогда ещё Пол Фишер не говорил с ней так холодно и отчуждённо. Она должна незамедлительно явиться в здание Гувера. Там ей все объяснят. Спускаясь по лестнице в подземный гараж, Рейнольдс несколько раз оступилась, ноги плохо слушались её. Не нужно было никакого шестого чувства, чтобы понять: её вызвали на экзекуцию.

Конференц-зал в здании Гувера представлял собой совсем небольшое помещение без окон. Там уже был Пол Фишер, а во главе стола сидел Фред Масси и нервно вертел в пальцах авторучку. Рейнольдс узнала и ещё двух людей: юриста Бюро и старшего следователя из отдела профессиональной ответственности.

— Садитесь, агент Рейнольдс, — сухо сказал Масси.

Рейнольдс села. И тут же напомнила себе: она ни в чем не виновата, а потому ей ни к лицу вести себя подобно Чарли Мэнсону9, застигнутому с окровавленным ножом в носке.

— Нам надо обсудить с вами несколько вопросов. — Он покосился на юриста. — Я бы советовал вам воспользоваться услугами нашего штатного адвоката, если хотите, конечно. Имеете такое право.

Рейнольдс пыталась изобразить удивление, но после телефонного звонка Джойса Беннета это получилось у неё из рук вон плохо. Однако эта попытка не укрылась от внимания присутствующих и, как поняла Рейнольдс, лишь укрепила их подозрения. Она начала вспоминать, когда именно позвонил ей Беннет. Рейнольдс не слишком верила в теорию заговоров, но теперь начала рассматривать и такую возможность.

— И зачем же мне понадобится адвокат?

Масси покосился на Фишера, затем снова перевёл взгляд на Рейнольдс:

— Нам позвонил адвокат, представляющий интересы вашего мужа в бракоразводном процессе.

— Понимаю. Видите ли, мне тоже совсем недавно звонил адвокат, только мой. И уверяю вас, я тоже недоумеваю, как эти деньги оказались на моих счетах.

— Вот как? — Масси смотрел недоверчиво. — Так вы хотите сказать, что это ошибка? Что некая анонимная личность недавно положила на счета ваших детей сотни тысяч долларов? Счета, которые в данный момент контролируете только вы?

— Не знаю, что и думать. Но уверяю вас, постараюсь все выяснить как можно скорее.

— Надеюсь, вы понимаете, что больше всего в данной ситуации нас беспокоит момент, выбранный этим анонимом, — проговорил Масси.

— Меня это тоже очень беспокоит, поскольку наносит вред моей репутации.

— Вообще-то нас куда больше волнует репутация Бюро, — отрезал Фишер.

Рейнольдс ответила ему холодным взглядом и снова взглянула на Масси:

— Не понимаю, что происходит. Готова начать расследование; скрывать мне от вас нечего.

Масси посмотрел на лежавшую перед ним папку:

— Вы совершенно в этом уверены?

Рейнольдс покосилась на папку. Классический приём при допросах. Она и сама пользовалась им неоднократно. Сводится к обычному блефованию: надо заставить человека поверить в то, что у вас есть на него некие инкриминирующие факты, тогда он легче расколется. Проблема в том, что она не знает, блефует сейчас Масси или нет. Только теперь Рейнольдс осознала, как чувствует себя допрашиваемый. Надо признать, невесёлое ощущение.

— В чем именно я совершенно уверена? — спросила она, стараясь выиграть время.

— Что вам нечего скрывать?

— Мне не нравится этот вопрос, сэр.

Масси постучал по обложке папки указательным пальцем.

— Вам известно, что больше всего огорчило меня в смерти Кена Ньюмана? Тот факт, что в ночь убийства он занял ваше место. По вашему же приказанию. Если бы не этот приказ, сейчас он был бы жив. Что скажете?

Рейнольдс вспыхнула и, вскочив, нависла над Масси:

— Вы что же, обвиняете меня в соучастии в убийстве Кена?

— Сядьте, пожалуйста, агент Рейнольдс.

— Так обвиняете или нет?

— Я говорю о совпадении, если таковое имело место. Оно меня беспокоит.

— Это и было совпадение, поскольку я не знала, что там, у коттеджа, его подстерегает убийца. Если помните, я приехала довольно быстро и могла остановить его.

— Довольно быстро? Что ж, очень удобное объяснение. Смахивает на искусственно созданное алиби. Так совпадение или точный расчёт времени? Возможно, даже слишком точный. — Масси так и впился в неё взглядом.

— Я работала над другим делом. И закончила раньше, чем рассчитывала. Это может подтвердить Говард Контантинопл.

— Да, мы планируем поговорить с Конни. Вы же с ним друзья, я не ошибаюсь?

— Мы коллеги.

— Уверен, он не захочет говорить о чем-либо, что может опорочить вас.

— А я уверена, что он скажет вам правду. То, что было на самом деле.

— Так вы утверждаете, что между убийством Кена Ньюмана и появлением денег на ваших счетах нет никакой связи?

— Позвольте выразить это в более резкой форме. Все это полная чушь, ничего больше! Будь я виновата в гибели Кена, неужели позволила бы кому-то положить на мои счета сто тысяч долларов почти сразу же после убийства? Не кажется ли вам, что это уж слишком?

— Но ведь на деле это не совсем ваши счета, верно? Они открыты на имя ваших детей. И, согласно записям, вы должны подать финансовый отчёт в Бюро только через два года. Сомневаюсь, что к тому времени на этих счетах остались бы деньги. И уверен, что тогда вы придумали бы приемлемое объяснение тому, как они там оказались. Да если бы адвокат вашего мужа не докопался, никто бы ничего так и не узнал. Это тоже совершенно очевидно.

— Хорошо. Если это не ошибка, значит, кто-то меня подставляет.

— Кто именно?

— Человек, убивший Кена. И пытавшийся убить Фейт Локхарт. Возможно, он испугался. Решил, что я подошла совсем близко.

— Так, стало быть, вас подставил Дэнни Бьюканан, это вы хотите сказать?

Рейнольдс посмотрела на юриста и представителя из отдела профессиональной ответственности.

— У них есть допуск к такого рода информации?

— Ваше расследование временно приостановлено в связи с новыми, недавно возникшими обвинениями, — заметил Фишер.

Рейнольдс вспыхнула, вскипев от гнева:

— Обвинениями? Но это же полная чушь!

Масси открыл папку.

— Вы что же, считаете, что и ваше частное расследование финансового положения покойного Ньюмана тоже чушь и выдумка?

Этого Рейнольдс не ожидала. Похолодев, она опустилась на стул, положила вспотевшие ладони на прохладную поверхность стола и попыталась успокоиться. Да, её темперамент только портит все дело. Она сыграла им на руку. От внимания Рейнольдс не укрылось, как Фишер с Масси, заметив её растерянность, обменялись удовлетворёнными взглядами.

— Мы говорили с Энн Ньюман. Она рассказала нам все, чем вы там занимались, — сказал Фишер. — Не стоит даже упоминать о том, сколько правил Бюро вы тем самым нарушили...

— Я хотела защитить Кена и его семью! — перебила его Рейнольдс.

— Да перестань! — воскликнул Фишер.

— Это правда! Я собиралась обратиться в отдел профессиональной ответственности, но только после похорон Кена.

— Как мило с вашей стороны, какая забота! — саркастически заметил Фишер.

— Иди к черту, Пол!

— Агент Рейнольдс, придержите язык, — властно произнёс Масси.

Рейнольдс откинулась на спинку стула и потёрла виски.

— Могу я спросить, как вы узнали об этом? Неужели Энн Ньюман сама обратилась к вам?

— Здесь вопросы задаём мы. — Масси подался вперёд, сложил пальцы рук пирамидкой. — Что именно вы обнаружили в коробке депозитной ячейки?

— Наличные. Десятки тысяч долларов.

— Ну а в финансовых документах Ньюмана?

— Много неясного. Большую часть поступлений объяснить нельзя.

— Мы побеседовали и с банковским служащим, к которому вы обратились. Вы велели ему не подпускать к ячейке никого, кроме вас. А Энн Ньюман сказали, чтобы никому об этом не говорила, даже представителям Бюро.

— Я не хотела, чтобы кто-то подобрался к этим деньгам. Ведь они — вещественное доказательство. А Энн я попросила молчать, пока не удастся копнуть глубже. Для её же безопасности, пока я не выясню, кто за всем этим стоит.

— А может, просто хотели выиграть время, чтобы прибрать деньги к рукам? Кен мёртв, Энн Ньюман, судя по всему, понятия не имела о депозитной ячейке мужа. Только вы знали, что там лежат деньги. — Масси смотрел прямо на неё, его крошечные глазки напоминали буравчики.

— Любопытное совпадение, — вмешался Фишер. — Ньюман погибает, вы получаете доступ к ячейке, открытой на вымышленное имя, где лежат десятки тысяч долларов. И примерно в это же самое время на счета, контролируемые вами, поступает сто тысяч долларов.

— Если вы полагаете, что я убила Кена из-за денег, то, очевидно, повредились умом. Энн сама позвонила и попросила меня о помощи. Я не знала, что у Кена есть депозитная ячейка, пока она мне сама не сказала. Я понятия не имела, что находится в этой ячейке, и узнала уже только после смерти Кена.

— Это ты так говоришь, — заметил Фишер.

— Так оно и было, — сердито ответила Рейнольдс и посмотрела на Масси. — Меня официально в чем-либо обвиняют или нет?

Масси откинулся на спинку стула и заложил руки за голову.

— Вы должны понять, как скверно все это выглядит, Брук. Хуже просто некуда. Будь вы на моем месте, к какому заключению пришли бы?

— Да, у вас могли возникнуть подозрения. Но если вы дадите мне шанс...

Масси закрыл папку и поднялся.

— Вы временно отстраняетесь от дел, агент Рейнольдс. До выяснения всех обстоятельств.

Рейнольдс была потрясена.

— Отстраняюсь? Но ведь мне даже не предъявлено обвинение. У вас нет никаких доказательств, что я совершила нечто противозаконное. И вы меня отстраняете?

— Скажи спасибо что так, а не хуже, — вставил Фишер.

— Вот что, Фред, — Рейнольдс тоже поднялась, — я поняла бы, если бы меня отстранили от ведения данного дела. Вы могли бы перевести меня на другую работу, пока идёт расследование. Но отстранять от работы вообще? Да все в Бюро неизбежно сделает вывод, что я виновна. Это несправедливо!

Судя по выражению лица, Масси ничуть не смягчился.

— Пожалуйста, сдайте свои документы и оружие агенту Фишеру. Возвращаться в ваш офис вам нельзя. И уезжать из города — тоже. Ни в коем случае.

Кровь отлила от лица Рейнольдс, и она медленно опустилась на стул.

Масси подошёл к двери.

— Ваши весьма подозрительные действия плюс тот факт, что наш агент убит. Плюс сообщения о том, что некие неизвестные личности выдавали себя за агентов ФБР, — все это в совокупности не оставляет мне выбора: я должен отстранить вас. Если вы невиновны, как утверждаете, тогда вас восстановят без всяких потерь в зарплате и без ущерба для вашей репутации. Если виновны... то вы лучше меня знаете, что вас ждёт. — С этими словами Масси затворил за собой дверь.

Рейнольдс встала и тоже хотела уйти, но дорогу ей преградил Фишер.

— Бляху и пушку. Живо.

Рейнольдс передала ему эти предметы. Ей казалось, что она расстаётся с детьми. Подняв взгляд на Фишера, Рейнольдс увидела, что он торжествует.

— Эй, Пол, советую не слишком радоваться. А то как бы не остаться в дураках, когда меня восстановят.

— Восстановят? Да тебе ещё крупно повезёт, если не арестуют до конца дня. Не сомневайся, копать мы будем глубоко. А если подумываешь удрать, тоже зря. Установим за тобой наблюдение. Так что не пытайся.

— И в мыслях не держала. Но очень хочется увидеть твою физиономию, когда приду за своей бляхой и пушкой, и тебе придётся отдать мне их. Не волнуйся, целовать в задницу не заставлю.

Рейнольдс вышла из здания с таким ощущением, что вслед ей устремлены взоры всех сотрудников ФБР.

## Глава 37


Ли поднялся раньше Фейт, принял душ, переоделся, потом вернулся к кровати. Стоял и смотрел, как спит Фейт. На несколько секунд он забыл обо всем на свете, кроме тех сладостных часов, которые они провели вместе. И ещё Ли вдруг понял: отныне жизнь его изменилась самым коренным образом, и эта мысль пугала.

Он спустился вниз. Голова слегка кружилась, во всем теле ощущалась непривычная слабость. Не только от танцев. Ли зашёл в кухню, сварил кофе. Пока кофе настаивался, вспоминал прошлую ночь и сознавал, что очень привязался к Фейт Локхарт. Возможно, кому-то это показалось бы смешным и сентиментальным, но провести ночь с женщиной означало для Ли испытывать к ней самые серьёзные чувства.

Налив себе чашку кофе, он вышел на веранду. Утро разгоралось, день обещал быть солнечным и тёплым. Однако вдалеке, на горизонте, Ли заметил сгущающиеся тёмные облака.

Опережая шторм, совсем низко, над самой водой, пролетел двухмоторный самолётик и высадил очередную группу пассажиров. Фейт говорила, что в летнее время самолёты делают свыше десяти рейсов в день. Теперь же ограничиваются тремя: утром, днём и ранним вечером. Ли заметил, что никто из пассажиров в посёлке не остался. Их повезли на машинах в другое место, и это весьма устраивало Ли.

Не спеша потягивая кофе, он подумал, что не может питать к Фейт каких-то особенных чувств, поскольку знаком с ней лишь несколько дней. Познакомились они при весьма необычных обстоятельствах. Их отношения имели под собой довольно шаткую почву. Да, она заставила его пройти через такое, что мало не покажется. Ли понимал: он придумывает себе оправдание, хочет найти причину для того, чтобы ненавидеть эту женщину. Впрочем, после того, что он вытворял той ночью, неважно, пьяный или нет, у Фейт тоже были все основания возненавидеть его. Любит ли он Фейт Локхарт? Ли не мог ответить на этот вопрос. Он знал лишь одно, что не хочет покидать её. Напротив, хочет защитить её от всех бед и напастей. Хочет держать её в объятиях, проводить с ней каждую минуту. И конечно, заниматься с ней сексом, насколько хватит сил. Можно ли назвать это любовью?

С другой стороны, она участвовала в весьма неблаговидных делах, подкупала должностных лиц, и её разыскивало ФБР. Вздохнув, Ли подумал, что дела запутываются все больше. К тому же они собрались бежать бог знает куда. Вместо того, чтобы пойти в церковь или дворец правосудия и пожениться. «Да, Отец, все верно, Отец, мы беглецы. Так что нельзя ли побыстрее, а?»

Ли закатил глаза и хлопнул себя ладонью по лбу. Жениться? Да он окончательно свихнулся! Может, ему этого хочется, а Фейт? Может, ей достаточно одной ночи с мужчиной, а потом она выставит его? Но опыт общения с женщинами подсказывал ему, что таких не бывает в природе. Любит она его или нет? Может, Фейт просто покорилась судьбе и относится к нему только как к защитнику, не более? А минувшую ночь можно объяснить воздействием алкоголя, ощущением близкой опасности, которая обостряет чувства, или же обычной похотью. Нет, он не станет спрашивать Фейт о её чувствах. Довольно с неё переживаний.

Затем Ли перешёл к размышлениям о ближайшем будущем. Разумен ли план отправиться на «хонде» в Сан-Диего? Бежать в Мексику, а потом в Южную Америку? Вспомнив о семье, которую оставляет, Ли почувствовал себя виноватым. И ещё: что подумает семья, братья и сестры о его репутации? Когда человек ударяется в бега — это все равно что признание вины. А если их где-нибудь по дороге схватят? Да кто тогда поверит, что они ни в чем не виновны?

Ли поудобнее устроился в шезлонге, и тут в голову ему пришла весьма оригинальная идея. За несколько минут до этого Ли казалось, что полет на самолёте — наилучший выход. Фейт, понятно, не хочет возвращаться в Вашингтон и помогать засадить Бьюканана в тюрьму. Ли тоже не хотел участвовать в этом мероприятии, особенно после того, как услышал от Фейт, с какой целью Бьюканан подкупал политиков. Вообще-то Бьюканан чуть ли не святой. И тут Ли пришла в голову одна идея.

Войдя в дом, Ли взял с журнального столика мобильный телефон. У него был простой поминутный пакет услуг, никаких дальних звонков или роуминга. Зато в телефоне была голосовая почта, возможность принимать и отправлять CMC; имелся и определитель. Там был и специальный доступ к многофункциональному информационному порталу, по которому можно узнать последние новости, а также котировку акций, если таковые у вас есть.

Начав свою карьеру частного сыщика, Ли имел под рукой лишь пишущую машинку; всякие там телефоны с памятью да факсы, выплёвывающие завитки тонкой бумаги, могли позволить себе лишь крупные компании. И было то лишь пятнадцать лет назад. Теперь же на ладони у Ли умещался командный центр глобальной коммуникации. Мир слишком быстро менялся, это явно не к добру. И, однако же, кто мог обойтись сегодня без этих воистину дьявольских изобретений?

Ли опустился на диван и, глядя на медленно вращавшиеся под потолком лопасти фена, обдумывал все «за» и «против». Наконец он решился и достал из заднего кармана брюк бумажник. В бумажнике находился клочок бумаги с номером телефона его клиента. Теперь Ли знал, что этот клиент Дэнни Бьюканан. Тот, кого он прежде не мог вычислить. И тут Ли снова охватили сомнения. Что, если он ошибается и Бьюканан непосредственно связан с покушением на жизнь Фейт? Ли поднялся и начал расхаживать по комнате, а когда выглянул в окно, увидел признак надвигающейся беды — грозовые облака на горизонте. И все же ведь именно Дэнни Бьюканан нанял его. Формально он работает на этого человека. Возможно, пришло время доложиться ему. Произнеся про себя слова молитвы, Ли взял мобильник и набрал номер, записанный на бумажке.

## Глава 38


Конни ничуть не обрадовался, когда Пол Фишер, всем телом подавшись вперёд, вдруг произнёс заговорщицким тоном:

— У нас есть все основания полагать, что она замешана в этом, Конни. Несмотря на все то, что вы нам сообщили.

Конни хмуро взирал на этого мужчину. Ему не нравилось в Фишере все: от красиво уложенных волос и сильно выступающего подбородка до манеры держаться прямо, как палка, и безупречно отутюженных рубашек. Он торчал здесь уже полчаса. Изложил Фишеру и Масси свою версию, а они, рассказав ему свою, не собирались искать нечто среднее.

— Все это чушь собачья с большой буквы "Ч", Пол.

Фишер откинулся на спинку стула и взглянул на Масси:

— Вы слышали факты. Так почему продолжаете защищать её?

— Потому что знаю: она ни в чем не виновата. Вот и все.

— И у вас есть факты, подтверждающие это, Конни? — спросил Масси.

— Я уже долго сижу здесь и излагаю вам только факты, Фред. У нас возникла зацепка в другом деле, которую надо было срочно проверить. Брук вообще не хотела, чтоб Кен ехал с Локхарт той ночью. Собиралась поехать сама.

— Ну, это она вам так сказала, — заметил Масси.

— Послушайте, я проработал в конторе двадцать пять лет. И у меня достаточно опыта, чтоб утверждать: Брук Рейнольдс чиста, как стёклышко.

— Она расследовала финансовые дела Кена Ньюмана и никому ничего не сказала.

— Да перестаньте! Будто такое происходит впервые. Агенту попадаются горячие факты, она намерена поскорее выяснить, что за ними стоит. Но не хочет при этом нанести урон репутации Кена. По крайней мере, до тех пор, пока во всем не убедится.

— Ну а сто тысяч долларов на счетах её детей?

— Подбросили.

— Кто?

— А вот это нам придётся выяснить.

Фишер удручённо покачал головой:

— Надо приставить к ней «хвост». Чтоб глаз не спускал ни на минуту, пока мы не разберёмся.

Конни подался вперёд; он едва сдерживался, чтобы не врезать Фишеру по шее.

— Тебе бы не мешало начать с расследования убийства Кена, Пол. Оттуда тянется ниточка. И ещё попытаться все-таки разыскать Фейт Локхарт.

— Если не возражаешь, Конни, мы как-нибудь сами разберёмся, чем нам заняться в первую очередь.

Конни поднял глаза на Масси:

— Хотите взять Рейнольдс под наблюдение? Я к вашим услугам.

— Нет! Об этом и речи быть не может! — пылко возразил Фишер.

— Послушай, что я скажу тебе, Фред, — продолжил Конни, не спуская глаз с Масси. — Согласен, вся эта история с Рейнольдс выглядит скверно. Но при этом знаю также, что нет у нас в Бюро лучшего агента. И не желаю видеть, как карьера этого самого агента рушится лишь потому, что кто-то там кому-то позвонил. Я сам бывал в таких переделках. Ясно, Фред?

Похоже, Масси взволновало его последнее утверждение. Казалось, он так и вжался в кресло под пронзительным взглядом Конни.

— Вот что, Фред, — вставил Фишер, — нам нужен независимый источник...

— Я могу быть независимым, — перебил его Конни. — Если ошибаюсь, тогда пусть Брук катится ко всем чертям, и я скажу ей об этом первым. Но готов держать пари, она вернётся и получит назад свою бляху и пистолет. И если уж быть до конца честным, я вижу её лет через десять начальником этого чёртова заведения.

— Ну, не знаю, Конни... — нерешительно протянул Масси.

— Полагаю, что кое-кто у меня в долгу, Фред, — тихо заметил Конни. — Так что скажешь?

— Ну ладно, Конни, договорились, паси её, — сказал Масси. — Но непременно докладывай мне регулярно, понял? Все, что видел и слышал, в точности. Ни больше ни меньше. Я на тебя очень рассчитываю. Ради наших старых добрых времён.

Конни поднялся из-за стола и метнул на Фишера торжествующий взгляд.

— Спасибо за доверие, джентльмены. Я вас не подведу.

Фишер последовал за Конни. Они вышли в коридор.

— Не знаю, как это тебе удалось и что за туз ты держал в рукаве, но помни одно: твоя карьера тоже на волоске, Конни. Ни малейшей оплошности тебе не простят. И ещё я должен знать все, что ты будешь докладывать Масси.

Конни припёр Фишера, куда более высокого, чем он, к стенке. Навалился всем своим могучим телом.

— Слушай, Пол. — Он сделал вид, что стряхивает с лацкана пиджака коллеги невидимую пылинку. — Я понимаю, официально ты здесь рангом выше. Можно сказать, начальство. Но не путай это с реальным положением дел.

— Ты выбрал опасный путь, Конни.

— А я люблю опасность, Пол. Поэтому и пришёл работать в Бюро. Поэтому и ношу при себе пушку. Кстати, с её помощью уже удавалось кое-кого прихлопнуть. А ты когда-нибудь стрелял из своей пушки, Пол?

— Чего несёшь ерунду? Хочешь пустить свою карьеру псу под хвост? — Спина Фишера упиралась в стену, лицо налилось краской, а Конни все давил на него, все наваливался, как мощный старый дуб на дощатую изгородь.

— Как бы не так! Ладно, давай поясню по-другому. Кто-то подставляет Брук. Кто бы это мог быть, а? Отвечу просто: в Бюро есть утечка информации. Кто-то хочет дискредитировать её, свалить. И вот что я ещё тебе скажу, Пол. Тут ты перестарался.

— Я? Ты обвиняешь меня в утечке информации?

— Я никого ни в чем не обвиняю. Просто напоминаю тебе: до тех пор, пока мы не найдём источник этой утечки, никто, слышишь, никто, начиная с директора и кончая ребятами, что чистят здесь сортиры, не свободен от подозрений. — Конни отодвинулся от Фишера. — Желаю приятно провести день, Пол. А я пошёл ловить плохих парней.

Конни двинулся по коридору, а Фишер долго смотрел ему вслед, качая головой, и в глазах его светился страх.

## Глава 39


Телефонный номер, по которому позвонил Ли, был подключён к пейджеру. Там регистрировался номер, с которого звонили. Пейджер слабо пискнул. Бьюканан в тот момент находился дома, собирал портфель с документами. Ему предстояло ехать в город, в юридическую контору, занимавшуюся делами одного из его клиентов. Бьюканан уже не надеялся, что поступит этот сигнал. Но когда пейджер подал сигнал, он подумал, что его сейчас хватит удар.

Проблема, стоявшая перед ним, была очевидна. Как прочесть послание и перезвонить по указанному номеру, чтобы Торнхил этого не узнал? И Бьюканан придумал. Он вызвал водителя, разумеется, человека Торнхила. И вот они отправились в центр города, в офис юридической фирмы.

— Задержусь здесь на пару часов, — сказал водителю Бьюканан. — Позвоню, как только закончу.

Он вошёл в здание, где бывал и прежде, поэтому хорошо знал этот дом. Сделав вид, что идёт к лифтам, Бьюканан свернул, прошёл через главный вестибюль, потом через маленькую дверку в заднюю часть здания, откуда можно было попасть в подземный гараж. Спустившись на лифте двумя этажами ниже, он вышел. Пересёк гараж насквозь и оказался на улице, на открытой автомобильной стоянке. Рядом с дверью находился телефон-автомат. Бьюканан сунул в щель монеты и набрал номер, позволяющий проверить, что за послание ему поступило. Если Торнхил может перехватить любой звонок, даже находясь в подземелье, с нависающими над головой тысячами тонн бетона и кирпича, то он сущий дьявол, и шутить с ним не следует.

Голос Ли звучал напряжённо. Немногословное послание. И произвело на Бьюканана впечатление разорвавшейся бомбы. Ли также оставил номер, и Бьюканан набрал его. Трубку сняли, как только раздался звонок.

— Мистер Бьюканан? — спросил Ли.

— С Фейт все в порядке?

Ли с облегчением вздохнул. Он ожидал именно этого вопроса, который многое говорил ему. Но все равно следовало соблюдать осторожность.

— Я просто желал удостовериться, что это именно вы. Вы послали мне информацию. Как именно послали и что там содержится? Только отвечайте побыстрее.

— Через частного курьера. Я пользуюсь услугами фирмы «Дэш сервисиз». В пакете фото Фейт. Пять страниц конфиденциальной информации о ней и о моей фирме, номер контактного телефона, перечень того, каких именно услуг я жду от вас. Там также находятся пять тысяч долларов наличными, купюрами по двадцать и пятьдесят. И ещё три дня назад я звонил вам домой и оставил послание на автоответчике. А теперь, прошу, скажите, все ли в порядке с Фейт?

— С ней полный порядок. Но у нас возникли проблемы.

— Да, у нас тут тоже. Однако для начала позвольте удостовериться, что вы действительно Адамс.

Ли соображал на удивление быстро:

— В справочнике «Жёлтые страницы» напечатана моя реклама с изображением увеличительного стекла. У меня три брата. Самый младший работает в салоне по продаже мотоциклов, в южной Александрии. Зовут его Скотти, но в колледже было прозвище Скутер, потому что он играл в бейсбол и бегал чертовски быстро. Если хотите, позвоните ему и проверьте. А потом перезвоните мне.

— Не стоит. Вы меня убедили. Что произошло? Почему вы сбежали?

— Вы бы небось тоже сбежали, если бы вас пытались убить.

— Расскажите мне все, мистер Адамс. Только ничего не пропускайте.

— Ну, я знаю, кто вы такой, но не убеждён, что могу вам доверять. Как нам выходить из этого положения?

— Лучше скажите, почему Фейт пошла в ФБР. Мне прекрасно об этом известно. А уж после я скажу, кто именно вам противостоит. Во всяком случае, это не я. И когда вы узнаете кто, то ещё пожалеете, что это не я.

Секунду-другую Ли раздумывал над этим предложением. Он слышал наверху звуки: Фейт встала и, видимо, собиралась в душ. Ладно, времени больше нет.

— Она была напугана. Говорила, что вы вели себя странно, все время злились на неё. Фейт пыталась выяснить, что происходит, но вы оттолкнули её, даже попросили уволиться из фирмы. Тут она ещё больше перепугалась. Боялась, что за вас взялись всерьёз, и решила сама пойти в ФБР, чтобы добиться для вас статуса защиты свидетеля. И свидетельствовать вам предстояло против тех людей, которых вы подкупали, Фейт решила, что таким образом освободит вас и себя от ответственности.

— Ничего хорошего из этого все равно не вышло бы.

— Ну, судя по тому, что она мне рассказывала, догадаться можно.

— Так она что, все вам рассказала?

— Достаточно. Одно время Фейт даже думала, что это вы пытались убить её. Но я эту версию отверг. — «Надеюсь, что был прав», — подумал Ли.

— Я понятия не имел о том, что Фейт ходила в ФБР. Во всяком случае, вплоть до её исчезновения.

— За ней охотится не только ФБР, а ещё какие-то люди. Они были в аэропорту, и я видел у них один предмет, который демонстрировали нам на семинаре по борьбе с терроризмом.

— И кто же был спонсором этого семинара?

Вопрос удивил Ли.

— Вся эта контртеррористическая мура проводилась, по-моему, по распоряжению свыше. Я думаю, что ребята из ЦРУ.

— Что ж, — вставил Бьюканан, — вы столкнулись с врагом лицом к лицу и остались живы. Это хорошо.

— О чем это вы говорите... — От волнения в висках у Ли застучало. — Вы что же, хотите сказать... Или я ничего не понимаю!

— Давайте сформулируем это таким образом, мистер Адамс. Фейт не единственная, кто работает на крупное федеральное агентство. По крайней мере, она пришла к ним добровольно. Я же, напротив, не разделяю этих её надежд.

— О, черт!

— Ну, можно сказать и так. Где вы?

— Зачем вам знать?

— Затем, что мне нужно до вас добраться.

— Ага. И привести при этом за собой команду из группы быстрого реагирования, чтобы нас схватили, да? Как я понимаю, вы под наблюдением?

— Да. И под очень плотным.

— Тогда даже приближаться к нам нечего.

— Мистер Адамс, нам представился уникальный и единственный шанс поработать вместе. Делать этого на расстоянии нельзя. Я должен приехать к вам. Мне кажется, так будет лучше. Вам и Фейт лучше даже не приближаться к Вашингтону.

— Вы меня не убедили.

— Я не приеду, если не удастся избавиться от «хвоста».

— Избавиться от слежки? Да кем, черт возьми, вы себя возомнили? Если не понимаете, тогда послушайте меня. Даже великому Гудини не удалось бы избавиться сразу от ФБР и ЦРУ.

— Я не шпион и не волшебник. Всего лишь скромный лоббист, однако есть и у меня одно преимущество. Я знаю этот город лучше, чем кто-либо другой. И у меня много друзей, как самых обыкновенных, так и занимающих очень высокие посты. В данный момент и те, и другие могут мне пригодиться в равной степени. Если все получится, как я планирую, то приеду к вам один, без «хвоста». А там подумаем, как действовать дальше. Теперь я хотел бы поговорить с Фейт.

— Сомневаюсь, что это хорошая идея, мистер Бьюканан.

— Вполне нормальная, уверяю вас.

Ли обернулся и увидел Фейт. Она стояла на ступеньках.

— Настало время, Ли. Уже, пожалуй, даже поздновато.

Он со вздохом протянул ей телефонную трубку.

— Привет, Дэнни, — сказала она.

— Господи, Фейт! Мне страшно жаль, что так получилось. Прости меня за все. — Голос у Бьюканана дрожал.

— Это я должна извиняться. Из-за меня начался весь этот кошмар. С того момента, как я обратилась в ФБР.

— Следует с ним покончить. И мы можем сделать это вместе. Как там Адамс? Он человек надёжный? Нам понадобится помощь.

Фейт покосилась на Ли, тот не сводил с неё напряжённого взгляда.

— По-моему, проблем не будет. Если точнее, он, возможно, наш единственный козырь.

— Говори, где ты, и я приеду. Постараюсь как можно быстрее.

Фейт сказала, где находится. А потом сообщила Бьюканану все, что на данный момент было известно ей и Ли. Повесив трубку, она вопросительно взглянула на Ли.

Он пожал плечами:

— Просто подумал, что это наш единственный шанс. Или это, или проведём остаток жизни в бегах.

Фейт присела к нему на колени, уютно подобрала ноги, прижалась щекой к груди.

— Ты поступил правильно. Кто бы там ни был замешан в этом деле, в лице Дэнни они найдут очень серьёзного противника.

Ли был настроен менее оптимистично. ЦРУ. Наёмные убийцы, легионы экспертов во всех областях; компьютеры, спутники, тайные операции, пневматические пистолеты, стреляющие отравленными пулями, — вот их арсенал. Будь он хоть чуточку умнее, следовало бы посадить Фейт на «хонду» и бежать отсюда сломя голову.

— Я собираюсь принять душ, — сказала Фейт. — Дэнни обещал скоро приехать.

— Да, — кивнул Ли. В глазах его застыло отсутствующее выражение.

Фейт пошла наверх, а Ли взял мобильник, взглянул на него и похолодел. В сравнении с этим все события последних нескольких дней померкли. Послание на маленьком экране было предельно лаконичным. И сердце у Ли едва не остановилось.

Меняю Фейт Локхарт на Рене Адамс.

Вот какие слова высветились перед ним на экране. И ещё номер, по которому следовало позвонить. Они предлагали обменять Фейт на его дочь.

## Глава 40


Рейнольдс сидела у себя в комнате с чашкой чая в руках и смотрела на медленно догорающий огонь в камине. Последний раз она была дома в это время дня в период декретного отпуска, когда вот-вот должна была родить Дэвида.

И сын, и Розмари немало удивились её внезапному появлению. Сейчас Дэвид спал, а Розмари стирала бельё. Для них это был вполне обычный день. Рейнольдс же смотрела на тлеющие в камине угольки и искренне желала одного: чтобы хоть что-нибудь в её жизни складывалось нормально.

Тут ещё на улице припустил дождь, зарядил, похоже, надолго, и это как нельзя более соответствовало мрачному настроению Рейнольдс. Её отстранили. Проще говоря, выгнали с работы. Без жетона и пистолета она чувствовала себя едва ли не голой. За все годы в Бюро — ни единой промашки, ни одного нарекания. А теперь карьера её висит на волоске. Что она будет делать, если её выгонят окончательно? Куда пойдёт? А муж, узнав, что Брук осталась без работы, ещё чего доброго попытается отнять у неё детей. Удастся ли ей остановить его?

Рейнольдс отставила чашку, сбросила туфли и прилегла на диван. И тут вдруг хлынули слезы, и она прикрыла рукой лицо, чтобы унять рыдания. Вдруг в дверь позвонили. Она быстро села, потом вскочила с дивана, вытерла лицо и пошла к двери. Заглянула в глазок и увидела на пороге Говарда Константинопла.

* * *

Конни сидел перед заново разожжённым им же камином и грел руки. Рейнольдс растерянно тёрла глаза салфеткой. От внимания его не укрылось, что глаза у неё красные и распухшие от слез, однако он из деликатности промолчал.

— Ну, что они тебе сказали? — спросила Рейнольдс.

Конни тяжело опустился в кресло.

— Меня самого чуть не вышибли. Ещё две секунды, и так врезал бы этому поганцу Фишеру! Тоже мне агент, дерьмо собачье!

— Не стоит жертвовать карьерой ради меня, Конни.

— Если бы прибил гада, то, поверь, не ради тебя. Ради себя, Брук. — Словно для подтверждения этих слов, Конни потряс огромным кулаком. — Нет. Больше всего меня убивает то, что они действительно верят, что ты замешана. Я сказал им всю правду. Ну, что неожиданно всплыло ещё одно дело и нам с тобой пришлось им срочно заняться. Что ты хотела сама ехать с Локхарт, потому как у тебя возник с ней контакт, но мы в последнюю минуту решили остаться. Сказал, как ты переживала, что с Локхарт придётся ехать Кену, сомневалась, стоит ли это делать.

— Ну а они?

— Они и слушать не желали. У них уже сложилось своё мнение.

— Что я из-за денег? Они тебе сказали?

Конни мрачно кивнул и подался вперёд всем телом. Для столь грузного мужчины движения у него были удивительно проворными и ловкими.

— Никогда не любил топтать человека, если ему и без того паршиво. Но какого черта ты полезла в эти счета Ньюмана, никому ничего не сказав? К примеру, хотя бы мне? Сама знаешь, детективы всегда ходят парами по целому ряду причин. И главная: прикрыть другу задницу. Теперь тебя некому оправдать, кроме Энн Ньюман. Но они вроде бы не слишком с ней считаются.

Рейнольдс всплеснула руками:

— Никогда и ни за что не подумала бы, что со мной может случиться такое. Ведь я желала Кену и его семье только хорошего.

— Ну, если его действительно подкупили, он не заслуживает такого отношения.

— Пока мы не знаем, так это или нет.

— Крупная сумма наличными в депозитном сейфе-ячейке, открытой на вымышленное имя? Тут все и ослу понятно.

— Сейчас мне интересно другое, Конни. Как они узнали, что я занялась расследованием финансов Кена? Не верится, что Энн Ньюман звонила в Бюро. Ведь она сама позвала меня, сама просила помочь.

— Я спрашивал Масси, но он молчит. Наверное, и меня считает врагом. Ну, я там поразнюхал, порасспрашивал кое-кого и понял, что они получили наводку по телефону. Анонимную, разумеется. И ещё Масси сказал, что ты все отрицала, злилась, орала на них и все такое. И знаешь что, думаю, ты права. А они — нет.

Рейнольдс обрадовалась, увидев Конни у двери, а теперь обрадовалась ещё больше. То, что он по-прежнему предан ей, многое значило для неё. И Рейнольдс тоже хотелось быть с ним откровенной. Особенно с ним.

— Боюсь, то, что ты пришёл ко мне, не слишком хорошо отразится на твоей карьере, Конни. Уверена, Фишер уже приставил ко мне «хвост».

— Вообще-то я и есть твой «хвост».

— Шутишь?

— Да какие там, к черту, шутки! Я сам их уговорил. Напомнил о старом должке. Ну и Масси согласился. Сказал, что делает это в память о старых добрых временах. На тот случай, если тебе неизвестно, именно Фред Масси попросил меня заняться тем делом в Браунсвилле много лет назад. И если он считает, что тем самым со мной рассчитался, то глубоко заблуждается. Однако многого от меня не жди. Они думают, у меня здесь свой интерес, потому и свою задницу тоже надобно прикрыть. А сие, в свою очередь, означает, что если ты окажешься виновата, то никакого другого козла отпущения они искать не станут. Да и тебя особенно терзать тоже не станут. Короче говоря, все они порядочное дерьмо.

— Похоже, ты не слишком уважаешь своё начальство, — улыбнулась Рейнольдс. — Ну а что обо мне думаешь, агент Константинопл?

— Думаю, ты поступила, как глупая нахальная девчонка. И тем самым подставилась. Сама виновата, что они назначили тебя козлом отпущения.

Рейнольдс помрачнела:

— А ты, однако, прямолинеен.

— Хочешь, чтобы я напрасно терял время? — Конни поднялся. — Или чтобы я вернул тебе честное имя?

— Я сама должна вернуть себе честное имя. Если не получится, то потеряю все, Конни. Детей, работу, все. — Тут Рейнольдс почувствовала, что снова вся дрожит, и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. Она испытывала примерно такое же отчаяние, как школьница, узнавшая, что беременна. — Но меня отстранили. Ни жетона, ни пушки. Ни власти, ни доступа к информации. Что я могу сделать?

Конни надел плащ.

— У тебя есть я. А у меня есть все документы, жетоны и пушка. И хотя сам я всего лишь скромный агент с двадцатипятилетним стажем этой гребаной работёнки, можешь не сомневаться, я научился управляться со всем этим имуществом. Так что давай собирайся и попробуем разыскать эту самую Локхарт.

— Локхарт?

— Думаю, когда мы приведём её, все фрагменты этой мозаики займут свои места. И чем больше встанет на место этих кусочков, тем меньше вины будет на тебе. Я поговорил со своими ребятами из экспертного отдела. Они на стрёме, ждут результатов лабораторных исследований и всей этой мути. А теперь Масси заставит их направить все рвение против тебя. Про Фейт Локхарт вовсе забыли. Никто даже не пошёл к ней домой, поискать, есть ли какие зацепки.

Рейнольдс посмотрела на него несчастными глазами:

— Как все запуталось. И мы с самого начала не предпринимали нужных действий. Кен убит, Локхарт исчезла. Потом ещё это фиаско в аэропорту. Потом эти типы, ворвавшиеся в дом Ли Адамса и называющие себя агентами ФБР. У нас практически не было шанса начать расследование по всем правилам.

— В таком случае, думаю, нам прежде всего надо проверить кое-какие зацепки. Ну, к примеру, навестить семью Адамса. У меня есть список имён и адресов. Если он ударился в бега, то должен дать о себе знать. Или обратиться к семье за помощью.

— Тебя ждут нешуточные неприятности, если влезешь во все это, Конни.

Он пожал плечами:

— Ну, мне не впервые. К тому же начальника надо мной больше нет. Не знаю, известно ли тебе, но её отстранили за то, что дурочка.

Оба они улыбнулись.

— Теперь, как твой подчинённый, я обязан до конца довести начатое расследование, — продолжил Конни. — Передо мной стоит чёткая задача — найти Фейт Локхарт. А потому готов приступить к исполнению немедленно. Но они не будут знать, что я стану делать это вместе с тобой. И ещё я потолковал со своими ребятами. Им известны мои планы, а потому, навещая родственников Адамса, мы не столкнёмся с какой-то другой командой.

— Нужно предупредить Розмари, что меня не будет всю ночь.

— Валяй, действуй. — Конни взглянул на часы. — Сидни, наверное, ещё в школе. А где мальчик?

— Спит.

— Ну, тогда шепни ему на ушко, что мамочка скоро вернётся и принесёт ему гостинец.

Рейнольдс вернулась с кухни, где предупредила Розмари, подошла к шкафу, достала пальто. Затем бросилась в кабинет, но на полпути остановилась в растерянности.

— Что такое? — спросил Конни.

— Все время забываю, что пушку у меня отобрали. Прежде никогда с ней не расставалась.

— Ладно, не переживай. Скоро получишь назад свою пушку. Но только обещай мне одну вещь. Когда будешь получать свои документы и пистолет, возьми меня с собой. Мне хочется видеть, какие при этом будут у них рожи.

— Договорились, — ответила Рейнольдс и распахнула перед ним дверь.

## Глава 41


Из будки того же телефона-автомата, на выходе из гаража, Бьюканан сделал ряд других телефонных звонков, затем прошёл в здание юридической фирмы, где обсуждал довольно важные вопросы, до которых ему сейчас не было никакого дела. По пути домой он мысленно прорабатывал детали операции против Роберта Торнхила. Люди из ЦРУ могли держать под контролем все, кроме его мыслей. И это казалось сейчас Бьюканану весьма утешительным. Постепенно к нему начала возвращаться уверенность в себе. Может, и удастся перехитрить Торнхила.

Бьюканан вошёл в дом, положил портфель на кресло в гостиной, направился в кабинет, включил свет, чтобы взглянуть на свою любимую картину и набраться сил перед испытаниями, ожидающими его. Увидев пустую раму, Бьюканан не поверил своим глазам. Медленно приблизившись, он взялся за раму, прикоснулся к стене. Его ограбили! Странно, ведь в доме прекрасная система сигнализации, и перед уходом он включил её.

Бьюканан бросился к телефону, чтобы позвонить в полицию. Но не успел взять трубку, как телефон зазвонил.

— Ваша машина прибудет через пару минут, сэр. Едете в офис?

Сначала Бьюканан никак не мог взять в толк, о чем спрашивает его водитель, — так расстроило его исчезновение картины.

— Так в офис, сэр?

— Да, — глухо выдавил Бьюканан.

Положив трубку, он снова уставился на пустую раму. Сначала Фейт, теперь картина. Все это, без сомнения, проделки Торнхила. «Что ж, Боб, один — ноль в твою пользу. Настал черёд нанести ответный удар».

Он поднялся наверх, умылся, переоделся, тщательно подбирая предметы туалета. В спальне у него находился домашний кинотеатр, включающий телевизор с огромным плоским экраном, стереоколонки, видеомагнитофон и проигрыватель для дисков DVD. Грабителям эта система была не по зубам: чтобы вынести её, следовало разобрать на части, а процесс этот, весьма трудоёмкий, занимал много времени. Сам Бьюканан почти никогда не смотрел ни телевизор, ни фильмы. А когда хотелось послушать музыку, пользовался стареньким проигрывателем с пластинками.

Сунув руку в щель видеомагнитофона, Бьюканан извлёк свой паспорт, кредитную карту и удостоверение личности — все, разумеется, на чужое имя. Достав оттуда же тонкую пачку стодолларовых купюр, он сунул все эти предметы во внутренний карман пиджака и застегнул его на молнию. Потом спустился вниз, выглянул из окна и увидел, что машина уже ждёт. Пусть подождёт ещё несколько минут, решил он просто так, из вредности.

Наконец Бьюканан взял портфель, вышел к машине, уселся, и они поехали.

— Привет, Боб, — нарочито спокойным тоном сказал Бьюканан.

Торнхил покосился на портфель. Бьюканан кивком указал на тонированное стекло.

— Еду в офис. В ФБР знают, что я возьму с собой портфель. А может, и не знают, если уже прослушивают мой телефон.

Торнхил кивнул:

— У тебя все задатки хорошего оперативника, Дэнни.

— Где картина?

— В очень надёжном месте. Куда более надёжном, чем ты заслуживаешь.

— И что сие означает?

— Сие означает Ли Адамса, частного сыщика. Ты нанял его следить за Фейт Локхарт.

Бьюканан изобразил изумление и с минуту молчал. В молодости он мечтал стать актёром. Нет, не в кино, ему очень хотелось играть в театре. Ну а уж оттуда до лоббирования рукой подать.

— Когда нанимал его, не знал, что она пойдёт в ФБР. Хотел обеспечить ей безопасность.

— С чего бы это?

— Думаю, ответ ты знаешь.

Торнхил обиделся:

— Да с какой стати я стал бы причинять вред Фейт Локхарт? У меня и в мыслях не было. Я даже не знаком с этой женщиной.

— А разве обязательно знакомиться с человеком перед тем, как уничтожить его?

— Болтаешь бог знает что, Дэнни, — насмешливо ответил Торнхил. — Возможно, картину тебе вернут. А пока привыкай жить без неё.

— Как ты проник в дом, Торнхил? Ведь у меня сигнализация.

Казалось, Торнхил вот-вот расхохочется.

— Сигнализация в доме? Да что ты говоришь!..

Бьюканан еле сдержался, чтобы не наброситься на этого мерзкого типа.

— Нет, ей-богу, ты здорово рассмешил меня, Дэнни. Суетишься, хочешь спасти какие-то жалкие отбросы общества. Неужели не понимаешь, что заставляет мир вертеться? Богатство и бедность, вот что. Могущественные люди и люди совершенно безвластные. Они всегда будут, пока существует этот мир. И твои действия ничего не изменят. Люди всегда будут ненавидеть друг друга и предавать. Зло и добро прекрасно уживаются, органично сосуществуют, иначе я никогда не взялся бы за эту работу.

— По-моему, ты больше преуспел бы на поприще психиатрии, — заметил Бьюканан. — Занимался бы с психопатами с криминальными наклонностями. У тебя много общего с подобными пациентами.

Торнхил улыбнулся:

— А знаешь, именно это и помогло мне добраться до тебя. Ты хотел помочь женщине, а дело кончилось тем, что она предала тебя. Наверное, завидовала твоим успехам, стремлению делать добро. И это возбудило во мне любопытство. Я был заинтригован. Хотел понять, что ты за человек. А уж когда я занимаюсь кем-то вплотную, то тайн для меня не остаётся. Я прослушивал твой дом, твой офис, даже твой гардероб. И тут мне открылись невиданные сокровища! Все наши обожали слушать тебя.

— Как занимательно. А теперь скажи, где Фейт?

— Я надеялся получить этот ответ от тебя.

— Чего тебе надо от неё?

— Хочу, чтобы работала на меня. Между двумя агентствами всегда существовал дружеский дух соревнования. Кстати, мы в ЦРУ поступаем со своими людьми куда честнее, чем в ФБР. Я проработал над этим проектом дольше, чем Бюро, и не желаю, чтобы мои усилия оказались напрасны.

Бьюканан обдумывал каждое своё слово. Слишком многое сейчас было поставлено на карту.

— Что может дать тебе Фейт, чего не дал я?

— В соответствии со стилем моей работы две головы всегда лучше, чем одна.

— В число «голов», очевидно, входит и агент ФБР, которого ты убил, Боб?

Торнхил достал из кармана трубку и начал вертеть её в пальцах.

— Вот что я советую тебе, Дэнни. Сосредоточься лишь на своей части этой головоломки.

— Я считаю все её части своими. Я читал газеты. Ты сказал мне, что Фейт обратилась в ФБР. Был убит агент ФБР, работавший над каким-то неизвестным делом. Одновременно исчезла Фейт. Ты прав, я действительно нанял Ли Адамса выяснить, что происходит. Но пока от него ничего не слышно. Ты и его убил?

— Я государственный служащий и не убиваю людей.

— ФБР занялось Фейт, а ты не мог допустить этого. Потому что стоило им узнать правду, и весь твой план полетел бы в тартарары. Неужели ты всерьёз думаешь, что я поверю, будто ты отпустишь меня, дружески шлёпнув по спине и поблагодарив за отличную работу? Я бы и дня не продержался в своём бизнесе, если б был таким идиотом.

Торнхил убрал трубку.

— Продержался? Любопытная концепция. Считаешь себя выжившим, победителем, а вместе с тем выдвигаешь против меня все эти нелепые, совершенно необоснованные обвинения?..

Бьюканан придвинулся к нему и посмотрел в глаза:

— Да что ты вообще знаешь о выживании? У меня нет армий из головорезов с пушками, готовых немедленно выполнить любой мой приказ, пока сам я отсиживаюсь в безопасном месте, за толстыми стенами Лэнгли, и анализирую поле боя, как шахматную партию. Ты появился в моей жизни, и с первой же минуты я начал работать над планом твоего полного уничтожения, на тот случай, если что-то со мной случится. Неужели ты никогда не задумывался о том, что найдётся человек покруче и похитрее тебя? Или успехи ударили в голову, как моча, и окончательно замутнили разум?

Торнхил молча смотрел на него, Бьюканан продолжил:

— В данный момент я отчасти считаю себя твоим партнёром, как ни претит мне эта мысль, и хочу знать, действительно ли ты убил агента ФБР. Мне необходимо иметь чёткое представление о ситуации, чтобы благополучно выбраться из неё. И ещё хочу знать, убил ли ты Фейт и Ли Адамса. И если ты мне не скажешь, то я, выйдя из машины, немедленно отправлюсь в ФБР. Если же ты вообразил себя непобедимым и попытаешься убить меня прежде, чем я доберусь до федералов, что ж, убивай. Но только знай: если мне наступит конец, то и тебе тоже.

Бьюканан откинулся на спинку сиденья и изобразил улыбку.

— Знаешь старую притчу о лягушке и скорпионе? Скорпиону понадобилось перебраться через реку, и он обещал лягушке, что не ужалит её, если она перевезёт его на другой берег. Лягушка понимает, что скорпион никак не может ужалить её, если хочет добраться до берега живым, иначе утонет, ну и соглашается. И вдруг посреди реки скорпион вонзает в неё жало. Умирая, лягушка спрашивает: «Зачем ты это сделал? Ведь теперь и ты погибнешь». На что скорпион отвечает: «Так уж устроен, ничего не могу с собой поделать». — Бьюканан насмешливо взмахнул рукой. — Привет вам, мистер Лягушка!

Примерно с милю мужчины ехали молча. Торнхил заговорил первым:

— Локхарт следовало устранить. А этот агент ФБР был с ней. Поэтому и его тоже пришлось устранить.

— Однако с Фейт вышла промашка?

— Да, и все из-за твоего частного сыщика. Но если б не твоя грубая ошибка, ничего этого не случилось бы.

— Мне и в голову не приходило, что вы собираетесь кого-то убивать. Выходит, ты не знаешь, где она?

— Это вопрос времени. Есть кое-какие зацепки. А когда есть приманка, есть и надежда поймать дичь.

— Что это значит?

— Это значит, что мне надоело чесать с тобой языком.

Следующие пятнадцать минут прошли в полном молчании. Машина въехала в подземный гараж здания, где располагался офис Бьюканана. На нижнем уровне ждал серый седан с включённым двигателем. Перед тем, как выйти из машины, Торнхил схватил Бьюканана за руку:

— Говоришь, что уничтожишь меня, если с тобой что-то случится? Что ж, теперь послушай меня. Если твоя коллега и её новый «дружок» посмеют разрушить то, над чем я работал, тебя устранят. Причём немедленно. — Он убрал руку. — Полагаю, мы поняли друг друга, мистер Скорпион, — многозначительно добавил Торнхил.

Минуту спустя серый седан выехал из подземного гаража. Торнхил взялся за телефон.

— Ни на секунду не выпускать Бьюканана из поля зрения! — Отдав распоряжение, он отключил мобильный и стал размышлять над самым оптимальным подходом к новой, только что возникшей ситуации.

## Глава 42


— Вот оно, последнее место. — Конни притормозил возле мотоциклетного салона.

Они вышли из машины, и Рейнольдс огляделась:

— Тут и обитает его младший брат?

Конни сверился со списком и кивнул:

— Да, Скотт Адамс. Он здесь вроде управляющего.

— Что ж, надеюсь, он поможет больше, чем другие.

Они объехали всех родственников Адамса, обитавших в этих краях. И ни один из них не видел Ли и не слышал о нем всю последнюю неделю. По крайней мере, так они утверждали. Скотт Адамс стал последним шансом Рейнольдс и Кони. Однако, зайдя в контору, они узнали, что управляющий уехал на свадьбу к другу и вернётся не раньше, чем через два дня.

Конни протянул молодому человеку, дежурившему за стойкой, свою карточку:

— Передайте, пусть позвонит по этому телефону, когда вернётся.

Рик, тот самый парень, который столь неудачно заигрывал с Фейт, взглянул на карточку:

— Это имеет отношение к его брату?

Конни и Рейнольдс переглянулись.

— А вы знакомы с его братом? — спросила Рейнольдс.

— Не слишком близко, скажем так. Он даже моего имени не знает. Но несколько раз наведывался сюда. Последний раз пару дней назад.

Снова переглянувшись, агенты осмотрели Рика с головы до пят, словно решая, можно ли ему верить.

— Он был один? — спросила Рейнольдс.

— Нет. С какой-то курочкой.

Рейнольдс достала фото Фейт и показала парню:

— Вот, смотрите: эта же женщина, только волосы у неё теперь не длинные, а короткие. И чёрные, а не светло-каштановые.

Рик взглянул на снимок и кивнул:

— Да, это она. И у Ли теперь другая причёска. Волосы короткие и светлые. И ещё он носит бородку и усы. Я наблюдательный, сразу все примечаю.

Рейнольдс и Конни едва скрывали радостное возбуждение.

— Не знаете ли, куда они отправились? — спросил Конни.

— Может, и знаю. И ещё мне точно известно, зачем они сюда пожаловали.

— Вот как? Зачем же?

— Им нужны были колёса. Взяли мотоцикл. Один из самых больших. «Голдуинг».

— "Голдуинг"? — переспросила Рейнольдс.

— Ага. — Рик порылся в стопке брошюр на стойке, развернул одну и показал Рейнольдс. — Вот эта модель. «Хонда — голдуинг SE». Если предстоит долгий путь, лучше этой машины не сыскать. Вы уж мне поверьте.

— Так, значит, Адамс взял мотоцикл. Теперь скажите, какого он цвета, номер.

— Номер можно посмотреть в каталоге. А цвет точно такой, как на снимке. Он у нас стоял на демонстрационном стенде. И Скотти позволил брату взять.

— Вы вроде бы говорили, что знаете, куда они отправились, — напомнила Рейнольдс.

— А зачем вам понадобился Ли?

— Хотим потолковать с ним. И с его дамой тоже.

— Что-то натворили, да?

— Это мы узнаем, поговорив с ними. — Конни шагнул к Рику. — Это связно с одним расследованием, которое проводит ФБР. Вы их друг, что ли?

Рик побледнел, услышав это предположение:

— Черт, да ничего подобного! Эта цыпочка мне сразу не понравилась. Хамка, больше ничего. Когда Ли зашёл к брату, я пытался помочь ей, подсказать, что лучше выбрать. Словом, оказать чисто профессиональную помощь, а она облаяла меня ни за что ни про что. Да и Ли повёл себя не лучше. Вышел из конторы и обозвал последними словами. Едва не убил гада! Нет, ей-богу, надо было хорошенько надрать ему задницу!

Конни с сомнением взглянул на тощего долговязого Рика и вспомнил отменные физические данные Адамса, зафиксированные камерой наблюдения.

— Надрать задницу? А получилось бы, сынок?

Рик смотрел агрессивно.

— Ну, он, конечно, поплотнее меня, но ведь и старше, намного старше. И потом, я занимаюсь восточными единоборствами.

Рейнольдс критически изучала Рика.

— Так вы говорите, Ли Адамс вошёл внутрь, к брату, а женщина осталась на улице одна?

— Да, так.

Рейнольдс и Конни быстро обменялись взглядами.

— Если у вас есть информация о том, куда они направились, Бюро будет очень признательно вам. — В голосе Рейнольдс звучало нетерпение. — Итак, куда направились и регистрационный номер мотоцикла. Сейчас же, если не возражаете. Мы очень спешим.

— Конечно, я все понимаю. Ли прихватил с собой карту Северной Каролины. Мы здесь продаём разные карты, но Скотти ему просто так отдал. Ширли так сказала, девушка, которая принимает заказы.

— А она сегодня здесь?

— Нет. Приболела. Я тут один за все про все остался.

— Нельзя ли и нам получить такую карту? — спросила Рейнольдс.

Рик достал карту из толстой стопки, протянул ей.

— Сколько с меня?

Рик улыбнулся:

— За счёт заведения. Это мой долг, как порядочного гражданина. Знаете, я и сам подумываю пойти работать в ФБР.

— Что ж, хорошие люди нам всегда пригодятся, — заученным тоном ответил Конни, избегая смотреть на Рика.

Рик сверился с табличкой на стенде и назвал номер мотоцикла.

— Вы, ребята, обязательно дайте мне знать, что там будет дальше, — добавил он, видя, что гости уже собираются уходить.

— Ты у нас первый на очереди, — бросил Конни через плечо.

И сел вслед за Рейнольдс в машину.

Брук взглянула на напарника:

— Получается, Адамс не удерживает Локхарт против её воли. Оставил одну во дворе. Она могла бы сбежать.

— Да, похоже, они спелись. На время, по крайней мере.

— Северная Каролина, — задумчиво проговорила Рейнольдс.

— Большой штат, — отозвался Конни.

Рейнольдс смотрела на него неуверенно.

— Так, давай-ка теперь попробуем сообразить, что у нас есть. В аэропорту Локхарт купила два билета на рейс до Норфолка.

— Тогда к чему им карта Северной Каролины?

— На самолёт они сесть не смогли. Иначе мы уже ждали бы их в Норфолке. Похоже, Адамс это понял и принял к сведению. Ему не составляло труда догадаться, что у нас есть договорённость с авиалиниями, благодаря чему удалось обнаружить Локхарт в аэропорту.

— Локхарт пыталась нас запутать. Использовала своё настоящее имя для покупки второго билета. Наверное, больше ничего сделать не смогла, так как документов на вымышленное имя у неё просто не было, — добавил Конни. — Так что самолёт исключался. И кредитную карту она не могла использовать, и взять машину напрокат тоже. Адамс понимал, что мы контролируем вокзалы и автобусные стоянки. Потому они и пришли к брату Ли за «хондой», а заодно и карту взяли, показывающую, что собрались в Северную Каролину.

— Кстати, если бы они долетели самолётом до Норфолка, то уже оттуда могли добраться на машине или же другим рейсом до Северной Каролины.

Рейнольдс покачала головой:

— Знаешь, все равно как-то не складывается. Если они действительно хотели попасть в Северную Каролину, почему не взяли сразу два билета туда под вымышленным именем? Ведь из Национального аэропорта масса рейсов до Роли и Шарлот. Зачем лететь через Норфолк?

— Может, и приходится лететь через Норфолк, если не хочешь попасть в города Роли и Шарлот или куда-нибудь в их окрестностях, — заметил Конни. — Но то, что они хотели добраться до какого-то местечка в Северной Каролине, — это факт.

— Но почему они не полетели через два этих крупных аэропорта?

— Возможно, Норфолк ближе к тому месту, куда они стремились попасть.

Рейнольдс на секунду задумалась.

— Роли находится посреди штата. А Шарлот — на западе.

Конни прищёлкнул пальцами:

— Восток! Побережье! Им нужно было попасть на побережье!

Рейнольдс кивнула:

— Да, там, на берегу океана, тысячи пляжных домиков. Есть где спрятаться.

Конни сник:

— Тысячи пляжных домиков...

— Прежде всего надо позвонить в службу авиалиний Бюро и выяснить, какие есть рейсы из Норфолка до побережья. Теперь рассмотрим другой вопрос — время. Их борт должен был прибыть в Норфолк в полдень. Вряд ли они хотели задерживаться в таком оживлённом месте, попадаться людям на глаза. Так что следующий их рейс должен был состояться вскоре после двенадцати. Скорее всего до того места, куда они собирались, есть регулярные рейсы. Главные авиалинии мы уже проверили. Они не резервировали билетов из Норфолка.

Конни взялся за телефон и довольно быстро получил ответ. В глазах его снова засветилась надежда.

— Ты не поверишь, но одна компания осуществляет рейсы из Норфолка до побережья.

Рейнольдс широко улыбнулась и покачала головой:

— Ну, наконец-то! Первый раз повезло. Выкладывай!

— Компания «Тархил эрвейз». Её «птички» вылетают из Норфолка в пять мест, все в штате Каролина. Килл-Девил-Хиллз, Мантео, Окракок, Хаттерас. И ещё одно местечко под названием Пайн-Айленд, неподалёку от Дак. Рейсы нерегулярные. Звонишь заблаговременно, и самолёт тебя ждёт.

Рейнольдс развернула карту, разложила на коленях.

— Так вот, здесь у нас Окракок и Хаттерас. Ближе всего к югу. — Она ткнула пальцем в карту. — Килл-Девил-Хиллз здесь. Мантео — к югу от него. А Дак вот тут, к северу.

Конни следил за движениями её пальца.

— Как-то раз проводил там отпуск. Пересекаешь мост вот здесь, едешь на север и попадаешь в Дак. А если повернуть на юг — то в Килл-Девил-Хиллз. Из этой точки до них одинаковое расстояние.

— Так что? Север или юг?

— Если они и поехали в Северную Каролину, то наверняка это была идея Локхарт. — Рейнольдс с любопытством подняла на него глаза. — Потому что именно Адамс взял карту, — объяснил Конни. — Знал бы те места, не стал бы её брать.

— Молодец, Шерлок! Что дальше?

— У Локхарт были довольно крупные деньги. Достаточно взглянуть на её дом в Маклин, сразу становится ясно, что дамочка не из бедных. Будь я на её месте, непременно прикупил бы себе ещё и миленький загородный домик. И под вымышленным именем, на всякий пожарный случай.

— И все равно вопрос остаётся. Север или юг?

Они рассматривали карту ещё какое-то время, затем Рейнольдс хлопнула себя по лбу:

— Господи, вот дурочка, как же это я сразу не догадалась! Если б тебе, Конни, понадобилось позвонить в «Тархил» и договориться о самолёте... Ответ здесь.

Конни вытаращил глаза.

— Черт, верно! — Он снова взялся за телефон, получил нужный номер. Набрал его и начал говорить, не забыв упомянуть дату, примерное время и вымышленное имя, Сьюзен Блейк.

Положив трубку, он взглянул на напарницу.

— Два дня назад в компании «Тархил» были зарезервированы два билета на рейс из Норфолка, на два часа дня. Но пассажиры так и не появились. Обычно они принимали оплату кредитной картой, но женщина, заказывавшая билеты, летала с ними и прежде, и они поверили ей на слово.

— И куда они направлялись?

— В Пайн-Айленд.

Рейнольдс радостно улыбнулась:

— А знаешь, Конни, мы с тобой молотки! Щёлкаем задачки как орехи!

Конни завёл двигатель и заметил:

— Беда только в том, что мы дали им большую фору. И добираться нам туда часов шесть, не меньше, не считая остановок. — Он взглянул на часы. — Если с остановками, то доберёмся примерно к часу ночи, не раньше.

— Лично я никуда ехать не собиралась.

— Правило Бюро номер один. Ты можешь ехать куда угодно и когда угодно, если под боком у тебя находится твой ангел-хранитель.

Рейнольдс озабоченно хмурилась:

— Как думаешь, не вызвать ли подкрепление?

Конни окинул её насмешливым взглядом:

— По-моему, стоит пригласить Масси и Фишера. Пусть вся слава достанется им.

Рейнольдс улыбнулась:

— Дай мне минутку. Надо позвонить домой, предупредить своих. А потом — полный вперёд.

## Глава 43


Потратив несколько часов, полных тревоги и самых страшных опасений, Ли все же напал на след Рене. Бывшая жена категорически отказывалась дать номер телефона в колледже. Тогда Ли сделал целую серию звонков в приёмную комиссию, деканат и прочее. Он бесстыдно лгал, умолял, угрожал и наконец получил номер. Ли очень давно не звонил дочери и вдруг почувствовал, как ему стыдно. Ничего, он наверстает, все исправит, лишь бы только с ней все было в порядке.

Соседка Рене по комнате клялась и божилась, что та ушла с занятий в сопровождении двух членов футбольной команды, причём с одним из этих парней она встречалась постоянно. Ли представился девушке, объяснил, кто он такой, и оставил на всякий случай свой номер телефона. Пусть Рене позвонит отцу, как только объявится. Закончив разговор, Ли раздобыл номер телефона шерифа графства Альбермал. Добился, чтобы к телефону подозвали самого шерифа. Им оказалась женщина. Ли сказал ей, что студентке колледжа Рене Адамс угрожали. Нельзя ли послать кого-нибудь и проверить, что там происходит? Женщина задала ему массу вопросов, в том числе и таких, на которые он не мог ответить, хотела знать, кто он, черт побери, такой. Ли так и подмывало сказать ей: «А вы проверьте последний список „Их разыскивает полиция“». Его тошнило от волнения за дочь, однако он изо всех сил старался произвести на эту женщину благоприятное впечатление и вроде бы убедил её в своей искренности. Закончив разговор, Ли снова уставился на высветившиеся на экране слова.

— Меняю Фейт Локхарт на Рене Адамс, — тихо произнёс он.

— Что?

Ли вздрогнул, обернулся и увидел Фейт. Она замерла на ступеньках лестницы с удивлённо расширенными глазами.

— В чем дело, Ли?

Казалось, лишившись дара слова, он молча протянул Фейт мобильник. Лицо его было искажено страданием.

Она прочла послание, подняла на него глаза.

— Надо звонить в полицию.

— С Рене все в порядке. Только что говорил с её соседкой по комнате и звонил в полицию. Кто-то запугивает нас. Пытается обмануть, выманить из убежища.

— Но ты же точно не знаешь...

— Ты права, — с горечью заметил Ли. — Не знаю.

— Собираешься позвонить по этому телефону?

— Наверное, именно этого они от меня и ждут.

— Они могут проследить звонок? И вообще, можно ли проследить сотовый телефон?

— Да, при наличии соответствующего оборудования. Так делается, чтобы определить, откуда звонили в 911. Метод подразумевает измерение временного расхождения между отправляющим узлом и местом возможного базирования приёмника путём исключения побочных точек прохождения сигнала... Черт! Возможно, моей девочке грозит смертельная опасность, а я тут сижу и рассуждаю на всякие дурацкие технические темы!

— Но точно определить нельзя?

— Нет. Во всяком случае, не думаю. Такое определение, как с помощью спутников, здесь невозможно. Впрочем, кто его знает... Каждую минуту в этом безумном мире какие-то проныры и задницы изобретают все новые способы влезть в твою частную жизнь. Кому, как не мне, знать, моя бывшая именно за такого и вышла.

— Ты должен позвонить, Ли.

— Ну и что, черт возьми, я им скажу? Ведь они начнут торговаться.

Фейт положила ему руку на плечо, погладила, прижалась к нему.

— Позвони им. А там посмотрим, что делать дальше. С твоей дочкой ничего не должно случиться.

Ли посмотрел на неё:

— Этого гарантировать нельзя.

— Могу гарантировать одно. Готова сделать все, что в моих силах, чтобы ей не причинили вреда.

— И даже добровольно сдаться?

— Если до этого дойдёт, готова. Не хочу, чтобы из-за меня страдали ни в чем не повинные люди.

Ли откинулся на спинку дивана.

— До сих пор всегда удавалось держать удар. А сейчас... голова идёт кругом.

— Звони им, — настойчиво повторила Фейт.

Ли вздохнул и начал набирать номер. Фейт сидела рядом и прислушивалась. Оба вздрогнули, когда после первого же гудка на том конце линии сняли трубку.

— Мистер Адамс? — Ли не узнавал этого голоса. Было в нем нечто механическое. И он подумал, что голос специально изменён с помощью технических средств. Он звучал совсем не по-человечески, отчего по коже у него пробежали мурашки.

— Да, это Ли Адамс.

— Очень мило с вашей стороны, что вы оставили номер своего мобильного у себя дома. Связаться с вами не представляло проблем.

— Я только что проверял. С моей дочерью все в порядке. И туда едет полиция. Так что ваш план похищения не...

— Мне было незачем похищать вашу дочь, мистер Адамс.

— Тогда к чему этот разговор?

— Совсем не обязательно похищать человека, чтобы убить его. Вашу дочь можно устранить сегодня, завтра, через месяц или год. По пути на занятия, во время занятий, на каникулах, даже когда она спит. Причём заметьте, постелька её стоит у окна, а комната на первом этаже. И ещё она часто засиживается допоздна в библиотеке. Так что никаких проблем.

— Ты, ублюдок поганый! Псих! Сукин сын! — Ли так яростно сжимал в руке телефон, что, казалось, вот-вот раздавит его.

Фейт вцепилась ему в плечо, стараясь успокоить.

Голос меж тем продолжил, все с тем же раздражающим спокойствием:

— Все эти спектакли вашей дочери не помогут. Где Фейт Локхарт, мистер Адамс? Все, что нам надо знать, — это где находится Фейт Локхарт. Сдайте нам её, и никаких проблем.

— И вы хотите, чтобы я вам поверил?

— У вас нет другого выхода.

— С чего вы взяли, будто мне известно, где эта женщина?

— Хотите, чтобы ваша дочь умерла?

— Но Локхарт сбежала.

— Что ж, прекрасно. Тогда на следующей неделе можете похоронить свою Рене.

Фейт дёрнула Ли за руку, показала на телефон.

— Нет, постойте, погодите! — вскричал Ли. — Ладно, согласен. Допустим, Фейт у меня. Что вы предлагаете?

— Встретиться.

— Но она по доброй воле не пойдёт на эту встречу.

— А мне плевать, как вы её туда доставите. Это ваша проблема. Так мы ждём.

— И вы позволите мне уйти?

— Можете высадить её и уехать. Обо всем остальном позаботимся мы. Вы нас ничуть не интересуете.

— Где?

Ли продиктовали адрес неподалёку от Вашингтона, округ Колумбия, на границе с Мэрилендом. Он хорошо знал эти места. Совсем безлюдные.

— Но мне надо успеть добраться туда. Кругом полно копов. На это уйдёт несколько дней.

— Завтра ночью. Ровно в двенадцать.

— Черт, я могу не успеть!

— В таком случае предлагаю выехать немедленно.

— Послушайте! Если вы хоть пальцем тронете мою дочь, я вас найду, достану из-под земли, кем бы вы там ни были, черт бы вас подрал! Богом клянусь! Сначала переломаю каждую косточку, а уж потом...

— Мистер Адамс, можете считать себя счастливейшим человеком на свете. И знаете почему? Потому что мы не принимаем вас всерьёз. Не думаем, что вы представляете для нас хоть какую-то угрозу. И сделайте одолжение: когда идёте, не оборачивайтесь. Нет, в соляной столб вы, конечно, не превратитесь, но зрелище будет не из приятных, обещаю. — И голос умолк.

Ли опустил телефон. Несколько минут Ли и Фейт молчали.

— Ну и что же нам теперь делать? — спросил наконец Ли.

— Дэнни обещал скоро приехать.

— Отлично. Но мне назначен срок. Завтра ночью, ровно в двенадцать.

— Если Дэнни задержится, поедем туда без него. Но сначала следует вызвать подкрепление.

— Это кого же? ФБР, что ли? — Фейт кивнула. — Но, Фейт, я вовсе не уверен, что нам удастся объяснить все федералам и за год, не то что за один день.

— Это наш единственный выход, Ли. Если Дэнни прибудет вовремя и придумает лучший план, так тому и быть. Но если не получится, я позвоню агенту Рейнольдс. Она нам поможет. Я знаю эту женщину, я заставлю её помочь. — Фейт крепко сжала его руку. — И обещаю, ничего с твоей дочерью не случится.

Ли держал Фейт за руку, от всего сердца надеясь, что она права.

## Глава 44


На Капитолийском холме у Бьюканана к концу дня было назначено несколько встреч. Аудитория, по его понятиям, была самая неблагодарная. Все равно, что бросать мячик в океанскую волну. Он или отлетит обратно и ударит тебя в лицо, или же затеряется в волнах. Впрочем, сегодня последний раз. Ничего этого больше не будет.

Водитель высадил его у Капитолия. Бьюканан прошёл по широким ступеням к главному входу, с той стороны, где располагался сенат. Войдя в здание, отправился по лестнице на второй этаж, где находились самые закрытые для посторонних помещения. Уже оттуда он поднялся этажом выше, туда, где люди перемещались без всяких ограничений.

Бьюканан знал: теперь по пятам за ним идёт куда больше людей. И поскольку большинство присутствующих были в чёрных костюмах, отличить преследователей от других было трудно даже ему, столь хорошо знакомому с местной обстановкой. И все же попалось несколько мужчин, выглядевших, на взгляд Бьюканана, в этих стенах немного неуместно. Очевидно, то были агенты ФБР и люди Торнхила. После стычки в машине мистер Лягушка явно позаботился о подкреплении. Бьюканан улыбнулся. Что ж, прекрасно. Отныне он будет называть этого человека из ЦРУ мистер Лягушка, не иначе. Ведь шпионы обожают разные клички. А эта как нельзя более подходит Торнхилу. Оставалось лишь надеяться, что его, Бьюканана, жало окажется достаточно ядовитым. А блестящая спина Лягушки — не слишком скользкой.

Итак, поднявшись на третий этаж и свернув влево, Бьюканан увидел дверь. Возле неё стоял средних лет мужчина в костюме. На двери не было медной таблички, указывающей, чей это офис. Зато прямо за ней находилась дверь в кабинет Франклина Грэхема, парламентского пристава. Он был обязан следить за соблюдением законодательства, обеспечивать кворум, наблюдать за порядком и следованием протоколу. Грэхем был старым добрым другом Бьюканана.

— Рад тебя видеть, Дэнни, — сказал человек в костюме.

— Привет, Фил! Как спина?

— Врачи говорят, нужна операция.

— Послушай меня, не позволяй им резать себя. А если вдруг разболится, так самое проверенное средство — это выпить стаканчик крепкого виски, спеть весёлую песенку и заняться любовью с женой.

— Песни, выпивка и любовь... Мне нравится твой совет, — улыбнулся Фил.

— Какого ещё совета можно ждать от ирландца?

Фил рассмеялся:

— Хороший ты человек, Дэнни Бьюканан!

— Знаешь, зачем я здесь?

Фил кивнул:

— Да. Мистер Грэхем сказал мне. Заходи.

Он открыл дверь, и Бьюканан вошёл в комнату. Затем Фил затворил дверь, а сам остался снаружи, но не заметил, что за всеми этими действиями и перемещениями наблюдают двое мужчин, небрежно прогуливающихся по коридору.

Агенты резонно рассудили, что раз Бьюканан зашёл в эту комнату, то должен из неё же и выйти. И теперь ждали. Ведь они как-никак находятся на высоком третьем этаже. Куда деваться их подопечному, не вылетит же он в окно, в конце-то концов.

* * *

Оказавшись в кабинете, Бьюканан схватил с крючка на стене плащ-дождевик. К счастью для него, на улице накрапывало. На другом крючке висела жёлтая каска. Он надел и её. Затем достал из портфеля очки с толстыми выпуклыми стёклами в широкой оправе и рабочие перчатки. Теперь, спрятав портфель под плащом, Бьюканан мог хотя бы издали сойти не за лоббиста, а за какого-нибудь работягу.

В другом конце комнаты находилась ещё одна дверь. Бьюканан снял с неё цепочку. За дверью была лестница. Он поднялся по ней, открыл ещё одну дверь, закрытую на засов, и снова увидел лестницу, на этот раз совсем узкую. Бьюканан поднялся по ней, отодвинул ещё один засов, откинул люк и оказался на крыше Капитолия.

Мало кто знал, что именно за этой дверью на третьем этаже скрывается потайной ход наверх, на крышу, чтобы менять флаги над Капитолием. Здешние старожилы даже подшучивали, говоря, что флаги меняются постоянно, некоторые висят лишь несколько секунд, а все потому, что члены парламента срывают их и посылают «звезды и полосы» домой, родственникам, в качестве сувениров. Бьюканан потёр лоб. Господи, что за город!

Он глянул с крыши вниз. Там, перед зданием Капитолия, сновали люди, спеша, возможно, на встречи с другими людьми, в чьей помощи они нуждались. И внезапно ему показалось, что борьба всех этих эго, все эти раздоры, интриги, закулисные схватки, самые высокие в мире ставки, выше которых не бывает, все это выдохлось, поблекло, потеряло былое значение. При созерцании этой сцены на ум приходило только одно сравнение: огромный муравейник. Или: винтики и колёсики хорошо смазанной машины демократии. Но муравьи суетятся ради одной цели — выживания. «Впрочем, может, и мы тоже ради этой же цели», — подумал он.

Бьюканан взглянул на крышу Капитолия, на то место, где на протяжении полутора веков располагалась пристройка, так называемая Дамская библиотека. Недавно её размонтировали и убрали с помощью вертолёта, а всю грязь, скопившуюся за полтора столетия, тщательно вычистили. Жаль, что человеческие грехи нельзя отмыть с той же лёгкостью.

И вдруг Бьюканану захотелось совершить безумный поступок — сигануть с этой крыши. Что ж, он так и сделал бы, наверное, если бы его не сжигало более сильное желание: победить Торнхила во что бы то ни стало. К тому же этот поступок расценили бы, как проявление трусости. А он, Бьюканан, был кем угодно, только не трусом.

По периметру всей крыши Капитолия тянулся карниз. По нему Бьюканану и предстояло совершить вторую часть путешествия. Точнее говоря, побега. В боковом крыле, где находилась нижняя палата конгресса, также имелась небольшая комнатка в мансарде, используемая для поднятия и спуска флагов. Бьюканан быстро перешёл к этому крылу, нашёл люк в крыше, спустился по узкой лестнице, и, оказавшись в комнатке, снял жёлтую каску и перчатки, а очки оставил. Затем достал из портфеля шляпу с узкими полями, надел её, поднял воротник плаща, глубоко вздохнул, отворил дверь и вышел. И здесь тоже толпами сновали люди, но никто не обратил на него внимания.

Спустя минуту Бьюканан уже выходил из Капитолия через малоприметную заднюю дверь, о существовании которой знало лишь несколько старожилов. На улице его ждала машина. И ещё через полчаса он оказался в Национальном аэропорту, где частный двухмоторный самолёт с включёнными двигателями ожидал своего единственного пассажира. Несколько минут спустя пилот получил разрешение на взлёт. И когда вскоре после взлёта Бьюканан выглянул в окошко иллюминатора, столица уже исчезала из виду. Сколько же раз случалось ему наблюдать это зрелище, находясь в воздухе?..

— Слава тебе, Господи, — тихо пробормотал он.

## Глава 45


Торнхил направлялся домой после напряжённого и очень плодотворного рабочего дня. Адамс, можно считать, попался, так что и Фейт Локхарт они скоро возьмут. Нет, конечно, этот частный сыщик мог попытаться обмануть их, но Торнхил сомневался в этом. Он уловил в голосе Адамса нескрываемый страх за дочь. Слава Богу, что большинство людей имеют семьи. Иначе воздействовать на них было бы куда труднее. В общем, день удался. Он ещё не знал, что скоро раздастся телефонный звонок и изменит все.

— Да? — Уверенность Торнхила испарилась, как только ему доложили, что Дэнни Бьюканан непостижимым образом исчез, как сквозь землю провалился. — Найти его! — злобно рявкнул в трубку Торнхил и отключился. Что за игру затеял этот тип? Задумал ли он этот побег раньше, или же действовал спонтанно? И что его побудило? Возможно, ему каким-то образом удалось связаться с Локхарт? Тревожный сигнал. Если теперь они начнут действовать вместе, ничего хорошего ему, Торнхилу, не светит. Он вспомнил разговор в машине. Бьюканан демонстрировал там свой обычный нрав, играл в словесные игры, иначе говоря, хорохорился. Но ведь толком ничего нового так и не сказал. Что подтолкнуло его к таким решительным действиям?

Торнхил раздражённо забарабанил пальцами по лежавшему у него на коленях кейсу, а когда перевёл взгляд на кожаную крышку, рот его непроизвольно открылся. Портфель! Чёртов портфель! Ведь он сам снабдил Бьюканана портфелем с вмонтированным в него записывающим устройством! Тот разговор в машине... Он, Торнхил, практически признался в том, что агента ФБР убили по его приказу. Бьюканан заманил его в ловушку, заставил разболтаться и записал всю беседу. Записал с помощью оборудования ЦРУ. Вот двуличный мерзавец!

Торнхил вновь схватил телефон. Пальцы так дрожали, что два раза он набирал не тот номер.

— Его портфель. Там записи. Найдите его. И самого Бьюканана. Это приказ. Вы должны его найти, ясно? Должны!

Он бросил трубку и вжался в мягкое сиденье. Великий стратег и мастер-разработчик тысячи тайных, самых дерзких и хитроумных операций, так прокололся! Торнхила совершенно потрясло такое развитие событий. Ведь теперь Бьюканан вполне способен утащить его на дно. Сбежал неведомо куда, и при нем доказательства, которые могут уничтожить, раздавить Торнхила. Нет, уж если идти на дно, так только вместе с Бьюкананом. Другого выхода нет.

Стоп! Погоди-ка... Скорпион! Лягушка! Теперь невинная на первый взгляд притча приобретала совсем иной смысл. Итак, Бьюканан сознательно намеревался пойти на дно и прихватить с собой Торнхила. Высокопоставленный сотрудник ЦРУ ослабил узел галстука, выпрямился и попытался преодолеть охватившую его панику.

«Нет, Роберт, такой конец тебе ни к чему, — подумал он. — Нельзя допустить, чтобы после тридцати пяти лет безупречной службы дело кончилось этим. Успокойся. Надо не спеша подумать, все взвесить. От этого зависит твоё место в истории. Нельзя допускать, чтобы этот человек взял над тобой верх». И постепенно дыхание Торнхила выровнялось.

Вполне возможно, что Бьюканан хочет использовать эту плёнку в качестве страховки. Зачем ему проводить остаток дней в тюрьме, когда можно тихо исчезнуть? Нет, вряд ли он передаст эту плёнку властям. Ему есть что терять, как и Торнхилу. Не настолько же он мстителен, в конце-то концов. Тут вдруг Торнхилу вспомнилась картина. Неужели это все из-за какой-то дурацкой картины? А что, если именно она подтолкнула Бьюканана к подобным действиям?.. Не надо было отбирать у него эту проклятую картину. Ну, ничего, все ещё можно исправить. Он оставит Бьюканану сообщение на автоответчике, скажет, что вернёт ему эту драгоценность. Торнхил набрал номер, продиктовал сообщение, а потом позвонил своим людям и велел вернуть картину в дом Бьюканана.

Торнхил откинулся на спинку сиденья, выглянул в окно и почувствовал, как былая уверенность вновь возвращается к нему. Один туз в рукаве у него остался. У хорошего командира всегда есть резерв. Торнхил сделал ещё один телефонный звонок и услышал первую за последний час хорошую новость; эта информация только что поступила по тайным каналам. Лицо его просветлело, мрак постепенно рассеивался. Ничего, все обойдётся, все вернётся на круги своя. На губах его заиграла лёгкая улыбка. Вырвать победу, когда находишься на грани поражения, — вот в чем истинная сладость прирождённого воина. Это может состарить мужчину сразу на несколько десятков лет или же увенчать его лаврами. Или и то, и другое.

Через несколько минут Торнхил вышел из машины и направился по дорожке к своему красивому и ухоженному дому. У двери его встретила безупречно одетая жена, легонько и благопристойно клюнула в щеку. Она недавно вернулась с какого-то благотворительного мероприятия в загородном клубе. «Только и делает, что возвращается с какого-нибудь очередного благотворительного мероприятия», — пробормотал Торнхил. Пока он гоняется за террористами, наводнившими страну, она посещает дефиле мод, где по подиуму разгуливают молодые плоскогрудые девицы с томными бессмысленными глазами и ногами, растущими от ушей. И демонстрируют наряды, даже не прикрывающие причинных мест. Он едва ли не каждый день спасает мир, а его супруга уже с утра поедает тарталетки с икрой и запивает шампанским в обществе таких же богатых бездельниц. По мнению Торнхила, богатые бездельники столь же глупы, как и не получившие образования бедняки, разума у них меньше, чем у коров. Коровы, по крайней мере, способны осознать свою зависимость. «Я малооплачиваемый государственный служащий, — размышлял далее Торнхил. — И стоит мне только ослабить хватку, от всех богатых и влиятельных мира сего останется лишь эхо жалобных криков».

Краем уха Торнхил слышал неиссякаемый поток болтовни — бессвязный рассказ жены о том, как она провела день. Он поставил кейс, приготовил себе коктейль, вошёл в кабинет и закрыл за собой дверь. Сам Торнхил никогда не рассказывал жене о том, как провёл день. Она, к примеру, могла передавать пустяковую сплетню, услышанную от своего, о, совершенно изумительного, шикарного, прославленного парикмахера, который, в свою очередь, услышал её от какой-то другой клиентки, с таким видом, точно завтра весь мир рухнет в тартарары. Торнхил никогда не говорил с женой на серьёзные темы. И ему, по сути, было все равно, как она проводит время. Но эти тарталетки с икрой и шампанское с утра... нет, это, пожалуй, слишком.

По иронии судьбы кабинет Торнхила очень походил на кабинет Бьюканана. В нем не было ничего лишнего: ни памятных вещиц, ни снимков, ни сувениров. Что и понятно, ведь он, в конце концов, шпион. Или прикажете брать пример с этих идиотов, агентов ФБР, и носить футболки и кепки с эмблемой из трех букв «ЦРУ»? При этой мысли Торнхил чуть не подавился виски. Нет, его служба была не видна общественности, зато её знали и ценили люди значительные и понимающие. Страна благодаря ему жила гораздо лучше, хотя обычные люди этого не сознавали. Все правильно, так и должно быть. Незачем ждать восторгов и восхищения масс. Глас тупого невежественного большинства, как известно, никогда не был истиной в последней инстанции. Торнхил делал это из чувства гордости. Он гордился собой, гордился своей преданностью стране.

Торнхил подумал об отце. Этот истинный патриот унёс все свои тайны и триумфы в могилу. Служба и честь. Нет ничего важнее этих понятий.

Даст Бог, скоро и его сын сделает очередной успешный шаг в карьере. Как только Фейт объявится, её следует уничтожить. А что делать с Адамсом? Совершенно очевидно, что и он должен умереть. Торнхил солгал по телефону этому человеку и теперь со всей ясностью понимал: ложь и предательство зачастую весьма эффективные инструменты в его ремесле. Ничего страшного или постыдного в этом нет, такая уж у него работа. Просто надо всегда проводить чёткую грань между работой и частной жизнью, где лжи и грязным махинациям нет места. До сих пор Торнхил справлялся с этим. Достаточно спросить его жену, заядлую посетительницу загородных клубов. Утром Торнхил мог начать тайную операцию где-нибудь в Центральной Америке, а вечером спокойно играть и выигрывать в бридж в Клубе конгрессменов. Все это сочеталось у него чертовски органично.

И кто бы что там ни говорил о недостатках его агентства, к своим людям Торнхил всегда относился прекрасно. Вытаскивал их из самых сложных и запутанных ситуаций, если возникала такая необходимость. Никогда не оставлял агента или офицера ЦРУ без помощи и поддержки. И на задания отправлял, точно зная, что они с ними справятся. За время работы у него развилось чутьё к таким вещам, и ошибался он крайне редко. И ещё Торнхил избегал заигрывать с сильными мира сего. В отличие от многих сотрудников агентства, он никогда не говорил политикам того, что они хотят услышать. А многие его коллеги только этим и занимались, что приводило к самым катастрофическим последствиям. Торнхил просто выполнял свою работу, вот и все, осознавая весь груз лежащей на нем ответственности. Ещё два года — и груз этот падёт на плечи его преемника. Он уйдёт из этой организации с высоко поднятой головой и сознанием выполненного долга. Никакой другой награды ему не надо. Никаких благодарностей и прочего. Служба и честь. Торнхил поднёс к губам бокал и выпил за упокой души отца, достойнейшего из людей.

## Глава 46


— Пригнись, Фейт, не высовывайся, — сказал Ли, приблизившись к окну, выходящему на улицу. Пистолет он держал наготове, не сводя глаз с мужчины, который в этот момент вылезал из машины перед домом. — Это Бьюканан? — спросил он.

Фейт осторожно выглянула из-за занавески и с облегчением выдохнула:

— Да, это он.

— Ладно, иди и открой дверь. Я тебя прикрою.

— Зачем? Я же сказала, это Дэнни.

— Прекрасно. Тогда ступай и впусти Дэнни в дом. Лишний риск мне ни к чему.

Окинув его сердитым взглядом, Фейт пошла к двери и приоткрыла её. Бьюканан проскользнул внутрь, и она тут же заперла за ним дверь. Они крепко обнялись. Ли наблюдал за этой трогательной сценой с лестницы; полы его пиджака были распахнуты и открывали кобуру с пистолетом. Фейт и Бьюканан все не размыкали объятий, и по щекам их бежали слезы. При виде этого Ли испытал приступ ревности. Правда, он быстро прошёл: Ли заметил, что объятия эти чисто дружеские, даже родственные. Так встречаются после долгой разлуки отец и дочь, две близкие души, которых разлучили жизненные обстоятельства.

— А вы, должно быть, Ли Адамс, — сказал Бьюканан и протянул ему руку. — Уверен, вы сожалеете о том дне, когда решили принять моё предложение.

Ли крепко пожал ему руку.

— Нет. Хотя, конечно, сюрпризы были. И вообще, я подумываю о специализации именно в этой области, поскольку на свете не так много людей, способных вытворять подобные глупости.

— Слава Богу, что именно вы оказались рядом и защитили Фейт.

— Вообще-то у меня довольно неплохо получается защищать Фейт. — Ли и Фейт обменялись улыбами. Затем Ли вновь перевёл взгляд на Бьюканана. — Правда, у нас тут возникло одно осложнение, весьма существенное. Идёмте на кухню. Лучше выслушать это за выпивкой.

Они уселись за кухонный стол, и Ли рассказал Бьюканану об истории с дочерью.

Тот вскипел:

— Вот ублюдок!

— Скажите, а у этого ублюдка есть имя? — спросил Ли. — Очень хотелось бы услышать. Знать, как обращаться при встрече.

Бьюканан покачал головой:

— Поверьте, лучше избегать этой встречи.

— Кто за всем этим стоит, Дэнни? — Фейт коснулась его руки. — Думаю, я имею право знать.

Бьюканан покосился на Ли.

Тот вскинул руки вверх:

— Извините, но я остаюсь. Как сторона очень заинтересованная. К тому же, вы сами втянули меня во все это дело.

Помолчав, Бьюканан заговорил:

— Это влиятельные, могущественные люди, состоящие на государственной службе. Так уж случилось. Ничего больше пока не скажу, чтобы не увеличивать грозящую вам опасность.

Фейт потрясли слова Бьюканана.

— Как же так? Выходит, нас пытается убить наше же правительство?

— Джентльмен, с которым мне пришлось иметь дело, похоже, выбрал свой, особый, путь. И у него есть весьма впечатляющие силы и средства.

— Значит, дочери Ли действительно грозит опасность?

— Да. Как правило, этот человек недоговаривает.

— Зачем вы приехали сюда, Бьюканан? — спросил Ли. — Вам удалось сбежать от этого типа. По крайней мере, я искренне надеюсь, что это именно так. Вы могли бы исчезнуть, затеряться; укромных мест миллионы. Так зачем было приезжать сюда?

— Я втянул вас обоих в эту историю. Я должен и вытащить.

— Ладно. Но каков бы ни был ваш план, советую включить в него операцию по спасению моей дочери. Только в этом случае можете на меня рассчитывать.

— Думаю, мне следует позвонить агенту ФБР, с которой я работала, — вставила Фейт. — Брук Рейнольдс. Рассказать ей, что происходит. Она возьмёт дочку Ли под защиту.

— До конца её жизни? — Бьюканан покачал головой. — Сомнительно. Нет, это вряд ли поможет. Нам следует отрубить головы этой гидре, выкорчевать гадину с корнем и сжечь. Иначе мы зря потратим время.

— Но как именно вы собираетесь это сделать? — спросил Ли.

Бьюканан открыл портфель и вынул из маленького потайного кармашка крошечный кассетный магнитофон.

— С помощью вот этого. Мне удалось записать джентльмена, о котором я говорил. Здесь, на этой плёнке, он признается, что лично распорядится убить агента ФБР, а также в прочих неблаговидных делах.

Впервые за все время встречи в глазах Ли засветилась надежда.

— Вы это серьёзно?

— Этот господин не располагает к шуткам.

— Стало быть, мы можем использовать эту плёнку, чтобы держать пса на коротком поводке, да? Он нанесёт нам удар, а мы его уничтожим? Он это знает. А потом вырвем клыки гадине.

Бьюканан задумчиво кивнул:

— Именно так.

— А как с ним связаться, знаете? — спросил Ли.

Бьюканан снова кивнул:

— Уверен, он уже понял, что я его записал. И теперь пытается сообразить, каковы мои намерения.

— Лично я намерен позвонить этой гадине сейчас же. Нет, лучше вы сами позвоните. И скажите, чтобы держался подальше от моей девочки. Как можно дальше! Поскольку я не верю этому сукиному сыну, лучше мне подстраховаться. Поставить у входа в комнату Рене нескольких парней из подразделения «Морские львы»10 на всякий случай. Может, и сам там появлюсь на всякий пожарный. Им понадобилась Рене? Что ж, пусть попробуют взять! Только через мой труп!

— Не уверен, что это хорошая идея, — заметил Бьюканан.

— Не уверен, что должен спрашивать у вас разрешения, — парировал Ли.

— Ли, пожалуйста! — вмешалась Фейт. — Дэнни старается помочь нам.

— Всего этого кошмара не случилось бы, если бы он был откровенен со мной с самого начала. Поэтому извините, но я не намерен делать вид, что этот человек — мой лучший друг.

— Я понимаю и разделяю ваши чувства, мистер Адамс, — сказал Бьюканан. — Но вы сами призвали меня на помощь, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам и вашей девочке. Клянусь.

Ли немного успокоился, его убедил искренний тон Бьюканана.

— Ладно, признаю, у вас была веская причина приехать сюда. И если удастся остановить этих убийц, вам это зачтётся. Ну а потом все мы должны убраться отсюда к чёртовой матери, и как можно быстрее. Один раз я уже звонил этому психу по своему мобильнику. Уверен, с момента моего звонка он пытается вычислить наше местонахождение. А когда позвоните вы, это только даст ему дополнительную информацию.

— Понял. В моем распоряжении частный самолёт. Ждёт на взлётной полосе, неподалёку от дома.

— Помогли высокопоставленные друзья?

— Один друг. Сенатор этого штата, Рассел Уорд.

— Славный старина Расти, — улыбнулась Фейт.

— Вы убеждены, что за вами не было «хвоста»? — Ли бросил взгляд на входную дверь.

— Не было и быть не могло. Уж в чем, в чем, а в этом я убеждён совершенно.

— Если этот ваш парень так ловок, как вы уверяете, я бы на вашем месте не был уверен. — С этими словами Ли протянул Бьюканану мобильный телефон. — А теперь, прошу, звоните.

## Глава 47


Телефонный звонок Бьюканана застал Торнхила дома, в кабинете. Связь с внешним миром он оборудовал так, что звонок к нему нельзя было проследить. Это на тот случай, если Бьюканан находился, допустим, в штаб-квартире ФБР. К тому же телефонный аппарат Торнхила был снабжён специальным устройством, искажающим голос, что делало идентификацию личности практически невозможной. Вместе с тем люди Торнхила продолжали вычислять местонахождение Бьюканана, однако до сих пор положительных результатов это не принесло. Несмотря на настоящий бум в области коммуникационных технологий, возможности ЦРУ были не безграничны. Эфир наводнён различными электронными сигналами, и поэтому проследить звонок с мобильного телефона на какой-то определённый номер чертовски сложно.

Агентство национальной безопасности смогло бы проследить этот звонок с помощью тарелкообразной антенны размером со средний стадион. Это суперсекретное агентство владело такими техническими возможностями, в сравнении с которыми меркли все приспособления и аппаратуры ЦРУ. И Торнхил прекрасно знал это. Поговаривали, будто количества информации, которую АНБ постоянно выкачивает буквально из воздуха, хватило бы на то, чтобы каждые три часа заново заполнять библиотеку конгресса. В байтах то были целые Эвересты. Торнхил и сам неоднократно пользовался информационными услугами агентства. Однако АНБ (в кругах приближённых его в шутку называли «Агентства Нет Бездарнее») контролировать было сложно. И Торнхилу не хотелось посвящать тамошних специалистов в дела столь деликатного свойства. Ничего, сам как-нибудь справится.

— Знаешь, зачем я звоню? — спросил Бьюканан.

— Плёнка. Очень личного характера.

— Приятно иметь дело с человеком, считающим себя сведущим и сообразительным.

— Хотелось бы иметь доказательство, если это не слишком вас затруднит, — ледяным тоном ответил Торнхил.

Бьюканан включил магнитофон и дал ему прослушать часть записанного в машине разговора.

— Спасибо, Дэнни. Итак, твои условия?

— Во-первых, и близко не подходи к дочери Ли Адамса. Это главное и непременное условие. Забудь про неё раз и навсегда.

— А ты, случайно, сейчас не в обществе мистера Адамса и мисс Локхарт? — осведомился Торнхил.

— Второе. То же условие относится и к нам троим. Если заметим что-то подозрительное, плёнка тут же отправится в ФБР.

— Во время нашей последней беседы ты вроде бы говорил, что уже располагаешь средствами уничтожить меня раз и навсегда.

— Я соврал.

— Адамс и Локхарт знают о моей роли?

— Нет.

— Могу ли я тебе верить?

— А зачем сообщать им это? Чтоб подвергнуть ещё большей опасности? Они хотят одного: выжить. Довольно распространённое желание в наши дни. И тут, боюсь, тебе придётся поверить мне на слово.

— Как же поверить, если ты сам только что признался во лжи?

— Ничего не поделаешь, поверить придётся. Ну, что скажешь?

— А как же мой долгосрочный план?

— В данный момент мне на него плевать.

— Почему ты сбежал?

— А ты поставь себя на моё место. Как бы ты поступил?

— Я никогда и ни при каких обстоятельствах не смог бы поставить себя на твоё место, — презрительно отрезал Торнхил.

— Слава Богу, что не все на тебя похожи. Так что? Договорились?

— Похоже, выбора у меня нет?

— Именно, — ответил Бьюканан. — И заруби себе на носу: если с кем-то из нас что-то случится, тебе конец. Но если будешь играть честно, цели своей достигнешь. И тебя ждёт непреходящая слава.

— Всегда приятно иметь дело с умным человеком, Дэнни.

В трубке щёлкнуло, Бьюканан отключился. Несколько минут Торнхил сидел неподвижно, пытаясь осмыслить ситуацию. Потом сделал ещё один звонок и, похоже, остался разочарован услышанным. Проследить не удалось. Что ж, неудивительно. Торнхил не слишком на это рассчитывал. Однако один туз в рукаве по-прежнему оставался. Он снова набрал номер, и на этот раз новость обрадовала его. Даже губы расплылись в улыбке. Слава Богу, Дэнни оказался прав, назвав его человеком сведущим и сообразительным. Если учитываешь все, даже непредвиденные обстоятельства, ты практически непобедим.

Сейчас Бьюканан с Локхарт, в этом он почти уверен. Две его золотые птички заняли одно гнёздышко. И это значительно упрощает задачу. Тут Бьюканан сам себя перехитрил.

Торнхил собрался подлить себе ещё виски, но дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула жена. Не хочет ли он поехать в клуб вместе с ней? Сегодня там турнир по бриджу. Ей только что позвонили и пригласили. Одна пара отказалась от участия, и они спрашивают, не желают ли Торнхилы занять её место.

— Вообще-то — ответил он, — в данный момент у меня партия в шахматы. — Жена удивлённо оглядела кабинет. — На расстоянии, дорогая. — Торнхил кивком указал на настольный компьютер. — Знаешь, на какие чудеса способны современные технологии? Ты можешь вступить в бой, даже не видя лица своего противника.

— Ну, смотри, не слишком засиживайся, — сказала она. — Ты очень уж много работаешь. Помни, человек ты уже не молодой.

— Зато я вижу свет в конце туннеля, — усмехнулся Торнхил. И на этот раз он говорил чистую правду.

## Глава 48


Рейнольдс и Конни добрались до городка Дак в Северной Каролине примерно в час ночи, сделав по пути лишь одну остановку, чтобы заправиться и перекусить. Вскоре они уже подъезжали к Пайн-Айленд. Улицы были погружены во тьму, все магазины и заведения закрыты. Им ещё повезло, что удалось найти одну круглосуточную автозаправку. Рейнольдс взяла два кофе и несколько печений, Конни тем временем выяснил у служащего, где находится местный аэродром. Затем они сели в машину, ели и соображали, как лучше поступить дальше.

— Я позвонил своим ребятам, — сказал Конни, размешивая сахар в пластиковом стаканчике. — Интересный поворот. Бьюканан исчез.

Рейнольдс, откусившая кусочек печенья, едва не подавилась от неожиданности.

— Как, черт возьми, это произошло?

— Да никто толком ничего не знает. Кому-то наверняка крепко досталось.

— Что ж, одно хорошо. На нас с тобой взвалить вину не удастся.

— Не слишком обольщайся на этот счёт. Взваливать вину на козлов отпущения — в этом деле в округе Колумбия здорово поднаторели. И наше Бюро — не исключение.

Тут Рейнольдс озарило.

— А тебе не кажется, Конни, что Бьюканан помчался на свидание с Локхарт? Что именно с этой целью он и удрал?

— Ну, если нам удастся найти их обоих, тебя точно назначат директором Бюро.

Рейнольдс улыбнулась:

— Обойдусь. Мне достаточно того, чтобы сняли все обвинения и позволили вернуться к работе. Но возможно, Бьюканан действительно едет к ней. Когда они его упустили?

— В начале вечера.

— Тогда не исключено, что он уже там, если добирался самолётом.

Конни задумчиво, мелкими глотками, прихлёбывал кофе.

— Как думаешь, почему Бьюканан и Локхарт должны быть сейчас вместе?

— Не забывай, если мы правы и Бьюканан действительно нанял Адамса, то Адамс мог ему позвонить. Ну и они о чем-то договорились.

— Это если сам Адамс ни в чем таком не замешан. Но он ни за что не позвонил бы Бьюканану, если бы думал, что тот может чем-то навредить Локхарт. После всего того, что нам удалось выяснить, я уверен, этот парень из тех, кто готов защитить.

— Согласна. Но возможно, Адамс узнал или обнаружил нечто такое, что убедило его в непричастности Бьюканана ко всем этим трагическим событиям. И тогда он попытается объединиться с Бьюкананом и узнать, что происходит и кто пытался убить Локхарт.

— Кто стоит за всем этим? Может, власти какой-то страны, с которыми работал Бьюканан? Если всплывёт правда, они опозорятся перед всем миром. Веский мотив для убийства, — заметил Конни.

— Мне не даёт покоя одно обстоятельство, — начала Рейнольдс, и Конни насторожённо взглянул на неё. — Во всем этом деле концы с концами не сходятся. Появляются какие-то люди, выдают себя за агентов ФБР. Похоже, кто-то хочет проследить за каждым нашим шагом.

— Кен Ньюман?

— Возможно. Но и здесь не улавливаю смысла. Ведь Кен начал получать наличные довольно давно. А что, если все это время он был чьим-то осведомителем? Или же за всем этим кроется кто-то другой?

— И ещё не забывай: этот кто-то пытался тебя скомпрометировать. Для махинаций со счетами нужен опыт.

— Вот именно. И потом, не слишком верится, что здесь действовала рука спецслужб иностранных государств.

— Послушай, Брук, все эти страны постоянно занимаются промышленным шпионажем против нас. Черт, даже самые преданные наши союзники делают это, крадут у нас технологии, потому что самим недостаёт ни средств, ни мозгов. Да и границы у нас слишком прозрачные, так что попасть в страну им ничего не стоит. Сама знаешь.

Рейнольдс глубоко вздохнула и какое-то время молчала, вглядываясь во тьму, царившую за пределами ярко освещённой бензозаправочной станции.

— Пожалуй, ты прав. И вместо того, чтобы пытаться вычислить, кто за всем этим стоит, нам лучше поскорее найти Локхарт и всю её честную компанию. И спросить их.

— Поддерживаю твой план целиком и полностью. — Конни включил мотор, резко взял с места, и машина умчалась во тьму.

* * *

Найдя взлётно-посадочную полосу, Рейнольдс и Конни долго кружили по улочкам посёлка, высматривая «хонду-голдуинг». Почти все пляжные домики казались нежилыми, что облегчало и одновременно затрудняло их задачу. Круг поисков значительно сужался, но и спросить было некого.

И вот наконец Конни заметил «хонду». Мотоцикл стоял под навесом во дворе довольно большого дома. Рейнольдс выбралась из машины, чтобы подойти и проверить, сходятся ли номера. Подозрения подтвердились: на «хонде» был тот же номер, что сообщил им Рик. После этого они отъехали от дома на безопасное расстояние, в дальний конец улицы, выключили фары и стали обсуждать, как действовать дальше.

— Давай сделаем так, — предложила Рейнольдс. — Я попробую войти с главного входа, а ты — через заднюю дверь. — Снова взглянув на погруженный во тьму дом, она почувствовала, как по коже пробежали мурашки при одной мысли о том, что здесь, совсем рядом, в каких-то пятидесяти футах от них, находятся люди, способные пролить свет на загадочные события последних дней.

Конни покачал головой:

— Нет, мне это не нравится. Наличие «хонды» означает, что Адамс тоже там.

— Пушку у него забрали.

— Да такой парень первым делом достанет себе другую пушку, разве не ясно? И если мы войдём, пусть даже сыграет роль фактор внезапности, реакцию его предугадать сложно. Короче, одного из нас он спокойно может завалить. — Конни взглянул на Рейнольдс. — Кстати, у тебя пушку тоже отобрали, так что разлучаться нам сейчас никак нельзя.

— Но ведь ты сам говорил, что этот Адамс, судя по всему, вовсе не плохой парень.

— Предполагать — это одно. А быть уверенным — совсем другое. И у меня нет ни малейшей охоты рисковать чьей-то жизнью. И потом, представь на минутку — к людям в дом среди ночи врываются посторонние, пусть даже с самыми благими намерениями. Может и ошибочка выйти. Я хочу, чтобы ты вернулась к своим ребятишкам живой и невредимой. Да и своя шкура тоже дорога.

— Так что же нам делать? Дождаться утра и вызвать подкрепление?

— Если вызвать местных, то через час об этом происшествии раструбят все телекомпании. Представляешь, какую реакцию это вызовет в штаб-квартире?

— Тогда, наверное, надо дождаться, когда они захотят уехать на «хонде». И после этого догнать и задержать.

— Нет, ты знаешь, я бы предпочла понаблюдать за этим домом. Если они выйдут, мы войдём. Если повезёт и выйдет одна Локхарт, без Адамса, задержим её. Надо придумать, как выманить оттуда Адамса, вот что!

— А если они не выйдут? Ни поодиночке, ни вместе?

— Ну тогда и будем решать, что делать дальше.

— Не хотелось бы снова потерять их, Конни.

— Вряд ли они побегут к берегу, сядут в лодку и уплывут в Англию. Адамс потратил немало усилий, чтобы раздобыть этот транспорт. И мотоцикл он не бросит, потому что заменить его просто нечем. Куда направится он, туда и его «хонда». А проследить за ней нам особого труда не составит.

На этом споры закончились, и они стали ждать.

## Глава 49


На ночь Ли устроился на кушетке внизу, положив пистолет на живот. Спал он беспокойно, несколько раз ему казалось, будто кто-то пытается пробраться в дом, но постоянно выяснялось, что это лишь игра воображения, возбуждённого чувством опасности. Поскольку нормально выспаться не получалось, Ли решил, что пора готовиться к отъезду из Шарлотсвилля. Он быстро принял душ, переоделся и упаковывал вещи в сумку, когда в дверь постучали.

На пороге стояла Фейт в длинном белом халате; щеки её припухли, глаза были красными и усталыми. Очевидно, и её мучила бессонница.

— Где Бьюканан? — спросил Ли.

— Спит, наверное. Точно не знаю, я к нему не заходила.

— Расскажи мне все, — сказал Ли и задёрнул молнию на сумке.

— Ты точно не хочешь, чтобы я ехала с тобой? — спросила Фейт.

Он покачал головой:

— Не хочу, чтобы ты и близко подходила к этому типу и его головорезам, если они вдруг появятся. Знаешь, вчера вечером мне удалось дозвониться Рене. Мы разговаривали с ней долго-долго. Давненько так не говорили. И я предупредил её, что она может стать жертвой одного психа, из-за глупости её отца.

— И как она это восприняла?

Лицо у Ли просветлело.

— Она страшно обрадовалась, услышав мой голос. Нет, всего, что происходит, я ей рассказывать не стал. Не хотел пугать. Но сложилось впечатление, что она очень ждёт встречи со мной.

— Рада слышать. Нет, я правда очень рада за тебя, Ли.

— По крайней мере, хоть в полиции к моему звонку отнеслись серьёзно. Рене сказала, что к ней приходил дежурный офицер, а возле общежития все время курсирует патрульная машина. — Ли поставил сумку на пол, взял её за руку. — Мне ужасно не хочется оставлять тебя, Фейт.

— Но это твоя дочь. О нас не волнуйся, все будет в порядке. Ты сам слышал, что говорил Дэнни. Он перехитрил этого типа.

Но похоже, Ли эти слова не убедили.

— Бдительность не следует терять ни в коем случае, что бы он там ни обещал. В восемь прибудет машина, отвезёт тебя и Бьюканана в аэропорт. И вы вернётесь в Вашингтон.

— Ну а потом что?

— Устроитесь где-нибудь в мотеле, на окраине. Зарегистрируетесь под вымышленными именами, а потом позвоните мне на мобильный. Как только улажу историю с Рене, тут же примчусь к вам. С Бьюкананом я уже договорился. Его такой план вполне устраивает.

— А потом? — не унималась Фейт.

— Давай действовать последовательно, шаг за шагом. Никаких гарантий не существует, я ведь тебе уже говорил.

— Мне казалось, речь идёт не только обо мне. О нас.

Ли теребил ручку сумки.

— О! — Вот и все, что удалось ему выдавить. И вид у него был при этом совершенно идиотский.

— Ясно.

— Что ясно? — спросил Ли.

— Бах-трах, и до свидания, мэм.

— Когда наконец ты поймёшь, что это не так? Неужели не видишь, что я теперь стал совсем другим?

— Сначала мне казалось, что да. Но теперь я думаю иначе. Ты волк-одиночка. Секс только ради удовольствия и забавы, верно?

— Послушай, сейчас не время обсуждать все это. У нас и без того полно проблем. Так что поговорим об этом позже. Я ведь не сказал, что не вернусь.

Ли совсем не хотелось отталкивать Фейт. Но, черт побери, неужели эта женщина не догадывается, что сейчас не время для подобных разговоров?

Фейт присела на край постели.

— Да, ты сказал: никаких гарантий, — пробормотала она.

Ли положил руку ей на плечо.

— Я вернусь, Фейт. Обещаю. Не для того я так далеко зашёл, чтобы теперь бросить тебя.

— Ладно. — Фейт поднялась, обняла его и тут же отстранилась. — Только, пожалуйста, будь осторожнее.

Она выпустила его из дома через чёрный ход и уже собиралась закрыть дверь, когда Ли обернулся и окинул её прощальным взглядом. За какую-то долю секунды он вобрал в себя весь её облик, от стройных босых ног до коротко остриженных чёрных волос. И не смог удержаться от мысли, что, возможно, видит её в последний раз.

Затем он уселся на «хонду» и завёл мотор.

Мотоцикл с рёвом вырвался из ворот и помчался по улице. Брук Рейнольдс подбежала к машине, рывком распахнула дверцу.

— Черт, — растерянно пробормотала она. — Так и знала, стоило только на минуту выйти из машины, чтобы ещё раз взглянуть на дом, как он смылся. Наверное, вышел с чёрного хода. Даже света не включал, ни на крыльце, ни под навесом. Я вообще его не видела, пока не завёл мотоцикл. Так что выбираем? Дом или мотоцикл?

Конни задумчиво взглянул на дорогу.

— Адамса уже и след простыл. Игрушка у него что надо, на нашей машине не догнать.

— Так, значит, дом и Локхарт?

Тут Конни разволновался:

— То, что она осталась в доме, не более, чем наше предположение. А ведь на самом деле мы не знаем, заходила она в него или нет.

— Черт, не сомневалась, что ты это скажешь. С другой стороны... где ей ещё быть? Будем надеяться, что она там. Если упустим ещё и Локхарт, клянусь, сама уплыву в Англию. И тебя с собой прихвачу. Идём, Конни, нам надо попасть в дом.

Конни вылез из машины, вынул из кобуры пистолет и нервно огляделся.

— Не нравится мне все это. Возможно, там ловушка. Попадём в такую переделку, что мало не покажется. И никакой поддержки у нас нет.

— Но ведь и выбора тоже нет, верно?

— Да, но только прошу, держись за мной, сама не высовывайся.

И они направились к дому.

## Глава 50


Трое мужчин в чёрных свитерах и теннисных туфлях бежали по пляжу, стараясь пригибаться как можно ниже к земле. Хотя небо уже начало светлеть, они были почти не видны в своей одежде на фоне тёмных океанских волн, а шум прибоя заглушал их шаги.

Они прибыли сюда примерно час назад и только что получили весьма тревожное известие. Ли Адамс из дома уехал. Локхарт с ним не было. Она могла остаться в доме. Во всяком случае, они надеялись на это. И Бьюканан тоже, как им сообщили, может быть там, с ней. Так что сначала надо заняться этой парочкой, а с Адамсом пока подождать. Рано или поздно они схватят и его. Этого типа непременно надо остановить.

Каждый из членов команды был вооружён пистолетом-автоматом и ножом, сконструированным таким образом, что перерезать сонную артерию можно было одним движением руки. И каждый из этих натренированных мужчин знал, как нанести этот смертельный удар. Приказ они получили ясный и чёткий. Все находившиеся в доме люди должны быть уничтожены. Быстро, тихо и чисто. И к утру команда должна вернуться в Вашингтон.

Люди они были гордые, каждый считался профессионалом своего дела, каждый много лет состоял на службе у Роберта Торнхила. За последние двадцать лет они участвовали во множестве опасных операций, требующих мужества, ума, сноровки, хорошей физической подготовки и выносливости. Они спасали жизни людей, им удавалось сделать безопаснее некоторые части мира. Они помогали утвердиться мнению, что на сегодняшний день Соединённые Штаты — единственная в мире супердержава. А это, в свою очередь, убеждало их, что именно они делают этот мир справедливее и чище. Как и Роберт Торнхил, они пришли в ЦРУ служить своей стране, завоевать доверие народа. И не было для них награды и призвания выше.

Все трое также входили в группу, явившуюся на квартиру к Ли Адамсу. Ли и Фейт удалось улизнуть, и агенты до сих пор пребывали в злобном недоумении, раздражённые тем, что теперь их репутация под вопросом. Сейчас представилась прекрасная возможность взять реванш, и они не намеревались упускать её.

И вот они приблизились к дому. Один агент остался у главного входа, на лестнице, другие направились через двор к задней двери. План был незамысловат, вдаваться в детали они не намеревались. Дом предстояло взять штурмом и быстро, использовав фактор внезапности. Начать с первого этажа, затем продвигаться наверх. Встретив на своём пути кого бы то ни было, никаких вопросов не задавать, личность не устанавливать. Из пистолетов с глушителями полагалось выпустить по одной пуле в каждого обитателя дома. Им следовало обойти весь дом и убедиться, что никого в живых здесь не осталось. А потом, убедившись в этом, вернуться в Вашингтон, как раз к завтраку.

## Глава 51


Ли притормозил «хонду», потом остановился посреди дороги, касаясь подошвами асфальта. Обернулся и глянул через плечо. Позади длинная тёмная и пустая улица. Скоро начнёт светать. На востоке, на горизонте, края облаков уже отсвечивали розовато-сиреневыми отблесками.

Почему он не дождался утра? Мог бы оставаться в доме до тех пор, пока за Фейт и Бьюкананом не придёт машина, чтобы отвезти их в аэропорт. Два часа задержки все равно ничего не решили бы. Зато на душе у него было бы сейчас куда спокойнее. Зачем он сорвался с места, как ошпаренный? Рене под защитой полиции, в безопасности. А Фейт?..

И вот рука в перчатке крутанула рукоятку руля. Назад, назад! К тому же представился шанс ещё раз увидеть Фейт, показать этой женщине, что она ему далеко не безразлична.

Мотоцикл развернулся и помчался обратно по пустынной дороге. Приблизившись к дому, Ли резко сбросил скорость. В дальнем конце улицы стояла машина. Большой длинный седан, именно такие машины используют обычно федеральные агенты. Да, находилась она далеко, в тупике, и, выезжая на главную дорогу, Ли не мог проехать мимо неё. Но как же так получилось, что его «натренированный» глаз не заметил машину с самого начала? Похоже, он стареет.

И Ли направился к этой машине, полагая, что, если это феды и если они начнут преследование, он всегда сумеет легко от них оторваться. Приблизившись, Ли увидел, что в машине никого нет. Сердце его тревожно забилось. Ли развернул «хонду», заехал на боковую дорожку, ведущую к соседнему дому, и остановился. Сняв шлем, он вынул из кобуры пистолет, обежал чужой дом, вышел на узкую дорожку, которая тянулась параллельно главной улице, как бы связывая задние дворы всех расположенных на ней домов, а потом уходила к пляжу, и начал тихо подкрадываться к дому Фейт. Сердце билось неистово, в висках стучало.

Подобравшись к невысокой ограде, Ли распростёрся на животе в густой и почти высохшей траве и, осторожно приподняв голову, стал наблюдать за тем, что происходит у заднего входа в дом Фейт. От того, что он там увидел, мороз прошёл у него по коже. Двое мужчин в чёрном перелезали через ограду в нескольких десятков ярдов от него. Они лезли во двор к Фейт. Кто они, феды? Или же из тех, кто собирался убить Фейт в здании аэропорта? Господи, только не это! Они уже скрылись за оградой. Через несколько секунд будут в доме. Включила ли Фейт сигнализацию, проводив его? «Нет, — с ужасом подумал Ли, — наверняка забыла».

Перескочив через изгородь, Ли помчался к дому. Пересекая лужайку, вдруг уловил, что кто-то надвигается на него слева, из темноты. Возможно, именно это до предела обострённое чувство опасности и спасло ему жизнь.

Нож, просвистевший в воздухе, вонзился не в горло, а в руку, лишь потому, что в самую последнюю долю секунды Ли нырнул в сторону и перекатился по земле. Тут же вскочив на ноги, он ощутил, что по руке бежит кровь... К счастью, плотный материал мотоциклетного комбинезона защитил его от глубокого ранения. Но напавший на Ли человек тут же набросился на него.

Ли вскинул здоровую руку и сильно оттолкнул мужчину, и тот упал навзничь, прямо на скошенную траву. Ощущение не из приятных, все равно что несколько острых ножей впились в кожу. Ли рванулся за пистолетом, тот отлетел в сторону, когда он упал, уворачиваясь от ножа. Ли решил пристрелить нападавшего, кем бы он там ни был, и поднять тревогу. В данный момент помощь местной полиции явно не помешала бы.

Однако противник его оправился на удивление быстро. Живо вскочив на ноги, он снова набросился на Ли, который так и не успел взять пистолет. Мужчины сцепились в жестокой схватке на верхней площадке лестницы. Ли увидел, как слабо блеснуло лезвие ножа, но тут же схватил руку нападавшего за запястье. Тот оказался сильным парнем; Ли чувствовал, как напряглись стальные сухожилия, как заходили буграми мышцы у предплечья противника. Тот не оставлял попыток высвободить руку, сжимавшую нож. Но и Ли был не из слабаков. Даром, что ли, несколько лет толкал штангу.

Противник также оказался опытным бойцом, два или три раза сильно ткнул Ли кулаком свободной руки в живот. Но после первого же удара Ли напряг мышцы живота, и последующие джэбы уже не были столь болезненны. Ведь Ли был боксёром и два десятка лет только и знал, что упражнял брюшной пресс. После этого ему был почти нипочём даже самый сильный удар.

Поняв, что справиться с парнем возможно, Ли отпустил его руку и нанёс мощный апперкот в диафрагму. Почти физически он ощутил, как из противника вышел весь воздух, но ножа из руки тот так и не выпустил, держал мёртвой хваткой. Тогда Ли нанёс ему подряд три сильнейших удара по почкам — в боксёрском мире они считались наиболее болезненными, но противник не потерял сознания, хотя нож выпал из его руки и со звоном покатился по ступеням.

Мужчины поднялись на ноги и стояли в клинче, тесно приникнув друг к другу и тяжело дыша. И тут парень дал Ли подсечку, так ловко и молниеносно, что тот и ахнуть не успел, рухнул как подкошенный. Однако, увидев, что враг его тянется к пистолету, заставил себя вскочить. Угроза смерти придавала телу Ли необычайную быстроту и ловкость, которые не проявлялись в менее опасные моменты. Ли нанёс сильнейший удар снизу. Классический, прямо как по учебнику, и через секунду оба перекатились через перила и рухнули вниз, на песок, где продолжали бороться. Сплетение рук, ног и тел, рты, полные солёной воды. Они сражались уже в воде, потому что начался прилив и волны лизали подножие лестницы.

Ли заметил, как во время падения с лестницы отлетел в сторону пистолет. Он вырвался и поднялся, стоя по щиколотки в воде. Парень тоже поднялся, но менее проворно, и Ли был готов встретить противника. Оказывается, тот знал приёмы карате; это Ли понял ещё по удару на лестнице. И теперь видел, что противник его занял оборонительную позицию, как бы свернувшись в плотный непробиваемый шарик и не оставив ни единого угла, ни одной прорехи, через которую можно было его достать. Ли прикинул: он выше парня дюйма на четыре и весит фунтов на пятьдесят больше, но если тот применит особый приём и нанесёт удар ногой по голове, ему конец.

Тогда Бьюканану и Фейт тоже конец. Если через минуту он не прикончит этого типа, Фейт и Бьюканан умрут.

Парень нацелился и нанёс мощный боковой удар по торсу Ли. К счастью, они стояли в воде, которая немного притормозила движение, и Ли выиграл какую-то долю секунды для ответного удара, а сам увернулся. Удар пришёлся по рёбрам, по касательной. Ли знал, что ему надо подобраться к парню поближе, не давать этому Чаку Норрису-младшему пространства для манёвра и демонстрации всех своих боевых штучек. Как боксёр, Ли предпочитал ближний бой, где можно настигнуть противника встречным ударом. Удар ногой оказался весьма чувствительным, ребра ныли, но на ногах он удержался, хоть и согнулся пополам. И тут Ли нанёс резкий удар здоровой рукой по колену парня. Удар такой силы, что, казалось, колено вывернулось наизнанку. Мужчина вскрикнул от боли. Не теряя времени даром, Ли нанёс ему сильнейший джэб по физиономии, костяшками пальцев почувствовал, что сломал противнику носовую перегородку. Нос расплющился, кровь хлестала из ноздрей. И тогда каким-то особым движением Ли развернулся в воде, низко пригнулся и нанёс пушечный удар левой, вложив в него все двести двадцать фунтов своего веса плюс звериную ярость, пробудившуюся в нем во время схватки. И когда кулак его врезался в челюсть противника, которая, похоже, сломалась от этого страшного удара, Ли понял, что победил. Ни один в мире человек не способен устоять после нокаута, полученного от профессионального боксёра-тяжеловеса.

Парень рухнул навзничь как подкошенный, точно его сразила пуля. Ли тут же подскочил, перевернул его на живот и толкнул голову под воду. Топить парня времени у него не было, а потому он изо всей силы нанёс удар локтем в основание черепа. Услышав характерный хруст, понял, что дело сделано. Ли поднялся из воды, весь мокрый и окровавленный, с таким чувством, словно сам Господь Бог дал ему знать, что он натворил. Чтобы помнил о своём грехе всю жизнь.

Тело парня обмякло и безжизненно покачивалась в воде. Ли не раз одерживал победу в тяжёлых и кровавых схватках на ринге, однако ещё ни разу никого не убивал. Глядя на это жалкое тело, он понял: гордиться тут особенно нечем. Оставалось лишь благодарить судьбу и Создателя, что это не он лежит сейчас мёртвый в воде.

К горлу Ли подкатила тошнота, и только в этот момент он почувствовал страшную боль в раненой руке. Ли взглянул на лестницу, ведущую к пляжным домикам. Придётся справиться ещё с двумя противниками, и тогда, можно считать, день удался. Теперь Ли понимал: никакие это не феды. Агенты ФБР не станут бегать с ножами, пистолетами и применять приёмы карате, чтобы убить людей. Нет, они честно нацепляют свои бляхи, наставляют на тебя пушку и говорят: стой. И если ты достаточно сообразителен, то останавливаешься.

Нет, это другие. Наверняка киллеры из специального отряда ЦРУ. Ли взбежал по ступенькам, нашёл свой пистолет и помчался к дому Фейт в надежде, что ещё не слишком поздно.

## Глава 52


Фейт переоделась в джинсы и свитер и сидела теперь на постели, разглядывая свои босые ступни. Треск мотоцикла стих, Ли умчался в ночь, словно растворился в пространстве. Оглядывая комнату, Фейт вдруг подумала: Ли Адамса не могло быть здесь никогда. И все, что с ними произошло, — нереально. Она потратила столько времени и сил, пытаясь избавиться от этого мужчины, и вот теперь, когда он ушёл, душа изнывала от тоски по нему.

Внезапно тишину ночи прорезал странный звук. Сначала ей показалось, что это расхаживает по комнатам Бьюканан. Потом Фейт подумала: может, это Ли вернулся? Вроде бы хлопнула задняя дверь. Фейт поднялась с постели и только тут поняла, что это не может быть Ли, ведь звука подъехавшего к дому мотоцикла она не слышала. При этой мысли сердце у неё тревожно забилось.

Заперла ли она дверь? Фейт не помнила. А вот сигнализацию точно не включила. И все-таки, может, это Дэнни расхаживает по дому?.. Но Фейт чувствовала — это что-то другое.

Она подкралась к двери, бесшумно отворила её, выглянула и прислушалась. Да, шум ей не померещился. Кто-то проник в дом, Фейт не сомневалась в этом. В доме находится посторонний, Фейт оглядела коридор. Вторая контрольная панель сигнализации находилась в спальне Ли. Может, она успеет добраться туда, включить систему и детектор перемещений по дому? Фейт опустилась на колени и выползла в коридор.

Конни и Рейнольдс вошли через боковую дверь и направились по коридору нижнего этажа. Пистолет Конни держал наготове. Рейнольдс следовала за ним, чувствуя себя без оружия совершенно беззащитной, словно голой. Они по очереди открывали каждую дверь, заглядывали в комнаты. Все были пусты.

— Они, должно быть, наверху, — шепнула Рейнольдс своему напарнику.

— Если тут вообще кто-то есть, — шепнул Конни в ответ, и в его голосе она уловила сомнение.

Вдруг оба они застыли — откуда-то из глубины дома донёсся странный звук. Конни указал пальцем наверх, и Рейнольдс кивнула. Они подошли к лестнице и начали подниматься. К счастью, ступени покрывала ковровая дорожка, которая заглушала шаги. Они добрались до первой площадки и снова остановились, прислушиваясь. В доме стояла мёртвая тишина. Напарники двинулись дальше.

В гостиной ни души. Они шли вдоль стены, синхронно поворачивая головы и озираясь.

* * *

Этажом выше, прямо над ними, Фейт распласталась на полу. Потом приподняла голову и с облегчением вздохнула, узнав агента Рейнольдс. Но вдруг Фейт увидела двух незнакомых мужчин, поднимающихся по параллельной лестнице. Сердце замерло от страха.

— Осторожно! — крикнула она.

* * *

Конни и Рейнольдс обернулись, увидели Фейт и проследили за её взглядом. Конни тут же прицелился в двух мужчин. Но и они стояли с пистолетами, нацеленными в агентов ФБР.

— ФБР! — грозно рявкнула Рейнольдс. — Бросить оружие! — Обычно, отдавая такую команду, она была уверена в полном повиновении тех, к кому эта команда относилась. Теперь же уверенность исчезла, поскольку против пистолета Конни было два других.

Мужчины не собирались бросать оружие. Напротив, стали надвигаться на них, а бедный Конни водил стволом из стороны в сторону, стараясь держать обоих на мушке.

Один из мужчин взглянул на Фейт и сказал:

— Спускайтесь к нам, мисс Локхарт.

— Оставайся на месте, Фейт! — крикнула Рейнольдс, посмотрев ей в глаза. — Ступай в свою комнату и запри дверь.

— Фейт! — В дверях появился Бьюканан с встрёпанными седыми волосами. Он растерянно щурился.

— И вы тоже, Бьюканан. Быстро! — скомандовал мужчина. — Сюда, к нам!

— Нет! — воскликнула Рейнольдс и шагнула вперёд. — Сюда скоро прибудет наше подкрепление. Отряд спецназа. Буквально через две минуты. Если не сложите оружия сейчас же, то ровно через две минуты будете удирать отсюда, как зайцы. Потому что с этими парнями шутки плохи, вы сами знаете.

Один из мужчин взглянул на неё и улыбнулся.

— Никакого отряда не будет, агент Рейнольдс.

Она не могла скрыть удивления, а мужчина меж тем продолжил:

— Агент Константинопл, — он взглянул на Конни, — вы можете идти. У нас все под контролем, спасибо за помощь.

Не веря своим ушам, Рейнольдс уставилась на своего напарника.

Конни смотрел на неё молча с самым смиренным выражением лица.

— Конни! — выдохнула Рейнольдс. — Нет, этого быть не может. Ну, скажи мне, что это не так! Что же ты молчишь, Конни?

Тот, не выпуская из рук пистолета, молча пожал плечами. Потом выпрямился, принял более уверенную позу и обрёл наконец дар речи:

— У меня был план вызволить тебя из этой переделки живой и невредимой. И добиться того, чтобы начальство оправдало тебя. — Он покосился на мужчин. Один из них закивал.

— Так утечка... была из-за тебя? — спросила Рейнольдс. — И Кен Ньюман здесь ни при чем?

— Кен ни при чем, — ответил Конни.

— Но как же деньги в депозитной ячейке?

— Он заработал их на карточных играх и торговле монетами. Предпочитал держать свои сбережения наличными. Я знал. Он обманывал налоговиков. Но кому до этого дело? Все равно большая часть его сбережений пойдёт в фонды колледжей, и потратят их на образование его же детей.

— Но ведь это ты заставил меня думать, что утечка информации связана с ним!

— Мне просто не хотелось, чтобы ты заподозрила меня. Так что все, как говорится, к лучшему.

Один из мужчин взбежал по лестнице и скрылся в одной из спален. Минуту спустя он вышел оттуда с портфелем Бьюканана в руке. Потом проводил Фейт и Бьюканана вниз. Открыв портфель, он извлёк из него кассету. Вставил в магнитофон, прослушал несколько секунд, желая убедиться, что это то, что нужно. Затем сломал кассету, рывком выдернул оттуда плёнку и швырнул длинные и тонкие завитки в камин, после чего надавил на кнопку панели дистанционного управления. Все молча наблюдали за тем, как загорелся огонь, вспыхнула плёнка и через несколько секунд превратилась в пепел.

Глядя на то, как тает в пламени плёнка, Рейнольдс подумала, что и её жизнь столь же хрупка и скоротечна. Что и она может погибнуть через несколько минут. Последние минуты её жизни!..

Рейнольдс взглянула на мужчин, потом — на Конни.

— Так, значит, они всю дорогу висели у нас на хвосте? А я так ничего и не заметила, — с горечью добавила она.

Конни покачал головой:

— В моей машине был передатчик. Маячок. Они позволили нам найти нужный дом, ну а потом подъехали сами.

— Но почему, Конни? Какой смысл становиться предателем?

— Двадцать пять лет я проработал на Бюро, — тихо и задумчиво начал Конни. — Чёртовых полвека честной службы, и кто я до сих пор? Мелкая сошка. Из них двенадцать лет ушли на тебя и босса. А все потому, что тогда я отказался играть в политические игры к югу от нашей границы. Не стал лгать и оставался самим собой. Из-за этого они разрушили мою карьеру. — Сокрушённо покачав головой, он опустил глаза, потом виновато посмотрел на Рейнольдс. — Пойми, Брук, я против тебя лично ничего не имею. Ничего. Ты чертовски хороший агент. И я не хотел, чтобы все закончилось таким образом, честно, не хотел. По плану мы должны были остаться в стороне и позволить этим ребятам сделать своё дело. А потом мне обещали дать сигнал, что все кончено. Нам с тобой предстояло войти и обнаружить трупы. Ты избавилась бы от подозрений, и все получилось бы прекрасно. Но этот план разрушил Адамс. Сорвался среди ночи и умчался бог знает куда. — Конни недружелюбно взглянул на мужчину в чёрном, который обратился к нему по имени. — Поскольку этот человек ничего не сказал, я так понял, что мы с тобой можем уйти вместе, правильно, сэр?

Мужчина пожал плечами:

— Извини, не знал, что это для тебя важно. Ладно, так и быть, идите отсюда. Только поживее, уже светает. Дайте нам полчаса. Потом можете вызывать копов. И придумайте какую-нибудь легенду сами.

Рейнольдс не спускала глаз с Конни.

— Позволь мне сочинить легенду для тебя, Конни. А начнётся она так. Мы нашли дом. Я шла впереди, ты прикрывал меня с тыла. Из дома я так и не вышла. Ты услышал там выстрелы, вошёл и увидел, что все мы мертвы! — Голос Рейнольдс сорвался. Она подумала о детях, о том, что никогда не увидит их. — Потом ты заметил, как кто-то вышел из дома, разрядил в него пистолет, но промахнулся. Пустился в погоню и едва не погиб сам. И все же, к счастью, тебе удалось выжить в этой переделке. Ты вызвал полицию. Они приехали сюда. Ты позвонил в штаб-квартиру, сообщил о случившемся. ФБР тоже присылает своих людей. Тебя, конечно, упрекнут за то, что приехал сюда со мной, но босс на твоей стороне. Ведь ты предан ему, ты выполнял задание. Кто может винить тебя и за что? Они проводят расследование, которое так ничем и не заканчивается. И подозревают, что утечку информации организовала я, поэтому и приехала сюда: попытаться замести следы. Ты даже можешь сказать, что мне принадлежала идея приехать сюда и я точно знала, куда именно ехать. Потом вошла в дом, и меня хлопнули. А ты, бедная невинная душа, едва не погиб сам. Дело закрыто. Ну, как вам нравится такой вариант легенды, а, агент Константинопл?

Один из людей Торнхила взглянул на Конни и усмехнулся:

— Лично мне нравится.

Конни не отрывал взгляда от Рейнольдс.

— Если можешь, прости меня, Брук. Мне правда страшно жаль, что так получилось.

Глаза Рейнольдс наполнились слезами, голос слегка дрожал:

— Скажи это Энн Ньюман. Скажи моим детям, ублюдок!

Опустив глаза, Конни протиснулся мимо неё и начал спускаться по лестнице.

— Теперь займёмся этими, по очереди, — сказал первый мужчина. Он взглянул на Бьюканана. — Эй, ты! Иди сюда.

— Как я понимаю, вы действуете по прямому приказу своего начальника? — хладнокровно заметил Бьюканан.

— Кто он? Хочу знать имя! — воскликнула Рейнольдс.

— Да какая тебе разница? — отмахнулся второй мужчина. — Вряд ли будешь выступать на процессе свидетельницей...

Не успел он закончить фразы, как пуля ударила ему прямо в затылок.

Второй мужчина быстро развернулся, попытался прицелиться, но было слишком поздно. Выстрелом ему снесло половину лица. И он рухнул на пол рядом со своим напарником.

Конни медленно сошёл по ступенькам, из дула пистолета ещё струился дымок. Он взглянул на бездыханные окровавленные тела мужчин.

— Это вам за Кена Ньюмана, задницы! — Потом посмотрел на Рейнольдс: — Я не знал, что они собираются убить Кена, Брук. Могу поклясться на Библии, что не знал. Но после того, как это случилось, я не мог ничего. Только тянуть время и ждать, что произойдёт дальше.

— И позволить мне взять ложный след? А потом спокойно смотреть на то, как меня отстраняют от работы? Карьера моя разрушена.

— Но что я мог тут поделать? Я же говорил, моей целью было вытащить тебя из этого дерьма, восстановить на службе. Позволить тебе проявить героизм. Сделать так, чтобы все подозрения пали на Кена. Он ведь все равно погиб, так какая разница?

— Для семьи разница есть. Странно, что ты не понимаешь этого, Конни.

Тут Конни рассердился:

— Послушай, я вовсе не обязан стоять здесь и объяснять что-либо тебе или другим. Своим поступком я не горжусь, но причины у меня были, поверь. И очень веские. Ты можешь, конечно, не соглашаться, да я и не прошу, но нечего читать мне лекции о том, в чем ни черта не разбираешься, леди! Охота поговорить со мной об обиде и боли? У тебя было целых пятнадцать лет!

Рейнольдс растерянно заморгала и отступила на шаг, не сводя глаз с пистолета Конни.

— Ладно, Конни, не будем. Ты спас нам жизнь. И это тебе зачтётся.

— Ты думаешь?

Она достала мобильник:

— Сейчас позвоню Масси и попрошу прислать сюда людей.

— Убери телефон, Брук.

— Но, Конни...

— Убери этот чёртов телефон! Сейчас же!

Рейнольдс выпустила телефон из рук, и он упал на пол.

— Но, Конни, ведь все кончено.

— Ничего ещё не кончено, Брук. Сама знаешь, конца этому не бывает. То, что случилось в прошлом, вдруг догоняет тебя и кусает в задницу. Всплывает порой такое, на чем тебя можно подловить. И тогда жизнь для тебя кончена.

— Так вот почему ты влез в это? Тебя шантажировали, верно?

Он взглянул ей в глаза:

— Какая теперь разница, черт возьми?

— Для меня есть разница! — воскликнула Рейнольдс.

Конни глубоко вздохнул:

— Когда жена заболела раком, всей нашей страховки не хватило, чтобы покрыть расходы на лечение. Врачи считали, что шанс выкарабкаться у неё есть. Вернее, не выкарабкаться, а протянуть ещё несколько месяцев. И тогда я заложил дом. Снял все деньги со счета. Но их все равно не хватало. Ну и что мне было делать? Сидеть сложа руки и смотреть, как она умирает? — Конни сердито затряс головой. — И вот из хранилища вещдоков Бюро пропадает кокаин и ещё какая-то наркотическая дрянь. Узнали о пропаже позже. И тут у меня вдруг появился новый наниматель. — Он на секунду умолк, потупил взор. — Но самое мерзкое во всей этой истории то, что Джун все равно умерла.

— Я могу помочь тебе, Конни. Не продолжай.

Конни мрачно улыбнулся:

— Мне уже никто не поможет, Брук. Я заключил сделку с дьяволом.

— Отпусти всех этих людей, Конни. Все равно все кончено.

Он покачал головой:

— Я приехал сюда делать свою работу. Ты хорошо меня знаешь и поймёшь: я всегда довожу своё дело до конца.

— И что же дальше? Как ты объяснишь все это? — Рейнольдс указала на двух мёртвых мужчин. — Мало того, ты собираешься убить ещё троих. Да ты совсем обезумел, Конни!

— Ну, не настолько обезумел, чтобы сдаться и провести остаток дней за решёткой. Или даже сесть на электрический стул. — Он пожал широкими плечами. — Что-нибудь придумаю.

— Пожалуйста, Конни, не надо, не делай этого! Ведь ты не сможешь этого сделать, я знаю. Просто не сможешь, и все.

Конни покосился на пистолет, опустился на колени и взял оружие одного из убитых. С глушителем.

— Я должен. Прости меня, Брук.

И тут послышался щелчок. Конни и Рейнольдс тут же узнали этот характерный звук: кто-то дослал пулю в патронник пистолета-полуавтомата.

— Брось пушку! — рявкнул Ли. — Кому говорю? Бросай сейчас же! Иначе башку прострелю!

Конни застыл, оружие выпало из его рук.

Ли приблизился к нему, приставил ствол пистолета к голове.

— Так и подмывало пристрелить тебя, как поганого пса, но ты избавил меня от возни с этими двумя гориллами. — Он взглянул на Брук. — Агент Рейнольдс, буду вам очень признателен, если вы подберёте этот пистолет и возьмёте на мушку своего дружка.

Рейнольдс повиновалась. Потом с горящими от гнева глазами сурово приказала своему напарнику:

— Сядь, Конни! А ну, живо!

Ли подошёл к Фейт, обнял её.

— Ли... — только и вымолвила она.

— Слава Богу, что я решил вернуться.

— Может мне кто-нибудь объяснить, что здесь, черт побери, происходит? — спросила Рейнольдс.

Тут вперёд шагнул Бьюканан:

— Я могу, но толку от этого не будет. У меня были доказательства на плёнке. Я собирался сделать копии, но не успел, пришлось бежать из Вашингтона.

Рейнольдс взглянула на Конни:

— Ты ведь знал, что происходит. Если будешь сотрудничать, может, удастся скостить тебе срок.

— Да лучше я сам привяжу себя к электрическому стулу, — бросил в ответ Конни.

— Кто он, говори! Кто, черт возьми, стоит за всем этим, кого ты так смертельно боишься?

— Вот что, агент Рейнольдс, — сказал Бьюканан. — Джентльмен, о котором идёт речь, ждёт отчёта о результатах операции. И если в самом скором времени его не получит, то пришлёт сюда ещё людей. Полагаю, мы должны предотвратить такое развитие событий.

Рейнольдс взглянула на него:

— Почему я должна вам верить? Лично я собираюсь вызвать полицию.

Тут вмешалась Фейт:

— В ту ночь, когда убили агента Ньюмана, я говорила ему, что хочу, чтобы Бьюканан тоже пришёл и дал показания. Но Ньюман ответил, что этого никогда не будет.

— Что ж, он правильно вам ответил.

— Но мне казалось, если вы узнаете все факты... то поймёте: пусть мы поступали неправильно, но выхода у нас просто не было!

— Да, это все объясняет, — сказала Рейнольдс.

— С этим можно и подождать, — вмешался Бьюканан. — Сначала надо решить, что делать с человеком, стоящим за этими людьми. — Он бросил взгляд на трупы.

— Прибавьте к ним ещё одного, — сказал Ли. — Плавает в океане, неподалёку от дома.

Рейнольдс вскипела:

— Похоже, все, кроме меня, всё знают! — Она обернулась к Бьюканану и хмуро уставилась на него. — Итак, я слушаю. Какие поступят предложения?

Бьюканан собирался что-то сказать, но тут послышался рёв самолётных моторов. Все взгляды устремились к окну. Уже рассвело.

— Это первый утренний рейс, — объяснила Фейт. — Самолёт прилетает рано утром. Взлётно-посадочная полоса через улицу отсюда.

— Это я знаю, — кивнула Рейнольдс.

— Думаю, нам надо использовать вашего друга для переговоров с этим загадочным человеком. — Бьюканан кивком указал на Конни.

— И что мы ему скажем?

— Что операция прошла как нельзя более успешно. За одним неприятным исключением: в ней погибли эти люди. Он, разумеется, это поймёт. Потери в таких делах неизбежны. Только надо добавить вот ещё что. Что я и Фейт тоже убиты, а плёнка уничтожена. И тогда мы будем в большей безопасности.

— А я? — спросил Ли.

— А вы будете нашей козырной картой, которую мы прибережём напоследок, — ответил Бьюканан.

— Но зачем поступать именно так? — спросила Рейнольдс. — Будет гораздо лучше, если я заберу вас, Фейт и его, — она махнула стволом пистолета в сторону Конни, — и доставлю в Бюро. Тогда меня восстановят на работе, и я уйду, как героиня, с высоко поднятой головой.

— Если вы поступите так, то человек, который стоит за всем этим, останется безнаказанным. И будет продолжать в том же духе.

Рейнольдс встревожилась, но явно не знала, что на это ответить.

Бьюканан не сводил с неё глаз.

— Вам решать.

Рейнольдс оглядела каждого из присутствующих; взгляд её остановился на Ли. Она заметила кровь на рукаве его куртки, порезы и синяки на лице.

— Вы спасли жизнь всем нам. Из всех, кто находится здесь, в этой комнате, на вас меньше всего вины. Так что скажете?

Ли взглянул на Фейт, потом — на Бьюканана, и взгляд его снова остановился на Рейнольдс.

— Не думаю, что вправе давать вам советы в подобной ситуации. Но знайте, я с вами до конца. И буду помогать чем смогу.

Рейнольдс вздохнула и посмотрела на Конни:

— Ты можешь связаться с этим монстром? — Конни не ответил. — Послушай, Конни, если будешь на нашей стороне, это очень поможет тебе впоследствии. Знаю, ты был готов перебить всех нас до одного. И теперь твоя судьба должна быть мне безразлична. Но мне почему-то не все равно. Даю тебе последний шанс, Конни. Что скажешь?

Конни нервно сжимал и разжимал огромные кулаки. Он посмотрел на Бьюканана.

— Что я должен сказать ему?..

Бьюканан объяснил. Конни сел на диван, достал из кармана мобильный телефон и набрал номер. И когда на том конце линии ответили, произнёс:

— Это... — Он помедлил секунду, затем продолжил: — Это Туз в Рукаве. — Минуту-другую спустя он отложил телефон. — Ну все. Дело сделано.

— Проглотил наживку? — спросил его Ли.

— Да вроде бы. С такими парнями никогда не знаешь наверняка.

— Что ж, прекрасно, — заметил Бьюканан. — По крайней мере, мы выиграем немного времени.

— У нас масса дел, — сказала Рейнольдс. — Прежде всего надо решить, как поступить с убитыми. И ещё я собираюсь доложить обо всем начальству. И доставить тебя, — тут она взглянула на Конни, — в камеру.

Конни гневно сверкнул глазами:

— А это, никак, в благодарность за помощь?

Рейнольдс вспыхнула:

— Ты сам сделал свой выбор. То, что ты помог нам, тебе зачтётся, обещаю. Но ты проведёшь за решёткой много лет, Конни. Жить, по крайней мере, будешь. У Кена не было такого выбора. — Она посмотрела на Бьюканана: — Что теперь?

— Предлагаю уехать отсюда, и немедленно. Как только уберёмся подальше от этого места, можете вызвать полицию. Когда вернёмся в Вашингтон, мы с Фейт пойдём в ФБР и расскажем все, что знаем. Но только это надо держать в тайне. Стоит ему узнать, что мы сотрудничаем с ФБР, необходимых доказательств уже не получить.

— Это он убил Кена?

— Да.

— Он действует в интересах каких-то иностранных государств?

— Вообще-то у вас с ним один начальник.

Рейнольдс уставилась на него, совершенно потрясённая:

— Дядя Сэм?

Бьюканан кивнул:

— Если доверяете мне, обещаю сделать все, чтобы доставить его к вам в Бюро. У меня с ним свои, личные, счёты.

— И что вы хотите получить взамен?

— Я? Ничего. Если сочтут, что я должен сесть в тюрьму, сяду. Но Фейт останется на свободе. Вы должны гарантировать мне только это. Если нет, вызывайте полицию. Прямо сейчас.

Фейт схватила его за руку:

— Мы так не договаривались, Дэнни!

— Разве? Ну, тогда считай, только что договорились.

— Но ведь у тебя были причины...

— Причины — это не защита. Я с самого начала знал, чем рискую, нарушая закон.

— Но и я знала, черт побери!

Бьюканан обратился к Рейнольдс:

— Ну так что, договорились? Фейт в тюрьму не пойдёт.

— Если честно, я не в том положении, чтобы давать вам какие-либо гарантии. Но обещаю вам следующее. Если будете со мной до конца честны и откровенны, приложу все усилия, чтобы Фейт осталась на свободе.

Тут поднялся Конни, белый как мел.

— Мне надо в туалет, Брук. И быстро. — Колени у него подкосились, правая рука потянулась к груди.

Рейнольдс окинула его подозрительным взглядом.

— Что случилось? — Заметив, как он бледен, она спросила: — Тебе что, плохо?

— Честно сказать, раньше бывало лучше, — пробормотал он, устало понурив плечи и склонив голову набок.

— Я провожу его, — вызвался Ли.

Они направились к лестнице; Конни потерял равновесие, крепко прижал руку к груди, а лицо его исказилось от боли.

— Черт!.. О Боже! — С тихим стоном он опустился на одно колено, изо рта побежала струйка слюны, а потом его начало рвать.

— Конни! — Рейнольдс бросилась к нему.

— У него сердечный приступ! — воскликнула Фейт.

— Конни! — пробормотала Рейнольдс еле слышно, глядя, как её бывший напарник медленно оседает на пол, а тело его содрогается от судорог.

Движение было быстрым, почти неуловимым. Такая быстрота реакции редко присуща людям за пятьдесят. Но видимо, в случае с Конни сыграло роль отчаяние.

Рука его опустилась к щиколотке. В носке была спрятана кобура с миниатюрным пистолетом. Он выхватил оружие и прицелился прежде, чем кто-либо успел отреагировать. Мишеней у Конни было достаточно, но он выбрал Дэнни Бьюканана. Грянул выстрел.

В комнате только один человек не уступал Конни по быстроте реакции. Это была Фейт Локхарт.

Она стояла совсем близко к Бьюканану и увидела, как словно из ниоткуда вдруг появился маленький пистолет. Увидела ствол, направленный на её друга. И мысленно представила, как из него вылетает пуля, которая убьёт Бьюканана. Фейт заслонила его собой.

Пуля ударила Фейт в грудь, она тихо ахнула и медленно опустилась на пол у ног Бьюканана.

— Фейт! — истошно заорал Ли. И, вместо того, чтобы наброситься на Конни, рванулся к ней.

А Рейнольдс уже целилась в Конни. Он развернулся и направил ствол на неё. Тут ей вспомнились слова гадалки по руке. Предсказание скорой смерти, слишком короткая линия жизни. Она даже представила заголовки в газетах. Видела их отчётливо, словно наяву: ПРИ ИСПОЛНЕНИИ СЛУЖЕБНЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ ПОГИБЛА ЖЕНЩИНА — АГЕНТ ФБР, МАТЬ ДВОИХ ДЕТЕЙ. На миг её парализовало.

Она и Конни смотрели друг другу в глаза. Он медленно поднимал направленный на неё ствол пистолета. В том, что Конни спустит курок, Рейнольдс уже не сомневалась. Он вполне способен убить человека. А она?.. Палец её напрягся и замер на спусковом крючке, а весь мир вокруг стал походить на замедленную съёмку. Её напарник. Агент ФБР. Предатель. Дети. Её собственная жизнь. Сейчас или никогда.

Рейнольдс нажала на спусковой крючок один раз, затем другой. Рука у неё не дрогнула. Обе пули вошли в тело Конни, и он задёргался в судорогах. Возможно, какую-то долю секунды мысль его ещё работала, но он не осознавал, что уже мёртв.

Пистолет выпал из руки Конни, а сам он начал оседать на пол, и в глазах, устремлённых на неё, Рейнольдс прочитала вопрос. Это зрелище будет преследовать её до конца жизни. И только когда агент Говард Константинопл рухнул на пол, Брук Рейнольдс очнулась и медленно втянула воздух ртом.

— Фейт! Фейт! — Ли рвал блузку, по которой расплывалось огромное алое пятно. — О Господи, Фейт!..

Она была без сознания, но ещё дышала. Бьюканан в ужасе наблюдал за этой сценой.

Рейнольдс опустилась на колени рядом с Ли:

— Плохи дела, да?

Ли поднял на неё глаза, в которых застыло отчаяние. Говорить он не мог.

Рейнольдс начала осматривать рану.

— Да, скверно, — пробормотала она. — Пуля застряла в груди. Входное отверстие здесь, прямо под сердцем.

Ли взглянул на Фейт. Её кожа уже принимала мертвенно-белый оттенок. Он почти физически ощущал, как с каждым вздохом жизнь покидает её тело.

— О Господи! Нет! Только не это! — взмолился он.

— Мы должны доставить её в больницу. Быстро! — сказала Рейнольдс.

Она понятия не имела, где находится ближайшая больница. И уж тем более не знала, есть ли в ней травматологическое и реанимационное отделения. А разъезжать по окрестностям на машине в поисках подходящей больницы... нет, тем самым они только подпишут Фейт смертный приговор. Можно вызвать «скорую», но сколько времени понадобится врачам, чтобы сюда добраться? Рёв самолёта отвлёк Рейнольдс от этих мыслей. Она посмотрела в окно. Да, вот он, выход. Самолёт! Брук подбежала к телу Конни, сняла с его груди бляху с тремя буквами «ФБР». Задержалась на долю секунды, глядя на тело своего бывшего коллеги. И не почувствовала ни малейшего раскаяния. Ведь Конни мог убить её, он был готов к этому. Так почему она должна терзаться раскаянием? Теперь Конни мёртв. А Фейт... Фейт пока ещё жива. Рейнольдс бросилась к ней.

— Мы должны успеть на этот самолёт, Ли! Быстро!

Они слышали, как взревели моторы самолёта, готового к взлёту. Рейнольдс мчалась к полосе, сломя голову. Перед ней выросла живая изгородь, но Ли взмахом руки указал на боковую дорожку. Она бросилась туда и через минуту оказалась на взлётно-посадочной полосе. На противоположном её конце медленно разворачивался самолёт, готовый через несколько секунд взмыть в воздух. В нем была их последняя надежда. И Рейнольдс рванулась по асфальту навстречу машине, размахивая пистолетом, бляхой и крича что есть мочи:

— ФБР! ФБР!

Самолёт неумолимо надвигался на неё, Бьюканан и Ли, несущие Фейт, тоже выбежали на полосу.

Пилот заметил женщину, размахивающую пистолетом, потянул за рукоятку, и машина замедлила ход, а затем остановилась. Он заглушил моторы.

Рейнольдс подбежала к машине, протянула к кабине руку с зажатой в ней бляхой. Пилот открыл окошко.

— ФБР, — хрипло пробормотала она. — У меня тут женщина. Очень серьёзно ранена. Нужен самолёт, чтобы доставить её в ближайшую больницу. Срочно.

Взглянув на бляху и пистолет, пилот кинул:

— О'кей.

Все они поднялись на борт самолёта. Ли нёс Фейт на руках. Пилот ещё раз развернул машину, доехал до противоположного конца полосы и начал повторный разбег. Минуту спустя самолёт поднялся и полетел навстречу разгоравшемуся дню.

## Глава 53


Пилот предупредил по радиодиспетчера, и возле взлётно-посадочной полосы городка Мантео их уже ожидала машина «скорой реанимационной службы». Ещё в полёте Рейнольдс и Ли воспользовались находившейся на борту аптечкой, достали бинты и перевязали Фейт, стараясь остановить кровотечение. Ли давал Фейт кислород из маленького баллона, оказавшегося в самолёте, но, похоже, все их усилия не приносили никаких результатов. Фейт была без сознания, пульс у неё едва прощупывался. Ноги начали холодеть, и Ли что есть силы растирал их, согревая Фейт теплом своего тела.

Он ехал в «скорой» вместе с Фейт. Её доставили в медицинский центр «Бич», где имелись отделения травматологии и реанимации. Рейнольдс и Бьюканан направились туда же в машине. По пути в больницу Рейнольдс позвонила в Вашингтон Фреду Масси и сказала ему, видимо, достаточно для того, чтобы он решил немедленно сесть в самолёт и лететь к ним вместе со своими людьми. «Нет, только вы один, — сказала ему Рейнольдс, — никто другой прилетать сюда не должен». Масси согласился на это условие без возражений. Возможно, подействовал тон Рейнольдс или же несколько потрясших его слов.

Фейт отвезли в операционную, где врачи занимались с ней часа два, пытаясь восстановить жизненно важные функции организма, наладить сердечную деятельность и остановить внутреннее кровотечение. Один раз пришлось даже «заводить» сердце с помощью электрокардиостимулятора.

Через стеклянные двери Ли с немым ужасом наблюдал за тем, как подпрыгивает тело Фейт от разрядов электрического тока. Он немного пришёл в себя чуть позже, когда увидел на мониторе, что вместо прямой, отражающей работу сердца, вдруг появились ломаные линии.

Два часа спустя врачи вскрыли грудную клетку, чтобы сделать прямой массаж сердца. Надежда сменялась отчаянием, но сильный молодой организм Фейт упорно цеплялся за жизнь.

Низко опустив голову и засунув руки в карманы, Ли неустанно расхаживал по больничному коридору. Он ни с кем не говорил, лишь твердил про себя все молитвы, которые помнил, и даже придумал несколько новых. Он ничем не мог помочь Фейт, и это приводило его в отчаяние. Как он допустил, чтобы с ней случилось такое? Как умудрился Константинопл, этот старый жирный ублюдок, чёртов сукин сын, опередить его и выстрелить в Фейт? А ведь он стоял совсем рядом. И Фейт... за что ей досталась эта пуля, почему? Это Бьюканан должен был лежать сейчас на операционном столе вместо неё. Это вокруг Бьюканана должны были суетиться люди в халатах, пытаясь вернуть ему жизнь.

В полном изнеможении Ли прислонился спиной к стене, медленно сполз по ней на пол, закрыл лицо руками и беззвучно зарыдал.

* * *

Рейнольдс и Бьюканан ждали в приёмной. Бьюканан не вымолвил ни слова с тех пор, как ранили Фейт. Он сидел, уставившись в противоположную стену. При взгляде на него никто не догадался бы, что в нем закипает безудержный гнев. С каждым часом, с каждой минутой его охватывала все большая ненависть к Роберту Торнхилу, человеку, разрушившему все самое дорогое в его жизни.

* * *

К моменту прибытия Фреда Масси Фейт перевезли в палату интенсивной терапии. Врач сказал, что на время состояние её удалось стабилизировать. К сожалению, пуля оказалась из разряда зловредных дум-дум, именно так он выразился. Прошила тело, оставив за собой страшные разрушения, повредила органы и вызвала обширное внутреннее кровотечение. Но организм у Фейт крепкий, она отчаянно борется за жизнь, так что шанс у неё есть. Большего он обещать пока не может. Врач обещал информировать их.

Когда он ушёл, Рейнольдс положила руку на плечо Ли, а потом протянула ему стаканчик горячего кофе:

— Вот что, Ли. Раз Фейт продержалась до сих пор, самое страшное позади. Она обязательно выкарабкается, уверена.

— Нет никаких гарантий, — пробормотал он.

Они пошли в приёмную, где Рейнольдс представила Фреду Масси Бьюканана и Ли.

— Полагаю, мистер Бьюканан изложит вам свою историю, — добавила она.

— А у него есть такое желание? — скептически осведомился Масси.

— Желание есть, — ответил Бьюканан, — но, прежде чем я начну свой рассказ, позвольте задать один вопрос. Что для вас важнее — услышать то, что я сделал, или задержать человека, убившего вашего агента?

Масси подался вперёд:

— Не готов обсуждать с вами условия какой-либо сделки.

Бьюканан упёрся локтями в стол.

— Когда я поведаю вам свою историю, уверен, такое желание у вас непременно появится. Но сделаю я это при одном условии. Вы позволите мне самому разобраться с этим человеком. По-своему, так, как я считаю нужным.

— Агент Рейнольдс сообщила мне, что человек этот работает на федеральное правительство.

— Верно.

— По-моему, это невероятно. У вас есть доказательства?

— Предоставьте мне свободу действий, и у вас будут доказательства.

Масси покосился на Рейнольдс:

— Эти трупы в доме. Уже известно, кто эти люди?

Она покачала головой:

— Я только что проверяла. На место происшествия прибыли полиция и агенты из Вашингтона, Рейли и Норфолк. Но пока рано делать выводы. Все проверяется. У местной полиции данных на них нет. Мы контролируем все потоки информации. Никаких сообщений в новостях о найденных в доме трупах и о том, что Фейт жива и находится в больнице, не будет.

Масси кивнул:

— Все правильно. — И тут, словно вспомнив что-то, он открыл портфель, достал из него два предмета и протянул ей.

Рейнольдс увидела свой пистолет и жетон.

— Мне очень жаль, что так получилось, Брук, — сказал Масси. — Я должен был верить вам, а я не поверил. Наверное, потому, что давно не занимался оперативной работой, превратился в кабинетную крысу. Только и знал, что бумаги перекладывать, а к интуиции прислушиваться перестал.

Рейнольдс убрала пистолет в кобуру, сунула жетон в портмоне и сразу почувствовала себя увереннее.

— Может, и я не прислушивалась бы на вашем месте. Но теперь все в прошлом, Фред. Надо двигаться дальше. Времени у нас не так много.

— Уверяю вас, мистер Масси, — вставил Бьюканан, — тела убитых никогда не опознают. А если даже опознают, никакой связи с человеком, о котором идёт речь, проследить не удастся.

— С чего это вы взяли? — спросил Масси.

— Поверьте мне, я слишком хорошо знаю, как действует этот человек.

— Почему бы вам прямо не сказать мне, кто он такой? Тогда я займусь им вплотную.

— Нет, — твёрдо ответил Бьюканан.

— Что значит «нет»? Вы говорите с ФБР, сэр. И созданы мы именно с этой целью. Если же снова речь идёт о какой-то сделке...

— Послушайте меня, наконец! — Бьюканан так выразительно взглянул на Масси, что тот тут же умолк. — У нас есть только один шанс взять его. Один! Он уже внедрил своих людей в ФБР. Не одного Константинопла, уверяю вас. Есть и другие.

— Ну, знаете ли, я сильно сомневаюсь... — начал Масси.

Не выдержав, Бьюканан повысил голос:

— А вы можете гарантировать, что это не так? Да или нет?

Масси откинулся на спинку кресла. Ему было явно не по себе. Он взглянул на Рейнольдс, но та пожала плечами.

— Если уж Конни могли завербовать, то и любого другого тоже, — сказала она.

Масси выглядел растерянным и несчастным.

— Конни... До сих пор не верится. — Он удручённо покачал головой.

Бьюканан забарабанил пальцами по столу.

— А что, если в ваших рядах окажется ещё один предатель? И, пытаясь поймать названного мной человека, вы все провалите? Тогда шанс взять его будет потерян. Вы готовы пойти на такой риск?

Масси задумчиво провёл ладонью по гладко выбритому подбородку, поднял голову и взглянул на Бьюканана:

— Так вы действительно считаете, что можете прищучить этого парня?

— Готов умереть ради этого, если понадобится. Организуете телефонную прослушку? Надо пригласить специалистов. — Бьюканан улыбнулся своим мыслям. Лоббист до кончиков ногтей, вот кто он такой. Он обернулся к Ли: — И ещё мне понадобится ваша помощь, Ли. Если, конечно, вы согласны.

Тот удивился:

— Моя? Но чем я могу помочь?

— Прошлой ночью мы с Фейт говорили о вас. Она очень высокого мнения о ваших способностях. Фейт сказала, что вы из тех, на кого можно положиться в трудную минуту.

— Боюсь, она заблуждалась. Иначе не лежала бы сейчас в реанимационной палате с дыркой в груди.

Бьюканан коснулся его руки:

— Меня тоже угнетает чувство вины. Что стоило мне, к примеру, сделать полшага вперёд и подставить грудь этой пуле? Но теперь уже ничего не изменить. Что случилось, то случилось. И я постараюсь сделать все, чтобы жертва эта была не напрасной. Вы, Ли, тоже в большой опасности. Даже если нам удастся схватить этого человека, за спиной у него сообщники. Их немало, уверяю вас.

Бьюканан убрал руку и откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с Ли. Масси и Рейнольдс тоже внимательно смотрели на частного сыщика. Они заметили странный контраст между широкими плечами, мускулистыми руками и растерянным, почти детским выражением его глаз.

Ли Адамс глубоко вздохнул. Больше всего на свете ему хотелось сейчас стоять у постели Фейт. Стоять и не уходить до тех пор, пока Фейт не очнётся, увидит его, улыбнётся и скажет, что теперь она в полном порядке. И тогда с ним тоже все будет хорошо. Но Ли по своему горькому опыту знал: самые заветные желания сбываются редко. Он посмотрел на Бьюканана:

— Считайте, что я с вами.

## Глава 54


Чёрный седан притормозил у входа в дом. В дверях показались Роберт Торнхил с супругой, оба в вечерних туалетах. Торнхил запер дверь, они сели в машину и уехали. Чета Торнхил была приглашена на официальный обед-приём в Белом доме.

Седан проехал мимо встроенной в цоколь здания контрольной линии телефонной связи. Сама металлическая коробка была весьма громоздка и выкрашена в светло-зелёный цвет. Поместили её здесь года два тому назад, когда телефонная компания перестраивала на более современный лад все коммуникационные линии этого старого района. Эта коробка не слишком украшала безупречный во всех прочих отношениях квартал, состоящий из великолепных особняков, садов и клумб. Местным обитателям пришлось скинуться и заплатить за большие красивые кусты, которые высадили вдоль всей цокольной части здания. Теперь коробка была надёжно скрыта от взоров всех, кто проезжал по дороге. А это, в свою очередь, означало, что телефонный мастер мог подобраться к ней только с торца, выходившего на лесной массив. Помимо чисто эстетической ценности, кусты обеспечивали надёжное прикрытие мужчине, который, проводив взглядом чёрный седан, открыл железную дверцу коробки и начал копаться в её электронных внутренностях.

Ли Адамс определил линию, ведущую в квартиру Торнхила, с помощью своего специального оборудования. Добрую службу сослужил ему опыт, приобретённый во флоте, а затем в телефонной компании. В доме у Торнхилов была надёжная система сигнализации. Однако, как и у всякой другой системы сигнализации, у неё была ахиллесова пята: телефонная линия. Большое вам спасибо, господа из компании «Ма Белл»11.

Ли перебирал в уме все стадии работы. Когда в чей-то дом вторгался посторонний, система срабатывала, и компьютер набирал номер центральной станции слежения, информируя тем самым о вторжении. Тогда дежурный с этой станции звонил в дом, откуда поступил сигнал, проверяя, все ли в порядке. Если отвечал владелец, он должен был назвать свой код, иначе к дому посылали патрульную машину. Если к телефону никто не подходил, машину отправляли немедленно.

Ли хотел сделать так, чтобы система домашней сигнализации не смогла послать через компьютер тревожный сигнал на станцию слежения, но чтобы вместе с тем все выглядело так, будто компьютер «думал», что эту задачу выполнил. Ли достиг этого, встроив в линию специальный приборчик, телефонный стимулятор. Прежде всего он отключил дом Торнхила от коммуникационной связи с внешним миром. Теперь следовало обмануть компьютер тревожной сигнализации, заставить его «думать», что телефонная связь работает. Для этого Ли установил на линии ещё одно миниатюрное устройство и перевёл переключатель. Теперь телефон в доме Торнхила работал, давал гудок при снятии трубки, но линия не связывала его ни с одним из абонентов.

Ли также обнаружил, что тревожная сигнализации в доме Торнхила не продублирована сотовой связью, базировалась лишь на обычной, телефонной, что было большим промахом хозяев дома. Дублирующую сотовую обмануть невозможно, поскольку система эта беспроводная. Она не дала бы Ли доступа к установке своих хитроумных устройств. Фактически все системы сигнализации в стране были построены по этому принципу. А это, в свою очередь, означало, что у каждого дома с сигнализацией имелась, фигурально выражаясь, «задняя дверь», через которую и намеревался проникнуть Ли Адамс.

Он собрал инструменты, сложил их в сумку, прошёл через парковый массив к тыльной стороне дома Торнхила и нашёл окошко, незаметное с улицы. Ли имел поэтажный план дома Торнхила, а также план сигнализационной системы. Оба эти документа предоставил ему Фред Масси. Через это окошко Ли рассчитывал добраться до панели сигнализации на втором этаже, минуя все детекторы передвижения.

Ли извлёк из рюкзака импульсное ружьё, навёл на окошко. На всех окнах были провода сигнализации, даже на окнах второго этажа. Впрочем, он и без того знал это — из плана. И на всех окнах имелись также контакты. В большинстве домов контакты устанавливались лишь на окнах нижнего этажа; если бы и здесь было так же, то Ли мог спокойно приподнять раму одного из окон наверху и проникнуть в дом, не нарушив ни одного из контактов.

Он взвёл курок ружья, нацелился туда, где, по его предположению, находились оконные контактные элементы, и выстрелил восемь раз подряд в оконную раму. Электрические разряды, посылаемые из импульсного ружья при выстрелах, должны были расплавить контакты, лишить их функциональности.

Ли взялся за задвижку, затаил дыхание и толкнул раму вверх. Никакого сигнала тревоги в доме не прозвучало, он быстро проник в окно и закрыл его за собой. Достав из кармана маленький фонарик, Ли нашёл лестницу и стал подниматься. Торнхилы, как он успел отметить, жили в роскоши и комфорте. Мебель в основном антикварная, на стенах картины, написанные маслом, все, без сомнения, подлинники. А ноги Ли утопали в пышных и мягких дорогих коврах.

Панель системы сигнализации находилась там, где положено: на верхнем этаже, в спальне хозяина. Ли ловко отвинтил и снял плату, нашёл провод, отвечающий за звуковой сигнал. Система сигнализации вдруг стала, фигурально выражаясь, страдать ларингитом. Теперь Ли мог свободно перемещаться в доме. Он спустился вниз и прошёл перед детектором движения, нарочито, с вызовом, размахивая руками. Даже сделал непристойный жест, показал средний палец руки, словно Торнхил мог видеть его в этот момент. Словно он смотрел на Ли, взбешённый и беспомощный, лишённый возможности воспрепятствовать этому вторжению. Вот зажёгся красный огонёк: это означало, что система активизировалась, однако посылать тревожный сигнал на пульт дежурного уже не могла. Компьютер автоматически наберёт номер центральной станции, однако этот звонок улетит в никуда. Номер будет набираться восемь раз подряд, ответа не последует, и тогда компьютер прекратит это занятие и впадёт в спячку. А на центральной станции патрульной службы все будет тихо и спокойно, просто мечта взломщика, да и только.

Ли наблюдал за тем, как погас красный огонёк детектора движения. Всякий раз, когда он будет проходить перед ним, компьютер повторит те же действия с тем же результатом. Восемь звонков на пульт станции, потом остановка. Ли улыбнулся, донельзя довольный собой. Что ж, пока все идёт по плану. И до возвращения Торнхилов он успеет восстановить систему сигнализации; Торнхил насторожится, если, открывая дверь, не услышит привычного звукового сигнала. Но это потом. А пока он, Ли, должен заняться другими важными делами.

## Глава 55


Этот обед в Белом доме надолго запомнился миссис Торнхил. Муж её, как всегда, был при деле. Сидел за длинным столом, обмениваясь ничего не значащими фразами с соседями, и одновременно внимательно прислушивался к разговорам других гостей. Сегодня на обед были приглашены представители иностранных государств, а Торнхил прекрасно знал, что ценные разведывательные данные можно получать из любого, самого необычного источника, даже на приёме в Белом доме. Известно ли иностранцам, что он работает в ЦРУ, Торнхил понятия не имел, но сомневался в этом. В списке гостей, который опубликует завтра «Вашингтон пост», среди прочих будут значиться лишь мистер и миссис Торнхил.

По иронии судьбы приглашение на обед не было связано с высоким постом, занимаемым в ЦРУ Торнхилом. Кому и почему рассылают приглашения на подобные обеды в Белый дом, всегда было и будет величайшей загадкой столичной жизни. Однако Торнхил подозревал, что получил это приглашение благодаря широко известной в округе Колумбия благотворительной деятельности супруги. Сама первая леди тоже принимала в ней активное участие, заботясь о нищих и сирых. К тому же Торнхилу приходилось признать: жена действительно очень трепетно относилась к своей миссии, посвящала ей почти все своё время, за исключением тех случаев, когда находилась в загородном клубе.

По дороге домой ничего необычного не произошло. Супруги болтали о разных пустяках, а мысли Торнхила были полностью сосредоточены на телефонном звонке от Говарда Константинопла. Потеря людей при операции — это, конечно, удар для Торнхила, как с личной, так и с чисто профессиональной точки зрения. Эти люди проработали с ним годы. Как получилось, что все трое погибли, было выше его понимания. Он уже распорядился отправить в Северную Каролину людей для выяснения всех подробностей.

Больше от Константинопла информации не поступало. Удалось ли убежать тому странному парню, было неизвестно. Зато Торнхил знал, что Бьюканан и Фейт мертвы. И агент ФБР Рейнольдс тоже. По крайней мере, он был почти уверен, что все они мертвы. Однако Торнхила очень беспокоил другой факт: информация о том, что в пляжном доме на побережье Северной Каролины было найдено сразу шесть тел, в газетах пока не появилась. Ведь с тех пор прошла уже почти неделя — и ничего, ни единого слова. Возможно, это дело рук ФБР, там пытались замести следы причастности своих людей к этому происшествию. Да, наверняка. Казалось, Торнхил так и видит царящую в Бюро кошмарную суету и нервозность. К сожалению, кроме Константинопла, других глаз и ушей у него в ФБР не было. А сам Конни куда-то исчез. Нет, так не годится, он должен позаботиться о внедрении нового осведомителя, и чем быстрее, тем лучше. Это, конечно, не так-то просто, но вполне осуществимо.

Никаких следов его участия в этой бойне не осталось. Три погибших оперативника были настолько глубоко законспирированы, что следствию крупно повезёт, если удастся докопаться до самого верхнего слоя. А после этого — ничего, пустота. Там их ждёт тупик. Да, следует признать, эти трое погибли, как герои. И Торнхил с коллегами непременно должен помянуть их добрым словом и глотком виски в подземном бункере при следующей встрече.

Беспокоило Торнхила ещё одно: бесследное исчезновение Ли Адамса. Он умчался на мотоцикле по направлению к Шарлотсвиллю, наверное, горя желанием проверить, в порядке ли его дочь. Но в Шарлотсвилле так и не появился, это Торнхил знал точно. Так где же он, черт побери? Может, вернулся и расправился с его людьми? Маловероятно, чтобы один, пусть даже физически подготовленный, человек мог убить всех троих его агентов. Однако Константинопл в разговоре по телефону и словом не упомянул об этом Ли Адамсе.

Машина мчалась по пустынным улицам, и с каждой минутой Торнхил чувствовал себя все менее уверенным, чем в начале вечера. Нет, эту ситуацию он обязан проследить самым тщательным образом. Возможно, дома его ждёт новое сообщение.

Машина притормозила у подъезда, и Торнхил взглянул на часы. Поздно. А встать ему придётся пораньше. Завтра ему предстоит отчитываться перед комитетом Расти Уорда. Он нашёл ответы на вопросы, которые задал ему сенатор. Это означало, что Торнхил снова был готов отделаться все той же пустой болтовнёй.

Торнхил отключил систему сигнализации, поцеловал жену, пожелал ей доброй ночи и проводил взглядом, когда она начала подниматься в спальню. Она до сих пор ещё была весьма привлекательной женщиной. Изящная, стройная, породистая, всегда одета с безупречным вкусом. А ему скоро на пенсию. Что ж, в конечном счёте все складывается не так уж плохо. Прежде Торнхил даже думать боялся об этом новом периоде его жизни. Ему и кошмары снились: то он сидит за партией в бридж, которая тянется бесконечно, то посещает бесчисленные обеды в загородном клубе и всякие там благотворительные сборища, то до полного изнеможения гоняет мячик по полю для гольфа. И все это время рядом с ним весёлая, непрерывно щебечущая какие-то глупости жена.

Теперь же, глядя на стройную фигуру поднимающейся по ступенькам женщины, Торнхил вдруг понял, что и зрелый возраст имеет свои неоспоримые преимущества. Они с женой ещё не так стары. Они богаты, могут путешествовать по миру в полное своё удовольствие. Он даже подумал, что, возможно, заглянет в спальню к жене чуть позже, потому что, глядя, как грациозно поднимается по лестнице миссис Торнхил, вдруг ощутил желание. Как элегантно приподнимает она ноги в туфлях на высоких каблуках, как изящно скользит опущенная рука вдоль изгиба бёдер, как пленяет матовая кожа в низком вырезе на спине. Нет, не напрасно потрачены эти часы в загородных клубах, кое-чему она все же там научилась. Сейчас он заскочит в кабинет на минутку, проверит, нет ли сообщения, а потом поднимется к ней.

Торнхил щёлкнул выключателем, подошёл к письменному столу и уже собрался проверить автоответчик на специально защищённой линии связи, как вдруг услышал за спиной шум. Обернулся и увидел, как открываются стеклянные двери веранды, выходящей в сад, и к нему в кабинет входит мужчина.

Ли приложил палец к губам и улыбнулся; ствол его пистолета был направлен на Торнхила. Тот похолодел, глаза метались по сторонам в поисках выхода, но, похоже, все пути отступления были отрезаны. Если он пустится наутёк или закричит, то получит пулю, это ясно. Торнхил прочёл это в глазах мужчины, устремлённых на него. Ли пересёк комнату и запер входную дверь изнутри. Торнхил молча наблюдал за его действиями.

Второй раз он замер от ужаса при виде того, как через двери на веранду в комнату вошёл ещё один человек, после чего запер их.

Дэнни Бьюканан казался спокойным, почти сонным. Но глаза, устремлённые на Торнхила, выражали ярость.

— Кто вы? Что делаете у меня в доме? — Торнхил наконец вышел из ступора.

— Я ожидал услышать нечто более оригинальное, Боб, — заметил Бьюканан. — Потому что не часто людям являются призраки из недавнего прошлого.

— Сесть! — приказал Торнхилу Ли.

Торнхил ещё раз взглянул на ствол пистолета и уселся на обитый кожей диван лицом к визитёрам. Отстегнув галстук-бабочку, он отбросил его. Торнхил тянул время, пытаясь оценить ситуацию и решить, как действовать дальше.

— Я думал, мы с тобой договорились, Боб, — сказал Бьюканан. — Зачем ты послал в тот дом команду убийц? Вот и получилось, что люди распрощались с жизнью совершенно зря. Зачем ты это сделал?

Торнхил окинул Бьюканана подозрительным взглядом, затем посмотрел на Ли.

— Не пойму, о чем это вы. Я даже не знаю, кто вы такие и откуда, черт побери!

Было совершенно очевидно, что думал Торнхил: Бьюканан и Ли как-то связаны. Возможно, оба работают на ФБР. И они проникли к нему в дом. Наверху жена раздевается перед сном, а эти двое ворвались к нему и имеют наглость задавать вопросы. Ничего, они об этом очень скоро пожалеют.

— Я... — начал Бьюканан, но, взглянув на Ли тут же уточнил: — Мы пришли сюда, как единственные выжившие в той бойне. Пришли посмотреть, можно ли как-то договориться. Не хочу весь остаток жизни оглядываться через плечо и ждать подвоха.

— Ах, договориться? А что, если прямо сейчас я крикну жене, чтобы вызывала полицию? — Торнхил пристально взглянул на Бьюканана и сделал вид, будто только в этот момент узнал его. — Где-то я видел вас прежде? В газетах, что ли?

Бьюканан улыбнулся:

— Помните плёнку, о которой агент Константинопл сказал, что она уничтожена? — Он сунул руку в карман пиджака и достал кассету. — Так вот, ваш агент неправильно понял ситуацию.

Торнхил смотрел на кассету с таким видом, точно то была атомная бомба, готовая взорваться у него на глазах. Потом полез в карман своего пиджака.

Ли поднял ствол пистолета.

Торнхил окинул его укоризненным взглядом, нарочито медленно достал трубку и зажигалку, не спеша прикурил. Выпустил несколько колечек ароматного дыма, не спуская глаз с Бьюканана.

— Поскольку я понятия не имею, о чем вы толкуете, может, позволите послушать, что на этой плёнке? Любопытно знать. Возможно, это объяснит, с какой целью ворвались в мой дом два совершенно незнакомых человека? — «Если бы на плёнке было записано моё признание в организации убийства агента ФБР, ни одного из вас здесь бы не было, а самого меня уже арестовали бы. Так что все это блеф, Дэнни, чистой воды блеф!»

Бьюканан с самым невозмутимым видом похлопывал кассетой по ладони. Ли же явно нервничал.

— Ладно, включайте запись, и нечего морочить мне голову! — рявкнул Торнхил.

Бьюканан бросил кассету на письменный стол:

— Чуть позже. А пока хотелось бы знать, что ты сможешь для нас сделать. Нечто такое, что убедит нас не идти в ФБР, не рассказывать им все, что нам известно.

— И что же это такое, интересно знать? Вы говорили о людях, которые были убиты. Прикажете понимать это как предъявление обвинения в убийстве мне? Надеюсь, вам известно, что я работаю на ЦРУ. Может, вы иностранные агенты, шантажирующие государственного служащего? В таком случае у вас проблема. Нужно придумать нечто такое, чем меня можно шантажировать.

— Нам известно достаточно, чтобы похоронить тебя, — мрачно пробормотал Ли.

— В таком случае предлагаю взять лопату и начать копать, мистер... как вас там?

— Адамс. Ли Адамс, — хмуро ответил Ли.

— Фейт погибла, ты это знаешь, Боб, — сказал Бьюканан. Услышав эти слова, Ли опустил голову. — Константинопл застрелил её. Он также убил двух твоих людей. Это месть. За то, что ты убил агента ФБР.

Торнхил очень убедительно изобразил крайнее удивление:

— Фейт? Константинопл? О ком это вы говорите, черт возьми?

Ли подошёл и встал прямо перед ним.

— Ублюдок! Мразь! Для тебя убить человека — все равно что муравья прихлопнуть! Игра. Вот что это для тебя такое.

— Пожалуйста, уберите свою пушку. И покиньте мой дом немедленно!

— Да будь ты проклят! — Ли приставил ствол пистолета к голове Торнхила.

В ту же секунду к нему подскочил Бьюканан:

— Пожалуйста, Ли, не надо! Добром это не кончится.

— Я на твоём месте послушал бы твоего дружка, — бросил Торнхил, стараясь говорить спокойно. Прежде такое случилось с ним лишь однажды, во время провала шпионской сети в Стамбуле, много лет назад. Тогда Торнхил тоже находился на прицеле. И ему невероятно повезло, что он выбрался из той заварушки живым и невредимым. «Может, и сегодня тоже повезёт», — подумал Торнхил.

— Да с какой стати я должен кого-то слушать? — взревел Ли.

— Ли, прошу тебя, пожалуйста, — повторил Бьюканан.

Палец Ли оставался на спусковом крючке ещё секунду-другую. Сверкающие яростью глаза были устремлены на Торнхила. Наконец Ли медленно опустил ствол.

— Что ж, в таком случае идём к федералам с тем, что у нас есть, — сказал он.

— Хочу, чтобы вы убрались из моего дома.

— А я хочу получить от тебя личные заверения в том, что отныне никто не будет убит, — заявил Бьюканан. — Ты получил все, что хотел. Зачем причинять вред другим людям?

— Ладно, как скажете. Не буду никого больше убивать. — В голосе Торнхила слышался сарказм. — А теперь, будьте любезны, покиньте мой дом. Не хочется огорчать жену. Она, бедняжка, понятия не имеет, что связала свою судьбу с серийным убийцей.

— Мы сюда не шутки шутить пришли, — сердито заметил Бьюканан.

— Ну, разумеется, нет. Надеюсь, вы получили то, чего добивались? — осведомился Торнхил. — И пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы ваш помешанный на пушках дружок кого-нибудь случайно не пристрелил, — иронически добавил он. «На плёнке это будет звучать очень мило. Ведь я в первую очередь забочусь о других, не о себе».

Бьюканан взял со стола кассету.

— Выходит, вы не оставите доказательств моих преступлений?

Бьюканан сурово взглянул на него:

— Не вижу необходимости, в данных обстоятельствах.

«Смотрит, будто убить готов, — подумал Торнхил. — Что ж, прекрасно, тем лучше».

Торнхил проводил взглядом мужчин. Они вышли через веранду, двинулись по дорожке через сад и скрылись во тьме. Минуту спустя Торнхил услышал звук автомобильного мотора. Он бросился к телефону, стоявшему на столе, но вдруг остановился. Что, если эта комната прослушивается? Что, если это очередной трюк Бьюканана, расставившего для него ловушку? Торнхил посмотрел в окно. Да, к этому времени они должны были смыться. Он надавил на кнопку, спрятанную под столешницей. На всех окнах в кабинете тут же упали шторы, послышался слабый гудящий звук: заработала защитная система — «белый шум». Тогда Торнхил выдвинул средний ящик стола и достал из него телефон. Этот аппарат был снабжён столькими средствами защиты от прослушивания, что даже высоколобые умники из НАСА не могли засечь разговоры по нему из космоса. Аналогичная технология использовалась лишь в военном авиастроении. Телефонный аппарат испускал электронные волны, в корне пресекавшие все попытки уловить даже один сигнал. «Так что вам, жалкие любители, меня никак не поймать».

— Бьюканан и Ли Адамс только что побывали в моем кабинете, — сказал он в трубку. — Да. В моем доме, черт побери! Уже ушли. Мне нужны все люди, которые на месте в данный момент. Мы всего в нескольких минутах езды от Лэнгли. Найди их! — Он сделал паузу, раскурил трубку. — Несли какую-то чушь. О том, будто у них есть запись, где я признаюсь в убийстве агента ФБР. Но Бьюканан просто блефовал. Этой плёнки больше не существует. Я счёл, что они записывают и этот наш разговор, а потому валял дурака. Эта игра едва не стоила мне жизни. Ещё секунда-другая, и этот идиот Ли Адамс прострелил бы мне голову. Бьюканан сказал, что Локхарт мертва, ещё одно очко в нашу пользу, если это, конечно, правда. Возможно, они как-то связаны с ФБР. Но без этой записи у них нет ни одного доказательства, что мы причастны к убийству... Что?.. Нет, Бьюканан молил меня оставить его в покое. Так что план наш в силе, а он пусть пока поживёт ещё немного. Обидно, конечно. Как только я увидел их, подумал, что они пришли меня убить. Адамс страшно опасен. И ещё они сказали, что Константинопл убил двоих наших. Константинопла придётся устранить, а потому нужно срочно внедрить кого-нибудь из наших в ФБР. Но первым делом найди их, ясно? И чтобы на этот раз никаких ошибок. Они покойники. А после этого осуществим наш план. Жду не дождусь, когда увижу эти жалостливые рожи на Капитолийском холме, после того, как выложу им все.

Торнхил отключил телефон и сел за стол. Странно все же, что эти два типа осмелились явиться к нему в дом. Жест отчаяния, это ясно. Неужели они всерьёз думали, что им удастся одурачить такого человека, как он? Даже обидно как-то... Но он, Торнхил, всегда остаётся в выигрыше. Завтра или послезавтра они будут мертвы, а он — нет.

Торнхил поднялся из-за стола. Когда на него давили особенно сильно, он сохранял спокойствие и испытывал прилив храбрости. «Борьба за выживание всегда заводит», — подумал Торнхил и выключил в кабинете свет.

## Глава 56


Этим прохладным утром в сенатском здании Дирскена было, как обычно, очень оживлённо. Роберт Торнхил вышагивал по длинному коридору, весело помахивая портфелем. Вчерашние вечер и ночь оказались удачными во многих отношениях. Портило настроение лишь то, что найти и схватить Бьюканана и Адамса так и не удалось.

Вся же остальная часть ночи прошла великолепно. На миссис Торнхил произвёл огромное впечатление порыв почти животной страсти, охвативший Торнхила. И эта замечательная во всех отношениях женщина даже встала пораньше и приготовила ему завтрак, который подавала в соблазнительном неглиже, состоящем из прозрачных чёрных кружев. В доме Торнхилов вот уже много лет супруга не готовила и не подавала мужу завтрак в прозрачном ночном бельё.

Помещение, где должны были проходить слушания, располагалось в дальнем конце коридора, в маленьких владениях Расти Уорда, как злобно подумал Торнхил. Правит, как истинный южанин: в мягких бархатных перчатках, однако под ними скрыты жёсткие кулаки. Этот Уорд способен заболтать кого угодно; от его сладкого, как сироп, немного гнусавого южного говора можно впасть в спячку. А потом, когда меньше всего этого ожидаешь, он вдруг набрасывается и рвёт тебя на куски. Просто живого места не оставляет. И ещё этот его пронизывающий взгляд и точно подобранные словечки не оставляют от усыплённого сладостным бормотанием врага буквально камня на камне.

Почти все в Расти Уорде оскорбляло лучшие чувства Торнхила, воспитанного в старомодном духе Лиги плюща12. Но в это утро он был готов ко всему. Торнхил и сам мог заболтать кого угодно, говорить безостановочно и необыкновенно убедительно до тех пор, пока, по излюбленному выражению самого же Уорда, все коровы не вернутся домой. При этом к концу дня сенатор не получит никакой сколько-нибудь значимой информации.

Прежде чем войти в зал слушаний, Торнхил остановился и глубоко вздохнул, чтобы взбодриться. Он уже представлял себе обстановку в зале: Уорд и компания за узким поперечным столом; посередине сам председатель, по бокам помощники. Широкое лунообразное лицо, шелестит бумагами, делает вид, будто просматривает их, а сам так и стреляет глазками по сторонам, стараясь убедиться, что все в его маленьком царстве в порядке. Когда Торнхил войдёт, Уорд поднимет голову, взглянет на него, улыбнётся, кивнёт, непременно скажет в знак приветствия какую-нибудь любезность, чтобы разоружить Торнхила. Только ничего у него не получится. «Впрочем, что это я. Так, наверное, и должно быть. Все равно что учить старую собаку новым фокусам; бесполезно, ни черта не выйдет». Ещё одно из дурацких выражений Уорда. Господи, до чего же все это скучно и утомительно!..

Торнхил открыл дверь в зал и уверенно пошёл по проходу между рядами. И вдруг примерно на полпути понял, что в комнате что-то не так. В зале собралось куда больше людей, чем обычно. Он был битком набит. Озираясь по сторонам, Торнхил видел много совершенно незнакомых ему лиц. А подойдя к столу свидетелей, испытал ещё одно потрясение. За ним, спиной к нему, уже сидели какие-то люди.

Тогда он поднял глаза на членов комитета. Уорд смотрел прямо на него. На лице председателя не было ни тени улыбки. Он не сказал ему ни слова приветствия.

— Присядьте пока в первом ряду, мистер Торнхил. До вас у нас выступит один человек.

Торнхил удивился, растерянно заморгал:

— Простите?..

— Да садитесь же, мистер Торнхил, — раздражённо произнёс Уорд.

Торнхил взглянул на часы:

— Боюсь, у меня не так много времени, господин председатель. И меня никто не предупредил, что будут проводиться слушания ещё по какому-то вопросу. — Он покосился на столик, за которым сидели свидетели. И не узнал расположившихся там мужчин. — Не лучше ли перенести мой доклад на какое-то другое время?

Уорд смотрел мимо него. Потом обернулся, глянул куда-то в сторону и еле заметно кивнул. Торнхил проследил за направлением его взгляда и увидел, как полицейский офицер Капитолия в униформе церемониальным жестом затворил дверь в зал и даже привалился к ней спиной, словно давая понять, что теперь ни один человек отсюда не выберется.

Торнхил снова перевёл взгляд на Уорда:

— Может, я что-то пропустил?

— Если и так, то через минуту вам все станет ясно, — зловещим и многозначительным тоном ответил Уорд. Взглянув на одного из своих помощников, он кивнул.

Помощник скрылся за маленькой дверцей за спинами членов комитета и вернулся через несколько секунд. Но не один. Тут Торнхил испытал величайшее потрясение в своей жизни. Следом за помощником в зал вошёл Дэнни Бьюканан собственной персоной и проследовал к столу свидетелей. При этом он даже не взглянул на Торнхила, который так и стоял посреди прохода, поставив портфель между ног. Со скамьи свидетелей поднялись люди, пересели на другие места.

Бьюканан, стоя за столом свидетелей, поднял правую руку, произнёс клятву и сел.

Уорд взглянул на Торнхила, тот так и не двинулся с места.

— Мистер Торнхил, будьте добры, сядьте же, чтобы мы могли начать.

Торнхил почувствовал, что не в силах оторвать глаз от Бьюканана. Наконец, очнувшись, он бочком приблизился к свободному месту в переднем ряду и сел. Крупный мужчина, оказавшийся рядом, подвинулся, позволяя Торнхилу пройти. Торнхил уселся, взглянул на соседа и узнал в нем Ли Адамса.

— Рад видеть вас, — тихо заметил Ли. Поудобнее устроившись в кресле, он посмотрел на председателя.

— Мистер Бьюканан, — начал меж тем Уорд. — Чем вы можете объяснить ваше сегодняшнее появление здесь?

— Я пришёл сюда дать свидетельские показания, уличающие ряд сотрудников Центрального разведывательного управления в противоправном заговоре, — спокойно ответил Бьюканан. Столько лет он выступал перед множеством комитетов, что чувствовал себя вполне уверенно. Тем более, что председательствовал и задавал вопросы самый близкий его друг. Пришло его время. Наконец-то!

— Тогда, полагаю, вам лучше изложить все с самого начала, сэр.

Бьюканан сложил руки перед собой, слегка подался вперёд и заговорил в микрофон:

— Примерно пятнадцать месяцев назад ко мне обратился один из высокопоставленных сотрудников ЦРУ. Этот господин был хорошо знаком с моей деятельностью лоббиста. Ему также было известно, что я на короткой ноге со многими сотрудниками Капитолийского холма. Он попросил меня помочь ему в одном весьма специфическом проекте.

— Каком именно проекте? — осведомился Уорд.

— Он хотел, чтобы я собрал свидетельства против конгрессменов, чтобы потом шантажировать их.

— Шантажировать? Каким образом?

— Он знал о моих усилиях, направленных на помощь беднейшим странам и мировым гуманитарным организациям.

— Мы все знаем о том, как много вы сделали в этой области, — почтительно заметил Уорд.

— А следовательно, представляете, с какими трудностями мне пришлось столкнуться. На эту кампанию я истратил почти все свои деньги. И человек, о котором идёт речь, это знал. Знал он и о том, что я близок к отчаянию, а потому лёгкая для него мишень.

— Каким именно образом работала схема шантажа?

— Я обращался к ряду конгрессменов и чиновников, которые обладали влиянием и могли поспособствовать тому, чтобы на помощь бедным странам были выделены дополнительные средства. Причём обращался я только к тем людям, которые сами нуждались в деньгах. Я обещал им, что в благодарность за эту помощь они будут обеспечены материально после ухода с государственной службы. Они этого, конечно, не знали, но именно ЦРУ взяло на себя их финансирование после выхода в отставку. Если они соглашались помочь, то ЦРУ снабжало меня специальным подслушивающим устройством, и я записывал все разговоры с этими людьми, уличающие их в противозаконной деятельности. Мало того, они тут же автоматически попадали под наблюдение ЦРУ. И вся их так называемая противозаконная деятельность могла быть позже использована против них же этим господином из ЦРУ.

— Каким образом?

— Большинство людей, которых я старался привлечь к расширению иностранной помощи, служили также в комитетах, надзирающих за деятельностью ЦРУ. К примеру, два члена этого комитета, сенаторы Джонсон и Макнамара, параллельно заседали в комитетах, контролирующих наши спецоперации за рубежом. Господин из ЦРУ давал мне список имён всех тех людей, которых он считал своими мишенями. Кстати, сенаторы Джонсон и Макнамара тоже были в этом списке. И этот человек мог шантажировать их, использовать их влияние в других комитетах для помощи ЦРУ. В частности, для увеличения бюджета этой организации, придания ей новых ответственных функций, ослабления контроля над ЦРУ. Вот в таком роде. Взамен я должен был получить крупную сумму денег.

Бьюканан взглянул на Джонсона и Макнамару, которых так легко завербовал лет десять назад. Они тоже смотрели на него, по мере сил изображая крайнее удивление. За последнюю неделю Бьюканан встретился с каждым из своих «клиентов» и объяснил им, что происходит. Сказал, что если хотят выжить, им следует поддержать на сегодняшних слушаниях каждое его слово. Выбора у них не было. Им оставалось лишь сделать все, что говорил Бьюканан, и не получить за это ни единого цента. При этом он особо подчеркнул, что их усилия не останутся без вознаграждения, ибо Господь Бог все видит и слышит.

Как хорошо, что он доверился Уорду. Старый друг воспринял все это даже лучше, чем ожидал Бьюканан. Не осудил его действий, а заверил, что подержит его. На белом свете свершается множество других преступлений, заслуживающих куда более сурового наказания.

— Все это правда, мистер Бьюканан?

— Да, сэр.

Торнхил окаменел и сидел с таким выражением лица, какое бывает у человека, идущего в газовую камеру. Да, Бьюканан заключил сделку, теперь это ясно. Политики поддерживают его, что видно по лицам сенаторов Джонсона и Макнамары. Как ему, Торнхилу, опровергнуть все это, не выдав своего участия? Вскочить и сказать: «Все было не так, все это ложь! Бьюканан уже обирал их. Попался на этом, я поймал его и уже потом использовал в своих целях»? Его ахиллесова пята. Только сейчас Торнхил понял все. Лягушка и скорпион, вот только скорпион в отличие от лягушки выжил.

— Ну и как же вы действовали дальше? — спросил Бьюканана Уорд.

— Я немедленно встретился с людьми, занесёнными в этот список, и рассказал им, что произошло. Обошёл их всех, в том числе сенаторов Джонсона и Макнамару. Прощу прощения, господин председатель, но тогда мы просто не могли посвятить вас в эту проблему, следовало соблюдать полную конфиденциальность. Мы обсудили все это и решились на небольшой обман. Я должен был сделать вид, будто согласен с планом ЦРУ, а потенциальные жертвы шантажа притворились участниками этого плана. И пока ЦРУ собирало компрометирующие материалы, я втайне собирал свидетельства против ЦРУ. Поняв, что улик собрано достаточно, мы пошли с ними в ФБР, вот и все.

Уорд снял очки и вертел их в пальцах.

— Вы затеяли чертовски рискованное дело, мистер Бьюканан. А теперь скажите, как, по-вашему, эта операция, связанная с шантажом, была официально санкционирована ЦРУ или нет?

Бьюканан покачал головой:

— Насколько мне известно, это была инициатива одного из высокопоставленных чиновников ЦРУ, который присутствует здесь.

— Как развивались события дальше?

— Я собирал улики, но тут вдруг меня заподозрила моя помощница Фейт Локхарт, не знавшая обо всей этой истории. Подумала, наверное, что я занимаюсь шантажом. Рассказать ей правду я, разумеется, в тот момент не мог, не имел права. Она пошла в ФБР, где изложила свою версию. Они начали расследование. Тот человек из ЦРУ узнал об этом и решил устранить мисс Локхарт. К счастью, ей удалось бежать, но в ходе этой операции был убит агент ФБР.

В зале раздался возмущённый гул голосов.

Уорд выразительно взглянул на Бьюканана:

— Вы хотите сказать, что господин из ЦРУ ответствен за гибель агента ФБР?

Бьюканан кивнул:

— Да. И не только за это. Он замешан в убийстве ещё нескольких человек. В том числе... — тут Бьюканан на мгновение опустил голову, и губы его задрожали, — Фейт Локхарт. Это и было последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Я появился здесь сегодня, чтобы положить конец убийствам.

— Кто же этот человек, мистер Бьюканан? — спросил Уорд, изображая крайнее возмущение и любопытство.

Бьюканан повернулся и указал на Роберта Торнхила:

— Помощник директора из оперативного отдела, Роберт Торнхил.

Торнхил вскочил, точно подброшенный пружиной, и возмущённо затряс кулаком:

— Все это наглая ложь! И эти сегодняшние слушания просто цирк! За все годы службы не видел большего безобразия! Приглашаете меня сюда под фальшивым предлогом, а потом подвергаете унизительным, возмутительным и лживым обвинениям, выдвинутым этим типом. Они... они вчера ночью побывали у меня в доме. Бьюканан и его приспешник! — Торнхил злобно ткнул пальцем в Адамса. — Этот человек достал пистолет и целился мне в голову. Они угрожали мне, шантажировали этими безумными выдумками. Говорили, будто бы у них есть доказательства, но когда я назвал это блефом, тут же скрылись. Требую немедленно арестовать этих негодяев! И намереваюсь засудить их. А теперь, прошу извинить, у меня есть другие дела. Я и без того напрасно потратил время, выслушивая этот оскорбительный бред.

И Торнхил попытался пройти мимо Ли, но частный детектив поднялся и преградил ему дорогу.

Торнхил взглянул на Уорда:

— Немедленно примите меры, господин председатель, или же мне придётся вызвать полицию по мобильному телефону. Предвижу, насколько неприглядно будет выглядеть это сборище в вечерних новостях!

— У меня есть доказательства, подтверждающие правоту всех моих слов, — сказал Бьюканан.

— Что? — воскликнул Торнхил. — Эта ваша дурацкая плёнка, которой вы угрожали мне прошлой ночью? Что ж, представьте её, если она у вас есть. Но даже если там что-то и записано, это явная фальшивка.

Бьюканан открыл свой портфель, но вместо аудиокассеты достал видеокассету и протянул её одному из помощников Уорда.

Все в зале молча наблюдали за тем, как другой помощник развернул телевизор с видеомагнитофоном так, чтобы всем был виден экран, взял кассету и вставил её в видеомагнитофон. Надавил на кнопку пульта дистанционного управления и отошёл в сторону. Все собравшиеся в зале, затаив дыхание, ждали. Вот экран замерцал и ожил.

На нем Ли и Бьюканан выходили из кабинета Торнхила. Когда за ними закрылась дверь, Торнхил подошёл к письменному столу, потянулся к телефону, потом, видно, передумал и достал из ящика стола другой телефонный аппарат. Набрал номер и возбуждённо заговорил. Весь его ночной разговор был записан на плёнку. Он говорил о шантаже, об убийстве агента ФБР, приказывал устранить Бьюканана и Ли Адамса. Вот он положил трубку, и лицо его выразило торжество. Какой контраст с теперешним, совершенно потерянным человеком!

Экран потемнел и погас, а Торнхил все пялился на него с полуоткрытым ртом. Губы шевелились, однако он не мог вымолвить ни слова. Портфель его упал на пол, но он даже не заметил этого.

Уорд, не сводя с него глаз, постучал кончиком ручки по микрофону. Лицо его выражало удовлетворение. Однако сенатору внушало отвращение то, что он только что видел.

— Поскольку вы признали, что эти двое людей посетили вас вчера ночью, то полагаю, не станете называть эти свидетельства фальшивкой? Я правильно понимаю, мистер Торнхил? — спросил Уорд.

Дэнни Бьюканан сидел за столом, опустив глаза, и молчал. Он испытывал облегчение и грусть. Да, нелегко выступать свидетелем на подобных слушаниях. С него хватит.

Ли пристально наблюдал за Торнхилом. Задание, которое он выполнял в его доме прошлым вечером, оказалось не слишком сложным. При этом Ли использовал те же технические средства, с помощью которых Торнхил прослушивал дом Кена Ньюмана. То была беспроводная система с передатчиком, потайная видеокамера и антенна, встроенная в датчик пожарной сигнализации в кабинете Торнхила. Датчик выполнял свои прямые функции, реагировал на задымление и позволял проводить наблюдение. Питался он от электросети, благодаря чему получалось чёткое качественное изображение, а также запись звука. Да, Торнхил заранее позаботился о том, чтобы его конфиденциальные разговоры по телефону не могли прослушивать. Но ему и в голову не приходило, что этот миниатюрный троянский конь будет установлен в его же собственном доме.

— Я готов дать показания в суде. — Дэнни Бьюканан поднялся и пошёл к выходу.

Ли опустил руку на плечо Торнхила.

— Вы уж извините, — насмешливо сказал он. Торнхил так и впился в него глазами.

— Как это вам удалось? — пробормотал он.

Ли убрал руки и последовал за Бьюкананом.

## Глава 57


Ровно через месяц после выступления Бьюканана на заседании комитета Уорда Роберт Торнхил спустился по ступенькам здания федерального суда в Вашингтоне, оставив своих адвокатов в довольно взвинченном состоянии. Его ждала машина. Он уселся на заднее сиденье. После четырехнедельного пребывания за решёткой его отпустили под залог. Пора и ему приступить к работе. Самое время для мести.

— Со всеми успели связаться? — спросил он водителя.

Тот кивнул:

— Да, все уже там. Вас ждут.

— А что Бьюканан и Адамс?

— Бьюканан под защитой, как свидетель, но кое-какие ходы к нему есть. Адамса отпустили. Так что подобраться к нему ничего не стоит.

— Локхарт?

— Мертва.

— Уверен?

— Ну, тела её мы не выкапывали, но все указывает на то, что она действительно скончалась от ран в больнице Северной Каролины.

Торнхил со вздохом облегчения откинулся на спинку сиденья:

— Что ж, ей повезло.

Машина въехала в подземный гараж, где Торнхил пересел в заранее подготовленный для него фургон. Фургон выехал из гаража и двинулся в противоположном направлении. Так что если и был «хвост», то теперь агенты ФБР наверняка потеряли его.

Через сорок пять минут Торнхил прибыл на небольшой заброшенный пустырь. Вошёл в лифт и спустился под землю, на добрые семьсот футов. Чем ниже опускался лифт, тем лучше и увереннее чувствовал себя Торнхил. Эту закономерность он заметил давно, и она не переставала приятно удивлять его.

Но вот двери лифта раздвинулись, и Торнхил в радостном предвкушении вошёл в зал заседаний. Там его уже ждали коллеги в полном составе. Пустовало лишь кресло Торнхила во главе стола. По правую руку сидел его преданный друг и помощник Фил Уинслоу. Торнхил улыбнулся. Он вернулся, он снова при деле, он готов идти дальше.

Заняв своё место, Торнхил оглядел собравшихся.

— Поздравляю с освобождением под залог, Боб, — сказал Уинслоу.

— Через четыре недели, — с горечью произнёс Торнхил. — Думаю, нашему агентству не мешало бы усилить свои юридические службы.

— Надо сказать, этот видеофильм произвёл удручающее впечатление, — заметил Аарон Ройс, самый молодой человек из присутствующих, с которым Торнхил сцепился на прошлом заседании. — И лично меня удивляет, что вас выпустили под залог. Честно говоря, я не ожидал, что агентство сочтёт нужным предоставить вам адвокатов.

— Конечно, удручающее, — согласился Торнхил. — А что касается адвокатов, то агентство своих людей не забывает. Однако, к несчастью, обстоятельства складываются так, что мне лучше исчезнуть. Пока адвокатам удалось оспорить значимость видеоизображения для суда. Однако что касается звуковой записи, то здесь, несмотря на всякие технические зацепки, всплыло слишком много нежелательных подробностей. И это не позволяет мне сохранить свой нынешний пост. — Торнхил помрачнел. Кончилась его карьера, и совсем не так, как он планировал. Но затем черты его лица вновь обрели обычное жёсткое выражение; самообладание и решительность вернулись к нему, и он торжествующе оглядел зал. — Но я буду продолжать борьбу с расстояния. И мы выиграем эту войну. Насколько я понимаю, Бьюканан ушёл в подполье. А вот Адамс — нет. Мы должны следовать по пути наименьшего сопротивления. Сначала Адамс. Затем Бьюканан. Мне нужен человек из федеральной службы судебных исполнителей. Там у нас есть свои люди. Поэтому мы сумеем разыскать старину Дэнни и устранить его. Далее. Я хочу на сто процентов убедиться в том, что Фейт Локхарт нет в живых. — Он взглянул на Уинслоу: — Мои новые документы готовы, Фил?

— Вообще-то нет, Боб, — отозвался Уинслоу.

Ройс не сводил глаз с Торнхила.

— Эта операция стоила нам слишком дорого, — сказал он. — Три агента погибли. Вы под следствием. В агентстве все перевёрнуто с ног на голову. Все под контролем у ФБР. Полный крах. По сравнению с этим дело Олдрича Эймса — детский лепет.

И только тут Торнхил заметил, что все собравшиеся, в том числе и Уинслоу, смотрят на него не слишком дружелюбно.

— Ничего, и это переживём, не волнуйтесь, — попытался приободрить своих соратников Торнхил.

— Уверен, мы-то переживём, — с каким-то особым значением произнёс Ройс.

Этот Ройс беспокоил Торнхила. Ишь чего удумал, хвост начал поднимать, сопляк паршивый, придётся осадить его. Но пока Торнхил решил игнорировать все эти выпады.

— Чёртово ФБР, — проворчал он. — Умудрилось поставить на прослушку мой дом. Разве законы конституции для них не указ?

— Слава Богу, что ты не упоминал моего имени в том телефонном разговоре, — сказал Уинслоу.

Торнхила удивил его насмешливый тон.

— Так, теперь о моих документах... Я должен покинуть страну как можно скорее.

— Это совсем ни к чему, Боб, — заметил Ройс. — Честно говоря, несмотря на ваши выходки, мы до этой истории, в которой виноваты только вы, были в нормальных отношениях с ФБР и плодотворно сотрудничали с ним. Сотрудничество — ключ ко всем сегодняшним проблемам. Подковерные игры и схватки ослабляют, ведут к поражению. Вы превратили нас в каких-то динозавров и даже теперь хотите утащить за собой в болото.

Торнхил окинул его злобным взглядом и обернулся к Уинслоу:

— У меня нет на это времени, Фил. Ты сам им потом займёшься.

Уинслоу нервно кашлянул.

— Боюсь, он прав, Боб.

Торнхил окаменел, но быстро взял себя в руки, обвёл взглядом стол и вновь обратился к Уинслоу:

— Мне нужны документы, Фил, и прикрытие. Сейчас же, немедленно!

Тут из-за стола поднялся Аарон Ройс. Он не улыбался, не торжествовал. Словом, не выдавал своих чувств, как его учили.

— Вот что, Боб, — начал он. — В плане произошли изменения. Мы больше в вас не нуждаемся... ни в каком качестве.

Торнхил вспыхнул от гнева:

— Что это ты мелешь, черт бы тебя побрал? Я провожу эту операцию, и я хочу, чтобы Бьюканана и Адамса устранили. Немедленно!

— Не будет больше никаких убийств! — с дрожью в голосе воскликнул Уинслоу. — Никаких убийств ни в чем не повинных людей, — уже тише добавил он и поднялся. — Извини. Боб. Но ты сам во всем виноват.

Только тут до Торнхила начала доходить горькая правда. Они с Филом Уинслоу вместе учились в Йеле, он был ему ближе, чем брат. Ещё молодыми людьми состояли в тайном обществе «Черепа и кости». Уинслоу был его лучшим агентом, вернейшим помощником. Они дружили всю жизнь. Всю жизнь...

— Фил? — неуверенно обратился к старому другу Торнхил.

Уинсоу сделал знак собравшимся, все поднялись из-за стола и двинулись к лифту.

— Фил, — ещё раз слабым голосом вымолвил Торнхил и почувствовал, что во рту у него пересохло.

Уже перед самым лифтом Уинслоу обернулся:

— Мы не можем допустить, чтобы это продолжалось и дальше. Чтобы дело дошло до суда. И позволить тебе уйти тоже не можем. Они не перестанут искать тебя, Боб. И рано или поздно непременно найдут. Нам тоже нужно прикрытие.

Торнхил медленно встал.

— Но ведь можно инсценировать мою смерть. Самоубийство, к примеру.

— Извини, Боб, но нам нужно полное и честное прикрытие.

— Фил! — крикнул Торнхил срывающимся от отчаяния голосом. — Прошу тебя!..

Все мужчины уже вошли в лифт. Уинслоу последний раз взглянул на своего старого друга.

— Жертвы порой необходимы. Сам знаешь, Боб, лучше, чем кто-либо другой. Все только для блага страны.

И двери лифта закрылись.

## Глава 58


Ли шагал по больничному коридору, бережно прижимая к груди корзину с цветами. Когда Фейт немного окрепла, её перевели в другую больницу в Ричмонде, штат Виргиния. Зарегистрирована она была под вымышленным именем, а у палаты круглосуточно дежурил вооружённый охранник. Больницу в Ричмонде выбрали специально подальше от Вашингтона, считая, что так проще сохранить в тайне местонахождение Локхарт. Тем не менее, Фейт находилась под неусыпным наблюдением Брук Рейнольдс.

И вот наконец впервые за все это время Ли разрешили навестить Фейт. Он просил об этом и раньше, но Рейнольдс была непреклонна. Утешала лишь одна мысль — Фейт жива. И, как говорили Ли, ей с каждым днём становилось все лучше.

Он очень удивился, когда, дойдя до двери в палату, не обнаружил перед ней охранника. Постучал, выждал секунду-другую и толкнул дверь. Палата пуста, кровать застелена. Ли огляделся, затем выбежал в коридор, где столкнулся с медсестрой, и схватил её за руку:

— Пациентка из палаты двести двенадцать... Где она?

Медсестра осмотрела пустую палату и печально подняла глаза на Ли.

— Вы член семьи? — спросила она.

— Да, — солгал Ли.

Только тут она заметила цветы, и лицо её приняло ещё более скорбное выражение.

— Вам никто не звонил?

— Звонил? О чем это вы?

— Она скончалась. Прошлой ночью.

Ли побледнел.

— Скончалась, — еле слышно пробормотал он. — Но ведь жизнь её была уже вне опасности! Она шла на поправку! Что за чушь? Как могло случиться, что Фейт умерла?

— Прошу вас, сэр, потише, у нас есть и другие пациенты. — Медсестра, подхватив Ли под руку, повела его по коридору. — Подробностей я не знаю. Я в ту ночь не дежурила. Сейчас отведу вас к кому-нибудь из персонала, там вы проясните ситуацию.

Ли вырвал руку:

— Послушайте, она не могла умереть, ясно? Это легенда! Её придумали для безопасности!

— Что? — искренне удивилась женщина.

— Я им займусь, — раздался чей-то голос.

Они обернулись и увидели Брук Рейнольдс. Она показала медсестре свой жетон:

— Я сама с ним поговорю, вы можете быть свободны.

Медсестра кивнула и торопливо удалилась.

— Что, черт побери, это значит? — спросил Ли.

— Идём куда-нибудь и спокойно поговорим.

— Где Фейт?

— Здесь её нет, Ли! Черт, ты, видно, хочешь все испортить! — Она потянула его за руку, но Ли упирался, и не хотел следовать за ней.

— Куда это ты меня тащишь? Зачем?

— Хочу рассказать тебе правду.

Они сели в машину Рейнольдс и выехали с больничной стоянки.

— Я знала, что ты придёшь сегодня. И хотела приехать пораньше и встретить тебя, но задержалась. Прости, что тебе пришлось выслушать все это от больничной сестры. Я не хотела этого. — Рейнольдс взглянула на корзину с цветами, которую Ли прижимал к груди, и почувствовала к нему острую жалость. В этот момент она перестала быть агентом ФБР, а превратилась в женщину, сидящую рядом с человеком, сердце которого разрывалось от боли. А то, что Рейнольдс собиралась сказать ему, должно было вызвать ещё более острую боль. — Фейт включили в программу защиты свидетелей. Бьюканана тоже.

— Что?! Бьюканана — это я понимаю. Но при чем здесь Фейт? — Облегчение, которое испытал Ли при этих словах, соединилось с яростью. Все это ни в какие ворота не лезло.

— Но ей нужна защита. Если кое-кто узнает, что Фейт жива... сам понимаешь, что с ней сделают.

— Когда этот чёртов суд?

— Никакого суда не будет.

Ли недоуменно уставился на неё:

— Только не говори мне, что этот сукин сын Торнхил умудрился заключить очередную сделку!

— Он не заключил.

— Тогда почему же не будет суда?

— Суду необходим подсудимый. — Рейнольдс постучала пальцем по рулю, надела солнечные очки и потянулась к кнопке кондиционера.

— Я жду ответа, — сказал Ли. — Или я, по-твоему, не заслуживаю внятных объяснений?

Рейнольдс вздохнула:

— Торнхил мёртв. Его нашли в машине, на какой-то заброшенной дороге, с пулей в голове. Самоубийство.

Потрясённый Ли молчал и лишь через минуту вымолвил:

— Выход, достойный труса.

— Думаю, все испытали облегчение, услышав эту новость. Особенно в ЦРУ. Сказать, что вся эта история их подкосила, — значит ничего не сказать. Хотя лично мне кажется, что стране принёс бы больше пользы длительный публичный процесс.

— Да, конечно, копание в грязном бельё и все такое, — язвительно заметил Ли. — Да здравствует наша страна, ура! — Он шутовским жестом отдал честь флагу, развевавшемуся на здании почты, мимо которой они проезжали. — Ну хорошо. Теперь, когда Торнхила нет, зачем прятать Фейт?

— Сам знаешь ответ на этот вопрос. Торнхил умер и унёс с собой в могилу имена всех вовлечённых в это дело. Но они живы и на свободе, нам это известно. Помнишь видеоплёнку, которую ты нам показал? Торнхил говорил с кем-то по телефону, и этот человек жив и на свободе. В ЦРУ проводится внутреннее расследование, они пытаются вывести его сообщников на чистую воду, но я сильно сомневаюсь, чтобы эти усилия увенчались успехом. И ты прекрасно понимаешь: эти люди ни перед чем не остановятся, чтобы убрать Фейт и Бьюканана. Хотя бы из мести. — Она коснулась его руки. — И тебя тоже, Ли.

Взглянув на Рейнольдс, он покачал головой:

— Нет. Не согласен. Я под программу защиты свидетелей не пойду. И новое имя мне ни к чему. Мне пришлось побывать в таких переделках, что и своё имя я вспоминал с трудом. И плевать я хотел на всех этих приспешников Торнхила! Даже рад буду встрече. Им мало не покажется. Хоть натешусь перед смертью!

— Это не шутки, Ли. Ты в большой опасности, и выход тут один — спрятаться. Не можем же мы охранять тебя двадцать четыре часа в сутки.

— Нет? И это после того, что я сделал для Бюро? Даже футболка с тремя буквами «ФБР» мне не светит в подарок?

— Ну почему ты так легкомысленно относишься к серьёзным вещам?

— Наверное, потому, что мне плевать, Брук. Вот ты вроде бы умная девушка, а не понимаешь.

Мили две они проехали в полном молчании.

Первой нарушила его Рейнольдс:

— Если бы все зависело от меня, я бы исполнила любое твоё желание. Хочешь жить на острове, в замке со слугами — пожалуйста. Но, к сожалению, решаю не я.

Ли пожал плечами:

— Я ко всему готов. Если они придут за мной, что ж, так тому и быть. Правда, они сразу поймут, что справиться со мной не так-то просто.

— Ну, скажи, что мне сделать, чтобы ты передумал?

Он приподнял цветы:

— Сказать, где Фейт.

— Нет, не могу. Сам прекрасно понимаешь, что не могу.

— Да ладно, прекрати. Ещё как можешь. Всего одно слово...

— Ли, прошу тебя!..

Он с такой силой грохнул кулаком по приборной доске, что она треснула.

— Черт бы тебя побрал, Брук! Неужели не ясно? Я должен видеть Фейт! Должен!

— Ошибаешься, Ли. Я все понимаю. Поэтому мне сейчас так трудно. Но если я скажу и ты пойдёшь к ней, она будет в опасности. И ты тоже. Сам знаешь. Это против правил. И я не стану этого делать. Прости. Ты, наверное, не замечаешь, как мне тяжело.

Ли откинулся на спинку сиденья, и они довольно долго молчали.

— Как она? — тихо спросил Ли.

— Не стану тебе лгать. Ранение было очень серьёзное. Она поправляется, но медленно. Пару раз за это время её едва не потеряли.

Ли закрыл лицо руками, удручённо покачал головой:

— В утешение скажу одно: Фейт, как и ты, очень угнетена всеми этими обстоятельствами.

— Бог ты мой! — насмешливо воскликнул Ли. — Тогда все чудесно, просто замечательно! Я должен чувствовать себя на седьмом небе, не иначе!

— Я совсем не то имела в виду.

— Так ты поможешь мне встретиться с ней или нет?

— Нет.

— Тогда высади меня вон там, на углу.

— Но твоя машина осталась у больницы.

Не успела Рейнольдс притормозить, как Ли распахнул дверцу.

— Ничего. Прогуляюсь.

— Но мы проехали много миль, — упавшим голосом промолвила Рейнольдс. — И на улице так холодно. Позволь подвезти тебя, Ли. Давай зайдём куда-нибудь, выпьем кофе. Поговорим.

— Хочу на свежий воздух. И о чем нам с тобой разговаривать? — Он вышел из машины, потом наклонился к окну. — И все-таки попрошу сделать для меня одну вещь.

— Что?

Ли протянул ей цветы.

— Нельзя ли устроить так, чтобы Фейт получила их? Был бы страшно признателен. — С этими словами Ли отошёл от машины.

Рейнольдс взяла цветы и посмотрела вслед Ли. Он удалялся, понурив голову, засунув руки в карманы. И вдруг она заметила, что плечи у него вздрагивают. Рейнольдс Брук бессильно откинулась на спинку сиденья, и по щекам её поползли слезы.

## Глава 59


Девять месяцев спустя Ли сидел в засаде возле загородного дома, снятого мужчиной, которого вскоре ждал скандальный бракоразводный процесс, затеянный его многократно обманутой женой. Подозрительная супруга наняла Ли для сбора компромата на своего муженька, и у частного сыщика ушло на это не так много времени. Возле дома он видел парад молоденьких и хорошеньких курочек, спешивших удовлетворить желания похотливого самца. Жена рассчитывала получить после развода весьма внушительную сумму, и у неё были на то все основания, поскольку «самец» владел ценными бумагами на сумму примерно в полмиллиарда долларов в частной интернетовской компании, которую сам же и основал. Это задание Ли исполнял не без удовольствия. Неверный супруг напомнил ему Эдди Стриповича, миллиардера и нынешнего мужа его бывшей жены. Собирая улики на этого парня, Ли тем самым словно кидал камешки в огород напыщенного и ненавистного ему Эдди.

Ли достал камеру и сделал несколько снимков высокой молодой блондинки в мини-юбке, которая уверенной поступью направлялась к дому. В дверях её уже ждал обнажённый до пояса любитель плотских утех с банкой пива в руке и глуповато похотливой улыбочкой на губах. Да, этот снимок определённо произведёт впечатление на адвокатов супруги. Станет на суде экспонатом номер один. Никакие законы не могли всерьёз помешать частному сыщику собрать «грязь» на того или другого клиента, и, когда дело доходило до бракоразводного процесса, эта «грязь», поданная должным образом, могла оказать решающее значение на решение суда. При этом, сколь это ни странно, даже самые откровенные и неприличные снимки никого не смущали. Особенно если от исхода процесса зависели интересы детей, как было в данном случае.

Длинноногой блондинке было на вид не больше двадцати, ровесница его дочери Рене, а муженьку — под пятьдесят. Ценные бумаги, Бог ты мой! Неужели это её привлекло? А может, лысина этого типа или мягкий круглый животик? Шут их разберёт, этих женщин! Нет, наверняка все из-за бабок, подумал Ли и убрал камеру.

Стоял август, а это означало, что Вашингтон почти опустел. Неверные мужья, их жены и куколки, а также частные сыщики переместились за город. Жара стояла влажная, удушающая. Стекла окон в машине Ли были опущены до отказа, но никакого движения воздуха он не ощущал. Ли жевал чипсы и запивал водой из бутылки. Самое неприятное в этих долгих часах слежки — невозможность выйти отлить. Именно поэтому он предпочитал воду в пластиковых бутылках. Опустев, они могли сослужить ещё одну добрую службу.

Ли взглянул на часы: близилась полночь. В большинстве домов и коттеджей окна давно погасли. Он уже подумывал, что и ему пора ехать домой спать. Материала за последние несколько дней набралось достаточно. В том числе несколько совершенно шокирующих снимков бурных ночных утех в бассейне возле дома. Одни они могли способствовать тому, чтобы неверный муженёк расстался с тремя четвертями своего состояния. Две голенькие девочки, совсем молоденькие, наверное, ещё школьницы, плескались и кувыркались в воде с мужчиной, годившимся им в отцы, если не в деды. Как-то не вязалось его поведение в этот момент с образом добропорядочного мужа, отца, да к тому же ещё крупного держателя ценных бумаг интернетовской компании.

Сам Ли вёл вполне рутинный, даже монотонный образ жизни, и это его вполне устраивало. Вставал он рано, работал много, колотил по боксёрской груше, упражнял мышцы живота, поднимал штанги до полного изнеможения, до тех пор, пока тело, казалось, вот-вот запросит о пощаде. После этого Ли отправлялся на работу и порой настолько увлекался ею, что едва вспоминал об обеде. В «Макдоналдс» он обычно забегал по дороге домой, благо заведение располагалось рядом. Приходя домой, Ли пытался уснуть, но это удавалось ему плохо — полное забвение не наступало. Он поднимался с постели, ходил по квартире, смотрел в окно, думал о каких-то дурацких, ничего не значащих вещах. Этап жизни под названием «а что, если...» был закончен для него раз и навсегда.

Случались в жизни Ли и позитивные события. Брук Рейнольдс время от времени подкидывала работёнку, интересную и, как правило, прекрасно оплачиваемую. Дружа с несколькими отставными агентами ФБР, она предлагала Ли организовать частную компанию, нечто вроде охранного агентства, где большая часть акций принадлежала бы Ли. Но он отверг все кандидатуры и, поблагодарив Рейнольдс, объяснил, что привык работать один. Некомпанейский он человек, вот в чем проблема. И кабинетным начальником быть ему никогда не нравилось, и не ходит он на ленчи, где подают на стол серебряные приборы. Все эти аксессуары успешной жизни претили ему.

С Рене он виделся теперь часто, и отношения между отцом и дочерью становились все теплее и доверительнее. В первый месяц после тех памятных событий Ли почти не отходил от неё, желая убедиться, что с девочкой все в порядке и ни Торнхил, ни его люди не причинят ей вреда. После самоубийства Торнхила страхи понемногу отпустили Ли, но он всегда просил дочь проявлять осторожность. Рене собиралась приехать и пожить у него перед началом занятий. Может, следует написать Триш и Эдди, какую замечательную девочку они воспитали? Нет, наверное, не стоит.

Все прекрасно, напоминал себе Ли. Бизнес идёт хорошо, со здоровьем, слава Богу, полный порядок, дочь вернулась в его жизнь. И он верой и правдой служит своей стране. Дерьмо все это! Отчего же тогда он так несчастен? Ли знал ответ на этот вопрос, но изменить ничего не мог. Ну не подлость ли, эта история его жизни?.. И главное — уже ничего не поделаешь.

В боковом зеркальце блеснули огоньки фар. Ли начал разглядывать машину, подъехавшую сзади. Нет, это не коп, решивший полюбопытствовать, с какой стати он торчит здесь вот уже несколько часов. Ли нахмурился и осмотрел дом клиента. Может, похотливый интернетовский магнат заметил его и вызвал подкрепление, намереваясь преподать чрезмерно любопытному частному сыщику хороший урок? Ли надеялся, что это именно так. На сиденье рядом с ним лежал маленький ломик. У Ли руки чесались как следует подраться, врезать кому надо по полной программе — именно этого ему сейчас не хватало. Выпустит пар — забудет о депрессии. Хорошая драка взбодрит и поможет продержаться остаток ночи.

Ли удивился, увидев, что из машины вышел только один человек и направился к нему. Небольшого росточка, худенький, с головы до пят укутанный в накидку с капюшоном. Такой наряд не слишком соответствовал девяностоградусной жаре и почти стопроцентной влажности. Пальцы Ли сомкнулись на ломике. Фигура приблизилась к машине со стороны пассажирской дверцы, и он тут же запер её изнутри. В следующую секунду Ли задохнулся от изумления и безмолвно, как рыба, хватал ртом воздух.

Лицо, смотревшее на него сквозь стекло, было очень худым, бледным и страшно походило на Фейт Локхарт. Он отпер дверь, и она скользнула на сиденье.

Ли молча смотрел на неё, пока не обрёл дар речи.

— Господи!.. Неужели это ты?

Она улыбнулась и сразу перестала казаться такой бледной, измученной и истощённой. Скинула с плеч плащ с капюшоном. На Фейт была блузка с короткими рукавами и шорты цвета хаки. На ногах сандалии. Ноги тоже показались Ли слишком длинными и бледными. «Видно, виной всему долгие месяцы, проведённые ею в больнице», — подумал Ли. Волосы у Фейт отрасли и были теперь длиннее, чем в ту пору, когда он впервые увидел её. Естественный цвет шёл ей больше. Но все это было не важно. Ли принял бы её и лысой, как бильярдный шар.

— Это я, — тихо сказала Фейт. — По крайней мере то, что от меня осталось.

— Рейнольдс тоже где-то здесь?

— Да. Нервничает. Жалеет о том, что я втянула её в эту авантюру.

— Ты такая красивая, Фейт!

Она нерешительно улыбнулась:

— Лжец. Выгляжу ужасно. На грудь смотреть тошно! — Фейт говорила шутливым тоном, но Ли уловил в нем боль.

Он нежно коснулся её лица.

— Ничего я не лгу, и ты это знаешь.

Фейт схватила его руку и неожиданно сильно сжала её.

— Спасибо тебе.

— Как ты, расскажи. Мне нужны только факты, ничего более.

Она вытянула руку, и даже от такого простого движения лицо её исказилось от боли.

— Из кружка аэробики выставили, но упражнения все равно делаю. И с каждым днём мне становится лучше. Врачи обещают полное выздоровление. Но если не полное, то на девяносто процентов точно.

— Думал, уже никогда тебя не увижу...

— Я бы этого не допустила.

Ли наклонился к Фейт и обнял её, заметив при этом, что она чуть поморщилась. Он тут же разжал объятия.

— Прости, Фейт, ради Бога.

Она улыбнулась и вернула его руку на прежнее место.

— Ничего, не фарфоровая. Но те дни, когда ты не можешь обнять меня, даже не хочется называть настоящей жизнью.

— Я бы спросил, где ты живёшь, но не хочу подвергать тебя опасности.

— Как, по-твоему, можно это назвать жизнью? — печально спросила Фейт.

— Да.

Она приникла к нему, прижалась щекой к груди.

— Видела Дэнни, как только выписалась из больницы. Нам сообщили, что Торнхил покончил с собой. И Дэнни с тех пор постоянно улыбается.

— Я чувствую то же самое.

Фейт посмотрела на него:

— Как поживаешь, Ли?

— Я? Да что со мной может случиться. Никто в меня не стреляет. Никто не говорит, где я должен жить. Дела идут прекрасно. Живу лучше всех.

— Это ложь или правда?

— Ложь, — тихо признался он.

Они обменялись быстрым и лёгким поцелуем, затем губы их надолго слились. «Как легки и точны все наши движения, — подумал Ли. — И головы повёрнуты под тем углом, что надо, и каждый выступ и выемка тела сразу находит правильное место — как фрагменты головоломки, которая складывается в единую картину». Они могли бы сейчас брести по пляжу к воде. Словно никогда и не было того кошмара. Как же получается, что они знали друг друга всего несколько дней, а теперь ему казалось, что всю жизнь? Бог редко наделяет людей такими дарами. Вот и его, Ли, наделил и тут же отобрал. Это несправедливо! Ли погрузил лицо в волосы Фейт, которые источали дивный аромат.

— Тебя надолго отпустили? — спросил Ли.

— Что это у тебя на уме, а?

— Да ничего особенного. Пообедаем у меня, поболтаем. Очень хочется, чтобы ты осталась на всю ночь.

— Весьма заманчиво, но я не уверена, что вполне готова к последней части программы.

Ли слегка отстранился, заглянул ей в глаза:

— Ты неправильно поняла, Фейт. Мне хотелось бы просто держать тебя, вот так. И все. Только об этом я и мечтал эти долгие месяцы. Просто обнять тебя и держать.

И тут ему показалось, что Фейт вот-вот разрыдается. По щеке сползла одинокая слезинка, и она сердито смахнула её. Ли покосился в зеркало заднего вида.

— Надеюсь, в повестку дня Рейнольдс это не входило?

— Нет.

Ли снова заглянул Фейт в глаза:

— Скажи, Фейт, почему ты встала под пулю? Знаю, тебе небезразличен Бьюканан, ты очень к нему привязана, но рисковать жизнью... Ради чего?

Она тихо вздохнула:

— Ну, я же говорила. Он человек уникальный. А я — самый обычный. Поэтому не могла допустить, чтобы он погиб.

— Я бы не сделал этого.

— А для меня сделал бы? — спросила Фейт.

— Да.

— Видишь, ты готов пожертвовать жизнью ради человека, который небезразличен тебе. А Дэнни был для меня всем.

— Наверное, мне следовало догадаться. Ведь у тебя было под рукой все, чтобы скрыться раз и навсегда. Документы на вымышленное имя, счёт в швейцарском банке, дом в тихом надёжном месте. А вместо этого ты пошла в ФБР спасать Дэнни.

Фейт крепко сжала его руку.

— Но я выжила. И мне удалось его спасти! Возможно, тебе кажется это странным?

Ли взял её лицо в ладони.

— Теперь, когда ты здесь, я не хочу отпускать тебя, Фейт. Готов отдать все, что у меня есть, сделать все, что угодно, лишь бы ты только не покидала меня!

Она нежно провела кончиками пальцев по его губам, потом поцеловала, заглянула в глаза, которые даже в темноте казались ярко-синими и бездонными, как безоблачное летнее небо. Никогда не думала Фейт, что увидит эти глаза снова. Но быть может, именно желание увидеть их и спасло её, помогло выжить. И теперь Фейт не знала, ради чего ей жить дальше. Кроме любви этого человека, у неё ничего нет. Она была готова на все ради Ли и его любви...

— Заводи машину, — сказала Фейт.

Растерянно взглянув на неё, Ли молча повернул ключ в зажигании и включил первую скорость.

— Вперёд, — промолвила Фейт.

Машина отъехала от обочины и двинулась вперёд. Вторая машина последовала за ними.

— Рейнольдс, наверное, волосы на себе рвёт, — заметил Ли.

— Ничего. Как-нибудь переживёт.

— Куда едем? — осведомился он.

— А сколько у тебя бензина? — спросила Фейт.

Ли удивился:

— Полный бак. Всегда заливаю, когда иду на задание. На всякий пожарный.

Фейт устроилась рядом поудобнее. Она обнимала его рукой за талию, её шелковистые волосы нежно щекотали ему нос, и пахло от неё так чудесно, что голова шла кругом.

— Давай доедем до обзорной площадки перед памятником Джорджу Вашингтону. — Фейт подняла глаза к небу, усыпанному яркими звёздами. — Я покажу тебе созвездия.

— Увлеклась астрономией?

— Всегда любила смотреть на звезды, — улыбнулась Фейт.

— Ну а потом куда?

— Не могут же они держать меня под охраной против моей воли, верно?

— Нет. Но ты будешь в опасности.

— А почему не мы будем в опасности?

— Через секунду, Фейт. Всего через секунду... А что делать, если у нас кончится бензин?

— Пока не кончился, веди машину.

И Ли с радостью повиновался ей.

Дэвид Бальдаччи

Холодный, как камень

Бернарду Мэйсону, правдивому и прямому, как стальной клинок, и памяти Фрэнка Л. Дженнингса, который сыграл огромную роль в жизни многих людей

## Глава 1


Гарри Финн встал, как обычно, в половине седьмого, сделал кофе, выпустил пса на лужайку по утренним надобностям, принял душ, побрился, поднял детей в школу и лично контролировал их сложные приготовления в течение следующих тридцати минут, пока поглощался завтрак и расхватывались портфели и кроссовки. К нему присоединилась жена — сонливая, тем не менее готовая встретить очередной день в качестве матери и шофера троих детей, включая не по годам развитого и независимого мальчишку-тинейджера.

Гарри Финну было за тридцать, но он до сих пор сохранил юношеские черты и блеск ясно-синих глаз, которые ничего не упускали из виду. Женился он рано, любил свою супругу и детишек и даже питал серьезную привязанность к семейному псу, вислоухому золотистому лабрадудлю по имени Джордж. Ростом шесть футов и один дюйм, Финн отличался длинными конечностями и жилистым телосложением. Как всегда, на нем были выцветшие джинсы и рубашка навыпуск. В круглых очках и с интеллигентным задумчивым лицом, он напоминал бухгалтера, которому нравится слушать «Аэросмит» после рабочего дня, проведенного за разгрызанием цифири. Хотя Финн был на удивление спортивен, хлеб на семейный стол и «айподы» для детей обеспечивались его умственными усилиями — и работу свою он делал умело. Можно было по пальцам пересчитать тех, кто мог посостязаться с Финном в его профессии. И выжить при этом.

Он поцеловал жену, обнял детей (даже ехидного тинейджера), взял спортивную сумку, которую заранее поставил у выхода накануне вечером, сел в «тойоту» и направился в аэропорт, что расположен на реке Потомак сразу за границей Вашингтона, — Вашингтонский национальный аэропорт имени Рональда Рейгана, хотя местные жители предпочитали называть его просто «наш национальный». Финн припарковался на одной из стоянок неподалеку от главного терминала, чья важнейшая архитектурная особенность заключалась в комплексе куполов, скопированных с Монтичелло, любимого имения Томаса Джефферсона. С сумкой в руке Финн пересек крытый переход и попал в прилизанный интерьер аэропорта. Зайдя в туалетную кабинку, он открыл сумку, натянул на себя куртку из плотной синей ткани со светоотражающими полосками на рукавах и рабочие брюки той же расцветки, надел на шею оранжевые шумозащитные наушники, а к нагрудному карману прицепил ламинированный бейджик.

Ловко перемахнув рогатки турникета, он влился в поток аэропортовских служащих, стоявших в очереди к линии спецконтроля. Как ни удивительно, здесь и намека не было на общепринятые процедуры безопасности, которые распространялись на обычных авиапассажиров. Очутившись по ту сторону барьера, Финн купил себе стаканчик кофе и пристроился за одним из служащих, вальяжным шагом направлявшимся к выходу на летное поле. Мужчина даже придержал для него дверь.

— Вы в какую смену? — спросил его Финн.

Тот охотно ответил:

— А я только-только приступаю. И все бы ничего, да засиделся за телевизором. Вчерашний матч смотрели?

— А как же!

Финн сбежал по металлическим ступенькам и направился к «Боингу-737», который готовили к короткому перелету в Сиэтл через Детройт. По дороге ему встретилось несколько человек, в том числе инженер-топливозаправщик, двое багажных рабочих и механик, инспектировавший переднее шасси. Никто Финна не остановил, потому что он выглядел и вел себя так, словно имел все права здесь находиться. Допивая кофе, он обошел самолет кругом.

Затем приблизился к аэробусу А320, который через час должен вылетать во Флориду. Возле фюзеляжа стоял багажный автопоезд. Финн выдернул из-за пазухи небольшой сверток и наработанным, мгновенным движением сунул его в боковой карман одной из сумок, затем шагнул к заднему шасси и припал на колено, якобы осматривая колесную пневматику. И вновь окружающие ничего не заподозрили, потому что Гарри Финн расточал вокруг себя флюиды человека, который занят своим профессиональным делом. Через минуту он уже болтал с одним из рабочих обслуживающей бригады, обсуждая предстоящую игру вашингтонских «Краснокожих» и попутно сетуя на заработную плату и условия труда в гражданской авиации.

— Держат нас за рабов, ей-богу! А эти шишки наверху как сыр в масле катаются.

— Вот-вот, — согласился рабочий, и они шлепнули друг друга по ладони, выражая тем самым негодование в адрес возмутительной жадности и бесчеловечной жестокости тех, кто заправляет полетами в не столь уж и добродушных небесах.

Уголком глаза Финн заметил, как начал распахиваться задний грузовой люк детройтского рейса. Он дождался момента, когда автопоезд вместе с грузчиками отправился к терминалу за очередной порцией багажа, взобрался на подъемник, а оттуда перешагнул на погрузочную аппарель самолета. Парой секунд позже он уже прятался в укромном месте. Его он подобрал заранее, внимательно изучив чертежи грузового отсека 737-й серии, которые доступны любому — если знать, где искать. А Финн свое дело знал туго. Кроме того, из открытого веб-ресурса в ходе интернет-поиска он выяснил, что конкретно данный рейс вылетит загруженным наполовину, так что вес его тела в задней части фюзеляжа на приборах балансировки не скажется.

Пока он, свернувшись калачиком, лежал в укромном закутке, самолет заполнился багажом и взвинченными пассажирами, а затем поднялся в небо и взял курс на Детройт. Финн с комфортом путешествовал в герметизированном карго-отсеке, хотя здесь было значительно холоднее, чем в салоне, и он был рад, что на нем плотная куртка. По прошествии часа самолет приземлился и подкатил к терминалу. Через несколько минут распахнулся и грузовой люк; началась выемка багажа. После полной очистки отсека Финн терпеливо выждал еще пару минут, вылез из укрытия и осторожно выглянул наружу. Люди есть, но в его сторону никто не смотрит. Он спрыгнул с кормовой аппарели. Когда к самолету направилась пара сотрудников охраны, отхлебывающих кофе и занятых болтовней, Финн сунул руку в карман, извлек бумажный сверток с ленчем и, на ходу жуя сандвич с ветчиной, зашагал им навстречу.

Поравнявшись с охранниками, он им кивнул.

— Кофе прямо из столовой, или вы опять плеснули в него на четыре пальца кой-чего покрепче? — с набитым ртом спросил он и подмигнул. Охранники фыркнули ему в спину.

Финн вошел в здание терминала, затем в туалет, а там в кабинке снял куртку, оранжевые наушники и ламинированную карточку с груди, после чего сделал краткий звонок по мобильнику и направился в службу безопасности аэропорта.

— Я подложил бомбу в одну из сумок, которая этим утром была погружена на борт 737-го в Вашингтоне, — сообщил он дежурному. — А сюда я прилетел в грузовом отсеке того же самолета. Мог взорвать его в любую секунду.

Ошарашенный полицейский не носил табельного оружия, поэтому просто выпрыгнул из-за стола, чтобы свалить Финна на пол. Тот легко отступил в сторону, и парень разлегся на линолеуме, зовя на помощь. Из соседней комнаты посыпались его коллеги и окружили Финна, наставив стволы, но тот уже успел вынуть из кармана свои документы.

В ту же секунду распахнулась дверь, и в офисе возникла троица мужчин.

— Управление национальной безопасности! — рявкнул один из них. Он ткнул пальцем в сторону Гарри Финна. — Этот человек работает на нас. И кое-кому светит купание в дерьме.

## Глава 2


— Отлично сработано, Гарри. Как и всегда, — сказал куратор от Управления национальной безопасности, похлопывая Финна по спине.

После того как о выявленных Финном дырах в системе аэропортовской охраны были поставлены в известность компетентные органы, разразился ливень из рапортов, электронных сообщений и звонков по мобильным телефонам, в результате чего целому ряду местных сотрудников намылили шею. По идее Финну не должны были поручать только что выполненное задание от имени Управления национальной безопасности — сокращенно УНБ, — потому что этой сферой единолично занималось Федеральное управление гражданской авиации. Скорее всего ребята из ФУГА и сами знали о сбоях в своей системе и не хотели, чтобы об этом пронюхали сторонние лица. Тем не менее УНБ удалось-таки выбить разрешение на операцию, и Финна назначили основным действующим лицом.

Финн не являлся сотрудником УНБ. Фирма, на которую он работал, выполняла контрактные поручения, направленные на проверку уровня обеспечения безопасности как государственных, так и частных учреждений по всей стране. Для этого применялся прямой и бесхитростный подход: допускается что угодно, лишь бы проникнуть в запретные зоны. Подобные контракты были в УНБ далеко не редкость. Федеральной службе выделялся 40-миллиардный годовой бюджет, и деньги требовалось куда-то тратить. Компания Финна извлекала из этого бизнеса мизерную долю, однако даже незначительный процент от миллиардных сумм означал неплохой приток выручки.

В принципе Финн мог бы попросту уйти из аэропорта незамеченным, а там пусть фишки ложатся как угодно. Однако руководству УНБ, судя по всему, надоело взирать со стороны на текущее состояние дел; им хотелось выступить с жестким заявлением. Финну приказали объявить о себе, чтобы федеральные агенты могли потом картинно ворваться в офис аэропортовской охраны и устроить громкий скандал. СМИ зайдутся слюной, индустрия гражданской авиации содрогнется от удара, а УНБ на этом фоне проявит себя героически и эффектно.

Сам Финн никогда не лез в политические игры. Он не раздавал интервью, и его имя не попадало в газеты. Он просто делал свою невидимую работу.

С другой стороны, ему все же поручили выступить на брифинге с участием охранного персонала, который он только что обвел вокруг пальца. Финн дипломатично отозвался об уровне подготовки кадров и дал рекомендации на будущее. Подобные брифинги порой превращались в самые опасные мероприятия. Людей сильно раздражал тот факт, что их облапошили и унизили. Однажды Финну пришлось с боем прорываться из конференц-зала.

Куратор добавил:

— Этих олухов давно пора привести в чувство.

— Не уверен, что доживу до такого момента, сэр, — сказал Финн.

— Кстати, — продолжал куратор, — если хочешь, можешь вернуться в Вашингтон с нами. На летном поле поджидает «фалькон».

— Спасибо, но мне тут надо кое с кем встретиться. Вернусь завтра.

— Ладно. Тогда до встречи.

Мужчина ушел, а Финн арендовал автомобиль и направился в пригород Детройта, остановившись по дороге у торгового центра. Вынул из сумки карту и папку для бумаг с вложенным фото. Изображенный на снимке шестидесятитрехлетний человек был лыс, имел несколько выразительных татуировок и откликался на имя Дан Росс.

Именно откликался, потому что в действительности его звали совсем иначе. Как и Гарри Финна.

## Глава 3


Артрит плюс волчанка — милая парочка, сообща взявшаяся превратить его жизнь в ад. Каждый сустав потрескивает, каждое сухожилие вопит от боли. Любое движение отзывается муками, словно осел лягнул под дых, — и все же он не позволял себе остановиться, иначе это означало бы остановку навсегда. Он проглотил пару мощных пилюль, употреблять которые не имел права, нахлобучил бейсболку на лысую бледнокожую макушку, натянув козырек на глаза, и надел очки — не хотелось бы, чтобы люди замечали, куда он смотрит. Или как сам выглядит.

Дан Росс уселся за руль и доехал до магазина. По дороге подействовали пилюли, и он вновь стал самим собой, хотя бы на пару часов.

— Благодарю вас, мистер Росс, — сказал продавец, возвращая кредитную карточку вместе с покупками. — Удачного дня.

— Кончился мой запас удачных дней, — ответил Дан Росс. — Осталось дожить последки.

Парень уставился на его лысую, прикрытую бейсболкой голову.

— Да нет, не рак, — сказал Росс, словно читал мысли продавца. — К сожалению. Не пришлось бы так долго мучиться, если вы в курсе.

Продавец, который считал себя бессмертным — конечно, чуть больше двадцати! — явно понятия не имел, о чем говорит покупатель. Он неловко кивнул и повернулся к следующему.

Росс покинул магазинчик и задался вопросом, что делать дальше. Деньги его не беспокоили. Пенсия первоклассная, медицинское обслуживание по высшему разряду; такие вещи федералы делать научились. Чего не сказать о многом другом. Сейчас у него просто есть свободное время, в этом-то и заключалась главная загвоздка. Чем заняться? Вернуться и тупо сидеть дома? Или съездить пообедать в местный ресторанчик, где можно набить живот, посмотреть спортивный канал и пофлиртовать с хорошенькими официантками, которые в его сторону и глянуть-то не пожелают? Но ведь имеет человек право помечтать? Погрезить о тех деньках, когда леди дарили ему нечто большее, чем пару минут на разговоры…

Да, жизнь покатилась под откос… Размышляя, Росс незаметно прочесывал глазами окрестности. Даже сейчас он не мог преодолеть инстинктивный позыв проверить, нет ли за ним «хвоста». Поневоле наработаешь такую привычку, когда тебя на протяжении многих лет пытались убить. Господи, какое славное времечко было… Уж куда лучше, чем повседневные дебаты с самим собой, куда направиться: в ресторан или домой… И это еще называют «золотой порой жизни»! Вот три десятилетия назад он ежемесячно оказывался в какой-то новой стране. Во всяком случае, если стояла горячая рабочая пора. Как он любил говаривать, «знакомился с миром на честном слове и одном крыле — с любимой пушкой в кобуре». Росс позволил себе удрученную ностальгическую полуулыбку. Воспоминания… Вот все, что ему осталось. И проклятая волчанка.

К несчастью для Дана, былые навыки подмечать за собой «хвост» сейчас подкачали. В квартале от него в арендованной машине сидел Гарри Финн и разглядывал неподражаемого мистера Росса. «Ну, Данни, куда сейчас? Домой или в ресторан? В ресторан или домой? Ох, и низко же ты пал…»

За период наблюдений, когда Финн становился свидетелем этого внутреннего спора, Дан выбирал ресторанчик в семидесяти пяти процентах случаев. Та же пропорция была соблюдена и сегодня, потому что Росс повернулся и зашагал по улице в направлении «Эдсел дели», который, если верить вывеске над дверью, уверенно завоевывал сердца людей с 1954 года, чего никак нельзя было сказать про модель автомобиля, в чью честь ресторанчик был назван.

Росс проведет там не менее часа, склонившись над тарелкой и украдкой следя за каждым движением симпатичной официантки. Потом у него уйдет минут двадцать на возвращение домой. После этого он усядется на заднем дворе, углубившись в чтение газеты, а там уже наступит время зайти в дом, немножко прикорнуть, состряпать себе скромный ужин, посмотреть телевизор, разложить пасьянс на крошечном столе с лампой возле окна, а затем Дан сам себе пожелает спокойной ночи. К девяти часам свет в небольшом коттедже погаснет, и Росс отойдет ко сну, чтобы завтра заняться тем же самым. Финн методично отщелкнул косточки на ментальных счетах, подсчитывая вехи повседневной и пустой жизни своего подопечного.

После того как Финн наконец вычислил место его проживания, он несколько раз приезжал в этот город ради изучения повадок объекта. Результаты наблюдений позволили ему сформулировать идеальный план осуществления поставленной задачи.

За пять минут до выхода Росса из дверей «Эдсел» Финн покинул машину, перешел на ту сторону улицы, бросил взгляд в окно ресторанчика и обнаружил старика на обычном месте, за столиком ближе к задней стене, где он изучал только что полученный счет. Финн неторопливо дошел до припаркованного автомобиля, сделал свое дело и уже через пару минут сидел за рулем арендованной машины. Еще через три минуты Росс вышел из ресторана, нехотя доплелся до своего автомобиля, залез внутрь и уехал.

Финн повел машину в противоположную сторону.


Тем вечером Росс выполнил все пункты скучнейшего списка повседневных дел и закончил день стаканчиком, куда на три пальца плеснул «Джонни Уокера» из бутылки с черной этикеткой, после чего, не обращая внимания на предостережения, нанесенные на аптечную баночку, сыпанул в рот несколько мощных пилюль от боли. Он едва успел добраться до кровати, когда нагрянул паралич. Поначалу Дан решил, что дело в капсулах, и даже с радостью приветствовал подкатившее чувство онемения в конечностях, но затем, уже лежа в постели, вдруг с беспокойством подумал, уж не виновата ли волчанка, решившая перейти на более высокий уровень атаки? А когда и дышать стало трудно, Росс понял, что тут совсем иной расклад. Может, сердечный приступ? Да, но где тогда пресловутый слон, давящий на грудную клетку, где стреляющая боль в левой руке? А если это инсульт?.. Он произнес на пробу несколько слов — речь по-прежнему оставалась внятной. Лицо тоже не казалось наполовину парализованным. Никаких новых, непривычных болей не ощущалось. В том-то и проблема: сейчас он вообще не чувствовал тела. Скосив глаза, Росс остановил взгляд на левой ладони. Попытался сжать кулак, однако команда проходить отказывалась.

Постой-ка… А ведь раньше ему почудилось, будто рука в чем-то вымазана. В чем-то жирном, как вазелин; это вещество можно было растирать и растирать подушечками пальцев, а ощущение осклизлости не пропадало. Он сунул руку под кран, и все вроде бы прошло. Кожа больше не казалась испачканной, хотя сейчас и не понять, помогло ли мыло с горячей водой, или это вещество попросту испарилось.

И тут правда ударила в него как пуля: оно могло впитаться. Проникнуть внутрь организма.

Так, и где он умудрился это подцепить? Росс напряг память. Во всяком случае, не утром. И не в магазине… и не в ресторане. То есть уже потом? Не исключено. Он садился в машину, чтобы ехать домой… Ага, ручка на дверце! Если бы он мог шевельнуться, то вскочил бы с воплем «Эврика!», но сейчас едва-едва удавалось дышать; только изо рта донесся короткий хрип. Вот оно: ручка на дверце машины была обмазана каким-то веществом, которое его в данную минуту убивало. Он бросил взгляд на телефон, стоявший на ночном столике. Расстояние два фута — но с таким же успехом он мог находиться в Китае.

В полумраке к постели скользнула чья-то тень. Незнакомец не носил маску: даже в слабом свете удавалось различить его лицо. Молодой и внешне вполне обычный. За свою жизнь Россу довелось увидеть тысячи подобных лиц, и он никогда не обращал на них внимания. Его работа не касалась обычных людей. Он и вообразить не мог, как столь обыденно выглядящий человек сумел его прикончить.

Незваный гость извлек что-то из кармана и поднес руку к изголовью. Фотоснимок… Росс не мог разглядеть, что именно на нем изображено. Незнакомец, по-видимому, это понял, потому что достал фонарик-карандаш и посветил на фотографию. Глаза старика скользнули вверх-вниз, однако он так и не вспомнил — пока Финн не произнес имя вслух.

— Теперь ты знаешь. Теперь ты знаешь…

Он убрал фото и просто стоял, разглядывая Росса, в котором все активнее развивался паралич. Финн не сводил с него взгляда, пока грудная клетка не дернулась в последнем спазме.

Через две минуты Гарри Финн уже пробирался сквозь заросли на заднем дворе Росса. Следующее утро застало его на борту самолета, на сей раз в салоне. Он приехал домой, расцеловал жену, приласкал собаку и съездил за детишками в школу. Тем вечером они все отправились ужинать в ресторан, чтобы отметить достижения младшей дочери, восьмилетней Сузи, которой поручили играть роль говорящего дерева в школьной постановке.

В полночь Гарри Финн вышел на кухню, где верный Лабрадудель Джордж поднялся с мягкой подстилки, чтобы поприветствовать хозяина. Сидя за столом и почесывая пса за ухом, Гарри вычеркнул имя Дана Росса из своего ментального списка.

Теперь все внимание он перенес на следующего «клиента»: человека по имени Картер Грей, бывшего шефа разведывательной империи Соединенных Штатов Америки.

## Глава 4


Вытянув длинные ноги, Аннабель Конрой следила за тем, как летит пейзаж за окном экспресса. Она почти никогда не пользовалась железными дорогами; ее типичное путешествие проходило на высоте 39 тысяч футов, где она жевала арахис, попивала разбавленные водой семидолларовые коктейли и замышляла очередную аферу. Сегодня она очутилась на поезде лишь оттого, что ее напарник Милтон Фарб категорически отказывался вступать на борт любого транспортного средства, обладавшего способностью и намерением покинуть твердую землю.

— Милтон, безопасней всего как раз самолет, — внушала ему Аннабель.

— Только не в том случае, когда он, к примеру, срывается в штопор. Потому что шансы выжить равны примерно нулю. И мне такой расклад против шерсти.

Трудно спорить с гениями. Впрочем, Милтон — человек с фотографической памятью и проклюнувшимся талантом вдохновенно врать — обязанности свои знал туго. Вот и сейчас они покинули Бостон после отлично сработанного дельца. Все вновь вернули на место, так что никто и не подумал тормошить копов. В мире Аннабель, где царили очень высокие ставки, это означало практически идеальный результат.

Тридцать минут спустя, когда амтраковский суперэкспресс одолел наконец очередной перегон вдоль восточного побережья и остановился у станционной платформы, Аннабель выглянула в окно и невольно передернула плечами, услышав объявление кондуктора: поезд прибыл в Ньюарк, штат Нью-Джерси. Дело в том, что здешняя территория была вотчиной Джерри Бэггера; хорошо еще, что экспресс не останавливался в Атлантик-Сити, откуда маниакальный босс игорного бизнеса управлял своей империей. В противном случае Аннабель никогда бы и не села на такой поезд.

С другой стороны, она понимала, что у Джерри Бэггера имелись все причины выбраться из Атлантик-Сити и попытаться разыскать ее в любом ином месте. После того как ты успешно нагреваешь человека вроде Джерри на сорок миллионов, мысль о том, что он жаждет сделать из тебя фарш, вряд ли безосновательна.

Аннабель бросила взгляд на Милтона; благодаря гладкому лицу и длинным волосам он походил на восемнадцатилетнего юнца, а на самом деле ему скоро полтинник стукнет. Он опять углубился в компьютер, занимаясь делами, которые не доступны человеку с показателем интеллекта ниже гениального.

Утомившись от скуки, Аннабель перешла в вагон-ресторан, где купила пива и пакет чипсов. На обратном пути она увидела выпуск «Нью-Йорк таймс», который кто-то оставил на кофейном столике, присела и, попивая пиво вприкуску с чипсами, принялась лениво пролистывать страницы — вдруг какое-нибудь сообщение высечет в ней очередную искру вдохновения и станет началом новой авантюры. В Вашингтоне придется решать, лечь на дно или покинуть страну. Сама-то она знала, каким следует быть ответу. Сейчас безопаснее всего оказаться на каком-нибудь безымянном островке в южной части Тихого океана, где и переждать цунами с кодовым названием «Джерри».

Джерри Бэггеру было за шестьдесят, а ее ловко провернутая махинация наверняка загнала кровяное давление казиношного босса за красную черту. Если повезет, он скоро окочурится от сердечного приступа — и тогда Аннабель выйдет сухой из воды. Впрочем, рассчитывать на такую удачу не следует. Когда речь заходит о Джерри, надо иметь в виду, что очень возможен худший вариант.

Да, выбор был очевиден, однако она все еще испытывала сомнения. За последнее время Аннабель привязалась — если, конечно, такое можно сказать про людей ее склада — к необычной группе джентльменов, именовавших себя «Верблюжьим клубом». Она невольно усмехнулась, припомнив одного из этой четверки: мужчину по имени Калеб Шоу, который участвовал в деле Библиотеки конгресса. В ее глазах он сильно смахивал на трусливого льва из «Волшебника Изумрудного города». В следующий миг улыбка Аннабель погасла. Потому что Оливер Стоун, шеф этой небольшой команды, был полной противоположностью Калебу. Не исключено, что по части экстраординарности и необычности биография Оливера давала ей самой сто очков вперед, и это о многом говорит. Аннабель никак не могла решиться сказать Стоуну прости-прощай; очень сомнительно, что ей повезет еще хотя бы раз встретить подобного мужчину.

Тут она заметила молодого человека, который шел по проходу, не пытаясь спрятать восхищение ее стройной соблазнительной фигурой, длинными светлыми волосами и тридцатишестилетним лицом, которое хоть и не соответствовало уровню восклицания «Ничего себе!», тем не менее находилось от него в непосредственной близости — и это при том, что под глазом Аннабель навечно остался подарок папаши — крючковидный шрам. Пэдди Конрой был лучшим аферистом своего поколения и худшим отцом на свете. По крайней мере так считала его единственная дочь.

— Привет, — сказал юноша. Телосложением, взъерошенностью и дорогостоящей одеждой, которая намеренно создавала впечатление дешевизны и небрежности, он походил на рекламу «Аберкромби и Фитч». Аннабель немедленно вынесла вердикт: нагловатый юнец из привилегированного колледжа.

— До свидания, — буркнула она и демонстративно уставилась в газету.

— А куда вы едете? — спросил он, усаживаясь рядом.

— В другую сторону.

— Но вы же не знаете, куда еду я, — игривым тоном продолжал парень.

— И очень хорошо.

Он либо недопонял намек, либо решил пропустить его мимо ушей.

— Я еду в Гарвард.

— В жизни бы не догадалась.

— На самом деле я из Фили. Знаете, пригород такой есть: Мэйнлайн. Там у моих предков особняк.

— С ума сойти. Приятно иметь родителей с особняками, — бросила она подчеркнуто безразличным тоном.

— Особенно когда такие родители шесть месяцев в году разъезжают по заграницам… А сегодня, кстати, я устраиваю улетную вечеринку. Не хотите заглянуть?

Аннабель прямо чувствовала, как по ней шарят его глаза. «Ну ты у меня сейчас полетаешь, сукин сын». Конечно, она знала, что не надо бы, но ведь типчики вроде этого сопляка сами напрашиваются…

Она сложила газету.

— Хм. Не знаю… Улетная вечеринка? Насколько же улетная?

— А насколько захочешь.

Парня, видимо, так и подмывало ляпнуть что-нибудь вроде «цыпочка», но он не осмелился. Еще рано.

— Мне бы очень не хотелось остаться разочарованной.

Он коснулся ее руки.

— Не думаю, что ты уйдешь недовольной.

Аннабель улыбнулась и тоже похлопала его по руке.

— И что же ты можешь предложить? Выпивку и секс?

— Заметано. — Он сжал ей предплечье. — Слушай, у меня место в первом классе. Перебирайся ко мне!

— Так я не поняла… Кроме выпивки и секса, что-то еще будет?

— А, хочешь заранее знать все подробности?

— Вся жизнь состоит из подробностей… э-э…

— Стив. Стив Бринкман. — Парень лукаво хмыкнул. — Слышала поди? Да-да, мой папаша вице-президент одного из крупнейших банков страны.

— Знаешь, Стив, если у тебя на вечер припасен только кокс, и я не имею в виду уголек для камина, я в самом деле буду разочарована.

— А чего ж ты хочешь? Скажи, я все сделаю. Связей навалом.

— Ну-у, «почтовые марки» или что-нибудь посолиднее… Только не надо «лимонадного порошка», у меня от него изжога. — Аннабель пожала плечами, перечисляя уличные названия наркотиков класса крэк.

— Ого, да я смотрю, ты в теме, — сказал Стив, нервно озираясь на других пассажиров.

— А ты никогда не пробовал ухватить дракона за хвост? — спросила она.

— Н-нет… А что это?

— А так герыч вдыхают. Марафон на неделю. Если, конечно, не окочуришься.

Он убрал руку.

— Не знал…

— Тебе лет-то сколько?

— Двадцать. А что?

— Да так. Я лично люблю кого помоложе. А то парни как разменяют восемнадцать, считай, настоящий запал уже прошел. Ну, малолетки-то будут, я не поняла?

Он поднялся.

— Знаешь, я, наверное, пас…

— Да ты подожди, я не из привередливых. Мне что мальчик, что девочка. Я к тому, когда заторчишь, то какая разница?

— Ладно-ладно, понял уже. Пошел я, — поспешно выпалил Стив.

— Говорю, не торопись. Глянь-ка вот сюда. — Аннабель достала бумажник, показала Стиву свой поддельный федеральный жетон и добавила, понизив голос: — Ну что, парнишка, узнаешь герб Управления по борьбе с наркотиками? Продолжим знакомство?

— Мама!..

— Вот-вот. Раз уж ты сам упомянул маму с папой, да еще и примерный адресок дал — филадельфийский пригород Мэйнлайн, я правильно запомнила? — моя команда в два счета найдет там особняк Бринкманов. Как раз поспеем к твоей улетной вечеринке. Если, конечно, ты не передумал.

— Господи… умоляю… я же просто так… я… — Он вцепился в спинку кресла.

Аннабель накрыла его ладонь рукой и до боли сжала пальцы.

— Возвращайся в Гарвард, Стив. Когда выпустишься, тогда и ломай себе жизнь как вздумается. Но на будущее имей в виду: далеко не всегда безопасно подкатывать к незнакомкам в поездах.

Она провожала его взглядом, пока потрясенный студент не укрылся в вагоне первого класса.

Аннабель допила пиво и мельком проглядела последнюю пару газетных страниц. Тут-то и настала ее очередь бледнеть.

Американца по имени Энтони Уоллес обнаружили забитым до полусмерти на территории одного из прибрежных португальских поместий. В доме нашли три трупа. По-видимому, ограбление. Хотя Уоллес жив, он до сих пор не вышел из комы вследствие тяжелых черепно-мозговых травм, и врачи не питают надежд на благоприятный исход.

Аннабель вырвала страницу и, с трудом переставляя ноги, вернулась на свое место.

Итак, Джерри Бэггер добрался-таки до Тони, одного из ее партнеров. Португальское поместье? Она сто раз говорила ему лечь на дно и ни в коем случае не светить деньгами. Он к ее советам не прислушался и теперь валяется с отключенным мозгом. Хотя Джерри обычно не оставляет после себя свидетелей…

Но что ему удалось вытащить из Тони? Ответ Аннабель знала и так. Все.

Милтон перестал отбивать чечетку на клавиатуре и повернулся к ней.

— Ты в порядке?

Она не ответила. Экспресс мчался в Вашингтон, за окном проносилась местность, где хозяйничал Джерри, но Аннабель ничего из этого не замечала. Ее уверенность испарилась; перед собой она видела лишь картинки своей неминуемой смерти по милости Джерри Бэггера.

## Глава 5


Поднатужившись, Оливер Стоун наконец установил на попа замшелую могильную плиту и утрамбовал грунт у основания. Затем, присев на корточки, устало смахнул с бровей пот.

Неподалеку стоял переносной радиоприемник, настроенный на местную новостную станцию. Стоун постоянно нуждался в притоке информации, подобно тому как другие люди нуждаются в кислороде для дыхания. Одно из сообщений заставило его дернуться. Сегодня в Белом доме пройдет церемония вручения государственных наград, на которой президентскую «Медаль свободы», высший знак отличия для гражданских лиц, должен получить не кто иной, как Картер Грей, недавно вышедший в отставку шеф разведывательной службы. Грей трудился на благо родины в течение четырех десятилетий, объявил радиокомментатор; говоря о Картере Грее, президент сказал, что таким человеком Америка должна по праву гордиться. Истинный, дескать, патриот и слуга народа.

Стоун придерживался другого мнения. Говоря точнее, именно он был той причиной, по которой Грей внезапно покинул свой царственный пост.

«Если бы только президент знал, что человек, которого он собрался наградить, в свое время планировал пустить ему пулю в голову…» Нет, страна не готова принять такую новость.

Он взглянул на часы. Мертвые никуда не денутся. Часом позже, приняв душ и надев свой лучший костюм, который представлял собой подержанную двойку из магазина «Гудвилл», Стоун вышел из коттеджа, где обитал, выполняя обязанности смотрителя при кладбище «Гора Сион» — месте последнего упокоения знаменитых афроамериканцев девятнадцатого столетия. Дорога из Джорджтауна до Белого дома оказалась не столь уж долгой благодаря размашистому шагу — Стоун был ростом шесть футов два дюйма и худощав.

К шестидесяти одному году он утратил лишь небольшую толику присущей ему энергии и бодрости. Коротко подстриженная седая шевелюра придавала Стоуну вид отставного сержанта-инструктора из корпуса морской пехоты. Впрочем, он до сих пор являлся своего рода командиром, хотя его разношерстное подразделение, именуемое «Верблюжьим клубом», было предельно неофициальным. В состав клуба входило еще три человека: Калеб Шоу, Рубен Родос и Милтон Фарб.

С другой стороны, Стоун вполне мог бы добавить к списку еще одно имя: Аннабель Конрой. Прошлый раз она едва вместе с ними не погибла. Положа руку на сердце, Аннабель ничуть не уступала соратникам по части ловкости, сообразительности и хладнокровия. И все же некий внутренний голос говорил Стоуну, что женщина, которая сейчас занималась одним незаконченным делом под надзором и руководством Милтона Фарба, собирается их вскоре покинуть. Кто-то охотился на Аннабель, и этот кто-то внушал ей серьезный страх. В подобных обстоятельствах умнее всего сделать ноги. С этой концепцией Стоун был знаком очень близко.

А вот и Белый дом. Оливеру никогда не позволили бы пройти в парадные ворота; да он вообще не обладал никакими правами хотя бы постоять по ту сторону ограды на Пенсильвания-авеню. Все, что ему доступно, — это подождать в парке Лафайет через дорогу. В свое время он держал здесь даже небольшую брезентовую палатку, но не так давно молодцы из Секретной службы заставили ее убрать. И все же свобода слова в Америке была еще жива, а посему его плакат остался на месте. Транспарант, натянутый между двумя воткнутыми в землю арматурными прутьями, гласил: «Я хочу знать правду!» Так же как и небольшое число других людей в этом городе — если верить слухам. Пока что Стоун так и не встретил хотя бы одного человека, которому действительно удалось бы добиться заявленной цели в этой всемирной столице интриг и обмана.

В ожидании он убивал время, болтая с парой знакомых агентов Секретной службы. Когда ворота Белого дома начали распахиваться, Стоун оборвал разговор и все внимание устремил на выезжавший черный седан. Сквозь тонированное стекло ничего не было видно, однако какое-то чувство подсказало ему, что внутри лимузина сидит именно Картер Грей. Может, все дело в запахе, исходившем от этого человека?

Он понял, что интуиция его не подвела, когда стекло поехало вниз и он оказался лицом к лицу с бывшим шефом разведки, свежеиспеченным обладателем «Медали свободы» и заклятым врагом Оливера Стоуна.

Перед поворотом на проспект машина притормозила, и широкая очкастая физиономия Грея бесстрастно повернулась в его сторону. Затем губы раздвинулись в улыбке, и Грей поднял большую сверкающую медаль, чтобы Стоун мог ее получше разглядеть.

Не имея никаких собственных наград, Стоун решил парировать демонстрацией выставленного среднего пальца. Улыбка Грея превратилась в хмурый оскал, и стекло немедленно поднялось.

Стоун развернулся и зашагал обратно на кладбище, искренне считая, что поход на Вашингтон удался.


Когда лимузин Картера Грея свернул на Семнадцатую улицу, за ним последовала еще одна автомашина.

Этим утром в Вашингтон прибыл Гарри Финн. Он тоже слышал о знаменательном для Грея дне и подобно Оливеру поджидал возле Белого дома, однако в отличие от Стоуна, которому хотелось показать свое презрение в адрес виновника торжества, Финн появился здесь ради составления плана покушения на Грея.

Из Вашингтона он направился в Мэриленд, точнее говоря, в Аннаполис, расположенный в устье Чесапикского залива. Среди прочего город славился пирогами с начинкой из крабьего мяса, а также тем, что именно здесь находилась Академия ВМС США. Грей недавно сменил свою отдаленную виргинскую ферму на малодоступный участок на вершине прибрежного утеса. Поскольку он уже не работал в правительстве, его охрана сильно уменьшилась в численности. И все же раз Грей в свое время был директором ЦРУ, он до сих пор получал ежедневные доклады. Кроме того, его постоянно сопровождали два охранника, так как в ходе былой работы он привел в бешенство целый ряд врагов Америки.

Убийство Грея — дело куда более тонкое, чем ликвидация человека вроде Дана Росса. Именно вследствие таких сложностей Финн был вынужден многократно совершать подобные поездки — для сбора сведений. Всякий раз он пользовался разными автопрокатными агентствами, арендуемые машины оформлял на фиктивные имена, а сам менял внешность. Словом, даже если бы он и потерял лимузин в городском трафике, он знал, куда надо ехать. Финн сошел с «хвоста» только после того, как черный седан свернул на частную грунтовку в направлении утесов и особняка Грея, который выходил на тридцатифутовую пропасть над водами залива, грохотавшими о неподатливые скалы.

Позднее, вооружившись мощным биноклем и вскарабкавшись на дерево, Финн увидел наконец ту особенность в тыльной части дома, которая поможет ему совершить успешное покушение. Он даже улыбнулся, когда элементы плана действий начали бодро складываться в общую картину.

Тем же вечером он отвез свою дочь Сузи на очередную тренировку в бассейне. Сидя на скамейке и гордо наблюдая за ее результатами на плавательной дорожке, он попутно воображал себе последние секунды жизни Картера Грея. Овчинка стоит выделки — многократно.

Он вернулся с дочерью домой, помог уложить ее и десятилетнего Патрика в постель, обменялся пылкими аргументами с тинейджером, а затем играл с ним в баскетбол на площадке у дома, пока оба не вспотели и не утомились от смеха. Еще позднее позанимался любовью со своей женой Амандой, которую все звали Мэнди, а в районе полуночи, не в силах заснуть, встал и подготовил школьные завтраки детям. Кроме того, он подписал бумажку для старшего сына, Дэвида, разрешая ему отправиться на экскурсию в Капитолий и познакомиться с другими столичными достопримечательностями. В следующем году Дэвид перейдет в девятый класс, и Финн с Мэнди уже возили его в несколько соседних школ на День открытых дверей. Дэвиду нравились математика и точные науки. Наверное, из него выйдет инженер, считал Финн. Он и сам, питая склонность к технике, в свое время чуть не последовал этой же дорогой, однако свернул на несколько иную жизненную стезю. Финн пошел служить в ВМС и очень быстро поднялся до элитного статуса.

Финн являлся бывшим пловцом-диверсантом, имел опыт участия в спецоперациях, в том числе боевых. Обладал уникальными лингвистическими навыками благодаря калифорнийской учебке, где он провел существенную часть своей жизни, изучая арабский, после чего овладел и рядом диалектов, которые в школе не преподавали. Текущая работа вынуждала его активно путешествовать, однако он достаточно много времени уделял дому и семье. Например, почти никогда не пропускал важные спортивные и прочие школьные мероприятия — ходил туда ради детей, питая надежду, что потом всегда сможет рассчитывать на их помощь.

Финн закончил паковать бутерброды, зашел в свою «нору», запер дверь и принялся составлять окончательный план покушения на Картера Грея. Из чисто практических соображений он не будет зеркально отражать дело Дана Росса. Впрочем, Гарри Финн не принадлежал к тем людям, которые вечно пытаются засунуть круглую палку в квадратную дырку. Даже киллеры должны быть гибкими; если на то пошло, самыми гибкими специалистами на свете.

Взгляд Финна остановился на снимке троих детей, стоявшем в рамке по центру стола. Рождение и смерть. Один и тот же путь, которым идет каждый человек. На старте ты начинаешь, а в конце дистанции прекращаешь дышать. А вот то, что и как ты делаешь посредине, определяет твою суть. Впрочем, подспудно Гарри Финн чувствовал, что его самого было бы очень нелегко классифицировать. Бывали такие дни, когда он и сам толком не понимал, кем является.

## Глава 6


Прокатный автомобиль остановился возле кладбищенских ворот, когда Оливер Стоун еще не успел закончить кое-какую работу. Аннабель Конрой вылезла из машины и прошла сквозь незапертые ворота. Полы ее длинного черного плаща развевались на ветру, открывая взгляду коричневую юбку до колен и высокие сапоги; волосы Аннабель прятались под мягкой широкополой шляпой. Стоун прикрыл дверь в сарай, стоявший рядом с коттеджем, и запер его на висячий замок.

Он сказал:

— Милтон уверяет, что ваша поездка в Бостон увенчалась великим успехом. Не думаю, что в своей жизни мне доводилось слышать слова «гениально», «мастерски» и «безупречно», столь много раз повторенными в адрес одного человека. Надеюсь, в этом описании вы узнали саму себя.

— Из Милтона выйдет отличный аферист. Хотя я не взялась бы рекомендовать такую жизнь людям, чья судьба меня заботит.

— А еще он сказал, что по пути домой вас одолела некая мрачная дума. Случилось чего?

Она глянула на коттедж.

— Не возражаете, если мы поговорим там?

Употребить выражение «спартанская обстановка» к интерьеру жилища Стоуна было бы весьма щедрым жестом. Несколько стульев, парочка обшарпанных столов, книжные полки, прогибающиеся под изданиями на нескольких языках, изрядно тронутый древоточцами секретер, а также крохотная кухонька, спальня и ванная комната — вот, собственно, и всех начинка домика, чья общая площадь едва ли составляла шестьсот квадратных футов.13

Они уселись возле пустого камина на самых комфортабельных стульях, то есть на тех, где еще сохранилась мягкая обивка.

— Я приехала сообщить вам, что ухожу. После всего, что случилось, мне кажется, что вы заслуживаете подробного объяснения, — призналась она.

— Аннабель, вы мне ничего не должны. Совсем.

— Не надо так говорить! — отрезала она. — И без того тошно. В общем, просто выслушайте меня.

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и принял выжидающий вид.

Из кармана плаща Аннабель извлекла газетную заметку и протянула ее Оливеру:

— Для начала прочтите.

— И кто же этот Энтони Уоллес? — спросил он, ознакомившись с текстом.

— Знакомый. Работали вместе, — туманно ответила она.

— Над какой-нибудь аферой? — уточнил Оливер.

Она рассеянно кивнула.

— Хм. Убито три человека…

Аннабель встала и принялась мерить шагами комнату.

— В том-то и дело. Я просто с ума схожу. Я просила Тони сидеть тихо и не светить деньгами. А он что сделал? Ровно противоположное… И вот теперь три ни в чем не повинных человека мертвы…

Стоун постучал пальцем по бумаге.

— Судя по всему, ваш мистер Уоллес вскоре станет четвертым.

— Да, но как раз его-то невинным назвать никак нельзя. Он с самого начала знал, в какое дело лезет.

— А поконкретнее?

Она помолчала.

— Оливер, вы мне нравитесь, и я вас уважаю, но здесь… как бы это выразиться…

— А, нечто противозаконное?

— И вас это совсем не беспокоит?

— Я в жизни всякое видел.

Она заинтересованно склонила голову набок.

— Видели? Или все же сами делали?

— Кто вас преследует и почему?

— Это вас уж точно не касается.

— Напротив. Если, конечно, вы хотите заручиться моей помощью.

— Мне не требуется помощь. Я просто хотела объяснить, почему должна уехать.

— Вы в самом деле полагаете, что в одиночку вам будет безопасней?

— Скорее, безопасней будет вам, да и всем остальным.

— Я не это спросил.

— Мне уже приходилось попадать в переделки, и я всегда выбиралась из них сама.

— Даже из переделок такого уровня? — Он посмотрел на газетную вырезку. — Похоже, этот тип не шутит.

— Тони просчитался. Крупно. Я такой ошибки делать не собираюсь. Лягу на дно. И как можно дальше отсюда.

— Но вы же не знаете, что мог рассказать Тони… А он владел какой-нибудь информацией, которая способна навести на ваш след?

Аннабель прислонилась к каминной полке.

— Может быть, — сухо ответила она, затем поправилась: — Пожалуй…

— Тем более вам не стоит оставаться в одиночестве. Мы могли бы помочь. Защитить.

— Оливер, я высоко ценю ваше отношение, но вы и понятия не имеете, чем это грозит. Тот тип — подонок из подонков, с кучей денег и чужими мускулами за спиной, да и я совершила кое-что незаконное. Мало того что вы из-за меня подставите свою голову, вы еще и будете укрывать преступницу.

— Мне не впервой. Как в одном случае, так и в другом.

— Так кто же вы на самом деле? — без обиняков спросила она.

— Вы уже знаете все, что вам нужно.

— А я-то думала, что по части вранья со мной никто не сравнится.

— Мы теряем время. Давайте выкладывайте.

Она зябко потерла узкие длинные ладони и тяжело вздохнула.

— Его зовут Джерри Бэггер. Он владеет казино «Помпеи», самым крупным в Атлантик-Сити. Из Вегаса его турнули несколько лет назад, потому что он питает склонность к мокрым делишкам. В буквальном смысле готов вырвать кишки у любого, кто осмелится стащить хотя бы пятидолларовую фишку из его заведения.

— И на какую же сумму вы его… мм… облегчили?

— Какая разница?

— Когда на тебя кто-то охотится, очень важно знать степень его мотивации.

— Сорок миллионов долларов. Как вы думаете, это достаточная для него мотивация?

— Я впечатлен. Потому что ваш Бэггер не очень-то похож на человека, которого легко обвести вокруг пальца.

Аннабель позволила себе бледную улыбку.

— Я и сама готова признать, что дельце вышло на редкость удачное. Но Джерри очень опасен и не вполне в своем уме. Если он решит, что мне кто-то помогает, то конец для бедолаги будет тот же самый: смерть под пыткой.

— Ему известно, что вы находитесь в Нью-Йорке?

— Нет. Тони не знал, что я буду здесь. Этого вообще никто не знал.

— Вот как? То есть у вас целая команда? Бэггер мог и до них добраться.

— Мог. Но, как я и сказала, они не знают, что я здесь.

Стоун неторопливо кивнул.

— Полагаю, что дошедшие до широкой общественности подробности приключения, где фигурировала Библиотека конгресса, не содержали ни вашего имени, ни фотографии. С другой стороны, мы не имеем права считать, что не имеется абсолютно никаких обстоятельств, которые помогут ему выйти на ваш след.

— Мой первоначальный план предполагал побег на южные тихоокеанские острова.

Стоун покачал головой.

— Беглецы всегда устремляются в ту сторону. Именно оттуда Бэггер и начнет свои поиски.

— Вы шутите?

— В каждой шутке есть доля шутки.

— Выходит, мне лучше не дергаться?

— Точно. Надеюсь, вы хорошо замаскировали собственные следы. Сюда не ведут никакие имена, билеты, телефонные звонки? Друзья, наконец?

Она помотала головой.

— Я приехала чисто импульсивно, решившись в последний момент. И все оформляла на вымышленное имя.

Стоун задумчиво помолчал.

— Умнее всего было бы узнать втихую, что Бэггеру удалось раскопать…

— Оливер, к нему нельзя приближаться ни под каким видом. Это чистое самоубийство.

— О, положитесь на меня.

— Никогда и никого я не просила о помощи!

— А я полжизни не мог решиться попросить о помощи.

— Но в конце концов все-таки попросили?

— И только поэтому до сих пор жив… Словом, так: перебирайтесь в другой мотель. Деньги-то у вас есть, как я понимаю?

— Наличность не проблема. — Она шагнула на выход, но в последний момент обернулась. — Оливер, спасибо.

— Надеюсь, то же самое вы сможете сказать, когда все закончится.

## Глава 7


— Ты меня за придурка держишь?! — взревел Джерри Бэггер.

Игорный магнат стиснул глотку мужчины, приложив того затылком о стену роскошного офиса на двадцать третьем этаже казино «Помпеи». Шторы были задернуты. Бэггер всегда задергивал шторы, когда собирался ублажить какую-нибудь дамочку или выбить душу из того, кто это заслужил. Такие дела носят сугубо интимный характер.

Бедолага не мог ответить на вопрос Бэггера главным образом потому, что потерял способность дышать. Впрочем, Бэггер и не ждал ответа. Его первый удар пришелся в переносицу и размозжил хрящики. Второе попадание выбило мужчине передний зуб. Всхлипывая, он повалился на пол. Бэггер от души врезал ему по ребрам, и жертва зашлась рвотой. При виде пахучей лужи на драгоценном ковре пришлось вмешаться личной охране босса, чтобы оторвать его от упавшего человека, пока не произошло чего посерьезнее.

Мужчина ползал в собственной блевотине, рыдая и вымаливая прощение. Стоя у письменного стола и потирая занывшие костяшки, Бэггер метнул свирепый взгляд в начальника охраны.

— Бобби, если ты еще раз приведешь такого ссыкуна, который хочет развести меня на бабки под видом, будто он что-то знает про Аннабель Конрой, я — клянусь Богом! — прикончу твою мамашу. Она славная старушка, но я ее удавлю. Ты меня понял?!

Черный верзила отшатнулся, нервно дернув кадыком.

— Этого больше не случится, мистер Бэггер! Виноват, недоглядел я. Простите…

— А, все вы так говорите, только ни хрена не делаете!.. Где эта сука?! Где, я тебя спрашиваю!

— Да мы думали, что напали на след, все вроде сходилось…

— Это кто же так думал? Ты, что ли? Может, хватит думать и пора наконец делать?!

Бэггер ударил по кнопке на столе, и шторы раздернулись.

— Сорок лимонов! Она забрала у меня сорок лимонов! Да у меня весь бизнес от этого может перекосить, ты понимаешь?! У меня же не хватит средств для резервов, как того требуют законы штата. В любую минуту может прийти счетовод из комиссии! Заглянет в мои книги, и что тогда? Крышка? Это мне — мне! — крышка?! Да я этих уродов раньше с ладони кормил… А теперь придумали антикоррупционные нормы какие-то, этические принципы… Ты слушай и мотай на ус: вся эта прозрачная отчетность погубит великую страну!

— Босс, мы ее разыщем. И вернем все деньги, — заверил его начальник охраны.

Бэггер, похоже, не слышал; уставившись на улицу за окном, далеко внизу, он произнес:

— Эта тварь так и стоит перед глазами. То во сне появится, то в тарелке… Когда бреюсь, она торчит в зеркале. В сортир нельзя зайти, чтобы она не выглянула из унитаза! Я скоро свихнусь!

Он присел на диван и понемногу успокоился.

— Что нового про нашего мальчугана Тони?

— Удалось кое с кем договориться из персонала той португальской больницы. Уоллес по-прежнему в коме, а если и выйдет из нее, то, по словам нашего источника, навсегда останется слабоумным.

— Сдается мне, он был слабоумным еще до того, как мы до него добрались.

— Знаете, босс, мне все равно кажется, что его надо было замочить, как всех прочих.

— Я дал ему слово. «Выложишь все, что знаешь, — будешь жить», так мы договорились. И по-моему, ты все равно жив, даже если у тебя мозги отключились. Да куча людей живет в таком состоянии лет сорок, а то и пятьдесят! Кормят тебя через трубочку, каждый день жопу подтирают, а ты сидишь себе, играешь в кубики. Согласен, яркой такую жизнь не назовешь, но я от своего слова не отступаю. Пусть люди говорят, что я вспыльчивый или что у меня плохой характер и всякое такое, но они никогда не смогут ткнуть в мою сторону пальцем и заявить: «А он слова не держит!» И знаешь почему?

Начальник охраны опасливо покачал головой, не в состоянии решить, какой именно ответ хочет услышать босс.

— Да потому что я знаю, что такое честь!.. А теперь пошел вон отсюда.

Оставшись в одиночестве, Бэггер уселся за стол и обхватил голову руками. Он ни за что в этом не признался бы, но к ненависти, которую он испытывал в отношении Аннабель Конрой, примешивалось искреннее уважение.

— Аннабель, ты, конечно, самая крутая разводчица на всем белом свете. Я бы с радостью с тобой бок о бок поработал. И завалить тебя на диван было бы одно удовольствие… Жаль, однако, что ты, тупая корова, решила меня развести — потому что теперь я должен тебя грохнуть. Пусть всем будет наука. Очень жаль, но иначе нельзя.

Бэггер бесился не только из-за потери сорока миллионов долларов. Стоило поползти слухам, что его успешно облапошили, как жулье в игорном зале тут же обнаглело. Размер выручки резко упал. Да и конкуренты вкупе с бизнес-партнерами стали менее вежливы, почуяв, что Бэггер уже не царь горы, что он стал уязвим. Люди перестали немедленно перезванивать. Дела, в успехе которых он раньше не сомневался, уже не всегда получались.

— Показательный урок, — сказал Бэггер. — Вот именно. Чтобы все эти козлы видели, что я по-прежнему наверху и крепчаю с каждым днем.

## Глава 8


«Контакт» Оливера Стоуна являлся почетным членом «Верблюжьего клуба», и звали его Алекс Форд. Форд был агентом Секретной службы. Мужчины полностью доверяли друг другу, и Стоун отлично знал, что за тайным сбором сведений следует обращаться именно сюда.

— Это имеет какое-нибудь отношение к той женщине, с которой ты работал? Сьюзен, если не ошибаюсь? — спросил Алекс, когда ему позвонил Стоун и изложил свою просьбу.

— Ничего общего, — соврал Стоун. — Просто надо кое-кому помочь.

— Для кладбищенского смотрителя ты слишком прыткий.

— Бодрый — значит молодой.

— Можно было бы и в Бюро обратиться — за ними должок… Ладно, когда тебе нужны эти сведения?

— Как только, так сразу.

— Кстати, я про этого Джерри Бэггера наслышан. Департамент юстиции уже давно хочет на него чего-нибудь нарыть.

— Уверен, что такое внимание к его персоне вполне заслужено. Спасибо, Алекс.

Позднее тем же вечером Рубен Родос и Калеб Шоу пришли к Стоуну в его коттедж. Калеб пребывал в состоянии мучительной нерешительности.

— Они меня спрашивают, а я даже и не знаю, соглашаться или нет. Не знаю я… — плакался он.

— Итак, Библиотека конгресса хочет, чтобы ты стал директором отдела редких книг и коллекций, — подытожил Стоун. — Отличный карьерный шаг! О чем тут думать?

Калеб сдавленным голосом ответил:

— Ну, если принять во внимание, что должность освободилась лишь потому, что бывшего директора убили, а его заместитель свалился в нервном припадке, тут есть о чем думать.

Рубен простонал:

— Черт возьми, Калеб, соглашайся! Кому взбредет в голову связываться с таким дюжим молодцем, как ты?

Калеб, разменявший пятый десяток и при среднем росте обладавший заметным животиком, полным отсутствием спортивной подтянутости и личной храбрости, не счел это замечание забавным.

— Ты упомянул, что и монет будет больше, — напомнил ему Стоун. — Мягко говоря…

— Да, смогу позволить себе похороны попышнее!

Рубен заметил:

— Зато помирать будешь с мыслью, что отписал верным друзьям приличные деньги. И если уж такое обстоятельство тебя не радует, то я просто не знаю…

— И зачем я только решил спросить вашего мнения?! — воскликнул Калеб.

Рубен переключил свое внимание на Стоуна:

— Ты в последнее время видел Сьюзен?

Только Стоун знал ее настоящее имя.

— Да забегала давеча на пару минут. Они с Милтоном успешно закончили дело. Все вернули на место, как и полагается.

— Надо отдать ей должное, — кивнул Калеб. — Что пообещала, то и выполнила.

Рубен сказал:

— Эх, уговорить бы ее провести вечерок вместе… В толк не возьму, чего ей надо? Ирония судьбы. Ну взгляните на меня! Чем не хорош?

Пышная борода и темные, с проседью, волосы до плеч Рубена только красили. Хотя ему было под шестьдесят, ростом и телосложением он не уступал блокирующему полузащитнику из Национальный футбольной лиги. Вьетнамский ветеран с множеством наград и бывший сотрудник разведки, он сжег за собой немало карьерных мостов и едва не стал жертвой пилюль и бутылки, пока Оливер Стоун не оттащил его от края пропасти. Сейчас он работал грузчиком.

— Я видел, из чьих рук твой «дружок» Картер Грей получил «Медаль свободы», — сказал Калеб, кидая на Рубена недоуменный взгляд. — А ты говоришь, «ирония судьбы». Дали б ему волю, вы бы оба были уже трупами, а мы бы отфыркивались после очередного купания в пыточной камере ЦРУ.

Рубен взревел:

— В сотый раз повторяю: у них есть методы поэффективнее!

— Все равно он гнусный мужик.

— Вообще-то он искренне верит, что поступает правильно, и, уж конечно, в своем мнении далеко не одинок, — заметил Стоун. — Я сам сходил к Белому дому и видел его морду после награждения.

— Ты ходил к Белому дому?! — воскликнул Калеб.

— Ну, он показал мне медаль, а я… я, типа, ему помахал.

— Так вы теперь друзья неразлейвода? — фыркнул Рубен. — Это с человеком-то, который несколько раз пытался тебя прикончить?

— Он также кое-кого для меня спас, — негромко ответил Оливер.

— С этого места поподробнее, пожалуйста, — заинтересованно вскинул голову Рубен.

— Черта с два!

В дверь постучали, и Стоун пошел открывать, полагая, что это Милтон или, возможно, Аннабель.

Стоявший у порога мужчина был одет в черный костюм и, как заметил Оливер, под пиджаком прятал пистолет. Он протянул Стоуну какую-то бумагу и столь же молча отправился восвояси. Стоун развернул послание.

Картер Грей вызывал Стоуна к себе в особняк. Дата визита: послезавтра. За ним пришлют машину…

Когда он сообщил о вызове остальным, Калеб воскликнул:

— Ты что, намерен идти?!

— Ясное дело, — ответил Стоун.

## Глава 9


Гарри Финн посасывал кислород и смотрел по сторонам сквозь стекло специально сконструированного шлема. Они неслись так стремительно, что было на что взглянуть. Ярился шторм, и люди на палубе наверняка вымокли до нитки. Впрочем, Финну было ничуть не лучше. В который раз демонстрируя свою склонность к необычным способам передвижения, он, сжавшись в тугой комок, прилип к корме судна, пользуясь для этого устройством, недоступным для широкой общественности. Не так давно он обнаружил «слепое пятно» в системе наружного видеонаблюдения за охранным периметром объекта и сейчас сам представлял собой незаметный бугорок на сером металле военного катера. Сегодняшняя поездка оказалась куда менее комфортабельной, нежели перелет в грузовом отсеке самолета. Если на то пошло, несмотря на крепежное спецприспособление, Финн уже дважды чуть было не сорвался со своего насеста; тогда его жизнь завершилась бы под ударами лопастей сдвоенных гребных винтов, которые гнали катер вперед.

Отправным пунктом текущего маршрута послужил вроде бы наглухо закрытый док на базе ВМС Норфолк. Впрочем, якобы безупречная охрана базы на поверку оказалась дырявой, когда за дело взялся Финн, применивший свой богатый камуфляжный арсенал и умение совершенно естественно вести себя в любой обстановке.

Катер замедлил ход и наконец мягко привалил к левому борту куда более солидного корабля. Финн дождался момента, когда инерция полностью погасла, после чего погрузился в воду, оттолкнувшись от кормы. На его спине был закреплен герметичный мешок со снаряжением, а электронный помехогенератор делал его невидимкой для любого следящего устройства. Опустившись на еще большую глубину, он проплыл под килем второго корабля, который, впрочем, обладал незначительной осадкой, и на это имелась особая причина. Этот корабль водоизмещением восемьдесят тысяч тонн нес на своих палубах почти сотню самолетов и шесть тысяч офицеров и матросов, не говоря уже про главную энергетическую установку из двух ядерных реакторов, и обошелся американским налогоплательщикам в три миллиарда долларов.

Добравшись до нужной точки под днищем, Финн потратил менее двух минут на установку необходимого устройства, а затем, держась подальше от двух колоссальных винтов, доплыл до катера, вновь занял свое место за кормой и в таком положении вернулся на базу.

На задание он согласился для того, чтобы получить возможность еще раз попрактиковаться перед выполнением дела, носившего гораздо более личный характер. Финн и на обратном пути непрерывно шлифовал в уме детали предстоящей миссии, пока катер перескакивал с волны на волну, держа курс на базу. После швартовки «диверсант» доплыл до отдаленного места на пирсе, вылез и снял подводное снаряжение. Затем сделал полагающийся телефонный звонок и чуть позднее прибыл с рапортом в кабинет дежурного офицера — правда, в сопровождении вооруженного конвоя, члены которого заключили между собой пари, что утверждения Финна на сто процентов являются голословными: никто не может установить подрывной заряд на днище гордости военно-морского флота, ударном авианосце класса «Нимиц», который стоял на рейде виргинской базы. «Диверсант» к тому же уверял, будто у его мины хватит мощности, чтобы потопить «Джорджа Вашингтона» вместе со всеми людьми на борту, включая авиатехнику на сумму в парочку миллиардов.

На этот раз адмирал, командовавший Атлантическим флотом, и все его подчиненные получили десятимегатонный разнос от председателя Объединенного комитета начальников штабов, который в довершение всего носил звание четырехзвездочного армейского генерала. Этот представитель сухопутной ветви вооруженных сил не таясь демонстрировал ликование при виде того позора, который обрушился на голову его флотского коллеги и конкурента. Процесс методичного облаивания проходил на столь повышенных нотах, что поплыли слухи, будто вопли главного штабиста долетели до ушей Пентагона, расположенного в двух сотнях миль от базы. Эта публичная порка проходила на глазах министра обороны; тот заранее приказал подготовить личный вертолет, дабы на месте убедиться, что Гарри Финн сумеет выполнить порученное задание. Тот факт, что этот парень продемонстрировал триумфальную победу в невероятно сложном деле, заставил министра немедленно предложить Финну должность личного референта.

Впрочем, руководитель Управления национальной безопасности принял в штыки попытку переманить столь ценного, пусть и наемного сотрудника. Два государственных мужа устроили чуть ли не школьную перепалку, пока не был вынужден вмешаться сам президент, присутствовавший на видеоконференции. Глава государства вынес вердикт, что Гарри Финну предписывается оставаться на своем прежнем месте, играя роль независимого подрядчика УНБ. Потерпев поражение, министр обороны обиженно взобрался на борт вертолета и улетел в Вашингтон.

Гарри Финн провел в Норфолке еще некоторое время, выступив на брифинге для сильно огорченного персонала службы охраны базы. Хотя он ни разу не изменил своему правилу вести себя вежливо и уважительно, его замечания не стали от этого менее серьезными. «Проколы случаются; вот как я это сделал; а вот что вам требуется предпринять, чтобы не дать настоящему террористу совершить нечто подобное на самом деле».

То, чем занимался Финн, в среде военных было известно под названием «красная ячейка». Термин был пущен в оборот одним из бывших боевых пловцов, который помог организовать всю программу. Проект «красных ячеек» начал работу после вьетнамской войны по приказу вице-адмирала, который хотел таким образом проверить надежность охраны военных баз. После событий 11 сентября он был распространен также на гражданские службы в целях тестирования их защищенности против террористов и прочих преступных организаций.

Люди вроде Гарри Финна, обладавшие специальными навыками и почти полностью представленные выходцами из военных кругов, получали задания принять на себя роль террористических ячеек и проникнуть в ту или иную запретную зону. Зачастую такие проникновения осуществлялись нетрадиционными путями с учетом правил социальной инженерии. На практике это означало, что Финн и члены его группы имитировали тот уровень навыков, которым обладали реальные террористы. В настоящий момент мусульмане считались недостаточно продвинутыми в данном направлении. Даже после 11 сентября в американских контрразведывательных кругах наблюдалось неверие в то, что подобные террористические ячейки действительно способны захватить крупный охраняемый объект или выполнить нечто в духе той операции, которую проделал Финн с авианосцем. Да, у них получается подрывать самих себя в толпе или направлять самолеты в небоскребы, однако взять под контроль АЭС или военную базу… Тут совсем иной коленкор.

С другой стороны, как высшее военное командование, так и гражданские политики понимали, что в мире имеются и другие потенциальные угрозы помимо мусульман. Китай, Россия и прочие страны бывшего советского блока, так же как и ряд государств в Западном полушарии под боком Америки, вполне могли бы решиться подгадить Соединенным Штатам. И вот эти-то страны обладали нужной инфраструктурой, кадрами и доступом к разведывательным ресурсам, которые позволили бы им провести целенаправленные и потенциально успешные атаки на закрытые американские объекты. Словом, Финну поручили выложиться по полной, задействовать все имеющиеся навыки и наиболее передовое оборудование, чтобы преодолеть охранные рубежи военно-морской базы. Что он и проделал.

Его товарищи по диверсионной группе вполне могли бы провести всю ночь, празднуя столь эффектную победу, однако Финн отличался от большинства коллег. Он провел в Норфолке один дополнительный день по очень важной причине. Его старший сын Дэвид состоял в футбольной команде, которая приехала на дружеский матч в Виргинию, и на следующее утро он присутствовал на игре, после чего отвез торжествующего сына домой. По дороге они болтали про школу, девчонок и спорт. А затем Дэвид — который в возрасте тринадцати лет почти успел сравняться с отцом по росту — спросил его:

— А ты-то чем здесь занимался? Что-то в связи с работой?

Финн кивнул:

— Возникли кое-какие вопросы насчет обеспечения безопасности, вот меня и пригласили разобраться.

— Получилось?

— А как же. Теперь все в порядке. Да и дело-то оказалось несложным, стоило только выявить слабые места.

— В системе безопасности? А где именно?

— Да так, ничего из ряда вон выходящего.

— Рассказать-то можешь?

— Вряд ли тебе это будет интересно. Тут всегда одно и то же, как и везде. Главное, мне не приходится протирать штаны за столом.

— Я как-то раз у мамы спросил, а она ответила, что сама толком не знает, чем ты занимаешься.

— Она так шутит.

— Ты ведь не шпион, правда?

Финн усмехнулся:

— Ну, в этом случае я бы тебе точно ничего не рассказывал.

— Потому что потом пришлось бы меня убить, да? — заливаясь смехом, спросил Дэвид.

— Я всего-то помогаю людям нащупать сомнительные места в их системах.

— Это как у программистов, которые вылавливают ошибки? То есть ты как бы компьютерный отладчик?

— Вот-вот. Как я и говорил, довольно скучное занятие, но платят хорошо, и семью прокормить можно… Кстати, ты последнее время только и делаешь, что ешь.

— Я же расту!.. Слушай, а ты знаешь, что отец Барри Уоллера недавно нагнал на своей патрульной машине какого-то парня в темном переулке, сшиб его на землю и поборол, а у того был с собой пистолет, потому что он только что ограбил банк! Барри говорит, что отца чуть не застрелили.

— Работа полицейского может быть очень опасна. У Барри храбрый отец.

— А я рад, что ты такими делами не занимаешься.

— Я тоже.

— Ну и продолжай тогда возиться со своей компьютерной отладкой. — Дэвид шутливо пихнул отца в плечо. — И не лезь в неприятности, ладно?

— Договорились, сынок. Договорились, — ответил Гарри Финн.

## Глава 10


Стоун и Алекс Форд встретились в месте, которое было хорошо знакомо им обоим: в парке Лафайет, напротив Белого дома, где Алекс на протяжении многих лет охранял владельца Овального кабинета, в то время как Оливер выражал свой уважительный протест против того же самого человека — как, впрочем, и его предшественников. Мужчины сидели на скамейке возле статуи польского генерала, которого история запомнила в образе надежного друга американцев в их Войне за независимость. С другой стороны, вряд ли кто-либо из живущих ныне американцев помнит об этом генерале или хотя бы задается вопросом, кого именно чествует сей памятник.

— Итак, что ты для меня припас? — спросил Стоун, с интересом поглядывая на плотный желтый конверт, который Алекс извлек из черной кожаной папки.

— Я не был уверен, что именно тебе нужно, поэтому раскинул сеть пошире.

— Отличная мысль, спасибо.

Пока Стоун просматривал материалы, Алекс, в свою очередь, задумчиво смотрел на старого товарища.

— Как я и говорил тебе по телефону, департамент юстиции уже давно примеривается к этому Бэггеру, однако ничего не может накопать. Я побеседовал с Кейт, так она считает, что интерес к нему не пропал до сих пор, но если опять ничего не выйдет, им в скором времени придется бросить это дело. Даже у Дядюшки Сэма ресурсы небезграничны.

— Как она поживает, кстати? — спросил Стоун, имея в виду Кейт Адаме, за которой Алекс приударял.

— Да не знаю. Нашла себе кого-то другого.

— Извини. Жаль. Девушка хорошая, — сочувственно сказал Оливер.

— Так-то оно так, только мне не подошла. Или я ей… И раз уж речь идет о женщинах, где Адельфия?

Адельфия, загадочная дама неясного происхождения и обладательница занятного акцента, была последней из демонстрантов, оставшихся в парке Лафайет, если не считать Стоуна. Алекс давно подозревал, что она неровно дышит к Оливеру.

— Давненько не видел, — пожал плечами Стоун. — Вон и плаката ее нет на месте.

— Странная она птица.

— Да мы все странные, Алекс. — Он сложил бумаги и встал. — Еще раз тебе спасибо.

— Джерри Бэггер, владелец казино… Решил немножко развлечься?

— Все может быть, хотя ты и не представляешь, каким именно образом.

— Из того, что долетело до моих ушей, я вынес одно: Бэггер полный псих и садист. С такими, друг мой, играть в одной песочнице не рекомендуется.

— Я и не собираюсь.

Алекс тоже поднялся.

— И тем не менее… Скажи честно, мне ждать очередного звонка в последнюю минуту, чтобы спасти твою задницу?

— Будем надеяться, что до вызова кавалерии дело не дойдет.

— Я тут смотрю, наш общий друг Картер Грей обзавелся новой медалькой. Знаешь, еле сдержался, чтобы не звякнуть ему и послать к такой-то матери.

— У тебя сила воли покрепче моей будет, — отозвался Стоун и рассказал, что именно сделал в адрес Грея.

Алекс просветлел лицом.

— Да ну? Серьезно?!

— Вот тебе и ну. А знаешь, что самое смешное? Грей пригласил меня к себе домой. Сегодня вечером.

— И ты пойдешь?

— Не пропущу ни за какие коврижки.

— Но почему? Тебе от него чего-то надо?

— Да есть кое-какие вопросы насчет… моей дочери…

У Алекса потеплели глаза, и он похлопал Стоуна по плечу:

— Прости, старина. Извини, ладно?

— Жизнь есть жизнь, Алекс. Ее надо принимать. Потому что иного выбора нет.

## Глава 11


Катер, к борту которого Финн прилип на сей раз, не был столь быстроходным, как у военных, но все же с задачей своей справлялся на славу. Как и раньше, экипаж понятия не имел, что с ними путешествует «заяц». Финн выбрал это судно потому, что оно шло в нужном ему направлении. Возвращаться придется другим способом, который он также успел продумать. Финн захронометрировал операцию и теперь периодически посматривал на часы с подсветкой, дожидаясь момента, когда надо отстегиваться и плыть к берегу самостоятельно. Наверху кипел шторм, и это было ему на руку, хотя в то же время осложняло ряд аспектов плана.

Пока катер все ближе подходил к нужной точке, Финн вспоминал разговор, что состоялся у него с женой. Он едва успел закончить возню с газонокосилкой и хотел идти в душ, когда Мэнди остановила его в спальне:

— По словам Дэвида, он спрашивал тебя насчет твоей работы.

— Да. Мне он сказал, что ты толком и не знаешь, чем я занимаюсь.

— Вот именно.

— Ну, я же тебе говорил, что работаю по контракту на УНБ.

— Да, но почему Дэвиду об этом нельзя знать? И почему ты мне ничего нового не рассказываешь?

— Так оно лучше. Не сердись, просто поверь на слово.

— Когда ты служил на флоте, я по крайней мере знала, что меня ждет. А сейчас? Чем тебя заставляют заниматься?

Он обнял ее за талию.

— Я помогаю сделать нашу страну безопасной. Существует множество дырок в системе. Моя работа в том и состоит, чтобы все их залатать, чтобы мы стали еще сильнее. И ничего опасного тут нет.

Тем не менее беспокойство ясно отражалось на ее лице.

— Если это так, почему ты ничего мне не рассказываешь?

— Просто не могу.

— Да уж, ты никогда много не болтал.

— И мне всегда казалось, что тебе это нравится.

На том разговор и завершился. Мэнди никогда не узнает, что он в нарушение всех правил и законов летал в багажных отсеках самолетов и цеплялся к днищам военных кораблей — зачем жене быть в курсе таких событий? И еще она никогда не узнает про всевозможных данов россов и их судьбы. Или про картеров греев, которые некогда владели всеми тузами, но сейчас вышли из игры.

И все же Финна беспокоил сам факт беседы. Ему не нравилось вести себя скрытно по отношению к женщине, в которую он влюбился с того самого момента, когда увидел ее прогуливающейся по университетскому студгородку лет пятнадцать назад. В тот день ему выпала увольнительная, и он зашел проведать друга, который только что вернулся после службы за границей. Финн всегда отличался скромностью и был, пожалуй, интровертом, то есть обладал теми качествами, которые и сыграли положительную роль в его военной карьере. Дело в том, что работа требовала от него длительной, порой многомесячной и вдумчивой подготовки, за которой следовали быстротечные секунды пропитанного адреналином хаоса, в гуще которого надлежало действовать с ледяным спокойствием.

В тот день, когда Аманда Грехем пересекала лужайку в джинсовых шортах и сандалиях на босу ногу, ее светлые волосы до пояса и невероятно привлекательное лицо заставили Финна не раздумывая шагнуть ближе и пригласить на свидание. Поначалу она решительно отказалась и даже несколько обиделась — с какой стати этот молодой моряк вообразил себе, будто ей нечего делать и она совершенно свободна?! — однако уж чего-чего, а упорства Финну было не занимать. Словом, он добился свидания, а потом и согласия стать его женой. Не прошло и года, как на свет появился Дэвид, а за ним последовали Патрик и Сузи.

Финн и сам не понимал, почему его одолевают глубокие раздумья, когда он занят каким-нибудь безумным делом вроде катания на глиссирующих катерах с внешней стороны борта, но факт есть факт.

Он сверился с часами, плотнее затянул штерт на горловине водонепроницаемого заплечного мешка и мысленно подготовился к следующему шагу. Предстояло совершить весьма хитрый маневр: на полном ходу отпустить корму катера и при этом не попасть под винты, потому что имелась очень даже ненулевая вероятность, что энергии толчка ногами не хватит для достаточного погашения импульса движения с уходом на приемлемую глубину, и тогда последним чувством, которое он испытает в жизни, будет боль, с которой лопасти рассекут его тело пополам.

Он сжался в тугую пружину, на счете «три» изо всех сил оттолкнулся от борта и, прогнувшись, нырнул вглубь, явственно ощущая силу притяжения бешено вращающихся винтов. Через несколько секунд он выплыл на поверхность и проследил за исчезающими ходовыми огнями катера. Затем осмотрелся, определил пеленг на цель и двинулся к берегу, мощно работая ластами.

## Глава 12


Джерри Бэггер уже давно не покидал пределы Атлантик-Сити и редко пользовался собственным «лирджетом». Последний раз Бэггер был на борту самолета в связи с необходимостью попасть в Португалию и нанести визит злополучному Тони Уоллесу. В свое время у него имелась и яхта, однако ее он продал, потому что был подвержен морской болезни, а подобная слабость не вписывалась в заботливо культивируемый образ крутого бизнесмена. Если на то пошло, Джерри почти не выходил из своего казино; в последнее время только здесь он чувствовал себя более-менее комфортабельно.

По иронии судьбы хитрый и изворотливый Бэггер впервые увидел свет не в крупном городе, а на ранчо в Вайоминге, где его отец за нищенскую плату подвизался чернорабочим. Мать лишилась жизни из-за послеродовых осложнений, с которыми справились бы в любой больнице. Но он родился в месте, где в радиусе полутора сотен миль больниц не было, — и мать умерла. Отец Бэггера присоединился к ней года через полтора из-за инцидента, где фигурировали немалая доза виски и брыкливая лошадь.

Хозяин вайомингского ранчо меньше всего желал взращивать незаконнорожденного сопляка — родители Джерри не удосужились заключить брак, — и мальца сбагрили с рук, отправив его в Бруклин, к родителям матери. Именно здесь, в плавильном котле бетонных джунглей Нью-Йорка, а не на просторных лугах Вайоминга, Бэггер нашел свое жизненное призвание, к которому проявил недюжинный талант.

В конечном итоге он все же мигрировал на запад. По прошествии пятнадцати лет напряженного, чуть ли не круглосуточного заколачивания бабок, после поражений, когда он добрый десяток раз стоял на самом краю, Джерри наконец обзавелся собственным казино. И бизнес пошел до того успешно, что он, можно сказать, начал печатать деньги. А потом в дело вмешался его же горячий темперамент, и Джерри погнали из Вегаса, настоятельно посоветовав больше там не показываться. Каковой совет он добросовестно исполнял, хотя всякий раз, пролетая над вражеской территорией, устраивал небольшую церемонию, из иллюминатора показывая средний палец всему штату Невада.

Бэггер спустился из пентхауса на частном лифте, вышел на игорном этаже и пересек зал, набитый «однорукими бандитами», игровыми столами и тотализаторными кабинками, где любители азарта — от новичков до профессионалов — спускали денег больше, чем могли рассчитывать выиграть. Всякий раз, когда Бэггер замечал какого-нибудь ребенка, заскучавшего в ожидании, пока родители просаживают последний запас монет, он обязательно заказывал ему сандвичи, книжки или видеоигры, а в довершение всего совал в детскую ладонь двадцатидолларовую банкноту. После этого он бросал пару слов в мобильник, и кто-то из сотрудников тут же подскакивал к недобросовестным родителям, напоминая им, что хоть казино «Помпеи» и разрешает посещение с детьми, их полагается оставлять в специально отведенных помещениях, а не разрешать свободно разгуливать по игорному залу.

Бэггер с ходу был готов раздавить любого заартачившегося родителя, но с детьми так обращаться себе не позволял. Все изменится, когда им стукнет восемнадцать — по достижении этой вехи он не делал различий между людьми, — но от детей руки прочь. Жизнь взрослого человека и без того дерьмовая, считал он, пусть пока мелюзга порезвится. Такое отношение можно, пожалуй, объяснить тем, что сам Бэггер не ведал настоящего детства. Выходец из нищей семьи, свой первый рэкет он — девятилетний пацан! — организовал прямо в стенах многоквартирного дома, где обитал, и уже никогда не оглядывался назад. Трудное детство было главной причиной его успеха, хотя и оставило после себя глубокие шрамы. До того глубокие, что он о них даже не вспоминал.

Вот и сегодня в процессе обхода казино Бэггер трижды отвлекся на детей, которых без присмотра бросили родители, и всякий раз удрученно качал головой. «Лузеры», — бормотал он. Сам Джерри ни разу в своей жизни не ставил хотя бы дайм на удачу. Это занятие для лохов. Идиоты визжат и прыгают от счастья, выиграв сотню баксов, — и забывают, что успели просадить пару сотен. И все же сей психологический, присущий людям выверт и делал Джерри богатым.

Он остановился возле одного из баров, вскинул бровь на официантку, и та бегом доставила ему традиционный стакан содовой воды с лаймом. Он никогда не потреблял алкоголь в игорном зале и того же требовал от сотрудников. Сидя на табурете у стойки, Джерри наблюдал, как казино «Помпеи» с максимальным КПД делает ему деньги. Здесь собрались люди всех возрастов. И, как показали прошедшие десятилетия, шулера всевозможных мастей и направлений. Не было на свете такой категории жулья, представитель которой в тот или иной момент не решил бы попытать счастья в его казино. И если честно, Бэггер относился к ним с большей теплотой, чем к «нормальным» людишкам.

Он заметил свежеиспеченную семейную парочку, которая до сих пор не переменила свадебные наряды. Для тех, кто решил связать себя брачными узами, казино «Помпеи» предоставляло спецпакет «все включено», да еще со скидкой (хотя и с расчетом на щедрые чаевые), а именно: стандартный гостиничный номер с новехоньким плотным матрацем; дешевый букет цветов; услуги священника; праздничный ужин; выпивку и утренний массаж для разминания всех тех подвывихов и потянутых сухожилий, которые возникают после энергичного кувыркания на брачном ложе. Но самое главное, вместе с услугами давалась и горсть фишек на полсотни баксов. Бэггер плевать хотел на любовь; он по опыту знал, что к концу длинного уик-энда эта жалкая подачка принесет его конторе пару тысяч навара, даже если учесть мелкие подарки и прочие халявные жесты внимания.

Парочка, за которой он наблюдал, забыв обо всем, страстно целовалась. Джерри брезгливо поморщился на столь беззастенчивую публичную демонстрацию. «Валите-ка лучше в номер, — пробормотал он. — В этом городе вам все равно не найти ничего дешевле».

Сам Бэггер так и не женился, главным образом потому, что не встретил ни одной юбки, которая смогла бы надолго привлечь его внимание. Хотя… Вот Аннабель Конрой сумела-таки надолго остановить на себе его заинтересованный взгляд. Женщина несравненных гипнотических качеств. Он бы с удовольствием не отходил от нее ни на шаг. Если на то пошло, вплоть до наглого обмана с ее стороны он даже задумывался, уж не встретил ли и впрямь ту единственную, с которой был бы готов прогуляться к алтарю. Сейчас, после всего случившегося, эта мысль казалось дикой, но Бэггер не смог удержаться от ухмылки. Эх, как бы они с ней смотрелись… Джерри и Аннабель, муж и жена. Картинка? Или все-таки карикатура?..

И тут, как оно частенько бывало, Джерри Бэггера осенила спонтанная, но гениальная мысль.

Он прикончил содовую и направился обратно в кабинет, чтобы сделать несколько звонков. Когда Аннабель его окучивала, то заявила, будто никогда не была замужем и не имела детей. А если все ровно наоборот? Потому что слова «да, согласна» могли стать той золотой нитью, которая приведет его к этой дамочке.

## Глава 13


Стоун отклонил предложенную Картером выпивку. Мужчины устроились в уютном кабинете Грея, который вмещал в себя столь же много книг на столько же большом количестве языков, как и дом Оливера, хотя здесь библиотека содержалась в куда более образцовом порядке.

Оливер стоял возле панорамного окна, выходившего на беснующееся море.

— Вам наскучила деревенская прозаичность фермы в Виргинии? — спросил он, глядя за стекло.

— В молодости я хотел стать моряком, посмотреть мир с палубы, — ответил Картер, рассеянно подогревая ладонью бокал с порцией скотча. На его широком лице странно смотрелась пара близко посаженных глаз. Стоун отлично знал, что в этой голове таится очень много разных мыслей. Грей принадлежал к тем людям, которых крайне сложно переоценить.

— А, юношеские амбиции… поверхностные и преходящие, — отозвался Стоун. За окном окончательно стемнело. Ни луны, ни звезд; близившийся шторм спрятал небо.

— Никогда бы не подумал, что Джон Kapp проявит склонность к философствованию.

— Что свидетельствует о скудности ваших знаний о моей истинной натуре. Кстати, я больше не отзываюсь на это имя. Джон Kapp мертв.

Грей невозмутимо продолжал:

— В свое время этот особняк принадлежал бывшему директору ЦРУ, который затем стал вице-президентом. Здесь есть все, что требуется для моего старческого комфорта и безопасности.

— Рад за вас, — усмехнулся Стоун.

— Признаться, я несколько удивлен, что вы согласились прийти. Особенно если вспомнить вашу вульгарную жестикуляцию за оградой Белого дома.

— Кстати, как там поживает президент?

— Ничего, бодрится.

— Вы не испытали желания его задушить, когда он кинул вам ту медальку?

— Не сочтите мои слова ответом на ваш смехотворный вопрос, но обстоятельства изменились. В делах нет ничего личного. Это-то вы должны понимать хорошо, как, впрочем, и любой другой здравомыслящий человек.

— Дай вам волю, и я давно уже утратил бы способность мыслить. — Не успел Грей отреагировать, как Стоун добавил: — У меня есть к вам несколько вопросов, и я очень рассчитываю на честные, правдивые ответы.

Грей опустил бокал.

— Хорошо.

Стоун повернулся к нему, оторвав взгляд от окна:

— Вы с такой легкостью соглашаетесь?

— Зачем тратить оставшееся нам время, играя в игры, которые больше ничего не значат? Очевидно, вы хотите навести справки об Элизабет?

— О Бетти, моей дочери.

— Отвечу, если смогу.

Стоун присел напротив хозяина кабинета и минут двадцать задавал один вопрос за другим. Последний из них был задан слегка дрожащим голосом, выдававшим крайнюю тревогу:

— Она хоть когда-нибудь спрашивала про меня? Про своего настоящего отца?

— Как вам прекрасно известно, после удочерения ее воспитывали сенатор Симпсон со своей супругой.

— Да, но ведь вы сами сказали, что передали ее Симпсону, когда он еще работал в ЦРУ…

Грей вскинул ладонь.

— Да-да. Впрочем, в тот момент Симпсон уже покинул ЦРУ и начал свою политическую карьеру. Они рассказали ей о том времени, которое предшествовало ее удочерению. Похоже, Бетти не очень расположена об этом распространяться. Да и вообще, по-моему, она мало с кем делится.

Стоун подался вперед.

— Так что она говорила про своих настоящих родителей?

— Справедливости ради следует отметить, что первым делом она спросила о матери. Девочки, понимаете ли, хотят знать такие детали.

— Господи, конечно, она хотела узнать про родную мать!

— Симпсонам пришлось вести себя очень деликатно, учитывая… мм… обстоятельства ее кончины.

— Ее убийства, хотите вы сказать. Руками людей, которые охотились за мной.

— Как я не раз повторял, я к этому непричастен. Ваша супруга мне импонировала, искренне говорю. И если уж выкладывать всю правду, она бы и по сей день была жива, если бы вы…

Стоун вскочил и подарил Грею такой взгляд, от которого хозяин особняка вздрогнул, — он отлично знал, сколькими способами Джон Kapp способен умертвить человека. В этом деле никто из сотрудников Грея не мог с ним сравниться.

— Простите, Джон… то есть Оливер. Признаю, что в этом вашей вины нет. — Грей помолчал, давая собеседнику время усесться на место. — В общем, они рассказали ей то немногое, что могли. Уверяю вас, исключительно положительные и безобидные моменты. Например, что она погибла в результате несчастного случая.

— А обо мне?

— Дали понять, что ее отец был военнослужащим и погиб при исполнении своего воинского долга. Кажется, они даже свозили ее на вашу арлингтонскую «могилу». В глазах дочери вы умерли смертью героя. — Грей сделал паузу и добавил: — Вы удовлетворены?

Тон этих слов заставил Стоуна призадуматься.

— Это настоящая правда, или же «правда» в стиле Картера Грея, иными словами, кучка лживого дерьма, которым вы хотите меня ублажить?

— С какой стати я должен вас сейчас обманывать? Мы оба выбыли из игры.

— А зачем тогда вы меня вызвали?

Грей поднялся, обогнул письменный стол и взял в руки папку с документами. Открыл ее и достал три цветных фото, на которых были запечатлены мужчины в возрасте примерно шестидесяти лет. Он выложил их в ряд перед Стоуном.

— Вот это Джоел Уолкер. Это — Даглас Беннетт. И наконец, Дан Росс.

— Их имена ничего для меня не значат. Так же как и снимки.

Грей извлек из папки еще три фотографии, черно-белые и гораздо более ранние.

— Зато, полагаю, вот эти фото будут вам куда более знакомы. А заодно и имена: Джадд Бингем, Боб Коул и Лу Чинчетти.

Стоун едва обращал внимание на его голос. Он не отрывал глаз от лиц людей, с которыми жил, работал и оказывался на грани смерти на протяжении доброго десятилетия.

— Почему вы это мне показываете?

— Потому что за последние два месяца все эти ваши бывшие коллеги отправились в мир иной.

— Каким образом?

— Росса нашли мертвым в постели. Он страдал туберкулезом кожи, в просторечии именуемым волчанкой. Коул повесился; по крайней мере полиция официально закрыла дело. А Чинчетти умудрился так напиться, что свалился в собственный бассейн и благополучно утонул.

— То есть естественная смерть Росса, самоубийство Коула и несчастный случай с Чинчетти…

— Я вижу, вы верите в это не больше моего. Три бывших члена одного и того же подразделения нашли собственную кончину практически одновременно. Любопытно, да?

— Мир велик и опасен.

— Уж кто-кто, а мы с вами это знаем получше многих.

— Считаете, их ликвидировали?

— Безусловно.

— И вы… пригласили меня из желания по-дружески предупредить, что ли?

— Признаюсь, эта мысль приходила мне в голову.

— Но, как я уже говорил, Джон Kapp мертв. Кого интересует мертвец?

— Вся эта троица обладала превосходным прикрытием. В особенности Чинчетти, он забурился на редкость глубоко. Уж если его сумели разыскать, таким людям не составит большого труда выяснить, что ваш ящик на Арлингтонском кладбище пуст. И что на свете до сих пор живет человек, ныне именующий себя Оливером Стоуном.

— А как насчет вас? Картер Грей был ведущим стратегом нашей группы. Причем вы-то вообще не имели никакого прикрытия.

— Тут вы заблуждаетесь. У меня охрана — в отличие от вас.

— Что ж, спасибо за откровенность и предупреждение.

Стоун поднялся.

— Мне жаль, что дела так обернулись. Во всех отношениях. Вы заслужили куда более достойную судьбу.

— Ну конечно. Не так давно вы сами были готовы принести меня и моих товарищей на алтарь отечества.

— Все, что я делал и делаю, направлено на благо родины.

— В вашем личном понимании, разумеется. Не в моем.

— Что ж, предлагаю согласиться хотя бы на том, что в этом вопросе мы друг с другом не согласны.

Стоун молча развернулся и пошел на выход.

## Глава 14


Почту Картера Грея проверяли в отдельно расположенном центре, где хозяйничало ФБР, после чего, уже к вечеру, доставляли адресату. К усадьбе подъезжал курьер и передавал мешок одному из людей, приставленных следить за благополучием vip-персоны. Охрана проживала в коттедже, отстоящем примерно на сотню ярдов от основного дома. Сам Грей ни с кем не соглашался делить кров, и поэтому особняк постоянно находился под контролем новейшей охранной системы.

Грей вскрывал письма и бандероли, рассеянно проглядывая содержимое, пока наконец не добрался до пакета в красном конверте с вашингтонским штемпелем. Внутри находилась одна-единственная фотография. Он посмотрел на снимок, затем перевел взгляд на папку, что лежала у него на столе. Похоже, пришла его очередь.

Он выключил освещение в кабинете и направился в спальню. Поцеловал фотографии жены и дочери, занимавшие почетное место на каминной полке. Из-за гротескной выходки судьбы обе женщины погибли в трагедии 11 сентября в Пентагоне. Грей встал на колени, прочитал привычную молитву и погасил свет.

Снаружи, на расстоянии полутысячи ярдов от дома, Гарри Финн опустил прибор ночного видения. Он видел, как Грей распечатал конверт, и не упустил ни малейшего движения на его лице, когда тот смотрел на фотоснимок. Грей все понял. Преодоление отвесного утеса было делом нелегким даже для Финна, однако его усилия увенчались успехом. Он попал в нужное место, и сейчас оставалось сделать еще один небольшой шаг.

Финн выждал примерно с час, давая хозяину особняка время заснуть, после чего скользнул к регулировочному вентилю газовой магистрали. Этот трубопровод протянули к дому потому, что Грей предпочитал отапливать свое жилище и готовить именно на природном газе. Через десять минут давление в подводящей трубе возросло настолько, что вышибло прокладки всех запальных горелок и разрушило встроенные датчики. В следующие несколько секунд дом наполнился смертельным газом. Если бы Грей не спал, то наверняка смог бы почувствовать запах — газовая компания добавляла в магистраль резко пахнущее вещество на случай утечки. Впрочем, сколько бы он ни принюхивался, уже ничего сделать бы не смог.

Финн зарядил винтовку одним патроном, который ничем не отличался от обычного, за исключением зеленого ободка у кончика пули. Прицелился и выстрелил в панорамное окно, расположенное в тыльной части дома. Дальше все было очень просто. Зажигательная пуля пробила стекло, воспламенив чувствительный состав, и крыша дома взлетела в воздух, а ударная волна разметала стены здания на добрую дюжину футов. Остатки кровли посыпались вниз, прямиком в бушующее пламя. Через долю секунды с трудом уже верилось, что здесь когда-то стоял дом.

Финн собирался покинуть место запланированным отходным маршрутом, когда за спиной раздался дикий вопль. Кто-то из охранников, выбежавший из коттеджа, угодил под дождь посыпавшихся обломков, от которых занялась его одежда. Его напарника нигде не было видно. Чисто рефлекторно, не отдавая себе отчета в том, что делает, Финн кинулся к мужчине, сшиб его на землю и принялся катать, сбивая пламя. Затем вскочил и бросился к газорегуляторному шкафу, возле которого оставил свое снаряжение. Он заранее вернул вентиль в нормальное положение и запер дверцу. Финн схватил мешок с винтовкой, добежал до обрыва и швырнул вещи за край. Отлив в самом скором времени унесет улики в море.

Затем, отступив на десяток шагов, с разбега прыгнул сам. В падении его тело приняло классическую форму для вхождения в воду с большой высоты. После глубокого погружения Финн вновь поднялся к поверхности и размашистыми, сильными гребками преодолел полмили вдоль побережья, чтобы выйти в районе кустарниковых зарослей, где заблаговременно оставил небольшой мотоцикл, замаскировав его ворохом веток. Пропетляв несколько минут в зарослях, он наконец добрался до пустынного перекрестка, где стоял микроавтобус. Загнав мотоцикл внутрь, Финн сел за руль и, не теряя времени, поехал прочь. Машину с мотоциклом он затем оставил в арендованном гараже в десяти милях от собственного жилища. К семье Финн вернулся на обычной «тойоте». Прежде чем войти в дом, переоделся у себя в гараже, а грязную одежду кинул в стиральную машину, не позабыв ее включить.

Через пару минут он был уже на втором этаже, где проверил детскую комнату. Спят. Мэнди тоже успела задремать, уронив на грудь недочитанный роман. Финн переложил книгу на прикроватный столик, погасил ночник и забрался в кровать. Вычеркнул Картера Грея из своей ментальной описи и переключился на следующее имя.

Несмотря на перчатки, кожа на ладонях получила ожоги, когда он сбивал пламя с пострадавшего охранника. Пришлось встать и спуститься на кухню, где он сначала приложил лед к рукам, а затем помазал поврежденные участки лечебной мазью. Вернувшись в спальню, Финн пробормотал себе под нос: «Гарри, не смей так больше делать». Голос его прозвучал тихо, но жена все же пошевелилась и простонала. Он положил руку ей на лоб и принялся гладить волосы. Покрасневшая, распухшая ладонь — и роскошная светлая шевелюра Мэнди… Это дикое сочетание вызвало в нем прилив неудержимого желания кинуться наутек, словно от таких проблем можно спастись бегством. Чудесная супруга и троица замечательных детишек. Отличный дом и любимая работа, которую он умел делать как никто другой. Спокойная, приятная, наполненная любовью жизнь. Если б не одно обстоятельство… Ну разве это справедливо? А с другой стороны, как остановиться? Все было вбито в его голову с самых ранних пор. Стало частью его натуры, причем даже в большей степени, нежели роль мужа и отца. Единственное, чего он в самом деле боялся.

Финн спрятал руки под одеяло и попытался заснуть.

## Глава 15


— Бэггер добрался до Тони, — сказала Аннабель. Она не спала всю ночь и с первыми лучами рассвета позвонила своему бывшему партнеру Лео Рихтеру. Аннабель понятия не имела, в каком именно часовом поясе он в этот момент находился, — и ей это было до лампочки.

На том конце провода Лео подскочил как ужаленный и почувствовал, как запросилось наружу содержимое желудка.

— Что-что?!

— Тони облажался. Стал размахивать деньгами, и Бэггер его вычислил. Результат: три трупа, а самого Тони он оставил подыхать, превратив ему мозги в пюре.

— Да? Значит, этот хорек нас точно продал. Ты мне лучше скажи, почему до сих пор никто Бэггера не грохнул? Неужели это так трудно сделать?

Аннабель продолжала:

— А что, если Тони каким-то образом узнал мое настоящее имя? Ты рассказал Фредди, а Фредди мог проболтаться Тони…

— Не исключено, что мы по-любому под прицелом. В нашем бизнесе не так уж много найдется людей по имени Аннабель и Лео, которые работают на таком уровне.

— Если тебе известно, где находится Фредди, ты мог бы его предупредить.

— Постараюсь… А ты не хочешь объединиться? Может, лучше выбираться сообща?

— Ага. То-то Джерри обрадуется, когда получит тебя и меня в одном флаконе… Нет, Лео, сиди где сидишь и постарайся закопаться поглубже.

Она нажала кнопку отбоя и замерла на краю постели. Может, заставить те миллионы долларов начать работать? Дать деру, в какие бы деньги это ни встало. Частный самолет, собственный островок, толпа телохранителей… Соблазнительно — однако шестое чувство подсказало ей, что с таким же успехом она могла бы размахивать красной тряпкой перед быком.

Аннабель еще раздумывала над своим следующим шагом, когда раздался телефонный звонок. Это был Оливер Стоун.

— Надеюсь, не разбудил вас? — поинтересовался он.

— Я всегда рано встаю, — соврала Аннабель.

— Есть новости. Давайте чуть позднее встретимся у меня в коттедже.

— Оливер, почему бы вам самому не приехать ко мне? — предложила она. — Позавтракаем вместе. Тут неподалеку есть одна забегаловка…

Аннабель продиктовала адрес. Минут через тридцать они сидели за угловым столиком. Сделав заказ, Оливер сообщил Аннабель полученные сведения.

— Не знаю, стоит ли, — покачала она головой, насыпая сахар в кофе.

— Лучшая защита — это нападение. Власти прищучили бы его с огромным удовольствием, а если мы им поможем, то я очень сомневаюсь, что у Бэггера найдется на вас время. Да и вообще вполне может хватить простого отвлекающего маневра: угрозы федерального расследования.

Аннабель с сомнением поджала губы.

— Джерри не такой. У него сорок миллионов причин посвятить каждую секунду своего оставшегося времени моим поискам.

Стоун понимающе кивнул:

— Да, я знаю таких людей. Конечно, далеко не все объясняется деньгами. Речь идет о потери лица, уважения. В глазах окружающих он обязан выглядеть неуязвимым. В противном случае он перестанет быть Джерри Бэггером.

— Тут вы правы на все сто.

— Как я и говорил, мне довелось пересечься со множеством субчиков типа Бэггера. Даже работал на кое-кого из них.

Она осторожно поинтересовалась:

— А если мы и впрямь попробуем атаковать Джерри, то… каким конкретно образом?

— Надо найти его слабое место. Некую незащищенную болевую точку. К примеру, он только что убил трех человек в Португалии, а четвертого загнал в кому. Если удастся это на него повесить, он исчезнет с нашего горизонта навечно.

— Я-то знаю, что это его рук дело, но у меня нет доказательств. И если я обращусь к копам, им придется все объяснить; очень сомневаюсь, что после этого они захотят наградить меня медалью.

— Вы могли бы вернуть Бэггеру вашу долю и надеяться, что он оставит вас в покое.

— Я заработала эти деньги, до последнего цента. И, как вы сами говорили, дело не в них. Он все равно будет за мной охотиться.

— А если нам удастся связать Бэггера с этими преступлениями, не вынуждая вас давать показания и вообще не указывая на факт вашей причастности?

— Что ж, такой ход решит мою проблему. Только я понятия не имею, как это провернуть.

— Тут есть над чем поразмыслить.

Стоун собирался сказать что-то еще, когда зазвонил его мобильник. В голосе Алекса Форда звучали напряженные нотки.

— Оливер, ты встречался с Картером Греем прошлым вечером?

— Да.

— В каком часу это было и когда конкретно ты от него ушел?

Стоун ответил на вопрос и добавил:

— Уверен, что и шофер подтвердит мои слова. А в чем, собственно, дело?

— Так ты ничего не слышал?

— То есть?

— Прошлой ночью кто-то взорвал особняк Грея вместе с хозяином. ФБР как пить дать захочет побеседовать с тобой на предмет вчерашней встречи.

Стоун отложил мобильник. Со мной хочет поговорить ФБР. Насчет Грея…

Аннабель остро взглянула на Оливера:

— Проблемы?

— Так, кое-что… — медленно ответил он, на полном ходу раскручивая спираль мыслей. — Пожалуй, это еще слабо сказано…

Она чокнулась с его кофейной чашкой.

— Добро пожаловать в клуб!

## Глава 16


Оливер не сводил взгляда со стены напротив, а над ним — подобно стервятникам над сбитым на шоссе животным — нависала пара мужчин без пиджаков, но с кобурами и федеральными жетонами на поясах. Добровольное появление в вашингтонском региональном управлении не принесло ему бойскаутских очков, хотя он и пришел сюда в сопровождении Алекса Форда из секретной службы. Алекс рассказал агентам, которым поручили расследование взрыва в доме Картера Грея, о недавнем героическом прошлом Стоуна, когда тот занимался разоблачением шпионской ячейки. Агенты от этих сведений небрежно отмахнулись.

Один из них сказал Алексу:

— Я работаю не в контрразведке, а в убойном отделе, и прямо сейчас на мою шею повесили серьезный груз, а сверху еще и подгоняют: давай, дескать, немедленные результаты.

Он плюхнулся на стул напротив Оливера.

— Ладно, попробуем еще раз. Итак, ваше имя?

— Оливер Стоун. Я вам четыре раза повторял.

— Документы предъявите.

— Я уже говорил, что никаких удостоверений и прочего у меня нет.

Второй сотрудник недоуменно потряс головой.

— Человек живет в двадцать первом веке и не имеет документов!..

Стоун бросил на него насмешливый взгляд.

— Я знаю, кто я такой, а все остальное меня не волнует.

— Иными словами, вы пришли сюда, чтобы рассказать нам, будто представляете собой… ну, знаменитого кинорежиссера, который смеха ради вырядился бомжом?

— На самом деле я пришел к вам, чтобы рассказать, что вчера вечером был в доме Картера Грея — по его собственной просьбе. В особняк я прибыл в районе девяти часов и уехал минут через сорок пять. Он прислал за мной машину. И водитель наверняка подтвердит, что на момент нашего отъезда дом стоял на месте и его хозяин был еще жив.

Алекс счел нужным вмешаться:

— Вы уже опрашивали шофера?

Агенты переглянулись. Затем один из них обратился к Стоуну:

— Так о чем вы с ним болтали?

— Обсуждали сугубо личные вопросы. Наша беседа никакого отношения к случившемуся не имеет.

Разумеется, Стоун не сомневался, что рассказ Грея о злосчастной судьбе троих мужчин напрямую был связан с его собственной смертью.

— Сдается мне, тут попахивает нежеланием сотрудничать с органами, — покачал головой тот же агент.

Его напарник кивнул.

— А мне сдается, что попахивает прямыми помехами отправлению правосудия. Мистер Стоун, хотите посидеть за решеткой, пока мы пробьем вас по всем базам данных?

Оливер невозмутимо ответил:

— Если считаете, что у вас достаточно оснований для моего задержания, тогда валяйте, пихайте меня в каталажку. А если нет, то у меня найдутся дела поважнее.

— А, так вы очень занятой человек, мистер Стоун или как вас там? — язвительно процедил один из агентов.

— Баклуши не бью. И потому готов договариваться.

— Мы на сделки с клиентурой не идем.

— Я съезжу с вами на место преступления. Если замечу что-нибудь любопытное, тут же сообщу.

— «Что-нибудь любопытное»? Это как прикажете понимать?

— А как хотите, так и понимайте.

— Никаких поездок вам не видать.

— Потому что если это вы грохнули того мужика, не исключено, что вы попытаетесь подпортить нам улики, — добавил второй сотрудник.

Стоун вздохнул.

— Пожалуйста, позвоните директору ФБР.

— Пардон, не расслышал? — резко бросил один из федералов, даря Оливеру ошалелый взгляд.

— Позвоните руководителю ФБР. Он сам недавно подписал благодарственное письмо в мой адрес. Я совершенно случайно захватил его с собой. А перед приходом сюда позвонил в его офис. И предупредил, что в случае возникновения проблем сошлюсь на него.

Стоун передал упомянутое письмо агенту напротив. Мужчины внимательно прочитали текст, не упустив ни единого слова, после чего синхронно повернулись к Алексу. Тот просто пожал плечами.

Стоун продолжил:

— Ну так как, будете звонить или все же решите не беспокоить директора, а просто отвезете меня к месту преступления? Время не терпит.

— Ладно, вроде нет причин отрывать важного человека отдел, — наконец буркнул федерал.

Оливер поднялся.

— Рад это слышать.

## Глава 17


Стоун совершал обход пожарища в сопровождении Алекса Форда и одного из сотрудников ФБР.

— Взрыв газа? — обратился Алекс к агенту.

— Похоже на то, хотя я и не понимаю, как такое возможно. Дом вовсе не старый. К тому же стояла новейшая охранная система…

Стоун не отрываясь разглядывал то, что осталось от особняка, в котором он сам сидел не далее как прошлым вечером.

— Где обнаружили тело?

— Увы, на этот вопрос ответа не будет. В спальне нашли не тело, а обугленные останки.

— Так вы разыскали шофера, который мог бы подтвердить слова Оливера? — продолжал выяснять Алекс.

Агент покачал головой:

— Нет, пропал куда-то. Он был прикомандирован от ЦРУ, хотя я точно не знаю, по какому поводу… Придется теперь верить вам на слово, — добавил агент, сверля Стоуна взглядом.

— Если бы я собирался его взорвать, то уж не стал бы болтать о нашей встрече, особенно сотруднику Секретной службы Соединенных Штатов. И ни за что не провел бы операцию в ту же ночь.

— Тот самый факт, что дом взлетел на воздух сразу после вашей встречи, и наводит на вас подозрения, — парировал агент.

— И заодно является причиной, почему я сейчас нахожусь здесь, — кивнул Стоун. — Чем быстрее вы разыщете настоящего киллера, тем быстрее меня вычеркнут из вашего списка.

— Как насчет свидетелей? — спросил Алекс.

Агент кивнул, по-прежнему не сводя глаз со Стоуна:

— Один из охранников выскочил вон из того коттеджа и попал под дождь обломков. На нем даже одежда загорелась… Говорит, что кто-то вроде бы сшиб его на землю и стал сбивать пламя, но потом он потерял сознание и пришел в себя только в карете «скорой помощи». Сейчас лежит в ожоговом отделении одной из больниц Аннаполиса. Ничего, выживет.

Алекс сказал:

— Выходит, прошлой ночью здесь действительно кто-то был.

Агент до сих пор пристально смотрел на Стоуна, и тот вытянул вперед ладони.

— Можете проверить меня на ожоги, если хотите.

— А если пламя сбивал тот шофер? — быстро вмешался Алекс, взглядом прося Стоуна не нагнетать обстановку.

— Охранник почти ничего не мог разглядеть и утверждает, что речь просто идет о каком-то мужчине, — признал агент. — С другой стороны, зачем шоферу делать ноги, если это и вправду был он?

— Например, он мог иметь какое-то отношение к взрыву, — заметил Стоун. — Да и вообще, сам факт его исчезновения… Не хотел бы вас поучать, но здесь есть над чем призадуматься.

— Ничего, уже призадумались, — ворчливо бросил агент.

— В доме нашли что-нибудь любопытное?

— Даже если б и нашли, вашего имени нет в списке допущенных к такой информации.

Стоун улыбнулся, повернул голову — и тут кое-что увидел. Неторопливо подбирая слова, он сказал:

— Что ж, коль скоро меня таким правом обнесли, пойду-ка я лучше прогуляюсь у утеса, если вы, конечно, не против. Да, и не спускайте с меня глаз — вдруг надумаю удрать!

Глядя ему в спину, агент сказал Алексу:

— Чисто между нами, как федерал федералу… Что это за гусь такой, а?

— Человек, которому я готов доверить собственную жизнь. К слову сказать, и доверял.

— Не поделитесь подробностями?

— Нет. Речь идет о национальной безопасности, да и вы все равно мне не поверите.

Агент уставился на помятый пиджак Стоуна.

— Нацбезопасность! Да он просто бомж и бездельник.

— Вовсе нет, человек работает. На кладбище, — пояснил Алекс.

Агент удрученно покачал головой и пошел к обрыву вслед за Стоуном.

Выяснилось, что его вниманием завладел шкафчик газового вентиля. Агент крикнул ему в спину:

— Да мы уже проверяли! В первую очередь.

— И?

— Ничего особенного не нашли. Все нормально работает, следов взлома дверцы нет.

— И не будет, если человек знает свое ремесло. Лучше ответьте на такой вопрос: отсюда можно регулировать давление газа?

— Наверное. Мы проверили: настройка регулятора осталась прежней.

Стоун припомнил пейзаж, на который он смотрел из панорамного окна в кабинете Грея. Что-то царапнуло память…

— Знаете, если можно изменить настройку в одну сторону, то вернуть ее на место ничуть не сложнее.

— Ладно, ладно. Что-нибудь еще «любопытное» обнаружили?

— Положим, вы резко увеличили подачу газа в магистрали. Что произойдет? Чрезмерное давление испортит датчики и защитную блокировку. В несколько секунд весь дом будет заполнен взрывоопасной смесью.

— Так ведь нужен огонь, чтобы она взорвалась.

— Достаточно включить светильник в комнате, чтобы проскочила искра.

— Что ж, верно… Скоро должна прибыть бригада с собаками, попробуем проверить место на следы динамита или С-4. Если ничего не найдем, придется повнимательнее взглянуть на вашу газовую теорию.

Стоун оставил агента и подошел к Алексу.

— Нашел что-нибудь? — спросил тот.

— Я могу наполнить дом газом, манипулируя регулятором давления. Искра в выключателе подожжет смесь, но если Грей лег спать… К тому же я не хочу, чтобы жертва учуяла запах и выскочила. Поэтому я занимаю позицию где-нибудь в паре сотен ярдов от дома, скажем, вон на том обрыве, а потом стреляю в окно зажигательной пулей. Пуля пробивает стекло, при ударе вспыхивает — и раздается взрыв. Полагаю, копы найдут в доме окрашенный кусочек металла, то есть ту самую пулю. А окрашенный он потому, что на спецбоеприпасы принято наносить цветную маркировку.

Алекс задумчиво кивнул:

— Да. Но каким образом убийца скрылся? Фронтальная часть территории блокирована. Правда, охранник потерял сознание и мог не заметить…

Стоун с Алексом подошли к агенту.

— Нашли следы вон в тех зарослях? — спросил Стоун федерального сотрудника.

Тот помотал головой.

— Обшарили все, что можно. Ничего нет, хотя следы обязательно должны были остаться. Отсюда к шоссе не так просто выбраться.

— Но ведь преступник мог уйти прямо по автотрассе?

— Вряд ли. Кстати, забыл сказать: обгоревший охранник уверяет, что его спаситель побежал в ту сторону, а вовсе не к шоссе.

Стоун вернулся к обрыву, на сей раз в сопровождении агента.

— Значит, он ушел этим путем. Да и попал сюда точно так же.

Агент посмотрел вниз.

— Отвесная стенка, футов тридцать, не меньше.

— Не такая уж она и отвесная. При желании всегда можно найти, за что зацепиться, и вскарабкаться.

— Положим, наверх взобраться можно. Но спуск — совсем иное дело.

— Ну, раз уж я нигде не вижу предметов, за которые можно привязать веревку, остается предположить, что он просто спрыгнул.

Федерал задумчиво смотрел на вихрящуюся полосу прибоя.

— Невозможно.

— Отнюдь, — отозвался Стоун, а про себя подумал: «Да я сам такие штуки проделывал лет тридцать назад. С той только разницей, что скала была высотой полсотни футов и в меня при этом стреляли».


Стоун вместе с Алексом возвращался в Вашингтон.

— Неплохо сработано, — уважительно заметил его друг.

— Понять, как дело сделано, и найти виновного — две разные вещи. У Картера Грея врагов не счесть.

— Согласен. Какие у тебя идеи? Я к тому, что свое приглашение он ведь не так просто выслал?

Стоун помялся. Ему не хотелось держать Алекса в неведении, однако порой честное признание, сделанное из лучших побуждений, оборачивается тяжелыми последствиями.

— Я не думаю, что тут имеется связь.

Алекс крайне скептически воспринял его слова, хотя и воздержался от комментариев.

По пути в город Стоун задумчиво посматривал по сторонам. Итак, трое мужчин, с которыми он работал бок о бок несколько десятилетий назад, внезапно ушли из жизни. Картер Грей встретился с ним, чтобы предупредить о столь странной цепочке совпадений; той же ночью его взорвали. Человек, проделавший все это, разыскал трех глубоко законспирированных, крайне квалифицированных бывших киллеров — и всех прикончил. Затем успешно повторил то же самое в отношении Картера Грея, с которым по части хитрых игр мало кто мог потягаться.

Личность, обладающая умом и навыками, позволившими все это осуществить, вполне способна выяснить, кем на самом деле является Оливер Стоун. После чего прийти и убить его за компанию.

«Не исключено, этого-то я и заслужил», — подумал Стоун.

## Глава 18


Аннабель подошла к воротам кладбища, где Стоун работал смотрителем. После разговора с Лео, а затем и со Стоуном она наконец приняла решение. Оливер не имеет отношения к этой разборке. Она не вправе к нему обращаться. Если Бэггер его убьет, угрызения совести не дадут ей жить.

Замок на воротах не смог устоять перед стандартным набором отмычек, и через пару минут Аннабель оказалась на веранде коттеджа. Под дверь она сунула записку, на составление которой у нее ушел добрый час, хотя текст был чрезвычайно простой. Еще через минуту она сидела в своей машине. Через три часа Аннабель поднялась в небо на борту реактивного самолета «Юнайтед эрлайнс». Пока авиалайнер набирал высоту, следуя вдоль Потомака, она не отрываясь смотрела в иллюминатор. В эту минуту Джорджтаун находился прямо под ними. Ей почудилось, будто она и впрямь видит крошечное кладбище, его кладбище. Не исключено, что сейчас он там: работает на перекопанной земле, ухаживает за могильными надгробиями, заботится о мертвых и погребенных, искупая прошлые грехи.

— Прощай, Оливер Стоун, — пробормотала она вслух. «Прощай, Джон Kapp».


— Обожаю Интернет, — хмыкнул Бэггер, разглядывая распечатку, которую только что получил от одного из своих ИТ-экспертов.

— Мы очень эффективны, — тут же подхватил молодой очкарик, не скрывая самодовольства. — Если уж откровенно…

— Пшел вон! — рявкнул Бэггер, и перепуганный компьютерщик прикусил язык, вылетая из кабинета.

Бэггер сел за стол и вновь просмотрел бумаги. Он правильно сделал, что в свое время нанял специалистов по интернет-поиску. Джерри понятия не имел, какими именно источниками информации они пользуются, да и плевать. Главное, чтобы был результат. Итак, Аннабель Конрой действительно прогулялась к алтарю с парнем по имени Джонатан Де Хейвн, и произошло это более пятнадцати лет назад, причем по иронии судьбы в Лас-Вегасе. Жаль, что нет фотоснимков счастливой парочки, только имена. Наверняка речь идет про ту самую Аннабель Конрой, вряд ли в Городе греха много женщин с таким именем. Впрочем, лишний раз проверить не мешает. Бэггер поднял телефонную трубку и позвонил в частную сыскную фирму, к чьим услугам не раз прибегал в прошлом. Эти ребята функционировали на самом краю серой зоны и порой не стеснялись переходить границу дозволенного. Он любил их за дерзость духа и, разумеется, за умение добиваться результатов. Джерри давно пустил бы их по следу Аннабель, но ему хотелось, чтобы они начали работу не на пустом месте; теперь есть, что им дать, появились кое-какие зацепки. Когда люди вступают в брак, они подписывают массу бумажек. Им надо где-то жить, страховать имущество, оплачивать счета, регистрировать машину…

Бэггер прищелкнул языком. Аннабель выдавала себя за оперативника ЦРУ. Что ж, он ей покажет, что такое настоящая разведка.

Джерри сказал в трубку:

— Эй, Джо, это Джерри Бэггер. Есть работенка. Очень, очень ответственная. Хочу разыскать давнюю подругу. Да побыстрее, потому что не терпится ее обнять — плотно и со вкусом.

## Глава 19


Вернувшись домой, Стоун увидел записку. Заранее зная, что в ней содержится, он все же не торопясь прочитал текст. Потом сел в кресло, глубоко вздохнул, а через секунду испытал прилив гнева и взялся за телефон. Рубену, Милтону и Калебу Стоун сообщил, что сегодня вечером в его коттедже объявляется сбор «Верблюжьего клуба». Калеб немедленно взвыл, уверяя, что ему и так приходится сидеть допоздна над одним важным проектом, однако Стоун оборвал его на полуслове.

— Калеб, дело крайне серьезное. И касается нашей общей знакомой.

— Какой именно? — подозрительно поинтересовался тот.

— Сьюзен.

— У нее что, неприятности?

— Да.

— Тогда приеду, — решительно сказал Калеб.

Стоун потратил несколько часов, укрепляя кое-какие старые надгробия на кладбище, которые вечно норовили покоситься после очередного ливня. Впрочем, он не просто так занимался этой грязной и тяжелой работой, ему хотелось прикоснуться к одной вещи, которая была давным-давно погребена — причем не только в земле, но и в его собственном прошлом.

На ветхом постаменте была установлена скульптура орла. На случай если за ним кто-то наблюдает, Стоун преднамеренно сделал неловкое движение, и вертикально стоявшая плита упала на землю. Открылось небольшое углубление, в котором находился герметично запечатанный металлический контейнер. Стоун извлек его и поместил в мусорное ведро, куда собирал сухую траву и сорняки, затем отряхнул руки и вместе с ведром вошел в коттедж.

Он открыл контейнер, воспользовавшись ключом, который был изолентой прикреплен позади накладки выключателя в крошечной ванной комнате, и разложил содержимое на столе. Это был его «страховой полис», подготовленный на случай, если возникнут серьезные неприятности. Стоун отлично понимал, что та работа, которую ему поручали ради вящего блага отечества, под иным углом зрения могла бы смотреться попросту серией преступлений, совершенных под жалким предлогом контрразведывательной деятельности. Он бесчисленное количество раз слышал недвусмысленные предупреждения, что если его сцапают в ходе той или иной операции, Дядюшка Сэм не придет на помощь. Конечно, когда ты молод, владеешь спецнавыками и до безумия уверен в собственных силах, такие слова только разжигают аппетит.

Со своими коллегами типа Лу Чинчетти и Боба Коула он частенько обменивался шуточками из категории черного юмора: дескать, в случае угрозы неминуемого захвата они попросту застрелят друг друга, покинув этот мир сообща, в составе все той же тесно сплоченной команды. И все же, по мере того как шли годы и продолжались заказные ликвидации, Стоун взял себе за правило собирать сведения и документы, полученные в ходе таких миссий. Дядюшка Сэм может говорить все, что ему вздумается, однако есть резон заручиться средствами, которые заставят Контору нести ответственность за свои приказы. Хотя, если честно, все это по большому счету не помогло. Жена погибла, дочь, можно сказать, потеряна, зато те люди, которые потребовали ликвидировать его самого за отказ продолжать убийства, не пострадали ничуточки.

Стоун долго смотрел на одну из фотографий, сделанную во Вьетнаме, где он был простым солдатом, пусть даже и обладающим особыми навыками. Ему поручили устранить вьетконговского политика, который успешно организовывал вражеское сопротивление. Согласно принятым правилам, снайперы не действуют в одиночку. Организуется наблюдение, выделяются люди, следящие за ветром и прочими климатическими факторами, и так далее. Стоуна, однако, направили без напарника, хотя поставленная задача даже ему самому казалась невыполнимой. Предстояло десантироваться с вертолета во вражеские джунгли, затем на своих двоих преодолеть пять миль предельно опасной, почти непроходимой местности, чтобы в итоге застрелить человека, окруженного десятитысячной армией солдат, не говоря уже про мощную военную охрану. После этого надлежало вернуться обратным ходом и к сумеркам выйти в установленный квадрат, который и днем-то разыскать едва возможно. Вертушка появится ровно через четыре часа после исходного десантирования. Облет будет совершен только один раз. Если Стоун не поспеет ко времени, с этого момента он будет играть роль ходячей мишени для вьетнамцев.

На первый взгляд его выбрали на это самоубийственное задание по той простой причине, что он был лучшим из лучших. В ту пору он был машиной. Мог передвигаться бегом круглые сутки. Однажды Стоуна десантировали непосредственно в Южно-Китайское море, после чего ему пришлось преодолеть мили водной пучины в ненастную погоду — лишь оттого, что кому-то из штабистов показалось, будто некий человек вреден для Соединенных Штатов. Стоун пустил объекту пулю в голову, когда тот сидел за кухонным столом, проглядывая газету. Сделав дело, он поплыл обратно и в конечном итоге был подобран специально присланной подводной лодкой.

И все же по мере выполнения заданий во Вьетнаме Стоуну все чаще казалось, что начальство начинает серьезно раздражать его растущее неприятие всей этой войны. Кое-кто из вышестоящих наверняка спал и видел, как он терпит неудачу. И разумеется, гибнет. Впрочем, Стоун не оправдал тайных надежд. Тем вечером он поразил цель с большого расстояния, используя оптический прицел, при взгляде на который сегодняшние снайперы только рассмеются. В предписанный квадрат он попал в тот самый момент, когда вертолет, успевший сделать облет, уже ложился на обратный курс. Стоун знал, что пилот его заметил — и не собирался возвращаться. Тогда он пустил снайперскую пулю сквозь распахнутую карго-дверь, чтобы показать всю ошибочность такого поведения.

Вертолет, конечно же, после этого сразу сел, пусть и на краткий миг. Стоуну вполне хватило секунды, чтобы запрыгнуть на полозковое шасси. Когда вертушка стала набирать высоту, с земли на них обрушился град пуль. Да уж, ему еще никогда не приходилось удирать с такой прытью от батальона рассвирепевших вьетконговцев… Успех задания привлек к себе внимание ЦРУ, и в конечном итоге его взяли в элитную спецгруппу правительственных киллеров под кодовым названием «Три шестерки».

Подразделение «666» было настолько засекреченным, что подавляющее число сотрудников ЦРУ даже не подозревало о его существовании. Да оно и к лучшему: меньше знаешь, лучше спишь. Как ни крути, каждая «цивилизованная» страна обладает командой специалистов по убийствам, которые призваны защищать национальные интересы, — и Америка, конечно же, имела полное право обзавестись подобной структурой. Во всяком случае, так гласила доктрина ЦРУ.

Стоун переключил внимание на следующий листок бумаги, где, помимо списка из нескольких имен, имелся очередной снимок. Вот они все: Стоун, Боб Коул, Лу Чинчетти, Роджер Симпсон, Джадд Бингем и Картер Грей. Оливер не слышал, чтобы на свете имелась какая-либо другая фотография, где группу запечатлели в полном составе. Этот снимок своим существованием был обязан тому факту, что после одного особенно тяжелого задания они вшестером напились, едва их самолет коснулся родной американской почвы. Сейчас, разглядывая юношески гладкое, уверенное лицо солдата, Стоун чувствовал неприятное стеснение в груди. Этот парень и понятия не имел, какие жизненные бури и утраты обрушатся на его голову.

Он с прищуром взглянул на изображение высокого, элегантного человека, которым в ту пору был Роджер Симпсон. Роджеру никогда не доводилось работать на поле боя; напротив, подобно Картеру Грею, он руководил деятельностью Стоуна и других его коллег с относительно безопасного расстояния. На политику он переключился, когда еще был высоким и симпатичным. Увы, амбициозность, которая смотрелась очень позитивным качеством в молодости, по истечении трех десятков лет превратила его в лживого интригана, злопамятного до невозможности, пусть даже проявленное к нему неуважение носило предельно тривиальный характер. Ему было мало оказаться в числе сотни сенаторов; нет, он видел себя президентом и работал на эту цель долго и упорно. Возникало впечатление, что с окончанием текущего президентского срока Симпсон и в самом деле окажется фаворитом среди кандидатов на эту должность. Супруга Роджера, бывшая «Мисс Алабама», обеспечивала ему необходимый глянец. Витали, впрочем, неизвестно кем распускаемые слухи, что миссис Симпсон вовсе не так уж рада иметь в мужьях Роджера, однако желание стать первой леди явно перевешивало прочие соображения.

Стоун всегда считал Симпсона бесхребетным слизняком, который тем не менее не упустит возможность вонзить тебе нож в спину. Сам факт, что через несколько быстротечных лет подобная личность приберет к рукам высший пост страны, лишь подкреплял и без того пренебрежительные взгляды Стоуна на американскую политику.

Он убрал бумаги обратно в контейнер и вернул его в тайник. Да, есть шансы, что прямо сейчас к нему кто-то подбирается, но, пока он жив, надо предпринять все меры, чтобы Аннабель Конрой тоже продолжала оставаться среди живых, пусть даже сама она не хотела его помощи.

Стоун уже лишился дочери. Он не намерен так просто отказываться от Аннабель.

## Глава 20


Тем же вечером, в восемь часов, члены «Верблюжьего клуба» собрались в коттедже Стоуна. Как и всегда, Милтон пришел с ноутбуком и сразу прилип к клавиатуре, пока Калеб встревоженно ерзал на расшатанном стуле, а Рубен просто стоял, привалившись плечом к стене.

Стоун рассказал им о дилемме Сьюзен, не забыв объявить, что сама она покинула город.

— Черт возьми, — покрутил головой Рубен. — Я с ней даже выпить не успел как следует.

Стоун пояснил:

— Скорее всего Джерри Бэггер убил тех людей в Португалии, а ее бывшего напарника оставил при издыхании. Она нуждается в нашей помощи, хотя считает, что мы влипнем из-за нее в серьезную переделку.

Калеб молодецки расправил плечи.

— Она явно понятия не имеет, что наша группа тащится от чувства опасности!

Стоун выразительно откашлялся.

— Да-да, конечно… Словом, мой исходный план предполагал, что начать надо с расследования делишек этой личности по имени Джерри Бэггер. Принять меры, чтобы его упекли за решетку.

— Теоретически план хороший, но как его осуществить на практике? — спросил Рубен.

— Например, можно было бы отправиться в Атлантик-Сити и там покопаться в фактах.

Милтон подал голос:

— А вот и его фото. У казино «Помпеи» есть свой сайт.

Калеб уставился на компьютерный экран и испуганно взвыл:

— Господи, да вы только взгляните на этот оскал! А глаза-то какие! Да он точно из мафии, Оливер! Ходить про него вынюхивать? Не-ет, я на такое не подписываюсь!

Рубен остро взглянул на Стоуна.

— Калеб прав. Соваться на территорию, где хозяйничает такой тип, — предложение довольно стремное.

— Так ведь мы лишь будем собирать сведения, — возразил Стоун. — Никакой конфронтации. Просто понаблюдаем за ним да найдем пару-другую человек, которые могут оказаться полезными.

— А если этот Бэггер что-то такое учует? Да он сам тогда пожалует по наши души! — горячо воскликнул Калеб.

— Ты же тащишься от чувства опасности, Калеб. Не забыл еще собственные слова? — напомнил ему Рубен.

— Этот тип грохает кого ни попадя, да еще, наверное, смеха ради!

— Уймись, Калеб. Как раз тебе ехать не обязательно, — сказал Стоун. Он повернулся к двум другим мужчинам. — Думаю, что первую разведку могут провести Милтон и Рубен. В смысле, если Рубену удастся договориться со своим бригадиром.

— Да я всегда подыщу причину, чтобы не таскать неподъемное тягло за нулевое бабло, — отмахнулся грузчик.

Милтон ответил кратко:

— Годится.

— Годится?! — подскочил Калеб. — Милтон, этот тип опасен! Он всамделишный владелец казино. Жирует на больных людях, прости Господи! И я не имею в виду только игроманов! Бьюсь об заклад, он и дурью приторговывает!

— Будьте предельно осторожны, — предупредил Стоун. — Никаких неоправданных рисков, слышите?

— Слышим-слышим, — отозвался Рубен. — Готов заехать за Милтоном завтра с утра.

— А пока вы будете там, я займусь поисками Сьюзен. Она выписалась из мотеля, но у меня есть кое-какие мыслишки.

— А я? — обиделся Калеб. — Мне-то чем заниматься?

— Вам, мистер Супермен, роль поручается прежняя, — сказал Рубен. — Приглядывать за столицей и не давать ей сворачивать с пути правды, справедливости и американского образа жизни.

Стоун добавил:

— Ах да, Калеб, мне придется одолжить твою машину. Вряд ли Сьюзен сидит в городе, наверное, понадобится разъезжать.

Тот с беспокойством уставился на Оливера:

— Ты хочешь взять… мой автомобиль?! Исключено!

Калеб владел древним темно-серым «шеви-нова» с вечно стреляющей выхлопной трубой. Машина состояла скорее из ржавчины, чем из металла. Из подушек сидений торчало больше пружин, чем на них осталось обивки, печка не работала, а кондиционер и подавно, — но Калеб относился к ней как к винтажному «бентли».

— Отдай ему ключи, и все! — прорычал Рубен.

— А как же я домой доберусь?!

— Так и быть, подброшу тебя на мотоцикле.

— Я решительно отказываюсь разъезжать верхом на самокате для суицидальных маньяков!

Рубен смерил его до того свирепым взглядом, что Калеб тут же сунул руку в карман и отдал ключи Стоуну, торопливо приговаривая:

— А я что, я ничего… — Он вдруг замер. — Оливер, у тебя есть права?

— Есть, конечно. Только просроченные.

Калеб побледнел.

— Тебе нельзя садиться за руль!

— Верно. Однако с учетом всей серьезности текущей ситуации я надеюсь на твое понимание.

Стоун отвернулся от потерявшего дар речи Калеба и подошел к Рубену, который подзывал его жестом, стоя в дверях.

Рубен негромко промолвил:

— Говорят, Картера Грея взорвали.

— Да, знаю.

— Надеюсь, не в деталях?

— На этот предмет у меня уже состоялась беседа с ФБР. Я ходил к особняку Грея — вернее, к той груде обломков, которая от него осталась, — в сопровождении пары агентов и Алекса Форда. Им известно мое мнение.

— Считаешь, покушение?

— Безусловно.

— Тут никак не замешано твое… э-э… прошлое?

Рубен был единственным членом «Верблюжьего клуба», который имел хотя бы смутные представления о былых делах Стоуна.

— Надеюсь, нет. Ладно, увидимся после вашего возвращения из Атлантик-Сити. Помни: без надобности не высовываться.

— Кстати, пока я там, не хочешь, чтобы я от твоего имени что-нибудь поставил в кости?

— Рубен, я никогда не играю в азартные игры.

— С чего вдруг?

— Во-первых, нет денег, а во-вторых, я терпеть не могу проигрывать.

## Глава 21


Следующим утром Бэггер встретился с частным сыщиком Джо — подтянутым сухощавым человеком со спокойными серыми глазами. Хотя сам Джо редко повышал голос, он ничуть не боялся хозяина игорной империи, и это очень импонировало Бэггеру.

Джо сел напротив Джерри и раскрыл папку для бумаг.

— Итак, мистер Бэггер, нам удалось добиться результатов в поставленной задаче. — Он на мгновение окинул текст глазами, затем поднял лицо. — Я подготовил для вас письменный отчет, но, с вашего разрешения, хотел бы лично доложить суть выявленных фактов.

Джо передал Бэггеру фото.

— Один из наших людей побывал в свадебной часовне, где происходила церемония бракосочетания Конрой и Де Хейвна. После небольшой финансовой стимуляции нам позволили взглянуть на регистрационную книгу, и так мы получили фотографию. По выражению вашего лица, мистер Бэггер, я рискну сделать вывод, что эта женщина и является искомым объектом.

Джерри улыбнулся и покивал, не сводя глаз с изображения молоденькой Аннабель Конрой и ее свежеиспеченного супруга по имени Джонатан Де Хейвн.

— Да-да, вот моя маленькая подружка. Отличная работа, Джо. Что еще?

— Вскрылось одно обстоятельство, которое может упростить дело. Впрочем, пока не берусь судить с полной уверенностью.

Бэггер вскинул глаза:

— Вот как? И что же это такое?

Прежде чем ответить, Джо передал Бэггеру газетную вырезку.

— Фамилия Де Хейвн показалась мне смутно знакомой, хотя я не сразу вспомнил, в связи с чем. Пришлось немножко покопать…

— Смотри-ка, его грохнули! — воскликнул Бэггер, прочитав заголовок.

— Причем совсем недавно. Ниточка тянется к какой-то шпионской организации в Вашингтоне.

— Но вы уверены, что речь идет о том же самом Де Хейвне?

Джо показал ему копию снимка из газетной заметки, где излагались некоторые подробности гибели мужчины.

— Как видите, это он, только постарше.

— Выходит, муженек Аннабель был шпионом, и его потом пристукнули?

— Бывший муженек. Мы также выяснили, что их брак был объявлен недействительным через год после свадьбы.

— «Объявлен недействительным»? По причине нехватки секса? — Бэггер уставился на свадебную фотографию Аннабель. Красавица, да и только. Разумеется, он ненавидел проклятую воровку, но — Бог свидетель! — нормальный мужик тут же бы навалился на эту телочку, едва с ее уст слетели бы слова «да, согласна». — Этот Де Хейвн… он педик, что ли?

— Подробные причины мне неизвестны, тем не менее факт развода зарегистрирован в муниципальном архиве Вашингтона, где, судя по всему, юная пара обосновалась. И кстати, Де Хейвн не состоял ни в какой шпионской организации. Далеко не все сведения до сих пор поступили в полном объеме, к тому же речь идет о нацбезопасности, однако возникает впечатление, что он был просто ни в чем не повинным гражданином, который на свою голову нарвался на нечто эдакое.

Бэггер задумчиво откинулся на спинку кресла. Аннабель обманула его, выдав себя за оперативника ЦРУ, и он отдал ей деньги, чтобы по правительственным каналам отмыть их за границей. Но что, если она и впрямь работала на Контору? Что, если на самом деле его обули власти? Попробуй предъяви им иск. Попробуй грохни Дядюшку Сэма.

Он уставился на Джо:

— Что ж, вы отлично потрудились. Продолжайте копать и держите меня в курсе.

Джо поднялся.

— Работаем, мистер Бэггер.

После ухода детектива хозяин кабинета еще долго рассматривал снимок юной Аннабель. Она выглядела счастливой, хотя ее муж, если честно, смахивал на библиотекаря.

Бэггер встал и подошел к окну, откуда окинул взглядом свою империю, которая занимала чуть ли не целый квартал. Приняв наконец решение, он взялся за телефон и вызвал начальника охраны.

— Разогревай самолет, мы отправляемся в путь.

— Куда, мистер Бэггер?

— В мой любимый городишко. Вашингтон, округ Колумбия.

## Глава 22


Следующим утром, пока Рубен и Милтон ехали в Атлантик-Сити, Гарри Финн тоже не сидел сложа руки, а в компании двух коллег проводил геодезическую съемку земельного участка неподалеку от Капитолия.

Их спецодежда была идеальной копией настоящей, новехонькое оборудование сияло, но, самое главное, от геодезистов исходила уверенность людей, обладавших всеми правами здесь находиться. Когда к ним подошла пара полицейских, Финн преспокойно извлек из кармана лист бумаги с печатями и предъявил патрульным этот вполне официально выглядящий наряд на работу.

— Ребята, я просто делаю свое дело, — извиняющимся тоном добавил он. — Скоро уже свернемся. Это все суета вокруг экскурсионного центра…

— Скорее, центра по разбазариванию денег налогоплательщиков, — проворчал один из полицейских. Действительно, этот проект успел стать вашингтонской версией Бостонского тоннеля, который в народе прозвали «Большой дырой».

Финн кивнул.

— В нашем городе невозможно разобраться, где проходят границы юрисдикции, вот и приходится все переделывать по десять раз, потому что кому-то померещилось, будто что-то где-то не так.

— Это точно, — кивнул второй полицейский. — Ладно, валяйте, только побыстрее.

— Вас понял, — сказал Финн, возвращаясь к прерванному делу.

Их теодолит на самом деле представлял собой видеокамеру, в данный момент снимавшую фасад здания — другими словами, оба его входа со всеми подробностями смены охраны и прочими важными элементами, которые требовалось знать для успешного проникновения в Капитолий. После того случая, когда один парень без особых усилий прорвался сквозь охранный периметр, несколько высокопоставленных политиков пришли в бешенство. Они втихомолку привлекли фирму Финна, чтобы убедиться, насколько оправданы заявления о высоком качестве новых, якобы модернизированных защитных мер. Пока что Финн мог сказать одно: дырки остались на месте.

Вернувшись в офис, он потратил два часа, занимаясь «телефонным фрикингом». Речь шла о сложном упражнении, в ходе которого полагалось обзванивать разных людей, потихоньку собирая информацию от одного звонка к другому на основе только что полученных сведений. Этой методикой Финн однажды пользовался, чтобы выяснить местонахождение центрального пункта хранения вакцины против одного серьезного вируса. Он представился студентом, готовящим курсовую работу по маркетингу и освещающим различные подходы к распределению промышленной продукции. В общей сложности он поговорил с восемью специалистами, закончив опрос вице-президентом компании — изготовителя вакцины, который, сам того не подозревая, подтвердил местонахождение склада, ответив на ряд вопросов, казавшихся ему вполне безобидными и никакого отношения не имеющими к стратегическому лекарству.

Сегодня Финн собирал сведения под два намеченных проекта: рейд на Капитолий и атаку на Пентагон. В то время как, к всеобщему прискорбию, была на практике доказана осуществимость захвата аэробуса с последующим тараном военной штаб-квартиры Америки, теоретически имелись иные изощренные ходы, которые обладали потенциалом причинения более значительного ущерба. В частности, среди возможных сценариев рассматривалась операция по размещению подрывных зарядов-ловушек непосредственно на оборудовании командного управления или диверсия в системе воздушного кондиционирования и фильтрации с расчетом на уничтожение или одновременное выведение из строя десятков тысяч ключевых сотрудников.

Выполняя свою работу, Финн не забывал сканировать Интернет на предмет возможных новостей, связанных со смертью Картера Грея. Как и ожидалось, власти окружили это событие плотным цензурным коконом. Пока что никаких утечек информации не наблюдалось, и большинство публикаций ограничивались пересказом славной и самоотверженной карьеры мертвеца по имени Картер Роберт Грей. Наконец Финн не выдержал и отправился подышать воздухом.

На улице ему внезапно пришло в голову навестить собственную мать. Сесть на самолет можно хотя бы сегодняшней ночью, когда улягутся дети. Он мог бы повидаться с ней и вернуться домой к вечеру того же дня. В конце концов, прошлая военно-морская операция дала ему право на небольшой отпуск. Да и сам характер его деятельности не предполагал сидение на месте с девяти до пяти. Сейчас, когда несколько проектов уже достигли стадии предварительной проработки, очень уместно взять причитающийся отгул.

Мысль о свидании с матерью вызвала в нем смешанные чувства. Заведенный порядок никогда не менялся; если на то пошло, это было вообще невозможно. И тем не менее, коль скоро все началось именно с нее, Финну приходилось время от времени возвращаться к исходной точке. Ему не то чтобы предписывалось являться к ней с отчетом… хотя, если приглядеться, в какой-то степени так оно и было.

Он через Интернет забронировал билет на самолет, затем позвонил Мэнди. С работы ушел пораньше, отвез младших детей в секцию плавания и на бейсбольную тренировку соответственно, а потом забрал их после окончания занятий. Когда семья легла спать, он отправился в аэропорт, чтобы совершить краткую поездку, в конце которой Финна ждал один из самых длинных дней в его жизни.

## Глава 23


Стоун набрал номер Аннабель. После четырех длинных гудков, когда он уже решил, что трубку никто не поднимет, ее голос произнес:

— Алло?

— Вы где?

— Оливер, я оставляла записку.

— Чушь собачья. Так где вы?

— Я не хочу втягивать вас в это дело, забудьте обо мне.

— Я направил Рубена и Милтона в Атлантик-Сити. Разведмиссия, сбор данных про Бэггера.

— Что?! — взвизгнула она. — Да вы спятили?!

— Ну наконец-то я слышу всамделишную Аннабель Конрой, которой привык восхищаться.

— Да это же чистой воды самоубийство — посылать людей на подконтрольную Бэггеру территорию!

— Они не дети и знают, как себя вести.

— Оливер, я покинула город специально с таким расчетом, чтобы вы сюда не лезли.

— Тогда предлагаю вернуться, потому как мы уже влезли.

— Не могу я вернуться. Ни за что.

— В таком случае прошу хотя бы ответить на один вопрос.

— Какой именно? — опасливо спросила она.

— Чем вас обидел Джерри Бэггер? Вы же не так просто решили облегчить его на несколько десятков миллионов?

— Таково мое ремесло. Я профессиональная разведчица.

— Если будете упорствовать во лжи, я сильно огорчусь.

— Да какое вам, собственно, дело?

— Вы помогли нам, сейчас наша очередь сделать ответный жест.

— Я помогла самой себе, вы же просто подвернулись по пути.

— Пусть так, но вы по-прежнему в нас нуждаетесь. И мы теряем время. Если Бэггер действительно настолько сообразителен, как вы утверждаете, время работает не на вас.

— Спасибо большое за столь высокую оценку моих способностей.

— Я всего лишь подхожу к делу прагматически. Итак, где вы сейчас находитесь?

— Забудьте об этом.

— Тогда рискну сделать предположение. Если я окажусь прав, вы мне ответите прямо. Договорились?

— Да рискуйте сколько вам угодно.

— Но мы договорились?

— Ладно, давайте.

— О'кей, положим, вы вняли моему предостережению и хотите что-то повесить на Бэггера. Причем ту самую вещь, из-за которой вы и решили его развести на деньги. Вот почему вы находитесь сейчас в том месте, где он сделал нечто мерзкое либо вам лично, либо дорогим для вас людям. Вот отчего вы решили нанести ему ответный удар, да еще со всей силы. Я прав?

Аннабель не проронила ни слова.

Он продолжал:

— Раз я выиграл наш спор, вы должны мне открыться.

— Вы не назвали мое местоположение.

— А этого я и не обещал. Мало того, моя логика оказалась гораздо тоньше, нежели просто определение конкретного города. Но я вижу, вы просто хотите увильнуть.

— Я всегда держу слово!

— Тогда выкладывайте.

Длинная пауза.

— Я в Мэне.

— Конкретнее?

— На взморье к югу от Кеннебанка.

— Стало быть, там все и случилось?

Стоуну вновь пришлось дожидаться окончания длительной паузы.

— Да.

— И о чем идет речь?

— Это мое дело! — взвилась она.

— По-моему, я успел доказать, что мне доверять можно.

— Сомневаюсь.

— Ладно, как вам будет угодно. Я отправляюсь в Атлантик-Сити и лично займусь Бэггером.

— Оливер, не смейте! Он вас убьет. Ну почему вы не можете этого понять?!

— Значит, моя кровь будет на ваших руках, — насмешливо заявил он.

— Вы шантажист. А у меня и без того забот полон рот.

— В самую точку, — сказал Стоун, вновь переходя на предельно серьезный тон. — Вам меньше всего нужны сейчас мои шуточки. Напротив, требуется план увода вас с линии огня. А вот к реализации этого плана нужно подключить меня.

— Вы считаете, это вам по силам?

— О, такими делами я занимался всю свою жизнь. Понятно, что Бэггер — отъявленный мерзавец, но ведь и я не в куличики играю.

В трубке повисло глубокое молчание. Стоуну даже показалось, что Аннабель решила разорвать соединение.

— Алло? Вы меня слышите?

— Он убил мою мать… Что, добились своего?

— Что же она такого сделала Бэггеру?

— Ничего. Во всем виноват мой папаша Пэдди. Он обул Джерри на десять тысяч, и за это моя мать заплатила собственной жизнью.

— А вашего отца он тоже убил?

— Нет. Папаша каким-то образом ускользнул из его лап, а по ходу дела забыл предупредить мою мать, что в город вот-вот пожалует кровожадная сволочь.

Стоун издал протяжный вздох.

— Да-а, такой багаж оттягивает руки… Мне очень жаль, Аннабель.

— Оливер, мне ваши соболезнования ни к чему. Я просто должна усыпить это животное раз и навсегда, потому что, если быть откровенным, сорок миллионов баксов ни в какое сравнение не идут с тем, что я на самом деле должна с ним проделать.

— Отвечайте прямо: вы где? Я могу прибыть сегодня же вечером.

— Каким образом? Сядете на самолет?

— У меня нет на это денег.

— Я могла бы купить вам билет.

— К сожалению, я также не располагаю удостоверениями личности, а без документов не пустят на борт.

— Эх, что ж вы мне раньше не сказали! Я могла бы достать вам такую ксиву, что и ФБР носа не подточит, не говоря уже про тупиц из транспортной безопасности.

— Спасибо за предложение, как-нибудь им обязательно воспользуюсь. Ну а сейчас я просто за рулем.

Аннабель рассказала ему, как проехать.

— Вы точно решились? Потому что еще есть время уйти без лишних вопросов. Я пойму. Сама так делала сплошь и рядом.

— До встречи в Мэне, Аннабель.

## Глава 24


Милтон стоял за спинами игроков у стола для блэкджека и следил за ходом игры. Его глаза словно лазеры сканировали выпадавшие карты.

Рядом возник Рубен.

— Ну, как дела?

Милтон улыбнулся:

— Любопытное занятие…

— Да? Только не забывай, зачем мы сюда пришли. Наша задача раствориться в толпе и сделать несколько заходов за игровым столом, а не потерять последнюю рубашку. На обратную дорогу еще бензин придется покупать.

Рубен вальяжно проследовал дальше, посматривая по сторонам, выискивая что-нибудь полезное… Что-нибудь или кого-нибудь. После Вьетнама он несколько лет провел при разведуправлении Минобороны, военном эквиваленте ЦРУ. Хотя с той поры утекло немало времени, ему не составило большого труда припомнить наработанные навыки. Применительно к Рубену это означало поход в бар за выпивкой.

Он присел на высокий стул, заказал джин-тоник, глянул на часы, затем дал мысленную оценку барменше, привлекательной женщине средних лет, которая, увы, успела изрядно поблекнуть от многолетнего стояния под беспощадными лампами и предельно строгих правил казино.

— Как тут у вас, последнее время много интересного творится? — поинтересовался он, грызя орешки и попивая коктейль.

Она машинально вытерла стойку полотенцем и безразлично ответила:

— Смотря что вас интересует.

— Что-нибудь помимо «одноруких бандитов», игры в кости и прочих штучек, которые стоят денег.

— Тогда вы пришли не по адресу.

Рубен рассмеялся:

— История моей жизни. Я — Рой.

Он выставил ладонь.

Барменша обменялась с ним рукопожатием.

— А я Анжи. Вы откуда?

— Из местечка чуть южнее Атлантик-Сити. Вы местная, да?

— Трудно поверить, но я родилась в Миннесоте. Хотя здесь пробыла так долго, что вполне могу претендовать на статус коренной жительницы. Когда в город хлынули казино, кто вообще может сказать, что он местный? Я к тому, что сюда больше народу приезжает, чем уезжает.

Рубен поднял стакан.

— За ваше красноречие. — Он обвел выразительным взглядом роскошный интерьер. — Так посмотреть, здесь прямо какая-то супер-пупер корпорация заправляет. «Белладжио» и в подметки не годятся.

Анжи покачала головой:

— Если бы корпорация… Хозяин-единоличник.

— Да бросьте! Я-то всегда считал, что игорными домами владеют жирные корпоративные коты.

— Только не у нас. Казино принадлежит Джерри Бэггеру.

— Бэггер? Что-то смутно знакомое.

— Сомневаюсь. Такого один раз встретишь, потом всю жизнь помнить будешь.

— Судя по вашему тону, его нельзя причислить к любвеобильным гуманистам?

— Такую империю могут построить только те, кто успел потерять все человеческое. — Барменша спохватилась и взглянула на Рубена с откровенным подозрением. — А вы почему расспрашиваете? Уж не работаете ли на мистера Бэггера? Я про него ничего плохого никогда не говорила. А что, он нормальный хозяин…

— Анжи, не напрягайтесь. Я тот, на кого и смахиваю: злосчастный лох из провинции, который с ходу просадил все монеты в кости. Завтра потащусь домой с поджатым хвостом, а последний вечерок решил потратить в поисках чего-нибудь веселого. — Он бросил взгляд через плечо. — Но все равно спасибо, что просветили. Не хотелось бы нарваться на этого типа и сгоряча что-нибудь ляпнуть. Похоже, он шутить не любит.

— Ничего, он как раз уехал. Еще вчера.

— О, мистер Бэггер любит путешествовать?

— Я бы не сказала. Хотя у него есть личный реактивный самолет.

— Наверное, решил заглянуть в Лас-Вегас, узнать, как там конкуренты поживают.

— Из Вегаса его погнали… Я знаю, куда он улетел, потому что за моей лучшей подругой приударяет личный пилот хозяина.

— Ничего себе связи. И куда же бугор подался? — скучным голосом спросил Рубен, кидая в рот горсть орешков.

— В Вашингтон.

Рубен начал до того отчаянно кашлять, что Анжи пришлось постучать его по спине.

Придя в себя, он заявил:

— Проклятый арахис, чуть не подавился…

— Господи, я прямо перепугалась. У меня на глазах еще никто не помирал… — Осмотревшись по сторонам, она понизила голос. — Хотя у нас тут есть такие субчики, про которых этого не скажешь.

Рубен тоже перешел на заговорщицкий шепот:

— А что, кто-то недавно тапочки отбросил?

— В общем, пара старших сотрудников оказалась в больнице. Нам сообщили, будто у них серьезный грипп, но у меня есть подруга, которая в той больнице работает. Вот я и спрашиваю: с каких таких пор гриппозные осложнения стали напоминать синяки и резаные раны, а?

— По крайней мере они живы.

— Так-то оно так, но был у нас еще один парнишка, компьютерный вундеркинд. Тот вообще исчез. Начальство заявляет, что он уволился, нашел себе работу в другом городе — только позабыл сказать об этом семье или вывезти вещи из квартиры.

— Ого! И что с ним могло приключиться?

Анжи одобрительно скользнула взглядом по широченным плечам Рубена.

— Рой, я заканчиваю в девять. Могу рассказать подробности за ужином. Идет?

Покинув бар, Рубен с мобильника позвонил Стоуну и выдал ему новость: Бэггер в Вашингтоне.

— Молодцом, Рубен, — сказал Стоун. — А я сейчас еду к Сьюзен.

— Так она вроде смылась?

— Я убедил ее дать нам еще один шанс. Кстати, ты не узнал, за каким делом Бэггер отправился в Вашингтон?

— Думаю, это мне удастся прояснить сегодня вечером. Сам понимаешь, сразу наваливаться с расспросами я не могу.

— Все правильно. Ладно, держи меня в курсе.

— А ты передай Сьюзен, что я до сих пор рассчитываю на свидание.

## Глава 25


Рубен делал обход казино, стараясь запомнить как можно больше подробностей. Он понятия не имел, в какого рода сведениях Стоун нуждался, а посему решил, что лучше переборщить с деталями, чем кусать потом локти. Как бы то ни было, здесь куда приятнее, чем на погрузо-разгрузочных работах.

Наконец он решил проверить, как дела у Милтона за столиком для блэкджека. Подойдя ближе, он увидел картину, от которой у него отвисла челюсть. Милтон сидел за целой шеренгой высоких стопок из фишек.

— Милтон, что за черт?!

— Вот и я так думаю, — кисло сказал игрок, сидевший рядом с его другом. — Этот парень отхватил себе почти четыре тысячи.

Рубен уставился на словоохотливого мужчину, затем перевел взгляд на мясистого распорядителя, который уже стоял поблизости и злобно буравил глазками Милтона и его выигрыш.

— Ни хрена себе, Бэтмен! — изумился Рубен. — Четыре тонны наскирдовал!

Распорядитель чуть ли не уперся носом в физиономию Милтона.

— Мухлюем?

— Да как вы смеете?! — возмутился тот.

— Картишки подсчитываем, а? Счетовод ты сучий! Бабу себе найти не можешь, так, значит, к нам решил заглянуть? Чтоб потом завалиться домой и гуся подергать на радостях? Так, нет?

Кровь бросилась Мартину в лицо:

— Да я вообще первый раз в казино!

— Ты меня за кретина держишь?! — взревел распорядитель.

Рубен решил вежливо вмешаться:

— Послушайте, я уверен, что ничего на самом де…

Его оборвал Милтон:

— Ну и пусть я считаю карты, что с того? У вас в Нью-Джерси это под запретом? Я так не думаю, потому что заранее проверил. Вы можете применять против меня контрмеры, но только в том случае, если я «опытный игрок», а это вовсе не так, к тому же контрмеры ваши ограничены законом. В Вегасе, к примеру, вы могли бы заявить, что я без разрешения проник на частную территорию, после чего запретили бы мне на год появляться в казино. Но здесь вам не Вегас, верно?

— Ты наизусть знаешь такие детали и при этом говоришь, будто первый раз попал за игорный стол? — глумливо спросил распорядитель.

— Подумаешь… Я все это вчерашней ночью нашел в Интернете. Короче, предлагаю отвалить и дать мне спокойно сыграть в картишки.

У распорядителя побагровела могучая шея, и он был готов броситься на Милтона, однако между ними вклинился Рубен.

— Мой товарищ уже уходит.

— Но, Рубен! — возмутился Милтон. — Я в полосе удачи!

— Все, я сказал. Давай обналичивай фишки.

Чуть позднее Милтон пристал к другу:

— Ты почему не дал мне доиграть?

— Зато я дал тебе шанс жить дальше.

— Да брось, на дворе двадцать первый век. Таких вещей уже никто не делает.

— Серьезно? Ты на закон-то особо не рассчитывай, казино может тебя вышвырнуть под любым предлогом. Тебе еще сильно повезло, что тот толстозадый медленно среагировал. Ставлю пончик против капусты, что прямо сейчас за нами «хвост».

Милтон мигом обернулся:

— Где?!

— Ага, так они тебе и покажутся. — Рубен помолчал. — Ты лучше расскажи, каким таким образом столько бабла себе срубил?

Милтон негромко ответил:

— Я применил многоуровневую систему «высокий-низкий» с параллельным подсчетом по дзен-алгоритму. Ну и, разумеется, в ход пошла усредняющая методология для фиксации нескольких колод, одновременно используемых в игре. На следующей стадии я повысил фактор риска за счет метода расширенной дедукции Астона, особое внимание уделив стратегической оптимизации ставок в рамках трехцветного сценария.

У Рубена отвисла челюсть.

— Милтон, ну откуда ты все это знаешь?!

— Вчера вечером прочел двенадцать статей в Интернете. Я тебе уже говорил, что занятие это очень любопытное. А стоит мне что-то хотя бы раз прочитать…

— Да-да, знаю. Ты никогда ничего не забываешь. — Рубен вздохнул. Похоже, его друг обладал безграничными интеллектуальными талантами. — Короче, толстозадый был прав: ты и впрямь подсчитывал карты. Хорошо еще, что без компьютера обошелся, в казино на это смотрят косо.

— Как раз компьютер у меня всегда с собой. Он называется «Мозг».

— Ладно, умник, вот тебе еще одно информсообщение на обработку: в оперативно-тактических кругах принято все делить пополам.

— Так-таки пополам?

— Ага. То есть я разбогател на две штуки. Попрошу выкашлять.

Милтон протянул деньги.

— Ты только не забудь заплатить налог.

— Я этому не обучен.

— Рубен, говорю тебе, ты обязан заплатить подоходный налог.

— Пусть Дядюшка Сэм обстрижет себе какого-нибудь другого барана. Кстати, пока ты отнимал деньги у казино, я занимался настоящей разведработой.

Он вкратце передал Милтону содержание разговора с Анжи.

— Хм, многообещающая информация. Молодец, Рубен.

— А если вспомнить выражение ее лица, когда она меня разглядывала, поход в ресторан может мне вывернуть карманы.

— Вот это вряд ли. Раз уж ты минуту назад разбогател на две тысячи.

Рубен ошалело уставился на своего друга и только покачал головой.

## Глава 26


Картер Грей медленно шел вдоль длинного коридора, который по какой-то причине был выкрашен в оранжево-розовый, «семужий» цвет. «Наверное, для внушения чувства умиротворенности и спокойствия», — подумал он. Впрочем, в стенах этого здания умиротворенных мыслей не возникало, только кризисные. В конце подземной галереи находилась ни с чем не смежная комната, отделенная от внешнего мира дверью, годившейся для банковского подвала. Картер набрал свой код, затем подождал, пока биометрические датчики проверят его параметры. Дверь бесшумно распахнулась. Эта защитная мера в духе Джеймса Бонда влетела налогоплательщикам в несколько миллионов, хотя на что еще, спрашивается, годятся налогоплательщики? Они слишком много потребляют и, разумеется, слишком много платят государству, которое, в свою очередь, расходует не в пример больше средств, чем следовало бы. И если это не баланс, то тогда непонятно, где его можно найти.

Грей подошел к стене, сплошь состоящей из запертых банковских ячеек, и провел электронной карточкой вдоль прорези считывающего устройства, которое одновременно с этим определяло рисунок папиллярных линий на большом пальце владельца ключа. Дверца отомкнулась, Картер взял из ячейки папку с бумагами, сел в удобное кресло и принялся читать.

Через полчаса он закончил просматривать документы и, достав полученный с сегодняшней почтой снимок, сравнил его с имевшейся в досье фотографией. Да, один и тот же человек. Он знал его очень хорошо. Во многих смыслах его можно было назвать наиболее доверенным лицом Грея. Десятилетиями он с опаской поджидал, что злосчастная история с Рейфилдом Соломоном обязательно аукнется. Так оно и случилось.

Коул, Чинчетти, Бингем… Все мертвы. И Картер Грей едва к ним не присоединился. Спасибо бывшему директору ЦРУ, а впоследствии вице-президенту, который занимал этот особняк до него и приказал построить подземное убежище — огнестойкое и бомбоупорное. Когда Грей заявил Оливеру Стоуну, что, дескать, здесь есть все, что требуется для комфорта и безопасности, он имел это в виду в самом буквальном смысле. В данном особняке находился укрепленный тоннель, который, собственно, и вывел Картера в безопасное место, по ту сторону шоссе, где уже поджидала машина, за рулем которой сидел один из его телохранителей. К моменту, когда дом взлетел на воздух, Картер пребывал вне его стен уже почти час. Вообще говоря, он ушел через несколько минут после получения той фотографии. С другой стороны, снаряд, если можно так выразиться, упал довольно близко. ФБР открыло расследование, публично признав, что среди обломков обнаружено тело. Грей самолично из-за кулис организовал такой ход событий: ему хотелось, чтобы люди считали его мертвым.

А ведь он и в самом деле мог умереть. Если бы покушавшийся не прислал свое фото… Какой невероятный риск. Какая тактическая оплошность. И все же этому человеку отчего-то было нужно, чтобы Грей перед смертью понял причину… Отсюда многое становилось ясно о киллере. Вне всякого сомнения, Рейфилд Соломон очень много значил для него, и в глазах Грея это свидетельствовало о семейных или иных очень близких связях.

Сейчас вполне очевидны и другие мишени, думал Картер, сидя в комфортабельном кресле в одном из кабинетов штаб-квартиры ЦРУ — этого монстра, которым он некогда командовал. В данную комнату имели право входить лишь действующий директор ЦРУ или его предшественники. Тайны, здесь хранившиеся, никогда не станут известны широкой американской публике. Если на то пошло, в архивах можно было найти сведения об обстоятельствах, которые неведомы даже президентам, причем под «архивами» следует понимать не только документы, но и другие материальные свидетельства, например, человеческие останки, кровь и так далее. Как, например, в деле Рея Соломона. Грей не знал о приказе ликвидировать Соломона, в противном случае он обязательно вмешался бы. Все прошедшие годы он сожалел о гибели своего друга. Впрочем, его сожаление выеденного яйца не стоит. Печалься не печалься, а человек мертв.

Грей вернул досье на место и запер ячейку. Многие важные персоны не хотели бы, чтобы выплыло дело Рея Соломона. Они привлекут любые ресурсы и средства, лишь бы достать неудачливого убийцу, пока он не нанес новый удар. И сейчас Грей был полностью на их стороне. Его друг мертв уже несколько десятилетий, нет смысла ворошить давно потухшие угли.

Да, он правильно сделал, предупредив Джона Kappa. Но на большее пусть не рассчитывает. И если уж умрет, то умрет.

## Глава 27


Пересекая Вашингтон, Джерри Бэггер из окна лимузина увидел здание министерства юстиции. При первом же взгляде на оплот федералов он выставил средний палец.

— Отличное местечко для нанесения ядерного удара. И если на то пошло, можно прихватить и ФБР. Какая вообще польза от копов и законников, а? Уж мне-то они точно как телеге пятое колесо. — Он бросил взгляд на одного из сопровождавших его людей. — Майк, они тебе нужны?

— Нет, сэр.

— Молодец.

После прибытия в Вашингтон Бэггер получил очередной отчет от сыскной фирмы и сейчас ехал в библиотеку. Для многих эрудитов это слово всегда звучало с большой буквы: как-никак, а речь шла о Библиотеке конгресса.

Его люди навели необходимые справки, и через несколько минут Бэггер со своей свитой проследовал в читальный зал отдела редких книг и коллекций, которым в свое время заведовал Джонатан Де Хейвн, бывший супруг Аннабель. Именно здесь сейчас трудился Калеб Шоу. Нынешний директор как раз выходил из хранилища, когда пожаловал Джерри.

Следует отдать должное Калебу: он не подавился рвотой при виде Бэггера, чья физиономия была ему знакома по снимку, который Милтон вывел на экран своего компьютера. Впрочем, его желудок все же намекнул на такую возможность. Калеб замер на месте, растягивая губы в деланной улыбке.

— Могу ли я чем-то помочь, джентльмены? — выдавил он, шагнув к группе молодых людей в темных костюмах, которые окружали шестидесятишестилетнего, но подтянутого и широкоплечего мужчину с седой шевелюрой и глубоким загаром, чье лицо к тому же отличалось сломанным носом и уродливым шрамом на щеке.

«Господи, вылитый пират», — подумал Калеб.

— Будьте так любезны, — вежливо ответил Бэггер. — Это здесь древние книги стоят? — Он демонстративно огляделся.

— Да, вы в читальном зале особого отдела.

— И насколько же они особые?

— Они очень редкие. Причем тут не только книги, у нас есть рукописные фолианты, инкунабулы, гуттенберговская Библия, Декларация независимости, личная библиотека Джефферсона и множество иных замечательных вещей. Некоторые из них существуют в единственном экземпляре. В буквальном смысле редкости из редкостей.

— Ах, даже так? — беспечно отозвался Бэггер. — А вот у меня есть нечто куда более редкостное.

— Неужели?

— Единственная книжка, которую я лично прочел за всю свою жизнь, — ответил Бэггер и засмеялся. Веселье босса тут же передалось сопровождавшим.

Калеб издал вежливый смешок и оперся на спинку стула, чтобы не упасть.

Бэггер доверительным жестом положил руку ему на плечо.

— Сдается мне, вы как раз тот человек, который может помочь в нашем деле, — заявил он. — Как вас зовут?

Калеб отчаянно хотел придумать некий псевдоним, однако с языка сорвалось все-таки «Калеб Шоу…».

— Калеб? Ого, такое не каждый день услышишь. Вы что, сектант?

— Нет, я республиканец, — невпопад ответил Калеб, робко ежась под мускулистой лапищей Бэггера. «Вот этой рукой-то он, наверное, и убивает…»

— О'кей, мистер республиканец, здесь найдется местечко, где мы могли бы потолковать без помех? Здание-то у вас, я смотрю, большое. Наверняка сыщется комнатка, чтобы нам кой-чего перетереть.

Этого Калеб и опасался. По крайней мере здесь, в читальном зале, находились потенциальные свидетели, если его сейчас изрубят на куски вот эти мафиози.

— А-а… я… это… занят… — Ладонь Бэггера тут же прищемила ему плечо. — Но разумеется, смогу уделить вам пару минут!

Калеб отвел посетителей в небольшой офис, коридором соединявшийся с читальным залом.

— Садись, — жестко приказал Бэггер, и Калеб немедленно плюхнулся на единственный стул в комнатушке. — Короче, так. Я правильно понимаю, что парень, который раньше здесь заправлял, успел ласты склеить?

— А-а… да, директор отдела редких книг и коллекций погиб.

— Его звали Джонатан Де Хейвн?

— Совершенно верно. — Калеб помолчал, а потом тихо добавил: — Его убили. Прямо в этом здании.

— Ой-ой-ой. — Бэггер искоса зыркнул на своих людей. — Это же надо, в библиотеке замочили… Нет, куда катится мир, а? — Он повернулся к Калебу. — Я чего, собственно, пришел? У меня есть подружка, так она хорошо знала этого Де Хейвна. Даже была за ним замужем.

— О? Я и не знал, что Джонатан был семейным человеком.

Ложь далась Калебу довольно легко.

— Ну, что было, то было. Правда, не очень продолжительное время. Все-таки «ботаник», как ни крути. Это я не в упрек. Да, а женщина… ну, она-то была совсем другой. Как бы половчее объяснить…

— Торнадо и ураган в одном лице? — предложил Калеб.

Бэггер подозрительно прищурился:

— Та-ак, и с чего ты это взял?

Сообразив, что ступил на слишком тонкий лед и чуть было не дал Бэггеру повод прибегнуть к пыткам, Калеб не моргнув глазом ответил:

— У меня тоже была когда-то жена, но она ушла через четыре месяца. Торнадо и ураган в одном лице, а как вы правильно изволили подметить, я тоже… э-э… книжный червь.

Он и сам удивился, с какой легкостью соврал.

— Вот-вот, ты понял правильно. Короче, я ее давным-давно не видел, и мне хочется возобновить знакомство. Я и подумал, а что, если она услышала про смерть бывшего муженька и решила приехать на похороны?

Он выжидательно уставился на Калеба.

— Я был на церемонии, но не заметил никаких незнакомых лиц. А как она выглядит? Могу ли я узнать ее имя?

— Высокая, фигуристая, одним словом, конфетка. Маленький шрамик под правым глазом. Цвет волос и стиль зависят от дня недели, если ты, конечно, понимаешь. А зовут ее Аннабель Конрой, хотя это тоже зависит от дня недели.

— Не-ет, что-то не припомню… — Имя точно оказалось незнакомым, поскольку Калебу Аннабель представилась как Сьюзен Фармер, однако приметы попали в точку. — Я бы наверняка заметил такую женщину, потому что на похоронах присутствовали совсем обычные люди. Ну, вроде меня…

— Охотно верю, — проворчал Бэггер. Он щелкнул пальцами, и один из его людей тут же подал боссу визитку, которую он протянул Калебу. — Припомнишь что-нибудь стоящее, позвони. Я плачу хорошо. На редкость хорошо. Пятизначными суммами.

У Калеба округлились глаза, и он ухватил визитку.

— Наверное, вы очень хотите ее увидеть.

— Ты даже понятия не имеешь, до какой степени, мистер республиканец.

## Глава 28


Гарри Финн беззвучно вошел в комнату, сел в кресло и внимательно посмотрел на пожилую женщину. Она, в свою очередь, смотрела на него — а может, и сквозь него. В свое время она говорила по-английски без малейшего акцента, однако затем, несмотря на свои лингвистические способности, решила четыре языка слить воедино. Возможно, виной тому была паранойя, однако в результате все равно получилась ошеломляющая смесь хаотически подобранных слов. Финн и сам не знал, каким образом ему удается ее понимать.

Женщина что-то пробормотала в его сторону, и он ответил на ее ворчливое приветствие. Это, похоже, ей понравилось, потому что она одобрительно кивнула, и между ввалившимися щеками обозначилось подобие улыбки. Вообще говоря, о его появлении она узнала еще до того, как он успел войти в комнату. Когда-то она объяснила, что чувствует его присутствие. По ее словам, Финн обладал ярко выраженной аурой — приятной, но в то же время очень специфической. Для человека, который не любит оставлять за собой никаких следов, сей факт представлял собой опасность. Хотя что тут попишешь, разве можно стереть собственную ауру?

По детским воспоминаниям его мать обладала высоким ростом, крепким телосложением и ладонями пианистки. Сейчас она выглядела сморщенной, скукоженной, высохшей. Он присмотрелся к ее лицу. Некогда оно было воплощением редкой, хрупкой красоты, которая лишь росла по мере его возмужания. В глазах Финна лицо матери напоминало цветок лилейника, а все потому, что с наступлением ночи эта красота исчезала, и мать становилась угрюмой, порой даже ожесточенной. Нет, не в его адрес, такого никогда не было. Она негодовала на саму себя. И Финну приходилось вмешиваться, брать ситуацию под контроль. Первый раз он это проделал уже в возрасте семи лет. Такой жизненный опыт заставил его быстро повзрослеть — быстрее, чем следовало бы. А сейчас от былой красоты не осталось и следа: тело иссохло, некогда восхитительные руки лежали на коленях словно морщинистые плети.

Вместе с тем материнское негодование по-прежнему имело над ним власть, а требование исправить совершенную ошибку звучало непререкаемым приказом. Несмотря на внешние признаки физического распада, ее слова сохранили в себе ту силу, которая заставляла Финна проецировать на себя скорбь матери и те муки, которые она вынесла по несправедливости.

— До меня дошли новости, — сказала она на своем странном языке. — Что ж, дело сделано. Дело правое и священное. Ты поступил как должно.

Финн поднялся и бросил взгляд за окно, на лужайку заведения, которое люди до сих пор называют пансионатом. На подоконнике аккуратной стопкой лежали четыре сегодняшние газеты, потому что мать взяла себе за правило прочитывать ежедневные выпуски с первой страницы до последней, не упуская ни единого слова. Покончив с этим, она слушала радио или смотрела телевизор, пока наконец не наступала ночь. Утро приносило с собой очередные новости, которые мать жадно поглощала. Возникало впечатление, что на свете не происходило ничего, что бы не становилось ей известным.

— А сейчас ты переключился на следующего, — продолжала она звенящим от напряжения голосом, словно боялась, что ее слова не долетят до него через комнату.

Он кивнул и сказал:

— Да.

— Ты хороший сын.

Гарри вернулся в кресло.

— Как твое здоровье?

— Какое там здоровье… — ответила она, улыбаясь и покачивая головой. Мать всегда так делала. Всегда. Будто слышала песню, которая доступна только ей. Эту ее особенность он любил с детства; таинственная способность, которую дети всегда хотят видеть в своих родителях. Сейчас, впрочем, такое качество навевало печальные мысли.

— Нет у меня здоровья. Ты знаешь, что они со мной сделали. Разве можно поверить, что это произошло естественным путем, я ведь не так уж и стара… Сижу здесь и с каждым новым днем гнию все больше.

Мать утверждала, что ее отравили — давным-давно. Каким-то образом вышли на нее, но вот как именно, она не знала. Яд должен был ее убить, однако она выжила. Все же отрава продолжала пожирать мать изнутри, отбирая один орган за другим, пока наконец ничего не останется. Наверное, ей казалось, что наступит такой день, когда она просто исчезнет с лица земли.

— Ты можешь уйти отсюда. Ты не такая, как остальные.

— И куда же я пойду? Куда? Здесь я в безопасности. Так что буду просто ждать дня, когда меня вынесут отсюда в мешке и сожгут. Такова моя воля.

Финн вскинул ладони, имитируя сдачу в плен. Один и тот же разговор повторялся всякое его посещение, с одним и тем же результатом. Мать чахнет, ей страшно, здесь она и умрет. Финн мог бы наизусть продекламировать обе стороны этой беседы, настолько хорошо слова врезались в память.

— Как жена и детишки?

— В порядке. Скучают по тебе.

— От меня мало чего осталось… Маленькая твоя, Сузи… она еще не потеряла того медведя, что я ей подарила?

— Это ее любимая игрушка. Она с ней не расстается.

— Вот и скажи ей, пусть не теряет. Пусть никогда ее не теряет. Мне не удалось стать настоящей бабушкой, я знаю. Но я умру, если она когда-нибудь потеряет медведя. Умру.

— Я знаю. И она тоже знает.

Мать поднялась на трясущихся ногах, приблизилась к комоду и достала оттуда фото. Стиснув узловатые пальцы, подержала снимок несколько секунд, прежде чем передать его Финну.

— На, — сказала она. — Заслужил.

Он осторожно вытянул фотографию из ее руки и поднял к глазам. Та же самая фотография, которую видели Джадд Бингем, Боб Коул и Лу Чинчетти перед своей смертью. Картер Грей тоже бросил на нее взгляд, прежде чем его разорвало на куски.

Финн указательным пальцем провел вдоль контура изящного подбородка Рейфилда Соломона. Перед глазами понеслось былое: расставание, весть о гибели отца, стирание прошлого «я» и педантичное создание нового; ошеломляющие откровения, которыми на протяжении многих лет мать его потрясала.

— А сейчас Роджер Симпсон, — приказала она.

— Да. Последний, — ответил Финн, не скрывая ноток облегчения в голосе.

У него ушло несколько лет на розыски Бингема, Чинчетти и Коула. И все же он в конечном итоге всех их вычислил; вот тогда-то — несколько месяцев назад — и начались убийства. Он знал о местонахождении Грея и сенатора Роджера Симпсона, те являлись публичными фигурами. С другой стороны, как раз к ним подобраться было сложнее. Финн начал с точек наименьшего сопротивления. Конечно, такая тактика могла означать, что Грей и Симпсон заподозрят неладное, но и этот фактор был встроен в его уравнение. А когда Грей оставил правительственный пост, его охрана существенно оскудела. Сейчас на очереди Симпсон. У сенаторов тоже имеются телохранители, однако Финн не питал никаких сомнений, что в конце концов сумеет подобраться и к этой мишени.

При сопоставлении текущей жизни — в составе семьи из пяти человек, обитавшей во вполне обычном виргинском пригороде, в доме с собакой и фортепьянными уроками — и той жизни, которую он вел ребенком, Финн получал результат, близкий к апокалиптическому. Вот почему он редко задумывался о таких вещах. Вот почему он был Гарри Финном, королем принципа «разделяй и властвуй». Он умел возводить в собственной психике стены, за которые ничто не могло проникнуть.

— Давай-ка, Гарри, я расскажу тебе одну историю.

Он сел обратно в кресло и принялся слушать, хотя делал это уже множество раз; если на то пошло, Финн мог не хуже матери изложить все события. И тем не менее он слушал поток нестройных, противоречивых слов. Ее воспоминания вырезали картину, чье красноречие свидетельствовало о безусловной истине. Чудесное и ужасающее чувство: быть свидетелем способности воссоздать мир, исчезнувший десятилетия назад, да еще с такой силой, что он, казалось, занял собой всю комнату и вновь разбивал сердца скорбью, возникающей вместе с погребальным костром. Когда же мать заканчивала рассказ, Гарри целовал ее на прощание и продолжал свой путь — путь, по которому шел ради нее. А может быть, и ради себя.

## Глава 29


— Успокойся, Калеб, — приказал Стоун. — И расскажи мне все в деталях.

Он находился в дороге, на пути в штат Мэн, когда позвонил истеричный Калеб, и ему пришлось минут десять внимать задыхающемуся другу, которого потрясла встреча с Джерри Бэггером.

— Калеб, ты уверен, что он принял твои слова за чистую монету?

— Оливер, я врал как гений, ты бы мной гордился. Он дал мне свою визитку. Велел позвонить, если у меня появятся новые сведения. Предложил пятизначную сумму. — Калеб помолчал. — И еще я узнал, что ее на самом деле зовут Аннабель Конрой.

— Не вздумай проболтаться!

— Сейчас-то мне что делать?

— Ничего. С Бэггером не связывайся. Я тебе позже позвоню.

Стоун нажал кнопку отбоя, после чего набрал номер Рубена в Атлантик-Сити и передал ему рассказ Калеба.

— Что ж, Рубен, твоя информация оказалась верной: Бэггер действительно сейчас в Вашингтоне.

— Надеюсь, сегодня вечером Анжи станет словоохотливей. Кстати, Оливер, ты где сейчас?

— Еду в Мэн.

— В Мэн? Получается, она там?

— Да.

— А почему?

— Ну, скажем так: у нашей общей знакомой здесь есть кое-какие незаконченные дела.

— Имеющие отношение к Бэггеру?

— Да.

Стоун убрал мобильник и продолжил путь. Машина Калеба, пусть старая и прогнившая, вела себя бодро, хотя напрочь отказывалась идти выше шестидесяти. Через несколько часов, когда ночь плотно опустилась на землю, Стоун пересек границу Нью-Гэмпшира и Мэна. Сверившись по карте, он съехал с федеральной трассы и направился на восток, в сторону Атлантического океана. Минут через двадцать он сбросил скорость, въехав в пределы поселка, где находилась Аннабель. Здесь было полно лавочек, где торговали всякой всячиной, от сувениров до яхтенного оборудования, как это принято во многих городишках Новой Англии. Впрочем, стоял мертвый сезон, и большинство приезжих успели убраться прочь, не желая подставлять голову надвигавшейся мэнской зиме.

Стоун разыскал пансионат, где остановилась Аннабель, припарковался на небольшой стоянке, подхватил свою спортивную сумку и зашел внутрь.

Она ждала его в холле, встав перед камином, чье пламя весело трещало у нее за спиной. Дверные петли и половицы скрипели, в пряном от океанской соли воздухе витал запах недавнего ужина, смешанный с ароматом старинного дерева.

— Я договорилась с хозяевами, нам оставили кое-что поесть, — сказала Аннабель. Они устроились в крошечной столовой, и голодный Стоун мигом проглотил густую похлебку, густо намазанный маслом хлеб и зажаренную до хрустящей корочки треску, в то время как Аннабель лишь вяло ковырялась в своей тарелке.

Закончив, он спросил:

— Где мы можем поговорить?

— Я забронировала для вас комнату рядом с моей.

— Мм… я… слегка поиздержался.

— Оливер, да бросьте вы… Пойдемте.

Она поднялась, взяла на кухне полный кофейник и две чашки, провела Стоуна на второй этаж, сначала в его номер, где он бросил свою сумку, а потом к себе, где рядом со спальней оказалась вторая комнатушка. Здесь тоже горел огонь в камине. Они уселись и стали пить горячий кофе.

Аннабель покопалась в сумочке, извлекла оттуда удостоверение личности, тугой валик денежных купюр и кинула их Стоуну. На удостоверении обнаружилась его фотография и прочая необходимая информация, которая делала его жителем округа Колумбия.

— В аэропорту сойдет, но не вздумайте размахивать этим перед дорожными патрульными.

— Спасибо. А деньги-то зачем?

— Вы опять?

Аннабель молча смотрела в огонь, пока Стоун внимательно разглядывал ее, мучаясь вопросом: рассказать или нет?

— Аннабель, поставьте, пожалуйста, чашку.

— А что такое?

— Хочу вам кое-что сказать… вы можете ошпариться.

На ее лице отразилось редкостное выражение: страх. Она медленно отставила чашку.

— Рубен? Милтон? Черт возьми, я же просила вас не посылать их в Атлантик-Сити!

— С ними все нормально. Дело касается Калеба, но он тоже в порядке. С другой стороны, сегодня к нему в библиотеку пожаловал неожиданный посетитель.

Аннабель замерла.

— Джерри?

Стоун кивнул.

— Судя по всему, Калеб свою роль сыграл умело. Бэггер предложил ему кучу денег за информацию о вашей персоне.

— Как он догадался прийти именно в библиотеку?

— Выяснил, что вы были замужем за Де Хейвном. Этот факт зарегистрирован и в наши дни легко доступен в Интернете.

Аннабель обмякла на кушетке.

— Выходит, мне надо было просто следовать своему плану. Господи, какая же я дура…

— О нет, вы просто человек. Вы пришли почтить память мужчины, за которым были замужем. Это нормально.

— Только не после того, как ты разведешь маньяка типа Джерри Бэггера на сорок лимонов… Тогда это превращается в идиотизм чистой воды, — горько добавила она.

— Ладно, пусть так, но вы не уехали на свой остров, ваш партнер облажался, Бэггер сел вам на хвост и резко сократил отрыв. Таковы факты, с которыми мы вынуждены иметь дело. Сейчас вы не можете бежать, поскольку независимо от вашей скорости позади обязательно останется след. И Бэггер слишком близко, чтобы не учуять его запах. Если вы отправитесь на остров, то всего лишь гарантированно умрете в одиночку, когда он возникнет у вас на пороге.

— Спасибо, Оливер. Сразу настроение поднялось.

— Все правильно. Потому что вы окружены людьми, которые ради вас готовы рискнуть жизнью!

— Да, я знаю. Извините, я не хотела…

Стоун бросил взгляд за окно.

— Какой сонный городишко. Трудно поверить, что здесь могут кого-то убить… А где это произошло?

— На окраине. Я как раз собиралась туда съездить завтра утром… У вас была долгая, утомительная дорога. И к тому же я не хочу об этом сейчас вспоминать. Раз уж завтра предстоит такой день, мне лучше выспаться. Спокойной ночи.

## Глава 30


На выпивку и ужин с Анжи Рубен потратил больше ста долларов, впрочем, такое капиталовложение обернулось неплохими дивидендами. Удалось выяснить кое-какие любопытные подробности. Похоже, те два менеджера, которые загремели в больницу, чем-то разочаровали босса. То же самое относилось и к пропавшему парню. Каким образом они умудрились досадить Джерри Бэггеру, Анжи не знала, но дело, судя по всему, касалось денег. К сожалению, она также не могла сказать, почему Бэггер отправился в Вашингтон; главное, это случилось внезапно.

«Еще бы», — подумал Рубен.

Принявшись за третий стакан «Темной бури», невероятной смеси рома с имбирным пивом, от первого же глотка которой Рубена едва не вырвало, Анжи сказала:

— Странные дела творятся у нас в последнее время. У меня есть один знакомый, работает в финансовом отделе казино, так он говорит, будто ему строго-настрого приказали хоть из шкуры вылезти, но застопорить очередную проверку бухотчетности.

— То есть ваш Бэггер вляпался в денежные проблемы?

Она помотала головой:

— Вот уж не думаю. Казино «Помпеи» чем-то напоминает Монетный двор. Золотая жила, а мистер Бэггер — умнейший оператор в городе. Цента не упустит, а про бакс и говорить нечего.

— Стало быть, что-то произошло, — заявил Рубен. — Может, эти ребята, которые попали в больницу или вообще исчезли, каким-то образом начудили с выручкой. А может, они у него подворовывали, а он это обнаружил и полез за молотком.

— Мистер Бэггер не дурак, к тому же нынче уже не разбивают коленные чашечки. Надо просто свистнуть копам, натравить адвокатов… Выходит, случилось что-то в самом деле крупное, причем затронувшее лично его.

— Полиция уже этим занимается?

Анжи изобразила неподдельное изумление.

— Мистер Бэггер знает, какую ладошку намаслить. Вы хоть представляете, сколько налогов казино «Помпеи» приносит штату Нью-Джерси?

Рубен задумчиво покивал.

— Должно быть, той парочке в больнице он заткнул рот деньгами. Да и третий парнишка не намерен стать канарейкой.

— Мертвецы не болтают, тут вы совершенно правы. — Анжи подвинулась к Рубену поближе, затем похлопала его по бедру и не стала убирать руку. — Может, хватит о работе? Лучше расскажите-ка о себе. Вы, наверное, были профессиональным футболистом? Уж очень богатырского вида… — Она пожала ему ляжку.

— Да, немного поигрывал в колледже. Потом два раза посылали во Вьетнам. Получил кое-какие медали и горсть шрапнели.

— Правда? А куда? Сюда? — Она игриво ткнула пальцем ему в грудь.

— Ну, скажем так: у меня никогда не будет детей.

Рубен и сам бы не поверил, что способен так наврать женщине, которая явно не прочь разделить с ним постель, но у него на уме были вещи поважнее.

Челюсть Анжи отвалилась настолько, что едва не ударилась о столешницу.

— Счет, пожалуйста! — окликнул Рубен проходившего мимо официанта.

## Глава 31


Пока Рубен огорчал Анжи, Милтон пытался опробовать недавно изученную систему игры в крэпс. Пока что все шло по плану. Восемь тысяч долларов дались ему уже в начале игры, но критерии Милтона превосходили нормы, принятые среди обычных людей. Впрочем, вокруг уже кучковались другие игроки, уверявшие, что он попал в колею, что от него прямо разит везением. Свыше двух дюжин посетителей норовили прокатиться следом на его удаче, надеясь, что Милтон приведет их к богатству — или по меньшей мере даст отыграть хоть что-нибудь из тех монет, что они успели просадить Джерри Бэггеру.

Со спины на Милтона пышными грудями напирали дамы, они возбужденно отхлебывали коктейли, заодно проливая спиртное ему на сорочку. В довершение всего народ забрасывал Милтона идиотскими вопросами насчет его системы. Наверняка среди обступивших были подставные сотрудники казино, которым поручалось отвлекать удачливого игрока, не давать ему сосредоточиться. И черт с ними! Требуется нечто большее, чем пара надувных сисек и поток тупых вопросов, чтобы помешать Милтону Фарбу.

В тени, разумеется, уже маячил дежурный распорядитель с каменной физиономией. Он представлял собой последнюю инстанцию на случай возникновения каких-либо проблем, и его должностные обязанности предписывали ставить благосостояние казино выше справедливости в отношении игроков. Мир игорного бизнеса не ведает жалости, здесь царит лишь один бог, имя которому Деньги. В конце дня в казино должно оказаться больше наличности, чем было выплачено клиентуре. И сейчас этому распорядителю было не по себе, потому что многолетний опыт научил его распознавать по-настоящему удачливого игрока. «Сегодня „Помпеи“ получат в челюсть», — говорило ему неприятное чувство.

За столом действовало правило минимальной пятидесятидолларовой ставки при максимуме в десять штук. Милтон делал заходы с хирургической точностью. Он давным-давно рассчитал статистические вероятности и сейчас применял эту информацию с великой для себя пользой. Он выкинул семерку при первом броске, то есть в единственно возможной ситуации, когда это число считается безусловно выигрышным. За счет агрессивной первоначальной ставки поднялся на пятьсот долларов и после этого уже не оглядывался назад. Он умело балансировал одновременно заключаемые проходные и побочные пари, максимизируя на пятерках, шестерках и восьмерках, которым уделял высший приоритет, затем на девятках с пятерками и, наконец, на самых лакомых, но и наиболее редких сочетаниях из десяток с четверками, разыгрывая комбинации с изяществом импресарио, который занимается этим десятилетиями. Милтон прищучил — дважды! — увертливую четверку и по одному разу выкинул по восьмерке и десятке. В результате к настоящему моменту он побил свои очки шесть раз подряд, и напряжение лишь нарастало.

Наконец взвинченный распорядитель не выдержал и приказал заменить крупье и дилеров. Понятное дело, текущей команде такой расклад не понравился, и их кислые физиономии не скрывали неудовольствия. Дело в том, что игрок-победитель выкладывает чаевые по окончании серии, и это означало, что им не видать денежек из выигрыша Милтона. И все же приказы распорядителя не обсуждаются. Он делает свою работу, остужая обстановку вокруг стола. С другой стороны, подобные ходы, допустимые с точки зрения правил, всегда крайне непопулярны среди игроков. Из толпы раздались негодующие выкрики.

Распорядитель бросил пару слов в гарнитуру мобильника, и тут же к столу мягко, но целеустремленно шагнули два мощных охранника. Народ немедленно присмирел.

Увы, задумка распорядителя не удалась, потому что Милтон еще трижды набирал выигрышные очки за счет хитроумно сплетенной сети из ставок. Сейчас он поднялся на двадцать одну тысячу. До тех пор, пока хотя бы один из кубиков не скатится с фетра, их запрещено менять, и на данный момент у распорядителя оставался очень скудный набор ходов. Он просто стоял и смотрел, как Милтон продолжает состригать зелень.

Милтон поставил пять сотен на тройку, и вокруг стола воцарилась ошеломленная тишина. Когда это редкое сочетание из единицы и двойки действительно выпало, оно принесло ему выигрыш пятнадцать к одному, превратив пятьсот долларов в семь с половиной тысяч. Теперь Милтон был впереди на тридцать пять штук.

Распорядителя пробил пот, он решил прибегнуть к последнему средству и едва заметно кивнул головой одному из подставных игроков, приписанному к этому столику. Тот немедленно поставил на семерку, другими словами, против Милтона, поскольку теперь метатель проигрывал не только при выпадении любого очка типа крэпс,14 но и семерки. В мире азартных игр существует поверье, что ставка против удачливого игрока генерирует дурную карму, высасывает энергию из игрового стола и заставляет везунчика сойти с дистанции. Зрители тут же неодобрительно стали ворчать в адрес подставного, какой-то мужчина даже пихнул его плечом, однако в дело немедленно встрял один из охранников и притушил этот мини-бунт.

Милтон и глазом не моргнул при явно недружественной попытке казино сбить его с курса. На глазах изумленной толпы он хладнокровно положил горку фишек на штуку баксов в поле с «вагончиками», то есть двумя шестерками. Вместе со «змеиными глазками», или двойкой, это было самое агрессивное из сочетаний, которые только возможны за столом в крэпс — ибо подобная ставка приносила тридцать к одному. Впрочем, коль скоро ее разрешалось делать лишь один раз, Милтон гарантированно терял почти все деньги, если его следующий ход не принесет обе шестерки. Иными словами, штука баксов на «вагончике» выглядела сущим безумием.

Воцарилась абсолютная тишина. У края столешницы не было и квадратного дюйма свободного места, а зеваки толпились в шесть рядов за спинами игроков, жаждая увидеть происходящее. Ничто не проносится по казино быстрее, чем слух о метателе в крэпс, который попал в колею удачи.

Милтон бросил взгляд на распорядителя и сказал:

— Вы как, чувствуете себя везунчиком? Таким, как я?

Прежде чем ошарашенный мужчина смог ответить, Милтон кинул кубики. Они покатились по фетру, ловко оставив в стороне башенки из фишек, и наконец отскочили от дальнего борта.

Секунда напряженной тишины — и всеобщий вопль, слышный и за стенами казино, сотряс воздух. Кубики остановились шестерками вверх. Милтон Фарб только что выиграл тридцать штук баксов, практически удвоив ставку до шестидесяти пяти тысяч. Какой-то мужчина по соседству ликующе гикнул и от души хлопнул его по спине, но слова, слетевшие из уст Милтона в следующую секунду, заставили одобрительные возгласы перерасти в стон разочарования.

— Я выхожу из игры, — сказал он, обернувшись к крупье.

Море лиц вокруг стола скорее подошло бы к похоронам или месту падения пассажирского самолета.

— Давай катай! — взвизгнул какой-то мужчина. — Раз попал в колею, катай до конца!

— Да тут хватит на колледж для моих детей! — крикнул кто-то еще.

Мил тон сообщил:

— Я скорее умен, чем удачлив. Знаю, когда остановиться.

Такого рода правда, изреченная в игорном доме, всегда бывает не к месту.

— Ах ты, сука! — взревел какой-то здоровяк, протискиваясь к Милтону и придавливая его плечо мясистой лапой. — Будешь стоять здесь и катать свои кубики до конца! Ты меня понял, панк вонючий? Да я тут всю ночь бабки терял, пока ты не заявился. Катай, говорю! Ты по…

— Он понял, понял, — произнес новый голос, и куда более могучая рука легла на плечо недовольного.

— Эй! Какого хрена! — Мужчина развернулся со вскинутыми кулаками и замер, уставившись в лицо человека-горы по имени Рубен Родос, который успел уже схватить со стола лопатку для сгребания фишек.

Рубен промолвил:

— Парень закончил игру, так что советую не мешать ему обналичиться — пока я не запихал вот эту штуку в твою жирную жопу.

## Глава 32


Позднее, сидя в баре за выпивкой, Рубен всерьез отчитал Милтона.

— Черт знает что! Сначала блэкджек, потом крэпс… Милтон, я велел тебе слиться с толпой, а не торчать из нее. Ты сильно осложняешь нам задачу, строя из себя акулу игорного мира.

Милтон понуро свесил голову.

— Извини, Рубен, ты прав. Наверное, меня просто занесло. Больше не повторится, обещаю.

— Кстати, ты как вообще собирался обналичиться, не раскрыв себя? Ведь при крупном выигрыше в казино надо заполнять бумажки, указывать имя, адрес, номер соцстрахования… Ты хочешь своими руками дать Бэггеру информацию?

— Рубен, конечно же, я читал про это требование, но собирался использовать фальшивое удостоверение личности. Неужели они могут разбираться в таких делах?

— Да? А если они его пробьют по какой-нибудь базе данных?

— По удостоверению я подданный Великобритании. Власти США не имеют права облагать меня налогом. И я очень сомневаюсь, что казино подключено хоть к какой-нибудь английской базе данных.

Заметно смягчившись, Рубен затем пересказал Милтону, что узнал от Анжи.

— Стало быть, если нам удастся повесить эти преступления на Бэггера, Сьюзен выйдет из-под удара, — кивнул Милтон.

— Легко сказать «повесить»… Тип вроде Бэггера знает, как заметать следы.

— Может, самое время начать их восстанавливать?

— Каким образом?

— Помнишь, Оливер рассказывал нам про некоего Энтони Уоллеса? Бэггер его вычислил и едва не убил в Португалии. Вот и спрашивается: каким же образом он на него вышел?

— Без понятия.

— Сейчас уже довольно поздно, но ты все равно позвони Оливеру и Сьюзен. Пусть она даст тебе всю информацию на Уоллеса. Где он находился, чем занимался… такого рода детали.

Рубен переговорил по телефону, затем повернулся к другу.

— Оливер ее разбудил и задал все эти вопросы. Уоллес жил в гостинице ровно напротив казино «Помпеи». Под вымышленным именем — Робби Томас из Мичигана. Пять футов восемь дюймов, худощавый, темноволосый, смазливый. Его номер выходил на окно офиса Бэггера.

— Вот этого-то я и ждал.

Милтон поднялся.

— Ты куда? — спросил Рубен.

— Через улицу. Есть вероятность, что Бэггер засек за собой слежку из гостиницы Уоллеса. Если так, он решил бы проверить. Именно этим я и собираюсь заняться.

— Каким образом?

— Я не так просто околачивался вокруг Сьюзен. Сиди тихо, я все сделаю.


Гибкий ум Милтона успел выработать детали плана по пути через улицу.

Подойдя к регистрационной стойке, он заявил:

— Я ищу мистера Роберта Томаса. Он должен был остановиться в вашей гостинице. Вы не могли бы позвонить в его номер?

После быстрой проверки по компьютеру дежурный регистратор помотал головой:

— У нас нет гостя с таким именем.

Милтон состроил озадаченную гримасу.

— Странно… Он вместе с моим сыном учился в Мичиганском университете. Мы сегодня ждем его к ужину.

— Мне очень жаль, сэр.

— Может, я ошибся с датой? Номер бронировала секретарша, а за ней такое водится, вечно все путает… Какой ужас, я, наверное, его подвел…

Клерк пощелкал клавишами.

— А вы знаете, у нас действительно останавливался некий Роберт Томас из Мичигана, но это было довольно давно.

— Боже, да я ее уволю, как только вернусь! Почему же он мне не позвонил?

— А кто давал ему ваш контактный телефон?

Милтон судорожно всхлипнул:

— Моя секретарша! Не та дата… наверное, и не тот номер… если она вообще удосужилась его продиктовать.

Клерк бросил на Милтона сочувственный взгляд.

— Надеюсь, Робби хотя бы приятно провел здесь время.

Клерк посмотрел на компьютерный экран.

— Записи показывают, что ему делали массаж. Даже если вы и пропустили с ним ужин, он по крайней мере был доволен.

Милтон рассмеялся.

— Господи, массаж! Я и не припомню, когда у меня был последний сеанс.

— У нас отличный салон.

— А обязательно надо быть вашим постояльцем?

— Да нет. Если хотите, я прямо сейчас для вас договорюсь.

— Мм… знаете что? Пусть будет та же самая массажистка, которая занималась Робертом. Мы с ней поболтаем. Он вообще забавный парень, и я уверен, что она его хорошо запомнила.

Дежурный регистратор улыбнулся:

— Конечно, сэр.

Он набрал номер спа-салона, с кем-то переговорил, и его лицо омрачилось.

— Вот как… А я-то сразу не сообразил, что это она. Хорошо, спасибо.

Он повесил трубку и повернулся к Милтону:

— Боюсь, с той же массажисткой ничего не получится, сэр.

— О, она уволилась?

— Нет-нет. — Клерк понизил голос. — Видите ли… она… скончалась.

— Боже мой! Несчастный случай?

— Извините, сэр, я не могу…

— Понимаю. Какая жалость. Молодая?

— Да. И характер у Синди был очень славный.

— Ужас, ужас…

— Что ж, сэр, вас устроит другая массажистка? Потому что прямо сейчас есть свободное место…

— Ах да, да. С удовольствием… Так вы говорите, ее звали Синди?

— Да. Синди Джонсон.

Часом позже Милтон постанывал под энергичными руками бойкой массажистки по имени Хелен. Впрочем, стоило ему заикнуться про смерть Синди, как Хелен заметно помрачнела.

— Нынче здесь, а завтра, как говорится, там…

— Я слышал, какой-то несчастный случай? — намекнул Милтон позже, сидя в шезлонге, закутавшись в халат и попивая родниковую воду.

Хелен пренебрежительно фыркнула:

— Да как же!

— А вы думаете…

— Я и не собираюсь ничего думать. Не моего это ума дело. Зато ее мать чуть с ума не сошла.

— Ее мать? Несчастная женщина… Ей что же, пришлось приехать в город?

— Чего? А, да нет, Долорес живет здесь. Работает за столом в крэпс, в казино «Помпеи».

— Ого! А ведь я прямо оттуда!

— Мир тесен, — дернула плечом Хелен.

— Несчастная миссис Джонсон, — покачал головой Милтон. — Потерять родную дочь…

— Да уж. Кстати, она теперь миссис Раднор. Синди вроде бы любила своего отчима.

Милтон допил воду.

— Что ж, спасибо за массаж. Будто заново родился.

— Заходите еще, сэр.

## Глава 33


Вернувшись в «Помпеи», Милтон поделился сведениями с Рубеном.

Его друг уважительно присвистнул.

— Черт возьми, Милтон, ты действительно кое-чего набрался от Сьюзен!

Потратив несколько минут и парочку умело размещенных двадцаток, мужчины попали наконец к столику, где работала Долорес. Милтон дал ей мысленную оценку, пока делал вид, что увлечен игрой в крэпс. Худая, с морщинистым лицом и перманентной аурой печали. Через час ее сменили, и Милтон проследовал за ней к столику возле барной секции, где она уселась, рассеянно попивая кофе. Сигарета так и осталась незажженной в ее руке.

— Миссис Раднор?

Женщина вздрогнула.

— Откуда вы знаете мое имя? И в чем дело?

— Извините, — смущенно начал Милтон, — просто несколько месяцев назад я был в городе, и ваша дочь сделала мне самый замечательный массаж.

Губы женщины дрогнули.

— Моя Синди была лучшей из лучших! Она ходила на специальные курсы, ей дали диплом и…

— Да-да, я знаю. Она молодец. И я пообещал, что в свой следующий приезд обращусь именно к ней. Но я туда сходил, и мне сказали, что произошло… А потом любезно назвали ваше имя и где вы работаете…

— А зачем вам все это? — подозрительно спросила женщина.

— Она была настолько мила, что я обещал Синди в следующий раз поставить ей на удачу за столиком в крэпс.

Тут Долорес прищурилась.

— Эй, мистер, уж не вы ли тот самый метатель, который раздел столик номер семь? У меня в тот момент как раз выпал перекур, я и сходила посмотреть. Все только об этом и жужжали.

— Да, тот самый. — Он достал бумажник. — Так что хотел бы теперь вернуть вам долю Синди.

— Сэр, вы совершенно не обязаны…

— Я дал ей слово.

Милтон протянул женщине двадцать сотенных купюр.

— Боже мой… — прошептала Долорес и попыталась оттолкнуть его руку, но Милтон продолжал настаивать, пока она не убрала деньги себе в кармашек.

— Ваше появление и вот эти деньги — единственная хорошая вещь, которая случилась со мной за очень долгое время…

Милтон поспешил протянуть салфетку из вазы на столике. Долорес промокнула глаза и высморкалась.

— Спасибо, — сказала она.

— Могу ли я вам чем-то еще помочь, миссис Раднор?

— Зовите меня просто Долорес. Вы и так сделали чудо.

— Хелен из спа-салона упомянула, что произошел несчастный случай. Автомобильная катастрофа, да?

У женщины окаменело лицо.

— Якобы случайная передозировка… Бред! Моя девочка в жизни не прикасалась к наркотикам! Я-то знаю, потому что сама в молодости грешила. Торчок торчка за версту видит. Синди никогда не употребляла.

— А отчего же они так решили?

— Нашли какие-то следы в организме. И пакетик крэка за кроватью. Бац — она для них сразу наркоманка. Но я-то знаю Синди! И она видела, что эта дурь со мной в свое время сделала. Я потом завязала, нашла себе работу… а теперь вот оно что… Нет теперь моей девочки… — Долорес вновь принялась шмыгать носом.

— Мне очень, очень жаль…

Милтон оставил ее и заторопился назад к Рубену.

— Смотри: Синди делает массаж Тони Уоллесу, он же Робби Томас. Уоллеса чуть ли не до смерти забивает Бэггер, а сама Синди умирает от случайной передозировки, хотя возникает впечатление, что сама она наркотики никогда не употребляла.

— Вряд ли это совпадение, — изрек Рубен.

— Полагаю, ее убил Бэггер. Порыскаю-ка я на веб-сайте этого казино. Может, сыщется задняя дверь, через которую удастся пролезть.

Он покинули «Помпеи», так и не заметив человека в строгом костюме, который наблюдал за беседой Милтона и Долорес. Мужчина бросил в портативную рацию: «У нас проблемы. Соедините меня с мистером Бэггером».

## Глава 34


Ранним утром следующего дня Гарри Финн вновь стоял в толпе, на сей раз в связи с порученным официальными заданием. Вполуха прислушиваясь к экскурсоводу, он то и дело мысленно возвращался к своей матери, хрупкой женщине с несгибаемой волей. История, которую она ему рассказала — в сотый раз! — касалась Рейфилда Соломона, отца Гарри Финна. Соломон отличался неистощимой любознательностью и непоколебимым кодексом чести. Он десятилетиями трудился ради вящего блага отечества, заслужив себе репутацию не только истинного патриота, но и человека, умевшего добиваться результатов и находить ответы там, где все остальные ничего не видели. Потом он полюбил будущую мать Гарри Финна, они поженились. Родился сын — и тут дела пошли по-другому.

Отец погиб якобы от собственной руки, в приступе невыносимых угрызений совести. Мать считала иначе.

— Все это ложь, — повторяла она вновь и вновь. — Ни крошки правды. Ни обо мне, ни о нем. Они убили его по каким-то своим причинам.

Финн знал суть этих причин, потому что мать буквально вбила их ему в голову. Служба Рейфилда Соломона на благо страны была позабыта, его честное имя облито грязью. Но больше всего мать Финна мучил не позор, несправедливо обрушившийся на семью, а тот факт, что любимого человека она потеряла много раньше, чем следовало бы.

— Отец этого не заслужил, — говорила она Финну. — И виновные должны ответить.

Впервые рассказ матери он услышал в возрасте семи лет, вскоре после смерти отца. Мальчик был ошеломлен, его еще формировавшееся чувство справедливости получило сильнейший удар. Вплоть до сегодняшнего дня он продолжал внутренне изумляться, как можно уничтожить человека, за которым нет никакой вины.

Финн усилием воли отогнал от себя эти мысли и сосредоточился на поставленной задаче. В толпу экскурсантов затесались еще три участника группы. Двое из них были курсантами-стажерами, которых выдернули из-за письменного стола для полевой практики. Третьей была женщина, почти столь же квалифицированная в этом деле, как и сам Финн.

Благодаря ожесточенным спорам, шантажу и прочим фокусам своей профессии они сумели-таки получить билеты на экскурсию в почти законченный Туристический центр Капитолия. Собственно комплекс, занимавший три этажа и чуть ли не шестьсот тысяч квадратных футов площади, располагался под восточным сектором территории. Размеры Туристического центра превышали сам Капитолий, и архитекторы не хотели, чтобы современная постройка подавляла историческое здание своими масштабами. Центр включал в себя магазины сувениров, зону общепита, главный холл, выставочную площадку, зрительный зал и прочие атрибуты, носившие как чисто функциональный, так и символический характер, не говоря уже о давно ожидаемом дополнительном пространстве для работы палаты представителей и сената. После его открытия сюда будут ежегодно наведываться миллионы туристов со всего света. К тому же в полном соответствии со звездной репутацией Вашингтона по части эффективности график проекта оказался просрочен лишь на один год, да и за строительство переплатили всего-то несколько сотен миллионов долларов.

Больше всего Финна заинтриговали два элемента: во-первых, соединительный туннель между турцентром и собственно Капитолием, а во-вторых, служебный въезд для грузовиков.

У каждого члена группы была с собой цифровая камера, встроенная в пуговицу, и они методично, байт за байтом снимали информацию о подземном комплексе. Незаконченные туннели и коридоры вели в разных интересных направлениях, которые позднее очень даже пригодятся Финну и его команде.

Он задал экскурсоводу несколько невинных вопросов. На самом деле, как и в случае телефонного фрикинга, эти вопросы были специально подобраны с целью извлечения информации, которую экскурсовод ни за что бы не выдал сознательно. Следуя подсказке, другие оперативники продолжили цепочку, выуживая еще больше сведений. Если соединить все вместе, то экскурсия, проведенная ничего не подозревающим сотрудником, дала почти всю необходимую информацию для захвата Капитолия и находящихся в нем людей.

«Да ты же лучший друг террористов!» — сказал про себя Финн в адрес незадачливого экскурсовода.

Выйдя на улицу, он бросил внимательный взгляд на бронзовую Статую вооруженной свободы, которой увенчивался купол Капитолия. Ничего так идея, симпатичная. С другой стороны, Финн не был уверен, заслуживают ли работающие здесь люди столь замечательной эмблемы, потому что — по крайней мере в его глазах — они меньше всего думали о таких понятиях, как свобода, правда и честь.

Затем группа собралась в малолюдной закусочной на проспекте Независимости, чтобы обсудить результаты и сделать новые добавления к своему плану атаки на Капитолий.

— Похоже, конгрессмены предпочитают перестраховаться, — заметил один из членов команды. — Потому что наша операция обойдется Дядюшке Сэму в приличную сумму.

— Очередная капля из федерального бюджета, — бросила оперативница. — Ладно, Гарри, пора в офис. Мне еще надо фрикингом заниматься для Пентагона.

— Тогда возвращайся, — сказал Финн. — А мне нужно кое-что доделать.

Он оставил их сидеть за столиком, а сам направился в Сенаторский корпус имени Харта, самый крупный и новый из трех комплексов, которые заботились о нуждах сотни американских сенаторов и их сотрудников. Финн только головой крутил, не понимая, каким образом сто человек не могут найти себе достаточно места на двух миллионах квадратных футов административных корпусов имени Харта, Расселла и Дирксена. В конце концов получалось по двадцать тысяч футов на каждого сенатора. И тем не менее политики настаивали на новых, еще более дорогостоящих проектах, которые потребуют еще больше налоговых долларов.

Сенаторский корпус, расположенный на перекрестке Второй улицы и проспекта Конституции, был назван в честь Филипа Алоизия Харта, сенатора от Мичигана, который скончался в 1976 году. Покойный Харт, как о том свидетельствовала мемориальная табличка над главным входом, был человеком «неподкупной честности».

«Наверное, сегодня ему было бы очень одиноко в Капитолии», — невольно подумал Финн.

Он прошелся взглядом по интерьеру здания, восхищаясь девяностофутовым центральным атриумом с его важнейшим элементом: кинетической композицией «Горы и облака» прославленного Александра Колдера. Скульптор прибыл в Вашингтон в 1976 году, чтобы внести последние штрихи в свое детище, которое поражало исполинскими масштабами — наиболее высокий горный пик достигал отметки пятьдесят один фут, — и той же самой ночью умер. Прекрасная, хоть и мрачная иллюстрация старой поговорки: «Вашингтон вреден для здоровья».

Хотя в корпусе имени Харта размещались кабинеты более чем полусотни сенаторов, Финна интересовал только один: Роджер Симпсон из замечательного штата Алабама.

Местная охранная система — даже после событий 11 сентября — была, надо полагать, чьей-то неумной шуткой. Стоило пройти сквозь рамку металлоискателя, как тебе предоставлялась практически неограниченная свобода передвижения. Финн вышел из лифта на этаже, где располагался оплот сенатора Симпсона. Пропустить его было сложно: возле входа в офис стоял флаг Алабамы. Не заходя за стеклянную дверь, он сделал микрокамерой несколько снимков внутреннего устройства помещения, уделив особое внимание молоденькой секретарше. Гарри не упустил из виду и прочие особенности на этом этаже и уже собирался уходить, когда дверь распахнулась и из кабинета вышел сам сенатор в сопровождении немалочисленной свиты.

Роджер Симпсон был высоким — почти шесть футов пять дюймов — и подтянутым мужчиной. Его светлые волосы были тронуты сединой, и в целом от него исходила невозмутимая рассеянность человека, который привык к беспрекословному повиновению и знает, что другие люди будут соблюдать границы его личного пространства.

Двери лифта распахнулись, из кабинки вышла высокая блондинка. Завидев ее, Симпсон улыбнулся и шагнул вперед, на секунду обняв женщину, а та, в свою очередь, клюнула его в щеку, дав Финну понять, что все эти жесты пусты и рассчитаны лишь на показной эффект. Перед ним стояла миссис Симпсон, бывшая «Мисс Алабама» с дипломом от одного из колледжей «Лиги плюща».

Тут рядом с Симпсоном Финн заприметил двух мужчин. Они носили по наушнику, были вооружены и, по-видимому, относились к Секретной службе. Симпсон наверняка принял и другие меры предосторожности, в особенности после безвременной кончины бывших сотрудников «Трех шестерок» и Картера Грея. Впрочем, план Финна и не предусматривал прямую атаку на Симпсона. Единственной проблемой была фотография Рейфилда Соломона. Симпсон должен был узнать, по какой причине его жизнь подошла к концу. Ну да ничего, Финн что-нибудь придумает, не в первый раз.

Не привлекая к себе внимания, он покинул Сенаторский корпус.

## Глава 35


Стоун поднялся рано, однако Аннабель уже сидела внизу перед камином, попивая горячий чай. Войдя в комнату, он ей кивнул, затем осмотрелся, ожидая увидеть других постояльцев.

— Здесь только мы, — сухо сказала она. — Завтракать будете?

Они поели в застуженной комнатке рядом с крохотной кухней. Аннабель едва смотрела в тарелку, в то время как Стоун вовсю поглощал яичницу и тосты.

— После вчерашнего звонка от Милтона и Рубена были какие-то весточки? Что-нибудь еще им удалось обнаружить?

— Пока нет, но я уверен, что они будут держать нас в курсе.

Едва он допил кофе, как Аннабель поднялась.

— Готовы?

— Мы едем к тому дому?

— Нет. Его снесли, выстроив взамен какое-то чудовище. Впрочем, ознакомиться с местностью не помешает.

Ее щеки горели лихорадочным румянцем, взгляд гулял. «Уж не заболела ли?» — подумал Стоун.

Словно в ответ на его мысли, Аннабель промолвила:

— Я в порядке. Просто не выспалась.

Полчаса спустя они стояли возле того места, где некогда убили мать Аннабель.

— Ну вот, здесь все и случилось. Точнее, не здесь конкретно, а… Мама жила в маленьком коттедже…

Нынешний дом никак нельзя было назвать маленьким. Он словно сошел с обложки журнала «Архитектурный дайджест»: десять тысяч квадратных футов, черепичная кровля, кокетливые башенки — и вид из окон прямо на океан.

— Как давно коттедж снесли? — спросил Стоун.

— Шесть лет назад. Почти сразу после ее гибели. Земельный участок возле моря однозначно побивает любые истории насчет жестоких убийств.

— Ясно. Итак, как именно вы собираетесь осуществить ваш план?

— Предлагаю прикинуться отцом и дочерью… Вы только не обижайтесь, но пусть все считают, что вы пенсионер и подыскиваете себе приличный дом. Найдем местного риелтора и начнем задавать вопросы.


Аннабель и Стоун шли за невысокой темноволосой женщиной, телосложением напоминавшей пивную бочку, и разглядывали фасад одного из выставленных на продажу коттеджей. Лишь три дома отделяли его от того места, где мать Аннабель по милости Джерри Бэггера получила пулю в голову.

— Ой, папочка, как здесь здорово! — ворковала Аннабель, пока они осматривали большое, но сильно запущенное строение. — Даже не понимаю, почему никто его до сих пор не купил!

— Во-первых, уж слишком он здоровенный. А во-вторых, здесь требуется куча ремонтных работ, — твердо ответил Стоун.

— Ну, папа, — продолжала гнуть свое Аннабель. — Смотри, окна прямо на море. Ты ведь давно мечтал подыскать себе такой домик, только он все никак не попадался… А вид-то какой!

Оливер обернулся к риелторше.

— Я заметил, что на том конце улицы стоит отличный коттедж в прекрасном состоянии. Вы не знаете, они согласятся его продать?

— А, Макинтоши? Да нет, не думаю.

Вмешалась Аннабель:

— Как-как вы сказали? Макинтоши? Что-то знакомое… Знаете, я даже помню ту семью, которая раньше там жила. Ну, знакомство не близкое, конечно, а так… друзья друзей. Хотя однажды я к ним заходила. Мы даже поэтому-то сюда и заехали. До сих помню, как там все уютно выглядело.

— Я здесь очень давно работаю. Вы их имена не припомните?

Аннабель нацепила задумчивую маску.

— То ли Коннор, то ли Конуэй. Хотя нет… Конрой. Точно. Конрой!

— Неужели Тэмми Конрой? — нахмурилась риелторша.

— Пожалуй… да. Теперь вспомнила. Высокая, сухощавая женщина с рыжими волосами.

Лицо толстушки перекосилось.

— Тэмми Конрой, Господи Боже… Вы уверены?

— Да, конечно, а что? — вздернула бровь Аннабель.

— И вы хорошо ее знали?

— Да нет, я же говорю: друзья друзей. А что случилось-то?

— Ну, вы все равно наверняка узнали бы… В общем, несколько лет назад Тэмми Конрой погибла в том маленьком коттедже, который стоял в конце улицы, пока его не снесли.

— Погибла?! — Аннабель вцепилась Стоуну в руку.

Оливер сказал:

— В каком смысле «погибла»? Из-за несчастного случая?

— В том-то и дело, что ее убили. — Женщина поперхнулась и тут же поспешила добавить: — Но с той поры у нас никаких новых убийств не было! Здесь очень безопасный район!

— А убийц поймали? — опасливо поинтересовалась Аннабель.

Риелторша смутилась еще больше.

— Да нет… никого так и не нашли.

Стоун заявил:

— Черт возьми, да этот тип, может, до сих пор там, только поджидает нового шанса. Может, его заклинило на этот район, может, он против него что-то имеет. На свете встречаются вещи куда более странные.

— Нет-нет, вряд ли дело в этом, — запротестовала риелторша. — До той женщины, которую убили, здесь жила одна старушка вдова. Когда она скончалась, ее сын продал дом мистеру Конрою. Я сама и выступала от имени продавца.

— А может, это ее муж сделал? — предположила Аннабель. — В смысле, она была замужем, а сколько мы слышим про преступления на бытовой почве! Ужас!

— Да, муж-то имелся, вот только имени его сразу не вспомню… Но мне кажется, он к моменту убийства сам куда-то делся. Да и полиция по крайней мере никогда не называла его среди подозреваемых. Тэмми была довольно скрытной. Кажется, у нее и детей-то не было. Но все это случилось очень давно, как я уже говорила, район у нас очень безопасный. Ну, будете смотреть дом изнутри?

После непродолжительной экскурсии по коттеджу они взяли визитку риелторши и пообещали перезвонить.

По дороге Аннабель извлекла из кармана пальто коричневый шарф и сидела, теребя его в ладонях.

— Что это?

— Подарок от матери. На мой день рождения. Последняя вещь, которую я от нее получила.

— Аннабель, я искренне вам сочувствую.

Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

— Я ведь даже на похороны попасть не смогла. Донеслись слухи, что к этому причастен Бэггер и что мой отец, как обычно, умудрился унести ноги. Поэтому я знала, что Бэггер будет следить… До сих пор не могу сходить на ее могилку…

— Думаете, ваш отец умер?

— Скажем так: мечтаю об этом.

Впереди на светофоре переключился сигнал, и Стоун остановил машину. Аннабель бросила рассеянный взгляд за окно на какого-то высокого мужчину, вышедшего из бара, — и тут ее лицо окаменело.

— Что такое? — встревожился Стоун.

— Тот человек… который вышел из бара через дорогу… — прошептала она.

Стоун бросил туда взгляд.

— Так, и что?

— Это мой отец, Пэдди Конрой…

## Глава 36


— Оливер, давайте к тротуару! — скомандовала Аннабель.

— Вы что затеяли?

— Пока ничего, просто стараюсь, чтобы не вырвало… — Она прильнула к «торпеде», не сводя глаз с отца. — Господи, ну точь-в-точь как привидение увидела!

Она медленно выпрямилась и смахнула пот с влажного лба.

— Что будем делать? — спросил Оливер.

— Не знаю. Меня словно контузило…

— Ладно, тогда беру дело в свои руки. Я за ним прослежу. Может, извлечем что-нибудь полезное.

— Из-за этой скотины умерла моя мать…

Аннабель до того сильно стиснула подлокотники, что у нее побелели пальцы. Оливер успокоительно похлопал ее по плечу.

— Я все понимаю. Конечно, вы пережили огромное потрясение, узнав, что, во-первых, ваш отец до сих пор жив, а во-вторых, находится прямо здесь. Но надо держать себя в руках. К тому же я не верю, что он тут оказался по чистой случайности. А вы как считаете?

Она молча помотала головой.

— Стало быть, предлагаю за ним проследить. Вы как, готовы к такой работе? Или предпочитаете пока что вылезти из машины? Я вполне способен справиться в одиночку.

— Нет-нет, я тоже приму участие, — отрывисто бросила Аннабель. После чего добавила, на сей раз более спокойным тоном: — Я уже в порядке, Оливер. Спасибо. — Она благодарно пожала ему локоть.

Из окна машины они наблюдали за тем, как Пэдди Конрой залезает в обшарпанный пикап, припаркованный на улице.

Поездка заняла едва ли десяток минут. В пригородном районе пикап свернул с шоссе и миновал кованые въездные ворота.

Стоун выждал некоторое время, затем тоже въехал на территорию кладбища «Святая гора». Через несколько минут они вышли из машины и крадучись пробрались к небольшой куще деревьев. Из этого укрытия хорошо было видно, как Пэдди, обойдя несколько участков, остановился возле невысокого могильного холмика. Расстегнув пальто и вынув несколько цветков, он встал на колено и положил их на землю.

Затем снял шляпу, обнажив плотную седую шевелюру, и переплел пальцы, как в молитве. Один раз со стороны коленопреклоненного мужчины донесся протяжный, громкий стон.

— Могила вашей матушки? — спросил Стоун.

Аннабель сухо кивнула.

— Мне не довелось самой здесь постоять, но местонахождение я заранее узнала.

— Он, похоже, очень страдает.

— Для очистки совести за содеянное. Ублюдок проклятый! Ни капли не изменился.

— Всякое бывает, — возразил Стоун и шагнул вперед.

Аннабель схватила его за руку.

— Вы куда собрались?

— Хочу проверить вашу теорию.

Не успела она вымолвить и слово, как Оливер вышел на открытое место и направился в сторону Пэдди. По пути он несколько раз останавливался и читал надписи на надгробиях, пока не оказался неподалеку от пожилого мужчины, который к этому времени успел разрыдаться, так и не поднявшись с колен.

Стоун мягко промолвил:

— Извините, я не хотел вам мешать. Просто уже несколько лет не был на могиле тетушки и пришел сегодня почтить ее память…

Пэдди вскинул глаза, обтер широкое лицо носовым платком.

— Ничего, приятель, тут вход свободный.

Стоун тоже встал на колени перед выбранным надгробием, не забывая держать Пэдди в поле своего периферийного зрения.

— Такое впечатление, что кладбища забирают у тебя энергию, правда? — негромко спросил он.

Пэдди кивнул.

— Как наказание, накладываемое на живых. И предупреждение.

— Предупреждение? — Оливер повернулся к нему.

Пэдди Конрой, похоже, доживал последние дни. Это было заметно по серому оттенку кожи, ввалившимся щекам, изможденному виду, дрожащим ладоням…

Пэдди еще раз кивнул.

— Вы только взгляните на могилы. — Он поднял слабую руку. — Они ждут, когда Всевышний сойдет к ним и каждому скажет, куда идти. Они ждут…

— В рай или ад, — кивая, подхватил Стоун.

— Вы игрок?

Стоун молча помотал головой.

— А я вот всю жизнь провел, ставя то на одно, то на другое. Как по-вашему, много игроков попадет на небеса?

— Надеюсь, больше, чем тех, кто пойдет вниз, — пожал плечами Стоун.

— Вот и проиграли бы, это уж точно.

— Хотите сказать, плохих людей больше, чем хороших?

— Взять хотя бы меня. Прямо сейчас мог бы выбрать местечко поближе к углям. Тут и вопроса нет, куда мне лежит дорога…

— Натворили дел, о которых сожалеете?

— Сожалею? Эх, мистер, если б за каждое мое сожаление давали по доллару, я потягался бы с самим Биллом Гейтсом.

Пэдди потянулся вперед и поцеловал надгробие.

— Прощай, моя дорогая Тэмми. Спи спокойно.

Он встал на дрожащие ноги и надел шляпу.

— А вот она попадет в рай. И знаете почему? — Стоун помотал головой. — Потому что она святая. Потому что терпела меня. Петр-ключник встретит ее с распростертыми объятиями. Жаль только, я этого не увижу.

## Глава 37


Джерри Бэггер стоял у окна номера-люкс фешенебельного отеля, всерьез подумывая о том, что следовало бы поднять гостиничные расценки в «Помпеях». С его точки зрения, вид на Белый дом не стоил штуки баксов за ночь. Пока он разглядывал жилище президента, один из команды телохранителей, Майк, вошел в комнату.

— Мистер Бэггер, мы не решились вас будить, но поздней ночью поступил звонок из казино. Какой-то тип разговаривал с Долорес.

Бэггер развернулся к нему всем корпусом:

— Разговаривал? О чем?!

— По крайней мере имя ее дочери пару раз прозвучало.

— Синди… — медленно процедил Бэггер. — Должно быть, Долорес еще не утихомирилась… И кто этот тип? Коп? Федерал?

— Мы его сейчас пробиваем. Да, и еще с ним был какой-то здоровяк. За ними отправили «хвост». Эти двое остановились в сарае неподалеку от нашего квартала.

— Выяснить все, да поживее.

— А если он все-таки коп?

— Дашь мне знать, и уж тогда решим. Замочить копа — дурная карма. Хлопнешь одного, а на его месте вырастет целая кучка. То же самое с федералами. Короче, не спускать глаз. Пошныряйте кругом, может, он еще куда-то наведывался. — Бэггер сел за стол, провожая охранника взглядом. — Постой. Скажи-ка, Майк, тот сектант-республиканец перезванивал?

— Нет, сэр.

— Не могу отделаться от мысли, что он врал мне напропалую.

— Сэр, я не знаю ни одного человека, у которого была бы столь же тонкая интуиция, как у вас.

«И все же недостаточно тонкая. Аннабель Конрой взяла меня за яйца и выжала досуха».

— Сэр, нам следует с ним побеседовать?

Бэггер покачал головой:

— Не сейчас. Только выставить наблюдение. Хочу знать, куда ходит любитель редких книжек по ночам.

— Получается, мы в Вашингтоне проведем еще некоторое время?

Бэггер бросил взгляд за окно.

— Отчего бы и нет? Я как-то даже полюбил этот городишко, что ли… — Он показал на Белый дом. — Взгляни, Майк. Там живет президент, самый могучий сукин сын на белом свете. Один его кивок — и целая страна получает горсть ядерных пилюль. Как-то не так ему отрыгнется — и фондовый рынок обрушивается на тысячу пунктов. Его окружает целая армия. Чего пожелает, то и получает. — Бэггер щелкнул пальцами. — Раз, и готово. Превратить вам Овальный кабинет в отсосочную? Пожалуйста. Желаете налоговых поблажек для богачей? Тянет вторгнуться в чужую страну? Пощипать чью-нибудь королеву за ляжку? Ради Бога, все для вас… Потому как он — Хозяин. И я это уважаю. Чувак делает всего-то четыре сотни штук в год, но его соцпакет дико хорош, а личный самолет раз в десять больше моего. И все же когда он оставит президентский пост… Знаешь, что с ним будет, Майк?

— Что, сэр?

— Едва он покинет свое место, как превратится в ничто. А я по-прежнему останусь Джерри Бэггером.

## Глава 38


Младшенький, Патрик, размахнулся — и промазал по мячу, который летел на уровне глаз.15 Вокруг Финна простонали другие родители. Третий страйк, игра окончена. До этого сам же Патрик свел вничью на втором иннинге и выиграл очко на домашней базе, а теперь… Десятилетний парнишка уныло брел к скамейке, волоча биту по траве, пока противник торжествовал победу. Тренер команды Патрика выступил с ободряющей речью, ребята перекусили захваченными из дома бутербродами, что для многих из них означало кульминацию всей игры, и родители принялись отлавливать своих будущих чемпионов для поездки домой.

Патрик до сих пор сидел на скамейке, не сняв ни шлема, ни перчаток, словно поджидал очередного вызова, чтобы на этот раз уж точно послать отбитый мяч над ограждением. Финн рискнул присесть рядом.

— Ты отлично выступил, Пат, — сказал он, протягивая сыну пакет с чипсами и оранжевую банку газировки. — Я тобой горжусь.

— Отец, я получил страйк-аут… вся игра коту под хвост. Подвел команду…

— Но до этого ты дважды делал удачные вылазки, плюс три отбива. И ты что, забыл, как сумел украсть базу? Да одно это трех пробежек стоит! — Он пожал парнишке плечо. — Нет, ты показал хорошую игру. Просто не все подряд удается выигрывать, вот так.

— Ага, и сейчас ты мне скажешь, дескать, проигрыш только закаляет характер…

— Ну, положим, так оно и есть. Хотя успокаиваться нельзя. Никто не любит вечного неудачника. — Гарри шутливо хлопнул сына по шлему. — Если не хочешь чипсов, я их у тебя заберу. — Он потянул пакет к себе.

— Эй, это мое! Я их заработал.

— О-о? А как насчет «подвел свою команду»?

— Да если б не я, счет вообще был бы разгромным!

— Ну наконец-то! Сообразил-таки. Я знал, что где-то у тебя есть мозги, которыми славится наша фамилия. — Он постучал костяшками по шлему. — Давай-ка снимай, а то ты и так уже вполне «твердоголовый».

— Отец, спасибо за поддержку…

— Перекусим по пути домой?

Патрик удивился:

— То есть только мы с тобой?

— Ну да.

— А Дэвид не обидится?

— Твоему брату тринадцать. Сейчас ему не так уж и хочется ходить с папой за ручку. Я для него перестал быть славным… или как там, клевым? Да-а… Лет через десять его отношение резко переменится, — когда наступит пора платить по студенческим займам. Не сможет найти себе работу, — и я снова стану замечательным, гениальным отцом.

— А я и так знаю, что ты гениальный. И клевый.

— Вот это-то мне в тебе и нравится.

Направившись в сторону припаркованного автомобиля, Финн посадил сына себе на плечи и перешел на бег. Добравшись до стоянки, он спустил парнишку на асфальт и с трудом перевел дух.

Заливаясь смехом, Патрик спросил:

— Зачем ты меня все время на себе таскаешь?

Улыбка сползла с лица Финна, а глаза слегка увлажнились.

— Потому что довольно скоро уже этого не смогу. Ты вырастешь.

— А что, это так важно? — спросил Патрик, хрупая чипсами.

Финн тем временем открыл дверцу и швырнул в салон спортивную сумку сына.

— Да. Хотя в полной мере ты это поймешь, когда сам станешь отцом.


Они сидели в бургерной в миле от дома.

Патрик восторженно заявил:

— Обожаю такую еду. Сплошной жир!

— Вот и радуйся, пока можешь. Доживешь до моих лет, увидишь, что это не так уж и хорошо.

Патрик кинул в рот очередную горсть жареной картошки.

— Как там бабушка? Мама говорит, ты к ней только что ездил.

— Нормально. Ну-у… может, чуть похуже.

— А почему мы к ней перестали ездить вместе?

— Не уверен, что тебе захочется видеть ее в нынешнем состоянии.

— С ней было весело, даже когда она разговаривала немного странно.

— Да, с ней было весело… — негромко повторил Финн, уставившись на недоеденный чизбургер. Его аппетит внезапно улетучился. — Может быть, мы ее скоро увидим.

— А знаешь, она не очень-то похожа на ирландку.

Финн подумал про высокую широкоплечую женщину с резко очерченными скулами и ввалившимися щеками, которые были характерны для того поколения выходцев из Восточной Европы. С трудом верилось, что эта женщина и стала той сморщенной старушкой. Сын прав, она мало похожа на ирландку. Потому что никогда ею и не была. Да и Финн скорее пошел в мать, чем в отца.

— Из Ирландии вовсе не она, а твой дедушка. — Ему не нравилось врать собственному сыну, однако в некоторых обстоятельствах правду раскрывать нельзя. К тому же отец был настоящим ирландским евреем.

— Тоже клевый, да?

— Очень.

— Хм. Жаль, что я его не знал.

«И мне жаль», — подумал Финн.

— Так откуда там бабушка, ты говоришь?

— Ну, вроде как отовсюду, — туманно ответил Финн, крутя руками в воздухе.


Мэнди встретила их на пороге. Отправив Патрика переодеваться, она сказала:

— Гарри, ты не забыл, что завтра тебе надо прийти к Сузи в класс? У них урок по профессии родителей.

— Мэнди, я уже говорил, что мне эта идея поперек горла.

— Да, но родители других детей не отказываются. Мы не можем допустить, чтобы Сузи так выделялась. Я бы сама сходила, но возня на кухне, уборка квартиры и поездки туда-сюда мало смахивают на настоящую профессию.

Он поцеловал жену.

— Только не в моих глазах. Твоя работа труднее всех прочих.

— Гарри, придется идти. Иначе Сузи сильно расстроится.

— Радость моя, я тебя прошу… Сходи сама, а?

— Ладно. Вот сам сейчас ей об этом и скажешь. Иди-иди. Она ждет в постели.

С этими словами Мэнди вышла из прихожей, оставив Финна стоять возле входной двери. Мучительно простонав, он стал подниматься по лестнице.

Сузи сидела в кровати, окружив себя забором из мягких игрушек — общим числом одиннадцать штук, — без которых она категорически отказывалась засыпать. Девочка называла их «ангелы-хранители». Еще десяток выстроился на полу, и эти игрушки носили звание «рыцари Круглого стола».

Ее крупные голубые глаза не отрывались от лица Гарри, когда она перешла прямиком к нужному вопросу:

— Папочка, ты завтра придешь?

— Я только что разговаривал об этом с мамой…

— Сегодня к нам приходила мама Джимми Поттса. Она морской би… биолог. — Девочка медленно произнесла трудное слово, почесывая щеку. — Я не совсем поняла, как это, но… Знаешь, она принесла с собой живую рыбку!

— Здорово.

— Ты тоже что-нибудь принеси, ладно? Я им всем-всем уже рассказывала про тебя.

— Постой. Что ты рассказывала?

Сузи понятия не имела, чем занимается ее отец…

— Ну, что ты солдат.

— А, да… правильно. Я был военным моряком.

— Вот я всем и говорила, что ты был моряком. И еще моржом, — добавила она, важно надув щеки.

Финн едва не рассмеялся, пока терпеливо разъяснял, что он никакой не «морж», а скорее «морской котик» или даже «тюлень», хотя на самом деле это означает «боевой пловец-диверсант».

— Кстати, малыш, в нашем районе очень много бывших военных, так что эта профессия вовсе не такая интересная…

— Зато ты будешь интереснее всех! Папочка, я знаю! Приходи, пожалуйста! — Дочь подергала отца за рукав, затем повисла на шее.

Какой отец способен сказать «нет» в таких обстоятельствах?

— Хорошо, детка, я приду.

Когда он выключил свет и уже стоял в дверях, Сузи сказала:

— Папочка, а можно кое-что спросить?

— Да?

— Когда ты был солдатом, ты кого-нибудь убивал?

Финн оперся спиной о дверной косяк.

Сузи тем временем добавила:

— Потому что Джои Менкель говорит, будто его папа убил много-много плохих людей в Ираке. И он работает солдатом. Значит, ты тоже?

Финн присел к дочери на постель, взял ладонь девочки в свою руку и медленно произнес:

— Малыш, когда идет война, люди страдают, и это очень плохо. Но солдаты делают больно только потому, что стараются защитить себя и свою страну, где живут их семьи.

— Значит, ты тоже? — упорно настаивала она.

— Увидимся завтра в школе. Засыпай поскорей.

Он поцеловал ее в лоб и чуть ли не бегом кинулся из комнаты.

Минутой позже Финн был уже в гараже. Здесь у него стоял оружейный сейф, весивший почти тысячу фунтов и оборудованный обычным запорным механизмом, комбинационным замком, а также биометрической блокировочной системой, которая позволяла открывать дверь только ему. Финн отпер сейф и достал из него небольшой ящик, также снабженный механическим и комбинационным замками. Открыв крышку, он вынул папку с бумагами и перенес ее на верстак. Досье содержало фотографии и различные отчеты, которые всякий раз вызывали в нем приступ почти неконтролируемой ярости. Он прочитал вслух: «Подозреваемый в предательстве Рейфилд Соломон совершает самоубийство в Южной Америке».

Вспоминая, как опозорили отца, Финн и сегодня испытывал ярость, однако на сей раз она была иной, а все благодаря вопросу маленькой девочки: «Папа, ты кого-нибудь убивал?»

Он убрал досье на место, запер дверь и погасил свет. Однако в дом не вернулся, а пошел на улицу и пробыл там до полуночи. К моменту его возвращения все уже утихомирились и глубоко спали. Жена давно успела привыкнуть к его ночным прогулкам вокруг квартала. Он скользнул в комнату Сузи, присел рядом на кровать и молча смотрел, как у нее вздымается и опускается грудь, пока она прижимает к себе одного из «ангелов-хранителей».

С приходом рассвета Финн покинул комнату дочери, принял душ, побрился и морально подготовился к походу в школу, чтобы рассказывать там, что такое солдат.

Пока он шел по коридору к тому помещению, где сидела его дочь-третьеклассница, в ментальной стене, что отделяла Гарри Финна от профессионального убийцы, появилась крошечная трещинка. Вряд ли он сам это почувствовал. Гарри открыл дверь и чуть не упал под напором восторженной дочери, бросившейся к нему через всю комнату.

— Это мой папа! — гордо объявила она одноклассникам. — И он тюлень, а вовсе не морж. И еще он очень хороший человек.

«Ой ли?» — подумал Гарри Финн.

## Глава 39


Стоун вкратце пересказал Аннабель свой разговор с ее отцом и добавил:

— Боюсь, он одной ногой стоит в могиле.

— Рада слышать.

— И, сдается мне, испытывает искренние угрызения совести за то, что случилось с вашей матушкой.

— Вот уж сомневаюсь!

— Хотите, мы за ним проследим?

— Меня тянет его убить.

— Ладно, что теперь? Очередная шпионская вылазка в город?

— Нет, лучше просто вернуться в гостиницу. Мне надо выпить.

Стоун высадил ее возле пансионата, а сам поехал назад. Он катил по немногочисленным улочкам городка, пока не увидел знакомый пикап, припаркованный возле тротуара. По-видимому, отца и дочь осенила одна и та же идея. Стоун вылез из машины и зашел внутрь.

В баре было грязно и темно, за стойкой сидел только один посетитель с кувшином пива. Стоун пристроился возле Пэдди, который едва удосужился поднять на него глаза.

— Похоже, после кладбищ разыгрывается жажда.

Пэдди бросил в его сторону косой взгляд и отхлебнул пива. Его веки были полуприкрыты, кожа в сумрачном баре казалась еще более серой, чем на дневном свете.

— Никогда не выискивал повода принять пинту-другую, — буркнул он слегка заплетающимся языком.

— Меня зовут Оливер, — сказал Стоун, протягивая ладонь.

Пэдди не стал пожимать руку, а вместо этого подозрительно уставился на Стоуна.

— Один раз пообщаться с незнакомцем — нет проблем. Но когда это происходит дважды в течение часа, поневоле начнешь задумываться.

— Городишко не очень и велик.

— Но в нем достаточно места, чтобы тебе не дышали через плечо.

— Могу подвинуться.

Пэдди пару долгих секунд прожигал его взглядом, затем махнул рукой:

— Ладно, не важно. Чего пьете? Я угощаю.

— Да не надо.

— Вот именно. Угостить выпивкой — вовсе не обязанность, а привилегия. Так что советую не отказываться. Я ирландец. За такие вещи могу и глотку перерезать.

Через пару часов они сообща покинули бар.

— Ты нормальный мужик, — лепетал Пэдди, повиснув на Стоуне. — Дру… дружбан.

— Рад это слышать. Кстати, не думаю, что тебе в таком состоянии следует садиться за руль. Назови мне адресок, и я тебя туда подброшу.

Пэдди заснул в машине Стоуна. Оно и к лучшему, поскольку Оливер вез его на встречу с дочерью.


Аннабель добрый час смотрела на бутылку с джином, но так и не выпила ни капли. Она вообще потребляла алкоголь лишь в том случае, когда этого требовала текущая афера. Ей хватало воспоминаний о пьяном отце и его невероятно глупых словах и поступках.

Стук в дверь заставил ее очнуться.

— Чего надо?

— Это Оливер.

— Не заперто.

Дверь распахнулась. Аннабель не поднимала взгляд, пока не поняла, что слышит шарканье четырех, а не двух ног.

— Вы что надумали?! — вскрикнула она.

Стоун тем временем сбросил обмякшего Пэдди на диван.

Впрочем, звук голоса дочери явно подействовал не хуже мощного отрезвляющего. Пэдди самостоятельно приподнялся:

— Аннабель?

Та отреагировала столь стремительно, что Стоун не успел ее остановить. Она прыгнула на Пэдди, пленом угодила ему в живот, и отец с дочерью повалились на пол. Аннабель пришпилила старика к половицам и принялась хлестать по лицу.

Стоун насилу ее оттащил и прижал к стене. Аннабель бесновалась и пыталась достать отца то рукой, то ногой.

Когда выяснилось, что она не желает успокаиваться, Стоун дал ей пощечину. Аннабель ошеломленно замерла, после чего перевела взгляд на отца. Лицо Пэдди белело на глазах, затем его вырвало.

Секундой позже она оттолкнула Стоуна и вылетела из комнаты.


Часа через два Пэдди разлепил веки и осмотрелся. Потом сел — и сразу же ощутил на плече тяжелую руку Стоуна.

— Поспокойней. У тебя был серьезный шок.

— Анни? Анни? — завертел головой Пэдди, озираясь по сторонам.

— Вернется еще, — заверил его Стоун. — Ей надо было… э-э… отлучиться.

Он уже успел прибрать рвоту Пэдди и теперь поджидал, когда старик окончательно придет в себя.

— Но это была она, да? Это была Анни? — спросил Пэдди, цепляясь дрожащей рукой за нового друга.

— Да, Анни.

Когда Стоун заслышал на лестнице шаги Аннабель, он на всякий случай занял позицию между ней и отцом. Дверь распахнулась, и женщина встала на пороге — лицо белое, выражение отсутствующее. На пугающий миг Стоуну почудилось, что она ходила покупать оружие.

Аннабель прикрыла за собой дверь, поставила на середину комнаты стул и уселась напротив обоих мужчин.

Первые секунды ее взгляд был направлен куда-то между ними, затем она перевела глаза на Пэдди:

— Блевать закончил?

Он тупо кивнул.

— Анни?..

Аннабель вскинула ладонь.

— Заткнись. Я что, разрешала тебе пасть открывать?

Старик помотал головой и обмяк на диване, держась за впалый живот.

Она переключила внимание на Стоуна:

— Какого черта вы его сюда притащили?

— Решил, что настало время вам побеседовать.

— Плохо решили, значит.

— Я не успел объяснить, как вы уже умчались из номера. Когда погибла ваша матушка, Пэдди сидел в следственном изоляторе бостонской федеральной тюрьмы по делу о фальшивых банковских чеках.

Стоун внимательно посмотрел на Аннабель. «Да, эта женщина и вправду величайшая аферистка своего поколения», — подумал он, потому что на ее лице не отразилось никаких переживаний.

— Откуда вам это известно? — наконец спросила она, ни на мгновение не отводя глаза.

— Проверил с помощью моего друга Алекса, пока сюда ехал. Все эти сведения давно занесены в компьютеры.

— А с какой стати вы вообще решили проверять? — скучным голосом поинтересовалась она.

— Да потому что он спросил насчет смерти твоей матери, пока мы сидели с ним в баре, — вмешался Пэдди. — Я ему рассказал. Меня там чуть ли не месяц мариновали — на адвоката денег не было. А когда наконец выпустили, твою мать уже успели похоронить.

— Это ничуть не меняет причину, по которой она попала в могилу.

— А разве я говорил, что меняет? Да я каждую минуту твержу себе, что мне самому надо было оказаться на ее месте.

Аннабель перевела тяжелый взгляд на Стоуна:

— И вы поверили в эту сопливую историю? От вас я такого не ожидала.

— Да нет же, тут чистая правда, и плевать, верят мне или нет! — воскликнул Пэдди, силясь подняться.

— Он постоянно ходит к ней на могилу, — добавил Стоун.

— Кого это волнует? — рявкнула Аннабель. — Если бы не те жалкие десять тысяч, на которые он нагрел Бэггера, моя мать была бы сейчас жива!

— Я же не думал, что он решит ее разыскать… И не знаю, кто ему стукнул, где она живет, потому что, если б знал, давно бы уже убил эту сволочь.

— Побереги силы для особо наивных.

— Дня не проходит, чтобы я не мечтал, как вот этими руками стисну глотку Джерри Бэггера.

— Вот как? Отчего же до сих пор так не сделал? Ты что, не знаешь, где его найти? На тебя это не похоже.

— Да вокруг него целая армия накачанных псов…

— Расскажи мне что-нибудь новое.

Пэдди уставился на нее с задумчивым любопытством.

— Слышал я, будто Бэггер совсем недавно нарвался на какие-то неприятности. Такие ходят слухи… Твоих рук дело?

Аннабель шагнула к порогу и резко распахнула дверь:

— Убирайся!

— Анни…

— Вон пошел!

Пэдди поплелся наружу, придерживаясь за стену. Аннабель обернулась к Стоуну:

— Этого я вам никогда не прощу.

— А мне прощения и не требуются.

Он тоже поднялся.

— Тогда зачем сюда его притащили?

— Отчего бы вам самой не поразмыслить над своим вопросом? Не исключено, что пойдет на пользу.

Стоун вышел из номера, и Аннабель в сердцах захлопнула дверь, наподдав ее ногой.

## Глава 40


Двое из людей Бэггера выяснили, что Милтон побывал в гостинице, расположенной напротив казино «Помпеи». Они переговорили с дежурным регистратором, а также с Хелен, той массажисткой, которая занималась Милтоном. Столкнувшись с угрюмыми «пехотинцами» Бэггера, никто из сотрудников гостиницы не решился скрытничать. Итак, Милтон явно не из копов. Эту информацию тут же доложили по телефону Бэггеру.

— Взять их обоих, — последовал приказ. — Вытряхнуть все, что они знают, и убрать. Затем сделать так, чтобы об этом услышала Долорес. Если она и тогда не заткнется раз и навсегда, я знаю способ, который сработает без осечки.

Группа слежения Бэггера уже выяснила местонахождение мотеля, в котором остановились Милтон и Рубен; по этому адресу тут же выехала машина с людьми.

Они остановились напротив мотеля, вышли на улицу. Милтон с Рубеном проживали на втором этаже, в номере 214.

Проникновение было совершено мгновенно и решительно. Милтон стоял возле своей кровати, упаковывая вещи в сумку.

Один из людей Бэггера заявил:

— Ну вот что, сука, сейчас…

На этом его речь завершилась, потому что кулачище Рубена сломал ему челюсть и заодно без сознания уложил на коврик. В следующий миг Рубен схватил второго парня за грудки, влепил затылком в стену и отпустил. Тот кулем рухнул на пол.

Рубен быстро проверил их карманы, не забыв захватить патроны из пистолетов и ключи от машины. Повертел в руках удостоверения личности. Казино «Помпеи». Стало быть, подручные Бэггера. Он заметил их подъезжавший «хаммер», укрылся в ванной и атаковал, едва они ворвались в номер.

— Откуда ты знал, что они к нам пожалуют? — спросил Милтон, не сводя ошеломленного взгляда с двух распростертых тел.

— Ну, я подумал, коль скоро они убили ту девчонку по имени Синди, то наверняка будут приглядывать за ее матерью. Надо думать, вчерашним вечером они заметили, что ты с ней разговариваешь, потратили какое-то время на ход по обратному следу, узнали о твоем интересе к Робби Томасу… и тогда уже Бэггер приказал нанести нам необъявленный визит.

— Неплохая дедуктивная цепочка.

— Десять лет в военной разведке не прошли для меня даром. Ладно, уносим ноги.

Они пошвыряли вещи в машину Рубена, а еще через пять минут мчались на юг с максимальной скоростью, которую Рубену удалось выжать из своего старенького пикапа.

— Слушай, мне страшно, — признался Милтон, когда они выехали на федеральную трассу.

— Не удивляюсь. Потому что даже у меня штаны стали липкими.

## Глава 41


Картер Грей делал краткий доклад текущему директору ЦРУ по поводу Рейфилда Соломона.

— Мне представляется, что здесь действуют люди из его ближайшего окружения. Ведь они прислали снимок, стало быть, явно хотели, чтобы я понял причину, по которой меня убивают.

— А у Соломона была семья? — спросил директор. — Я, разумеется, слышал об этом деле.

— Он жил с какой-то русской. В общем-то с этого все и началось. Нам было известно только ее имя — Леся.

— И что произошло после гибели Соломона?

— Она исчезла. Точнее, еще до его смерти. Мы тогда и подумали, что это было сделано специально. Видимо, они почувствовали, что кольцо сжимается. Его удалось прищучить, а она ускользнула.

— И когда это все случилось?

— Более тридцати лет назад, — ответил Грей.

— Что ж, по крайней мере если она и жива, то вряд ли бодро скачет от одной мишени к другой.

— Я тоже так думаю, но это не значит, что она ни при чем. Она всегда умело манипулировала людьми.

— Вам известны даже такие факты, и в то же время вы не знаете ее полного имени?

— Вообще говоря, имен-то у нее три, поскольку у русских существует еще и так называемое отчество, — надменно заметил Грей, демонстрируя знание предмета. Похоже, ему хотелось закончить лекцию фразой «ты, идиот», но он мудро воздержался от такого шага.

— А, хлам времен «холодной войны», — пренебрежительно отмахнулся директор. — Сейчас у нас иные приоритеты.

— Не исключено, что приоритеты придется пересмотреть. Пока в центре вашего внимания исламский терроризм, Путин с Чавесом и Ху вовсю этим пользуются. Причем по части глобальных возможностей аль-каидовцы по сравнению с ними выглядят детсадовскими карапузами.

Директор откашлялся, прочищая горло.

— Кхм… ну… А почему же вы в то время не попытались разыскать эту Лесю?

— У нас были иные приоритеты!.. Соломон устранен. Леся слишком глубоко запряталась. Вот мы и приняли тактическое решение не тратить дополнительные ресурсы, искренне полагая, что сумели полностью вывести ее из игры. Так оно и было на протяжении трех десятилетий.

— Так, а что конкретно вы знаете об этой женщине?

— Она была одной из лучших разведчиц во всем Советском Союзе. Я видел ее только на снимке. Высокая, красивая… слишком яркая для типичного портрета шпионки. Хладнокровия и выдержки у нее было больше, чем у любого другого оперативника. Кстати, ее полное имя, Александра, означает «защитница людей». Она не работала на КГБ напрямую, ее статус был выше. Мы считали, что ее курировал кто-то непосредственно в советском руководстве. Некоторое время она работала здесь, в Штатах, потом в Англии, Франции, Японии, Китае и прочих местах, типичных для агента высокого уровня. Ее подлинный талант заключался в вербовке. В частности, она женила на себе Соломона и заставила работать против своей страны. Его измена обошлась Америке очень дорого.

— Откуда вам стало известно, что они поженились?

— Позвольте оговориться: мы полагали, что они заключили брак. Мнение основывалось на сопутствующих обстоятельствах, установленных на тот момент, — по большей части косвенных, но они складывались в цельную картину.

— И Соломон с собой покончил?

— Так зафиксировано в его досье. Думаю, свою роль сыграли угрызения совести… ну и сам факт, что мы уже стягивали кольцо.

— Пару минут назад вы сказали: его, мол, «удалось прищучить». Так что получилось? Мы его прикончили, а самоубийство пришлось инсценировать? Или он действительно наложил на себя руки?

— Сам ли он себя убил или нет, не имеет значения: его все равно ждала смертная казнь за государственную измену.

Грей не хотел углубляться в эту тему даже по настоянию директора ЦРУ.

— Да, я просмотрел досье. Должен заметить, кое-что не стыкуется.

— В ту пору у нас не было надежных вычислительных машин, а в бумажных документах пробелы и лакуны неизбежны, — ответил Грей не моргнув глазом.

Директор, видимо, счел бесполезным продолжать расспросы. Вообще говоря, в свое время он работал под руководством Грея, был менее сообразителен и сам это знал.

— Хорошо, Картер, я понял. Вы уведомили сенатора Симпсона?

— Разумеется. Он хорошо подготовлен.

— А другие?

— В ту группу входил еще один человек, некто Джон Kapp, однако он давно умер.

На этом беседа завершилась. Грей не раскрыл всей правды. Он прозорливо счел, что так оно лучше, поскольку никто и не хотел знать истину. Сейчас перед страной стояло слишком много проблем, чтобы заниматься делом тридцатилетней давности, да еще в связи с человеком, который остался в памяти как предатель.

Чисто по-человечески Грей понимал всю гнусность совершенного в отношении Соломона. Но что попишешь! Надо смотреть вперед, а не в прошлое. Надо поймать убийцу до того, как он нанесет очередной удар. Да и Лесю надо бы наконец выудить на свет божий.

В результате встречи Грея с директором ЦРУ целому ряду оперативников было официально поручено «заняться этим вопросом». Хотя формулировка звучала довольно невинно, на практике она выражалась в том, что в ход были пущены все ресурсы на выявление лиц, причастных к убийству бывших агентов. Приказ предписывал их ликвидировать. Кому нужны судебные процессы?..

## Глава 42


Гарри Финн выскочил из лап третьеклассников относительно непострадавшим. Когда он закончил свое выступление, Сузи обняла его и заявила:

— Папочка, ты и вправду скрасил мне остаток дня.

Это прозвучало очень по-взрослому, и от нахлынувших чувств Финну на мгновение показалось, что вот-вот лопнет грудь. Бывшие коллеги по диверсионно-разведывательному подразделению изумились бы, узнав, что под панцирем из нержавеющей стали прячется уязвимое и подверженное эмоциям сердце. Его единственной защитой, единственным способом заставить себя делать дело было умение держать чувства на расстоянии. Финн вел две параллельные жизни и не позволял им смешиваться между собой. То, что он делал ради матери, никогда и ни за что не должно просочиться в семью. И напротив, семейные дела Гарри никоим образом не должны стать частью его второго способа существования. По крайней мере он молил об этом Бога.

Финн вернулся в офис, где провел совещание с подчиненными на тему запланированного набега на Капитолий. Обсуждение затянулось: надо было тщательно проработать стратегию, после чего провести дополнительную подготовку. К концу работы Финн — чей ум функционировал лучше всего как раз в многозадачном режиме — нашел даже повод улыбнуться. Дело в том, что он только что догадался, каким образом можно убить Симпсона.

Затем он на скорую руку перекусил и направился в арендованный гараж. Здесь ему предстояло изготовить бомбу.


Джерри Бэггер орал в трубку:

— Просто супер! Молодцы! Сейчас я приеду и лично всех поздравлю! Раз и навсегда!

Успокоился он лишь после того, как услышал следующую порцию новостей. Выяснилось, что тот парень урвал неплохой куш, а в мире казино это означает одну вещь, которая своей неумолимостью не уступает самой смерти: чтобы получить денежки, необходимо заполнить нечто вроде декларации по форме 1099; Дядюшка Сэм должен узнать о твоем выигрыше — на случай если ты случайно позабудешь заплатить налоги.

Бэггер обдумал услышанное и сказал:

— Постой-ка… Ты говоришь, он из Англии?

— Да, так у него в документах написано.

— Как насчет акцента?

— Не знаю…

— Не знаешь! А хоть кто-нибудь знает?!

— Спрошу, — нервно ответил мужчина.

— Да? Так вот, когда ты спросишь, а потом и выяснишь, что его документы — полное фуфло, звякни мне… напомнить, чтобы я тебя задушил!

Он в бешенстве бросил трубку.

## Глава 43


Когда Стоун вышел к парковке, Аннабель угрюмо сидела на подножке машины.

— Что вы от меня хотите? — горько спросила она.

— Ничего. А что вы хотите от себя самой?

— Не надо изображать из себя психотерапевта.

— Во время убийства вашей матери Пэдди сидел в тюрьме.

— Все равно она погибла из-за него.

— Пусть так. Однако существует презумпция невиновности. Почему вы с ходу решили, будто он сознательно подставил ее под удар Бэггера?

— Да мой папаша — врун, который никогда в жизни не заботился о других людях!

— Получается, он и к вашей матушке плохо относился? Бил ее? Морил голодом?

— Не надо паясничать!

— Я лишь пытаюсь полнее осмыслить ситуацию.

— Нет, он ее не обижал…

— То есть мог ее действительно любить.

— Ну что вы ко мне привязались? И почему встали на его сторону?

— Аннабель, я не встаю на чью-либо сторону… Он умирает. Он пришел к могиле вашей матери, чтобы почтить ее память. Похоже, он не виноват. — Стоун развел руки в стороны. — Может… может, вам следует пересмотреть свое отношение. Жизнь коротка. Семья не вечна. Я это знаю как никто другой.

Аннабель навалилась спиной на дверцу машины, по-прежнему не вынимая рук из карманов.

— Я два года готовилась к атаке на Бэггера. Все деньги вложила в этот план, до последнего цента. Пошла на риск, равного которому еще не было. Одна-единственная оплошность — и я труп… Да я упивалась каждой минутой мести! А знаете почему?

Стоун помотал головой.

— Вот и расскажите.

— Да потому что я наконец-то взялась за этого сукина сына, который убил мою мать! И у меня получилось. Я выиграла, раскрутила его на сумму, которая никому и не снилась. Сделала ему больно-пребольно.

— И?..

— И после этого сообразила, что все было зря. Джерри поступил так попросту оттого, что он Джерри. «С паршивой овцы хоть шерсти клок» — таков закон улицы, на которой мы все живем… Поймите меня правильно, я ничуть не оправдываю этого ублюдка, но в том-то и дело, что больше всего на свете я возненавидела собственного отца.

— А сегодня вдруг выяснили, что он невиновен… по крайней мере в этой части.

Аннабель показала на шрам под глазом.

— Сущий ангел!.. Я еще совсем девчонкой была, когда получила от него этот подарочек. А все из-за моей промашки в казино, когда он пытался провернуть там одно дельце. Сказал мне, дескать, только так можно научиться на своих ошибках… Мать погибла, а ему хоть бы что. Как с гуся вода.

— Во-первых, совсем непохоже, чтобы жизнь была к нему благосклонна. Кроме того, он скорбит по вашей матери. Как хотите, но по-моему, выражение «как с гуся вода» здесь не подходит.

— Оливер, я не в состоянии забыть, что он натворил.

— Я и не прошу забыть. Задумайтесь о прощении. Люди совершают дурные поступки постоянно, но это не значит, что они насквозь плохие.

— Да? И что мне теперь делать? С рыданиями броситься ему на шею?

— Вам нужно кое-что изменить в себе самой. Прежде чем оно вас же и уничтожит. Потому что даже если вы сумеете прищучить Бэггера, легче вам не станет, пока горит ненависть к Пэдди. Если хотите зажить нормальной жизнью, вам придется с этим разбираться.

Аннабель извлекла автомобильные ключи из кармана.

— А знаете… не хочу я с этим разбираться!

Она уехала.

Едва машина Аннабель скрылась из виду, ожил мобильник. Звонил Рубен с докладом о событиях в Атлантик-Сити, включая выигрыш Милтона и нападение людей Бэггера. Стоун посоветовал ему не отвозить Милтона домой, а вместо этого остановиться у Рубена.

— Оливер, он ведь не использовал свое настоящее удостоверение, когда обналичивал выигранные фишки, — заметил Рубен.

— Это роли не играет. Я не хочу идти на риск. Ты не так давно переехал, к тому же твой дом даже не успел получить официальный адрес. Бэггеру будет крайне сложно тебя отыскать.

— Как там Сьюзен?

— Лучше всех.

Стоун нажал кнопку отбоя и уставился в ту сторону, куда уехала Аннабель.

«Семья. Нет на свете ничего более запутанного…»

## Глава 44


Грей разговаривал по защищенной линии из бункера, который предоставило ему ЦРУ. Президенту успели доложить о происшествии, и он своей властью наделил Грея полномочиями — пусть даже не оформленными официально — и предоставил все ресурсы правительства Соединенных Штатов, которые могут потребоваться для выправления ситуации. Грей, разумеется, передал президенту и его ближайшему окружению лишь одну, свою собственную версию событий, однако даже эта «правда» оказалась достаточной для получения карт-бланша, необходимого под реализацию намеченной миссии.

Бункер, хотя и погруженный в землю на добрые пятьдесят футов, обладал всеми удобствами пятизвездочного отеля, включая личного денщика и повара. В разведывательных кругах Грея всегда принимали как рок-звезду.

Он произнес в трубку:

— Если Леся и Рейфилд Соломон вступили в брак, то где-то этот факт должен быть зафиксирован. В ту пору разыскать такую запись было практически невозможно, однако времена изменились. Русские теперь наши союзники, по крайней мере так они заявляют публично. Я поручаю вам проверить все зацепки. В новой реинкарнации КГБ до сих пор должны работать какие-нибудь старикашки, которые могут нам помочь. Но везите с собой евро: нынче они любят их больше, чем доллары. — Грей кивнул в ответ на вопрос, заданный на том конце провода. — Да, бывший посол в США, Григорий Тупиков, мой старый приятель. Возможно, есть смысл позвонить и ему. Напирайте, что занимаетесь этим делом в связи с моим убийством. Ведро водки, двухфунтовые омары, натуральная рыженькая — и старина Григорий наш с потрохами.

Грей положил трубку и продолжил изучать досье, пока денщик накрывал на стол. Хотя в наши дни повсеместно властвовали компьютеры и серверы, бывалый солдат «холодной войны» любил держать бумагу в руках. Ужин из четырех блюд он съел в полном одиночестве, сидя возле газового камина, который окутывал комнату завораживающим сиянием. Грей всегда отличался от других людей. Даже будучи мертвым, он находился в пятидесяти футах под землей вместо обычных шести, а его «гроб» был куда роскошнее, чем тот ящик, на который мог рассчитывать обыватель.

Захватив с собой бренди в пузатом бокале, Грей перешел в обшитую деревом библиотеку и уселся за резной стол, где продолжил размышлять над текущим делом. Эта часть игры ему особенно нравилась: битва умов, нескончаемая шахматная партия — одна сторона пытается перехитрить другую, использовать более искусную тактику… И Соединенные Штаты не знали человека опытнее в таких делах, чем Картер Грей. Его решения спасли столь много американских жизней, что он давно потерял счет. «Медаль свободы» была наименьшей наградой, которую могла дать ему страна. Вот в Британии, к примеру, его бы уже давно произвели в рыцари. И подумать только, его вынудили подать в отставку в самом расцвете сил. А все из-за вмешательства проклятого Джона Kappa…

Чем больше Грей над этим думал, тем сильнее вскипал его гнев, но даже в бурлящем море ярости потихоньку формировалась идея, сделавшая бы честь и самому хладнокровному человеку. Кто бы ни стоял за убийствами бывших профессиональных ликвидаторов, они, вероятно, поверили в давнюю «смерть» Джона Kappa. Но зачем лишать Kappa удовольствия от притока адреналина?

Грей поднял трубку телефона.

— Надо распространить кое-какую информацию по обычным каналам: мол, по поводу смерти Джона Kappa возникли некоторые сомнения…

## Глава 45


Финн поднес готовую вещицу поближе к глазам и внимательно ее осмотрел. Размером она едва ли превосходила его ладонь, однако запросто могла уничтожить все живое в радиусе тридцати футов. Впрочем, на деле она убьет лишь одного человека. Уж об этом Финн позаботится.

Подгоняя парик и прочие средства для изменения внешности, он продолжал прокручивать в уме шаги, которые предстоит сделать для проникновения в Сенаторский корпус имени Харта.

Когда Финн взял след Роджера Симпсона и принялся целенаправленно копаться в его прошлом, он обнаружил, что достопочтенный сенатор из Алабамы в молодости имел сомнительную репутацию и не интересовался никем и ничем, кроме собственной персоны. Хотя его сущность с той поры ничуть не изменилась, сей недостаток был искусно спрятан под слоями пиара, которые накапливались с самого начала его политической карьеры. Все это осуществлялось при полной, но невидимой глазу поддержке со стороны ЦРУ, где Симпсон в свое время играл особенную и тщательно скрываемую роль. Его биография разбухла от похвал и официальных благодарностей, однако по части фактов была весьма скудной. Причем в глазах страны он был героем. А еще, похоже, этот человек твердо решил стать хозяином Белого дома.

«Вот уж вряд ли», — подумал Финн.

Симпсон не позабыл ту поддержку, которую ему оказывал бывший работодатель. Являясь председателем сенатского комитета по разведке, он принимал все усилия, чтобы ЦРУ без ограничений получало требуемое. Возникало впечатление, что Симпсон вообще не видел границ там, где речь заходила о национальной безопасности. Он многие годы был защитником Картера Грея — или его марионеткой. Только справедливо, считал Финн, что оба эти человека попадут в одно и то же место одним и тем же способом.

Тем вечером он вернулся домой весьма поздно, однако Мэнди упорно не ложилась спать, поджидая мужа. За чаем с тыквенным пирогом она сказала:

— Сегодня в школе ты произвел настоящий фурор. Сузи все хотела тебя дождаться и рассказать, но так и уснула, бедняжка.

— Извини, что припозднился…

— Надеюсь, ничего страшного? В последнее время ты какой-то взвинченный.

— Да все из-за работы. Приходится много ломать голову.

— Как там Лили?

Лилей звали мать Финна. Имя было вымышленным, как и у сына. Гарри вообще не мог вообразить себе, что испытывают люди, когда называют свое настоящее имя.

— Все по-старому. Точнее, чуть похуже.

Он не решился повторить слова матери, что она «гниет».

— Конечно, у нас тут много суеты, но если хочешь, пусть твоя мать живет с нами. Я не против. Как-нибудь справимся.

— По-моему, ей лучше там.

— Ладно, пусть так. Однако имей в виду: может наступить момент, когда решение принимать придется.

— Давай не будем тревожиться раньше времени. И так забот хватает.

— Ты уверен, что все в порядке?

Он кивнул, не глядя жене в глаза.

Мэнди коснулась его руки.

— Гарри, мне кажется, ты стал как-то отдаляться от нас.

Его реакция оказалась неожиданно резкой, он даже сам этому удивился.

— Я сходил в класс Сузи. Почти никогда не пропускаю бейсбольные и футбольные матчи мальчишек. На дворе ты не найдешь и былинки сорняка. От работы по дому не отлыниваю, когда надо, помогаю детям с уроками. Извозчиком для них работаю так же часто, как и ты. Чего еще ты от меня хочешь, а?

Она убрала руку.

— Да ничего…

Пирог они доели в полном молчании. Мэнди пошла наверх, Финн остался сидеть, уставившись в пустоту.

— Ты спать-то идешь? — спросила она.

— Кое-что надо доделать.

— Гарри, не ходи сегодня на улицу, ладно?

— Разве что чуть-чуть прогуляюсь… Ну, ты знаешь.

— Знаю, — проворчала жена, поднимаясь по лестнице.

— Мэнди…

Она обернулась.

— Все наладится, обещаю. Очень-очень скоро.

«Я почти закончил».

— Конечно, Гарри. Конечно.

## Глава 46


Аннабель оставила арендованную машину у ворот и направилась в глубь лабиринта сумрачных аллей. Местонахождение могилы было давно заучено наизусть. Оказавшись на месте, она увидела, что здесь уже есть один посетитель.

Мужчина лежал ничком возле надгробия и напевал мертвой женщине ирландскую песенку. Ту же самую песенку Аннабель слышала от отца еще совсем малышкой — что-то о мечтах и изумрудной стране, где Он и Она любят друг друга. Прислушиваясь к словам, Аннабель вдруг почувствовала, что по щекам — вопреки ее воле — катятся слезы. Потом звуки стихли, и она поняла, что отец сам себя убаюкал и заснул возле могилы своей жены — и матери Аннабель.

Она тихо приблизилась к могильному холмику, встала на колени с противоположной стороны от отца, который сейчас мирно посапывал, а потом сделала то, что последний разделала в детстве при посещении мессы: перекрестилась и прочитала молитву. Слезы струились по ее лицу, пока она обращалась к Богу и пыталась объяснить матери, как сильно по ней тоскует.

Аннабель молилась и причитала, пока не заболело сердце. Тогда она встала, перекрестилась в последний раз и, глядя на спящего, приняла решение.

Отец оказался на удивление легким. Он был как в полусне, поэтому к машине его пришлось нести чуть ли не на руках. Прибыв в гостиницу, Аннабель уложила его в собственном номере, а сама примостилась в соседней комнате на диванчике и так сидела, пока не раздался стук в дверь.

Пришел Стоун. Выглядел он встревоженно, и было отчего. Милтон с Рубеном попали в серьезную переделку. Закончив рассказ, Оливер бросил взгляд в сторону спальни, откуда сейчас доносился отчетливый мужской храп. Выражение лица Аннабель ясно давало понять, что любые вопросы будут крайне неуместны.

— Вы не собираетесь сегодня вернуться домой? — вместо этого поинтересовался Оливер.

— У меня нет дома, — ответила она. — А завтра мы могли бы остановиться у вас.


Следующим утром Аннабель заказала завтрак в номер. Когда ее отец вышел из спальни, его уже ждали тосты, горячий кофе и разложенная по тарелкам яичница.

— Тебе не помешает перекусить, — сухо заметила Аннабель.

Пэдди оглянулся по сторонам:

— Как я сюда попал?

— Я вчера нашла тебя возле могилы.

Он медленно кивнул, приглаживая шевелюру пятерней.

— Ясно.

— Садись и ешь.

— Анни, тебе не нужно…

— Сама знаю. Ешь давай.

Он присел за столик и под несколько глотков кофе сумел прожевать тост.

— Ну, и насколько это серьезно? — спросила Аннабель, рассматривая его изможденное серое лицо.

— Серьезней некуда. Шесть месяцев, если без терапии. Или год в стационаре. Но кому хочется лежать до самой смерти под капельницей?

— Что-нибудь надо? Деньги? Жилье?

Он откинулся на спинку стула и вытер губы салфеткой.

— Анни, ты ничего мне не должна. И я ничего у тебя брать не собираюсь.

— А зачем страдать от боли или спать в машине? Деньги найдутся, не волнуйся.

— Против боли у меня есть виски, да и грузовичок мой вполне можно назвать малобюджетным кемпером, так что я в порядке.

— Вот уж не думаю.

Пэдди нахмурился.

— Анни, я не прошу твоей жалости. Лучше продолжай меня ненавидеть, мне так проще.

— Так вот почему ты и не пытался меня разыскать?

— Разве что-то могло измениться?

— Вряд ли, — признала она.

— Вот тебе и все ответы. Напрасная трата времени.

Он поднялся и пошарил в кармане, откуда выудил пачку сигарет и зажигалку.

— Не возражаешь, надеюсь? Эти штуки уже и так успели меня прикончить.

Она помотала головой, Пэдди подошел к окну, открыл его и принялся курить, выпуская дым на улицу.

— Так что, это ты нагрела Бэггера в Атлантик-Сити?

— Я.

— Сильно?

— На миллионы.

— Место на небесах теперь тебе обеспечено, потому что нет на свете большего мерзавца.

— Все равно этого мало, — тихо сказала Аннабель.

Пэдди мрачно смотрел за окно.

— То-то и оно. Как раз денег у этой сволочи навалом. Можно выжать его досуха, а он все равно опять разжиреет, обстригая лохов, которые валом валят к нему в казино.

— Каким образом я могла бы сделать ему по-настоящему больно?

Отец повернулся к ней лицом.

— Одно из двух: надо отнять либо жизнь, либо свободу. Только так и не иначе.

— Между прочим, на убийства при отягчающих обстоятельствах не распространяется закон о давности уголовного преследования.

— У тебя есть доказательства, что он убил твою мать?

— Для суда они не годятся. Хотя я знаю, что это его рук дело.

— Я тоже.

Отец с дочерью долго смотрели друг на друга, не проронив ни слова. Наконец Пэдди сказал:

— В мире есть только два человека, которые обвели его вокруг пальца и умудрились выжить. Причем оба находятся в этой комнате.

— Ты предлагаешь заняться им сообща?

— Я хочу, чтобы он поплатился.

— Думаешь, я этого не хочу?

— Подожди, не кипятись. Ты нанесла ему удар, а вот у меня кишка оказалась тонка.

— Что-то изменилось?

— Одной ногой я уже в могиле. Другими словами, какая мне разница. Лучше получить пулю от Джерри, чем тихонечко гнить изнутри.

— Ты что предлагаешь конкретно?

— Я последнее время много об этом думал. Только об этом. И знаешь, сдается мне, твоя афера как раз предоставила нам удачный шанс.

— Потому что теперь он сам придет за мной?

— Вот именно. К тому же у тебя, по-моему, есть команда, да?

— Была. Двоих ты знаешь… или по крайней мере слышал про них. Еще один тебе не знаком.

Пэдди щелчком послал окурок на улицу и вновь присел за столик.

— Джерри им тоже успел насолить?

— Одному уж точно. Превратил его в «овощ».

— А если тот парень тебя сдал? Может такое быть?

— Да какое там «может»… Точно сдал. Джерри сейчас в Вашингтоне, вынюхивает мой след.

— А этот Стоун… Ему верить можно?

— Он ни разу меня не подводил.

— Хорошо иметь надежного друга.

Пэдди умолк, рассеянно уставившись на недоеденный завтрак.

— У тебя силы-то найдутся? Я сама унесла ноги только потому, что продумала все до мелочей. Я не намерена лезть на рожон, чтобы мне отстрелили башку, если ты вдруг облажаешься.

— Меня всегда восхищала твоя туповатая прямота.

— Догадайся, от кого наследство, — парировала она.

— Короче: да, я готов. И у меня есть план.

— Какой же?

— Заставим Джерри признаться в убийстве твоей матери.

— О, гениально!

— А что тебе не нравится? Сама идея?

— Идея-то хороша, да вот реализация… Увы, вынудить кого-то признаться в убийстве можно, лишь когда ты окажешься рядом с ним.

— Разумеется. Нос к носу.

— Тогда можешь забыть про свою идею. Я уже достаточно намозолила ему глаза.

— В том-то и дело, что мой план сводит риск до минимума.

— А поконкретней?

— Анни, просто доверься мне.

— Ты, должно быть, спятил.

— Нет, я всего лишь умирающий человек, который хочет примириться с собственной совестью и Богом. А для этого мне надо довести дело до конца.

Последние сентенции отца были настолько ему не свойственны, что Аннабель не нашлась с ответом.

— Хотя тут есть маленькая закавыка, — признался он.

— Насколько маленькая?

— Нужно законтачить с копами. А я в этом деле не специалист. — Он бросил взгляд на дочь. — Есть какие-нибудь мыслишки?

Аннабель откинулась на спинку стула, поджав губы.

— Ты понимаешь, что это для меня самоубийство?

— Я никогда не позволю, чтобы Джерри причинил тебе вред. Но я обязан с ним поквитаться. Клянусь могилой твоей матери.

Последние слова вызвали в Аннабель чувство, которое не сумели бы пробудить любые уговоры. Она и сама не понимала, что это такое: то ли сострадание, то ли жалость, а может, что-то еще большее.

## Глава 47


Аннабель оставила отца и пришла в номер к Стоуну. — Он хочет собрать группу, чтобы заставить Джерри признаться в убийстве моей матери, — без обиняков сообщила она и в изнеможении плюхнулась на кушетку.

— Считаете, ему можно верить?

— Черт бы вас побрал, Оливер! Кто меня учил прощать, а?

— Прощать — да, но я ничего не говорил насчет слепого доверия.

— У меня и нет причин ему верить!

Стоун нахмурился.

— Что-то мне подсказывает, что сейчас я услышу «но…».

— Но в этом деле я действительно ему верю! Сама не знаю почему. Интуиция?..

— Возможно, я и сумею вам помочь… Кстати, что вы планируете для своего отца?

— Ну… я как бы рассчитывала, что он вернется с нами в Вашингтон…

— Чтобы остановиться у вас? Не очень складно получается, если учесть, что в городе Бэггер.

— Я была бы признательна за любое содействие.

— Ладно. Передайте отцу: пусть собирает вещи.


Как выяснилось, Пэдди и собирать-то было нечего. Все его пожитки размещались в стареньком грузовичке. Он наотрез отказался бросать машину, просто хотел ехать следом.

— Это мой дом. Даже не уговаривайте.

С Пэдди в кильватере Стоун и Аннабель ехали на юг, к дому Рубена, затерянному в малолюдной сельской глуши северной Виргинии. К моменту их прибытия успело стемнеть, но Стоун заранее оповестил хозяина.

Грунтовка скорее смахивала на тропу, нежели на проезжую дорогу, и была усажена кустарником. С каждой милей все отчетливее становились свидетельства бедности и запустения: покосившиеся сараи, ржавеющие остовы автомобилей… Несколькими минутами позже фары «шеви-нова» выхватили из темноты поросший бурьяном пустырь перед гаражом с распахнутыми воротами. Внутри царило засилье инструментов и автомобильных запчастей. Напротив гаража стояли шесть легковушек, два пикапа, три мотоцикла и некий агрегат, смахивавший на багги; все находилось на разных этапах восстановления. У гаража стоял и жилой автоприцеп, который, правда, уже не мог стронуться с места, потому что вместо колес был посажен на подпорные шлакоблоки.

— Рубен сюда недавно переехал.

Аннабель бросила взгляд на гараж.

— Он что, занимается разборкой угнанных машин?

— Нет, просто гений по части механики. Мне вообще кажется, что машины ему ближе, чем люди. Вот, кстати, почему Рубен так обожает свой мотоцикл. Говорит, что он в сто раз надежней, чем три его бывшие жены, вместе взятые.

— Оливер, а нормальные друзья у вас есть?

— Посмотрите в зеркало.

— Значит, вас ждут серьезные неприятности.

Стоун показал ей пикап Рубена и свет, горевший в окне фургона.

— Нас ждут.

Хозяин встретил их в дверях и тут же перевел взгляд на незнакомый грузовичок, за рулем которого сидел Пэдди.

— Это кто?

— Друг, — кратко ответила Аннабель.

— Позволь ему тут остановиться, хотя бы на одну ночь, — попросил Стоун.

— Ладно, одним больше, одним меньше… Пусть занимает президентский люкс — это рядом с сортиром.

— А где Милтон? — спросил Стоун.

— Спать завалился. Серьезный выигрыш в казино отбирает все силы.

— Сейчас я верну Калебу его машину, а завтра все встретимся у меня, обмозгуем, что к чему, и решим, как быть дальше… Да, хочу позвонить Алексу, нам понадобится его помощь. — Он остро взглянул на Аннабель. — Дело принимает интересный оборот.

Рубен посмотрел на Стоуна, затем на его спутницу.

— Ну хорошо, — медленно сказал он.

— Спасибо, Рубен.

Часом позже Стоун и Аннабель поставили автомобиль возле многоквартирного дома, где жил Калеб, и поднялись к нему на лифте. Оливер постучал, в коридоре раздались шаги. Дверь отворилась.

Увы, встретил их далеко не хозяин.

## Глава 48


— Причем, как назло, именно сейчас! — в сердцах воскликнул сенатор Роджер Симпсон.

Мужчины сидели в бункере ЦРУ, расположившись в удобных кожаных креслах и потягивая каберне.

— Ты только подумай, какое невезение! Ведь если все пойдет по плану, через несколько лет я буду сидеть в Белом доме.

— Роджер, если что-то просочится наружу, сидеть тебе придется за решеткой.

Щеки Симпсона вспыхнули гневным румянцем, но он все же ответил не сразу, а продолжал несколько секунд смотреть в бокал с вином.

— Рей Соломон… Кто бы мог подумать, что за нами станет охотиться его призрак?

— Этого стоило ожидать. Мы пошли на сознательный риск. Порой все складывается удачно, а порой… В общем, я уверен, что твой поступок — в то время и в тех обстоятельствах — был не лишен оснований.

— Тебя послушать, так ты вообще тут ни при чем!

Грей резко бросил:

— Не я приказывал убить Рея! Он был мне другом. Это по твоей милости он мертв!

— Мертв, потому что совершил самоубийство. В Бразилии.

— Э-э, нет! Ты послал группу Джона Kappa, потому что боялся разоблачения, если Соломон вдруг раскопает правду.

Симпсон уставился на Грея.

— Боялись разоблачения, Картер. На пару, ты да я. Не забывай.

— Рей Соломон был хорошим парнем и отличным агентом. А ему прилепили ярлык предателя. Очернили его имя.

— Высокая цель порой требует жертв.

— Что-то собой ты жертвовать не стремился.

— Картер, провидение всегда найдет способ сохранить тех, кто важен для истории.

— Тогда давай, взывай к провидению, потому что кое-кто всерьез хочет отправить тебя на тот свет.

— И тебя. Не забыл еще?

— Мне легче — киллер считает меня мертвым… В каком-то смысле его даже можно понять. То, что ты натворил, непростительно в любом контексте.

Симпсон побагровел.

— Это было очень давно. В ту пору мир был совсем другим. Я сам был совсем другим.

— Уж так ли сильно мы изменились? Да и обсуждаем мы не прошлое, а настоящее. Вот тебе урок: никогда не жги за собой мосты и не делай глупостей.

Симпсон закусил губу.

— Если хоть что-то всплывет, Донна на рога встанет…

— И кто ее осудит? Видишь, ты сам понимаешь, что даже твоя жена поежится от омерзения.

— На себя взгляни! Ты же убивал людей. Убивал!

— Мы, Роджер, руководили не сельским кружком для желающих записаться в шпионы, а боевым подразделением «Три шестерки». И каждая порученная нам мишень была утверждена на самом верху. Наш долг в том и состоял, чтобы выполнить приказ. Любое уклонение или хотя бы сомнение считалось сродни предательству.

— Картер, ты и сам знаешь, что далеко не все задания были завизированы по адресу Пенсильвания-авеню, 1600.

Грей смерил сенатора ледяным взглядом.

— Политикам лучше не совать нос во все дыры подряд… И все-таки, Роджер, зря ты приказал устранить Соломона. Он такого не заслужил.

— Легко быть умным задним числом! К тому же это вообще было один-единственный раз.

— Неужели? Ты забыл про Джона Kappa?

— Этот гад был хуже всех. Захотел выйти из «Трех шестерок»!.. Сам подумай, что он потом бы сделал.

— Как всегда, логика железная… Да ведь Kapp был лучшим из лучших!

— Это твое личное мнение.

— Так вот, значит, почему ты распорядился его ликвидировать? Потому что он решил выйти из команды киллеров?

Симпсон надменно выпрямил спину.

— Не понимаю, о чем ты. Ликвидировать одного из своих? Возмутительно!

— Роджер, врать надо убедительнее. Если ты в самом деле нацелился на кресло в Белом доме, учись играть в покер.

— Его убили не по моей инициативе.

— Года четыре тому назад у нас с Джаддом Бингемом состоялась продолжительная беседа. Он мне все рассказал. Собственная команда Kappa взялась на него охотиться — согласно твоему приказу!

— Клевета. Я не обладал властью давать подобные распоряжения.

— Властью? Когда, в ту пору? Ты забыл, какими людьми мы руководили? Если не считать Kappa, они все, наслаждались своей работой. Бингем заявил мне, что ни он, ни два его товарища ничуть не возражали — сами оскорбились, узнав, что Kapp намерен покинуть их «клуб».

— Положим, доказательств твоим словам нет, коль скоро Бингем и те двое мертвы.

— Так же как и Kapp. В настоящее время он прописан на Арлингтонском кладбище.

Симпсон сделал глоток из бокала.

— Это мне известно.

— По крайней мере так гласят официальные бумаги.

Сенатор бросил на него острый взгляд:

— Ты к чему клонишь?

— Kapp жив.

Симпсон подавился вином.

— Но ведь Бингем сказал…

Он осекся слишком поздно.

— Спасибо, что подтвердил мои подозрения. Бингем не хотел признаваться, что Kapp той ночью сумел-таки улизнуть. Плюс к тому по ходу дела убил трех наших оперативников. Бингем, Коул и Чинчетти сами едва унесли ноги. Вся эта миссия, Роджер, обошлась нам очень дорого. По идее тебе следовало бы за нее намылить шею. Твое счастье, что Бингем с дружками держали язык за зубами. Если бы хоть что-то просочилось наружу, они на пару с тобой оказались бы в серьезном переплете.

— И опять я вынужден сообщить, что не понимаю, о чем ты.

Грей подождал, пока сенатор отопьет вина.

— А я тебя предупреждал, что отцом Джеки на самом деле является Kapp? Видишь, кого ты удочерил?

Симпсон медленно отставил бокал. Грей отметил про себя, что у сенатора дрожит рука.

— Нет, ты даже не намекнул… — выдавил Симпсон. — Ты говорил, что она круглая сирота, но про родителей не сказал ни слова. Я понятия не имел, что у Kappa была дочь…

— Странно. Потому что перед ликвидацией человека полагается все о нем выяснить. Или я ошибаюсь?

— Если ты подозревал, что в деле замешан я, то почему отдал ребенка в нашу семью?

— С ней все равно надо было что-то делать, верно? А у вас с Донной своих детей как-то не получилось завести… Роджер, несмотря на разные слухи, которые обо мне распускают кое-какие людишки, у меня все-таки есть совесть. Во всем повинен ты — в компании с Бингемом, Коулом и Чинчетти. Ну, сейчас доходит потихоньку?

Симпсон резко выпрямился.

— Ты хочешь сказать, их убрал Карр?!

— И пытался прикончить меня. Вполне естественно предположить, что он решил, будто я тоже приложил руку к гибели его семьи.

— Да, но отчего он так долго выжидал?

— Здесь я могу только пускаться в догадки. Однако все указывает на него.

— Если он и в самом деле жив.

— Людей вроде Kappa чрезвычайно трудно убрать, как ты сам отлично знаешь. Вся команда «Трех шестерок» не смогла это сделать.

— Я все же не понимаю, при чем тут Соломон.

— Возможно, связи действительно никакой нет. Не исключено, что Карр решил воспользоваться его делом в качестве прикрытия, для отвода глаз. Это-то и придется нам установить. Однако если он объединил усилия с кем-то из бывшего окружения Соломона, этих людей надо разыскать. У меня найдутся ресурсы. Нынешний директор видит ситуацию под моим углом зрения. Да и как иначе? Я же сам его обучал.

— И ты сумеешь разобраться? Сумеешь вычислить всех причастных?

— Да, причем, надеюсь, прежде, чем он доберется до тебя. Раз уж ты совершенно точно числишься в их списке… к тому же мишень из тебя как на стрельбище.

— Не вижу здесь ничего смешного.

— Я и не смеюсь. Уже мертвы три человека, которые были законспирированы гораздо лучше тебя, да и навыков у них было побольше… С практической точки зрения ты представляешь собой куда более уязвимую цель.

— Ладно, я на некоторое время покину страну. Прямо завтрашним утром, — резко бросил Симпсон. — Я не собираюсь ждать, пока по мою душу пожалует какой-то психопат.

— Да-да, американские налогоплательщики с пониманием отнесутся к тому, что ты решил пустить свои сенаторские обязанности побоку.

— Картер, мне не нравится твой тон.

Вместо ответа Грей взял со столика «Медаль свободы» и потряс ею, как погремушкой.

— Вот мне дали кусочек металла в обмен на сорок лет служения родной стране. Если честно, я удивлен. Как ни крути, а ушел я с поста руководителя разведслужбы.

— Кстати, не понимаю, почему ты это сделал.

— Здесь тебе придется довольствоваться догадками, Роджер. Эта информация исключительно для моего личного пользования.

Симпсон презрительно окинул взглядом обстановку бункера.

— В результате сидишь сейчас в крысиной норе.

— Не следует недооценивать человека, сумевшего убрать трех бывших членов «Трех шестерок» и почти прикончившего меня. Так что на текущий момент здесь мне вполне уютно.

— А я, стало быть, должен торчать на виду. Просто блеск, — раздраженно отреагировал Симпсон.

— Ничего, Роджер, не переживай. Насколько мне известно, «Медаль свободы» вручают и посмертно.

## Глава 49


Гарри Финн доехал до жилого комплекса в Арлингтоне. Все места на парковке оказались пронумерованы и забронированы за конкретными владельцами, так что отыскать нужную машину не составило труда. Он подошел к черному, как антрацит, «линкольну-навигатору» и приложил некий аппаратик из своего профессионального арсенала под задний бампер с левой стороны. Мигающий красный глазок на приборной доске внедорожника тут же погас. Финн извлек из кармана отмычку, и через пару секунд дверца распахнулась. Он снял спецпропуск хозяина с зеркала заднего вида и заменил его на внешне идентичный, но неработающий: в нем не было встроенного электронного ответчика для выработки нужных шифрованных кодов, которые Финн не мог подделать — вот почему пришлось пойти на хищение. Бедолага-владелец решит, что его пропуск испортился, и попросит выписать новый. Интересный нюанс заключался в том, что данное федеральное агентство, известное своей расхлябанностью, спустя рукава относилось к отмене аннулированных кодов. Старый пропуск или новый — разжиревшим бюрократам было все равно. Чего не скажешь про Финна.

Он закрыл дверцу, вновь приложил приборчик к бамперу, и охранная система ожила. Никаких следов проникновения не осталось. О, если б широкая общественность знала, какие имеются устройства у специалистов!.. Но пусть лучше спят спокойно, считая себя в безопасности…

По дороге домой он внимательно осмотрел похищенный пропуск. Хорошо еще, что Гарри принадлежал к числу хороших парней, в противном случае он без труда сумел бы при желании вывести из игры законодательную ветвь правительства, всех его членов в количестве 355 человек. Но его целью была лишь одна конкретная личность. Одна-единственная.


Стоуна, Аннабель и Калеба загнали в салон микроавтобуса. Туда же залез и Майк Менсон, один из людей Бэггера. Именно он со своим пистолетом и встретил гостей на пороге квартиры. Стоун не предположил, что за Калебом устроят слежку; ошибка, за которую придется расплачиваться собственной жизнью.

— Ну, как там Джерри? — невозмутимо спросила Аннабель. — Не нарвался на очередную разводку?

— Ты о чем лепечешь-то? — насмешливо спросил Майк.

— Сомневаюсь, что мы едем к нему в гостиницу, — заметил Стоун. — Слишком на виду.

На сей раз Майк промолчал.

Бледный как смерть Калеб жался к дверце и, судя по всему, старался не упасть в обморок.

— Я так понимаю, откупиться не получится, а? — спросила Аннабель.

Калеб отлепился от окна и взвизгнул:

— Вы хоть знаете, что вас за это посадят?!

Майк ткнул дулом ему в голову.

— Заткнись на хрен!

Микроавтобус резко вильнул, когда его подрезала какая-то машина, и Майк невольно бросил взгляд за окно — на крошечный миг… однако Стоуну было достаточно.

— Да чтоб те… — В следующую секунду Менсона по инерции бросило на дверцу. Стоун вырвал пистолет и развернул ствол на бывшего владельца.

Майк охнул от боли, когда дуло впилось ему под ребро.

— Эй, дедуля, брось шутить, отстрелишь себе что-нибудь!.. — заявил он, но вылетевшая пуля отхватила ему кусок уха. Стоун навел пистолет на голову водителя.

— Тормози! Или я тебе мозги выбью!

Машина клюнула носом, свернув на обочину.

Стоун пристально взглянул на окровавленного и ошарашенного Майка.

— Запомни на будущее, внучок: похитил человека — свяжи его, потом не будешь выглядеть полным идиотом.

— Да кто ты такой вообще?! — выкрикнул тот.

— Молись, чтобы никогда этого не узнать.

Руки и ноги гангстеров стянули веревками, которые все же нашлись в микроавтобусе, после чего уложили их рядком в придорожной канаве. Пошарили в карманах в поисках каких-нибудь удостоверений, однако ничего обнаружить не удалось.

Стоун сел на место водителя, и они тронулись в путь — на сей раз только втроем.

Аннабель посмотрела на Калеба:

— Вы в порядке?

Он повернул к ней красную от злости физиономию.

— Ну а как же! За последний час в мой дом вломились, похитили меня и чуть не убили. К тому же Бэггер сейчас знает, где я живу и работаю. Конечно, я в полном порядке!

— Ну, по крайней мере мы пока живы, — заметил Стоун.

— «Пока»?! — взвился Калеб.

Стоун передал ему мобильник:

— Звони на домашний Алексу Форду. Его номер на кнопке ускоренного набора. Доложи о случившемся и сообщи место, где он может подобрать подручных Бэггера. — Оливер бросил взгляд на Аннабель. — Джерри совершил крупную ошибку. Теперь его можно посадить, причем без неприятностей со стороны закона для вас лично.

За одним из поворотов дорогу вдруг перегородил какой-то автомобиль, выскочивший с грунтовки, и Стоун попытался его обогнуть, но Аннабель воскликнула:

— Там мой отец! И Рубен!

В самом деле, за рулем сидел Пэдди Конрой, а рядом, на пассажирском сиденье — Рубен. Пэдди подогнал машину ближе и опустил стекло.

Аннабель потянулась к дверце, навалившись на Стоуна.

— Вы как тут очутились?!

Рубен ответил:

— Да я вот прикинул… Раз Бэггер нанес визит Калебу на работе, то не исключено, что его ребята проследовали за ним до самого дома. В общем, когда вы уехали, мы с Пэдди решили на всякий случай изобразить из себя подкрепление.

— Мы поспели как раз вовремя и увидели вас в сопровождении двух молодчиков, — подхватил Пэдди. — Насколько я понял со слов Рубена, вам, — он показал на Стоуна, — хватило бы любого отвлекающего момента, чтобы взять ситуацию под контроль. — Пэдди повернулся к Аннабель. — Теперь я вижу, почему моя дочь вам доверяет.

Стоун вопросительно взглянул на Рубена.

— Мы по дороге поболтали о том о сем, — хлопнул тот ирландца по спине. — И уж поверьте моему слову: чувак умеет водить.

— Так я с шоферов и начинал… Еще в армии, — торопливо добавил Пэдди.

Стоун вновь сел за руль, а Пэдди с Рубеном следовали за ними. Вся команда пребывала на подъеме — им ловко удалось натянуть нос Бэггеру с его холуями.

Впрочем, радость оказалась преждевременной.

Отзвонился Алекс: он послал людей в указанную точку, но связанной парочки головорезов там не обнаружилось. Затем новости лишь ухудшились. Пистолет, отнятый у Майка, оказался «стерилизован», микроавтобус угнан. Сами похитители вообще не называли имени Бэггера, поэтому не имелось повода даже вызвать Джерри для снятия показаний. Улов оказался пустым, и власти были крайне раздосадованы: Стоуну дали понять, что в будущем «кавалерия» не выйдет в поход по первому же звонку.

Сухой остаток: противостояние с Бэггером вернулось на исходную точку.

И все же больше всего был обеспокоен именно Оливер Стоун. «Чистое» оружие, угнанный микроавтобус, полное отсутствие документов, связанные люди растворяются в ночи, не оставляя следов… А что, если похитители вообще не имеют отношения к Бэггеру? Что, если подлинной мишенью является не Аннабель, а он сам?

## Глава 50


Когда Майк с пленниками не прибыл в условленное место, Бэггер не стал швырять тяжелые предметы или заходиться угрожающими воплями. Он вообще был куда более здравомыслящим человеком, нежели считали окружающие. Да оно и понятно: на такую высоту нельзя взлететь, если не умеешь соображать.

Владелец казино понимал, что потеря Майка — серьезный удар. Мало того, он понятия не имел, в чьи руки Майк попал и что может выболтать. Вашингтон кишит федералами: куда ни плюнь, обязательно угодишь. Инстинкты Бэггера позволили ему выжить во многих опасных ситуациях, и сейчас он явственно ощущал, что дело пахнет жареным. Нет ничего проще прыгнуть в собственный самолет и унести ноги куда-нибудь подальше, но такой поступок шел вразрез всем его принципам. Джерри Бэггер никогда не убегал от сложностей.

Он сделал несколько звонков, первым делом вызвав подкрепление из Атлантик-Сити. Затем набрал номер Джои, частного сыщика-эксперта, и приказал тому копать поглубже, потому что сейчас каша заварилась очень круто, и Бэггер нутром чувствовал, что нуждается в массе информации. Под конец он позвонил личному адвокату — тот знал о Джерри все на свете. Ловкий сутяга тут же принялся сочинять возможные алиби и юридические стратегии на случай, если федералы постучатся в дверь его клиента.

Покончив с неотложными делами, Бэггер решил прогуляться до гостиницы пешком. В отличие от Атлантик-Сити развлекательные заведения в Вашингтоне сворачивали лавочку довольно рано. В этот час почти не осталось открытых ресторанов, баров или клубов. Впрочем, отмахав кварталов десять, Джерри увидел неоновую вывеску, нырнул внутрь, занял стул за барной стойкой и заказал себе виски с прицепом из пива. Внимание сидевшего рядом толстяка было полностью приковано к стакану; из помятого музыкального автомата, за долгие десятилетия покрывшегося налетом из высохшего пива и пьяных слез, доносилась песня Элвиса Костелло.

Бэггер вырос как раз в таких местах; шестьдесят лет спустя он был занят прежним делом, хотя нынче счет шел на миллионы. Все же порой ему хотелось вновь стать тем чумазым пареньком с заразительной улыбкой, умевшим врать со скорострельностью пулемета и разводить наивных простаков, которые потом только хлопали глазами, не понимая, как так вышло, что они остались без денег, — когда Джерри был уже далеко, планируя новую аферу.

— Чем тут у вас народ развлекается? — спросил он бармена.

Тот перестал тереть тряпкой столешницу и заявил:

— Этот город построили не для развлечений. По крайней мере мне так кажется.

— В смысле, для серьезных дел?

Бармен ухмыльнулся.

— Единственное место, хозяева которого могут тебя разбомбить, а потом и обложить за это налогом.

— Кое-кто спит и видит, как бы на них самих скинуть ядерную бомбочку.

— А и хрен с ними, лишь бы меня предупредили за двадцать четыре часа.

— Я из Атлантик-Сити.

— Клевое местечко. Жаль только, я там почти все свои денежки просадил.

— Казино «Помпеи» знаете?

— А то! Говорят, хозяин там больно крут. Хотя, если подумать, в таком бизнесе иначе нельзя. Короче, флаг ему в руки.

— Давно здесь работаете?

— И не упомнить. В свое время хотел стать питчером, да силенок не хватило. А с тремя детьми куда денешься…

— А жена на что?

— Померла года три назад. Рак. Только-только вроде развиднелось на горизонте, жизнь — бац! — и вилы в бок. Верно говорю?

— Да уж… Ладно. — Бэггер положил десять «Франклинов» на стойку и поднялся, собираясь идти на выход.

Ошарашенный бармен только и сумел пролепетать:

— Эй, мистер, вы чего?

— И среди крутых хозяев не все уроды.

Бэггер пешком вернулся в гостиницу. Его мобильник надрывался — наверняка охрана всполошилась и пыталась выяснить, все ли с ним в порядке. У Джерри было много врагов, и ребятам не нравилось оставлять босса в одиночестве. Не от большой любви, разумеется; просто если его уберут, они потеряют работу. В мире Бэггера лояльность добывают только двумя способами: или дулом револьвера, или пачкой долларов. Словом, он и не удосужился отвечать на звонки.

Джерри миновал мемориал Вашингтона и остановился. Его внимание привлек к себе вовсе не 555-футовый обелиск, а мужчина и женщина, которые, взявшись за руки, шли по дорожке возле основания.

У Бэггера никогда не было серьезных отношений с женщинами, он одержимо сколачивал состояние. Все женщины в его жизни либо с самого начала получали плату, либо пытались что-то урвать в обмен на свои услуги. Старина Джерри знал, что по-настоящему он их не интересует, да и сам никогда не был к ним привязан.

Так все и шло, пока на пути Бэггера не повстречалась Аннабель Конрой и не вывернула его наизнанку. Было в ней что-то такое, что ударило его в то место, о существовании которого он и не подозревал. Джерри позволил себе поверить, будто он ей небезразличен, и вовсе не из-за тех возможностей, которыми обладал.

А затем у него словно выбили землю из-под ног — и вот, пожалуйста, он очутился в городе, который ненавидел почти столь же сильно, как Лас-Вегас. Чем же он сейчас занят? Ищет эту женщину, чтобы убить, хотя мог бы любить ее вечно. Его подсекла отнюдь не утрата сорока миллионов долларов; он может сделать себе еще больше денег. Нет, Аннабель Конрой похитила у него нечто куда более важное, даже немыслимое: его сердце.

Это предательство до такой степени вывело Бэггера из себя, что, будь у него с собой пистолет, он бы пристрелил эту парочку, которая, ничего не подозревая, шла в нескольких шагах поодаль.

Бэггер развернулся и торопливо зашагал к своей гостинице, где его ждал очередной сюрприз. Только что вернулся Майк Менсон со своим напарником, оба были окровавлены и взъерошены.

Прежде чем завести разговор с этими идиотами, он подозвал к себе одного из охранников и одними губами, не подавая голоса, спросил:

— Чисто?

— Мы их обыскали, — ответил тот. — Микрофонов нет.

Бэггер перевел взгляд на Майка:

— Ну и что за хрень с вами приключилась?

— Босс, мы облажались, — признался тот. — Уже сунули их в машину, но тот старик выбил у меня пушку и потом нас связал. Пока развязывались, добирались сюда… время ушло…

— Пешком пять миль отмахали, — пожаловался второй.

— Да мне плевать! Хоть на карачках ползите! — взревел Бэггер. — Вы что, не смогли справиться с бабой и долбаным библиотекарем?!

— Дело вовсе не в библиотекаре, — удрученно сказал Майк. — Там был этот старик… серьезная штучка. Он как-то хитро ткнул меня в ребра, у меня аж все тело свело судорогой. А потом, — Майк показала на раненое ухо, — он мне мочку отстрелил и даже не моргнул при этом. Мистер Бэггер, он явно профи. Мы не ожидали, что наткнемся на такого мастера…

— Майк, если бы я не знал тебя по прошлым делам, то прямо сейчас отстрелил бы тебе не то что ухо, а всю башку!

Мужчина нервозно переступил с ноги на ногу.

— Да, сэр. Я понимаю, мистер Бэггер. Джо нашел кусок стекла, и мы разрезали веревки. И только-только успели убраться, как заявились копы. Их наверняка вызвали эти люди. Но нас они не заметили!

— Уверен?

— Так точно, сэр!

— И ты говоришь, тот старик был профи? Ну и как он выглядел?

Майк дал приметы Стоуна.

— Думаешь, федерал?

— По одежде непохоже. И слишком старый, хотя навыки не утратил. Да, и еще: он с этой Аннабель Конрой явно тесно связан.

Бэггер медленно сел в кресло. Та-ак… И с кем же Аннабель, интересно, спуталась?

## Глава 51


Сенатор, как выяснилось, сегодня уехал из города по очень ответственному и внезапному делу, забрав с собой почти всю команду. Эту информацию Финн обнаружил на веб-сайте Симпсона, где внезапная поездка подавалась как некое важное мероприятие, которое принесет пользу жителям Алабамы, да и всей Америки. Каким образом перелет в первом классе на Каймановы острова может дать подобные результаты, оставалось загадкой. Финн решил, что Симпсона предупредили насчет недавних успешных покушений и он решил унести ноги. Ничего, сенатору рано или поздно придется-таки вернуться в Вашингтон. Как ни крути, а положение обязывает. Конгрессмены не могут манкировать своими обязанностями до бесконечности, хотя кое-кто из них упорно к этому стремится.

На Финне была стандартная униформа работника правительственного комплекса. На шее висел ламинированный пропуск, в руке он держал чемоданчик с инструментами. Уверенные манеры, безукоризненные документы и отполированная легенда насчет некоего ремонта позволили Гарри беспрепятственно проникнуть за кордоны охранной службы.

Выйдя из лифта, он бросил взгляд на стеклянную перегородку офиса Роджера Симпсона, где рядом с дверью стоял флаг штата Алабама. На полотнище был изображен темно-красный Андреевский крест по белому полю, напоминая боевой штандарт Конфедерации. Со времен Гражданской войны минуло чуть ли не полторы сотни лет, но и сегодня этот флаг сыграл роль отличного ориентира. Финн подошел к двери и сквозь стекло увидел молоденькую куколку, сидевшую за регистрационным столом.

Готовясь к делу, он увеличил снимки офиса, которые сделал при разведке, а потому уже знал имя секретарши, написанное на табличке перед девушкой.

Он просунул голову в приоткрытую дверь и показал умело подделанный бланк наряда на производство работ.

— Здравствуйте, Черил, это Бобби из хозотдела. Мне звонили насчет дверного замка. Извините, что задержался на несколько дней, но у нас тут запарка была, столько заказов… Вы не в курсе, что случилось с этими замками? А то из других офисов тоже жалуются…

Задерганная секретарша, отражавшая лавину телефонных звонков, прикрыла трубку рукой и коротко бросила в сторону Финна:

— Без понятия.

— Ну тогда я быстренько проверю. Вы сидите, сидите… я сам все сделаю…

Секретарша улыбнулась и кивнула.

Финн присел на корточки, осмотрел замок и сунул в него крошечный кусочек металла. Несколько минут делал вид, будто возится с механизмом, а затем поднялся и сказал:

— Ну, теперь все в порядке, Черил.

Она помахала в ответ, Финн собрал инструменты и по ходу дела бросил взгляд внутрь кабинета. Он уже знал, что здесь нет пульта охранной системы с датчиками движения, но лично перепроверить никогда не вредно.

В коридоре, впрочем, имелась видеокамера, установленная на потолке в районе пересечения двух проходов. Финн заранее захронометрировал ее работу. Камера автоматически поворачивалась каждые две минуты, чтобы получать картинку в обоих направлениях. Финн прошел по коридору, краем глаза примечая движение объектива и засекая время. Все осталось по-прежнему: две минуты ровно. Более чем достаточно. По ночам здание патрулировали охранники; четные этажи они проверяли по нечетным часам, и наоборот. Финн подгадал момент, когда камера развернулась в противоположную сторону, и отмычкой быстро открыл дверь в кладовку, где, как ему было известно, хранили праздничную мишуру. Затем спрятался в тыльной части помещения, улегся на пол и заснул.

В ноль часов две минуты он просунул под дверную щель гибкий шнур с видеоголовкой, убедился, что коридор чист, и вышел из кладовки. Охранная камера как раз успела повернуться к нему «спиной».

Не теряя ни секунды, он подскочил к офису Симпсона. Ранее вставленный кусочек металла служил одной-единственной цели, зато выполнял свою функцию безукоризненно. Замок выглядел вполне исправным, дверь была как будто закрыта, но только не для людей вроде Финна, который имел в своем арсенале специальный прибор. Он вставил намагниченный щуп в цилиндр замка, извлек металлическую прокладку — и замок открылся.

Финн бодрой рысцой пересек приемную и проник в величественный кабинет сенатора. Присев у письменного стола, он подтянул к себе системный блок компьютера, отвернул заднюю крышку и запрятал там свою самодельную «адскую машинку».

Ему удалось пронести ее через охранные детекторы на входе по одной простой причине: устройство не содержало в себе взрывчатки. Напротив, аппарат был создан специально для вызывания определенной химической реакции среди начинки системного блока, превращавшей невинный компьютер в настоящую бомбу. Машинка была подсоединена к микрорадиоприемнику с радиусом действия порядка полутора тысяч ярдов. Финн вернул заднюю крышку на место и сунул системный блок обратно под стол.

Затем он сел за стол и включил компьютер. Экран ожил, операционная система затребовала пароль. Что ж, тут все просто: у вечно занятых сенаторов не имелось ни времени, ни сил запоминать сложные сочетания букв и цифр. С третьей попытки, когда Финн впечатал слово «Монтгомери» — название столицы штата Алабама, — он получил доступ, ввел последовательность необходимых команд, затем выключил компьютер.

Настала очередь последнего штриха: в кадке с пальмой он пристроил миниатюрную камеру на батарейном питании.

Финн вернулся к стеклянной перегородке и проверил часы, выжидая момент, когда коридорная камера повернется в противоположную сторону, выскользнул за дверь и вернулся в кладовку. Извлек из вороха инструментов коробочку, внешне напоминавшую смартфон «блэкберри», включил ее и увидел на экране четкое изображение. Все правильно, он выбрал удачное место для подглядывающего и подслушивающего «жучка» — весь офис сенатора был как на ладони. Финн выключил питание, лег на пол и заснул.

Утром он вышел из своего убежища и некоторое время катался вверх и вниз на лифте, делая вид, будто направляется куда-то для выполнения заказов. Закончив заметать следы, Финн покинул Сенаторский корпус, пристроившись к компании других людей, сел на электричку до Виргинии, затем на своей машине добрался до работы.

Оставалось дождаться возвращения Роджера Симпсона — и устроить ему встречу, которую тот заслужил за помощь в убийстве отца Финна.

Но самое главное, гибель Симпсона будет означать конец трудного пути. Хватит смертей, уже не придется слушать одну и ту же историю из уст матери. Что-то ему подсказывало, что она цепляется за жизнь лишь по одной причине, дожидаясь окончательной развязки. Финн подозревал, что как только сенатор исчезнет с лица земли, за ним последует и мать. Месть — могучая сила, которая способна даже Костлявую продержать в отдалении.

Выполнив кое-какую текущую работу и обдумав дополнительные детали плана атаки на Капитолий, он покинул офис и забрал детей из школы. Затем где-то с час помогал Патрику отрабатывать отбивы на бейсбольной площадке, проверил у Сузи домашнее задание и обсудил с Дэвидом возможные варианты школ. Когда из магазина вернулась Мэнди, он оказал ей посильную помощь в приготовлении ужина.

— Смотри-ка, ты сегодня в приподнятом настроении, — заметила она, глядя, как Финн чистит картошку.

— Вчера выпал удачный денек на работе.

— Все равно я бы предпочла, чтобы тебя больше не заставляли дежурить в ночную смену. Ты и так совсем измучился за последнее время.

— Да нет, я на самом деле полон сил! — Он покончил с последней картофелиной, вытер руки и обнял жену. — Знаешь, что мне пришло в голову? Хорошо бы куда-нибудь съездить. Может, за границу, а? Дети еще не видели Европу.

— Конечно, Гарри, я только «за». Но ведь это страшно дорого…

— Ничего, у нас был хороший год, удалось кое-что отложить. Как насчет следующего лета? Я уже начал кое-что прикидывать, вырисовывается отпуск.

— Слушай, ну почему я узнаю о таких планах в последнюю очередь? Это нечестно!

— Ты пойми: я просто хочу выстроить своих уток в шеренгу и в таком виде представить их командиру. Да, мэм, у нас во флоте так заведено.

— Эй, мистер, ваше настроение больно уж прыгает, — укоризненно заметила Мэнди.

— Повторяю, буквально недавно я узрел свет в конце туннеля.

Она рассмеялась.

— Будем надеяться, это не прожектор локомотива, который мчится по твою душу.

Стоило ей отвернуться к плите, как с лица Финна мигом сползла вся веселость.

«Локомотив по мою душу… — мрачно подумал он. — Еще накличет…»

## Глава 52


Калеб и Пэдди остановились в коттедже Стоуна, а Аннабель вернулась к себе в гостиницу, выписалась и немедленно переехала в другой отель, расположенный в дальнем конце города. Новый адрес она сообщила Стоуну в телефонном разговоре.

Следующим утром, в ранний час, его разбудил звонок раздраженного Рубена.

— Оливер, этот Милтон меня с ума сведет, ей-богу! Ведь он что наделал, подлец? Весь дом мне вычистил! Наводил, видите ли, порядок. А теперь я ничего найти не могу! Даже Дельта-Дон боится зайти внутрь, потому что Милтон который час кряду орудует пылесосом!

Собака по кличке Дельта-Дон принадлежала Рубену, он выдавал ее за питбуля, хотя на самом деле пес был попросту безродной дворняжкой.

Голос Рубена опустился до шепота.

— И ты не поверишь, что он сотворил с моим сортиром. Его будто из женского журнала перенесли. Я даже стесняюсь забежать туда по делам.

Стоун устало промолвил:

— Рубен, у меня не осталось для Милтона места. Дом и так переполнен.

— Так я же понимаю, потому и звоню! Слушай, пусть ко мне переедет Пэдди, а ты Милтона заберешь к себе, а? Пэдди как-то больше смахивает на соседа по общаге.

— Поиск идеальных соседей сейчас не является нашим приоритетом, — сухо заявил Стоун. — И чем меньше Пэдди высовывает нос на улицу, тем лучше.

Рубен тяжко вздохнул:

— Видно, придется мне потерпеть мистера главврача… Только ты учти, что с Бэггером тянуть нельзя. Милтон уже заикнулся, что хочет провести меня по магазинам, обновить мне гардероб… Тут я буду стоять как скала!

Через пару часов проснулся Калеб. Стоун увидел его выходящим из ванной. Он был одет в помятый вчерашний костюм и выглядел крайне раздосадованным.

— Калеб, когда к тебе пришли эти молодчики, они что-нибудь упоминали интересное?

Тот нахмурился:

— А как же. Заявили, что отрежут мне голову, если я хотя бы пикну! Только я запер дверь на три оборота и собирался перечитать начальные главы «Дон Кихота»… а тут эти уроды!

— Да нет, я имею в виду, не говорили ли они, что работают на Джерри Бэггера?

— Они вообще почти все время молчали. А чего им болтать?

— Имя «Аннабель» не всплывало?

— Вроде нет. А что?

— А про некоего Джона Kappa тоже ничего не говорили?

— Это еще кто?

— Не важно. Так упоминали они его или нет?

— Нет!

Стоун так и не мог решить, за кем пожаловали похитители: за Аннабель или Джоном Карром? Например, они могли вычислить его через Калеба. Ведь Стоун и раньше забегал к нему на работу, в библиотеку… Сначала он решил, что этих людей прислал Бэггер. Но что, если на самом деле они — та команда, которая взялась устранять бывших членов «Трех шестерок»? Убили перед этим Картера Грея… С другой стороны, если они и впрямь охотятся за ним, то наверняка успели бы выяснить, кто есть кто, и даже узнать его адрес…

— Ну и что мне теперь делать? — потребовал Калеб, нарушая ход мыслей Стоуна. — Я и так уже опоздал на работу! Ни одежды нормальной, ни одеколона, вообще ничего нет…

Стоун, недовольный помехой, резко бросил:

— Позвони да скажи, что заболел.

— Это на сегодня. А завтра? А потом?!

— Отпуск тебе причитается?

— Я ведь работаю на федеральное правительство! Нельзя так запросто объявить, что ты ушел в отпуск. Надо планировать, писать заявление…

— Ладно, завтра разберемся. Пока сиди и расслабляйся.

— Тебе легко говорить! Меня вон похитили и едва не убили! «Расслабляйся»! В собственную квартиру уже ступить нельзя, на работе носа показать не могу — а все из-за какого-то маньяка, который взялся на меня охотиться! Сам расслабляйся!

— Ну тогда вскрой себе вены. Все в твоих руках, я мешать не буду.

С этими словами Стоун демонстративно направился на выход.

— Ты куда?!

— Надо заглянуть к одной подружке.

— Супер! Передай Аннабель, что подружки вроде нее мне нужны, как ректальное обследование без анестезии.

В этот момент из ванной вышел и Пэдди, на ходу пятерней зачесывая влажные волосы.

— Об чем сыр-бор?

Стоун сказал:

— Да вот Калеб очень хочет приготовить для вас завтрак, только не знает, чем порадовать. Правда, Калеб?

— А?!

Пэдди усмехнулся, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

— Ого, вот это славно! Спасибо.

Калеб надменно вскинул голову, но быстро увял. Прошлой ночью, пока Пэдди спал, Стоун рассказал все, что знал про этого старика, не утаив и тот факт, что он умирает.

— Что ж, я ведь слуга народа…

— Ну и чудненько. Домашние хлопоты вверяю вашим надежным рукам, — улыбнулся Стоун.

Выйдя из ворот кладбища, он понял, что с самого утра испытывает беспокойство, не исчезла ли вновь Аннабель. И все же полчаса спустя он нашел ее в только что снятом гостиничном номере по новому адресу. Аннабель едва успела покончить с завтраком. Она налила ему чашку кофе, а сама уселась на краю постели.

— Как там Пэдди?

— Сегодня утром он выглядит даже посвежевшим. Походка такая упругая, и вообще…

— Это из-за вчерашнего. Он живет на адреналине сколько его помню.

— Здорово повезло, что он подоспел вовремя. Спас нам жизнь.

— Да… — кисло буркнула Аннабель. — Мне лично это против шерсти. Я теперь ему как бы должна…

Тщательно подбирая слова, Стоун спросил:

— Вы из вчерашних головорезов никого не узнали? В смысле, они точно были от Бэггера?

— Да нет вроде, никого знакомого не приметила… У вас какие-то сомнения на этот счет?

— Помните, я как-то раз говорил про свои личные осложнения?

— Да.

— Так вот, не исключена возможность, что вчерашние бандосы заявились как раз по мою душу.

— Что?! На вас охотятся?

— Одевайтесь. Надо кое-куда проехать и открыть вам небольшой секрет.

— И куда же мы отправимся?

— На Арлингтонское кладбище.

## Глава 53


— Оливер, вас еще не тошнит от кладбищ? Впечатление возникает уж очень… мм… подозрительное… — заметила Аннабель, идя со Стоуном по асфальтовым дорожкам Арлингтона, где нашли последнее упокоение военные герои. Большинство могил были отмечены простенькими белыми крестами, хотя кое-где возле усыпальниц знаменитостей — или попросту очень богатых людей — стояли и статуи, порой претенциозные и в довольно плохом вкусе. Стоун уже давно подметил, что чем больше человек сделал для своей страны, тем скромнее у него надгробие.

— Пойдемте, здесь недалеко.

Он вел ее знакомым путем, мысленно отсчитывая ряды крестов. Эта секция кладбища была особенно тихой, и он часто приходил сюда в поисках умиротворения.

Мгновением позже Стоун неожиданно для себя споткнулся, колени словно сделались ватными. А все потому, что сегодня на этом участке было непривычно людно и вовсе не так уж спокойно. Возле тридцать девятого кресла в четвертом ряду царило оживление. Велась эксгумация. На глазах Аннабель и Стоуна рабочие извлекли из раскопанной могилы гроб и перенесли его в микроавтобус, который поджидал свой груз на дорожке.

— Оливер? — встревоженно спросила Аннабель. — Что происходит? Вам плохо?

Она обняла его за плечи, пока Стоун пытался обрести самообладание, придерживаясь за ствол дерева.

Наконец он нашел в себе силы для ответа:

— Уходите самостоятельно, за мной ни в коем случае не следуйте. Встретимся в моем коттедже.

— Но…

— Выполняйте!

Оливер зашагал вслед за отъезжавшим микроавтобусом.

Когда рабочие принялись зарывать яму, Аннабель подошла ближе к могиле и как бы из чистого любопытства заметила:

— А я-то думала, на кладбищах принято хоронить, а не выкапывать.

Один из гробовщиков вскинул на нее угрюмый взгляд, но ничего не ответил и через секунду вернулся к работе.

Аннабель придвинулась к могиле, чтобы прочитать имя на кресте.

— Извините, вы не подскажете, где здесь можно посмотреть церемонию смены почетного караула? — невинным голосом спросила она, с каждым словом ступая все ближе.

Пока рабочий объяснял ей, как пройти, она рассеянно поглядывала ему за плечо, и наконец ее усилия увенчались успехом.

«Джон Kapp…» — мысленно повторила Аннабель имя, высеченное на перекладине креста.


Стоун пешком следовал за микроавтобусом, пока тот не выкатился за пределы кладбища и, разом набрав скорость на главной автотрассе, скрылся из виду. Машина не стала заезжать на Мемориальный мост, ведущий в Вашингтон; напротив, она уехала на запад, в глубинку Виргинии. Стоун догадывался, куда везут его гроб: в Лэнгли, вотчину ЦРУ.

Он позвонил Рубену на мобильник.

— Слушай, свяжись со всеми своими друзьями в разведупре и выясни, почему сегодня была раскопана одна из могил на Арлингтонском кладбище.

— А чья могила-то? — поинтересовался Рубен.

— Некто по имени Джон Kapp.

— Я его знаю?

— Мы с ним оба знакомы, причем на редкость близко. Давай, Рубен, не тяни. Это очень важно.

Стоун сделал еще один звонок, на сей раз Алексу Форду, единственному человеку на земле — если не считать Аннабель Конрой, — который знал подлинное имя Стоуна.

— Так ты что, сам видел, как гроб выкопали? — спросил Алекс.

— Да-да, сам. Выясни все, что можно. Очень прошу.

Стоун вернулся к себе, заранее зная, что Аннабель, довезшая их обоих до Арлингтона, уже на месте.

Когда он вошел в коттедж, она поджидала его, стоя возле письменного стола.

— Для мертвеца вы отлично выглядите.

Он поморщился.

— Где Пэдди и Калеб?

— Отправились за продуктами. Дома почти нет еды. Калеб был неприятно поражен. — Она показала на бумаги, разложенные на столе. — Я смотрю, у вас набралось неплохое досье на Джерри.

— И на вас, — заметил он, к удивлению Аннабель.

— Копаете компромат на старых друзей?

— Нет, один мой знакомый добыл материал на Джерри. Что касается вас лично, то здесь только догадки.

Стоун присел за стол.

— Как я понимаю, события на кладбище вас огорчили?

— Достаточно сказать, что когда гроб откроют, их ждет сюрприз.

— Там есть чье-то тело?

Он пожал плечами.

— Я не участвовал в принятии решения. Был слишком занят — старался в самом деле не угодить в ящик.

— А почему эксгумацию провели только сейчас?

— Не знаю.

— Вы упоминали о какой-то личной проблеме… В чем же она заключается?

— Я не готов обсуждать эту тему.

— Это вы мне говорите?! — воскликнула Аннабель. — После того, как я вам все открыла?.. Давайте выкладывайте. Я хочу знать правду!

Стоун мысленно поежился. Он годами держал в парке Лафайет плакат с точно таким же лозунгом.

— Аннабель, поймите, я не могу…

— Стоп! Не надо изобретать оправдания. Я сама такие штуки довела до уровня искусства.

Стоун молча сидел, пока Аннабель нетерпеливо постукивала каблучком по половице.

— Послушайте, Оливер… или Джон, или как вас там…

— Я называл вам свое настоящее имя. Меня зовут Джон Kapp.

— Отлично, начало положено. Продолжайте.

Он встал.

— Нет. Ничего продолжать я не собираюсь. И с этого момента помогать вам с Джерри Бэггером уже не смогу. Если на то пошло, чем быстрее вы от меня удалитесь, тем для вас же будет лучше. Забирайте отца и пускайте все свои деньги на побег. На максимальной скорости и как можно дальше… Мне очень жаль, Аннабель. Очень. Но если вы будете держаться рядом со мной, вы погибнете. Этого моя совесть не перенесет.

Он взял Аннабель за локоть, подвел к выходу и, не говоря больше ни слова, закрыл за ней дверь.

## Глава 54


Мать Гарри Финна встала рано. Боль, глодавшая ее кости, всегда заставляла подниматься до рассвета.

Она сходила в уборную, вернулась в постель и принялась читать газеты с прилежанием, за которым стояли десятилетия самодисциплины. Затем к ритуалу безостановочного поиска фактов подключились радио и телевидение. И вот тут перед ее глазами возникло знакомое лицо. Неловкими пальцами она ухватилась за пульт, и усмехающаяся, самодовольная физиономия исчезла с экрана.

Еле справляясь с нервной одышкой, пожилая женщина бросила взгляд на сотовый телефон, который оставил для нее сын. До сих пор она ни разу не звонила ему, мобильник был предназначен исключительно для экстренных случаев. Впрочем, трубку она постоянно носила с собой, подвесив ее на шею на ремешке, и снимала, только когда принимала душ. Но сейчас ситуация иная: сыну надо позвонить. Она должна знать правду о человеке с телеэкрана. Неужели все так и есть, неужели журналисты не ошиблись?

Заслышав чьи-то шаги, она быстро укрылась в постели. Дверь распахнулась, и, мурлыча себе под нос какую-то песенку, в палату вошла санитарка.

— Ну, как у нас дела сегодня, «ваше величество»? — спросила она. Это прозвище мать Финна заслужила за высокомерную манеру держаться.

Пациентка рассеянно буркнула несколько слов на загадочном языке, который использовала при общении с Финном. Для любого другого человека ее речь напоминала бессмысленное бормотание, что ей и было нужно. Санитарка давно успела привыкнуть к подобным ответам.

— Вот и отлично. Вы пока тут поболтайте сами с собой, а я соберу грязное бельишко да вымою санузел. Все для вас, «ваше величество», все для вас.

Санитарка оглянулась на разворошенные газеты и позволила себе насмешливую ухмылку. Хитрит старушка, ой хитрит. Видать, не такая уж она выжившая из ума.

Закончив свои дела, санитарка покинула палату. Лишь тогда мать Финна приподнялась на кровати и вновь посмотрела на телефон. Странно, что чем сильнее стареешь, тем больше начинаешь раздумывать над простыми, казалось бы, решениями, которые в молодости принимались мгновенно. Итак, звонить или не звонить?

Не успела она прийти к окончательному выводу, как ее пальцы самостоятельно принялись нажимать кнопки.

Трубку сняли мгновенно, когда еще не завершился первый гудок. По-видимому, у сына был включен определитель номера.

Голос Финна прозвучал негромко, но отчетливо.

— Что случилось? Тебя кто-то обидел?

— Нет. Я в порядке.

— Тогда почему позвонила?

— Я узнала в новостях, что он покинул страну. Этот негодяй отправился в отпуск. Неужели ему все позволено? Ответь мне.

— Ничего, я обо всем позабочусь. Вешай трубку.

— Но ведь он…

— Не надо вслух. Вешай трубку. Немедленно!

— Все равно никто не поймет, что мы говорим…

— Немедленно, я сказал!

Она нажала кнопку отбоя и вновь повесила телефон на шею. Гарри недоволен ее поведением. Не надо было звонить. Но она ничего не могла с собой поделать. День и ночь приходится сидеть здесь, в этом аду, гнить заживо и думать только об одном. А потом взять и увидеть этого человека на телеэкране.

Мелкими, шаркающими шажками мать Финна приблизилась к окну и выглянула наружу. Стояло великолепное утро, а ей было все равно. Она жила в прошлом, которое само по себе успело почти полностью исчезнуть. Ее семья, друзья, муж — все мертвы. Остался лишь Гарри. И сейчас он на нее сердится. Ну да ничего, отойдет. Успокоится. Славный мальчик, о лучшем сыне не может мечтать ни одна мать.

Она открыла тумбочку и достала оттуда единственный снимок, оставшийся от мужа. Затем легла на кровать, пристроив фото у сердца, и принялась мечтать о смерти Роджера Симпсона.


Гарри Финн сунул мобильник в карман и вернулся на кухню, где встретил встревоженные взгляды Мэнди и детей. Когда раздался звонок и Финн увидел номер, он даже позабыл, что у него есть семья, — выскочил из комнаты, ни секунды не сомневаясь: мать сообщит, что ее разыскали. Что она вот-вот умрет.

У Сузи к нижней губе прилип комочек овсяной каши. Патрик уронил вилку на пол, и теперь Лабрадудель Джордж слизывал с нее яичницу. Дэвид перестал набивать школьную сумку учебниками и обеспокоенно смотрел на отца. Мэнди стояла у плиты, вскинув лопатку, пока горели оладья на сковородке.

Жена испуганно спросила:

— Гарри, все в порядке?

Он попытался улыбнуться, но губы не слушались.

— Ложная тревога. Я-то подумал, на работе кое-какие осложнения… виноват, ошибся.

Сузи — то ли из-за выражения его лица, то ли от непривычных обертонов в голосе — принялась плакать. Он взял ее на руки и прижался нос к носу.

— Эй, крошка, ты чего? Папа ошибся, вот и все.

Она обняла его лицо своими мягкими ладонями и подарила внимательный взгляд, на который способны только дети.

— Точно? — спросила она слабым голосом. Подтекст страха, запрятанного в этом простом вопросе, резанул Финну сердце.

Он поцеловал ее в щеку, отчасти потому, что не мог найти в себе сил взглянуть в умоляющие глаза.

— Честное слово. Даже папы иногда ошибаются. — Он оглянулся на жену, которая успела немного прийти в себя. — Зато мамы всегда правы, верно? — Финн пощекотал дочь, а свободной рукой сжал худенькое плечо Патрика. — Правильно я говорю?

— Да, папочка… — кивнула Сузи.

— Да, — согласился и Патрик.

Финн отвез детей в школу. Последним из машины вылез Дэвид. Сын заговорщицки наклонил голову, делая вид, что проверяет шнурки на кроссовках, пока младшие брат с сестрой заходят в здание.

— Пап, ты уверен, что все путем?

— Абсолютно. Не волнуйся, дружище.

— Со мной-то ты можешь быть откровенным.

Финн улыбнулся:

— Я думал, что такие слова — прерогатива отца.

— Я серьезно. Потому что сам знаю, что с матерью порой трудно обсуждать те или иные проблемы. Иногда для этого подходит только мужская компания.

Финн протянул руку и пожал подростку руку.

— Спасибо, Дэвид. Ценю такую помощь. Даже больше, чем ты думаешь.

«Эх, сынок, хотел бы я тебе все рассказать, да не могу. И никогда не смогу. Извини». Мысль продолжала крутиться в голове, пока его невероятно крепкие пальцы сжимали руку Дэвида. В эту минуту он особенно не хотел расставаться с сыном.

— Ладно, отец, задай им жару.

Дэвид захлопнул дверцу и зашел в школу вслед за Патриком и Сузи.

Финн медленно тронулся с места, объезжая автомобили других родителей, которые, как он имел все основания считать, ни за что не согласились бы поменяться с ним местами.

По отражению в зеркале заднего вида он проследил, как Дэвид скрылся за входной дверью.

«Если я проиграю, сынок, помни меня как отца, которым я был, а не как человека, которым мне пришлось стать».


В одной из палат на том же этаже, где находилась мать Финна, мужчина по имени Херб Дэшл зевнул и потянулся, неприязненным взглядом окинув лежавшего без сознания пациента. Дэшл заступил на дежурство в полночь, и до конца его смены оставалось добрых четыре часа. Он молча кивнул медсестре, которая вошла в палату, желая проверить состояние больного. В тот же миг мужчина на койке вдруг застонал и прошептал пару фраз. Дэшл подскочил на стуле, схватил медсестру за локоть и бесцеремонно выставил в коридор, захлопнув за ней дверь. Затем он пригнулся к больному и стал напряженно вслушиваться в шепот. Когда мужчина затих, Дэшл извлек мобильник, набрал нужный номер и слово в слово повторил услышанное. Закончив доклад, он приоткрыл дверь и вызвал медсестру. Та немедленно повиновалась, хотя и выглядела более чем раздосадованной. Впрочем, не в первый раз.

— Извините, — вежливо сказал Дэшл, вновь занимая свой пост.

— У меня из-за вас когда-нибудь сердечный припадок будет… — буркнула женщина, хотя и не решилась повысить голос.

Да и немудрено. Попробуй накричи на таких людей.

## Глава 55


— Я рад, что Григорий оказался столь полезен, — заметил Картер Грей директору ЦРУ.

Мужчины сидели в кабинете бункера. Грею начинало даже нравиться его нынешнее местопребывание. Что-то такое есть в жизни под землей. Никаких тебе дорожных пробок, и от капризов погоды не зависишь…

Григорий Тупиков, бывший советский посол в США в конце эпохи «холодной войны», уже не стоял на страже интересов российского народа. Сейчас он служил самому себе, причем с большим успехом — не так давно покинув родную землю, превратился в растолстевшего и довольного капиталиста. Тупиков вошел в инвестиционную группу, которая прибрала к рукам угольную промышленность, ранее находившуюся под контролем государства, и продала ее другой группе российских бизнесменов. Григорию достало сообразительности покинуть страну, прежде чем правительственный молот опустился на головы нуворишей. Подавляющую часть года он жил в Швейцарии, хотя при этом владел несколькими квартирами в Париже и Нью-Йорке, заодно поручив «Голдман Сакс» заботиться о вложенных миллионах.

Грей закончил читать докладную записку, составленную по материалам встречи с Тупиковым.

— Итак, Леся и Рейфилд Соломон заключили брак в Волгограде, после этого умудрились сообща выбраться из Советского Союза.

Директор кивнул.

— Судя по воспоминаниям Григория и сообщениям его старых коллег, молодожены сначала выехали в Польшу, оттуда перебрались во Францию, а затем и в Гренландию. Кстати, вы не знаете, Леся — еврейка?

— Затрудняюсь ответить… Соломон-то точно был евреем, хотя и не ортодоксальным. Профессия шпиона зачастую сильно мешает религиозным чувствам.

— Зато я каждое воскресенье хожу в местную пресвитерианскую церковь, — сказал директор.

— Что ж, поздравляю… Но если Григорий так много знал, то почему не предпринял никаких мер? — Грей помолчал и затем ответил на свой собственный вопрос: — Надо полагать, он считал, что Леся по-прежнему работает на Советы.

— А разве не так? — удивленно спросил директор.

— Разумеется, — невозмутимо и туманно ответил Грей. — Ну хорошо. И что же случилось после Гренландии?

— К сожалению, здесь след обрывается. Есть все основания считать, что концов мы уже не найдем. Как-никак дела давно минувших дней…

— Концы обязательно где-то есть, — возразил Грей.

— А где конкретно обнаружили труп Соломона? Эта часть досье тоже отсутствует.

Грей оторвал взгляд от документов, делая вид, что силится припомнить подробности, хотя в действительности все факты были словно выжжены у него в голове.

— В бразильском Сан-Паулу.

— Что же его привело туда?

— Трудно сказать. Конечно, в ту пору он на нас уже не работал. Леся его перевербовала.

— Значит, он умер в Сан-Паулу?

Грей кивнул.

— Об этом факте нас поставили в известность южноамериканские «корреспонденты». Мы предприняли расследование, хотя по всему выходило, что он покончил с собой.

Директор посмотрел на Грея, и тот не отвел взгляда.

— И Леся оказалась предоставлена самой себе?

— Похоже на то… У вас есть какая-то дополнительная информация?

— Все может быть.

Грей отметил про себя самодовольную улыбку директора. Он припомнил, что еще молодым оперативником нынешний хозяин ЦРУ отличался полным неумением скрывать свои эмоции. Кроме того, он обладал до чрезвычайности раздражающей манерой демонстрировать превосходство, причем в большинстве случаев неоправданное. До сих пор Грей считал, что сумел вытравить из него эти слабости. Однако сейчас, когда бывший подчиненный вознесся до поста главы ЦРУ, его личные качества вновь вышли на передний план.

— Слушаю вас.

— Похоже, на Григория снизошла словоохотливость. Как вы и советовали, наш человек в Париже скормил ему тонну омаров.

— Про «Московскую» не забыли?

— Водка лилась галлонами. И еще мы запаслись парочкой рыженьких чертовок.

— Так-так…

— По его словам, в свое время ходили слухи, что Леся была вынуждена выйти замуж.

— Вынуждена? — повторил Грей, надломив бровь.

Вместо словесного ответа директор потряс рукой перед животом.

— Забеременела? — сообразил Грей.

— По крайней мере так считает Григорий.

Грей откинулся на спинку кресла. Так вот кто убийца! Их сын!

— Если следовать логике, ребенку сейчас должно быть где-то тридцать с небольшим?

Директор кивнул.

— Хотя я крайне сомневаюсь, что он носит фамилию «Соломон».

— Если беременная Леся вышла замуж в России, то где тогда она рожала? В Польше? С таким же успехом это могло произойти во Франции, Гренландии… или скорее всего в Канаде…

— В Канаде? Последнее известное их местопребывание — Гренландия. При чем тут Канада?

Грей задумчиво посмотрел на человека, который возглавлял высший разведорган страны. Он начинал простым агентом, затем ушел из Конторы и занялся политикой, пока наконец президент не принял сомнительное решение — бросил своему другу косточку, сделав того директором ЦРУ. Господи, не дай стране погибнуть…

— Посудите сами: зачем двигаться на запад через Гренландию, если не хочешь перебраться в Канаду? Даже в ту пору имелись многочисленные прямые рейсы в Штаты. Кстати, остров был излюбленным пересадочным местом для шпионов. Когда я сам работал оперативником, то всегда останавливался в Гренландии, прежде чем вернуться домой. Знаете почему? Там легко выявить слежку. Попробуй укройся в промороженной тундре!

— Пусть так, но может, они все же прибыли сюда? Именно из-за ребенка? Роды здесь автоматически дали бы ему американское гражданство. Так проще по всем статьям.

— Не думаю. Вряд ли этот фактор сыграл какую-либо роль. Лесе было бы куда проще проникнуть в Канаду и рожать там, чем в Штатах. А регистрационные записи всегда можно подменить позже.

— Получается, мы все равно не знаем, куда двигаться дальше…

— Не согласен. Точки въезда в Канаду из Гренландии не так уж многочисленны, а в то время их было еще меньше. Монреаль? Торонто? Оттава? Новая Шотландия и Ньюфаундленд? Мы могли бы начать отсюда.

— А конкретнее?

— Ограничимся двенадцатимесячным периодом. — Грей прикинул и назвал год. — Покопаемся в свидетельствах о рождении в тех городах. Пока что будем считать, что родился мальчик.

— Почему?

— На первых порах искать будем только среди мальчиков, — твердо повторил Грей.

— Все равно объем работы колоссальный. А тут еще министерство национальной безопасности требует план мероприятий на случай чрезвычайной ситуации… и заставляет тащить на себе львиную долю всех хлопот. У нас сейчас попросту не хватает времени на такие вещи.

— Записи о рождениях наверняка давно внесли в компьютеры. Это значительно облегчит задачу.

— Потребуется выделить определенные ресурсы…

Грей подался вперед и безжалостным взглядом заставил собеседника умолкнуть.

— Последствия проволочки могут оказаться катастрофическими для нашей страны.

## Глава 56


Аннабель ждала на улице, пока отец с Калебом не вернулись из магазина. Ничего не объясняя, она приказала Пэдди следовать за ней на своем пикапе. Когда они добрались до гостиницы, она отвела отца в его номер.

Мысли Аннабель крутились полным ходом. Стоун отказал ей в поддержке и буквально хлопнул дверью. Нет, нельзя было ему верить. Пора уж наконец усвоить, что полагаться имеет смысл только на себя.

— Анни? — наконец подал голос Пэдди. — Девочка, поговори со мной. Что, черт возьми, происходит?

Она посмотрела на отца с таким видом, словно напрочь позабыла о его существовании.

— Что происходит? Нас только что поимели, причем капитально. Помощь, на которую я рассчитывала, чтобы добраться до Бэггера, к нам не придет.

— Не будет «кавалерии»?

— Не-а.

— Тот тип по имени Оливер… Рубен мне кое-что о нем рассказал. Это на его помощь ты надеялась?

— Да, но теперь все пошло прахом. Судя по всему, у него нашлись занятия поважнее.

Пэдди досадливо хлопнул по подлокотнику кресла.

— И что будем делать?

— Уносить ноги. Бэггер совершенно точно уже обложил аэропорты и вокзалы, но у него не найдется такого количества людей, чтобы выставить кордоны на дорогах. Твой пикап придется бросить. И вперед.

— «Вперед» куда?

— Какая разница?! Лишь бы не торчать здесь!

— И что, мы позволим Джерри вот так запросто уйти?

— Теперь проблема, чтобы он нам дал уйти… Ничего-ничего. Как говорится, выживем сегодня, чтобы вновь подраться завтра. — Аннабель спохватилась и бросила взгляд на Пэдди. — Извини, я…

— Вот именно. У меня может не быть «завтра». Или сейчас, или другого шанса у меня не появится.

— Говорю тебе, никакая «кавалерия» к нам на помощь не прискачет.

— Значит, придумаю что-нибудь другое.

— Ты не можешь свалить Джерри в одиночку.

— А ты на что? Ты-то у меня есть, или как?

Она посмотрела за окно, мрачно качая головой.

— Ты хоть представляешь, сколько времени я готовила разводку Бэггера?

— Полагаю, мне столько не отпущено… Но я это так просто оставлять не собираюсь.

— Вчера ты вообще не собирался охотиться на Джерри. Что случилось?

Он встал и схватил ее за плечо.

— Ты. Ты случилась в моей жизни. Теперь ты хотя бы знаешь, что я сидел за решеткой, когда убивали твою мать. Пусть я и сукин сын, но не законченная сволочь, как тебе некогда представлялось.

— Ты что хочешь сказать? Дескать, делаешь это ради меня?

— Да нет же… То есть не только. И ради Тэмми, потому что она не заслужила такой смерти. И ради себя самого, потому что Бэггер отнял у меня единственного человека, которого я по-настоящему любил.

Повернув голову, Пэдди встретил немигающий взгляд Аннабель.

— Извини, я не то имел в виду…

Она показала на собственный шрам под глазом.

— Да я и раньше не питала никаких иллюзий.

Пэдди протянул было руку, чтобы коснуться ее щеки, но дочь резко отпрянула.

— Я виноват, — сказал он. — Я лишь хотел преподать тебе урок, урок на всю жизнь. Помнишь свою ошибку в казино? Да, конечно, ты была еще совсем подросток… И все же я готов поспорить, что ты никогда уже не допускала таких проколов.

— Нет, не допускала… Так получается, этот шрам — просто иллюстрация к поговорке «Бьет — значит, любит»?

— Твоя мать никак не соглашалась, чтобы привлечь тебя к делу. Но тем летом нам не хватало людей, вот я и решил тебя поднатаскать. Ты схватывала быстро, даже быстрее, чем я в твоем возрасте. А еще через десять лет вообще меня обставила. Вышла в элиту, пока я, если можно так выразиться, катал наперстки по подворотням. За мизерный навар.

— Ты сам выбрал себе дорогу.

— Я бы так не сказал. Просто у меня не хватало квалификации на серьезную аферу. Говорят, эта способность врожденная, ее нельзя приобрести, как ни тужься. Я, во всяком случае, не сумел.

— Ладно, и какой отсюда вывод? Ты не можешь просчитать хитроумную разводку и подобраться к Джерри.

— Значит, мне нужна ты, Аннабель. Впрочем, я займусь этим даже без твоей помощи.

— Он тебя убьет.

— Я и так уже мертв. Вряд ли Джерри найдет способ причинить мне больше боли, чем и так меня ожидает.

— Ты серьезно осложняешь мне жизнь.

— Короче: будешь помогать или нет?

Аннабель отмолчалась.

— Послушай, а нельзя ли еще разок поговорить с твоим приятелем? Может, он передумает, а?

Аннабель уже собиралась сказать «нет», но в последний миг заколебалась. Ей пришла в голову мысль наведаться к Стоуну в коттедж. Если он на месте, она попробует воззвать к его джентльменской натуре, а если его нет дома — что скорее всего, — она просто заберет с собой те материалы, которые Стоун накопал на нее и Бэггера. А то попадутся еще на глаза копам…

— Ладно, попробую.

Возвращаясь к машине, она вдруг поняла, что ни за что не оставит отца в одиночку воевать с Джерри. Выходит, умирать им предстояло вдвоем.

«Из огня да в полымя…»

## Глава 57


Когда Аннабель с Пэдди уехали, Стоун усадил Калеба в такси, дал ему кое-что из своей старой одежды, а шоферу назвал адрес одной из близлежащих гостиниц.

— Оливер, но почему я не могу здесь остаться? — пролепетал не на шутку напуганный Калеб.

— Потому что такое решение было бы неумным. Езжай, я потом позвоню.

Лишь после того, как такси скрылось из глаз и Стоун оказался в одиночестве, он позволил себе задуматься над тем, какую свинью подложил Аннабель.

— Я ее бросил, — сказал он вслух. — После того как пообещал помочь. Уговорил остаться в городе.

Да, но что он мог поделать? К тому же она наверняка сядет на самолет в течение ближайших часов, помчится на свой тихоокеанский остров. И там будет в безопасности.

А если она все же не пустится в бега? Взыграет упрямство, и она решит взяться за Бэггера? Без поддержки? Аннабель говорила, что ей потребуется «кавалерия». Сможет ли он сдержать свое обещание?

В следующий миг зазвонил мобильник. На проводе был Рубен.

— Оливер, от моих старых контактов в разведупре ничего нет. Ни про какие кладбища они не знают. Впрочем, Милтон кое-что разыскал в Сети. Вот, передаю ему трубку.

Зазвучал голос Милтона:

— Многого найти не удалось, но все же в прессе проскочило сообщение об эксгумации в Арлингтоне. Никаких официальных комментариев.

— Имя называли?

— Некто Джон Kapp, — ответил Милтон. — Что-то серьезное?

Стоун не стал отвечать, а просто нажал кнопку отбоя.

Итак, после всех этих долгих лет Джон Kapp внезапно вернулся к жизни. Ирония судьбы. Стоун еще никогда не чувствовал себя настолько близко к смерти.

Почему сейчас? Что случилось? Догадка пронзила его раскаленной иглой, пока он брел сквозь кладбищенские ворота, чтобы усесться на крылечке своего дома.

Подстава.

Если Джон Kapp жив, то тип, который методично убирал бывших членов «Трех шестерок», внесет его в свой список.

«Я наживка, — сам себя проинформировал Стоун. — Они этого парня на живца ловят. А если он успеет меня прикончить, то и ладно. Даже если мне удастся выжить, это будет ненадолго…» Сейчас Джон Kapp для властей только заноза. Его родная страна имела целую кучу причин радоваться смерти Стоуна — и ни одного повода желать обратного. Задумка гениальная в своей простоте. Его приговорили к высшей мере.

И на свете есть лишь один человек, способный придумать такой дьявольский план.

Картер Грей! Значит, он жив!

Оливер упаковал небольшую дорожную сумку, запер коттедж и покинул кладбище через заросли в тыльной стороне.


Гарри Финн рассеянно поставил столовый нож на лезвие. Несмотря на внешнюю незамысловатость трюка, он мало кому удавался — кроме Финна, который без осечки мог проделать его всякий раз и в течение пары секунд. Так он поступал в минуты неуверенности, когда пытался обрести душевное равновесие. Если получится с ножом, то получится и с его жизнью. По крайней мере так он думал. Реальность-то, конечно, куда сложнее.

— Гарри?..

Он поднял глаза на коллегу по команде. Они только что обсуждали план атаки на Капитолий, сидя в офисе за обедом.

— Ты уже просмотрел схемы вентиляции? — спросила женщина.

Он кивнул. Чертежи они достали посредством гениального тактического хода, который предполагал проникновение в автомашину одного из архитекторов, работавших над проектом Туристического центра. Оперативники скопировали всю нужную информацию и затем воспользовались ею для еще более близкого знакомства со всяческими деталями строительства.

— На схемах указано, что вентиляционные короба действительно должны подключаться к системе Капитолия, но это надо перепроверить. Прямо сегодня вечером. Думаю, добраться до них можно через служебный туннель, но и это надо подтвердить. — Гарри взглянул на сидевшего рядом мужчину, который был занят изучением комплекта строительной документации. — Как у нас с транспортом?

— Все готово.

Гарри посмотрел на пропуск, который он недавно похитил из внедорожника одного из чиновников. Эта карточка предоставила ему массу возможностей. Сохраняя встроенные электронные коды, он мог теперь всего лишь заменить внешнюю информацию — фотографию, имя и так далее, — и пропуск позволит попасть в самые разные места, куда раньше вход ему был заказан. Поговаривали, что власти уже обратили внимание на аналогичные дырки в системе безопасности, однако конгресс славился тем, что на подобные огрехи реагировал со скоростью глетчера. Пожалуй, ошибки устранят — к тому времени, когда сам Финн будет получать пенсионное пособие.

Совещание закончилось, и он вернулся к себе в кабинет, где проработал до конца дня. Затем он переоделся в униформу охранника Капитолия, «подредактировал» пропуск и направился в Вашингтон, где встретился с коллегой, тоже переодетым аналогичным образом. Полицейский корпус Капитолия насчитывал тысячу шестьсот сотрудников, охранявших приблизительно одну квадратную милю территории. Такая насыщенность силами безопасности заставляла прочие города кусать локти от зависти, но конгрессу нравилось чувствовать себя защищенным, к тому же именно здесь заправляли финансами.

И тем не менее деньги мало способствовали созданию действительно безопасной обстановки — по крайней мере так думал Финн, когда со своим товарищем ступил на территорию Капитолия. Прямо сейчас он собирался доказать справедливость подобного утверждения.

Они добрались до стройплощадки Туристического центра и вошли внутрь, делая вид, что совершают обычный патрульный обход. По пути им встретился местный полицейский; с ним они поболтали, обменявшись обычными шуточками и подначками. Финн мельком отметил, что его недавно перевели сюда из Сан-Франциско, где он состоял в корпусе охраны национальных парков.

— Жилье там дешевле, — сказал Финн, — причем намного. Мы с женой купили целый дом, а здесь за эту же сумму удалось приобрести только квартиру в кондоминиуме.

— Повезло, значит, — кивнул полицейский. — Я вот лет пять назад охранял почту, да еще в Арканзасе. До сих пор торчу в трехкомнатной квартирке в Манассасе, а ведь у нас четверо детей.

Финн со своим товарищем направились дальше и наконец достигли того места, которое и было единственной причиной их визита.

Чертежи оказались точны. К вентиляции действительно имелся прямой доступ из служебного туннеля, и, судя по всему, система уже была введена в эксплуатацию. Это было им на руку. Финн вскрыл замок отмычкой, внимательно осмотрел настенные щиты управления, сделал несколько фотографий мнемографических пультов, затем перерисовал схему компоновки в блокнот, подробно отмечая все лючки, точки доступа и прочие контрольные позиции, которые встретились по пути. Пройдя лабиринт коридоров, разведчики в конечном итоге достигли небольшой венткамеры, в потолке которой имелся выход воздушного короба. Слишком узкий для Финна, но его партнер был менее мощного сложения, и, подсаженный Финном, парень исчез в воздухопроводе. Минут через тридцать он вернулся.

— Да, Гарри, все как мы и думали. Вентиляция ведет прямиком в Капитолий.

Он дал подробное описание маршрута, и Финн отметил данные на бумаге.

Затем они вышли на улицу, покинули территорию Капитолия и свернули к Сенаторскому корпусу имени Харта. Финн пошел налево, его партнер — направо. Гарри миновал здание, на девятом этаже которого находился офис Роджера Симпсона. Отсчитав окна, он нашел нужное, направил на него указательный палец и прошептал: «Бабах!»

Скорей бы уже…

Финн сел в свой припаркованный автомобиль и уехал. Настроив магнитолу на местную новостную станцию, он услышал голос диктора, который рассказывал об утренней эксгумации на Арлингтонском национальном кладбище. Пока что никто не мог взять в толк, почему это случилось.

— Джон Kapp, — раздалось тут из динамика. — Так звали солдата, чей гроб был извлечен из могилы.

— Джон Kapp… — повторил Финн, едва веря собственным ушам. Мать, которая вечно следила за новостями, наверняка уже в курсе.

Его охватило предчувствие, что этот кошмар никогда не кончится.

## Глава 58


Алекс Форд сидел дома, охваченный беспокойством. Он пытался дозвониться до Стоуна, однако тот упорно не поднимал трубку. История с эксгумацией в Арлингтоне не вышла на первые полосы газет, но вместе с тем заставила людей пуститься в догадки. Алекс не знал, что именно нашли в извлеченном гробу, хотя был точно уверен, что это не останки Джона Kappa. Многое из прошлого Стоуна стало ему ведомо в тот день, когда они оба едва не погибли в месте, именуемом «Убийственной горкой», неподалеку от Вашингтона. И все же Алекс чувствовал, что у Стоуна-Карра имеется сторона, о которой ни ему, ни кому-либо другому никогда не станет известно.

Он набрал номер Оливера еще раз — вновь безуспешно, и тут зазвонил его собственный телефон. Алекс поднял трубку. На ловца и зверь бежит.

— Оливер, какого черта?! Что происходит?

— Нет времени болтать. Алекс, ты слышал насчет могилы?

— Да.

— Это дело рук Картера Грея.

— Но ведь он…

— Ничего подобного. Грей жив и пытается подставить меня за серию убийств, связанных с моим же прошлым.

— Ты о чем гово…

— Да подожди! Короче, о себе я могу позаботиться и сам. Рубен с Милтоном легли на дно. Как и Калеб. Но мне нужно от тебя одно одолжение.

— Ну?

— Это насчет моей подружки, Сьюзен Хантер. Помнишь ее?

— Высокая, длинноногая и за словом в карман не лезет.

— Именно. Так вот: она попала в беду, и я вызвался помочь… А сейчас оказался бессилен. Ты не мог бы как-то поучаствовать?

— Это с ее подачи был вчерашний выезд?

— Я виноват, не она. Но если и вправду возьмешься помогать, тебе придется дать мне одно обещание.

— Чего еще? — подозрительно спросил Алекс.

— Ее прошлое… как бы это выразиться… в общем, небезоблачное. Но она — хороший человек, и мотивы ее тоже достойные. Ты там особенно глубоко не копай, ладно?

— Оливер, если она преступила закон…

— Алекс, мы с тобой много чего пережили вместе. Этой женщине я готов доверить собственную жизнь. Надеюсь, такие слова для тебя тоже кое-что значат.

Алекс откинулся на спинку стула и тяжко вздохнул.

— Короче, чего ты хочешь?

— Съезди ко мне в коттедж. Там на письменном столе есть кое-какие заметки. Они помогут тебе получше разобраться в ситуации. Я дам телефонный номер Сьюзен, позвони ей и скажи, что это я просил тебя ей помочь.

— То есть для тебя это все очень важно, я правильно понимаю?

— Иначе я бы не стал тебя просить.

— Ладно, Оливер, сделаю.

— Спасибо, Алекс. Огромное…

— Кстати, ты уверен, что лично тебе моя помощь не требуется?

— Уверен. Тут я сам должен разбираться.

Алекс доехал до коттеджа Стоуна. Дом выглядел пустым, однако он все же достал пистолет, прежде чем открыл дверь ключом, который некогда получил из рук Стоуна. Следуя указаниям друга, Алекс сел за письменный стол и принялся просматривать документы, вернее сказать, записи, сделанные аккуратным почерком Оливера.

Первым делом в глаза бросились имена: Джерри Бэггер, Аннабель Конрой (обведена кружком), Пэдди Конрой, Тэмми Конрой и некий Энтони Уоллес. Кроме того, встретились пометки, касавшиеся недавней поездки Стоуна в Мэн; краткие изложения телефонных разговоров с Рубеном, Милтоном и Калебом. Возникало впечатление, что первые двое только что побывали в Атлантик-Сити, где ходили в казино «Помпеи».

Хозяйство Бэггера…

Алекс запихал бумаги в карман, встал и устало потянулся, правой рукой разминая мускулы шеи. Однажды — много лет назад, когда Алекс работал еще в сопровождении президента — он умудрился сломать себе шею, и хирургически вставленный кусок металла порой причинял сильное беспокойство. Итак, что дальше? Пришло время позвонить этой Сьюзен Хантер, если, конечно, ее на самом деле так зовут…

В следующий миг Алекс замер. Кто-то поднимался на крыльцо. Он скользнул за дверь ванной комнаты и стал ждать.

Нарушитель проник внутрь, не теряя времени, подошел к письменному столу и, похоже, сильно расстроился, не найдя искомого.

Алекс вышел из укрытия и приставил пистолетное дуло к голове незваного гостя.

Верная своему закаленному характеру, Аннабель Конрой не принялась визжать, а просто заметила:

— Надеюсь, вы не снимали пушку с предохранителя?

Алекс опустил оружие и сделал шаг назад. На Аннабель была короткая юбка, сандалии и джинсовая куртка, ее длинные светлые волосы были стянуты в конский хвост и частично скрывались под бейсболкой. Она сняла солнечные очки и уставилась на высокого и мужественного федерального агента.

— Вы из Секретной службы, верно?

Он кивнул.

— Алекс Форд. Кажется, я вас знаю. Вы…

— Безработная. — Она осмотрелась кругом. — Его нет дома?

Алекс тем временем разглядывал небольшой крючковидный шрам под правым глазом Аннабель. Спохватившись, он ответил:

— Нет, он ушел.

— Не знаете куда?

— Без понятия.

— Тогда всего доброго.

Алекс резко бросил ей в спину:

— Аннабель!

Она дернулась и тут же развернулась к нему лицом.

Мужчина усмехнулся:

— Аннабель Конрой, рад нашей встрече. Позвольте-ка высказать догадку: ваш отец Пэдди, а матушку… или, возможно, сестру… зовут Тэмми? — Он извлек бумаги из кармана. — Вы не это, случаем, разыскивали?

Она бросила взгляд на записи и сказала:

— Я-то надеялась, что Оливер умеет держать язык за зубами.

— Все так и есть. Просто я сам обо всем догадался.

— Рада за вас. Что ж, не смею докучать своим присутствием.

— Не хотите что-нибудь передать Оливеру, на случай если я с ним увижусь? — спросил Алекс.

— Нет. Вряд ли у меня найдется для него хотя бы парочка слов. Во всяком случае, с недавних пор.

— Однако вы все же пришли сюда…

— И что? Вы-то сами чем здесь занимаетесь?

— Мы с ним друзья, я просто беспокоюсь за него.

— Он сам способен о себе позаботиться.

— Не знаете, отчего он вдруг решил исчезнуть? — спросил Алекс, отлично зная ответ.

— Из-за эксгумации на Арлингтонском кладбище. Его собственной могилы, судя по всему. — Девушка не сводила с Алекса глаз, желая определить его реакцию. — Ну как, я выдержала вашу маленькую проверку?

Он кивнул.

— Должно быть, Оливер в самом деле вам доверяет, коль скоро решился открыть такие подробности.

— Скажем, я именно так и полагала, пока на деле не обнаружилось нечто совсем иное.

— Ходят слухи, что Бэггер иногда пускается на крайние жестокости.

Если ремарка Алекса и застала Аннабель врасплох, внешне это ничем не проявилось.

— Какой такой Бэггер? Кто-то из ваших знакомых?

Алекс вручил ей свою визитку.

— Оливер позвонил и попросил оказать вам содействие, пока сам он занят другими неотложными делами.

А вот эта новость оказалась для нее неожиданной.

— Он сам так сказал?

— Не просто сказал, а категорически настаивал.

— И вы всегда ему подчиняетесь?

— Он дал мне понять, что готов вверить вашим рукам собственную жизнь. Должен признаться, на свете не много людей, способных этим похвастаться. Так вот я — один из них. Мы как бы присматриваем друг за другом.

Она поколебалась, затем все же убрала визитную карточку в сумку.

— Что ж, спасибо.

Алекс молча следил за Аннабель взглядом, пока та шла к своей машине.

## Глава 59


Кэмп-Дэвид, зачастую служивший в качестве рабочей резиденции президента, позволял ему также на время укрыться от того стресса, который несла с собой самая непосильная работа на свете. Пресс-служба Белого дома выпустила коммюнике, в котором сообщила журналистам, что нынешняя загородная поездка распространяется исключительно на президента и членов его семьи. Вранье, разумеется… или по меньшей мере прикрытие. Глава страны принимал гостя — особенного гостя, а посему требовалось обеспечить полную тайну.

— Благодарю, господин президент, что вы согласились принять меня, несмотря на занятость, — сказал Картер Грей, сидя напротив высшего руководителя в его кабинете. Сколь бы приятной ни казалась Грею жизнь в бункере, в выходе на поверхность тоже была своя изюминка.

— Я рад, что с вами все в порядке, — кивнул президент. — Жаркое вам выпало время.

— Не в первый раз, хотя искренне надеюсь, что в последний. Я также высоко ценю ту свободу действий, которую вы мне предоставили — неофициально, разумеется, — чтобы я смог заняться этим делом.

— Да, я подметил нетерпеливые нотки в вашем голосе, когда мы говорили по телефону. Впрочем, мне бы хотелось знать более полную картину происходящего.

— Слушаюсь, господин президент. — Картер вкратце изложил факты, связанные с Лесей, предательством Рейфилда Соломона и недавней гибелью сотрудников «Трех шестерок». — Сейчас настал момент вплотную заняться последним членом этого подразделения, а именно неким Джоном Карром.

— Это его могилу только что раскопали в Арлингтоне? Мне уже подавали докладную записку.

— Так точно, но в гробу оказались вовсе не его останки.

— А чьи же?

— Сэр, это не так важно. Главное, что Джон Kapp тридцать лет назад умудрился сбежать.

— Сбежать? Он что, был в заключении?

— Нет, сэр. Он предатель. В свое время работал на нас, однако из-за его поведения ЦРУ было вынуждено оборвать с ним все связи.

— Оборвать связи, говорите? Отчего же его тогда не привлекли к ответственности?

— Имелись и другие обстоятельства. Публичный судебный процесс шел бы вразрез интересам страны. Пришлось брать дело в свои руки. Разумеется, с полного одобрения вашего предшественника.

Президент откинулся на спинку кресла и рассеянно повертел в руках чайную чашку.

— Да, времена были другие. Грязный бизнес, как говорится…

— Конечно, сэр, такого рода вещи уже давно не делаются, — быстро сказал Грей. — К сожалению, попытка ликвидации не увенчалась успехом. И, как мне кажется, сейчас это дело вернулось нам бумерангом.

— В каком смысле?

— Похоже, что за гибелью трех бывших сотрудников ЦРУ стоит именно Kapp.

— Почему вы так считаете?

— Именно они в свое время сообщили о его махинациях. Так что сейчас он мстит.

— Зачем же ждать три десятилетия?

— Здесь я могу только пускаться в догадки, вряд ли стоит тратить ваше время, сэр… Как бы то ни было, лишь один человек питал злобу в отношении всех трех членов группы — Джон Kapp.

— Он пытался убить и вас. Почему?

— Я был руководителем команды. Если на то пошло, именно я по материалам внутреннего расследования подписал обвинительное заключение.

— Другими словами, вы приказали его устранить?

— Как я и говорил, сэр, это мероприятие было завизировано самым надлежащим образом.

Грей с легкостью выдал ложь. Пожалуй, он и сам в это искренне верил.

— Завизировано? Кем именно? Эти люди до сих пор работают?

— Нет, сэр, все они умерли. Включая и тогдашнего президента, как вы знаете.

— И при чем тут Соломон с этой Лесей?

— Сэр, именно из-за них Карру указали на дверь. Мы считаем, что они его перевербовали.

— Но Соломона тоже давно нет. Кажется, самоубийство?

— Да, однако Леся, по-видимому, до сих пор жива. Кстати, я припоминаю, что они с Карром как-то особенно тесно общались. Не исключено, что сейчас эта парочка работает вместе.

— В связи с чем Леся решилась бы помочь Карру устранить «Три шестерки»?

Грей про себя простонал. Нынешний президент оказался не таким уж простаком — в отличие от своих предшественников.

— Сэр, позвольте пояснить… Официальная версия гласит, что Рейфилд Соломон покончил с собой. Но, как я и сказал, такова лишь официальная версия. На деле не исключено, что ему помогли.

— Помогли? Мы?

— Сэр, он был предателем. За его измену многие американцы поплатились головой. Его бы казнили в любом случае. Его фото висит на «Стене позора» в Лэнгли, рядом с Олдричем Эймсом и ему подобными. Цена в человеческих жизнях, которую пришлось заплатить нашей стране, неисчислима. — Даже мозолистая совесть Грея поежилась, когда он произносил эти слова о своем покойном друге. Впрочем, в том-то и дело, что Соломон уже мертв, в то время как Картеру очень хотелось остаться в живых.

— Получается, мы и его убрали!

— Сэр, как вы и сказали, времена были другие. Я сам аплодирую более открытому и публичному лицу ЦРУ и других правительственных ведомств, которые мы наблюдаем нынче. Но ведь в ту пору мы противостояли угрозе возможного уничтожения всего мира.

— Итак, Kapp и Леся могут сейчас работать вместе… Кто-нибудь еще есть в их ликвидационном списке?

— Только один человек: Роджер Симпсон.

— Да-да, верно, он с давних пор связан с ЦРУ… и был причастен к этим событиям?

— Только косвенно. Мы предприняли все необходимые меры для обеспечения его безопасности.

— Очень надеюсь. У нас в сенате и без того не такое уж мощное большинство. Каждый наш сторонник на вес золота.

Лицо Грея осталось непроницаемым, однако про себя он отметил, что проблема перевеса голосов беспокоит президента больше, чем судьба индивидуального сенатора.

— Конечно, сэр. Я отлично понимаю, почему это для вас так важно.

— Разумеется, жизнь человека превыше всего, — торопливо вставил президент.

— В этом я никогда не сомневался, — сказал Грей. В нем вдруг зародилось сомнение: а нет ли в кабинете микрофонов и не вещает ли глава государства специально для потомства?

— Ну хорошо, Картер, что конкретно вы предлагаете? Имя Джона Kappa уже прозвучало во всех новостях. Он к этому моменту должен был все понять. Между прочим, лично я бы поступил иначе. Не стал бы широковещательно заявлять о своих намерениях, открывая охоту.

Президент и не догадывался, что Грей знал точное местожительство Джона Kappa и его новое имя. Надо полагать, что Стоун уже в курсе эксгумации собственной могилы и раскрытия тайны. Наверняка он уже в бегах. Умный и проницательный, Оливер Стоун, вероятно, успел прийти к выводу, что Грей жив и активно против него работает. Конечно, Грей мог бы втихую организовать рейд на коттедж Оливера и арестовать его. Или вообще убить. Но на это он не пошел, поскольку у Стоуна имелась некая улика против Грея. Необходимо ее получить. В этом и заключалась его игра: улика в обмен на жизнь. Он хотел, чтобы Kapp об этом знал. Хотел выкурить его из убежища, пристроив за ним целый «хвост» из своих людей. Такая тактика сделает Kappa более уступчивым.

Грей сказал:

— Да, сэр, задним числом этот подход кажется более верным. С другой стороны, очень глубоко копаться в наносах эпохи «холодной войны» тоже не следует. Россия сейчас балансирует в хрупком равновесии, и нам меньше всего хотелось бы поднимать тему насчет разных соломонов, лесей и так далее. Если честно, сэр, то в ту пору обе стороны вели грязную игру, и лишний раз напоминать об этом возмущенной общественности не с руки ни нам, ни Москве. Мы вступили в контакт с русскими, и те пообещали свою помощь в устранении проблемы.

— Разумеется. Что ж, Картер, можете рассчитывать и на мою поддержку. Рад вновь видеть вас в седле. Признаться, я до сих пор не понимаю, зачем вы решили подать в отставку.

— Пожалуй, я и сам не понимаю. (Если бы не этот растреклятый Джон Kapp…)

Обратно в бункер Грея доставили на вертолете. Грей смотрел из иллюминатора на проплывавший внизу Мэриленд. Где-то там бегает Джон Kapp, а за ним по пятам идут люди Грея. Сыночек Леси тоже не бездействует: сидит, наверное, разрабатывает свою атаку на все того же Джона Kappa. Вот почему Грей хотел сделать это дело широко известным: Kapp должен превратиться в мишень.

Сейчас надо лишь первым до него добраться — и предложить помощь в сохранении жизни в обмен на улику… А там пусть отпрыск Леси им занимается. После чего можно будет убрать бойкого сыночка вместе с его мамашей, наконец-то поставив окончательную точку. Что же касается Роджера Симпсона, то Грею было решительно плевать, выживет тот или нет.

Не поспоришь, план сложный; впрочем, в мире Картера Грея все было непростым.

## Глава 60


Когда Аннабель вернулась в гостиницу, Пэдди сидел в ее номере.

Она потянула воздух носом.

— Ты не курил.

— Выбросил всю пачку, пока сюда ехали.

— Почему?

— Мне надо быть в форме, когда дело дойдет до драки с Бэггером.

Он выглядел целеустремленным и в то же время хрупким — прямо школьник, решивший дать отпор драчуну. У Аннабель заныло сердце. Сама не осознавая, что делает, она протянула руку и коснулась отцовского плеча. Затем этот душещипательный миг прошел, и девушка отдернула пальцы.

Да, он умирал. Да, формально говоря, он не отдавал мать на растерзание. Но при всем при этом не был и самым замечательным отцом на свете. Аннабель не собиралась распускать нюни и двигаться по знакомой дороге: скорбь по матери была длительной и болезненной. Отец на это может не рассчитывать.

— Ну как, удалось заручиться помощью? — спросил он.

— Не исключено.

— Поделись.

— Агент Секретной службы по имени Алекс Форд. Оливер попросил его вмешаться.

— Я смотрю, у Оливера неплохие связи. Что он за птица вообще? Живет на кладбище…

— Да я и сама не очень-то понимаю, — не кривя душой ответила Аннабель.

— Хотя заявляешь, будто веришь ему.

— И это правда.

В глазах Пэдди заиграла надежда.

— Секретная служба… недурно. Может, они ФБР подключат.

Аннабель сбросила сандалии и присела в кресло напротив отца.

— Не думала, что когда-нибудь услышу, как ты радуешься, упоминая федералов.

— Обстоятельства меняются. Прямо сейчас я не прочь, чтобы каждый проклятущий коп в этой стране маршировал с нами в ногу.

— Возможно, в деле Бэггера без этого не обойтись… Короче: если я все-таки выпишу «кавалерию» на подмогу, как именно мы ее будем использовать? Мне нужны конкретные подробности, а не общая идея.

— Ты занималась его разводкой.

— Допустим. И что?

— Значит, у тебя должен иметься его телефонный номер.

— Положим. И опять-таки, что с того?

— Я ему позвоню и сделаю предложение, от которого он не сможет отказаться. Аннабель, я ему намекну, что готов тебя продать. Он, конечно, посулит тонны «зелени», но я ему отвечу, что хочу вовсе не этого.

— А чего?

— Я ему заявлю, будто после смерти твоей матери ты принялась поливать меня грязью, распускать слухи… В результате все меня сторонятся, который год кряду не могу провернуть достойное дело.

— Впаривать такую идею надо на все сто процентов.

Пэдди кинул на дочь острый взгляд.

— Не проблема, ведь так оно и есть.

— Ну, положим, ты меня ему сдашь… Что потом?

— А вот здесь и должна появиться «кавалерия». — Он помолчал, затем добавил: — Самый критический пункт моего плана.

Аннабель настороженно уставилась на отца.

— Это я и так понимаю. Ты давай выкладывай подробности. Чтобы я смогла сказать тебе, что ничего не выйдет.

— Не забывай, я в свое время тоже кое-чего добился.

Когда отец закончил объяснять, она откинулась на спинку кресла и уважительно присвистнула. Конечно, имелись прорехи, как и всегда на начальном этапе планирования, однако при известном старании их все можно было залатать.

— Я бы кое-что добавила, — сказала Аннабель. — Но фундамент прочный.

— Спасибо.

— Джерри предпримет все меры, чтобы в пункте передачи ему не сели на «хвост».

— Разумеется.

— Ну а раз наживкой являюсь я, то у меня есть все стимулы желать обратного.

— За тобой он пришлет своих людей, сам не покажется, — вдруг подстава, — заметил Пэдди.

— Нам это только на руку.

— Ну-ка, ну-ка?..

Решение, секунду назад возникшее в голове Аннабель, даже заставило ее улыбнуться.

— Мы первыми до него доберемся.

— То есть?

— Это сделаешь ты.

— Я? — Пэдди задумался, затем щелкнул пальцами. — Телефонным звонком?

— Телефонным звонком.

— Но нам все равно потребуется «кавалерия», иначе все коту под хвост, — присовокупил он.

Аннабель сунула ноги в сандалии и взяла ключи от машины.

— Стало быть, поеду заручаться поддержкой.

## Глава 61


Они сидели за столиком кофейни неподалеку от Эм-стрит и Висконсин-авеню, едва ли на расстоянии мили от опустевшего коттеджа Стоуна. Аннабель смотрела в окно, в то время как Алекс не спускал с нее глаз. Он был обучен читать язык телодвижений и выражения лиц. Эта дамочка отличалась порядочной скрытностью, однако Алекс ясно видел, что она находится во взвинченном состоянии.

— Итак, почему столь внезапный вызов? — спросил он. — Мне казалось, что мы с вами больше не увидимся.

— Ну что я могу сказать? Может, я западаю на рослых копов?

— Прикажете понимать это как мольбу о помощи?

— Не исключено. Как много вам известно?

— Оливер просил меня накопать материал на Бэггера, что я и сделал. Возникает впечатление, что Милтон с Рубеном побывали в Атлантик-Сити ради посещения казино «Помпеи». Оливер утверждает, что сейчас они легли на дно. Эти ребята тоже мои друзья, и коли так, я хотел бы знать, в какой переплет они угодили; помогая вам, я смогу помочь им.

— Вы только этим и занимаетесь: бегаете туда-сюда, спасая то одного, то другого?

— Именно так звучит описание моих должностных обязанностей… Словом, попрошу рассказать подробнее, в чем загвоздка ваших отношений с Бэггером. Кстати, а зачем Оливер ездил в Мэн?

— Я смотрю, от вас ничего не утаишь.

— Если вы в самом деле желаете заручиться моей поддержкой, вам придется мне довериться. — Он выжидательно склонил голову к плечу, пока Аннабель угрюмо смотрела в окно. — Похоже, вы не очень-то склонны верить людям.

— Что на протяжении многих лет меня неоднократно выручало.

— Не сомневаюсь. Однако — чисто в качестве справки — я тоже прикрывал Оливера не раз и не два. И ему я верю как себе.

— Да, я знаю, он говорил, что готов в любую минуту пойти с вами в бой.

Алекс откинулся на спинку стула.

— Именно. Вот и получается, что я могу помочь вам только в том случае, если вы решите мне поверить.

Аннабель глубоко вздохнула. Привлечение Алекса было критически важным пунктом для успешной реализации отцовского плана. И все же ей нелегко было с этим смириться. Подумать только: она сидит напротив копа… да нет, не просто копа, а федерального агента! Да ведь этот человек может упечь ее за решетку за одно-единственное необдуманное слово! По дороге на встречу все казалось таким простым, зато сейчас…

Ну же, Аннабель, решайся!

Она быстро обрисовала ключевые моменты. Бэггер убил ее мать, сейчас он находится в Вашингтоне. Аннабель на пару с отцом решила ему отомстить. Алекс уже знал, что люди Бэггера недавно пытались их похитить и едва не убили. Она добавила: «К сожалению, никаких доказательств у меня нет. Во всяком случае, с точки зрения уголовного судопроизводства».

— Я вам верю. Должен отметить, впрочем, что мои друзья из полиции были крайне раздосадованы — их вызвали арестовать ваших похитителей, а тех и след простыл.

— Вы думаете, я в восторге?

— Ладно. Ответьте лучше, с какой стати Бэггер сейчас за вами охотится?

Аннабель машинально переключилась в «режим вранья».

— Он выяснил, что я ездила в Мэн, на то место, где убили мою мать. Понятное дело, ему не с руки позволить мне рыскать дальше, иначе я могу обнаружить нечто такое, что отправит его за решетку раз и навсегда.

Алекс отпил кофе и вновь внимательно пригляделся к своей собеседнице. Или она умеет врать как никто другой, или ее слова на самом деле искренни.

— Значит, решили объединиться со стариком отцом? Ну и каким образом вы собираетесь прищучить Бэггера?

— Отец сделает вид, будто хочет меня сдать. Я попадаю в лапы Бэггера, в разговоре со мной он во всем признается, а копы сидят в засаде и становятся свидетелями.

— И все? Это и есть ваш пресловутый план?

— Ну да… А что?

— Да ведь здесь миллион дырок, вот что! И каждая — ваша могила.

— Да нет же, я обрисовала лишь общую концепцию. Хитрость в деталях. Как и всегда.

— Вы всерьез полагаете, что это сработает?

— У меня врожденные способности к таким делам. Да и отцу палец в рот не клади.

— Угу… Мне, знаете ли, потребуется нечто более весомое, чтобы организовать полицейскую поддержку.

— Тогда давайте так: мы все подготовим, вы на блюдечке принесете план своим людям и уже тогда решите, что и как. Отметим, правда, что если вы скажете «нет», я умру. Ну, такой расклад вас устроит?

— Эй, я всего-то стараюсь быть реалистом!

— Нет, вы ведете себя как заправский бюрократ: вместо того чтобы искать пути решения задачи, выискиваете причины для отказа.

Алекс выдавил усмешку.

— Между прочим, у нас в Секретной службе принято как раз находить выход из любой ситуации.

— Супер. Вот и докажите.

— Не надо язвить… Я и так оказываю вам большую услугу. Можно сказать, иду по скользкому льду.

Аннабель нервно затеребила салфетку.

— Извините… Я знаю. Просто…

— По счастью, Минюст всерьез хочет получить компромат на Бэггера. Если я смогу показать им достаточно сочную морковку, то мы заручимся поддержкой ФБР. Бэггера давно уже подозревают в разных сомнительных делишках. В нескольких убийствах, к примеру, хотя улик по-прежнему никаких.

— Насчет числа убийств я могла бы их поправить, но факт остается фактом: пока он сам не допустит прокол, вы ничего не найдете.

— Раз ужу нас такой откровенный разговор, должен сказать, что я не верю и половине из того, что от вас услышал.

Она собиралась что-то возразить, но Алекс ее остановил:

— Впрочем, на это обстоятельство я напирать не намерен.

Аннабель с любопытством уставилась ему в лицо.

— Отчего же?

— Оливер просил меня не задавать слишком много вопросов. Он сказал, что вы — хороший человек с небезоблачным прошлым.

Аннабель прищурилась.

— А кто такой Джон Kapp?

— Он трудился на правительство США, выполняя кое-какую узкоспециализированную работу.

— То есть убийствами промышлял?

Алекс огляделся по сторонам; в кофейне было безлюдно, девушка за стойкой увлеченно читала статью в журнале «Пипл» про недавнее возвращение Бритни Спирс на сцену.

— Он этим больше не занимается. Если только его не заставляют обстоятельства. Скажем, кто-то вдруг решил убить его самого… или кого-то из его друзей.

— Он однажды сделал это на моих глазах, — сообщила Аннабель. — Ножом. Просто махнул рукой — и в следующую секунду тот, кто хотел нас убить, был мертв… — Она рассеянно покрутила кофейную чашку. — Что-нибудь еще о нем можете рассказать?

— Вы слышали о взрыве особняка Картера Грея? Несколько дней назад?

— Да, что-то такое читала.

— Короче, Оливер с Греем были знакомы очень давно, и их отношения нельзя назвать дружескими. Так вот, Оливер недавно побывал у Грея — не по своей инициативе, кстати, — и той же ночью дом взлетел на воздух. Вероятность несчастного случая нулевая, однако Оливер не имел к этому никакого отношения. Кто-то еще занес его в список мишеней.

— Получается, на Стоуна тоже открыт охотничий сезон?

— Вероятно. Вот почему он не хочет маячить у всех на виду.

— А я-то обиделась, что он бросил меня на произвол судьбы.

— Эй, не забывайте, что Оливер обратился ко мне. Может, я и не самый крутой, но и на моем счету найдется парочка-другая удачных дел.

— Я обозвала вас бюрократом…

— Причем «заправским».

— Ну да… В общем, беру свои слова обратно. И очень признательна за помощь.

— Ладно. Мне надо будет сделать несколько звонков, а потом мы с вами разберем кое-какие детали, раз уж концепция окончательно утверждена.

— Мне еще не доводилось встречать таких федералов, как вы, Алекс Форд.

— Ничего-ничего, в моей записной книжке вы тоже одна такая.

## Глава 62


Уже спускалась ночь, но «хвост» упорно держался следом. Что ж, самое время сделать теням ручкой. Оливер Стоун вышел на трассу, остановил такси и дал шоферу адрес в Александрии.

Он вышел у входа в букинистический магазин на Юнион-стрит, в квартале от Потомака, скользнул внутрь и приветливо кивнул Дугласу, местному хозяину. Давным-давно того звали просто Дуг, и зарабатывал он на жизнь тем, что из багажника своего «кадиллака» торговал порнографическими комиксами — при этом питая тайную страсть к редким изданиям и стремясь к богатству. Эта мечта оставалась неосуществленной, пока Стоун не свел его с Калебом. Сейчас Дуглас владел успешным бизнесом и занимался по-настоящему ценными книгами. А Стоун получил право в любой момент приходить сюда, причем не просто в магазин, а в подвальную каморку, где он держал кое-что из наиболее ценных своих вещей. Такая договоренность предусматривала также одно обстоятельство, которым Стоун и собирался сейчас воспользоваться.

Он спустился в подвал, отомкнул дверь и вошел в комнатку с древним, давно не использовавшимся камином. Стоун сунул руку в дымоход и потянул за проволочку рядом с задвижкой. Открылась потайная дверца, в незапамятные времена устроенная в келье священника. Здесь было полно картонных коробок, аккуратно расставленных на стеллажах, причем на достаточной высоте, чтобы не пострадали в случае наводнения.

Стоун распечатал одну из коробок и извлек оттуда блокнот, который и сунул себе в сумку. Из другой коробки он достал комплект одежды, включая шляпу с мягкими низкими полями, и переоделся. А из небольшого металлического контейнера взял предмет, который был сейчас для него дороже золота, а именно сотовый телефон — с весьма особенной записью, хранящейся в памяти.

Покинув подвал, Стоун не стал возвращаться, а пошел наверх. Спустился по другой лестнице, миновал коридор, уходивший в сторону реки, отомкнул еще одну дверь, потянул за чугунное, вделанное в пол кольцо — и каменная плита поднялась на дыбы. Стоун нырнул вниз, прошел по темному, пропахшему речной тиной и гнилой рыбой туннелю, поднялся по шаткой деревянной лестнице, открыл замок очередной запертой двери и очутился в куще деревьев. Тропинка привела его к реке, где он сел в небольшую моторную лодку, которую Дуглас держал возле местной ремонтной верфи.

Стоун дернул за рукоятку, затарахтел двигатель, и лодка пошла на юг, выдавая свое местоположение лишь крошечным белым огнем на кормовом транце. В паре милей к северу от Маунт-Вернона, родового имения Джорджа Вашингтона, Стоун пристал к берегу, где в качестве швартовного пала использовал ствол дерева, после чего на своих двоих добрался до автозаправки и с телефона-автомата заказал себе такси.

На обратном пути в город Стоун внимательно перечитал блокнот. Эти записи представляли собой существенную часть его далекого прошлого. Он завел сей своеобразный дневник практически сразу после назначения в команду «Трех шестерок» ЦРУ. Он понятия не имел, существовало ли это подразделение до сих пор, и не был уверен, что его нынешние преследователи туда входили. Главное, что этим людям поручили его убить, и они собирались выполнить приказ со всей присущей им сноровкой.

Стоун сосредоточился на нескольких фотоснимках, которые были приклеены к одной из страниц, испещренной рукописными пометками.

Его глаза смотрели на лица былых — и ныне мертвых — товарищей по «шестерке»: Джадд Бингем, Боб Коул и Лу Чинчетти. Затем он перевел взгляд на более пожилого мужчину в очках, чье фото находилось в самом низу страницы.

Рейфилд Соломон… Операцию, одну из самых необычных в карьере Стоуна, провели быстро и эффективно. Дело было в Сан-Паулу. Приказ звучал недвусмысленно и категорически. Соломон предатель: его перевербовала легендарная русская разведчица Леся, фамилия которой, увы, неизвестна. Арест и судебный процесс не предусмотрены; для американского народа будет слишком мучительно узнать все неприятные подробности.

Стоун до сих пор помнил выражение его лица, когда они ворвались внутрь. Никакого страха, в лучшем случае легкое недоумение. Он вежливо поинтересовался, кто отдал приказ на ликвидацию. Бингем было хохотнул, но Оливер, командир группы, вмешался и ответил на вопрос Соломона. Официальный протокол подобных мероприятий этого не требовал, просто Стоун считал, что каждый приговоренный имеет право знать.

Среднего роста и сложения, Рейфилд Соломон внешне напоминал скорее профессора, чем оперативника. Однако его вопрошающие глаза навечно отпечатались в душе Стоуна. Соломон не испугался смерти, только сказал, что он не предатель. И добавил: «Вы, разумеется, меня убьете, но знайте: на ваших руках кровь невинной жертвы». Стоуна поразило, с каким спокойствием говорил Соломон, несмотря на окружавшую его четверку вооруженных мужчин.

— Вам наверняка поручили все обставить как самоубийство, — сказал Соломон. Это удивило Стоуна, поскольку именно так и звучал приказ. — Так вот, я правша. Сами видите, моя правая ладонь больше и сильнее, значит, я не лгу. Отсюда вывод: стреляйте мне в правый висок. Если хотите, я готов взять свой пистолет и положить палец на спусковой крючок, чтобы на оружии остались мои отпечатки. — Здесь он обернулся к Стоуну, подарив тому взгляд, который заставил оцепенеть даже закаленного киллера-ветерана. — Но сам нажимать на спуск я не буду. Это придется делать вам. Невинные люди с собой не кончают.

Они ушли так же тихо, как и появились. На следующий день грузовой самолет, которым владела одна из подставных компаний ЦРУ, доставил группу обратно в Майами. Бингем, Чинчетти и Коул оправились пьянствовать, получив несколько выходных дней за отлично выполненное задание, однако Стоун к ним не присоединился. Заведя жену и ребенка, он вообще прекратил разгульный образ жизни. Стоун остался в гостинице и просидел всю ночь без сна. Перед глазами стояло лицо Рейфилда Соломона. Всякий раз, когда Оливер смыкал веки, взгляд убитого человека резал ему сердце, а произнесенные им слова терзали душу: «Я невиновен».

Минувшие годы убедили его, что Соломон говорил правду. Наверное, Оливер уже в ту пору заподозрил, что эта смерть вернется к нему безжалостным мстителем. Он и группу-то покинул в том числе из-за этого дела. За принятое решение пришлось расплатиться семьей.

Его назвали предателем, как в свое время Соломона. И, подобно Соломону, Оливер был невиновен. Сколько еще рейфилдов погибло от его руки?

Через несколько минут такси прибыло в пункт назначения. Стоун позвонил Рубену. Если Грей не сумеет его достать сразу, то попытается «выкурить», например, похитив кого-то из друзей.

— Человек, которого мы рассчитывали никогда больше не увидеть, вновь объявился. Этот телефонный номер зарегистрирован на твое имя?

Впрочем, он был почти уверен в ответе, потому что знал Рубена очень хорошо.

— Нет, конечно. На одного из моих знакомых.

— Удачно, что ты недавно переехал и до сих пор не имеешь официального адреса. В противном случае пришлось бы тебя переместить куда-нибудь в другое место.

— Меня и так отовсюду погнали. Прошлый раз пришлось убираться среди ночи, а все потому, что не хотелось вступать в дебаты по поводу каких-то там арендных платежей.

— Так вот слушай. С этого момента всем сидеть тихо — мои друзья этому типу очень бы пригодились. Я буду на связи.

Стоун отчаянно нуждался в информации, а человека, который мог ее достать, он не видел лет тридцать. Настал момент возобновить знакомство. Причем это надо было сделать еще десятилетия назад…

## Глава 63


Макс Химмерлинг захлопнул книгу и зевнул. С тех пор как два года назад скончалась его жена Китти, распорядок дня Макса практически не менялся. Он работал, возвращался домой, скромно ужинал, прочитывал одну главу из очередной книги и ложился спать. Словом, повседневный быт его был однообразным и серым. Чего нельзя сказать про его работу. В процессе служения родине Макс полысел и растолстел. Ветеран ЦРУ с почти сорокалетним стажем — он пришел туда сразу по окончании колледжа, — Химмерлинг занимался совершенно уникальным делом. Одаренный самым дисциплинированным умом на свете, он выполнял функции аналитического центра. Как отразится инспирированный Америкой переворот в Боливии или Венесуэле на интересах Запада в Китае или на Ближнем Востоке? Что, если цена на нефть упадет на доллар за баррель? Не понадобится ли Пентагону в таком случае открыть военную базу в такой-то стране? В эпоху суперкомпьютеров и серверов и спутников-шпионов, которые воруют секреты прямо из космоса, Макс испытывал приятную гордость за тот факт, что в работе его ведомства до сих пор присутствовал существенный человеческий фактор.

За стенами коридоров Лэнгли его никто не знал; он считался мелкой бюрократической сошкой, а посему не получал ни приличных денег, ни наград. И все же для действительно серьезных людей Макс Химмерлинг был незаменимым активом в штате наиболее элитного агентства по сбору информации. Для Макса, тем более после кончины жены, этого было достаточно, — ничего иного в жизни не оставалось.

О его важности в глазах Конторы свидетельствовал тот факт, что жилище Химмерлинга находилось под постоянным наблюдением со стороны двух вооруженных оперативников. Через пару лет Максу предстояло выйти на пенсию, и он подумывал наконец-то лично посетить кое-какие страны, анализом которых занимался все эти десятилетия. Если, конечно, позволят средства. Правительство обеспечило его неплохим соцпакетом, однако сам он не сумел много накопить, а проживание в том районе, который ему очень нравился, было делом весьма недешевым.

Макс оторвал грузное тело от кресла и решил было подняться в спальню. Тут-то оно и случилось.

Человек возник словно из ниоткуда. При виде незнакомой фигуры, стоявшей в гостиной, Макс едва не свалился от сердечного приступа. Но настоящее потрясение он испытал, когда незваный гость заговорил.

— Сколько лет, сколько зим, Макс.

Хозяин дома оперся рукой о стену, чтобы не упасть. Едва слышно он ответил:

— Кто вы? Как вы прошли мимо охраны?!

Стоун вышел в круг света от настольной лампы.

— Ты помнишь «Три шестерки», Макс? Как насчет Джона Kappa? Не забыл еще такого? Если да, то не удивляйся, что два идиота, которых ты почему-то именуешь «охраной», сейчас валяются без сознания.

Макс испуганно вглядывался в высокого худощавого человека, стоявшего в противоположном конце комнаты.

— Джон Kapp? Быть не может! Ты мертв!

Стоун приблизился.

— Ты в курсе всего, что творится в ЦРУ. Стало быть, знаешь, что в раскопанной могиле никакого Джона Kappa не обнаружили.

Макс упал в кресло и жалобно уставился на Стоуна.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— У тебя первоклассный ум. Ты всегда блестяще разрабатывал обеспечение оперативных заданий, и почти всякий раз они проходили без сучка, без задоринки. А в случае неудачи ты находился на расстоянии в тысячи миль… Чего волноваться? Это такие, как я, подставляли свои шеи. Вот и ответь мне, великий умник, с какой стати я здесь появился?

Макс резко втянул воздух сквозь зубы.

— Тебе нужна информация…

Стоун скользнул ближе и словно клещами сжал Максу плечо.

— Я хочу знать правду.

Лицо Химмерлинга исказилось от боли, но вся его сила заключалась в уме, а не в теле.

— Правду о чем?

— О Рейфилде Соломоне. Картере Грее. И любом другом человеке, который приложил руку к этому фиаско.

При упоминании о Рейфилде Соломоне пожилого толстяка передернуло.

— Грей мертв! — выпалил он.

Длинные пальцы Стоуна надавили сильнее; лоб Макса покрылся капельками пота.

— Правду!

— Да ведь его дом взлетел на воздух, черт побери!

— Дом-то взлетел… а сам он где-то сидит, раскидывает свою паутину. Как всегда. С той только разницей, что сейчас мишенью являюсь я. Причем не в первый раз. И мне это очень не нравится. Одного инцидента хватило за глаза.

Стоун сжал пальцы еще крепче.

— Ты хоть плечо мне раздави, я не могу рассказать тебе о делах, которых не знаю!

— Думаешь, дело кончится плечом?

Из рукава Стоуна выскользнул стилет.

Макс взвыл:

— Джон, ты давно уже не киллер! Ты ушел из системы! Ты всегда был другим. Мы все это знали.

— И что? За свое желание уйти я чуть было не поплатился жизнью.

— Тогда все было иначе.

— Это я уже слышал от других. Но если стал киллером, обратной дороги нет. Вот и недавно… Самооборона, разумеется. Хотя смерть есть смерть. Перерезал одному глотку. Проще простого. А ведь он тоже входил в «Три шестерки». Сдается мне, нынешнее поколение пожиже.

— Я беззащитен! — взмолился Макс.

— Я убью тебя, Макс, опять-таки из самообороны. Потому что если ты не поможешь, я труп.

Он упер лезвие в пульсирующую сонную артерию Химмерлинга.

— Господи, Джон, подумай, что ты делаешь! К тому же я недавно потерял жену. Мою Китти.

— Я тоже лишился жены. Да и прожили мы с ней куда меньше, чем ты со своей Китти. Причем наверняка именно ты разработал план атаки на меня, а? Сидя в мягком, уютном кресле за удобным столом?

— Я не имею к этому никакого отношения. Мне вообще рассказали только постфактум.

— И все же ты не побежал к властям, так ведь?

— А чего ты хочешь? Меня бы убили!

Стоун плотнее упер нож в шею толстяка.

— Ты хоть и гений, но порой лепечешь сущие глупости. Давай выкладывай все про Рейфилда Соломона, пока у меня не лопнуло терпение. Все ведь произошло из-за него, я прав?

— Он предал, и ты убил его согласно приказу.

— О да, мы его и впрямь убили по приказу начальства. Роджер Симпсон заявил, что распоряжение пришло с самого верха. Но здесь явно есть что-то еще. Много чего еще. Отвечай: Соломон был невиновен? И если так, почему нам приказали его ликвидировать?

— Черт возьми, Джон, не лезь ты в это дело! Оставь прошлое мертвецам.

Нож Стоуна пропорол кожу Макса в миллиметре от артерии, и по лезвию скользнула кровавая бусинка.

— Я спросил: Соломон был невиновен?

Химмерлинг молчал. Просто сидел с закрытыми глазами и тяжело дышал.

— Макс, если я вскрою артерию, тебе останется жить менее пяти минут. И я буду стоять здесь, смотреть, как ты издыхаешь.

Наконец Химмерлинг поднял веки.

— Я хранил тайны почти сорок лет и не собираюсь раскрывать рот сейчас.

Взгляд Стоуна обежал гостиную и остановился на фотографии, выставленной на каминной полке. Мальчик-подросток и девочка.

— Внуки? — спросил он, и в его голосе звякнул лед. — Хорошо быть дедушкой, да?

Дрожащий Макс ошеломленно пробормотал:

— Ты… ты не посмеешь!..

— Твои люди умертвили всех, кого я любил. С какой стати ты заслуживаешь лучшего отношения? Впрочем, ты будешь первым. — Стоун показал на снимок. — А вот они отправятся за тобой. Безболезненной смерти не обещаю.

— Сволочь!

— Вот-вот. Сволочь-марионетка, созданная и направляемая руками ЦРУ. Да что тебе рассказывать? Ты и так все знаешь. — Стоун еще раз бросил взгляд на выставленные снимки. — Твой последний шанс. Больше я ничего предлагать не буду.

И впервые за сорок лет Макс Химмерлинг позволил себе выдать один из секретов.

— Соломон никого не предавал. Просто ему кое-что было известно… В общем, кое-кто стал опасаться, что он начнет болтать, когда вскроются остальные детали.

— «Кое-кто»? А конкретней? Грей? Симпсон?

— Не знаю.

Стоун вновь кольнул Химмерлинга в шею.

— Макс, мое терпение на пределе.

— Ну да, Грей или Симпсон. Я так и не узнал, кто именно.

— И что же было известно Соломону?

— Понятия не имею. Нечто очень серьезное. Что-то такое насчет задания, которым занимался Соломон в отношении Советского Союза. Я больше ничего не знаю. Клянусь!

— Ладно, последний вопрос. Легкий. Кто приказал меня убрать?

— Джон, прошу тебя…

Стоун схватил Химмерлинга за глотку.

— Кто? Ну?!

— Мой ответ будет прежним: либо тот, либо другой… — прохрипел Макс.

Оливер убрал нож и заявил:

— Гляди не проболтайся обо мне. Если Грей пронюхает, то решит, что ты много чего рассказал. Он умеет вытаскивать правду из самых закаленных людей, не говоря уже о таких, как ты. А когда он все от тебя услышит, то… — Стоун приставил воображаемый пистолет к виску Химмерлинга и дернул указательным пальцем. — Приятно провести тебе остаток вечера.

— А ты бы действительно убил моих внуков? — дрожащим голосом спросил Макс.

— Скажи спасибо Богу, что им не придется узнать ответ на практике.

## Глава 64


После ухода Стоуна Макс Химмерлинг облегченно выдохнул — и поперхнулся от комка в горле. Охрана… Они-то знают, что кто-то пожаловал с визитом. Сообщат по инстанции… Макс бросился паковать сумку. Он давно разработал сценарий действий на случай Судного дня. Через десять минут он уже открывал входную дверь, успев забронировать рейс и сунув в карман фальшивое удостоверение личности. Телефонный звонок застал его на пороге. Следует ли отвечать? Что-то подсказало ему, что сделать это необходимо.

Макс поднял трубку. Голос на том конце провода был знаком до боли.

— Привет, Макс. Ты что ему рассказал?

— Понятия не имею, о чем ты.

— Ах, Макс, ты такой умный человек, но врать совсем не умеешь. Я тебя не виню. Конечно же, он тебе пригрозил, и мы оба знаем, какой это опасный тип. Итак, что ты ему рассказал?

Во второй раз за вечер Химмерлинг выложил правду.

— Спасибо, Макс, ты все сделал правильно.

Раздались короткие гудки.

Макс уронил трубку на аппарат, и в эту секунду распахнулась задняя дверь.

— Я прошу вас… — пролепетал он. — Пожалуйста…

Пистолет с глушителем фыркнул, и пуля угодила ему в середину лба. Труп упаковали в черный пластиковый мешок. Спустя минуту тело уже лежало в отъезжающем грузовике. Официальная версия будут гласить, что Химмерлинга внезапно перевели за рубеж, а как только произойдет крушение какого-нибудь американского вертолета — где угодно в мире, — в сводке о происшествии будет указано, что Макс Химмерлинг находился на борту и что его останки обгорели до неузнаваемости. Так закончатся сорок лет служения родной стране.

По крайней мере ему не придется беспокоиться, хватит ли пенсии на жизнь…


Сидя в бункере, Картер Грей раздраженно ударил кулаком по ладони. Потеря Химмерлинга — тяжелый урон, но, как выяснилось, неизбежный.

Грей вновь взглянул на компьютерный экран. Итак, получены сведения из родильных домов крупнейших городов Канады за интересуемый год. Даже в электронном виде информации на редкость много, придется попотеть, отделяя зерна от плевел. К счастью, он неплохо знал характер Рейфилда Соломона. Они были добрыми приятелями и дружелюбными соперниками. Если на то пошло, Соломона вообще можно было считать единственным представителем своего поколения, который практически не уступал Картеру Грею по части профессиональных способностей. Другими словами, поиск следов этого человека будет нелегким.

Картер сосредоточил свое внимание на отцах, перечисленных в списке. Леся, понятное дело, ни за что бы не назвала свое настоящее имя. Точно так же вряд ли следует питать большие надежды в отношении имен рожденных мальчиков, поскольку сегодня этот парень наверняка называет себя по-другому. Словом, все сходится клином на отце. Рейфилд Соломон очень гордился своим еврейским происхождением. Хотя характер профессии не позволял ему практиковать религиозные отправления в традиционном смысле — коль скоро выполнение заданий не допускало никаких задержек на те или иные обряды, — Соломон был глубоко верующим человеком. Они с Греем частенько обсуждали теологические вопросы. Скажем, супруга Картера принадлежала к ревностным католикам. Сам Грей не питал к религии особого интереса, но все изменилось после событий 11 сентября, когда погибли его дочь и жена. Помнится, Соломон частенько повторял: «Картер, помимо работы, нужна вера. Потому что когда придется покинуть этот мир, работа останется позади — и если это все, что у тебя есть, ты останешься ни с чем. А вечность — слишком долгое время для пустоты».

Пальцы порхали над клавиатурой, опробовая то одну, то другую комбинацию поисковых критериев. Список имен понемногу сокращался. Грей продолжал сканировать текст, пока не натолкнулся наконец на одного из свежеиспеченных и гордых отцов.

Дэвид П. Джедидая-второй.

Он улыбнулся. Вот где ты прокололся, Рей. Ты позволил личному одержать верх над профессиональным. За годы, минувшие после потери семьи, Грей тоже стал знатоком Библии, так что имя этого отца носило для него особый смысл.

Царь Соломон был вторым сыном Давида и Вирсавии, к тому же получил прозвище Иедидия от своего будущего учителя Нафана. Далее, на иврите «Соломон» означает «мир» или «покой», отсюда появилась и буква «П» в том имени, которым Рейфилд Соломон нарек своего первенца.

Картер перевел взгляд на сведения о матери, затем вновь вернулся к имени новорожденного. Поднял телефонную трубку и сообщил все необходимые данные. «Найдите его», — приказал он.

Грей вернул трубку на аппарат.

— Где ты сейчас, отпрыск Соломона?

## Глава 65


Стояло раннее морозное утро. Сунув руки в карманы, Гарри Финн в полном одиночестве разглядывал находку, сделанную на территории Арлингтонского кладбища: пустую яму на месте могилы, где Джону Карру по идее полагалось провести остаток вечности. Выходит, это была ложь. И ничего удивительного. Правительство всегда врет о важном.

Хотя сам он искренне полагал Kappa мертвым, Финн все же покопался в его истории, тем более что в период службы боевым пловцом он частенько выполнял разведзадания совместно с ЦРУ. Пользуясь теми же навыками, которыми он сейчас зарабатывал себе на жизнь, Гарри понемногу извлек на свет основную суть последних дней существования отца, так же как и прошлое тех людей, которые были причастны к его гибели.

Биографии Джадда Бингема, Боба Коула и Лу Чинчетти практически совпадали. Все трое с удовольствием работали на ЦРУ и благополучно вышли на пенсию, полную комфорта и свободного времени, — пока наконец Финн не поставил здесь жирную и окончательную точку.

Только судьба Kappa сложилась иначе. По официальной версии, он погиб в составе одного из военных подразделений в переделке, которые время от времени возникают в мире и на которые США обязаны реагировать хотя бы с формальной позиции. Прежде чем стать членом «Трех шестерок» ЦРУ, Джон Kapp проявил себя настоящим героем: он принадлежал к числу наиболее заслуженных ветеранов вьетнамской войны. Четыре «Пурпурных сердца», и отнюдь не за сломанный ноготь. Поговаривали даже, что ему светит Почетная медаль конгресса, выше которой среди военных наград нет вообще ничего. Каждый такой ветеран немедленно становился чуть ли не небожителем в глазах товарищей по оружию, хотя очень и очень многие удостоенные ею солдаты были награждены лишь посмертно. Вот откуда эта медаль получила прозвище «награда, которую тебе не видать».

Официальный отчет Финн прочитал со смешанным чувством восхищения и ужаса. Kapp в одиночку спас свой взвод, когда тот попал в засаду, устроенную куда более многочисленной группой северных вьетнамцев, которые к тому же заручились артиллерийской поддержкой. Сержант Джон Kapp на собственной спине вынес четырех раненых товарищей, неоднократно рискуя жизнью. Был дважды ранен, тем не менее сумел уничтожить дюжину вьетконговцев — троих из них в рукопашной, а остальных снял с деревьев до того точным огнем, что рапорт назвал его снайперские способности «сверхъестественными».

И наконец, засевший за пулеметом Kapp отразил многочисленные атаки врага, выжил под минометным обстрелом, после чего вызвал воздушный налет своей авиации, что и позволило ему с людьми отойти на безопасную позицию. С поля боя он выбрался самостоятельно, хотя его униформа была насквозь пропитана кровью.

Читая о таких делах, Финн не мог не испытывать уважения к этому человеку. Себя он всегда считал солдатом с большой буквы, однако создавалось впечатление, что Джон Kapp все же превосходил его по очкам, которые любой военнослужащий-профессионал обязательно подсчитывает как в отношении себя, так и применительно к коллегам.

И все-таки Kapp не получил медаль конгресса. Финн не знал, что все объяснялось политическими причинами. Он не знал, что растущее неприятие войны в психике Kappa восстановило против него военное начальство. К примеру, командир части отказался подписать наградное представление, пока оно не будет согласовано с другими «шишками». Тут выяснилось, что и на более высоких ступенях военной иерархии нашлись люди, которые не посчитали нужным отметить безусловные заслуги Kappa высшей наградой американской армии.

Дело кончилось тем, что Kapp исчез с военного горизонта, а вновь объявился лишь несколько лет спустя — и лишь для того, чтобы погибнуть в одной из малозначимых стычек и быть похороненным на Арлингтонском кладбище. Зато Финн понял, чем занимался Kapp все это время: он стал киллером, выполнявшим приказы правительства, и в конечном итоге сам попал под удар.

Жена Kappa погибла от рук вооруженных грабителей, а дочь бесследно исчезла. Финн умел читать между строк. От пресловутого «ограбления» за версту разило церэушниками. Должно быть, Kapp окончательно допек свое начальство.

Поначалу Финн был даже рад, что этот человек мертв. Ему не хотелось уничтожать ветеранов войны, которые так и не получили заслуженное признание, — не говоря уже о человеке, которому достало отваги пойти против самого могучего разведывательного ведомства в мире.

Сейчас, однако же, возникало впечатление, что Kapp отнюдь не мертв. И если так, то Финн знал, что именно следует делать. Вернее, чего именно хочет мать, нравится ему это или нет. Каким бы героем ни был Джон Kapp, он все-таки убил его отца.

Финн покинул кладбище. Работа ждет.

Подождет и Джон Kapp.

## Глава 66


Задача стояла нетрадиционная, поэтому Гарри прихватил с собой пару ребят из своего офиса, которые обычно протирали штаны, анализируя собранные сведения. В данном случае, однако, заказчик миссии потребовал использовать менее квалифицированных людей, но под руководством подлинного эксперта, то есть Финна. Это объяснялось тем, что предприятие по выработке вакцины против некоторых искусственных вирусов не имело высокого приоритета в глазах потенциальных террористов. Надлежало просто проверить качество местной системы безопасности, а посему на сцену попросили выйти Финна со товарищи.

Они с легкостью преодолели неохраняемый забор в тыльной части завода, хотя один из «кабинетчиков», неповоротливый парень по имени Сэм, с трудом сумел перевалить собственную тушу через ограду, и то лишь благодаря помощи Финна.

Внутрь удалось проникнуть через незапертую дверь. Казалось бы: немыслимо! Разве могут иметься незапертые входы на объектах, где хранятся чрезвычайно ценные антидоты? И тем не менее подобные вещи случаются в мире сплошь и рядом. Взять хотя бы нашумевший случай, когда один оболтус захватил с работы ноутбук, набитый персональными данными военных ветеранов, после чего этот компьютер у него благополучно сперли какие-то воры-домушники.

Группа рассредоточилась согласно заранее разработанному сценарию. Финн напялил белый лабораторный халат, который принес с собой. Бейджик-пропуск на ленточке он надел на шею, в руку взял электронную записную книжку. Экипировавшись таким образом, Финн невозмутимо подошел к КПП и стоявшему там охраннику назвал фамилию одного из работавших в здании ученых. Имя биофизика он разыскал в Интернете и заранее знал, что тот сейчас в отпуске, — «гений» беспечно выбросил подробный план турпоездки своей семьи в мусорную корзину. Выслушав ответ охранника, что, дескать, этого ученого нет на месте, Финн кивнул: «А ведь верно, Билл как-то упомянул, что собирается с домочадцами во Флориду». Затем он назвал еще одну фамилию, которую узнал из телефонного справочника предприятия. Все эти шаги требовались для того, чтобы усыпить бдительность охраны и заручиться их доверием. И того и другого обычно добиваются, сочиняя легенду о неких персональных связях с работниками, которые действительно трудятся на объекте-мишени.

— Пожалуй, забегу к нему на минутку, узнаю, как дела, — сказал он дежурному сотруднику охраны. — Заодно обсудим результаты эксперимента со штаммами новой вакцины. Вы ведь в курсе, да?

Охранник, едва вышедший из подросткового возраста, равнодушно дернул плечом, после чего повернулся к компьютерному экрану, где, как успел заметить Финн, сияли объявления одного из интернет-клубов для одиноких сердец.

Финн терпеливо стоял в открытом лифте, пока наконец в кабинку не вошел кто-то из местного персонала. Финн с расстроенным видом показал ему пластиковую карточку для электронного замка.

— Чертова карточка опять засбоила, — пожаловался он, имея в виду смарт-карту с шифрованным кодом доступа, который был нужен для разблокировки наборной панели лифта. — Третий раз за месяц. А эти ребята заявляют, мол, теперь все будет в порядке, мы все починили!..

— Да уж, знакомо, — кивнул ученый, пропуская пластиковый ключ сквозь считывающую щель. Двери наконец закрылись. — Вам на какой?

— Пятый, — благодарно улыбнулся Финн, пряча в карман сыновью карточку-абонемент из школьной библиотеки.

Он вышел на пятом этаже и рядом с лифтовым холлом обнаружил искомую дверь. Здесь тоже требовался электронный пропуск. Финн скользнул в соседний туалет и брызнул водой на штанины. Заслышав мелодичный звон со стороны лифта, он распахнул дверь и сделал вид, что обдувает руки потоком горячего воздуха из сушилки. Из лифта вышла женщина и провела карточкой по приемному пазу. Финн поспешно встал у нее за спиной, держа на виду библиотечный абонемент.

Женщина бросила на него взгляд и усмехнулась:

— Опаздываем?

Финн убрал карточку.

— Утро какое-то неудачное выпало. Пока ехал на работу, умудрился пролить кофе на брюки…

С этими словами он показал на влажное пятно.

Женщина вновь улыбнулась:

— Зато разгоняет сон.

— Это верно, — согласился Финн, заходя в помещение следом.

— Вы здесь кого-то ищите? — спросила она.

Финн помотал головой и показал фальшивое, но внешне безупречно выглядящее удостоверение сотрудника Управления национальной безопасности.

— Выборочная проверка. Федеральные органы пожелали узнать, как расходуются деньги налогоплательщиков.

— Ясно. Что ж, желаю успехов, — отозвалась женщина, направляясь по своим делам.

Финн прошел по лаборатории, тайком делая снимки пуговичной микрокамерой и приветливо кивая встречным людям, пока сам заносил те или иные сведения в электронный блокнот. Не в первый раз он удивлялся происходящему. Если ведешь себя так, словно имеешь все права здесь находиться, тебя никто не остановит, не потребует объяснений. Мало того, ему охотно рассказывали о свойствах определенных вакцин. Наконец он покинул лабораторию и спустился к главному входу — благодаря помощи очередного доброго самаритянина-попутчика. Впрочем, оказавшись в нижнем вестибюле, Финн замер на месте.

Сэм, неповоротливый парень из офиса, стоял лицом к стене, пока охранник проводил весьма непрофессиональный обыск. Любой мало-мальски подготовленный оперативник за секунду сумел бы завладеть его табельным оружием.

— Эй, что тут у вас происходит? — бросил Финн, подходя ближе.

— Шпиона поймали! — заявил охранник. — С поличным! Сейчас полицию вызову.

Финну пришлось вытащить свои подлинные документы с официальным приказом, после чего сообщить ответственному сотруднику местной службы безопасности, что его группу обнаружили. Конечно, ему очень не хотелось звонить с такими новостями, но когда у тебя в команде зеленые новички, проколы практически неизбежны.

Все бы на этом и закончилось, если бы Сэм не совершил дурацкой ошибки. Запаниковав при виде пистолета, он оттолкнул охранника и пустился наутек.

Тот прицелился в его широкую спину и заорал:

— Стоять!

— Не стреляй! — в свою очередь, крикнул Финн, бросаясь вперед.

Пистолет выстрелил в тот момент, когда он сбил охранника с ног. Через мгновение оружие полетело на пол, а удостоверение Финна торчало у парня перед носом.

— Звони старшему! Ваш Джон Риверс в курсе…

Финн на полуслове замолчал, уставившись на распростертого Сэма. У того из дырки в спине хлестала кровь.

— Твою мать! — выкрикнул Финн, подлетая к злосчастному дурню.

## Глава 67


Карета «скорой помощи» отъехала минут через тридцать. Финн сумел остановить кровотечение, но затем был вынужден делать Сэму искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, когда у подстреленного коллеги пропал пульс — возможно, от болевого шока. С появлением реанимационный бригады он передал дело в их опытные руки. Сэм выживет, однако ему предстоит длительный курс реабилитации, — пуля, судя по всему, повредила внутренние органы.

Финн следил за удалявшимся красным проблесковым маячком, пока реанимобиль окончательно не скрылся из виду. Рядом стоял Джон Риверс, глава местной службы безопасности, многословно извиняясь за то, что его сотрудник выстрелил Сэму в спину, когда тот не представлял непосредственной угрозы.

— Слава Богу, что здесь был ты, Гарри, — сказал затем Риверс. — Иначе парня точно прикончили бы.

— Да, но я сам его сюда и притащил…

— Ты войди в мое положение: нам не дают ни денег, ни времени на обучение людей, — жаловался Риверс. — Миллиарды тратят на завод и охранную технику, но готовы сунуть пистолет в руки юнца, который к тому же зарабатывает десять баксов в час. В чем тут смысл, убей не пойму…

Финн почти не слушал. Такого прокола с ним еще не случалось. Он не любил брать с собой неопытных людей на подобные задания и много раз заявлял решительный протест. Что ж, не исключено, что теперь к нему прислушаются.

Финн вернулся домой, после чего отвез Патрика на бейсбольную тренировку и там молча сидел, наблюдая, как его средний сын один за другим отбивает мячи: сначала на поле, а затем и в проволочном закутке с автоматической подающей пушкой. По дороге обратно он тоже был малоразговорчив, позволив оживленному Патрику в красках описать события школьного дня. За ужином Сузи прочла вслух свою роль из намеченной любительской постановки — хотя было не совсем понятно, что именно могут сказать деревья, и этот факт ее старшие братья не преминули отметить. Девочка с достоинством приняла насмешки, а под конец заявила: «Уймитесь, дураки. Вы ничего не понимаете». Это замечание вызвало недовольство Мэнди; она уже выбивалась из сил, потому что последние дни Финн практически полностью пропадал на работе.

Затем Дэвид спросил:

— Эй, пап, а ты придешь к нам на футбольный матч в воскресенье? Тренер обещал, что поставит меня в ворота!

Финн рассеянно отозвался:

— Извини, сынок. У меня, наверное, будут дела в тот день.

И действительно, он собирался навестить мать.

Мэнди дала Дэвиду немного карманной мелочи, потому что их класс следующим утром собирался поехать на школьную экскурсию в Капитолий. Сегодня за ужином она ела очень мало и все поглядывала на мужа, который явно витал где-то в облаках.

— Гарри, все в порядке?

Он вздрогнул, отрываясь от собственных мыслей.

— Да так, просто навалилось на работе…

О сегодняшнем инциденте новостные каналы умолчали, хотя на место происшествия выезжала полиция. Ясно: серьезные органы наложили свое цензурное вето. В противном случае пострадали бы условия для выполнения контракта той «красной ячейки», в которой работал Финн по заданиям Управления нацбезопасности, а ведь эта деятельность была жизненно важной для интересов страны. Кстати, стрелявшему охраннику не предъявили никаких обвинений, если не считать выговора за нарушение служебной инструкции, после чего лишили права носить табельное оружие.

После ужина Финн съездил в больницу проведать Сэма. Тот все еще находился в блоке интенсивной терапии, однако его состояние стабилизировалось. Напичканный мощными препаратами, он даже не заметил появления Финна. Родители Сэма успели прилететь из Нью-Йорка и сейчас сидели в коридоре у палаты. Финн провел с ними около часа, объясняя случившееся и старательно умалчивая о том, что виноват-то, по сути, их сын, которому хватило глупости кинуться наутек от нервного юнца с большой пушкой.

Затем он покинул больницу и некоторое время кружил по городу, настроив магнитолу на волну, где в круглосуточном режиме передавали новости. Наконец, когда ему надоело слушать сообщения, чей тон постепенно сменился с мрачного на подавленный, а затем и вовсе на безысходный, он выключил радиоприемник. Господи, что за мир они оставят своим детям…

Финн поехал в центр — не хотел пока возвращаться домой, в тихий виргинский пригород. Еще за ужином он по выражению лица Мэнди понял, что ее подмывает поговорить с ним о разных разностях, однако на это у него попросту не было сил. Мало того, Финн никак не мог решить, в каком ключе подать жене новость, что он опять хочет проведать мать. У детей сейчас очень плотное расписание, сам он все время пропадает на службе… не мудрено, что Мэнди на взводе. Но тут ничего не попишешь — особенно после новости о воскрешении Джона Kappa.

Вскоре машина выехала на проспект Конституции, который мог претендовать на звание второй по счету самой знаменитой улицы американской столицы после Пенсильвания-авеню. Свернув здесь налево, Финн направился в сторону Белого дома, а затем после правого поворота попал на Эф-стрит, откуда добрался до торгового и делового квартала, где царило оживление ночной жизни. Справа высился железобетонный каркас недостроенного здания, — хозяин-девелопер обанкротился. Поджидая на красном светофоре, Финн рассматривал в левое окно новый жилой кондоминиум. Его взгляд скользнул вверх, на седьмой этаж, потом на угловое окно этого роскошного небоскреба… Нет, здесь он оказался вовсе не случайно. Поездка была вполне преднамеренной.

Свет в квартире горел, и за шторой мелькнул темный силуэт.

Сенатор Роджер Симпсон из великого штата Алабама был дома.

## Глава 68


Аннабель встала возле Пэдди, который сидел в кресле ее гостиничного номера. Она молча кивнула, и старик поднял телефонную трубку.

Впрочем, прежде чем Пэдди набрал нужный номер, дочь положила руку ему на плечо.

— Ты уверен, что готов к этому?

— К этому я уже много лет готов, — отважно заявил он, хотя голос его слегка дрогнул.

«Ничего ты не готов…» — подумала она. Отец и в самом деле выглядел усталым и испуганным.

— Ладно, с Богом, — кивнула Аннабель.

Как только номер был набран, она подняла трубку спаренного телефона и принялась слушать.

— Привет, Джерри… Это я, Пэдди Конрой. Сколько лет, сколько зим — и все без добычи, а? С другой стороны, я могу ошибаться. Ходят слухи, ты был сильно занят последнее время.

Аннабель уважительно взглянула на отца. Тот словно преобразился: широкая улыбка, уверенный голос. Сейчас в кресле вальяжно развалился человек, которому море по колено.

Услышав знакомый голос, Бэггер почувствовал, как ослабли ноги. Следующая по счету его эмоция была куда более привычной. Он чуть не раздавил телефонную трубку в своей мощной лапе и рявкнул:

— Ты! Сука! Кто тебе дал мой номер?!

— Полистал телефонный справочник на букву «жэ».

От этой ремарки Аннабель едва не прыснула со смеху.

— Где твоя поганая дочь?

— А, стало быть, люди верно говорят: она тебя кинула на кучу бабок. Наверное, слушок долетел и до Комиссии игорных заведений, да? Я ею горжусь. Талантливая у меня дочурка, все схватывала на лету.

— Ты, наверное, и сам в этом замешан. Если так, гарантирую тебе сеанс сдирания кожи, который продлится двое суток.

— Джерри, Джерри…

— Какого хрена тебе надо?

— Да вот, хочу кое в чем подсобить.

— Мне не нужна твоя помощь!

— А ты не торопись. Ведь я что предлагаю-то?

— Короче!

— Сам догадаться не можешь?

— Я тебя раньше кастрирую!

— Ладно, слушай. Аннабель у меня. Она тебе нужна, или ты успел переболеть ее чарами, от которых стал самым крупным олухом на свете?

— Готов ее мне сдать?

— Уж не оглох ли ты? Я ведь только что это и сказал.

— Откуда такой широкий жест? От сердечной доброты?

— Джерри, уж ты-то должен бы знать меня получше.

— Ну и сколько ты за нее хочешь?

— Ни цента.

— А?.. — изумленно выдохнул Бэггер.

— Деньги мне больше не нужны.

— Тогда что?

— Ты дашь мне слово, что когда получишь Аннабель, уже не станешь за мной охотиться. Мне и так-то осталось не много времени, и я не желаю провести его, вечно оборачиваясь через плечо.

— Ага… Давай-ка подытожим. Ты дашь мне Аннабель в обмен на то, что я оставлю тебя в покое?

— Именно. Я знаю, что ты не переставал меня разыскивать с тех самых пор, как я обул тебя на вшивые десять штук. И знаешь что? Я устал от этого.

— Ты устал?! — в бешенстве выпалил Бэггер.

— Короче, мы договорились или нет? Мне нужно от тебя честное слово. Я знаю, что ты на многое способен, но слово свое держишь железно. Ты получишь Аннабель, а меня оставишь в покое. Навсегда.

Бэггер уставился на пол. На его шее вздулись пульсирующие вены.

— Давай, Джерри…

— Я тебе отстегну лимон.

— Ну давай, не тяни. Пообещай, что я прошу, или про сделку можешь забыть.

Пэдди взглянул на Аннабель, которая, затаив дыхание, нервно сжимала телефонную трубку.

— Почему ты ее так ненавидишь? — наконец спросил Бэггер.

— Все эти годы она обвиняла меня в смерти матери. Убил-то ее ты, но расплачиваться пришлось мне. С тех пор никто не хочет иметь со мной дела. Да она мне всю жизнь испортила!.. Короче, пришло время свести счеты. В мою пользу. Только в мою.

Пэдди вновь посмотрел на дочь и жалобно улыбнулся.

— Ну и как ты хочешь это обставить? Она не дура. Я ведь знаю, что она тебе не верит.

— Это уж мое личное дело.

— Я пока что ни на что согласия не давал.

— Вопрос времени. Ты слишком умен, чтобы пустить мое предложение побоку.

— Да я и сам могу ее отловить. С тобой на пару, если повезет.

— Тогда флаг тебе в руки. А когда через пару недель ты наконец просечешь, что ее тебе не видать как своих ушей, не вини старину Пэдди. Чем дольше ты тянешь, тем больше у нее времени поглубже забуриться, и мы оба знаем, что эта девка не промах. Ладно, я тебя не подгоняю, обмозгуй мое предложение на досуге. Я еще перезвоню.

— Когда?

— Когда захочу.

Пэдди и Аннабель синхронно положили трубки.

Она похлопала его по плечу:

— У тебя здорово получилось. Он клюнул.

Пэдди погладил ее ладонь.

— Подождем. Пусть потомится в собственном соку. К тому же это даст время твоему другу найти какие-нибудь зацепки. Должен признаться, я был удивлен, когда он так запросто согласился помочь, не задавая никаких вопросов.

— Я тебе уже говорила: он человек необычный. Кстати… — Она обеспокоенно замолчала. — Надеюсь, ты и близко не подходил к тому месту, где мог остановиться Джерри?

Пэдди взглянул ей в глаза и улыбнулся:

— Нет, Анни, я не растерял былые навыки. Есть правило: не дергай слишком резко, когда рыбешка только-только клюнула. При следующем звонке начну его аккуратно вываживать… а потом — раз! — и подсеку.

— Прости, я спросила не потому, что сомневаюсь…

— Десять процентов любого дела в нашей профессии — это подготовка. Остальные девяносто требуют терпения, чтобы в нужный момент отреагировать без осечки.

— Но без первых десяти процентов все прочее не стоит и выеденного яйца.

— В точку.

— Когда ты разговаривал с Бэггером… Ну, что я, дескать, всю жизнь тебе испортила…

— Нет, Анни, я сам себе жизнь испортил. Сейчас я просто пытаюсь вернуть себе хотя бы ее кусочек.

Он крепко сжал ладонь дочери. В эту минуту Пэдди выглядел сильно постаревшим, больным и испуганным; он устало обмяк в кресле.

— Думаешь, мы сумеем вытянуть это дело?

— Безусловно, — солгала она.

## Глава 69


В спецодежде работника инженерно-технической службы Капитолия Гарри Финн с дистанционным детонатором в руке стоял напротив Сенаторского корпуса имени Харта. Его взгляд скользил по фасаду здания, пока наконец не остановился на окнах офиса Симпсона. Во второй руке Финн держал небольшой прибор, похожий на «айпод». На самом же деле это был телеприемник для беспроводной микровидеокамеры, которую Гарри заранее спрятал в кабинете сенатора. В настоящий момент сенатор говорил что-то нескольким своим сотрудникам, излагая, вероятно, основные события своей «категорически необходимой» поездки на Карибы.

Наконец помощники сенатора поднялись и покинули кабинет. Симпсон посмотрел на себя в настенное зеркало, пригладил волосы, поправил галстук и сел за письменный стол.

Наступил момент долгожданного конца. Палец Финна замер над смартфоном. Сначала надо послать мейл. По выражению лица Симпсона станет ясно, когда именно тот увидит фотографию Рейфилда Соломона на экране компьютера.

Большой палец Финна начал опускаться. Прощай, Роджер.

— Отец!

Финн вскинул голову на звук знакомого голоса.

К нему подбежал улыбающийся Дэвид.

— Отец, ты что здесь делаешь?!

Финн быстро спрятал все инкриминирующие устройства в наплечную сумку.

— Дэйв, это я тебя хотел спросить.

Сын закатил глаза.

— Я надеюсь, ты не впадаешь в старческое слабоумие? Успел забыть про нашу школьную экскурсию в Капитолий? Ты же сам подписывал разрешение от родителей. И мама вчера за ужином дала мне денег…

Финн побледнел. Это ж надо, а…

— Извини, сынок, столько дел навалилось, всего и не упомнишь…

Тут мальчик обратил внимание на отцовскую одежду.

— А ты почему так странно одет?

— Работаю, — негромко ответил Гарри.

У Дэвида загорелись глаза.

— Так ты, значит, сейчас под прикрытием?! Спецоперация?

— Сынок, пойми, я не могу говорить на такие темы. Тебе лучше вернуться к группе. А то как бы чего не вышло…

Сердце Финна колотилось так громко, что лишь благодаря какому-то чуду сын этого не услышал.

Подросток расстроенно проворчал:

— Ну да, ну да. Ясное дело, секрет…

— Прости, Дэвид. Мне и самому порой хочется заниматься нормальной работой.

Мальчик торопливо пошел к своим друзьям.

Когда Финн вновь взглянул на экран, Симпсона в кабинете не было.

Сын с одноклассниками уже шли по тротуару в сторону Капитолия.

Финн направился в противоположную сторону. Придется это дело отложить, сейчас надо проведать мать. Жаль, что так получилось; надеялся ведь порадовать…

Финн до того был занят своими мыслями, что не заметил, как из-за дерева неподалеку вышел худощавый мужчина и двинулся за ним следом.

После беседы с Максом Химмерлингом прошлой ночью Оливер Стоун решил разведать обстановку в районе офиса Роджера Симпсона.

Приказ на ликвидацию Соломона, а затем и самого Оливера исходил либо от Грея, либо от сенатора. Поскольку до Грея сейчас не добраться… Но тут возник интересный нюанс: Стоун не пропустил мимо ушей разговор Гарри с сыном, и поведение этого человека показалось ему очень любопытным. В многоопытных глазах Стоуна Финн выглядел очень неплохо. Никто из прохожих, включая офицеров полиции, не уловил бы ничего необычного, однако Стоун отличался от других людей. В своей жизни ему довелось проработать немало зацепок, которые на поверку оказались пустышками. Сейчас его интуиция свидетельствовала о совсем ином раскладе.

Когда на станции «Кэпитол-саут» Финн сел в вагон метро, Стоун последовал за ним. Так они доехали до Национального аэропорта. Финн скрылся в туалете и вышел уже в обычной гражданской одежде, по-прежнему с сумкой через плечо. Теперь Стоун всерьез поверил, что его инстинкты позволили натолкнуться на золотую жилу.

Финн купил авиабилет в оба конца до одного из городишек в северной части штата Нью-Йорк. Пристроившийся в пределах слышимости Стоун разобрал название пункта назначения и поступил точно так же, воспользовавшись поддельным удостоверением личности и теми деньгами, которые ему дала Аннабель. Он миновал линию контроля, чувствуя, как учащенно забилось сердце, когда агенты Управления транспортной безопасности проверяли фальшивый документ. Впрочем, все обошлось, его пропустили дальше, и здесь Стоун позволил Финну выйти из поля зрения. В конце концов, он и так знал, через какой выход объект слежения пройдет в самолет.

Стоун купил себе кофе и журнал. Наконец объявили посадку. Финн занял кресло в носовой части полностью заполненного салона, Стоун сел ближе к хвосту. Через сорок минут колеса авиалайнера оторвались от ВПП. Еще через час шасси коснулись бетона на аэродроме назначения. Аэровокзал оказался маленьким, народу было не много. Финн выглядел полностью погруженным в себя, но Стоун не привык полагаться на внешние признаки. Если этот человек занимается ликвидацией высокопрофессиональных киллеров, то недооценивать его категорически нельзя.

Стоун еще задавался вопросом, что делать дальше, когда Финн сделал нечто неожиданное: он без внимания оставил пункт проката автомобилей, прошел мимо стоянки такси перед входом в аэровокзал и на своих двоих направился вдоль шоссе.

Не выпуская его из поля зрения, Стоун подошел к такси и пригнулся к окну:

— У меня тут пересадка не скоро. Что-нибудь рядом есть интересное?

— Жилой поселок, магазины, дом престарелых, — безразлично ответил таксист, не отрывая глаз от газеты.

— Дом престарелых?

— Ну, вроде частной лечебницы. Не знаю, правда, насколько это интересно, — насмешливо фыркнул мужчина.

Стоун скользнул на заднее сиденье.

— Тогда давайте просто покатаемся. Только ме-едленно.

Таксист пожал плечами, отложил газету, и машина тронулась с места.

## Глава 70


Ветеран ЦРУ Херб Дэшл за годы оперативной работы успел повидать мир, потом на десятилетие застрял за столом, а теперь подвернулась новая должность. Хотя в ней не было никакой романтики, а широкая публика вообще не догадывалась о ее существовании, текущие обязанности Херба были жизненно важны для благополучия ЦРУ, а значит, и всей страны. По крайней мере так гласил внутренний устав ведомства.

Два месяца кряду Дэшл трижды в неделю приходил в эту лечебницу, чтобы сидеть в кресле частной палаты рядом с коматозным пациентом. Предмет его заботы в свое время занимал чрезвычайно высокую ступеньку иерархической лестницы ЦРУ и был напичкан секретами, которые никогда не должны стать достоянием широкой общественности. К сожалению, в последнее время этот человек был, мягко выражаясь, не в себе. Выходя из забытья, он, сам того не замечая, мог сказать нечто такое, что поставило бы сохранность государственных тайн под угрозу.

Именно поэтому в штате Конторы предусматривались люди, которым поручали дежурить возле выведенных из строя сотрудников, имевших доступ к подобным секретам. Даже когда хирурги производили инвазивное вмешательство для снятия излишнего кровяного давления в головном мозге, в операционной находился один из работников ЦРУ. В частной лечебнице, где, как ожидалось, успешно пройдет реабилитация больного, было организовано круглосуточное дежурство. Дело дошло до того, что даже его собственной семье не разрешили оставаться с ним наедине. Тут следует отметить, что подобные обстоятельства свалились на несчастных родственников как снег на голову — до сих пор никто из них и не подозревал, что любимый супруг, отец и дедушка трудится на ЦРУ.

В полдень Дэшл встал с кресла и уступил место агенту, пришедшему ему на смену. Они обменялись любезностями, и Дэшл упомянул несколько событий, произошедших за его дежурство. Впрочем, ничего важного в них не было. Он покинул палату, умирая от желания покурить, и купил в буфете банку газировки и пакетик печенья. Уже по пути к выходу он остановился возле одной из дверей, привлеченный доносившимся из палаты голосом. Похоже на русский, который Дэшл хорошо понимал, потому что почти девять лет проработал в Москве. Но вот что странно: хотя человек говорил явно на русском, речь была на редкость путаной, напоминая невообразимую смесь из нескольких славянских языков. Дэшл, проведший также некоторое время в Польше и Болгарии, прильнул к щели чуть приоткрытой двери и замер. Услышанное поразило его настолько, что он пулей вылетел из здания. И отнюдь не из желания закурить.

Едва Дэшл заторопился прочь, как из-за угла коридора вышел Оливер Стоун, который и сам несколько минут провел рядом, напряженно прислушиваясь. Он взглядом проследил за убегавшим агентом.

Дело принимает интересный оборот…


Финн сидел на стуле, терпеливо слушая мать.

— Получается, Джон Kapp восстал из мертвых, как птица Феникс, — произнесла она на своем фирменном мультиславянском наречии.

— Да, из пепла, — кивнул Финн. — Хотя я на сто процентов не уверен.

— И сенатор по сию пору жив.

— Пока.

— Как насчет Kappa?

— Работа идет, я тебе уже говорил. С другой стороны, я понятия не имею, где он, да и жив ли вообще. Пока что известно только, что его могилу раскопали.

Мать зашлась в приступе кашля.

— Времени все меньше и меньше.

«Для тебя или для меня? — подумал Финн. Его до сих пор не отпускало беспокойство из-за неожиданной встречи с сыном. — Близко. Слишком близко…»

— Но ты все выяснишь. Я помогу.

— Мне лучше в одиночку.

— Я расскажу тебе все, что знаю об этом человеке.

— Мне и так уже многое известно… Он не похож на остальных.

Мать бросила на него острый взгляд.

— Как прикажешь понимать?

— Мне кажется, Контора пытается его ликвидировать. И еще мне кажется, что они убили его жену. И, вполне вероятно, дочь. Он много страдал. К тому же был военным героем.

— Он такой же, как все. Зло во плоти. Душегуб!

— Потому что просто выполнил приказ, убив моего отца и твоего мужа?

— Гарри, ты сам не понимаешь, что говоришь.

— Понимаешь, сегодня утром, когда я собирался покончить с Симпсоном, рядом вдруг объявился Дэвид. Он едва не застал меня с поличным.

— Дэвид? Твой сын? — Финн кивнул, и мать всплеснула руками. — Господи! Он догадался?

— Нет, но в свое время я дал себе слово, что эта сторона моей жизни никогда и ни за что не скажется на моей семье. А теперь видишь, что вышло?!

Леся села поближе к сыну, взяв его ладонь в свою иссохшую руку. Сейчас этот жест был ему довольно неприятен.

— Гарри, сынок, мой любимый сынок, все скоро закончится.

— Откуда ты знаешь? К тому же чем именно оно закончится? Моей смертью?

Старушка медленно убрала руку.

— Хорошо. Что сейчас?

— Симпсон. Потом Kapp.

— Но ты это сделаешь? Клянешься?

Финн кивнул.

Мать еще некоторое время пытала его взглядом, затем просеменила к комоду, потянула один из ящиков и достала оттуда фотоснимок. Передала его сыну.

— Это для Kappa, — сказала она и сплюнула на пол. — Я расскажу тебе одну историю, Гарри.

Он откинулся на спинку кресла.

Когда распахнулась дверь в палату, они разом повернули головы на вошедшего.

— Вам что надо? — резко спросила Леся по-английски.

Когда мужчина ответил по-русски, у нее перехватило дыхание.

— Вы кто такой? — требовательно спросил Финн.

— В свое время меня звали Джон Kapp, — промолвил Оливер Стоун. — Вы правы, я не похож на остальных. И вам обоим надо уносить отсюда ноги. Как можно быстрее.

## Глава 71


Когда Пэдди набрал номер Бэггера, тот ответил на втором гудке.

— Ну?

— Тебе как, хватило времени понять, что я прав? — поинтересовался Пэдди.

— Ты хоть знаешь, сколько раз я тебя мысленно вкатал в асфальт после нашего разговора?

— Люблю популярность!.. Впрочем, меня интересует твой ответ.

— Как ты предлагаешь это проделать? — без обиняков спросил Бэггер.

— Ничего проделывать я не собираюсь, пока не услышу «да».

— А ты приходи ко мне в гостиницу, и я выскажусь.

Пэдди улыбнулся:

— И заодно пустишь мне пулю в голову? Нет уж. А потом, я по трущобам не слоняюсь, Джерри. Твоих холуев вечно тянет на что повонючей да подешевле.

— Вот как? Да я в секунду делаю больше бабла, чем ты за всю свою долбаную жизнь!

— Не все меряется деньгами, Джерри. Нельзя купить себе класс, нельзя купить себе стиль… Ладно, меня на самом деле не волнует, где ты остановился. Хоть в Белом доме… впрочем, таких, как ты, туда и на порог не пускают.

— Все решают только деньги, когда ты хочешь номер с видом на Белый дом, как у меня. По штуке за ночь, между прочим.

Пэдди улыбнулся и многозначительно подмигнул дочери, которая в ответ показала ему большой палец.

— Такты скажешь мне «да», или повесить трубку? Больше я перезванивать не буду.

Бэггер вполголоса выругался, затем произнес, медленно цедя слова:

— Да. Если ты доставишь мне Аннабель, я обещаю никогда тебя не преследовать.

— Включая твоих людей! И еще ты должен специально сказать, мол, даю слово!

— Считай, договорились.

— Джерри, ты должен сказать это полностью.

— Почему?

— Только тогда я буду знать, что действительно окажусь в безопасности.

— Ну хорошо. «И включая моих людей. Даю тебе слово».

Это дополнение оказалось настолько болезненным, что Бэггер в сердцах хватил кулаком по столу.

— Спасибо.

— Ты до сих пор не объяснил, как я ее получу.

— Джерри, она придет прямиком в твои объятия. Обещаю.

Пэдди повесил трубку и уставился на Аннабель. На его губах играла тонкая улыбка.

— Номер с видом на Белый дом по штуке за ночь. Выбор-то невелик, а?

— Невелик, — согласилась Аннабель.

## Глава 72


— Вы могли бы подготовить для меня список вашингтонских гостиниц, которые окнами выходят на Белый дом и где номер стоит по тысяче долларов за ночь? — спросила Аннабель у Алекса, когда они вновь встретились в прежней кофейне.

— Зачем?

— Это часть тех деталей плана, о которых я вам уже говорила.

— Хорошо, подготовлю. Я могу помочь еще чем-нибудь?

Аннабель собралась было ответить «нет», но потом передумала.

— Как у вас с головой?

— Что-что? — не понял Алекс.

— Я говорю, вы быстро соображаете?

— Я агент Секретной службы. Это наш хлеб.

— Тогда помочь сможете.


Позднее тем же днем Аннабель заглянула во второй отель из списка, который передал ей Алекс. Она подошла к дежурному регистратору и тайком от всех показала ему свое фальшивое удостоверение сотрудника ФБР.

— Что случилось? — встревожился парень.

— Потенциально крупная проблема для вашего заведения, но мы могли бы ее избежать, если вы, конечно, согласитесь сотрудничать. Моя группа уже поджидает у входа.

Ошеломленный клерк тут же вытянул шею, заглядывая ей за плечо.

— Ну нет, отсюда их не видно, — усмехнулась Аннабель. — Иначе можно угробить всю операцию.

— Наверное, лучше вызвать менеджера… — занервничал регистратор.

— А я думаю, вам лучше стоять где стоите и просто отвечать на мои вопросы. Вильям, — негромко добавила Аннабель, разглядывая пришпиленную к пиджаку карточку.

— Какие вопросы?

— У вас остановился клиент по имени Джерри Бэггер?

— Я не имею права разглашать такую информацию. Она конфиденциальна.

— Ладно. Не хотите по-хорошему, придется делать по-нашему. — Аннабель извлекла из кармана мини-рацию, которую незадолго до этого купила в магазине спортивных товаров. — «Браво-один» группе «Икс-рэй». Перекрыть все выходы. Командирам отделений действовать строго по инструкции. Огонь открывать только в случае крайней необходимости. Повторяю, только в случае крайней необходимости. В вестибюле гражданские лица.

— Вы что, издеваетесь? — вскинулся клерк.

Получив сигнал от Аннабель, к ним тут же подошел Алекс, который до этого скрывался за одной из колонн неподалеку. Рослый, крепкий мужчина свысока смерил взглядом коротышку-регистратора и извлек свое собственное удостоверение агента Секретной службы, заодно демонстрируя жетон и пистолет на поясе.

— Проблемы?

Клерк показал на Аннабель:

— Вот эта дамочка уверяет, будто она из ФБР и ищет здесь какого-то человека. И еще она собирается натравить на нас какую-то «икс-группу».

Алекс нагнул голову, едва не уткнувшись носом регистратору в лицо.

— Во-первых, не «икс-группа», а «Икс-рэй», а во-вторых, я ее возглавляю. У нас совместная контртеррористическая операция. Двадцать пять агентов в кевларовых бронежилетах и с автоматами МР-5 готовы занять вашу гостиницу — здесь может укрываться вторая по важности птица после Осамы. Я за ним охочусь уже третий год и не позволю какому-то растяпе вроде вас ставить мне палки в колеса. Короче: или вы немедленно заглянете в свой компьютер, или я вас арестую за учинение помех действиям правоохранительных органов.

— Да вы что?! — воскликнул клерк. — Я-то тут при чем?!

— А вот мы и разберемся, кто при чем.

Алекс взглянул на Аннабель и кивнул:

— Продолжайте, агент Хантер.

Та вытащила из кармана лист бумаги.

— У нас с собой ордер на обыск и арест некоего мистера Бэггера и сопровождающих его лиц. — Она холодно уставилась клерку в глаза. — Вильям, мы обычно прилагаем все силы, чтобы не допустить жертв среди невинных граждан, но этот человек — убийца, наркодилер, незаконный торговец оружием и так далее. Выбирайте любой грех, не ошибетесь. Однако если вы окажете нам помощь, мы посадим ему на «хвост» наших людей и возьмем его за пределами гостиницы. Что-то мне подсказывает, что ваше начальство горячо одобрило бы такие действия.

Вильям дрогнул и принялся стучать по клавиатуре.

— Нет у нас никакого Бэггера… — через несколько секунд пролепетал клерк.

— Я бы сильно удивилась, если бы он пользовался своим настоящим именем, — заметила Аннабель. — Подсказка: с ним постоянно ходит целая толпа телохранителей.

Алекс подхватил:

— Такого типа трудно не заметить, а?

Вильям кивнул:

— Да, есть тут один такой, Фрэнк Уолтерс. Занимает лучший номер в гостинице. С прекрасным видом на Белый дом.

— Ладно, спасибо за помощь. Только учтите: об этом — молчок. Я понятно излагаю, Вильям?

— Совершенно. Всех вам благ, — слабо выдавил тот.

Алекс кивнул, подарил парню энергичный хлопок по плечу, затем вышел из отеля вместе с Аннабель.

Уже с улицы он вызвал свою группу, чтобы та на самом деле следила за гостиницей. Как только Бэггер из нее выйдет, они тут же сядут ему на «хвост».

По дороге к машине Алекса его спутница заметила:

— Я смотрю, вы и в самом деле умеете быстро ориентироваться. Ловко у вас получилось.

— Из ваших уст, да такие слова… Я польщен. Что ж, какие будут указания?

— Осталось подсечь рыбку.

## Глава 73


Долгое время Финн, Леся и Стоун просто молча смотрели друг на друга. Затем старушка без стеснения выругалась.

— Джон Kapp? Ты? Здесь?.. Убийца!

Оливер обернулся к Финну.

— Только что я видел, как какой-то мужчина стоял у вас под дверью и подслушивал. Судя по выражению его лица, он отлично понял, о чем вы говорили. Кстати, я знаю, из какой палаты он перед этим вышел. И я «случайно» в нее заглянул. Там возле пациента дежурит еще один мужчина.

Финн даже не шевельнулся.

— И кто он такой?

— В мою бытность в ЦРУ их называли «хранителями склепов». Если ответственный сотрудник получал серьезную травму головного мозга, за ним устраивали круглосуточное наблюдение, чтобы он не выдал тот или иной секрет.

— ЦРУ здесь? — изумилась Леся.

— По-вашему, мужчина, который вышел из палаты, — «хранитель склепа», закончивший смену?.. Причем он услышал нашу беседу и все понял? — медленно спросил Финн.

— Язык, которым вы пользовались, дает неплохое прикрытие. Почти никто не сумел бы разобрать ни слова.

— Кроме вас, то есть? — прищурился Финн.

Стоун кивнул.

— Без языковых навыков в нашей работе никуда… Надо уходить. Немедленно.

Финн бросил взгляд на мать, которая до сих пор с ненавистью взирала на Стоуна.

— А с какой стати мы должны вам верить? Может, вы нарочно тащите нас в западню?

— Вот именно, — кивнула Леся. — В западню. Как проделали с твоим отцом.

— Если бы таковы были мои намерения, я бы просто дождался, когда вы уйдете, — ответил Стоун, обращаясь к Финну, — и застрелил бы вас по пути в аэропорт; там как раз есть подходящий лесок… А что касается вашей матушки, то данное место охраняется из рук вон плохо. Отпертая дверь, подушка… — Он пожал плечами. — К тому же если бы я работал на ЦРУ, то разве стал бы заходить в палату и предупреждать об угрозе? Я бы просто их на вас навел, и все.

— Откуда вы вообще узнали, куда приходить? — поинтересовался Финн.

— Проследил за вами от Вашингтона. Сегодня утром я заметил вас у Сенаторского корпуса. Вы производили подозрительное впечатление.

— Не думал я, что настолько выделяюсь…

— И не выделялись. Просто я знаю, как и куда смотреть.

— А зачем вы приходили к офису Симпсона?

— Кое-кто сказал мне — не по своей воле, впрочем, — что дело Рейфилда Соломона вновь стало приоритетным для ЦРУ.

— С чего вдруг? — настороженно спросил Финн.

Стоун смерил его взглядом. «И я в ту пору был таким же…»

— Когда убиваешь из мести, то хочешь, чтобы жертва знала «почему». То есть надо предварительно падать знак. Думаю, вы предупредили Чинчетти, Бингема и Коула. Так же, как и Картера Грея. И он понял, что все завязано на Рейфилда Соломона. Впрочем, Грей, конечно, не погиб.

— Что?! — взвизгнула Леся и с упреком уставилась на сына.

— Картер Грей жив? — даже не моргнув, переспросил он.

Стоун кивнул.

— Без сомнения, подслушивавший мужчина кинулся…

— …докладывать Грею, — закончил Финн. Он выдернул дорожную сумку матери из-под кровати и принялся запихивать туда ее вещи.

— Что ты делаешь? — спросила старушка.

Финн схватил ее за руку:

— Идем.

— Куда?

— Отсюда, — сказал Стоун.

Финн бросил на него взгляд.

— Самолет?

Стоун помотал головой.

— Поздно, рейсы уже наверняка под колпаком. Про меня они не знают, во всяком случае, пока. В аэропорту я арендую машину. Помните тот лесистый участок дороги, о котором я упоминал? Встретимся там через двадцать минут.

— Гарри, не верь ему! Он убил твоего отца, — сказала Леся на чистом русском языке.

На том же языке ей ответил и Стоун:

— Вы правы. Это я возглавлял группу, которая расправилась с вашим супругом. Сейчас я знаю, что он был невиновен. Я же потерял и жену, и дочь, служа моей стране. Тридцать лет я пытаюсь искупить вину, но вряд ли оставшегося времени хватит, чтобы заплатить по счетам. Да, у вас нет причин мне верить. Однако я готов пожертвовать собственной жизнью, чтобы спасти вас обоих.

— Но почему? Что вас заставляет так делать? — спросила Леся более спокойным тоном, на сей раз по-английски.

— Потому что я следовал приказам, не задаваясь вопросами. Потому что я отнял жизнь у другого человека, хотя не имел на то никакого права. И еще потому, что вы успели достаточно настрадаться.

Пять минут спустя они покинули частную лечебницу через черный ход. Даже с палочкой Леся демонстрировала довольно бодрый шаг; она была не столь уж беспомощна, как пыталась внушить окружающим.

Стоун оставил их поджидать в лесу, а сам бросился в аэропорт, где арендовал машину. Наметанным глазом он уже приметил кое-какую скрытую суету вокруг, которая не предвещала ничего хорошего. Все же старые навыки включились автоматически, и он приступил к методичной реализации плана побега. Стоун вернулся к лесу на автомобиле, и с помощью Финна, который, вооружившись картой, выполнял функции штурмана, им удалось по полузаброшенным сельским грунтовкам выбраться на федеральную трассу.

— Куда теперь? — спросил Финн.

— На Вашингтон, — последовал ответ.

## Глава 74


Джерри едва не протоптал тропинку в ковре номера.

Когда зазвонил телефон, он буквально прыгнул к нему — и тут же взял себя в руки. Он — Джерри Бэггер, а Конрой — всего лишь пыль под ногами. Впрочем, придется довольствоваться только дочуркой, потому как сам папаша Пэдди сейчас вне игры. От этой мысли ему захотелось вырвать собственное сердце. Что ж, тем хуже для Аннабель; будет мучиться за двоих.

— Привет, Джерри, — сказал Пэдди. — Готов потанцевать с принцессой?

— Она у тебя? Докажи, — вместо ответа потребовал Бэггер.

— Ты ее сам скоро увидишь.

— Дай ей трубку.

— Ну, она… как бы это выразиться… короче, недосуг ей. Прямо-таки связана по рукам и ногам. Да и рот у нее заклеен.

— А ты расклей, — решительно приказал Бэггер. — Я хочу услышать ее голос.

Минутой позже в трубке раздался унылый женский вздох:

— Похоже, твоя взяла. Сначала Тони, теперь вот я…

Джерри довольно осклабился и сел за стол.

— Аннабель, не надо становиться на одну доску с тем тупым козлом. Я очень-очень хочу тебя увидеть.

— Да пошел ты!

— Ах, мы будем трепыхаться до самого конца… Жаль. Жаль, что так вышло. Мы с тобой могли составить отличную команду.

— Нет, Джерри, тут ты ошибаешься. Ты убил мою мать.

— А ты, сука, сперла у меня сорок лимонов! — проорал он. — Я из-за тебя уважение стал терять!

— И все равно мне этого мало. Тебя и на кол насадить мало.

Невероятным усилием воли Джерри заставил себя остыть.

— Ну тогда слушай. Эту твою ремарку я пущу побоку: когда человек смотрит в лицо смерти, его часто тянет ляпнуть что-нибудь эдакое. Зато мои слова стоят куда большего. Так вот, раньше я планировал заставить тебя испытать такую муку, равной которой ты еще не знала. А сейчас решил, что оприходую тебя быстро, без проволочек. После того, как ты скажешь, где мои денежки. И знаешь почему? Из уважения. К твоему таланту. Бездарно растраченному.

— Ответь-ка мне, Джерри. Сколько ты отстегнул моему папаше, чтобы он меня подставил?

— А, это-то я приберегал на сладкое. Ни цента мне это не стоило. Дешевка ты, получается.

— Прощай, Джерри.

— Э, нет, крошка. Мы только-только начали.

Трубку взял Пэдди.

— Ладно, Джерри, обменялись вежливостями, и хватит. Время дела делать.

— Где и когда? Только не говори, что напротив Белого дома, у мемориала Вашингтона или прочий голливудский бред. Иначе все по нулям, ясно? Если хочешь, чтобы я не трогал твой зад, мне нужно местечко уединенное.

Пэдди сказал:

— В районе Анакостии, возле реки, собираются строить новый бейсбольный стадион.

— Слышал, слышал. И что дальше?

— Там сейчас расчищают площадку, сносят массу строений. Куча выселенных домов. Короче, сегодня вечером, в одиннадцать я перезвоню и назову адрес одной брошенной парковки. На втором ярусе будет стоять белый микроавтобус. И в нем ты найдешь Аннабель. Ключи оставлю в машине.

Бэггер повесил трубку и уставился на своих людей.

Первым голос подал Майк Менсон:

— Босс, там может быть ловушка.

— Не то чтобы я хоть на минуту поверил, что Пэдди Конрой работает на кого-то помимо себя, но он знает, что я не дурак. Думаю, он серьезно взъелся на дочь и готов отдать ее мне, чтобы я оставил его самого в покое. Впрочем, когда дело касается этой крысы, ни в чем нельзя быть уверенным.

— И как нам теперь быть?

— Подождем его звонка, узнаем адрес. А потом ты с ребятами заберешь эту девку и доставишь ее туда, где буду ждать я. Туда, где свободы действий еще больше, чем на заброшенной парковке.

— То есть мы просто заберем ее и уедем? А если за нами хвост увяжется?

Бэггер улыбнулся и взял со стола газету.

— Тут написано, что сегодня открывается конференция Всемирного банка. Слетаются большие тузы. По всему городу начнутся всякие торжественные ужины, речи и так далее.

— И?.. — насторожился Майк.

— Значит, при правильной стратегии нас ждет полный успех.

## Глава 75


Картер Грей в очередной раз вышел из своего бункера, задаваясь мыслью, уж не одряхлело ли его любимое ЦРУ. Не придется ли ему самому нажимать на спусковой крючок, чтобы убрать эту Лесю с ее отпрыском? После бесплодного общенационального поиска им вдруг чудесным образом выпал золотой шанс с домом престарелых — и где?! под боком, в штате Нью-Йорк! — а в результате все обернулось пшиком. Палата оказалась пустой, мамаша с великовозрастным сыночком успели дать деру. К тому же в их компании был замечен некий неизвестный мужчина. Что-то подсказывало Картеру, что Джон Kapp, стряхнув со следа людей Грея и пообщавшись с Химмерлингом, вновь пересек ему дорогу. Придется теперь изменить первоначальный план, чтобы взять всю троицу.

Описание внешности старушки не оставляло и тени сомнений. Время не пощадило Лесю Соломон; она уже не была той умопомрачительной русской красавицей шпионкой. Но все равно речь шла именно о ней, наверняка.

Вот только что делал рядом с людьми, которые хотели его прикончить, Джон Kapp? Может, он выдал себя за другого? Или взял их в плен? Или же они спелись и теперь стали одной командой? Это облегчило бы мою задачу…

Грей выглянул в окно вертолета, летевшего над виргинским захолустьем в сторону Лэнгли. Лежавший в его кармане мандат, подписанный лично президентом, можно сказать, прожигал дырку в костюме. Отныне Грей лично возглавит поиски. И никто не осмелится задать ни единого вопроса. С другой стороны, задача по-прежнему требовала осмотрительности и, после обнаружения и блокировки целевых объектов, непреодолимой грубой силы. Он еще покажет военным, что на самом деле означает выражение «Шок и трепет».16

Картер внимательно разглядывал лежащую под «вертушкой» местность. Где-то здесь прячутся Kapp и Леся с ее сыном. Ему противостоят три человека, считая семидесятилетнюю старушку. А в его распоряжении неограниченные кадровые ресурсы, техника и финансы. Так что это лишь вопрос времени. На поиски сына Дэвида П. Джедидая брошена вся совокупная мощь разведывательной империи Америки.

Был и еще один способ ускорить процесс… Как только вертолет приземлился в штаб-квартире ЦРУ, Грей приступил к подготовке атаки.


Финн сменил Стоуна за рулем; через некоторое время они пересекли границу Мэриленда. Леся, усталая и испуганная, сидела на заднем сиденье. До Стоуна порой доносились ее причитания на русском: «Нас всех убьют…»

Финн внимательно следил за дорогой, не забывая, как отметил Стоун, поглядывать на зеркало заднего вида.

— У вас есть семья? — спросил Оливер.

Финн поколебался, затем буркнул:

— Давайте пока не будем отвлекаться от текущей задачи.

Леся подалась вперед.

— И что это за задача? Что мы должны сейчас делать?

— Остаться в живых, — ответил Стоун. — А с учетом того, что за нами охотится Грей, это будет не так-то просто.

— Они раскопали вашу могилу, — заметил Финн, когда машина выехала на кольцевую столичную дорогу.

— С подачи Грея — он хочет меня выманить.

— Ему известно, что вы живы?

— Да. Хотя я думал, что в последнее время мы достигли взаимопонимания. В смысле, он меня не трогает, и я к нему не лезу.

Леся тут же выставила обвиняющий перст.

— Вот видишь?! А я что говорила? Сынок, они снюхались. Работают заодно. Мы угодили в лапы врага.

На сей раз Стоун обернулся к женщине всем корпусом.

— Леся, в свое время вы входили в число величайших разведчиков Советского Союза. Поговаривали, что вы способны перевербовать любого иностранного агента, без исключений.

— Я русская и люблю свою родину. Ты прав. Я действительно была лучшей из лучших!

Стоун промолчал, глядя, как на ее изможденном лице сверкнула гордость. Он позволил ей ощутить это чувство лишь на несколько секунд, после чего резко бросил:

— Тогда и ведите себя сообразно! Хватит истерик и дурацких комментариев, потому что нам потребуется от вас вся посильная помощь… если мы собираемся-таки выжить. Или вы решили просто тупо сидеть и смотреть, как гибнет ваш сын?

Старушка холодно посмотрела на него прищуренными от гнева глазами. Затем ее лицо прояснилось. Она бросила взгляд на Финна, потом вновь на Стоуна.

— Да, вы правы, — сменила она тон, бесстрастно констатируя неоспоримый факт. — Я и в самом деле вела себя нелепо. Нам нужно разработать план, имея в виду, что в распоряжении Картера Грея колоссальные возможности. Но в том-то и дело, что порой гигантские ресурсы теряют подвижность, чего не скажешь про нас. Не исключено, что мы еще удивим их парочкой неожиданных фокусов.

Финн посмотрел на мать в зеркало заднего вида. Ему не доводилось слышать подобные нотки в ее голосе, видеть столь уверенное хладнокровие. Она словно помолодела лет на тридцать. Даже сидела с прямой спиной!

Леся тем временем продолжала:

— Возможно, они пока не знают, что в дело вовлечен мой сын, однако скоро им все станет ясно.

— Почему? — спросил Финн.

— Потому что они проверят все сегодняшние авиарейсы. Совместят приметы. Места здесь малолюдные, времени много не займет.

— Так ведь я не пользовался настоящим именем. Удостоверение поддельное.

— А видеокамеры в здании аэровокзала? — напомнил Стоун. — Они прогонят ваше лицо по какой-нибудь базе данных. Думаю, что уж хотя бы в одной из них ваше фото обязательно есть. — Финн кивнул. — И это значит, что под удар может попасть ваша семья.

— Звони им, немедленно! — напористо велела Леся.

Стоун отчетливо видел, какое нервное напряжение охватило молодого мужчину, когда он полез за мобильником.

Прерывающимся голосом Финн произнес в трубку:

— Радость моя, я тебя прошу, прямо сейчас никаких вопросов. Хватай детей и немедленно перебирайтесь куда-нибудь в мотель. В ящике моего письменного стола есть еще один мобильник. Звони мне только с него. Запасись наличными из банкомата. Ни в коем случае не пользуйся кредиткой и не называй в мотеле своего настоящего имени. Сидите там. Никуда не выходить. Ни в школу, ни в спортивные секции. И никому ничего не говори. Пожалуйста, сделай, как я прошу. Потом я все объясню.

До Стоуна и Леси донеслись возмущенные крики Мэнди.

Лоб Финна пробило каплями пота. Голос его стал еще более мрачным и настойчивым, и наконец мать семейства успокоилась.

— Я люблю тебя, моя сладкая. И все исправлю. Обещаю.

Он нажал кнопку отбоя и откинулся на сиденье. Леся протянула руку вперед, пожала сыну плечо.

— Прости, Гарри. Все из-за меня… Я… я…

Она замолчала. Убрала руку и взглянула на Стоуна:

— Kapp, если Грею известно, что вы живы… В вашем окружении есть кто-то, кого он мог бы использовать против вас? Наверняка в лечебнице уже заметили наш побег и успели сообщить приметы. Он узнает, что вы с нами. И поймет, что самый простой способ добраться до нас — взяться за Джона Kappa. Итак, что скажете?

— Да, есть такие люди, которых он мог бы использовать, но их я предупредил заранее, еще до того, как пришел к вам в лечебницу.

Она покачала головой.

— Любое предупреждение теряет смысл, если им пренебрегают. Эти люди, ваши друзья… они способны позаботиться о себе? Они умеют выполнять приказы? — продолжала она, пристально глядя на Стоуна. — Только не приукрашивайте, выкладывайте правду.

— За одного из них точно беспокоиться не надо, и с ним же еще находится второй мой друг. Но есть еще и третий…

(Калеб, Бога ради, не выкинь какой-нибудь дурацкий фортель!)

— Значит, с этого фланга Грей и зайдет. Ответьте, насколько этот друг вам дорог?

— Очень!

— В таком случае мне вас жаль. Обоих.

Стоун откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как тяжело бьется в груди сердце. Ему категорически не нравились слова этой женщины, но с абсолютной правотой не поспоришь.

Она добавила:

— И если дело дойдет до крайности, вы согласитесь обменять нас на своего друга? — Стоун обернулся и увидел ее глаза: такого пронзительного взгляда он в жизни не встречал. Хотя нет, встречал. У Рейфилда Соломона, непосредственно перед тем, как Стоун его застрелил.

— Нет. Не соглашусь.

— В таком случае, Джон Kapp, давайте стремиться, чтобы до выбора не дошло. И не исключено, что вы сможете обелить себя.

Леся бросила взгляд за окно и добавила:

— Я действительно была лучшей разведчицей за всю историю Советского Союза. Однако Рейфилд был еще лучше.

— Почему? — спросил Стоун.

— Потому что я в него влюбилась. И он перевербовал меня.

— Что?! — поразился Стоун.

— А вы не знали? Я работала на американцев, когда вы его убили.

## Глава 76


После звонка Пэдди телефон Джерри Бэггера не знал передышки. Шеф казино обдумывал ситуацию в течение многих часов и наконец принял решение. Хотя инстинкт говорил ему, что при любой конфронтации надо обмениваться ударами до тех пор, пока один из сражающихся не упадет, на сей раз он пойдет иным путем — по нескольким причинам. Во-первых, Бэггер уже видел Аннабель в действии и знал, насколько она может быть убедительной и ловкой. А во-вторых, где-то на задворках сознания периодически всплывала отрезвляющая мысль: серия легких тычков служит отличной подготовкой для завершающего хука слева. Поэтому он не собирался высовывать голову.

И все же Бэггер не мог не пойти до конца в этом деле; его увлекла перспектива добраться до Аннабель — если, конечно, Пэдди и сейчас его не кинет. Впрочем, запасной план обязан быть всегда, поскольку первая попытка редко оказывается удачной — а порой оборачивается полным фиаско. Этот урок Аннабель вбила в него прочно, однажды разведя на огромную сумму. Непредсказуемость — великая сила.

Первым делом Бэггер позвонил своему финансовому помощнику, приказав «припарковать» тонну наличности где-нибудь в офшоре, но так, чтобы иметь к ней мгновенный доступ. Деньги позволяют делать все. Потом он отправил свой самолет в Атлантик-Сити за кое-какими вещами, включая паспорт, причем по возвращении посадка должна была быть сделана на одном из частных аэродромов в Мэриленде.

Затем последовал звонок одному из коллег, которому Бэггер весьма доверял и который обладал одним уникальным талантом. Этот человек мог устроить большой «бабах» в любом месте по выбору. Бэггер сказал ему, чего хочет, и получил ответ, что доставка произойдет в течение двух часов. Настаивая на обязательном выполнении, Бэггер обещал оплатить любую запрошенную цену и даже добавил пять штук сверху в качестве премиальных.

— Похоже, вас сильно допекло, — заметил мужчина.

Бэггер действительно нуждался в такой вещице. По иронии судьбы подобные штучки убивают кучу людей, но на этот раз бомбочка требовалась специально для того, чтобы в живых остался один человек.

«Я».


— Ладно, — сказала Аннабель, обращаясь к Алексу и своему отцу. — Пора запихивать меня в микроавтобус.

Пэдди поднялся и взял ее за руку.

— Анни, перестань.

— Что?! — вскинулась она, заодно бросая острый взгляд на Алекса. Тот, в свою очередь, удивленно вздернул брови.

— Там мое место, — ответил Пэдди.

— Э, нет, такого в нашем плане не было. Джерри хочет заполучить меня, а не тебя.

— Я скажу ему, что ты ухитрилась сбежать. Он поверит. Джерри отлично знает, насколько ты сообразительна.

— Я не позволю тебе подходить к нему ни на шаг.

— Анни, у тебя вся жизнь впереди. А мне уже все равно.

— Ты почему раньше не говорил, что затеял?

— Потому что заранее знал, что ты не согласишься. А сейчас слишком поздно поворачивать оглобли.

— Алекс, поговорите с ним!

— Ну… видите ли, Аннабель… он прав.

— Словом, вы сунете меня в машину, — продолжал Пэдди. — Я дам вам выиграть время, пичкая Джерри баснями о том, как ты меня перехитрила, но при этом скажу ему, что все равно могу до тебя добраться, если только он даст мне еще один шанс.

— Да он убьет тебя, едва увидит!

— Я знаком с Бэггером гораздо дольше, чем ты. И знаю, как именно следует с ним играть; здесь ты мне просто должна поверить.

— Я не собираюсь допус…

— Все равно придется так сделать. На то есть масса причин.

Она перевела взгляд на Алекса, затем вновь на Пэдди.

— А если не сложится?

— Что будет, то будет, — ответил Пэдди. — Пора начинать. Я не молодею. — Он выставил палец в сторону Алекса. — Учтите: никакой «кавалерии», пока ублюдок не признается в убийстве Тэмми.


Звонок с указанием адреса поступил в одиннадцать вечера. С наступлением полуночи люди Бэггера вошли в многоуровневую парковку и обнаружили белый микроавтобус на втором ярусе. В салоне лежал человек, аккуратно завернутый в ковер.

— Блин! — воскликнул Майк Менсон, подсветив фонариком физиономию пленника. — Это какой-то старикан!

Они развернули рулон, и в нем действительно оказался Пэдди Конрой. По всей видимости, он настолько утомился от этой переделки, что не мог самостоятельно встать на ноги.

Менсон сунул дуло пистолета в его потное лицо.

— Какого хрена?! Ты кто такой?

— Родная дочь меня подставила…

На лице Менсона расползлась улыбка.

— Так ты Пэдди Конрой?

— Нет, я король Ирландии, ты, козел воню…

Менсон сделал легкое движение, и Пэдди улетел в стену, после чего сполз на пол. Майк достал телефон и передал новости Бэггеру.

Босс пришел в восторг от того, что старый враг попался, однако его сильно раздосадовали изменения в исходном плане. Аннабель опять улизнула.

— Тащи его сюда, — приказал он Майку.

Тот нажал кнопку отбоя.

— Что ж, давай покатаемся. Но перед этим…

Два парня умело ощупали Пэдди на предмет микрофонов и так далее.

Минутой позже белый микроавтобус с ревом выкатился с парковки, заложил крутой левый поворот, промчался по переулку, свернул направо и встал позади трех черных внедорожников.

Майк запихал Пэдди в среднюю машину, и колонна автомобилей выехала к перекрестку, где разделилась: один автомобиль ушел налево, второй направо, а третий поехал прямо.

Вскоре суть плана Бэггера стала очевидной. Город был полон эскортными кортежами из черных внедорожников, перевозивших участников конференции Всемирного банка. Машины Бэггера тут же затерялись.

В половине одиннадцатого вечера Джерри покинул гостиницу в сопровождении своих людей. Они доехали до заброшенного склада, который подручные Бэггера заранее присмотрели в одной из промзон, и дождались появления черного внедорожника с Пэдди Конроем и Майком Менсоном.

Как только Бэггер завидел Пэдди, он подошел к нему и без лишних слов врезал в челюсть.

— Ты спер у меня десять штук. Я долго ждал возвращения долга.

Пэдди сплюнул кровью.

— Моя лучшая проделка…

— Посмотрим, что ты скажешь минут через десять. Ты даже не догадываешься, как я рад. Видишь ли, раз Аннабель нет, то мое обещание не брать тебя за задницу считается теперь недействительным. Потерявшим силу, как выражаются гребаные крючкотворы.

Он внимательным взглядом окинул серое изможденное лицо Пэдди и его ветхую одежонку.

— Я смотрю, жизнь на тебя расщедрилась… Ты что, бедный? Или больной? Или все в одном флаконе?

— Тебе-то какое дело?

— А вот оскорблений не надо. Я к тому, что даже в лучшие свои годы ты едва ли годился на что-то серьезное. От избытка ума решил меня провести: заявиться ко мне в тряпье и с таким видом, словно ты одной ногой стоишь в могиле?

Пэдди оглянулся на вооруженных мужчин, которые кружком оцепили место беседы.

— Ну, прямо сейчас эта идея уже не кажется такой правильной.

Бэггер присел на какой-то ящик, не сводя с Пэдди глаз.

— Выходит, Аннабель тебя перехитрила? Как же это ей удалось, а, Пэдди?

— Я уже говорил: она девочка смышленая. Я сам ее учил.

— Уверен?

— В смысле?

— Может, папаша с дочуркой сговорились меня надуть. Как тебе эта теория?

— Да она меня на дух не переносит.

— Это все слова.

— Я точно знаю. Но если ты сомневаешься, зачем согласился на сделку?

— Ты сам знаешь зачем. Однако ты здесь, а Аннабель нет. Ну и где она?

— Джерри, я правда понятия не имею.

Бэггер неторопливо поднялся.

— Думаю, ты способен на большее… Стало быть, настало время нам с тобой плотно поговорить.

— Мне сейчас не хочется трепать языком.

Из кармана пиджака Бэггер достал нож с волновой заточкой и натянул резиновую перчатку.

— Ничего, я обладаю даром убеждения.

Он оглянулся на своих подручных и коротко кивнул. Через минуту Пэдди оказался без штанов и нижнего белья, в то время как Бэггер примеривался, где бы отхватить кусочек.

— Этот приемчик я опробовал в Португалии на одном сукином сыне по имени Тони Уоллес. После того как побеседовал с людишками, которых он нанял на мои деньги. И знаешь, его как прорвало: болтал не переставая, пока ему мозги не выбили. Так я сумел выйти на след Аннабель. А сейчас, старик, ты сделаешь для меня то же самое. Ты знаешь, где она прячется, вот и расскажи. Тогда я убью тебя быстро и безболезненно.

Пэдди силился вырваться из рук тюремщиков, но те были слишком сильны. Когда нож вплотную приблизился к тому месту, рядом с которым ни один мужчина не пожелал бы видеть острый предмет, Пэдди выкрикнул:

— Господи Боже, стой! Лучше пулю в лоб!

— Отвечай, где Аннабель, и я гарантирую легкую смерть. Иная сделка тебе сейчас недоступна. Если ты действительно ненавидишь свою дочь, то без труда сможешь ответить на мой вопрос, разве не так?

— Да если б я знал, разве я здесь оказался бы? Идиот!

Бэггер хлестнул старика по лицу.

— Не груби. Проявляй уважение.

— Вот тебе мое уважение! — Пэдди плюнул ему в лицо. — Это за Тэмми!

— Ага, которую ты специально для меня оставил.

— Сволочь! Я в ту ночь сидел за решеткой! Иначе ты бы имел дело со мной. Единственный человек на свете, которого я любил… Я Богом поклялся, что всажу тебе в мозги пулю! Как ты ей, так и я тебе!

— До или после того, как я убью твою дочь?

— Я решил заплатить любую цену, лишь бы получилось! — выкрикнул Пэдди.

— Но Аннабель перебежала тебе дорожку, да? Верно, старик?

— Я не могу ее за это винить.

— Что ж, раз уж ты собрался отомстить за жену, то отчего бы тебе не услышать о ее последних минутах? Хочешь?

— Ничего, Джерри, я еще придумаю, как тебя вогнать на три фута под землю.

— Будем считать, ты сказал «да». Так вот, мы выбили дверь в дом, и она меня тут же узнала. Знаешь, что сказала твоя жена? Она сказала: «Джерри, как ты можешь? За что? Я ведь ничего тебе не сделала». А я ей ответил, мол, твой вонючий муженек меня ограбил, а отвечать оставил тебя. И добавил, дескать, вот как сильно он тебя любил, дура ты набитая. И потом уже влепил ей пулю между глаз. Ну, что еще тебе хочется узнать, пока я не начал тебя разделывать?

— Достаточно, — прозвучал женский голос.

Из-за горы ящиков вышли Аннабель и Алекс. Агент Секретной службы направил пистолет на Бэггера, хотя при этом и сам, и Аннабель оказались под прицелом восьми вооруженных человек.

— Вы как сюда попали? — удивился Бэггер.

— А мы приехали на шум. Вместе с ФБР, — ответила Аннабель.

— Чушь. Никто не мог проследить за моими парнями.

— Да зачем они нам? Мы сели на «хвост» тебе, Джерри. Кстати, склад окружен.

— Вот как? Значит, уже на ФБР стала работать? Слушай, детка, ты меня один разок кинула, но хрен я тебе дам это повторить.

Голос его звучал уверенно, но в глазах проглядывала растерянность.

— Ты, придурок! Она не врет! — крикнул Алекс. — Короче, оружие на пол!

— Мочи их! — приказал Бэггер.

Мигом позже все двери в стенах склада распахнулись, и внутрь ввалилась пара дюжин агентов в бронежилетах и с автоматами в руках.

— ФБР! Всем стоять! Оружие на пол!

Бэггер выронил нож; его люди последовали примеру босса.

Бэггер перевел взгляд с Аннабель на Пэдди.

— Это что такое? С каких пор урки с федералами снюхались?

— Жизнь есть жизнь, — рассудительно заметил Пэдди, торопливо натягивая брюки.

Джерри оглянулся на агентов ФБР и немедленно вернул себе прежнюю вальяжность.

— Эта тварь кинула меня на сорок миллионов. Она, случаем, не забыла об этом упомянуть, когда вызвалась к вам в стукачки?

— Не мое дело, — ответил главный от ФБР.

— Да-а? Ну и в чем же меня тогда обвиняют?

— В убийстве Тэмми Конрой, трех человек в Португалии, а также Тони Уоллеса, который скончался вчера вследствие травм, полученных от вашей руки и рук ваших людей.

Бэггер фыркнул.

— Дюжина свидетелей под присягой заявят, что я был в другом месте, когда все эти людишки окочурились!

Аннабель показала ему видеокамеру:

— Джерри, твое признание успешно записано вот здесь. Должна заметить, у тебя внятный, прямо-таки дикторский голос. Молодец.

С этими словами она передала камеру руководителю группы ФБР.

Бэггер уставился на агентов, потом на Пэдди, Алекса и, наконец, все свое внимание устремил на Аннабель.

— Ну, значит, не судьба, — сказал он и сунул руку в карман.

— Стоять! — приказал один из федералов. — Руку наружу, медленно!

Бэггер повиновался. В его ладони лежала какая-то вещица.

— Народ, это детонатор. Учтите, если мой палец соскользнет с кнопки, то брикет С-4 в багажнике прямо за мной разнесет все и вся на сто ярдов в округе. — Он кивнул старшему группы. — Можете проверить.

Мужчина посмотрел на одного из своих людей. Тот полез в багажник, и через секунду его взгляд сообщил командиру горькую правду.

Бэггер продолжал:

— Короче, делаем так. — Он свободной рукой показал на Пэдди с Аннабель. — Этих двоих я забираю.

— Вы не выйдете из здания, — ответил офицер ФБР.

— Значит, мы все хором из него вылетим. Прямо на небеса.

— Блеф, — заявил федерал.

— А на что мне надеяться? В лучшем случае на летальную инъекцию. Я в одиночку на тот свет отправляться не согласен. Если думаете, что у меня кишка тонка, значит, вы не знаете Джерри Бэггера. — Он мельком взглянул на двух снайперов, которые успели раскрасить его лоб парочкой красных точек. — И если твои ребятки в меня выстрелят, мой палец точно сойдет с кнопки. Ты меня понял, урод?

Командир группы встревоженно переглянулся с Алексом, а затем и с Аннабель.

Она ступила вперед.

— Ладно, Джерри, твоя взяла. Поехали.

Вперед вышел и Алекс.

— Меня не забудьте прихватить.

— Ну уж нет, Алекс! — отрезала она.

Бэггер зловеще ухмыльнулся.

— Алекс? О-о! Алекс, значит? Похоже, Аннабель, ты наконец-то подыскала себе милого дружка. А я, конечно, не могу вас разлучать… — Он посмотрел на Алекса. — Поздравляю, олух гребаный. Ты едешь с нами.

Затем Джерри прищурился на командира группы.

— Чисто для справки. Я человек справедливый, так что можете взять себе парочку моих ребят, чтобы на вас начальство не орало. — Он показал на Майка. — Включая вот этого тупицу.

— Шеф!.. — начал было тот.

— Заткнись! — рявкнул Бэггер, затем обратился к Аннабель и остальным заложникам: — Быстро в машину.

Несколько оставшихся человек из его команды подняли оружие с пола, и народ полез в салон.

Алекс, Аннабель и Пэдди оказались в самой середине. Бэггер с водителем сели на передние сиденья, еще три человека пристроились в задней части внедорожника.

Бэггер опустил окошко.

— Увижу за нами хотя бы одну машину или услышу вертолет, начну поочередный отстрел, ясно?

С этими словами он сделал ручкой агентам ФБР, и машина выкатилась со склада.

— Куда, мистер Бэггер? — спросил водитель.

— Частный аэродром в западной части Мэриленда. Там меня поджидает реактивный самолет. Я заранее подозревал, что может понадобиться уносить ноги. Сейчас позвоню, пусть прогревают двигатель. — Он бросил взгляд на Аннабель. — Извините, вас троих я с собой не приглашаю.

## Глава 77


Картер Грей был замечательным рыбаком. Да только не получалось у него поймать самую ценную рыбку, а все потому, что он не мог найти подходящую наживку. Картер потратил тысячи человеко-часов и просмотрел горы цифровых файлов. И все усилия дали ему лишь одно-единственное имя: Гарри Джедидая, сын Леси и Рейфилда Соломона, он же Дэвид П. Джедидая-второй.

Грей попытался разыскать банду, которую Оливер Стоун сколотил вокруг себя: военного ветерана Рубена Родоса, которого Грей помнил по инциденту с «Убийственной горкой»; робкого как мышь библиотекаря по имени Калеб Шоу, который вот уже несколько дней не появлялся ни дома, ни на работе в Библиотеке конгресса; и Милтона Фарба, гения с ангельской внешностью, работавшего на Управление гражданской обороны. Все как сквозь землю канули. Ни Фарб, ни Шоу ни разу не использовали свои мобильники, а за Родосом вообще не числилось ни одной СИМ-карты. К тому же он не так давно переехал неизвестно куда, не оставив адреса для пересылки почты, а имя его не появилось ни в одном из агентств недвижимости, — люди Картера проверили и этот аспект. С другой стороны, если учесть ресурсы Картера Грея, никто по идее не мог запросто исчезнуть. Неудивительно, что так трудно выявить террористические ячейки. Уж очень Америка широка и слишком свободна. В каком-то смысле Советы были правы: шпионить надо за каждым: друг всегда может обернуться врагом.

Картер поднялся с кресла в своем комфортабельном подземном бункере и включил телевизор. Затем нажал на одну из кнопок пульта дистанционного управления.

На экране зажглась картинка, передаваемая из Сенаторского корпуса имени Харта. Роджер Симпсон практически наверняка был мишенью для сына Леси. Если так, атака на сенатора могла быть произведена либо у него дома, либо в офисе. Грей уже успел проверить записи охранных видеокамер в кондоминиуме Симпсона, но не обнаружил ничего полезного. Сейчас он переключился на рабочее место сенатора.

Час за часом он наблюдал за тем, как народ входит и выходит из здания. Насмотревшись, Картер подумал об ином подходе. Он вставил другой диск и принялся смотреть записи, сделанные камерой слежения в коридоре рядом с офисом Симпсона. Три часа кряду он занимался этим делом, методично проверяя каждого, кто попадал в поле зрения камеры.

И наконец… Он пригнулся к монитору и вновь прогнал запись подозрительного момента. Да, незнакомец что-то такое делает с дверью в кабинет Симпсона. Картер «наехал» на его лицо. Он был обучен распознавать характерные признаки, даже когда их пытались спрятать. Вот скулы — нет ли в них чего-то от Соломона? И подбородок… и глаза… уж не проглядывают ли в них черты Леси, ведь он хорошо знал ее в свое время…

После многочисленных звонков суть дела стала обретать четкие очертания. Никто из офиса Симпсона не вызывал слесаря чинить кабинетную дверь. Секретарша сенатора тем не менее категорически настаивала, что именно так этот человек ей и заявил: прислали-де по заявке. Причем видеозаписи, которыми располагал Грей, не содержали в себе указаний, что «слесарь» проникал собственно в кабинет сенатора. Просмотр видеоархивов с других камер также не дал результатов. Вызвали специалиста с собакой, натасканной на взрывчатку, но псина ни разу не залаяла. Насчет подслушивающих или подглядывающих «жучков» никто не стал беспокоиться, потому что такие устройства не убивают.

Следующий шаг был очевиден: надо взять изображение лица «слесаря», описать его в терминах физиогномических параметров и прогнать полученные характеристики по всем базам данных. То же самое проделали с записями камер слежения в аэропорту, прибавив сюда список примет, переданных из частной лечебницы. Хотя компьютерная эпоха невообразимо ускорила такой процесс, на него требовалось определенное время, обилием которого Картер похвастать не мог. Кроме того, нельзя допустить, чтобы Леся попала в руки властей. Уж слишком много ненужного она могла разболтать. Вне всякого сомнения, эту информацию она передала сыну. И если Kapp находится с ними рядом, то всех этих людей нельзя оставлять в живых. Иначе настоящий катаклизм грозит стране и даже целому миру. А уж Картеру Грею и подавно.

## Глава 78


Бэггер приказал своему человеку ехать через центр города, а не выходить на кольцевую. По дороге они остановились и поменяли номерные знаки, затем продолжили путь, слившись с десятками похожих машин.

С довольным видом откинувшись на спинку сиденья, Бэггер щелкнул тумблером, отключая детонатор.

Пэдди сидел очень тихо, не сводя глаз с врага. Аннабель упорно смотрела вперед, на дорогу. Алекс же, подобно Пэдди, следил за Бэггером, а точнее, за его большим пальцем.

Неожиданно Аннабель сказала:

— Бомба, Джерри? Что-то не очень похоже на твой стиль.

— Ты сама этому меня научила, — улыбнулся он. — Непредсказуемости. Порой уму-разуму набираешься, как раз когда тебе дерут задницу, а не во время победы. Джерри Бэггер не сдается, он всегда встает и продолжает драку. Увы, детка, на этот раз не твоя взяла. А как при этом на душе хорошо, если бы ты знала…

— Ты что задумал? — спросил Алекс. — Хочешь бросить нас в лесу по дороге к самолету?

— Тебе-то какое дело? Вы все будете уже трупы.

— Не боишься остаться без заложников? Думаешь, тебе так запросто дадут улететь?

— Они понятия не имеют, что у меня под рукой самолет. Да я уже через пару часов выйду из-под их федеральной юрисдикции.

— У нас есть договоры об экстрадиции практически с любой страной.

— Ничего, я знаю лазейки.

— А казино «Помпеи» спустят в канализацию.

Бэггер обернулся всем корпусом и продемонстрировал яркую улыбку:

— Полагаешь, у людей вроде меня не припасено наличности на черный день?

— Ну, это-то понято. Но тебе все равно не дадут унести ноги.

— Ага, конечно. С чего ты взял?

— Просто знаю.

— Если ты так много знаешь, то почему здесь оказался, а? — Бэггер бросил взгляд на Аннабель и постучал себя по виску. — Милая, людей надо подбирать внимательнее.

— Джерри, ты бы хотел понять, почему не сможешь унести ноги? — спросил Алекс.

— Ну давай, скажи мне. А то прямо помираю от любопытства.

Алекс бросил взгляд за окно. Внедорожник пересекал мост над Потомаком.

— Потому что ФБР точно известно, куда ты направляешься.

— Ах вот как? Они что, телепаты?

Алекс с Пэдди переглянулись, и ирландец незаметно сжался в пружину.

Расстегнув несколько пуговиц, Алекс распахнул рубашку. Под ней обнаружился микрофон с проволочной антенной.

— Тебе никогда не говорили, что заложников надо обыскивать на предмет «жучков»?

— Блин! — взвизгнул Бэггер.

Алекс бросился вперед и впечатал его в шофера, который от неожиданного удара в спину заехал головой в стекло дверцы. Пэдди тоже не отставал: он прыгнул на Бэггера и выкрутил из его руки коробочку с детонатором. Потерявший сознание шофер обмяк за рулем, непроизвольно выжав педаль газа. Внедорожник, завихляв, выехал на встречку.

Алекс ударом ноги распахнул пассажирскую дверцу и выпрыгнул, дернув за собой Аннабель. Выпадая из машины, она все же ухватила отца за локоть, но тот, неизвестно где найдя силы, стряхнул ее руку.

Последнее, что увидела Аннабель перед падением, было лицо отца, который смотрел на нее, сжимая в кулаке детонатор.

В следующий миг они с Алексом уже катились по асфальту, а внедорожник, пробив бетонное ограждение, вылетел с моста.

Воздух сотряс мощный взрыв.

Алекс прикрыл женщину своим телом, пока вокруг падал дождь из обломков. Через тридцать секунд они встали, пошатываясь и не замечая кровоподтеков, подошли к ограждению и заглянули вниз. Все, что осталось от внедорожника и сидевших в нем мужчин, уже тонуло в Потомаке.

Когда на воде ничего не осталось, Аннабель отвернулась и побрела прочь.

Кругом царила паника; люди останавливали машины и бежали к краю моста, чтобы посмотреть на место происшествия. Кому-то достало ума поспешить к Алексу с Аннабель.

Один из мужчин спросил:

— Мистер, вы ранены?

— Леди, что случилось, черт возьми?! — воскликнул другой.

Алекс показал им свой жетон.

— Секретная служба. Возвращайтесь в машины и уезжайте. Немедленно!

Он схватил Аннабель за руку и потянул ее за собой, быстро прокладывая дорогу в толпе с помощью все того же жетона.

## Глава 79


Они втроем сидели в подвале давным-давно заброшенного дома. Кругом шныряли крысы, в воздухе стояла вонь, однако иного убежища у них не было. Освещение обеспечивал аккумуляторный фонарь, вместо стульев пришлось довольствоваться кучами мусора. Это место Оливер Стоун присмотрел себе на самый крайний случай.

Откинувшись на влажную кирпичную стену, он смотрел на Лесю. Та сидела на свернутом в рулон ковре, погрузившись в свои думы и ничего вокруг не замечая. Финн маячил возле двери, насторожив все органы чувств. Стоун перевел на него взгляд.

— Вы убили Чинчетти, Бингема и Коула и предприняли попытку покушения на Картера Грея, взорвав его особняк зажигательной пулей, когда дом заполнился бытовым газом. Чтобы добраться до него, вы поднялись по стенке утеса, а при отходе просто прыгнули в воду.

— Не отвечай! — скомандовала Леся, кинув на Стоуна подозрительный взгляд. — Я согласилась работать с этим человеком только ради того, чтобы нам с тобой остаться в живых, но это не означает, что мы должны ему верить.

— Да я и не рассчитывал получить ответ, — пожал плечами Стоун. — Просто выражал свое восхищение. Не так-то легко устранять профессиональных киллеров.

— Получается, и вы заслуживаете смерти? — без обиняков спросила Леся. — Вы ведь тоже киллер.

— Честно говоря, я мертв уже с давних пор.

— Они убили вашу жену, так? — спросил Финн.

— И едва не прикончили меня — потому что я захотел выйти из системы. Хуже того, Роджер Симпсон, оказывается, удочерил моего ребенка. Она даже не знает, кто ее отец.

— Симпсон! — Леся сплюнула на пол. — Вот что я думаю про Роджера Симпсона!

— Вы сказали, что работали на ЦРУ, — напомнил ей Стоун. — Нас уверяли в обратном: дескать, вы перевербовали Соломона и на пару с ним шпионили в пользу Советов. Вот почему его наметили к ликвидации. Он считался предателем.

— Вам наврали, — бесхитростно ответила Леся.

— Сейчас-то я понимаю… Однако если вы оба работали на Америку, почему вас решили убрать?

— Из-за одного опасного и конфиденциального задания, которые получили мы с Рейфилдом. Оно было успешно выполнено с помощью группы русских, которые были мне верны.

— И в чем же заключалось задание?

— Об этом я никогда и никому не рассказывала, даже собственному сыну.

— Почему?

— Потому что я разведчица.

— Если хотите заручиться моей помощью, я должен знать правду.

— Вы, убийца моего мужа, смеете диктовать мне условия?

— По части ресурсов Картер Грей выше нас на голову, и все же, действуя сообща, мы сумеем его перехитрить. Еще раз повторяю: если хотите, чтобы я помогал, вам придется сказать мне правду. Всю правду.

Леся тем не менее колебалась.

Финн шагнул к матери.

— Я напугал свою семью до смерти и все равно не уверен, что они в безопасности. А при попытке связаться с ними скорее всего наведу Картера Грея.

— Я предупреждала тебя о риске.

— Можно подумать, у меня был шанс отказаться! — гневно выпалил Финн. — Сколько себя помню, ты всегда меня готовила: мой долг, единственный, кто сможет…

— Выбор есть у каждого. — Леся указала на Стоуна. — Вот и у него был выбор. Он решил слепо выполнять приказания и в результате убил невинного человека.

— Он был солдатом. Его специально натаскали.

— Так же как Бингема, Коула и Чинчетти, — напомнила его мать. — Отчего же мы должны считать его другим?

— Он сам пришел к нам. Пришел, чтобы предупредить. Если бы не он, мы с тобой были бы уже покойниками. Вот чем он отличается. И я считаю, что он заслужил наше доверие. Твое доверие.

— Я в жизни никому не верила, кроме твоего отца.

— И меня, — поправил ее Финн.

— И тебя, — признала она.

— Что ж, если ты веришь мне, тогда прислушайся к моим словам! Нельзя идти по жизни, считая, что каждый встречный настроен против тебя!

— Ты заблуждаешься. Именно эта философия служила мне верой и правдой многие годы.

— А если бы ты не поверила Рейфилду Соломону?

Леся отмолчалась, пристально рассматривая сына. Затем она медленно перевела взгляд на Стоуна.

— Насколько хорошо вы знаете советскую историю?

— Я провел там немало времени.

— Вы помните, кто возглавлял КПСС до прихода Горбачева?

Стоун кивнул.

— Юрий Андропов и Константин Черненко.

— Советские руководители славились своим долгожительством. И тем не менее Андропов едва протянул тринадцать месяцев, да и Черненко примерно столько же.

— Это были старые, больные люди, — ответил Стоун. — Ими просто заполнили место после смерти Брежнева. Никто и не ждал от них долгой жизни.

Леся хлопнула в ладоши.

— Именно. Никто не ждал, — и их смерть ни у кого не вызвала удивления.

— Так вы к чему клоните? Что их убрали? — спросил Стоун.

— Не так уж и сложно убивать больных стариков.

— Но кто мог отдать такой приказ?

— Ваше правительство.

Изумленный Финн уставился на мать.

— Исключено. Законы США в явном виде запрещают заказные убийства глав других государств.

Она насмешливо фыркнула.

— Какое это имеет значение, когда ты стремишься предотвратить ядерную войну, способную стереть жизнь с лица планеты? Да, Андропов и Черненко были стариками, но при этом и бескомпромиссными коммунистами. И стояли у всех на дороге. При их режиме ни о каких реформах не могло быть и речи. К тому же Советский Союз разваливался. Все чаще и чаще поговаривали, будто руководство КПСС намерено предпринять все меры, чтобы вернуть стране статус сверхдержавы. Этого нельзя было допускать. Требовалось расчистить площадку для Горбачева. Потому что хотя он и выглядел поначалу как все прочие партийные лидеры, мы знали, что он совсем другой. Мы знали, что при его власти произойдут изменения. Он был коммунистом и, как мы понимали, не пойдет на роспуск Советского Союза, однако угроза войны ослабнет очень значительно. А затем на смену Горбачеву пришел Ельцин. Никто не сумел этого предсказать, но именно при Ельцине СССР окончательно распался. Итак, мы обязаны были избавиться от старого коммунистического руководства! И такое свое мнение передали американцам. Они с нами согласились. Но мы не планировали заказных убийств. Тут руку приложили ваши. — Она пристально взглянула на Стоуна: — Ведь и вы так считаете, верно?

— Истории известны примеры убийств глав правительств, — кивнул тот. — Выходит, Горбачев был в курсе?

— Разумеется, нет! О наших планах знали очень немногие.

— Каким образом вы получали такие приказы? — спросил Стоун.

— Через контакт на американской стороне.

— Через кого именно?

— А что, разве не понятно? Через Роджера Симпсона, разумеется.

— То есть ваша группа и стала ликвидатором Андропова с Черненко?

— Скажем, мы помогли им раньше времени переместиться в могилу.

— И Рейфилд Соломон был причастен к этому делу?

— В самой полной мере. Советы полагали, что он работает на них.

— Откуда вам известно, что этот план был утвержден правительством США?

— Да я только что вам сказала. Мы получили указания от Симпсона. Он был нашим куратором и отчитывался непосредственно перед Картером Греем. А Грей был главой ЦРУ.

— Стало быть, вы тоже беспрекословно следовали приказам.

— Да.

— И убили Андропова с Черненко? Двух невинных людей?

Леся и Стоун обменялись продолжительным взглядом.

— Да, — медленно ответила она.

Вмешался Финн:

— Но почему американцы ликвидировали моего отца и пытались убить тебя, если вы успешно выполнили задание? Зачем подавать вас в образе предателей?

На этот вопрос ответил уже Стоун:

— Потому что американское правительство не заказывало эти убийства! Вероятно, план разработало ЦРУ, или вообще Симпсон с Греем по собственной инициативе… Как только дело было сделано, им пришлось избавляться от всех, кто что-то знал. — Он посмотрел на Лесю. — Я прав?

— Да, — нехотя кивнула она. — Как вы думаете, на что они готовы пойти сейчас, чтобы не дать правде выйти наружу? Да ведь такие откровения могут вызвать войну между Россией и Соединенными Штатами. Ну, что им теперь делать?

— Убить всех, кого надо, — ответил Финн.

— К сожалению, мы оказались в положении Давида и Голиафа, — добавила Леся. — Американцы всегда играют роль Голиафа.

— И все же Давид сумел победить. И мы сумеем, если будем действовать без проволочек, — сказал Стоун.

— Всего лишь втроем? — скептически отозвалась Леся.

— Мы не одни, — заявил Стоун. — У меня есть друзья.

Если они еще живы.

## Глава 80


Алекс взмахом руки остановил такси, и они с Аннабель сели в машину. Он позвонил командиру группы ФБР и дал ему знать, что произошло и как так вышло, что в живых остались лишь они с Аннабель.

— На случай если понадоблюсь, я буду дома.

Тот было запротестовал, однако Алекс оборвал возражения:

— Хватит уже событий на один день. Езжайте туда, соберите ошметки, а с нами вы поговорить еще успеете. В конце концов, спешить с процессом над Бэггером уже ни к чему. Сейчас его ждет судья более высокой инстанции.

Таксист высадил их возле дома Алекса в Манассасе. Он жил в одноэтажном загородном коттедже с гаражом на одну машину, и добраться до него можно было только по щебеночной грунтовке. Внутри гаража стоял полностью восстановленный огненно-красный «корвет» 69-го года, единственная экстравагантная причуда, которую позволил себе агент Секретной службы.

— Вы голодны? — спросил он у Аннабель.

Та лишь помотала головой.

— Наверное, задавать сейчас вопрос, как вы, было бы глупо, да?

— Ничего, справлюсь.

— Мне очень жаль, Аннабель.

Она присела на стул.

— Долгие годы я ненавидела отца: считала, что он предал мать. А потом выяснилось, что это не так…

Ее голос становился все тише, пока совсем не умолк.

— А теперь потеряли и его, — закончил Алекс. — По крайней мере он успел узнать, что вы изменили свое мнение.

— Он ведь мог выпрыгнуть… Был бы сейчас жив…

— Чтобы еще шесть месяцев его пожирал рак?

Аннабель взглянула ему в лицо.

— Чтобы шесть месяцев пробыть со мной. Я бы позаботилась о нем. А он решил взорвать себя…

— Или жаждал отомстить Бэггеру еще более страстно, чем вы. Может, он был готов умереть, чтобы поквитаться с ним за свою жену и вашу мать. По крайней мере в смелости ему не откажешь.

— Я все равно считаю, что не надо было…

— А еще он оставил вам шрам на память. Пэдди не был лучшим отцом на свете.

— И все-таки он мой отец, — тихо сказала Аннабель.

— И преступник.

— Алекс, я сама преступница.

— Только не для меня. — После неловкой паузы Алекс поспешил добавить: — Пойду приготовлю кофе. И что-нибудь поесть. А когда будете готовы поговорить, я всегда к вашим услугам. Как вам такой план?

— Могу ли я сходить в душ? Чувствую себя ужасно грязной…

Алекс показал ей ванную комнату, которая соседствовала со спальней, а сам отправился на кухню, поставил кофейник на огонь и сделал несколько бутербродов. К моменту, когда он накрыл на стол, Аннабель успела выйти из душа. Она прошла на кухню в накинутом на плечи банном халате Алекса.

— Надеюсь, не возражаете?

Мокрые волосы свешивались вниз длинными прядями.

— После душа лучше?

— Да куда там…

Они перекусили почти в полном молчании. Затем Алекс развел в камине гостиной огонь, и Аннабель уселась прямо на пол, протянув ладони к пламени.

— ФБР, наверное, жаждет задать мне кучу вопросов.

— Так, кое-что. Но, если хотите, я готов помочь от них отбиться.

— Спасибо вам за все…

— Вы тоже не отсиживались за чужими спинами.

Она взглянула ему в лицо.

— Вы не могли бы посидеть со мной рядом? Недолго?

Алекс устроился возле нее на полу, и они сидели перед камином, пока в нем медленно умирал огонь.


Когда никого из людей Kappa обнаружить не удалось, Грею пришла в голову еще одна возможность: Алекс Форд, агент Секретной службы. Они со Стоуном были близкими друзьями и вместе принимали участие в событиях, связанных с «Убийственной горкой». Этот человек знал про Грея столько же правды, как и сам Стоун. Что, если взять этого Форда и использовать его в качестве наживки? Тут, правда, имелась одна сложность: федерального агента нельзя просто так похитить. Или все-таки можно? Скажем, сначала дискредитировать под каким-то предлогом, а потом… Это была излюбленная тактика Грея: уничтожь репутацию жертвы, преврати в преступника — и бери его тогда голыми руками. Причем проделывается такое куда легче, чем представляет себе большинство людей. А когда народ разберется, что к чему, будет уже поздно. Словом, Грей сделал пару звонков.

Вскоре ему перезвонил один из «кротов» при ФБР. К ним поступили любопытные новости. «Крот» передал Грею подробности ночного происшествия с Фордом и Джерри Бэггером. Кроме того, с Фордом была какая-то женщина, по-видимому, с весьма сомнительным прошлым. Парочка покинула место взрыва, после чего Форд заявил сотруднику ФБР, что, дескать, побеседует с ними завтра. Сейчас он предположительно находится у себя дома в компании упомянутой дамочки.

Грей поблагодарил шпиона и повесил трубку.

Эта новая доза информации радикально меняла расклад.

В карьерной колее Алекса Форда образовалась пропасть.

## Глава 81


После того как Аннабель пошла спать, Алекс остался на кухне, допивая кофе. Захваченный своими мыслями, он нет-нет да и поглядывал в сторону спальни. А впрочем, что тут думать? Дело закончено, плохие парни разбиты наголову. Здесь кино обычно заканчивается, по экрану начинают ползти титры, порой проигрываются какие-нибудь забракованные, но любопытные или смешные кадры. В реальном мире, разумеется, все далеко не так просто. Еще предстоит корпеть над отчетами, под бумагу для которых истребят целую рощу. Затем проведут внутреннее расследование для выяснения роли Алекса: не допустил ли он какой-нибудь оплошности, в результате чего нескольких человек разнесло на клочки над Потомаком? Придется давать объяснения, их станут проверять и перепроверять, но Алекс был уверен, что относительно скоро, может, даже через несколько месяцев, все наконец закончится.

И все же ему не хотелось так просто заканчивать. Отнюдь. Потому что такой сценарий означает, что Аннабель уйдет из его жизни. Он вздохнул. Пожалуй, оно и к лучшему, по меньшей мере с формальной точки зрения. Как ни крути, у нее большие нелады с законом, а Алекс работает в правоохранительных органах…

Он вновь кинул взгляд в сторону спальни. Проснется Аннабель завтра, и что прикажете делать? Умолять остаться? Можно попробовать изобрести некий предлог. «Мадам, вы обязаны неотлучно находиться рядом со мной до окончания официального расследования!» Да она в два счета его раскусит…

В следующий миг все эти мысли исчезли: пожаловали гости, причем, если верить признакам, на редкость непрошеные.

Алекс низко пригнулся, скользнул к окну и выглянул наружу. На щебеночной подъездной дороге, практически сливаясь с фоном, стояла незнакомая машина: внешне ничем не примечательный черный минивэн. Алекс ненавидел непримечательные черные минивэны. В них слишком часто ездили непримечательные мужчины с большими пушками и недобрым отношением к людям. Опасение подтвердилось, когда он схватил с полки ночной бинокль. Более внимательное рассмотрение показало, что на крыше машины находится миниатюрный спутниковый приемник. И даже если бы у Алекса оставались сомнения, шевеление в зарослях напротив дома окончательно их стерло бы. Итак, народ сидит в кустах, рядом стоят минивэны со спутниковым оборудованием, а там в лунном свете блеснул оптический прицел… Ничто из этого антуража не поднимало Алексу настроение. А он-то считал, что на сегодня приключений более чем достаточно…

И все же ситуация отличалась от стычки с Джерри Бэггером. Сейчас от нее так и несло душком спецназа. Отсюда вопрос: с какой стати власти решили побеспокоить одного из своих? Впрочем, Алекс практически мгновенно ответил на собственный вопрос.

Картер Грей не сумел разыскать Стоуна и поэтому решил раскинуть сеть пошире. Так оно на самом деле или нет, Алексу было решительно наплевать: он не собирался сидеть и ждать откровений. Был однажды в его жизни случай, когда он поцапался с Картером Греем в связи с «Убийственной горкой»; принимать участие во втором раунде ему не улыбалось.

Он схватил связку ключей, висевших над кухонным телефоном, и помчался в спальню. Зажав рот Аннабель ладонью, на случай если она — успев погрузиться в глубокий сон — невольно взвизгнет, он прошептал: «Кто-то шарится возле дома. Одевайтесь. Уносим ноги».

Аннабель едва успела накинуть одежду и схватить сумку, когда в парадную дверь влетели двое мужчин, а еще одна парочка проникла в дом через черный ход. На них были бронежилеты, в руках МР-5, и пистолет Алекса на их фоне смотрелся бы очень бледно. Вот он и решил удалиться через дверь на кухне, которая вела в гараж.

— Стоять! — рявкнул один из «броненосцев» со стороны прихожей.

Но эта команда шла вразрез с текущими намерениями Алекса. Он не стал дожидаться, пока гаражная дверь откроется полностью, а вдавил педаль газа, и «корвет» вылетел наружу, едва не чиркнув крышей по нижнему обрезу подъемной створки. Алекс переключил передачу, и они промчались по щебенке мимо черного минивэна. Секундой позже на парадное крыльцо выскочили незваные гости и принялись строчить от бедра; пули так и свистели над «корветом», который, в свою очередь, плевался фонтаном гравия из-под визжавших колес.

— Черт! — крикнул Алекс.

— Что, задело?! — всполошилась Аннабель.

— Да не меня, машину!

Он вылетел на трассу, не отрывая ступню от вдавленной в пол педали. Бросил взгляд в зеркало заднего вида и облегченно выдохнул. За ними никто не гнался.

— Алекс, что случилось?

— Господи, Аннабель, я и сам бы хотел знать!

— А куда мы едем?

— И это хотел бы знать! Обождите-ка…

Он ткнул в кнопку скоростного набора на мобильнике, и трубку поднял один из его сослуживцев по ВПО, то есть вашингтонскому полевому офису.

— Бобби, это Алекс. Слушай, тут что-то неладное творится.

— Конкретней?

Алекс вкратце изложил суть дела.

— Не знаю, кто эти парни, но у них с собой серьезное железо. Порыскай там у себя и перезвони, когда выяснишь.

Он нажал «отбой» и взглянул на Аннабель.

— Бобби — ловкий парнишка, он обязательно чего-нибудь нароет.

— А почему вы сами не хотите обратиться в штаб-квартиру или как там это называется?

— Есть небольшая закавыка.

— Поясните.

— Эту униформу я уже видел.

— Где?

— На объединенных учениях, которые Секретная служба проводила на базе Пири.

— И что, это плохо? — опасливо спросила она.

— Говорю же! Это один из главных учебных центров ЦРУ, так называемая «ферма».

— ЦРУ?!

— Их ведомственный спецназ носит именно такую форму.

— Спецназ ЦРУ?!

— Слушайте, не делайте вид, будто слышите о таких вещах впервые.

— Другими словами, за нами охотятся власти?

— Вот именно.

— Мы только-только избавились от психопата — владельца казино, мой родной отец сам себя взорвал, а теперь за нашими задницами пожаловало ЦРУ?

— Примерно такой расклад, да.

— Должна заметить, Алекс, что вы как-то чересчур невозмутимо относитесь к этому делу.

— Я недаром ем свой хлеб. Слава Богу, Секретная служба научила меня сохранять спокойствие. Впрочем, готов признать, что с каждой минутой ситуация усложняется.

— И что теперь?

— Ужасно не хочется, но придется расстаться с «корветом» и подыскать нору. Там мы дождемся новостей от Бобби; очень надеюсь, что они окажутся благоприятными. Хотя сильно в этом сомневаюсь.

## Глава 82


Они бросили «корвет», сели в такси до Александрии, а там уже остановились в одном из мотелей. Пока Алекс прятался на улице, Аннабель заплатила наличными, зарегистрировавшись по фальшивому удостоверению. Беглецы укрылись в номере, заперев дверь на все имевшиеся замки и запоры.

Через час перезвонил Бобби. Его произнесенные шепотом слова сообщили Алексу все, что тому требовалось знать.

— К нам только что поступило официальное сообщение: дескать, ты открыл огонь по агентам, которые пришли тебя арестовывать на дому. И еще: ты якобы укрывал у себя какую-то безымянную беглянку, объявленную в розыск. Никто из нас, разумеется, в это не верит, но… Алекс, шеф рвет и мечет. Ходят слухи, что они с директором ЦРУ только что очень серьезно поцапались по телефону.

— Бобби, федеральные агенты пытались либо похитить меня, либо вообще укокошить! А насчет укрывания… Единственная вещь, которую я прячу от окружающих, так это жуткая тяга дать кому-нибудь по рогам, чтобы получить наконец ответы!

— Эй, ты не заводись, я же на твоей стороне… Ясно, что ты не стал вдруг в одночасье преступником, выйдя сегодня с работы. Но тебе все равно лучше прийти и изложить свою точку зрения. — Бобби помолчал. — Алекс, ты действительно с кем-то на пару сейчас прячешься?

Алекс посмотрел на Аннабель, которая не отводила от его лица встревоженных глаз.

— Спасибо, Бобби. Я еще позвоню.

Он с отвращением швырнул мобильник подальше на кровать.

— Похоже, нас телепортировали в параллельную вселенную, где хороших парней мажут дерьмом.

Аннабель присела рядом.

— Спасибо вам…

— Эй, мне ваш сарказм сейчас ни к чему!

— Я совершенно искренне: спасибо. За то, что вы спасли мне жизнь. Дважды за одну ночь!

— Простите, Аннабель… Просто я не заметил, как вокруг расставляют силки. А потом было слишком поздно.

— Но почему ЦРУ нас преследует?

— Единственное объяснение, которое приходит на ум, связано с Оливером Стоуном.

— А к нему-то они зачем цепляются?

— Как-то раз был случай, когда похитили нашего президента, и Америка уже замахнулась ядерной дубиной…

— Оливер был замешан в таком деле?!

— На пару со мной… К операции был тесно причастен Картер Грей, причем отнюдь не с позитивной стороны. В общем, своей отставкой он обязан именно Оливеру Стоуну.

— То есть Оливер держал некий компромат на Картера Грея и воспользовался им, чтобы убрать с должности?

— В точку.

— Но ведь Грей мертв?

— Его тело так и не нашли.

— Ну, значит, он дергает за ниточки из загробного мира.

— Похоже на то…

— Нужно найти Оливера.

— О-о, легко сказать «найти»… Если в деле замешано ЦРУ, можно гарантировать, что они уже нагнули все остальные ведомства — и те либо активно сотрудничают, либо предпочитают не вмешиваться.

— Но ведь мы только что помогли ФБР! — обиженно воскликнула Аннабель.

— Не имеет значения. Нацбезопасность превыше всего. Короче, на практике это означает, что у нас связаны руки. Причем, что бы там ни показывали в сериалах, от полиции убежать практически невозможно. Кругом миллионы внимательных глаз, кто-нибудь обязательно что-нибудь заметит — и привет. К тому же моя внешность отлично известна кому надо.

Аннабель потянулась к своей сумочке.

— А вот здесь я, пожалуй, смогла бы помочь. Прошу пройти в гримерочную.

Она заставила Алекса сесть на унитаз, достала из сумки небольшую коробку и принялась в ней копаться. На все про все ушло где-то минут шестьдесят, но к окончанию часа сидящий перед ней мужчина уже ничем не походил на Алекса Форда.

Он уставился в зеркало.

— А у вас неплохо получается…

— Да, полезный навык. Завтра утром забежим в магазин париков, прикупим новой одежды и прочих штучек. Дали бы мне побольше времени, сама миссис Форд не сумела бы признать своего мужа.

— Тем более что никакой миссис Форд на свете и в помине нет.

Аннабель упаковала гримерный набор.

— Как-то вдруг есть захотелось…

— Я тут неподалеку заметил «Макдоналдс».

— Двойную порцию всего, — распорядилась Аннабель.

Пока Алекс шел за фаст-фудом, ему позвонил Стоун.

— С Бэггером покончено, зато нас едва не сцапал Грей, — сказал Алекс Оливеру. — Пэдди погиб. Аннабель как-то держится, но ей сейчас нелегко.

— Жаль, что так вышло, очень жаль… Но знаешь, теперь и мне нужна твоя помощь, в который раз.

Алекс в течение нескольких минут слушал рассказ Стоуна, затем сказал ему, что завтра вместе с Аннабель с ним встретится.

Закончив разговор, он заторопился в «Макдоналдс», откуда вышел с полными руками. По пути в мотель Алексу не раз и не два приходила в голову мысль, что эта еда может оказаться для него последней.

## Глава 83


Узнав, что Алексу Форду удалось скрыться, Картер Грей повел себя очень необычно: он накричал на подчиненных.

Грей с отвращением махнул рукой, отсылая прочь людей, вытянувшихся перед ним с окаменевшими лицами. Kappa, Лесю и ее сыночка упустили! Раньше такое было бы немыслимо. Когда с ним работали такие специалисты, как Джон Kapp…

Три глубоких вдоха спустя Грей вновь стал самим собой: деловитость и профессионализм во плоти. Получил щелчок по носу? Ничего, не страшно! Зато не далее как полчаса назад сумел добиться серьезного прорыва. Многолетний опыт работы свидетельствовал, что подобные удачи идут полосой.

В одной из баз данных нашлись приметы «слесаря». Это Гарри Финн, бывший боевой пловец, а ныне частный консультант при Управлении нацбезопасности. Вернее говоря, бывший консультант — Грей не мог представить себе обстоятельств, при которых Финну позволят продолжить карьеру. Более того, его необходимо ликвидировать, так как судебный процесс над ним противопоказан.

Грей уже направил группу в дом Финна. Парень жил в уютном пригородном местечке, имел хорошенькую жену и трех милых детишек, в свободное время учил сыновей бейсболу и футболу и по всем статьям был образцовым гражданином. При всем при этом Грей не сомневался, что группа захвата найдет дом пустым. Через десять минут телефонный звонок доказал верность его интуиции.

С другой стороны, оперативники все же вернулись не с пустыми руками. В сейфе, который отыскался в гараже, были обнаружены кое-какие любопытные вещи. Кроме того, среди бумаг нашли документы на некий арендованный склад. Попав туда, агенты поняли, что наткнулись на подлинный кладезь: досье на Бингема, Коула и Чинчетти. А также на Картера Грея и Роджера Симпсона. И наконец, на Джона Kappa. Вот только где сейчас Гарри Финн? Его жена и дети? Прячутся, конечно. Надо выманить их на свет божий. Хорошо бы поскорее…

Похоже, Стоун, Леся и Финн каким-то образом объединились. Следовательно, в какой-то момент они все станут жертвой прокола. Причем не обязательно собственного. Стоит лишь взяться за еще одну переменную в этом уравнении: самую обычную и ничего не подозревающую семью Финна.

Грей поднял телефонную трубку.

— Установить слежение за любыми транзакциями по кредитным и дебитным карточкам, зарегистрированными на семью Финна. То же самое относится к сотовым и стационарным телефонам. Вы знаете, где он работает; возьмите его сослуживцев и весь офис под наблюдение. Не забудьте про школу, куда ходят дети, книжный клуб, где записана мамаша… Если они объявятся, забирайте всех. Переверните небо и землю, но добудьте мне эту семейку!

## Глава 84


Они высидели в подвале еще один день. Сгущались сумерки, однако до окончательного сбора группы Стоуна оставалось добрых три часа. Впрочем, оно и к лучшему, — Стоуну требовалось время обдумать план действий.

Финн, который обеспокоенно мерил помещение шагами, вдруг сказал:

— Мне надо повидать семью. Срочно.

Леся принялась было возражать, однако Стоун спросил:

— А где они сейчас?

Финн ответил.

Стоун повернулся к Лесе.

— Сидите здесь. Я пойду с ним.

— Вы хотите оставить меня одну? — спросила та.

— Ненадолго. Не волнуйтесь, здесь вы в безопасности.

Мужчины покинули убежище.

— Как ваша жена восприняла такие новости? — поинтересовался Стоун, когда они вышли наружу.

— В штыки! И немудрено.

— Ладно. Мы могли бы добраться до них на электричке, а там уже пешком.

— Я смотрел ваше досье… — сменил тему Финн. — Так вы, значит, служили во Вьетнаме спецназовцем?

— А вы?

— С чего вы взяли, что я чем-то похожим занимался?

— Птицу видно по полету.

— Я из боевых пловцов… Послушайте, нам нужно оружие. Мой дом наверняка обыскали. Есть, правда, небольшой складик, но они, полагаю, и туда успели наведаться.

— Ничего, у меня кое-что найдется, — ответил Стоун.

Полчаса спустя, пока Оливер поджидал снаружи, Финн вошел в мотель, расположенный в запущенном квартале на юге Александрии.

Дети немедленно бросились к отцу, вдавив его в стену. Лабрадудель Джордж тоже принял посильное участие в пытке, радостно лая и напрыгивая на хозяина. Финн горячо обнял детей, и все четверо залились слезами. Сквозь просвет между плечами Дэвида и Сузи Финн увидел Мэнди. Та тоже плакала, но к мужу не приближалась.

После нескольких минут обниманий и восклицаний Финн заставил-таки детей усесться на кровать. Сузи прижимала к себе плюшевого медведя, бабушкин подарок, и даже не пыталась утереть слезы, катившиеся по пухлым щекам. Патрик нервно грыз ногти, которые и так уже успел обкорнать до крови.

Дэвид встревоженно смотрел на отца.

— Пап, что происходит?

Финн сделал глубокий вдох. Сказать им правду — все равно что одним махом подпрыгнуть до луны. По дороге сюда он пытался что-нибудь придумать, но теперь все его объяснения казались высосанными из пальца. И все-таки нельзя заявить: «Дети, ваш папа убийца, и за ним гонятся копы». Нет, ни в коем случае, ведь он их отец. Все, что у него осталось, — это Мэнди с ребятишками. Никаких оправданий не хватит, чтобы загладить то, что он натворил.

— Дэйв, у меня на работе случилась неприятность, — сказал он, искоса наблюдая за Мэнди, которая не сводила с мужа глаз. В них он отчетливо видел страх, а к тому же — и это было особенно больно — недоверие. Финн протянул к ней руку, однако Мэнди отшатнулась.

Он решил больше не таиться. Будь что будет.

Финн поднялся с кровати и оперся спиной о стену. Когда он заговорил, то уже не прятал глаз.

— Все, что вы знаете о дедушке с бабушкой, то есть о моих родителях, все это ложь. Ваш дедушка не был выходцем из Ирландии… и погиб вовсе не в автомобильной катастрофе. Ваша бабушка тоже не из Канады. И в пансионате она находилась отнюдь не потому, что так требовало ее здоровье.

Он вновь глубоко вздохнул, пытаясь не обращать внимания на всеобщее изумление членов семьи.

Финн рассказал им правду. Что дедушку в действительности звали Рейфилд Соломон и что он был американским разведчиком. Бабушку звали Леся, и она была русской шпионкой — пока не перешла на сторону американцев.

— Их подставили кое-какие негодяи из ЦРУ. Фотография Рейфилда Соломона сейчас висит в Лэнгли на «Стене позора», как они выражаются. Его убили те же самые люди, на которых он работал… чтобы правда не вышла наружу. Вашей бабушке удалось выжить, но с тех пор она постоянно прячется.

К чести семьи и великому облегчению Финна, дети с готовностью приняли объяснение и даже были увлечены такой историей.

— А какая это правда? — немедленно спросил Дэвид. — За что их подставили?

Финн покачал головой:

— Не могу я тебе сказать, сынок. Хотел бы, да не могу. Я сам лишь недавно все узнал.

— А где сейчас бабуля? — спросил Патрик.

— В укромном месте. Скоро я к ней поеду.

Сузи обняла отца за ногу.

— Папочка, не уходи! Не бросай нас! — Она расплакалась.

У Финна разрывалось сердце. Слезы, струившиеся по лицу дочери, лишали сил.

Он поднял ее на руки.

— Прости, крошка, но я могу точно обещать… Ты слушаешь? Можешь послушать папу хотя бы минуточку? Ну пожалуйста, детка, прошу тебя…

Наконец Сузи перестала рыдать и вместе с братьями уставилась отцу в глаза. Дети вели себя настолько тихо, что казалось, не дышали.

— Вот что я вам обещаю: папа все исправит. Потом я приду за вами, мы вместе вернемся домой, и все-все будет как прежде. Клянусь, что так все и будет!

— Каким образом, хотела бы я знать?

На мужа надвигалась Мэнди.

— Как, а? — повторила она, повысив голос. — Как ты можешь все исправить? Ты что… ты… Какими такими силами ты можешь вытащить нас из этого… кошмара?!

— Мэнди, пожалуйста… — Финн оглянулся на детей.

— Нет, Гарри. Нет! Ты меня обманывал, и детей тоже обманывал… Сколько? Как долго это продолжалось? А, Гарри?

— Слишком долго, — тихо признался он. И тут же добавил: — Прости. Если бы ты только знала…

— Ничего я знать не желаю! — Не обращая внимания на сопротивление дочери, Мэнди вырвала Сузи из объятий отца. — Я позвонила Дорис, соседке. Так она говорит, что в наш дом приехали какие-то люди, устроили там обыск. А когда она попыталась узнать, что происходит, ей ответили, что ищут тебя. Тебя, Гарри! Ты преступник!

— НЕТ! НЕТ! — завизжала Сузи. — Папочка не преступник!

Девочка принялась бить кулачками по матери. Финн тут же оттащил ее прочь и прижал к себе.

— Сузи, никогда так больше не делай, нельзя обижать маму. Она любит тебя больше всех на свете. Никогда так не делай. Обещаешь?

Заплаканная Сузи пролепетала:

— Но ты ведь не плохой человек, правда?

Финн в отчаянии оглянулся на Мэнди, затем на сыновей, которые, побелев, перепуганно смотрели на отца.

— Ни в коем случае, Сузи. Твой папа действительно хороший человек.

Все разом обернулись к Оливеру Стоуну, секунду назад возникшему на пороге. Лабрадудель Джордж даже не зарычал; пес подошел к Стоуну и уселся у его ног, задрав морду.

— Вы кто такой? — испуганно потребовала Мэнди.

— Вместе с вашим супругом я пытаюсь исправить давнюю несправедливость. И он — хороший человек.

— Мамочка, я же тебе говорила! — воскликнула Сузи.

— И как вас зовут? — спросила мать семейства.

— Не важно. Главное, что Гарри сказал вам правду… насколько это возможно, чтобы уберечь вас от беды. Он пошел на чудовищный риск, чтобы вас проведать. Даже оставил родную мать, хрупкую старушку, потому что места себе не находил от беспокойства. — Стоун пристально взглянул на Мэнди. — Вот такой он человек.

Мэнди то и дело переводила глаза с мужа на Стоуна и обратно. Финн медленно протянул к ней руку. Поколебавшись, она подала свою. Их пальцы сплелись.

— И вы правда все исправите? — спросила Мэнди, умоляюще глядя на Стоуна.

— Сделаем все, что в наших силах, — ответил тот.

— Но вы не можете обратиться в полицию…

— Увы, пока что не можем.

Финн опустил Сузи на пол и поднял игрушечного медведя, которого девочка уронила.

— Я передал бабушке, как сильно ты любишь ее подарок.

Сузи крепко прижала к себе игрушку, а свободной рукой уцепилась за отцовскую ногу.

Минут через двадцать Стоун напомнил Финну, что пора уходить. Возле двери Мэнди обняла Финна за шею, и они молча стояли, пока Стоун и дети хранили уважительное молчание.

— Я люблю тебя, Мэнди. Больше всего на свете, — прошептал ей Финн на ухо.

— Гарри, возвращайся с победой. Только обязательно возвращайся. Ради нас, слышишь?

Когда они ушли, Финн обернулся к Стоуну.

— Спасибо.

— Нет ничего важнее семьи.

— У меня такое чувство, что вы знаете это из собственного опыта.

— Эх, Гарри, если бы… Если бы…

## Глава 85


Дэвид Финн был очень расстроен событиями предыдущего вечера, а посему с удовольствием воспользовался шансом выйти из мотеля, чтобы купить продуктов. Номер, в котором остановилась семья, имел крохотный кухонный закуток, где мать готовила всем поесть.

Пока мальчик стоял в очереди в кассу, он вдруг подумал, что наличности может не хватить, и вытащил карточку, которую на хранение дала ему мать, хотя и предупредила, что пользоваться ею нельзя. «Да ладно, — решил Дэвид. — Что такого страшного случится, если один разок заплатить карточкой?»

Как оказалось, случилось много чего.

Едва карта прошла сквозь считыватель, в двух тысячах милях от терминала сработала электроника, и в штаб-квартиру ЦРУ поступил сигнал. Через две минуты в выявленную точку была направлена опергруппа в составе четырех сотрудников.

Дэвид едва успел пройти половину обратного пути, когда к нему подкатила машина, откуда выскочили два здоровяка. Парнишку сгребли в охапку, швырнули в салон, и менее чем через пять секунд похитители уже скрылись с места. Полчаса спустя Дэвид сидел в двадцати милях от мотеля, в темном помещении, прикованный к подлокотникам кресла. Сердце мальчика колотилось с такой силой, что он еле дышал.

— Отец, пожалуйста, приди и помоги. Пожалуйста… — прошептал Дэвид.

Из сумрака донесся мужской голос:

— Нет, Дэвид, папа не придет. Никогда уже не придет.


Стоун, Финн, Леся, а также остальные члены «Верблюжьего клуба», не говоря уже про Алекса и Аннабель, собрались наконец в погребе. Встав в центре, Стоун представил своих новых знакомых, после чего изложил суть происходящего. Аудитория внимала ему без единого звука. Периодически друзья Оливера бросали на Лесю с Финном заинтригованные взгляды.

— Итак, я со своей бывшей группой убил Рейфилда Соломона, — подытожил Стоун. — Невинного человека.

— Оливер, ты этого не знал, — возразил Милтон, и его поддержали Рубен с Калебом.

Стоун с благодарностью отметил про себя, что товарищи по «Верблюжьему клубу» без особого удивления восприняли известие, что прежде он «работал» киллером в составе «Тройной шестерки» ЦРУ.

Калеб все же не удержался:

— Мы и так понимали, что ты не библиотекарь на пенсии, Оливер.

— Почему они называют вас «Оливер»? — спросила Леся. — Ваше имя Джон Kapp.

Милтон, Рубен и Калеб переглянулись. Стоун посмотрел на Лесю и сказал:

— А вы все эти годы пользовались своим настоящим именем? — Старушка молча покачала головой. — Вот и я тоже. По вполне очевидным причинам.

Затем Стоун обратился к Алексу Форду:

— Алекс, ты среди нас единственный представитель правоохранительных органов. И поскольку то, что я собираюсь предложить, не очень-то законно, ты прямо сейчас можешь выйти из игры.

Алекс пожал плечами.

— Я заинтересован в правде так же, как и все. — Он кинул на Лесю острый взгляд. — Но если на минуточку стать «адвокатом дьявола», то возникает вопрос: откуда мы знаем, что ее история правдива? Ведь все строится лишь на ее словах. А если Соломон в самом деле был шпионом? А если она никогда не переходила на американскую сторону?

Все дружно воззрились на Лесю.

Стоун решил вмешаться:

— У меня есть свои причины ей верить, включая те данные, которые я получил от одного человека из ЦРУ. Уж он-то точно знает.

— Хорошо, пусть так, — кивнул Алекс. — И все-таки мы идем на огромный риск. Вот мне и хочется быть уверенным, что я ставлю на правильную карту. Посудите сами: если она была ловкой шпионкой, то умеет врать как никто другой.

Стоун хотел вновь что-то возразить, однако Леся остановила его рукой и встала.

— Если не возражаете, я сама за себя заступлюсь. Честно говоря, даже удивительно, что этот вопрос подняли только сейчас.

Она взяла в руки тросточку, на которую опиралась при ходьбе, перевернула ее, сняла резиновый наконечник и затем вывернула еще одну пробку. Из стальной трубки выпали два скрученных листка бумаги.

— Вот приказы, которые нам прислали из ЦРУ. Так как речь шла о деле колоссального масштаба, мы настояли, чтобы это было сделало в письменной форме.

Документы предназначались для Леси и Рейфилда и были напечатаны на официальном бланке с эмблемой ЦРУ. Первый приказывал совершить покушение на Юрия Андропова; второй — на его преемника, Константина Черненко. В обоих случаях под распоряжениями стояла подпись Роджера Симпсона.

Собравшиеся были ошеломлены.

— Похоже, вы не доверяете Симпсону, — улыбнулся Стоун.

— Мы с сыном верим только друг другу, — ответила Леся.

— А ведь подписи настоящие, — сказал Стоун. — Я с ними отлично знаком.

— Странно, приказы не завизированы президентом… — задумчиво произнес Алекс. — То есть вы пытаетесь убедить нас, что два высших руководителя Советского Союза были ликвидированы простым распоряжением какого-то… э-э… бюрократа?

— Неужели вы всерьез верите, что президент Соединенных Штатов решится поставить свою подпись на таких документах? — парировала Леся. — Мы работали по обычному каналу. Если от вышестоящего поступает тот или иной приказ, мы вынуждены считать, что он одобрен на самом верху.

— Она права, — кивнул Стоун. — В «Трех шестерках» действовал тот же принцип.

Он посмотрел один из листков на просвет, затем обернулся к Лесе.

— Тут возле водяного знака какой-то код…

Она кивнула:

— Спецбланк. Они используются только руководителями минимум на один уровень выше Симпсона.

— Картер Грей?

— Да. Мы и раньше знали, что приказы идут через Грея. И, судя по нашему опыту, это означает, что исходят от самого верха.

— Однако Грей мог использовать вас втемную. Что, если президент вообще не визировал эти покушения? — заметил Стоун.

Леся дернула плечом.

— Да, не исключено. Вы уж извините, у меня не было возможности забежать в Белый дом и лично проверить у президента, вправду ли он хочет, чтобы я убрала двух советских генсеков.

— Отчего же вы еще в ту пору не пришли с этим письмом к властям? — спросил Алекс.

— Так ведь не было причин! По крайней мере вплоть до гибели Рейфилда… Впрочем, о том, что его убили свои же американцы, я узнала лишь много позже. Когда Гарри был еще ребенком, на меня тоже организовали покушение. И я поняла, что нас предали. Пришлось пуститься в бега. Я потратила десятилетия на поиски правды и тех людей, которые несли ответственность за совершенное. Но пусть даже у меня нашлись бы доказательства, как могла бы я ими воспользоваться? Ведь я считалась русской шпионкой. Только Рейфилд, Симпсон и Картер Грей знали, что на самом деле я двойной агент. Ну пришла бы я с улицы с такими уликами — и что? Никто бы мне не поверил. Просто взяли бы да прикончили на месте. — Она помолчала, разглядывая ошеломленных людей. — Вы что, всерьез верите, будто ваши люди не пошли бы на такой шаг? — Она обернулась к Стоуну. — А вы вот его спросите.

— Леся, я вам верю, — сказал Стоун. — Потому что знаю, что все случилось бы именно так.

— Мы с Рейфилдом женились еще в Советском Союзе. Я в тот момент уже ждала Гарри. Сказать о нашем браке мы никому не могли — ни русским, ни американцам. И вынуждены были начать вторую жизнь, под новыми именами… пока наконец не осели в Америке. Рейфилд старался быть рядом, однако потом, когда Гарри был еще маленьким, ему пришлось оборвать с нами все связи: кто-то начал охоту. Рейфилд работал на свою родину, на американцев. А они взяли и убили его.

— Разве не проводили расследования? — поинтересовался Алекс.

— Какое мне дело до расследований, которые ни к чему не ведут? И какое мне дело до правды, если она погребена? Я просто хотела отомстить! — Леся взяла Финна за руку. — Мы оба хотели.

— А если пойти с этими уликами к властям? — предложил Алекс.

— Да, в самом деле, — поддержала Аннабель.

Стоун покачал головой:

— У нас нет стопроцентной гарантии, что руководство ЦРУ и тогдашний президент не подписывали этих приказов. Если все же подписали, то другие люди, которые до сих пор работают в правительстве, могут об этом знать.

— То есть нам надо пригласить их на танец… — медленно произнес Алекс.

— И больше нас никто не увидит, — хмуро прокомментировала Леся. — Посмотрите, что сталось с моим несчастным мужем.

— Если правда выйдет на свет, то не исключена и Третья мировая, — сказал Стоун. — С учетом состояния, в котором сейчас находится Россия, и подпорченного имиджа США в глазах всего света… Вряд ли русские снисходительно воспримут новость, что мы убили двух их руководителей, пусть даже это и привело к распаду Советского Союза.

— Что ты предлагаешь? — спросил Алекс.

— Надо добраться до Картера Грея, — ответил Оливер. — И сдается мне, я знаю один способ.

Стоун едва приступил к изложению плана, как проснулся мобильник Финна. Гарри выслушал, нажал кнопку отбоя и посмотрел на остальных. Лицо его побледнело.

— Это Мэнди. Дэвид не вернулся из магазина.

Леся негромко сказала:

— Его забрал Картер Грей. Для приманки.

Финн встал.

— Значит, всему конец. Пойду обмениваться на сына.

— С единственным возможным результатом: умрете вы оба, — возразил Стоун. — Грей никогда не оставляет свидетелей.

— Я обязан спасти сына! — отрезал Финн.

— Мы вернем его, Гарри, обещаю, — сказал Стоун.

— Каким образом?! — воскликнула Леся. — Мальчик уже у него в руках. Вы сами только что заявили: свидетелей он не оставляет!

— Придется, значит, на кого-то менять.

— И на кого же? — прищурился Рубен.

— Человека, потерю которого Картер Грей ни за что не допустит.

Леся подхватила мгновенно:

— Роджер Симпсон!

Финн тут же развернулся к Стоуну.

— И я знаю, как добраться до этой падали.

## Глава 86


Роджер Симпсон работал за письменным столом в своем кабинете, когда экран компьютера внезапно погас, а через секунду вернулся к жизни — на сей раз с фотоснимком.

Симпсон задохнулся от изумления. На экране возникло изображение Рейфилда Соломона. Как такое возможно?

Под снимком побежала строчка слов: «Надеюсь, ты узнал старого друга?»

— Что за?.. — выдавил Симпсон, озираясь кругом. — Что за хрень?!

— Что за хрень, что за хрень… — подхватил голос человека-невидимки, едва не заставив Симпсона свалиться со стула. Сенатор не знал, что звук исходит из беспроводного устройства, которое Финн спрятал, когда проник в его кабинет.

— Ты кто? Ты что?! — перепуганно залепетал Симпсон.

— Главное, что у тебя в компьютере заложена бомбочка.

— А?! — взвизгнул Симпсон, отрывая седалище от стула.

— И если ты сунешься на выход, она взорвется.

Сенатор немедленно плюхнулся на место.

— Мой кабинет совсем недавно проверяли…

— А ты сними заднюю крышку компьютера. У тебя ведь есть отвертка? Она в столе лежит, я специально проверил, когда здесь был.

— Ноя…

— Снимай, тебе говорят!

Трясущимися руками Симпсон достал отвертку, отвернул винты и, сняв крышку, выпучил глаза на установленную Финном коробочку.

— Эта штука создает в электронной начинке системного блока цепную реакцию, которая заканчивается взрывом. Кстати говоря, я вижу все, что ты сейчас делаешь, так что даже не пытайся обезвредить бомбу, не то я тебя разнесу на куски. Ты понял?

Симпсон медленно кивнул.

— Не клюй подбородком, а скажи вслух. Итак, ты понял?

— Да. Господи Боже, понял я, понял.

— Сейчас к тебе в офис заглянет один человек. Ты пойдешь с ним. Если вздумаешь привлечь внимание, я подорву устройство, и твой кабинет попросту исчезнет с лица земли. Попытаешься выкинуть какой-нибудь фокус на улице, рискнешь кого-то предупредить — умрет твоя жена. Это понятно?

— Вы похитили Донну?

— Твоя бывшая «Мисс Алабама» в полном порядке. На данный момент. Ситуация будет меняться в зависимости от уровня твоей покладистости. Понял?

— Да… — потерянно ответил Симпсон.

— Вот и славно. А сейчас возьми себя в руки и жди гостя. Он скажет твоим сотрудникам, что отвезет тебя в Лэнгли на совещание из-за какой-то экстренной ситуации, которая требует присутствия председателя Комитета по разведке. Ты подтвердишь, что так оно и есть. Ясно?

— Да…

Спустя несколько минут в дверь кабинета постучали. Еще через минуту бледный сенатор уже спускался на лифте в компании с одетым в черный костюм Стоуном. За рулем машины сидел Рубен. Когда автомобиль тронулся с места, Стоун снял солнцезащитные очки и посмотрел Симпсону в лицо.

— Привет, Роджер. Давненько не виделись.

— Разве мы знако… — Симпсон поперхнулся, не в силах вынести буравящий взгляд.

— Похоже, что я изменился все-таки не так сильно, как мне думалось, — кивнул Стоун. — По сути, все мои седые волосы и морщины появились в то время, когда я работал на тебя с Греем.

Запинаясь, Симпсон выдавил:

— Джон, умоляю, ты должен мне поверить! Я ничего общего не имел с тем, что случилось с тобой и твоей женой!.. А Джеки, — торопливо добавил он, — мы вообще взяли к себе! Мы очень ее любим!

Стоун локтем врезал сенатору под ребра.

— Мою дочь зовут Элизабет, а не Джеки!

— Девочку передал нам Грей. Он даже не сказал, что она твоя дочь… упомянул об этом совсем недавно!

— Короче, кто приказал меня ликвидировать?

— Не знаю, хотя есть кое-какие подозрения…

— Грей?

Симпсон медленно произнес:

— Возможно… Он напирал на то, что ты захотел выйти из «Трех шестерок». Ему это крайне не понравилось.

— Судя по всему, это мало кому понравилось… Отвечай: ты приказал убрать Андропова и Черненко?

Симпсон чуть не поперхнулся.

— Кто тебе…

— Отвечай!

— Так ведь это когда было! И потом, даже если бы я признал свое участие — а я не признаю! — все равно такой приказ был бы утвержден на самом высоком уровне.

— Да уж, конечно, ты не забывал прикрыть себе задницу. Между прочим, я разговаривал с Максом Химмерлингом незадолго до его смерти.

На левом виске сенатора запульсировала жилка.

— С Химмерлингом?

— Думаю, Грей его убрал, сообразив, что Макс все мне выложил. А Химмерлинг знал, в чьем чулане спрятаны скелеты.

— Он что, все-все тебе рассказал?! — заерзал Симпсон.

— Все, что мне требовалось, — негромко ответил Стоун. — Например, что приказ покончить со мной исходил либо от тебя, либо от Грея.

Симпсон почти утратил дар речи.

— И ты намерен сейчас меня убить?

— А вот это зависит от твоего поведения. — Стоун вновь надел очки и откинулся на спинку сиденья. — И от того, насколько Картер Грей ценит твою дружбу. Если он не клюнет на эту наживку, то ты потеряешь для меня всю свою пользу.

— Я же вот-вот стану президентом Америки! — выпалил Симпсон.

— Тем более.

## Глава 87


Симпсон медленно говорил в телефонную трубку. Его слова были заранее написаны на бумаге. На случай малейшего отклонении от сценария Стоун приставил к его виску пистолет.

— Картер, они требуют встречи, — сказал Симпсон натянутым голосом.

— Ты о чем? — раздраженно отозвался Грей. — Кто требует? Почему?

— Ты сам знаешь «кто»!

— Тогда скажи им, что если этот разговор записывается, я желаю им всяческих успехов при попытке его использовать.

— Чтоб тебе провалиться, Картер! Меня похитили!

— Ну хочешь, я наберу девять один один? Кстати, ты не подскажешь, где тебя держат?

— Они говорят, будто у них есть то, чего ты хочешь.

— Ах даже так?

— Им известно про Дэвида.

— И опять-таки я с грустью вынужден констатировать, что ни черта не понимаю из того, что ты говоришь.

— У них приказы за моей подписью! Те самые! Это-то ты понимаешь?!

— Не-а.

Симпсон гневно заявил:

— Картер, приказы утверждал ты!

— Я вновь не понимаю, о чем идет речь, но готов пойти на обмен.

— Да! Да! Меня на мальчишку!

— Нет. Мальчишку на бумажки.

— А я?!

— В смысле?

— Они мне голову свинтят!

— Печально слышать. Впрочем, ты и так уже прожил долгую и насыщенную жизнь. Итак, где пройдет обмен?

— Сукин сын!

Стоун отобрал трубку у Симпсона.

— Мы перезвоним и укажем место и время. А Симпсона добавим сверху в качестве бонуса. На кой ляд он мне сдался?

— Джон, я рад слышать твой голос. Ты хоть представляешь, как сильно ты начал мне мешать?

— Похоже, это я сделал целью своей жизни.

— Надеюсь, ты не устроишь там засаду?

— Тебе придется пойти на риск… также как и мне, между прочим.

— А если я не приеду?

— Тогда приказы на устранение Андропова и Черненко попадут в руки пяти человек из Вашингтона, ни одного из которых ты не можешь назвать своим другом. А потом мы отойдем в сторонку, пока уважаемый сенатор будет сдавать тебя с потрохами, чтобы спасти самого себя. Думаю, он прекрасно проявит себя в кресле свидетеля.

— Ты веришь, что кого-то сейчас интересует такая древность?

— Ладно. Если считаешь, что это все быльем поросло, можешь вообще не приезжать. Я разошлю документы кому надо, и мы посмотрим, как лягут фишки. Будь здоров, Картер, не кашляй.

— Стой!

Прошло несколько секунд полного молчания.

Наконец Стоун сказал:

— Кажется, я оглох. Ни черта не слышу.

— Ты где достал эти приказы?

— Какая тебе разница? Роджер их видел. И, судя по выразительной бледности его задумчивой морды, я бы сказал, что эти бумажки весят очень и очень много.

— Он всегда был склонен возбуждаться по пустякам. В отличие от нас с тобой. Ну да ладно, Джон, если ты действительно готов пойти на сделку, тебе придется подбросить мяса в суп. Я хочу исходник той записи, что ты сделал в инциденте с «Убийственной горкой».

— Руки прочь.

— О, нет-нет, дружок. Ты мне всю карьеру изгадил. Выкладывай оригинал. И не утруждайся копиями. Наша технология тут же определит, что к чему.

— А если я не соглашусь?

— Мне ведь не нужно озвучивать последствия?

Стоун бросил взгляд на Финна.

— Ладно. Я еще перезвоню и назову место и время. Приедешь туда лично, или все по нулям.

— В таком случае я хотел бы сам выбрать место встречи.

— Именно поэтому решать буду я. И еще: если с Дэвидом Финном что-то случится, ты живым оттуда не уйдешь.

— Джон, ты уже одряхлел. Зато со мной будет полсотни человек, которые столь же ловки, как и ты в свое время.

— Вычеркни одного. Месяц назад я пересекся с одним из твоих «ловких» подручных. Бывший «трехшестерочник», переквалифицировавшийся в шпиона.

Грей молча положил трубку и смахнул со лба каплю пота.

## Глава 88


Той же ночью Рубен, Калеб и Алекс перевезли Мэнди и детей в другое место, но лишь после того, как приняли самые строгие меры против «хвоста». Кроме того, они доставили туда и Лесю. Калебу поручили их оберегать и звонить в случае возникновения любых подозрительных обстоятельств. Затем Рубен с Алексом отправились готовиться к обмену Дэвида.

Когда они вернулись в подвал, Стоун тут же заявил, что непосредственное участие в обмене будут принимать лишь он да Гарри Финн.

— Оливер, — сказал Алекс, — не забыл «Убийственную горку»? Сколько там было ребят с автоматами?

— Сейчас преимущество на нашей стороне. — Стоун повернулся к Аннабель. — Впрочем, кто-то должен вывести Дэвида. Вы, мне кажется, вполне подходите для такой роли. По целому ряду причин. Как вам эта идея?

Между ними встал Алекс.

— Секундочку. Если нужен еще один человек, то им буду я, а вовсе не Аннабель.

— Она только выведет Дэвида из здания. Есть способ сделать это без стычки с Греем и его людьми. — Он вновь посмотрел на Аннабель: — Я знаю, что вы очень отважны. Но должен сказать, я бы никогда не стал просить вас об этом, если бы был иной путь. — Помолчав, он негромко добавил: — К тому же у вас нет причин мне помогать. Ведь я-то оставил вас в ту минуту, когда требовалась моя помощь.

Аннабель пару секунд смотрела на него, затем перевела взгляд на Алекса.

— Ничего страшного, вы подыскали отличную замену. Словом, я согласна. Где строим обмен?

За Стоуна ответил Финн:

— В Туристическом центре при Капитолии.

— Так ведь он еще не достроен! — вмешался Милтон.

— Поэтому нам и подходит, — сказал Стоун.

Финн решил объяснить подробнее:

— Компания, где я работаю, уже давно наметила этот центр в качестве мишени для попытки проникновения в Капитолий. Такие вещи мы выполняем по заказам Управления нацбезопасности, когда им надо протестировать качество охраны на том или ином объекте: в аэропортах, морских портах, на атомных электростанциях… В общем, в особо ответственных, стратегических точках.

— Но ведь Турцентр еще не открыт, — возразил Рубен. — Зачем службе нацбезопасности понадобилось проверить нефункционирующий объект?

— Да потому, что именно эта идея может прийти в голову террористам: атаковать сейчас, еще до полного ввода в строй. Туристический центр соединен туннелем с Капитолием и Библиотекой конгресса. Террористы могли бы попробовать нанести удар по этим объектам из-под земли. Я уже выполнил разведку и выяснил, что гарантированно могу попасть внутрь, а стало быть, и вывести оттуда сына.

— Когда? — вновь спросила Аннабель.

— Завтра вечером, — ответил Стоун.

Алекс покачал головой.

— Именно на завтра намечена учебная тревога — отработка мер гражданской обороны на случай террористический атаки. К нам в управление уже поступила заявка. Оливер, там будет дым стоять коромыслом. Машины «скорой помощи», полиция, пожарные, носилки с ранеными… Полный бедлам.

— Чем больше паники, тем легче уносить ноги, — заметил Стоун.

— Если вам дадут их унести. — Аннабель покачала головой. — По сути дела, вы вдвоем намерены идти на встречу с вооруженной до зубов бандой правительственных киллеров под началом безжалостного субчика, который сто очков вперед даст любому злому гению.

— Аннабель, у вас настоящий талант подводить итоги, — сказал Оливер.

— Откуда нам известно, что Грей не шлепнет Симпсона? Сделает вид, будто согласен на обмен, а потом выскочат его люди и положат вас всех без исключения, — заявил Милтон и, видя обращенные на себя глаза, пояснил: — Покрутишься возле Оливера, невольно станешь параноиком.

Стоун улыбнулся:

— Милтон, ты совершенно прав. Я охотно верю, что Грей мог бы убить Симпсона и потом свалил бы все на нас. Однако у меня есть вещица, которую он очень хочет получить. Он обязательно про нее спросит.

— Та улика, которой ты заставил его подать в отставку, — кивнул Алекс.

— И единственная подлинная причина, из-за которой он придет на «стрелку». Потому что те бланки с приказами напрямую компрометируют лишь Симпсона.

— То есть Грей заявится с кучей агентов, и обмен пройдет под дулами пушек. Отсюда вопрос: каким образом вы вытащите Дэвида и самих себя из переделки, когда Грей наконец получит то, чего добивается? — поинтересовалась Аннабель.

— Есть такой способ, — ответил Стоун. — И для этого нам понадобится ваша помощь.

## Глава 89


Для проникновения в Туристический центр «красная ячейка» Финна изначально собиралась использовать мощный тягач с прицепом, но от планов пришлось отказаться из-за инцидента с бестолковым Сэмом. С другой стороны, машина была полностью подготовлена, и когда Финн сообщил Стоуну ее технические характеристики, бывший оперативник из «Трех шестерок» кратко приказал:

— Забирайте. Эта штука нам сгодится.

Что Финн и выполнил без особого труда, коль скоро у него были ключи и беспрепятственный доступ к охраняемому складу технической базы.

Сейчас он вел машину по столице. Чем ближе подъезжал Финн к Туристическому центру, тем очевиднее становились меры подготовки к запланированной учебной тревоге по сценарию террористической атаки.

Он остановил грузовик у въезда на погрузочно-разгрузочный пандус и вылез из кабины. У него была подходящая форма и фальшивые, но убедительные на вид документы, которые не вызовут подозрений скучающего охранника. На КПП Финн показал накладную и распахнул заднюю дверь прицепа. Охранник бдительно осмотрел груз и даже снял сверху несколько коробок.

Финн прибыл на место в половине шестого, зная, что строители покинут площадку через полчаса из-за намеченной учебной тревоги; следующая смена придет на работу лишь утром. Обмен с Греем должен состояться ровно в полночь, о чем Стоун ему сообщит по телефону через два часа. Это позволит подготовить все необходимое для плана отхода и в то же время не даст Грею развернуть масштабные действия.

На соседней улице в припаркованной легковушке сидел Милтон с мобильником в руке. Если дело пойдет худо, ему полагалось вызвать полицию, ФБР, пожарных и вообще всех, кого можно. Поскольку эти службы сейчас находились в непосредственной близости, время их отклика должно быть минимальным. Рубен и Алекс также заняли позицию неподалеку и ждали сигнала от Стоуна.

— Ох, боюсь, придется мне повозиться, — сказал Финн охраннику. — Я должен не только разгрузить оборудование, но и распаковать его. А напарник как назло заболел.

— И сколько это займет времени? — спросил парень.

— Да, наверное, управлюсь не раньше полуночи.

— Тогда не теряй время без толку, — буркнул охранник. Он отвернулся и пошел прочь, не удосужившись предложить помощь.

Финн погрузил ящики с оборудованием на ручную тележку с электроприводом и покатил ее внутрь Туристического центра. В четырех ящиках имелись ловко замаскированные полости, откуда через несколько минут вылезли Стоун и Аннабель. Из третьего ящика они извлекли связанного Симпсона с кляпом во рту. Из четвертого Стоун и Финн достали оружие, в том числе снайперские винтовки, которыми Оливер пользовался еще в свою бытность членом «Трех шестерок». Финн бросил на них скептический взгляд.

— Вещицы вполне надежные, — заверил Стоун. — Несмотря на их… э-э… зрелость.

— Приборов ночного видения нет?

— Увы.

— А у людей Грея они точно будут, причем самые современные, — сказал Финн.

— Очень на это рассчитываю.

— Плюс бронежилеты последнего поколения.

— Я лично всегда целюсь в голову.

Связанного Симпсона сунули за ящик с потолочными панелями, и Финн повел Стоуна с Аннабель по лабиринту коридоров и внутренних комнат, большинство из которых еще не имели никакой отделки.

В одном из помещений Стоун остановился и взглянул вверх:

— Балкон?

Финн кивнул.

— Отсюда открывается вид на так называемый главный холл. Еще есть атриум, конгрессионный конференц-зал, выставочная галерея, театры и закусочные.

— Мне здесь нравится, — решительно заявил Стоун, разглядывая бетонный опоясок в половину человеческого роста, который выполнял роль балконного ограждения. — На местности всегда следует занимать доминирующие высоты. Ладно, теперь покажите мне, где тут ближайшая розетка.

Выполнив пожелание Стоуна, Финн провел товарищей сквозь серию дверей, которые выходили в длинный коридор.

— Вот это и есть пресловутый подземный туннель, ведущий в Капитолий. Сейчас, конечно, он наглухо закрыт.

— Тогда каким образом мы с Дэвидом сможем отсюда выбраться? — спросила Аннабель.

Финн понимающе кивнул и показал вверх:

— По вентиляционному коробу. Мы сами планировали им воспользоваться. Он выводит прямо в Капитолий. Я сейчас нарисую схему.

Финн вручил ей чертеж и обратил внимание Аннабель на другие точки, включая место выхода в крохотной кладовой.

— Совсем немного пройдете пешком и там увидите дверь наружу. Охраны нет, потому что сама дверь открывается только изнутри. Я уже пользовался этим путем, когда мы с напарником проводили разведку. Он еле-еле протиснулся, но у вас с Дэвидом габариты куда меньше, так что проблем не ожидаю.

Стоун посмотрел на Аннабель.

— Кстати, в частности, поэтому я вас и выбрал. Ни Рубен, ни Алекс ни за что бы там не пролезли. Конечно, Калеб и Милтон в этом смысле вполне годятся, но…

— Да поняла уже, — отмахнулась Аннабель. — Если мы влипнем в какую-то неприятность, то я хотя бы попытаюсь заговорить людям зубы.

— Алекс с Рубеном будут поблизости от того выхода. Если возникнет необходимость, Алекс сможет помахать своим удостоверением Секретной службы, чтобы провести вас с мальчиком через любые контрольно-пропускные пункты.

— Хорошо, Оливер, где конкретно мне надо ждать? — спросила Аннабель.

— Рядом с лазом в венткороб. Мы вам доставим Дэвида.

Она оглядела высоких и широкоплечих мужчин.

— Все это хорошо, но я не понимаю, как вы с Гарри сумеете пролезть внутрь вентиляции. Короче, каков ваш план отхода?

— Это уже наша забота, Аннабель, — улыбнулся Стоун.

## Глава 90


В течение следующих двух часов Стоун и Финн режиссировали будущие события этой ночи. Финн, настоящий эксперт по таким делам, в итоге был вынужден признать, что когда речь заходит о ликвидации тех или иных людей без необходимости сильно высовывать голову, Стоун побивает его по всем статьям.

Словом, они сделали все, чтобы подготовиться как можно лучше. Стоун позвонил Грею, затем они с Финном заняли позиции и принялись ждать. Стоун не сомневался, что Грей пришлет авангард с заданием разведать обстановку. Ну и, конечно же, через два часа появилась группа мужчин, которые принялись шарить по углам и вынюхивать, что к чему. Охранников у входа наверняка связали, а может, просто припугнули внушительными «корочками».

Затем пожаловал сам босс. Картер Грей выглядел более объемистым, чем обычно, и Стоун со своей снайперской позиции тут же понял почему: на Грее был бронежилет. Это ничуть не обескуражило Стоуна, — он действительно привык целиться в голову. Трудно выжить, когда у тебя выбиты мозги. Хотя кое-кто в Вашингтоне обходился прекрасно…

Грея сопровождал мужчина, кативший тележку с мешком. Он расстегнул «молнию» и помог мальчику вылезти. У Дэвида Финна были завязаны глаза, на голову ему надели шумозащитные наушники. Пошатываясь, паренек встал возле Грея, который с интересом изучал недоделанный интерьер главного холла.

— Что ж, — заявил Грей в пустоту. — Мы прибыли.

В помещение вошел Гарри Финн, тяня за собой лишенного дара речи Симпсона.

— Давайте сюда мальчика, быстро!

Грей жестом выразил легкое раздражение.

— Гарри Финн, отпрыск Леси и Рейфилда… Я смотрю, вы куда больше смахиваете на мать, чем на отца.

— Верните мне сына!

— А где бланки с приказами? Где моя запись?

Из кармана куртки Финн извлек документы и мобильник. Показал их на открытой ладони.

— Дэвид, иди ко мне.

Он подтолкнул Симпсона в сторону Грея, и сенатор рысцой одолел последние шаги. Когда он оказался на той стороне, его тут же развязали и освободили от кляпа.

Один из людей Грея толкнул мальчика к отцу. Финн обнял сына.

— Все в порядке, Дэвид, ты теперь со мной.

Он снял с ребенка наглазную повязку и наушники.

Грей вытянул руку:

— Ну, я жду. Быстрее.

Не сходя с места, Финн швырнул предметы торга к ногам Грея. Тот внимательно осмотрел документы.

— Трудно поверить, что они сохранились с той поры…

— Много чего сохранилось, включая мою мать, — заявил Финн, отводя Дэвида себе за спину. Он нутром чуял, что пальцы стрелков лежат на спусковых крючках.

Грей прослушал запись, сохраненную в памяти мобильника, затем отдал телефон помощнику. Тот вставил его в какое-то небольшое устройство, вновь включил воспроизведение и, прочитав результаты диагностики на жидкокристаллическом экране, сообщил:

— Это оригинал, с которого была сделана одна копия.

Грей с улыбкой убрал мобильник к себе в карман и взглянул на Финна:

— Как поживает ваша матушка?

— Вдовствует. Все благодаря вам.

Грей демонстративно осмотрелся.

— Джон, я знаю, что ты здесь! Не исключено, что ты притащил и свою разношерстную команду. Имей в виду: это место окружено и наглухо закрыто. Выдан строжайший приказ не вмешиваться ни полиции, ни ФБР, ни Секретной службе, ни кому бы то ни было еще. Так что на подмогу можешь не рассчитывать. Уверен, ты слышал, что снаружи сейчас проводят учебную тревогу; наверное, поэтому и решил устроить встречу здесь. Надеешься под шумок улизнуть… На самом деле ты просто гарантировал, что в случае стрельбы никто за пределами этого здания ничего не услышит. А если и услышит, то не придаст никакого значения.

И действительно, с улицы уже доносились завывания сирен, хлопки холостых выстрелов и взрывпакетов, как и полагается на учениях.

Грей взглянул на Финна.

— Да, Джон, ты можешь поблагодарить своего человека. Он убрал Бингема, Чинчетти и Коула. Между прочим, они входили в состав группы, высланной для твоей ликвидации. Ну да, они потерпели неудачу, однако все же сумели добраться до твоей жены. Коул уверял, что она получила именно его пулю, хотя Бингем был с этим не согласен. А ты знаешь, они ведь добровольцами вызвались. Похоже, не жалуют тебя люди, ох не жалуют…

Лишь тишина была ответом на язвительные колкости Грея.

Он выждал еще несколько секунд, затем присовокупил:

— А еще у меня есть для тебя сюрприз. Ты только посмотри, на кого я наткнулся по дороге сюда.

## Глава 91


У Финна больно сжалось сердце, когда он увидел двух подручных Грея, между которыми плелся Милтон.

Стоун, скрывавшийся за бетонным ограждением балкона, снял палец со спускового крючка. Обоих агентов он мог бы уложить за секунду, но беда в том, что он не знал, где находятся остальные члены группы Грея. Придется их как-то выманивать.

Финн негромко сказал:

— Дело сделано, все свободны.

Грей помотал головой:

— Э, нет, Гарри, все только начинается.

Он кивнул своим людям, сам при этом пятясь задом вместе с Симпсоном. Когда они достигли безопасной позиции, сенатор отважился выкрикнуть:

— Кстати, Джон, а ведь это я приказал тебя ликвидировать! Никто не смеет покидать «Тройную шестерку» по собственному желанию. Жаль только, в тот день не получилось тебя прищучить. Ну да ничего, терпение и труд все перетрут, а?

С балкона Стоун смотрел на то место, откуда вещал Симпсон. Сенатору хватило ума укрыться за толстой стеной. На секунду в сознании Стоуна образовалась одна сплошная лакуна… затем все как бы щелкнуло и встало на свои места. Его ждет работа, и ничто из слов Симпсона не может этому помешать. Он кинулся к электролебедке, которую они с Финном заранее установили.

Синхронно с ним Гарри толкнул сына вниз, выхватывая из-за поясного ремня пистолет и закрывая Дэвида своим телом. В следующий миг с потолка опустилась какая-то громадина — бетонный разграничительный барьер, который можно видеть на автострадах и который был заранее поднят под несущие балки.

Барьер точно встал на подготовленное место, в каком-то футе от Гарри с Дэвидом. От удара о пол тяжеленный кусок бетона едва не раскололся пополам, но отец с сыном немедленно за ним укрылись.

Оба подручных Грея нацелились было на Милтона, самую близкую и легкодоступную мишень, однако две пули из винтовки Стоуна поразили их насмерть.

От Оливера к распределительному щиту тянулся длинный электрошнур. Он нажал кнопку, и помещение погрузилось в темноту.

Стоун бегом поспешил с балкона. Он заранее запомнил число ступенек и места поворотов, поэтому мрак был ему не помеха. Он упал ничком на доску на шарикоподшипниках, найденную в кладовке, — такими досками пользуются автомеханики, чтобы забраться под днище, — и заскользил по полу главного зала в сторону Милтона. В принципе так они изначально собирались вытаскивать Финна с его сыном, но сейчас в непосредственной опасности оказался Милтон.

— Финн! Прикрой!

Тот немедленно открыл огонь.

Катясь по полу, Стоун несколько раз зажмурился, заставляя глаза привыкнуть к темноте. Он наткнулся на один из трупов и сдернул прибор ночного видения с пояса мужчины.

— Милтон!

— Здесь я… — слабым голосом отозвался тот.

Стоун включил ПНВ и бросил взгляд вправо. Действительно, там лежал Милтон, прикрывая макушку руками. На нем лежал второй убитый мужчина.

— Ты ранен?

— Нет.

Стоун стащил труп со спины друга и, взвалив Милтона на себя, покатился к лестнице на балкон, пока Финн доканчивал уже второй магазин, прикрывая их отступление.

Милтону Оливер сказал:

— Я отведу тебя к Аннабель. Вы с ней и Дэвидом будете выбираться по вентиляционному коробу, который тянется до Капитолия. Тесновато, но как-нибудь проскочите.

— Оливер, я не могу!

— Это еще почему?

— Да потому что я страдаю клаустрофобией!

Стоун вздохнул.

— Ладно, тогда пойдешь со мной.

— Только не по узким местам, — обеспокоенно предупредил Милтон.

— Да здесь все места уже узкие, — отрезал Стоун. — Ты видел, сколько народу притащил с собой Грей?

— Ну, дюжину…

— Значит, осталось только десять.

Следующий этап требовал небольшой пробежки по открытому пространству. Конечно, люди Грея сейчас следят за помещением по приборам ночного видения, однако Стоуну это было только на руку. ПНВ — отличная штука, но у него есть ахиллесова пята.

Стоун снял свои очки, замер на мгновение, затем вновь нажал кнопку на пульте. Повсюду вспыхнули ослепительные люстры, раздались болезненные выкрики и ругань. Когда на тебе прибор ночного видения, и вдруг в него попадает яркий свет, ты целую минуту не будешь видеть ничего, кроме горячих звезд.

Они с Милтоном бросились бежать.

Едва они успели укрыться, как люди Грея пришли в себя и открыли огонь многократно превосходящими силами. Финн с Дэвидом не могли высунуть нос из-за барьера. Быстро оценив ситуацию, Стоун схватился за электротележку с наваленным оборудованием для системы воздушного кондиционирования и, прячась за ней, добрался до Гарри с мальчиком. Пули агентов Грея рикошетом отлетали от металла.

Прикрываясь ящиками как щитом, беглецы переместились на относительно безопасную позицию и забрали Милтона, после чего вихрем пролетели коридор с целой серией дверей и, наконец, передали испуганного Дэвида в руки Аннабель.

Та увидела Милтона и воскликнула:

— Господи Боже, вы-то здесь что делаете?!

— Длинная история, а времени в обрез, — бросил Стоун. — Выбирайтесь с Дэвидом по вентиляции. Милтон пойдет с нами.

Финн обнял плачущего сына, и тот крепко-накрепко прижался к отцу.

Наконец Гарри мягко высвободился из объятий и приказал Дэвиду следовать за Аннабель.

— Ты должен помогать матери. Я вернусь, как только смогу.

— Отец, они же тебя убьют! Точно убьют!

— Сынок, мне доводилось бывать в переделках и похлеще, — ответил Финн, сумев выдавить улыбку.

Аннабель взглянула на Стоуна и, взяв его за руку, крепко пожала.

— Не вздумайте погибнуть, Оливер. Очень прошу.

Ей и Дэвиду помогли забраться внутрь вентиляционного короба. Затем Финн повел Стоуна и Милтона в другой туннель, проходивший параллельно первому. Он был предусмотрен на случай, если рабочим придется срочно эвакуироваться со стройплощадки, а выход через Туристический центр окажется по какой-то причине перекрыт.

Мужчины остановились перед запертой дверью. Стоун отстрелил замок, и Финн распахнул створки, открыв взгляду длинный коридор.

— Прямой путь до корпуса имени Джефферсона.17

Стоун кивнул.

— Калеб уже рассказал мне, как можно оттуда незаметно выбраться. Давайте, Гарри, вы первый, Милтон посредине, а я пойду в арьергарде.

Милтон подозрительно уставился в длинный сумрачный коридор.

— Оливер, ты уверен, что там безопасно?

— Ничуть не опасней, чем…

Он не понял, откуда вылетела пуля. Почти не услышал выстрела. Не увидел, как Финн вскинул пистолет и нажал на спуск. Даже не заметил падения снайпера.

Он видел только одно: выражение, застывшее на лице Милтона. Глаза его чуть расширились, словно от легкого удивления — и в следующую секунду Милтон упал на колени, не отрывая взгляда от Стоуна. Из его рта заструилась кровь. Он успел лишь выдохнуть одно слово:

— Оливер?..

Потом Милтон Фарб повалился ничком, с размаху ударившись лицом о бетонный пол. Тело пару раз вздрогнуло, и он замер; вокруг широкого отверстия в спине начало расплываться темно-красное пятно.

Стоун множество раз видел подобные раны, и все они были смертельны.

Милтон погиб.

— Господи…

Стоун опустился на колени, поднял тело друга на руки, перенес в угол и бережно положил на пол. Он прикрыл веки слепых глаз и скрестил маленькие, худые руки на груди. Поднялся, побелевшими пальцами стиснул оружие и зашагал мимо Финна, не бросив ни слова. Но шел он отнюдь не к безопасности. Стоун направлялся обратно в Туристический центр.

В дальнем конце коридора Гарри Финн видел дверь в корпус имени Джефферсона, за которой лежала свобода. Сын уже спасен. Если сейчас уйти, то очень скоро они встретятся. Его часть драки закончена. Джон Kapp убил его отца, разве он ему чем-то обязан?

Да всем обязан. Он спас меня, мать и моего сына. Я обязан ему всем.

Финн перехватил винтовку поудобнее и бросился догонять Оливера Стоуна.

## Глава 92


Той ночью в битву отправился уже не тихий и пожилой кладбищенский сторож по имени Оливер Стоун, а машина для убийств, именуемая «Джон Kapp» — лет на тридцать моложе, с полным комплектом тех навыков и запасов ярости, которые появляются, когда целая жизнь посвящена уничтожению других людей, да еще способами, которые большинству простых граждан и в голову прийти не могут. И той ночью он применил каждый из этих навыков. Казалось, впрочем, что делом заправляет некая высшая сила. Пули, которые не раз должны были оборвать его жизнь, пролетали мимо. Возможно, действительно пришло время для справедливости. Конечно, обо всех этих вещах он задумался много позже. В ту ночь он просто убивал. Недостроенный Туристический центр стал красным от крови. Финн уложил еще только одного человека, зато Стоун снял шестерых, причем в двух случаях его выстрелы были сделаны с таких неимоверных позиций, что у Финна челюсть отвалилась. Он никогда не слышал о подобном и не мог взять в толк, каким образом Стоуну это удалось. Создавалось впечатление, что он управлял пулями силой воли.

Что касается самого Стоуна, то у него имелось совсем иное объяснение, как и почему они живы. Разумеется, люди Грея были моложе, физически крепче, быстрее и натренированнее. К тому же в нынешние времена у них было принято начинать атаку лишь в том случае, когда гарантировано многократное численное превосходство над противником. Каждый из этих людей успел убить тысячи человек — вернее, поразил соответствующие мишени. В ходе учебных занятий.

Но все меняется, когда дело доходит до реальной ситуации. Если присовокупить Вьетнам, Стоун, вероятно, убил больше врагов, нежели все люди Грея, вместе взятые. А когда действуешь в меньшинстве или вообще в одиночку, твои навыки лишь полируются.

Когда упал последний агент, Финн и Стоун покинули поле битвы через аварийный выход, достигли корпуса имени Джефферсона и вышли наружу. Тело Милтона его старый друг нес на своих плечах. Пока Стоун таился в кустах, Финн ухитрился стащить запасной комплект униформы санитара из кареты «скорой помощи», которая стояла возле эпицентра учебной террористической атаки. Затем неподалеку от библиотеки ему посчастливилось увидеть санитарную машину, где из замка зажигания торчала связка ключей. Через несколько минут Стоун и Финн положили тело Милтона на каталку, накрыв лицо простыней. Благодаря царившему вокруг хаосу никто не смог бы отличить настоящий труп от учебного. Словом, еще через несколько секунд Стоун сел в заднюю часть салона, и Финн, включив проблесковый маячок на крыше, повел машину прочь.

Финн посмотрел в зеркало заднего вида. Свесив голову, Стоун сидел возле тела своего товарища. Он и сам вышел из битвы не без некоторых потерь. Пуля пробила ему правую руку, оставив по себе кровоточащую рану. Еще одно попадание, пришедшееся, правда, вскользь, сорвало кусок кожи с левого виска. Оливер, кажется, этого даже не заметил. Финну пришлось остановиться и сделать ему перевязку из запасов, которые находились в санитарном автомобиле… а Стоун не отрываясь смотрел на тело своего друга.

Он откинул простыню, взял в руку еще теплую ладонь Милтона и сжал ее. Потом начал что-то бормотать, и Финн, даже не разбирая слов, инстинктивно понял:

— Прости, Милтон, прости…

По обветренному лицу Оливера покатилась слеза и упала на простыню.

Финн не хотел мешать в такой очень личный момент, однако выбора не оставалось.

— Куда нам его везти?

— Домой. Мы доставим его домой, Гарри.

Бросив машину примерно в трех кварталах поодаль, они перенесли тело Милтона по задним дворам и наконец попали в дом. Стоун бережно уложил Милтона в постель и обернулся к Финну.

— Оставьте меня…

Тот уважительно кивнул и вышел в коридор.

На долю Стоуна выпало больше душераздирающих потерь, чем того заслуживает человек. Он принимал их стоически, пытаясь не замыкаться в прошлом. И все же сейчас, когда он смотрел на тело товарища, из темноты на него хлынула волна воспоминаний о каждой личной трагедии.

Очень редко Оливер Стоун позволял себе плакать без стеснения. Скорбь его была так велика, что колени сделались ватными, и он лег на пол, свернувшись в тугой клубок, как маленький ребенок. Легионы кошмаров, которые скопились в нем за прошедшие десятилетия, внезапно нашли себе выход подобно воде, обрушившейся из разбитой плотины.

Минут через тридцать в нем уже не осталось слез. Стоун поднялся и погладил щеку мертвого друга.

— Прощай, Милтон…

## Глава 93


После обмена Грей и Симпсон быстро покинули территорию Капитолия.

Симпсон спросил:

— Как скоро ты рассчитываешь узнать, что Kapp и сын Леси мертвы?

— Думаю, вот-вот… А я, честно говоря, не ожидал, что у тебя хватит нахальства признаться Карру, что именно ты отдал приказ на его ликвидацию.

— Хотелось, чтобы он сдох, зная, что к чему.

— И все же я не стал бы такое делать, — покачал головой Грей.

Симпсон попросил его показать бланки старых приказов. Разглядывая их, он заявил:

— Мир стал много лучше благодаря нам.

— Согласен. Два мертвых советских лидера. Мы расчистили путь для мирной жизни.

— Хотя так и не получили заслуженного признания.

Грей пожал плечами.

— Потому что эти распоряжения не были завизированы наверху. Мы взяли ситуацию в свои руки.

— Таково бремя любого патриота… Ладно, что сейчас?

— Документы и сотовый телефон будут уничтожены.

Грей забрал бумаги у Симпсона.

— А что там записано на этом мобильнике? Я даже ничего не услышал.

— Вот и радуйся, Роджер. В противном случае мне пришлось бы и тебя ликвидировать.

Симпсон ошеломленно застыл.

— Да ты шутишь…

— Разумеется, — соврал Грей.


В четыре часа утра Картеру наконец доложили новости: все его люди погибли, Kapp и Финн скрылись. Судя по всему, смертоносная машина по имени Kapp не потеряла былых навыков. Грей немедленно позвонил Симпсону.

— Итак? — вальяжно спросил сенатор.

— Да, Роджер, все получилось согласно нашей задумке. Kapp и Финн мертвы. В новостях об этом никто и не заикнется. Мы примем нужные меры.

— Великолепно. Что ж, наконец-то мы можем оставить прошлое прошлому.

Грей повесил трубку. «Ну-ну…»

В тот же день он встретился с президентом, перед этим отдав распоряжение «простерилизовать» Туристический центр.

Главнокомандующий не был приятно удивлен минувшими событиями.

— Что за чертовщину вы устроили прошлой ночью? Мне доложили, что там обнаружены многочисленные следы крови и все признаки масштабной перестрелки.

— Сэр, нам удалось обнаружить Джона Kappa и сына Леси в Туристическом центре.

— Господи, так ведь это в центре Капитолия!

— Я не знаю, как им удалось туда просочиться, но таковы факты. Мы получили сообщение от осведомителя, направили туда подразделение спецназа, и в результате произошло крайне напряженное боестолкновение.

— И что в итоге?

— Все угрозы сняты, — туманно ответил Грей.

— А у нас? Есть потери в личном составе?

— К сожалению, да. Семьи уже поставлены в известность.

— Где тела?

— Переправлены за пределы США для последующего тайного захоронения. Сэр, мы вынуждены держать этот инцидент в строгом секрете, иначе пресса поднимет жуткий вой.

— Послушайте, Картер, я все-таки президент. И хочу знать, что все это значит. Немедленно!

Грей откинулся на спинку кресла. Конечно, он этого ожидал и заранее положил бланки с приказами в карман. Сотовый телефон уже уничтожен, однако эти документы слишком важны. И в первую очередь потому, что на них не стоит его подпись.

Президент ознакомился с приказами.

— Роджер Симпсон?

Грей кивнул.

— Разрешите доложить вам всю историю этого дела, сэр.

Его слова представляли собой почти полную ложь, однако Грей излагал ее с таким апломбом и убежденностью, что когда президент, в свою очередь, откинулся на спинку кресла, было ясно, что он принял все изложенное за чистую правду.

— И что же получается насчет роли Леси и Рейфилда Соломона? — спросил он. — Ведь его выставили изменником. Так ли оно на самом деле? Если нет, мы должны его реабилитировать.

Грей поколебался пару секунд.

— Я не могу со стопроцентной уверенностью утверждать, что он предал свою страну, сэр.

— Тем не менее вы доложили мне, что он был ликвидирован. Вы сами назвали его предателем!

— В ту пору мы в этом не сомневались. Сейчас, однако, в свете открывшихся обстоятельств… Мне придется организовать дополнительное расследование.

— Да, Картер, считайте, что таков мой приказ. Если выяснится, что этот человек был невиновен, мы исправим ошибку, вы меня понимаете?

— Так точно, сэр. К тому же Рей Соломон был мне другом.

— Господи Боже, два советских премьера умерщвлены нашей страной… Поверить невозможно!

— Да, сэр. Как снег на голову.

— Вы что, хотите сказать, что сами об этом не знали? — резко отреагировал президент.

Грею пришлось тщательно подбирать слова:

— В ту пору главенствовал совсем другой подход. У нас имелись доказательства, что Советы время от времени замышляли покушения на американских президентов, однако наши контрмеры свели их попытки на нет. Правду нельзя было разглашать, поскольку она могла привести к ядерной войне. У нас никогда не было официальных планов по устранению членов советского руководства, однако в остальных аспектах «холодная война» велась по всем фронтам.

— Так кто же, черт побери, все-таки приказал ликвидировать Андропова и Черненко?

— Приказы проходили не через меня.

— И что получается? Роджер Симпсон, который, как я понимаю, в то время был всего лишь куратором оперативных разработок, принял подобное решение самостоятельно?!

— Нет, сэр, ни в коем случае. Он никогда бы не осмелился пойти на подобный шаг по собственной инициативе. Должно быть, он получил соответствующие указания по другим каналам, которые шли на самый верх.

— И эти каналы каким-то образом обходили вас? Почему? Ведь он был вашим подчиненным, верно?

— Не во всех случаях, сэр. Более того, я не скрывал моих личных убеждений по поводу устранения глав иностранных правительств. Существовал президентский указ, который ставил все такие мероприятия вне закона, и я здесь проводил жесткую границу.

— Что ж, пожалуй, мне следует побеседовать с Роджером напрямую.

— Сэр, я не уверен, что такой шаг полностью обоснован. Ведь он сам нацелился занять высший пост в Белом доме. Если вы начнете расследование, информация просочится в прессу. В наши дни мало что удается сохранить в полном секрете.

— Чертовы правдолюбцы! Да, это мне хорошо известно…

— И что может ответить сенатор Симпсон? На этих документах стоят его подписи. Он заявит, будто покушения были затребованы кем-то сверху. Не исключено даже, что он решит заодно инкриминировать и вашего покорного слугу. Вряд ли возможно его за это винить. Впрочем, дело прошлое. Да, были убиты два человека. В нарушение законов? Не исключено. Но вот вопрос: оправдывает ли результат примененные средства? По-моему, в данном случае человечество согласится, что так оно и есть. Предлагаю не будить спящую собаку. Господин президент, как говорится, не буди лихо…

— Я обдумаю ваши слова, Картер. Меж тем прошу держать меня в курсе дальнейших событий.

— Есть еще одно, сэр…

— Да?

— Я хотел бы вернуться к прежней работе. На пост руководителя разведслужбы. Чтобы вновь служить родной стране.

— Что ж, как вам известно, должность в настоящее время вакантна. Можете занять ее, если таково ваше желание. Вряд ли сенат будет сильно возражать против кандидата, награжденного «Медалью свободы».

Они обменялись рукопожатием.

— Я ценю вашу сегодняшнюю откровенность, Картер. Вы — настоящий патриот. Побольше бы таких людей, как вы.

— Я лишь исполняю свой долг, сэр.

На самом деле, коль скоро Kapp по-прежнему представлял собой угрозу, Грею хотелось окружить себя как можно большим числом вооруженных людей.

— А знаете, Картер, по-моему, из вас вышел бы отличный президент.

Грей рассмеялся.

— Благодарю вас, сэр, но я не думаю, что обладаю для этого нужной квалификацией.

Он умолчал о том, что в глубине души считал себя слишком квалифицированным для такой работы. Кроме того, его больше влекла должность, дающая реальную власть. Все, на что способны президенты, — это объявить кому-нибудь войну, а такое происходит слишком редко. В остальном они беспомощны — так по крайней мере полагал Грей.

Он покинул Белый дом и сел в вертолет. Когда машина поднялась в воздух, Грей подумал, что ему следовало бы испытывать радость, возбуждение от чувства победы. Увы. Если на то пошло, он с трудом мог припомнить, когда в последний раз переживал столь глубокую депрессию.

## Глава 94


Оливер Стоун не присутствовал на похоронах Милтона. Калеб был потрясен настолько, что Алексу и Аннабель пришлось поддерживать его под руки. Что же касается Гарри Финна, то он, несмотря на все свое желание, был вынужден до сих пор прятаться вместе с семьей.

Алекс позвонил начальству и узнал, что его неприятности словно ветром сдуло.

— Понятия не имею, что произошло, — признался шеф. — И, если честно, не хочу выяснять.

Неделей позже все собрались в квартире Калеба, чтобы почтить память Милтона. Пришел и Финн вместе с Лесей.

— Слушайте, я сам себе не верю, что Оливер не появился на похоронах, — сетовал Рубен, уставившись в стакан с пивом. — Сам себе не верю, — горько повторил он.

Аннабель повернулась к Алексу.

— Вестей от него до сих пор нет?

Тот помотал головой.

— Гарри, вы были последним, кто его видел. Он хоть что-нибудь сказал, где собирается укрыться? Или что планирует делать дальше?

Финн пожал плечами.

— Мне известно только, что в смерти Милтона он винит себя одного.

Калеб гневно вмешался:

— А газеты пишут, что Картер Грей вновь станет главой разведслужбы! Нет, как вам это нравится?! Мы отлично знаем, что он натворил. Знаем, да только доказательств у нас нет…

Калеб обмяк в кресле и уставился на фотографию Милтона, которую поставил на каминную полку. Слезы текли по его щекам.

— Мне с семьей каким-то образом придется покинуть страну, — сообщил Финн. — Грей не остановится, пока всех нас не сцапает.

— Не думаю. Пришло время раз и навсегда покончить с этой глупостью.

Глаза всех присутствующих синхронно повернулись к Лесе, которая сидела в углу.

Из своей сумочки она извлекла предмет, непривычно выглядящий в руках пожилой женщины. Это был плюшевый медвежонок.

— Любимая игрушка моей внучки. Я подарила ее, когда Сузи была еще совсем крохотной.

Все молча смотрели на старушку, явно задаваясь вопросом, в порядке ли у нее с головой.

— Сузи разрешила мне сделать вот это… — Леся достала из кошелька крохотный перочинный ножик, перерезала нитки на шве медвежонка и из образовавшейся полости извлекла небольшую коробочку. — Эту шкатулку мне сделал один мастер, еще в России. — Она вынула ключ, открыла замок, и все увидели электронное устройство размером с ноготь большого пальца. В нем имелся USB-разъем. — Компьютер найдется?


На экране возникло изображение маленькой, скудно обставленной комнаты. За деревянным столом сидели четыре человека. Гораздо более юные Леся и Рейфилд Соломон находились по одну сторону, а напротив сидели молодой Роджер Симпсон и еще один мужчина, который с тех пор почти не изменился.

— Картер Грей… — пробормотал Алекс.

Леся кивнула.

— Рею пришла в голову мысль тайком записать встречу. Как вы понимаете, нам поручали исключительно серьезное дело.

За столом шло обсуждение деталей покушения. Очевидно, Андропова уже не было в живых, поскольку говорили только про Константина Черненко — последнее препятствие на пути Горбачева к власти.

— Рей и Леся, в прошлый раз вы великолепно справились с задачей, — сказал Грей. — Никому и в голову не пришло, что Андропов скончался не по естественным причинам.

— Есть яды, которые не оставляют после себя следов, — заметила Леся. — К тому же в руководстве Советского Союза нашлись и такие, кто не был опечален уходом злосчастного Юрия.

— Думаю, по Черненко тоже плакать не станут, — кивнул Симпсон.

Вмешался Грей:

— Но торопиться не надо. Следует повременить не менее года. Это даст нам возможность подготовиться и уменьшит вероятность возникновения подозрений.

— Кстати, если подождать, яд может и не понадобиться. Вероятно, Константин самостоятельно оправдает наши надежды, — заметил Соломон. — У него плохо со здоровьем.

— Тем более. В общем, ждем год, — распорядился Грей. — А если к тому времени он будет еще жив, вы с Лесей примете меры…

— Директор и президент точно в курсе? — спросил Соломон.

Ответил Симпсон:

— На все сто. Они убеждены, что развал Советского Союза принципиально важен для судеб мира. Ну и, как вы знаете, с советской стороны найдется немало людей, которые хотят того же самого.

Грей расцвел в улыбке.

— Вы настоящие герои! — Обращаясь к Лесе, он добавил: — Ваш переход на нашу сторону стал поворотным пунктом. Если между США и тем, что останется от Советского Союза, когда-либо возникнет подлинный мир, он в значительной степени будет обусловлен именно вашим участием. И хотя этот факт никогда не удастся предать огласке, вы достойны вечной благодарности вашей новой родины. Мне поручено передать вам слова президента, в которых он выражает свою искреннюю благодарность за все то, что вы сделали для Америки.

Кадры шли еще несколько секунд, после чего запись кончилась.

Леся сказала:

— В жизни не видела других людей, которые могли бы врать так ловко, как ваши Картер Грей и Роджер Симпсон. Я в сравнении с ними просто жалкий любитель.

— Почему вы нам раньше этого не показывали? — потребовал Алекс.

— Например, в тот день, когда мы узнали про те письменные приказы? — добавил Финн.

— Только глупец раскрывает карты при первом заходе. Всегда надо иметь что-то про запас. Пленку я спрятала, а потом перенесла запись на это устройство, вложила его в медвежонка и дала Сузи.

— Господи, сколько людей погибло! Милтон убит… — вновь стал причитать Калеб.

— Тут я ничего поделать не могла, — без обиняков отрезала она. — Если бы мы отдали им все без исключения, то что бы сейчас было с нами?

— Как вы намерены поступить с записью? — спросил Алекс.

— Хочу встретиться с Картером Греем.

— Что?! — подскочил Финн.

— Потолкую с ним лицом к лицу.

— А если он не согласится? — прищурился Алекс.

Леся усмехнулась:

— Вы только дайте мне поговорить с ним по телефону…

## Глава 95


— Давненько мы не виделись, Леся, — промолвил Грей, сидя по ту сторону стола. Они с Лесей находились в одном из мотелей Фридериксбурга. — Должен признаться, вы изменились.

— Чего не скажешь про вас, если присмотреться к последним событиям.

— По телефону вы упомянули, что владеете некой важной для меня вещью.

— Я знаю, что ваши холуи поджидают за этой дверью. Ваши привычки мне давно известны.

— Ну разумеется, в моей работе приходится принимать меры предосторожности… И все же, что именно вы хотели мне показать? Учтите, я человек занятой.

Леся открыла крышку ноутбука, который принесла с собой. Грей смотрел не шевелясь, пока не погас экран, затем перевел взгляд на Лесю.

— Запись была идеей Рейфилда?

— Да.

— Но если он подозревал правду, то почему пошел на выполнение приказа?

— Он был предан своей стране. В отличие от вас. А еще им двигало стремление защитить меня. Он знал, насколько я уязвима. У него по крайней мере имелась защита, ведь он был американцем.

— Леся, то, что случилось с вами и Рейфилдом, всегда вызывало у меня самое глубокое сожаление. Во многих смыслах он был моим лучшим другом.

— Он верил вам, Картер. Я-то, конечно, нет, но вот он… Лишь этот ваш Симпсон вызывал у него отторжение.

— Да, Рейфилд хорошо разбирался в людях. — Грей подался вперед, желая наконец выложить правду. — Леся, приказ о его ликвидации исходил не от меня. Это дело рук Роджера. Я бы никогда не пошел на такое в отношении Рейфилда. Никогда. Когда мне сообщили о его смерти, я был в бешенстве… но ничего не мог изменить. Все усилия приложил, чтобы убрать имя Рея со «Стены позора» в Лэнгли, однако Роджер сумел и здесь все очень ловко обставить. Он сочинил весьма убедительную историю о предательстве Рея. И коль скоро сам Рей был уже мертв и не мог выступить в свою защиту, у меня были связаны руки.

— Мне не нужны ваши объяснения, Картер. Что сделано, то сделано. Мужа не вернуть.

— Зато результат был достигнут. Уж вам-то это должно быть понятно как никому другому. Рей бы тоже с этим согласился.

— Ну конечно. Только он мертв. И его имя в родной стране стало синонимом изменника. Он умер ради нее, а его называют предателем.

— Я бы без колебаний воспользовался любой возможностью… Увы, меня загнали в угол. Если бы я указал на Роджера, то тем самым подставил бы и себя. Может, он и бесчестен, но отнюдь не глуп.

— То есть вы не решились подставиться ради спасения репутации «лучшего друга»? Не рискнули ради него карьерой? Возможно, Рейфилд был вашим лучшим другом, но вот вы явно не были другом ему.

— Да, я признаю, что был слаб: мой эгоизм не позволил мне сдаться властям ради Рея.

— Вот именно, — сухо кивнула она. — Ваше политическое руководство не давало «добро» на убийства. Все натворили вы с Симпсоном и еще горсткой каких-то прихвостней. Я понимаю, что вы не станете отвечать, но такова правда. У меня было несколько долгих десятилетий на обдумывание.

Леся откинулась на спинку кресла, не сводя с него глаз. Обычно столь уверенный в себе, Грей сейчас заметно поблек.

— Роджер опасался, что если Рей узнает о его самоуправстве, то не станет его покрывать. В том-то и дело, что Рей на это пошел бы. Независимо от того, насколько сам бы при этом пострадал.

— Так оно и есть. Мой муж был честным человеком. И тем не менее его убили, а Роджер Симпсон сделал неплохую карьеру — стал сенатором.

— Леся, вы сами знаете, какая в ту пору была обстановка.

Она заставила его замолчать, пренебрежительно отмахнувшись.

— Да ничем она не отличается от сегодняшнего дня! Ничто не изменилось, кроме имен. И люди, которые играют в такие игры, всегда одни и те же. Трезвонят о благих намерениях, о том, что мир надо улучшать… Чушь собачья! У них в головах только власть и желание защитить свои собственные интересы. Так всегда было и так всегда будет!

Грей откинулся на спинку кресла.

— А чего вы хотите? Думаю, за эти, как вы выразились, «долгие десятилетия обдумывания» у вас уже созрел ответ?

— О, разумеется, я точно знаю, чего хочу… Сукин ты сын, этого момента я ждала тридцать лет! Так что теперь заткнись и слушай. А потом ты сделаешь все именно так, как я тебе прикажу!


Когда она закончила, Грей встал.

— Могу ли я надеяться, что получу оригинал пленки и все существующие копии в обмен на то, что вы от меня требуете?

— Ни в коем случае. Получишь лишь мое слово, что записи я заберу с собой в могилу. Вы с Симпсоном вообще должны радоваться, что так легко отделались. Я могла бы уничтожить вас обоих — и была бы только счастлива. С другой стороны, я человек, который думает и о других вещах помимо собственного счастья. Вот что спасает вашу с Симпсоном шею. А сейчас уходи. Не желаю тебя больше видеть… Кстати, можешь передать от меня кое-какую весточку нашему славному сенатору.

— Что конкретно я должен ему сказать?

— Поговаривают, что он планирует стать президентом…

— Да, он действительно намерен выдвигаться на выборах.

— Так вот скажешь ему: пусть меняет планы. Если, конечно, ему не хочется объяснять содержание этой записи американскому народу. Так и передай.

— Хорошо, передам. Прощайте, Леся. Я знаю, сейчас уже поздно так говорить, но мне действительно очень жаль…

Небрежным взмахом руки она отослала прочь человека, который в самом скором времени вновь собирался стать главой разведывательной империи Америки.


Фотографию Рейфилда Соломона сняли со «Стены позора» в Лэнгли под надуманным предлогом в духе рубрики «Появились новые факты». А в ЦРУ, как известно, все факты принято засекречивать. Не исключено, что лет через сто академические ученые смогут с ними поработать.

Соломон посмертно получил высшую награду ЦРУ за оперативную деятельность, и уже никогда впредь его имя не будет упоминаться в одном предложении со словом «предатель».

Леся Соломон была награждена «Медалью свободы»: единственный случай в истории, когда такой чести удостоилась бывшая русская шпионка. Причины опять-таки были засекречены, хотя на сей раз новость облетела всю нацию. У нее даже взяли интервью, в котором Леся превозносила прогресс в российско-американских отношениях. Свою речь она завершила словами, что жалеет лишь об одном: что ее героический супруг, столь много сделавший для окончания «холодной войны», не дожил до этого счастливого дня. Затем она наотрез отказалась от всех прочих выступлений и вновь исчезла с горизонта.

Ничего удивительного, что кандидатура Грея на пост шефа разведки под фанфары была утверждена сенатом. Теперь он ежедневно прибывал на работу в виргинский офис на борту вертолета, который забирал его из крайне уединенного, охраняемого особняка в штате Мэриленд. Его жизнь опять оказалась заполнена тайными операциями и сложными решениями, которые определяли судьбы мира. Одно слово из уст Картера Грея, и народ начинал трепетать — так, во всяком случае, поговаривали в коридорах власти.

Вместе с тем люди, знавшие его хорошо, видели, что Грей изменился. Уже не было того невероятного апломба, той ошеломляющей самоуверенности и абсолютной нетерпимости к просчетам, которые он выпячивал на первый план все предшествующие годы. Теперь он время от времени отрывался от работы и просто сидел, уставившись взглядом в стену кабинета, держа в руках старую фотографию. Никто из подчиненных не мог сказать, что на ней изображено, потому что Грей всегда запирал этот снимок в личный сейф.

На потертой карточке он видел самого себя в компании с Лесей и Рейфилдом Соломоном: молодых, счастливых и полных энергии. Они увлеченно работали и зачастую шли на страшный риск, чтобы миллиарды обитателей планеты могли жить в мире и спокойствии. Чувствовалось, что этих людей связывает дружба, если не сказать — любовь. Иногда Картер Грей, глядя на снимок, ронял слезы.

## Глава 96


Минуло полгода; от Оливера Стоуна так и не пришло ни одной весточки. Калеб вернулся к библиотечной работе, однако книжные раритеты уже не приносили ему прежнего удовлетворения. Рубен опять стал грузчиком и, приходя домой, сидел вечерами с банкой пива в руке, хотя никогда не позволял себя сделать и глотка. Потом он выливал содержимое в раковину и ложился спать.

После гибели одного из членов и исчезновения лидера «Верблюжий клуб» казался де-факто распущенным.

Гарри Финн вновь занялся операциями по заказам Управления национальной безопасности. Благодаря ультимативному требованию Леси и тем уликам, которые находились в ее руках, было очевидно, что Картер Грей уже не осмелится сделать хоть что-нибудь против его семьи или самого Финна. Кроме того, все понимали, что Гарри никогда не окажется на скамье подсудимых за убийство трех мужчин и покушение на Картера Грея.

При всем при этом Финн не обладал характером прожженного убийцы, а посему мучился угрызениями совести. В конечном итоге он написал рапорт с просьбой предоставить ему шестимесячный отпуск. Все это время он не расставался с семьей, всякий раз вызывался отвезти детей в школу или спортивные секции, а по ночам не выпускал жену из объятий. Связь с матерью он поддерживал, однако она наотрез отказалась переехать жить к ним в дом. Ему-то хотелось поближе узнать ее, но так, чтобы не было никаких секретов и смертоубийственных планов; увы, Леся, судя по всему, этого не желала. Если Финн и страдал от таких отношений, внешне он ничего не показывал.


Аннабель имела все возможности покинуть Вашингтон и до конца своих дней прожигать миллионы Бэггера, однако этого она делать не стала. Они с Алексом дали исчерпывающие объяснения насчет Бэггера и Пэдди Конроя, хотя Аннабель и забыла упомянуть про многомиллионный куш. Удовлетворив любопытство следователей, бойкая леди организовала очередную аферу. На сей раз ее мишенью стала церковь, которая владела домиком Стоуна. Аннабель убедила их, что является его дочерью, и предложила свои услуги по содержанию кладбища в образцовом порядке на время отсутствия отца, который, как она заверила, нуждался в отпуске.

Аннабель привела коттедж в презентабельный вид и обставила его новой мебелью, при этом старательно сохранив вещи Стоуна. Затем она переключилась на могильные участки. К ней часто наведывался Алекс, в меру сил помогая. После работы они взяли себе в обычай сидеть на крылечке коттеджа и болтать.

— Поразительно, что ты сотворила с этим местом.

— Хороший костяк — залог красоты.

— Ты про людей или про кладбища? Слушай, ты как долго вообще собираешься здесь жить?

— У меня никогда не было настоящего дома. Помнится, я не раз подшучивала над Оливером, что он, дескать, обитает на кладбище, но знаешь, мне тут нравится.

— А давай махнем в город? Покатаемся, всякое такое… Если, конечно, ты не против…

— Сначала ты меня спасаешь, а потом зовешь на свидание? Личный коп с полным набором услуг.

— Работа такая.

— Ага… Если ты не забыл, я и закон находимся по разные стороны баррикады. Вот мой жизненный лозунг.

— А давай считать, что ты вышла на пенсию?

— Давай, коли хочешь…

Редкий случай, когда в словах Аннабель не звучало полнейшей уверенности.

Они еще посидели на крыльце, молча разглядывая могильные надгробия.

— Как ты думаешь, он жив? — наконец спросила она.

— Не знаю. Надеюсь, да.

— Алекс, он вернется?

Форд не ответил, потому что такое решение мог принять лишь сам Оливер Стоун. Конечно, Алекс очень бы этого хотел, но с каждым новым днем в нем крепла уверенность, что вряд ли им доведется встретиться.

## Глава 97


Когда Картер Грей проинформировал Роджера Симпсона об ультиматуме Леси, первоначальная реакция сенатора была вполне предсказуема.

— Но ведь что-то же можно сделать! — взвыл он. — Я всю жизнь положил, чтобы стать хозяином Белого дома!

Он с надеждой воззрился на Грея.

— Я не вижу здесь выхода, — ответил тот.

— Тебе известно, где она? Если мы…

— Нет, Роджер. Леся достаточно настрадалась. Пусть хотя бы остаток дней доживет в мире.

По выражению лица Симпсона было ясно, что такой подход ему против шерсти. Грей еще раз посоветовал сидеть тихо, после чего удалился.

Прошли месяцы. Симпсон никак не мог утихомириться. Имя Соломона отбелено, Леся получила медаль, Грей опять держит бразды власти… Все это не давало сенатору покоя, сделав его еще более угрюмым и вконец невыносимым. Жена все чаще стала отсиживаться в Алабаме; друзья и коллеги предпочитали не показываться ему на глаза.

Одним ранним утром, в предрассветный час, Симпсон, как обычно, сходил за свежей газетой, которую бросили ему под входную дверь, и теперь мрачно сидел, по-прежнему в пижаме. Супруга удрала в Бирмингем, якобы проведать кого-то из знакомых. Кстати, насчет жены. Вот что его особенно бесило. Как выяснилось, ее и не думали похищать. То есть Финн и Kapp попросту пошли на блеф, чтобы без осложнений вывести его из Сенаторского корпуса. Если б только он знал! Очутившись на улице, вдали от заложенный бомбы, он мог бы немедленно кликнуть полицию, и Kapp был бы тут же арестован…

Впрочем, ему все-таки удалось посмеяться последним. И Финн, и Джон Kapp мертвы. Насчет Финна он вообще не стал утруждаться проверками, зато Kapp совершенно точно испарился. И все же сейчас стало ясно, что ему суждено так и оставаться простым сенатором, шансы занять Овальный кабинет тоже испарились. При мысли, что мечта всей жизни угодила коту под хвост, Симпсон не выдержал и швырнул чашку с кофе в стену.

И обмяк за кухонным столом, невидящими глазами уставившись в темноту за окном: солнце лишь через несколько часов начнет свой парад по восточному побережью.

— Должен отыскаться способ, должен… — пробормотал себе под нос Симпсон. Он не позволит какой-то бывшей русской шпионке, по которой давно могила плачет, встать на его пути к высшему посту страны: как-никак, а это ему на роду написано.

Он вздохнул, развернул газету и застыл.

К странице скотчем была прикреплена фотография, с которой на него смотрела женщина. Еще мгновение — и он узнал это лицо.

В следующий миг ее голова исчезла, оставив лишь рваную дыру. Симпсон судорожно глотнул воздух и уставился себе на грудь, откуда толчками била кровь. Выстрел был более чем снайперский: пуля не только попала в цель, но и практически уничтожила фотоснимок, так что теперь личность женщины на фотоснимке уже нельзя было определить.

Веки Симпсона мелко задрожали, однако он еще нашел в себе силы посмотреть на треснувшее оконное стекло, за которым, на той стороне улицы, стояла пустая скорлупа недостроенного здания. Заваливаясь вперед, падая лицом на кухонный стол, сенатор успел понять, кто именно его убил.

## Глава 98


Несмотря на торопливость, с какой проходило восстановление жилища Картера Грея на скалистом взморье у Чесапикского залива, были предприняты все шаги к тому, чтобы шеф разведки чувствовал себя здесь в полной безопасности. Такая задача, разумеется, предполагала полный комплекс контрмер, которые не позволят злоумышленникам снова взорвать дом. Принимая во внимание такие требования и с учетом способностей Оливера Стоуна, в окнах поставили пуленепробиваемые стекла, а газовый регулятор уже не был доступен снаружи. Охрана по-прежнему жила в коттедже рядом с особняком, подземный бункер и туннель прошли модернизацию.

Грей вставал рано, много летал на личном вертолете, который в любое время суток был в его полном распоряжении, поджидая шефа на площадке в тыльной части усадебной территории. Кроме того, к услугам Грея был и персональный реактивный самолет, доставлявший его в различные «горячие точки» по всему миру. Он знал, что через несколько лет выйдет на пенсию, сохранив за собой репутацию одного из самых выдающихся слуг американского народа.

Со стороны залива надвигался шторм — до одевавшегося в спальне Грея доносились раскаты грома. Он взглянул на часы: шесть утра. Надо поторопиться. Сегодня на вертолет рассчитывать нельзя; ветер слишком сильный и непредсказуемый, в небе уже полыхали зарницы.

Грей сел в средний «кадиллак», спереди и сзади ехало еще по одной машине. С ним, помимо водителя, находился один охранник, шесть вооруженных человек заняли места в других автомобилях.

Когда автоколонна вышла на трассу, зарядил дождь. Грей рассеянно листал рабочий еженедельник, проглядывая записи к сегодняшнему совещанию, но на самом деле мысли его витали в стороне отдел.

Джон Kapp по-прежнему где-то ходит…

Машины притормозили на одном из поворотов — и тут внимание Грея привлекла непривычная деталь. Он опустил стекло, чтобы рассмотреть ее получше.

На обочине стоял белый крест, перед которым в траву был воткнут небольшой американский флаг — точь-в-точь как на Арлингтонском национальном кладбище.

Мгновением позже Грей осознал, что натворил, но не успел издать и звука — пуля из дальнобойной винтовки врезалась в висок, поставив точку в его жизни.

Из машин посыпалась вооруженная охрана, тыча во все стороны пистолетами. Несколько агентов кинулись искать стрелявшего, еще один охранник распахнул дверцу «кадиллака», откуда мешком повалился окровавленный труп Картера Грея, привязанный ремнем безопасности.

— Ну ты подумай, а… — растерянно пробормотал телохранитель и принялся вбивать номер в мобильник.

## Глава 99


Оливер Стоун застрелил Картера Грея со столь большого расстояния, что в спешке уносить ноги не требовалось. Вообще говоря, за свою карьеру ему довелось поработать снайпером в куда более сложных условиях, но ни один из предыдущих выстрелов не значил для него больше, чем этот. Он неторопливо вернулся через лес к особняку убитого. К этому моменту успел пойти дождь, а промежутки между вспышками молний и раскатами грома с каждым разом становились все короче.

Симпсона Стоун застрелил из недостроенного здания через улицу, в качестве опоры для снайперской винтовки приспособив бочку из-под солярки. Скотчем к газете он прикрепил снимок своей жены, Клэр, — хотел, чтобы Симпсон знал причину. Пуля уничтожила все следы.

Сразу после убийства Симпсона Стоун отправился к дому Грея, поскольку должен был убрать его еще до момента обнаружения смерти сенатора. Он заранее выяснил метеопрогноз. Надвигавшийся шторм играл ключевую роль: поскольку в такую погоду вертолеты не летают, у Грея оставался лишь один способ передвижения — автомобиль. Стоун поставил у обочины намогильный крест с флагом, отлично зная, что даже такой осторожный человек, как Грей, обязательно опустит стекло.

Он обогнул территорию усадьбы с тыла, сохраняя бодрый, но неспешный шаг. Вскоре сюда вернется охрана, однако ему не хотелось смазать впечатление от долгожданного момента суетливой торопливостью.

Стоун достиг края утеса и посмотрел на темную воду у подножия. Перед его мысленным взором неслись кадры былой жизни: молодой мужчина, влюбленный и счастливый, одной рукой обнимает жену, а второй прижимает к себе крошку-дочурку. Казалось, им в ту пору принадлежал весь мир. И все же каким скудным получился результат… Потому что в голове немедленно возник образ Джона Kappa, на протяжении десятилетия носившегося от одного убийства к другому.

Он построил свою жизнь на лжи, обмане и жестокой смерти по «правительственному мандату», который был его единственным оправданием. В итоге за это пришлось расплатиться всем, что у него было.

Стоун солгал Гарри Финну, когда беседовал с ним в палате частной лечебницы. Сказал, что он, Джон Kapp, отличается от типов вроде Бингема, Чинчетти и Коула. Увы, во многих аспектах они братья-близнецы…

Он пошел прочь от края утеса — а в следующий миг вихрем обернулся, в несколько прыжков достиг обрыва и прыгнул в бездну, широко раскинув руки и ноги. Как и тридцать лет назад, сразу после убийства еще одного человека. Выстрел вышел удачным, да вот беда: по его следу шли десятки опытных охотников. Он несся как ветер, быстрее лани, никто не мог его остановить. Выбежал на край скалы, которая была раза в три выше этого утеса, — и не раздумывая кинулся в пустоту, когда сверху на него уже полил град пуль. Он вошел в воду чисто, вынырнул и в результате смог выжить, чтобы снова убивать.

Поверхность моря стремительно приближалась. Kapp сгруппировался. Есть вещи, которые не забываются. Мозгу не нужно рассылать команды, тело само понимает, что и как выполнять. И подавляющую часть своей жизни он знал, что именно следует делать.

За миг до погружения Оливер Стоун улыбнулся — а затем Джон Kapp исчез под волнами.

Благодарности

Спасибо, Мишель; путь продолжается, и я не смог бы пройти эту дорогу без тебя.

Митчу Хоффману: я поднимаю тост за первого среди многих.

Аарону Присту, Люси Чайлдз, Лайзе Эрбах Ванс и Николь Кенили, позволившим мне сосредоточиться над книгой. И еще за то, что вы всегда откровенно высказывали свое мнение.

Дэвиду Янгу, Джеми Рааб, Эмми Баталье, Дженнифер Романелло, Марте Отис и всем остальным чудесным ребятам из издательства «Гранд Сэнтрал Паблишинг» за то, что сопровождали меня на каждом шагу. Новое название, но все те же замечательные люди.

Дэвиду Норту, Марии Рейт и Кэти Джеймс из «Пан Макмиллан» за то, что посуху провели меня через океан.

Грейс Маккуэйд и Линн Голдберг, моим новым замечательным партнерам. Спасибо за ваш усердный труд. Он действительно принес плоды.

Шейне Дреннан, за ваши экспертные советы. Искренне надеюсь, что я не подкачал.

За сцену в казино, где описывалась игра в крэпс, я обязан Алли и Анею Гулерия, а также Бобу и Мэрилин Шуль. Спасибо, ребята. До встречи в Вегасе.

Деборе и Линетт, блестящей команде звездолета «Энтерпрайз».

И миллионам поклонников «Верблюжьего клуба» за то, что вы узрели свет там, где остальные видят только мрак.

Джон Болл

Душной ночью в Каролине. Пять осколков нефрита

Душной ночью в Каролине

## Глава 1


В три часа ночи городок Уэллс в Каролине привычно лежал разомлевший от нестерпимой духоты. Большинство из одиннадцати тысяч его обитателей беспокойно ворочались во сне, а те, кто так и не смог заснуть, молили Бога послать хоть какой-нибудь ветерок, чтобы развеял эту адскую ночную муку. Раскаленный августовской жарой воздух не выпускал город из своих крепких удушающих объятий ни днем, ни ночью.

Ночь была безлунная. На главной улице немногие уличные фонари — лампы без колпаков — едва разгоняли тени у закрытых магазинов, чудом дожившего до этих времен кинотеатра и притихшей бензоколонки. На углу, где улицу под прямым углом пересекало шоссе, в аптеке Саймона работал кондиционер, нарушая ночную тишину своим ровным гудением. Напротив у тротуара примостился полицейский патрульный автомобиль.

Ночное дежурство сегодня нес Сэм Вуд. В данный момент он, плотно сжимая крепкими пальцами шариковую ручку, заполнял бланк рапорта на приспособленной на руле планшетке. Аккуратно составлял из печатных букв слова, с трудом различимые в полумраке. В рапорте говорилось, что он закончил положенное патрулирование главных жилых кварталов, где все оказалось в полном порядке. Подобные рапорты Сэм писал уже три года и всякий раз гордился, ощущая свою значимость. Ведь сейчас, ночью, он был в городе единственным бодрствующим представителем власти.

Закончив работу, Сэм положил планшетку на сиденье рядом и взглянул на часы. Без нескольких минут три. Пора устроить перерыв и выпить чашечку кофе в придорожном баре. Впрочем, в такую жару лучше взять чего-нибудь прохладного. Теперь предстояло решить, что сделать раньше — устроить перерыв или вначале объехать кварталы, где жили бедняки. Появляться там Сэм не любил, но служба есть служба. Пришлось еще раз напомнить себе о ее важности. Нет, перерыв подождет. Сэм завел двигатель и мягко отъехал от тротуара, как умеют только опытные водители.

Он пересек шоссе, где не было ни души, и по тряской мостовой двинулся к беспорядочно разбросанному негритянскому кварталу. Сэм вел автомобиль очень медленно, не в силах забыть ночь несколько месяцев назад, когда он задавил собаку. Псина заснула прямо посередине улицы, и он заметил ее слишком поздно. Перед его глазами снова возникла картина: он сидит на корточках, приподнимая голову собаки, а та смотрит на него доверчиво, с потрясением, болью и мольбой. Собака умерла прямо перед ним. И это Сэма неожиданно тронуло до глубины души, хотя он иногда ходил на охоту и вообще считался крутым парнем. А тут его чуть слеза не прошибла от жалости к животному и ощущения вины. Поэтому сейчас он внимательно следил за дорогой, объезжая рытвины и высматривая собак.

Закончив короткий объезд негритянского квартала, Сэм притормозил на железнодорожном переезде и медленно покатил дальше по улице, где по обе стороны стояли старые дома, большей частью обшитые некрашеными досками. Это был район белых бедняков, не имеющих ни денег, ни надежды их как-то заработать. Впрочем, некоторым здесь вообще было на все наплевать. Сэм двигался по улице, осторожно объезжая ухабы. Вскоре показался дом Парди. Скособоченный прямоугольник окна в нем светился желтым светом.

Ночью в доме свет зажигают, если только кому-то нездоровится. Однако на это могут быть и иные причины. Заглядывать в окна по ночам Сэм считал недостойным, но полицейский на дежурстве просто обязан это делать. Мало ли что. Он плавно подъехал к тротуару и двинулся очень медленно, почти бесшумно, стараясь никого зря не тревожить. Надо разобраться, почему у Парди в пятнадцать минут четвертого утра в кухне горит свет. Хотя разбираться тут нечего. Он прекрасно знал, в чем дело.

Кухню освещала свисающая на шнуре с потолка стоваттная лампочка. Тонкие кружевные занавески на окне не могли и даже не пытались ничего скрыть. Пожалуйста, любуйся. И любоваться тут действительно было чем. У окна стояла Долорес Парди. Сэм видел ее со спины, опять без ночной рубашки, как и в прошлые два раза.

В тот момент, когда патрульный автомобиль встал неподалеку от окна, Долорес сняла с плиты маленькую кастрюльку, развернулась и вылила содержимое в чашку. Теперь Сэм получил возможность увидеть во всей красе груди и другие прелести этой шестнадцатилетней девушки. Однако юное тело Долорес его почти не возбуждало. Сэм пытался понять, что его отталкивает, и пришел к выводу, что девчонка кажется ему грязнулей. Долорес поднесла чашку к губам, и Сэм сообразил, что в этом доме пока все здоровы и пора двигаться дальше. На мгновение мелькнула мысль зайти, предупредить ее, что с улицы все видно, но он отказался от этой затеи. Стук в дверь в такой час разбудит все семейство, а там много детей. К тому же как она откроет ему дверь? Голая?

Сэм свернул за угол и направился обратно к шоссе. Там не было никакого движения, но он все равно, прежде чем свернуть в нужную сторону, остановился на перекрестке, а затем уж погнал на полной скорости, позволяя жаркому воздуху врываться в окно. Слабый, но все-таки ветерок. Это сомнительное удовольствие длилось не более трех минут. Пересекая городскую границу, Сэм снял ногу с педали газа, свернул на стоянку к ночному бару и легко, с учетом его комплекции, вышел из машины.

В баре была духота, как и снаружи. Центр зала занимала полукруглая стойка с потертой пластиковой облицовкой. Вдоль одной стены располагались разделенные фанерными перегородками кабинки, не предлагающие ни особых удобств, ни уединения. В одно окно был вмонтирован кондиционер, совершенно негодный. Он работал, но создаваемая им тоненькая струйка прохладного воздуха мгновенно рассеивалась, не пройдя и нескольких дюймов. Белая покраска на деревянных стенах со временем пожелтела. Красующееся на потолке над грилем черное жирное пятно увековечивало память о тысячах горячих блюд, в спешке приготовленных, еще быстрее съеденных и забытых.

Ночной бармен, тощий девятнадцатилетний балбес с непропорционально длинными руками, высовывающимися из манжет засаленной рубашки, внимательно рассматривал комикс, сложившись над стойкой чуть ли не пополам. Его остренькое прыщавое личико было хмурым и вкупе со слегка оттопыренной нижней губой в равной степени могло означать и высокомерие, и тупость.

Увидев блюстителя порядка, он живо смахнул комикс со стойки и расправил узкие плечи, всем видом показывая, что готов обслужить стража спящего города. Пока Сэм взбирался на один из трех табуретов, где еще сохранилась обивка, бармен потянулся к полке с толстыми кофейными кружками.

— Куда в такую жару кофе, Ральф? — пробурчал Сэм. — Давай лучше колу. — Он снял свой форменный головной убор и вытер лоб.

Бармен схватил поцарапанный бокал, наполовину заполненный ледяной стружкой, сорвал с бутылки крышечку и наполнил бокал пенной жидкостью.

Сэм дождался, пока осядет пена, осушил бокал, пососал мелкие льдинки и спросил:

— Кто вчера победил?

— Риччи, — мгновенно отозвался бармен. — Мнения судей разделились, но победа за ним.

Сэм налил себе в бокал еще колы, выпил и высказал свое мнение:

— Это хорошо, что победил Риччи. Итальяшек я не очень люблю, но по крайней мере чемпионом станет белый.

Бармен одобрительно кивнул.

— Сейчас у нас шесть черных чемпионов. Не понимаю, как им это удается? — Он прижал руки к стойке, раздвинув костлявые пальцы. Видимо, думал, что так он выглядит сильным и крутым. Затем посмотрел на мощные руки полицейского и погрустнел.

Сэм придвинул к себе кусок сладкого пирога, одиноко лежащий под дымчатой пластиковой крышкой, откусил, после чего прояснил вопрос:

— Они ведь не такие, как мы с тобой, понимаешь? У них другая нервная система. Черные просто не чувствуют ударов. Животные, одним словом. Такого сбить с ног можно, только если садануть по башке резаком мясника. Вот почему они постоянно побеждают и не боятся выходить на ринг.

Ральф качнул головой, намекая, что теперь ему все понятно и больше ничего добавлять не нужно, и поправил пластиковую крышку.

— Вечером в городе был Мантоли. С дочерью. Я слышал, красотка что надо.

— А что ему тут делать? Они ведь начинают после первого.

Бармен подался вперед, вытирая стойку влажной серой тряпкой.

— Там ведь строят сцену, огромную, в виде раковины. А это оказалось дороже, чем они рассчитали. Теперь, говорят, поднимут цены на билеты, иначе не погасить кредит. Я слышал, Мантоли затем и приехал, чтобы помочь со всем разобраться.

Сэм долил в бокал остатки колы из бутылки.

— Не знаю, что у них выйдет из этой затеи. Возможно, получится, а возможно, прогорят. В классической музыке я, конечно, ничего не понимаю, но все равно не верится, что сюда наедут толпы любителей послушать оркестр, которым дирижирует Мантоли. Да, оркестр симфонический, но почему бы этим любителям не слушать его всю зиму, сидя на мягких стульях? Здесь-то у них будут жесткие. И вообще, а если пойдет дождь? — Он допил залпом содержимое бокала и посмотрел на часы.

— Да, — протянул Ральф. — Мне плевать на этого длинноволосого и его музыку, но если из-за этого наш город включат в путеводители, как обещают, и сюда поедут туристы потратить деньги, тогда властям придется привести этот хлев в порядок и жизнь станет лучше.

Сэм встал.

— Сколько с меня?

— Пятнадцать центов. Пирог за счет заведения. Последний кусок. Доброй вам ночи, мистер Вуд.

Сэм положил на стойку четвертак и собрался уходить. Однажды бармен обнаглел настолько, что обратился к нему по имени. Пришлось проучить парня. Нет, Сэм ничего тогда не сказал, лишь посмотрел строго, со значением. И этого оказалось достаточно. Теперь он для хлюпика бармена только «мистер Вуд», как и положено.

Сэм сел в машину, коротко переговорил по рации с дежурным в участке и двинулся по шоссе обратно в город, поудобнее устраиваясь. Остаток ночи не обещал никаких сюрпризов.

Ночной воздух не стал прохладнее, даже когда автомобиль набрал скорость. Сэм не удержался и выругался. Эта мерзкая духота его достала. Значит, предстоящий день будет таким же жарким, как и вчерашний. А следующая ночь такой же душной. Перед въездом на центральные улицы он притормозил по привычке, но вокруг по-прежнему не было ни души. Вдруг вспомнилась Долорес Парди. Еще год, может, два, девчонка выскочит замуж, и кто-то получит уйму удовольствия, завалившись с ней на сеновале. Неожиданно Сэм заметил, что впереди на дороге что-то лежит.

Он прибавил скорость, и машина рванула вперед. Освещаемый четырьмя фарами предмет рос на глазах. Миновав квартал, Сэм затормозил и остановился. Теперь уже было видно, что это человек. Лежит, распростершись на мостовой.

Сэм включил красный проблесковый маячок и выскочил из машины. Осторожно огляделся, держа руку на кобуре с пистолетом, на случай если придется действовать. Но вид темных домов и пустынной улицы его успокоил. Он опустился на колено и внимательно посмотрел.

Человек лежал на спине, забросив руки на голову и раскинув ноги. Лицо повернуто налево, так что правая щека оказалась прижатой к грубой бетонной мостовой. В глаза бросились необычно длинные волосы, покрывающие шею и завивающиеся в том месте, где касались воротника пиджака. Неподалеку, метрах в двух, лежала трость с серебряным набалдашником, выглядевшая странно неуместной здесь, на середине дороги.

Сэм приложил ухо к груди лежащего, пытаясь услышать, бьется ли сердце. Но плотно застегнутый жилет — и это при такой духоте — не позволял определить, жив человек или мертв. Он начал вспоминать все, что ему доводилось читать о подобных случаях. Сэм не проходил никакой специальной подготовки. Его просто приняли на службу в полицию, коротко проинструктировали и отправили патрулировать улицы. Однако предписывали самостоятельно ознакомиться с законами и уложениями города, округа и штата. В дополнение он прочитал пару учебных пособий, завалявшихся у них в полицейском участке. У него была хорошая память, и сейчас она не подвела. Относительно подобных случаев там говорилось следующее:

«Человека нельзя считать мертвым до тех пор, пока факт смерти не констатирует врач. Человек может находиться без сознания по разным причинам: обморок, контузия и прочее. Иногда умершими считали диабетиков в инсулиновой коме, и те приходили в себя уже в морге. Если человек не имеет тяжелых увечий, несовместимых с жизнью, таких, например, как ампутация головы, его следует считать живым».

Сэм побежал к машине и вызвал дежурного. Как только тот ответил, он быстро и четко сообщил суть происшествия. Место, где лежит неизвестный, и все остальное.

— Да, прямо на дороге, на середине, похож на мертвого. Вокруг никого, и машины тоже не проезжали, во всяком случае, последние несколько минут. Срочно вызывай «скорую».

Сэм вдруг замолчал и задумался, правильно ли он все изложил. Подобное случалось с ним впервые, и он хотел быть на высоте. От размышлений его отвлек голос дежурного:

— Ты знаешь, кто он такой?

— Нет, — ответил Сэм. — Этого человека я никогда прежде не встречал. У него длинные волосы, жилет, трость. Рост небольшой, примерно метр шестьдесят.

— Это Мантоли! — воскликнул дежурный. — Дирижер. Главный в этих делах с фестивалем. Если это он, и к тому же мертвый, то шуму будет много. Оставайся на месте. Жди.

Сэм закрепил микрофон на держателе и быстро вернулся к лежащему человеку. Больница находилась в девяти кварталах отсюда, значит, «скорая» прибудет минут через пять. Он снова наклонился над человеком. Вспомнилась раздавленная собака, но данный случай в тысячу раз хуже.

Сэму вдруг захотелось подбодрить и успокоить этого несчастного, и он мягко, почти с нежностью, прикоснулся к его затылку: «Потерпи, дружок, еще чуть-чуть, ты теперь не один, тебе уже недолго осталось лежать на этой жесткой мостовой, скоро прибудет помощь». Поглощенный этими мыслями Сэм не сразу осознал, что его пальцы погрузились во что-то густое и липкое. Он инстинктивно отдернул руку. Жалость мигом улетучилась, сменившись нарастающим гневом.

## Глава 2


У постели шефа городской полиции Билла Гиллеспи зазвонил телефон. Он встрепенулся, взглянул на часы: четыре минуты пятого, — полежал несколько секунд и потянулся к трубке. Явно случилось что-то серьезное, иначе дежурный в такой час не позвонил бы.

— Да, — буркнул он в трубку.

— Шеф, мне не хотелось вас будить, — проговорил дежурный, — но если Сэм Вуд правильно разобрался, то у нас убийство, скорее всего преднамеренное.

Гиллеспи заставил себя сесть и спустил ноги с кровати.

— Турист?

— По описанию Сэма, убитый похож на Энрико Мантоли. Того самого, который собирался провести здесь музыкальный фестиваль. Понимаете, шеф, пока я даже не уверен, что человек мертв, но если это так и кто-то действительно прикончил такую знаменитость, то все планы насчет музыкального фестиваля лопнут.

Теперь Билл Гиллеспи окончательно проснулся. В полицейской школе в Техасе его научили, какие распоряжения следует отдавать в подобных случаях. Он нащупал ногами тапочки.

— Слушай меня. Я выезжаю. На месте должна быть «скорая» и фотограф. Разыщи еще пару наших ребят. Вуд пусть дожидается меня. Ты ведь знаешь порядок?

Дежурный, которому никогда прежде не доводилось сталкиваться с убийством, ответил, что знает. Гиллеспи, положив трубку, распрямился во все свои два метра десять сантиметров и начал быстро одеваться, попутно соображая, как ему вести себя на месте происшествия. Дело в том, что он стал шефом полиции Уэллса всего шесть недель назад и столько же времени живет в этом городе. И вот теперь ему представилась первая возможность проявить себя. Нагнувшись завязать шнурки, он подумал, что постарается сделать все как надо, но одновременно желал, чтобы те неприятности, которые только что случились, каким-то образом разрешились сами собой до его приезда.

Несмотря на сравнительно молодой возраст, тридцать два года, уверенности Биллу Гиллеспи было не занимать. Он не сомневался, что способен справиться с любыми трудностями. Благо рост позволял ему в прямом, а не переносном смысле, смотреть почти на каждого свысока. А настойчивость и упрямство, приведшие к разрыву отношений с девушкой, на которой Билл хотел жениться, помогали сметать с пути почти все обычные препятствия, словно они и не существовали. Теперь вот ему предстояло разобраться с убийством, и он с этим справится, пусть никто не сомневается.

Гиллеспи сердито схватил трубку, вдруг вспомнив, что дежурный не доложил, где именно произошло убийство. В спешке набрал не тот номер и, не дожидаясь ответа, швырнул трубку на рычаг. На пару секунд замер, пытаясь успокоиться, после чего снова набрал номер.

Дежурный сразу ответил, будто ждал его звонка.

— Где? — спросил Гиллеспи.

— На шоссе, шеф, недалеко от аптеки. «Скорая» уже там, и врач факт смерти подтвердил. Личность убитого пока окончательно не установлена.

— Ладно. — Гиллеспи положил трубку, недовольный тем, что пришлось перезванивать и узнавать, куда ехать. Дежурный должен был сразу обо всем доложить.

Он влез в свой персональный автомобиль, положенный ему как шефу городской полиции, оборудованный сиреной, красным проблесковым маячком и рацией, и через пять минут быстрой езды затормозил на шоссе перед местом, где стояли полицейская машина, «скорая помощь» и несколько человек.

Гиллеспи выскочил из автомобиля и широким шагом направился к лежащему на мостовой. Он молча присел на корточки и обыскал его.

— Бумажника не было? — Он повернулся к Сэму Вуду.

— Нет, — ответил тот. — По крайней мере я его не нашел.

— Кто-нибудь знает, кто он такой?

— Погибший — Энрико Мантоли, дирижер, — ответил молодой врач «скорой помощи». — Организатор музыкального фестиваля, который у нас намечался.

— Это я знаю! — бросил Гиллеспи и вновь посмотрел на убитого, словно желая приказать ему сесть, стереть с лица грязь и рассказать, что тут случилось и кто это с ним сделал. Но этому человеку он ничего приказать не мог. Что ж, придется действовать иначе. Гиллеспи посмотрел на патрульного. — Сэм, поезжай на вокзал, посмотри, что там, потом проверь выезд из города на север, не пытается ли какой-нибудь псих выбраться оттуда на попутке. Впрочем, подожди минутку. — Он обернулся к врачу. — Давно этот человек мертв?

— Думаю, менее сорока пяти минут. Так что убийца далеко уйти не мог.

— Я вас спросил только, давно ли этот человек мертв! — раздраженно бросил Гиллеспи. — А как мне справляться со своими делами, разберусь сам. — Он обратился к фотографу и двум полицейским: — Сфотографируйте убитого со всех сторон. В кадр должен войти тротуар и вон те дома. Потом надо очертить мелом контуры тела, оградить это место и поставить указатель объезда. Затем труп можно отвезти в морг. — Гиллеспи взглянул на Сэма, спокойно стоящего рядом: — Я что тебе велел делать?

— Вы сказали, чтобы я подождал минутку, — невозмутимо ответил Сэм.

— Ладно, давай поезжай. Поторопись.

Сэм сел в машину и отъехал, радуясь, что быстро отделался от этого самодура. По пути на вокзал он позволил себе слегка порассуждать, что это дело Гиллеспи не по зубам и есть надежда, что он его провалит и выставит себя дураком. Однако Сэм напомнил себе, что стражу порядка так мыслить нельзя, и решил, что в любом случае свою часть работы он выполнит четко и быстро.

Приближаясь к вокзалу, Сэм притормозил, чтобы не спугнуть убийцу, если тот прячется внутри. Затем остановил машину у деревянной платформы и вылез. Вокзал был маленький, построенный пятьдесят лет назад. Ночью его освещало несколько тусклых запыленных лампочек, которые были вкручены, очевидно, тогда же, когда сюда поставили эти отслужившие свой срок жесткие скамьи и выложили керамическими плитками пол. У двери главного зала ожидания Сэму вдруг показалось, что его форменная шляпа слишком сильно сдавила голову. Надо бы ослабить ремешок, но сейчас возиться некогда. И он вошел в здание вокзала, держа правую руку на кобуре. Зал ожидания был пуст.

Сэм принюхался и не ощутил никаких признаков, что здесь кто-то недавно был. Ни единого намека на свежий сигаретный дым, лишь привычная вокзальная вонь — свидетельство пребывания тысяч безымянных людей, когда-либо приезжавших и уезжавших.

С внутренней стороны стекла закрытой билетной кассы была прикреплена квадратная картонка с накорябанным цветным карандашом расписанием прибытия ночных поездов. Сэм еще раз внимательно осмотрел зал. Даже если убийца притаился где-то тут, то пистолета у него наверняка нет. Дирижера он убил ударом по затылку каким-то тупым предметом, а с таким оружием Сэм справится. Он заглянул под скамьи. Клочки бумаги и прочий сор, больше ничего.

Сэм вышел на платформу, осмотрелся. Тоже пусто. Он двинулся решительным шагом мимо закрытой камеры хранения, подергав на ходу дверь и убедившись, что заперта, а затем остановился перед замызганным входом с белой табличкой наверху: «Для цветных». Толкнул дверь, снова держа правую руку на кобуре, вошел в тускло освещенную комнату и замер. Там кто-то находился.

С первого взгляда было понятно, что это приезжий. Хорошо сложен и одет по-городскому: белая рубашка, галстук. На вид Сэм дал бы ему лет тридцать, но с неграми всегда путаница. Никогда точно не определишь их возраст. Этот, вместо того чтобы спать, растянувшись на скамейке, сидел и читал книжку в мягкой обложке. Надо же, какой грамотей. Рядом лежал аккуратно сложенный пиджак. При появлении полицейского он поднял голову. Сэм удивленно разглядывал его лицо. Где широкий приплюснутый нос и толстые крупные губы, характерные для большинства южных трудяг? Нос у него был почти как у белого, и линия рта строгая, аккуратная. Но кожа черная. Будь парень немного посветлее, Сэм мог бы усмотреть в нем примесь «белой» крови. А так — нет.

Негр смотрел в глаза полицейскому без тени смущения.

— Давай, черный, поднимайся! — приказал Сэм и быстро сократил разделявшее их расстояние.

Негр потянулся к пиджаку.

— Не двигаться. — Сэм оттолкнул руку предполагаемого убийцы и рывком развернул его лицом к себе. Утвердив свое мощное предплечье под подбородком негра, он мог теперь легко с ним управляться. Ничего, что у того правая рука свободна. Чепуха. Сэм обыскал негра свободной рукой, тот, видимо, так испугался, что и не помышлял о сопротивлении. Закончив обыск, Сэм убрал локоть и выдал следующий приказ: — Теперь повернись, обопрись на стенку руками, раздвинь пальцы и стой так.

Негр молча повиновался. Убедившись, что приказ выполнен, Сэм поднял со скамьи пиджак негра и, почувствовав что-то лежащее во внутреннем кармане, вытащил. Это был бумажник, причем очень толстый. Сэм раскрыл его, чуть подрагивая от восторга. Ему казалось, что он захватил крупную добычу. И в самом деле, бумажник оказался набитым деньгами. Сэм большим пальцем пролистал купюры, в основном десятки и двадцатки. Увидев на одной цифру 50 в длинном узком овале, он с довольным видом захлопнул бумажник и опустил в свой карман. Арестованный стоял неподвижно, опираясь на вытянутые руки. Сэм внимательно оглядел его сзади. Вес килограммов семьдесят пять, если и тяжелее, то не намного. Рост метр восемьдесят. Достаточно высокий, чтобы прикончить коротышку дирижера. На брюках сзади видна складка — значит, костюм недавно гладили. Сэм привык, что большинство негров широкие в кости, с большими задницами. Этот был совсем не такой, и не слабак. Охлопывая его на предмет оружия, он ощутил под рукой крепкое, мускулистое тело.

Перекинув пиджак арестованного через руку, Сэм произнес с угрозой:

— Выйди за дверь и поверни налево. Дальше двигайся к полицейскому автомобилю и садись на заднее сиденье. Захлопни дверцу. Попробуешь сопротивляться, получишь пулю в спину. Понял?

Негр выполнил все, как ему велели. Прошел по платформе к машине, послушно забрался на заднее сиденье и захлопнул дверцу. Больше ни одного лишнего движения.

Сэм устроился за рулем. О побеге арестованного можно было не беспокоиться — в патрульном автомобиле ручки на дверцах с внутренней стороны отсутствовали. Правда, Мантоли преступник убил ударом сзади по затылку, и, возможно, этот человек сидит сейчас сзади. Но Сэм себя успокоил: ведь там ничего нет, чем можно было бы стукнуть. А если негр полезет на него с голыми руками, он с ним быстро разберется. Это было бы даже неплохо — вступить в схватку с предполагаемым убийцей, с заранее известным исходом.

Сэм поднес к губам микрофон и доложил:

— Это Вуд. На вокзале задержан подозрительный цветной. Везу в участок. — Он замолчал, подумал пару секунд и решил, что больше ему добавить нечего.

Негр сидел, не проронив ни звука все одиннадцать кварталов до полицейского участка, куда Сэм его доставил, мастерски управляя машиной. У входа их ждали двое полицейских, но Сэм попросил их отойти. Еще чего! Неужели он не сумеет ввести арестованного без посторонней помощи? Он не торопясь вылез, обошел машину и распахнул заднюю дверцу.

— Выходи.

Негр выбрался и без всяких возражений дал Сэму ухватить его за предплечье. Они вошли в участок. Сэм действовал в точности как было показано на картинках в прочитанных им наставлениях. Сильная левая рука направляла арестованного, а правая лежала на кобуре, готовая к действию. Если бы сейчас тут был фотограф, отличный, наверное, получился бы снимок. Вспомнив о важности момента, Сэм стряхнул с себя эту мысль и приосанился.

Арестованного положено было сразу запереть в камере, но дежурный молча показал ему на кабинет Гиллеспи. Сэм кивнул, подвел негра к двери и постучал.

— Войдите! — послышался рокочущий голос Гиллеспи.

Сэм повернул ручку, втолкнул арестованного в кабинет и остановился перед столом шефа. Гиллеспи делал вид, будто поглощен работой. Наконец, оторвавшись от бумаг, он положил карандаш и пронзил арестованного хмурым взглядом аж на целых двадцать секунд. Как реагировал негр, Сэм не видел. Он не решился повернуть голову, боясь испортить психологический эффект.

— Назови себя! — резко приказал Гиллеспи, словно выстрелил.

— Моя фамилия Тиббз, — ответил негр спокойно. — Вирджил Тиббз.

Сэм отпустил его руку, но арестованный и не подумал садиться на стоящий рядом стул.

— Что ты делал на вокзале? — Вопрос прозвучал более сдержанно.

— Ждал поезд в пять семнадцать на Вашингтон, — ответил негр, по-прежнему не шевелясь.

Наступила тишина. Гиллеспи молчал, неподвижно сидя в своем кресле, Сэм, естественно, тоже. Арестованный ждал дальнейших вопросов.

— А как ты попал в город? — Голос Гиллеспи прозвучал обманчиво мягко и даже дружелюбно.

— Приехал поездом в двенадцать тридцать пять. Он опоздал на сорок пять минут.

— Что это за поезд в двенадцать тридцать пять? — вдруг разозлился Гиллеспи.

Тон арестованного не изменился:

— С Юга. Местный.

До Сэма наконец дошло, что этот черный из образованных, вроде тех, что околачиваются в ООН в Нью-Йорке. Он видел таких в кинохронике. Посмотрим, как с ним справится Гиллеспи. Сэм сжал губы, чтобы не выдать себя улыбкой.

— Что ты делал на Юге?

— Навещал мать.

Перед тем как задать следующий вопрос, Гиллеспи помолчал. Давит на психику, подумал Сэм, похоже, собрался спросить что-нибудь важное.

— Откуда у тебя деньги на поезд?

Тут Сэм опомнился и, не дав арестованному ответить, достал из кармана его бумажник и протянул Гиллеспи. Шеф раскрыл его, увидел деньги и с силой хлопнул бумажником по столу.

— Где же ты взял столько баксов? — Он приподнялся с кресла, чтобы арестованный мог оценить его габариты.

— Заработал.

Гиллеспи снова уселся в кресло. Да цветному ни в жизнь не заработать таких денег, уж он-то это знал. А этот их сберег, вон какую кучу. Значит, все ясно? Шеф почувствовал, будто у него гора с плеч свалилась.

— Где ты работаешь? — произнес он скучающим тоном.

— В Пасадене. Это в Калифорнии.

Билл Гиллеспи мрачно усмехнулся. Надо же, проехал две тысячи миль. Не многие могут себе это позволить, тем более цветные. И не боится врать. Наверное, думает, что если так далеко, то никто и не проверит.

Он подался вперед, собираясь прикончить негра последним вопросом:

— И где же у вас в Пасадене платят такие деньги?

— В полиции, — спокойно промолвил арестованный.

## Глава 3


Сэм Вуд недолюбливал негров, чего греха таить. Во всяком случае, общение с ними удовольствия ему не доставляло. И теперь он был смущен, что этот парень ведет себя с таким достоинством и заставляет его собой восхищаться. Дело в том, что Сэм с самого начала испытывал неприязнь к новому шефу полиции, и потому ему было наплевать, кто этот парень. Главное, что он не дает спуска наглецу.

Пока Гиллеспи не появился в городе, комплекции Сэма Вуда могли позавидовать здесь многие. Но этот верзила затмил его сразу. Теперь он стал обычным мужчиной, мало чем отличающимся от остальных. Новый шеф был всего на три года старше Сэма, молод для такого поста даже в городке вроде Уэллса. К тому же Гиллеспи техасец, а к этому штату Сэм особой симпатии не питал. В общем, дело тут было вовсе не в его неожиданно возникшем расположении к негру, а в удовольствии видеть Гиллеспи садящимся в лужу.

Его размышления прервал вопрос шефа:

— Перед тем как доставить сюда, ты этого человека допросил? Проверил документы?

— Нет, сэр, — ответил Сэм, с трудом выдавив слово «сэр».

— Почему ты этого не сделал? — повысил голос Гиллеспи.

Сэму показалось, что шеф намеренно его унижает. Но если уж негр не потерял перед ним присутствия духа, то он и подавно.

— Я в точности выполнил ваш приказ проверить станцию и выезд из города на предмет подозрительных личностей. Обнаружив на вокзале этого черно… человека, я немедленно доставил его в участок. Теперь можно идти?

Сэм был не слишком речист, он знал за собой этот недостаток. Но сейчас все выдал как положено. Можно гордиться.

— Подожди, пока я не закончу. — Гиллеспи посмотрел на Тиббза. — Так ты говоришь, что служишь копом в Калифорнии?

— Да, — отозвался Тиббз, по-прежнему терпеливо стоя у свободного стула.

— Докажи это.

— В бумажнике лежит мое удостоверение.

Гиллеспи взял со стола бумажник с нескрываемой брезгливостью, словно это было что-то нечистое и мерзкое, открыл отделение для документов и хмуро уставился на небольшую белую карточку, заправленную в пластик. Затем захлопнул бумажник и так же брезгливо толкнул его в сторону негра. Тот спокойно взял бумажник и сунул в карман.

— И чем ты тут занимался, как приехал? — Теперь в тоне Гиллеспи появилось раздражение. Он явно хотел задеть этого человека, вызвать на ссору.

— Сошел с поезда, — ответил Тиббз с неизменным спокойствием, которое и раздражало Гиллеспи, — и стал ждать следующего.

— Ты ведь знаешь, что таких, как ты, здесь в полицию и на порог бы не пустили?

Тиббз молчал, не отводя взгляда от шефа полиции.

— Знаешь, наверняка знаешь. — Гиллеспи уперся своими громадными ладонями в стол, будто угрожая опять подняться. — Иначе бы не пристроился в зале для цветных, верно?

— Да, знаю.

Гиллеспи наконец принял решение.

— Ладно, подожди там, пока я тебя не проверю. Присмотри за ним, Сэм.

Сэм Вуд развернулся и молча последовал за Вирджилом Тиббзом из кабинета. В обычной ситуации он бы ни за что не позволил черному пройти вперед, но этот негр не стал ждать, чтобы пропустить его, и Сэм не решил сейчас возникать по этому поводу.

Как только за ними закрылась дверь, Гиллеспи в сердцах саданул своим могучим кулаком по столу, схватил трубку и продиктовал телефонограмму в полицейское управление Пасадены.

Сэм проводил Вирджила Тиббза в небольшую комнату, где обычно ожидали допроса задержанные за мелкие нарушения, и указал на скамью. Тот поблагодарил его и, сев, сразу вытащил книжку, которую читал на вокзале. Сэм успел взглянуть на обложку: Конант «О понимании науки». Он устроился рядом, жалея, что ему самому почитать нечего.

Посмотрев в окно на начинающее сереть небо, в котором высоко проплывали облака, странно похожие на грязные полоски, Сэм осознал, что наступило утро и его патрулирование закончено. На жесткой скамье сидеть было неудобно. Несмотря на духоту, хотелось выпить чашечку кофе, встать и размяться.

Неожиданно в дверях возник Гиллеспи. Тиббз оторвался от чтения и вопросительно посмотрел на него.

— Ты свободен, — сказал шеф. — Можешь уходить. Но этот поезд ты уже пропустил, а следующий будет только во второй половине дня. Если хочешь, подожди здесь, и мы попробуем организовать тебе завтрак.

— Спасибо, — отозвался Тиббз.

Сэм встал. Его смена закончилась. Дождавшись, когда Гиллеспи удалится в свой кабинет, он двинулся по небольшому коридорчику и скрылся за дверью с табличкой «МБ», что означало: «мужской туалет для белых». Мывший там руки ночной дежурный взглянул на Сэма, и по выражению его лица было понятно, что ему есть что сказать.

— Какие новости, Пит? — спросил Сэм.

Ночной дежурный ополоснул лицо и накрыл его полотенцем, которое убрал, только когда, видимо, стало не хватать воздуха. Затем наконец произнес:

— Только что шеф получил из Пасадены ответ на свой запрос. — Он замолчал и проверил, пусты ли кабинки. — В запросе говорилось: «У нас здесь произошло серьезное убийство. Требуются сведения на Вирджила Тиббза. Этот цветной выдает себя за сотрудника полиции Пасадены. Задержан как подозреваемый».

— Все правильно. Он обязан проверить.

— А теперь слушай, что ему пришло в ответ. — Пит понизил голос, и Сэму пришлось подойти ближе. — «Подтверждаем: Вирджил Тиббз действительно последние десять лет служит в полицейском управлении Пасадены. Сейчас занимает должность детектива. Специалист по расследованию убийств и других тяжких преступлений. Отличная репутация. Рекомендуем воспользоваться его помощью. Особенно если убийство сложное».

— Ну и дела, — еле слышно проговорил Сэм.

— Вот именно, — согласился Пит. — Похоже, Гиллеспи вляпался. Он ведь ни черта не смыслит в расследовании убийств, я уверен. Но принять помощь этого профи, которого минуту назад держал за подозреваемого, к тому же нигге… — Пит замолчал, увидев, что Сэм поднял руку, предупреждая.

В коридоре мимо туалета кто-то прошел. Затем шаги стихли.

— Я одного не пойму, — подал голос Сэм, — если Гиллеспи такой тупица, каким я его считаю, как же он стал здесь шефом полиции? Наверное, в Техасе остальные еще тупее.

Пит усмехнулся:

— Да он никогда и не служил копом. У него рост выше нормы. Он тюремный надзиратель. А что — кулаки здоровенные, в самый раз разбираться с пьяницами и дебоширами. Прокантовался там три года, а потом увидел объявление и как-то уговорил их взять его сюда шефом. Думаю, он метит выше. Так что сейчас Гиллеспи попал в глубокую задницу. Не вылезет. Он это хорошо понимает.

— Откуда ты знаешь?

— Послужишь с мое в полиции и тоже будешь иметь где надо друзей. — Он вздохнул. — Ладно, посмотрим, как пойдут дела дальше. С завтрашнего дня у меня дневные смены, так что удобнее будет за всем следить. Ты меня понял?

— Разумеется, — пробормотал Сэм.

Вскоре привезли труп маэстро Энрико Мантоли. В больнице держать его отказались. Когда Пит вошел в кабинет Гиллеспи, чтобы доложить об этом лично, то застал его в позе роденовского «Мыслителя». Шеф полиции пребывал в глубокой задумчивости. Пит подождал, когда Гиллеспи обратит на него внимание, сообщил новость и скрылся от греха подальше. Следом за ним из кабинета вышел сам Гиллеспи, прошагал по коридору и остановился в дверях комнаты, где сидел Тиббз, уткнувшись в книжку.

При появлении Гиллеспи он оторвался от чтения и стал ждать, что сообщит этот громила.

— Оказывается, в Пасадене ты слывешь спецом по убийствам, — пробурчал Гиллеспи.

— Спецом не спецом, но веду подобные дела, — отозвался Тиббз.

— И трупы тоже осматривать приходилось? — Этим вопросом Гиллеспи выдал свою полную неосведомленность в практике расследования убийств.

— Чаще, чем хотелось бы.

— Я вот тут собрался посмотреть один. Приглашаю пойти со мной.

— Не возражаю. — Тиббз встал.

Присутствующие в небольшом помещении морга особенно не удивились, когда вслед за гигантом Гиллеспи появился непонятно откуда взявшийся Вирджил Тиббз. Полицейский морг обладал скромными возможностями. Единственный анатомический стол посередине и полдесятка встроенных в стену массивных ящиков, похожих на картотечные. Еще тут был обычный деревянный стол со стулом, а рядом шкаф с инструментами. Шеф без колебаний прошагал к трупу и, наклонившись, стал внимательно его рассматривать. Затем обошел стол, неожиданно согнул руку покойного в локте и вернул в прежнее положение. Далее, присев на корточки, пристально вгляделся в область чуть выше затылка убитого, куда был нанесен смертельный удар. Наконец Гиллеспи выпрямился и ткнул пальцем в Тиббза, будто тот и был во всем виноват.

— Это Вирджил, детектив из Пасадены. Захотел взглянуть на убитого. Я ему разрешил. — И шеф городской полиции отправился в туалет мыть руки.

Избавившись от ощущения прикосновения к мертвецу, Билл Гиллеспи начал подумывать о завтраке. То, что его подняли, не дав выспаться, ладно. А вот завтрак пропускать нельзя. Ехать домой бриться не хотелось, да и не следовало. Сейчас ему больше приличествовал несколько неопрятный вид. Мол, человек замотался на службе, недосыпает, и все такое. А вот еда — другое дело.

Гиллеспи подошел к своей машине, с трудом сел за руль и круто развернулся так, что машину занесло. Через шесть минут он подъехал к ночному бару, где привел в смятение бармена Ральфа своими размерами, когда усаживался на табурет у стойки.

— Я хочу «завтрак на ранчо», — приказал он.

Бармен кивнул и принялся готовить яичницу с беконом и тосты, которые вскоре подаст вместе с пшеничными булочками и кофе. Все вместе это составляло «завтрак на ранчо». Стараясь услужить, он впопыхах размазал желтки двух яиц по сковороде, быстро соскреб их и разбил другие. На сей раз получилось красиво, как и положено. Гиллеспи тем временем поглощал кофе, одну чашку за другой. Когда Ральф подал ему еду, он уже допивал третью. Наконец шеф полиции покончил с едой и расплатился, не оставив чаевых, а бедный бармен изнывал от жажды. Он налил в стакан воды и с трудом вылил в глотку, поскольку у него дрожали руки. Гиллеспи во время еды не произнес ни слова, но складки на лбу свидетельствовали о происходящем в его голове сложном мыслительном процессе.

Обратно Гиллеспи ехал медленнее. После восхода солнца на шоссе появились машины. Но осторожничал он не только как шеф полиции, которому предписывалось следить за соблюдением правил движения, а скорее потому, что был погружен в размышления над создавшейся ситуацией.

«И как же ты собираешься искать убийцу? — спрашивал он себя. — Разумеется, начинать надо с выяснения, кому убитый перешел дорогу, но тут ведь, кажется, обычное ограбление».

Насчет убитого ему было известно лишь то, что он дирижер симфонического оркестра и, по слухам, имел обыкновение набивать свой бумажник деньгами. Но этого бумажника на шоссе при нем не оказалось. Как же, черт возьми, найти паскудника, который ночью, без единого свидетеля, трахнул дирижера по затылку чем-то тяжелым и смылся с его деньгами? Как найти этого ублюдка, которому захотелось иметь денег больше, чем положено, и как вообще опознать эти деньги, даже если они каким-то чудом найдутся? Ведь номера серий неизвестны и вообще ничего не известно, кроме того, что деньги существовали. Если бы посреди шоссе случайно разлили цементный раствор и преступник вляпался бы в него и оставил отчетливые следы, тогда другое дело. Но ведь этого нет? Вообще нет никаких следов. Что же, черт возьми, делать?

Можно, конечно, позвонить, попросить прислать опытного детектива, но тут ведь уже есть такой, будто упал с неба. Одна беда — чернокожий.

Гиллеспи решил все же заехать домой и свернул направо.

Побрившись, он вместо душа оросил подмышки дезодорантом, причесался и направился в участок. На улицах к тому времени уже было довольно оживленно. По дороге Гиллеспи твердо решил отправить Тиббза восвояси как можно скорее. Предлагая его в помощь, парни из Пасадены, похоже, шутили. Кто поверит, что цветной способен на что-то такое, чего не может он, Билл Гиллеспи?

Приободренный этой мыслью, шеф городской полиции решительно прошагал в здание участка и остановился у дежурного.

— Где Тиббз?

Дежурный дневной смены, разумеется, был в курсе дела.

— Думаю, сэр, он все еще в морге, осматривает труп.

— Все еще осматривает! — взорвался Гиллеспи. — Человеку проломили камнем череп. С чем там, черт возьми, так долго разбираться?

— Когда я перед сменой заглянул туда на минутку, — сказал дежурный, — то он доставал грязь из-под ногтей убитого. Увидел меня и спросил, есть ли у нас микроскоп, и я ответил, что нет. Потом он снял с пальца убитого кольцо и принялся разглядывать, что там написано внутри. Тут я вышел, чтобы заступить на дежурство.

У кабинета ждал Сэм Вуд.

— Я решил, сэр, не уходить до вашего прихода, — пояснил он. — На случай, если вы захотите что-нибудь спросить или приказать задержаться в участке.

На мгновение в Гиллеспи проснулось что-то человеческое.

— Вот это правильно, Вуд, молодец, ценю, — выдал он со странной сердечностью. — Садись, и давай поговорим о нашем цветном приятеле, полицейском Вирджиле Тиббзе. Как он тебе?

— У парня есть мозги, — произнес Сэм, садясь. Затем, видимо, испугавшись смелости своего заявления, добавил: — Во всяком случае, он не боится иметь дело с трупами.

— Кажется, он сказал, что его с души воротит осматривать трупы, — заметил Гиллеспи.

— Я понял так, что ему не нравятся убийства.

— Так это же его работа.

Их беседу прервал сам Вирджил Тиббз, появившийся на пороге кабинета.

— Прошу прощения, джентльмены, — проговорил он, — подскажите, пожалуйста, где можно умыться?

— Туалет для цветных по коридору налево! — бросил Гиллеспи.

Тиббз кивнул и исчез за дверью.

— Но там нет мыла и полотенца, — заметил Сэм.

— Ничего, утрется рубашкой.

Сэм вздрогнул и на секунду напрягся, затем опять расслабился. В конце концов, его это не касалось. И вообще пора уходить. Он вопросительно посмотрел на помрачневшего шефа.

— Вот что, Сэм, — глухо произнес Гиллеспи, — поезжай и разыщи дочь Мантоли. Я слышал, она остановилась у Эндикоттов. Сообщи ей печальную новость и привези сюда официально опознать отца. Я понимаю, задача трудная, но такая уж у нас работа. Лучше, если она узнает это от тебя, а не от других. В нашем городе слухи разносятся быстро. Так что двигай прямо сейчас.

На пороге вновь возник Вирджил Тиббз:

— Хотите узнать результаты моего осмотра, сэр?

Гиллеспи откинулся на спинку кресла, но лишь слегка. При таких габаритах недолго было и опрокинуться.

— Я тут подумал, Вирджил, и решил, что для тебя самое лучшее — уехать следующим поездом. Нечего тебе здесь околачиваться. А с трупом я сам разберусь. Дома передай своему боссу от меня благодарность за предложение воспользоваться твоей помощью, но это совершенно невозможно, и ты знаешь почему. — Гиллеспи опять выпрямился. — И подпиши, пожалуйста, эту бумагу, что не имеешь к нам претензий за незаконный арест.

— Я, конечно, вашу бумагу подпишу, но вы зря беспокоились. Я не собирался предъявлять иск вам и мистеру Вуду. Спасибо за гостеприимство.

Неожиданно мимо Тиббза в кабинет шефа протиснулся Пит с горящим лицом.

— Шеф, мы взяли его! Это Харви Оберст. У него и раньше были приводы. Ребята нашли при нем бумажник Мантоли.

Гиллеспи посмотрел на Тиббза, все еще стоящего в дверях.

— Вот видишь, Вирджил, мы тут знаем, как вести расследование. Так что отправляйся домой.

## Глава 4


Билл Гиллеспи посмотрел на Сэма Вуда:

— Ты хотя бы позавтракал?

— Ночью немного перекусил.

— Тогда оставайся, а за дочерью Мантоли съездит Арнольд.

— Все в порядке, сэр, я съезжу. Думаю, Арнольд не знает, где живут Эндикотты, а я в курсе. Кстати, насчет еды: мы ведь так и не накормили Вирджила, хотя обещали.

— Я его уже выпроводил, — проворчал Гиллеспи.

Сэм Вуд не унимался.

— Но ближайший поезд будет только через несколько часов, а автобус на север ходит раз в день, к тому же не берет цветных. И поезд он пропустил из-за меня. Может, вы разрешите ему подождать здесь, ведь он все-таки коп? — Сэм замолчал, соображая, что бы еще сказать такое, чтобы убедить шефа. Неожиданно его осенило. — Он скажет о нас хорошие слова там, в Пасадене.

Гиллеспи вздохнул.

— Ладно. Но ведь тут поблизости цветных нигде не кормят. Иди задержи Вирджила, пока он не ушел, и верни ко мне, а Пит пусть принесет ему сандвичей с копченой колбасой и еще что-нибудь. Заодно негр посмотрит, как мы управляемся с этим типом, который прибил дирижера за бумажник. Покажем ему, что и мы на многое годимся.

Сэм, довольный, что ему удалось убедить твердолобого шефа, поспешно вышел. Тиббз как раз собрался уходить и прощался с Питом.

— Вирджил, шеф вспомнил, что обещал тебе завтрак. Зайди к нему в кабинет. — Сэм помолчал и вдруг добавил: — Спасибо тебе, что не стал обижаться за арест. Ты имеешь полное право нас прижать.

Тиббз начал протягивать руку, но вовремя опомнился, к огромному облегчению Сэма. Сделал вид, будто перекладывает пиджак с одной руки на другую.

— Не надо благодарить, мистер Вуд. Вы действовали правильно.

Вообще-то Сэму было стыдно, что он так испугался протянутой руки Тиббза. Но ведь при Пите это выглядело бы совсем плохо. Тиббз его выручил, и Сэм ему был за это очень благодарен. Он двинулся к машине, чтобы отправиться выполнять свою неприятную миссию.

Тиббз зашагал по коридору к кабинету Гиллеспи.

— Мистер Вуд передал мне, что вы хотите меня видеть.

Гиллеспи указал ему на стул у стены.

— Я поручил ребятам принести тебе поесть. Подожди у меня. Они сегодня отличились, поймали убийцу.

— Он признался? — сухо поинтересовался Тиббз.

— Кому оно нужно, его признание? — усмехнулся Гиллеспи. — Я просмотрел его бумаги. Парню всего девятнадцать, и уже два привода. Один за мелкую кражу, другой за приставание к девушке. Есть у нас такая, Долорес Парди. А теперь вот попался с бумажником Мантоли.

— Для начала неплохо, — согласился Тиббз.

— Вот сейчас и увидишь, какое это начало. — Гиллеспи взял микрофон внутренней связи и приказал привести Оберста. Затем взглянул на Тиббза: — Вирджил, ты слышал такое выражение «белые голодранцы»?

— Да.

Из коридора послышались шаги, затем плотный коренастый полицейский завел в кабинет юнца в наручниках. Парень был низкорослый, худой, в синих брюках. Щурясь, как от яркого света, он постоянно поглядывал на свои руки. Арестованного покачивало — казалось, ему с трудом удавалось удерживать равновесие.

— Садись! — рявкнул Гиллеспи.

Харви Оберст повиновался, плюхнувшись на стул. Раздался глухой стук — это его тощий зад соприкоснулся с жестким сиденьем, но парню все было безразлично. Он вытянул руки на коленях и склонил голову набок, видимо, решив, что теперь нет смысла держать ее прямо.

Гиллеспи ждал, когда арестованный окончательно испугается. Однако Оберст никак не реагировал.

Гиллеспи посмотрел на коренастого полицейского:

— Давай.

Тот достал из кармана форменной рубашки бумажник с изящным тиснением. Гиллеспи принялся внимательно изучать его снаружи и внутри. Особенно его интересовали находящиеся там визитные карточки.

— Можешь освободить ему руки! — бросил он.

Освободившись от наручников, Харви принялся молча тереть запястья.

— Зачем ты это сделал? — строго спросил Гиллеспи.

Оберст набрал в легкие воздух и приподнял голову.

— А чего, бумажник лежал там, прямо на виду. Я его сразу увидел. С деньгами. Я посмотрел, этот лежит мертвый. Зачем ему деньги? А бумажник валяется рядом. Не я, так кто-нибудь другой взял бы обязательно. А мне деньги сейчас очень нужны. Вот я и взял. — Он замолчал, а затем сконфуженно добавил: — Все.

Гиллеспи вскинул брови.

— Что значит «все»? Расскажи, как ты его убил.

— Я только взял бумажник! — закричал арестованный, вскакивая и кривясь, как от внезапной острой боли. — Взял, потому что мертвому все равно, а мне нужны деньги. Я не убивал. — На последней фразе его голос сорвался, и она прозвучала не совсем убедительно. Поняв это, Оберст снова запричитал, тыча пальцем себе в грудь: — Зачем мне его убивать? Если бы я захотел ограбить, то просто отобрал бы бумажник и убежал. Думаете, не справился бы? Да и грабить его я бы не стал, он был хороший малый, я его встречал раньше. Я лишь подобрал бумажник, вот и все. — Он замолчал и безвольно опустился на стул.

Билл Гиллеспи махнул рукой, показывая, что допрос закончен.

— Пусть все оформят как положено, — приказал он полицейскому. — Задержан по подозрению в убийстве.

Гиллеспи откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. В такой позе он пребывал до тех пор, пока за Оберстом не закрылась дверь. Затем взглянул на Вирджила Тиббза, спокойно сидевшего у стены на неудобном стуле.

— Ну как? По-моему, все ясно.

— Да, версия ограбления отпадает.

Гиллеспи оторопел.

— Как отпадает?

— Я так и думал, что надо копать глубже, — пояснил Тиббз, — но получить полное подтверждение — это настоящее везение.

Гиллеспи усмехнулся:

— Ты что, клюнул на болтовню этого молодого придурка? А я-то уже поверил, что ты классный сыщик, Шерлок Холмс с Западного побережья. В общем, я ошибся.

В дверях появился Арнольд с завернутыми в пергаментную бумагу сандвичами и бумажным стаканчиком кофе. Он молча протянул это Тиббзу и посмотрел на шефа.

— Ну что, убийца Оберст?

— Спроси у него. — Гиллеспи махнул рукой в сторону Тиббза, начавшего разворачивать сандвичи.

Арнольд вопросительно уставился на Тиббза.

— Оберст никого не убивал, я в этом почти уверен, — произнес тот.

— Объясни почему! — крикнул Гиллеспи.

— Потому что он левша, — произнес Тиббз и стал есть сандвич.

— Что это значит?

Тиббз ответил не сразу, сначала умял половину сандвича.

— Сегодня утром при осмотре трупа выяснилось, что смертельный удар был нанесен тупым предметом по затылку справа под углом семнадцать градусов. Это служит неопровержимым доказательством, что убийца правша. Мистер Гиллеспи, возьмите, пожалуйста, в левую руку линейку, которая лежит у вас на столе, и я объясню вам, в чем дело.

К величайшему изумлению Арнольда, шеф выполнил указание.

— Теперь представьте, что есть кто-то ростом вам по плечо или чуть повыше, и вы задумали его ударить. Сожмите линейку крепко. Видите? Прямо держать ее почти невозможно. Так устроено запястье человека. Чтобы ударить справа, вам придется вывернуть руку ладонью вверх. Даже прямой удар прямо перед собой потребует поворота запястья на девяносто градусов.

Гиллеспи задумчиво посмотрел на линейку и положил ее на стол.

— Почему ты решил, что Оберст левша?

— А как же иначе? — Тиббз принялся за второй сандвич, запивая его кофе. — Помните, как он стучал пальцем в грудь, пытаясь оправдаться? Даже если Оберст одинаково владеет правой и левой, что большая редкость, он бы действовал той, которая сильнее. А парень стучал в грудь левым указательным пальцем. Я понял, что Оберст невиновен, как только он вошел, а это убедило меня окончательно. — Тиббз откусил сандвич, затем глотнул густого черного кофе.

— Я забыл взять сахар, — вздохнул Арнольд.

— И так сойдет, спасибо, — ответил Тиббз.

— Значит, ты только взглянул на этого парня и уже решил, что он невиновен, — проговорил Гиллеспи. — Это что, интуиция?

— Нет, — произнес Тиббз, — я увидел его ботинки. К тому же он был небрит.

Гиллеспи надолго замолчал. Арнольд ждал, когда шеф спросит, при чем здесь ботинки и бритье, но сообразил, что Гиллеспи не станет этого делать. Вопрос означал бы капитуляцию. А такие, как Билл Гиллеспи, просто так не сдаются.

Арнольд подождал, пока Тиббз прожует сандвич, и решился спросить сам.

— А почему ботинки и не побрился?

— Давайте вспомним, при каких обстоятельствах произошло убийство, — отозвался Тиббз. — Мантоли ударили по голове сзади. Значит, это был хороший знакомый, они шли рядом, затем убийца отстал на секунду и ударил. Либо, что более вероятно, преступник к нему подкрался. И Мантоли ничего не заподозрил. Если бы его что-нибудь насторожило, он бы повернул голову и удар по черепу пришелся бы под другим углом.

— Понятно.

— А у подозреваемого ботинки на твердых кожаных каблуках, — продолжил Тиббз, — да еще со стальными набойками, чтобы долго носились. В таких ботинках бесшумно не подкрадешься.

— Да ведь он мог переобуться, если бы захотел, — наконец подал голос Гиллеспи.

— Вы, конечно, правы, шеф Гиллеспи, однако, говоря об этом парне, вы заметили, что он из «белых голодранцев», а значит, обуви у него не так много и он ее не часто меняет. И, судя по щетине на его подбородке, я бы предположил, что он всю ночь где-то шлялся. Если бы он зашел домой сменить обувь, то, наверное, побрился бы. Парень делает это регулярно, я заметил у него под подбородком след от пореза бритвой.

— А вот я не заметил, — проговорил Гиллеспи, явно вызывая Вирджила Тиббза на спор.

— С моей стороны света побольше, мистер Гиллеспи, — спокойно проговорил чернокожий детектив, — и лучше видно.

— Вирджил, отчего ты такой уверенный в себе? — буркнул Гиллеспи, когда крыть было уже нечем. — Имя тоже у тебя какое-то странное для черного парня. Как тебя зовут там, откуда ты приехал?

— Меня там зовут мистер Тиббз.


Сэм Вуд медленно вел патрульный автомобиль к дому Эндикоттов. Жара казалась сносной, хотя солнце пекло вовсю. Дневной зной Сэму было легче переносить, потому что он считал, что это так и положено, чтобы днем было жарко. А вот ночью страдал, когда солнце заходило за горизонт, а наступивший мрак не приносил никакой прохлады. Это казалось несправедливым и потому вдвойне мучительным.

Центр Уэллса остался внизу, у подножия холма, но до его вершины, где Эндикотты построили свой дом, было еще далеко. Сэм знал это место, как почти каждый житель в Уэллсе, ведь Эндикотты слыли местными богачами, но, естественно, знаком с ними не был и в их доме никогда не появлялся. Управляя машиной, он обдумывал слова, которые произнесет, сообщая печальное известие. Печально будет, но ничего не поделаешь. Ему почему-то казалось, что у гостящей в доме Эндикоттов дочери Мантоли нет матери. И вот теперь она осталась одна во всем мире, если, конечно, уже не выскочила замуж. Итальянки ведь рано выходят замуж, рожают много детей и быстро толстеют.

Подъем закончился у небольшой стоянки, рассчитанной, по мнению Сэма, на восемь автомобилей. Он плавно завел туда машину, вышел и тихо закрыл дверцу. Здесь солнце светило ярче, чем внизу, но воздух ощущался не таким раскаленным. Несмотря на предстоящий неприятный разговор, Сэм ненадолго задержался, восхищенный великолепной панорамой простирающихся до горизонта Скалистых гор.

Входная дверь распахнулась — он даже не успел позвонить. На пороге стояла женщина, вопросительно глядя на него, ожидая, когда он сообщит, зачем явился. Смотрела отнюдь не враждебно, а скорее приветливо. Сэму она сразу понравилась. Пожилая, лет шестидесяти, однако прожитые годы отнеслись к ней весьма снисходительно. Она по-прежнему выглядела привлекательной в скромном льняном платье, со вкусом сшитом по фасону, модному лет тридцать назад. Морщин на лице не было видно. Приятное впечатление усиливала изящная прическа, которая была ей очень к лицу.

— Вы миссис Эндикотт? — спросил Сэм, внезапно вспомнив, что небрит после ночного патрулирования.

— Да, это я. Что вы хотели?

— Могу я увидеть мистера Эндикотта?

Грейс Эндикотт посторонилась, придерживая дверь.

— Пожалуйста, проходите. Сейчас я его позову.

Чувствуя угнетающую неловкость, Сэм последовал за хозяйкой в просторную, полную света гостиную, левая стена которой была почти вся застеклена. Противоположную занимал стеллаж с книгами и пластинками. Такого большого собрания Сэм никогда не видел.

Миссис Эндикотт предложила ему сесть и быстро удалилась. Вид удобных кресел его смутил, и он решил, что лучше постоять. Ведь он задержится здесь минут на десять, не более.

На звук шагов Сэм обернулся. Вошел хозяин дома, Джордж Эндикотт. Его возраст был заметнее, чем у супруги, но было видно, что он переносит старость с невозмутимым достоинством. Сэм с удивлением отметил, ему уже невозможно представить, что у этого дома может быть другой хозяин. Они будто составляли одно целое. Как иногда капитан и его корабль. Сэм вдруг пожалел, что не занимает должного положения в обществе, когда тебя окружают подобные люди. Голос Эндикотта заставил его вспомнить, какое у него к нему дело.

— Вы хотели меня видеть?

— Да, сэр. Ведь вы хорошо знаете мистера Мантоли?

— Да, мы знакомы с маэстро Мантоли очень близко. Надеюсь, с ним все в порядке?

Сэм снял форменную шляпу, жалея, что не сделал это раньше.

— Понимаете, мистер Эндикотт… — Сэм покраснел. Тянуть больше было нельзя. — Мне очень жаль, сэр, сообщать вам эту печальную новость, но мистер Мантоли убит.

Эндикотт нащупал спинку кресла и, глядя в одну точку, медленно опустился на сиденье.

— Энрико умер? Не могу в это поверить.

Сэм смущенно стоял, ожидая, когда Эндикотт придет в себя.

— Какой ужас, — наконец произнес тот. — Он был нашим близким дорогим другом. Сейчас как раз у нас гостит его дочь, и я…

Сэм ждал, проклиная тот день, когда он бросил работу в гараже и стал служить в полиции.

— Что с ним произошло? — едва слышно произнес Джордж Эндикотт. — Несчастный случай?

На сей раз у Сэма получилось более складно:

— К сожалению, сэр, это был не несчастный случай. На мистера Мантоли кто-то напал ранним утром, в центре города. Я обнаружил его лежащим на мостовой около четырех часов. — Сэм на секунду замолчал, а затем добавил: — Мне очень жаль, сэр, что так случилось. — Он думал, что такие слова как-то помогут этому достойному человеку перенести обрушившийся на него удар.

— Я не понял, — пробормотал Джордж Эндикотт, — Энрико убили?

— Да, сэр, — скорбно подтвердил Сэм.

Хозяин поднялся.

— Я должен сообщить эту трагическую новость жене.

Сэму показалось, что этого человека постиг приступ усталости. Не обычной, а той, что въедается в организм и становится болезнью.

— Посидите, я скоро вернусь. — Эндикотт медленно вышел из своей чудесной гостиной, которая словно опустела с его уходом.

Сэм присел на край глубокого кресла. Поза была неудобная, будто сидишь на корточках, но она сейчас соответствовала его настроению. Он пытался не думать о том, что происходит за дверью гостиной, заставляя себя любоваться открывающимся за стеклянной стеной живописным видом.

Вернулся Джордж Эндикотт.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Да, сэр, — проговорил Сэм, вставая. — Надеюсь, вы известите дочь мистера Мантоли, а позднее, когда она сможет, пусть приедет официально опознать отца.

Эндикотт на секунду задумался.

— Мисс Мантоли еще спит. Вчера вечером мы засиделись, обсуждали проведение музыкального фестиваля. — Он провел ладонью по лбу. — Когда она проснется, моя жена ей обо всем сообщит. А насчет опознания… Разве я не сумею это сделать? Мне бы хотелось избавить ее от подобной процедуры.

— Я уверен, что вы можете это сделать, — ответил Сэм. Он старался придать своему голосу сочувствия, но не был уверен, что у него получается. — Пожалуйста, давайте поедем сейчас. Обратно вас привезет кто-нибудь из полицейских.

— Я согласен, — проговорил Эндикотт. — Только предупрежу жену и поеду с вами.

На обратном пути Сэм не сводил глаз с извилистой дороги, стараясь вести машину осторожнее, чем обычно. Присутствие Джорджа Эндикотта его смущало. У здания полиции он высадил пассажира и сопроводил до стойки дежурного.

Здесь Сэм собирался попрощаться и наконец отправиться домой, но передумал. Когда Арнольд повел мистера Эндикотта в морг, Сэм двинулся рядом с этим пожилым человеком, надеясь, что сможет оказать ему какую-то моральную поддержку. Пришлось пережить неприятный момент, когда с трупа отдернули простыню.

Эндикотт слабо кивнул:

— Да, это действительно маэстро Энрико Мантоли.

Они вернулись к стойке дежурного.

— Я бы хотел увидеть шефа полиции, — сказал Эндикотт.

Дежурный связался с Гиллеспи по внутренней связи и кивнул Сэму, чтобы тот показал дорогу.

— Добрый день, мистер Гиллеспи, — произнес Эндикотт, входя в кабинет. — Надеюсь, вы меня помните, ведь я член городского совета.

— Конечно, конечно, мистер Эндикотт. — Гиллеспи торопливо вышел из-за стола и протянул руку. — Большое спасибо, что приехали. Пожалуйста, садитесь.

— Мистер Гиллеспи, — начал Джордж Эндикотт, осторожно опускаясь на жесткий дубовый стул, — я знаю, что вы со своими подчиненными сделаете все возможное, чтобы найти и наказать того, кто это совершил. Если вам потребуется моя помощь, пожалуйста, обращайтесь. Маэстро Мантоли был нашим близким другом. Собственно, мы его сюда и пригласили. Получилось, что на погибель. Думаю, вы понимаете мои переживания.

— Ваша помощь нужна мне прямо сейчас, — произнес Гиллеспи, беря ручку и придвигая к себе блокнот. — Нам ничего не известно о жертве преступления. Сколько ему было лет?

— Сорок семь, — ответил Джордж Эндикотт.

— Женат?

— Вдовец.

— Ближайшие родственники?

— Только дочь, Дуэна. Сейчас она гостит у нас.

— Его гражданство?

— Соединенные Штаты.

Гиллеспи задумался, следя при этом, чтобы с его лица не сходило выражение озабоченности.

— Где он родился?

— Где-то в Италии. Точно не помню.

— Полагаю, он из Генуи, — негромко уточнил Вирджил Тиббз.

Они оба посмотрели на него.

— Вы были знакомы с маэстро Мантоли? — удивился Эндикотт.

— Нет, такой чести я не имел, но по предложению мистера Гиллеспи сегодня утром осматривал тело покойного.

Джордж Эндикотт растерялся.

— Вы… из похоронного бюро?

Тиббз отрицательно покачал головой, и Гиллеспи решил внести ясность:

— Это Вирджил, детектив из Беверли-Хиллс, Калифорния.

— Из Пасадены, — возразил Тиббз.

— Ну хорошо, из Пасадены, — бросил Гиллеспи, не скрывая раздражения. — Разве это имеет значение?

Джордж Эндикотт встал.

— Позвольте узнать вашу фамилию.

— Тиббз.

— Очень рад познакомиться с вами, мистер Тиббз, — произнес Эндикотт, пожимая ему руку. — Какого рода преступления вы расследуете?

— Разные, сэр. Мне приходилось заниматься наркотиками, дорожными происшествиями, ограблениями, но моя специальность — преступления против личности, то есть убийства, изнасилования и прочее.

Эндикотт повернулся к Гиллеспи:

— А как получилось, что мистер Тиббз оказался здесь?

Сэм Вуд решил вмешаться, не дожидаясь очередной грубости от шефа.

— Вирджил задержался здесь из-за меня, — сказал он. — Я обнаружил его на вокзале, он ждал поезда, и решил доставить в участок как подозреваемого. После проверки документов его отпустили.

— Полицейский Вуд действовал очень грамотно, — добавил Тиббз. — Сбежать от него не смог бы никакой преступник.

В этот момент Сэм Вуд впервые в жизни испытал искреннюю симпатию к человеку с черной кожей.

— И надолго вы собираетесь задержаться в Уэллсе? — поинтересовался Эндикотт, обращаясь к детективу из Пасадены.

— До ближайшего поезда, — ответил Тиббз.

— А когда он прибудет?

— Кажется, в пятнадцать сорок.

Эндикотт понимающе кивнул. Гиллеспи недовольно пошевелился в своем кресле. Сэм почувствовал, что пора уходить. Нечего ему здесь делать, пусть шеф сам выпутывается. Он откашлялся, чтобы обратить на себя внимание.

— Сэр, если я больше вам не нужен, разрешите уйти и немного отдохнуть.

— Можешь идти домой, — буркнул Гиллеспи, поднимая голову.

Усаживаясь за руль своего «плимута», Сэм думал о том, что напряжение между Биллом Гиллеспи и чернокожим детективом нарастает. Не важно, кто победит в этой схватке, главное, чтобы он, Сэм Вуд, не попал между жерновами, если ситуация обострится.

Погруженный в размышления, он остановил машину у своего небольшого дома, вошел, быстро разделся и принял душ, мечтая поскорее добраться до постели. Есть не стал, решив, что не голоден. О пижаме и думать не хотелось. Сэм накинул на себя простыню и моментально заснул, несмотря на духоту и тревожные мысли.

## Глава 5


Билл Гиллеспи дождался, пока шаги Джорджа Эндикотта стихнут в коридоре, и обратился к Тиббзу:

— Кто тебя просил разевать свой большой черный рот? Зачем ты влез и помешал мне подробно опросить Эндикотта? — Он сжал кулак и со злостью потер о ладонь. — Вот что, парень, убирайся отсюда. Немедленно. Плевать мне, когда придет твой поезд, двигай на вокзал и жди там. А как только он подойдет, не важно, с какой стороны, садись и отваливай. Понял?

Вирджил Тиббз спокойно встал, подошел к двери, затем повернулся и посмотрел прямо в лицо этому здоровенному хаму, заполнявшему собой почти все небольшое пространство.

— Счастливо оставаться, шеф Гиллеспи.

На выходе его остановил дежурный:

— Вирджил, это не твой чемодан остался утром на вокзале? Фибровый, коричневый, с инициалами В.Р.Т.

— Да, мой. А где он?

— Его привезли сюда. Подожди, я сейчас принесу.

Ждать не хотелось. Гиллеспи мог выйти из кабинета, а снова встречаться с этим злобным верзилой Тиббзу было не по душе. Нет, он его не боялся. Просто было очень противно.

Наконец пять томительных минут истекло, и дежурный возвратился с его чемоданом.

— Может, меня кто-нибудь подбросит до вокзала? — спросил Тиббз.

— Иди спроси у шефа. Если он прикажет, то я организую.

— Не надо.

Тиббз взял чемодан и вышел на улицу.


Через десять минут в кабинете Гиллеспи зазвонил специальный телефон, номер которого знали лишь несколько человек в городе.

— Гиллеспи! — бросил он в трубку.

— Билл, это Фрэнк Шуберт.

— Слушаю, Фрэнк. — Шеф полиции заставил себя произнести эти слова помягче, с оттенком сердечности. А как иначе? Ведь Фрэнк Шуберт держал в Уэллсе крупный магазин хозяйственных и строительных товаров, а также владел двумя заправочными станциями. Вдобавок к этому он являлся мэром города и председателем совета, вершившего все его дела.

— Билл, от меня только что вышел Джордж Эндикотт.

— И что? — Гиллеспи чуть не вскрикнул, но вовремя сдержался.

— Он приходил насчет цветного сыщика, которого притащил кто-то из твоих парней. Захотел, чтобы я позвонил в Пасадену, и местная полиция одолжила бы его нам на несколько дней. Джордж ужасно переживает смерть Мантоли.

— Да, я понимаю, — раздраженно произнес Гиллеспи. Ему не нравилось, что с ним обращаются как с ребенком.

— Я немедленно связался с тамошним шефом Моррисом, — продолжил Шуберт. — И он согласился.

Гиллеспи тяжело вздохнул:

— Фрэнк, спасибо за помощь, но я только что избавился от этого парня и, честно говоря, не хочу, чтобы он возвращался. У меня работают отличные ребята, да и сам я кое-что в подобных проблемах смыслю. Извини за резкость, но Эндикотт мне показался надоедливым занудой.

— Да, он такой, — согласился Шуберт, — и к тому же с Севера. А там у них у всех мозги перевернуты. Но, я думаю, ты все-таки кое-что не учитываешь.

— Что именно?

— А то, что тебе это выгодно. Эндикотт хочет, чтобы расследование вел его черномазый дружок. Ну и пусть ведет. Если он найдет преступника, то все равно дело будет числиться за тобой. Ведь он здесь никто. А если у парня ничего не получится, то вся вина ляжет целиком на него. В любом случае ты в выигрыше. А если откажешься от черномазого и не сумеешь быстро поймать убийцу, Эндикотт на тебе отыграется будь здоров. С такими деньгами он может себе это позволить.

— Я только что вышиб его отсюда, — вздохнул Гиллеспи.

Шуберт хмыкнул.

— Так верни, пока не поздно. В нем — твое спасение. И будь с этим парнем подобрее, пусть потрудится. А если кто что вякнет, скажи, что это по моему указанию.

— Ладно, — нехотя согласился Гиллеспи, сознавая, что попал на крючок.

Положив трубку, он вдруг вспомнил, что понятия не имеет, как искать этого убийцу. Надо радоваться, что Вирджил Тиббз так удачно подвернулся и на него теперь можно свалить всю ответственность. Сгибаясь почти пополам, чтобы сесть в свой автомобиль, Гиллеспи подумал, как славно было бы, если бы этот черномазый прокололся.

Он догнал негра за два квартала до вокзала и подъехал к тротуару.

— Вирджил, садись, нужно поговорить.

Ничего не поделаешь, пришлось подчиниться. Тиббз двинулся к машине, а Гиллеспи вдруг забеспокоился. Ведь Вирджил протащил тяжелый чемодан по жаре несколько кварталов. Это означало, что он вспотел, а Гиллеспи не переносил запах пота чернокожих. Он развернулся и поспешно опустил заднее стекло.

— Садись! — Он указал Тиббзу на переднее сиденье. — А чемодан положи сзади.

Тиббз выполнил его указание, и Гиллеспи с облегчением заметил, что от него не пахнет.

Машина медленно двинулась в обратную сторону.

— Вирджил, — начал Гиллеспи, — сегодня я был резким с тобой и… — Он сделал паузу, не зная, как закончить фразу.

Тиббз тоже молчал.

— Твой приятель Эндикотт, — продолжил Гиллеспи, — говорил о тебе с мэром, а тот звонил в Пасадену. В общем, мы приняли решение поручить тебе расследовать убийство Мантоли под моим руководством.

Автомобиль проехал три квартала, а Тиббз все молчал. Затем произнес:

— Нет, мистер Гиллеспи, лучше я уеду отсюда, как вы предписали.

— Ну а если бы тебя попросил задержаться тут твой шеф? — спросил Гиллеспи, сворачивая за угол.

Тиббз усмехнулся:

— Если бы попросил мистер Моррис, тогда другое дело. Для него я бы поехал в Англию выслеживать Джека-потрошителя.

— Так вот, слушай: мистер Моррис просит тебя провести у нас неделю. Но придется работать без формы. Ты ведь у нас неофициально.

— А я у себя тоже форму не ношу, — сообщил Тиббз.

— Отлично. Теперь давай подумаем, что тебе нужно.

— Во-первых, место, где остановиться, — ответил Тиббз. — Я не спал всю ночь. Так что везите меня в отель, где чернокожих пускают. Хочу побриться, принять душ и переодеться. Во-вторых, мне нужна машина.

— Отелей тут таких нет, Вирджил. Но в пяти милях по шоссе есть мотель для цветных. Ты можешь остановиться там. А тебе мы выделим резервный полицейский автомобиль, пользуйся на здоровье.

— Только не полицейский, — возразил Тиббз. — Я не хочу выделяться. Найдите торговца подержанными машинами и возьмите напрокат какую-нибудь рухлядь.

Гиллеспи впервые подумал о чернокожем с долей уважения. Да, этот Тиббз — парень не промах.

— Поехали, — сказал он, разворачиваясь, — тут рядом есть одно местечко.

За железнодорожным переездом показался гараж, из которого навстречу им вышел рослый, широкий в плечах негр.

— Джесс, — властно проговорил Гиллеспи, — это Вирджил, он работает у меня. Дай ему на недельку какую-нибудь машину, которая на ходу после твоего ремонта.

— А после моего ремонта они все на ходу, — отозвался Джесс. — А кто за нее будет отвечать?

— Я, — сказал Тиббз.

— Тогда пошли. — Джесс двинулся к гаражу.

Тиббз вылез из автомобиля, взял с заднего сиденья чемодан и посмотрел на своего нового начальника.

— Я приеду, как только приведу себя в порядок.

— Не торопись, — произнес Гиллеспи. — Отдохни до завтра. — И его автомобиль резко рванул с места, подняв облако пыли.

Тиббз с чемоданом направился в гараж.

— Кто ты? — спросил Джесс.

— Тиббз, полицейский из Калифорнии.

Джесс вытер руки тряпкой.

— Я тоже хочу свалить отсюда. Коплю деньги. Но пока никому ни слова. А насчет машины — бери мою. Я, если нужно будет куда съездить, выкручусь. К чему он тебя собрался тут пристроить?

— Сегодня утром у вас в городе убили человека. Местные копы не знают, с какой стороны за это взяться, вот и решили использовать меня как козла отпущения.

Джесс посмотрел на него с сочувствием.

— И как же ты вывернешься?

— Придется найти им убийцу, — усмехнулся Тиббз.


К двум часам дня Сэм уже был на ногах. Спал он недолго и беспокойно. Разве в такую жару выспишься? Он поел и проверил почтовый ящик. Среди кучи рекламных листовок лежал конверт. Сэм вскрыл его дрожащими пальцами. Из конверта выпало извещение на фирменном бланке и банковский чек, при виде которого Сэм забыл об убийстве. Он сунул письмо с чеком в карман, взглянул на часы и выбежал из дома. В банк надо было успеть до трех часов.

Вскоре Сэм заехал в участок узнать новости. Кроме того, сегодня была получка. К его удивлению, в коридоре Билл Гиллеспи спокойно разговаривал с Вирджилом Тиббзом.

Сэм получил свой чек, расписался и, обернувшись, увидел, что его ждет Билл Гиллеспи.

— Вуд, я знаю, ты сегодня выходной, но нам нужна твоя помощь. Отвези Вирджила к Эндикоттам, он хочет поговорить с дочерью Мантоли.

Это была просьба, а по сути — приказ. Сэм не понимал, почему детектив из Калифорнии все еще здесь, а Гиллеспи вдруг начал говорить о нем в таком мягком тоне, почти уважительно. Однако задавать вопросы сейчас было не ко времени. Что же касается поручения, так он рад поехать к Эндикоттам, ему не хочется ничего пропускать.

— Разумеется, шеф, если требуется моя помощь…

Гиллеспи раздраженно хмыкнул.

— Если бы она была не нужна, Вуд, я бы тебя не просил. У Вирджила есть машина, но он не знает дороги.

«Ну почему так получается? — спросил себя Сэм. — Каждый раз, когда я пытаюсь быть с Гиллеспи почтительным, шеф злится».

Он вышел с Тиббзом на улицу. Можно было ехать на своем автомобиле или взять патрульный. Правда, Сэм не надел форму. Впрочем, полицейский в любой одежде остается полицейским, и он открыл дверцу служебной машины. Тиббз молча сел рядом. Сэму это не понравилось, но спорить он не стал.

Когда они свернули на дорогу к дому Эндикоттов, Сэм не удержался. Им овладело любопытство.

— С чего это шеф к тебе переменился? — спросил он и тут же засомневался, надо ли лезть к черному с расспросами и не слишком ли это звучит по-приятельски.

— Ваше удивление мне понятно, — отозвался Тиббз. — Вы видели, что мое присутствие мистера Гиллеспи раздражает, да и я, признаться, совершил ошибку. Не надо было вмешиваться в его разговор с мистером Эндикоттом.

— Да, это верно.

Тиббз не уловил в его замечании ничего обидного.

— В общем, не вдаваясь в детали, скажу: теперь я примерно на неделю назначен помогать мистеру Гиллеспи с данным делом. Мэр города обратился с просьбой к моему шефу в Пасадене, и тот разрешил.

— А какие у тебя будут здесь права? — поинтересовался Сэм.

— Никаких. Мне просто разрешено заниматься расследованием. И если что пойдет не так, все свалят на меня.

— Думаешь, у тебя получится? — спросил Сэм.

— Раньше получалось.

— Если в Калифорнии, то здесь это не считается, — заметил Сэм.

Тиббз кивнул.

— Посмотрим.

Дальше они ехали молча.

Дверь дома Эндикоттов распахнулась. На пороге, как и утром, стояла хозяйка. Теперь она была в скромном черном платье. И хотя она не улыбалась, Сэм ощущал исходящую от нее доброжелательность.

— Рада видеть вас, — произнесла Грейс Эндикотт. — К сожалению, я не знаю вашего имени.

— Сэм Вуд, мэм.

Она пожала ему руку.

— А этот джентльмен, я уверена, мистер Тиббз. — Миссис Эндикотт пожала руку и негру. — Входите, пожалуйста, джентльмены.

Сэм последовал за хозяйкой в великолепную гостиную, где, кроме Джорджа Эндикотта, находились молодой человек и девушка. Они держались за руки, но Сэм сразу сообразил, что инициатива исходит не от девушки. При их появлении мужчины встали.

— Дуэна, — произнесла Грейс Эндикотт, — позволь представить тебе мистера Тиббза и мистера Вуда. Джентльмены, это мисс Мантоли. А это мистер Эрик Кауфман, помощник маэстро Мантоли и его импресарио.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Сэму этот Кауфман сразу не понравился. Парень стремился казаться старше своего возраста, выше ростом и значительнее.

Девушка — другое дело. Осторожно разглядывая ее, спокойно сидящую в кресле, Сэм решительно изменил свои представления об итальянках. Дуэна была изящной и стройной, и даже невозможно было представить ее толстой в будущем. Брюнетка, с короткой стрижкой — такие девушки в его вкусе. И нельзя забывать о том, что она совсем недавно узнала о жестоком убийстве своего отца. Сэму вдруг захотелось подойти к ней, нежно обнять за плечи и утешить.

Но вряд ли это случится скоро. Должно пройти время, чтобы она смогла смириться с потерей. От размышлений Сэма отвлек спокойный голос Вирджила Тиббза:

— Мисс Мантоли, позвольте принести вам глубокие соболезнования. Наше появление здесь связано с расследованием этого преступления. Мы обязаны найти убийцу, чтобы он предстал перед судом. И нам необходима ваша помощь. Я хотел бы задать несколько вопросов вам и мистеру Кауфману.

Девушка подняла на него покрасневшие от слез глаза и слабо кивнула. Сэм присел в отдалении в свободное кресло. На душе полегчало — Тиббз знал свое дело.

— Начнем, разумеется, с вас. — Тиббз повернулся к Эрику Кауфману. — Вы были здесь вчера вечером?

— Да, но ушел в десять часов. Мне нужно было утром попасть в Атланту, а туда, как известно, путь неблизкий.

— Вы ехали всю ночь?

— О нет. Я добрался туда в половине третьего и остановился в отеле, чтобы немного поспать. Утром мне позвонили отсюда, я едва успел побриться.

Тиббз повернулся к девушке, сидевшей с опущенной головой, положив руки на колени.

— Мисс Мантоли, вы не могли бы нам назвать кого-нибудь из коллег вашего отца, неудачника, завидующего его успехам?

Девушка подняла голову.

— Таких нет. — Ее голос звучал еле слышно, но слова она произнесла отчетливо. — Я таких не знаю в самом деле. Этот фестиваль папа задумал один, и никто больше… — Она замолчала, не закончив фразу.

— Всегда ли в бумажнике вашего отца находились суммы свыше двухсот долларов?

— Только когда он куда-нибудь уезжал. Я уговаривала его использовать дорожные чеки, но он говорил, что с ними много возни. — Ее глаза снова повлажнели. — Неужели отца убили из-за денег?

— Сомнительно, мисс Мантоли, — ответил Тиббз. — Надо тщательно проверить все версии, а их, кроме этой, еще по крайней мере три.

Разговор прервала Грейс Эндикотт:

— Мистер Тиббз, большое вам спасибо за старания, но давайте хотя бы на сегодня избавим Дуэну от расспросов. Она потрясена — уверена, вы это понимаете. К тому же на большинство ваших вопросов мы сумеем ответить и без нее.

— Разумеется, — согласился Тиббз. — Я поговорю с мисс Мантоли позже, когда она немного оправится от удара, а возможно, это и не понадобится.

Грейс Эндикотт нежно тронула руку девушки.

— Пойди полежи полчаса.

Дуэна встала.

— Нет, я лучше немного прогуляюсь, хотя и жарко. Хочется побыть на воздухе.

Миссис Эндикотт кивнула.

— Пойдем найдем что-нибудь чем прикрыть голову. Это просто необходимо.

Джордж Эндикотт проводил женщин глазами.

— Мне не нравится, что она пойдет гулять одна. Мы живем здесь уединенно, мало ли что. Эрик, может, вы…

— Позвольте мне, — неожиданно проговорил Сэм Вуд, быстро вставая.

Он был почти на голову выше Кауфмана, а кроме того, полицейским — не важно, что в штатском: все равно представитель закона.

— Я готов… — начал Кауфман, но Джордж Эндикотт его прервал:

— Пожалуй, вам следует остаться. Вероятно, у мистера Тиббза возникнут еще вопросы.

Сэм понял, что его предложение одобрено, и, кивнув Эндикотту, вышел. Разумеется, сейчас, днем, никакая опасность девушке не угрожала. Сэм почти об этом жалел, а кроме того, хотелось бы предстать перед ней в форме, с пистолетом в кобуре, чтобы она почувствовала — вот это защитник. А так он что — просто крепкий мужчина в простом костюме.

Наконец вышли Грейс Эндикотт с Дуэной Мантоли. В элегантной широкополой шляпе девушка выглядела настолько очаровательной, что Сэма это даже смутило. Он считал, что, когда такое горе, быть настолько красивой как-то неуместно.

— Мисс Мантоли, я буду вас сопровождать, — произнес он твердым тоном.

— Спасибо, — отозвалась Грейс Эндикотт.

Сэм придержал дверь, пропуская девушку. Она молча обошла дом, а затем двинулась по узкой дорожке вниз по пологому склону, и метров через сто они оказались у небольшой беседки, которая Сэму очень понравилась. Ее построили в небольшом распадке на склоне холма, так что сзади и с боков она была как бы спрятана от посторонних глаз. В глубине беседки стояла скамейка, сидя на которой можно было без помех любоваться Скалистыми горами.

Дуэна бесшумно устроилась на скамейке и расправила юбку, словно намекая Сэму, что ему позволено сесть рядом. Он сел, скрестил руки, устремив взгляд к горной гряде, тянувшейся вдаль на многие мили. Он теперь понимал, почему девушка пришла сюда. Беседка будто примостилась на краю бесконечного пространства, откуда простирались величественные горные цепи.

Несколько минут они посидели молча, затем девушка спросила:

— Это вы нашли моего отца убитым?

— Может, не стоит сейчас об этом говорить?

— Я хочу знать. Так это вы?

— Да, я.

— Где это случилось?

Сэм помедлил с ответом.

— На середине шоссе.

— Может, его сбила машина?

— Нет. — Сэм замолчал, раздумывая, следует ли вдаваться в подробности. — Его ударили сзади, тупым предметом. Рядом лежала палка. Ну, трость. Ударить могли и ею.

— Это… — голос Дуэны пресекся, — с ним произошло мгновенно? — Она наконец повернула голову и посмотрела на Сэма.

Он кивнул.

— Да, ваш отец даже не успел ничего понять. И никакой боли не почувствовал, я уверен.

Девушка сжала длинными тонкими пальцами край скамейки и заговорила, глядя перед собой, словно обращалась к этим молчаливым склонам:

— Папа не являлся знаменитостью. Всю жизнь трудился в надежде поймать удачу, и этот фестиваль, несомненно, должен был помочь ему занять достойное место среди музыкантов. А это сложно. В музыкальном мире почти невозможно достичь каких-то высот, если вы не ухитритесь примкнуть к нужной группе. Преступник не только лишил отца жизни, но также убил все его надежды и мечты. — Она продолжала смотреть на горы.

Сэм осторожно взглянул на нее и насупился, недовольный собой за то, что в такой момент восхищается ее красотой. Ему отчаянно хотелось защитить эту славную девушку, дать ей выплакаться на своей груди — может, ей станет легче, — взять за руку и не отпускать. Но одно дело желание, а другое — возможность. И он попытался подбодрить ее хотя бы словами:

— Мисс Мантоли, это для вас, конечно, слабое утешение, но я хочу, чтобы вы знали: у нас в полиции каждый готов сделать все, чтобы найти и наказать преступника.

— Спасибо, мистер Вуд, за добрые слова, — произнесла Дуэна и неожиданно спросила: — А как у вас воспринимают присутствие мистера Тиббза?

Сэм опешил.

— Честно говоря, не знаю, что ответить.

— Но ведь он негр.

— Да, черный. А вы знаете, как в наших краях к ним относятся.

Девушка смотрела на него спокойно и твердо, и Сэм почувствовал себя как-то странно. Он не понимал, что с ним происходит.

— Да, мне это известно, — усмехнулась Дуэна. — Нас, итальянцев, тоже многие не любят. Считают чужими, не такими, как они сами. Разумеется, эти люди готовы сделать исключение для Тосканини или Софи Лорен, ну а все остальные, по их мнению, годятся лишь для торговли овощами да еще в гангстеры. — Она небрежным движением поправила волосы и снова устремила взгляд на горы.

— Нам не пора возвращаться? — спросил Сэм, готовый сквозь землю провалиться от смущения.

Дуэна встала.

— Пожалуй, пора. Спасибо, что составили компанию. Мне стало легче.

Когда они приближались к дому, на пороге появился Эрик Кауфман. Он придержал дверь для Вирджила Тиббза, который шел следом, и с показной сердечностью пожал ему руку. Даже Сэму было видно, что этот тип, наоборот, презирает черного детектива.

— Мистер Тиббз, — произнес Кауфман нарочито громко, чтобы его слышали Сэм и Дуэна, — я не богач, но если в ходе расследования понадобятся какие-то деньги, пожалуйста, обращайтесь. Я ничего не пожалею, лишь бы убийцу поймали и он за все ответил. — Его голос пресекся от негодования. — Убить такого человека, подло, сзади! Да подобным извергам нет пощады! Прошу вас, сделайте все возможное.

Неужели он говорит все это искренне? Сэму казалось, что целью Кауфмана было произвести впечатление на девушку. Вероятно, он давно ее знает и… Он не позволил себе закончить мысль, охваченный странным безрассудным желанием, чтобы эта девушка каким-то образом только сегодня появилась на земле и он стал бы первым, кого она встретила и попросила о защите.

Вирджил Тиббз тем временем распрощался с Эриком Кауфманом, и они с Сэмом сели в машину. Сэм выехал на дорогу, ведущую к городу, и через некоторое время спросил:

— Удалось что-нибудь узнать?

— Да, кое-что удалось.

— Что-нибудь важное, Вирджил?

— Нет. В основном мы говорили о прошлом Мантоли и о музыкальном фестивале. Эндикотты вложили в него солидные деньги. Они затем и обосновались в Уэллсе, чтобы сделать его вторым Тенглвудом или Вифлеемом, где проводится мемориальный фестиваль Баха. Подобные замыслы иногда приводили к успеху.

— А у нас многие считали это глупой суетой, — заметил Сэм.

— Отклики на анонсы фестиваля были многообещающими, — добавил Тиббз. — Я не знаток музыки, но, видимо, Мантоли грамотно составил программы и они заинтересовали любителей. Настолько, что люди согласились платить за довольно дорогие билеты, хотя удобств особых организаторы не обещали. Поначалу им пришлось бы сидеть на грубых скамейках или складных стульях.

— А удалось тебе узнать что-нибудь полезное для расследования?

— Пока не знаю, — уклончиво ответил Тиббз и добавил: — Мистер Эндикотт просил как можно скорее перевезти тело в похоронное бюро.

— Что дальше?

— Поехали в участок. Я хочу посмотреть на Оберста, который сидит там в кутузке.

— Я уже забыл о нем, — признался Сэм. — А зачем он тебе нужен?

— Поговорить. А дальше все зависит от того, какой срок мне собрался отмерить Гиллеспи.

Остаток пути они миновали в молчании. Делая крутые повороты на извилистой дороге, Сэм размышлял, хочет ли он, чтобы сидящий рядом человек успешно справился с расследованием. В его сознании мелькали образы. Он вдруг ярко и отчетливо увидел Дуэну Мантоли, затем возник следующий слайд, будто нажали кнопку проектора: на сей раз это был Гиллеспи, — и наконец, не поворачивая головы, Сэм увидел сидящего рядом негра. Его терзала лишь одна мысль: ладно, пусть будет парень со стороны, если он хороший, то все в порядке, — но ведь это черный? Когда они подъехали к зданию полиции, Сэм так и не пришел ни к какому выводу. Он, конечно, мечтал, чтобы преступление было раскрыто, но чтобы это сделал тот, на кого Сэм мог бы смотреть с уважением. Кто?

## Глава 6


Вирджил Тиббз сказал дежурному, что хочет поговорить с задержанным Оберстом, и удалился в туалет для цветных, пока тот сообщает об этом Гиллеспи. Но шеф куда-то вышел и дежурному пришлось принимать решение самому. Перебрав в памяти все указания, какие ему дали насчет Тиббза, он наконец решился и вызвал Арнольда, чтобы тот проводил детектива в камеру, где сидит Харви Оберст.

Стальная дверь приоткрылась, пропуская Тиббза. Оберст привстал.

— Чего это вы его сюда привели? Посадите в другую камеру. Я не хочу сидеть с нигге…

— А вот ему захотелось с тобой посидеть и поговорить, — усмехнулся Арнольд и с лязгом захлопнул дверь камеры.

Оберст опустился на самый край жесткой дощатой койки, а Тиббз спокойно уселся на другой, сняв пиджак с галстуком и закатав рукава рубашки. Он сцепил на коленях свои тонкие темные пальцы и затих, не обращая внимания на Оберста. Тянулись минуты, оба молчали. Вскоре Оберст беспокойно заерзал. Пошевелил руками, потом зашаркал. Когда его нервозность достигла апогея, он заговорил:

— Чего это ты напялил одежду белого?

— Я ее у него купил, — ответил Тиббз, словно впервые заметив присутствие Оберста.

Теперь Харви Оберст удосужился внимательно оглядеть своего сокамерника.

— Ты закончил школу?

Тиббз лениво кивнул:

— Колледж.

— Строишь из себя умника? — ощетинился Оберст.

— Умник не умник, но с дипломом, — произнес Вирджил Тиббз, продолжая смотреть на свои сцепленные пальцы.

На несколько секунд в камере вновь воцарилась тишина.

— И где тебя приняли в колледж?

— В Калифорнии.

Оберст переменил позу, забравшись с ногами на койку.

— Похоже, им там на все наплевать.

— Кто такая Долорес Парди? — неожиданно спросил Тиббз.

Оберст подался вперед.

— Тебе-то что? Она белая девушка.

Тиббз расцепил руки и тоже забросил ноги на койку.

— Не хочешь отвечать на мой вопрос — твое дело. Посмотрим, как ты запоешь, когда тебя поволокут на виселицу. В вашем штате убийц, кажется, вешают.

— Не слишком ли ты храбрый, черномазый? — огрызнулся Харви. — Ты никто и таким останешься. Думаешь, школа или колледж сделали тебя белым? Черта с два.

— С чего это ты взял, что я хочу быть белым? — усмехнулся Тиббз, глядя на молодого ублюдка. — И потом, какая разница, белый ты или черный, если болтаешься в петле? А когда после этого погниешь с годик в земле, то никто и не вспомнит, какого цвета у тебя была кожа. Потому что кожи у тебя больше не будет. Вот такое тебя ждет веселье.

Оберст подтянул колени к груди и обхватил их руками, словно пытаясь защититься.

— Да кто ты такой, черт побери? — Теперь в его голосе звучал страх, который уже невозможно было скрыть грубостью.

— Я коп. Ищу убийцу человека, которого ты ограбил. Не хочешь верить — не надо, но так оно и есть. И главное, я здесь единственный, кто считает, что убийца не ты. В общем, есть смысл держаться за меня, если желаешь уцелеть.

— Ты не коп.

Тиббз вытащил из кармана рубашки удостоверение.

— Я детектив, работаю в Пасадене. Так получилось, что меня командировали в здешнюю полицию для поиска убийцы Мантоли — того мертвеца, на которого ты натолкнулся. И хватит болтовни. Либо ты ставишь на меня, либо тебя осудят за убийство.

Оберст молчал. Тиббз выждал минуту и снова спросил:

— Кто такая Долорес Парди?

— Девушка, соседка. Изображает красотку.

— Сколько ей?

— Шестнадцать, почти семнадцать.

— Да, у нас в Калифорнии тоже таких хватает, — заметил Тиббз.

— Я тут из-за нее влип, — признался Оберст.

— Что случилось?

Оберст не ответил.

— Я могу пойти посмотреть в твоем деле, — сказал Тиббз, — но лучше, если ты расскажешь сам.

— Эта Долорес, — начал Оберст, — хоть и молодая, но у нее есть за что подержаться. Ты понял, о чем я?

— Не одна она такая.

— Да, но Долорес очень гордится своим товаром и любит выставлять его напоказ. Мы тут с ней раза три-четыре встречались вечерком. И однажды пошли прогуляться к пруду. Я и не замышлял ничего такого. Знал, что от нее потом не открутишься.

Тиббз кивнул.

— Ну, значит, мы пришли к пруду, а она вдруг спрашивает меня, мол, нравится ли мне ее товар. Ясное дело, говорю, мол, нравится, классный товар. И тут она стала раздеваться, чтобы, значит, мне показать.

— Сама? — притворно удивился Тиббз.

— В натуре, начала снимать платье. Сама, я ее не подбивал на это, ничего такого. Просто не стал останавливать, и все.

— За это тебя не многие осудят, — усмехнулся Тиббз. — И что дальше?

— А дальше из кустов вылез коп, когда она уже почти разделась. Забрал меня.

— А ее?

— Долорес отправил домой.

— И что потом?

— Ну подержали меня там немного и отпустили. Сказали, чтобы я больше к ней не лез.

— И с тех пор ты ее не видел?

— Как же не видеть? Она живет через два дома. Я вижу ее каждый день. Зовет снова прогуляться, но теперь уже я ученый.

— Это все?

— Да.

Тиббз решил размяться. Он встал, ухватился за стальную решетку и изогнулся.

— Ты каждый день бреешься?

Удивленный вопросом, Оберст потрогал подбородок.

— Обычно да, но сегодня пропустил — не спал всю ночь.

— Почему?

— Ездил в Кенвилл, к приятелю.

— Возвращался поздно?

— Да, около двух; может, позднее. Вот тогда я и увидел этого человека на дороге.

— И что ты сделал? Только говори как есть, а не чтобы угодить мне.

— Ну он лежал лицом вниз. Я подумал, что нужно помочь, подошел. Но он был мертвый.

— Откуда ты узнал?

— Мне просто показалось, что он мертвый, и все.

— Дальше!

— Потом я увидел его бумажник. Он валялся на дороге.

Вирджил Тиббз напрягся.

— Так-так, это уже интересно. Пойми, мне без разницы, поднял ты бумажник с мостовой или вытащил из кармана, но бумажник действительно валялся на дороге рядом с убитым? Ты уверен?

— Клянусь!

— Ладно. — Тиббз кивнул. — Что было дальше?

— Я поднял его, раскрыл. Увидел кучу денег. Ну и подумал, что, мол, ему они больше не нужны. А если я бумажник тут оставлю, его схватит первый, кто пойдет следом.

— Тут ты, пожалуй, прав, — согласился Тиббз. — И как же ты с ним погорел?

— Как-как… потом начал мучиться: ведь человека все-таки убили. Доставал бумажник, смотрел, затем двинулся к мистеру Дженнингзу. Он управляющий в банке. Я его знал, потому что работал у него по выходным. Ну, значит, я ему все выложил, а он говорит, что, мол, ничего не сделаешь, надо звонить копам. И позвонил. Меня и захомутали. Теперь вот не знаю, как быть.

Тиббз встал.

— Этим займусь я. Если ты рассказал правду, то все будет в порядке.

Он громко позвал Арнольда, чтобы тот открыл дверь.

Затем Тиббз отправился в метеобюро и проверил статистику осадков за последний месяц.


Билл Гиллеспи оторвался от бумаг. На пороге кабинета стоял его новый помощник из Пасадены. Ему не хотелось его видеть. По правде говоря, ему не хотелось видеть никого. Он мечтал добраться до дома, постоять под душем, поесть что-нибудь и завалиться в постель. Рабочий день подошел к концу, а он сегодня поднялся до рассвета.

— Ну, что у тебя? — спросил он.

Тиббз приблизился, но не сел.

— Мистер Гиллеспи, поскольку вы поручили мне расследование, я прошу освободить Харви Оберста.

— С какой радости? — воскликнул Гиллеспи.

— Он не убивал, я уверен. И теперь у меня на это есть более серьезные причины, чем я изложил сегодня утром. Формально вы имеете право держать его под арестом за воровство. Но я переговорил с мистером Дженнингзом из банка, и тот подтвердил показания Оберста. Парень действительно явился к нему с бумажником и попросил совета. Выслушав свидетельство такого уважаемого гражданина, любое жюри присяжных оправдает парня.

Гиллеспи махнул рукой, показывая, что снимает с себя ответственность.

— Хорошо, отпусти его. Тебе отвечать. Но он выглядел серьезным подозреваемым.

— Мне не нужен подозреваемый, — возразил Тиббз. — Мне нужен убийца. А Оберст не тот, кого мы ищем, я убежден. Спасибо, сэр.

Тиббз вышел, а Гиллеспи, отметив с некоторым удовлетворением, что по крайней мере негр знает, когда сказать «сэр», поднялся с кресла и хмуро поглядел на бумаги на столе. Затем пожал плечами и направился к двери. Отвечать все равно придется Вирджилу, а он, Гиллеспи, останется чистым.


В начале первого ночи Сэм Вуд вновь сел за руль патрульного автомобиля. Проверил в баке бензин и выехал с полицейской стоянки. Ему предстояло провести восемь часов один на один с городом. Но в эту ночь все казалось необычным. Ведь где-то здесь, в этом городе, скрывался убийца — злодей, для которого жизнь человека ничего не стоит.

«Сегодня я должен смотреть во все глаза и прислушиваться к каждому шороху», — думал Сэм, сворачивая на запад по своему обычному маршруту. На пару минут дал своему воображению разыграться, представив, как он ловко выслеживает и ловит преступника, который по дороге в полицию во всем признается.

«Но легко не получится, — осадил он себя. — Ведь за убийцей все преимущества. Он невидимка. Может спрятаться где пожелает и напасть когда и где захочет. А вдруг преступник решит, что я для него опасен, и начнет на меня охоту? Прямо сегодня ночью».

Сэм осторожно опустил руку и впервые с тех пор, как надел полицейскую форму, расстегнул пистолетную кобуру. Да, смена предстоит нелегкая.

Объезжая тихие пустынные улицы, Сэм вдруг подумал, а почему бы ему не… Да, это рискованно и, наверное, выходит за рамки службы. И даже может быть сочтено нарушением устава. Но все равно он решил пойти на это и, свернув за угол, двинулся вверх на холм, к дому Эндикоттов.

Когда асфальт сменился гравием, у Сэма уже не осталось никаких сомнений. Мантоли убили, и никто не знает почему. Не исключено, что и его дочери угрожает опасность. Эта девушка, которая совсем недавно сидела с ним рядом, очень близко, и смотрела на горы. Эта девушка… Сердце Сэма сильно забилось. Ему почти хотелось, чтобы убийца сегодня снова вышел на охоту, но он должен подоспеть раньше.

Чем выше поднимался Сэм, тем прохладнее и чище становился воздух. Неожиданно белые доски ограждения дороги осветились. Он сообразил, что навстречу движется автомобиль, и, выбрав место, где дорога была пошире, остановился у обочины, не выключая дальний свет.

Снял с рулевой колонки фонарик, взяв в левую руку. Теперь готовность была полная. Фары приближающейся машины ярче осветили небо, затем из-за поворота показалась и она сама. Сэм включил на полицейском автомобиле красный проблесковый маячок. Водитель автомобиля резко затормозил и остановился напротив. Сэм направил на него луч фонарика, и человек, ослепленный ярким светом, закрылся рукой. Это был Эрик Кауфман.

— Как вы оказались здесь в такой час? — строго спросил Сэм.

— Еду в Атланту. А в чем дело?

Сэм ощутил в его голосе враждебность, и это ему не понравилось.

— Вы всегда выезжаете в Атланту в такое время?

Кауфман высунулся из окна машины.

— А вам-то что за дело?

Сэм стремительно приблизился к Кауфману, держа правую руку на рукоятке пистолета.

— Похоже, вы забыли, — произнес он, четко выговаривая каждое слово, — что еще не прошло и суток, как в нашем городе убили человека. И потому мы, пока не задержим преступника, обязаны вмешиваться в дела каждого. Особенно проверяем тех, кто после полуночи вздумал отправиться в дальнюю дорогу. Так что прошу объяснить.

Кауфман потер пальцами лицо.

— Прошу прощения, полисмен. Я сорвался. Понимаете, нервы. Буквально несколько минут назад закончил с Эндикоттами обсуждение проблем фестиваля. Мы решили продолжить подготовку, несмотря на гибель Энрико. Слишком много истрачено денег. Отложить на год — для нас смерть. Простите, неудачно выразился. — Кауфман замолчал, собираясь с мыслями. — Сейчас вот еду в Атланту, буду искать подходящего дирижера на замену маэстро. Кроме того, нужно собирать оркестр. Тут уже кое-что сделано, но не исключено, что некоторые музыканты, согласившиеся работать с Энрико, теперь откажутся. Нужно будет искать других.

Сэм слегка расслабился.

— Все это понятно, но почему вы едете так поздно? Вирджилу вы сказали, что прошлой ночью не выспались. Разве в подобном состоянии не опасно вести машину?

— Вы правы, — вздохнул Кауфман. — Если честно, то я уехал, потому что у Эндикоттов дом хотя и большой, но там всего одна гостевая комната, и ее занимает Дуэна. Я решил, что самое лучшее сесть в машину и добраться до ближайшего мотеля. А потом, если рано утром выеду, то к полудню попаду в Атланту. Вы считаете это неразумным?

Сэм считал это вполне разумным. Эрик Кауфман ему не нравился, но что тут поделаешь. К тому же он вспомнил, что данный район не входит в зону его патрулирования и надлежит ему находиться вовсе не здесь. А вдруг именно там сейчас бродит убийца?

— Как обстановка на холме? — спросил он.

— Думаю, нормальная. Эндикотты встревожены, и я не советую вам сейчас к ним ехать, если нет особой необходимости. Появившись так поздно, вы их напугаете еще больше.

Сэм махнул рукой Кауфману, что тот может двигаться.

— Будьте осторожны. Как увидите мотель, сразу отправляйтесь туда. Иначе может случиться так, что окажетесь в морге рядом с вашим маэстро.

Кауфман поморщился, но промолчал.

— Разумеется, я последую вашему совету. Если хотите, можете сопровождать меня. Только их не беспокойте, на сегодня им достаточно.

Он отъехал на своем пикапе, а Сэм проводил машину взглядом, затем медленно развернулся и двинулся следом.

Спускаясь к городу, он размышлял о Кауфмане и Дуэне. Они, наверное, давние друзья. Во всяком случае, Кауфман может видеть девушку когда пожелает. Вероятно, этот тип считает, что имеет на это право. Тем более что она с отцом часто переезжала с места на место. Эта мысль разозлила Сэма. Он встречался с Дуэной только раз, да и то в день, когда она потеряла отца, и все же считал, что должен заботиться о ней не меньше Кауфмана.

Машина достигла асфальта, стала двигаться ровнее. Сэм вернулся к мыслям об убийце, разгуливающем пока на свободе. Наверняка он еще где-то в городе. Сэм настороженно присматривался к притихшим темным улицам, лишь кое-где освещенным редкими фонарями. Несмотря на духоту, его пробирал легкий озноб. Он сейчас чувствовал себя мишенью, в которую целился преступник.

Не так давно Сэм читал книгу, где была описана похожая ситуация. И автор там использовал странное необычное слово, Сэм даже не поленился найти его значение в энциклопедии. Он никак не мог вспомнить, что это было за слово, знал лишь, что начиналось оно на букву «м».

Но Сэм был не из трусливых. По долгу службы требовалось сегодня патрулировать город с особой тщательностью, и он это выполнял. Единственное, чтобы составить рапорт, он остановился в другом месте, а не как обычно, напротив аптеки. Ведь убийца мог затаиться именно там. Ему наверняка был известен маршрут и привычки Сэма.

Он заполнил бланк, убрал планшетку и вдруг почувствовал, будто кто-то подкрался сзади и собрался схватить его за шею. Сэм рванул машину вперед и на большой скорости помчался к ночному бару, к его ярким огням, обещающим убежище.

Допив свое безалкогольное пиво и заев его лимонным кексом, Сэм вернулся к автомобилю и к спящему городу, который был обязан охранять. Ощущение, что за ним кто-то наблюдает и опасность подкрадывается совсем близко, не покидало его до тех пор, пока небо не осветила пылающая утренняя заря. В восемь часов Сэм аккуратно поставил машину на стоянку перед зданием полиции. Этой ночью он отработал свое жалованье сполна.

## Глава 7


Билл Гиллеспи с нетерпением ждал соединения по межгородской связи. Проверка была рутинная, и в обычное время он поручил бы ее кому-нибудь из подчиненных, но сейчас у него имелись личные причины сделать это самому. Вирджил Тиббз назначен козлом отпущения, это верно, но Биллу все же хотелось поучаствовать в поисках преступника.

К телефону подошел менеджер отеля.

— У вас останавливался некто Эрик Кауфман? — спросил Гиллеспи.

— Да, сэр, останавливался.

— Надеюсь, вы понимаете, что я звоню не просто так. Теперь сообщите мне все, что знаете, о том, как вел себя Кауфман позапрошлой ночью. Когда приехал, и все остальное. Не упускайте никаких подробностей. — Гиллеспи придвинул к себе блокнот, надписал сверху «Кауфман», вырвал листок и смял. А вдруг кто увидит. Он сам догадался проверить алиби Кауфмана. — Теперь слушаю.

— Мистер Кауфман остановился у нас четыре дня назад, — начал менеджер. — Снял скромный номер с ванной. Позапрошлой ночью он приехал после полуночи, ближе к двум часам. Ночной портье в то время немного вздремнул и не посмотрел на часы. Поэтому точное время неизвестно. Он говорит, что, когда мистер Кауфман его разбудил, было около двух. Ночной портье помнит, что мистер Кауфман в разговоре с ним заметил, что накануне переел вишневого пирога. На ночь вряд ли это полезно.

— Вы говорите так складно, будто ждали моего звонка.

— Нет, сэр, вашего звонка я не ждал. Но вчера мне звонил ваш подчиненный, кажется, он представился как мистер Тиббз, и по его просьбе я поговорил с ночным портье.

— Понятно, — прохрипел в трубку шеф полиции. — Ладно, спасибо. Прошу о нашей беседе никому не сообщать.

— Разумеется, сэр. Мистер Тиббз тоже просил меня об этом. Надеюсь, вы найдете убийцу. Уверен, что найдете.

Гиллеспи еще раз поблагодарил менеджера и положил трубку. Затем, откинувшись на спинку кресла, принялся убеждать себя, что расстраиваться нечего. Вирджилу поручено расследование убийства, и он этим занимается. А как же иначе? В любом случае с Кауфманом все выяснилось.

В дверь заглянул Арнольд:

— Шеф, только что звонил Ральф, ночной бармен. Он задержался позавтракать перед уходом домой. Говорит, что к ним сейчас заехал один человек, поесть. Так вот Ральф считает, что он как-то связан с убийством.

— Что у него за машина?

— Розовый «понтиак», последняя модель. Номер калифорнийский.

— Давай, двигай, привези его сюда. Обращайся вежливо, скажи, что я хочу поговорить с ним. И Ральфа тоже прихвати. Только побыстрее.

Гиллеспи задумался, снова откинувшись на спинку кресла. Ральф — тупица, на такого особенно полагаться нельзя, однако у него сильно развито чутье на опасность, как у животных. А для Ральфа опасным кажется все, что хоть как-то нарушает привычный порядок. Вероятно, он что-то напутал, но пригласить приезжего и выяснить его личность Гиллеспи имеет полное право. Шефа полиции раздражало расследование, постоянные мысли о нем, но пока оно не закончится, надо сдерживаться, не показывать виду. Он еще новичок на службе, и потому любой промах может стоить ему карьеры. Нужно тщательно за собой следить.

В дверях появился Вирджил Тиббз. Этот цветной детектив является всегда в такие моменты, когда Биллу совсем не хочется его видеть. Честно говоря, ему вообще никогда не хотелось его видеть, но что поделаешь, нужда заставляет.

— Привет, Вирджил, — буркнул он. — Есть какие-нибудь новости?

Тиббз кивнул:

— Да.

Гиллеспи привычно озлобился.

— Ну давай, рассказывай.

— Как только смогу, мистер Гиллеспи, с радостью это сделаю. Но материал, какой я имею сейчас, еще сырой и не стоит вашего внимания. Как только у меня будет что рассказать, я доложу вам по всей форме.

«Не получается у него ни хрена, вот и темнит, — подумал Гиллеспи. — Стыдно признаваться. Ладно, пока не буду на него давить».

В кабинет заглянул Арнольд:

— Шеф, мистер Готшальк уже здесь.

— Какой еще Готшальк?

— Тот самый джентльмен на розовом «понтиаке», из Калифорнии.

— A-а. Пригласи его войти.


Готшальк вошел, когда Вирджил Тиббз еще находился в кабинете. Мужчина средних лет, солидный, полноватый, с короткой стрижкой.

— У вас ко мне претензии? — резко спросил он.

Билл Гиллеспи указал на стул.

— Ни в коем случае, мистер Готшальк. Но я был бы вам весьма признателен, если бы вы смогли уделить мне немного времени. Понимаете, двое суток назад, ночью, здесь произошло убийство, и мы подумали, что вы поможете нам пролить на это хоть каплю света.

Услышав его слова, Тиббз не стал уходить и сел. Гиллеспи это заметил, но промолчал.

— Значит, ваша фамилия Готшальк, — произнес он.

Этим шеф полиции как бы предлагал человеку сообщить о себе подробности. Готшальк достал из нагрудного кармана визитную карточку и положил на стол перед Гиллеспи.

— Позвольте взглянуть? — попросил Тиббз.

— О, разумеется. — Готшальк достал еще одну карточку. — Вы… из полиции?

— Да. Я Вирджил Тиббз. Занимаюсь расследованием убийства, о котором упомянул мистер Гиллеспи.

— Простите, что сразу не понял. — Готшальк протянул руку.

Они обменялись рукопожатиями. Затем Тиббз спокойно откинулся на спинку стула, ожидая, когда Гиллеспи продолжит разговор. В кабинет вновь заглянул Арнольд:

— Приехал Ральф.

Гиллеспи задумался, затем начал вставать, будто собираясь выйти, но его остановил появившийся в дверях Ральф. Посмотрев на Готшалька, он ткнул в него пальцем:

— Это он.

Гиллеспи опустился в кресло. Готшальк вытянул шею, чтобы взглянуть на Ральфа, потом отвернулся, сбитый с толку. Арнольд стоял у двери, не зная, что делать дальше.

— Так что с этим джентльменом, Ральф? — мягко спросил Гиллеспи.

Бармен глубоко вздохнул.

— Я вообще-то забыл, а тут он объявился, и я вспомнил. Этот человек заходил к нам поесть в ту самую ночь, минут за сорок пять до мистера Вуда.

— Ничего не понимаю, — проговорил Готшальк.

— Я как раз тогда протирал пол у дверей, — продолжил Ральф, — и видел, что больше машины не проезжали. Только он.

— Ты заметил, с какой стороны этот джентльмен подъехал? — поинтересовался Гиллеспи.

— Да, он ехал на юг.

— Дальше.

— Ну, потом я узнал, что Сэм… ну, в смысле, мистер Вуд, нашел мертвого итальянца прямо на шоссе. А до того не было ни одной машины, только вот он проехал. — Ральф замолчал и сглотнул. — Вот я и решил, что это его работа.

Готшальк вскочил со стула с резвостью, которую трудно было ожидать от человека его комплекции, но сразу успокоился и сел.

Тут Билл Гиллеспи сделал, как ему показалось, очень умный ход. Он посмотрел на Тиббза:

— Давай, Вирджил, действуй, это твое.

Ему стало нравиться иметь рядом вот такого мальчика для битья, который, по сути, бесправен, но на него в случае провала можно будет свалить все. Правда, имелось еще одно обстоятельство, неприятное для Гиллеспи. Ему очень не хотелось в этом себе признаваться, но он понимал, что Тиббз не дурак. Насколько этот негр смышленый, Гиллеспи не мог даже оценить, но в глубине души у него таилось горькое подозрение, что Тиббз в их деле понимает лучше, чем любой в здешней полиции, включая и его самого. Состояние Гиллеспи можно было сравнить с тем, что чувствует курсант-пилот, которому казалось, будто он уже знает, как летать, но, неожиданно столкнувшись в воздухе с незнакомой ситуацией, желает, чтобы штурвал самолета взял инструктор. Скверно было то, что инструктора, который всегда мог выручить, у Гиллеспи никогда не было.

— Мистер Готшальк, — произнес Тиббз, — судя по вашей карточке, вы инженер пусковых ракетных установок.

— Совершенно верно, — ответил Готшальк спокойным тоном. — У нас сейчас на мысе запарка. Я как раз проезжал через ваш город по дороге туда.

— Чтобы успеть к вчерашнему запуску?

— Да, мистер Тиббз.

— О каком мысе идет речь? — вмешался Гиллеспи.

— О мысе Кеннеди.

— Да-да, конечно. — Гиллеспи велел Тиббзу продолжать и взглянул на Ральфа.

Бармен стоял с полуоткрытым ртом, потрясенный тем, что человек, которого он заподозрил в страшном преступлении, имеет отношение к захватывающим событиям, о которых он читал в газетах.

— Мистер Готшальк, перекусив в баре, вы двинулись дальше на юг?

— Да, я выбрался на скоростное шоссе и ехал без заправки миль, наверное, сто пятьдесят.

— Какой у вас гриф секретности, мистер Готшальк? — поинтересовался Тиббз.

— Особой важности.

— О, значит, в вашу сферу включены и ядерные вопросы.

— Да, приходится заниматься и этим.

— А теперь последний вопрос, чтобы уже выяснить все до конца. Почему вы в такое время поехали на машине, а не сели в самолет или в поезд?

— Мистер Тиббз, я решил на сей раз воспользоваться машиной, потому что надеялся после запуска захватить жену и провести с ней неделю на островах во Флориде. Конечно, если не возникнет накладок. Но без них не обошлось. Так что после запуска мне пришлось ехать на завод, а теперь я возвращаюсь обратно на космодром.

— Иными словами, вы решили ехать на машине, чтобы потом на ней же отправиться отдыхать с миссис Готшальк?

— Именно так.

— А почему в столь поздний час?

— Жара. Я ее плохо переношу. К тому же в моей машине нет кондиционера. Вот я и решил больший участок пути проскочить ночью.

— А еще, сэр, я хочу спросить вас вот о чем. Когда вы в ту ночь проезжали через Уэллс, вам не встретилось нечто странное? Лежащего на шоссе человека вы, разумеется, не видели, иначе бы остановились. Но, может, что-нибудь другое, что помогло бы нам в расследовании? Например, людей на улице?

Готшальк покачал головой.

— Мне не хочется, чтобы вы подумали, будто я стараюсь себя выгородить. Я с радостью помог бы вам, но мне нечего сказать. Ничего необычного на улицах города я тогда не заметил. Мне даже показалось, что город вымер.

Тиббз встал.

— Позвольте, сэр, выразить вам глубокую признательность за то, что уделили нам время.

Готшальк тоже поднялся.

— Я могу идти?

— Конечно, сэр. Официально вы могли уйти отсюда когда угодно. И, надеюсь, вы поняли, что это было не задержание, а просьба прийти к нам для беседы.

— Честно говоря, — отозвался Готшальк, — я это воспринял по-иному. Решил, что на каком-то участке дороги превысил скорость и меня засек радар. Или попал еще в какую-нибудь ловушку для автолихачей. В общем, я готовился заплатить штраф.

— Шеф полиции Гиллеспи не допускает, чтобы здесь устраивали какие-то ловушки. Позвольте мне официально объявить, что вы свободны от каких-либо подозрений.

— Приятно слышать. Хотелось бы видеть всех копов похожими на вас. — Он посмотрел на Гиллеспи. — И не в обиду будет сказано, но я рад, что демократия существует не только на словах политиков. До свидания, джентльмены.

Когда он покинул кабинет, Гиллеспи кивнул Тиббзу, чтобы тот остался. Шеф полиции не предложил ему вновь сесть, так что детектив стоя ждал, пока в коридоре стихнут шаги. Затем Гиллеспи взял со стола карандаш и начал вертеть его.

— Вирджил, ты занимаешься расследованием убийства, поэтому я позволил тебе вести разговор с этим типом. Но, по-твоему, это было умно говорить ему, что он свободен от всех подозрений? Он работает в очень серьезной организации, и она сумеет его защитить. Теперь уже ты к нему не подберешься. Но что ты станешь делать, если вдруг обнаружишь, что он сообщил сейчас далеко не все, что знает? — Гиллеспи откинулся на спинку кресла. — Подумай хорошенько: этот человек сам признался, что проехал ночью прямо по тому месту, где Сэм… то есть мистер Вуд, нашел убитого. А потом ни в ту, ни в другую сторону не прошло ни одной машины. Конечно, на убийцу он не похож, но находился на месте преступления приблизительно в то время, когда оно совершилось. Ты ведь помнишь, что сказал доктор насчет времени смерти Мантоли? Оно совпадает с тем, когда там проезжал твой приятель Готшальк. А ты объявил ему официально, что он свободен от всех подозрений.

На Тиббза эти слова, видимо, не произвели впечатления.

— Вы привели весьма резонные доводы, шеф Гиллеспи, — проговорил он, — и я бы с вами согласился, если бы не одно обстоятельство.

— Какое, Вирджил?

— Мантоли убили не там, где обнаружили труп.

## Глава 8


В четыре часа Сэм Вуд заехал в участок узнать, как идут дела. Заметив многозначительный взгляд Пита, теперь дежурившего днем, он сразу направился в туалет, где вскоре появился и коллега.

— Слышишь, сегодня утром твой приятель Вирджил загнал Гиллеспи в задницу.

Сэм проверил, пусты ли туалетные кабинки.

— А что случилось?

— Как я понял, Гиллеспи откопал еще подозреваемого, а Вирджил с ним быстро распрощался.

— Что за подозреваемый?

— Да какой-то тип, проезжал здесь в ночь убийства. Его засек Ральф, этот парень из придорожного бара, доложил Гиллеспи, и шеф приказал привезти этого человека сюда. Потом он свалил допрос на Вирджила, а тот его отпустил.

— И Гиллеспи позволил ему уйти?

— Именно. Затем у них состоялся небольшой разговор.

— Кто бы сомневался!

— Нет, ты меня не понял — разговор у них был почти приятельский. Арнольд проходил мимо кабинета и слышал, как Вирджил что-то объяснял Гиллеспи, а шеф слушал, смиренный как агнец. Арнольд не уловил ничего из беседы, но, похоже, это было что-то важное. Попробуй выпытать у Вирджила. Спроси, как продвигается дело, покажи, что тебе интересна его работа.

— А он здесь?

— Нет, он влез в свою развалюху и свалил. Куда — никому не сообщил.

— Может, соскучился без женщин и двинул поискать себе черномазенькую красотку? — Сэм произнес эти слова, и ему стало стыдно. Не следовало так говорить.

— Ну, не знаю, — протянул Пит, — уж слишком он умен для черномазого. Уверен, парень сейчас что-то копает по делу.

— Да я пошутил, — пробормотал Сэм. — Вирджил — парень что надо. Не удивлюсь, если он раскрутит дело.

— Что толку? Гиллеспи все равно потом отпихнет его в сторону.

— Это так, но Вирджил не болван.

— Он самый толковый черный, какого я вообще встречал, — заключил Пит. — Ему бы родиться белым.

Это была уже высшая похвала. Сэм кивнул, соглашаясь.


Преподобный Эймос Уайтберн был облачен в черную сутану, хотя стояла жара и он находился дома. В очень скромной гостиной мебель не меняли уже много десятилетий. На полу потертый дешевый ковер, такие же древние шторы на окнах. Однако в этой маленькой комнате было чисто прибрано и все выглядело достойно.

— Вы оказали мне честь, — проговорил преподобный Уайтберн гулким басом. — За все годы, что я служу в этой общине, из полиции ко мне обращаются впервые.

— Наверное, вы настолько успешно руководили своей паствой, — учтиво заметил Тиббз, — что у полиции никогда не возникало необходимости.

— Спасибо на добром слове, мистер Тиббз, но, боюсь, тут все обстоит иначе. Вам часто приходится бывать на Юге?

— Нет, — ответил Тиббз. — Я езжу к матери, она живет в этих краях. Пытаюсь уговорить ее переехать в Калифорнию, где я смог бы создать ей лучшие условия, но она старая и не хочет никуда двигаться.

Пастор кивнул.

— Некоторые нашим братьям, которые прожили здесь всю жизнь, очень трудно было бы привыкнуть к другому климату.

— Вам, должно быть, известно, — продолжил Тиббз, — что двое суток назад в городе убили человека. Я расследую это преступление, разумеется, официально. И сейчас меня интересуют два момента — где это случилось и чем его убили.

Преподобный Уайтберн подался вперед, и кресло заскрипело под его весом.

— Я слышал, несчастный встретил свою судьбу на середине шоссе.

— Нет, — возразил Тиббз.

Пастор задумчиво потер массивный подбородок.

— Может, вы как-то это поясните?

— Разумеется, — произнес Тиббз, — но только прошу никому ничего не рассказывать.

— Ни в коем случае, — заверил его пастор.

— Маэстро Мантоли убили не в центре города, а на окраине. Вероятно, в вашем районе.

Пастор снова пошевелился в своем неудобном кресле.

— Как вы это определили?

— Внимательно осмотрел труп и сделал выводы.

Пастор помолчал, а затем осторожно спросил:

— Мистер Тиббз, неужели в совершении данного преступления подозревают кого-то из наших братьев?

— Насколько мне известно, — мягко ответил Тиббз, — никому еще в голову не пришло свалить убийство на негра.

— Это само по себе маленькое чудо, — отозвался пастор. — Извините, я вас прервал. Пожалуйста продолжайте.

Тиббз внимательно вгляделся в пастора, похожего на бывшего боксера-тяжеловеса, и произнес:

— Мантоли убили деревянной дубинкой, вероятно, сосновой. Окончательно это станет ясно, когда придет заключение из лаборатории лесного хозяйства. Я отослал им частицу, которую извлек из головы трупа. Но это была не специальная дубинка, а какой-то обрубок. Браться за поиски мне одному бесполезно. И я пришел к вам с просьбой, поскольку слышал, что вы уделяете много внимания неграм-подросткам.

Преподобный Уайтберн задумался, наморщив лоб и перебирая пальцами невидимые четки.

— Эта деревяшка, наверное, не очень велика.

— Думаю, не более метра.

— Может, это было полено? — Пастор вновь погрузился в размышления.

Тиббз терпеливо ждал.

Вскоре преподобный Уайтберн произнес:

— Мистер Тиббз, я попрошу ребят из нашего молодежного клуба — это мальчики и девочки от десяти до пятнадцати лет — собрать дрова для церкви и потребую, чтобы они готовые наколотые поленья нигде не брали, даже если станут предлагать бесплатно. Я сделаю из этого игру. А когда они явятся сюда со своими находками, а их будет наверняка много, попытаюсь отыскать нужную вам деревяшку, если вы укажете хоть какие-нибудь признаки.

— Там на конце коричневая засохшая кровь. Шансы, что дети найдут что-либо подходящее, невелики, но попробовать стоит.

Преподобный Уайтберн кивнул.

— Мы займемся этим прямо сейчас. Обещаю вам, что ребята основательно очистят окрестности от валяющихся деревяшек. А зачем они на самом деле нужны, им знать не обязательно.

— Переезжайте в Калифорнию, — проговорил Тиббз, не скрывая восхищения. — Там такие люди очень нужны.

— Здесь я нужнее, — с достоинством промолвил пастор.


Билл Гиллеспи снял трубку, как только телефон зазвонил.

— Слушаю.

— Билл, оторвись ненадолго от дел и подваливай ко мне. Тут собрались люди из городского совета, хотят тебя видеть.

— Сейчас буду, Фрэнк. — Гиллеспи положил трубку и задумался. Звонил мэр, хочешь не хочешь, а надо идти.

Проходя мимо дежурного, он пронзил его взглядом и с удовлетворением отметил, что в глазах полицейского мелькнул страх. Очень хорошо. Настроение у Гиллеспи улучшилось. Он двинулся под ярким солнцем к мэрии, размышляя о том, что если Фрэнк Шуберт чем-то и недоволен, то они быстро договорятся.

Однако все оказалось сложнее. Шуберт в своем кабинете представил ему троих сидящих в креслах членов совета: Денниса, Соуби и Уоткинса.

— Впрочем, ты уже с ними знаком, Билл.

— Разумеется, Фрэнк. Добрый день, джентльмены. — Гиллеспи сел в кресло с видом большого начальника, вызванного на заседание совета. Во всяком случае, ему хотелось, чтобы это выглядело так. И он намеревался оставаться деликатным и спокойным, как бы ни сложился разговор. Ведь эти четверо могли запросто лишить его поста.

— Билл, мы хотим потолковать об убийстве Мантоли. Вопрос серьезный.

— Давайте сразу к делу, мистер Гиллеспи, — произнес Уоткинс. — Мы хотим знать, как идет расследование убийства и откуда у вас взялся этот черномазый сыщик, о котором все говорят в городе.

Гиллеспи расправил плечи.

— Начну с конца, мистер Уоткинс. Сразу после обнаружения трупа маэстро Мантоли один из моих подчиненных задержал на вокзале черного. При нем оказалась куча денег, и он доставил его ко мне.

— И правильно сделал, — буркнул Уоткинс.

— Черный заявил, будто он коп из Калифорнии. Я, конечно, проверил: черный не соврал.

— Здесь не Калифорния, — усмехнулся Соуби.

— Знаю. — Гиллеспи повысил голос и тут же спохватился: — Прошу прощения, но этот черномазый сбивает меня столку. — Он взглянул на Соуби и понял, что тот счел его объяснение удовлетворительным. — А вскоре появился Джордж Эндикотт и начал мутить воду. Понимаю, он член городского совета, но зачем лезть в наши дела? Он же в них ничего не смыслит. Значит, мистер Эндикотт позвонил шефу полиции, где служит этот черный парень Вирджил, и выяснил, что тот у них расследует убийства и вроде бы крутой спец. И тогда мистер Эндикотт попросил дать Вирджила нам в помощь.

— Этого самого ниггера? — удивился Уоткинс.

— Да, — подтвердил Гиллеспи. — И взять его мне посоветовал мистер Шуберт, а он здесь главный. Я сделал как велели.

— Мне все это не нравится! — воскликнул Уоткинс, даже привстав от волнения. — Не желаю, чтобы какой-то ниггер шлялся по городу, расспрашивал о белых людях и воображал, будто он какая-то шишка. Хотел поговорить с моим ночным барменом Ральфом, но тот его на порог не пустил. А еще он побывал в банке и вел себя будто белый. Тут ребята собираются проучить ниггера, чтобы знал свое место, и они это сделают, если вы его отсюда не прогоните.

Гиллеспи посмотрел на Фрэнка Шуберта, ожидая, когда за него вступится мэр. Шуберт кивнул и достал из стола несколько газет.

— Этот Мантоли был не такой уж знаменитостью, но его убийство наделало шума. А когда пошел слух, что к расследованию привлечен цветной коп, тут уж всполошились все газеты. Вот они, посмотрите. Наш город сейчас в центре внимания прессы. И это нам на пользу — бесплатная реклама музыкального фестиваля.

— Зачем нам нужно это дерьмо? — подал голос Деннис.

Шуберт тяжело вздохнул, давая понять, что его терпению есть предел.

— Люк, я знаю, ты против фестиваля. Ну что ж, это твое право. Но нравится нам дело или нет, мы уже в него ввязались, и надо довести все до конца. Если не получится, значит, ты был прав. Но если дело заладится и к нам в город потекут денежки, то кому от этого будет плохо?

— Видимо, ты прав, — кивнул Деннис.

Шуберт вернулся к газетам.

— Джентльмены, за несколько минут до вашего прихода мне позвонили из «Ньюсуик». Хотят знать в подробностях, чем у нас занят Тиббз. Если они поместят о городе статью, это будет реклама в масштабе страны.

— А наших людей, значит, можно послать с их мнением ко всем чертям? — возмутился Уоткинс.

— Уилл, с пребыванием в городе негра придется временно примириться. Потом мы его спровадим. Кстати, Билл, как там у вас идут дела? — Шуберт повернулся к Гиллеспи. — Я тебя, конечно, не тороплю, но все-таки: как скоро вы собираетесь распутать эту историю?

— Расследование ведется как положено по инструкциям. — Гиллеспи старался, чтобы его голос звучал бодрее. — И уже есть результаты. Ощутимые. А за Вирджилом я постоянно присматриваю, и если он хоть на дюйм отступит от наших порядков в городе, мгновенно дам ему по заднице. В банк он заходил по моему поручению и вел себя там вполне уважительно, и вообще, пока он не сделал ничего такого, за что бы мне пришлось его прижимать.

— И все равно мне это не нравится! — упорствовал Уоткинс. — Почему какие-то журналы из Нью-Йорка, которые издают почитатели негров, указывают, что делать нам в своем городе? Тут мы хозяева.

Фрэнк Шуберт с силой хлопнул ладонью по столу.

— Вот что, Уилл, мы все думаем одинаково. О чем говорить? Но надо и мозгами шевелить. Гиллеспи держит этого козла на привязи, а кто издает «Ньюсуик», мне наплевать. Журнал мне нравится, и я его выписываю. Нужно лишь немного потерпеть, городу будет от этого большая польза.

— Посмотрим, какая польза будет, если ребята не выдержат и расправятся с этим негром, — проворчал Уоткинс. — Полагаю, подобная реклама нам ни к чему. Может, сюда заявятся люди из ФБР.

Шуберт снова хлопнул по столу.

— Хватит. Нам хочется разделаться с убийством Мантоли и избавиться от этой черной лакированной рожи. Билл сказал, что все держит под контролем, и у меня нет оснований ему не верить. — Мэр обратился к Гиллеспи: — Мы тебя поддерживаем, Билл, ты это знаешь. Давай, делай свое дело, но только не сильно затягивай. Когда закончишь, то жизнь опять станет нормальной.

— Нет, — возразил Деннис. — Нам придется терпеть этот чертов музыкальный фестиваль и запирать на вечер наших женщин, пока туристы бродят по городу. И сейчас у нас еще ничего нет. Только бревна, куда усадить зрителей, и труп дирижера. До нормальной жизни пока далеко.

— Давайте расходиться, — проговорил Шуберт, едва сдерживаясь. — Поговорили, и хватит. Биллу нужно работать, да и мне тоже. Спасибо, что пришли, буду держать вас в курсе событий.

Члены городского совета молча встали.

По пути в участок Билл Гиллеспи стискивал кулаки. «У меня в полиции полно дармоедов. Необходимо подстегнуть всех, пусть работают».


Явившись без четверти двенадцать на патрулирование, Сэм Вуд с удивлением увидел Вирджила Тиббза, спокойно сидящего рядом с дежурным. Удивление возросло, когда выяснилось, что Вирджил ждет его.

Тиббз подошел, когда Сэм отметился, что заступил на службу.

— Я хотел бы сегодня поездить с вами, если не возражаете.

Сэм был озадачен. С чего это негру-детективу такое взбрело в голову?

— Ты имеешь в виду всю ночь? — уточнил он.

Тиббз кивнул.

— Наверное, надо спросить разрешения у Гиллеспи.

— Он позволил мне делать все, что я сочту нужным. А мне необходимо поехать с вами.

— Ну что ж, пошли.

Нельзя сказать, что Сэма обрадовала перспектива провести восемь часов в обществе Тиббза, но он себя успокоил: «Ничего страшного, целых три года я патрулировал город в одиночку, теперь вот ради разнообразия поеду в компании с негром. Тем более что вчера… — Сэм со стыдом вспомнил свои страхи. — К тому же, если я откажусь взять Тиббза, это может не понравиться Гиллеспи. Ведь Тиббз при дежурном ссылался на разрешение шефа».

Он сел за руль, а Тиббз, будто так и положено, открыл дверцу напротив и уселся рядом. Ну что тут скажешь? «Правда, — подумал Сэм, — негр уже сидел рядом, когда мы ездили к Эндикоттам. Потерплю еще разок».

Он вырулил машину со стоянки.

— Что ты хочешь?

— Мне нужно, — проговорил Тиббз, — чтобы вы поехали по тому же маршруту, что и в ночь убийства Мантоли. С той же скоростью. Это возможно?

— Нет проблем, — ответил Сэм. — Я могу повторить свой маршрут так, как происходило в ту ночь.

— Это мне очень поможет. Если хотите, я буду молчать.

— Говори сколько хочешь. Мне не мешает.

Однако небольшой участок пути они миновали молча. Сэм вел машину, преисполненный профессиональной гордости. Не так просто, почти секунда в секунду, провести автомобиль по аналогичному маршруту, что и несколько дней назад. Он взглянул на часы.

— Ну, какие впечатления?

— Пока только одно, — ответил Тиббз. — Теперь я по-настоящему ощутил, какая духота тут у вас по ночам.

— Разве ты сам не родом с Юга? Должен был знать это с детства.

— Вы правы. Наверное, знал, но забыл. — Тиббз улыбнулся. — Должен признать туше.

— Что?

— Термин из фехтования. Если противник вас задевает оружием, то вы должны подтвердить это, сказав слово «туше», что значит «касание».

— На каком языке?

— На французском.

— Да, Вирджил, образованный ты, этого у тебя не отнимешь. — Сэм свернул за угол и снова посмотрел на часы.

— А вот вы мастерски водите машину, я так не умею, — заметил Тиббз. — И вообще, такой автомобильный ас мне встретился впервые.

Похвала, хотя и от негра, была Сэму приятна. Ведь единственное, что он умел делать по-настоящему, — это водить машину. И ему льстило, что кто-то еще это заметил. Сэм был под завязку наполнен расовыми предрассудками, однако этот человек ему нравился все больше.

— Вирджил, в одной книге рассказывалось о том, что такое страх. Ну, я имею в виду настоящий. Значит, однажды человек шел ночью и почему-то ждал, что кто-то кинется на него сзади. Ему казалось, будто он чувствует запах страха, витающий в воздухе. Писатель назвал это как-то по-особому. И вот это слово я никак не могу вспомнить. Начинается оно на букву «эм».

— Может, «миазмы»?

— Да-да, «миазмы»! — воскликнул Сэм. — Надо же, а я все никак не мог вспомнить. Редкое слово. Откуда ты его знаешь?

— Тоже встречал в книгах, вот и засело в памяти.

— Мне бы поучиться подольше, — проговорил Сэм, удивляясь собственной откровенности. — А я походил немного в восьмой класс, а потом бросил и устроился в гараж. Там и работал, пока не приняли в полицию.

— Разве вы не окончили полицейскую академию?

— Нет. — Сэм помрачнел. — Кстати, у меня к тебе еще вопрос.

— Я слушаю.

— Это, конечно, не мое дело, но сегодня ты сказал Гиллеспи что-то, от чего он чуть со стула не упал. Очень хотелось бы знать, что это такое.

Вирджил Тиббз ответил не сразу. Некоторое время он смотрел в окно на проносящуюся мимо мостовую.

— Я сказал ему, что Мантоли убили вовсе не там, где вы его обнаружили. Труп привезли и бросили на дороге. Вот почему я снял все подозрения с инженера-ракетчика Готшалька. Когда он проезжал это место, там еще все было чисто. Тело привезли позднее, а через несколько минут вы на него наткнулись.

— Вирджил, черт возьми, как ты все это узнал?

— Вы бы тоже это узнали, Сэм, если бы осмотрели труп.

Сэм поморщился, когда Вирджил обратился к нему по имени. Он только начал проникаться к негру симпатией, а тот позволил себе нечто подразумевающее, что они равны, с чем Сэм никак не мог примириться. Но в данный момент он решил это пропустить мимо ушей.

— Как вообще это можно узнать?

— По состоянию его ладоней.

— Объясни, я не понимаю.

— Хорошо, Сэм. Давайте вспомним, как убили Мантоли. Его ударили по голове. Мы знаем, что удар оказался смертельным, но не ясно, умер ли он в тот же момент или не терял сознание несколько секунд.

Сэм немного прибавил скорость и посмотрел на часы. Пока все шло как надо. Разумеется, он не переставал внимательно слушать рассуждения детектива.

— Допустим, Мантоли умер мгновенно или сразу потерял сознание от удара. Что могло с ним произойти?

— Он бы упал, — ответил Сэм.

— Правильно, но как бы он упал? Если учесть, что человек был без сознания или вообще мертвый.

Сэм задумался.

— Наверное, повалился бы как мешок с картошкой. — Он покосился на Тиббза. Тот сидел, облокотившись на дверцу, вполоборота к нему.

— Совершенно верно. У него бы голова упала вперед, обвисли плечи, подогнулись колени, и он бы, как вы верно заметили, повалился.

В небе начала заниматься заря, это подстегнуло мысли Сэма.

— Но Мантоли лежал распластавшись, — произнес он. — Руками закрыл голову.

— Правильно, — согласился Тиббз. — Я видел фотографии, вы его нашли в такой позе.

— А может, он после удара несколько секунд оставался в сознании?

— Продолжайте, — поощрил его Тиббз.

— Тогда бы он вскинул руки, словно защищаясь.

Вирджил улыбнулся.

— Вы начинаете мыслить как настоящий сыщик.

— Так ведь он так и лежал, когда я подъехал.

— Да.

— Может, он был тогда еще в сознании?

Сэм был настолько захвачен разговором, что пропустил нужный поворот. Он круто развернулся и прибавил скорость, чтобы наверстать время.

— Вот это вряд ли, — сказал Тиббз.

— Почему?

— Предположим, Мантоли ударили там, где вы его нашли. Но, падая, он должен был инстинктивно выставить вперед руки. Об этом можно судить по положению трупа на асфальте.

— Понял! — воскликнул Сэм. — Если бы так, то он бы поранил ладони о мостовую или даже содрал бы кожу.

— И что?

— А то, что кожа на его ладонях не была содрана, и вообще никаких царапин. Значит, упал он не в этом месте.

— Или, если это все же происходило здесь, — продолжил рассуждение Тиббз, — кто-то успел подхватить его и потом уложить вот в такой позе.

— Непохоже, — засомневался Сэм. — На шоссе убийца не стал бы возиться, ведь в любой момент могла появиться машина. Я бы, например, проехал.

— Сэм, — улыбнулся Тиббз, — у вас задатки настоящего детектива.

На сей раз Сэм даже не заметил, что Тиббз обратился к нему по имени. Он представил себя знаменитым сыщиком, расследующим загадочные убийства. А затем вспомнил, что сидящий рядом чернокожий и есть такой сыщик.

— Вирджил, как ты всего этого достиг?

— Упорная учеба, а потом десять лет практики. У нас в Пасадене все в управлении прошли полицейскую академию. Там за короткое время впихивают в тебя кучу знаний.

Сэм надолго задумался.

— Вирджил, может, тебе не понравится, но я все же спрошу. Как они тебя взяли? Ну, я имею в виду цветного. Если тебе обидно, то так и скажи.

— Вы всегда жили на Юге?

— Да, дальше Атланты не выезжал.

— Тогда мне, наверное, будет трудно объяснить вам, что в этой стране есть места, где цветного — как вы нас назы-ваете — считают человеком, как любого другого. Не все, конечно, но многие, и я могу прожить у нас дома несколько недель, и никто даже не напомнит мне, что я негр. А здесь без этого редко проходит пятнадцать минут. Вообразите, что вы попали в такое место, где люди ненавидят вас за южный выговор. Вы говорите так, как привыкли с детства, и не понимаете, в чем ваша вина, за что вас преследуют.

Сэм покачал головой.

— Некоторым местным парням твои разговоры очень не понравились бы.

— Вот и я о том же, — отозвался Тиббз.

Сэм немного поразмышлял и решил, что поговорил достаточно, и молчал, пока не остановился напротив аптеки Саймона. Прибыл на минуту раньше. Положив планшетку, он медленно заполнил бланк рапорта, посмотрел на часы и сообразил, что отыграл больше чем полминуты. Теперь Сэм с чистой совестью имел право записать время. Сделав это, он включил свет в салоне и молча передал планшетку Тиббзу.

Детектив из Калифорнии внимательно вгляделся в бланк и вернул Сэму. Было ясно, что он заметил полное совпадение сегодняшнего хронометража и отмеченного в рапорте в ту роковую ночь.

— Вы меня удивили, Сэм. Думаю, очень немногие смогли бы сделать то, что сделали вы. Поразительная точность. Надеюсь, вы понимаете, что оставшаяся часть пути самая важная.

— Разумеется, я это понимаю, мистер Тиббз. — Сэм вложил в эти слова долю сарказма.

— Ну что ж, мистер Вуд, — невозмутимо продолжил детектив, — у меня не было особых причин в вас сомневаться, а теперь я убедился в этом окончательно.

Сэм смутился, но времени разбираться не было и он двинулся дальше.

Немного раздраженный, Сэм миновал железнодорожный переезд и въехал в негритянский квартал. Здесь, объезжая пустынные улицы, застроенные жалкими бедными лачугами, он, чуть подавшись вперед, как обычно высматривал спящих на мостовой собак. Дальше располагался квартал, где жили «белые голодранцы».

Сэм вспомнил Долорес. А если она снова не спит? Ведь так уже было два раза. И что же тогда может получиться? Негр увидит красивую белую девушку без одежды? Ну уж нет. За два квартала до дома Парди Сэм свернул направо и двинулся по дороге, изрытой выбоинами. Это было нарушение, но он себя успокоил. Отклонился чуть-чуть от маршрута. Что такого? Это же совсем незаметно.

Дальше Сэм уже ехал как обычно, и, завершив маршрут, свернул к ночному бару. Прибавив скорость, он стал думать, как поступить с Вирджилом, ведь цветным в бар вход воспрещен. Так ничего и не решив, он остановился и посмотрел на часы.

— Все сходится? — спросил Тиббз.

Сэм кивнул:

— Да. Обычно я тут останавливаюсь минут на пятнадцать — перекусить.

— Идите ешьте и не торопитесь, — произнес Тиббз, избавляя его от неприятных объяснений. — Я подожду вас здесь.

Ел Сэм без аппетита, его мучила совесть. Во-первых, потому что он сделал небольшой крюк, хотя на то имелась причина, а во-вторых, ему было неприятно сознавать, что, пока он тут жует, в машине его ждет человек, наверное, тоже голодный. Черный, но все же человек.

— Приготовь мне сандвич с ветчиной и кусок пирога навынос, — обратился он к Ральфу. — Добавь еще пакет молока и соломинки.

— Если для этого ниггера-копа, — сурово проговорил Ральф, — то таких мы не обслуживаем.

Сэм встал, расправив плечи.

— Ты что, оглох? Делай, что я говорю и не суй нос не свои дела. Ясно?

Ральф опустил голову, но не сдавался.

— Моему боссу это не понравится.

— Давай, шевелись! — крикнул Сэм.

Ральф зашевелился, злобно бормоча что-то себе под нос. Брезгливо взял доллар, который Сэм положил на стойку, будто тот был грязный. Молча протянул сдачу. А когда полицейский закрыл за собой дверь, прыщавый юнец гнусно усмехнулся:

— Пошел ублажать своего ниггера.

Ну ничего, он сегодня же все расскажет боссу. Посмотрим, как Сэм Вуд станет объясняться с членом городского совета.

Недовольство Ральфа Сэма не смутило. Наоборот, он успокоился. А когда передал еду Вирджилу Тиббзу, то даже почувствовал прилив гордости. Взглянув на часы, он повел машину к шоссе. График по-прежнему соблюдался неукоснительно. Автомобиль медленно приблизился к месту, где был обнаружен труп Мантоли, и остановился.

— Как со временем? — поинтересовался Тиббз.

— Минута в минуту, — ответил Сэм.

Детектив улыбнулся.

— Благодарю вас. Вы очень мне помогли. Спасибо за еду. — Он закончил жевать сандвич, запил молоком из пакета. — А теперь объясните, почему вы намеренно изменили маршрут, когда мы покинули негритянский квартал?

## Глава 9


Свое назначение на должность шефа полиции в небольшом южном городке Билл Гиллеспи ознаменовал покупкой нескольких книг по разным полицейским вопросам, в том числе и расследованию преступлений. Прочитать их он не удосужился, но сознание того, что вот они, стоят на полке, придавало ему уверенности. После разговора с членами городского совета он решил хотя бы полистать их, и вечером, основательно поужинав, уселся поближе к свету с намерением поработать.

Начал Билл, разумеется, с монографии Шнайдера «Расследование убийств», и буквально с первых страниц стало ясно, что он ни черта во всем этом не смыслит. И с самого первого дня расследования убийства Мантоли действовал неправильно, вернее, никак не действовал. Все в этой книге было для него новым. Ну взять хотя бы главу «Осмотр трупа». Какое там тщательное изучение! Он едва взглянул на тело убитого и отправился мыть руки. И это при свидетелях. Правда, к счастью, свидетели понимали в этом не больше его.

Билл вспомнил, что там находился и Вирджил Тиббз, который, получив разрешение осмотреть труп, сделал это весьма качественно. Просто так, из интереса.

Гиллеспи отложил книгу и откинулся на спинку кресла, забросив руки за голову. Настал редкий для него момент справедливой самооценки, и он признался себе, что проигрывает негру по всем статьям. Правда, еще не поздно спросить у Тиббза отчет об осмотре трупа и посмотреть, что он там накопал. А может, не нужно спрашивать и лишний раз демонстрировать свое невежество? Гиллеспи решил, что, потребовав отчет, он будет выглядеть солидно, как и положено шефу полиции. Завтра же утром надо это сделать.

В постель Билл отправился с чувством, что вечер прошел с пользой. Спалось ему хорошо. И утром тоже его не покидала приятная легкость, когда он, завтракая, обдумывал план на сегодняшний день.

В участке шефа полиции ждал Эрик Кауфман. Гиллеспи пригласил его в кабинет и указал на стул.

— Что вы хотели?

— Мне нужно разрешение на ношение оружия, — сказал Кауфман.

— Вы имеете в виду пистолет? Зачем? Вы носите при себе большие деньги?

— К сожалению, я бы не мог этого сделать даже при всем желании, — ответил Кауфман.

— Тогда зачем вам оружие?

Кауфман подался вперед.

— Мистер Гиллеспи, я не хочу бросать тень на ваше ведомство, и, пожалуйста, без всяких обид, но в городе затаился убийца. Он уже расправился с маэстро. Следующими жертвами могут стать его дочь или я. С пистолетом мне будет спокойнее — во всяком случае, пока не станет известна причина убийства.

— Значит, вы собираетесь прожить тут какое-то время?

— Да. Мистер Эндикотт от имени комиссии по подготовке фестиваля попросил меня взять на себя общее руководство. Дуэна, я имею в виду мисс Мантоли, тоже намерена оставаться у Эндикоттов до конца фестиваля. Да и некуда ей сейчас ехать.

— А разве она не собирается в Италию на похороны отца?

— Собирается, однако сразу вернется. У них есть родственники в Италии, но Дуэна родилась в США. И Мантоли был американским гражданином.

— Мистер Кауфман, вы когда-нибудь привлекались к уголовной ответственности? — спросил Гиллеспи.

Кауфман вскинул руки.

— Никогда. Я вообще не имел никаких дел с полицией. Даже крупных дорожных штрафов не платил.

Шеф полиции взял микрофон внутренней связи:

— Арнольд, возьми, пожалуйста, у мистера Кауфмана заявление на право ношения оружия и сними отпечатки пальцев.

Импресарио был доволен.

— Большое спасибо. Могу я прямо сейчас идти покупать пистолет?

— Официально — нет, — ответил Гиллеспи. — Надо подождать, пока оформят ваши бумаги.

— Это долго?

— Думаю, несколько дней. Я уверен, что мы в состоянии вас защитить, но если вы чего-то боитесь, то покупайте пистолет и несите сюда на регистрацию. Мы выдадим вам временное разрешение иметь его в нашем городе. Если поедете в Атланту, пожалуйста, пистолет с собой не берите.

Кауфман встал.

— Большое спасибо.

— Не стоит. — Гиллеспи встал, пожал Кауфману руку и снова плюхнулся в кресло.

Через минуту явился с рапортом Пит, заступивший на дневное дежурство.

— Что нового? — поинтересовался Гиллеспи.

Пит покачал головой.

— Если вы спрашиваете о деле Мантоли, то пока ничего. Сегодня ночью Сэм Вуд патрулировал город не один.

Гиллеспи вопросительно вскинул брови.

— В каком смысле?

— С ним ездил Вирджил, — пояснил Пит. — Явился сюда около двенадцати и попросил взять его с собой. Сослался на вас, будто вы приказали ему помогать, вот Сэм и согласился.

Гиллеспи усмехнулся:

— Уверен, Сэму это не понравилось.

— Наверное, — согласился Пит. — Я слышал, что Сэм заглянул сюда часа в четыре, жутко злой. Высадил Вирджила и уехал.

— А где сейчас Вирджил?

— Не знаю. Он взял подробную карту города, где показан каждый дом, и укатил на автомобиле, который вы ему предоставили.

— Как только прибудет, передай, что я хочу его видеть.

— Будет сделано, сэр. Кстати, одно письмо в той пачке, что лежит у вас на столе, мы не открывали. Там пометка «Лично в руки».

— Спасибо.

Гиллеспи кивнул и достал из аккуратно сложенной пачки письмо. Простой конверт, без обратного адреса. Он уже догадывался, что там написано. Раздраженно вскрыв конверт, быстро пробежал глазами текст.

Гиллеспи, ты не задумывался, почему эту должность дали тебе, а ребята получше получили отлуп? Да потому что ты с Юга, к тому же не обижен ростом и силой, и мы решили, что ты сможешь держать черномазых в узде. Нам противна болтовня об интеграции, и мы хотим, чтобы ты не подпускал этих проклятых ниггеров к нашим школам и другим местам, куда их собираются протащить защитники. И у нас в полиции им тоже нечего делать. Поэтому дай этому ниггеру, который на тебя работает, пинка под зад, чтобы вылетел подальше из нашего города. Не сделаешь сам, мы тебе поможем, и это не шутка. А станешь наглеть, и тебе дадим под зад. Силенок у нас хватит. В общем, мы тебя предупредили.

Гиллеспи всегда было трудно справиться с гневом, он знал за собой эту слабость, но сейчас ярость затопила его так, что в глазах потемнело. Грудь сдавило, стало трудно дышать. Автора письма искать бесполезно, все равно не найдешь. Он скомкал листок в своей огромной ладони и со злостью швырнул в урну.

У них хватит силенок? Ну что ж, пусть попробуют, посмотрим. Гиллеспи с силой сжал кулаки: «И эта белая рвань с Юга смеет указывать мне, техасцу, что делать? Ах вы, ублюдки. Поперли на шефа полиции? Думаете, меня так просто спихнуть?»

Он еще весь клокотал от ярости, когда звякнул телефон внутренней связи.

— Слушаю!

— Звонил Вирджил, спрашивал, какой гараж обслуживает полицейские автомобили. Я передал, что вы хотите его видеть. — Пит на секунду замолчал. — Он уже приехал.

Гиллеспи, конечно, злился на детектива-негра, ведь проблема возникла из-за него. Эти сволочи обнаглели настолько, что приказывают ему прогнать Вирджила! Именно поэтому негр останется здесь!

Гиллеспи не успел успокоиться, как в дверь кабинета негромко постучали. На пороге застыл Тиббз.

— Вы хотели видеть меня, сэр?

— Да, Вирджил, — проговорил Гиллеспи, делая над собой усилие. — Я все жду, когда ты представишь отчет по осмотру тела Мантоли.

Обычно невозмутимый, Тиббз удивленно посмотрел на шефа полиции.

— Отчет должен быть у вас. Я передал его мистеру Арнольду еще два дня назад.

— Хм, наверное, где-то здесь, на столе. Просто руки не дошли посмотреть. — Гиллеспи помолчал. — А еще я хотел тебя спросить, зачем ты этой ночью поехал с Сэмом, то есть с мистером Вудом.

— Мне было нужно точно выяснить, где он побывал до того, как обнаружил убитого Мантоли. По каким улицам двигался, в какое время.

— Ты считаешь это важным?

— Да, сэр.

— Понятно. И ты узнал все, что хотел?

— Значительную часть. Остальное выяснилось утром.

— Вирджил, мне передали, что Сэм приезжал сюда, высадил тебя из машины, и он был очень сердитый. Чем ты его расстроил? Вообще-то он человек спокойный.

Тиббз помолчал, сцепив пальцы.

— Мы с мистером Вудом неплохо ладили. Но когда он слегка ввел меня в заблуждение и я сказал ему об этом, мистер Вуд привез меня сюда и высадил не очень вежливо.

— Ты говоришь, он ввел тебя в заблуждение. Что это значит?

— Ну раз уж вы хотите знать, шеф Гиллеспи, я объясню. По моей просьбе мистер Вуд повторял маршрут, которым объезжал город в ночь убийства. И в одном месте слегка от него отклонился.

Гиллеспи откинулся на спинку кресла.

— Вирджил, мистер Вуд патрулирует город ночью свыше трех лет. И он постоянно меняет свой маршрут, чтобы никто не мог знать заранее, где и когда он появится. Поэтому нельзя ожидать, что он помнит точно, где свернул. Даже если это было два дня назад.

— Спасибо, сэр. Вы хотите меня еще о чем-то спросить?

Гиллеспи задумался, пытаясь отыскать в ответе Тиббза что-то обидное, но не нашел.

— Нет, это все.

Негр вышел из кабинета, а Гиллеспи углубился в размышления. Ему только что пришла в голову поразительная мысль. Он удивлялся, почему не подумал об этом раньше. Ведь это же ответ на все вопросы.

Гиллеспи прикрыл глаза и представил, как кто-то берет кусок дерева, размахивается и безжалостно бьет им по голове коротышку итальянца. И этим человеком, который вот таким способом лишил жизни ни в чем не повинного дирижера, был Сэм Вуд.

Возможность такая у Сэма была, и он ничем не рисковал. Приблизился ночью к итальянцу-дирижеру, и тот ничего дурного не заподозрил. Разве у нас законопослушные граждане боятся полицейского?

Окрыленный идеей, Гиллеспи схватил трубку и позвонил в банк мистеру Дженнингзу.

— Я хочу вас спросить об одном нашем сотруднике, — произнес он. — Это строго конфиденциально. Речь идет о Сэме Вуде. Вы его знаете?

— Я хорошо знаю мистера Вуда, — быстро проговорил Дженнингз.

— Меня интересует его счет за последние два месяца. Туда поступали какие-нибудь солидные суммы? Может, он брал кредит?

— Наш банк гарантирует клиентам тайну вкладов, — уклончиво ответил Дженнингз. — Во всяком случае, обсуждать подобные вопросы по телефону я не могу.

Гиллеспи пришлось умерить пыл.

— Разумеется, я понимаю. Но мне очень важно получить ответ на данный вопрос.

— Мистер Гиллеспи, мы не против помочь полиции. Приходите к нам в удобное для вас время с официально оформленным запросом, и мы все обсудим.

Гиллеспи положил трубку. Его огорчил разговор с управляющим банком. Быстро подтвердить или развеять подозрения не удалось. Ограбление вроде как отпадало, хотя теперь известно, что Мантоли часто имел при себе крупные суммы. Сэм мог его убить и ограбить, оставив в бумажнике часть денег, чтобы заморочить детективам голову. Такое в уголовной практике случалось.

В кабинет вошел Арнольд с бумагами в руке:

— Вирджил сказал, что вы хотите посмотреть его отчет об осмотре тела Мантоли.

— Конечно, хочу! — рявкнул Гиллеспи. — А ты что, подложил его под себя, чтобы стул не давил задницу?

— Я не знал, что он вам нужен, — обиженно пробормотал Арнольд и вышел.

Билл Гиллеспи внимательно прочитал отчет, пункт за пунктом, и отложил в сторону, не в силах сдержать восхищение. Да, такой документ ему никогда не составить, он даже не представлял, как это делается. Подшитый к делу, он придаст ему солидности и на суде пригодится. В отчете приводились сведения о покойном маэстро Мантоли. Раздражало, что составил его негр, а они не имеют права быть такими умными.

Зазвонил телефон. Гиллеспи услышал в трубке голос Шуберта:

— Билл, вынужден тебя побеспокоить. Мне непрерывно звонят члены совета — интересуются, когда же наконец вы арестуете убийцу. У тебя есть что-то новое?

— Фрэнк, это черт знает что. Скажи им, что их болтовня мешает нам работать. Невозможно нормально вести расследование, когда у тебя стоят над душой.

Мэр помолчал.

— Ладно, Билл, я понимаю, что́ ты сейчас чувствуешь. Но этого цветного из Калифорнии ты уже спровадил?

— Нет, и не собираюсь. — Гиллеспи едва сдерживался.

— Билл, полагаю, это было бы разумно.

Гиллеспи все же не выдержал и крикнул:

— Да будь я проклят, если поддамся на их угрозы! Ни за что! — Затем уже более спокойным тоном добавил: — Фрэнк, мне надо идти. Я позвоню тебе, как только появится что доложить.

— Хорошо, Билл, пока.

Гиллеспи понимал, что мэр долго терпеть не будет. А если он по-настоящему разозлится, это будет конец его карьере как шефа городской полиции. Он взял микрофон внутренней связи:

— Где Вирджил?

— Уехал, — ответил Пит. — Ему позвонил какой-то священник, и он свалил. Вы хотите его видеть?

— Ладно, потом.

Гиллеспи встал, нахлобучил форменную шляпу и двинулся к двери. В любом случае это нужно выяснить.

Управляющий банком принял его учтиво и сразу послал за документами Сэма Вуда. Гиллеспи был доволен, что хотя бы здесь к нему относятся с должным уважением. Дело в том, что жить в этом городке ему становилось все противнее.

Наконец принесли папку с документами. Дженнингз молча полистал ее и посмотрел на Гиллеспи:

— Мистер Вуд открыл у нас счет несколько лет назад. Там никогда не было больше нескольких сотен долларов. Дважды он превысил остаток, но быстро погасил задолженность, так что претензий к нему нет. Он вкладывал деньги и снимал примерно с одинаковой частотой.

— И больше ничего? — В голосе Гиллеспи прозвучало разочарование.

— Сейчас скажу, — спокойно ответил Дженнингз. — Два дня назад мистер Вуд неожиданно погасил кредит за дом. Сумма не ахти какая. В оплату он предъявил чек, объяснил, что это его доля от наследства, только что прислали по почте. Недостающую сумму, шестьсот долларов, он внес наличными.

— Шестьсот долларов наличными? — удивился Гиллеспи. — Странно.

— Согласен, это не совсем обычно, — отозвался управляющий, — однако многие продолжают прятать свои накопления в матрасах или коробках из-под печенья, пренебрегая возможностью увеличивать их, пусть и незначительно, за счет банковских процентов.

— Да, но такие люди не имеют счетов в банке, — возразил Гиллеспи.

Ну разве это не улика? Он все ждал, когда же ему дадут хороший пас, и вот теперь мяч попал прямо в ноги, чуть ли не у самых ворот.


У Сэма Вуда вошло в привычку каждый день около четырех часов заглядывать в участок. Сегодня особой охоты не было, но он решил не отступать от заведенного правила. Поездив в одиночестве остаток ночи, он осознал, что обошелся с чернокожим детективом несправедливо. Как он только догадался, что Сэм схитрил? Но после того, как это случилось, ему не хотелось встречаться с Вирджилом Тиббзом.

В комнате дежурного Сэм увидел Эрика Кауфмана. Тот разговаривал с Питом, держа в руке небольшой пистолет, который Пит регистрировал.

Кауфман улыбнулся Сэму:

— Вы не подождете меня пару минут? Я сейчас закончу.

— Конечно, — сказал тот и сел на скамейку у стенки, подальше от дежурного.

Вскоре рядом опустился Кауфман.

— Прежде всего, — начал он, — мне хочется перед вами извиниться за то, что погорячился тогда ночью. Правда, я был очень расстроен и убит горем, но это не оправдание.

— Я уже об этом забыл, и вам советую, — вежливо отозвался Сэм.

— Лишь позднее, когда я в спокойной обстановке поразмышлял, до меня дошло, что ведь вы тогда ехали к Эндикоттам, чтобы выяснить, не нужна ли помощь. Мы с Дуэной очень вам признательны.

Последняя фраза произвела на Сэма эффект, словно его сильно ударили под дых. На мгновение он потерял дар речи.

— Все как следует обдумав, — продолжил Кауфман, — я решил получить разрешение на ношение пистолета.

— А вы знаете, как с ним обращаться?

— Не очень. Но я вообще-то не собираюсь из него стрелять. Полагаю, достаточно будет попугать. А потом, когда все закончится, я вообще о нем забуду. Надеюсь, расследование идет полным ходом?

— Да, — уклончиво ответил Сэм.

— Кстати, чуть не забыл: Дуэна просила передать вам благодарность. Вы были так добры к ней в тот день, когда убили ее отца. Она уже чувствует себя получше, хотя и не совсем оправилась. Дуэна удивительная девушка. Вы бы сами в этом убедились, если бы знали ее так же хорошо, как я.

— Я не сомневаюсь, что она такая, — со значением произнес Сэм, а затем неожиданно для себя добавил: — Удивляюсь, почему вы до сих пор не женились на ней.

— Да я об этом только и мечтаю, — признался Кауфман, — и все вроде бы шло к свадьбе, но тут случилось это несчастье. Теперь надо ждать, когда она придет в себя.

— Надеюсь, у вас все будет хорошо, — сказал Сэм, намеренно причиняя себе боль.

— Я тоже надеюсь.

Сэм сердечно пожал руку Кауфману. Они распрощались. Странно, но сегодня этот человек ему нравился. И вообще он вдруг понял, как это хорошо — доброжелательно относиться к людям и чтобы они платили тебе тем же.

— Тебя хочет видеть шеф! — крикнул ему Пит.

— Иду, — кивнул Сэм и направился в коридор, ведущий к кабинету Гиллеспи. По пути он заглянул в туалет, посмотрелся в зеркало, пригладил волосы и поправил рубашку. Сэм не очень уважал Гиллеспи, но хотел выглядеть перед шефом настоящим полицейским. Он приблизился к двери и тихо постучал.


Около шести часов Вирджил Тиббз въехал на своем автомобиле на полицейскую стоянку, захлопнул дверцу и зашагал к участку. При его появлении дежурный, уже заступивший в ночную смену, поднял голову:

— Как дела?

— Нормально, — ответил Тиббз. — Шеф еще у себя?

— Да. Только, думаю, к нему лучше сегодня не подходить.

— У него кто-то есть?

— Нет, он один, но… В общем, если у тебя что-нибудь важное, тогда я доложу.

— Пожалуйста, доложите.

Дежурный включил микрофон внутренней связи:

— Пришел Вирджил. Я сказал, что вы заняты, но он настаивает.

— Пусть войдет, — произнес Гиллеспи.

— Давай! — воскликнул дежурный и уткнулся в газету.

Тиббз прошел по коридору и постучал в дверь кабинета.

— Входи, — проворчал Гиллеспи.

Уже с порога, взглянув на шефа, Тиббз понял: что-то случилось.

— Ну что у тебя такого важного, Вирджил? — пробурчал Гиллеспи.

К удивлению Тиббза, в его голосе не было обычного нажима. Так говорит человек, решившийся на смелый шаг и спрашивающий себя, правильно ли он поступает. Тиббз положил на стол Гиллеспи деревянную палку, обломок ветки толщиной сантиметров пять и длиной около метра.

Шеф полиции посмотрел на нее:

— Зачем ты мне ее принес?

— Это орудие убийства, — объяснил Тиббз.

Гиллеспи повертел палку в руках. Следы засохшей крови на конце свидетельствовали о том, что использовали ее отнюдь не для развлечения.

— Как тебе удалось это найти?

— Мне помогли, — ответил Тиббз.

Гиллеспи продолжал молча разглядывать палку.

— Что-то не так? — спросил Тиббз.

— Вирджил, я тебе уже говорил однажды, что мы тут и сами кое-что можем. Ты не думай, я ценю твою работу. Ты добыл орудие убийства, это здорово. И твой отчет об осмотре тела Мантоли вполне хороший. А теперь я скажу тебе вот что: примерно час назад мне удалось лично арестовать убийцу Мантоли.

Тиббз негромко охнул.

— Позвольте спросить… — начал он.

— Кто он такой? — усмехнулся Гиллеспи.

— Он уже подписал признание?

— Нет, не подписал. Конечно, он возмущен и все отрицает. — Гиллеспи снова принялся вертеть в руках палку. — Но это он, я знаю. — Шеф полиции взвесил палку на ладони. — И что тебе говорит эта вещица, Вирджил?

— Она подтвердила то, что я уже знал, шеф Гиллеспи.

— Что именно?

— Кто убийца, — ответил Тиббз.

Гиллеспи хмыкнул и положил палку на стол.

— Ну тут я тебя опередил. Так что можешь навестить своего приятеля Сэма. Он сидит в первой камере.

Вирджил Тиббз в изумлении посмотрел на Гиллеспи, словно ослышался, затем перевел взгляд в окно, собираясь с мыслями.

— Сэм Вуд? — переспросил Тиббз — ему показалось, что он ослышался.

— Он самый, — подтвердил Гиллеспи. — Сэм Вуд.

Потрясенный, Тиббз опустился на стул у стола шефа полиции.

— Сэр, — произнес он, осторожно подбирая слова, — я знаю, вам не понравится то, что я скажу, но я должен это сделать. Мистер Вуд не убивал маэстро Мантоли. Это совершенно очевидно. И, если вы его немедленно не отпустите, у вас возникнут большие неприятности по службе. Сэр, у меня нет никаких сомнений, что вы арестовали не того человека. А убийца пока разгуливает на свободе.

## Глава 10


Билл Гиллеспи с детства превосходил сверстников и в росте, и в силе, поэтому мог заставлять слабаков играть по своим правилам и навязывать им свою волю, но, надо отдать ему должное, все же не превратился в негодяя, который задирает всех с ним несогласных. Однако лидерство не позволило ему воспитать в себе одно из важных житейских качеств — умение уступать, идти на компромисс. Он и сам признавал за собой такой недостаток, и временами это его тревожило.

Вот и сейчас, в ночь после ареста Сэма Вуда по подозрению в убийстве, он не мог заснуть, ворочался в постели и бил кулаками в подушки, словно они были в чем-то виноваты. Наконец Билл не выдержал и встал, сварил кофе. В сознании упорно прокручивалась сцена в его кабинете. Надо признать, еще никто не держался перед ним с таким достоинством, как Сэм Вуд. Гиллеспи, разумеется, победил, как всегда, но теперь его одолевали сомнения. Основным их источником являлась настойчивость Вирджила Тиббза в том, что Сэм Вуд невиновен. Конечно, Гиллеспи ясно дал понять детективу-негру, что не собирается с ним соглашаться, но как забыть, что тот постоянно оказывался прав?

Гиллеспи чуть ли не молил Бога послать основательную, надежную улику в поддержку его решения. Вообще-то Сэм Вуд ему нравился, хотя отличным полицейским он его не считал. Но что тут поделаешь, если этот человек оказался убийцей?

Правда, Сэм все напрочь отрицал, и его в этом поддерживал Вирджил Тиббз.

Гиллеспи снова улегся в постель и заснул. Но сон был беспокойным, как у человека с нечистой совестью. Утром, пробудившись с тяжелой головой, Билл отправился на службу, впервые жалея, что согласился на должность, которой он не соответствовал.

Едва переступив порог участка, он почувствовал висящее в воздухе напряжение. Пит встретил его с обычной почтительностью, но сейчас она показалась Гиллеспи особенно неискренней. Он уселся с деловым видом за стол и начал просматривать почту. Читал, не переставая думать о другом, постепенно приходя к решению еще раз проверить свои доводы относительно виновности Сэма, и если они теперь покажутся ему недостаточно основательными, то парня придется выпустить. Конечно, это в любом случае будет означать потерю лица, но все же на душе станет легче. Он восстановит справедливость.

От мыслей его отвлек шум в коридоре. Билл даже хотел пойти узнать, что там случилось, но вовремя вспомнил, что шефу не пристало заниматься подобными пустяками. Впрочем, скоро все выяснилось. В дверях возник Арнольд:

— Сэр, тут пришли к вам с жалобой. Впустить?

Гиллеспи вздохнул.

— Пусть заходят.

Через несколько секунд в кабинет вошли двое. Мужчина в рабочем комбинезоне. Очень тощий, лицо обветренное, покрытое тонкими морщинками. Вид он имел настороженный, как человек, привыкший никому не доверять. Очки в металлической оправе придавали его лицу строгость. Глядя на плотно сжатые губы посетителя, Гиллеспи подумал, что в пьяном виде этот тип наверняка звереет.

С ним была девушка, как показалось шефу, лет шестнадцати. Комбинация «легкий джемпер и юбка» как нельзя лучше подчеркивала соблазнительные округлости ее молодого тела. Она была полновата, и это придавало девушке еще больше сексуальности. Несомненно, ее главным козырем являлись груди. Стоячие, крупные, они выпирали из тесного джемпера и моментально привлекали внимание. «Этой сам Бог велел вляпаться в какую-нибудь историю, — подумал Гиллеспи. — Уверен, она уже вляпалась».

— Вы шеф Гиллеспи? — спросил тощий.

Стоило ему открыть рот, как стало ясно, что он невежда и хам.

— Да. С чем вы пришли?

— Я Парди, а это моя дочь Долорес.

Девушка лучезарно улыбнулась Гиллеспи, словно на что-то намекая.

— Она попала в переплет, шеф. Не знаю, что и делать. Вот, привел ее к вам.

— Что за переплет?

— Попалась, вот какое дело. — Тощий усмехнулся. — Ждет ребенка.

Гиллеспи нахмурился.

— Сколько тебе лет, Долорес?

— Шестнадцать, — радостно сообщила девушка.

Отец крепко сжал ей плечо.

— Тут у нас, понимаете, малость путаница. Когда мы еще жили на старом месте, Долорес много болела и пропустила в школе год, а может, и больше. И когда мы переехали сюда, то я решил сбавить ей годов, ну чтобы к ней не цеплялись. Сказал, что Долорес пятнадцать. А ей тогда стукнуло семнадцать, так что теперь, выходит, все восемнадцать.


— Шестнадцать и восемнадцать — это разные вещи, — пояснил Гиллеспи. — По законам штата, если девушке шестнадцать, то подобные дела считаются изнасилованием. Даже если все было по согласию. Но вашей, как вы сказали, восемнадцать, поэтому жаловаться она может лишь на саму себя.

Лицо Парди стало еще больше сумрачным. Он застыл, будто прислушиваясь. Вероятно, надеялся получить откуда-то подсказку.

— А если парень уговорил невинную девочку вроде моей Долорес на такое дело, это что, не изнасилование?

Гиллеспи покачал головой.

— Данное действие называется совращением. Это серьезный проступок, но все же не такой, как изнасилование. В Уголовном кодексе изнасилование отнесено к тяжким преступлениям наряду с вооруженным ограблением и даже убийством. Садитесь и расскажите, что случилось.

В этот момент позвонил Арнольд:

— Шеф, пришел Вирджил. Хочет присутствовать при вашем разговоре с этими людьми. Говорит, это очень важно для расследования.

Гиллеспи уже собрался отказать, но затем ему в голову пришла садистская мысль. Уж больно противный этот тип Парди. Пусть он расскажет о неприятности своей дочери в присутствии негра.

— Скажи, чтобы заходил.

Тиббз вошел и тихо пристроился на стуле.

— Пусть ниггер уйдет! — потребовал Парди. — Я не буду ничего при нем рассказывать.

— Это еще что за разговоры? — возмутился Гиллеспи. — Никуда он не уйдет. Давай выкладывай, что у тебя!

— Вот он уйдет, тогда буду, — не сдавался Парди.

К удивлению Гиллеспи, Тиббз вдруг встал и быстро направился к выходу. У двери он оглянулся и произнес:

— Я тут вспомнил кое о чем. Сделаю и сразу вернусь.

Затем он незаметно, чтобы не видел Парди, показал шефу глазами на микрофон внутренней связи, после чего вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Подобное разрешение конфликта Гиллеспи вполне устраивало. Он для вида порылся в бумагах, выдвинул ящик стола, включил микрофон.

— Ладно, хватит тянуть. Давай рассказывай.

— Ну… Долорес девочка у меня послушная. Ясное дело, шалила иногда, ну так другие вытворяют такое, куда там ей. И тут я узнаю недавно, что ее обхаживает один здешний парень. Он, правда, холостой, но все равно.

— Если тебе это не нравилось, надо было его отвадить, — усмехнулся Гиллеспи.

Парди недовольно хмыкнул.

— Мистер, как мне следить за детьми, если я работаю ночами? И Долорес мне сообщила, только когда дело уже было сделано.

— Он вообще-то парень что надо, — вмешалась Долорес. — Мы просто гуляли, ничего такого. Он был такой ласковый.

— Ласковый-неласковый, — пробурчал Гиллеспи. — Когда это случилось?

— Да ночью, когда же еще, — возмущенно проговорил отец. — Она дожидалась, когда мать уснет, и бежала к нему.

Гиллеспи повернулся к девушке:

— Расскажи подробно, как это произошло.

Долорес смущенно опустила голову, но было понятно, что она прикидывается.

— Ну, мы с ним гуляли у пруда, разговаривали, он меня поглаживал. А потом как-то сели, он притянул меня к себе совсем близко и… — Она замолчала, не найдя нужных слов.

Шеф постучал карандашом по столу.

— Я хочу знать, он тебя заставлял или нет? Ты от него отбивалась?

Долорес долго мялась, затем пробормотала:

— Я сама не знаю, как все получилось.

Гиллеспи позволил себе немного расслабиться.

— Ладно, Долорес, хватит. Конечно, этот парень поступил с тобой плохо, и мы его за это арестуем по обвинению в совращении. Он свое получит. Теперь назови его имя.

Тут вмешался отец:

— Да вы его хорошо знаете. Вот почему мы и пришли к вам. Это коп, который ездит по городу ночью, вроде как всех охраняет. Его зовут Сэм Вуд.

Только они вышли за дверь, как Билл Гиллеспи позвонил дежурному:

— Пришли ко мне Вирджила.

— Его тут нет, — ответил Пит.

— Где же он, черт подери? Я думал, что черный там у тебя слушает наш разговор.

— Он слушал, сэр. Но когда беседа закончилась, вдруг обозвал себя самым большим дураком на свете и убежал.

— Куда?

— Не знаю, сэр. Он перед уходом кому-то позвонил.

Пит сообщил Гиллеспи не все. Он утаил от шефа факт, что, уходя, Тиббз коротко ему бросил: «Передайте Сэму Вуду, чтобы он отдыхал и ни о чем не волновался». Ясное дело, за подобные слова шеф бы Вирджила по головке не погладил.


Автомобиль, который дал Тиббзу гаражный механик Джесс, был старый, но работал исправно. Во всяком случае, в гору он двигался довольно прилично. Только у самого дома Эндикоттов радиатор чуть перегрелся, а так ничего.

Тиббз позвонил в дверь. Ему почти сразу открыл Джордж Эндикотт.

— Входите, мистер Тиббз, — вежливо пригласил он, но на сей раз без особой сердечности.

Он проводил гостя в свою великолепную гостиную, жестом указал на кресло, а сам сел напротив.

— Что вас привело к нам, мистер Тиббз?

— Необходимость задать вам несколько вопросов, сэр, — ответил детектив, — которые могли бы прийти мне в голову намного раньше. Однако сейчас произошли кое-какие события, они сделали эти вопросы актуальными. Вот почему я попросил вас о встрече.

— Пожалуйста, — кивнул Эндикотт. — Задавайте свои вопросы, а я постараюсь как можно точнее на них ответить.

— Итак, сэр, насколько мне известно, вечер накануне своей гибели мистер Мантоли провел у вас. Это так?

— Да.

— Кто из гостей ушел первым?

— Мистер Кауфман.

— Во сколько?

Эндикотт ненадолго задумался.

— Наверное, часов в десять. Понимаете, мы тогда были так увлечены разговором, что никто не следил за временем.

— Вы могли бы перечислить всех присутствовавших?

— Разумеется. Это Энрико, то есть маэстро Мантоли, его дочь, мы с женой и мистер Кауфман.

Вирджил наклонился вперед, сцепив пальцы.

— Попытайтесь вспомнить, когда ушел маэстро Мантоли.

— Часов в одиннадцать, может, в половине двенадцатого.

Тиббз помолчал пару секунд.

— Как он добрался до города?

— Его отвез я. Дамы отправились готовиться ко сну, а мы пошли к машине.

— Спасибо. А когда примерно вы вернулись?

— Через час. Я уже говорил, что не следил за временем.

— Где вы высадили маэстро Мантоли?

Эндикотт начинал понемногу раздражаться.

— У входа в отель. Мы предлагали ему остаться, но он тактично отказался, зная, что нам с супругой придется уступить ему свою спальню. У нас, к сожалению, лишь одна гостевая комната, в которой расположилась его дочь. Поэтому он остановился в отеле, хотя это неприглядное заведение.

— А теперь прошу вас вспомнить, — продолжил Тиббз, — не попадался ли вам кто-нибудь на глаза с момента, когда вы выехали отсюда вместе, и до того времени, когда вернулись сюда один.

Эндикотт уверенно посмотрел на гостя:

— Мистер Тиббз, мне не нравится этот вопрос и тон, каким он был задан. Если я правильно понял, вам нужны доказательства моего алиби? Неужели это намек на то, что я мог убить своего самого близкого друга?

Вирджил Тиббз крепче сжал пальцы.

— Мистер Эндикотт, я и не думал ни на что намекать. Мне просто нужна информация, в чистом виде. Если вы заметили кого-нибудь по дороге туда или обратно, то сообщите, пожалуйста, это поможет расследованию.

— Извините. — Эндикотт отвернулся к огромному окну, за которым открывался потрясающий вид на тянущиеся вдаль горные цепи. — Конечно, вы должны все проверить.

В гостиную вошли Грейс Эндикотт и Дуэна Мантоли. Мужчины поднялись им навстречу, дамы поздоровались с Тиббзом. Он отметил, что у Дуэны уже не такой потерянный вид.

— Как продвигается расследование? — поинтересовалась Грейс Эндикотт, усаживаясь в кресло. — Есть успехи?

— Мне кажется, определенные успехи имеются, — ответил Тиббз. — Кое-что существенное удалось выяснить сегодня. Но успехи в уголовном расследовании весьма эфемерны. Порой работаешь несколько недель над версией, которая, как потом оказывается, ведет в тупик. Преступление можно считать раскрытым, когда не только найден подозреваемый, но и представлены неопровержимые доказательства его вины.

— И все же, — заметил Джордж Эндикотт, — мы с нетерпением ждем, когда же наконец арестуют убийцу.

— Уже арестовали одного человека, но он непричастен к убийству. Я знаю это точно.

— Тогда почему его держат под арестом?

Тиббз поднял голову.

— Это решение шефа Гиллеспи, и мне пока не удается его переубедить. Он не слишком доверяет моему мнению.

— А кто этот человек? — поинтересовалась Грейс Эндикотт. — Мы его знаем?

— Да, миссис Эндикотт, вы с ним знакомы. Это полицейский Вуд, с ним я приезжал к вам в прошлый раз.

— Что? — Дуэна Мантоли выпрямилась в своем кресле. — Тот самый симпатичный высокий мужчина, сопровождавший меня на прогулку?

— Да, мисс Мантоли.

— И его обвиняют… в убийстве моего отца? — Ей с большим трудом удалось произнести фразу.

— И не только в этом. — Тиббз развел руками. — Я совершенно уверен, что он ни в чем не виновен, но пока меня никто не поддерживает.

Эндикотт шумно вздохнул.

— Так попробуйте доказать, если уверены.

— Именно этим я сейчас и занят! — неожиданно воскликнул Тиббз. — Иначе не стал бы вас беспокоить своими вопросами.

Эндикотт удивился, что этот обычно сдержанный негр вдруг проявил такую горячность. Он встал и подошел к окну. Затем произнес не оборачиваясь:

— А Гиллеспи позволит вам?

— Я, собственно, только и делаю, что пытаюсь исправить его ошибки. Арест Сэма Вуда — одна из самых существенных. Окончательно исправить ее можно, представив ему настоящего убийцу. Причем сделать это я должен так, чтобы даже он осознал мою правоту. А потом я смогу наконец уехать к себе в Калифорнию.

Эндикотт повернулся.

— Мистер Тиббз, с момента, как мы с маэстро Мантоли выехали отсюда, и до моего возвращения я не видел нигде ни единой души. Мы расстались у отеля. Я пожелал маэстро доброй ночи и направился домой. Как вы понимаете, подтвердить мои слова сейчас некому, однако так оно и было.

— Спасибо. — Тиббз слабо улыбнулся. — У меня есть к вам еще несколько вопросов. И я прошу ответить на них как можно точнее. От этого многое зависит. Итак, я слышал, что мистер Мантоли имел обыкновение носить при себе много денег. А в тот самый, последний день тоже так было?

— Понятия не имею. Но, насколько мне известно, обычно Энрико с собой особо крупных денег не носил. Самое большее — несколько сотен долларов.

— Второй вопрос: можно ли было назвать его импульсивным?

Эндикотт пожал плечами.

— Затрудняюсь ответить.

— А мне кажется, папа был, как вы его назвали, именно импульсивным, — неожиданно произнесла Дуэна. — Он часто принимал неожиданные решения, почти не задумываясь. Правда, потом обычно оказывалось, что он прав. Но если вы имели в виду раздражительность или капризность, то этих качеств папа был начисто лишен.

Следующий вопрос Тиббз адресовал уже мисс Мантоли:

— Ваш отец быстро сходился с людьми?

— Да. Его все любили.

«К сожалению, не все, — подумал Тиббз. — Нашелся один, который взял в руку деревянную палку».

— И последний вопрос. — Он посмотрел на девушку. — Если бы я имел честь встретиться с вашим отцом, как вы думаете, это бы его покоробило?

Дуэна вздернула подбородок:

— Папа был совершенно свободен от всяческих предрассудков!

Тиббз встал.

— Большое спасибо. Вы даже не осознаете, какую огромную помощь мне оказали. И скоро я объясню, в чем она состояла.

— Будем ждать, — проговорил Эндикотт.

Дуэна тоже поднялась:

— Мне нужно в город. Мистер Тиббз, вы меня подвезете?

— Пожалуйста, — ответил детектив. — Если вас не смущает старая машина.

— Тогда подождите минутку.

Дуэна поспешно вышла и вскоре вернулась.

— А как же ты приедешь обратно? — спросил Эндикотт.

— Если не удастся найти автомобиль, я позвоню, — пообещала она.

— Мы будем переживать.

— Не надо. — Девушка улыбнулась. — Какая мне может угрожать опасность, если рядом будет мистер Тиббз?

Они сели в машину. Тиббз включил зажигание и покосился на спутницу. Дуэна переоделась. Теперь она была в другом платье и элегантной шляпе. Всю дорогу она сидела, не проронив ни слова, плотно сжав губы.

— Куда вас отвезти? — спросил Тиббз, когда они въехали в город.

— В полицию.

— В полицию?

— Да.

Тиббз не стал больше ничего спрашивать. Заехал на полицейскую стоянку, затем вместе с Дуэной поднялся по ступенькам. Она направилась прямо к дежурному.

— Я хочу видеть мистера Вуда.

— Понимаете… сейчас мистер Вуд не на службе.

— Он арестован! — бросила Дуэна. — Я это знаю. И прошу с ним свидания.

Пит взял микрофон внутренней связи:

— Шеф, тут пришла дама, просит свидания с Сэмом. Приехал и Вирджил.

— Какая дама? — раздался голос Гиллеспи.

— Дуэна Мантоли, — подсказала девушка. — Меня любезно подвез мистер Тиббз.

Пит передал шефу ее слова.

— Скажи ей, что нельзя.

— С кем вы говорите? — спросила Дуэна.

— Это шеф полиции Гиллеспи.

Она решительно вздернула подбородок:

— Пожалуйста, проводите меня к нему. Я попробую его уговорить.

И они направились к кабинету Гиллеспи.


Если вначале Сэма Вуда в его долгом томительном одиночестве раздирала злость и терзало ощущение безнадежности и горького разочарования, то теперь он настолько устал, что впал в безразличие. В то, что его могут осудить за убийство, он, конечно, не верил, но со службой в полиции было покончено, это определенно. Днем, когда Гиллеспи куда-то вышел, его ненадолго посетил Арнольд и сообщил последние новости. Теперь Сэм знал, что, кроме подозрения в убийстве, на него повесили еще и совращение. Куда уж больше.

Он сидел опустив голову. Не от стыда, а просто от смертельной усталости. Разум отказывался принимать реальность. Все случившееся казалось ему какой-то странной жуткой игрой, которую с ним затеял самодур шеф полиции. Что еще он намерен предпринять?

К решетке приблизился Пит:

— К тебе пришли.

— Адвокат? — спросил Сэм.

— Нет, он вернется в город только к вечеру. А кто пришел, сейчас увидишь.

Пит начал отпирать дверь. Сэм равнодушно наблюдал за его действиями, но внезапно его сердце бешено заколотилось. В камеру вошла Дуэна Мантоли.

В страшном смущении он вскочил, осознавая, что небрит и рубашка грязная. Сейчас это волновало его больше, чем все висевшие над головой обвинения.

— Добрый день, мистер Вуд, — тихо проговорила Дуэна. — Пожалуйста, садитесь.

Сэм как в трансе опустился на жесткую койку. Дуэна тоже присела. Сэм молчал, понимая, что если он сейчас что-нибудь скажет, то обязательно глупость.

— Мистер Вуд, — спокойно, почти бесстрастно, начала Дуэна, — мне сказали, будто вас обвиняют в убийстве моего отца. — Нижняя губа у нее чуть дрогнула, но девушка быстро совладала собой. Следующую фразу она произнесла мягче: — Меня привез сюда мистер Тиббз. Он говорит, что вы к убийству непричастны.

Сэм вцепился пальцами в край койки. Его пробудившееся сознание вдруг начало настойчиво требовать подвинуться к девушке, крепко обнять ее и долго-долго не выпускать. Он едва себя сдерживал, торопливо соображая, что сказать. И наконец выпалил, уставившись в бетонный пол:

— Я действительно к этому непричастен!

— Пожалуйста, расскажите мне подробнее о той ночи, когда вы… нашли моего отца, — попросила Дуэна, глядя на серую стену камеры.

— Тут нечего особенно рассказывать. — Сэм замолчал, подыскивая нужные слова. — Я просто увидел, что он лежит, и все. Как обычно, патрулировал город. Потом заехал в ночной бар перекусить. После чего двинулся по шоссе. Он лежал на самом виду.

— Мистер Вуд, — проговорила Дуэна, продолжая смотреть на стену, — я согласна с мистером Тиббзом. Невозможно представить, что это совершили вы. — Она посмотрела на Сэма. — В тот день, когда мы познакомились, я была не в себе, гибель отца потрясла меня, но даже тогда вы показались мне достойным человеком. И своего мнения я не изменила.

Сэм наконец решился посмотреть на нее:

— Вы хотите сказать, что верите в мою невиновность?

— Мне легко вас проверить, — мягко промолвила Дуэна. — Если вы согласны.

Сэма бросило в жар. Его рассудок, измученный настолько, что даже начал давать сбои, пришел в норму.

— Я готов сделать все, что вы скажете.

— Тогда встаньте, — попросила Дуэна.

Сэм поднялся, смущаясь своего вида, который казался ему нелепым. Девушка тоже встала и приблизилась к нему. Он с трепетом ждал, понимая, что сейчас должно произойти что-то очень для него важное.

— Прежде, Сэм, я хочу, чтобы мы перешли на ты, — тихо проговорила она. — Зови меня просто по имени.

— Дуэна, — как завороженный произнес Сэм.

— А теперь обними меня и прижми к себе.

Сэм стоял не двигаясь. Ему казалось, что это сон.

Девушка сняла шляпу и качнула головой, рассыпав по плечам свои дивные темно-каштановые волосы.

— Ты же собирался сделать все, что я скажу, — напомнила она. — Чего же ты медлишь? — Она вдруг резко придвинулась и положила руки ему на плечи.

Сэм ее обнял, не помня себя, не помня вообще ничего на свете. Сквозь нахлынувшие чувства пробивалось одно, главное — невероятное наслаждение близостью этой красавицы. О, если бы это было возможно, он бы стоял так вечно. Какая разница, что окно тут закрыто решеткой. Для него теперь это не имело никакого значения.

— Посмотри мне в глаза, — приказала Дуэна.

Сэм с радостью подчинился. Он уже обнимал прежде девушек, но то, что происходило сейчас, не шло ни в какое сравнение.

— А теперь я хочу, чтобы ты, не отводя взгляда, сказал: «Дуэна, я не убивал твоего отца». Давай.

— Дуэна, — начал он и замолчал, чтобы проглотить застрявший в горле комок, — я не убивал твоего отца.

А затем случилось невероятное. Ему, крепкому и уже вполне зрелому мужчине, который считал, что ничего не боится, вдруг захотелось плакать. Он разомкнул объятия и застыл, опустив руки.

А Дуэна тем временем не стала ждать, когда он преодолеет в себе слабость, и нежно прижалась к нему. Потом обвила руками его шею.

— Я тебе верю, верю.

Не давая ему опомниться, Дуэна притянула его губы к своим, и они слились в долгом поцелуе.

Прежде чем Сэм смог что-либо сообразить, Дуэна отпустила его и отошла. Затем с видом, будто ничего не происходило, подняла с пола шляпу и потянулась за лежащей на койке сумочкой.

— Как мне отсюда выйти? — Она посмотрела на Сэма.

Он громко позвал Пита.


Надо ли говорить о том, что Сэм до позднего вечера сидел тихо на койке, вновь и вновь вызывая в памяти короткие мгновения, перевернувшие его жизнь. Он даже позволил себе надежду, что выйдет из всей этой передряги полностью реабилитированным уважаемым человеком. Дуэна в него верила, считая обвинения в убийстве ее отца вздорными, и эта вера поможет ему перенести неприятности.

Внезапно Сэм вспомнил о Долорес Парди. Перед его внутренним взором возникло ее сочное, соблазнительное тело. Чего ей взбрело в голову выдумать это совращение? Ведь они никогда толком даже не разговаривали. Но вдруг ей поверят? Как докажешь обратное? Боже, что подумает Дуэна, узнав об этом?

И воздушные замки, который Сэм построил в своем воображении, растаяли без следа.

## Глава 11


Уже почти стемнело, когда Вирджил Тиббз подъехал к маленькой бензозаправке у гаража Джесса. Сам механик занимался огромным «линкольном», который висел, приподнятый лебедкой. Машина была оборудована кондиционером.

— Привет, Джесс! — окликнул его Вирджил. — Пойдем, нальешь мне бензину. А завтра, может, я даже верну тебе автомобиль.

— Что, уезжаешь? — спросил Джесс, включая насос.

— Да, уже пора. Но пока никому ни слова. Хорошо?

Джесс вставил шланг в бак и пустил бензин.

— Не беспокойся.

— Шикарная машина. — Тиббз кивнул на «линкольн». — Как она к тебе попала?

— Заезжий турист, — пояснил Джесс. — На шоссе есть мастерская. Они начали возиться с «линкольном», а потом у них что-то не заладилось и автомобиль переправили мне. Там и без того клиентов полно.

— Но у них и накладные расходы побольше, чем у тебя, — заметил Тиббз, — ведь все-таки на шоссе.

Джесс закончил заправку и скрылся в гараже. Через несколько минут вернулся и посмотрел на Тиббза:

— Пойдем, поужинаешь с нами.

— Большое спасибо, — улыбнулся Тиббз, — но мне нужно ехать.

— Послушай, Вирджил, — Джесс тронул его за плечо, — это я ради сына. Ему тринадцать. Понимаешь, я обещал познакомить его с настоящим детективом.

Тиббз молча вылез из автомобиля. Через несколько минут он уже сидел за столом рядом с Энди, сыном Джесса. Ужин был обильный — очевидно, в честь Вирджила. Мальчик почти не ел. Затаив дыхание, он следил за каждым движением гостя. Наконец выпалил, сияя:

— Расскажите о своем первом деле!

Тиббз улыбнулся.

— В Пасадене появился героин с дозами в небольших капсулах. Надо было докопаться, как попадает в город этот наркотик. Меня включили в группу расследования.

— Вы тогда уже были настоящим детективом? — спросил Энди.

— Нет, но я к тому времени прослужил пять лет в полиции и мне решили дать возможность отличиться. Наркодельцов, которые поставляли в Пасадену героин, вычислил чистильщик обуви, работавший в центре города. Однажды он трудился над туфлями одного солидного джентльмена, который в это время сосредоточенно читал газету. К чистильщику подошел другой джентльмен и вроде стал ждать своей очереди. Первый встал, освобождая место, и передал ему свою прочитанную газету. Ты спросишь, чем они себя выдали? А тем, что туфли первого, когда он садился, не нуждались в чистке. Они сияли как зеркало.

— Вы их потом выследили и арестовали?

— Нет, это сделали другие, — ответил Тиббз. — А я был тем самым чистильщиком. Разумеется, они ничего не заподозрили. Ведь никому не могло прийти в голову, что негр-чистильщик может оказаться полицейским.

— Значит, если бы вы были белым, ничего бы не получилось?

— Наверное, — согласился Тиббз. — Но их все равно рано или поздно поймали бы. — Он посмотрел на мальчика. — Вот таким было мое первое дело.

Энди пытался есть, но это у него получалось неважно. Задача была сложная: не пронести вилку мимо рта, не сводя при этом глаз с сидящего рядом настоящего «живого» детектива.

Закончив ужин, Тиббз заторопился, сказал, что у него еще много работы. Распрощался с хозяевами и вышел из дома. До гаража, где стояла машина, надо было пройти квартал, и он двинулся по темной пустынной улице, обдумывая, что делать дальше. Работа предстояла не из приятных и обещала трудности. Но Вирджил много лет назад усвоил правило: профессионал не должен бояться трудностей. Просто здесь, на Юге, все было намного сложнее.

Погруженный в размышления, он слишком поздно уловил подозрительные шорохи сзади и резко развернулся, чуть не столкнувшись с двумя белыми громилами. У одного в руке была деревянная дубинка, и он тут же ею замахнулся. Тиббз сделал рывок и ударил левым плечом ему под мышку. Громила выронил дубинку, и Тиббз мастерски провел прием дзюдо. Противник был тяжелее, однако детектив с поразительной ловкостью успел ухватить его за руку и перебросить через плечо.

Громила со стоном шлепнулся на мостовую, сильно ударившись затылком, а Тиббз метнулся ко второму. Этот был еще здоровее, но неуклюжий. Он смело встретил негра, видимо, надеясь на свои огромные кулаки, но тот увернулся от сильного бокового удара и провел другой прием. Громила завопил и тяжело рухнул на асфальт. Тиббз подобрал дубинку, повернулся и увидел прибежавшего на шум Энди. Мальчик испуганно таращил глаза.

— Энди, беги к отцу! Пусть вызовет полицию.

Через несколько минут к Тиббзу прибежал Джесс, яростно сжимая кулаки.

— Они выезжают, скоро будут здесь. Хорошо, что я поставил телефон, чтобы звонили насчет ремонта.

Он с ненавистью оглядел лежащих на мостовой белых громил.

— Они пытались напасть на меня сзади, — пояснил Тиббз. — Наверное, думали, что завалить негра просто.

Вскоре со стороны шоссе донеслись звуки полицейской сирены. Из-за поворота выехал патрульный автомобиль с включенным красным проблесковым маячком и остановился у тротуара рядом Джессом и Тиббзом. Двое вылезших из машины полицейских были ему незнакомы. Он указал на лежащих на мостовой белых громил.

— Вооруженное нападение. Обвинения я оформлю, когда приедем в участок.

— Какие ты оформишь обвинения? — удивился один полицейский.

— Это, наверное, Вирджил, — предположил его напарник.

Тиббз кивнул:

— Да, я Вирджил. С тем, что справа, осторожнее. Вероятно, у него вывихнута рука. Или сломана.


В участке их встретил Гиллеспи.

— Что случилось?

— Я ужинал у Джесса, механика, с которым вы меня свели, — пояснил Вирджил. — А потом, когда вышел к машине, на меня кинулись эти двое. Один с деревянной дубинкой.

Гиллеспи кивнул. Казалось, он был доволен этим сообщением.

— Давайте их ко мне!

В кабинете шеф сел за стол и молча примерно с минуту разглядывал негодяев. Затем набрал в легкие воздух и огласил комнату своим громовым голосом:

— Отвечайте, подонки, кто из вас написал мне это письмецо?

Позвонил дежурный.

— Шеф, пришел доктор, за которым вы посылали.

— Веди его сюда! — распорядился Гиллеспи.

Через несколько секунд дежурный ввел в кабинет высокого пожилого негра с черным саквояжем в руке.

— Я доктор Хардинг, — представился он.

Гиллеспи ткнул пальцем в сторону одного из задержанных, прижимавшего к груди поврежденную руку:

— Займись этим. — Он посмотрел на Вирджила. — Когда мне доложили, что на тебя напали двое парней, я не сомневался, кому нужен доктор, и велел дежурному вызвать цветного. Ну а раз уж он здесь, может поработать и с этими подонками.

Давно привыкший к подобным речам, доктор Хардинг наклонился над пациентом.

— Его надо отвести куда-нибудь, где можно лечь.

— Убери от меня свои грязные руки, — прошипел пациент. — Пусть вызовут моего доктора.

— Заткнись, ублюдок! — рявкнул Гиллеспи. — В своем поганом письме ты указывал, что мне делать, и теперь тоже? Закон предписывает нам вызвать к тебе доктора. Вот он.

— Долго ты в этом городе не продержишься! — бросил в ответ белый негодяй.

Гиллеспи хлопнул ладонью по столу.

— Ну хватит! — Он посмотрел на дежурного. — Веди задержанного в камеру, пусть доктор осмотрит его там.

Затем Гиллеспи занялся вторым:

— Давай, выкладывай насчет письма. Чья это затея? Говори, а то хуже будет.

— Ничего не будет, — огрызнулся тот. — Меня станут судить присяжные, и ты знаешь, чем это закончится.

— Знаю, на что ты намекаешь, — пробурчал Гиллеспи. — Но если ты такой умник, то слушай. Завтра во всех газетах появится новость, как двое белых быков накинулись на цветного, который в два раза слабее каждого из них, и он их разделал под орех. Потом посмотрим, какой вид будет у твоих присяжных.

— А мы заявим, что он и его черный дружок, здоровенный лоб, набросились на нас с палками. Мы спокойно шли по своим делам, никого не трогали, и тут они…

— Ну да, два уважаемых законопослушных гражданина, — усмехнулся Гиллеспи, — спокойно шли по своим делам вечером в негритянском квартале. Шли в негритянский бордель, а эти два бандита взяли и расквасили им рожи. Ты этой историей меня растрогал. Я сейчас заплачу.

— Больше я ничего говорить не буду. — Белый негодяй замолчал, поджав губы.

Гиллеспи обратился к Вирджилу:

— Где ты так научился драться?

— У одного мудрого человека по имени Такахаси. Негром его не назовешь, но и белым тоже. — Тиббз посмотрел на шефа полиции. — Позвольте мне уйти, надо завершать дело.

К удивлению Тиббза, Гиллеспи проводил его в коридор.

— Вирджил, думаю, у тебя достаточно ума, чтобы понять, что больше тебе оставаться в этом городе нельзя. Сегодня повезло, но в следующий раз кто-нибудь из подонков, а их здесь много, вздумает пострелять. Тут уж не увернешься. Послушай мой совет: сваливай отсюда. Мне и одного убийства достаточно. А я позвоню твоим в Пасадену, скажу, что ты тут отлично поработал.

Вирджил кивнул.

— Я свалю отсюда, как вы выразились, шеф Гиллеспи, с большим удовольствием, но не раньше, чем доставлю вам убийцу Мантоли со всеми доказательствами вины. Поймите, я просто не могу этого не сделать.

— Как хочешь, — усмехнулся Гиллеспи. — Только учти, я за тебя не отвечаю.

— Ладно, может, как-нибудь обойдется. — Тиббз улыбнулся и шагнул к двери.


Дуэна Мантоли расположилась в беседке на склоне холма, где несколько дней назад в напряженной позе сидел Сэм Вуд. Глядя на безмолвные горы, она пыталась разобраться в своих чувствах. Ей уже сообщили, что Сэма Вуда также обвиняют и в совращении шестнадцатилетней девочки, дочери простого рабочего.

«Неужели она лучше меня?» Дуэна поежилась. А затем ее лицо начала заливать краска стыда. Она вдруг увидела себя в камере, поднимающейся на цыпочки и целующей человека, в которого поверила так безоговорочно, что не допускала даже тени сомнений. Теперь, как выяснилось, напрасно. Дуэна обхватила руками плечи. «Я дура, наивная дура. Мужчина есть мужчина, каким бы благородным он ни казался. Сэм Вуд здоровый, сильный, к тому же неженатый. Конечно, ему нужна женщина для удовлетворения физических потребностей. Вот он и связался с этой девицей».

Губы Дуэны скривились, на глаза навернулись слезы. Она бы еще долго просидела на скамейке, если бы ее не увел в дом обеспокоенный Джордж Эндикотт.


На следующий день, в субботу, в начале десятого в дом Парди позвонили. Перед тем как открыть дверь, Долорес поправила волосы перед зеркалом, потому что ведь никогда не знаешь, кто там может быть. Увидев Вирджила Тиббза, она помрачнела.

— Для негров вход сзади.

— Только не для меня, — произнес он. — Я хочу поговорить с твоим отцом.

— Пошел отсюда! — прикрикнула девица и захлопнула дверь перед его носом.

Через минуту дверь снова отворилась. На пороге стоял сам Парди с лицом, искаженным злобой.

— Чего явился?

— Сейчас узнаешь, — ответил Тиббз, спокойно проходя в дом. — Я из полиции. Мне надо поговорить с тобой и твоей дочерью.

— Да хоть откуда, — усмехнулся Парди. — Все равно проваливай, пока я из тебя не сделал двух.

— Давай, — предложил Тиббз. — Только после этого тебя ни одна больница не примет. Вчера вечером двое уже попробовали.

— Ага, я слышал про это. Ты и твой черномазый дружок пристали к ним ночью и измолотили кусками арматуры. Одного забрали в больницу.

— Заткнись, если не хочешь лечь рядом с ним. И не думай, что я стану терпеть твою гнусную болтовню. Ты явился вчера с жалобой в полицию. Вот меня и прислали к тебе разбираться.

— А тут нечего разбираться, — огрызнулся Парди. — И я не позволю какому-то ниггеру расхаживать по моему дому.

Тиббз прошел в гостиную и сел.

— Вообще-то я хочу помочь тебе не попасть за решетку.

— Папа, прогони его! — потребовала появившаяся в дверях Долорес.

— Я уйду когда пожелаю! — бросил Тиббз. — Но потом вы сами будете меня благодарить.

— Чего благодарить, — отрезала Долорес, — когда от черных все несчастья.

— Мистер Парди, — произнес Тиббз, переходя на официальный тон, — вчера вы в полиции заявили, что вашу дочь совратил один мужчина. Мы обязаны отреагировать на ваше заявление. Защитить ее честь и наказать виновника.

— Ее совратил Сэм Вуд, — сказал Парди.

Тиббз кивнул, делая вид, будто этому верит.

— Да, вы так тогда и сказали. Разумеется, шефа Гиллеспи это очень удивило. Мистер Вуд служит в полиции несколько лет, и за все время ни единого нарекания. Надежный, уважаемый всеми человек.

— А теперь его посадили за убийство! — воскликнул Парди.

Тиббз пожал плечами:

— Ну посадили. А может, на то была причина, о которой вам неведомо? Вот мне тоже однажды пришлось просидеть с тюремной камере чуть ли не три недели, пока сосед не рассказал то, что было очень нужно полиции.

— Черный коп, — бросил Парди как будто выругался.

— Итак, давайте поговорим о деле вашей дочери, — спокойно продолжил Тиббз. — Обычно, если в таких случаях мужчина признает свою ответственность, на этом все и заканчивается. Но Вуд — упрямый. Он ничего не признает. Поэтому вашей дочери придется сдать анализы. Если, конечно, у вас нет других доказательств его вины.

— То есть нужно, чтобы я все повторила? — уточнила Долорес.

— О каких анализах ты говоришь? — спросил следом Парди.

— В подобных делах без анализов не обойтись. Все должно быть сделано по закону. А как же иначе? У мужчины единственный способ доказать свое родство с девушкой — медицинская экспертиза.

— Какая, к чертям, экспертиза? — удивился Парди. — Все знают, что она моя дочь.

Тиббз развел руками.

— Конечно, конечно, кто бы в этом сомневался. Но вот Сэм Вуд утверждает, что никогда в жизни и словом с вашей дочерью не перекинулся, а она настаивает, будто он сделал ей ребенка. Доказать, что это его ребенок, можно только с помощью анализов.

Долорес пожала плечами.

— И как это анализ докажет, что он со мной делал?

— Это верно, — согласился Тиббз, — но зато анализ может доказать, что он с вами этого не делал. Вот о чем речь.

— Какой анализ? — поинтересовался Парди.

— У нее возьмут кровь. Это не больно. Вставят иголку в вену на руке у локтя и наберут кровь в пробирки.

— Я не люблю уколы, — захныкала Долорес.

— А кто это станет делать? — хмуро спросил Парди.

— Доктор. Все такие анализы делают только доктора. Никто больше к вашей дочери не прикоснется.

— Пусть попробуют, — окрысился Парди.

— Но это не все. Затем вашу дочь осмотрят, чтобы убедиться, что так оно и было, как она утверждает. И насчет того, что у нее будет ребенок, проверят тоже.

Парди вскочил, его лицо вновь исказила злоба.

— Я никому не позволю лазить моей дочери в разные места. Прямо застрелю, кто только попробует. А ты давай вали отсюда.

— Мое дело предупредить. Ведь лучше об этом знать заранее, верно?

— Никто не посмеет лазить моей дочери в разные места!

— Этого можно будет избежать лишь одним способом, — произнес Вирджил со значением. — Если Сэм Вуд признает отцовство. Но он отказывается, а вы на него напираете. Так что тут все решить могут только доктора.

— Гиллеспи обойдется без них, — сказал Парди. — Вот увидишь.

Тиббз покачал головой:

— Не получится у него, закон не позволит. Адвокат Вуда добьется постановления суда, и вам тогда никуда не деться. Придется подчиниться. А теперь внимательно слушайте, это очень важно. Дело в том, что вы попали в неприятную историю, которая грозит тюрьмой.

— А кто мне что сделает? — начал опять заводиться Парди. — Она же моя дочь.

— Да, ваша. — Тиббз вдруг заговорил властным тоном: — А теперь представьте: идет суд, и вы под присягой заявляете, что ребенка вашей дочери сделал Сэм Вуд. Вы знаете, что это правда, но, предположим, доктор ошибся и представил заключение, что Сэм Вуд тут ни при чем. Тогда что получается — вас обвинят в ложных показаниях под присягой, а это уже тюрьма. Вот я и пытаюсь вас предостеречь.

— А почему вдруг доктор ошибется? — неуверенно проговорила Долорес.

— Мало ли что. — Тиббз пожал плечами. — В любом случае судья ему поверит. В общем, вам лучше рассказать мне подробно, как все происходило, а я тогда попытаюсь заставить Вуда признаться. Если получится, то вам не надо будет ни о чем беспокоиться.

— Ты хочешь сказать, что тогда к ней с анализами приставать не станут? — процедил сквозь зубы Парди.

— Не станут.

Парди повернулся к дочери:

— Давай, расскажи ему.

Долорес покрутилась на стуле, пытаясь изобразить оскорбленную невинность. Но как была похожа на куколку, какие продают в киосках на карнавале, такой и осталась.

— Ну… — она замолчала, словно вспоминая, — он всегда, когда проезжал ночью мимо нас, заглядывал в окна. Я хотела рассказать про это папе, но, типа, боялась. Сэм ведь коп, и все такое. Однажды, когда папа был на работе, он, значит, подъехал и постучал в дверь. Сказал, что в городе скоро будет музыкальный фестиваль и у него вроде как такое задание — записывать девушек, которые хотят участвовать в конкурсе на королеву фестиваля. Хвалил меня, говорил, что я красотка и могу победить. Ну, он поболтал еще немного, сказал, что знает, кого подговорить, чтобы за меня, типа, проголосовали, ну, чтобы я победила. А это, мол, типа, поездка в Нью-Йорк. Ну а что потом было, я не запомнила. Он уговорил меня пойти прогуляться к пруду. Там дал мне что-то выпить, говорил всякое. Что я, типа, уже королева фестиваля и мне все станут завидовать. В Нью-Йорке я научусь петь и танцевать и, может, даже снимусь в кино. Это вроде как он все для меня устроит, и надо его за это отблагодарить. Начал меня гладить, и все такое. В общем, помню я только, что он сказал, когда уходил. Мол, чтобы я, типа, не беспокоилась, он все сделал осторожно. Да, вот так и сказал, типа, сделал все осторожно.

— Вы уверены, что это был Сэм? — произнес Тиббз, вставая. — Ведь иногда можно ошибиться.

Долорес удивленно посмотрела на него.

— Это был Сэм.

Закончив наконец дела с неприятной семейкой, Тиббз отправился в участок, где поговорил по межгороду с инженером-ракетчиком Готшальком. Затем навестил Харви Оберста. Тот, конечно, нервничал, не хотел, чтобы соседи видели его с негром, но ведь именно этот негр спас его от тюрьмы! Вскоре Тиббз заглянул к преподобному Эймосу Уайтберну и побеседовал с двумя мальчиками, которых священник позвал по его просьбе. После этого он вернулся в участок и позвонил в Атланту, в отель, где останавливался Кауфман. Позднее Тиббз посетил дома шестерых жителей Уэллса: в двух жили негры, в четырех — белые, двое из которых отказались его впустить. Он также нанес визит доктору Хардингу.

До постели Тиббз дотащился, едва волоча ноги от усталости. В последние двое суток он спал очень мало и много сил потратил на преодоление препятствий, возникших не по его вине. Но усилия Тиббза были не напрасны. Теперь он готовился к разговору с Биллом Гиллеспи.

## Глава 12


Дуэна Мантоли так и не поняла, спала она в эту ночь или нет, но утром поднялась с постели полная решимости. Долго стояла под душем, затем вытерлась, оглядела себя в зеркале. Она знала, что необычайно красива, но красота не вечна и ее надо поддерживать. Однако теперь для достижения цели одной внешности было недостаточно. Требовались еще и мозги.

Дуэна оделась и спустилась к завтраку, где ее ждали Эндикотты.

— Звонил Эрик, — сообщила Грейс, как только она села. — С хорошими новостями. Во-первых, он нашел известного дирижера, так что фестиваль состоится.

— Какой дирижер?

— Эрик его не назвал, сказал, что хочет сделать нам сюрприз, когда приедет. А во-вторых, в агентстве по распространению билетов дела идут полным ходом. Желающих посетить фестиваль оказалось больше, чем они предполагали.

— Приятно слышать, — проговорила Дуэна без особой радости в голосе. Она допила апельсиновый сок и подняла голову. — Вероятно, вы сочтете мой поступок странным, но я намерена поехать в город и побеседовать с мэром.

— О чем? — спросил Джордж.

— Мне не нравится то, что у них происходит. Под арестом сидит ни в чем не повинный человек. Непонятно, почему до сих пор ему не предъявили обвинение и не выпустили под залог, как требует закон.

— Дуэна, по-моему, тебе не надо в это вмешиваться, — промолвила Грейс со вздохом. — В полиции люди разбираются в подобных делах, наверное, лучше, чем мы с тобой. Вряд ли это поможет делу.

Девушка налила себе еще сока.

— Но арестован не кто-нибудь, а Сэм Вуд, полицейский, который был здесь в тот день. Вы его видели. А я знаю, он невиновен. Не спрашивайте почему — просто знаю, и все. Вот зачем мне нужно поговорить с мэром.

— Дуэна, — решительно произнес Джордж Эндикотт, — предлагаю отбросить эмоции. Если Вуд невиновен, его скоро отпустят. К тому же там работает Тиббз, а он произвел на меня впечатление весьма компетентного человека.

— Здесь с ним никто не считается, — возразила Дуэна. — Ладно, не будем зря спорить. Вы поедете сегодня в город?

— Да, днем собирался.

— Я поеду с вами. Мне надо кое-что купить.

Эндикотт молча кивнул.


Фрэнку Шуберту не сиделось в кресле. Магнетическая женственность посетительницы мешала ему сосредоточиться.

— Мисс Мантоли, я буду с вами полностью откровенен. Расскажу все как есть. Но обещайте, что это останется между нами.

— Разумеется, — отозвалась Дуэна.

— Не знаю, известно вам или нет, но экономика Юга переживает упадок. Может, не все районы, но наш Уэллс несомненно. Магистральное шоссе проходит от города в стороне, а то, что мы здесь называем автотрассой, это обходная ветка, которую выбирает один автомобиль из пятидесяти. А значит, на большой приток туристов рассчитывать не приходится. Сельское хозяйство еле-еле выживает, о промышленности вообще не говорю. Пока никто не желает сюда вкладывать деньги. Так что, как видите, обстановка у нас сложная.

Дуэна кивнула, показывая, что внимательно слушает мэра.

— Члены городского совета не перестают ломать головы, что бы такое придумать. И тут Джордж, — мэр кивнул на сидящего рядом с девушкой Эндикотта, — предложил провести в нашем городе музыкальный фестиваль. Поначалу эту идею встретили без особого восторга, но он убедил нас, что если все пойдет хорошо, то город могут включить в туристические справочники. Подобное событие, разумеется, серьезно изменило бы существующее положение к лучшему. Теперь уже все осознали, что Джордж был прав. Билеты на фестиваль хорошо раскупают. — Он замолчал и внимательно посмотрел на Дуэну. — А теперь относительно вашего вопроса. У нас довольно долго пустовало место шефа полиции. Из местных никто не подходил, пришлось объявить конкурс, хотя особой надежды, что на скромное жалованье в маленьком городке может прийти опытный профессионал, не было. Правда, мы обещали позднее повысить жалованье. На объявление откликнулись несколько человек, согласных работать на наших условиях ради продвижения по службе. Один из них был Гиллеспи. Часть членов совета — не буду их называть — настаивали на его кандидатуре. Он южанин, а значит, станет поддерживать наши традиции в части расовых отношений. Кто-нибудь с Севера мог бы тут начать проедать нам плешь с этой интеграцией, принять которую мы пока не готовы. Не уверен, возможно ли это в ближайшем будущем.

— И вы выбрали Гиллеспи.

— Да. Он показался нам вполне подходящим на те условия, что мы предлагали. Должен признаться, что сейчас я об этом жалею, хотя некоторые члены совета его работой довольны. — Шуберт подался вперед, желая придать своим словам больше доверительности. — Обещаю вам, что если Гиллеспи арестовал невиновного человека, то его скоро выпустят. Но шеф полиции представил серьезные улики. Я уже переговорил кое с кем из членов совета, полагаю, и Джордж тоже не станет против этого возражать, что, если Гиллеспи в ближайшие несколько дней не прояснит ситуацию с Сэмом Вудом, с ним придется расстаться. В его контракте, кстати, предусмотрен испытательный срок, который еще не закончился. В общем, не беспокойтесь, мы все контролируем.

Кабинет мэра они покинули около четырех часов. К вечеру должен был вернуться из Атланты Эрик Кауфман. Времени было достаточно, и Дуэна настояла зайти в полицию.

— Мне необходимо повидать мистера Тиббза, — объявила она тоном, не допускающим возражений.

Эндикотту пришлось согласиться. Тем более что он и сам хотел встретиться с Биллом Гиллеспи как член городского совета.


— К тебе тут опять пришли, — сообщил Арнольд, открывая дверь камеры и пропуская туда Тиббза.

Детектив из Пасадены вошел и, не спрашивая позволения, уселся на койку рядом с арестованным.

— Что скажешь, Вирджил? — устало спросил Сэм.

— Я намерен убедить Гиллеспи выпустить вас отсюда, — ответил Тиббз. — Вот жду его прихода.

— Зачем тебе это надо, Вирджил? Брось все и уезжай домой. Гиллеспи наплевать, какой ты толковый.

— Я не закончил работу, за которую взялся. В мире много людей, не способных ничего довести до конца. Я не из таких. У меня осталось два дела: добиться вашего освобождения и доставить Гиллеспи убийцу маэстро Мантоли. Затем я могу отправляться домой.

— Что ж, желаю удачи, — произнес Сэм без всякой надежды в голосе.

Тиббз кивнул.

— Но перед тем как встретиться с Гиллеспи, я хотел бы кое-что обсудить с вами. Практически мне уже все ясно, но чем меньше в деле догадок, тем оно крепче.

Сэм пожал плечами.

— Слушаю.

— В ту ночь, когда мы вместе патрулировали город, вы слегка изменили маршрут, причем намеренно. Зачем вы это сделали, я выяснил позднее. Вам не хотелось проезжать мимо дома Парди, я прав?

Сэм слегка оживился.

— Вирджил, не лезь ты в эти дела. Я знаю, ты хочешь мне помочь, но…

— Кроме того, — невозмутимо продолжил Тиббз, — мне теперь также ясна причина, почему именно дом Парди. На это меня натолкнул Харви Оберст, когда я беседовал с ним недавно в этой самой камере.

Тиббз замолчал, желая дать собеседнику время подумать. Он знал, что это необходимо. Через минуту Сэм нарушил молчание:

— Вирджил, объясни ради Бога, как ты узнал, что в ту ночь я изменил маршрут.

— Тут нет особой хитрости, — отозвался Тиббз. — Чтобы изменить маршрут, вам пришлось свернуть с асфальта. Когда вы подъехали к ночному бару, я заметил, что ваша машина в пыли.

— Ну и что?

— А то, что, когда вы задержали меня на вокзале, на кузове вашего автомобиля пыли не было. Значит, тогда вы с асфальта не съезжали.

— А может, пыль была, а ты ее просто не заметил?

— Заметил. Версия, что машину могли днем вымыть, отпала после того, как я побывал в мастерской, обслуживающей полицейские автомобили.

— Хочешь сказать, что, когда я тебя аресто… ну, когда повез в участок, ты успел заметить, есть ли на ней пыль? Мне казалось, что тогда ты был слишком напуган, Вирджил.

— Мистер Вуд, вы ошиблись, — возразил Тиббз. — Я просто молчал — ждал, что произойдет дальше. В тот момент это было самое разумное. Но смотреть мне никто не мешал. Не забудьте, ведь я профессионал.

— А вдруг в ту ночь прошел дождь и прибил пыль? — не сдавался Сэм.

— Этот вопрос мне прояснили в метеобюро.

В камере вновь стало тихо. Сэм проанализировал полученную информацию и понял, что упорствовать бесполезно и глупо. Пришлось в очередной раз признать, что Тиббз свое дело знает. А кроме того, он на его стороне, этот человек, который сумел преодолеть немыслимые расовые барьеры.

— Да, все было, как ты говоришь, — признался он.

— Жаль, Сэм, что вы не сообщили мне об этом раньше, — произнес Тиббз, слегка расслабившись. Он встал. — Кстати, у меня тут недавно состоялся небольшой разговор с мистером Парди и его дочерью. Я объяснил им, что обвинения в совращении надо будет доказать, а Долорес придется пройти медицинский осмотр. Похоже, они перепугались. Уходя, я добавил, что очень скоро им придет официальный вызов. Думаю, нам недолго придется ждать, когда Долорес в присутствии свидетелей откажется от обвинений. Остальное будет уже легче.

Сэм повеселел.

— Вирджил, попытайся выяснить, почему она вдруг решила покатить на меня бочку. Это, конечно, сложно, но…

Тиббз улыбнулся.

— Мне кажется, Сэм, ответ на этот вопрос я уже знаю.


Услышав, что его хочет видеть Вирджил Тиббз, шеф полиции пригласил детектива не сразу. Решил заставить негра подождать несколько минут. А то он совсем обнаглел. Однако эта очередная затея поставила самодура в неловкое положение. Стоило Тиббзу войти в кабинет, как Пит позвонил снова. Сообщил, что к шефу полиции пришли Джордж Эндикотт и Дуэна Мантоли.

— Пусть проходят, — буркнул Гиллеспи. Когда они вошли, ему пришлось изобразить улыбку и даже встать. — Пожалуйста, присаживайтесь. — Он посмотрел на Тиббза. — Вирджил, зайди попозже. Видишь, я сейчас занят.

Однако Тиббз не подчинился.

— Шеф Гиллеспи, я пришел к вам по весьма важному делу. И неплохо будет, если то, что я скажу, услышат мисс Мантоли и мистер Эндикотт.

Гиллеспи занес кулак, собираясь стукнуть им по столу. Этот цветной совсем распоясался. Но ему помешал Джордж Эндикотт:

— Билл, позвольте нам остаться и выслушать мистера Тиббза.

— Да, это очень интересно, — добавила Дуэна.

Гиллеспи пришлось смириться.

— Хорошо, — пробормотал он, проклиная в душе Тиббза и мечтая разобраться с ним, как только они останутся одни.

— Я прошу, чтобы здесь присутствовал мистер Вуд. — Тиббз посмотрел на Гиллеспи. — Вероятно, вы захотите кое о чем его спросить.

Понимая, что деваться некуда, Гиллеспи, сдерживая злость, распорядился по внутренней связи привести арестованного. Через минуту в кабинет ввели Сэма Вуда. Гиллеспи молча указал ему на стул. Тот сел. Кивком шеф отпустил сопровождавшего Арнольда. Затем тяжело взглянул на Тиббза:

— Давай, Вирджил, начинай.

Тиббз привычным жестом крепко сплел пальцы. Вгляделся в них на пару секунд, затем заговорил:

— Давайте выясним, кто такая Долорес Парди. Отец — злобный неграмотный хам, мать я не видел, но уверен, что она тоже не леди. Вот в такой семье воспитывалась мисс Парди.

— Ну и что тут нового? — усмехнулся Гиллеспи.

— Долорес Парди восемнадцать лет, но она выдает себя за шестнадцатилетнюю, потому что отстала в школе на два года и боится насмешек. Отмечу, что вопрос об уголовном преследовании за совращение малолетней автоматически отпадает. Мисс Парди свойствен эксгибиционизм, что зафиксировано в нескольких полицейских протоколах. Девушка одержима манией, что ее тело неотразимо привлекательно для любого мужчины. Подобного рода отклонения в поведении характерны для девушек ее возраста, переживающих комплекс неполноценности. Они пытаются таким способом компенсировать то, чего лишены, находясь в самом низу социальной лестницы.

Тиббз взглянул на Дуэну, чтобы понять, как девушка воспринимает его слова. Она слушала с искренним интересом, как, впрочем, и остальные в кабинете.

— В таких случаях девушка нередко идет на сближение с мужчиной, надеясь своими прелестями привязать его к себе. Иногда это ей удается, порой приводит к разрыву. По словам Харви Оберста, который не намного старше мисс Парди, она обнажалась перед ним без всякого с его стороны поощрения. Я ему верю, поскольку имею еще два доказательства. Первое — ее приход в полицию с жалобой на мистера Вуда. Это серьезное дело — обвинить в совращении всеми уважаемого полицейского. Но расстроенной или смущенной мисс Парди не выглядела. Напротив, намеренно оделась вызывающе, желая подчеркнуть свои соблазнительные формы. Скромная девушка, которую лишили чести, так себя не ведет.

Тиббз на пару секунд замолчал. Никто из слушателей не выразил желания его прервать.

— Теперь о мистере Вуде. В ночь убийства, патрулируя город, он проезжал и мимо дома Парди. Все как положено. У этого дома мистер Вуд оказался в конце дежурства, в начале четвертого утра. Он не рассказывал мне о том, что тогда происходило, но я догадался. Дело в том, что, когда через несколько дней я вместе с мистером Вудом объезжал город в патрульной машине, он намеренно миновал дом Парди. А я, тогда еще не зная причины, решил, будто он хотел что-то скрыть от меня. Это несколько поколебало мою веру в него. К счастью, я ошибся и приношу извинения.

— Откуда ты знал, где живут Парди? — спросил Гиллеспи.

— От Харви Оберста, с которым беседовал ранее, а потом уточнил по карте.

Гиллеспи кивнул.

— А теперь, если сложить все это вместе, картина получается следующая. Некоторое время назад мисс Парди вступила в интимные отношения с кем-то из знакомых, а затем решила, что беременна. Не исключено, что это ей показалось. Не уточняя личность мужчины, скажем лишь, что мисс Парди не могла или не хотела выходить за него замуж. Однако надо было что-то делать, и она поступила как и многие другие девушки в ее положении. Стала искать мужчину, которого можно было бы припереть к стенке, какого бы хотела видеть своим мужем и который мог бы оплатить расходы по рождению и содержанию ребенка. Но подобные приемы стары как мир и хорошо знакомы полиции, так что на слово девушкам уже никто не верит. Нужны доказательства. Разумеется, мистеру Гиллеспи это также хорошо известно. Долорес Парди знала, что мистер Вуд патрулирует город по ночам и проезжает мимо ее дома. Он не женат, а значит, есть надежда. Он ей нравился, вот почему она иногда выходила под утро голая в кухню, включала свет и ждала, когда он проедет. Разумеется, это было не случайно. — Он посмотрел на Сэма. — Мистер Вуд, мне не хотелось бы дальше развивать эту тему, особенно в присутствии мисс Мантоли, но прошу вас подтвердить мою догадку.

Сэм помолчал, видимо, подыскивая слова.

— Да, так все и было.

— Теперь давайте рассуждать дальше, — продолжил Тиббз. — Если бы мистера Вуда действительно привлекали подобные женщины и он реагировал на их знаки внимания, то это наверняка проявилось бы за три года его ночных объездов города. Разумеется, бывает всякое — например, люди, уважаемые, достойные во всех отношения, вдруг кого-то убивали или сбегали без всякого предупреждения, прихватив банковскую наличность. Заметим, однако, что мистер Вуд холостяк и имеет полное право проводить время с любыми женщинами, которые ему нравятся. Зачем, спрашивается, ему было связываться с этой странной школьницей? Вряд ли он стал бы накликивать на себя беду. К тому же отзывы о мистере Вуде я собрал исключительно положительные, в том числе и от управляющего банком, где он хранит свои сбережения. — Вирджил перевел дух. — Итак, сделаем вывод: обвинение, выдвинутое Долорес Парди против мистера Вуда, является бесстыдным враньем.

— И вы можете заставить ее признаться в этом? — спросил Джордж Эндикотт.

Неожиданно, словно в ответ на его вопрос, раздался звонок внутренней связи. Гиллеспи снял трубку.

— Сэр, пришел Парди с дочкой, — доложил дежурный. — Хотят видеть вас.

Шеф полиции обвел взглядом присутствующих.

— Приведи их. И захвати пару стульев.

В кабинете воцарилась напряженная тишина. Все прислушивались к шагам в коридоре.

Долорес появилась первой. За ней отец, хмурый, как прежде, вдобавок ко всему еще и злой. Последним в кабинет боком вошел Арнольд и поставил стулья.

— Садитесь, — сказал Гиллеспи, обращаясь к вошедшим.

Парди запел свою старую песню, чтобы убрали негра, но Гиллеспи его оборвал:

— Говорите, с чем пришли, или убирайтесь! Если вы насчет медицинской экспертизы, — продолжил он, — то вам пришлют вызов. Не думайте, что это просто. Вероятно, ее положат на несколько дней в больницу.

Отец и дочь молчали. Гиллеспи ждал, откинувшись на спинку кресла, которое скрипело под его тяжестью. Наконец Долорес перестала разглаживать ладонями юбку и нарушила молчание:

— Я вроде как ошиблась.

— Что значит «ошиблась»? — спросил Гиллеспи.

Долорес замолчала, видимо, что-то прикидывая в своем скудном уме.

— Ну это вроде как не он.

— Ты имеешь в виду мистера Вуда? — Гиллеспи указал на Сэма.

— Да.

Парди откашлялся.

— Тут, значит, такое дело. Долорес иногда ночью просыпается. И вот однажды она вскочила с кровати под утро и увидела за окном полицейскую машину, ну а потом легла и снова заснула. И что-то там увидела во сне. Она ведь знала, кто в этой машине сидит. Ну вот ей что-то и причудилось, наверное.

— Ты хочешь сказать, — спросил шеф полиции, — что твоя дочь мельком увидела Вуда в патрульном автомобиле, а потом ей приснилось, будто он с ней переспал?

Парди долго молчал, играя желваками на своем бледном худом лице. Затем выдавил:

— Да, вроде того.

Гиллеспи подался вперед.

— Неужели такая взрослая девушка, как твоя Долорес, могла поверить в свой сон настолько, что явилась сюда с подобными обвинениями? Да если бы она была помоложе, то его, — он кивнул на Сэма, — могли надолго упрятать за решетку.

— Что делать, если так получилось, — промямлил Парди.

— Теперь меня не станут обследовать? — спросила Долорес.

— Нет, — ответил Гиллеспи. — Если ты и твой отец заявляете при свидетелях, что обвинение против мистера Вуда — ошибка, тогда медицинская экспертиза отменяется.

Долорес кивнула.

— Вы правильно сделали, что пришли сюда признать свою ошибку, — подал голос Вирджил Тиббз. — Нашли в себе смелость, не побоялись. Не многие девушки решились бы на подобный шаг.

— А меня папа заставил, — честно призналась Долорес.

— Если не возражаете, я задам вам вопрос. Вероятно, он вам покажется пустым, но для меня это очень важно. — Тиббз подождал и, поскольку девушка не возразила, продолжил: — Почему вам приснился именно мистер Вуд?

Мгновенно вмешался отец:

— Я же сказал, она увидела на улице его автомобиль, ну и втемяшился он ей в голову.

Тиббз смотрел на девушку, словно не слышал его слов. Долорес наконец встрепенулась, разгладила юбку и даже смутилась.

— Ну он, типа, парень клевый. Сама-то я его не знаю, но рассказывали. На хорошей работе, с машиной. Без девушки. Ну я, типа, решила его закадрить.

— У него есть девушка, — неожиданно произнесла Дуэна.

Сэм с изумлением поднял голову. Долорес тоже посмотрела на Дуэну. Затем перевела взгляд на Билла Гиллеспи, будто шеф полиции мог ей в этом помочь. Заявление Дуэны ее ошеломило.

— Да старый он для тебя, девочка, — утешил дочь Парди.

Билл Гиллеспи тяжело вздохнул:

— Ладно, давайте заканчивать. Я считаю, что если вы по доброй воле пришли, чтобы снять с мистера Вуда обвинение в совращении, значит, все. Но мистер Вуд имеет право подать на вас иск в суд за нанесение морального ущерба. Полагаю, он так и поступит.

— Я не буду подавать никакого иска, — быстро проговорил Сэм.

Парди встал, тронул дочь за плечо.

— Пошли домой.

Долорес послушно двинулась за отцом. В дверях она обернулась и посмотрела на Сэма, пытаясь улыбнуться. А затем, к всеобщему удивлению, тихо произнесла: «Извини» — и скрылась за дверью.

— И что теперь? — спросил Гиллеспи, обращаясь к Тиббзу.

— Вы можете освободить мистера Вуда из-под ареста, — ответил черный детектив.

— Нет, я этого не сделаю, — с нажимом произнес Гиллеспи. — Пока не выясню, откуда он взял шестьсот долларов наличными, чтобы погасить кредит за дом.

Сэм пытался что-то сказать, но его опередил Тиббз:

— Мне известен ответ на этот вопрос. В банке вам назвали сумму, но не уточнили, в каких купюрах мистер Вуд заплатил.

— Какая разница? — усмехнулся Гиллеспи. — Наличные есть наличные.

— В данном случае это имеет значение, — возразил Тиббз. — Когда я спросил об этом в банке, мне пояснили, что почти вся сумма была выплачена монетами — четвертаками, пятидесятицентовиками и даже мелочью. Купюр было не много, и самая крупная — пять долларов.

— Он что же, вытащил их из копилки?

— Именно так. Мистер Вуд эти деньги накопил. Нельзя назвать его решение особенно мудрым. Банковские проценты составили бы восемнадцать долларов год, да и деньги там были бы сохраннее. Но он так решил и начал копить, наверное, с первого дня службы в полиции. Что-то оставлял себе, остальное в копилку.

— У меня получалось откладывать по пятьдесят центов в день, — пояснил Сэм.

— Но в общем выходило немного больше, — произнес Тиббз. — Около четырех долларов в неделю. Но все-таки почему вы не положили их в банк?

— Сам не знаю, — пожал плечами Сэм. — Мне представлялось это какой-то игрой. Очень хотелось поскорее расплатиться за дом.

— В любом случае вопрос ясен. — Тиббз посмотрел на Гиллеспи. — Теперь он свободен?

Шеф полиции смешался. Прежде чем ответить, он бросил взгляд на Джорджа Эндикотта, словно спрашивая совета. Но тот молчал.

— Думаю, да, — наконец согласился он.

— В таком случае, — продолжил Вирджил, — прошу немедленно восстановить его на службе, чтобы он мог сегодня ночью выехать на патрулирование.

— Я хотел бы эту ночь провести дома, — сказал Сэм.

— Нет, мистер Вуд, — возразил Тиббз, — для дела очень важно, чтобы вы сегодня вышли на дежурство. Если вы не против, я буду вас сопровождать. — Он обратился к Гиллеспи: — Обещаю вам, что если ничего не случится, то мистер Вуд еще до рассвета арестует убийцу Энрико Мантоли.

## Глава 13


Сэма не покидало ощущение, будто все это привиделось ему в дурном сне. Ярость и бессилие перед внезапно нахлынувшей бедой исчезли. Кошмар закончился, он проснулся. Но тогда получалось, что Дуэну Мантоли он обнимал тоже во сне? А совсем недавно она при всех объявила себя его девушкой. Это ему приснилось?

Предположим, ей просто захотелось сбить спесь с Долорес Парди, и она своего добилась. Но это ведь было, было. Однако надо заехать поужинать.

Сэм остановился у кафе, где готовили приличные бифштексы. Впервые после ареста он почувствовал настоящий голод.

Увидев его, хозяин кафе обрадовался:

— Рад вас видеть снова, мистер Вуд!

Сэм понимал, на что он намекает.

— И я рад опять побывать у вас. Скажите повару, пусть получше прожарит бифштекс, я не люблю с кровью.

— Да, я помню. — Хозяин помолчал. — Хочу спросить у вас кое-что. Что за черный коп у вас объявился? Все в городе говорят об этом.

— Вирджил? Вы о нем?

— Да. — Хозяин кафе кивнул. — Откуда он взялся?

— Вирджил — детектив из Калифорнии. Крупный специалист по убийствам. Он случайно оказался в нашем городе, и шеф привлек его к расследованию убийства дирижера. Вот и все.

— Вам, наверное, нелегко с ним приходится, — посочувствовал хозяин.

— Что касается меня, то я ему очень благодарен, — проговорил Сэм, твердо решив никогда больше не давать в обиду своего заступника. — Ведь это он вытащил меня из неприятной истории. И вообще Вирджил знает свое дело.

— А как насчет того, что он ниггер? — не унимался хозяин.

Сэм напрягся и твердо посмотрел ему в лицо.

— Какой еще ниггер? Он просто цветной, и нечего его обзывать ниггером. У него ума больше, чем у сотни белых.

Хозяин счел за лучшее согласиться.

— Я знаю, некоторые из них головастые. Один даже написал книгу. А вот и ваш бифштекс.

Он посмотрел, все ли приборы поданы, и даже сам принес кетчуп. Понимал, что Сэм Вуд говорит сейчас так, потому что не в себе. Еще бы, человек несколько дней прожил в аду.

Поужинав, Сэм приехал домой, где сразу распахнул окна, чтобы выветрить уже появившийся запах затхлости. Снял форму, привел ее в порядок и отправился в душ. Потом побрился электробритвой и повалился на постель. Вспомнил слова Вирджила об аресте убийцы сегодня ночью, но его сморил сон. Сэм проснулся в одиннадцать, когда зазвонил будильник.


В комнате дежурного его уже ждал Вирджил Тиббз. Сэм, как обычно, расписался в книге патрульных, дежурный тоже старался вести себя, будто ничего не произошло. Сэм взял у него бланк рапорта и ключи от патрульной машины. Затем обратился к Тиббзу:

— Пошли!

Все было точно так, как в ту ночь, когда они ездили вместе.

Сев за руль, Сэм посмотрел направо.

— Куда направимся, Вирджил?

— Куда хотите, — ответил Тиббз. — Мне все равно. Но дом Парди лучше объехать стороной. Надо признаться, они мне изрядно надоели.

— Надеешься, что убийца старика Мантоли сегодня где-нибудь покажется?

— Не надеюсь, а почти уверен.

— Тогда, может, заедем к Эндикоттам, посмотрим, все ли у них в порядке?

— Хорошо, — согласился Тиббз, — хотя не сомневаюсь, что ей сейчас ничто не угрожает. Давайте далеко отсюда не уходить, на это есть причины.

— Какие? Ты ведь пообещал шефу, что я арестую убийцу.

— Сэм, если я вам все расскажу, то вы можете не удержаться и выдать себя в самый неподходящий момент. До поры до времени вам лучше ничего не знать. Так полезнее для дела.

— А разве нельзя что-то предпринять прямо сейчас?

Тиббз усмехнулся:

— Сэм, доверьтесь мне, я сумею довести дело до конца. И все будет как обещано. Придет время, и вы арестуете преступника.

— Хорошо, Вирджил, — произнес Сэм, разочарованно вздохнув.

Никогда еще ночь не казалась такой долгой. Они поговорили о Калифорнии, Тиббз рассказал о том, как выглядит Западное побережье, где Сэм никогда не бывал. Затем обсудили бейсбол и профессиональный бокс.

— Их хлеб нелегкий, — заметил Тиббз. — У меня есть несколько знакомых боксеров, и я знаю, каково им приходится. Вы думаете, ударил гонг, и все закончилось? Нет. Стихнут аплодисменты, если кто их заслужил, и боксер ковыляет в раздевалку, где его ждет доктор, чтобы наложить швы на разбитые губы и брови. Это больно, Сэм, и даже очень.

— Вирджил, я все удивлялся, почему среди боксеров так много цветных. Они просто способнее или легче переносят удары?

— Нет, Сэм. Однажды я беседовал с боксером, у которого был бой в Техасе. Он победил, но ему крепко досталось. Так вот, этот боксер мне рассказал, что, когда после боя доктор занимался его ссадинами и он стонал, тот страшно удивился. Он думал, что негры не чувствуют боли.

Сэм вспомнил разговор с барменом Ральфом в ночь убийства. Казалось, это было очень давно.

— А парни, которые на тебя нарвались, что с ними?

— Ничего. Одного отпустили, другой тоже свободен, но лежит в больнице со сломанной рукой. За них вступился член городского совета по фамилии Уоткинс. Мне он посоветовал не возникать, иначе они сфабрикуют дело о членовредительстве.

— Полагаешь, Уоткинс их и нанял?

— Наверное. Во всяком случае, лечение того, что со сломанной рукой, оплатил он. Но тут на меня точат зубы и другие. — Тиббз произнес это спокойно, как будто речь шла о погоде.

— Хочу находиться рядом с тобой, когда они вылезут из норы! — воскликнул Сэм.

Тиббз улыбнулся:

— Не возражаю. В следующий раз так легко не получится. Их будет больше, и они подготовятся. Дзюдо хорошо работает, пока тебя не сбили с ног. Единственное, что тогда можно сделать, — это прихватить парочку с собой на землю.

— А есть что-то эффективнее дзюдо? — поинтересовался Сэм.

— Да. Например, боевое искусство айкидо. Оно незаменимо, когда подозреваемый сопротивляется, а ты не можешь его покалечить. В Лос-Анджелесе полиция широко им пользуется. Но в настоящей драке, как говорится, не на жизнь, а на смерть, без карате не обойтись. Человек, хорошо владеющий карате, представляет собой смертельное оружие.

— В нашей стране есть такие люди?

Тиббз кивнул:

— Да, и я даже знаком с некоторыми. О карате разносят всякие небылицы, не надо им верить. Например, будто одним прикосновением можно убить человека. Но лучшего метода защитить себя без оружия не существует. Овладеть им очень сложно, но результат того стоит.

Сэм свернул на главную улицу, притихшую на ночь, как и все остальные в городе, миновал частокол счетчиков оплачиваемого времени стоянки автомобилей и затормозил напротив аптеки Саймона.

— Здесь сегодня не опасно останавливаться?

— Думаю, нет, — ответил Вирджил.

Сэм плавно подъехал к тротуару и остановился так, что колеса находились точно в пяти сантиметрах от бордюра. Затем достал планшетку и приготовился писать.

— Однако мы здесь не одни, — заметил Вирджил.

Сэм вздрогнул и поднял голову. Через несколько мгновений из глубокой тени, в которой скрывался вход в магазин, возникла массивная фигура и направилась к ним. Несмотря на свой огромный рост, человек ступал почти бесшумно. Узнать Билла Гиллеспи было несложно.

Шеф полиции наклонился и положил локти на опущенное стекло автомобиля.

— Как дела, парни?

— Пока порядок, — с трудом произнес Сэм. После всего случившегося разговаривать с шефом полиции ему было трудно. — Все как обычно. В нескольких окнах горит свет.

Гиллеспи открыл заднюю дверцу и забрался в машину.

— Хочу немного поездить с вами, хотя для меня тут тесновато. — Его колени уперлись в спинку переднего сиденья.

Сэм подтянул рычажок и, подвинувшись на несколько сантиметров вперед, спросил:

— Куда прикажете ехать?

— Мне все равно, — ответил Гиллеспи. — Вирджил сказал, что сегодня ночью укажет тебе убийцу, так я хочу посмотреть, как это будет происходить.

Сэм украдкой посмотрел на молчащего Тиббза, и его вдруг осенило: «Ведь это же мой напарник. Не важно, что цветной, но на него можно положиться». Сэм никогда в жизни не встречал таких толковых и рассудительных. Уж Вирджил знает, что сейчас делать, ему подсказывать не надо.

Машина тронулась, пересекла шоссе и въехала в негритянский квартал. Сэм, как всегда, двигался медленно, чтобы, не дай Бог, опять не задавить собаку. Увидев одну, он ее осторожно объехал.

В мастерской механика Джесса было темно и тихо. То же самое и в небольшом домике преподобного Эймоса Уайтберна. В приемной доктора Хардинга, к которому цветные жители Уэллса обращались со своими болезнями, горел ночник. Дальше за железнодорожным переездом начинался квартал белой бедноты. На сей раз в доме Парди все окна были темные.

— Как-то странно чувствуешь себя ночью, — произнес Гиллеспи.

Сэм кивнул:

— Я тоже замечал такое. Это миазмы.

— Что? — удивился Гиллеспи.

— Ну что-то вроде особых испарений в воздухе, вызывающих тревогу.

— Очевидно, — усмехнулся Гиллеспи. — Кстати, тут где-то живут Парди.

— Мы только что миновали их дом.

Через три квартала он свернул к шоссе, где по давней привычке притормозил, хотя обычно в это время никакого движения там не было. Однако сейчас к перекрестку приближался автомобиль, и Сэм стал ждать, пока он проедет. Уличный фонарь осветил машину, и Сэм узнал ее: точно такая же была у Эрика Кауфмана.

Сэм последовал за ним в сторону ночного бара.

— В это время я обычно останавливаюсь там перекусить, — произнес он, обращаясь к Гиллеспи.

— Что ж, давай зайдем перекусим, — отозвался шеф.

Сэм подождал, пока Кауфман выйдет из машины и скроется за дверью бара, а затем въехал на стоянку.

— А что Вирджил? — спросил шеф, с трудом извлекая свое тело из салона.

— Я подожду здесь, — сказал Тиббз.

— Тебе что-нибудь принести? — предложил Сэм.

— Не надо. Если я надумаю, то дам вам знать.

Сэм с шефом двинулись к бару.

Когда они вошли, Эрик Кауфман удивленно поднял голову. Затем поднялся, чтобы пожать им руки.

— Какая приятная неожиданность!

— Для нас тоже, — подыграл ему Гиллеспи. — Как вы оказались тут в такое время? — Вопрос вполне дружелюбный, но что-то в тоне шефа полиции намекало, что он действительно хочет это знать.

— Возвращаюсь из Атланты, — объяснил Кауфман. — Мне теперь понравилось ездить ночью. Прохладнее, и дороги пустые.

— Понятно, — сказал Гиллеспи, опускаясь на табурет. — Что у вас нового?

— Есть кое-что интересное, — ответил Кауфман. — Например, мне удалось отыскать замену Энрико, и весьма неплохую. Дирижер с мировым именем. Фамилию не называю, пусть Джордж Эндикотт узнает об этом первым. И билеты продаются превосходно. Через месяц здесь соберется настоящая толпа.

Сэм сидел задумавшись, не зная, что заказать. Затем махнул рукой Ральфу, чтобы подавал остальным. Его не покидала мысль, что этой ночью он должен арестовать убийцу. Однако пока никаких намеков на это не было, хотя миновала почти половина дежурства. Скоро рассветет, и ночь закончится. Когда же? Убийца напал на маэстро ночью, и схватить его тоже положено ночью. Он представлялся Сэму каким-то мифическим существом, не обычным человеком, которого можно встретить на улице.

А если и встретишь, то как его узнаешь?

Сэм решил хоть что-нибудь заказать и попросил Ральфа принести безалкогольное пиво и тост. Он сидел, уставившись в одну точку, пока сзади не открылась входная дверь.

Сэм обернулся. На пороге стоял Тиббз, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

— Эй ты, пошел вон! — крикнул Ральф из-за стойки.

Вирджил повел себя очень странно. Таким Сэм видел его впервые. Жалко улыбаясь, он тихо промолвил:

— Очень хочется пить. Во рту пересохло. Пожалуйста, налейте мне молока.

Ральф взглянул на посетителей, затем снова на Тиббза.

— Ты же знаешь, тебе заходить сюда не положено. Выйди за дверь. А когда эти джентльмены закончат, может, кто-нибудь из них возьмет для тебя пакет молока.

— Я возьму! — воскликнул Сэм.

Но Вирджил не послушался и прошел чуть дальше.

— Да, вы завели у себя такие порядки, но я полицейский, как и эти джентльмены. И я не заразный. Почему вы отказываете мне в праве сесть и перекусить, как всем остальным?

Сэм жутко переживал. Ему было стыдно за Вирджила, за его непонятную, глупую дерзость, за его униженные просьбы. Ведь до сих пор он все прекрасно понимал. Сэм хотел что-то сказать, но Ральф его опередил. Он вышел из-за стойки и направился к Вирджилу.

— Я знаю, что тебя зовут Вирджил и что ты приезжий. Но все равно уходи. Если хозяин узнает, что я разрешил тебе войти, сразу меня прогонит.

— Но почему вы не хотите меня обслужить? — спросил Тиббз, словно не слыша его слов.

Терпение Ральфа закончилось. Его лицо налилось кровью.

— Я что тебе сказал?

Он схватил Вирджила за плечо и толкнул к выходу.

И тут Тиббз мгновенно преобразился и стал прежним, каким его знали сидящие за стойкой. Он резко повернулся и, ловко ухватив кисть Ральфа, заломил ему руку спину. Бармен вскрикнул от боли.

Сэм не выдержал, вскочил и бросился к ним.

— Отпусти его, Вирджил! Он не виноват.

Тиббз странно усмехнулся.

— Нет, Сэм, вы ошибаетесь. Этот человек виноват, и даже очень. — Следующую фразу он произнес торжествующим тоном: — Мистер Вуд, предлагаю вам арестовать его за убийство Энрико Мантоли.

## Глава 14


Солнце уже поднялось, но, как всегда в эти часы, было скрыто дымкой. Тиббз в коридоре полицейского участка читал, сидя на скамье. На сей раз «Анатомию убийства» в бумажной обложке. Это продолжалось уже почти три часа.

Наконец дверь кабинета Гиллеспи распахнулась, и через несколько секунд шеф полиции опустился рядом с Тиббзом.

— Он подписал признание.

Тиббз отложил книгу.

— Я не сомневался, что вы его дожмете. Он сообщил, кто должен был сделать аборт?

Гиллеспи удивленно вскинул брови.

— Ты и об этом знаешь, Вирджил? Как тебе удалось все раскопать?

— Где Сэм? — спросил Тиббз, впервые называя Вуда по имени в присутствии шефа.

Тот, видимо, этого непочтения не заметил.

— Заканчивает патрулирование. Я ему велел отправляться домой, но он решил доработать смену до конца.

— Сэм исключительно добросовестный полицейский, — заметил Вирджил. — Такие везде большая редкость. Скоро у вас прибавится хлопот, в связи с фестивалем. В город хлынут туристы, появится много работы.

Гиллеспи кивнул:

— Знаю.

— Мне кажется, Вуд вполне созрел для должности сержанта. В городе его уважают, и у вас в полиции тоже.

— Думаешь, я сам не соображу, как мне поступить?

— Уверен, что сможете. Я просто хотел напомнить, что если вы решите продвинуть Сэма по службе, то он будет вам благодарен. И скорее забудет пережитую недавно неприятность. Извините, что заговорил об этом.

Они помолчали.

— И давно ты понял, что это Ральф? — поинтересовался шеф.

— Только вчера. Должен признаться вам, шеф Гиллеспи, я чуть было все не испортил. Потому что до вчерашнего дня думал не на того.

Зазвонил телефон.

— Шеф, вас спрашивают! — крикнул дежурный, сняв трубку.

Гиллеспи направился к телефону, удивляясь, кто мог позвонить в начале восьмого утра. Оказывается, Джордж Эндикотт.

— Вообще-то я позвонил узнать, когда вы будете на службе, — объяснил он. — И совсем не ожидал застать вас в такое время.

— Вы рано встаете, — усмехнулся Гиллеспи.

— Не всегда. Но тут Кауфман заявился с новостью, что вы со своими людьми задержали убийцу Энрико. С чем я вас искренне поздравляю. Насколько я понял, его арестовали вы лично. Эрик восхищен. Говорит, что операция была проведена великолепно.

Гиллеспи не дал себя сбить с толку.

— Арестовал убийцу мистер Вуд, но я при этом присутствовал. Ну а потом допрашивал, пока он во всем не признался.

— Полагаю, мистер Гиллеспи, что там, вы оказались не случайно, — заметил Эндикотт.

Шеф глубоко вздохнул и произнес то, на что прежде никогда бы не решился:

— За все надо благодарить Вирджила, это он распутал дело.

Джордж Эндикотт, конечно, все понимал и комментировать признание шефа полиции не стал, а лишь добавил:

— Мы тут поговорили, я, Грейс и Дуэна, и решили, несмотря на траур, собраться сегодня у нас вечером и отметить это событие. Надеюсь, вы не возражаете.

— Нисколько.

— Замечательно. И будьте добры передать наше приглашение Сэму Вуду и Вирджилу Тиббзу.

— Обязательно передам. — Гиллеспи в задумчивости положил трубку.

«Да, я так и сделаю. И в кровь разобью морду тому, кто в этом мерзком городишке посмеет назвать меня негритянским прихвостнем».

Вернувшись к скамейке, он неожиданно протянул руку детективу-негру.

— Вирджил, большое спасибо за помощь. Я непременно напишу твоему шефу благодарность, что он позволил тебе здесь задержаться. Сообщу, что ты умело справился с данным делом. — Гиллеспи выпустил из своей громадной ручищи ладонь негра. Такое он делал впервые в жизни.

— Шеф Гиллеспи, вы достойны восхищения, — с чувством произнес Тиббз. — Признаться, я не ожидал от вас подобных слов, и необыкновенно рад, что ошибся.

— А ты, Вирджил… — Гиллеспи замолчал, пытаясь подобрать нужное слово. — Самый лучший не только из черных, но и вообще…


В половине восьмого вечера Гиллеспи заехал в участок на своей машине за Сэмом и Вирджилом. По пути они разговаривали мало. Сказывалась усталость, ведь поспать им почти не удалось. Поглядывая в зеркальце заднего обзора на Тиббза, шеф полиции с удивлением осознавал, что среди гостей у Эндикоттов будет присутствовать негр, а его это почти не смущает.

У порога их встретила Грейс Эндикотт. Они направились в гостиную: Гиллеспи — впереди, следом Сэм, а завершал процессию Вирджил.

Гости уже собрались. Эрик Кауфман, Дуэна Мантоли, управляющий банком Дженнингз с супругой и мэр города Шуберт, тоже с супругой.

Для Сэма здесь существовала только Дуэна, остальных он едва замечал. Сейчас она казалась ему еще красивее, чем прежде. «Неужели я действительно совсем недавно обнимал эту девушку? — спрашивал он себя. — Неужели она меня поцеловала? Этого не может быть».

Тем временем Джордж Эндикотт, дождавшись, когда гости рассядутся, поднял бокал:

— Леди и джентльмены, мы с Грейс решили собрать вас, чтобы отметить ряд знаменательных событий. Не отпраздновать, нет, потому что еще свежа скорбь по нашему дорогому Энрико, а только отметить. Во-первых, рад сообщить, что есть достойный дирижер, способный заменить маэстро Мантоли. Его нашел мистер Кауфман, за что ему большое спасибо. Во-вторых, нам недавно сообщили, что билеты почти распроданы. Теперь уже нет сомнений, что фестиваль состоится. Оркестр начал репетировать. Уровнем музыкантов мистер Кауфман весьма доволен. Вероятно, вам это неизвестно, но он превосходный дирижер, и я хочу в вашем присутствии попросить его продирижировать одним из концертов.

Его слова гости встретили аплодисментами.

— Это для меня честь, — проговорил Эрик Кауфман, краснея.

— У меня есть еще предложение, — продолжил Джордж. — Присвоить нашему фестивальному театру имя Энрико Мантоли. Думаю, он заслужил. Вчера данное предложение одобрили все члены организационного комитета. — Он посмотрел на Дуэну, которая сидела опустив голову. — Надеюсь, мисс Мантоли не откажется открыть фестиваль. — Эндикотт помолчал. — И наконец, третье событие, последнее по счету, но не по важности. Наши доблестные полицейские, усиленные талантом необыкновенного человека, который оказался в нашем городе по счастливой случайности, выследили и арестовали преступника, заставившего всех нас переживать эту ужасную трагедию. Может, кто-нибудь из них расскажет, как им все удалось? Разумеется, если это не секрет.

— Да, очень интересно послушать, — подал голос Фрэнк Шуберт.

— Прошу вас, мистер Гиллеспи! — попросил Джордж Эндикотт.

Билл смутился. Ведь рассказывать ему было нечего, потому что он ничего не знал. Надо было как-то выкручиваться.

— Думаю, Сэм и Вирджил сделают это лучше меня, — произнес он с великодушным видом победителя, не желающего присваивать себе все лавры.

Джордж посмотрел на Сэма:

— Мистер Вуд?

— Рассказывать должен Вирджил. — Сэм указал на сидящего чуть поодаль от остальных негра. — Честно говоря, расследование вел он.

Эндикотт перевел взгляд на него:

— Мистер Тиббз, пожалуйста. Я слышал, вы сегодня уезжаете, так не оставляйте нас в неведении.

— Давай, Вирджил, — поощрил его шеф.

— Мне, право, неловко, — смущенно произнес Тиббз.

Эндикотт улыбнулся:

— К чему скромничать? На вашем счету уже много раскрытых дел.

— Я не об этом, — проговорил Тиббз. — Просто мне неловко признаваться, как много в данном деле я допустил ошибок. И если бы не счастливый случай, не знаю, чем бы все закончилось.

— Вы расскажите, а мы уж рассудим, — предложил Дженнингз.

Вирджил вздохнул.

— Расследование убийства всегда начинается с установления мотивов преступления. Только выяснив, кому это было выгодно, можно двигаться дальше. Разумеется, если нет под рукой какой-либо очевидной версии. Когда мистер Гиллеспи договорился с моим шефом, чтобы я занялся здесь расследованием убийства маэстро Мантоли, я начал с установления мотивов. И пусть мистер Кауфман меня простит, не знаю, сможет ли он это сделать, но в первую очередь я заподозрил именно его. И приложил все усилия, чтобы найти этому доказательства.

Сэма это откровение не удивило. Он и сам подозревал Эрика Кауфмана, хотя не мог объяснить почему.

— Дело в том, — продолжил Тиббз, — что у мистера Кауфмана действительно был серьезный мотив. После ухода из жизни маэстро Мантоли главным на фестивале становился он, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Многие убийства совершались по причинам куда скромнее. Сразу добавлю, что мистер Кауфман своими последующими действиями полностью опроверг это предположение. Но тогда, в самом начале, я, как говорится, положил на него глаз. Особенно после того, как он во время нашей первой беседы — это было здесь же, в этом доме, — сказал, что маэстро Мантоли «пристукнули». Я тогда подумал: человек только приехал из Атланты, откуда ему знать, что маэстро Мантоли убили ударом по голове? Его могли застрелить, отравить… Поэтому я воспринял это как разоблачающую оговорку, и он сразу стал подозреваемым номер один. Однако я не учел, что «пристукнуть» — синоним слова «убить», и не обязательно его воспринимать буквально.

— Если тебе тяжело это слушать, скажи, — негромко произнесла Грейс Эндикотт, глядя на сидящую рядом Дуэну.

Та отрицательно покачала головой, не сводя глаз с Тиббза.

— Затем добавился вишневый пирог. — Вирджил сокрушенно вздохнул. — Проверяя алиби мистера Кауфмана, я выяснил, что никто точно не знает, когда он в ту роковую ночь прибыл в Атланту. Ему зачем-то понадобилось рассказывать лифтеру отеля, что он поужинал слишком поздно, да еще с вишневым пирогом. Тут мне показалось очевидной попытка сфабриковать алиби. Доказать, когда именно поужинал мистер Кауфман, плотно или неплотно, было совершенно невозможно. И, говоря об этом, он как бы автоматически прибавлял час к времени своего пребывания в городе. Честно признаюсь, в вишневый пирог среди ночи я не поверил. И притом этот нарочито демонстративный разговор с лифтером, будто специально рассчитанный, что тот о нем обязательно вспомнит, если его станут спрашивать. В общем, я утвердился во мнении, что вышел на правильный путь, и удвоил усилия.

— Да, я с вами согласен, — заметил Кауфман, — это все действительно выглядело подозрительно. В том числе и вишневый пирог. Правда, я очень люблю его, но вы этого знать не могли. У меня к вам нет никаких претензий.

— Большое вам спасибо, сэр, — отозвался Вирджил.

— Пожалуйста, продолжайте! — попросила Дуэна.

Тиббз пожал плечами.

— Должен признаться, что на этом мои прегрешения не закончились. Выбрав главным подозреваемым мистера Кауфмана, я фактически перестал замечать все происходящее вокруг.

— Еще как замечал! — возразил Сэм. — А пыль на машине?

— А то, что Оберст левша? — добавил Гиллеспи.

— Чепуха, — отмахнулся Тиббз. — Вначале я не заметил много важного. В охоте за мистером Кауфманом пытался подогнать улики, а это неправильно.

— Не надо себя укорять, пожалуйста, продолжайте, — вставила Грейс Эндикотт.

— Потом мне удалось заполучить орудие убийства, которое нашли у концертной эстрады, что вновь указывало на мистера Кауфмана. Тогда мне казалось, будто это неопровержимая улика; к счастью, я скоро сообразил, что это не так. Надо искать что-то другое. Когда я допрашивал Харви Оберста, задержанного по подозрению в убийстве, он упомянул о весьма своеобразной местной девушке, Долорес Парди. Тогда я ее запомнил просто так, на всякий случай, еще понятия не имея, что дело закручено вокруг нее. Ночной бармен Ральф вдруг указал на случайного проезжающего через город инженера-ракетчика, словно тот мог быть причастен к убийству. Доказательств у Ральфа не имелось, просто ему так показалось. Это выглядело попыткой замутить воду и позднее подтвердилось. И вот тогда я впервые серьезно обратил внимание на этого молодого человека, еще никак не связывая его с Долорес Парди.

Вскоре выяснилось следующее. Ральф, пользуясь тем, что отец Долорес работает по ночам, стал наведываться к ней в гости. А ее мать, очевидно, совершенно не следила за своими детьми. У молодых людей много общего. Оба неучи, туповаты и высокомерны. Чувствуют себя обойденными судьбой. Месяца два назад они вступили в интимные отношения, а потом девушка вдруг решила, что беременна, о чем незамедлительно сообщила Ральфу, требуя помочь. Парень сильно перепугался. Он-то думал, что Долорес шестнадцать лет, и, видимо знал, что бывает за связь с несовершеннолетней. Он также боялся ее отца. И вот, подобно своим бесчисленным сверстникам, попавшим в аналогичное положение, Ральф стал лихорадочно искать выход. Аборт у частнопрактикующего врача стоит немалых денег. А где их взять?

— Да, — заметил Фрэнк Шуберт, — теперь кое-что становится ясно.

— Оставим на время Ральфа с его заботами и вернемся к Долорес. Она времени зря не теряла и кое-что придумала. Ночной бармен не казался ей подходящим супругом. Она заприметила другого. Я имею в виду мистера Вуда, который проезжал мимо дома Парди почти каждую ночь, всегда в одно и то же время, по пути к ночному бару. Долорес вообще была склонна демонстрировать свое тело мужчинам, и решила испробовать этот трюк на полицейском. Она была уверена, что он, заметив у них в кухне свет, захочет узнать, что там такое, остановит машину, увидит ее и не сможет отвести глаз. Вероятно, ему захочется с ней поговорить. Например, для начала предупредить, что с улицы все видно. В любом случае Долорес искренне надеялась, что ее прелести произведут на него неотразимое впечатление. И если бы мистер Вуд поддался соблазну, она бы не упустила шанса объявить его отцом ребенка и с его помощью подняться выше по социальной лестнице. Но мистер Вуд оказался достаточно умным и нравственным. Он не стал поддаваться на ее провокации и всегда проезжал мимо дома без остановок. В общем, у девушки ничего не получилось.

«Да, — подумал Сэм, — примерно так все и было, но лучше бы Вирджил об этом не рассказывал. Стыдно».

— Последующие события, когда по результатам собственного расследования шеф Гиллеспи решил арестовать мистера Вуда по подозрению в убийстве, подтолкнули меня выбраться на верный путь. Меня перестал заботить мистер Кауфман, и я сосредоточил усилия, чтобы доказать невиновность мистера Вуда и вызволить из-под ареста. И тут неожиданно на помощь пришла мисс Парди, которая решила, что если мистер Вуд за решеткой, то на него можно безбоязненно свалить и отцовство ее будущего ребенка.

— Славная девушка, — усмехнулся Дженнингз.

— Но таких, как она, много, — добавил Джордж Эндикотт.

Его супруга кивнула.

— Вот тогда-то во мне и пробудился к этой девушке настоящий интерес, — продолжил Тиббз. — Шеф Гиллеспи любезно позволил мне присутствовать при своем разговоре с ней и ее отцом. Она прямо заявила, что мистер Вуд заезжал к ней по пути на работу. Разумеется, Долорес лгала, но я тогда подумал, что, вероятно, у нее есть дружок, тоже работающий по ночам. И вспомнил о Ральфе, как он пытался оговорить ни в чем не повинного человека, да еще так по-идиотски. Постепенно начала складываться ясная картина. Мне удалось найти шестерых свидетелей, которые в ночь убийства видели патрульную машину мистера Вуда. Четверо из них согласились ответить на мои вопросы, и с их помощью я сформировал ему достаточно прочное алиби. Как я нашел свидетелей? Просто обзвонил дома, где видел свет во время ночного патрулирования с мистером Вудом. Да, четверо не спали в ночь убийства и заметили патрульную машину. И, наконец, я учел еще два важных обстоятельства. Первое: бросивший убитого маэстро Мантоли на шоссе должен был знать, как часто в это время тут проезжают автомобили. Таким человеком вполне мог оказаться Ральф. И второе: в ночь убийства, как всегда, было душно.

— А при чем тут духота? — удивился Фрэнк Шуберт.

— Она повлияла на события дважды, — ответил Тиббз. — И оба раза помогла укрепить Ральфу алиби, о котором он даже и не ведал. Как только я вспомнил о ночной духоте, все сразу сошлось. Теперь мне был известен мотив, способ совершения преступления и личность убийцы.

— Как же все-таки он это сделал? — спросил Эндикотт.

— В тот вечер Ральф отправился на работу раньше, чтобы увидеться с Долорес. И она его сильно припугнула. Мол, давай действуй, а то хуже будет. В общем, загнала парня в угол.

— Но она вовсе не беременна, — заметила Дуэна.

— Верно, — согласился Тиббз. — А когда вы об этом догадались?

— Просто внимательно наблюдала за ней. Долорес боялась обследования, и очень обрадовалась, когда его отменили.

— Давай дальше, Вирджил, — подал голос Гиллеспи.

— В ту ночь Ральф ехал к своему бару расстроенный. Достать деньги можно было, только если кого-нибудь ограбить. Но кого? Примерно в это время мистер Эндикотт расстался с Энрико Мантоли у отеля. Маэстро, разумеется, было известно, что в данном второсортном заведении нет кондиционеров, и потому он решил немного прогуляться, чтобы лучше заснуть. Тем более что маэстро не переставал думать о проблемах предстоящего фестиваля. А затем случилось следующее… — Тиббз замолчал и посмотрел на Дуэну. — Помните, я вас спрашивал, способен ли был ваш отец на неожиданные решения? А также, легко ли он сходился с людьми и значил ли для него в этом случае цвет кожи человека и его социальное положение?

Дуэна подняла голову.

— И я ответила вам, что да, он был способен принимать неожиданные решения и легко знакомился с самыми разными людьми.

— И это помогло мне реконструировать события. Проезжая мимо отеля, Ральф узнал маэстро. Мистер Мантоли в этом городке являлся заметной фигурой. И, видимо, в тот момент в голове этого отчаявшегося молодого человека возник дьявольский план. Он остановился и предложил маэстро немного проехаться с ним, и мистер Мантоли согласился. Орудие убийства нашли возле концертной эстрады, и я вначале решил, что это поможет мне обвинить мистера Кауфмана. Я сильно заблуждался. На самом деле Ральф, видимо, уговорил маэстро Мантоли показать ему место, где будет проходить фестиваль. Ему самому, наверное, захотелось там побывать и снова все внимательно осмотреть, потому что именно в тот вечер детали проведения фестиваля были окончательно обговорены. И они отправились туда. Маэстро — по причинам, только что указанным, а Ральф — с целью его ограбить и решить свои проблемы.

Они вышли из автомобиля и прошли к концертной площадке. Маэстро стал показывать ему что-то и рассказывать, а Ральф заметил на земле подходящую деревяшку. Там их много валялось, ведь шло строительство. Он взял ее вначале просто так, потому что она ему понравилась. Но быстро сообразил, что ею можно оглушить маэстро и потом заявить, будто на них кто-то напал сзади. Мол, ему удалось увернуться, а мистер Мантоли пострадал. К сожалению, Ральф не рассчитал силу удара.

— Значит… он убил папу случайно? — спросила Дуэна.

— Да, убийство можно квалифицировать как непреднамеренное, — ответил Тиббз. — Когда маэстро без чувств повалился на землю, Ральф испугался и решил немедленно отвезти его к доктору. Дрожа от страха, он отнес свою жертву к машине, положил на заднее сиденье и двинулся обратно в город. Вскоре он сообразил, что совершил тяжкое преступление и просто так не отвертится. Тогда он заехал в переулок, достал из бумажника маэстро деньги, которых должно было хватить для решения его проблем, а затем отвез на шоссе и бросил, положив рядом бумажник. Ему надо было торопиться в свой бар, он уже опаздывал.

— Но почему на шоссе? — спросила Грейс Эндикотт дрожащим голосом.

— Полиция решит, будто маэстро сбил проезжавший автомобиль и скрылся, — вот что он подумал. — Кстати, подобные случаи нередки, и об этом пишут в газетах. Но я сразу увидел, что положение лежащего тела не соответствует данной версии.

— А вы что-то упоминали о духоте, — напомнил Джордж Эндикотт. — Как она повлияла?

— Она помогла Ральфу двояким образом. Движения на шоссе почти не было, и убитого обнаружили не сразу.

— Погодите, — воскликнул Фрэнк Шуберт, — ведь в это время там проезжал инженер-ракетчик!

— Никто не знает точно, когда именно он проезжал. Я думаю, это было в тот момент, когда Ральф в переулке шарил в бумажнике маэстро. Парень заметил автомобиль, а уже в другой день, увидев его у своего бара, позвонил в полицию. Надеялся, что водителя арестуют за то, что тот сбил человека и скрылся.

— Да, Ральф действительно негодяй, — медленно проговорила Грейс Эндикотт. — Такого даже животные себе не позволяют.

— А что еще ты хотел сказать насчет духоты? — спросил Гиллеспи.

— А то, что она предоставила Ральфу совершенно неожиданное алиби. Приехавший тогда на «скорой помощи» врач определил время смерти так, как его учили, то есть по количеству тепла, утраченному телом убитого. Но он не учел температуру воздуха в тот момент и ошибся. Из-за духоты тело потеряло меньше тепла, и, пока время смерти не было официально установлено, Ральф имел алиби. Поэтому я некоторое время сомневался. — Тиббз устало вздохнул. — Вот, собственно, и все. В баре я попросил стакан молока. Если бы попросил пакет, он бы, возможно, мне его дал. Но стакан — это уже было слишком. Потом я начал канючить, просить меня обслужить, что окончательно вывело Ральфа из себя. Я скрутил его, когда он поднял на меня руку. Конечно, без этого можно было обойтись, но мне хотелось проучить негодяя. Он так презирал меня за цвет кожи, настолько сильно ощущал свое превосходство, что мне захотелось сделать ему больно. Да, я поступил легкомысленно.


Билл Гиллеспи подвез Тиббза к вокзалу и вытащил его чемодан. Тиббз не стал возражать. Шеф полиции зашагал по платформе и опустил чемодан у обшарпанной скамьи. Других поблизости не было. Он посмотрел на Тиббза:

— Вирджил, я бы охотно побыл с тобой, но, поверь, просто глаза слипаются. Ты не возражаешь, если я уйду?

— Конечно, нет, шеф Гиллеспи. — Тиббз помолчал. — Вы думаете, я могу сюда присесть?

Гиллеспи хмыкнул. На скамье красовалась надпись «Для белых», но в это время вокзал был пуст.

— Садись, какая разница, — ответил он. — Если кто возникнет, скажи, что я разрешил.

Тиббз кивнул:

— Хорошо.

Гиллеспи отошел на два шага и обернулся.

— Спасибо, Вирджил.

— Не за что, шеф Гиллеспи.

Биллу хотелось сказать что-то еще, но ничего не приходило в голову. Стоящий перед ним человек был настолько черным, что почти сливался с темнотой. Только в лунном свете поблескивали белки глаз.

— Доброй тебе ночи, Вирджил, — произнес Гиллеспи.

— И вам доброй ночи, сэр.

Гиллеспи хотел протянуть руку, но передумал. Тогда, в участке, это показалось ему важным, но повторять сейчас было бы неправильно.

И он зашагал обратно к машине.

Пять осколков нефрита

Посвящается Гвинет и Питеру Билер

От автора

В подготовке этой книги большую помощь мне оказали в полицейском управлении Пасадены, Калифорния, особенно его шеф Роберт Магауан. А также Флойд Сандерсон, Джеймс Гарнер и другие коллеги Вирджила Тиббза.

Помог с информацией также Фрэнк Ларкуортли из Федерального бюро по борьбе с наркотиками. Я благодарен также полицейскому управлению Лос-Анджелеса, Дональду Уэсли, руководителю отдела по борьбе с наркотиками, и поделившемуся со мной своим огромным опытом сержанту Джону Одому.

О незаконной торговле наркотиками, а также быте и нравах самих наркоманов, мне рассказали знатоки в этой области Финис С. Уиллис, Артур Уокер-младший и Хью Стак.

Относительно нефрита мне пришлось обращаться к специалистам, которые охотно поделились своими знаниями. Среди них особого упоминания заслуживают Норман Ли из компании «Джин Хинга», Лос-Анджелес; Джеймс Вей, Го Кэнтун и Роберт Ло из «Мунгейта», Сингапур.

В заключение передаю благодарность мистера Тиббза всем, кто проявил интерес к его работе. Он считает, что не следует все заслуги по раскрытию преступлений приписывать только ему. Это дело всех сотрудников полиции.

## Глава 1


Юмеко снова посмотрела в окно. Для этого ей пришлось чуть раздвинуть шторы, которые всегда были закрыты. Так хочет мистер Ван, хозяин дома. И это не обсуждается. Ему так нужно, и все.

А вот и почтальон. Она хорошо знала его автомобиль: небольшой, приземистый, раскрашенный в яркие тона — красный, белый и синий. Там внутри полно всякой всячины, которую он раздает по дороге. Юмеко чувствовала, что сегодня кое-что важное почтальон доставит и к их дому. Мистер Ван давно это ждет. Так что пусть почтальон поскорее подъезжает, выдаст ей положенное и отправится дальше.

Правда, надо к нему выйти, а Юмеко не очень любила появляться на людях. Городок этот на Западном побережье тихий, однако… Двадцатишестилетнюю Юмеко можно было без всяких скидок назвать красивой. Правильной формы лицо, черные азиатские глаза, не нуждающиеся в макияже — в них и без того с избытком было экзотической прелести. К фигуре тоже вряд ли кто предъявил бы претензии. Стройная, грациозная, ноги в отличие от многих японок и кореянок идеальной формы. И грудь, что немаловажно, соответствовала американским стандартам. Но сторониться людей у нее все же имелись причины. Но об этом чуть позже.

Она дождалась, когда почтальон остановится перед домом, и вышла, щурясь от яркого солнечного света. Он с привычной улыбкой вручил ей несколько писем и открыл заднюю дверцу. У девушки екнуло сердце. Вот она, заветная посылка, которую давно ждет мистер Ван.

Юмеко расписалась где положено и осторожно взяла ее в руки. Посылка была не очень тяжелой, как она и ожидала. Было видно, что приклеенный к ящику коричневый конверт вскрыли, а потом заклеили скотчем. Медленно двигаясь, чтобы, не дай Бог, не уронить, она шагнула в дом и поставила посылку на мраморный столик в прихожей, а затем пошла к мистеру Вану сообщить приятную новость.

Сидящий за столом Ван Фусэн поднял голову. Он был в длинном темно-лиловом китайском халате, который носил дома, когда не ждал гостей. Появление девушки мистер Ван, как обычно, встретил ласковой улыбкой. Он и так сделал для нее немало, вернее, очень много, но ему все казалось недостаточно. Очень она настрадалась у себя на родине.

— Пришла почта, — сказала Юмеко. — И там есть посылка из Сингапура.

Мистер Ван чуть прищурился за очками в металлической оправе.

— Как она выглядит?

— Нормально.

Он поднялся из-за стола.

— Ладно, неси ее в кухню.

Ему было уже за семьдесят, но руки по-прежнему хорошо слушались хозяина. Он ловко освободил деревянный ящик от оплетки и упаковочной бумаги. Затем быстро просмотрел сопроводительные документы из коричневого конверта и отложил. Самой важной здесь была квитанция об оплате таможенной пошлины за антиквариат. Сумма пошлины Вана не тревожила. Дело в том, что такие товары ранее для ввоза в Соединенные Штаты были запрещены, и потому квитанция являлась серьезным документом.

Действуя небольшими пассатижами, он осторожно извлек из крышки двадцать два гвоздика. Внутри ящика среди мягкой древесной стружки обнаружился другой ящик, также обернутый коричневой бумагой, а внутри этого — шкатулка в чехле из плотной синей материи, заколотой двумя булавками из слоновой кости.

Шкатулку мистер Ван открыл лишь после того, как Юмеко убрала мусор и тщательно вытерла стол. Внутри шкатулка была обита белым атласом. В углублении, похожем на те, какие бывают в футлярах с ювелирными украшениями, лежал некий предмет, совсем не похожий на драгоценность. Вроде бы нож из камня грязноватого светло-серого цвета. Шириной с дюйм и длиной дюймов десять. Юмеко была разочарована. Она ожидала увидеть произведение искусства, шедевр, а тут какое-то странное изделие, по виду хрупкое. Скорее всего очень старое. Но стоило девушке увидеть, как заблестели глаза мистера Вана, и она поняла, что ошибается. Это действительно драгоценность.

— Как хорошо, что все дошло в сохранности.

— Да, — отозвался мистер Ван, протирая очки. — Потому что это настоящее сокровище. Невероятная редкость. Ты узнала камень?

— Нефрит.

— Хм… вон там за окном по улице прошел мужчина, и Лао-цзы тоже был мужчиной, но между ними большая разница. Так и здесь. Нефрит нефриту рознь. Из этого камня, и только из такого, в древнем Китае делали Я-Чан, скипетр, дававший его обладателю огромную власть. В мире существует много подделок, но этот подлинный. Как ты думаешь, какой у него возраст?

— Времен династии Хань? — рискнула предположить Юмеко.

Мистер Ван улыбнулся.

— Славно, девочка. Ты делаешь успехи. Разумеется, окончательное заключение выскажут эксперты, но я полагаю, он изготовлен во времена правления династии Чжоу, скорее всего периода Весны и Лета.

— Как чудесно, что вы теперь им владеете, — проговорила Юмеко.

Мистер Ван кивнул.

— Ты не только хороша собой, но и умна.

— С чего вы решили, что я хороша собой? Это не так. — Юмеко сказала то, что думала. Она действительно не считала себя красивой.

Однако добрейший в мире человек продолжал улыбаться.

— Ну что ж, пора найти этому бесценному Я-Чану достойное место в моей коллекции.

Он взял шкатулку, а Юмеко побежала вперед, чтобы включить свет. На улице сияло яркое солнце, но в просторной комнате в задней части дома всегда царил полумрак. Это было святилище Вана Фусэна, его сокровищница, и Юмеко позволялось заходить сюда в любое время и оставаться, сколько захочет.

Она включила не только верхний свет, но и подсветку застекленных шкафов. В музеях в таких шкафах выставляют разные редкости.

Комната, где все четыре стены были заставлены музейными шкафами, ожила. Заблестели и заискрились расставленные в живописном порядке замечательные изделия из нефрита. Фигурки красавиц, застывших в грациозных позах с цветами, подносами и ритуальными предметами. Вазы, курильницы, переплетенные листьями и цветами кувшины, «диски Пи» на резных деревянных подставках. В таких желтовато-зеленых нефритовых дисках с отверстием посередине художественно воплощалось китайское «Пи» — символ ворот в небо, в мистическое Ничто. Там стояли фигурки разнообразных животных — реальных и мифических. Вот настороженно поднял голову единорог, рядом, выгнувшись, изготовилось к прыжку некое существо из семейства кошачьих. А вазы… Какие там были вазы, словами невозможно описать! В этом фантасмагорическом мире присутствовали все цвета, известные в природе. От подобной красоты захватывало дух у любого, даже ничего не знающего о культурных традициях Китая.

Мистер Ван извлек из кармана халата связку ключей, отпер шкаф, где хранились его ценности. Место для нового экспоната там уже было приготовлено. Он осторожно установил Я-Чан на подставку и отошел полюбоваться. Затем запер шкаф и направился в гостиную. Юмеко последовала за ним, выключив свет и заперев дверь. Она чувствовала, что благодетель желает с ней поговорить.

Мистер Ван опустился в кресло, предложил ей сесть напротив и произнес:

— Уже прошло много месяцев, как ты в моем доме. И я с каждым днем чувствую себя все счастливее.

Юмеко слушала, опустив голову.

— Жаль только, — продолжил мистер Ван, — что в моем возрасте я могу лишь любоваться тобой издали, как еще одним драгоценным экспонатом в коллекции.

— Однако соседи думают иначе, — осмелилась заметить Юмеко.

— Моя дорогая, слухи и сплетни питают вражду, не замечай их.

— Я запомню эту мудрость.

— Ты неплохо владеешь английским и знакома с нравами этой страны. Пора заканчивать с затворничеством и начинать общение с людьми.

Юмеко вновь потупилась.

— Я готова выполнить все, что вы скажете, но только не это. Потому что знаю, что не вынесу. Тогда уж лучше мне вернуться обратно.

Ван Фусэн медленно покачал головой.

— На земле тебе дана одна жизнь, и ты не имеешь права ею пренебрегать. Да, есть кое-что, над чем мы не властны, и с этим приходится мириться. Я пребываю во мнении, что эта ноша будет для тебя легче, чем кажется.

Юмеко знала, что он так говорит не потому, что решил от нее избавиться. Нет. Это для ее же блага. В общем, нечего привередничать.

— Я завтра же начну искать работу, — сказала она.

Мистер Ван улыбнулся.

— Тебе не надо ничего искать. К счастью, у меня есть давний друг, он владеет бюро путешествий. Ему нужна сотрудница, свободно владеющая японским и английским. Ты идеально подходишь. Резюме и собеседования не требуется, моего слова для него было достаточно.

— Я сделаю все, как вы желаете. — Юмеко опустила голову. — Но позвольте мне по-прежнему жить здесь.

Ее благодетель кивнул.

— Видеть тебя рядом — мое самое заветное желание, но я хочу, чтобы ты знала: в последнее время ко мне стали наведываться существа, которых наши предки, твои и мои, называли злыми духами.

Юмеко напряглась.

— Вам что-то угрожает?

— Не знаю, можно ли это назвать угрозой. Но что бы ни случилось, я не хочу, чтобы оно коснулось тебя.

— Хотя бы скажите, что это! — взмолилась она.

Он вскинул руку, успокаивая ее.

— Я только хотел тебя предупредить, чтобы ты была осторожной. Вероятно, опасность незначительная. Как известно, слабый ветерок задуть свечу не сможет, даже если пламя догорает.

## Глава 2


В кабинете Роберта Магауана, шефа полиции Пасадены, был установлен современный качественный кондиционер, но ему казалось, что он все равно ощущает бушующую за окнами жару. Ослепительное калифорнийское солнце накаляло оконные стекла и выжигало узоры на ковре. В этом году лето выдалось особенно жарким, к тому же кое-кто из клиентов полицейского управления старался подбросить в печь еще угля.

Магауан, худой, долговязой, сидел, откинувшись на спинку кресла, положив ноги на открытый ящик стола. Размышляя, он одновременно разглядывал симпатичное, немного похожее на бамбук растение в горшке на подоконнике. Многим побывавшим в его кабинете растение очень нравилось, но лишь немногие знали, что это марихуана. Несколькими этажами ниже, в отделе по борьбе с наркотиками, имелась обширная коллекция флоры, культивируемой с одной лишь целью — извести род человеческий. Некоторые экземпляры совершенно не радовали глаз, но их там держали не для того, чтобы любоваться, а для изучения.

Магауана назначили на эту должность, потому что, кроме всего прочего, крайне необходимого, он умел еще ладить с людьми. И не только с подчиненными, а вообще со всеми. Качество редкое и ценное, особенно сейчас, когда в обществе нарастал антагонизм между различными социальными и этническими группами. Пока у отцов города повода пожалеть, что они после ухода на пенсию бывшего шефа полиции выбрали на его место Боба Магауана, не было.

Зазвонил телефон.

— Мистер Тиббз вернулся из суда, — сообщила секретарша. — Вы просили известить.

— Спасибо. Пусть зайдет через десять минут. — Магауан снял ноги с ящика и принял деловую позу. — А пока свяжите меня с мистером Даффи по номеру, который я дал вам утром.

Ожидая связи, он просмотрел письмо, полученное два дня назад, чтобы освежить в памяти кое-какие факты. Затем состоялся короткий разговор по телефону, а минут через пять в кабинете появился Вирджил Тиббз в костюме черного цвета, в котором он ходил в суд.

Среднего роста, сухощавый, он производил обманчивое впечатление человека не очень физически сильного. Но проницательный наблюдатель, присмотревшись, мог обнаружить, что перед ним тренированный атлет, не только быстрый и ловкий, но и с незаурядным самообладанием. Впрочем, многие ничего этого не замечали. Боб Магауан, разумеется, знал его хорошо. Вирджил Тиббз вырос в бедной семье на Юге и стал тем, кем он стал сейчас, проявив нечеловеческие волю и настойчивость.

— Садись, Вирджил. — Боб указал на кресло и продолжил: — С тобой хотят встретиться двое джентльменов. Ты можешь сегодня?

— Какие джентльмены? — поинтересовался Тиббз. — И что у них за дело?

— Это федералы, которым, видимо, понадобилась помощь, — ответил Боб.

— И как глубоко я должен буду влезть в их дела?

Магауан пожал плечами.

— Решай сам.

Тиббз помолчал.

— Шеф Магауан, вы не хотите дать мне никаких указаний?

— Он тебе не нужны, Вирджил. Я поддержу любое твое решение, не сомневайся.

— Надеюсь, вы не продали меня в рабство?

— Да ты что?! Как тебе могло прийти подобное в голову? Я бы вообще предпочел с ними не связываться, но, сам понимаешь, это невозможно. В общем, встретишься, поговоришь, выяснишь, что им надо.

— Ладно, постараюсь им угодить. — Тиббз встал. — Где и когда?

— В три часа они пришлют за тобой машину. Вернешься, зайди ко мне, расскажешь, чего им надо.

— Обязательно.

Тиббз отправился в свой кабинет в мрачном расположении духа. Помогать федералам? Со своими бы делами разобраться. Вон три висят, до сих пор не раскрыты. Обстановка в мире накаляется. Угроза терроризма, неспокойно на Востоке — все это влияло и на ситуацию в стране. Участились убийства, в том числе полицейских. Так что федералы сейчас совершенно ни к чему.

Машина прибыла точно в назначенное время. Новенький «шевроле». Водитель выскочил и открыл для Тиббза заднюю дверцу. Тот немедленно разглядел в нем бывшего военного, привыкшего возить старших офицеров. Значит, разговор с ним заводить не стоит.

С этими мыслями Вирджил устроился на заднем сиденье. Они ехали на север. Автомобиль шел плавно, мягко, в салоне негромко гудел кондиционер, уличный шум сюда почти не проникал. Дорога тянулась вверх, и Тиббз хмуро наблюдал за висевшей над городом пеленой смога. Вдали сквозь дымку просвечивали горы. Когда подъем стал круче, двигатель напряженно загудел, будто тоже страдал от загрязнения воздуха.

Тиббз знал, что в районе, куда въехал автомобиль, находятся предприятия оборонной промышленности, связанные с применением высоких технологий. Разумеется, строго секретные. Через несколько минут машина свернула на боковую дорогу и, миновав еще четверть мили, остановилась у ворот. Водитель предъявил охраннику удостоверение, тот открыл заднюю дверцу и вежливо попросил Тиббза показать свои документы. Внимательно их рассмотрев, охранник открыл ворота и пропустил автомобиль во двор, где стояло полукруглое, ничем не примечательное одноэтажное здание с почти плоской крышей, утыканной вентиляционными патрубками. В дальнем конце виднелась погрузочная эстакада.

Водитель подвел Тиббза к двери с надписью «Администрация» и, коротко бросив: «Там вас встретят», — вернулся к машине.

В небольшом скромном вестибюле за пультом, скрытом стеклянной панелью, сидела женщина-оператор. Едва взглянув на Тиббза, она нажала кнопку. Распахнулась дверь в следующие помещения, за которыми его встретил человек в деловом костюме.

— Мистер Тиббз, моя фамилия Даффи. Позвольте проводить вас к мистеру Уошберну. Он вас ждет.

Даффи направился к ближайшей двери, быстро набрал на электронном замке код и двинулся дальше по коридору. Затем ввел Тиббза в приемную. Вирджил полагал, что они идут к шефу службы безопасности предприятия, но обстановка в приемной свидетельствовала о том, что он ошибается. Панели на стенах темного дерева, толстый дорогой ковер на полу — нет, здесь обитает кто-то рангом повыше. За столами сидели три молодые секретарши. При их появлении одна быстро поднялась и легко постучала в угловую дверь. Затем распахнула ее перед ними.

Обстановка в кабинете не разочаровала Вирджила. Среди добротной дорогой мебели неброского дизайна доминировал ореховый письменный стол с небольшим количеством предметов, самым примечательным из которых являлась фотография в рамке. На ней была изображена красивая женщина с тремя детьми. На стенах, также обшитых деревянными панелями, висели картины маслом — горные пейзажи.

В кабинете их ждали двое. Один за столом — мужчина среднего возраста, от которого веяло здоровьем. Было совершенно ясно, что он давно и регулярно посещает фитнес-клуб и плавательный бассейн. Красавец блондин походил на какого-то популярного киноактера, фамилию которого Тиббз не мог вспомнить. Пожатие у него было крепкое, как у всякого яппи, твердо следующего к намеченной цели.

— Мистер Тиббз, я Дон Уошберн, а это мистер Лониган.

Второй мужчина поднялся с кожаного дивана и пожал Тиббзу руку. В глаза бросился элегантный спортивный пиджак и начищенные до зеркального блеска туфли.

— Какой кофе вы предпочитаете, мистер Тиббз? — спросил Уошберн.

— Черный, пожалуйста.

Информацию немедленно передали по внутренней связи, и через несколько секунд в кабинет вошла секретарша с подносом, на котором стояли четыре изящные японские чашки с кофе. Поставив перед каждым чашку, она удалилась.

Уошберн произнес:

— Спасибо, что так быстро откликнулись на наше приглашение, мистер Тиббз, Коротко поясню: вы находитесь в исследовательском центре государственного значения. Прошу извинить, но больше о нем я ничего сообщить не могу. Наше производство строго засекречено.

— Не сомневайтесь, никто не узнает от меня ни слова, — пообещал Тиббз, глотнув кофе.

— А разве вам что-либо известно? — В голосе Уошберна прозвучали тревожные нотки.

— Думаю, да.

— Неужели? — Он удивленно вскинул брови.

— Я полагаю, вы занимаетесь разработкой нового вида топлива. Скорее всего неуглеводородного.

В кабинете воцарилась напряженная тишина, которую вскоре нарушил Лониган:

— Мистер Тиббз, извините мое любопытство, но нас очень заинтересовало, как вы это определили.

— Ну хотя бы по толщине ковра, — ответил Вирджил, продолжая потягивать мелкими глотками кофе.

— По-моему, не стоит ходить вокруг да около, — едва сдерживаясь, произнес Уошберн. — Наша служба безопасности где-то прокололась, и мне очень важно знать где. Кстати, ковер постелили по моей инициативе, и, если он чем-нибудь нас выдал, пожалуйста, скажите.

Вирджил поставил чашку на столик.

— Вы прислали за мной новый автомобиль, который, несомненно, хорошо обслуживается. Однако при подъеме двигатель вдруг загудел, причем заметно. Его температура, судя по показаниям на приборной доске, не превышала нормы. Значит, либо был неправильно отрегулирован момент зажигания, либо в бак залит бензин низкого качества. Когда мы прибыли на место, я увидел на крыше вентиляционные трубы и понял, что вы работаете с двигателями внутреннего сгорания, испытываете новое топливо.

— А что с ковром?

— Он помог мне вынести окончательное суждение. В совсем новом автомобиле, за которым хорошо следят, вряд ли возникнут проблемы с регулировкой момента зажигания. Значит, второе. Вы пытаетесь сэкономить на бензине, покупаете дешевый. Такое иногда бывает, когда проект, которым занимается компания, капиталоемкий и приходится экономить на всем.

Уошберн кивнул:

— Да, вы правы.

— Но когда я увидел этот ковер, стало ясно, что дело тут не в экономии. Значит, остается одно — вы на своих автомобилях испытываете разработанное новое топливо.

Уошберн быстро что-то записывал в блокнот.

— Надо немедленно скрыть вентиляционные трубы. И прекратить возить посетителей на наших испытательных автомобилях. Что-то еще?

— Нет, это все, — ответил Тиббз. — А теперь, может, вы объясните, для чего я вам нужен?

Даффи и Лониган представились. Они были федеральными агентами бюро по борьбе с наркотиками.

Дальше беседу продолжил Лониган:

— Мистер Тиббз, в нашем ведомстве есть досье на всех заметных сотрудников полиции в стране. И когда нам недавно потребовался человек, свободно владеющий сербскохорватским языком, мы без труда его нашли. Это был заместитель шефа полиции Кливленда. Вы помните встречу с неким Готшальком?

Вирджил задумался.

— Да, инженер-ракетчик.

Лониган кивнул.

— Полиция Уэллса задержала его для допроса в связи с убийством, которое вы там расследовали.

Тиббз поморщился. Ему не очень хотелось об этом вспоминать.

— Так вот, вы тогда произвели на него большое впечатление, которым он поделился с сотрудниками службы безопасности на мысе Кеннеди. Вот таким способом вы попали в наше досье.

— Хорошо. — Вирджил вздохнул. — Так в чем же все-таки дело?

Лониган улыбнулся.

— Да, давайте перейдем к делу. Нам нужна ваша помощь в расследовании очень сложного преступления.

— Если шеф Магауан не возражает, то и я тоже. — Он пожал плечами. — Но у меня нет особых способностей. Иностранными языками я не владею, в химии тоже разбираюсь слабо. До сих пор мне приходилось заниматься исключительно убийствами. В этом деле я более или менее специалист. Но у нас есть сведущие в наркотиках люди.

Даффи извлек из кармана сложенный лист, развернул и притворился, будто читает.

— Вот тут сказано, что вы обладатель черного пояса карате. Кто его вам выдал?

— Нисияма.

— Мы хорошо знакомы с мистером Нисиямой. Черный пояс от него получить труднее, чем Моше Даяну водрузить знамя победы над Каиром. Если вы прошли обучение у такого мастера и это длилось не один год, то, уверен, с проблемами, связанными с Востоком, наверняка разберетесь.

— Из японского знаю лишь спортивные термины, — заметил Тиббз. — Да и с самой Японией знаком поверхностно. Только правила поведения, принятые в боевых искусствах.

— Но вы также изучали айкидо под руководством Таканаси.

— Да, лет пять.

— Тоже черный пояс?

— Пока нет.

Дальше снова заговорил Лониган:

— Мистер Тиббз, вероятно, кое-что из того, что я сейчас расскажу, вам известно, но все равно прошу внимательно выслушать. Это необходимо для создания общей картины.

— Конечно.

— Накануне Второй мировой войны японцы, которые тогда были настроены чрезвычайно агрессивно, наводнили соседний Китай опиумом с определенной целью — понизить сопротивляемость нации. Надо заметить, что в Китае проблема наркомании и без того была острой. Еще в тридцать шестом году нанкинское правительство, угрожая смертной казнью, потребовало от наркоманов лечения. Но все равно через два года одну восьмую жителей Нанкина составляли безнадежные наркоманы. И положение ухудшалось. Шестнадцать лет спустя ситуация изменилась. Коммунистам в Китае с помощью репрессий удалось остановить рост наркомании и в значительной степени решить данную проблему. Но остался Гонконг, где активно действует наркомафия. Теперь ее деятельность направлена на Запад, и прежде всего на США. — Он подошел к окну и развернулся, ухватившись сзади за подоконник. — Ни для кого уже не секрет, сколько наших солдат во Вьетнаме подсели на иглу. А марихуану и героин туда поставляет китайская мафия. В докладе адмирала Уильяма Мака, представленном в президентскую комиссию в августе семидесятого, приведены ужасающие цифры. Наркотики приносят мафии фантастические доходы.

— Вы специалист по убийствам, — вставил Даффи. — А это массовое убийство. Понимаете?

— Что от меня требуется? — спросил Тиббз.

Зазвонил телефон на столе Уошберна. Он снял трубку и посмотрел на Тиббза.

— Это вас.

— Вирджил, извини, что отрываю, но дело срочное, — раздался голос Магауана. — Заканчивай там поскорее и приезжай сюда. У нас еще одно убийство, как раз по твоей части.

## Глава 3


Подавленная неутешным горем Юмеко, тихо сидела в кресле, закрыв глаза и пытаясь хотя бы так отгородиться от окружающего мира. Страдать ей было не в новинку, но это несчастье обрушилось как снежная лавина. Ну почему так случилось, что мистер Ван, единственный в мире человек, обративший на нее внимание и проявивший доброту, теперь лежит мертвый?

Погибший от руки убийцы.

Горе было настолько острым, что она была готова сделать харакири, но на это имели право только жены и дочери самураев. К тому же Юмеко знала, что обязана жить хотя бы потому, что, кроме нее, покойного мистера Вана некому оплакать и почтить его память, тем самым обеспечив достойнейшему человеку блаженство в ином мире. А после этого она мечтала присоединиться к нему. Все равно впереди ее не ожидает ничего хорошего.

У ее кресла на корточки присел полицейский, который явился на вызов, после того как она обнаружила убитого мистера Вана.

— Я вам очень сочувствую, мисс Ван, — сказал он.

Юмеко вздрогнула. «Какая мисс Ван? Ах да, этот добрый полицейский думает, что я его дочка». Она открыла глаза.

— Сейчас вашего отца нельзя трогать. Давайте немного подождем: скоро приедет знающий человек и все сделает как надо.

— Спасибо, — еле слышно произнесла Юмеко.

Сколько прошло времени, она не представляла, но, услышав, как открылась входная дверь, привычно напряглась. А затем вспомнила, что бежать докладывать мистеру Вану о визитере не нужно, потому что нет уже на земле этого замечательного человека.

Вирджил Тиббз спокойно выслушивал в прихожей доклад полицейского Барри Ротберга.

— Девушка позвонила час назад. Видимо, в доме жили только двое, она с отцом. Девушка в гостиной. Потрясена настолько, что не может разговаривать.

— Больше никто ничего не видел?

Ротберг покачал головой:

— Нет. Шеф Магауан строго приказал ничего до вашего приезда не трогать. Мы исполнили это в точности.

Вирджил кивнул:

— Хорошо.

Он вошел в комнату в задней части дома. Вначале неторопливо оглядел музейные шкафы, заполненные красивыми статуэтками, вероятно, редкими и дорогими, внимательно осмотрел плотно задвинутые шторы, почти совсем не пропускающие дневной свет. Не ускользнул от его внимания и дорогой красный ковер на полу, который он тщательно проверил: может ли ворс держать следы. Убедившись, что не может, Вирджил Тиббз повернулся к мертвому мистеру Вану, лежащему среди своих сокровищ в весьма странной позе: на спине, вытянув руки вдоль тела. Казалось, он принял эту позу добровольно.

И вообще отсутствовали какие-либо очевидные признаки, что над ним было совершено насилие. Спокойное, почти безмятежное лицо, раскрытые глаза, обращенные вдаль. Лежал он примерно под углом в тридцать градусов к стене, недалеко от небольшого стола, стоящего в центре комнаты. Стол был покрыт толстой бархатной скатертью. Установленный на потолке светильник направлял узкий луч прямо в его середину. Два шкафа с нефритовыми статуэтками были открыты, но опять же без следов взлома. Со стеклянных полок кто-то снял четыре статуэтки. Они были тут же, лежали на полу, полукругом, по две с каждой стороны головы их почившего владельца. Со своего места в шкафу сняли еще одно изделие из нефрита — нечто похожее на кинжал. Он торчал, глубоко всаженный в грудь мистера Вана с левой стороны. Это был Я-Чан, символ власти в средневековом Китае, который совсем недавно стал экспонатом коллекции мистера Вана. Но Вирджил Тиббз пока этого не знал.

Он долго стоял, задумчиво поглаживая подбородок, затем опустился на колени рядом с убитым и внимательно осмотрел его. Сзади подошел его помощник, Флойд Сандерсон, но стоял тихо, зная, что отвлекать сейчас шефа нельзя.

— Что сказал доктор? — спросил Тиббз.

— Почти ничего. Констатировал смерть, примерно четыре или пять часов назад.

Тиббз поднял безжизненную руку мертвого старика и слегка согнул. Потом спросил, не поднимая головы:

— Кондиционер здесь был включен?

— Не знаю, — ответил Сандерсон. — Надо спросить у девушки. Думаю, что нет. Когда мы вошли, все предметы были теплые.

Тиббз кивнул:

— Ты прав. Тут не очень прохладно.

Он продолжил осмотр трупа, не прикасаясь к лежащим у его головы нефритовым статуэткам.

— Что фотографии?

— Сняты на черно-белую пленку и цветную. Уже печатают.

— Хорошо. — Он повернулся к Сандерсону. — Как ты думаешь, эти статуэтки у головы выбрали случайно или в этом есть какой-то смысл?

Помощник пожал плечами:

— Не представляю. Я такого никогда не встречал раньше.

— Я тоже. Разве что во втором акте «Тоски». А что, если статуэток было больше и несколько унесли?

— Какие?

Тиббз встал.

— Надо подумать.

В комнату вошел эксперт по отпечаткам пальцев.

— Да, работы вам тут много, — проговорил Вирджил, обводя взглядом шкафы.

— Вы хотите, чтобы я обработал все эти предметы? — спросил эксперт, ставя на стол свой саквояж.

— Пожалуй, нет. Пока займитесь только теми, что в открытых шкафах. Остальные, если понадобится, можно будет посмотреть позднее.

— Хорошо.

Эксперт стал готовиться к работе. Открыл саквояж и выложил щеточки из верблюжьей шерсти, баночки с черным порошком и рулончики полиэтиленовой пленки.

Вирджил обратился к Сандерсону:

— Где девушка?

— В гостиной. Сидит, ни с кем не хочет разговаривать.

Вирджил кивнул.

— Ладно, пойду к ней. А ты оставайся тут, следи, чтобы все было в порядке.

По пути он остановился в столовой, со вкусом обставленной мебелью, которая, на его непросвещенный взгляд, казалась восточной. Чего стоили только одни эти стулья из тикового дерева! Дивная работа. Вирджил не удержался и погладил спинку одного стула. Да, покойный мистер Ван знал толк в красивых вещах и умел их ценить.

Шторы на окнах были только слегка раздвинуты. Значит, мистер Ван предпочитал жить, отгородившись от соседей. Кажется, он был единственным китайцем в этом районе Пасадены. Не исключено, что особого дружелюбия они к нему не проявляли. Вирджил полюбовался экзотическими рыбками, плавающими в аквариуме у окна, воображая, в какой утонченной атмосфере здесь вкушали пищу, какие вели интересные умные беседы. Как жаль, что уже никогда не удастся отужинать с мистером Ваном. Вот это было бы событие.

Посокрушавшись, он неслышно вошел в гостиную. Девушка сразу подняла голову. В глазах застыли боль и страдание. Внимательно присмотревшись к ней, Вирджил понял, что она не является дочерью покойного. Он опустился в кресло и негромко произнес:

— Мне искренне жаль беспокоить вас в такой момент, но это необходимо.

Девушка молчала. Вирджил подождал несколько секунд и сказал:

— Пожалуйста, назовите себя.

Она повернула к нему голову, отбросив с лица волосы.

— Меня зовут Юмеко Нагасима.

— То есть вы японка.

— У вас есть глаза, и вы что, ими не видите, кто я такая? — Ему показалось, что она будто разозлилась.

— Нет, не вижу, — ответил он, не понимая причины ее недовольства. — А кто вы такая?

— Я айноко.

Тиббз понятия не имел, что это значит, но пока уточнять не стал.

— Но родились вы в Японии?

— Да.

— Давно?

— Мне двадцать шесть лет.

— Вы замужем?

— Нет.

— Могу я вас звать Юмеко?

— Как пожелаете.

— Где вы обучились английскому, Юмеко?

— В школе, в Японии.

— Надо же, как хорошо у вас там учат. Вы говорите почти без акцента. А я по-японски знаю всего несколько слов.

— А зачем это вам вообще?

— Мой сэнсэй по карате рекомендует. Говорит, что мне следует изучать японский.

— Вы каратист?

Это было то, чего он добивался. Хоть какая-то инициатива от нее в разговоре.

— Сёдан десу, — объявил он, сразу израсходовав значительную часть своего словарного запаса японского языка.

— У вас черный пояс? — удивилась она.

— Да.

— И аттестовали вас в Японии?

— Совершенно верно.

Она рассматривала его несколько секунд, затем то ли спросила, то ли констатировала факт:

— Вы полицейский.

— Да, Юмеко, я полицейский. — Он пожал плечами, словно признаваясь в чем-то не очень приличном. — А теперь объясните, что такое айноко.

Она опустила голову.

— Это можно перевести как «дитя любви». Мои мать и отец женаты не были. Он американец, военный. — Она встретилась с ним взглядом. — Но мама не захотела мне сообщить ни его имя, ни фамилию. Я знаю только, что отец был чернокожий… как вы.

Больше Вирджилу Тиббзу ничего объяснять было не надо. Он внимательно ее разглядел. Восточные глаза, лицо, только нос слегка приплюснутый, негритянский, и, конечно, кожа. «Боже, как этой девочке тяжело живется! Вот я негр, и белые меня презирают, особенно на Юге, но среди соплеменников я брат, такой же, как они. А эту девушку отвергли и японцы, и негры. Она не японка, но негритянкой тоже ее назвать нельзя. Таким место на Ямайке, в Бразилии, возможно, на Гавайях. Там, наверное, на ее происхождение никто не обратит внимания. Но здесь, а особенно в Японии, где так сильны традиции…»

— Моя мать была красивой женщиной, — вдруг сказала Юмеко.

Тиббз обрадовался. Он не рассчитывал, что она станет с ним откровенничать.

— У нее был муж, двое сыновей. А потом началась война. Муж погиб. А вскоре к нам пришли американцы. В общем, сами понимаете, чем мама стала зарабатывать на жизнь. А как прокормишь детей? Мой отец ничего обо мне не знает. Он уехал еще до моего рождения.

— Ваша мать сейчас живет в Японии?

Юмеко печально покачала головой. Вирджил решил сменить тему.

— Мистер Ван вас… опекал?

Она кивнула.

— Он вернул мне жизнь. Помог понять, что я тоже человек и имею право на счастье.

— Это он привез вас сюда?

— Да. В Японии я работала при нем переводчицей. Претенденток было много, но он выбрал меня. А когда узнал про мою жизнь, предложил поехать с ним, стать в его доме экономкой. Причем никаких условий не ставил. Те месяцы, что я у него прожила, были настоящим счастьем. — Юмеко не выдержала и тихо заплакала.

Вирджил терпеливо ждал, пока она успокоится, и протянул ей чистый носовой платок. Она взяла его и вытерла глаза. Не часто в практике Тиббза женщины в сходных обстоятельствах принимали от него такую любезность.

— У вас здесь есть приятели или знакомые? — спросил он.

— Откуда?

— Может, вам пригласить сюда кого-нибудь в помощь? Я это могу организовать.

— Спасибо, не надо. Я вполне способна позаботиться о себе сама.

— Но я настоятельно прошу вас пока дом не покидать. Вероятно, мне понадобится ваша помощь. — Тиббз замолчал, ожидая ответа, но Юмеко лишь покачала головой. И он продолжил: — Позвольте мне задать вам несколько вопросов?

Она кивнула.

— Мистер Ван был богатым человеком?

— Не знаю.

— Он занимался каким-нибудь бизнесом?

— Да, мистер Ван продавал антикварные изделия из нефрита.

Тиббз задумался.

— То есть статуэтки в шкафах не его коллекция, а приготовлены на продажу?

Юмеко, немного успокоившись, попыталась выпрямиться в кресле.

— Мистер Ван продавал нефрит, у него имелась своя клиентура, но в шкафах не все для продажи. Некоторыми экспонатами он очень дорожил и никогда бы их не продал. Иногда люди приходили, просто чтобы посмотреть его коллекцию. Он позволял это только хорошо знакомым.

— Я полагаю, мистер Ван являлся знатоком нефрита.

— Да, несомненно. Он вообще был мудрым человеком. И очень честным. Никогда не продавал подделок, даже если сам ошибся и купил это как подлинник. Недавно клиенту очень понравилась одна вещь. Мистер Ван сказал, что это подделка, а он продает только подлинники. Но тот все равно хотел ее купить. Тогда мистер Ван ему эту вещь просто подарил. А этот клиент был богатый.

— Когда это произошло, Юмеко?

— Вчера.

Тиббз достал блокнот.

— Вы запомнили фамилию клиента?

— Да, это был мистер Дональд Уошберн.

## Глава 4


Дон Уошберн сам открыл входную дверь своего роскошного особняка, чтобы впустить Вирджила Тиббза. Даже если этот неожиданный визит его раздражал, он все равно был с гостем вежлив ровно настолько, насколько требовали приличия. Они прошли через обширную, дорого обставленную гостиную к закрытой веранде в задней части дома. Там Уошберн жестом показал Вирджилу на кресло и направился к небольшому бару.

— Что будете пить?

— У вас есть «Хииринг»? — Тиббз любил этот знаменитый датский вишневый ликер.

— Конечно. Вам со льдом?

— Да.

Уошберн кивнул. Разлил ликер в два изысканных бокала, добавил льда. Один подал гостю и опустился в кресло напротив.

— Чем могу быть вам полезен?

Вирджил пригубил напиток.

— Мистер Уошберн, вы хорошо знали Вана Фусэна?

Хозяин дома удивленно вскинул брови.

— Не понимаю, почему вы задали этот вопрос в прошедшем времени?

— Мистер Ван умер. Сегодня днем.

— Естественной смертью?

— Нет, сэр, его убили.

— Боже!

Вирджил посидел молча, прикладываясь к бокалу с великолепным ликером, давая время белокурому красавцу прийти в себя от этой сокрушительной новости. Наконец Дон Уошберн спросил:

— Как это случилось?

— Пока неизвестно. Сопротивления, видимо, он не оказывал. Найден лежащим на полу в комнате, где хранилась его коллекция нефрита. Насколько мне известно, вы были в числе его последних визитеров. — Тиббз слабо улыбнулся. — В моем вопросе нет никакого скрытого смысла.

Уошберн кивнул:

— Да, я виделся с ним вчера. Мы были хорошо знакомы. Кстати, это ответ на первый ваш вопрос в начале разговора.

— Вы коллекционируете изделия из нефрита?

— Да, мистер Тиббз, я коллекционер, но не продвинутый. Только начал изучать эту сложную и невероятно интересную область искусства. Она стоит в мире особняком.

— Но сам мистер Ван был в данной области крупным специалистом?

— Да. К тому же честный, добросовестный человек, каких мало.

— Вы являлись его клиентом?

— Я купил у мистера Вана примерно семьдесят процентов моей коллекции. Она не очень обширная, и я начал ее собирать, следуя его советам.

— А где вы приобрели остальные тридцать процентов?

— В разных местах. Кое-что в антикварном магазине «Гампс» в Сан-Франциско, одну или две вещи в Тайбее. На Тайване можно найти чэнь-юй — так называют там настоящий нефрит, — только надо знать, где искать. Именно настоящий, а не хлам для туристов.

— А что, есть подделки?

Уошберн махнул рукой.

— Множество. И его часто выдают за подлинный. Даже придумали название «новый нефрит». Например, изделия из так называемого мягкого нефрита чоу. Он не настоящий.

— Я думаю, что вы приуменьшаете свои знания, — заметил Тиббз.

— Кое в чем я, конечно, разбираюсь, но по сравнению с такими знатоками, как мистер Ван или Го Кэнтун, просто дилетант.

Тиббз помолчал.

— Сегодня я имел удовольствие познакомиться с вами при иных обстоятельствах. Но теперь расследование убийства мистера Вана помешает мне помогать вам в делах с наркотиками. И я приехал кое о чем вас расспросить.

— Я не возражаю, — произнес Дон Уошберн, поднимаясь, чтобы приготовить еще выпивку. — Может, мне следует пригласить адвоката?

Вирджил допил ликер и поставил бокал на столик.

— Пригласите, если желаете. Но сейчас меня интересует общая информация, не касающаяся вас лично.

Уошберн принес бокалы и снова сел в кресло.

— Хорошо. Я вас слушаю.

— Как называется компания, которую вы возглавляете?

— «Уошберн и партнеры». Производство у нас секретное, поэтому название выбрано туманное.

— Какое отношение это имеет к бюро по борьбе с наркотиками?

Уошберн задумался.

— Информация эта, конечно, конфиденциальная, но я вам отвечу. Мы выполняем заказы этой организации.

— А почему Даффи и Лониган решили встретиться со мной именно в вашем офисе?

— Потому что у меня с ними отношения не только служебные. Они мне очень помогли в одном важном деле.

— Сколько у вас детей, мистер Уошберн? Четверо?

Хозяин дома удивленно посмотрел на него.

— Откуда вы знаете?

Вирджил улыбнулся.

— Я увидел в вашем кабинете семейную фотографию — жена и трое детей, но почему-то решил, что у вас есть еще один сын — тинейджер.

— Вы угадали, мистер Тиббз, у меня действительно есть семнадцатилетний сын, Робин. Славный мальчик, рос нормально. Правда, у него была врожденная патология стопы, но ее благополучно исправили. И вот представляете, мистер Тиббз, когда Робину было пятнадцать лет, один мерзавец уговорил его попробовать белого порошочка.

— Героин?

— Да. — Уошберн мрачно кивнул. — Ну а потом покатилось. Я заподозрил неладное в начале лета, когда сын почему-то начал избегать бассейна. То плавал — не вытянешь, едва мог дождаться начала сезона, а тут… Короче, выяснилось, что он боится показать нам свои руки. Я сразу повел его к нашему доктору. Вскоре с этими наркодельцами разобрались Даффи и Лониган.

— Я вам искренне сочувствую, — сказал Вирджил. — А где сейчас ваш сын?

— В Кентукки.

— В клинике Лексингтона?

— Да.

Тиббз встал.

— Не смею больше отнимать у вас время. Большое спасибо. Только еще вопрос. Может, вы назовете мне кого-нибудь из друзей мистера Вана, с которыми он был связан профессионально?

Уошберн задумался.

— Есть один, его зовут Джонни Ву. Живет в китайском квартале. Я с ним незнаком, но знаю, что он тоже торгует нефритом. Его личные качества мне неизвестны.

— А девушка?

Уошберн покачал головой.

— Она для меня загадка. Достаточно образованна и воспитанна. Что ее связывало с Ваном, непонятно. Но он был не из тех, кто облагодетельствует какую-нибудь несчастную девушку, а потом затащит к себе в постель. Да и староват был мистер Ван для подобного.

Вирджил еще раз поблагодарил Дона Уошберна и покинул его дом.

Затем, сидя в машине, посмотрел на часы. Очень хотелось поехать домой. День был ужасно длинный. С утра его измотали в суде, потом встреча с федералами, после вызов на убийство антиквара Вана. Но жизнь в китайском квартале Лос-Анджелеса сейчас только пробуждается и время для встречи с Джонни Ву самое подходящее.

Он выехал на скоростную автостраду и принялся размышлять о лежавшем на ковре старике со старинным нефритовым кинжалом в груди. А справа и слева от его головы кто-то положил по две нефритовые статуэтки. То есть всего их пять. Это непременно должно что-то означать.

Погрузившись в мысли, Тиббз едва не пропустил поворот к Северному Бродвею. Через три минуты он выехал на автостоянку напротив богато украшенного входа в новый китайский квартал. Вышел из автомобиля, запер дверцу и протянул руку за талоном, но молодой служащий, мексиканец, покачал головой. Как он распознал в нем полицейского, было загадкой, но Тиббз на ней зацикливаться не стал.

Он пересек улицу, прошел мимо статуи Сунь Ятсена и углубился в лабиринт ресторанчиков, сувенирных лавок и антикварных магазинов, где продавалось все — от откровенного ширпотреба до подлинных произведений искусства. Вирджил заглянул в первый попавшийся магазин и обратился к стоявшей за прилавком невысокой китаянке:

— Где я могу увидеть Джонни Ву?

— Он вас ожидает?

Тиббз покачал головой.

— Я полицейский. Приехал поговорить.

— Скорее всего он в ресторане «Генерал Ли».

— Большое спасибо.

Он зашагал по улице и остановился у двери одного из самых популярных ресторанов в квартале. Тут его встретила стройная красавица китаянка в зеленом облегающем платье.

— Добрый вечер, сэр. Ужин на одного?

Вирджил улыбнулся. Он сделал бы это в любом случае.

— Я ищу мистера Джонни Ву. Он здесь?

Девушка вгляделась в него и произнесла:

— Сейчас выясню, сэр.

— Спасибо. Пожалуйста, передайте мистеру Ву, что с ним хочет поговорить Вирджил Тиббз.

Чтобы скоротать время, он принялся разглядывать бар и с удивлением констатировал, что здесь все то же самое, что и в десятке тысяч других. То, что ресторан китайский, значения не имело. Выпивку тут подавали ту же самую.

Вернувшаяся вскоре девушка произнесла с поклоном:

— Прошу вас пройти со мной, мистер Тиббз, — и повела его вверх по лестнице на второй этаж, где находился обеденный зал.

Никогда прежде Вирджил здесь не бывал, и теперь видел, что это заведение нового типа. В его представлении китайский ресторан всегда был местом, куда люди европейской внешности заходили поесть китайского рагу с грибами и острым соусом и, может, немного вдохнуть экзотической атмосферы Востока. Там было все просто, и привлекали людей такие заведения прежде всего своей дешевизной. Ресторан «Генерал Ли» являлся дорогим и фешенебельным. Зал был почти заполнен. В основном за столиками сидели люди с азиатской или восточной внешностью. Тиббз заметил даже несколько негров. Да, времена меняются. Новому поколению живется легче.

Девушка двигалась с удивительной грацией. Она подвела его к нише, где за столиком, накрытом на четверых, сидел мужчина, и с поклоном удалилась. Джонни Ву приветливо улыбнулся.

— Садитесь, мистер Тиббз. У вас вид человека, которому необходимо выпить.

Джонни Ву являл собой полную противоположность мистеру Вану. Среднего возраста, среднего роста, чуть полноватый, но подвижный. Внешность китайская, но во всем остальном — типичный американец. Он встал пожать руку Тиббзу, затем сел и подал знак официанту.

Джонни Ву посмотрел на Вирджила.

— Чем вас угостить?

— А что у вас есть?

— У нас есть все.

Вирджил улыбнулся.

— Тогда на ваше усмотрение.

Официанту, видимо, ничего объяснять было не надо. Он молча удалился. А Джонни, усадив Тиббза, сразу перешел к делу:

— Я полагаю, вы пришли ко мне по поводу смерти Вана Фусэна. У меня нет сомнений, что, когда этим занялся такой талантливый сыщик, преступление будет раскрыто.

— Так вы уже знаете? — притворно удивился Вирджил.

— Естественно. Ван был заметным человеком, и о его гибели сообщили в новостях по радио. Прошел даже сюжет по телевидению.

Тиббз кивнул:

— Вы правы, я пришел в связи с его гибелью. И рассчитываю на вашу помощь. Пожалуйста, расскажите о нем. Особенно меня интересуют его враги, если они имелись. Вероятно, мистера Вана убил кто-то из них.

Джонни Ву задумался.

— Не знаю. — Он подождал, пока официант подаст выпивку Вирджилу, затем продолжил: — Однажды в разговоре он упомянул о трудностях, но уточнять не стал. Ван был скрытным.

— Вы не считаете, что к этому могла быть причастна его гостья?

— Юмеко? Сомневаюсь. Она много пережила у себя на родине из-за своего происхождения и Вана просто боготворила. Он ее действительно облагодетельствовал.

— Мистер Ву, я слышал, что вы тоже торгуете нефритом.

— К чему формальности, зовите меня просто Джонни. Да, я торгую нефритом, но сейчас товара поступает очень мало. А хлам, который поставляет сюда председатель Мао, мне даром не нужен. Изредка кое-что появляется, но на этом прибыльный бизнес не построишь. О торговле нефритом сейчас можно говорить с большой натяжкой. Так, выполняю время от времени небольшие заказы.

Тиббз пригубил из своего бокала. Что там, он не понял, но вкус и аромат были превосходные.

— А как шли дела у мистера Вана?

Джонни Ву пожал плечами.

— Получше, чем у кого-либо здесь. Он имел надежных поставщиков. Только подлинники, никаких имитаций. Даже из Пекина иногда ему приходили настоящие вещи эпохи династии Цинь. — Он посмотрел на Вирджила. — Вы знакомы с историей Китая?

— К сожалению, нет, — признался тот.

— Так почитайте. Такому культурному человеку, как вы, это просто необходимо. Есть несколько хороших книг о нефрите. Об этом надо знать, если собираетесь распутать убийство Вана Фусэна.

— Вы полагаете, оно связано с нефритом?

— Несомненно. Ведь его закололи нефритовым кинжалом, к тому же не простым.

Тиббз помолчал, смакуя удивительный коктейль, которым его угостили.

— Наверное, вы правы. Но есть одно обстоятельство. Я почти уверен, что кинжал вонзили в грудь мистера Вана уже после того, как он умер.

## Глава 5


Хорошо выспавшись ночью, Вирджил Тиббз почувствовал себя готовым к восприятию мировых проблем вообще и связанных с гибелью Вана Фусэна — в частности. Отчего люди не научатся наконец вести себя подобающим образом? Кажется, они придумывают и принимают законы лишь затем, чтобы их постоянно нарушать. Иногда это превышение скорости автомобиля на несколько миль в час, но, к сожалению, нередки случаи, когда хладнокровно убивают человека, если он чем-то мешает.

Зайдя в свой кабинет, он позвонил шефу Магауану и сообщил, что убийство китайского антиквара сложное и он пока сотрудничать с бюро по борьбе с наркотиками не может. Боб Магауан пообещал все уладить.

Его сосед по кабинету, детектив Боб Накамура, все это время терпеливо ждал, чтобы сообщить новость:

— Звонили из суда. Подсудимого по твоему делу присяжные признали виновным.

— И сколько ему дадут?

— Думаю, лет пять.

— На сей раз на условно-досрочное освобождение этот негодяй не может рассчитывать.

— Разумеется, — согласился Накамура. — Еще звонили из лаборатории насчет отпечатков по делу твоего китайца. Там были только отпечатки его самого и девушки. Она что, действительно японка?

— Не совсем, — ответил Тиббз. — У нее мать японка, а отец негр, американский военный.

— То есть она айноко.

— Вроде того.

Детектив Накамура, в очках, подстриженный «ежиком», ни дать ни взять средний американский буржуа нисеи, как называют родившихся в США японцев, развернулся к нему в кресле.

— Таким везде трудно. Особенно в Японии. Но и негритянская община здесь вряд ли отнесется к ней благосклонно.

Тиббз кивнул:

— Полностью с тобой согласен. Я вчера виделся с этой девушкой, и она произвела на меня приятное впечатление.

— Красивая?

Тиббз усмехнулся:

— На мой вкус, да. Но она была настолько убита горем, что я ее особенно не рассмотрел.

— А кем она ему приходилась? — поинтересовался Накамура. — Сожительницей?

— Понимаешь, Боб, он же был стариком. И потом, как говорят, высоконравственным. Так что непохоже. Вероятно, это глупо, но насчет сожительницы я не верю.

— Тебе нужна моя помощь?

Тиббз встал.

— Да, позвони в морг и уточни насчет причины смерти. Я подозреваю, что каменный кинжал тут ни при чем.

По дороге к дому Вана он думал о том, что в ближайшее время надо обязательно почитать насчет нефрита, потому что его невежество в этом предмете может оказаться препятствием в расследовании преступления. Нужно будет заехать в библиотеку.

Юмеко открыла дверь почти сразу, как он позвонил.

— Доброе утро, мистер Тиббз.

— Доброе утро, мисс Нагасима.

— Зовите меня Юмеко.

Он улыбнулся.

— В таком случае и вы зовите меня Вирджил.

Он последовал за ней в гостиную, где они разговаривали вчера.

— Как вы сегодня себя чувствуете?

— Получше, — ответила она. — Мистер Танака такой добрый. Он разрешил мне пока не приходить в офис. Я проработала у него всего один день.

Они сели в кресла.

— Юмеко, — произнес Вирджил, — моя задача — найти убийцу мистера Вана. Вы хотите, чтобы я раскрыл преступление?

Она удивленно посмотрела на него.

— Конечно.

— Тогда помогайте. Я буду вас спрашивать, а вы постарайтесь отвечать как можно подробнее.

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Начнем с родственников мистер Вана. Они у него есть?

Она покачала головой:

— Здесь никого. Но он упоминал, что его младший брат живет в коммунистическом Китае. Жив ли он, неизвестно.

— Мистер Ван был когда-нибудь женат?

— Не знаю. Но однажды он говорил о своей дочери. Вроде она тоже живет в Китае.

— Все эти нефритовые сокровища принадлежали ему?

— Да.

— Очевидно, они стоят огромных денег.

— Наверное.

— Юмеко, он когда-нибудь в разговоре с вами упоминал о завещании?

— Нет.

— А кто его адвокат?

— Мистер Файнгольд. Кстати, тоже коллекционер нефрита.

— Мистер Ван занимался только нефритом?

Юмеко смутилась.

— Я не понимаю, о чем вы спрашиваете.

— Ну, у него было какое-нибудь иное увлечение? Может, он еще каким-то способом зарабатывал деньги?

Она покачала головой.

— Насколько я знаю, мистер Ван был достаточно богат, и ему вообще не надо было зарабатывать деньги. Он просто любил нефрит.

— Сюда приходило много клиентов?

— Нет. В основном он получал и отправлял заказы по почте. Клиенты выбирали образцы по фотографиям. Они ему доверяли. Особо ценные вещи посылал с курьером.

— Мистер Ван вел учет клиентов?

— Да, конечно. Он поручил это мне, как только я поселилась здесь. — Юмеко задумалась, затем посмотрела на Тиббза. — Вы знаете, одна покупка до сих пор клиенту не отправлена. Это мистер Харви. Когда вчера по телевизору сообщили о смерти мистер Вана, он позвонил вечером и попросил прислать вещь, которую уже оплатил.

— А где живет мистер Харви?

Юмеко раскрыла блокнот.

— В Санта-Мадре.

— Вы не возражаете, если покупку ему доставлю я?

Юмеко оживилась.

— Вы можете это сделать?

— Разумеется. — Он не стал объяснять, что это хороший повод встретиться и поговорить с одним из клиентов Вана.

Девушка встала.

— Пойдемте, я уложу его статуэтку в коробку.

— Я напишу вам расписку, — сказал Тиббз. — И у него обязательно возьму. Мало ли что.

Они направились в комнату в задней части дома, где хранилась коллекция нефрита и где убили Вана. Юмеко шла впереди, и Вирджил невольно сравнивал ее походку с вчерашней китаянкой в ресторане «Генерал Ли». Юмеко была не менее грациозна, но по-иному. Китаянка была чуть выше ростом и стройнее, но у Юмеко был свой шарм. Высокая грудь, округлые бедра. Видимо, сказались гены ее отца. В любом случае смотрелась девушка великолепно.

Юмеко отперла комнату, вошла и включила свет. На ковре, на месте, где раньше лежал убитый мистер Ван, виднелись его контуры, очерченные мелом. Нефритовые статуэтки убрали в шкаф.

Избегая смотреть на ковер с контурами своего благодетеля, девушка открыла нижнюю секцию шкафа и, порывшись там, извлекла небольшую связку ключей.

— Запасной комплект, — объяснила она. — Я не хочу брать те, что были у мистера Вана.

Она отперла стеклянную дверцу одного шкафа в левой части комнаты и осторожно извлекла оттуда бледно-зеленую фигурку китайской красавицы. В руках красавица держала поднос с фруктами. Причем один плод отличался по цвету от остальных. Так мастер использовал фактуру камня, где в одном месте имелся желтовато-красный оттенок. Когда Юмеко поставила фигурку в центр столика, она как будто ожила, освещенная узким лучом расположенного на потолке фонаря.

Тиббз наклонился, чтобы лучше рассмотреть замечательное творение неизвестного мастера, боясь прикоснуться. Невозможно было даже представить, что это вырезано из куска твердого камня. Пусть очень редкого, но камня. И он укрепился в своем намерении прочитать книги о нефрите. Фигурка была несомненно дорогая, но сколько именно она стоила в долларах, определить было невозможно.

Юмеко открыла самое нижнее отделение шкафа, откуда достала несколько коробок, обитых красивой синей материей, и разложила их на полу. Быстро отобрав нужную, она отправила остальные на место. Затем положила коробку на столик и раскрыла. Внутри коробка была обита мягким белым атласом с соответствующими углублениями для фигурки, которая туда идеально вошла. Для маленькой резной подставки там было предусмотрено специальное отделение. На фоне белоснежного атласа нефритовая красавица выглядела еще восхитительнее.

— На каждую статуэтку у вас есть своя коробка? — поинтересовался Тиббз.

— Да, почти на все. — Юмеко закрыла коробку, закрепила крышку шпильками из слоновой кости и посмотрела на Вирджила. — Подождите, я принесу вам адрес мистера Харви.

Тиббз сделал в блокноте запись и вырвал страницу. Когда Юмеко вернулась, он протянул ей листок:

— Это расписка.

— Совсем не обязательно, — сказала она. — Я и так вижу, что вы человек достойный.

Тиббз покачал головой.

— Возьмите расписку. Я и с мистера Харви получу. Вещь очень ценная.

— Вы вернетесь сюда? — спросила она.

Интонации девушки заставили Вирджила внимательно на нее посмотреть. Нет, она просто осведомилась.

— Да, вернусь.

Тиббз взял бумажку с адресом, коробку и зашагал к автомобилю.

Примерно через полчаса он позвонил в дверь одного из самых богатых домов в Санта-Мадре. Ну что ж, посмотрим, что собой представляет клиент Вана.

Мистер Харви оказался тощим дылдой, под два метра ростом. С высокомерной физиономией.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Мистер Харви?

Он начал закрывать дверь, но его взгляд упал на коробку в руках Тиббза.

— Входите! — Это было не приглашение, а скорее приказ.

Вирджил шагнул в холл и сразу понял — хозяин дома человек не бедный. В раскрытую дверь виднелась гостиная, пол которой покрывал роскошный белый ковер, и изысканная мебель.

— Давайте! — Харви взял коробку из рук Тиббза, положил на столик, раскрыл, взглянул на статуэтку и сразу закрыл. — Спасибо. Можете идти.

— Мистер Харви, я хочу поговорить с вами несколько минут, — произнес Тиббз.

— Извините, — резко бросил Харви, — но никакой информации о рынке ценных бумаг я никогда не даю!

— А мне она не требуется.

— И благотворительностью не занимаюсь.

— Это меня тоже не интересует.

— Если вы насчет подписки на какой-нибудь журнал, то можете не беспокоиться.

— А я и не беспокоюсь.

— Тогда в чем же дело?

— Дело в том, мистер Харви, что я полицейский. Собрался с вами поговорить, а мисс Нагасима уговорила меня захватить вашу последнюю покупку у мистера Вана. Теперь вам все понятно?

Харви мрачно посмотрел на Тиббза.

— Позвольте посмотреть ваши документы.

— Пожалуйста. — По давней привычке Вирджил вручил ему свою визитную карточку. — Этого достаточно?

— Но здесь не Пасадена, — недовольно буркнул хозяин дома.

— Я это заметил, сэр, — сухо отозвался Тиббз.

— Ладно. — Харви указал на кресло в холле, сам сел напротив. Он надеялся, что беседа будет недолгой.

— Мистер Харви, — начал Вирджил, — мне поручено расследование гибели мистера Вана. Я полагаю, вы сознаете, что событие это из ряда вон выходящее.

— Да, в новостях сообщили, что его зарезали кинжалом, какой-то старинной реликвией.

Тиббз кивнул:

— Да. Вы хорошо были с ним знакомы, сэр?

— Иногда покупал у него нефритовые статуэтки.

— Вы можете рассказать о нем?

— Меня интересовал товар, который продавал мистер Ван. А сам он — нет. Если мне что-то нравилось из того, что он предлагал, я это покупал. Вот и все.

— Понимаю. Какой у вас бизнес?

— Биржа.

— Брокер? Консультант?

— Профессиональный специалист финансового рынка.

— Так-так. — Тиббз посмотрел на часы. — Я не оторвал вас от работы? Рынок, кажется, закроется через час с четвертью.

Харви бросил на него острый взгляд.

— Сегодня рынок не очень активный. Если что-нибудь интересное появится, то мой брокер позвонит.

— Мистер Харви, а какой информацией вы пользуетесь при работе на рынке?

Хозяин дома по-прежнему оставался неприветливым.

— Никакой. Я просто использую в своих интересах дилетантизм многочисленных мелких игроков, которые не совсем понимают, что делают. Предположим, речь идет о середине семидесятого года. Они покупали акции «Оксидентал петролеум», когда бумаги шли около сорока, а затем продали в отчаянии, когда акции упали до пятнадцати, и потеряли тысячи долларов. Куда пошли эти деньги? В основном — профессиональным игрокам. Те продавали акции, играя на понижение. Я один из них. Пока на бирже будут играть неопытные новички в надежде быстро заработать, вложив всего чуть-чуть, я буду неплохо на этом иметь.

— Впечатляет, мистер Харви.

— Вероятно, но я не понимаю, как это поможет вам в расследовании.

Вирджил сделал запись в блокноте и посмотрел на Харви.

— Когда вы в последний раз виделись с мистером Ваном?

— Неделю назад.

— Наверняка во второй половине дня.

— Если вы знаете, зачем спрашиваете?

Тиббз пожал плечами.

— Я просто допустил, сэр, что до полудня, пока работает биржа, вы заняты.

Харви кивнул:

— Да, это действительно происходило во второй половине дня. Я вспомнил: шесть дней назад.

— И тогда вы купили эту статуэтку, которую я вам доставил?

— Да.

— Я полагаю, сэр, что, учитывая ценность нефрита и обширный выбор, вы пробыли у мистера Вана довольно долго.

— Нет, — возразил Харви, — я привык принимать решения быстро. Это один из основных принципов, гарантирующих успех на бирже.

— Но эту статуэтку вы уже видели прежде?

— Если бы я ее видел прежде, то тогда же и купил бы. У вас есть еще вопросы?

— Только один, мистер Харви. Вернее, просьба. Пожалуйста, покажите мне вашу коллекцию нефрита.

— Это тоже необходимо для расследования?

— Иначе я бы вас не просил.

Харви встал.

— Ладно, пойдемте.

Он повел Тиббза через весь дом в небольшой кабинет с электронным замком на входе. Одну стену здесь занимали полки с книгами по финансам, а у другой стоял небольшой застекленный шкафчик, где хранились нефритовые статуэтки. Располагались они в геометрическом порядке, единообразно, на равных расстояниях друг от друга. Совсем не так, как у мистера Вана. Видимо, расстановка экспонатов в коллекции в известной степени отражает характер владельца.

Для осмотра Вирджилу хватило трех минут. Затем он обратился к Харви:

— Благодарю вас. А теперь я хотел бы получить от вас расписку на доставленную покупку. Это необходимо.

Харви черкнул расписку на листке бумаги, протянул ее Тиббзу и быстро проводил его к входной двери. Он не успел ее закрыть, как в холле зазвонил телефон.

По пути в Пасадену Вирджил подробно прокрутил в памяти недавний разговор, а затем стал думать о девушке, которая теперь одна жила в доме мистера Вана. Ничего, времена уже меняются. Скоро и для таких, как она, забрезжит свет в конце туннеля.

Вирджил удивился, застав Юмеко в смятении. Она рассеянно взяла расписку и тревожно посмотрела ему в лицо.

— Как хорошо, что вы приехали.

— Что-то случилось?

Она молча повела его в гостиную и опустилась в то же самое кресло. Тиббз сел в свое.

— Сюда приходили двое, — сообщила она. — Полицейские. Задавали мне вопросы.

Вирджилу это не понравилось. Без его разрешения беседовать со свидетелями по делу, да еще с такими важными, было не положено.

— Они с вами вели себя грубо? — мрачно спросил он.

Юмеко медленно покачала головой:

— Нет. Они были вежливые. Но очень настойчивые. Сказали, что придут еще. Не понимаю, чего им было нужно.

— Они себя назвали?

— Мистер Лониган и мистер Даффи, — прочитала по бумажке Юмеко.

## Глава 6


Аарон Файнгольд выпрямился в кресле и, пошевелив вытянутыми под столом длинными ногами, уставился на Тиббза. Узкое смуглое лицо, обрамленное копной черных курчавых волос, глубоко посаженные, будто сонные глаза. Но на самом деле этот человек всегда был настороже. Подобную колоритную внешность мог дополнить лишь нос необычной формы. Именно таким Аарон Файнгольд и обладал. Великолепный экземпляр преуспевающего адвоката-семита.

— Я вас слушаю, — произнес он.

За годы службы в полиции Вирджилу Тиббзу доводилось беседовать с разными людьми. Разумеется, и с адвокатами тоже. Поэтому он невозмутимо протянул Файнгольду свою карточку.

— Мне поручено расследование гибели Вана Фусэна, и я пришел к вам задать несколько вопросов, поскольку вы были его адвокатом. Рассчитываю на помощь.

— Конечно, конечно, садитесь пожалуйста, — проговорил Файнгольд. — Но, надеюсь вы понимаете мое положение. Адвокат в таких случаях в чем-то может помочь, а в чем-то не может.

— Думаю, когда речь идет о выявлении личности одного или нескольких преступников, причастных к гибели вашего клиента, выражение «не может» вряд ли уместно.

Файнгольд принял удар, даже не поморщившись.

— Хорошо, — спокойно промолвил он, — что вы хотите знать?

— Имел ли мистер Ван связь с кем-то из своих родственников?

Адвокат покачал головой.

— Все известные мне родственники покойного жили, а возможно, и живут, за «бамбуковым занавесом», и связи с ними он не имел.

— Судя по всему, мистер Ван был состоятельным человеком.

— Пожалуй, да. По крайней мере его коллекция нефрита представляет большую ценность.

— Он оставил завещание?

— Да. Причем обновил совсем недавно.

Тиббз кивнул.

— Не сомневаюсь, мистер Файнгольд, что вы понимаете, каким мощным мотивом для убийства является наследство.

— Естественно.

— Вероятно, состояние мистера Вана подвигло кого-то ускорить его уход из жизни?

Адвокат пошевелился в кресле.

— Это так и не так, мистер Тиббз. Получается, что под подозрение попадает любой, кому уход из жизни мистера Вана был, по вашему мнению, на пользу.

Детектив усмехнулся.

— Мистер Файнгольд, мы сейчас с вами не в суде, и тут нет присяжных. Давайте без пикировки. Меня интересует, кто убил вашего клиента и почему.

— Хорошо, давайте исходить из этой предпосылки. Что дальше?

— Мой следующий вопрос будет для вас неожиданным: подозревался ли когда-либо мистер Ван в распространении наркотиков?

Адвокат чуть не подпрыгнул в кресле.

— Разумеется, нет. Никогда. — Он помолчал. — Я полагаю, вы лишены расовых предрассудков относительно национальных меньшинств. В нашей стране китайцы определенно являются нацменьшинством, и немало людей склонны приписывать им некие, якобы присущие китайцам, классические пороки.

— Не в этом дело, — произнес Тиббз. — Вопрос мой не праздный, а определенным образом обоснованный. Прошу считать данную информацию конфиденциальной.

Файнгольд внимательно посмотрел на него.

— В таком случае позвольте вас спросить — разумеется, тоже конфиденциально, — если бы мистер Ван был сейчас жив и здоров, существовала бы вероятность обвинения его в незаконном распространении наркотиков?

Тиббз кивнул:

— Именно такую возможность я проверяю. Пока, насколько мне известно, к нему никто подобных претензий не предъявлял.

— Тогда позвольте мне заявить, что Фрэнсис Ван был честнейшим и благороднейшим человеком, каких я только встречал в жизни. Невозможно представить, что у него были враги, хотя один, очевидно, нашелся. Он был не только моим клиентом, но и добрым другом. Привил мне любовь к нефриту.

— Вы назвали его Фрэнсис?

— Мистер Тиббз, многие китайцы понимают, что их имена сложно произносить живущим здесь людям, и берут себе английские. Тем, кто занят в торговле, это просто необходимо.

— Если ваши отношения были такими, как вы утверждаете, а я это не подвергаю сомнению, то можно ли мне рассчитывать на вашу безоговорочную помощь?

Файнгольд несколько расслабился.

— Разумеется, но до пределов, какие допускает адвокатская этика. Могу вам сообщить также, что неделю назад Фрэнсис поручил мне представлять интересы мисс Юмеко Нагасима. Вы знакомы с этой молодой дамой?

— Да, имел удовольствие. А что у нее за проблемы?

— Об этом я ничего не знаю.

— Но если мистер Ван поручил вам представлять ее интересы, значит, имелась причина.

— Мистер Тиббз, я не хотел бы встречаться с вами в суде. Победить вас — нелегкая задача. Что касается мисс Нагасима, то я почти ничего о ней не знаю. Сомневаюсь, что у него были с ней интимные отношения, а тем более кровное родство, но он относился к девушке очень тепло.

Вирджил кивнул.

— А теперь еще вопрос, очень важный. Была ли мисс Нагасима упомянута в недавно обновленном завещании мистера Вана?

Аарон Файнгольд молчал. Тишину в кабинете нарушал лишь мерный стук электронных часов на столе. Затем адвокат встрепенулся:

— Я отвечу на ваш вопрос при условии, что вы будете держать данную информацию при себе, пока завещание не будет оглашено.

— Разумеется, но с единственной оговоркой: возможно, в ходе расследования мне придется посвятить в это ограниченный круг сотрудников полиции.

— Принимаю. — Адвокат Файнгольд сосредоточился. — Итак, мистер Ван в своем завещании часть средств пожертвовал на благотворительные цели. Оставшееся состояние он завещал мисс Нагасима. В том числе и коллекцию нефрита. Она об этом пока не знает.

— Спасибо, мистер Файнгольд. Честно говоря, я изумлен, что он сделал ее своей наследницей.

Адвокат встал.

— А уж как изумлен был я, когда Фрэнсис заговорил со мной об этом. И он намекнул, что его решение окончательное и обсуждению не подлежит. Каким-то образом эта девушка заняла важное место в его жизни.


В бюро по борьбе с наркотиками ответили, что Лонигана и Даффи сейчас нет на месте. Вирджил напомнил свой номер телефона и попросил позвонить, когда кто-нибудь из них появится. Затем отправился в городскую библиотеку.

Он являлся ее постоянным читателем, и девушка-консультант хорошо его знала.

— Что возьмете на сей раз, мистер Тиббз? — спросила она. — Каким заказом меня удивите?

Вирджил улыбнулся.

— Что у вас есть по нефриту?

— К сожалению, не так много. Что вас интересует? Сами камни, ювелирные изделия, американские, китайские?

— Китайские.

— А, все понятно. Значит, вы расследуете это убийство. Я читала о нем в газете. — Она встала. — Есть очень хорошая книга о нефрите, не помню фамилию автора. Ее недавно переиздали. Книгу кто-то спрашивал недавно.

Консультант повела Тиббза в зал каталога и быстро нашла нужные сведения.

— Тут в основном специальная литература. Я бы порекомендовала вам взять «Небесный камень» Гампа и монографию Нотта «Китайский нефрит на протяжении столетий».

Через десять минут Тиббз вышел из библиотеки с двумя книгами под мышкой. Одна была довольно тонкая, зато другая — солидный том.

Накамуры в кабинете не было. На столе Тиббза лежала его записка: «Сразу, как придешь, позвони шефу Магауану».

Через несколько секунд в трубке раздался спокойный негромкий голос шефа:

— Зайди ко мне, Вирджил. Тут тебя дожидаются двое джентльменов.

Тиббз знал, кто эти джентльмены, и разозлился. Чего они к нему привязались? Зачем лезут в чужое дело? Но он быстро успокоился, убедив себя, что они, вероятно, хотят ему помочь и уберечь от каких-то неприятностей.

В кабинете шефа Тиббз обменялся с Лониганом и Даффи рукопожатиями.

— Рад вас видеть, — искренне произнес он. — Я вам звонил.

— Мы знаем, — отозвался Даффи. — И ожидали вашего звонка. Наши пути неожиданно пересеклись.

Магауан вежливо кашлянул.

— Джентльмены, думаю, беседа у вас будет долгой. Поэтому прошу продолжить ее в комнате для совещаний. Она сейчас свободна. Потом сообщите мне, о чем вы договорились.

В комнате для совещаний разговор начал Лониган:

— Мистер Тиббз, когда мы пригласили вас для беседы о сотрудничестве, нельзя было предвидеть, что именно в тот день Вана Фусэна убьют, а вы станете расследовать это дело.

— Да, удивительное совпадение, — промолвил Вирджил, вопросительно глядя на него.

— Совпадение, — согласился Лониган, — потому что этот человек уже некоторое время находился у нас в разработке.

— Давайте по-дружески договоримся, — сказал Тиббз. — У вас очень важная работа, но и у меня непростая. И каждому хочется поскорее с ней покончить. Не будем мешать друг другу.

— Мы и не собираемся, — успокоил его Лониган. — Вы переживаете, что мы потревожили эту девушку, мисс Нагасима?

— У вас что-то на нее есть?

— Пока нет, Вирджил, — ответил Даффи.

— А на мистера Вана?

— Тоже.

— Так что же получается, джентльмены? Извольте выложить карты на стол.

— Сейчас все прояснится, Вирджил, — улыбнулся Лониган. — Мы введем вас в курс дела, а потом договоримся о взаимной помощи.

Тиббз расслабился.

— Хорошо. Давайте, выкладывайте.

Лониган поудобнее устроился в кресле.

— В США наркотики попадают, как правило, тремя путями: со Среднего Востока через Францию, из Мексики, а также с Дальнего Востока. Большая часть героина, курсирующего на Восточном побережье США, приходит из Франции. Его вырабатывают в пригородах Марселя. Вначале опиум попадает в Турцию, затем его перевозят в Ливан, где перерабатывают в морфий, а потом уж в Марсель. Героин из Мексики ниже качеством. Его потребляют повсюду в Калифорнии и на Гавайях. Цена примерно четыреста пятьдесят долларов за унцию, и это за разбавленный продукт.

— Это мне известно, — заметил Вирджил.

— Я не сомневаюсь, но решил напомнить сейчас, потому что есть причина. Главные порты, откуда наркотики приходят в нашу страну, расположены в Юго-Восточной Азии. Это Бангкок и Сингапур. Но вначале товар в виде твердых брикетов морфия с торговой маркой «999» перевозят в Гонконг, где перерабатывают в героин. — Лониган внимательно посмотрел на Вирджила. — А теперь по существу. Основные источники поставок изделий из нефрита находятся в Гонконге и Сингапуре. В Бангкоке тоже кое-что имеется, но ниже качеством. Раньше ввоз нефрита в Соединенные Штаты был запрещен, но наш покойный друг, мистер Ван, ухитрялся исправно получать товар. Нам это хорошо известно. И есть определенные свидетельства, что с ним постоянный контакт поддерживали и наркодельцы. Как раз в этот критический период неожиданно с Востока прибывает молодая дама и поселяется в его доме. Непонятно, откуда взялась, и непонятно почему. И по странной случайности после ее появления поставки нефрита возросли.

— Но это косвенные улики, — произнес Тиббз. — Прямых пока нет.

— Да. И я еще укажу на одно обстоятельство, которое позволяет прояснить картину, — продолжил Лониган. — В нашу страну каждый день поступают сотни тонн разных импортных товаров, так что тщательно проверить каждый груз на предмет контрабанды невозможно физически. В этом нам помогают наши заморские информаторы. Так вот, кое-что они передали и насчет мистера Вана. Информация достоверная.

— А теперь скажите, знаете ли вы наркотик тяжелее героина? — спросил Даффи.

— По-моему, такой пока не появился, — ответил Тиббз. — Некоторые считают, что ЛСД тяжелее из-за непредсказуемых последствий. Тут дело в том, что «приход» может наступить неожиданно в любое время, через несколько недель и даже месяцев после последнего приема этого препарата.

— Верно, — согласился Даффи, — но ЛСД не вызывает привыкания. Я говорю сейчас о наркотиках, которые потребляют настоящие наркоманы.

— Список, конечно, возглавляет героин.

Даффи покачал головой.

— Возглавлял, но теперь уже нет. Вы слышали что-нибудь о кетобедмидоне? Другое название — кларадон.

— Нет.

Лониган кивнул.

— Кетобедмидон — синтетический препарат, изготовляется и используется в Европе в весьма ограниченной медицинской практике. Этот мощный анальгетик снимает очень острую боль, когда неизбежен шок.

— Я слышал, еще есть демерол, — заметил Тиббз.

— Да, есть, но кетобедмидон обладает двумя свойствами, которые делают его крайне опасным. Первое: он вызывает невероятно приятную эйфорию, на языке наркоманов — классный кайф. И второе: к нему очень быстро привыкают. Быстрее и сильнее, чем к героину.

— То есть он превосходит героин по всем параметрам?

— Пожалуй, так.

Тиббз вздохнул:

— Адская штуковина.

— И вот эта, как вы ее правильно назвали, адская штуковина недавно появилась у нас. И многие наркоманы за нее ухватятся. Им же все равно.

— Да, я таких видел.

Лониган помолчал, собираясь с мыслями.

— Вирджил, у нас есть сведения, что китайская мафия из Гонконга с помощью нашей местной готовится ввезти в США этот страшный наркотик в больших количествах. Он будет приносить им огромные доходы. Ведь не надо ничего выращивать и несколько раз перерабатывать. Товар компактный, в порошке.

— Неужели все наркоманы сразу откажутся от героина? — усомнился Тиббз.

— Наркомафия может создать условия, при которых им придется отказаться.

— У вас есть сведения, когда этот кетобедмидон начнет приходить?

— Пока нет, — ответил Лониган. — Зато имеется вполне достоверная информация из Гонконга, что первая партия уже в пути и получателем ее должен быть покойный мистер Ван. Или девушка, которую, вероятно, с этой целью к нему внедрили. Теперь вы понимаете, почему она нас так заинтересовала.


Вернувшись к себе в кабинет, Тиббз застал там Боба Накамуру. Коллега печатал очередной отчет.

— Сколько лет с тобой работаю, Вирджил, и ты не перестаешь меня удивлять. Я звонил в морг. Черт возьми, как ты узнал, что каменный кинжал воткнули в грудь Вана Фусэна, когда он уже был мертвый? Флойд Сандерсон мне рассказал, что ты просто постоял над убитым на коленях минуты три, согнул пару раз ему руки, и все.

Тиббз пожал плечами.

— Ты бы тоже это увидел, если бы находился там.

— Ничего бы я не увидел! Лучше объясни, в чем тут хитрость.

— Вначале ты скажи, что тебе в морге сообщили. Отчего он умер?

— Представляешь, пока точно не знают. Так как ты узнал?

— Главным образом потому, как лежал труп. Помогли еще второстепенные детали.

— Какие?

— Ты видел фотографии?

— Еще нет.

— Посмотри. Если после этого у тебя возникнут вопросы, мы поговорим.

— Почему ты не хочешь объяснить сейчас?

— Мне нужно подумать. Извини.

— Что-нибудь случилось?

— Пока ничего, но может случиться. И чтобы это предотвратить, я намерен пригласить даму на ужин.

— Мисс Нагасима?

— Да, если она действительно та, за кого себя выдает. Федералы под нее копают, поэтому надо как следует прощупать девушку.

Накамура кивнул.

— Да поможет ей Бог.

## Глава 7


Ровно в шесть тридцать Вирджил Тиббз подъехал к дому покойного Вана Фусэна, на сей раз в собственном автомобиле. Он был в спортивном пиджаке и слаксах. Ансамбль дополняли светло-синяя рубашка и модный широкий галстук.

Когда Юмеко открыла дверь, детектив невольно залюбовался девушкой. Она была в черном платье простого покроя, подчеркивающем фигуру. Из украшений лишь изящная нефритовая брошка в виде диковинной длиннохвостой птицы. Только сейчас Вирджил понял, что она очень красивая.

— Добрый вечер!

Юмеко улыбнулась:

— Заходите. Спасибо за приглашение.

Он тоже улыбнулся.

— Благодарю, что его приняли.

Вирджил не мог представить, что эта скромная девушка по заданию мафии хладнокровно лишила жизни своего благодетеля, но опыт запрещал ему учитывать в расследовании личную симпатию и неприязнь.

— Давайте сразу пойдем? — простодушно предложила она.

Он кивнул:

— Хорошо.

Направляясь к автомобилю, Вирджил с удовлетворением отметил, что он все же выше ее ростом. Отметил он и то, как она села, естественно и непринужденно, словно это являлось для нее будничным делом.

Устроившись за рулем, он повернулся к ней:

— Хочу доставить вам удовольствие, отвезти в японский ресторан. Надеюсь, вы не возражаете?

— А вы сможете там есть? — спросила она, гипнотизируя его взглядом.

Он пожал плечами.

— Конечно. Я люблю японскую кухню.

Тиббз направил автомобиль к центру города. Ехали молча. Юмеко сосредоточенно смотрела вперед, будто пыталась там что-то разглядеть, а он не переставал размышлять, какую линию поведения с ней выбрать, чтобы не спугнуть.

Ресторан находился в цокольном этаже представительного здания в квартале от полицейского управления. Они спустились по бетонным ступеням ко входу и через минуту оказались в Японии. Не верилось, что где-то там, за окнами, американский город. Здесь, на сравнительно небольшом пространстве, талантливым дизайнерам удалось создать идиллический уголок Востока.

Их встретила менеджер в цветастом розовом кимоно и церемонно проводила к забронированному столику.

— Может, вы желаете ужинать в отдельном кабинете на татами? — Она пытливо посмотрела на гостей.

Вирджил предоставил решить этот вопрос своей спутнице.

— Я думаю, — Юмеко повернулась к нему, — здесь вам будет удобнее.

Менеджер усадила их, а затем быстро заговорила с Юмеко по-японски. Та с радостью ей отвечала. Тиббз терпеливо ждал, наблюдая, как быстро девушка успокоилась, как заблестели ее глаза.

— Какая она милая, — сказала Юмеко, когда менеджер удалилась. — Утешала меня, говорила, чтобы я не смущалась насчет… моего происхождения. Сказала, что у нее у самой муж американец с темной кожей.

Вирджил вежливо кивал. Затем подал ей меню:

— Прошу вас, выбирайте.

Подошла официантка и спросила, что они будут пить, но Юмеко лишь покачала головой. Тиббз тоже отказался.

— Вы не возражаете, если я закажу настоящую японскую еду? — произнесла Юмеко.

— Так ведь за этим я вас сюда и привел!

Она подозвала официантку и сделала свой заказ по-японски. Они некоторое время что-то обсуждали, затем настала очередь Тиббза. Он знал лишь одно японское блюдо — мясо с овощами. Однако вскоре выяснилось, что сведения об этом блюде у него были недостаточно полные. Официантка попросила уточнить, какое именно мясо с овощами он желает. Наконец с помощью Юмеко Тиббз выбрал рис с овощами и куриными грудками.

Официантка ушла и быстро вернулась с электрической печкой, которую поставила на столик. Оказывается, блюда здесь принято готовить при клиентах. Включив печь и загрузив в нее ингредиенты, она принесла две темные лакированные чаши с тонким ароматным бульоном и маленькие тарелочки с японскими пикулями. Для Юмеко она положила только палочки для еды, а Тиббзу еще и обычные приборы.

Юмеко пригубила бульон.

— Благодарю вас. Я давно не пробовала японской еды.

— Я рад, что вам здесь нравится, — отозвался Вирджил.

Официантка занималась приготовлением блюда.

— А вы что будете есть? — спросил Тиббз.

В ответ Юмеко указала на печку.

— Вначале я заказала одно блюдо, а потом решила есть то же, что и вы.

— Почему?

— Таковы правила вежливости. Да и официантке легче.

«Неужели эта милая девушка убийца?» — спрашивал себя Тиббз и пока не находил ответа. Да, он хорошо знал, что зло может принимать любые виды, но…

Официантка тем временем палочками положила им в небольшие чаши первые порции главного блюда. Моментально возникла другая официантка с вареным рисом, затем третья — с тушеными овощами. Четвертая подала чай. Ненавязчивое, мягкое обслуживание не прекращалось ни на минуту. Вирджил даже подумал, что они так стараются, потому что его спутница японка.

Еда была настолько вкусная, что они наслаждались ею молча. Вирджилу нравилось, что Юмеко его не смущается и воспринимает как кавалера. А ведь он полицейский, ведущий расследование убийства, произошедшего в ее доме.

Настало время уходить, и Вирджил размышлял, как поступить дальше. Сводить Юмеко в кино или еще куда-нибудь? Сразу отвезти домой? Но она сама подсказала ему решение.

— Где вы живете?

— Недалеко отсюда, — ответил он.

— Один?

— Да.

Юмеко задумалась.

— Мы сейчас поедем к вам?

Вопрос застал его врасплох.

— Вы этого хотите?

— Да, — произнесла она и направилась к автомобилю.

Во время короткой поездки Тиббз думал, как себя вести дальше. Одно дело пригласить девушку в ресторан, и совсем другое — везти ее к себе в квартиру. Его не пугала перспектива переспать с ней. Он не был моралистом, к тому же Юмеко ему нравилась. Но на данный момент эта девушка являлась подозреваемой и вступать с ней в интимные отношения было недопустимо. Это считалось должностным преступлением.

Что ж, надо действовать по обстоятельствам. Тиббз свернул к двухэтажному дому, вышел из машины и распахнул дверцу. При этом внимательно наблюдал за Юмеко, пытаясь понять ее намерения. Но она была настоящей японкой и ничем себя не выдала. Они вошли в холл, поднялись к его квартире на втором этаже. Тиббз отпер дверь и включил свет.

Юмеко вошла, осмотрелась. В гостиной было убрано, женщина, которая помогала Тиббзу по хозяйству, приходила вчера. Мебель, конечно, была обычная, но хорошего качества и выбрана со вкусом. В общем, жилище у Вирджила было оборудовано не для показа, а для удобной жизни.

— У вас мило, — произнесла она и замерла, увидев картину на стене.

Это была не просто картина, а замечательное произведение искусства, поражающее игрой красок, света и тени. Казалось, она светилась изнутри. Портрет молодой красивой женщины на природе. Обнаженной. Написавший ее художник, очевидно, реалистом не был, но, несмотря на это, в портрете ощущалась высокая художественная правда и искреннее чувство. Очаровательная белокурая головка, бездонные голубые глаза. А какая осанка! Солнечные лучи будто ласкали обнаженные плечи и крепкие точеные груди, прочеркивая ее женственность. Портрет был настолько полон жизни, что от него невозможно было оторвать взгляд.

— Художник, наверное, знаменитый? — спросила Юмеко.

— Да, — ответил Тиббз, — довольно известный. Его зовут Уильям Хоулт-Раймерс.

— Я такого не знаю. — Она продолжала смотреть на картину. — Но это не имеет значения. Он очень талантливый.

— Рад, что картина вам понравилась.

— А девушка? Вы ее знаете?

Вирджил кивнул:

— Знаю. Ее зовут Линда Нанн.

— Вы ее видели… такой?

— Да.

Юмеко медленно прошла к дивану и села.

— Она ваша подруга?

— Нет, Линда не моя подруга. Мы с ней познакомились при иных обстоятельствах. — Он быстро сменил тему. — Хотите выпить?

Юмеко пожала плечами.

— Налейте что-нибудь, на свой вкус. Надеюсь, мне не будет от этого плохо.

— Уверен, вам понравится.

Тиббз направился к небольшому бару в углу комнаты. Налил в бокалы рубиновый напиток, добавил льда. Один подал ей. Юмеко попробовала.

— Вкусно. Мне нравится.

— Я рад. — Вирджил сел рядом с ней, но не слишком близко. — Что касается этой картины, то художник написал ее для меня, когда я закончил расследование одного убийства. Это касалось его и мисс Нанн.

— Специально для вас?

— Да.

Юмеко глотнула из бокала.

— Что это?

— «Хииринг» — известный датский вишневый ликер.

— Действительно хороший. — Она кивнула и снова посмотрела на портрет. А затем покачала головой и неожиданно произнесла: — Нет, вы будете разочарованы.

— Чем? — удивился Тиббз.

Юмеко опустила голову.

— Я хочу сказать, что вы каждый день любуетесь такой красотой, и тут я…

— Юмеко, вы решили, что я вас привел сюда, чтобы уложить в постель?

Она вскинула голову.

— А разве не так?

— И вы согласны?

Девушка кивнула:

— Конечно. Ведь я должна вас отблагодарить за доброту ко мне. — Она поднесла к губам свой бокал.

— Послушайте, Юмеко, — попытался он заглянуть ей в лицо, — вы подумали, что я могу так с вами поступить? Пригласить девушку на ужин, а потом таким способом требовать от нее благодарности? Поверьте, я пригласил вас, чтобы провести время в вашем обществе и доставить вам немного удовольствия. Вот и все. Понимаете?

— Да.

Он побарабанил пальцами по спинке дивана.

— И перестаньте комплексовать насчет цвета вашей кожи. Прошли те времена, когда нас вынуждали стыдиться, что мы черные. Теперь мы этим гордимся. Да, гордимся.

Юмеко смотрела на него, широко раскрыв свои очаровательные восточные глаза.

— У нас в Японии к таким, как я, относятся иначе.

— Забудьте об этом, Юмеко. Живите и наслаждайтесь жизнью. — Он допил свой ликер и поставил бокал на столик. Затем встал. — Пойдемте, я отвезу вас домой. Завтра у меня много работы.

В машине они молчали. Каждый думал о своем.

Прощаясь с Юмеко у двери, Тиббз предупредил:

— Никого не впускайте в дом, пока не убедитесь, кто это. И вообще будьте осторожны.

На обратном пути он подвел итоги вечера. Положительных результатов ноль. Выведать что-то у этой девушки, заставить ее чем-то себя выдать не удалось. И он ни на йоту не приблизился к раскрытию убийства.

## Глава 8


Направляясь утром на работу, Вирджил Тиббз не собирался долго задерживаться в своем кабинете. Во-первых, предстояли поездки по городу, а во-вторых, ему не хотелось вступать в объяснения насчет того, с кем он вчера проводил время в японском ресторане. Если его там заметил кто-нибудь имеющий отношение к полиции, значит, завтра это будет известно всему управлению. Тут уж ничего не поделаешь. Новости в Пасадене, как, впрочем, и везде, распространяются со скоростью звука.

К счастью, никто к нему не зашел и ни о чем не спросил. Быстро разобравшись с необходимой бумажной работой, Тиббз позвонил в морг. Там ответили, что заключение по мистеру Вану готово и производивший вскрытие патологоанатом может ответить на все вопросы.

Разумеется, морги Вирджил недолюбливал, но служба вынуждала его бывать там чаще, чем хотелось бы. Он встретился с патологоанатомом в небольшом кабинете, где тот вручил ему протокол вскрытия китайского антиквара, а также старинный нефритовый кинжал, который извлекли из его груди.

— Интересно, — произнес патологоанатом, закуривая сигарету, — что натолкнуло вас на мысль, что этот предмет вонзили в грудь покойного уже после его смерти?

— Некоторые рассуждения, — ответил Тиббз. — А от чего он умер?

— Мистера Вана сильно избили. Его душили, причем очень профессионально, почти не оставив следов, а затем нанесли два удара, в челюсть и левый висок.

— Это и вызвало смерть?

— Пока неясно. Жду, когда придут результаты последних анализов. Так что этот отчет предварительный.

— Может, он от ударов потерял сознание?

— Да, вероятно.

— Надолго?

— Очевидно. Покойный был пожилым человеком, не очень крепкого здоровья.

— А много ли силы, по-вашему, требовалось, чтобы воткнуть в грудь кинжал?

— Думаю, сделавший это должен был обладать определенной физической силой.

— И последний вопрос. На него напали спереди или сзади?

— Сзади. Это указано в отчете.

— Я так и думал, что сзади. — Тиббз встал. — Спасибо, что уделили мне время.

— Не за что. Не забудьте расписаться за кинжал.

В вестибюле Вирджил подошел к телефону и набрал номер Джонни Ву. Они договорились встретиться в одиннадцать часов в клубе «Династия».

Времени еще было достаточно, и Вирджил, приехав, решил побродить по китайскому кварталу. Изделия из нефрита здесь продавались всего в нескольких магазинах, да и то в витринах были выставлены образцы невысокого качества, даже на его неискушенный взгляд. На некоторых зеленоватый оттенок предполагал, что они были просто подкрашены. Попались, правда, две-три вещи получше, но все равно с тем, что хранилось в коллекции Вана, это не шло ни в какое сравнение. В Бамбуковом переулке он набрел на магазин, оборудованный серьезной системой сигнализации. В витрине было выставлено несколько приличных статуэток. К сожалению, магазин был закрыт и цены Вирджилу узнать не удалось.

В клубе «Династия» он раньше не бывал, но слышал о нем. В этом фешенебельном заведении встречались крупные бизнесмены и политики из азиатской общины Америки. Надо ли говорить, что доступ туда имели только свои. Однако к лифту Тиббз прошел свободно, поднялся на нужный этаж и позвонил в дверь.

Открыла менеджер, несмотря на ранний час, одетая как положено для приема гостей.

— У меня назначена встреча с мистером Ву, — сказал Вирджил.

— Входите, пожалуйста, сэр, — пригласила она. — Как вас представить?

— Вирджил Тиббз.

— Хорошо, мистер Тиббз. Я посмотрю, здесь ли мистер Ву.

Она вернулась через минуту и провела Тиббза по внутренним покоям в отдельный кабинет, где его ждал Джонни Ву.

— Рад вас видеть. Садитесь, пожалуйста. Что будете пить?

— Колу.

— Хорошо. — Он повернулся к женщине. — Две колы и булочки к завтраку. Мне еще кофе. А вам, Вирджил?

Тиббз улыбнулся.

— Только колу.

Джонни кивнул на пакет в его руках:

— Что это у вас?

Вирджил осторожно развернул пакет, достал оттуда нефритовый кинжал и положил на стол.

Ву с большим почтением взял его и стал внимательно рассматривать, поворачивая под разными углами. Когда принесли заказ, он положил кинжал на стол. Официантка была на удивление высокой для восточной женщины и, конечно, необыкновенно красивой.

— Где вы их берете? — спросил Тиббз.

— Девушек?

— Да.

Джонни улыбнулся.

— Найти можно все, Вирджил, только надо знать, где искать. Большинство наших девушек японки, но таких вы на улице не встретите.

— А как насчет их доступности?

Джонни покачал головой.

— С этим сложно. У нас тут строгие правила. Никакого интима. И я говорю это не потому, что вы представитель закона.

Вирджил улыбнулся и взял бокал с кока-колой.

— Ладно, перейдем к делу. Что вы скажете об этом предмете? — Он указал на нефритовый кинжал.

Джонни снова взял его в руки.

— Это Я-Чан, символ власти в древнем Китае. Думаю, что данный экземпляр можно отнести к эпохе династии Хань. Несомненно, подлинный и потому редкий и очень ценный. Это он торчал в груди Вана?

— Да.

Джонни Ву нахмурился.

— Вана Фусэна я считал своим лучшим другом. Он был мудрым и необыкновенно порядочным. Если бы мне удалось встретить его убийцу, я бы охотно прикончил его вот этим кинжалом, не задумываясь о последствиях.

Вирджил допил колу.

— Я предлагаю вам вариант получше. Помогите мне поймать преступника, и его накажут по закону, тоже мало не покажется. И думать о последствиях для вас вообще не надо будет.

— Разумеется, — сказал Ву, — я готов помогать.

— Мне нужна информация по нефриту, а также о мистере Ване. Его прошлое, чем он занимался помимо торговли нефритом, друзья и знакомые. Только так можно выследить человека, пожелавшего его смерти.

Красавица официантка принесла кофе. Джонни осторожно пригубил из чашки.

— Вирджил, я расскажу вам все, что знаю, но, к сожалению, это будут крохи. Ван Фусэн жил очень замкнуто, всегда один. Японку он привез недавно. С его стороны это чистый альтруизм, и не более. Я уверен. Девушка вела хозяйство, и Ван относился к ней как к дочери. Ни о какой постели не могло быть и речи.

Вирджил молча кивнул.

— Теперь вот о чем, — продолжил Джонни. — Надеюсь, вам это пригодится. Непосвященному человеку китайцы кажутся все одинаковыми. Но на самом деле между американскими китайцами и теми, кто живет на материке или на Тайване, пропасть не меньшая, чем между вами и неграми, живущими в Африке. Но в отличие от африканцев китайские китайцы, простите меня за тавтологию, нас, американцев, считают своими. Для них если ты китаец, то обязан им помогать, даже в ущерб своей стране. — Он глотнул еще кофе. — А это скверно, Вирджил, очень скверно. Потому что они иногда рассуждают так: у тебя глаза узкие, так давай докажи свою преданность исторической родине. А нам это совсем неинтересно. Вот и ваши некоторые люди щеголяют тут африканскими прическами, но ведь дальше этого дело не идет. — Ву намазал маслом булочку.

— Вы имеете в виду, что на мистера Вана оттуда оказывали давление?

— Подозреваю, что да. Кстати, мне тоже приходили письма из Гонконга, которые я передал в ФБР.

— Наверное, мистер Ван тоже передавал. Надо проверить.

Джонни кивнул:

— Вероятно.

— Я могу посмотреть вашу коллекцию нефрита? — спросил Вирджил.

— Вам интересно?

— Да, очень.

Джонни задумался.

— Давайте побудем здесь до ленча. А потом поедем ко мне.

— Честно говоря, у меня не так много времени. Может, вы…

Джонни глотнул кофе.

— Я просто подумал, что вам у нас здесь понравится. В двенадцать на смену заступают еще девушки. Я заметил, у вас неплохой вкус по этой части.

— Вы не ошиблись. — Тиббз улыбнулся. — Если вы пригласите меня снова, то я приду и с удовольствием с вами выпью.

— Договорились. Оформить вас членом клуба? Я дам рекомендацию.

— Большое спасибо, но мой бюджет вряд ли выдержит ваши членские взносы.

— Они не такие уж большие.

— Ладно, вернемся к вопросу позднее, когда я закончу дело.

— Скажите, я что, под подозрением? — вдруг спросил Джонни.

Тиббз покачал головой:

— Ни в коей мере. Просто у меня такой метод работы — полное погружение в проблему.

Джонни встал.

— Ладно, поехали. Я живу недалеко.


Коллекция Джонни Ву была много скромнее, чем у Вана Фусэна, но все предметы отменного качества. И выставил их он очень продуманно, чтобы показать лучшие стороны экспонатов. Освещение в каждом из трех шкафов было разное, в зависимости от характера предметов. Хотя Тиббзу казалось, что нефритовые шедевры и так хороши, без всяких ухищрений.

— Чем ближе я знакомлюсь с нефритом, — сказал он, — тем сильнее восхищаюсь мастерами, которые это создали. И, наверное, впервые в жизни начинаю жалеть, что недостаточно богатый, чтобы коллекционировать подобные вещи.

— Да, — согласился Джонни, — нефрит — товар не дешевый. Но учтите, сами камни большая редкость. Его добывают в небольшой провинции в Бирме, откуда в прошлом доставляли в Пекин, где работали лучшие в мире мастера. Сейчас их там мало осталось. Комми это ремесло не поощряют. А работать с нефритом трудно. Камень очень твердый и неподатливый. На вещи, приходящие из красного Китая, противно смотреть. Одна пропаганда. Я видел кое-что в магазинах в Гонконге.

— Но ваша коллекция чудесная, — заверил его Тиббз.

— Спасибо. — Ву помолчал, затем осторожно добавил: — Когда все утрясется, я намерен просить мисс Нагасима продать мне кое-что из собрания мистера Вана. Лучших вещей в этой стране не найдешь.

Вирджил удивленно посмотрел на него:

— А почему надо просить мисс Нагасима?

— Вы что, не знаете? Ведь мистер Ван недавно составил новое завещание, по которому все осталось ей, включая нефрит.

— Он вам это сказал?

— Нет, но слухами земля полнится. Вы оставите Я-Чан у меня для изучения?

— Пока не могу, — ответил Вирджил. — Это вещественное доказательство и должно храниться в полиции.


По пути обратно в Пасадену Тиббз строил разные предположения, но пока ничего определенного в его голове не выстраивалось. Слишком много элементов не хватало в головоломке, и, пока они не обнаружатся, расследование будет двигаться черепашьими темпами.

Он остановился пообедать у знакомого кафе. Знакомого, потому что знал наверняка, что здесь к цвету его кожи никаких претензий не возникнет. Несмотря на существенный прогресс в данном вопросе, пока не везде в Калифорнии к неграм относились с должным уважением. В некоторых кафе и ресторанах их появление не приветствовалось. И Тиббз подобные заведения избегал, не желая портить себе настроение.

Вскоре он вернулся в свой кабинет и вновь занялся бумажной работой. Боб Накамура выехал с бригадой в связи с вооруженным налетом на банк, и на сей раз записки на столе не оставил. Час спустя Тиббз позвонил Дону Уошберну и договорился встретиться с ним на его предприятии.

Машину Тиббза быстро пропустили во двор, а затем секретарша проводила его в кабинет Уошберна. Она удалилась и моментально вернулась с двумя чашками кофе. Для Тиббза — черный, как в прошлый раз.

Он устроился в кресле и глотнул кофе.

— Мистер Уошберн, я вынужден задать вам несколько острых вопросов. Надеюсь, вы понимаете, что это необходимо для расследования убийства Вана Фусэна.

— Разумеется, — серьезно отозвался Уошберн.

— Вы говорили, что уже имели дело с наркоторговцами, когда случилась неприятность с вашим сыном Робином.

Хозяин кабинета кивнул:

— Да, пришлось.

— Кстати, как он?

Уошберн улыбнулся.

— Хорошо. Скоро возвращается домой.

— Рад слышать. Но что касается мистера Вана, вы когда-нибудь подозревали его в причастности к наркотикам? Он ведь был вашим хорошим знакомым.

— Никогда, — отозвался Уошберн категорическим тоном. — Для меня это просто немыслимо. Все равно что заподозрить, будто какая-нибудь благочестивая монахиня вечерами подрабатывает в стрип-баре.

Тиббз помолчал.

— И все же, несмотря на вашу убежденность, существует вероятность, пусть незначительная, что Робин получал свои дозы от мистера Вана?

Уошберн удивленно вскинул брови.

— Мистер Тиббз, мой Робин видел Вана Фусэна всего один раз, когда он ужинал у нас. Да и то я не помню точно, был ли сын в тот вечер дома. Исключено.

Вирджил глотнул еще кофе и сменил тему:

— В прошлый раз вы сказали мне, что сотрудничали с бюро по борьбе с наркотиками. Задам вопрос прямо: вы работали с кетобедмидоном?

Уошберн откинулся на спинку кресла и несколько секунд барабанил пальцами по столу.

— Думаю, играть в прятки нам не нужно. Это вы знаете от сотрудников из бюро. Да, мы изготовили небольшое количество данного препарата и провели испытания. Это очень тяжелый наркотик. Его даже здесь, в лаборатории, запирали на ночь в сейф. А работающие с ним коллеги надевали маски.

Тиббз кивнул:

— Знаю. А каковы его физические свойства? Например, цвет.

— Белый.

— Порошок?

— Мелкие кристаллы.

— Он предназначен для инъекций?

— Да.

— То есть для героинового наркомана ничего нового?

— Кроме того, что последствия от приема такого наркотика много ужаснее.

— А кетобедмидон уже появлялся где-нибудь у нас, на Западном побережье?

— Такая информация строго засекречена, и вы это знаете, — ответил Уошберн.

— Да, но она мне крайне необходима для расследования.

— Хорошо, у меня нет оснований не доверять вам. Мистер Тиббз, этот ужасный наркотик недавно тут появился, и мы сильно встревожены.

— В Лос-Анджелесе?

— Да.

— Когда именно?

Дон Уошберн молчал несколько секунд, плотно сжав губы. А затем произнес спокойным, почти будничным тоном:

— Несколько месяцев назад. И прошу обратить внимание на уточнение: через три дня после появления в доме мистера Вана этой японки. Если не ошибаюсь, ее фамилия Нагасима.

## Глава 9


Вернувшись в свой скромный кабинет, Тиббз достал из верхнего ящика стола блокнот, взял зеленую ручку, которой всегда пользовался в таких делах, и принялся писать. Закончил он работу на тридцать первом листке. Снял пиджак, убрал со стола все лишнее и разложил листки, как карты для пасьянса, манипулируя ими, как и положено в этой игре. То есть, подумав какое-то время, менял листки местами. В конце концов он получил некий расклад с несколькими пробелами и замер, потирая подбородок. Затем, переместив несколько листков, снова надолго задумался. Неожиданно захотелось закурить, хотя он давно бросил.

В шесть часов заглянул Боб Магауан.

— Не помешал?

— Конечно, нет. Садитесь.

— Я пришел узнать, как идут дела по убийству Вана, — произнес шеф, устраиваясь на стуле. — Есть новости?

Вирджил кивнул на разложенные на столе листки.

— Картина в общих чертах вырисовывается, но, как видите, с пробелами. Пока не найден один существенный элемент.

— Тебе дать кого-нибудь в помощь?

— Через день-два, думаю, понадобится.

Боб Магауан кивнул.

— Выявилась какая-то связь с наркотиками?

Тиббз нахмурился.

— Пока точно не знаю. Полагаю, что связь есть, почти уверен, но при этом убитый всеми характеризуется как очень порядочный, честный человек. И свой капитал, довольно значительный, он нажил законным путем.

— Может, старик антиквар здесь действительно ни при чем, а всем этим крутит молодая дама, которую он поселил в своем доме?

Вирджил покачал головой:

— На нее тоже пока ничего нет.

— Так познакомься с ней поближе! Пригласи на ужин.

Тиббз внимательно посмотрел на шефа, но тот был совершенно спокоен.

— Хорошая идея. Значит, можно это отнести к служебным расходам?

— Да, но в меру.

— Спасибо.

Шеф показал на листки.

— Что означают свободные места?

Тиббз улыбнулся.

— Один пробел я надеюсь заполнить сегодня вечером. После того как ознакомлюсь с коллекцией нефрита Аарона Файнгольда.

Магауан встал.

— Ладно, работай, Вирджил. Удачи тебе.


Аарон Файнгольд встретил гостя в дверях.

— Добрый вечер, мистер Тиббз. К сожалению, я не знаю вашего звания.

— Давайте без званий, — предложил Вирджил.

— Не возражаю. Пожалуйста, входите. Вы с официальным визитом или частным?

— Скорее второе, чем первое.

— Вы уже поужинали?

— Да, спасибо.

— Тогда отведаете с нами десерт и кофе?

— Как некстати я явился!

— Вовсе нет. Скажу по секрету: моя жена жаждет познакомиться с вами. Она недавно прочитала интересную книгу «Душной ночью в Каролине».

Вирджил поморщился.

— Эти события я предпочел бы не вспоминать. Там не было ничего приятного.

Файнгольд ввел его в просторную, роскошно обставленную гостиную. С дивана поднялась высокая стройная женщина.

— Мириам, это мистер Вирджил Тиббз, — сказал Файнгольд. — А это моя жена.

— Добрый вечер, мистер Тиббз. Садитесь, пожалуйста. Мы узнали, что вы придете, и не приступали к десерту, ждали вас. Как насчет кусочка торта с кофе?

— Звучит заманчиво.

Через минуту горничная подала нарезанный порциями великолепный многослойный шоколадный торт и английские серебряные столовые приборы. Кофе был разлит в чашки из коллекционного фарфора.

Они ели торт, пили кофе и говорили о разных пустяках. Мириам, разумеется, расспрашивала Вирджила, так ли было на самом деле то, что описано в книге «Душной ночью в Каролине», сочувствовала ему. Он вежливо отвечал.

Наконец Тиббз посмотрел на Аарона Файнгольда:

— Мне хочется увидеть вашу коллекцию нефрита.

— Вам интересно? — удивился тот.

Вирджил кивнул:

— Очень.

— Кстати, что-нибудь из коллекции Вана пропало? — спросил Файнгольд.

— Насколько мне известно, нет.

— Это хорошо. — Адвокат встал. — Ну что ж, пойдемте смотреть.

В коллекции Файнгольда было всего семнадцать экспонатов, но один лучше другого. Статуэтки красавиц китаянок, грациозных животных и птиц, цветы, выполненные из нефрита разных цветов от бледно-лилового до зеленовато-сиреневого. И выставлены они были не в отдельном шкафу, а распределены по комнате в разных местах, так что, повернув голову в любую сторону, обязательно увидишь что-то восхитительное.

Тиббз обратился к хозяйке дома:

— Это вы так придумали?

Она улыбнулась.

— Вместе с мужем. У нас не много нефритовых фигурок, но мы их очень любим и постоянно любуемся ими. Теперь, когда Вана нет, нам уже не удастся так хорошо пополнять коллекцию. Он был чудесным человеком.

— Я не имел чести быть с ним знакомым, — сказал Вирджил, — но уверен, что мистер Ван был достойным джентльменом и выдающимся знатоком нефрита. Он помог вам собрать замечательную коллекцию.

Файнгольд с женой провели Тиббза по комнате и рассказали о каждом экспонате. Вскоре он распрощался с хозяевами и поехал домой.

Оказавшись наконец в своей квартире, Вирджил разделся, принял душ, сделал коктейль и сел в кресло у столика, где его дожидались две книги о нефрите. Он изучал их более трех часов, делая в блокноте заметки, пока его не сморил сон.


Утром, когда он завтракал, зазвонил телефон.

— Доброе утро, Вирджил, это Фрэнк Лониган. Как дела?

— Пока ничего. А у вас?

— У нас появилось кое-что новое, о чем вам следует знать. Это может иметь отношение к вашему расследованию. Давайте встретимся через полчаса и выпьем по чашечке кофе?

— Не возражаю. Может, в баре рядом с колледжем?

— Прекрасно. Если там будет слишком людно, то поговорим в машине.

— Хорошо. До встречи.

Вирджил закончил завтрак, затем позвонил в управление и сообщил, что задерживается. К бару он прибыл на две минуты раньше, однако Фрэнк Лониган уже был там — сидел в кабинке и ждал его. Они пожали друг другу руки. Заказав кофе, Лониган закурил.

— Вирджил, я занимаюсь борьбой с наркотиками уже шестнадцать лет и повидал всякое. Но в последнее время события развиваются по какому-то еще не известному мне сценарию. Не исключено, что все это как-то связано с убийством Вана. В нашей работе мы тесно сотрудничаем с Интерполом и, разумеется, с таможней.

Он подождал, пока официантка поставит перед ними кофе и рогалики.

— Наш главный инструмент в данном деле — информаторы. Работают они чаще всего за деньги, но иногда из мести или чтобы задавить конкурентов. И очень редко по причинам нравственного характера, из желания покончить с этим злом. Бывает, что наводки оказываются ложными, но довольно часто с помощью информаторов мы перехватывали очень серьезные грузы. — Лониган разрезал рогалик и намазал маслом. — Так вот, примерно пять недель назад мы получили наводку по телефону, анонимную, относительно торгового груза из Мексики. Опуская детали, скажу, что таможенники тогда перехватили шестьдесят три килограмма чистого героина.

— Я не очень в курсе насчет наркотиков, — сказал Тиббз, — но, кажется, это большие деньги.

— Да, — согласился Лониган, — однако дело в ином. Наркодельцы люди серьезные и всегда страхуются, посылая грузы разными путями.

Вирджил насторожился.

— Вы получили наводку и по другому пути тоже?

— Да. Тот же анонимный источник.

— Думаю, я его скоро отыщу. Это вопрос времени.

— Вероятно. — Лониган внимательно посмотрел на Тиббза. — А теперь слушайте главное. Наш доверенный информатор из Гонконга недавно сообщил, что кое-какие грузы с наркотиками оттуда предназначались вашему убитому антиквару, торговцу нефритом. Вот такое дело.

Тиббз допил кофе и откашлялся.

— Фрэнк, у меня достаточно опыта, чтобы осознавать: фасад у некоторых людей бывает фальшивым. Но если Ван занимался данным бизнесом, то как получилось, что буквально все, с кем он близко общался, этого не замечали?

— Не знаю.

— То-то и оно. Обычно хоть что-нибудь да выплывает. А тут совершенно ничего. Все как один не сговариваясь утверждают, что покойный Ван являлся образцом редкой честности и порядочности.

Лониган кивнул:

— Возможно за его спиной работала девушка.

— Очевидно. Буду проверять.

Лониган тоже допил кофе.

— Проверяйте, Вирджил. И если что найдете, не с девушкой, а вообще по наркотикам, немедленно известите меня. Положение очень серьезное.

— Вы так считаете?

Фрэнк Лониган подался вперед.

— Вирджил, посмотрите, что получается. С одной стороны, неожиданно, как гром среди ясного неба, нам начинают поступать анонимные наводки с крупными уловами, каких не было многие годы. А с другой — мы имеем достоверные сведения, что какая-то триада в Гонконге решила захватить наш наркорынок, внедрив убийственный кетобедмидон. Для этого они освобождают рынок от героина.

— У вас есть какие-то факты? — спросил Тиббз.

— Да, есть. Четыре наркомана скончались по дороге в больницу за последние два дня. У троих, по заключению патологоанатома, диагноз — передозировка. Но в данном случае это был не героин. Они умерли от кетобедмидона.


Вернувшись к себе, Вирджил увидел на столе записку. Звонил Риз, шеф полицейского управления Лос-Анджелеса. Он немедленно с ним связался. Шеф был краток:

— Мне передали, что в вашем расследовании наметился наркотический след. Можете рассчитывать на нашу помощь.

— Спасибо, сэр, — сказал Тиббз. — Вообще-то я как раз собирался сегодня посовещаться с вашими сотрудниками, занимающимися наркотиками.

— Я им передам.

Вирджил положил трубку, слегка ободренный. Дело двигалось, хотя пробелы в его раскладе оставались по-прежнему незаполненными, не говоря уже о самом главном: личности убийцы. Написав несколько официальных бумаг, без которых не обходится ни одно полицейское расследование, он открыл телефонный справочник и начал обзванивать брокерские конторы в поисках человека, обслуживавшего Элиота Харви.

Шестой звонок достиг цели. Тиббз представился, и менеджер сообщил, что мистер Элиот Харви весьма активно сотрудничает с их фирмой.

Через десять минут Тиббз уже был в офисе. Менеджер внимательно изучил его удостоверение и удовлетворенно кивнул.

— В случае мистера Харви официального запроса не требуется, потому что он не настаивал на конфиденциальности своих сделок.

— Я хотел бы ознакомиться с его сделками за последние два года. И проводите меня в какую-нибудь комнату, где я мог бы спокойно поработать.

— Это маловероятно, но если мистер Харви появится здесь, что ему сказать? — спросил менеджер.

— Ничего не говорите. Я с ним знаком, но предпочитаю, чтобы пока он о моем визите сюда ничего не знал.

— Хорошо. — Менеджер задумался. — Мистер Тиббз, могу я задать вам вопрос?

— Пожалуйста, — улыбнулся Вирджил.

— Мистер Харви иногда получает у нас солидные кредиты для своих сделок с ценными бумагами, и нас, конечно, волнует, не пошатнулась ли его кредитоспособность. Вы меня понимаете?

— Разумеется. Могу вас заверить, что в настоящее время никаких причин для беспокойства у вас нет. Мистер Харви проходит как свидетель по делу об убийстве. И я провожу рутинную проверку. Однако то, что я вам сказал, должно остаться между нами.

— Не сомневайтесь. — Менеджер встал. — Секретарша проводит вас в свободный кабинет и принесет нужные документы. Пожалуйста, работайте.

Тиббз тоже поднялся.

— Мистер Харви пользовался услугами только вашей фирмы или каких-то еще?

— Вряд ли, — ответил менеджер. — Мы с лихвой удовлетворяли все его запросы.

— Спасибо. Тогда я пойду поработаю пару часов.

— Если что-нибудь понадобится, сообщите мне.

Вирджил просидел над бумагами долго, почти до трех часов. Пропустил обед. Выписывал данные в блокнот, сверялся с таблицей индекса Доу-Джонса для акций промышленных компаний и с другими важными показателями. Когда он закончил, брокерская контора опустела. Биржа на Западном побережье открывается в семь утра, так что теперь уже все клиенты разошлись. Тиббз положил блокнот в «дипломат» и вернул материалы менеджеру. Тот уже собирался уходить.

— Если вдруг кто заинтересуется, чем я тут занимался, — произнес Тиббз, — скажите, что я аудитор. Кстати, среди них бывают негры?

— Не много, но есть, — поспешил ответить менеджер, избегая встречаться с ним взглядом. — У нас сейчас и клиенты тоже попадаются чернокожие.

Тиббз пожал ему руку и вышел. Надо же, на бирже уже начали играть негры! Кто бы мог подумать? Он доехал до управления и поднялся в свой кабинет. Сел за стол, задумался.

От размышлений его отвлек телефонный звонок. В трубке звучал голос Юмеко:

— Здравствуйте, Вирджил. Я вас не отвлекла от работы?

— Нет, Юмеко. Я вас слушаю.

— Я вспомнила, что не рассказала вам про Чина.

— Какого Чина?

— У мистера Вана был слуга. Чин. После его смерти он исчез.

— Понятно. — Тиббз записал. — Жаль, что вы не сообщили мне об этом раньше.

— Извините. Я была так расстроена, что забыла. В общем, Чина уже три дня нет.

Слуга, значит…

— Я скоро к вам приеду, — произнес он и положил трубку.

## Глава 10


Юмеко встретила Тиббза встревоженно. Она переживала, что навлекла на себя его недовольство.

— Я сознаю свою вину и очень сожалею, — проговорила она сразу, как он вошел. — Думала только о мистере Ване и совсем забыла о Чине.

Вирджил взял ее под руку и проводил к креслу. Сам сел напротив.

— А теперь расскажите обо всем по порядку.

— Я приготовила ужин. Надеюсь, вы разделите его со мной?

Тиббз и забыл об ужине.

— С удовольствием. Но что там с этим Чином?

— Пожалуйста, садитесь. Я накрою стол через несколько минут.

Вскоре Юмеко вернулась и проводила его в столовую. Там было накрыто на двоих в японском стиле. Несколько небольших чаш с едой. Свечу в центре стола она не зажгла. Пару минут они ели молча, затем Юмеко заговорила:

— Когда я приехала сюда, мистер Ван познакомил меня со своим слугой, Чином. Не знаю, как давно он у него работал, но вел себя Чин не как новичок. Мистер Ван к нему относился тоже по-доброму. Общались они по-китайски, так что я ничего не понимала. А со мной Чин говорил очень мало.

— Он не местный?

— Нет. Я думаю, Чин с Тайваня.

— Хорошо. И что дальше?

— Когда мистер Ван… ну, когда с ним это случилось, я настолько потеряла голову, что даже не заметила отсутствие Чина. Его комната находится наверху, в задней части дома, и вечерами мы не виделись.

— А Чин не пытался к вам приставать?

Юмеко опустила голову.

— Нет. Мистер Ван этого не допустил бы. К тому же такие, как я, Чину не могли нравиться. Мистер Ван настоял, чтобы я начала встречаться с людьми. Помог мне устроиться на работу. Я вышла в субботу, а когда вернулась и увидела, что… — Юмеко не смогла закончить фразу. — Чина в доме не было, но я тогда об этом не думала. Ну а теперь вот позвонила вам.

— Сколько ему лет, этому Чину?

— Двадцать пять.

— Он высокий?

— Пониже вас.

— Сильный?

— Мне кажется, Чин — обычный мужчина. Но я не думаю, что это он убил мистера Вана. Зачем? Ведь мистер Ван делал ему только добро.

Они закончили еду. Юмеко убрала чаши и принесла чай. Вскоре Вирджил решился задать главный вопрос:

— Мистер Ван когда-нибудь говорил вам о грядущих неприятностях?

— Да, — ответила Юмеко. — Сказал, что в последнее время к нему наведываются — это его слова — какие-то злые духи. Но не уточнил.

Вирджил насторожился.

— Он что-нибудь добавил?

— Да. Мистер Ван тогда говорил о ветерке, что если он слабый, то не всегда задует свечу, даже если пламя… — Она замолчала, подыскивая нужное слово.

— Тоже слабое?

— Наверное.

— То есть когда свеча догорает?

— Да, именно так он и сказал. Догорает.

— Он плохо себя чувствовал? Ходил к врачу?

— Нет. Для своего возраста мистер Ван был довольно крепкий.

— Значит, он намекал на что-то иное.

— Видимо, да.

— Вы не можете догадаться, на что?

Она покачала головой:

— Не знаю. Он говорил со мной об этом всего один раз и… на следующий день его не стало.

Вирджил поднялся.

— Юмеко, сделайте одолжение. Давайте пройдем в комнату нефрита.

Она кивнула.

— Пожалуйста. С вами я с удовольствием туда войду.

Она повела его в конец дома, отперла дверь ключом, торчащим в замке, и включила свет. Нарисованные мелом на ковре контуры тела теперь уже были стерты, но случившаяся здесь недавно трагедия словно ощущалась в воздухе. Тиббз понимал, почему Юмеко не хочет заходить сюда одна.

— Я пытаюсь узнать больше о нефрите, — пояснил он.

— Вам нравится нефрит?

— Конечно. Но сейчас я пришел сюда по другой причине.

Юмеко не поняла, что он имеет в виду, но кивнула.

— Я сама знаю о нефрите лишь то, чему меня обучил мистер Ван. В общем, немного. — Она закусила губу и вытерла слезы со щеки.

Вирджилу хотелось успокоить Юмеко. Он не удержался и нежно погладил ее плечо.

— Какой вы добрый, — прошептала она.

У него вдруг перехватило дыхание. Он проглотил образовавшийся в горле комок и промолвил:

— Так почему все-таки нефрит считается особенным?

Юмеко нашла на связке нужные ключи и отперла два шкафа.

— В Китае мастера работали с разными камнями. Кроме нефрита, это были розовый кварц, горный хрусталь и лазурит. Очень похожи на нефрит такие камни, как серпентин и боуманит, но они помягче и легче поддаются резке.

— Я слышал, что есть два типа нефрита.

— Да, Вирджил. Старый, который добывали в каменоломнях, и новый, появившийся сравнительно недавно. Тоже красивый и очень твердый. Его добывают в Бирме. Вот он. — Она достала из шкафа изумительную вазу молочно-белого цвета, оплетенную диковинными цветами. — Посмотрите внимательно. Только не переворачивайте, потому что может упасть крышка. Она не прикреплена. Это очень редкая работа.

Вирджил осторожно взял драгоценную вазу. Изготовивший ее мастер был художником от Бога. Невозможно представить, как ему удалось сотворить подобное из одного из самых твердых и неподатливых камней, существующих в природе. Сколько на это произведение искусства ушло месяцев, а может, и лет кропотливого труда. И как вообще такую вещь можно оценивать в деньгах?

— Как видите, нефрит не всегда бывает зеленым, — пояснила Юмеко. — Он встречается разных цветов. Даже черный. Только белого нефрита китайские мастера различают сто оттенков. Этот, в ваших руках, называется «бараний жир». Его относят к очень ценному сорту.

Юмеко взяла у него вазу и протянула другой экспонат светлого, нежно-зеленого оттенка. Это была статуэтка, изображающая двух китаянок, плетущих из древесных веток лодку. Деревянная подставка была в форме водной поверхности с небольшими волнами.

— Эта работа называется «Сестры», — произнесла она. — Тоже изготовлена из нового нефрита. Он тверже старого и дороже. Можете взять самый острый нож, но вам не удастся сделать на нем даже маленькую царапину.

Вирджил с благоговением изучал произведение неизвестного мастера. Ведь имен этих замечательных художников не знал никто.

— Юмеко, а ритуальные изделия для похорон тут есть?

Она посмотрела на него, удивляясь, что он знает о существовании подобных вещей.

— Нет. Мистер Ван их не любил. Данные предметы похищали из древних гробниц, а он это считал недопустимым.

— Да, — задумчиво протянул Тиббз, — коллекционировать нефрит — удел богачей.

— Не все вещи дорогие, — возразила Юмеко. — У мистера Вана имелись статуэтки за семьсот и даже за девятьсот долларов. Из настоящего нефрита, не подделки.

Вирджил провел в комнате нефрита более часа. Хотелось задержаться, но пора было ехать. Ждали дела.

— Юмеко, — спросил он перед уходом, — мистер Ван получал посылки только с нефритом и ни с чем больше?

— Мебель для дома ему прислали с Тайваня, но это было давно. А вообще он получал лишь нефрит. Из разных мест — из Тайбэя, Сингапура, Бангкока.


Войдя к себе в квартиру, он сразу направился к телефону. Боб Накамура ответил через несколько секунд.

— Послушай, — сказал Тиббз, — мне кажется, я кое-что нащупал. Давай поедем погуляем по ночному Лос-Анджелесу?

— Ты сейчас где?

— Дома. Приезжай. Форма одежды та же, что и в прошлом месяце, когда мы вели наблюдение в кегельбане.

— Понял. Буду через сорок минут.

— Не спеши, у нас впереди целая ночь.

Вирджил положил трубку и медленно двинулся в спальню. Здесь в шкафу хранилась его спецодежда: видавший виды пиджак, линялые синие джинсы, старая рубашка, обшарпанные рабочие ботинки. Он принялся одеваться, превращаясь в обитателя рабочего негритянского квартала. И не только внешне. Мысленно он уже перенесся в те дни, когда ходил только в такой одежде. Когда жил с осознанием, что родился в этой стране изгоем и останется им до конца жизни.

Вирджил налил себе виски с содовой и медленно выпил, обдумывая план на вечер и предстоящую ночь. Рядом с бутылкой поставил бокал для напарника. Боб не был выпивохой, но сегодня требовалось, чтобы изо рта попахивало спиртным.

В дверь позвонили. На пороге стоял Боб Накамура. Он оделся под американского японца-чернорабочего, каких в Лос-Анджелесе немало. Некоторые в свободное время промышляли и кое-чем иным, не всегда законным.

— Какая программа? — спросил он.

— Ищем наркотики, — ответил Вирджил. — Смотрим, что творится на рынке, какое предложение. Если понадобится, то немного купим. Но я тут предвижу трудности.

— Да, я слышал, что с героином творится что-то неладное. Не знаешь почему?

— Примерно представляю. — Вирджил указал на бокал. — Пей и слушай. Только учти, это строго секретно. Кто-то старательно убирает героин с улиц, чтобы освободить место для другого наркотика. Много сильнее.

Накамура застыл с бокалом у рта.

— Сильнее героина?

Тиббз кивнул.

— Он синтетический, поэтому пробовать и даже нюхать опасно. Учти это, если на него натолкнемся.

— Неужели правда?

— К сожалению, да, Боб. Ты же знаешь, я слов на ветер не бросаю.

— Как к нему привыкают?

— Очень быстро.

Накамура опустился на стул.

— Боже!

Вирджил сел с бокалом напротив.

— Теперь ты понимаешь, на что мы охотимся.

Боб пригубил виски.

— В полицейском управлении Лос-Анджелеса знают?

— Да. Бюро ввело их в курс дела.

— Так что, твой мистер Ван торговал этим зельем?

— Вот это как раз я и пытаюсь выяснить.

Боб встал.

— Ладно, поехали. Я взял машину у одного знакомого механика. Девятилетний «шевроле». Но ходит лучше, чем выглядит.

— Хорошо. — Вирджил снял трубку и набрал номер ночного дежурного по полицейскому управлению. — Это Тиббз. Мы с Бобом Накамурой собрались в город. Сообщите в полицейское управление Лос-Анджелеса, что мы будем действовать на их территории. Очевидно, значительную часть ночи. Район патрулирования: Южный Альварадо и Центральный рынок.

— Принято, — произнес дежурный. — Вам нужна помощь?

— Если понадобится, сообщим. — Он положил трубку.

— Кстати, — спросил Боб, — а что нас сегодня связывает? Я имею в виду, почему мы с тобой такие разные, а ходим ночью вместе по городу?

— Ты не понял? — удивился Тиббз. — Мы просто любим друг друга.

— Тогда другое дело. — Накамура улыбнулся. — Признаюсь, ты мне уже давно очень нравишься. Такой симпатяга.

— Ты не очень задирайся!

Тиббз принял шутливую боксерскую стойку, словно собираясь нанести приятелю удар, затем поставил бокал, и они вышли к стоящему у дома старому автомобилю.

Вскоре машина затормозила у корпуса, где обычно жили условно-досрочно освобожденные правонарушители по наркотикам в штате Калифорния. Располагались по трое мужчин в комнате, плату за кров и еду с них брали небольшую. Днем они работали. Разумеется, у каждого была своя история, порой довольно печальная. Некоторые проходили мучения выхода из «штопора» по несколько раз. Тиббз рассчитывал получить здесь первичную информацию о состоянии дел с наркотиками в городе.

К ним вышел инспектор по надзору за условно-досрочно освобожденными.

— Чем я могу помочь, джентльмены? — Он знал, кто они такие, и потому их внешний вид не произвел на него впечатления.

— Я расследую убийство, в котором замешаны наркотики, — пояснил Вирджил. — Нужна информация.

— Это по части Билли Лестера, — произнес инспектор. — Пойдемте ко мне в кабинет, я его позову.

Минут через пять появился Билли Лестер. Высокий, мускулистый негр лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной бородкой типа эспаньолки. Он сел развалясь на стул перед Тиббзом и Накамурой.

— Босс сказал, что вы, ребята, вроде хотите знать, как обстоят дела.

— Да, — подтвердил Вирджил.

Он встал, опустил в автомат монеты, получил три бутылочки колы и раздал их.

— Дела идут скверно, — усмехнулся Лестер, приложившись к бутылочке. — Ты что, не слышал?

— Нет, расскажи.

— А чего рассказывать? Пропал товар, и все. Осталось всего чуть-чуть. Когда он уйдет и больше ничего не будет, начнется хаос. Нарки-героинщики станут грабить аптеки, прихватывать в машинах врачей, чтобы им выписывали рецепты. Другим, кто может ловко изображать симптомы, выпишут и так. Но все равно это ведь одна доза. У многих начнется ломка. В общем, мало не покажется.

В разговор вступил Боб:

— Может, ты не слышал, но сегодня вечером, примерно в шесть, где-то в Уоттсе был шмон. Взяли свыше пяти килограммов, всю партию, без фасовки.

Лестер удивленно вскинул голову.

— Плохая новость. Сам-то я с этим завязал, но, похоже, это была последняя партия. — Он огорченно вздохнул.

— Билли, я слышал, что два дня назад четверо нарков отдали концы, не доехав до больницы, — сказал Вирджил. — Ты что-нибудь про это знаешь?

— Конечно. Товар им попался клевый, они быстро «заторчали» и не рассчитали.

— Это какая-то новая «дурь»? Смесь?

Лестер покачал головой:

— Нет, не смесь, а кое-что покруче. Я бы подсаживаться на такую никому не посоветовал.

— А что в ней особенного? — поинтересовался Боб.

— «Приход» клевый, такого ты никогда не знал. Есть пара парней, они пробовали. Уже подсели, без него не могут.

— Думаешь, новая «дурь» здесь приживется? — спросил Вирджил.

Лестер пожал плечами.

— А то нет. Нарку ведь что главное — «приход». А тут он такой, что поднимает к небесам. Ребята говорят, во второй раз было еще клевее, чем в первый.

— Ладно, Билли, спасибо тебе.

Вирджил и Боб встали, пожали руку Лестеру и вышли на улицу.

— Куда сейчас? — спросил Накамура.

— К Центральному рынку. Узнаем, какой там расклад.

— Покупать будем?

— Посмотрим. У меня на это есть деньги. Если предложат какую-нибудь новую «дурь», любую, то купим обязательно.

Они выехали на шоссе.

— Введи меня в курс дела, — попросил Боб, прибавляя скорость.

— Основное ты уже знаешь. Суть в том, что новый наркотик тесно связан с китайским джентльменом, который недавно позволил себя убить, прибавив мне забот. Однако все, кто его знал, твердят, что он был честным и благородным.

Боб рассмеялся и продекламировал забавный стишок про китайцев. Они лишь с виду безобидные, а обдурят любого, только поворачивайся.

— Наверное, нехорошо так говорить, особенно нам с тобой, но, может, твой благородный джентльмен именно из таких. И обдурил всех своих знакомых.

— Ты знаешь, — отозвался Тиббз, — я пришел к аналогичному заключению. Кстати, пропал его слуга.

— Его ищут?

— Да. Мы с тобой. Сейчас. Среди прочего у нас и такая еще задача.

Они подъехали к Центральному рынку, растянувшемуся на километр.

— Послушай, — спросил Тиббз, — а многие ли могут отличить китайца от японца?

— Обычный белый американец никогда не отличит. Да и черный тоже.

— Вот и хорошо. Значит, пропавший слуга Вана, Чин, твой кузен. Не брат, а именно кузен. Тогда уж вообще никто не придерется. Вот почему мы о нем расспрашиваем.

— А с чего ты взял, что он может находиться здесь?

— Этот парень, вероятно, связан с наркодельцами, а их штаб находился в доме Вана. Причем сам старик мог в делах и не участвовать. Не исключено, что именно за это и поплатился жизнью.

— Да, — согласился Боб, — хорошо бы нам изловить этого кузена и побеседовать по душам.

— Но пока давай выясним обстановку.

Они медленно двинулись вдоль рынка по направлению к Мэйн-стрит, заглядывая в кафе и останавливаясь поглазеть на витрины. Если им попадался кто-то стоящий внимания, они его расспрашивали. Причем Вирджил очень быстро вспомнил негритянский говор своего детства, от которого потом с большим трудом избавился. Он снова начал шепелявить и проглатывать звуки.

В общем, это был типичный негр, скорее всего наркоман, а возможно, еще и гомосексуалист. Потому что его спутник, то ли китаец, то ли японец, выглядел явным педиком.

Пока все, кого они спрашивали насчет «дури», отвечали грустным отрицательным покачиванием головы.

— Ну и до каких пор мы будем тут шастать? — поинтересовался Боб.

— Пока не найдем что-нибудь интересное. Придется потерпеть.

В конце квартала на углу стояла группа молодых негров. Вирджил подошел к ним, а Боб нерешительно остановился поодаль.

— Привет, братцы, — произнес Вирджил с наигранной веселостью. — Где я тут могу ширануться? Меня реально достало.

Долгое молчание нарушил тощий долговязый парень:

— Ты сам-то откуда, брат?

— Да здешний я, — ответил Вирджил. — Только в отъезде долго был, на Юге, сегодня утром вернулся. Так что помоги, брат.

Парни в группе молчали. Затем один кивнул на Боба:

— А это кто?

— Мой друг, — ответил Вирджил.

— Он не наш.

Тиббз упрямо покачал головой и с нажимом повторил:

— Он мой друг.

— Похоже, ты, брат, влип, — сказал долговязый. — И крепко. У них тут нет ничего. Совсем ничего.

Вирджил принялся затравленно озираться, будто ничего не понимая.

— Но ведь всегда было. Никогда не кончалось.

Долговязый поманил его следовать за ним. Вирджил покорно поплелся, следом чуть поодаль — Боб. Они медленно двигались переулками в полумраке. Тиббз не боялся. В случае чего они с Бобом смогли бы защитить себя и без оружия.

Наконец долговязый завел их во двор и направился к старому дощатому гаражу. Открыл скрипучую дверь. На грязном полу лицом вниз лежал человек. Негр. Мятые джинсы, разорванная рубаха. На их появление он никак не отреагировал, периодически продолжая конвульсивно поджимать под себя ноги, а затем свирепо пинать ими какое-то хищное существо, которое стремилось схватить его своими острыми зубами. Руками он в ужасе закрывал лицо, пытаясь защититься. Этот несчастный также постоянно дергался, приглушенно вскрикивал и стонал.

— Знаешь, что с ним? — спросил долговязый.

— Да, — ответил Тиббз. — Дикая ломка. Ему нужна «дурь».

— Конечно, — согласился долговязый. — Он мой друг, и мне нечего ему дать. А теперь подумай: если у меня нет ничего для него, то что же я могу дать тебе? — Он замолчал, грустно наблюдая за приятелем.

— Может, отвезти его к доктору? — предложил Вирджил.

Долговязый покачал головой.

— Лучше не надо. Там у них сейчас ужас творится. Он ведь не единственный. По городу таких, наверное, сотни.

— Неужели совсем нет никакой «дури»?

Долговязый посмотрел на него со значением.

— Какая-то есть, брат. Можешь ее попробовать.

Вирджил оживился.

— А что это такое?

Они вышли на улицу.

— Точно не знаю, — ответил долговязый, — но «приход», говорят, обалденный.

— Так скажи, брат, где это достать. — Тиббз изобразил на лице страдание. — Мне очень нужно. Я не хочу ломаться, как твой друг.

— Ищи у китайцев, — посоветовал долговязый.

Тиббз крепко схватил парня за руку.

— И как она называется? Как спрашивать?

Тот освободился от его захвата.

— Скажи, что тебе нужен нефритовый порошок.

## Глава 11


Шагая к машине, Вирджил молчал. Шел, опустив голову, засунув руки в карманы своего поношенного пиджака.

— Все равно мы ему ничем помочь не можем, — произнес Боб.

— Да, — согласился Тиббз. — Но он не умрет, если сердце крепкое. А лечить таких уже бесполезно.

— Кроме того, — заметил Боб, — выдавать себя мы не имеем права.

Вирджил кивнул.

— Паника уже началась, в этом нет сомнений. А это значит, что сейчас сотни таких, как этот парень, валяются где-нибудь по сараям в таком же состоянии.

Они подошли к автомобилю.

— И весь ужас состоит в том, — продолжил Вирджил, — что общество понятия ни о чем не имеет. А если расскажут, никто не поверит. — Он открыл дверцу и сел за руль. — Ладно, поехали домой.

Через два квартала Тиббз остановился на красный свет. Пока ждали зеленого, Боб увидел двоих стоящих в тени. Один потряс головой, а затем вскинул руки, показывая, что у него ничего нет. Другой отошел, ссутулившись. Зажегся зеленый, и машина прибавила ход до разрешенной скорости. Через несколько минут их нагнал полицейский патрульный автомобиль. Тиббз послушно затормозил у тротуара. Патрульная машина остановилась сзади, вскоре оттуда вышли двое, поправляя фуражки. Один направился к Тиббзу, другой подошел с правой стороны и открыл дверцу. Посветил фонариком.

— Прошу вас выйти, сэр.

Боб молча вылез, ожидая реакции Вирджила. Ради прикола покачнулся немного, показывая, что нетвердо держится на ногах.

Наконец до него донесся тяжелый негритянский выговор Вирджила:

— За что вы тормозите меня, миста? Я ничего не нарушал.

Желая подыграть напарнику, Боб опять покачнулся. Полицейский быстро достал из кармана карточку.

— Я намерен провести с вами испытание на трезвость, сэр, но прежде позвольте сообщить о ваших правах. Вы меня понимаете?

Когда требовалось, Боб мог мастерски изобразить японский акцент. Он старательно откашлялся.

— Позаруста, говорите как мозно медренно.

Полицейский зачитал ему права, отчетливо выговаривая каждое слово. Боб внимательно слушал, сделав каменное лицо. Затем полицейский попросил Боба встать прямо, ноги вместе, и, вытянув вперед руки, коснуться правым указательным пальцем кончика носа. Боб с большим трудом принял требуемое положение, но палец в нос уперся. Далее ему предложили пройти вдоль трещины на тротуаре. Он начал как-то неуклюже, но вскоре выправился и прошел, не отклоняясь ни на миллиметр. Полицейский повел его обратно к машине, где напарник уже зачитал права Тиббзу.

— А теперь я хочу обыскать ваш автомобиль, — сказал он.

— А что случилось? — всполошился Вирджил, вытирая со лба воображаемый пот. — Что там плохого?

— Я уверен, что ничего, но все же хочется посмотреть.

— Зачем смотреть, если вы уверены?

Полицейский усмехнулся.

— А я, знаете, очень любопытный.

Тиббз пожал плечами.

— Тогда другое дело.

Обыск длился минут десять. Разумеется, безрезультатно.

— Извините, — произнес полицейский, с трудом скрывая разочарование, — но я был обязан проверить.

— Вы все правильно сделали, — отозвался Вирджил. — Но в другой раз внимательнее поищите под приборным щитком и с задней стороны брызговика. В последнее время тайники начали устраивать там.

Полицейский выпрямился и внимательно посмотрел на него.

— Как, вы сказали, ваша фамилия?

— Мне кажется, вы ее не спрашивали.

— А теперь спрашиваю. Как ваша фамилия?

— Тиббз.

— И откуда вы, мистер Тиббз?

— Из Пасадены.

Он задумался.

— Так вы что, тот самый Вирджил Тиббз?

— Угадали. Тот самый.

— Я смотрел про вас фильм. Но там, кажется, вы жили в Филадельфии.

Вирджил пожал плечами.

— Да. Зачем-то в фильме им понадобилось сделать меня полицейским из Филадельфии. Но в книге я из Пасадены. И на самом деле тоже.

Полицейский широко улыбнулся.

— Здорово вы нас провели.

Вирджил засмеялся.

— Давайте поедем куда-нибудь и выпьем кофе. Есть поблизости достойное место?

— Есть, Вирджил, в паре миль отсюда. Следуйте за нами.

В ночном кафе им подали горячий кофе отменного качества. Выпечка тоже была хорошая, свежая. Они хорошо посидели полчаса, беседуя на профессиональные темы.

— А почему вы нас остановили? — спросил Боб.

— У нас была ориентировка задерживать всех подозрительных китайцев.

Боб кивнул:

— Да, разницу заметить могут немногие.

Наконец полицейские встали.

— Нам нужно продолжать патрулирование, — произнес один. — Сегодня тяжелая ночь. Ограблены несколько аптек и офисы пяти докторов. Дальше будет еще хуже.

Они разошлись. Полицейские отправились в центр, а старый «шевроле» двинулся в Пасадену.

— Вирджил, ты хотя бы видишь свет в конце туннеля? — спросил Боб, когда они проехали значительное расстояние.

— Вижу, — отозвался Тиббз. — Недавно у меня появилась плодотворная идея. Во всяком случае, сегодня мы зря время не потеряли. Спасибо тебе за помощь.

— А чем я помог?

— Один бы я ни за что не справился.

Тиббз замолчал и не проронил ни слова, пока Боб не высадил его у дома. Он настолько устал, что едва дотащился до постели, сбросив перед этим свою спецодежду в угол шкафа. Идти под душ сил не было. Тиббз лег в постель и моментально заснул.


Утром он встал в боевом настроении, полный решимости продолжать расследование. Хватит топтаться на одном месте. После завтрака Тиббз направился опросить соседей покойного Вана. Это давно уже надо было сделать.

Первые шесть визитов оказались непродуктивными. Он по опыту знал, что следует представляться немедленно. Иначе дверь захлопнут прямо перед носом. И не всегда это было связано с цветом его кожи. Просто дома в Пасадене очень часто обходили коммивояжеры, предлагая свой товар, и к неожиданным визитерам отношение всегда было враждебным. После того как он предъявлял документы, с ним были вынуждены разговаривать, но в дом пригласили войти только двое хозяев.

Но в седьмой заход Тиббз был вознагражден. Хозяйка не только предложила ему сесть, но даже напоила чаем.

— Наш дом ведь ограбили год назад, — разъяснила она причину своего хорошего отношения, — и ваши люди из полиции очень помогли. Мистер Тисл — я хорошо запомнила его фамилию — поймал грабителя и вернул нам цветной телевизор. Так что, если я вам могу чем-то помочь, пожалуйста, скажите.

Однако по делу она сообщила не много. Долго рассказывала, как все соседи были расстроены, что рядом поселился узкоглазый. Потом, правда, люди успокоились, потому что мистер Ван вел себя очень тихо и гости к нему приезжали только белые. Это рассеяло подозрения, что китаеза может открыть в их районе курильню опиума. В общем, он никому ничем не докучал. Юмеко все до сих пор считают его дочерью.

Вирджил допил чай, поблагодарил хозяйку и продолжил обход.

Повезло перед самым обедом, когда он уже потерял надежду. В этом доме хозяйка обрадовалась возможности поговорить. В отличие от остальных соседей, которых опросил Тиббз, она внимательно следила за мистером Ваном.

— Ничего плохого о нем я сказать не могу, — сразу заявила она, — но, признаться, к таким людям у меня доверия нет. — Она помолчала. — Извините, не в обиду вам будет сказано. А эта его то ли дочь, то ли еще кто, она такая странная. Ходит всегда опустив голову, шторы на окнах держит задернутыми. Не знаю, что у них там внутри творилось, но я не удивлена, что вы пришли спрашивать.

— А люди восточной внешности когда-нибудь этот дом посещали? — спросил Тиббз.

— Там был парень, он жил у них. Видимо, слуга. Каждый день ходил в супермаркет. А недавно я заметила, что в дом заявились двое узкоглазых.

— Вы можете их описать?

— Да кто таких может описать? Просто двое китаез, и все. На них были деловые костюмы, и они пришли вместе.

— Вы, случайно, не заметили, на каком автомобиле они приехали?

— Автомобиль у них был новый, это точно. Светлый. А марку я не знаю, они для меня теперь все одинаковые.

— Вы очень наблюдательны, — улыбнулся Тиббз. — Это замечательно. Может, вы видели, было ли что-нибудь у них в руках, когда они входили или выходили? Например, коробка.

Она покачала головой.

— Я совершенно уверена: они как вошли с пустыми руками, так и вышли. Вернее, у одного, кажется, был «дипломат», но ничего объемного. Я как раз случайно посмотрела в окно, ждала, когда появится почтальон. И увидела их.

Больше Тиббзу из нее ничего вытянуть не удалось. Он поблагодарил женщину и обошел еще пять домов. В одном подтвердили, что мистера Вана действительно недавно посещали двое китайцев. Значительным это открытие назвать, конечно, было нельзя. И в самом деле, что удивительного в том, что к мистеру Вану явились в гости китайцы?

Днем Тиббз отправился в суд для участия в очередном процессе, где провел около трех часов. Когда он вернулся к себе в кабинет, день почти завершился. Пару часов он поработал с бумагами и поехал домой.

Вечер Тиббз провел в доме Дональда Уошберна, куда напросился посмотреть коллекцию нефрита. Хозяин принял его вежливо, показал все свои двадцать экспонатов, большей частью превосходного качества, и ответил на вопросы.

— К сожалению, тут есть несколько подделок, — признался он. — Сначала я несколько раз прокалывался. Со временем придется почистить коллекцию, оставить лишь подлинный нефрит. Жаль, что теперь уже мистер Ван помогать мне советами не сможет.

— Ваш сын вернулся? — спросил Тиббз.

— Да, вернулся, и мы очень счастливы. Его сейчас нет дома, гуляет с приятелями. С хорошими, уверяю вас.

Вирджил собрался уходить.

— Большое вам спасибо, что уделили мне время.

— Не за что. Приходите по делу и просто так. Всегда буду рад. Если хотите поговорить с Робином по любому поводу, я это устрою.

— Спасибо, но сейчас такой необходимости нет. Если вдруг понадобится, я вам сообщу.

Вернувшись домой, Вирджил переоделся и прилег на диван с бокалом ликера. Полежал, поразмышлял о Юмеко. Того, что она как-то замешана в эти дела, он не допускал даже в мыслях. Затем Вирджил встал, налил себе еще ликера и устроился в кресле читать книгу «Китайский нефрит на протяжении столетий». В последний раз он остановился на главе, посвященной династии Хань.

Чтение было нелегким, и через час внимание начало слабеть. Тогда Тиббз взялся просто листать страницы в поисках цветных иллюстраций с изображением знаменитейших в мире изделий из нефрита и сравнивать их с экспонатами в коллекции Вана и остальных.

Вдруг он замер, раскрыв рот. Перед ним возникло решение головоломки. Он увидел, как все ее элементы неожиданно встали на свои места. «Боже, какой я тупица… да-да, тупица и слепец. Столько думал, гадал, а того, что лежало на самой поверхности, почему-то не видел».

Тиббз поднял телефонную трубку и позвонил в полицейское управление:

— Это Вирджил. Нужно немедленно установить за домом Вана наблюдение, с фасада и сзади. У вас есть адрес?

— Есть, — ответил дежурный. — Будет сделано. Кого там надо высматривать?

— Всех, кто приходит и уходит. Девушку, которая там живет, не трогать. Если появится слуга, китаец лет двадцати пяти, немедленно сообщите мне. Я дома. Если возникнет кто-нибудь еще, тоже сразу звоните. Никому ничего не позволяйте выносить из дома. Никаких пакетов, даже самых маленьких. Если кто попытается, задержите под любым предлогом, пока я не подъеду.

— Ты уже что-то накопал?

— Мне кажется, я знаю, кто убийца, — отозвался детектив. — Осталось только это доказать.

## Глава 12


Тиббз долго ворочался в постели, пытаясь заснуть. Хотя наблюдение за домом установили, но все равно на душе было неспокойно. В конце концов после серии дыхательных упражнений айкидо его сморил сон.

Поднялся он в то утро раньше обычного. Выпил бокал апельсинового сока и сварил крепкий кофе. Посидел пару минут и не выдержал — позвонил и спросил, как идет наблюдение. Ему ответили, что пока у дома Вана все тихо.

Вирджил посмотрел на часы, сомневаясь, не рано ли звонить Юмеко. Он не знал, когда она встает и идет на работу в Малый Токио. Это в центре Лос-Анджелеса — значит, езды туда не менее сорока пяти минут. Если работа у нее начинается в девять, то вставать она должна в семь тридцать. Он подождал двадцать минут и набрал номер.

Она ответила быстро. Голос немного сонный, но без раздражения.

— Во сколько вы уходите на работу? — спросил Тиббз.

— Сегодня суббота, Вирджил, я не работаю.

Он совсем потерял счет времени.

— Вы никуда не уйдете?

— Если вы желаете, то не уйду. Только, может, ненадолго в магазин. Когда вы приедете?

— В девять тридцать не рано?

— Приезжайте, я приготовлю чай.

Опять чай. Тиббз больше любил кофе, но восточные традиции надо уважать.

— Замечательно. Юмеко, вы помните двоих полицейских, которые тогда вас встревожили?

— Да.

— Можно им прийти поговорить с вами, в моем присутствии?

— Если вам от этого будет хорошо, то и мне тоже, — отозвалась Юмеко. — Пожалуйста, пригласите их на чай.

Вирджил улыбнулся.

— Уверен, им это очень понравится. У вас есть японский зеленый чай?

— Но ведь американцы его не любят.

— Ладно, увидимся в девять тридцать, — сказал Тиббз и положил трубку.

Вроде бы особой причины не было, но он после этого разговора почувствовал себя бодрее. Быстро позавтракал, соображая, что рассказывать федералам о своем «открытии», затем поехал на работу.

Позанимался в своем кабинете бумажной работой, побеседовал с агентом Джерри Гарнером из группы наблюдения, который работал в ночную смену. Не узнав ничего нового, набрал номер бюро по борьбе с наркотиками.

Даффи оказался на месте.

— Надо встретиться, — произнес Вирджил. — У меня есть информация о Ване Фусэне и Юмеко Нагасима.

— Очень интересно, — отозвался Даффи.

— Но имейте в виду, что пока это лишь догадки. Вы с Фрэнком можете приехать в дом Вана в начале одиннадцатого?

— Разумеется. Фрэнка сейчас нет, но я его найду.

— Хорошо, приезжайте. Заодно попьем чаю.


Направляясь на встречу с Юмеко, он обдумывал предстоящий разговор. Что он ей скажет и о чем пока умолчит.

На сей раз дверь открылась не сразу, пришлось подождать. Когда на пороге возникла Юмеко, Тиббз чуть не ахнул. Она была в цветастом шелковом кимоно, волосы убраны в японском стиле. Юмеко низко поклонилась.

— Вам нравится?

— Очень, — ответил он. — Так необычно. Вы меня удивили.

Она жестом пригласила его войти.

— Ведь я хоть и черная, но японка.

— Вы должны гордиться, что у вас не один, а два корня. К тому же… — Тиббз замялся, — вы очень красивая.

Юмеко опустила голову.

— Вы добры ко мне, Вирджил. Думаю, другие с вами не согласятся.

— Ну и Бог с ними, с другими, — произнес он, подавляя в себе острое желание ее поцеловать.

— А где ваши приятели? Они приедут?

— Да, позднее. А пока я хочу кое о чем вас расспросить.

— Перед чаем?

— Да, перед чаем.

Двигаясь короткими шажками, потому что мешала одежда, Юмеко повела его в гостиную, где они впервые встретились. Осторожно опустилась в кресло, стараясь не помять завязанный сзади широкий шелковый пояс, затем испытующе посмотрела на Тиббза, словно ожидая от него каких-то откровений.

— Юмеко, — начал он, тоже сев в кресло, — я правильно понимаю, что двух одинаковых кусков нефрита не бывает? Они всегда отличаются хотя бы цветом.

— Да, это действительно так. Только курильницы фимиама делают похожими друг на друга. Но часто для их изготовления используют не настоящий нефрит.

— Понятно. — Тиббз задумался. — А откуда мистеру Вану приходили вещи?

— Из Японии очень немного. В основном из Сингапура, Бангкока и чуть побольше из Гонконга.

— А Тайвань?

— Мало. Мистер Ван покупал вещи только высшего качества.

— То есть Сингапур, Бангкок и Гонконг обеспечивали более девяноста процентов приходящего мистеру Вану товара?

— Да.

— Вещи приходили большими партиями в одном ящике?

— С тех пор как я здесь, они всегда приходили только по одной.

— Как часто?

— По-разному, Вирджил. Иногда раз в две-три недели, а порой за одну неделю несколько. Но всегда по одной. В среднем две каждую неделю.

Тиббз помолчал.

— Когда я отвозил мистеру Харви его покупку, вы положили ее в коробку. Перебрали несколько, пока не нашли нужную. У каждой вещи своя коробка?

— Да. Это непременное условие. Коробка для каждого изделия должна быть индивидуальная.

— И она по размеру больше этой вещи?

— Естественно. Ведь нефрит очень хрупкий и легко ломается. Коробку обивают специальными мягкими материалами.

Вирджил встал.

— Юмеко, давайте пройдем в комнату нефрита. Я хочу посмотреть коробки.

Она удивленно вскинула брови.

— Зачем они вам?

— Надо, Юмеко.

Скользя по полу своими гэта, японскими туфлями на деревянной подошве, она повела его в конец дома, в комнату со шкафами, уставленными драгоценными изделиями из нефрита. Отперла дверь, включила свет, который заставил статуэтки заиграть всеми цветами радуги. Затем, осторожно обойдя место, где лежал убитый мистер Ван, открыла низ одного из шкафов и стала вынимать обитые синей материей коробки, отличающиеся размером и формой.

Тиббз разложил их на полу в центре комнаты и начал внимательно изучать. Поднимал каждую, оценивая вес, открывал и пробовал обивку кончиками пальцев. Юмеко молча стояла рядом. А он, помимо коробок, еще изучал ее реакцию, но не видел ничего, кроме любопытства.

Тщательно исследовав шесть коробок, Вирджил вернулся к пятой и произнес:

— Юмеко, позвольте мне чуть разломать коробку. Я прослежу, чтобы потом ее как следует починили.

— Пожалуйста, — промолвила она.

Тиббз достал перочинный ножик, открыл маленькое лезвие и принялся надрезать край обивки. Вскоре несколько дюймов атласа были отогнуты, открыв внутреннюю муслиновую обивку. Он просунул лезвие ножа глубже в боковую часть коробки и минут через десять добрался до самой сердцевины. Лицо у него оставалось бесстрастным и сосредоточенным, но сердце застучало быстрее. Теперь Тиббз знал, что его догадка оказалась верна. Он встал и произнес:

— Пойду позвоню.

Юмеко молча проводила его взглядом.

Тиббз спокойно набрал номер, подождал, пока ответит Даффи, и сообщил:

— Я на месте. Приезжайте.

— Через несколько минут здесь будут Лониган и Даффи, — сказал он, вернувшись в комнату. — Полагаю, вы успеете приготовить чай к их приходу.

Юмеко поклонилась и покорно отправилась в кухню.

Вирджил завороженно проводил взглядом гигантский бант чуть пониже ее спины и снова опустился на пол. Он ничего не делал, лишь сидел, уставившись в одну точку. Что-то не сходилось, упорно отказывалось подчиняться логике. Тиббз атаковал проблему снова и снова, однако она пока не поддавалась. Он откинул голову назад и закрыл глаза, решив вернуться к самому началу. Складывал элементы головоломки, заполнял пробелы. Но одно обстоятельство по-прежнему не поддавалось объяснению.

Когда зазвонил дверной звонок, он пошел открыть дверь. Юмеко тоже вышла встретить двух борцов с наркотиками. На ее вид они среагировали одинаково: вскинули брови.

— Я думаю, мы попьем чаю, — проговорил Вирджил, — а потом я сообщу вам кое-что интересное.

— С нашей стороны возражений не будет, — отозвался Лониган. — Кстати, до нас уже дошел слух, как вы вчера повеселились в городе.

— Мы потом с ребятами поехали и попили кофе, — сказал Вирджил. — Как там сейчас обстановка?

Лониган покачал головой.

— Тяжелая, Вирджил. Наркоманы грабят аптеки, центры реабилитации переполнены, а туда каждый час привозят новых.

— И мы получили наводку на еще один груз, — добавил Даффи. — Опять из Мексики. На сей раз скромный, но хорошо прикрытый. Раньше он прошел бы легко, но сейчас таможенники его взяли.

— В городе остался какой-то героин?

— Сомневаюсь, Вирджил. У наркодилеров, конечно, есть запасы, но для внутреннего потребления.

— А кетобедмидон?

— Есть, но пока, слава Богу, не много. Вчера еще двое умерли по дороге в больницу. И опять передозировка. Хиппи и его подружка, шестнадцатилетняя девушка из приличной семьи.

В столовую вошла Юмеко с подносом. Поставила его на стол и начала готовить чайную церемонию. Затем повернулась к гостям, скромно потупив глаза.

— Я должна объяснить. Мистер Тиббз предложил, чтобы я угостила вас японским зеленым чаем. Но я знаю, что американцам он не нравится. Поэтому для вас я приготовила чай обычный, черный. А зеленый только себе и мистеру Тиббзу, раз он такой ценитель. Вы не возражаете?

Лониган улыбнулся.

— Превосходно. Черный чай нам вполне подходит. И мне, и Джорджу, я имею в виду мистера Даффи.

— Это хорошо. — Юмеко поклонилась и подала черный чай федералам, а потом густой горький зеленый чай Тиббзу и себе. Перед каждым гостем она также поставила тарелочку со свежеиспеченными булочками.

— Наслаждайтесь чаем джентльмены, — произнес Вирджил. — А затем я покажу вам, каким образом поступает в нашу страну наркотик, за которым вы охотитесь. — Он достал из кармана пластиковый пакет с небольшим количеством белого кристаллического вещества и протянул Даффи. — Проверьте, но я не сомневаюсь, что это оно самое.

Даффи ошеломленно смотрел на пакетик.

— Вирджил, да вы просто гений!

Тиббз покачал головой.

— Оставим в стороне эмоции. Я пока не нашел убийцу.

— Мы можем помочь? — спросил Лониган.

— Да, но вот в каком смысле. Пару дней, пока мы не разберемся с убийством, оставайтесь в стороне. А затем делайте что хотите.

— Да, — усмехнулся Лониган, — однако нам надо срочно кое-кого арестовать.

Тиббз глотнул горького чая, но не поморщился.

— Вот и я об этом. Подождите, пока мы арестуем своего.

Зазвонил дверной звонок. Юмеко поднялась, чтобы открыть дверь. Тиббз двинулся за ней, но в холл не вышел, а затаился у двери в гостиную.

— Заходи, — послышался голос Юмеко.

Через секунду Тиббз увидел гостя, молодого человека, по виду китайца или японца, и шагнул из своего укрытия.

Юмеко поспешила их познакомить.

— Это мой друг, мистер Тиббз. А это Чин, слуга мистера Вана.

— Мы очень за вас переживали, — сочувственно проговорил Вирджил. — А уж мисс Нагасима места себе не находила. С вами все в порядке?

— Да, — отозвался парень.

— Я уже предлагал заявить в полицию о пропаже. Где вы были?

Чин стоял, озираясь по сторонам, видимо, высматривая пути к отступлению. Но поскольку таковых не было, ответил:

— Я боялся вернуться. Но мне велели.

— Понимаю. А кто вам велел вернуться?

Чин долго смотрел на Тиббза, пытаясь решить, надо ли отвечать на вопрос. Затем вздохнул:

— Мистер Джонни Ву.

## Глава 13


Вернувшись к себе в кабинет, Вирджил Тиббз увидел на столе записку: «Позвони мистеру Ву». Именно сейчас это и было ему необходимо. На противоположном конце линии напевный женский голос учтиво сообщил, что в данный момент мистер Ву отсутствует. Вирджил попросил передать мистеру Ву, чтобы он перезвонил, и положил трубку. Затем снял пиджак, сделал в блокноте кое-какие записи и снова взялся за телефон.

Он позвонил в морг, поговорил с патологоанатомом, который делал аутопсию мистеру Вану. Кое-какие данные занес в блокнот. Не успел он положить трубку, как зазвонил телефон. Но это был не Джонни Ву, а Фрэнк Лониган.

— Поздравляю, Вирджил. Это тот самый наркотик. Сейчас его основательно исследуют в лаборатории, результаты будут через пару дней. Мы у вас в долгу. Если нужна помощь, скажите.

— Сегодня я планирую одно мероприятие, которое должно существенно продвинуть расследование, — произнес Тиббз. — И завтра мне действительно может понадобиться ваша помощь. Если вы свободны.

— Для вас мы всегда свободны. Звоните по этому номеру в любое время.

— Тогда до встречи.

Он положил трубку, сделал пару заметок в блокноте и позвонил в полицейское управление Лос-Анджелеса. Поговорил с лейтенантом, курирующим китайский квартал. Тот прояснил ему несколько сомнительных вопросов, после чего Вирджил еще больше укрепился в мысли, что он на верном пути. Вот так в старину, почуяв запах дыма, вела себя опытная лошадь, возившая пожарную повозку.

Тиббз позвонил лейтенанту Олсену, руководящему наблюдением за домом Вана. Там пока все было нормально. Слуга ходил в супермаркет, вернулся с продуктами. Ни с кем не встречался.

Следующий звонок он сделал близкому приятелю из ФБР. Они поговорили о фирме Уошберна. Результаты беседы Тиббз занес в блокнот и сразу набрал номер офиса городской коллегии адвокатов и попросил справку на Аарона Файнгольда. Ему повезло: человек, взявший трубку, знал Файнгольда лично и быстро снабдил его нужной информацией.

Тиббз полистал свой блокнот и позвонил в штат Кентукки, в центр реабилитации наркоманов, где лечащий врач рассказал о Робине Уошберне. Пациента выписали два дня назад в удовлетворительном состоянии.

Тиббз хлопнул себя по лбу. Он забыл самое важное. Надо немедленно связаться с Юмеко.

— Прошу вас без промедления извещать меня о любых звонках, — сказал он. — Подчеркиваю, любых. Номер телефона вы знаете.

— Я сделаю все, как вы хотите, Вирджил.

— Спасибо, Юмеко. У меня к вам еще просьба. Я решил сегодня вечером устроить в вашем доме небольшую вечеринку. Это нужно для дела. Приготовьте чай, ну и к нему что положено. Я за все заплачу.

— Не надо ничего платить, Вирджил.

— Замечательно. И… Юмеко, ни о чем не тревожьтесь, все будет в порядке.

— Ладно, не буду тревожиться, раз вы так говорите.

— Я, наверное, заеду к вам днем повидаться.

Тиббз положил трубку и задумался. Теперь он окончательно понял, что Юмеко, как и большинство фигурантов в этом необычном деле, не была с ним полностью искренней. Впрочем, когда случается убийство, люди редко бывают до конца откровенными. И не следует их за это осуждать.

Зазвонил телефон. Это был Джонни Ву.

— Нам нужно поговорить, — сказал Тиббз, — как можно скорее.

— Хорошо, Вирджил. Я как раз сейчас собрался в Пасадену. Хочу увидеться с Юмеко Нагасима. Вы не возражаете?

— А почему я должен возражать? Встречайтесь, если хотите. Вы с ней договорились?

— Да. Несколько минут назад.

— На какое время?

— Точно мы не установили. Я хотел отвезти ее куда-нибудь пообедать.

Вирджил взглянул на часы.

— Может, заедете ко мне по пути?

— Буду в управлении через полчаса. Вас устраивает?

— Вполне. До встречи.

Только он положил трубку, как вошел Боб Накамура.

— Что нового? — спросил Тиббз.

Боб устало опустился на стул и потер ладонями лицо.

— Их взяли федералы. В аэропорту.

— Как с уликами?

— Того, что мне удалось добыть, с лихвой хватит, чтобы засадить их за решетку. Оказывается, эти парни были объявлены в розыск в шести местах. В общем, дело закрыто.

— Поздравляю, — улыбнулся Тиббз. — Ты занимался им почти два месяца.

— Да.

— Теперь с полным правом можешь отдохнуть. Как насчет того, чтобы сегодня вечером снова поработать со мной?

— Опять на улицы? — воскликнул Боб.

— Нет. Тебя пригласили на вечеринку. Список гостей сейчас получишь. Ты с ними незнаком, и они тебя никогда прежде не видели. Это хорошо. Вечером тебе придется сыграть роль мистера Накамуры, представителя крупной японской фирмы, торгующей произведениями искусства.

— Подожди! — Боб поднял руку. — Я свободно говорю по-японски, но с американским акцентом. Девушка, о которой ты мне рассказывал, сразу это заметит.

— Мы сделаем так, будто ты японец, например, с Гавайев. Так что с акцентом вопросов не возникнет. А на вечеринку ты пришел, потому что желаешь купить коллекцию изделий из нефрита покойного мистера Вана, уважаемого антиквара, имя которого известно во всем мире.

— Понимаю.

— Ты бизнесмен. За тобой — большие деньги.

— Хорошо, если бы так было на самом деле.

— Ишь чего захотел. Итак, жду тебя в доме Вана сегодня около девяти вечера. Надень свой лучший костюм.

— Кто меня пригласил?

— Я. Мы старые знакомые.

Проводив Боба, Тиббз вернулся к бумажной работе. Вскоре позвонили из приемной и сообщили, что пришел Джонни Ву.

Через пару минут он открыл дверь кабинета. Тиббз усадил его на стул перед собой и сразу перешел к делу:

— Джонни, к сожалению, вы не были со мной откровенны. Сегодня утром в дом Вана вернулся Чин. Я случайно оказался там, и он сказал мне, что скрыться на время посоветовали ему вы. А теперь велели вернуться. Как же так, Джонни?

— Признаю, я поступил опрометчиво, — произнес Ву. — Приношу извинения и готов все объяснить.

— Ну, извинения мы пропустим, а вот объяснения я с интересом выслушаю.

Джонни кивнул.

— В китайской общине у нас принято самим решать свои проблемы. Мы редко обращаемся за помощью к полиции.

— Знаю.

— Так вот, Чин находится в Штатах, скажем, не полностью на законных основаниях. В случае чего его запросто могут депортировать. Вы меня поняли? А это очень хороший, честный молодой человек. И он нам нужен, чуть позже я объясню почему. Когда Ван Фусэн погиб, Чин занервничал. Ему не хотелось иметь дело с полицией, возвращаться обратно на Тайвань. И он пришел ко мне. — Джонни на несколько секунд замолчал. — К сожалению, тогда в разговоре с вами я об этом умолчал. Не желал подставлять парня. Но заверяю вас: к убийству мистера Вана он никакого отношения не имеет и ничего об этом не знает. Если бы я что-то подозревал, то сообщил бы вам немедленно. Теперь, когда обстановка изменилась, я решил отослать его обратно. Чтобы он, в случае необходимости, защитил Юмеко.

— А как он мог ее защитить? — спросил Тиббз, повертев в руках карандаш. — И почему вы решили, что Юмеко угрожает опасность?

Джонни Ву улыбнулся.

— Вирджил, вы знаете, что такое кунг-фу?

— Да, это китайский вариант карате.

— Верно. Так вот, Чин в совершенстве владеет данным видом единоборства.

— Допустим. Но откуда опасность?

— Сейчас объясню. — Джонни достал платок и вытер пот со лба. — Видимо, в это мне следовало посвятить вас раньше. Дело в том, что Чин появился в доме Вана Фусэна не случайно. Некоторое время назад нам, я имею в виду китайскую общину, стало известно, что здесь появились какие-то люди, которые угрожают Вану. У него ничего выяснить не удалось. От всех расспросов он вежливо отмахивался, а давить на него не в наших правилах. И мы нашли подходящего человека — он недавно прибыл в Штаты — и с соответствующими рекомендациями внедрили в дом Вана как слугу. Он там быстро прижился. Ван был им чрезвычайно доволен. Другое дело, что Чину так и не удалось уберечь старика, но так уж получилось. Девушку из Японии Ван привез через три месяца. — Джонни Ву внимательно посмотрел на Тиббза. — А теперь о последних событиях. Хочу подчеркнуть, что об этом мне стало известно только вчера и я в любом случае собирался вам сообщить. Так вот, в городе появились двое боевиков из гонконгской триады.

Тиббз подался вперед.

— Двое?

Ву пожал плечами.

— Может, и больше, но я слышал, что двое. И очень крутые.

— Нелегалы?

— Разумеется. Прибыли так же, как и наш Чин. Они связаны с наркобизнесом.

— Это чрезвычайно важная информация. Я должен немедленно передать ее кому следует.

Джонни Ву закивал:

— Да-да, понимаю. Только прошу вас, меня не упоминайте. Я мирный человек и не хочу во все это влезать.

— Хорошо, — произнес Тиббз. — Кстати, может, вас это заинтересует. Сегодня в доме Вана решили встретиться кое-какие заинтересованные лица, чтобы обсудить продажу коллекции нефрита.

Ву выпрямился.

— Я бы хотел там присутствовать. Это возможно?

— Без проблем, — спокойно ответил Тиббз. — Приезжайте к девяти.

— Хорошо, буду в девять.

— И последнее. — Тиббз посмотрел на Джонни Ву со значением. — Нужно, чтобы об этой встрече стало известно двоим визитерам из Гонконга. Вы можете это устроить?

— Вы хотите их пригласить? — удивился Джонни.

— Нет, только чтобы они знали.

— Тогда позвольте позвонить.

Тиббз подвинул к Джонни телефон. Тот набрал номер, быстро произнес несколько фраз по-китайски и положил трубку.

— Думаю, к середине дня это станет им известно.

— Вы знаете, где их найти? — спросил Вирджил.

— Нет, но у нас есть люди, которые донесут до них весть.

— Тогда до вечера. — Тиббз пожал Джонни Ву руку.

Оставшись один, он сразу позвонил в Сан-Франциско, в фешенебельный антикварный магазин «Гампс», где продавали изделия из нефрита. Взявший трубку эксперт любезно ответил на его вопросы. Тиббз уже примерно представлял ситуацию, а теперь получил подтверждение своим догадкам. В общем, обедать Вирджил отправился в приятном расположении духа.


Вернувшись к себе в кабинет, Тиббз продолжал непрерывно звонить. В полицейском управлении Лос-Анджелеса подтвердили другую его догадку. Он поговорил также с Аароном Файнгольдом. Пригласил его на вечернюю встречу, чтобы тот смог защитить интересы своей клиентки мисс Юмеко Нагасима. Файнгольд сказал, что придет. Он также согласился встретиться с Тиббзом пораньше днем.

Дон Уошберн с удовольствием принял приглашение на встречу и ради этого даже решил перенести назначенный на вечер визит. Биржевой делец Харви холодно ответил на звонок, но его голос потеплел, когда выяснилось, что это Тиббз.

— Рад, что вы позвонили, мистер Тиббз! — воскликнул он. — Мне очень жаль, что, когда вы привезли эту вещь из нефрита, которую я купил у Вана, нам не удалось как следует пообщаться. Дело в том, что мы только что приняли с женой решение расстаться. Разговор был тяжелый, как раз перед тем вашим приездом. В общем, тогда я был не в лучшей форме.

Вирджил пригласил Харви на встречу, и тот заверил его, что обязательно приедет.

Несмотря на определенные успехи в продвижении дела, Тиббза продолжали мучить сомнения. Ведь по-прежнему не было доказательства по главному вопросу. В суде никакие его выводы не будут ничего значить, если он не подкрепит их серьезными свидетельствами. А их надо добыть. Он не тешил себя надеждой, что, если даже ткнет пальцем в виновного, тот сразу во всем признается в присутствии надежных свидетелей. Как и практически в каждом его деле, доказательства приходилось добывать с большим трудом.

Тиббз быстро собрался и поехал в офис Аарона Файнгольда. Конечно, можно было все обсудить по телефону, но у него имелись причины встретиться лично.

Адвокат встал ему навстречу, пожал руку. Они уселись в кресла друг против друга.

— Я прошу вас сегодня вечером огласить присутствующим хотя бы ту часть завещания мистера Вана, которая касается его коллекции нефрита.

— Не рановато? — спросил Файнгольд.

— Вероятно, но у меня есть причины просить вас об этом.

— Это связано с расследованием?

— Да.

— В таком случае я согласен. Кстати, моя жена передает вам привет. Вы произвели на нее огромное впечатление.

Тиббз улыбнулся.

— Она мне тоже очень понравилась. Поверьте, я говорю совершенно искренне.

— Мириам будет рада это услышать.


Из офиса адвоката он направился к дому Вана. Открывший дверь Чин улыбнулся:

— Заходидь позаласта.

Когда они вошли в гостиную, Вирджил повернулся к слуге:

— Может, хватит ломать комедию? Я ведь знаю, ты прекрасно говоришь по-английски.

Чин смутился.

— Как вы заметили?

Вирджил улыбнулся.

— Такая у меня профессия — все замечать. Где ты учил язык?

— На Тайване. Там много британцев и американцев.

Тиббз кивнул на кресла.

— Ладно, давай присядем. Что с этими двумя?

Чин внимательно посмотрел на него.

— Я вижу, вы уже все знаете.

— Естественно. И прошу тебя без моего ведома ничего не предпринимать.

Слуга покачал головой.

— Извините, но с китайцами должен разбираться китаец.

— У тебя есть оружие?

— Мистер Тиббз, я сам оружие.

— Надеешься справиться с двумя вооруженными головорезами?

— Чтобы выстрелить из пистолета, надо его вначале вытащить. А для этого требуется время.

Вирджил сменил тему:

— Ты имеешь доступ в комнату нефрита?

— Конечно. Мистер Ван поручил мне присматривать за ней.

— Хорошо. Жаль только, что при всех своих способностях ты не сумел предотвратить того, что случилось.

— Мистер Тиббз, он тогда отправил нас из дому, меня и Юмеко. На весь день. Попросил поехать в город и кое-что для него купить. Видимо, мы ему мешали. Пришлось подчиниться.

Вирджил пристально посмотрел на парня.

— А теперь выкладывай, что тебе известно.

— Мне известно все, — спокойно ответил Чин.

— В том числе и про…

Слуга кивнул:

— Да, в том числе и про нефритовый порошок.

— Откуда?

— От людей, у которых я служу. Они поручили мне за этим следить. Мистер Ву к ним не относится.

— Как по-твоему, в скольких коробках содержится наркотик?

— Наверное, в половине.

— А по весу это сколько?

— Думаю, фунтов четыреста.

— Значит, если считать это в ценах за героин, получится шесть миллионов долларов.

— Много больше, мистер Тиббз. Надо учитывать, что у этих людей будет монополия на распространение наркотика.

— Сделай, пожалуйста, вот что: подбери несколько коробок разных размеров без наркотика.

— Хорошо.

— На вид они все одинаковые, так что различить их можно только по вещам, для которых они предназначены. Это так?

— Да.

— И ты всегда найдешь для вещи нужную коробку.

Чин кивнул:

— Обязательно.

— А где Юмеко?

— Отдыхает, готовится к вечеру.

— Да, кстати, тебе известна стоимость вещей в коллекции?

— Я знаю не только рыночную стоимость вещей, но и сколько запрашивал за них мистер Ван.

— В таком случае все в порядке. Я приеду к семи часам, поужинаю с вами. Не возражаешь?

Чин поклонился.

— Мы будем очень рады, если вы к нам присоединитесь, мистер Тиббз.

Вирджил встал.

— Ладно, я пойду. Надо еще кое-что сделать. А ты будь настороже.

— Об этом не беспокойтесь, — заверил его Чин.


По пути в управление Тиббз слушал по рации переговоры полицейских. Где-то обнаружен брошенный автомобиль, устанавливается фамилия владельца. Один гражданин вызвал полицию, но по прибытии выяснилось, что ему нужно было помочь передвинуть тяжелый холодильник. Скрывавшийся в подъезде жилого дома подозреваемый в совершении тяжкого преступления оказался ни в чем не повинным доставщиком цветов. Вот такие события происходили в многомиллионном городе. Люди звонили в полицию по всяким поводам. Например, чтобы проводить домой поздно вечером девушку с вечеринки. Она боялась идти одна. Флойд Сандерсон рассказывал, что во время ночного патрулирования ему сообщили, будто какой-то восточный человек «ест в парке траву». Так оно и оказалось. Мужчина действительно поедал траву. Пришлось отвезти его в психушку, а потом вернуться к патрулированию. И так вот каждую ночь накручивались сто и более миль бесконечной езды туда и обратно по улицам, с готовностью разобраться с любой проблемой. От заснувшего на тротуаре пьяницы до сбежавшего из тюрьмы убийцы, вооруженного и очень опасного.

Тиббз вошел в кабинет и застал там Боба.

— У тебя все готово? — спросил напарник.

— Да, — ответил Вирджил, садясь на край стола. — Я вот что надумал, слушай. В середине встречи, когда станет ясно, что к чему, ты изъявишь желание прийти завтра вечером и познакомиться с коллекцией нефрита. Ты ее знаешь лишь по рассказам и хочешь детально осмотреть.

— Логично.

— Надеюсь. Только не переигрывай, люди там будут умные. Учти.

— Обязательно. Звонил лейтенант Олсен, спрашивал, нужно ли продолжать наблюдение за домом Вана.

— Непременно.

— Ладно, я ему передам. Ты сегодня намечаешь какие-то аресты?

— Наверное, нет.

— А я думал, что поскольку ты собираешь их всех вместе, то решил поставить точку в этом деле.

— С удовольствием бы поставил, однако пока не собрал достаточно доказательств. А это, как ты знаешь, самое важное.

— И какой план?

— Сегодняшнее мероприятие должно заставить преступника запаниковать и начать действовать.

— Как именно?

— Настанет время — увидишь.

## Глава 14


Без нескольких минут семь Тиббз поставил свой автомобиль в квартале от дома Вана и остаток пути проделал пешком. Ничто вокруг не свидетельствовало о том, что за домом ведется наблюдение. Вот что значит профессионалы. Он был спокоен: старший группы, Джерри Гарнер, получил соответствующие инструкции и будет им неукоснительно следовать. Развязка приближалась.

Вирджил свернул к дому, поднялся по ступенькам и позвонил в дверь.

Чин открыл почти сразу. Он был в темных слаксах и легком черном свитере, подчеркивающем его безупречное сложение. Обулся в мокасины, которые при необходимости могут быть сброшены менее чем за секунду. С техникой кунг-фу Тиббз знаком не был, но как опытный каратист знал, что босые ноги бойца являются самым мощным оружием.

— Добрый вечер, сэр, — приветствовал его Чин. — Рад, что вы прибыли.

— Спасибо.

— Коробки готовы. Я пока не определил, какая из них…

Появилась Юмеко, и он замолчал.

— Добрый вечер, Вирджил. Я еще не оделась к приему гостей, потому что вначале хотела узнать ваше желание. — Сейчас она была в простой блузке и юбке.

— Оденьтесь, как вам нравится, — произнес Тиббз. — Но учтите: это не званый прием, а деловая встреча. И сегодня, пожалуйста, держитесь в тени. Если позвонят, дверь откроем мы.

Она устремила на него тревожный взгляд.

— Вы ожидаете прихода плохих людей?

— Возможно, — признался он, — но надеюсь, мы с ними справимся.

Он смотрел на Юмеко, сознавая, что так до сих пор и не привык к ее необычной внешности. Вроде японка и одновременно негритянка. Потрясающее смешение двух рас, где в удивительно точных пропорциях сочетались утонченность и изящество японки с яркой сочной чувственностью красивой негритянки.

— И еще, Юмеко, — продолжил он, — если кто-то из гостей выразит желание прийти завтра вечером и посмотреть коллекцию, вам следует ответить, что, к сожалению, завтра вас дома не будет. Вы с Чином поедете в Лос-Анджелес, в буддийский храм, чтобы совершить молитвенные бдения по мистеру Вану.

— Здесь тоже есть буддийский храм, — заметил Чин.

— Да. Но вам нужен определенный храм, который находится в городе. Мистер Ван всегда молился только там. Вы пробудете в нем всю ночь.

— Хорошо, — промолвила Юмеко, — я так и скажу.

— А что будет сегодня? — спросил Чин. — Вы, как в книгах, соберете их вместе и объявите, кто убил мистера Вана?

— Все не так просто, Чин.

— Но мистер Ниро Вульф поступал именно так.

Вирджил улыбнулся.

— Ниро Вульф был гением, а я обычный человек. Большая разница.

— Я уверен, вы добьетесь успеха.

— Спасибо. А теперь перейдем к делу. — Он посмотрел на Юмеко. — Одевайтесь, как вам нравится, но без изысков. Во всяком случае, не в кимоно. И оставайтесь в кухне. Здесь всем будем заправлять мы с Чином. Когда надо, позовем. — Он взял ее за плечи и развернул к себе. — Будьте умницей. До встречи.

— Ждем прибытия двух китайцев, которые однажды тут уже побывали? — спросил Чин, когда Юмеко скрылась.

— Думаешь, они придут? — спросил Вирджил.

— Нет, сэр, но вы так думаете.

— Вероятно, они явятся, хотя я сомневаюсь.

Тиббз занял в гостиной удобное место, откуда была хорошо видна входная дверь, достал из кармана роман Кавабаты «Снежная страна» и углубился в чтение.

Через несколько минут Чин поставил рядом с ним чашку с горячим кофе и бесшумно удалился. В доме воцарилась тишина.

Вскоре глаза у Тиббза начали слипаться. Сказывалось напряжение последних дней. Он пошевелился, взял чашку, но она была пустая. Часы показывали десять минут девятого. Тиббз встал, потянулся и снова уселся с книгой. Чтение прервал звонок в дверь без восьми минут девять.

Моментально явившийся Чин впустил в дом Джонни Ву. Тот сразу направился к Тиббзу. Они пожали друг другу руки.

— Рад вас видеть, — сказал Джонни, устраиваясь в кресле и доставая из кармана сигареты. — Я боялся, что приду первым.

Чин дождался от Тиббза едва заметного кивка и исчез. Через полминуты в гостиной появилась Юмеко в простом платье, но пошитом с большим вкусом, которое ей было очень к лицу. Видимо, желая подчеркнуть свое восточное происхождение, она уложила волосы в японском стиле. Это было настолько элегантно, что Вирджил невольно залюбовался.

Второй звонок в дверь возвестил о приходе биржевика Элиота Харви. Его манеры по сравнению с первым днем, когда его посетил Тиббз, изменились. Он был по-прежнему хмур, но уже не резок, а скорее любезен. Однако от внимания Тиббза не ускользнуло, что для этого Харви приходилось прилагать усилия. Он пожал руки Тиббзу и Джонни Ву, затем повернулся к Юмеко, словно только что вспомнил о ней. Тиббзу показалось, что Харви видит ее впервые.

Через пять минут прибыл Аарон Файнгольд с женой. А следом за ним Дональд Уошберн, удививший Тиббза тем, что привел с собой сына. Было заметно, что этот высокий красавец в своем отпрыске души не чает.

Наконец явился последний приглашенный, Боб Накамура. Умное лицо японского бизнесмена-интеллектуала, хорошо пошитый костюм. Полицейского в нем не смог бы распознать сейчас даже Тиббз.

Когда все сели, он произнес:

— Спасибо, что нашли время прийти в этот дом. Вам известны обстоятельства ухода из жизни его хозяина. Мое присутствие здесь объясняется тем, что я веду расследование.

Он замолчал, оглядывая гостей. Неподалеку от входной двери притаился почти невидимый Чин. Напряженно застыла в своем кресле Юмеко. Остальные ждали от него продолжения.

— К сожалению, тут отсутствуют двое джентльменов, с которыми я очень хотел бы поговорить о смерти мистера Вана. И пока неизвестно, когда мы наконец встретимся. Тем временем следует решить некоторые другие вопросы. Мистер Файнгольд, будьте добры, объясните нам, как распорядился покойный мистер Ван своим имуществом, в частности коллекцией нефрита, имеющей большую художественную и материальную ценность.

Адвокат заговорил, не поднимаясь с кресла. Ему хватило четырех минут, чтобы спокойно, без наигранности, огласить часть завещания мистера Вана, касающуюся коллекции нефрита. Она полностью переходит в собственность мисс Юмеко Нагасима.

Прошло, наверное, секунды две, прежде чем она осознала сказанное. Закрыв лицо руками, Юмеко разразилась рыданиями, которые тщетно пыталась сдержать. Любому, кто за ней сейчас наблюдал, было ясно: она понятия не имела, что на нее свалится такое богатство.

Наконец Юмеко оправилась от потрясения. Вытерла глаза платком и смущенно обратилась к Файнгольду:

— Там что, так и написано?

Адвокат кивнул.

— Завещание я составлял в соответствии с волей мистера Вана. А он ее выразил не колеблясь. Коллекция теперь ваша. Но прежде чем вступить в права собственности, вам, во-первых, необходимо заплатить налог на наследство, а во-вторых, должно пройти определенное время, чтобы завещание вступило в законную силу. Если желаете, я готов взять на себя оформление.

— Мистер Файнгольд, — подал голос Тиббз, — когда завещание вступит в силу, вы можете добиться для мисс Нагасима разрешения суда на продажу из коллекции нескольких вещей, чтобы заплатить налог?

— Это возможно при условии, что в суд будет представлено заключение квалифицированного эксперта относительно стоимости этих вещей.

— В таком случае я предлагаю назначить экспертом мистера Ву, — сказал Вирджил. — Он известный специалист по нефриту.

В разговор вступил Боб Накамура:

— Мистер Файнгольд, я представляю солидную японскую фирму, которая, среди прочего, занимается антиквариатом. Мы наслышаны о коллекции мистера Вана и намерены купить ее целиком. Фирма уполномочила меня провести с мисс Нагасима переговоры по данному вопросу. Я согласен, чтобы стоимость каждого экспоната и коллекции в целом установил предложенный мистером Тиббзом эксперт, мистер Ву. При этом с оплатой налога проблем не возникнет. Фирма с готовностью предоставит мисс Нагасима кредит. Разумеется, у меня должна быть возможность внимательно осмотреть коллекцию.

— Мистер Файнгольд, я понял, что сегодня вы представляете интересы мисс Нагасима? — спросил Харви.

— Да. Такова была последняя воля мистера Вана.

— Понятно. Дело в том, что я занимаюсь инвестиционным бизнесом, сэр. К тому же кое-что смыслю в нефрите. — Он повернулся к Бобу: — Извините, я не расслышал вашу фамилию.

— Накамура.

— Мистер Накамура, я также намерен купить коллекцию мистера Вана. Считаю это весьма надежным вложением капитала.

— Сэр, ваше заявление принято к сведению, — отозвался Файнгольд. — Пожалуйста, предлагайте цену.

— Для этого я тоже хотел бы внимательно осмотреть коллекцию.

— Это ваше право.

— Спасибо. — Харви оглядел гостиную. — Может, еще есть желающие?

— Есть, — отозвался Дон Уошберн. — Но я коллекционер скромный и на все собрание не замахиваюсь. Однако очень хочу купить три-четыре вещи. Если мисс Нагасима пожелает продать их, чтобы заплатить налог на наследство, я охотно приму участие в торге. И соглашусь с ценами, которые установит мистер Ву.

Аарон Файнгольд бросил взгляд на жену.

— Должен признаться, мы тоже наметили купить несколько вещей. И я даже просил мистера Вана предоставить мне преимущественное право покупки, в случае если возникнет конкуренция. И он оговорил это в специальном документе.

— Разумеется, мы будем уважать последнюю волю покойного, — произнес Боб Накамура и с деловым видом принялся протирать очки. Его поведение было настолько убедительным, что Вирджил почти верил, что перед ним действительно солидный бизнесмен.

— Позвольте мне опять вмешаться, — сказал он, — и кое-что предложить. Пусть мисс Нагасима пригласит супругов Файнгольд в комнату нефрита, чтобы они указали на интересующие их вещи. После этого мистер Уошберн может сделать то же самое. Если вещи не совпадают, то и конфликта не возникнет. А если он возникнет, его можно будет решить путем переговоров.

— Я согласен с вашим предложением, — кивнул Харви. — И тоже желаю указать на вещи, которые хотел бы приобрести. Если не всю коллекцию, то хотя бы их.

— Я нахожу предложение мистера Тиббза весьма разумным, — заявил адвокат и обратился к Юмеко: — Мисс Нагасима, вы не возражаете?

— Разумеется, нет, — ответила она, опустив голову. — Но я прошу меня извинить. Мне нужно идти в кухню готовить чай. Коллекцию вам покажет мистер Чин.

Слуга поклонился:

— Я буду рад это сделать.

— Предлагаю первыми пойти мистеру и миссис Файнгольд, — подал голос Уошберн, — затем мистер Харви, а завершим осмотр мы с сыном.

Файнгольды встали. Вместе с ними поднялся и Тиббз. Он посмотрел на адвоката:

— Могу я пойти с вами?

— Пожалуйста.

У Файнгольдов ушло ровно восемь минут с момента, как они вошли в комнату нефрита, до того, как указали слуге на последнюю выбранную вещь. О чем Тиббз сделал аккуратную запись на листе бумаги.

Харви потребовалось на это девять минут двадцать три секунды.

Дон Уошберн успел за три с половиной минуты показать сыну главные экспонаты чудесной коллекции, и еще три минуты пятьдесят четыре секунды он выбирал три вещи, которые хотел купить.

— Они мне уже знакомы, — пояснил он.

Тиббз вопросительно посмотрел на Чина. Тот отрицательно покачал головой. Все десять выбранных вещей были разные.

Они вернулись в гостиную, где Юмеко уже подала чай. На сей раз в чашке Тиббза был обычный, черный.

— Спасибо, — пробормотал он.

Она молча поклонилась.

Боб Накамура, отведав чаю, обратился к ней вполголоса, но достаточно громко, чтобы все в комнате могли слышать:

— Мисс Нагасима, я был бы вам весьма признателен, если бы вы позволили мне завтра вечером осмотреть коллекцию. Она известна мне только по рассказам.

Юмеко поклонилась.

— Извините Накамура-сан, но я прошу вас прийти в другой день. Завтра вечером мы с Чином намерены провести молитвенные бдения в буддийском храме в Лос-Анджелесе по покойному мистеру Вану. Вы знаете, таков обычай.

Тиббз восхитился естественностью, с какой она произнесла эти слова. Поймав взгляд Аарона Файнгольда, он едва заметно кивнул. Адвокат откашлялся.

— Как управляющий имуществом мистера Вана, согласно его завещанию, я благодарю вас, что нашли время прийти на эту встречу. Надеюсь, мы достигли полного взаимопонимания. Если есть вопросы, готов ответить.

Дон Уошберн кивнул.

— У меня вопрос к мистеру Тиббзу. Вы собираетесь сегодня что-нибудь сказать о результатах расследования гибели мистера Вана?

— Пока у меня ничего нет.

Гости стали расходиться. Первым ушел Харви, за ним отец и сын Уошберны, следом Накамура. Джонни Ву задержался, чтобы поговорить с Файнгольдом.

— Я не стал заявлять при всех, но мне коллекция тоже весьма интересна. Мистер Тиббз отрекомендовал меня как специалиста по нефриту, но я также достаточно успешный коммерсант. Вы можете это легко проверить. — Он оглянулся на присутствующих. — По предварительной оценке, стоимость коллекции близка к миллиону долларов.

Юмеко охнула.

— И у меня предложение, — продолжил Джонни. — Прошу обдумать его с мисс Нагасима. Я готов взять на себя продажу уникальных экспонатов коллекции на условиях, которые вы сочтете разумными, и по рыночным ценам. Кое-что хотел бы приобрести для себя лично.

Файнгольд кивнул.

— У меня нет возражений, сэр. Но давайте пока оставим все как есть, а я буду помнить о вашем предложении, и как только появится возможность, сообщу.

— Спасибо. Хотелось бы также напомнить, что я был близким другом Вана Фусэна и заинтересован, чтобы собранные им экспонаты попали в хорошие руки.

— Я очень вам признателен, мистер Ву.

Когда за гостями закрылась дверь, Вирджил обратился к Юмеко и Чину:

— Вы оба сегодня вели себя безупречно. И ваши хлопоты были не напрасны. Это все нужно для дела.

— Я понимаю, — произнес Чин. — Что будем делать завтра?

— Сидите ждите моего звонка.

— Может, выпьете чашку кофе перед уходом? — спросил Чин.

— Нет, спасибо. Я мечтаю поскорее добраться до постели. Еще раз большое спасибо вам обоим.

Вирджил быстро вышел за дверь и направился к машине.

Через пятнадцать минут он был дома. И сразу позвонил лейтенанту Олсену, старшему группы наблюдения.

— Сегодня, мне кажется, я форсировал события. Что-то произойдет, скорее всего завтра ночью. Так что потерпите и ни в коем случае не снимайте наблюдение.

— Хорошо, Вирджил. Если понадобится помощь, дай знать.

— И ты тоже звони. Спокойной ночи.

Как обычно, он налил себе в бокал ликера и устало опустился в кресло. Это дело выглядело очень странным, и Вирджил был единственным, кто осознавал его странность во всех аспектах.

Он раскрыл книгу о нефрите в том месте, где остановился в последний раз, и попробовал читать, понимая, что вникать в эти проблемы ему вроде уже не нужно. Но во-первых, это было просто интересно, а во-вторых, никогда не знаешь, что пригодится, а что нет.

Чтение длилось недолго. Глаза у детектива вскоре начали слипаться, и он лег в постель. Хорошо, что номер домашнего телефона Тиббза был известен немногим, поэтому сон его никто не потревожил.

## Глава 15


К девяти тридцати утра город уже облачился в свой самый лучший воскресный наряд. Денек обещал быть теплым и ясным, что, впрочем, в южной Калифорнии редкостью не являлось. Одновременно с несколькими миллионами местных жителей чудесной погодой наслаждался и Вирджил Тиббз. Он сидел на диване в своем халате, вечном спутнике домашнего досуга. Надо ли говорить, что окно в комнате было широко распахнуто. Проникающая через него утренняя прохлада успокаивала и убеждала, что все на земле друг другу братья и миром правит добро. А иначе и быть не может.

«К сожалению, может, и еще как может, — думал Тиббз, просматривая газету. — Вот сейчас, в этот самый момент, где-то люди страшно ссорятся, оскорбляют друг друга и наносят увечья. А то и вовсе убивают. Другие заняты угоном автомобилей. Третьи губят людей наркотиками. Каждое утро начинается с надежды, что сегодня все обойдется. Так нет же, не обходится».

Для того и нужны полицейские.

Вирджил просмотрел комикс «Орешки», удивляясь, как у его героя, Чарли Брауна, все отлично получается. Он в огне не горит и в воде не тонет. Спортивные страницы возвещали о неслыханном успехе бейсбольной команды «Калифорнийские ангелы». Индекс Доу-Джонса в промышленности за истекшую неделю чуть возрос. Это хорошо. Из Вьетнама, как всегда, новости были одна сквернее другой. Достаточно посмотреть на фотографию ребенка, подорвавшегося на вьетконговской противопехотной мине.

В разделе местных новостей сообщалось о большом притоке в больницы наркоманов, страдающих от ломки. За сутки отмечено три летальных исхода от передозировки. Тиббз понимал, что это такое.

Он встал и налил себе еще кофе — растворимого, но довольно приятного.

Наблюдение за домом Вана продолжалось. Там пока ничего не происходило.

Тиббз вспомнил, что давно не был в церкви, но сегодня следовало находиться поближе к телефону. Бомба могла разорваться в любой момент. И вдруг к нему наконец пришло решение основной загадки, которая мучила его все последние дни. Захотелось воскликнуть: «Эврика!» — но он сдержался и вместо этого позвонил Юмеко. Сказал, что приедет минут через сорок.

Тиббз побрился, оделся. Посмотрел на окно и решил перед уходом закрыть его. Слишком ценная картина висела на стене.

Отпирая дверцу автомобиля, он подумал, как много ему хотелось бы сделать в этот славный воскресный день — например, сходить в музей, он давно там не был и пропустил множество интересных выставок. Так же давно Тиббз не посещал спортзал, чем огорчал своего учителя Нисияму. А на пляже он не появлялся вообще год. А еще надо было бы съездить в Палм-Спрингс. Но долг требовал, чтобы вместо всего перечисленного он сел сейчас за руль, пристегнул ремень и поехал к дому Вана.

Юмеко встретила его в бело-голубом платье, в котором походила на рано созревшую девочку. Через несколько секунд появился Чин в рубашке с короткими рукавами. Брюки и туфли на нем были те же, что и вчера.

Тиббз снял пиджак.

— Я приготовил коробки, как вы велели, — доложил Чин. — Обработал обивку, чтобы туда теперь могла влезть почти любая вещь. И ничего не заметно.

— Молодец, — похвалил Тиббз. — А там, где надо, проверил?

— Конечно, — проговорил Чин обиженным тоном.

Вирджил кивнул.

— Я знал, что ты это сделал, но всегда проверяю все дважды. Такое у меня правило. А теперь пошли, будешь мне помогать.

Он направились в комнату нефрита.

— Ты отметил коробки с наркотиком?

— Нет, сэр, но я могу их узнать.

— Как?

— Когда я их складывал, то «чистые» ставил шпильками направо, а «грязные» — наоборот. Так что ошибки не будет.

Тиббз улыбнулся:

— Все правильно.

В дверях появилась Юмеко.

— Входите, — пригласил ее Тиббз. — Мне надо поговорить с вами обоими. — Он оперся на край стола, стоявшего на середине комнаты. — Значит, если кто-нибудь начнет вас расспрашивать об этой коллекции, отвечайте, что ничего в ней не понимаете. Ясно?

Они кивнули.

— А мистер Накамура придет смотреть коллекцию? — спросил Чин. — Он надежный человек?

— Думаю, да, — ответил Вирджил. — Фирма, где он работает, заслуживает доверия. Он предварительно позвонит, если захочет прийти. Теперь слушайте дальше. Мы должны вытащить все коробки, проверить их на содержимое и аккуратно сложить обратно. В том порядке, который придумал Чин. — Вирджил присел на корточки, чтобы заглянуть в нижние секции шкафов. — И запихнуть их надо достаточно плотно, чтобы нельзя было легко вытащить сразу все.

— Давайте начнем, — предложил Чин.

И они приступили к медленной и нудной работе. Коробок было великое множество, и каждую следовало внимательно изучить. «Чистые» ставили в одном порядке, «грязные» — в другом. Этим занимался Чин, пока Вирджил терпеливо исследовал содержимое каждой. Юмеко предлагала помощь, но Тиббз решил, что ей лучше в это не вмешиваться, и попросил девушку оставаться в кухне.

Наконец последняя коробка была проверена, и обнаружено двадцать восемь тайников с ужасным наркотиком весом свыше ста фунтов. Однако главное еще было впереди.

Тиббза уговаривали остаться обедать, но он отказался, пообещав приехать к семи.

Вернувшись домой, он долго стоял под душем, желая смыть с себя воображаемые частицы адского наркотика. Затем надел скромный темный костюм, сунул в кобуру пистолет и отправился в один из лучших ресторанов Пасадены. Там он занял угловой столик и в спокойной благостной атмосфере, стараясь не думать о деле, вкусил превосходных говяжьих ребрышек. Допил кофе, расплатился и направился к автомобилю, сознавая, что больше в этот вечер его ничего хорошего не ждет.

На полдороге к месту назначения Тиббз остановился у телефонной будки и позвонил дежурному:

— Если все пойдет как задумано, то в доме Вана сегодня могут произойти кое-какие события. Передай в группу наблюдения, что, если на веранде погаснет свет, значит, мне нужна помощь. Если выключить свет не получится, я попытаюсь что-нибудь выбросить из окна. Хотя это будет трудно. В доме почти везде плотно задернуты шторы. Кто сегодня в наблюдении?

— С фасада Сандерсон и Гарнер, — ответил дежурный. — А сзади Тисл и Харнис.

— В общем, передай им, пусть действуют по обстоятельствам.

— Понял, передам. Накамура спрашивает, нужен он тебе сегодня или нет.

— Я ему позвоню, если понадобится.

— Ладно. Удачной охоты, Вирдж.

— Спасибо. Конец связи.


Машину он опять поставил за квартал от дома и продолжил путь пешком. К представлению все было готово: декорации, реквизит. Теперь оставалось ждать, кто запутается в паутине. Ситуацию сильно осложняло то, что это было не обычное убийство, а возможно, и вообще не убийство. Нажимая кнопку звонка, Тиббз утешил себя мыслью, что сделал все от него зависящее.

Дверь открыла Юмеко. Они помолчали немного, затем он сказал:

— Может, вам вообще уйти вечером? Я найду место, где вы переночевали бы. Так было бы спокойнее.

Она покачала головой:

— Я не хочу никуда уходить. Если вы здесь, со мной ничего не случится.

— Ну тогда хотя бы сидите наверху в своей комнате. Разумеется, без света. И не выходите, что бы ни случилось. Хорошо?

— Да.

Он твердо посмотрел на нее:

— И не вмешивайтесь, Юмеко, это может плохо закончиться. Вы меня поняли?

— Поняла.

— Тогда отправляйтесь наверх и полежите отдохните. Если услышите внизу шум, не волнуйтесь. Это вас никак не коснется.

— Я буду сидеть тихо.

— Прекрасно. — Тиббз повернулся к стоящему рядом Чину: — Ты тоже можешь уйти, если хочешь. Сейчас этим занимается полиция.

— Спасибо, сэр, но я останусь здесь, — спокойно произнес слуга.

— Ладно. Но действовать начнешь только после меня.

— Хорошо, мистер Тиббз.

— Гости сюда обязательно заявятся. Конечно, хотелось бы поскорее, но в любом случае станем ждать. Они ведь считают, что дома никого нет.

— Может, вы снимете туфли, сэр? — спросил Чин.

— Я как раз собирался это сделать.

— Извините.

— Ладно. Теперь слушай.

Вирджил коротко проинструктировал слугу и потребовал, чтобы тот повторил. При этом он продолжал внимательно изучать молодого человека, соизмеряя его физические данные со своими. Мастер кунг-фу не шутка. Вероятность, что ему придется с ним схватиться, была ничтожно мала, но он привык предусматривать любую возможность. У Тиббза, конечно, был при себе пистолет, но это на самый крайний случай. Только если кто-нибудь выстрелит первым.

Вскоре Тиббз проверил свет на веранде и убедился, что там все в порядке.

Они расположились в столовой. Тиббз сел на стул за инкрустированной перламутром китайской ширмой. В щель между створками был виден холл, а также сбоку вход в комнату нефрита.

Чин показал ему свой наблюдательный пункт — за полуоткрытой дверью кабинета.

— Я думаю, что туда они не полезут.

Тиббз кивнул.

— В любом случае мы друг друга страхуем.

Вирджил восхищался парнем. Чин был не только опытным бойцом, но и чрезвычайно сообразительным, что большая редкость. Он, конечно, не разбирался в деталях дела, но это не имело значения.

Они заняли свои места. Для Тиббза вести наблюдение не являлось чем-то новым. Он занимался этим не раз. Иногда, как сейчас, приходилось несколько часов сидеть почти неподвижно.

Прошел час. Тиббз на своем стуле дважды чуть пошевелился, чтобы размять мускулы. Со стороны кабинета, где скрывался Чин, не доносилось ни шороха. Наверху тоже было тихо.

В одиннадцать минут десятого снаружи раздались шаги. Звякнул дверной звонок, через несколько секунд еще раз. Скрипнул замок, и дверь отворилась. Вирджил облегченно вздохнул. Теперь появился законный повод, чтобы упрятать их за решетку. Проникновение со взломом. Надежными свидетелями являлись агенты группы наблюдения. Тиббз знал, что сейчас они внимательно следят за входом.

По звукам он безошибочно определил, что «гостей» двое. Скорее всего мужчины. Версию, что это обычные грабители, можно было не рассматривать, хотя бы потому, что те никогда бы не полезли с парадного входа. Нет, эти двое пришли сюда с определенной целью.

Входная дверь закрылась, и наступила тишина. Это длилось довольно долго, прежде чем узкий луч фонарика осветил гостиную. Затем они начали едва слышно переговариваться. И опять Тиббз остался доволен. «Гости» общались не по-английски. Наверняка это был китайский язык. Значит, Чин в курсе их намерений.

«Гости» двинулась дальше, неслышно ступая по ковру. Тиббз на всякий случай встал и расстегнул кобуру. Луч фонарика осветил дверь комнаты нефрита, мужчины подошли к ней вплотную. Дверь была заперта, но они быстро справились с замком.

Вскоре Тиббз услышал, как в комнате нефрита начали открываться нижние секции шкафов, где хранились коробки. «Гости» их перебирали, очень тихо переговариваясь. Тиббз выскользнул из-за ширмы и встал, прижавшись к стене у двери комнаты нефрита. Нащупал кончиками пальцев выключатель, другой рукой бесшумно достал пистолет.

«Гости» работали активно и споро. Они отобрали нужные коробки и уже приготовились уходить. Пришла пора действовать. Тиббз положил руку на выключатель и, взглянув вперед, с удивлением увидел, что Чин тоже стоит у стены, по другую сторону двери. Было непостижимо, как ему удалось это сделать, не издав ни единого звука.

Из двери вышел первый мужчина с коробками в руках. Тиббз сделал глубокий вдох, задержав дыхание на пару секунд, пока не появится второй «гость». Затем нажал мизинцем выключатель и выставил вперед пистолет.

— Не двигаться.

В то же мгновение первый мужчина с силой швырнул в лицо Вирджила коробку. Он успел увернуться, но острый край все же задел щеку и сильно поцарапал кожу. Потеряно было почти полторы секунды. И это могло сильно осложнить ситуацию, если бы не Чин, который в прыжке ударил «гостя» ногой в челюсть, и тот рухнул на пол.

Второй мужчина уронил коробки и быстро сунул руку во внутренний карман пиджака. Тут уже Вирджил не оплошал. Он провел удар плечом в подмышку, выбил из руки пистолет и завершил прием сильным ударом ноги в живот. Затем спокойно наклонился и поднял пистолет грабителя.

— Что дальше? — спросил Чин, указав на распластавшихся на ковре «гостей».

— Иди и включи свет на веранде, — сказал Вирджил.

Но этого не потребовалось, потому что в комнату ворвались полицейские из группы наблюдения, Сандерсон и Гарнер.

— Для ареста есть все основания, — объявил им Вирджил. — Эти люди обвиняются в проникновении со взломом, вооруженном ограблении и сопротивлении задержанию. Возможно, они не понимают по-английски, так что возьмите с собой мистера Чина в качестве переводчика.

Полицейские быстро надели на грабителей наручники и обыскали. У каждого было припрятано еще по пистолету. Затем они заставили их подняться и повели к двери.

Чин обратился к Тиббзу:

— У вас на щеке кровь.

Вирджил кивнул.

— Спасибо, Чин. Иди, они без тебя не справятся. Надо переводить. А я здесь за всем прослежу.

Через пару минут в доме опять наступила тишина. Юмеко, конечно, слышала возню, но неукоснительно выполняла его указания.

Вирджил поспешил погасить свет и включил фонарик, который захватил с собой. Знал, что пригодится. Он быстро собрал коробки и в два приема вернул их на места в шкафах. Проверив входную дверь и убедившись, что она не заперта, вошел в комнату нефрита. Поставил единственный находящийся там стул у дальней стены и сел, радуясь передышке и понимая, что расслабляться нельзя. Боевики-китайцы обезврежены, с ними разберутся, но дело не закончено. И Тиббз тихо сидел в темноте, ожидая финала, окруженный невидимыми сейчас чудесными творениями рук человеческих, среди которых была припрятана сотня фунтов самого опасного в мире наркотика.

Прошло минут сорок пять, и входная дверь скрипнула. Вошедший не успел опомниться, как зажегся свет.

— Добрый вечер, мистер Харви, — произнес Вирджил, прищурившись.

Биржевик, надо отдать ему должное, принял поражение с достоинством.

— Добрый вечер, мистер Тиббз. Что привело вас сюда в такой час?

— Я ждал вас, сэр.

— Понимаю. Неужели мой приход без приглашения считается правонарушением?

— Представьте, считается.

Харви вздохнул.

— Я азартный игрок, мистер Тиббз. Иногда случается проигрывать.

Вирджил молчал.

Через пару минут Харви не выдержал:

— Почему вы решили, что я приду?

Детектив пожал плечами:

— Интуиция. Я был уверен, что вы рискнете.

— Я арестован?

— Да.

— За что?

— На данный момент за незаконное проникновение в дом.

— Ну что ж, пойдемте. Чего ждать. — Харви направился к двери.

Тиббз встал.

— Вначале я хотел бы задать вам один вопрос.

— Какой?

Детектив несколько секунд рассматривал красивый ковер на полу, затем поднял голову.

— Ведь вы считали Вана Фусэна мертвым. Зачем же потребовалось всаживать ему в грудь нефритовый кинжал?

## Глава 16


— Заходи, Вирджил! — Боб Магауан положил авторучку и посмотрел на детектива. — Пришел доложить о результатах расследования последнего дела?

Вирджил Тиббз кивнул и положил папку на стол шефа.

— Да. Все вот здесь.

Тот оживился.

— Это кстати. Сегодня в конце дня совещание у городских властей.

Он указал в сторону кресел в углу кабинета, где обычно вел неофициальные беседы. Затем вызвал секретаршу, велел принести кофе, после чего устроился напротив Тиббза.

— Давай рассказывай.

— Канал поставки нового синтетического наркотика полностью перекрыт. Этим занимаются Лониган и Даффи. Что касается убийства Вана, то оно оказалось весьма запутанным. Гонконгские наркодельцы придумали оригинальный способ доставки наркотика. В коробках антикварных изделий из нефрита. С учетом стоимости вещей и их художественной ценности у них не было сомнений, что на коробки внимания обращать никто не станет. Старинный трюк, используемый цирковыми иллюзионистами. — Он глотнул кофе и продолжил: — Ван Фусэн, честный добросовестный антиквар, не ведая того, оказался втянутым в гнусное дело. Суть его состояла в следующем. Для каждого изделия из нефрита изготавливается своя индивидуальная коробка. Ее начиняли наркотиком, и в таком виде она благополучно доходила до мистера Вана. Для наркодельцов важно было организовать последний этап доставки наркотика — к его получателям в нашей стране. Для этого мистер Ван должен был продавать изделия только тем покупателям, на которых они укажут. Покупатели утилизируют коробки, а изделия перепродадут. Благо рынок у нас для этого товара обширный и ненасыщенный. Однако с Ваном возникла проблема. Он наотрез отказался с ними сотрудничать, а когда они начали давить, сообщил кое-кому в городской китайской общине. Ему спешно приставили телохранителя и начали собственное расследование.

— Почему они не пришли к нам?

— Они нам не очень доверяют и склонны решать свои дела сами. Во время поездки в Японию Ван познакомился с Юмеко Нагасима и проникся к ней большим сочувствием. Причем настолько, что привез ее сюда. Девушка хороша собой, однако отношения у них были исключительно платонические. Она вела хозяйство, он ею любовался и наставлял — в частности, относительно нефрита. Ему очень хотелось, чтобы Юмеко прижилась в нашей стране, и он за несколько дней до своей гибели устроил ее на работу в фирму в Малом Токио. Позднее выяснилось, что в своем завещании Ван все свое состояние оставил ей.

Наркодельцы частично вышли из положения тем, что привлекли к сотрудничеству Элиота Харви, биржевого спекулянта. Я тщательно проверил его финансовое положение и обнаружил, что, как и большинство игроков на бирже, он серьезно ошибся в оценке тенденции к понижению курсов акций в шестьдесят девятом и семидесятом годах. Вскоре совершил несколько рискованных сделок и прогорел. Это привело его к разводу с женой. В отчаянии Харви начал искать быстрый способ поправить дела и вышел на наркодельцов. Поскольку большого значения для моего дела это не имело, я не стал детально разбираться, какими путями он проник в этот круг. Думаю, как всякий игрок, Харви не имеет твердых моральных принципов и не очень щепетилен относительно того, какой способ зарабатывания денег законный, а какой нет. Средства у него оставались, и он вложил их в доставку героина из Мексики. Причем несколько раз сорвал приличный куш. Затем дельцы из Гонконга, задумавшие наводнить наш рынок новым наркотиком, вышли на него и прибрали к рукам. Ему предложили постоянный солидный доход с минимумом риска. Все, что от него требовалось, — начать коллекционировать нефрит и давать по телефону анонимные наводки властям относительно грузов героина. И действительно, даже в случае провала доказать его вину было бы невозможно.

Но Харви допустил серьезный просчет. Недооценил ум Вана Фусэна. У него были четкие инструкции, какие именно вещи покупать, и он даже не удосужился сделать вид, будто выбирает. В собрании Вана имелось много замечательных вещей, но Харви на них даже не смотрел, покупал то, что требовалось, и уходил. И этим вызвал подозрения антиквара. А поскольку на Вана уже начали давить, то он поразмыслил и обнаружил секрет коробок. Но, в свою очередь, совершил ошибку. Поступил крайне наивно. При следующей встрече с Харви напрямик заявил ему, что все знает и требует немедленно прекратить это занятие. Угрожал сообщить в полицию.

Харви перепугался и доложил своим кураторам, а те — в Гонконг, откуда спешно прибыли двое боевиков с фальшивыми паспортами и туристическими визами. Они принялись запугивать Вана, а он спокойно послал их ко всем чертям. Переделал завещание, и вскоре после этого его нашли дома мертвым.

— Вот с этого места на сцену выходишь ты, — произнес шеф, допивая свой кофе.

— Да, сэр. И кое-что мне удалось выяснить. Положение, в каком мистер Ван лежал на полу, указывало, что причиной его смерти явился не нефритовый кинжал, вонзенный ему в грудь. Иначе он никак не мог быть обнаружен в такой позе. Покойный был пожилым, хрупкого сложения, и, если бы ему вонзили кинжал, когда он стоял, то он бы повалился, конечно, навзничь. Значит, нож ему всадили, когда он уже лежал на полу. Только так это и могло произойти, ведь нефритовый кинжал, как позднее я выяснил, вообще оружием не является. Это ритуальный предмет. Его не сравнишь с остро заточенным стилетом.

— Подожди, я попрошу, чтобы принесли еще кофе, — сказал Магауан. Отдав распоряжение секретарше, он посмотрел на Тиббза: — А как ты вышел на Харви?

— Наверное, просто повезло. Но разрабатывал я не только его одного. Меня вначале заинтересовал Дональд Уошберн. Да, он коллекционирует нефрит, но является его подлинным ценителем. У него сын — бывший наркоман, однако теперь уже вылечился. В довершение всего он сотрудничает с бюро по борьбе с наркотиками. В общем, не мой клиент. Далее на поверхности лежала версия, что наркодилером являлся сам покойный мистер Ван. Вы знаете, я не доверяю разного рода отзывам о людях, но тут все будто сговорились: Ван Фусэн — честнейший, благороднейший человек. И все люди были весьма уважаемые. В их числе Аарон Файнгольд.

Разумеется, не прошла мимо моего внимания и мисс Нагасима. Признаюсь, я подозревал и ее. Особенно когда выяснилось, что она забыла рассказать мне о слуге мистера Вана, который объявился через несколько дней. Подумывал я также и о Джонни Ву, знатоке нефрита и успешном бизнесмене. Но только познакомившись поближе с Элиотом Харви, я убедился, что это «мой человек».

— Каким образом? — спросил Магауан.

— Вначале у меня вызвал подозрение факт, что, когда я доставил ему весьма интересную и дорогую нефритовую статуэтку, которую он купил у мистера Вана накануне его гибели, Харви не проявил к ней интереса. Едва взглянул и отодвинул в сторону. Странно, не правда ли? Затем, когда я представился и сообщил, что занимаюсь расследованием убийства Вана, он притворился, будто совсем не знал покойного, и продолжал держаться со мной довольно высокомерно. Тоже странно. По опыту знаю, как ведут себя люди, как-то связанные с убитым и не имеющие к преступлению отношения. Они стараются отвести от себя подозрения и ни в коем случае не раздражать детектива, ведущего расследование.

— И что дальше?

— А дальше я стал его расспрашивать, много ли времени он тратит на покупку вещей из нефрита. Он ответил, что принимает решения быстро и что, мол, нечего тут особенно выбирать. И так все ясно. «Это один из основных принципов, гарантирующих успех на бирже» — вот дословно его ответ. Харви, видимо, считал, что этим произведет на меня впечатление. А я знал, что он врет. Разве настоящий коллекционер — а он выдавал себя за такого — не глядя выбирает из сотни замечательных вещей для себя одну, словно это шоколадка у кассы супермаркета?

— Да, верно, — проговорил Магауан, потягивая кофе.

— Затем, сэр, я попросил его показать коллекцию нефрита. Любой коллекционер воспринял бы это спокойно, а возможно, и был бы рад похвастаться. Но Харви почему-то рассердился, стал спрашивать, для чего это мне нужно и как это связано с расследованием. Когда же он наконец показал мне свои сокровища, то выяснилось, что их у него всего двенадцать и выставлены они в ряд, как оловянные солдатики. Я расспрашивал его о каждой вещи, изображая восхищение, но Харви отвечал коротко и в том, что он знаток нефрита, не смог бы убедить даже школьника. Позднее я осмотрел коллекции Файнгольда, Уошберна и Джонни Ву. Все они были со вкусом оформлены, а владельцы готовы были рассказывать о них до бесконечности. И у меня возник резонный вопрос: почему Харви покупает нефрит, не имея к нему интереса? Просто вложение капитала? Маловероятно, ведь быстрой прибыли подобные инвестиции дать не могут. Ответ пришел, когда я разгадал тайну коробок. Но доказательства пока отсутствовали. Я был уверен, что он причастен к убийству, а может, и сам его совершил, однако нажать на него не получалось. Картина начала проясняться, когда стало известно о разгуливающих по городу двух боевиках-китайцах.

— Вот почему ты устроил вечеринку и представил Боба Накамуру как японского антиквара?

— Да, сэр. Я вспомнил, как Харви сказал мне, что делает деньги, используя свое преимущество перед многочисленными профанами, играющими на бирже. Мол, он знает все хитрости рынка, а они нет. Вот я и решил использовать свое преимущество, потому что он не имел преставления, как расследуют убийства. Моя задача была заставить его раскрыться, хотя бы немного. И это сработало. Я подтолкнул Харви к проникновению в дом покойного Вана, конечно, незаконному, но не имеющему никакой серьезной судебной перспективы, а там задал вопрос, который должен был заставить его подумать, что все кончено. Он на это клюнул и сломался.

Боб Магауан вытянул свои длинные ноги и несколько секунд созерцал мыски хорошо начищенных туфель. Затем посмотрел на Тиббза:

— Значит, Вана Фусэна убил Харви?

— Нет, сэр, он его не убивал. Во всяком случае, не собирался этого делать.

— То есть?

— Сейчас объясню. К Вану Фусэну наведались двое боевиков, которых мы сейчас задержали. Они сильно избили его, даже пытались душить, требовали, чтобы он ни о чем не сообщал в полицию. В общем, обычные дела. Боевики ушли, оставив Вана лежать без сознания на полу. До сих пор не ясно, был ли он тогда еще жив или нет. А следом за ними в дом является Харви. Зачем? А затем, что он прекрасно понимает, что тоже на крючке. И если Ван обо всем расскажет в полиции, боевикам ничего не останется, как его, Харви, ликвидировать. И он собирался обсудить ситуацию с Ваном, чтобы как-то договориться. Дверь в дом оказалась незапертой. Харви вошел и обнаружил Вана на полу. Разумеется, он решил, что антиквар мертвый. И тогда ему пришла в голову отчаянная мысль, как избавиться от этих двух боевиков. Сделать так, чтобы все выглядело как ритуальное убийство, совершенное какой-то тайной организацией китайцев. Его решение окрепло, когда он обнаружил, что один шкаф открыт, — видимо, Ван там что-то переставлял. В шкафу оказался нефритовый кинжал; во всяком случае, Харви принял его за кинжал и всадил в грудь несчастному Вану. Я считаю, что этот удар его и убил, но, поскольку Харви полагал, что человек уже мертвый, это убийство следует квалифицировать как непреднамеренное.

— Как сейчас себя ведет Харви?

— Мне удалось уговорить его сотрудничать со следствием.

— Да, ловко ты все это раскрутил, — задумчиво проговорил шеф.

Вирджил улыбнулся.

— Когда-нибудь, сэр, мне хотелось бы расследовать убийство в английском загородном доме зимой; Накануне была плохая погода, и все дороги замело снегом. В доме оказались временно оторванными от внешнего мира шестеро человек. И вот один из них обнаружен в своей комнате мертвым. Его сердце пронзила стрела. Причем комната была заперта изнутри.

Магауан покачал головой.

— Тебе не повезло. Такое дело уже расследовалось. Убийцей там оказался дворецкий.

Тиббз притворно опечалился.

— Ну вот, и помечтать нельзя.

— Кстати, помечтать ты можешь с мисс Нагасима. Она недавно была здесь, хотела тебя увидеть. Я сказал, что ты зайдешь за ней. Она ждет тебя в кафе. Отвези ее домой, а после свободен.

— Ну тогда я пошел, сэр.


Вернувшись к себе в кабинет, Вирджил убрал документы, попрощался с Бобом Накамурой и вышел на улицу. Подъехал к кафе. Юмеко села на сиденье рядом с ним. Минут пять они молчали, затем он спросил:

— Юмеко, почему вы мне не рассказали?

— Не знаю, — ответила она, опустив голову.

— А зачем вы это сделали? Для чего разложили четыре статуэтки вокруг головы мистера Вана?

Когда она подняла голову, он заметил в ее глазах слезы.

— Я хотела оказать ему честь. И поскольку у нас не было ритуальных похоронных вещей из нефрита, я взяла те, которые он больше всего любил.

— Ладно, но рассказать мне все же следовало.

Она снова опустила голову.

Автомобиль свернул к дому.

— Вот, приехали, — произнес Тиббз.

Юмеко тронула его за руку.

— Пожалуйста, зайдите, хотя бы ненадолго.

Они вошли в холл.

— Чин ушел, — сообщила она.

— Навсегда?

— Не знаю. Наверное.

Юмеко посмотрела в зеркало, пригладила волосы, затем достала из сумочки связку ключей и повела Тиббза в комнату нефрита, где теперь ничто не напоминало о недавних печальных событиях.

Она отперла шкаф, сдвинула в сторону стекло. Взяла с полки вазу, украшенную великолепными цветами, которую показывала, когда они беседовали о нефрите, и протянула ее Тиббзу:

— Это вам.

Он невольно отшатнулся.

— Да вы что? Такая чудесная ваза — наверное, очень дорогая. Не надо. К тому же полицейские не имеют права принимать подарки от участников расследования. Спасибо.

Юмеко кивнула.

— Я знаю, что вам не положено принимать подарки, и потому получила специальное разрешение у сэнсэя Магауана.

— Юмеко, большое спасибо, но я не могу ее принять.

— Почему? Вы же приняли портрет красивой обнаженной девушки. Тоже ценный.

Вирджил взял у нее вазу и осторожно поставил на столик.

— И что? — промолвила Юмеко. — Вы сейчас повернетесь и уйдете, и мы больше никогда не увидимся?

Он посмотрел на нее, залюбовавшись ее японскими чертами лица, темной негритянской кожей. А затем их взгляды встретились.

— Нет, Юмеко, я не смогу просто так повернуться и уйти. Даже если бы хотел. К тому же я не хочу. — Тиббз улыбнулся. — Теперь, когда все закончилось, мы наконец можем начать наше знакомство.

Харлан Кобен

Мертвая хватка

От автора

Все технологии, описанные в этой книге, реальны. Не только они, но и программное обеспечение, и оборудование реальны и доступны самому широкому кругу пользователей. Названия торговых марок изменены, но разве это кого-то остановит?

## Глава 1


Марианна прикладывалась уже к третьему бокалу «Куэрво»,18 дивясь своей бесконечной способности разрушать все то немногое хорошее, что еще осталось в ее неудачной жизни, как вдруг сидящий рядом мужчина заорал:

— Слушайте, милашки мои! Созидание и эволюция вполне совместимы!

Брызги слюны угодили прямо на шею Марианне. Она скроила недовольную мину и покосилась на незнакомца. Большие пушистые усы — прямо классический персонаж из порнофильма семидесятых. Сидел он справа от нее и явно старался произвести впечатление на соседку слева от Марианны, с вытравленными пергидролем ломкими волосами цвета соломы. Марианна оказалась в неблагодарной роли сандвича, приготовленного на скорую руку, в роли мясной нарезки, втиснутой между двумя толстыми ломтями хлеба.

Она пыталась не обращать на них внимания. Уставилась в бокал, точно пытаясь обнаружить на дне бриллиант, достойный обручального кольца. И от души надеялась, что это заставит усатого и соломенную блондинку исчезнуть. Но не помогло.

— Ты псих, — сказала Соломенная Блондинка.

— Нет, ты послушай…

— Да слышу я, слышу. И все равно больной на голову.

Марианна не выдержала:

— Может, хотите пересесть? Будете ближе друг к другу…

Усатый положил ей руку на плечо:

— Сиди спокойно, малышка. Тебе тоже неплохо послушать.

Марианна хотела возразить, но потом подумала, лучше не стоит. И снова уставилась в бокал.

— Ладно, — тряхнул головой Усатый. — Про Адама с Евой слыхала?

— Ясное дело, — ответила Соломенная Блондинка.

— Веришь в эту байку?

— В то, что он был первым мужчиной, а она — первой женщиной?

— Именно.

— Черт, нет, конечно. А ты?

— Само собой, верю! — Он погладил усы, точно это два маленьких грызуна, нуждающиеся в успокоении. — В Библии сказано, так оно и было. Сперва появился Адам, потом из его ребра — Ева.

Марианна пила. Пила она по многим причинам. Но по большей части — от одиночества. Переходила из одного заведения в другое в надежде подцепить кого-то, вдруг это приведет к чему-то серьезному. Впрочем, сегодня идея уйти с мужчиной ее не грела. Она напилась почти до полного отупения, так что вряд ли получится. А болтовня, пусть и бессмысленная, хоть как-то отвлекала. Притупляла боль.

Она пребывала в смятении. Как обычно.

Вся ее жизнь сводилась к непрерывному бегству от всего правильного и пристойного, поискам очередной дозы, постоянной скуке, изредка чередующейся кратковременными и драматичными взлетами. Марианна давно разрушила в своей жизни все доброе и теперь отчаянно пыталась вернуть его… Впрочем, и с этой идеей она тоже завязала.

Прежде она обижала и ранила самых близких людей. У нее имелся своеобразный клуб избранных, которым следовало наносить самые тяжкие моральные увечья. В их число входили те, кого она больше всех любила. Но теперь обострившиеся глупость и эгоизм привели к тому, что в список жертв Марианны-Убийцы стали входить и совершенно посторонние люди.

По какой-то причине казалось, что обижать незнакомцев — больший грех. Ведь все мы мучаем тех, кого любим, разве нет? А обижать ни в чем не повинных — плохая карма.

Марианна разрушила жизнь. И не одну. Ради чего?

Чтоб защитить свое дитя. Так она считала. Тупая чертова задница.

— Ладно, — продолжал разглагольствовать Усатый. — Адам породил Еву, как это у них там сказано.

— Бред сексуального маньяка, — заметила Соломенная Блондинка.

— Но это слово Божье…

— Оно опровергнуто наукой.

— Нет, погоди, красотуля моя. Послушай меня. — Он вскинул вверх правую руку. — У нас имеется Адам, — тут он вскинул и правую руку, — и есть Ева. У нас есть сады Эдема. Верно?

— Не спорю.

— У Адама с Евой было два сына, Каин и Авель. А потом этот Авель убивает Каина.

— Каин убивает Авеля, — поправила его Соломенная.

— Ты уверена? — Он нахмурился, призадумался. Потом отмахнулся. — Да не важно, кто кого. Один из них помер.

— Авель умер. Каин его убил.

— Ты уверена?

Соломенная Блондинка кивнула.

— Ладно. Значит, у нас остается Каин. И тут встает вопрос: с кем прикажете ему размножаться? То есть получается, что единственной женщиной была в ту пору Ева, уже давненько не первой молодости. И как же человечеству удалось выжить?

Усатый умолк, точно ждал аплодисментов. Марианна закатила глаза.

— Сечешь, в чем дилемма? — Усатый все не мог угомониться.

— Может, у Евы был еще один ребенок. Девочка.

— Так, значит, у него был секс с сестрой? — спросил Усатый.

— Ясное дело. В те дни все только этим и занимались. То есть я хотела сказать, Адам и Ева были первыми. Стало быть, и инцест начался давным-давно.

— Нет, — погрозил пальцем Усатый.

— Почему нет?

— Библия запрещает инцест. Ответ может дать только наука. Вот что я хотел сказать. Наука и религия могут сосуществовать. И все описано в теории эволюции Дарвина.

— Как это? — Соломенная Блондинка, похоже, искренне заинтересовалась.

— Сама подумай. Если верить всем этим дарвинистам, от кого мы произошли, а?

— От приматов.

— Правильно. От обезьян или этих, как их, мартышек. Так что в любом случае Каин тут не при делах. Так и блуждает по нашей славной планете неприкаянный. Один-одинешенек. Ты со мной согласна?

Усатый похлопал Марианну по руке, хотел убедиться, что и она слушает внимательно. Та осторожно, как улитка, повернула голову.

«Убрать эти порнографические усы, — подумала она, — и ты был бы еще ничего».

Она пожала плечами:

— Согласна.

— Молодец! — Он улыбнулся и приподнял бровь. — А Каин настоящий мужик, верно?

— Верно, — ввернула Соломенная Блондинка.

— С нормальными мужскими желаниями, правильно?

— Правильно.

— Ну и он бродит себе по земле. Чует свою силу. Он хочет, и это естественно. И вот в один прекрасный день идет он себе по лесу, — снова улыбка, опять поглаживание усов, — и встречает симпатичную обезьянку. Или гориллу. Или орангутанга.

Марианна уставилась на него.

— Ты, никак, шутишь?

— Нет. Ну, сама подумай: из всей обезьяньей семейки Каин выбирает именно ее. Они ведь похожи на людей, верно? Ну и запрыгивает на одну из самочек, сама понимаешь, как это делается. — Усатый для наглядности сложил вместе ладони. — Ну и приматка становится беременной.

— Круто, — пробормотала Соломенная Блондинка.

Марианна отвернулась было к своему бокалу, но мужчина снова похлопал ее по руке.

— Неужели не видишь, в чем фишка? У примата рождается ребенок. Полуобезьяна, получеловек. С виду чистая мартышка, иначе не скажешь, но постепенно, со временем, все больше и больше походит на человека. Усекла? Voilà!19 Человек появился в результате эволюции и божьего помысла. — Он улыбался, точно ждал награды.

— Нет, погоди-ка, давай разберемся, — решила поспорить Марианна. — Бог против инцеста и в то же время допускает спаривание с животными?

Усатый снисходительно похлопал ее по плечу.

— Просто я хочу доказать вам, что все эти пижоны с учеными степенями, которые считают, что религия с наукой несовместимы, лишены воображения. Вот в чем проблема. Ученые пялятся на мир через микроскоп. Верующие уповают на Священное Писание. И никто не видит за деревьями леса.

— Леса, — повторила Марианна. — Того самого, где живет симпатичная обезьянка?

Настроение резко изменилось. Или ей просто показалось?.. Усатый умолк. Как-то странно и долго смотрел на нее, и Марианне это не понравилось. Тут пахло чем-то другим. Запредельным. Глаза у него были черные, похожие на стекляшки, точно кто-то наугад прилепил их к лицу. В этих глазах не было и проблеска жизни.

Он моргнул и придвинулся еще ближе. Изучал ее.

— Эй, милая! Ты что, плакала?

Марианна обернулась к женщине с соломенными волосами. Она тоже смотрела на нее.

— Просто глаза у тебя красные, — пояснил мужчина. — Я не хочу вмешиваться и все такое. Но ты в порядке или как?

— Я нормально, — ответила Марианна. И подумала: «У меня язык заплетается или показалось?» — Просто хотелось спокойно выпить.

— Это я понял. — Он вскинул обе ладони. — Не хотел беспокоить, честно.

Марианна снова уставилась в бокал и боковым зрением старалась уловить хоть какое-то движение. Ничего. Усатый мужчина все еще находился рядом.

Она отпила большой глоток. Бармен протирал пивную кружку, быстро и ловко, как человек, давно занимающийся своим делом. Ей даже показалось — он вот-вот плюнет в нее, как в сцене из старого вестерна. Свет в помещении был приглушенный. Стандартное темное зеркало за стойкой бара — в такое не посмотришься, чтобы поправить макияж, — едва позволяло разглядеть посетителей в этом лестном для любой внешности дымном освещении.

Марианна разглядывала отражение мужчины с усами.

Он взглянул на нее. И она, точно под гипнозом, уже не могла отвести взгляда от его безжизненных темных глаз. Даже шевельнуться не могла. Затем на смену взгляду медленно пришла улыбка, и по спине у нее пробежали мурашки.

Но вот он отвернулся и вышел, и Марианна с облегчением выдохнула. Покачала головой. Каин совокуплялся с обезьяной — это же надо такое придумать!

Рука потянулась к выпивке. Бокал дрожал. Неплохое отвлечение, эта идиотская теория, жаль только, что хватило ее ненадолго.

Марианна снова вернулась мыслями к тому, что совершила.

«Неужели тогда это могло показаться хорошей идеей? Разве я все продумала — цену, которую за это заплачу, последствия для других, жизни людей, которые изменятся навеки? Наверное, нет».

Много вреда и боли. И несправедливости. Была всепоглощающая слепая ярость. Ее сжигала примитивная жажда мести. И ничего от этого библейского (или эволюционного?) «око за око» — кажется, именно так называют то, что она сотворила?

Переборщила с возмездием.

Марианна закрыла глаза, потерла веки. В животе заурчало.

«Стресс, наверное», — подумала она.

Открыла глаза. Показалось, что в баре стало еще темней. Голова закружилась.

«Нет, еще слишком рано. Сколько же я выпила?»

Она ухватилась за стойку бара. Так бывает, когда ложишься в кровать, перебрав с выпивкой, и все вокруг начинает вращаться, и ты цепляешься за первое, что попадется под руку, чтобы центробежная сила не вышвырнула тебя в окно.

Урчание в животе усилилось. Глаза ее дико расширились. Нижнюю часть живота пронзила страшная боль. Она открыла рот, но не смогла издать и звука — боль не давала. Марианна согнулась пополам.

— Что с тобой?

Голос Соломенной Блондинки. Звучит словно издалека. Невыносимая, просто чудовищная боль. Несравнимая ни с чем на свете, разве что с родовыми схватками. Рожать — это испытание, ниспосланное нам Богом. Разве можно представить — виной всему крохотное существо, которое ты должна любить больше, чем себя? Когда оно выходит из тебя, то вызывает такую физическую боль, что просто вообразить невозможно.

Неплохое начало для выстраивания дальнейших отношений, не так ли? Интересно, что бы сказал на это Усатый.

Бритвенные лезвия — вот на что это похоже. Они режут и полосуют тебя изнутри, словно стремятся выбраться наружу. Мыслить хоть сколько-нибудь рационально невозможно.

Боль поглотила ее целиком. Она даже забыла о том, что сделала. О вреде, который причинила не только сегодня, сейчас, но за всю жизнь. Родители рано постарели — а все из-за ее безумных подростковых выходок. Первый муж страдал от бесконечных измен, второй — от того, как она с ним обращалась. А потом появился ребенок. Лишь с немногими ей удавалось сохранять дружеские отношения, но хватало их всего на несколько недель.

Мужчины, которых она старалась использовать до того, как они используют ее… Мужчины… Возможно, это тоже часть мести. Обидеть, унизить прежде, чем они причинят боль тебе.

Марианне показалось, ее вот-вот вырвет.

— В туалет, — выдавила она.

— Поняла.

Снова Соломенная Блондинка.

Марианна почувствовала, что падает с табурета. Но прежде чем это случилось, чьи-то сильные руки подхватили ее под мышки, поставили на ноги. Кто-то, похоже, Соломенная Блондинка, направил ее к двери, подталкивая в спину.

Спотыкаясь, Марианна брела к туалету. В горле пересохло. Боль в животе не позволяла выпрямиться. Но ее поддерживали сильные руки.

Марианна смотрела в пол. Темно. Видно лишь собственные ноги, как она шаркает ими по полу, едва передвигает.

Марианна пыталась поднять голову. Увидела, что дверь в туалет уже недалеко. Подумала: удастся ли дойти? Дошла. И продолжала двигаться вперед.

Соломенная Блондинка поддерживала ее. Направила Марианну мимо двери в туалет. Марианна пыталась притормозить. Но мышцы не подчинялись командам мозга. Попробовала крикнуть, подсказать своей спасительнице, что они прошли мимо, но голос не подчинился.

— На улицу, — шепнула женщина. — Там тебе станет лучше.

«Лучше?»

Она почувствовала, как тело протиснулось через турникет черного входа. Дверь поддалась.

«Запасный выход. Имеет смысл, — подумала Марианна. — К чему пачкать в туалете? Лучше уж сделать это где-нибудь в темном проулке. А заодно глотнуть свежего воздуха. Свежий воздух всегда помогает. От свежего воздуха сразу станет лучше».

Дверь резко распахнулась, громко ударилась о наружную стену. Марианна выкатилась на улицу. Воздух действительно хорош. Но лучше не стало. Боль не отпускала. Но прохлада омыла лицо, и это было приятно.

И тут она увидела фургон. Белый фургон с тонированными окнами. Задние дверцы распахнуты настежь, точно рот, жаждущий заглотать ее всю, целиком. И рядом, прямо у этих дверей, стоял мужчина с пушистыми усами. Подхватил Марианну и стал заталкивать ее внутрь.

Она пыталась сопротивляться. Бесполезно. Усатый швырнул ее на пол, точно мешок с картошкой. Она очень больно ударилась при падении. Он влез в фургон, закрыл двери и теперь возвышался над нею.

Марианна свернулась калачиком. Живот все еще болел, но теперь над всеми ощущениями преобладал страх.

Мужчина отлепил усы и улыбнулся ей. Машина тронулась с места. «За рулем, должно быть, Соломенная Блондинка», — автоматически заметила Марианна.

— Привет, Марианна, — сказал он.

Она не двигалась, затаила дыхание. Он присел рядом с ней, отвел руку, сжатую в кулак, и нанес сильный удар в живот.

Если то, что она испытывала чуть раньше, называлось болью… теперь это перешло уже в какое-то другое измерение.

— Где пленка? — спросил мужчина. И принялся за нее по-настоящему.

## Глава 2


— Вы уверены, что хотите этого?

Бывают времена, когда ты словно падаешь с горы. Как в одном из мультиков «Луни тьюнс», где Хитрый Койот бежит со страшной скоростью. Он продолжает бежать, хотя уже скатился с горы, а потом застывает на месте, смотрит вниз и понимает: он точно свинцовый отвес, грузило, и остановиться уже просто не в силах.

Но иногда, даже в большинстве случаев, это не столь очевидно. Темно, ты на самом краю отвесной скалы. Но двигаешься медленно, не зная, какое выбрать направление. Шагаешь осторожненько, но все равно вслепую, потому что ночь. Не понимаешь, насколько ты близко от края. Не сознаешь, что мягкая земля в любую секунду может податься под ногами: стоит только оступиться, поскользнуться — и ты улетишь во тьму.

Майк понял, что они с Тиа находятся на самом краю пропасти, только когда установщик, юнец с копной спутанных волос, напоминающей крысиное гнездо, с тощими руками сплошь в татуировках и длинными грязными ногтями, обернулся, посмотрел на них и задал этот чертов вопрос каким-то слишком грозным для его лет голосом:

— Вы уверены, что хотите этого?..

В этой комнате ничего им не принадлежало. Нет, конечно, Майк и Тиа Бай находились в собственном разноуровневом доме, в кондоминиуме, тип застройки Макмэнсон, на окраине Глен-Рок. Однако эта спальня считалась для них вражеской территорией, и входить им сюда строго воспрещалось. Здесь до сих пор, с удивлением отметил Майк, осталось много предметов из прошлого. Даже хоккейные трофеи на месте. Но если прежде они доминировали в комнате, красовались на самом видном месте, теперь их отодвинули на полке к стене. Постеры с Яромиром Ягром и Крисом Друри по-прежнему висели на своих местах, но поблекли — выгорели от солнца или от недостатка внимания.

Майк ушел мыслями в прошлое. Вспомнил, как его сын Адам любил читать «Ужастики»20 и книжку Майка Лупики о детях-спортсменах, которые преодолевали немыслимые трудности. Еще он изучал страничку спортивных новостей, с вниманием, достойным изучения Талмуда, особенно все, что касалось хоккея. Писал своим любимым игрокам открытки с просьбой прислать автограф, затем прилеплял их на стену скотчем. А когда они посещали спорткомплекс Мэдисон-сквер-гарден, Адам настойчиво просил подождать у выхода для игроков, на углу Тридцать второй улицы и Восьмой авеню, чтобы выпросить у них новые автографы.

И вот теперь все это ушло, не только из этой комнаты, но и из жизни их сына.

Адам просто перерос свои прежние увлечения. Что ж, это нормально. Он уже не ребенок, хотя и юношей его не назовешь. Парень упорно и слишком быстро стремится повзрослеть. А вот комната неохотно сдает позиции детской.

«Интересно, — подумал Майк, — сохранилась ли у сына связь с прошлым? Был ли Адам счастлив в детстве? Возможно, какая-то его часть все еще тоскует по тем дням, когда Адам мечтал стать врачом, как его дорогой любимый папочка. По временам, когда я был в глазах сына героем… Бесплодные размышления».

Майк вздохнул.

Юнец-айтишник — Майку никак не удавалось запомнить его имя, кажется, Бретт, что-то в этом роде, — повторил вопрос:

— Вы уверены?

Тиа скрестила руки на груди. Лицо суровое — ни за что не сдастся. В такие моменты она казалась Майку старше, что ничуть не преуменьшало ее красоты. И в голосе ее сомнения не было, разве что звучал он немного нетерпеливо.

— Да, уверены.

Майк промолчал.

В спальне сына было темно, горела лишь старая настольная лампа с изогнутым, словно гусиная шея, кронштейном. Говорили они шепотом, хотя никто не мог подслушать или увидеть. Одиннадцатилетняя дочка Джил в школе. Адам, шестнадцатилетний сын, отправился с одноклассниками в поход с ночевкой. Разумеется, идти ему не хотелось — теперь такие мероприятия для него «отстой», — но школьное начальство настояло, и даже самые отвязные из отвязных его дружков тоже будут там, чтобы ворчать и жаловаться.

— Вы понимаете, как это работает?

Тиа и Майк одновременно закивали.

— Программное обеспечение позволяет зарегистрировать любое нажатие на клавишу, какое только сделает ваш сын, — начал пояснения Бретт. — В конце дня вся информация будет собрана и отправлена вам по электронной почте. Она покажет все — каждый сайт, который он посетил, каждое входящее и исходящее письмо, каждое срочное сообщение. Если Адам создаст новый документ в Word, это вы тоже увидите. Словом, все. Вы сможете следить за ним в непрерывном режиме, если хотите, конечно. Стоит только нажать вот здесь. — И он указал на небольшую плашку с надписью «ШПИОН ОНЛАЙН!» на красном фоне.

Майк обежал взглядом комнату. Хоккейные трофеи — просто смешно. Его удивляло, что Адам не убрал их. Сам Майк играл за хоккейную команду колледжа в Дартмуте. Затем его переманили в «Нью-Йорк рейнджерс». Примерно год он играл за эту команду в Хартфорде, ему даже довелось принять участие в двух играх НХЛ.

Он передал свою любовь к хоккею Адаму. Адам встал на коньки в три года. Потом стал голкипером в детской команде. До сих пор на выезде из гаража стояли проржавевшие ворота, вернее, то, что от них осталось, — сетка давно сгнила от непогоды.

Майк потратил немало времени, тренируя сына ловить броски с близкого расстояния. Адам был потрясающ — определенно самый перспективный спортсмен в колледже. А потом вдруг, полгода назад, взял и бросил спорт. Просто ушел. Положил клюшку, наколенники, шлем с маской и сказал, что он завязывает.

С чего все началось? Может, уход из спорта стал первым признаком его падения?

Майк пытался понять, чем продиктовано решение сына. Не стал уподобляться слишком настойчивым родителям, отождествляющим успехи в спорте с жизненным успехом. Но что правда, то правда, уход сына из спорта сильно огорчил Майка. И еще сильнее — Тиа.

— Мы его теряем, — сказала она тогда.

Майк так не считал. Адам перенес настоящую трагедию — самоубийство друга — и наверняка пытался выработать какое-то взрослое противоядие. Он стал угрюм и тих. Почти все время проводил у себя в комнате, сидел за стареньким компьютером, играл в игры в стиле фэнтези или отправлял эсэмэски неизвестно кому. Но разве не так ведут себя другие подростки? Он почти не разговаривал с родителями, отвечал редко, нехотя и сквозь зубы. И опять же — что здесь такого ненормального?

Наблюдение, это была ее идея. Тиа работала в адвокатской конторе «Бёртон и Кримштейн» на Манхэттене, вела уголовные дела. В одном из ее дел фигурировал некий Пейл Хейли, замешанный в отмывании денег. ФБР удалось выйти на след Хейли, благодаря контролю над его перепиской в Интернете.

Бретт, установщик электронного оборудования, ведал техническим обслуживанием на фирме у Тиа. И вот теперь Майк глаз не сводил с длинных его пальцев с грязными ногтями. Эти ногти прикасались к клавиатуре Адама. Почему-то Майку не давала покоя эта мысль. Тип с мерзкими ногтями находится в комнате его сына, прикасается к самому ценному имуществу Адама, делает с ним, что хочет.

— Еще секунда — и дело сделано, — сообщил Бретт.

Майк посетил сайт «Право шпионить» и увидел две рекламные заставки, набранные крупными печатными буквами:

К ВАШИМ ДЕТЯМ ПРИБЛИЖАЛСЯ ПЕДОФИЛ?

ВАШИ СОТРУДНИКИ ВОРУЮТ У ВАС?

А затем, чуть ниже, набранный еще более крупным и жирным шрифтом аргумент, который выдвигала Тиа:

ВЫ ИМЕЕТЕ ПРАВО ЗНАТЬ!

Ниже приводился рекламный перечень свидетельств:

«Ваша продукция помогла спасти мою дочь от худшего кошмара родителей — сексуального домогательства! Спасибо тебе, программа „Шпион“!» Боб. Денвер, Колорадо

«Я обнаружил, что самый доверенный из сотрудников ворует из нашего офиса. Помогло выявить нечистоплотного работника ваше программное обеспечение!» Кевин. Бостон, Массачусетс

Майк все еще колебался.

— Он наш сын, — напомнила Тиа.

— Думаешь, я не знаю?

— Разве тебя это не беспокоит?

— Конечно, беспокоит. Но…

— Что «но»? Мы его родители. — А затем, словно перечитав рекламу, добавила: — Мы имеем право знать.

— Разве мы имеем право вторгаться в его личную жизнь?

— С целью защитить его? Конечно! Он наш сын.

Майк покачал головой.

— Мы не только имеем на это право. — Тиа приблизилась к нему на шаг. — На нас лежит ответственность.

— А твои родители всегда знали, чем ты занимаешься?

— Нет.

— О том, что ты думаешь? О каждом разговоре с другом?

— Нет.

— Вот видишь. О том и речь.

— А ты вспомни родителей Спенсера Хилла, — возразила она.

Майк тут же умолк. Они переглянулись.

— Если бы можно было начать все сначала, — вздохнула Тиа. — Если бы Бетси и Рон могли вернуть Спенсера…

— Но это невозможно, ты знаешь.

— Нет, послушай меня. Если бы они могли вернуть его… Будь Спенсер жив, как думаешь, они бы стали следить за ним внимательнее?

Спенсер Хилл, одноклассник и друг Адама, четыре месяца назад покончил с собой. Ужасная трагедия, она потрясла Адама и его школьных товарищей. И Майк не преминул напомнить об этом жене.

— А ты не считаешь, что этим и объясняется поведение Адама?

— Самоубийством Спенсера?

— Да.

— До какой-то степени конечно. Но к тому времени он уже изменился. Это просто ускорило процесс…

— Но, может, если дать ему больше свободы…

— Нет, — сказала, как отрезала, Тиа. — Возможно, именно этой трагедией и объясняется поведение Адама, но от этого опасность не меньше. Скорее, напротив, гораздо больше.

Майк задумался.

— Мы должны сказать ему, — произнес он, помолчав.

— Что?

— Сказать Адаму, что следим за его жизнью в непрерывном режиме.

— Какой смысл? — Тиа поморщилась.

— Пусть знает, что за ним наблюдают.

— Как садится коп тебе на «хвост» проследить, чтобы ты не превышал скорость? Нет, это совсем другое.

— То же самое.

— Он все равно будет заниматься тем же, чем обычно. Заходить к другу, в интернет-кафе и так далее.

— И что с того? Пусть знает, что мы следим. К тому же Адам доверяет самые сокровенные мысли компьютеру.

Тиа приблизилась еще на шаг, прикоснулась ладонью к его груди. Даже теперь, после стольких лет совместной жизни, подобное прикосновение его возбуждало.

— Он в опасности, Майк, — тихо проговорила она. — Неужели не замечаешь? Твой сын в опасности. Может, он пьет, балуется таблетками, или еще бог знает что. И не надо зарывать голову в песок.

— Никуда я ее не зарываю.

В голосе ее звучала мольба:

— Ты ищешь самый легкий путь. Надеешься, Адам просто перерастет это?

— Я о другом говорил. Ты только вдумайся. Это новые технологии. Он доверяет им свои тайные мысли и чувства. Вот ты хотела бы, чтобы твои родители узнали о тебе все это?

— Мы живем в ином мире, — покачала головой Тиа.

— Уверена?

— Но я не понимаю, чем тут можно навредить! Мы его родители. Мы хотим ему счастья.

Теперь Майк покачал головой.

— Человеку не обязательно знать все самые сокровенные мысли другого человека, — заметил он. — Каждый имеет право наличную жизнь.

— Ты хочешь сказать, на секреты?

— Да.

— То есть, считаешь, у каждого имеются секреты? И это нормально?

— Конечно.

Она как-то странно посмотрела на него, и взгляд этот не понравился Майку.

— А у тебя есть секреты? — спросила Тиа.

— Я не о том.

— У тебя есть секреты от меня? — продолжала настаивать она.

— Нет. Но мне не хочется знать каждую твою мысль.

— И мне не хочется, чтобы ты знал мои.

Они умолкли одновременно, словно сговорившись. Тиа отошла от него.

— Но если это вопрос выбора, защитить сына или дать ему полное право на личную жизнь, — прервала молчание Тиа, — я выбираю первое.

Дискуссия — Майк не решился называть это спором — длилась уже месяц.

Майк пытался сблизиться с сыном. Приглашал Адама в торговые центры, на выставки, даже на концерты. Адам отказывался. Приходил домой поздно и плевать хотел на все эти курфьюз.21 Перестал обедать дома. Отметки становились все хуже. Однажды им удалось уговорить его сходить к психотерапевту. Тот приписывал такое состояние депрессии. Сказал, что может выписать лекарства, но прежде ему надо еще раз встретиться с Адамом. Тот категорически отказался.

А когда они стали настаивать, убеждать, что визит к врачу необходим, Адам убежал из дома на целых два дня. На звонки на мобильный не отвечал. Майк и Тиа сходили с ума. Позже выяснилось, что прятался он в доме друга.

— Мы его теряем! — повторила Тиа.

Майк промолчал.

— В конце концов, Майк, мы его опекуны, на нас ответственность. Сейчас дети с нами, но пройдет какое-то время, и они заживут своей жизнью. Я просто хочу, чтобы Адам был жив и невредим, до тех пор пока настанет пора покинуть родительский дом. А там сам пусть решает, как жить.

Майк кивнул.

— Что ж, ладно.

— Ты уверен? — спросила она.

— Нет.

— Я тоже нет. Но Спенсер Хилл из головы не выходит.

Он снова ответил кивком.

— Майк?

Он поднял на жену глаза. Та криво улыбнулась. Впервые он увидел такую ее улыбочку холодным осенним днем в Дартмуте. Она навеки угнездилась в его памяти и сердце.

— Я люблю тебя, — сказала Тиа.

— Я тоже тебя люблю.

Они согласились шпионить за старшим своим ребенком.

## Глава 3


Поначалу никаких представляющих опасность или странных посланий в электронной почте не было. Но все резко изменилось в понедельник, через три недели.

В маленьком офисе Тиа ожил селектор внутренней связи. Резкий нахальный голос произнес:

— Ко мне в кабинет, живо!

Это была Эстер Кримштейн, большой босс в ее юридической конторе. Эстер всегда вызывала ее сама, не доверяла помощникам и секретарям. Тиа немного пугалась и входила к начальнице с виноватым видом, точно должна была неким магическим образом предвидеть этот вызов и материализоваться в ее кабинете тотчас же, без вызова по селектору.

На работу в юридическую фирму «Бёртон и Кримштейн» Тиа поступила полгода назад. Бёртон давным-давно скончался, и теперь здесь всем заправляла Эстер Кримштейн, знаменитый и грозный адвокат. Она приобрела международную известность как эксперт по уголовным делам и даже вела на телевидении в живом эфире реалити-шоу «Кримштейн и криминал».

Эстер Кримштейн рявкнула в динамик — голос у нее всегда был рявкающий:

— Тиа!

— Уже иду.

Она швырнула флешку с отчетом о наблюдении за сыном в верхний ящик стола и зашагала по коридору мимо ряда застекленных офисов с одной стороны — там сотрудники рангом повыше могли наслаждаться солнечным светом — и крохотных душных каморок по другую сторону. У «Бёртон и Кримштейн» всегда существовала жесткая система кастовости. Были и старшие партнеры по бизнесу, но Эстер Кримштейн никогда бы не допустила, чтобы их имена украсили табличку на дверях ее кабинета.

Тиа дошла до угла — там находилось просторное офисное помещение. Секретарша Эстер кивнула ей, не поднимая головы. Дверь в кабинет начальницы была распахнута настежь, как всегда. Тиа остановилась и постучала в стенку рядом с дверью.

Эстер расхаживала по кабинету. Ростом она не вышла, но назвать ее маленькой никому бы и в голову не пришло. Компактная, плотная, в каждом движении сквозят сила и опасность.

«Она не идет, — подумала Тиа, — а крадется по кабинету, словно тигрица. Выпускает пар, упивается властью».

— Нужно, чтобы ты взяла показания под присягой в Бостоне, в эту пятницу, — без всяких преамбул объявила Эстер.

Тиа шагнула в комнату. Волосы у Эстер вились агрессивными и мелкими светлыми кудряшками. Прическа небрежная, и в то же время эта женщина производила впечатление полной собранности. Есть люди, неизбежно приковывающие к себе внимание, — это в полной мере относилось к Эстер. Казалось, она вот-вот подойдет к тебе, ухватит за лацканы пиджака, встряхнет и заставит смотреть прямо в глаза.

— Конечно, без проблем, — отозвалась Тиа. — По какому делу?

— Бека.

Тиа знала о нем.

— Вот файл. Захвати с собой эксперта по компьютерам. Ну, этого типа с ужасной осанкой и кошмарными татуировками.

— Бретта, — подсказала Тиа.

— Да, его. Пусть просмотрит персональный компьютер того парня. — Эстер протянула ей папку и снова зашагала по комнате.

Тиа взглянула на файлы.

— Это тот свидетель из бара?

— Именно. Показания будет давать в пятницу. Потом вернешься домой и все как следует изучишь.

— Ладно, без проблем.

Эстер остановилась.

— Тиа?..

Тиа перелистывала документы в папке. Старалась думать о деле, о Беке и его показаниях, о том, что выпала возможность съездить в Бостон. Но чертов «шпионский» отчет не давал покоя. Она посмотрела на начальницу.

— О чем задумалась? — спросила Эстер.

— Да об этих показаниях.

Эстер нахмурилась.

— Хорошо. Поскольку парень этот — лживый мешок ослиного дерьма, иначе не назовешь. Поняла?

— «Мешок ослиного дерьма», — повторила Тиа.

— Именно. Он определенно не видел того, о чем утверждает. Не мог видеть. Ты меня понимаешь?

— И вы хотите, чтобы я это доказала?

— Нет.

— Нет?

— Наоборот.

Тиа нахмурилась.

— Не совсем понимаю… Так вы не хотите, чтобы я доказывала в суде, что он — лживый мешок ослиного дерьма?

— Именно.

— Может, поясните? — Тиа пожала плечами.

— С удовольствием. Я хочу, чтобы ты сидела там, мило кивала и задавала миллион вопросов. Надень что-нибудь облегающее, возможно даже с глубоким вырезом. Улыбайся ему, как девица на первом свидании, которой все, что он скажет, кажется потрясающим. И чтоб никакого скептицизма в голосе. Каждое его слово — для тебя истина в последней инстанции.

Тиа кивнула.

— Хотите, чтобы я его разговорила.

— Да.

— Хотите, чтобы я все это записала. Всю его историю.

— И снова да.

— Чтоб позже в суде припечатать к стенке его лживую задницу.

— С фирменным блеском и шиком знаменитой Кримштейн. — Эстер изогнула бровь.

— Ясно. Я все поняла.

— Собираюсь поджарить ему яйца и подать на блюде к завтраку. Так что, если придерживаться метафоры, твоя задача — сходить в магазин. Справишься?

«Отчет из компьютера Адама — как справиться с этим? Прежде всего надо связаться с Майком. Потом сесть и хорошенько все обдумать, определить, каким будет следующий наш шаг…»

— Тиа?

— Думаю, справлюсь. Да.

Эстер остановилась. Шагнула к Тиа. Она была дюймов на шесть ниже ее, но Тиа так не казалось.

— А знаешь, почему я решила поручить это тебе?

— Потому что я выпускница юридического факультета Колумбийского университета, чертовски талантливый адвокат. И за те шесть месяцев, что работаю здесь, вы давали мне только те поручения, с которыми бы справилась и макака-резус, так?

— Ничего подобного.

— Тогда почему?

— Да потому что ты — старая.

Тиа удивленно взглянула на нее.

— Нет, я не в том смысле. Сколько тебе: лет тридцать пять? Я лет на десять старше. Просто остальные младшие юристы еще сущие младенцы. И все хотят выглядеть героями. Считают, что могут показать себя.

— А я не считаю?

— Считаешь. Но ты уже вышла из младенческого возраста.

Возразить на это было нечего. Тиа опустила голову, взглянула на папку, но все мысли ее были о сыне, его чертовом компьютере и «шпионском» отчете.

Эстер выждала секунду-другую. Затем одарила Тиа особым взглядом, припасенным для того, чтобы «расколоть» свидетеля. Тиа встретила его спокойно.

— Почему ты выбрала именно нашу фирму? — спросила Эстер.

— Сказать правду?

— Желательно.

— Из-за вас, — ответила Тиа.

— Это что, комплимент?

Тиа пожала плечами:

— Вы хотели услышать правду. А она состоит в том, что я всегда восхищалась вашей работой.

Эстер улыбнулась.

— Да. Да, я дамочка с яйцами.

Тиа терпеливо ждала окончания разговора.

— Почему еще?

— Достаточно и этого.

Эстер покачала головой.

— Нет, должно быть что-то еще.

— Не поняла?

Эстер уселась за письменный стол. Жестом указала на кресло напротив.

— Хочешь, попробую догадаться?

— Хочу.

— Ты выбрала эту фирму потому, что во главе ее феминистка. Решила, что я с пониманием буду относиться к твоим прогулам и отпускам по уходу за детьми.

Тиа промолчала.

— Так я права или нет?

— Отчасти.

— Видишь ли, феминизм не означает помощь особи своего пола. Речь идет о равных правилах на игорном поле. О том, чтобы дать женщинам выбор, а не гарантии.

Тиа ждала продолжения.

— Ты выбрала материнство. Это не преступление. Но и какой-то особенной ты от этого не стала. А что касается работы, карьеры, — потеряла годы. Ты выбилась из графика, и тебе трудно нагнать других. Равные правила на поле игры. И если парень бросит работу, чтобы воспитывать детей, на него это тоже распространяется. Ясно тебе?

Тиа отделалась неопределенным жестом.

— Ты сказала, что восхищаешься моей работой, — продолжила Эстер.

— Да.

— Но я пожертвовала семьей. Решила вовсе не заводить. Тебе это тоже нравится?

— Думаю, дело не в том, нравится мне или нет.

— Именно. То же самое и с твоим выбором. Я выбрала карьеру. Я не выбивалась из графика. А потому сейчас перед тобой босс и выдающийся специалист, даже, можно сказать, знаменитость. Но в конце дня я не спешу домой к красивому мужу доктору, белой изгороди вокруг садика и двум с половиной детишкам. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю.

— Вот и прекрасно. — Ноздри у Эстер раздувались, глаза возбужденно сверкали. — А потому, когда ты сидишь в офисе, в моем офисе, все твои мысли должны быть обо мне. О том, как угодить и услужить мне. А не о том, что сегодня собираешься приготовить на обед и не опоздает ли твой сынок на футбольную тренировку. Понимаешь?

Тиа хотелось возразить, но тон начальницы не оставлял места для споров.

— Понимаю.

— Хорошо.

Зазвонил телефон. Эстер сняла трубку.

— Что? Вот кретин. Я же велела ему держать язык за зубами. — Эстер резко развернулась в кресле.

Для Тиа это был знак. Она поднялась и вышла из кабинета, от души желая, чтобы все мысли ее сейчас были направлены на приготовление обеда или тренировку сына.

В коридоре остановилась, взглянула на мобильный телефон. Потом сунула папку под мышку и, невзирая на нравоучения Эстер, стала размышлять об информации в отчете, полученной по электронной почте.

Зачастую отчеты эти были довольно пространными — Адам очень страдал и посещал так много сайтов и имел так много «друзей» в «Моем мире» и на портале «Facebook», что распечатки этих переговоров были весьма объемны. Как раз их она и проглядывала сейчас, пытаясь убедить себя, что это вовсе не вторжение в личную жизнь, и одновременно не желая знать слишком много.

Тиа поспешила к письменному столу. На нем красовалась обязательная семейная фотография. Все четверо — Майк, Джил, Тиа и, разумеется, Адам — в один из тех моментов, что гарантирует зрителей, — на крыльце перед входом в дом. Улыбки у всех вымученные, но снимок этот почему-то ее успокаивал.

Она выложила на стол отчет и нашла так напугавшее ее сообщение. Перечитала еще раз. Оно не изменилось. Стала размышлять, что же делать, потом вспомнила, что решение они принимали вдвоем.

Тиа достала мобильник и нашла номер Майка. Затем набрала эсэмэс и отправила ему.


Майк все еще был на коньках, когда пришло сообщение.

— От Наручников? — спросил Мо.

Мо уже снял коньки. В раздевалке, как и во всех других раздевалках для хоккеистов, чудовищно воняло. Проблема в том, что пот проникал во все защитные прокладки и подушечки под формой. Под потолком вращался огромный вентилятор. Но толку от него было немного. А хоккеисты не обращали внимания на запах, просто привыкли. Любому постороннему, вошедшему в помещение, стало бы дурно от этого запаха.

Майк взглянул на телефонный номер жены.

— Ага.

— Черт, да тебя, похоже, выпороли.

— Да, — ответил Майк. — Устроили хорошую словесную взбучку.

Майк и Мо подружились еще в Дартмуте. Играли там в одной хоккейной команде — Майк был ведущим левым нападающим, Мо великолепно проявил себя в защите. Окончили они колледж четверть века тому назад. За это время Майк стал хирургом-трансплантологом, Мо же занимался некой таинственной работой на ЦРУ. Но их роли в хоккее остались прежние.

Другие игроки поспешно снимали доспехи. Все они старели, а хоккей — игра молодых.

— Но она ведь знает, что ты в это время на хоккее?

— Знает.

— Ей не следовало отвлекать тебя.

— Это всего лишь эсэмэска, Мо.

— Ты всю неделю надрываешься в клинике, — заметил Мо с улыбочкой, по ней никогда нельзя было определить, шутит он или нет. — И время для хоккея священно. Ей следовало бы уже давно понять.

Мо был с ним тем холодным зимним днем, когда Майк впервые увидел Тиа. Вообще-то Мо первым заметил ее. Они играли «домашний» матч с Йелем. Майк и Мо были юниорами. Тиа сидела на трибуне. Перед игрой, во время разогрева, когда ты катаешься по кругу, разминаешь мышцы, Мо подтолкнул его локтем в бок, кивнул в ту сторону, где сидела Тиа, и сказал:

— Смотри, какой славный свитерок с собачками.

С этого все и началось.

У Мо была теория: все женщины должны непременно втрескаться в Майка или, на худой конец, в него. Мо привлекал их образом «плохого» парня, на Майка клевали девушки, которым нравились симпатичные молодые люди с хорошими манерами. И вот в третьем периоде, когда Дартмут уверенно вел в счете, Мо затеял потасовку и сильно отметелил игрока из команды противника. Нанося последний удар, он обернулся, подмигнул Тиа и засек ее реакцию.

Судья остановил игру. По пути к скамейке штрафников Мо наклонился к Майку и шепнул:

— Твоя.

То были пророческие слова. После матча они встретились на вечеринке. Тиа пришла туда с игроком из взрослой сборной, но интереса к кавалеру не проявляла. Они поговорили о прошлом. А потом Майк заявил, что хочет стать врачом, а ей захотелось знать, когда это он впервые понял.

— Мне кажется, я всегда хотел, — ответил Майк.

Но такой ответ Тиа не устраивал. И она стала расспрашивать дальше, копать глубже. Позже он убедился, что так она поступает всегда. И вскоре он, сам себе удивляясь, рассказывал ей, что в детстве был страшно болезненным ребенком и что все врачи выглядели в его глазах героями.

Она умела слушать, как никто другой в целом мире. Так завязались отношения, и оба погрузились в них с головой. Они завтракали и обедали в кафетерии. Они вместе занимались по ночам. Майк приходил в библиотеку, где работала Тиа, с вином и конфетами.

— Не возражаешь, если я прочту текст? — спросил он Мо.

— Она настоящая заноза в заднице.

— Называй, как тебе нравится, Мо. Валяй, не стесняйся.

— Ну а если бы ты был в церкви? Она бы тоже отправляла тебе сообщения?

— Тиа? Возможно.

— Чудно. Тогда читай. А потом сообщи ей, что мы отправляемся в бар, где танцуют девицы с голыми титьками.

— Хорошо, непременно так и напишу.

Майк открыл сообщение:

Надо поговорить. Нашла кое-что в компьютерном отчете. Срочно приезжай домой.

Мо заметил, как изменилось выражение лица друга.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ладно. Тогда вечером идем в стрип-бар.

— Мы же никогда не ходили в такие бары.

— Ты что, из тех маменькиных сынков, которые предпочитают называть их клубами для джентльменов?

— Называй как хочешь. Но я не могу.

— Она заставляет тебя ехать домой?

— У нас… ситуация.

— Что?

Мо не привык к таким оборотам речи.

— Что-то с Адамом, — пояснил Майк.

— С моим крестником? Что?

— Он не твой крестник.

Мо никак не мог стать крестным отцом, Тиа никогда бы не допустила. Что вовсе не мешало Мо думать, будто он и есть крестный. Когда мальчика крестили, Мо пришел в церковь и встал впереди, рядом с братом Тиа, который был настоящим крестным отцом. Укротил того одним взглядом, и тот не сказал ни слова.

— Так что случилось?

— Пока не знаю.

— Уж больно твоя Тиа скрытная.

Майк «съел» и это. Лишь заметил:

— Адам ушел из спорта.

Мо скривился, словно Адам вошел в секту поклонения дьяволу или же занимается скотоложством.

— О-о!

Майк расшнуровал ботинки с коньками, снял.

— Почему не хочешь мне рассказать? — спросил Мо.

Майк надел на коньки защитные скобы. Снял наплечники. Мимо прошли несколько парней, попрощались с ним. Многие, даже вне льда, старались держаться от Мо подальше.

— Я тебя отвезу, — предложил Мо.

— Почему?

— Да потому что ты оставил машину у больницы. Пока доедешь туда… лишняя трата времени. Я отвезу тебя прямо домой.

— Не слишком хорошая идея.

— Нормальная. Хочу видеть своего крестника. И понять, наконец, что, черт возьми, происходит.

## Глава 4


Мо свернул на их улицу, и Майк увидел свою соседку, Сьюзен Лориман. Она делала вид, будто занимается садом — сажает или сеет что-то, — но провести Майка ей не удалось. Они подъехали к дому. Мо покосился на соседку, она стояла на коленях.

— А что, очень даже славная попка.

— Наверняка ее муженек думает то же самое.

Сьюзен Лориман поднялась. Мо разглядывал ее.

— Да, но ее муженек просто задница.

— С чего ты взял?

Мо кивком указал в сторону.

— Эти машины.

У подъезда стоял мощный автомобиль мужа Сьюзен, темно-красный, как свекольник, «корвет». Была у него и вторая машина, угольно-черный «БМВ-550», Сьюзен же ездила на сером «додж-караване».

— А что в них такого?

— Они его?

— Да.

— Я понимаю этого друга, — ответил Мо. — Жена — самая крутая цыпочка из всех, что доводилось видеть. Испанка или латинос, что-то в этом роде. Помнишь, была такая дамочка, профессиональный рестлер по прозвищу Покахонтас? Помнишь, как показывали эти эротические штучки-дрючки по утрам по Одиннадцатому каналу?

— Помню.

— Ну и эта Покахонтас рассказывала мне кое-что о своей работенке. Всякий раз, когда к ней подкатывал парень на такой вот тачке, важно так подкатывал на толстых колесах, ревел мотором, подмигивал и все такое, знаешь, что она ему говорила?

Майк помотал головой.

— Жаль, что наслышана о твоем пенисе, — радостно подсказал Мо.

Майк выдавил улыбку.

— Жаль, что наслышана о твоем пенисе. Вот так. Ну, скажи, разве не здорово?

— Ага, — кивнул Майк. — До безумия остроумно.

— И от этой привычки избавиться сложно.

— Да уж, наверное.

— Так что этот твой сосед — ее муж, верно? — заимел целых две тачки. Как думаешь, что это означает?

Сьюзен Лориман обернулась к ним. Майк всегда находил ее невероятно привлекательной — самой горячей штучкой во всей округе. Он слышал, как соседские ребятишки называют ее Ноик22 и не одобрял этого, находил подобный акроним слишком примитивным. И не то чтобы Майк предпринимал какие-то ходы в этом направлении, но пока ты жив и дышишь, не заметить такую красотку невозможно.

У Сьюзен были длинные иссиня-черные волосы. Летом она связывала их в конский хвост или распускала. Шорты коротенькие, глаз не видно за стеклами модных солнечных очков, а на ярко-красных сочных губах играет загадочная улыбочка.

Когда дети были помладше, Майк часто видел ее на игровой площадке у Мапл-парк. Это ничего не означало, но он любил наблюдать за ней. Знал одного папашу, который специально пристроил своего сынишку в детскую команду, дабы иметь возможность видеть Сьюзен Лориман, которая приходила на матчи.

Сегодня солнечных очков не было. А улыбка отдавала натянутостью.

— Красотка чем-то опечалена, — заметил Мо.

— Да. Слушай, подожди меня минутку, ладно?

Мо уже хотел возразить, но потом еще раз взглянул на грустное женское личико.

— Да. Конечно, — кивнул он.

Майк подошел. Сьюзен пыталась сдержать улыбку, но в уголках рта уже появились ямочки.

— Привет, — спокойно произнес он.

— Привет, Майк.

Он знал, почему Сьюзен на улице, притворяется, что занята садом. И не заставил ее долго ждать.

— Результаты по исследованию тканевых соскобов Лукаса будут готовы только утром.

Она сглотнула слюну, торопливо закивала:

— Ясно.

Майку хотелось протянуть руку, коснуться ее. На работе, в кабинете, он бы мог это сделать. Доктора часто так делают. Но здесь не пройдет. Вместо этого он пошел проторенной дорожкой.

— Мы с доктором Гольдфарб делаем все, что в наших силах.

— Знаю, Майк.

У ее десятилетнего сынишки Лукаса был обнаружен фокальный сегментальный гломерулосклероз, сокращенно ФСГС, и ему срочно требовалась пересадка почки. Майк являлся одним из ведущих в стране хирургов-трансплантологов по пересадке почек, но передал этого пациента Айлин Гольдфарб. Она возглавляла отдел трансплантологии в Нью-йоркском пресвитерианском госпитале, и он считал ее самым лучшим хирургом.

С людьми, подобными Сьюзен, ему и Айлин приходилось иметь дело каждый день. Он предупреждал их об опасности, о возможности летальных исходов, но остро переживал каждую смерть. Умершие словно оставались с ним. Преследовали его по ночам. Тыкали в него пальцами. Пугали его.

Смерть нельзя принять, смириться с ней до конца невозможно. Смерть его враг — постоянные вызов и угроза, — и Майк был готов на все, лишь бы не отдать этого ребенка в костлявые лапы твари с косой.

В случае с Лукасом Лориманом к этому примешивалось и личное. Именно по этой причине он передал маленького пациента Айлин. Майк знал Лукаса с детства. Малыш был такой славный, какой-то даже слишком послушный и добрый, с очками, постоянно сползающими на кончик носа, и шапкой непослушных волос. Лукас тянулся к спорту, но играть в подвижные игры не мог. Когда Майк тренировал во дворе Адама, отрабатывал с ним броски, Лукас околачивался поблизости и смотрел. Майк предлагал ему взять палку, но мальчик отказывался. Поняв, что спорт не для него, Лукас стал комментатором.

— Вот доктор Бай подхватил шайбу, делает ложный выпад влево, затем удар… и шайбу блестяще отбивает Адам Бай!

Майк вспомнил об этом, вспомнил, как мальчуган постоянно поправлял сползающие на нос очки, и подумал: «Нет, будь я проклят, если позволю ему умереть!..»

— Ты хорошо спишь? — спросил он Сьюзен.

Та пожала плечами.

— Хочешь, выпишу что-нибудь?

— Данте не признает таблетки.

Данте Лориман — так звали ее мужа. Майку не хотелось признаваться Мо, но его оценка была близка к истине: этот Данте — настоящая задница. С виду приятный мужчина, но стоит увидеть, как он прищуривается… Ходили слухи, что он состоит в какой-то банде, но, видимо, они были продиктованы внешним видом. У него были гладко прилизанные черные волосы, ухватки мужчины, поколачивающего супругу. Он выливал на себя одеколон флаконами и испытывал пристрастие к вульгарно блестящим ювелирным украшениям. Тиа он даже нравился по-своему: «хоть какое-то разнообразие среди моря коротких стрижек», но у Майка этот человек вызывал ощущение, что здесь что-то не так, какая-то фальшивка, что этот показушный мачо не так уж и крут, как хочет казаться.

— Хочешь, поговорю с ним? — предложил Майк.

Она покачала головой.

— Вы вроде бы ходите в аптеку на Мапл-авеню, верно?

— Да.

— Тогда я выпишу рецепт. Зайдешь и сама купишь, если захочешь.

— Спасибо, Майк.

— Ладно, увидимся утром.

Майк подошел к машине. Мо ждал его, скрестив руки на груди. На нем были солнечные очки, и он являл собой олицетворение равнодушия.

— Твоя пациентка?

Майк прошел мимо него. Он не любил говорить о своих пациентах. И Мо это знал.

Майк остановился перед домом и смотрел на него секунду-другую.

«Почему, — подумал он, — этот дом всегда кажется таким хрупким и уязвимым, как мои пациенты?»

Стоит посмотреть направо или налево, и увидишь, что вся улица застроена в точности такими же домами, где живут семьи, приехавшие неизвестно откуда. Он стоял на лужайке, смотрел на строение и думал: «Да, здесь я собираюсь прожить всю свою жизнь, растить детей, защищать все наши надежды и мечты. Именно здесь. В этом странном сооружении».

Он отворил дверь.

— Есть кто-нибудь?

— Папа! Дядя Мо!

Навстречу, из-за угла, вылетела Джил, одиннадцатилетняя принцесса, улыбка сияла во все лицо. Майк почувствовал, как оттаивает его сердце — такое ощущение неизменно возникало при виде дочурки. Когда дочь так улыбается отцу, он, невзирая на все обстоятельства и неприятности, сразу начинает чувствовать себя королем.

— Привет, сладкая моя.

Джил, ловко протискиваясь между мужчинами, обняла Майка, потом — Мо. Двигалась она с легкостью политика, обрабатывающего толпу. За спиной у нее возникла подружка, Ясмин.

— Привет, Ясмин, — улыбнулся Майк.

Волосы у Ясмин свисали на лицо, прикрывая его точно вуалью. А само лицо было покрыто пушком мелких темных волос. Голосок был еле слышен:

— Привет, доктор Бай.

— У девушек сегодня танцкласс? — спросил Майк.

Джил выразительно покосилась на отца, одиннадцатилетним девчушкам редко такое удается.

— Пап, — прошептала она.

И тут он вспомнил. Ясмин перестала танцевать. Ясмин вообще перестала принимать участие в школьных мероприятиях. А все из-за инцидента, произошедшего несколько месяцев назад. Их учитель, мистер Льюистон, обычно такой приветливый и добрый, всегда стремившийся заинтересовать детей, неудачно прокомментировал наличие волос на лице Ясмин. Подробностей Майк не знал. Льюистон сразу же извинился, но урон, нанесенный самолюбию ребенка, оказался невосполним. Одноклассники сразу же начали дразнить Ясмин, называть ее Икс-Игрек, как в хромосоме, или просто Игрек — прозвище, коротковатое для Ясмин, но сразу же прилепившееся к ней.

Дети, как известно, бывают очень жестоки.

Джил осталась с подружкой, изо всех сил старалась преодолеть эту ее отчужденность. Майк и Тиа гордились дочкой. Ясмин ушла, но Джил продолжала посещать занятия по танцам. Джил нравилось практически все, чем бы она ни занималась. Она проявляла неслыханные энергию и энтузиазм, и это притягивало остальных ребят. Вот и говори после этого о природе, наследственности и воспитании. Двое детей — Адам и Джил — от одних родителей, но полярно противоположные по характеру.

Природа до сих пор полна загадок.

Джил снова протиснулась между мужчинами, взяла Ясмин за руку.

— Пошли, — велела она.

Подружка покорно последовала за ней.

— Пока, папочка. До свидания, дядя Мо.

— До свидания, милая, — ласково отозвался Мо.

— Куда это вы собрались? — спросил Майк.

— Мама велела поиграть на улице. Будем кататься на великах.

— Шлемы не забудьте.

Джил картинно закатила глаза, но спорить не стала.

Минуту спустя из кухни вышла Тиа. Увидела Мо, нахмурилась.

— А ты что здесь делаешь?

— Да вот, слышал, вы шпионите за сыном, — ответил Мо. — Очень мило.

Тиа обожгла Майка взглядом. Тот просто пожал плечами. Между Мо и Тиа не прекращался этот своеобразный танец неприкрытой вражды. Похоже, предоставь им укромное местечко, они бы поубивали друг друга.

— Думаю, идея в целом недурна, — заметил Мо.

Они удивились. И уставились на него.

— Что? У меня бородавка на носу выскочила?

— Мне кажется, ты говорил, мы перебарщиваем с его защитой.

— Нет, Майк, я сказал, Тиа перебарщивает.

Тиа снова окинула мужа гневным взглядом. И тут вдруг Майк понял, у кого Джил научилась укрощать отца одним взглядом. Джил — ученица, Тиа — ее учитель.

— Но в данном случае, сколь ни прискорбно признать, — продолжил Мо, — она права. Вы его родители. Вы должны знать все.

— А тебе не кажется, что он имеет право на личную жизнь?

— Право… на?.. — Мо нахмурился. — Но он всего лишь глупый мальчишка. Послушайте, все родители шпионят за своими детьми тем или иным образом, верно? Это их работа. Вы же просматриваете его дневники, так? Говорите с учителем об успеваемости. О том, как он ведет себя в школе. Решаете, что ему есть, где спать и так далее. А это всего лишь следующий этап.

Тиа закивала.

— Вы должны воспитывать, а не баловать. Каждый родитель решает, какую степень свободы можно предоставить ребенку. Вы должны контролировать его. Знать все. Это не республика. Это семья. И совсем не обязательно влезать во все мелочи, но вы должны иметь возможность вмешаться в любой момент. Знание — это власть. Правительство в такие дела не вмешивается, потому как не заинтересовано. А вы — да. Оба вы умные образованные люди. Так в чем тут вред?

Майк изумленно смотрел на него.

— Мо… — тихо пробормотала Тиа.

— Да?

— Считаешь, это как раз тот случай?

— Будем надеяться, что нет. — Мо опустился на кухонный табурет. — Так что удалось выяснить?

— Не пойми неправильно, — начала Тиа, — но мне кажется, тебе лучше пойти домой.

— Он мой крестник. И я близко к сердцу принимаю его интересы.

— Никакой он тебе не крестник. А что касается интересов, то родители здесь на первом месте. И сколько бы внимания ты ему ни уделял, в категорию эту не входишь.

Мо уставился на нее.

— Что еще? — гневно произнесла Тиа.

— Противно признавать, но тут ты права.

— Как, по-твоему, я должна себя чувствовать? — вздохнула Тиа. — Думаешь, мне приятно шпионить за ним? Или я должна спрашивать у тебя разрешения?

Майк смотрел на жену. Она покусывала нижнюю губу. Он знал: Тиа всегда так делает, когда сильно волнуется. Ей не до шуток.

— Мо… — начал Майк.

— Да, да, намек понял. Ухожу. Хотя… есть один момент.

— Что?

— Нельзя ли взглянуть на твой мобильник?

Майк удивился.

— Зачем? Твой что, не работает?

— Просто покажи мне его, ладно?

Майк пожал плечами и протянул мобильный телефон Мо.

— Кто твой провайдер? — спросил тот.

Майк назвал компанию.

— И у остальных членов семьи тот же провайдер? В том числе у Адама?

— Да.

Мо еще какое-то время разглядывал телефон. Майк покосился на Тиа. Она пожала плечами. Мо перевернул телефон, затем отдал его Майку.

— А в чем, собственно, дело?

— Позже объясню, — ответил Мо. — Вы уж поберегите своего мальчонку.

## Глава 5


— Ну и что там в компьютере Адама? — спросил Майк.

Они сидели за кухонным столом. Тиа сварила кофе. Сама она пила «Брэкфест-бленд», специальный декофеинизированный напиток. Майк предпочитал крепкий эспрессо. Один из его пациентов работал в компании по производству кофеварок со специальным загрузочным поддоном вместо фильтра. И после успешной трансплантации сделал Майку этот подарок. Машина оказалась удивительно проста и удобна: вставляешь поддон с кофе, машина его варит.

— Две вещи, — ответила Тиа.

— Так…

— Во-первых, завтра вечером он приглашен к Хаффам.

— И?

— А Хаффы, родители, уезжают на уик-энд. И если верить сообщению, там состоится бурная вечеринка.

— Выпивка, наркотики, что?

— Об этом ни слова. Они изобретают предлог остаться там на ночевку с тем, чтобы… позволь, процитирую: «Оторваться по полной».

Хаффы. Дэниел Хафф, отец мальчика, — капитан городской полиции. Сын — все называли его Ди-Джей — наверное, самый хулиганистый парнишка в классе.

— Что? — спросила она.

— Просто соображаю…

Тиа вздохнула.

— Кого мы воспитываем, Майк?

Он промолчал.

— Знаю, тебе не хочется просматривать отчеты, но… — Она закрыла глаза.

— В чем дело?

— Адам смотрит порно онлайн, — сказала Тиа. — Ты знал?

Майк снова промолчал.

— Майк?..

— Ну и что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он.

— Ты не видишь в этом ничего страшного?

— Когда мне было шестнадцать, я тайком просматривал «Плейбой».

— Это совсем другое.

— Разве? Тогда у нас ничего другого не было. Интернета в том числе. Если б был, я бы, наверное, вел себя так же — использовал любую возможность увидеть голую женщину. Сегодня в этом нет ничего особенного. Любой мальчишка так устроен: будет подглядывать или подслушивать. А вот если шестнадцатилетний подросток вовсе не интересуется голыми тетеньками, тут надо бить тревогу.

— Выходит, ты одобряешь это его занятие?

— Нет, конечно. Просто не знаю, что тут можно сделать.

— Поговорить с ним, — предложила она.

— Я говорил. Объяснял про пестики и тычинки, про то, что сексом приятней заниматься по любви. Пытался научить его уважению к женщине, видеть в ней не только объект вожделения.

— А вот о последнем поподробнее, — нахмурилась Тиа. — Я этого не допущу.

— Но ведь все подростки мужского пола только об этом и мечтают, — возразил Майк. — Черт, да что там говорить: взрослые мужчины подвержены тем же мечтаниям.

Тиа глотнула из кружки. Не заданный ею вопрос повис в воздухе.

Он видел тонкие морщинки в уголках ее глаз. Сама она часто и долго рассматривала их в зеркале. Все женщины любят изучать себя в зеркале, выискивая различные недостатки, но Тиа всегда была уверена в своей внешности. Хотя последнее время он стал замечать: она уже не испытывает радости при виде своего отражения. Стала закрашивать седину. Долго изучала морщинки, мешки под глазами, нормальные признаки старения, и это ей не нравилось.

— С взрослыми мужчинами все иначе, — заметила она.

Ему захотелось утешить, успокоить ее, но затем он решил приберечь это напоследок.

— Мы открыли ящик Пандоры, — пробормотала Тиа.

Одна надежда — что говорит она об Адаме.

— Да уж, действительно.

— Я хочу знать. И боюсь этого знания.

Он потянулся, взял ее за руку.

— Так что же делать с этой вечеринкой?

— А ты как думаешь?

— Мы не можем его отпустить, — сказал Майк.

— Силой держать в доме?

— Наверное.

— Мне он сказал, что они с Кларком идут к Оливии Бёрчел, потом погуляют вместе. И если мы ему запретим, он сразу догадается — что-то не так.

— Куда ни кинь, всюду клин. Но мы же родители. И можем иногда действовать иррационально.

— Хорошо. Значит, скажем ему, пусть завтра вечером сидит дома.

— Да.

Она прикусила нижнюю губу.

— Всю неделю вел себя хорошо, выполнял все домашние задания. И потом, мы обычно разрешали ему погулять по пятницам.

Будет битва. Оба это прекрасно понимали. Майк был готов к схватке, но вступать в нее страшно не хотелось. Перед ним стоял нелегкий выбор. Да и если запретить Адаму пойти к Оливии, он сразу заподозрит.

— Ну а если объявить ему комендантский час? — спросил он.

— А если он его нарушит? Отправится к Хаффу?

«Тиа права», — мысленно заметил Майк.

— Сегодня меня вызывала Эстер, — сообщила Тиа. — Хочет, чтобы завтра я вылетела в Бостон выслушать показания под присягой.

Майк знал, какое большое значение для жены имеет это задание. До этого она занималась мелкой бумажной работой.

— Что ж, здорово!

— Да. Но это означает, что дома меня не будет.

— Не проблема, как-нибудь справлюсь.

— Джил переночует у Ясмин. Так что ее тоже не будет.

— Ясно.

— Есть идеи, как удержать Адама от похода на вечеринку?

— Я подумаю, — ответил Майк. — Есть одна мыслишка.

— Хорошо.

Он заметил, как по лицу жены словно пробежала тень. И тут вспомнил.

— Ты говорила, тебя беспокоят два момента.

Она кивнула. И снова выражение ее лица изменилось, еле заметно. Игроку в покер это может служить подсказкой. И заметить это могут только люди, достаточно долго прожившие вместе. Ты с легкостью читаешь все эти подсказки, а может, твой партнер уже давно от тебя ничего не скрывает. Как бы там ни было, но Майк сразу понял: новости не из приятных.

— Обмен сообщениями, — сказала Тиа. — Два дня назад.

Она полезла в сумочку. Срочные сообщения. Дети общались между собой в режиме онлайн. Разговаривали, стуча по клавишам, и результат в распечатке напоминал некую бредовую пьесу. Родители, которые, будучи подростками, проводили время в бесконечной болтовне по телефону, восприняли эти плоды прогресса отрицательно. Но Майк не видел в этом ничего дурного. У нас есть телефоны, у них — срочные сообщения и текстовики. В принципе одно и то же. Это напомнило Майку о стариках, которые ворчали на молодежь за то, что она увлекается видеоиграми, асами прыгали в автобус до Атлантик-Сити, поиграть там на автоматах. Лицемерие: кажется, так это называется?

— Вот, посмотри.

Майк надел очки для чтения. Начал пользоваться ими несколько месяцев назад и быстро привык. Адам подписывался ХоккейАдам1117. Сам выбрал его несколько лет назад. А номер состоял из двух чисел. Под одиннадцатым номером выступал Марк Мессьер, его любимый хоккеист, у самого Адама в молодежной хоккейной сборной Дартмута был номер 17. Странно, что Адам от него не отказался. Или тут присутствовал некий тайный смысл? Или же, что скорее всего, это ничего не означало.

СиДжей811Б.Ты ок?

ХоккейАдам1117. Думаю, мы должны что-то сказать.

СиДжей8115. Это давно позади. Сиди тихо и спокойно, будешь в безопасности.

Согласно таймеру, на то, чтобы напечатать это, ушло не больше минуты.

СиДжей8115. Ты тут?

ХоккейАдам1117. Да.

СиДжей8115. Все ок?

ХоккейАдам1117. Все ок.

СиДжей8115. Ладно. Ув. в пят.

Вот, собственно, и все.

— Сиди тихо и спокойно, — повторил Майк.

— Да.

— Интересно, что это означает?

— Понятия не имею.

— Может, как-то связано со школой. Может, они увидели, как кто-то жульничает с тестом.

— Возможно.

— Или это ничего не означает. Может быть, это часть одной из их дурацких игр в системе онлайн.

— Возможно, — повторила Тиа, но видно было, она в это не верит.

— А кто такой СиДжей8115? — спросил Майк.

Она покачала головой.

— Впервые вижу это имя. Раньше в переписке Адама он не возникал.

— Или она.

— Да, или она.

— Увидимся в пятницу. Значит, этот СиДжей8115 тоже будет на вечеринке у Хаффа. Это как-то поможет нам?

— Не вижу, каким образом.

— Спросить его прямо?

— Будет подозрительно, ты согласен?

— Да, — кивнул Майк. — Он сразу поймет, что мы за ним шпионим.

Ни единой зацепки. Майк перечитал страничку. Но слова от этого не изменились.

— Майк?..

— Да.

— Почему Адам должен сидеть тихо, чтобы оставаться в безопасности?


Нэш сунул в карман накладные усы, уселся на пассажирское сиденье в фургоне. Пьетра, сняв парик из соломенно-желтых волос, вела машину.

В правой руке Нэш держал мобильник Марианны. Шикарный, «Черная жемчужина». По нему можно было посылать эсэмэс, фотографировать, смотреть видео, просматривать тексты, синхронизировав с домашним компьютером, в памяти хранились календарь и адресная книга. По нему можно было даже говорить.

Нэш прикоснулся к кнопке. Экран ожил, засветился. Возникла фотография дочери Марианны. Секунду-другую он смотрел на нее. Жалко, конечно. Затем он влез в ее почту, нашел нужный адрес и начал набирать сообщение:

Привет! Уезжаю в Лос-Анджелес на несколько недель. Свяжусь по возвращении.

Он подписался «Марианна», сделал копию, а затем направил сообщение по двум адресам. Те, кто знает Марианну, не станут слишком рьяно разыскивать ее. То был, насколько понимал Нэш, обычный образ ее жизни и действий — исчезнуть, затем вдруг появиться снова.

Но на этот раз… Да, она исчезла капитально.

Пьетра потягивала из фляги Марианны спиртное, Нэш раздумывал о своей теории — Каин и симпатичная обезьянка.

Затащив Марианну в фургон, он избил ее. Избивал зверски и долго. Сперва бил с целью причинить боль. Хотел, чтобы она заговорила. Убедившись, что она сказала ему все, начал избивать ее до смерти. Он был терпелив и методичен. Он знал: лицо человека состоит из четырнадцати основных сочленовых костей. И хотел раздробить или повредить каждую. Он обрабатывал лицо Марианны с хирургической точностью. Ряд ударов был направлен на то, чтобы нейтрализовать противника, выбить из него желание сопротивляться. Другие вызывали чудовищную боль. И, наконец, третьи — они причиняли тяжелейшие физические травмы. Нэш прекрасно знал все эти приемы. Знал, как не повредить костяшки пальцев и руки, действуя с максимальной силой, как правильно сложить руку в кулак, как наносить хлесткие удары открытой ладонью.

Перед тем как Марианна умерла, начала захлебываться собственной кровью, Нэш сделал то, что всегда делал в подобных ситуациях. Прекратил избиение, убедился, что она в сознании. Затем заставил ее посмотреть ему прямо в глаза. И удовлетворенно кивнул, увидев в глазах жертвы ужас.

— Марианна?..

Он жаждал ее внимания. И получил. А потом прошептал последние слова, которые ей было суждено услышать в жизни:

— Пожалуйста, передай Кассандре, что я по ней скучаю.

И только после этого позволил ей умереть.

Фургон они угнали. Поменяли номерные знаки, чтобы ввести в заблуждение полицию. Нэш перебрался на заднее сиденье. Сунул в безжизненную руку Марианны бандану, сжал ее пальцы. Потом принялся разрезать на ней одежду бритвой. Когда женщина осталась голой, достал из большого пакета новую одежду. Возился долго, но в конце концов ему все же удалось одеть труп. Розовый топ выглядел чересчур вызывающе, но именно этого эффекта он добивался. А кожаная юбочка — совсем коротенькая.

Наряд выбирала Пьетра.

Марианна отправилась с ними в свой последний путь от бара в Тинек, штат Нью-Джерси. Теперь они находились где-то на окраинах Ньюарка, в грязных и жутких трущобах, где ходить по улицам было небезопасно. Самое подходящее для Марианны место — ее должны принять за избитую до смерти проститутку. По числу убийств на душу населения Ньюарк почти в три раза превосходит Нью-Йорк. Нэш избил ее добросовестно, почти все зубы выбил. Специально оставил несколько — пусть не думают, что преступник имел целью затруднить опознание.

Так что несколько все же осталось. Но челюстно-лицевое опознание — если они вообще захотят проводить это опознание — будет долгим и проблематичным.

Нэш снова нацепил усы, Пьетра надела парик. Не слишком необходимая мера предосторожности. Вокруг ни души. Они выбросили тело в мусорный контейнер.

Нэш смотрел на труп Марианны сверху вниз. Подумал о Кассандре. На сердце было тяжело, но одновременно это придавало сил.

— Нэш! — окликнула Пьетра.

Он улыбнулся и залез в фургон. Пьетра выжала сцепление, и они поехали.


Майк стоял у двери в комнату Адама. Собрался с духом, приоткрыл.

Адам, одетый во все черное, как гот, резко развернулся.

— Не знаешь, что надо стучать?

— Это мой дом.

— Это моя комната.

— Вот как? Ты за нее платишь? — Он тут же возненавидел себя за эти слова.

Классический родительский упрек. Дети страшно обижаются при этом. Он бы сам обиделся на месте Адама. Почему мы так поступаем? Почему, дав клятву не повторять ошибки прошлых поколений, неизбежно их повторяем?

Адам успел нажать на кнопку, и монитор погас.

«Не хочет, чтобы я знал, что он там ищет в компьютере. Не догадывается, что родителям и без того много известно».

— А у меня хорошие новости, — сказал Майк.

Адам снова обернулся к нему. Скрестил руки на груди и стоял, напустив на себя невозмутимость, — это плохо ему удавалось. Парнишка вырос — был уже выше отца. Майк знал, что и силы Адаму не занимать. В спорте он проявлял настоящее бесстрашие. Не ждал, когда защитники придут на помощь. Если кто вставал у него на пути, Адам просто сметал противника.

— Какие? — спросил Адам.

— Мо взял билеты в ложу. «Рейнджеры» против «Флайеров».

Выражение его лица не изменилось.

— На когда?

— Завтра вечером. Мама летит в Бостон брать показания под присягой. Мо заедет за нами к шести.

— Возьми Джи!

— Нет, она ночует у Ясмин.

— И вы разрешили ей ночевать у Икс-Игрек?

— Не смей так обзывать девчушку. Это подло.

Адам пожал плечами.

— Лады.

Лады — обычная отговорка подростков.

— Так что приходи домой после школы и едем.

— Я не могу.

Майк оглядел комнату. Выглядела она иначе, чем в тот день, когда он заходил сюда с Бреттом.

И тут его пронзила мысль: «Бретт прикасался своими грязными ногтями к клавиатуре. Это нехорошо. Шпионить вообще нехорошо. Но если бы мы не стали следить за сыном, он бы отправился на вечеринку с выпивкой и, возможно, наркотиками. Так что шпионаж — штука полезная. Я, будучи подростком, раз или два посещал такие вечеринки. И ничего, выжил. Чем сын хуже?»

— Что значит не сможешь пойти?

— Я иду к Оливии.

— Да, мама говорила. Ты и так все время ходишь к Оливии. А тут потрясающий матч.

— Я не хочу идти на матч.

— Но Мо уже купил билеты.

— Скажи, пусть возьмет кого-то другого.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что я твой отец. И ты идешь на игру.

— Но…

— Никаких «но». — Майк развернулся и вышел из комнаты прежде, чем Адам успел возразить.

«Вот это да, — подумал Майк. — Неужели я смог сказать ему „никаких“ но?»

## Глава 6


«Дом мертв. Иначе не скажешь, — подумала Бетси Хилл. — Мертв. И это не означает, что здесь стоит полная тишина. Нет, дом пуст, покинут, отошел в мир иной — сердце его перестало биться, кровь перестала бежать по венам, внутренности начали разлагаться. Мертв. Мертвее не бывает, что бы это ни значило. Мертв, как и мой сын Спенсер».

Бетси желала уехать из этого мертвого дома, бежать куда глаза глядят. Ей не хотелось оставаться в этом гниющем трупе. Но Рон, муж, считал, еще рано. Возможно, он прав. Однако Бетси возненавидела этот дом. Плыла по нему, точно не Спенсер, а она была привидением.

Близнецы были внизу, смотрели DVD. Она остановилась, выглянула в окно. У всех соседей в окнах горел свет. Их дома жили. Хотя и там у людей наверняка много неприятностей. Дочь сидит на наркотиках, жена ходит с отсутствующим взглядом и у нее все валится из рук, муж давным-давно потерял работу, сын страдает аутизмом. В каждом доме своя трагедия. У каждого дома и семьи есть свои тайны.

И все равно их дома еще живы. Они еще дышат. А их дом мертв.

Она смотрела на улицу, дома… Все они, эти соседи, пришли на похороны Спенсера. Всячески поддерживали, подставляли плечо, утешали, отводили глаза, в которых светился немой укор. Но Бетси замечала его. Всегда и везде. Они не хотели говорить об этом, но она знала: все эти люди винят ее и Рона. И уверены, что такое никогда не произойдет с ними.

Теперь они все исчезли, соседи и друзья. Жизнь никогда не меняется по-настоящему, если у тебя семья. Для друзей, даже самых близких, это было все равно что смотреть грустный кинофильм — он искренне трогает тебя, ты сопереживаешь, а потом наступает момент, когда тебе уже не хочется грустить. И ты выходишь из кинотеатра, так и не досмотрев фильм до конца. И идешь домой.

Только семья заставляет человека держаться.

Бетси вернулась на кухню. Приготовила близнецам ужин — хот-доги с макаронами и сыром. Близнецам недавно исполнилось семь. Рон любил поджаривать хот-доги во дворе на гриле, и не важно, идет дождь или светит солнце, зима сейчас или лето, но близнецы всегда жаловались, что хот-доги немного черные. Она готовила их в микроволновке. Дети обрадуются.

— Ужинать! — позвала Бетси.

Но близнецы проигнорировали призыв. Они всегда так делали. Спенсер тоже. Первый «звонок» так и оставался первым, никто не обращал внимания. Они привыкли игнорировать его.

«Может, в этом часть проблемы? Может, я слишком бесхарактерная для матери? Слишком мягкая? Рон не раз говорил, что я слишком много позволяю детям. Разве? Но если бы я была построже со Спенсером… Слишком уж много этих „если“».

Так называемые эксперты утверждают, что подростковое самоубийство не является виной родителей. Это болезнь, как онкология или что-то еще. Но даже эксперты смотрели на нее, как показалось, подозрительно. Почему мальчик не посещал психоаналитика? Почему она, его мать, не замечала изменений в поведении Спенсера, приписывала все его выходки типичной для подростков изменчивости настроения?

«Он просто перерастет все это, — думала Бетси. — Как это обычно бывает с тинейджерами».

Бетси прошла в гостиную. Свет выключен, лишь экран телевизора освещает лица детей. Они совсем не похожи, хотя и близнецы. Она зачала их in vitro, то есть «из пробирки». Девять лет Спенсер был ее единственным ребенком. Может, причина именно в этом? Тогда она подумала: это хорошо, что у него будут младшие братья. Но разве любой ребенок не стремится к тому, чтобы внимание и любовь родителей доставались исключительно ему?

Мерцание экрана освещало их лица. Дети полностью отключались, когда смотрели телевизор. Рты полуоткрыты, глаза расширены — вид пугающий.

— А ну, живо! — сказала она.

Никакой реакции.

И тут Бетси взорвалась:

— Живо!

Крик напугал близнецов. Она перегнулась через их головы, выключила телевизор.

— Я сказала, ужинать, быстро! Сколько раз можно повторять?

Близнецы молча затрусили на кухню. Бетси закрыла глаза, глубоко вздохнула. Последнее время она стала невыносима. Апатия сменялась вспышками раздражения. Резкие перепады в настроении. Возможно, сыграла роль наследственность и Спенсер был обречен еще в утробе матери.

Они сидели за столом. Вошла Бетси, изобразила улыбку. Да, теперь все хорошо. Она обслуживала их, старалась не только вкусно накормить, но и развлечь. Один из близнецов трещал без умолку, другой почти все время молчал. Своеобразная реакция на смерть Спенсера. Один справлялся с горем, делая вид, будто ничего не произошло. Второй постоянно пребывал в плохом настроении.

Рона дома не было. Опять. Иногда вечерами он приезжал, ставил машину в гараж, сидел в ней и плакал. Бетси страшно боялась, что он может включить мотор, плотно закрыть гаражную дверь, словом, поступить так же, как его сын. И боли наступит конец. Во всем этом была злая ирония. Мальчик покончил с собой, и самый простой способ унять боль от утраты сына — поступить так, как он.

Рон никогда не говорил о Спенсере. Через два дня после его смерти он взял стул, на котором сын сидел за столом, и убрал его в подвал. У каждого из детей были шкафчики с именами. Рон вытряхнул из шкафчика Спенсера все вещи и набил каким-то хламом.

«С глаз долой — из сердца вон», — подумала тогда Бетси.

Сама она пыталась справиться с горем по-другому — придумывала какое-нибудь хлопотное занятие. Но неизбывная печаль делала ее неповоротливой, она двигалась словно во сне, так ходишь по глубокому снегу, и каждое движение дается с трудом, точно плывешь в бассейне, наполненном густым сиропом. Бывали моменты, как, например, сейчас, когда ей хотелось с головой уйти в свое горе. Купаться в нем, упиваться страданием с почти мазохистским рвением, чтобы разрушить себя до конца, а потом возродиться заново.

Она перемыла посуду, отправила близнецов спать. Рона все еще не было. Что ж, ладно. Они с мужем ни разу не поссорились со дня смерти сына. И любовью тоже больше не занимались. Жили все в том же доме, вели одни и те же разговоры, все еще любили друг друга, но смерть сына разделила их, и любое проявление нежности казалось невыносимым.

Компьютер был включен, Интернет открыт на домашней страничке. Бетси села и набрала адрес. Подумала о друзьях и соседях, об их реакции на смерть Спенсера. С самоубийством все иначе. Сам этот факт делает смерть менее трагичной, позволяет дистанцироваться.

«Очевидно, — думала она, — Спенсер был неприкаянной душой, с самого начала сломлен внутренне. И уж лучше пусть уйдет человек сломленный, чем цельный».

Но что самое худшее, по крайней мере для Бетси, этот вывод имел смысл, был наделен некой чудовищной рациональностью. К примеру, ты слышишь о ребенке, который умирает от голода где-нибудь в африканских джунглях, и это событие не кажется тебе столь трагическим, как весть о том, что у хорошенькой маленькой девочки из дома напротив вдруг обнаружили рак.

Все относительно, а потому особенно ужасно.

Она набрала адрес: www.myspace.com/Spencerhillmemorial. Одноклассники Спенсера создали эту страничку для него через несколько дней после смерти. Там размещались снимки, коллажи и комментарии. А символом стало изображение свечи с мигающим язычком пламени.

Здесь же звучала одна из любимых песен Спенсера в исполнении Джесса Мейлина. Рядом со свечой размещалась цитата из этой песни: «Ангелы любят тебя больше, чем ты думаешь».

Какое-то время Бетси сидела и слушала песню.

В первые дни после смерти сына Бетси ночи напролет проводила на этом сайте. Читала комментарии совершенно незнакомых ей детей. Рассматривала размещенные здесь многочисленные снимки сына. Но постепенно появился привкус горечи. Хорошенькие девочки из старших классов, создавшие этот сайт, купались в славе покойного, но при жизни вряд ли уделяли Спенсеру особое внимание. Слишком мало и слишком поздно. Все дружно утверждали, что тоскуют по нему, но знакомы с ее мальчиком были немногие.

Эти комментарии, претендующие на эпитафии, более всего походили на записи в дневнике Спенсера: «Всегда буду помнить занятия физкультурой с мистером Майерсом…» Это в седьмом классе. Три года назад.

«Эти футбольные матчи, когда мистер В. претендовал на роль квотербека…» — эта запись из пятого класса.

«Все наши простудились на концерте в честь движения зеленых…» — а это уже в восьмом классе.

Совсем недавно. И это совсем не трогало. Истинной скорбью тут не пахло. Они устроили шоу, публичные выражения соболезнования для тех, кого на самом деле ничуть не опечалила смерть ее сына. Хотя в целом работу провели добросовестно, всячески подчеркивали, какая случилась трагедия, но больше всего это походило на резюме для вступления в «клуб своего ключа»23 или при выборах на должность казначея в студенческом совете.

От настоящих друзей — Кларка, Адама и Оливии — высказываний было мало. Но, наверное, так бывает всегда. Те, кто по-настоящему скорбит, предпочитают делать это не на публике. Боль столь велика, что они стараются держать ее при себе.

Она не заглядывала на сайт недели три. И новых комментариев было немного. Так всегда, особенно с молодыми. Им есть чем заняться. Бетси рассматривала шоу из слайдов. Множество фотографий. Впечатление такое, словно их смешали в одну большую и беспорядочную кучу. Возникали образы, на миг замирали, затем сменялись все новыми и новыми.

Бетси смотрела, глаза ее увлажнились.

Тут было много старых снимков еще из начальной школы в Хилл-Сайде. Миссис Роберт, учительница первого класса. И миссис Рорбек — из третьего. Мистер Хант вел четвертый класс. Здесь же разместился групповой снимок его баскетбольной команды, сделанный в закрытом помещении, — Спенсер такой радостный и возбужденный, они одержали победу. Тогда во время предыдущей игры он повредил запястье — ничего серьезного, небольшое растяжение, — и Бетси плотно забинтовала ему руку. Она помнила, как покупала специальный эластичный бинт. На фотографии Спенсер победно вскинул руку.

Спенсер не был выдающимся спортсменом, но в баскетболе мог забросить победный мяч за шесть секунд до конца игры.

Седьмой класс. Наверное, самый счастливый для него год.

Местный полицейский нашел тело Спенсера на крыше школы.

На мониторе продолжали мелькать снимки. Слезы застилали глаза, зрение затуманилось.

Крыша школы… Ее красавец сын лежит среди мусора и разбитых бутылок…

Все они получили прощальное послание Спенсера. Текст. Текст, в котором сын писал, что собирается сделать. Первое сообщение он отправил Рону, который в то время находился в Филадельфии по торговым делам. На мобильный телефон Бетси поступило второе сообщение, но в тот момент она сидела в пиццерии «Чак и Чиз», где рождаются все родительские мигрени, и не слышала, как пришла эсэмэска. Лишь час спустя, когда Рон уже успел послать ей на мобильный целых шесть сообщений, одно истеричнее другого, она нашла в телефоне предсмертную записку от своего мальчика:

Прости, люблю вас всех, но мне слишком тяжело. Прощай.

У полиции ушло два дня на то, чтобы найти тело. На крыше школы.

Что же тяжело, Спенсер? Она так этого и не узнает.

Он послал то же сообщение еще нескольким людям. Ближайшим своим друзьям. Спенсер часто говорил, что идет к ним. Провести время, прошвырнуться с Кларком, Адамом и Оливией. Но ни один из них не видел в тот день Спенсера. Он у них не появился. Он пошел один. Взял с собой таблетки — украл из дома — и проглотил слишком много. Видимо, желание уйти из жизни было слишком сильным. И умер один, на крыше.

Сообщил ей об этом Дэниел Хафф, местный полицейский, с сыном которого, по прозвищу Ди-Джей, Спенсер дружил, впрочем, недолго.

Подошел, постучал в дверь. Она открыла, увидела лицо Хаффа и потеряла сознание.

Бетси смахнула слезы. Пыталась сфокусировать внимание на снимках, где сын был еще жив.

И тут вдруг увидела фото, которое перевернуло все.

Сердце у Бетси замерло.

Снимок промелькнул и исчез. На него поспешно наслаивались другие. Она прижала руку к груди, пыталась сосредоточиться. Снимок… Как же вернуть теперь этот снимок?

Она зажмурилась. Старалась сообразить.

«Так, прежде всего надо выключить. Это всего лишь часть шоу из слайдов. Оно повторится. Просто надо подождать. Но как долго придется ждать, прежде чем нужное фото появится снова? А потом что? Промелькнет на секунду и исчезнет? А его необходимо рассмотреть. Можно ли остановить изображение, когда снимок вернется? Должен быть способ».

Она следила, как мелькают фотографии, совсем не те, что нужно. Она хотела вернуть тот снимок. Тот, с перебинтованным запястьем.

Бетси пыталась вспомнить групповой снимок в седьмом классе, потому что потом заметила нечто странное. Вроде бы Спенсер носил эластичный бинт? Да, точно. Это и удивило.

Потому что в день самоубийства Спенсера случилось нечто похожее. Он упал и растянул запястье. Она предложила перебинтовать, как тогда, в седьмом классе. Но Спенсер попросил купить специальный нарукавник. Она купила. И он носил его в тот день, когда умер.

В первый и, как позже выяснилось, последний раз.

Бетси щелкнула кнопкой. Вернулась к страничке слайдов. Компьютер потребовал ввести пароль. Наверное, пароль придумал кто-то из детей. Значит, он не должен быть слишком сложным, верно? Это ведь просто для того, чтобы твои соученики могли использовать сайт для просмотра снимков. Так что это должно быть простое слово.

Она напечатала: «СПЕНСЕР». Потом нажала на кнопку «Ввод». Сработало!

На мониторе вновь стали возникать снимки. Согласно статистическим данным, здесь их было сто двадцать семь. И она довольно быстро нашла то, что искала. Рука так дрожала, что с трудом удалось навести курсор на изображение. Навела и щелкнула мышкой.

Фотография увеличилась. Бетси не сводила с нее глаз.

Спенсер улыбался, но как-то очень грустно. Такой улыбки у него она прежде не замечала. И еще он вспотел: лоб, лицо отливали нездоровым блеском. Точно пьяный или избитый. На нем была черная футболка, та самая, в которой его нашли. Глаза красные — от алкоголя или таблеток. Ну и еще, конечно, от вспышки камеры. У Спенсера были такие красивые голубые глаза. А при вспышке фотоаппарата в них появлялся отблеск, и он становился похож на дьявола.

Находился он на улице и, судя по освещению, снимок сделали вечером. Тем самым вечером.

В одной руке Спенсер держал банку с напитком, и на этой же руке был нарукавник.

Бетси застыла. Существовало одно-единственное объяснение. Снимок был сделан в тот день, когда Спенсер умер.

Она всматривалась в фотографию, видела на заднем плане прохожих, а потом вдруг поняла: в день своей смерти Спенсер был не один.

## Глава 7


Последние лет десять Майк привык просыпаться по будням в пять утра. Так было и сегодня. Собрался и выехал из дома. По мосту имени Джорджа Вашингтона въехал в Нью-Йорк и прибыл в Центр трансплантологии ровно в семь утра.

Надел белый халат и совершил обход пациентов. Были времена, когда этот процесс грозил перерасти в рутинное занятие, но Майк выработал привычку все время напоминать себе, как важно это для больного, находящегося в постели. Человек в больнице. Он чувствует себя ужасно уязвимым. Он болен, он боится и понимает, что может умереть. Единственной преградой между ним и страданием, между жизнью и смертью становится врач.

Как тут не почувствовать себя немножко Богом?

Более того, порой Майку казалось, что иметь комплекс всемогущества даже полезно. Ты так много значишь для пациента. И вести себя надо соответственно.

Есть врачи, пренебрегающие этим. Были времена, когда и Майку хотелось принадлежать к их числу. Но истина заключалась в том, что если ты отдаешь всего себя, на одного больного уходит минута или две, не больше. И вот он слушал их, держал за руку или оставался в отдалении, если требовали обстоятельства, в зависимости от пациента и его состояния.

В кабинет он зашел ровно в девять. Первого пациента уже привезли. Люсиль, старшая медсестра, занималась их подготовкой. Это даст Майку минут десять — просмотреть карты, результаты вчерашних вечерних анализов. Он вспомнил своих соседей и стал искать результаты анализов Лоримана в компьютере.

Но там ничего не было.

«Странно», — подумал он.

И тут Майк заметил узкую розовую полоску бумаги. Кто-то подсунул записку ему под телефон.

Надо повидаться. Айлин.

Айлин Гольдфарб была его партнером, практикующим хирургом, главой отделения трансплантологии Нью-йоркского пресвитерианского госпиталя. На работе они встречались в хирургическом отделении, а теперь и жили в одном городе. Майк считал, что они с Айлин друзья, хоть и не близкие, и это только на пользу совместной работе. Жили они в двух километрах друг от друга, дети посещали одну школу, но общих интересов, помимо работы, не наблюдалось. Они не видели необходимости в более тесном общении, зато в их отношениях нашлось место полному доверию и уважению.

Хотите испытать вашего друга врача, исходя из его рекомендаций? Тогда спросите: «Если твой ребенок заболеет, к какому врачу ты его направишь?» Ответом Майка всегда было: «К Айлин Гольдфарб». Это служило свидетельством ее высочайшей компетенции.

Он зашагал по коридору, бесшумно ступая по серому покрытию. Белые стены украшали рисунки и гравюры, простые, приятные глазу и не отмеченные сколько-нибудь яркой или агрессивной индивидуальностью, характерной для отелей средней руки. Ему и Айлин хотелось, чтобы больничная обстановка словно нашептывала: «Все для пациентов, все только для них».

Кабинеты украшали только профессиональные дипломы и изречения, призванные успокоить больного. В них не было ничего личностного — ни подставки для карандашей, изготовленной ребенком на день рождения, ни семейных фотографий, ничего подобного. Ведь дети часто приезжали сюда умирать. Кому захочется видеть при этом счастливые улыбающиеся мордашки других, здоровых детей?

— Привет, доктор Майк.

Он обернулся. Это Хэл Гольдфарб, сын Айлин. Скоро должен окончить школу, на два года старше Адама. Давно решил поступать в Принстон на медицинский факультет. И получил разрешение в школе три раза в неделю по утрам проходить практику в больнице.

— Привет, Хэл. Как дела в школе?

Паренек широко улыбнулся:

— Дела идут, контора пишет.

— Легко говорить, когда у тебя, старшеклассника, подготовительное отделение, можно считать, в кармане.

— Вы меня правильно поняли.

На Хэле были брюки цвета хаки и голубая рубашка, и Майк не мог не отметить разительного контраста с черной одеждой Адама. Он даже испытал нечто похожее на зависть. Словно прочитав его мысли, Хэл спросил:

— Как Адам?

— Нормально.

— Давно его не видел.

— Может, позвонишь ему?

— Да, конечно. Буду рад встретиться.

Они замолчали, исчерпав резерв нейтральных вопросов.

— Мама у себя? — спросил Майк, чтобы вежливо закончить разговор.

— Да. В кабинете.

Айлин сидела за письменным столом. Стройная тонкокостная женщина, совсем хрупкая с виду, если не считать сильных и гибких пальцев рук. Каштановые волосы туго стянуты в конский хвост. Айлин носила очки в роговой оправе, последний писк моды, но они придавали ей вид строгой ученой дамы.

— Привет, — улыбнулся Майк.

— Привет.

— В чем дело? — Майк показал ее записку на розовом клочке бумаги.

— У нас большие проблемы. — Айлин вздохнула.

— С кем? — Майк опустился в кресло.

— С твоим соседом.

— С Лориманом?

Она кивнула.

— Плохие анализы?

— Просто ужасные, — ответила она. — Но это должно было всплыть, рано или поздно.

— Может, намекнешь, в чем дело?

Айлин Гольдфарб сняла очки, начала покусывать кончик роговой оправы.

— Ты хорошо знаешь эту семью?

— Они живут в соседнем доме.

— Поддерживаете близкие отношения?

— Нет. Но какое это имеет значение…

— Может, и имеет, — перебила Айлин. — У нас возникла дилемма этического свойства.

— Не понял?

— Возможно, дилемма не совсем то слово. — Айлин отвернулась и заговорила будто с собой, не с ним: — Скорее, неясность этического плана.

— Айлин?

— Гм…

— О чем ты?

— Мать Лукаса Лоримана будет здесь через полчаса, — сказала она.

— Видел ее вчера.

— Где?

— В саду перед домом. Делала вид, будто занимается цветами.

— Как же, цветами…

— Почему ты так говоришь?

— Ты ее мужа знаешь?

— Данте? Да, конечно.

— И?..

Майк пожал плечами.

— Что вообще происходит, можешь объяснить?

— Все дело в Данте.

— А он при чем?

— Он не является биологическим отцом мальчика.

«Вот так сюрприз». На мгновение Майк лишился дара речи.

— Шутишь?

— Делать мне больше нечего. Ты же меня знаешь, доктор Шутник. Не слишком подходящий случай, верно?

Майк пытался осмыслить ее слова. И не стал спрашивать, уверена ли она в результатах или следует провести еще несколько тестов. Айлин уже обдумала все аспекты проблемы. Она права, черт возьми, с такой ситуацией они еще не сталкивались.

Двумя этажами ниже располагались лаборатории генетиков. Как-то один из них сказал Майку, что тесты, взятые наугад среди разных слоев населения, показали: около десяти процентов мужчин, не догадываясь о том, воспитывают не своих детей, то есть не являются их биологическими отцами.

— Ну а где реакция на новость? — спросила Айлин.

— Вау!

Она кивнула.

— Всегда хотела, чтобы ты стал моим партнером. Всегда страшно нравилось, какие ты подбираешь слова.

— Данте Лориман — не слишком приятный господин, Айлин.

— Так и знала.

— И вообще все это очень плохо, — добавил Майк.

— Как и состояние его сына, — заметила Айлин.

Они довольно долго сидели молча, оценивая последствия.

В селекторе щелкнуло.

— Доктор Гольдфарб?

— Да.

— К вам Сьюзен Лориман.

— С сыном?

— Нет, — ответила медсестра. — Но с ней муж.


— А ты какого черта тут делаешь?

Лорен Мьюз, главный следователь полиции округа, проигнорировала вопрос и направилась к трупу.

— Боже милостивый, — сдавленно пробормотал один из копов, — вы только гляньте, что он сделал с ее лицом!

Все четверо умолкли. На двоих форма констеблей. Третий — Фрэнк Тремон — детектив из отдела убийств, который и отвечал за это дело, ленивый и медлительный мужчина с выпирающим животиком и сонными глазами. Лорен Мьюз, главный следователь округа Эссекс, женщина одинокая, выделялась на их фоне тем, что была почти на голову ниже остальных в этой группе.

— Дэ-пэ, — пробормотал Тремон. — И я не дорожный патруль имею в виду.

Мьюз вопросительно посмотрела на него.

— Дохлая проститутка, — пояснил он.

Мьюз нахмурилась, ей не понравился смешок в его голосе. Муха взлетела с кровавого месива, которое некогда было человеческим лицом. Ни носа, ни глазниц, даже от рта мало что осталось.

— Будто кто-то перемолол ее голову в мясорубке, — заметил один из констеблей.

Лорен Мьюз снова взглянула на тело. Пусть болтают что хотят. Часто болтовней люди стараются успокоить нервы. Сама она не принадлежала к их числу. Они игнорировали ее. Тремон — тоже. Ведь она — его непосредственная начальница, и этих двоих парней тоже. Лорен почти физически ощущала исходящую от них неприязнь.

— Эй, Мьюз… — произнес Тремон.

Она взглянула на него. Коричневый костюм, над брюками нависает живот — слишком много выпитого вечерами пива, слишком много съеденных днем пончиков. Вот он-то и есть настоящее шило в заднице. В средства массовой информации просочилось немало жалоб с тех пор, как ее назначили главным следователем округа. Большинство исходили от репортера Тома Гаугана, женатого на сестре Тремона.

— Чего тебе, Фрэнк?

— Да все тот же вопрос. Какого хрена ты тут делаешь?

— Я что, обязана перед тобой отчитываться?

— Я занимаюсь этим делом.

— И занимайся на здоровье.

— И еще не люблю, когда мне заглядывают через плечо.

Фрэнк Тремон, некомпетентный урод, иначе не назовешь, считался неприкасаемым благодаря личным связям и долгим годам «службы». Мьюз решила не обращать на него внимания. Наклонилась и продолжала всматриваться в красное месиво, некогда бывшее лицом.

— Удостоверение личности нашел? — спросила она.

— Нет. Ни кошелька, ни сумочки.

— Наверное, сперли, — высказал предположение один из констеблей.

Мужчины закивали.

— Нарвалась на банду, — заметил Тремон. — Вот, гляньте-ка. — Он указал на зажатую в руках трупа зеленую бандану.

— Может, это дело рук новой банды, шайки черных парней, которые называют себя «Аль-Каедой», — сказал один из копов. — Они как раз носят такие, зеленые.

Мьюз поднялась и начала ходить вокруг трупа. Подъехала машина «скорой помощи». Полицейские уже успели огородить место преступления лентой. Зеваки, их нашлось с дюжину, может, чуть больше, стояли прямо за ограждением, тянули шеи, старались получше рассмотреть.

— Пошлите информаторов потолковать с местными девочками, — велела Мьюз. — По крайней мере хоть название улицы, где она работала, пусть скажут.

— Нет, вы видели? — насмешливо воскликнул Тремон. — Неужели думаешь, я этим уже не занялся?

Лорен Мьюз промолчала.

— Эй, Мьюз…

— Что тебе, Фрэнк?

— Мне не нравится, что ты здесь.

— А мне не нравится сочетание коричневого ремня с черными ботинками. Придется нам обоим смириться с этими фактами.

— Это неправильно.

Мьюз понимала: по-своему он прав. Но дело в том, что она обожала новое свое назначение. Главный следователь — это вам не шутки. Мьюз в свои тридцать с небольшим стала первой женщиной, занявшей такой пост. Она страшно гордилась этим. И одновременно скучала по настоящей работе. По сложным делам, связанным с убийствами. Поэтому и выезжала на место преступления при всяком удобном случае, особенно когда расследование поручали старой заднице Фрэнку Тремону.

Подошла медэксперт Тара О’Нил, отогнала парней в униформе.

— Господи Иисусе… — пробормотала она.

— Хорошая реакция, док, — заметил Тремон. — Мне нужны отпечатки пальцев прямо сейчас, чтобы можно было прогнать по базе.

Эксперт кивнула.

— Пойду помогать опрашивать шлюх, здесь, поблизости, где кучкуются эти банды, — сказал Тремон. — Если вы, конечно, не против, босс.

Мьюз не ответила.

— Дохлая проститутка, Мьюз. Не больно-то громкое для вас дело. Не приоритетное.

— С чего ты взял, что убийство этой девушки не приоритетное?

— Не понял?

— Сказал, что для меня не слишком громкое дело. Это я понимаю. А потом добавил: не приоритетное. Это почему?

Тремон ухмыльнулся.

— Ой, пардон, ошибочка вышла. Убитая шлюха — это, конечно, страшно важное дело. Можно сказать, номер один. И мы займемся им, как занялись бы убийством губернаторской жены.

— Это твое отношение, Тремон. Потому я здесь.

— А, ну да, конечно, вот почему. Тогда позволь мне напомнить, как обычно люди смотрят на мертвых шлюх.

— Только не говори, что такие женщины, как она… сами на это напросились.

— Нет. Но ты послушай, может, поймешь. Если не хочешь закончить жизнь в канаве или мусорном баке, не демонстрируй профессиональные навыки в таких местах, как это.

— Вполне подходящая для тебя эпитафия, — ядовито заметила Мьюз.

— Не пойми меня неправильно. Я поймаю этого урода. Только не надо играть в игры касательно приоритетов и прочее. — Тремон придвинулся ближе, стоял, едва не касаясь ее толстым животом. Мьюз не шелохнулась. — Это мое дело. Так что возвращайся к себе в кабинет, предоставь работу взрослым ребятам.

— Или?..

Тремон улыбнулся.

— На кой шут тебе все эти неприятности, маленькая леди? Ты еще нахлебаешься, поверь.

Он резко отошел. Мьюз осмотрелась. Медэксперт возилась со своим чемоданчиком, делала вид, будто никак не может открыть и ничего не слышала.

Мьюз решительно тряхнула головой и вернулась к телу. Так, все по порядку. Факты таковы: жертва — белая женщина. Судя по состоянию кожи и телосложению, ей около сорока, но работа на улицах старит быстро. Татуировок вроде нет. Лица тоже.

Мьюз лишь однажды довелось видеть изуродованный до такой степени труп. Ей было двадцать три, и она проходила шестинедельную практику в отряде полицейских патрульных на главной автомагистрали Нью-Джерси. Грузовик выехал за разделительную линию и врезался в «тойоту». Лобовой удар. Водитель «тойоты», девятнадцатилетняя девушка, ехала из колледжа домой на каникулы.

Бедняжку смяло в кашу. Когда, наконец, удалось отодрать стальную обшивку, все увидели, что у девушки просто нет лица. Как и в данном случае.

— Причина смерти? — спросила Мьюз.

— Пока не знаю. Но тот, кто это сделал, — явный псих, сукин сын. Кости не просто сломаны. Раздроблены на мелкие кусочки.

— Как давно?

— По предварительным прикидкам, часов десять-двенадцать назад. И еще: ее убили не здесь. Слишком мало крови.

Мьюз уже это знала. Она осмотрела одежду проститутки — коротенький розовый топ, узкая кожаная юбочка, туфли на шпильках. Осмотрела и покачала головой.

— Что?

— Как-то это все неправильно. Не так.

— В каком смысле?

У Мьюз зазвонил мобильник. Высветился номер. Прокурор округа Пол Коупленд. Она оглянулась на Фрэнка Тремона. Тот вскинул пятерню, ухмыльнулся во весь рот.

— Привет, Коуп, — бросила она в трубку.

— Чем занимаешься?

— Работаю на месте преступления.

— И отшиваешь коллегу.

— Подчиненного.

— Подчиненного «занозу в заднице».

— Но ведь я над ним главная, так?

— Фрэнк Тремон любит поднимать шум. Натравливать на нас журналистов и телевизионщиков, мутить воду среди своих парней. Нам это надо?

— Судя по всему, да, Коуп.

— Как прикажешь понимать?

— Да потому что он неправильно подошел к расследованию этого дела.

## Глава 8


Данте Лориман первым вошел в кабинет Айлин Гольдфарб. Как-то слишком крепко пожал руку Майку. Вслед за ним появилась Сьюзен. Айлин Гольдфарб поднялась со своего места. Снова надела очки. Подошла к посетителям, обменялась с ними рукопожатием. Затем вернулась за стол и открыла лежащую перед ней папку.

Потом уселся Данте. За все это время ни разу не взглянул на жену. Сьюзен робко опустилась на стул рядом с ним. Майк остался стоять в стороне, в дальнем углу комнаты. Скрестил руки, прислонился к стене. Данте Лориман принялся аккуратно подворачивать рукава. Сначала на правой руке, затем на левой. Потом сложил руки на коленях и приготовился выслушать от Айлин Гольдфарб самое худшее.

— Итак? — подал голос Данте.

Майк смотрел на Сьюзен Лориман. Та сидела с высоко поднятой головой, затаив дыхание и застыв в неподвижности. А потом, словно почувствовав на себе взгляд, обернулась и посмотрела на Майка. Тот старался сохранять нейтральное выражение лица. Это было шоу Айлин. А он здесь лишь зритель, не более.

— Мы провели все необходимые анализы, — начала Айлин.

— Я хочу быть им, — перебил ее Данте.

— Простите?

— Я хочу отдать Лукасу свою почку.

— К сожалению, ваша не подходит, мистер Лориман.

— Вот так, — тихо выдохнул Майк.

Он не сводил глаз с красивого личика Сьюзен. Настал ее черед изображать полное спокойствие.

— О… — выдавил из себя Данте. — Но я думал, что отец…

— Все зависит… — Айлин тщательно подбирала слова. — Есть масса факторов, и я, кажется, объясняла все это миссис Лориман во время ее предыдущего визита. В идеале нам нужен заменитель, соответствующий по шести антигенным показателям. Основываясь на этих параметрах, мы заключили, что вы не можете быть подходящим кандидатом, мистер Лориман.

— А я? — спросила Сьюзен.

— Вы ближе. Хотя тоже далеки от идеала. Но ваша почка больше подходит сыну. Обычно наилучшие шансы у близнецов. Каждый ребенок наследует половину антигенов от каждого родителя, таким образом, возможны четыре комбинации наследственных антигенов. Проще говоря, среди близнецов двадцать пять процентов подходят идеально, по всем параметрам, пятьдесят процентов — наполовину, это там, где три антигена. И наконец, еще двадцать пять процентов совершенно не подходят.

— Ну а Том? Он ведь старший брат, пусть двоюродный, Лукаса.

— Вот тут, к сожалению, плохие новости. Пока что лучший кандидат — ваша жена. Мы также занесем Лукаса в банк данных для подбора донорской почки от покойников, посмотрим, может, найдется лучший кандидат, но лично я считаю, это маловероятно. Так что пока рассматривается одна кандидатура — миссис Лориман. Но и она — не идеальный донор.

— Почему?

— Ее антигенный показатель равен двум. Чем ближе к шести, тем больше шансов, что организм вашего сына не отторгнет донорскую почку. Чем больше соответствует донорский орган, тем меньше шансов, что Лукас проведет всю свою жизнь, постоянно принимая лекарства и проходя процедуры диализа.

Данте провел рукой по волосам.

— И что же нам теперь делать?

— Времени немного. Я уже говорила, мы внесем его имя в список. Будем искать, будем проводить диализ. Если не отыщется ничего лучше, придется взять почку у миссис Лориман.

— Но вы хотите найти лучше, — вздохнул Данте.

— Да.

— У нас есть и другие родственники, они готовы помочь Лукасу, если, конечно, подойдут, — сообщил Данте. — Может, их проверите?

Айлин кивнула.

— Составьте мне список — фамилии, адреса, как можно точнее укажите степень родства.

Все замолчали.

— А он очень плох, док? — Данте развернулся в кресле, посмотрел на Майка. — Не скрывайте, скажите прямо: как его состояние?

Майк переглянулся с Айлин. Она еле заметно кивнула.

— Он плох, — ответил Майк. И посмотрел на Сьюзен Лориман. Та отвернулась.

Они обсуждали разные возможности еще минут десять, затем Лориманы ушли. Оставшись наедине с Айлин, Майк уселся на место Данте, вскинул вверх руки. Айлин делала вид, что убирает папки со стола.

— И что теперь? — спросил Майк.

— Думаешь, я должна была им сказать? — Не дождавшись реакции Майка, она продолжила: — Моя работа — лечить их сына. Он мой пациент. А не отец.

— Получается, у отца нет никаких прав?

— Я этого не говорила.

— Но ты проводила медицинские анализы. И узнала из них нечто такое, что утаиваешь теперь от пациента.

— Еще раз повторяю, он не мой пациент, — возразила Айлин. — Мой пациент Лукас Лориман, сын.

— Так что, похороним все, что нам стало известно?

— Позволь задать тебе один вопрос. Допустим, я сделаю вывод по одному из анализов, что миссис Лориман обманывает мистера Лоримана. Обязана ли я сообщать ему об этом?

— Нет.

— Ну а если я узнаю, что она торгует наркотиками или ворует деньги?

— Ты передергиваешь, Айлин.

— Разве?

— Вопрос не в деньгах или наркотиках.

— Знаю. Но в обоих случаях это не имеет отношения к здоровью моего пациента.

Майк обдумал услышанное, кивнул.

— Допустим, анализы Данте Лоримана заставили тебя задуматься о некой медицинской проблеме. Допустим, узнала, что у него рак лимфатических узлов. Ты сообщишь ему об этом?

— Конечно.

— Но почему? Ведь он, как ты неоднократно отмечала, не твой пациент.

— Перестань, Майк. Это совсем другое. Моя задача — помочь своему пациенту, Лукасу Лориману, поправиться. Сюда относится и ментальное здоровье. Ведь перед тем как сделать трансплантацию, мы отправляем больных на консультацию к психиатру, верно? Почему? Да потому, что нас в таких ситуациях волнует и состояние его психики. Разоблачение супруги вызовет в семье Лориманов настоящую бурю, что может отрицательно сказаться на состоянии здоровья моего пациента. Все. Конец истории.

Они помолчали.

— Не так-то это просто, — заметил после паузы Майк.

— Знаю.

— Тайна ляжет на нас тяжким грузом.

— Поэтому-то я и решила разделить его с тобой. — Айлин развела руками, улыбнулась. — С какой стати я одна должна мучиться бессонницей?

— Ты замечательный партнер.

— Майк?..

— Слушаю тебя.

— Если бы это был ты… Если бы я проводила анализы и вдруг обнаружила, что Адам не является твоим биологическим сыном, ты бы захотел об этом знать?

— Адам не мой сын? Ты его огромные уши видела?

Она улыбнулась:

— Просто пытаюсь доказать свою правоту. Ты бы хотел знать об этом?

— Да.

— Неужели?

— Так уж я, чудак, устроен. Сама знаешь. Мне необходимо знать все на свете… — Майк осекся.

— В чем дело?

Он откинулся на спинку стула, скрестил ноги.

— Постараемся не допускать слона в посудную лавку?

— Да, именно. Таков мой план.

Майк вопросительно уставился на нее. Айлин Гольдфарб вздохнула.

— Валяй, выкладывай.

— Если первым и главным нашим кредо является «не навреди»…

— Да, да… — Она закрыла глаза.

— Получается, у нас нет подходящего донора для Лукаса Лоримана, — продолжил Майк. — Но мы все еще пытаемся его найти.

— Да. — Она снова закрыла глаза и добавила: — И самым подходящим кандидатом является биологический отец.

— Правильно. С ним больше всего шансов на благополучный исход.

— Надо бы его проверить.

— Выходит, похоронить тайну не получится, — кивнул Майк. — Даже если очень хочется.

Оба они понимали это.

— Так что будем делать? — спросила Айлин.

— Выбор невелик.


Бетси Хилл караулила Адама на парковке перед зданием школы.

Оглянулась, окинула взглядом «мамочкины ряды», обочину вдоль Мапл-авеню, где мамочки — иногда попадался и папочка, но то было скорее исключением, чем правилом, — сидели в машинах или собирались группами почесать языком в ожидании, когда окончатся занятия, и они смогут отвезти свое потомство на музыку или в спортзал заниматься карате.

Бетси Хилл была одной из таких мамаш.

Ожидания эти начались с детского сада, неподалеку от начальной школы в Хилл-Сайде, затем — у средней школы в Маунт-Плезант и, наконец, здесь, примерно в шестидесяти метрах от места, где она теперь стояла. Бетси вспомнила, как поджидала своего красавца сына Спенсера, слышала, как звенит звонок, всматривалась на улицу через ветровое стекло, видела, как ребятишки вылетают из двери и разбегаются в разные стороны, точно муравьи, после того как кто-то наступил ногой на муравейник. Она улыбалась, заметив в толпе сына. И вообще почти все время улыбалась в те дни, когда Спенсер отвечал ей радостной улыбкой.

Она тосковала по тем временам, когда была совсем еще молодой мамой, наивным существом, родившим первенца. Теперь, с близнецами, все по-другому, еще до смерти Спенсера все пошло не так. Она оборачивалась на этих мамаш, не замечала в их поведении волнения или страха и начинала почти ненавидеть их.

Прозвенел звонок. Двери распахнулись, выталкивая на улицу гигантские волны старшеклассников.

И Бетси уже начала искать глазами Спенсера. Так бывает в один из кратких моментов, когда твой мозг уже не справляется, неадекватен, и ты забываешь, как все теперь ужасно. На секунду кажется, что это кошмарный сон, не более. Спенсер сейчас выйдет: лямка рюкзака переброшена через плечо, сам слегка сутулится, что свойственно подросткам. И Бетси увидит его и подумает: «Что-то он бледен сегодня, и еще: не мешало бы ему подстричься».

Говорят, существует несколько стадий горя — отрицание, гнев, уныние, депрессия и, наконец, приятие неизбежного, — но все эти этапы имеют тенденцию смешиваться и превращаться в трагедию. Ты никогда не перестанешь отрицать. В глубине души всегда негодуешь. А сама идея «приятия» выглядит в твоих глазах едва ли не непристойной. Психоаналитики предпочитают термин «развязка». С чисто семантической точки зрения, может, и лучше, но ей до сих пор хотелось кричать от отчаяния.

«Что я вообще здесь делаю? Сын мертв. Встреча с одним из его друзей этого не исправит».

Но ей почему-то казалось, что встретиться стоит.

«Возможно, той роковой ночью Спенсер все же не был один. Что это меняет? Клише, да, но его все равно не вернуть. Что я надеюсь узнать — какой была развязка?»

И тут Бетси увидела Адама. Он шел один, сгорбившись под тяжестью рюкзака.

«Вес этот давит на всех нас», — подумала она.

Бетси не сводила глаз с Адама и передвинулась вправо, чтобы оказаться у него на пути. Как и большинство подростков, Адам шел, глядя под ноги. Она ждала, прикидывая, куда свернуть, вправо или влево, чтобы неминуемо оказаться перед ним.

Он подошел совсем близко.

— Привет, Адам, — произнесла Бетси.

Он остановился, поднял на нее глаза.

«Симпатичный мальчик, — подумала Бетси. — Все они симпатичные в этом возрасте. Но Адам изменился. Все они переступают некую линию, за которой начинается взросление. Он очень вытянулся, раздался в плечах и больше походил на мужчину, а не на мальчика. А лицо оставалось детским… Хотя в нем проглядывало нечто новое, какой-то вызов».

— О… — выдавил он. — Добрый день, миссис Хилл. — Обойдя ее слева, он двинулся прочь.

— Можно с тобой поговорить? — бросила вдогонку Бетси.

Адам нехотя остановился.

— Ну, да. Конечно.

Он развернулся и легкой спортивной походкой направился к ней. «Адам всегда был хорошим спортсменом. Не то что Спенсер. Может, отчасти дело в этом? Жизнь в городах, подобных нашему, складывается легче, если ты хороший спортсмен».

Он остановился неподалеку от нее. И никак не решался встретиться с ней взглядом. Все товарищи Спенсера, увидев ее, отводили глаза. Несколько секунд Бетси молчала. Просто смотрела на него.

— Так вы хотели поговорить? — нарушил молчание Адам.

— Да.

Снова пауза. Обмен взглядами. Он поежился.

— Мне очень, очень жаль, — выдавил Адам.

— Чего жаль?

Вопрос удивил его.

— Ну, я о том, что случилось со Спенсером.

— Почему?

Он не ответил, снова опустил глаза.

— Посмотри на меня, Адам.

Она взрослая, он до сих пор ребенок. Он подчинился.

— Что произошло той ночью?

Адам нервно сглотнул.

— А что произошло?

— Ты был со Спенсером?

Он покачал головой. И вдруг жутко побледнел.

— Что произошло, Адам?

— Меня там не было.

Она достала последний снимок сына, но Адам снова отвел глаза.

— Это ведь ты фотографировал, верно?

— Не помню. Может, и я.

— Снимок был сделан в день его смерти.

Он опять покачал головой.

— Адам?

— Не знаю, о чем вы, миссис Хилл. Я той ночью Спенсера не видел.

— Да ты посмотри хорошенько…

— Знаете, мне пора.

— Адам, пожалуйста…

— Вы уж извините, миссис Хилл.

И он пустился наутек. Добежал до угла кирпичного здания и скрылся за ним.

## Глава 9


Главный следователь Лорен Мьюз взглянула на часы. Совещание сейчас начнется.

— Ты все взяла? — спросила она у своей молоденькой помощницы Чамик Джонсон.

Мьюз познакомилась с ней во время знаменитого процесса по изнасилованию. Взяла к себе на работу, и после первых нескольких промашек Чамик стала незаменима.

— Все здесь, — ответила она.

— Что-то многовато получилось, — заметила Мьюз.

— Да уж.

Мьюз схватила конверт.

— Там все?

Чамик нахмурилась.

— О нет. Вы же не просили меня об этом.

Мьюз извинилась и зашагала по коридору к офису прокурора округа Эссекс, а точнее, к кабинету своего непосредственного начальника, Пола Коупленда.

Секретарша — новенькая, приветствовала ее улыбкой:

— Все ждут только вас.

Мьюз, из-за своей удручающей памяти на имена, испытывала неловкость, поскольку не могла назвать ее по имени.

— Кто ждет?

— Прокурор Коупленд.

— Но вы же сказали «все».

— Простите, не поняла?

— Вы сказали, «все ждут вас». А это предполагает, что там не один человек, а больше. Возможно даже, больше двух.

Секретарша смутилась.

— О да. Там, должно быть, человека четыре или пять.

— В том числе и Коупленд?

— Да.

— Кто еще?

Она пожала плечами.

— Наверное, другие следователи.

Мьюз не понимала, что это означает. Она просила у начальника аудиенции, хотела обсудить деликатную ситуацию с Фрэнком Тремоном. Зачем же он пригласил в кабинет других сыщиков?

Подойдя к двери, она услышала громкий взрыв смеха. На самом деле их оказалось шестеро, включая Пола Коупленда, ее босса. Все мужчины. Фрэнк Тремон тоже присутствовал. Помимо нее, еще три следователя. Лицо последнего казалось отдаленно знакомым. В руках он держал блокнот и ручку, на столе перед ним стоял диктофон.

Коуп — так все называли Пола Коупленда — сидел за столом и хохотал, а Фрэнк Тремон что-то нашептывал ему на ухо.

Мьюз почувствовала, что краснеет.

— Привет, Мьюз, — улыбнулся ей шеф.

— Привет, Коуп, — ответила она и кивнула остальным.

— Входи и закрой дверь.

Она вошла. Стояла и чувствовала — взоры всех присутствующих устремлены на нее. Щеки горели. Она расстроилась, метнула гневный взгляд на Коупа. Но пронять его невозможно. Коуп улыбался как ни в чем не бывало. Она пыталась намекнуть хотя бы взглядом, что хочет поговорить с ним наедине, что не ожидала увидеть здесь такое сборище, но и это не подействовало.

— Ну что, начнем?

— О’кей, — отозвалась Мьюз.

— Погоди, ты у нас тут со всеми знакома?

Приход Коупа вызвал в офисе немало слухов и недомолвок с самого начала, как только он занял свою должность, а известие о том, что он пригласил Мьюз в качестве старшего следователя, потрясло всех. Обычно на такую должность назначали сурового и прожженного старожила, непременно мужчину, и ждали от него политической гибкости и умения вписаться в систему. Лорен Мьюз была самым молодым следователем в департаменте, но он выбрал именно ее. Когда журналисты спрашивали, каким критерием он руководствовался, назначив молодую женщину командовать опытными ветеранами-мужчинами, ответом было всего лишь одно слово: заслуги.

И вот теперь она у него в кабинете вместе с отвергнутыми кандидатами.

— Вот с этим джентльменом не знакома. — Мьюз кивком указала на мужчину с блокнотом и ручкой.

— О, прошу прощения. — Коуп взмахнул рукой, как ведущий игрового телешоу, и нацепил «телевизионную» улыбку. — Это Том Гаухан, репортер из «Стар леджер».

Мьюз промолчала. Родственничек Тремона. Час от часу не легче.

— Не возражаешь, если мы начнем? — спросил босс.

— Не возражаю.

— Хорошо. От нашего Фрэнка поступила жалоба. Давай, Фрэнк, излагай.

Вскоре Полу Коупленду должно было исполниться сорок. Жена его умерла от рака сразу после рождения их единственной, теперь семилетней дочурки Кары. Он растил ее один. По крайней мере до недавнего времени. Снимков Кары на письменном столе больше не было. А прежде всегда стояли. Мьюз помнила: в самом начале карьеры здесь Коуп всегда держал еще один снимок дочери на книжной полке, прямо за спиной. А после того, как они допросили здесь с пристрастием педофила, Коуп его убрал. Она никогда не спрашивала об этом, но понимала: какая-то связь тут есть.

И фотографии его невесты тоже не было, зато на вешалке в углу красовался обернутый целлофаном черный фрак. Свадьба должна состояться в следующую субботу. Мьюз была приглашена. Мало того, даже назначена одной из подружек невесты.

Предоставив слово Тремону, Коуп снова уселся за стол. Свободных стульев больше не было, так что Мьюз осталась на ногах. На миг она почувствовала полную свою беспомощность и беззащитность. Ведь Коуп вроде бы ее сторонник и защитник, позволил Тремону критиковать ее. Лорен изо всех сил старалась не допускать мысли о неравенстве полов, но будь она мужчиной, никогда бы не разрешила Тремону молоть всю эту ерунду.

«Ничего, я сама в состоянии „поджарить ему задницу“, невзирая на то, какую шумиху могут поднять СМИ».

Она стояла и закипала от ярости.

Фрэнк Тремон поддернул брюки, хоть и остался сидеть.

— Послушайте, никакого неуважения к мисс Мьюз в том нет, но…

— Старшему следователю Мьюз, — поправила Лорен.

— Пардон.

— Я тебе не мисс Мьюз. У меня есть звание. Я старший следователь. Твой начальник.

Тремон улыбнулся. Обернулся, взглянул на коллег, затем — на родственника журналиста. Насмешливое выражение лица словно говорило: «Ну что, теперь поняли, что я имел в виду?»

— Очень чувствительная у нас девушка, — с сарказмом заметил он. — Так, значит, старший следователь Мьюз?..

Мьюз покосилась на Коупа. Тот сидел неподвижно. На лице никакого сочувствия. Затем произнес:

— Прости, что перебили, Фрэнк. Продолжай.

Мьюз непроизвольно сжала кулаки.

— Так вот, — победно ухмыльнулся Фрэнк, — я на страже закона уже двадцать восемь лет. Мне было поручено дело об убийстве этой проститутки. Никто Мьюз туда не приглашал, сама явилась. И мне это не понравилось — не по протоколу. Хотя бог с ней: если Мьюз делает вид, что может чем-то помочь, еще куда ни шло. Но она начинает отдавать распоряжения. Болтает черт знает что, подрывает мой авторитет в глазах подчиненных. — Он развел руками. — Это неправильно.

— Да, действительно, — согласился Пол. — Ты ведешь это дело.

— Вот именно.

— Так расскажи о нем.

— О чем?

— Об этом деле.

— Ну, пока мало что известно. Нашли мертвую проститутку. Кто-то измолотил ей физиономию. В кашу. Лично я считаю, ее забили до смерти. Личность пока не установлена. Мы поспрошали других шлюх, но никто не знает, кто она.

— То есть те, другие проститутки, не знают ее имени, или же она им вовсе не знакома? — решил уточнить Коуп.

— Да от них толку мало, сами знаете. Говорить не любят. Никто ничего не видел и не слышал. Так что продолжаем работать с ними.

— Что еще?

— Мы нашли зеленую бандану. Совпадает не стопроцентно, но примерно такие носят «цветные» из новой банды. Мы схватили несколько ее членов. Будем давить на них. Посмотрим, может, кто и выдаст того придурка. Мы также просматриваем электронные базы данных по проституткам, работающим в том районе.

— И?..

— Пока ничего. Мертвых проституток у нас полно. Не мне вам говорить, босс. Сами знаете, даром, что ли, проработали здесь семь лет.

— Отпечатки пальцев?

— Тоже прогоняем через базу данных. Ничего. Сделаем запрос в центральную базу данных штата, но на это уйдет время.

Коуп кивнул:

— Ясно. Итак, суть твоей жалобы на Мьюз в том…

— Послушайте, никому не хочу наступать на ноги, но посмотрим правде в глаза. Она не годится для этой работы. И ты выбрал ее просто потому, что она женщина. Я понимаю, такова сегодняшняя реальность. Нормальный парень тратит годы, пашет, как проклятый, из шкуры лезет вон, но все это не имеет значения, потому как предпочтение все равно отдадут чернокожему или тому, у кого нет члена. Я понимаю. Но ведь это тоже дискриминация. То есть просто потому, что я парень, а она девчонка, нельзя утверждать, что она умнее, верно? Будь я ее боссом и подвергни сомнению все ее действия, она бы стала вопить, что ее насилуют, домогаются или унижают, и тогда меня бы вышибли пинком под зад.

Коуп снова кивнул.

— Доля истины в этом есть. — Он обернулся к Лорен. — Мьюз?..

— Что?

— Что ты на это скажешь?

— Во-первых, не уверена, что я в этой комнате единственный коп без члена. — Она выразительно покосилась на Тремона.

— Что еще? — спросил Коуп.

— Еще чувствую, что связана по рукам и ногам.

— Да ничего подобного, — возразил Коуп. — Ты его начальник, но это не означает, что ты должна нянчиться с ним, не давать и шагу ступить. Я твой начальник, разве я с тобой нянчусь?

Мьюз покраснела. Коуп продолжил:

— Тремон проработал здесь долгое время. У него друзья, уважение, все. Вот почему я дал ему такую возможность. Он захотел обратиться к прессе. Придать официальность своей жалобе. Поэтому я позвал его сегодня на эту встречу. Подумал: пусть пригласит мистера Гаухана. Тот убедится, что мы умеем работать открыто, прозрачно для общества, без всякой там подковерной вражды и интриг.

Все они смотрели на нее.

— Я повторяю вопрос, — требовательно произнес Коуп. — Есть комментарии по высказываниям Тремона?

Теперь на губах босса играла улыбка. Маленькая такая улыбочка. Одними уголками рта.

И тут она все поняла.

— Да, есть, — ответила Мьюз.

— Излагай. — Коуп откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову.

— Позвольте начать с одного факта. Я не считаю, что жертва была проституткой.

Коуп вскинул брови так удивленно, словно ему сообщили сногсшибательную новость.

— Нет?

— Нет.

— Но я видел ее одежду, — возразил Коуп. — Только что выслушал отчет Фрэнка. Да и потом, местонахождение тела. Все знают, что там ошиваются проститутки.

— А еще и убийцы, — вставила Мьюз. — Поэтому-то он и бросил ее там.

Фрэнк Тремон громко расхохотался:

— Не мели ерунды, Мьюз. Тут нужны улики, милочка, а не ваша бабская интуиция.

— Тебе нужны доказательства, Фрэнк?

— Хотелось бы послушать. Да ничего у тебя нет!

— А как насчет цвета кожи?

— В смысле?

— В смысле, что она белая женщина.

— О, какое тонкое наблюдение! — Тремон вскинул руки. — Мне нравится. — Он покосился на Гаухана. — Запиши, Том, потому как это бесценная информация. Возможно, повторяю, возможно, дело и не в проститутке вовсе, а сам я тупой неандерталец. Но когда она утверждает, что наша жертва не может быть проституткой просто потому, что она белая… в жизни не видел такой блестящей полицейской работы! — Он ткнул пальцем в сторону Мьюз. — Тебе не мешает проводить больше времени на улицах.

— Ты говорил, что убиты еще семь проституток.

— Да, и что с того?

— Тебе известно, что все они афроамериканки?

— Да это еще ни черта не означает. Может, те семь — точно не скажу — были высокие. А эта маленькая. Отсюда вывод, что она никак не может быть проституткой?

Мьюз подошла к доске на стене кабинета, где висели вырезки из газет и снимки. Достала из конверта фотографию, прилепила ее.

— Снимок сделан на месте преступления.

Все уставились на него.

— За лентой ограждения целая толпа, — заметил Тремон.

— Очень хорошо, Фрэнк. Но в следующий раз, когда захочешь что-то сказать, подними руку. И жди, пока я тебя вызову.

Тремон демонстративно скрестил руки на груди.

— Зачем нам смотреть на это?

— Что ты здесь видишь? — спросила Мьюз.

— Шлюх, — ответил Тремон.

— Правильно. Сколько их?

— Без понятия. Хочешь, чтобы сосчитал?

— Ну, хоть приблизительно.

— Штук двадцать.

— Двадцать три. Прекрасно, Фрэнк.

— А в чем смысл?

— А теперь, пожалуйста, сосчитай, сколько белых.

Считать никому не пришлось. Ответ и без того был ясен. Ни одной.

— Хочешь сказать, белых проституток нет в природе?

— Почему же. Они есть. Только не в этом районе. Я просмотрела материалы за три месяца. Согласно данным по арестам, на протяжении всего этого времени в радиусе трех кварталов не задержано ни одной белой проститутки. Ты сам говорил, что отпечатков ее пальцев в картотеке не обнаружено. А про скольких местных проституток можно сказать то же самое?

— Да их до хрена! — возразил Тремон. — Приезжают сюда из разных уголков штата, проболтаются немного, потом или умирают, или подаются в Атлантик-Сити. — Тремон развел руками. — Да, Мьюз, ты у нас гений. Теперь могу спокойно уволиться. — Он ухмыльнулся.

Мьюз и бровью не повела. Достала из конверта еще несколько снимков, прикрепила их к доске.

— Посмотрите на руки жертвы. Видите?

— Видим, и что?

— Никаких следов от уколов на венах, ни одного. Предварительный токсикологический анализ не выявил у нее в крови каких-либо наркотиков. А теперь, Фрэнк, скажи мне, много ты знаешь в своем районе белых шлюх, не севших на иглу, а?

Удар пришелся в цель.

— Она довольно упитанная, — продолжила Мьюз, — что в наши дни в общем-то неудивительно. Многие проститутки вполне упитанные девушки. Ни синяков, ни переломов, предшествующих избиению, не замечено, а вот это немного необычно для проститутки, работающей в таком районе. Зубы мало о чем могут рассказать, потому как большинство выбито. Но те, что остались, позволяют сделать вывод — дантиста она посещала. Заботилась о своем здоровье. А теперь взгляните на это. — Она прикрепила к доске большой снимок.

— Туфли? — спросил Тремон.

— Золотые слова, Фрэнк.

Взгляд Коупа подсказал: пора поумерить сарказм.

— Типичная обувь проститутки, — пожал плечами Тремон. — Каблук-шпилька, высоченный. Очень сексуально. В чем ходишь, Мьюз? Посмотри на свои шлепанцы. Когда-нибудь носила такие каблуки, а?

— Нет, не носила, Фрэнк. А ты?

В комнате раздались смешки. Коуп покачал головой.

— Так в чем фишка? — спросил Тремон. — Туфли прямо из каталога для шлюх.

— Посмотри на подметки.

Мьюз взяла карандаш и указала.

— А что в них такого?

— Да ничего. В том-то и дело. Ни единой царапинки.

— Стало быть, новые.

— Слишком новые. Я специально увеличила снимок. — Она прикрепила еще одну фотографию. — Ни единой царапинки или потертости. Никто не носил эти туфли. Никогда, ни разу.

В комнате воцарилась тишина.

— И что?

— С возвращением, Фрэнк.

— Но, Мьюз, это еще не означает…

— Кстати, семенной жидкости в ней тоже не обнаружено.

— И что с того? Может, то был ее первый выход за ночь.

— Может, и так. А теперь обратим внимание на загар.

— На что?

— На загар.

Тремон смотрел недоверчиво, но пылу в нем заметно поубавилось.

— Именно по этой причине, Мьюз, таких девиц называют уличными проститутками. Они почти все время находятся на улице. Работа у них такая. Всю дорогу на улице ошиваются.

— Забудем о том факте, что последнее время погода солнышком нас не баловала. Но линии, точнее, границы загара не соответствуют. Они заканчиваются вот здесь. — Она указала на плечи. — А вот здесь, в области живота, вообще никакого загара, кожа белая. Короче говоря, эта женщина носила шорты. Никаких топов типа бикини. Так, теперь о бандане, которую нашли у нее в руке…

— …и которую она выхватила у преступника во время нападения.

— Ничего не выхватила. Явная подтасовка. Тело перемещали, Фрэнк. Чтобы мы подумали, будто она сорвала бандану во время борьбы у него с головы. И при этом оставили несчастную бандану, можно сказать, улику, у нее в руке, когда избавлялись от тела? Разве это правдоподобно?

— А может, таким образом банда хотела оставить послание?

— Возможно. Но само избиение…

— И тут что не так…

— Он или они явно перестарались. Никто не станет избивать человека столь методично.

— У тебя есть версия?

— Да, и вполне очевидная. Сделал это человек, который не хотел, чтобы мы ее опознали. И еще кое-что. Обратите внимание на то, где ее выбросили.

— В месте, где, всем известно, полно шлюх.

— Вот именно. Мы знаем, что убивали ее не там. Но тело оставили там. Почему именно это место? Будь она проституткой, убийца вряд ли захотел бы, чтобы мы это поняли, так? Тогда зачем оставлять труп проститутки в месте, где собираются женщины этой профессии? Я вам скажу почему. Потому что если с самого начала мы будем считать жертву проституткой и за дело возьмется какой-нибудь ленивый толстозадый следак, он будет искать самые легкие пути и…

— Кого это ты называешь толстозадым?

Фрэнк Тремон поднялся.

— Сядь, Фрэнк, — тихо велел ему Коуп.

— Ты позволишь ей…

— Тихо! Тс-с! — приглушенно произнес Коуп. — Слышали этот звук?

Все тотчас умолкли.

Коуп поднял сложенную чашечкой ладонь к уху.

— Слушай, Фрэнк. Слышишь? — Теперь он говорил шепотом. — Я буквально слышу, как звучит твоя некомпетентность, которая стала очевидна всем. И не только некомпетентность, но и твоя самоубийственная глупость. Которая заключается в том, что ты возводишь напраслину на свою начальницу, и это при том, что все факты против тебя.

— Я не собираюсь выслушивать всю эту…

— Тс-с, слушай. Ты просто слушай.

Мьюз изо всех сил сдерживала смех.

— А вы слушаете, мистер Гаухан? — спросил Коуп.

Журналист откашлялся.

— Слышу то, что мне необходимо.

— Хорошо, поскольку и я тем же занимаюсь. И поскольку вы просили записать эту встречу, я рад, что вы это сделали. Премного обязан. — Коуп вытащил из-под книги на столе маленький диктофон. — Это на случай, знаете ли, если ваш босс вдруг захочет знать, что именно здесь произошло, а ваш магнитофон, не дай бог, сломается. Мы ведь не хотим, чтобы вы искажали события в пользу вашего родственника, верно? Да вам и самому это ни к чему. — Коуп улыбнулся.

Ответных улыбок не последовало.

— Еще вопросы будут, господа? Нет? Хорошо. Тогда за работу. Ты, Фрэнк, можешь сегодня отдохнуть. А заодно подумать о своем будущем и, возможно, прицениться к пакету услуг, которые мы предоставляем при уходе сотрудника в отставку.

## Глава 10


Вернувшись после работы, Майк покосился на дом Лориманов. Никакого движения там не наблюдалось. Он понимал, что должен сделать следующий шаг.

Не навреди. Первое и главное правило. Ну а второе? С этим сложнее.

Он бросил ключи и бумажник на маленький поднос — Тиа положила его в прихожей, поскольку Майк вечно искал ключи и бумажник. И это помогло.

Тиа позвонила, когда ее самолет приземлился в Бостоне. Она занималась какой-то подготовительной работой и завтра с утра должна была выслушать показания свидетеля. Это займет какое-то время, но она постарается успеть на первый же вечерний рейс.

— Не спеши, — сказал он ей.

— Привет, папочка!

Из-за угла вылетела Джил. Увидев ее улыбку, Майк тут же выбросил из головы Лориманов и все, что с ними связано. На душе полегчало.

— Привет, милая. Адам у себя?

— Нет, — ответила Джил.

«Расслабляться рано», — тихо вздохнул Майк.

— Где он?

— Не знаю. Я думала здесь, внизу.

Они начали звонить ему. Адам не отвечал.

— За твоим братом только глаз да глаз, — заметил Майк.

— Но он десять минут назад был дома.

— А теперь где?

Джил нахмурилась. Когда она делала это, все ее маленькое тельце словно сжималось.

— Я думала, вы идете сегодня на хоккей.

— Да, идем.

Джил заволновалась.

— Что случилось, милая?

— Ничего.

— Когда ты последний раз видела брата?

— Ну, точно не помню. Несколько минут назад. — Она начала грызть ноготь. — Думала, он с тобой.

— Ничего, сейчас вернется, — сказал Майк.

Джил не была в этом уверена. Да и Майк тоже.

— Так ты завезешь меня к Ясмин? — спросила она.

— Конечно.

— Тогда пойду принесу сумку, ладно?

— Да.

Джил побежала наверх. Майк взглянул на часы. Согласно составленному заранее плану, они с Адамом должны были выехать из дома через полчаса, завезти Джил к подружке и уже после этого отправиться на Манхэттен на матч с участием «Рейнджерс».

Адам должен был ждать его дома. Присматривать за сестрой.

Майк глубоко вздохнул. Ладно, паниковать рано. Он решил дать Адаму еще десять минут. Разобрал почту, снова подумал о Лориманах.

«Нечего затягивать. Мы с Айлин приняли решение. Пришла пора приступить к действиям».

Он включил компьютер, принес телефонную книгу, нашел контактные телефоны Лориманов. В списке был и мобильник Сьюзен. Они с Тиа никогда не звонили ей на мобильный, но, поскольку были соседями, обменялись всеми номерами, на всякий пожарный случай.

«Так, этот подойдет». Он набрал номер.

Сьюзен ответила после второго гудка.

— Алло?

У нее мягкий теплый голос, немного хрипловатый. Майк откашлялся.

— Это Майк Бай.

— У вас все в порядке?

— Да. То есть ничего нового. Вы сейчас одна?

Сьюзен ответила не сразу:

— Дискету с тем фильмом мы вернули.

Майк услышал еще один голос — похоже, Данте. Он спрашивал:

— Кто это?

— Ну, тот блокбастер, — сказала Сьюзен.

«Ясно, — подумал Майк. — Значит, она не одна».

— Мой телефон у вас есть?

— Очень скоро. Спасибо.

В трубке послышался щелчок. Майк крепко потер лицо ладонями. «Прекрасно. Просто замечательно…»

— Джил!

Она появилась на лестничной площадке.

— Что?

— Адам говорил, когда вернется?

— Он просто сказал: «Пока, Шприц!» — Джил улыбнулась.

Майк так и слышал голос сына. Адам любил свою сестренку, а она — его. Дрались и ссорились они очень редко. Может, потому что слишком разные. И в каком бы скверном настроении ни пребывал Адам, он никогда не вымещал свои обиды на сестре.

— Есть идея, куда он мог пойти?

Джил покачала головой.

— С ним все нормально?

— Все хорошо, не волнуйся. Через несколько минут отвезу тебя к Ясмин, о’кей?

Майк взлетел наверх, прыгая через две ступеньки. Колено немного побаливало, последствия травмы, полученной еще в юности, во время игры. Несколько лет назад ему даже сделал операцию его друг, хирург ортопед Дэвид Голд. Майк говорил Дэвиду, что не хочет бросать хоккей, спрашивал, не отразятся ли тренировки на льду на здоровье, не вызовут ли осложнений. Дэвид выписал ему перкоцет и ответил: «Знаешь, не часто мне приходится иметь дело с бывшими шахматистами, ты уж поверь».

Он отворил дверь в комнату Адама. Никого. Майк пытался найти подсказку, куда мог уйти сын. Но не нашел ровным счетом ничего.

— О нет, только не это… — произнес он вслух.

Снова взглянул на часы. Адам давно должен быть дома. Должен быть дома все это время. Как он мог оставить сестру одну? Майк отказывался это понимать. Достал мобильный, набрал номер. Услышал звонок, потом голос Адама, записанный на автоответчик с просьбой оставить сообщение.

— Ты где? Мы должны ехать на матч. И как ты посмел оставить сестренку одну? Немедленно перезвони!

Прошло еще десять минут. От Адама по-прежнему ничего. Майк снова набрал номер. Оставил еще одно сердитое сообщение.

— Пап? — раздался голосок Джил.

— Да, милая.

— Где Адам?

— Уверен, он скоро вернется. Послушай-ка, давай завезу тебя к Ясмин. И вернусь за братом, ладно?

Майк оставил третье сообщение Адаму о том, что скоро будет дома. Вспомнил, что последний раз оставлял бесчисленные сообщения для голосовой почты Адама, когда тот убежал из дома и о нем ничего не было известно целых два дня. Майк с Тиа сходили с ума, где только его не искали. А потом он вернулся сам.

«Ему лучше не начинать снова играть в эти игры, — подумал Майк. И почти одновременно пришла другая мысль: — Господи, сделай так, чтобы и эта его игра окончилась благополучно».

Майк взял листок бумаги, написал записку, оставил на кухонном столе.

Адам!

Я поехал отвезти Джил. Будь готов к моему приходу.

Рюкзак Джил украшала эмблема «Нью-Йорк рейнджерс». Она не слишком интересовалась хоккеем, но носила ее из уважения к старшему брату. Джил обожала Адама. Недавно даже стала носить старенькую зеленую ветровку — она была ей слишком велика, зато принадлежала брату, когда тот играл еще в детский хоккей на льду. Справа на груди авторучкой было нацарапано его имя.

— Пап?

— Что, дорогая?

— Я очень беспокоюсь об Адаме.

Она произнесла эти слова не как ребенок, подражающий взрослому. Она сказала это как ребенок, слишком умудренный опытом для своих лет.

— Почему ты так говоришь?

Она пожала плечами.

— Он что-то сказал тебе, когда уходил?

— Нет.

Майк ехал к дому Ясмин и всю дорогу надеялся, что Джил скажет больше. Но она не сказала.

В старые добрые времена, когда Майк был мальчишкой, можно было просто подвезти детей и уехать, ну, в крайнем случае подождать в машине, пока им откроют дверь. Теперь же приходилось провожать отпрысков до самой двери. Почему-то прежде Майк при этом испытывал неловкость, но теперь ему даже нравилось провожать свою малышку, крепко держа ее за руку. Так надежнее.

Он постучал в дверь, послышался голос Гая Новака, отца Ясмин:

— Привет, Майк.

— Привет, Гай.

Гай недавно вернулся с работы. Он был еще в костюме, но успел снять галстук. Модные очки в роговой оправе, волосы набриолинены и взбиты вверх — тоже последний писк моды. Гай работал на Уолл-стрит, и Майк, сколько ни силился, не мог понять, чем они там занимаются. Какими-то хедж-фондами или трастовыми счетами, кредитными услугами или первоначальным предложением акций. Работал ли он в торговом зале биржи, занимался вопросами безопасности или долговыми обязательствами, неясно — мир финансов был запутан, темен и совершенно неведом Майку.

Гай развелся несколько лет назад и, если верить утверждениям одиннадцатилетней Джил, активно встречался с разными дамочками.

— Все его подружки всегда передают привет Ясмин, — однажды сообщила Джил. — Забавно, правда?

Джил протиснулась между мужчинами.

— Пока, пап!

— Пока, Тыковка.

Майк выждал секунду, пока она скрылась в глубине дома, потом обернулся к Новаку. Сам он считал нормальным, когда ребенка оставляют с матерью. Нет, Майк не был пуританином, отнюдь, но считал, что когда девочка-подросток ночует в одном доме с взрослым мужчиной — как-то это нехорошо. Когда Тиа уезжала, Майк оставался с девочками. Но ведь это совсем другое дело.

Они стояли на крыльце. Майк первым нарушил молчание:

— Какие планы на вечер? — спросил он.

— Могу сводить их в кино, — ответил Гай. — Мороженое в «Баумгартс» и все такое. Надеюсь, ты не возражаешь. Правда, договорился с подружкой, скоро должна прийти. Но ничего, может сходить с нами.

— Без проблем, — ответил Майк.

А про себя подумал: «Так даже лучше».

Гай оглянулся. Убедившись, что девочек поблизости нет, спросил у Майка:

— Минутка найдется?

— Конечно. А что?

Гай плотно затворил за собой дверь, спустился по ступенькам. Стоял, засунув руки в карманы. Смотрел на улицу. Теперь Майк видел его в профиль.

— Все в порядке? — спросил он.

— Джил замечательно себя проявила, — сказал Гай.

Майк, не понимая, как реагировать, промолчал.

— Просто не знаю, что делать. Как родитель, ты стараешься сделать для своего ребенка все, правильно? Воспитываешь его, кормишь, хочешь дать хорошее образование. Когда мы с женой развелись, Ясмин была совсем маленькая. Но постепенно она привыкла. Была счастлива, весела, общительна. А потом вдруг эта история…

— С мистером Льюистоном?

Гай кивнул. Потом прикусил губу и подбородок у него задрожал.

— Ты ведь тоже заметил, как изменилась Ясмин, верно?

Майк привык говорить правду, потому ответил напрямик:

— Да, она стала более замкнутой.

— А ты знаешь, что именно Льюистон сказал ей?

— Нет, не в курсе.

Гай закрыл глаза. Глубоко вздохнул, снова открыл.

— Наверное, Ясмин плохо вела себя в классе, не слушала учителя, ну, не знаю, что там еще. Я встретился с Льюистоном, тот сказал, что сделал ей два замечания. Проблема в том, что у Ясмин на лице растительность. Волос немного, нечто вроде маленьких таких усиков. Я как-то не обращал внимания, да и мать ее тоже. Она живет далеко. Как-то в голову не приходило, что можно удалить их электродепиляцией. Так вот, учитель объяснял что-то про хромосомы, а она перешептывалась в заднем ряду с другими детьми, ну, и Льюистон на нее прикрикнул. А потом сказал: «У некоторых женщин проявляются черты, характерные для мужчин, к примеру, волосяной покров на лице, Ясмин, ты меня слушаешь?» Ну, что-то в этом роде.

— Ужасно, — пробормотал Майк.

— Просто непозволительно, правда? И он не извинился сразу. И объяснил это тем, что не хотел привлекать внимания к своим словам. И тут все ребята в классе захихикали. Ясмин была сама не своя. Они начали обзывать ее Бородатой Леди и Игрек — мужской хромосомой. На следующий день он извинился, просил ребят прекратить насмешки. Я ходил к директору, кричал на него, но вышло только хуже, понимаешь?

— Да, конечно.

— Дети. Что с них взять.

— Да.

— Джил защищала Ясмин — единственная из класса. Просто поразительно: одиннадцатилетняя девочка, и такое мужество, такое благородство. Наверное, и ей теперь достается.

— Ничего, она справится, — отозвался Майк.

— Она прекрасный человечек.

— Ясмин тоже.

— Ты должен ею гордиться. Вот и все, что я хотел сказать.

— Спасибо. Все утрясется, Гай. Просто должно пройти какое-то время.

Гай смотрел в сторону.

— Знаешь, я учился в третьем классе, и у нас был мальчик, Эрик Хеллингер. Всегда с широкой улыбкой на лице. Одет бог знает во что, но ему было все равно. Всегда улыбался. И вот однажды его вырвало, прямо в классе. И запах был такой ужасный, что всем нам пришлось выйти. Ну а потом ребята начали дразнить его. Обзывали Вонючкой, Тошнилгером. Конца края этому не было. И Эрик изменился. Улыбка исчезла. Честно сказать, когда я позже, через несколько лет, видел его где-нибудь в коридорах колледжа, обратил внимание, что улыбка так и не вернулась.

Майк промолчал. Подобные истории ему хорошо знакомы. Детство почти каждого человека связано с такой историей, и ему тоже встречались дети, подобные Эрику Хеллингеру и Ясмин Новак.

— И с каждым днем становится только хуже, Майк. Я выставил дом на продажу. Переезжать, конечно, страшно не хочется. Но другого выхода не вижу.

— Может, Тиа или я чем-нибудь можем помочь… — начал Майк.

— Спасибо, я ценю твое предложение. И очень ценю то, что вы разрешили Джил переночевать у нас сегодня. Для Ясмин это имеет огромное значение. Для меня тоже. Так что спасибо вам.

— Не за что.

— Джил говорила, вы с Адамом идете сегодня на хоккей.

— Да, хотели пойти.

— Тогда не стану задерживать. Спасибо, что выслушал.

— Да не за что. Мой мобильный есть?

Гай кивнул. Майк похлопал его по плечу и направился к машине.

Как все-таки непросто складывается жизнь: учитель на десять секунд теряет хладнокровие, и для маленькой девочки жизнь кардинально меняется. С ума можно сойти, если вдуматься.

Майку не давали покоя и мысли об Адаме. Может, что-то подобное произошло и с ним? Неужели какой-то инцидент, пусть даже незначительный, пустячный, мог радикально изменить жизнь Адама?

Майк вспомнил о фильмах про путешествия во времени, когда человек мог вернуться в прошлое и изменить какую-то мелочь, и после этого в жизни его все менялось. Если бы Гай мог вернуться в прошлое и в тот день просто не пустить Ясмин в школу, осталось бы все как было? Стала бы Ясмин счастливее? А может, напротив, этот урок человеческой подлости в конечном счете пойдет ей только на пользу? Кто знает…

Майк вернулся и увидел, что в доме по-прежнему никого. Адама нет. Ни сообщения или записки от него.

Все еще размышляя о Ясмин, Майк прошел на кухню. Записка, которую он оставил, так и лежала на столе. Дюжины фотографий на холодильнике, все аккуратно вставлены в специальные рамочки с магнитом. Майк отыскал взглядом свою последнюю фотографию с Адамом. Они снялись в прошлом году, когда ездили в «Сикс флэгз грейт эдвенчер».24 Обычно Майк боялся больших и шумных сборищ, но сыну все же удалось убедить его пойти на аттракцион «Чиллер». И Майку понравилось.

Выйдя с площадки аттракциона, отец с сыном позировали для снимка вместе с парнем в костюме Бэтмена. Волосы встрепаны от бешеной езды, оба обнимают Бэтмена за плечи, на лицах глупые улыбки. Было это прошлым летом.

Майк вспомнил, как сидел в «подстаканнике», ждал старта, и сердце бешено колотилось. Он обернулся к Адаму, тот одарил его кривой ухмылкой и сказал: «Держись крепче».

А потом вдруг память перенесла его на десять лет назад. Адаму было всего четыре, и находились они в том же парке, и народ валом валил на представление фокусников. Началась давка, Майк взял сына за руку, велел «держаться крепче». Чувствовал, как крохотная ладошка тонет в его руке. И тут вдруг началась такая толчея, что маленькая ручка сына выскользнула. Майк страшно испугался — точно на них, стоящих на берегу, накатила огромная волна и смыла ребенка. Разлука длилась всего лишь считанные секунды, от силы десять, но Майк до сих пор помнит, какой страх тогда испытал.

С минуту он стоял и смотрел на свою записку. Затем вновь взял телефон и позвонил Адаму на мобильный.

— Пожалуйста, позвони домой, сын. Я очень беспокоюсь. Я всегда на твоей стороне, что бы ни случилось. Люблю тебя. Так что позвони мне, ладно?

Он повесил трубку и стал ждать.


Адам выслушал последнее сообщение от отца и едва не заплакал.

Подумал: «Надо перезвонить. Набрать номер отца и попросить приехать. И тогда мы с дядей Мо сможем пойти на игру с участием „Рейнджерс“, и, возможно, я расскажу им все…»

Мобильник был зажат в ладони. Номер отца «вбит» в память под номером один. Палец коснулся кнопки. Всего-то и надо — нажать на нее.

И в этот момент прозвучал голос за спиной:

— Адам?

Он тут же убрал палец с кнопки.

— Пошли.

## Глава 11


Бетси Хилл смотрела, как муж заводит «ауди» в гараж. Рон до сих пор красивый мужчина. Правда, в волосах цвета соли с перцем появилось еще больше седины, но глаза, синие, как у сына, — по-прежнему яркие и очень выразительные, а кожа на лице гладкая. В отличие от большинства коллег он не злоупотреблял спиртным, много двигался, следил за тем, что ест.

Снимок, распечатанный из Интернета, лежал перед ней на столе. Весь последний час она просидела над ним, решая, что делать. Близнецов отправила к сестре. Не хотела, чтобы они стали свидетелями ее разговора с мужем.

Она услышала, как открылась дверь гаража, а затем раздался голос Рона:

— Бетс?

— Я здесь, дорогой, на кухне.

Рон вошел с улыбкой на лице. Давно она не видела его улыбающимся. Бетси тут же спрятала снимок под журнал. Надо выждать еще несколько минут, защитить эту его улыбку.

— Привет, — сказал он.

— Привет. Как дела на работе?

— Нормально, замечательно. — Он все еще улыбался. — А у меня для тебя сюрприз.

— О!..

Рон подошел. Наклонился, поцеловал ее в щеку. А потом бросил на стол брошюру. Бетси взяла ее.

— Недельный круиз, — объявил он. — Ты только посмотри на маршрут, Бете. Я сделал закладку на той странице.

Она нашла страницу, посмотрела. Лайнер отправлялся из Майами-Бич на Багамы, затем — на небольшой частный островок, принадлежащий пароходной компании.

— Тот же маршрут, — продолжал Рон. — Тот самый, по которому мы ездили в медовый месяц. Корабль, разумеется, другой. То старое суденышко больше не ходит. А этот лайнер новенький, с иголочки. И еще я заказал ту же верхнюю палубу — каюту с балконом. Даже нашел человека, который будет присматривать за Бобби и Кари.

— Но мы не можем оставить близняшек на целую неделю.

— Очень даже можем.

— Но они еще совсем маленькие и беспомощные, Рон.

Улыбка его померкла.

— Будут в полном порядке.

«Он хочет, чтобы все осталось позади, — подумала Бетси. — И по-своему, прав, конечно. Жизнь продолжается. Ему так легче справиться с горем. Он хочет все забыть. И еще хочет, чтобы и я забыла. У нас есть близнецы, и Рон очень любит их. Но все прекрасные воспоминания — первый поцелуй на выходе из библиотеки, та ночь на берегу океана, пронизанный картинными солнечными закатами медовый месяц на корабле, тот момент на фермерской ярмарке, когда они хохотали так, что слезы текли по щекам, — все это ушло навеки. И когда Рон видит меня, он видит своего мертвого сына».

— Бетс?

Она кивнула:

— Может, ты и прав.

Рон уселся рядом с ней, взял за руку.

— Говорил сегодня с Саем. Им нужен менеджер в новом подразделении в Атланте. Прекрасная возможность, тебе не кажется?

«Сбежать хочет, — подумала она. — Пока что он со мной, но всякий раз при виде меня испытывает боль».

— Я люблю тебя, Рон, — произнесла она вслух.

— Я тоже люблю тебя, милая.

Ей хотелось, чтобы он был счастлив. Хотелось отпустить его, потому что Рон всегда был таким: убегал, когда знал, что не справится. Не мог смотреть несчастью в лицо.

«Со мной ему бежать нельзя, — размышляла Бетси. — Я буду всегда напоминать о Спенсере, о той ужасной ночи на крыше школы. Но ведь я люблю его, Рон мне очень нужен! Наверное, это эгоизм, но я страшно боюсь потерять его».

— Так что скажешь насчет Атланты? — спросил Рон.

— Не знаю.

— Тебе там понравится.

Всю свою жизнь Бетси прожила в Нью-Джерси.

— Знаешь, сразу и не сообразишь, — отозвалась Бетси. — Давай действовать поэтапно. Сперва круиз, хорошо?

— Ладно.

«Он готов бежать куда угодно, лишь бы не оставаться здесь. Хочет вернуться в прошлое. Я тоже попробую, хоть и знаю: это не поможет. Вернуться невозможно. Никогда. Особенно если у тебя близнецы».

— Пойду переоденусь. — Рон снова поцеловал ее в щеку.

«Какие у него страшно холодные губы. Словно у покойника. Я его теряю. Пусть через три месяца или два года, но единственный мужчина, которого я люблю, рано или поздно все равно уйдет».

Поцеловав, он даже легонько оттолкнул ее.

— Рон…

Держась одной рукой за перила, он обернулся. Обернулся с таким видом, точно был застигнут врасплох, словно только что потерял единственный шанс бежать. Даже понурился весь.

— Мне надо кое-что показать тебе, — решилась Бетси.


Тиа сидела в конференц-зале бостонского отеля «Времена года», пока Бретт, компьютерный гуру, колдовал над ноутбуком. Она посмотрела на экранчик мобильного. Звонил Майк.

— Ну что, уже едете на игру?

— Нет, — ответил он.

— Что случилось?

— Адам не пришел.

— Не вернулся домой?

— Нет. Он заходил, побыл в своей комнате. А потом ушел.

— Оставил Джил одну?

— Да.

— Это на него не похоже.

— Знаю.

— Он довольно безответственный и все такое, но оставить сестренку без присмотра…

— Знаю.

Тиа на секунду умолкла.

— На мобильный ему звонил?

— Конечно, звонил. Что я, по-твоему, круглый идиот?

— Нечего срывать злобу на мне, — обиделась Тиа.

— Тогда не задавай дурацких вопросов. Разумеется, я ему звонил. Несколько раз. Даже оставлял сообщения с просьбой немедленно перезвонить мне.

Тиа заметила: Бретт делает вид, будто не подслушивает. Поднялась, отошла в сторону.

— Прости, — вздохнула она. — Я вовсе не хотела…

— Я тоже. Мы оба на пределе.

— Так что же делать?

— А что мы можем? — теперь вздохнул Майк. — Буду ждать его здесь.

— А если не вернется?

Повисла тягостная тишина.

— Нельзя допускать, чтобы он шел на ту вечеринку, — прервал молчание Майк.

— Согласна.

— Но если я пойду и попробую его остановить…

— Ничего хорошего не выйдет.

— Так что делать, как думаешь?

— Думаю, ты все же должен пойти и попробовать его остановить. Только поделикатнее.

— Как именно?

— Не знаю. До вечеринки часа два, не меньше. Надо подумать.

— Да, хорошо. Может, повезет, и мне удастся найти его раньше.

— А ты пробовал звонить его друзьям? Кларку или Оливии?

— Тиа…

— Ну да, конечно, звонил. Хочешь, я вернусь?

— И что дальше?

— Не знаю.

— Тебе нечего здесь делать. Я держу ситуацию под контролем. Теперь даже жалею, что позвонил тебе.

— Правильно сделал, что позвонил. И нечего меня щадить. Я должна быть в курсе.

— Ладно, не буду. Ты только не волнуйся.

— Позвони сразу, как только что-то узнаешь.

— Хорошо.

Она отключилась.

Бретт оторвал взгляд от компьютера.

— Проблемы?

— Ты что, подслушивал?

Он пожал плечами.

— Почему бы вам не проверить, что в шпионском отчете?

— Ладно, позвоню Майку чуть позже, скажу, пусть проверит.

— Это можно и отсюда сделать.

— А я думала, только через домашний компьютер.

— Нет. Доступ можно получить отовсюду, если есть связь через Интернет.

Тиа нахмурилась.

— Наверное, это небезопасно.

— Нужны только логин и код доступа. Просто заходишь на нужную страничку и регистрируешься. Может, ваш парень какое-нибудь сообщение по электронной почте получил.

Тиа призадумалась.

Бретт подошел к ноутбуку, что-то напечатал. Развернул монитор к ней. Тиа увидела страницу «ШПИОН ОНЛАЙН».

— Ладно, сбегаю пока вниз попить содовой, — сказал он. — Тебе что-нибудь принести?

Она покачала головой.

— Всегда к вашим услугам, — кивнул Бретт и направился к двери.

Тиа уселась за стол, вышла на нужный сайт и сделала запрос. Почти ничего, лишь обмен короткими фразами с таинственным СиДжей8115.

СиДжей8115. Что случилось?

ХоккейАдам1117. Его мать подошла ко мне после школы.

СиДжей8115. Что говорила?

ХоккейАдам1117. Она что-то знает.

СиДжей8115. А ты что сказал?

ХоккейАдам1117. Ничего. Просто убежал.

СиДжей8115. Ладно. Вечером все обсудим.

Тиа перечитала текст. Затем достала мобильный телефон.

— Майк?

— Что?

— Найди его. Обязательно найди, слышишь?


Рон держал в руках фотографию. Смотрел на нее, но Бетси понимала: он ничего не видит. Это подтверждал язык тела. Поежился, потом словно окаменел. Положил снимок на стол, скрестил руки на груди. Затем снова взял фото в руки.

— Что это меняет? — спросил он.

Потом вдруг глаз у него задергался и часто-часто заморгал. Такое случалось, когда он пытался произнести особенно трудное слово. И это моргание страшно напугало Бетси. Как-то свекровь объяснила, что Рона часто били в школе, когда он учился еще во втором классе, и он скрывал это от матери. Тогда и началось это моргание. С возрастом нервный тик почти исчез. И вот теперь опять, пожалуйста. Даже когда им сообщили о гибели Спенсера, Рон не моргал.

Она уже пожалела, что показала ему фото. Рон пришел домой, пытался обнять ее, она шлепнула его по руке. А потом…

— В ту ночь он был не один, — сказала она.

— И что с того?

— Ты не слышал моих слов?

— Может, сначала он просто гулял с друзьями. Что дальше?

— Но почему они ничего не сказали?

— Откуда мне знать? Испугались. А может, Спенсер велел не говорить. Или ты просто перепутала дату. Может, они виделись мельком. Или снимок сделан в тот день, но только гораздо раньше.

— Нет. Я встретила у школы Адама Байя…

— Что?

— Подождала, когда закончатся занятия. Он вышел, и я показала ему фотографию.

Рон покачал головой.

— И он от меня убежал. Испугался. Там определенно что-то произошло.

— Что?

— Не знаю. Но помнишь, у Спенсера был синяк под глазом, когда полиция нашла его.

— Они объяснили это. Он потерял сознание, упал, ушибся.

— Или же его кто-то ударил.

Рон добавил уже мягче:

— Да никто его не бил, Бетс.

Она промолчала. От тика глаз Рона дергался и моргал все сильнее. И вот по щекам покатились слезы. Она потянулась к нему, успокоить, но он отпрянул.

— Спенсер смешал таблетки и алкоголь. Ты это понимаешь, Бетси?

Она снова промолчала.

— Никто не заставлял его красть бутылку водки из бара. Никто не заставлял брать таблетки из моей аптечки. Там, где я их оставил. Прямо на виду. На самом видном месте. Мы ведь оба знаем это, верно? Пузырек с таблетками, выписанными по рецепту. Да, я оставил их там. Держал на случай, если вдруг возобновятся приступы боли, чтобы принять и двигаться дальше, верно?

— Рон, это не…

— Что не? Думаешь, я не понимаю?

— Понимаешь что? — автоматически переспросила Бетси, уже зная ответ. — Я тебя не виню, клянусь.

— Нет, винишь!

Она замотала головой. Но он этого уже не увидел. Выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

## Глава 12


Нэш готовился нанести удар.

Он ждал на стоянке, перед торговым центром в Пэлисейдс-парк. Типично американское торговое заведение. Да, центр «Америка» в Миннеаполисе будет побольше, зато этот новее, под завязку наполнен огромными магазинами модной одежды, никаких мелких накрученных бутиков в стиле восьмидесятых. Здесь есть распродажи по оптовым ценам, целая сеть книжных магазинов, большой кинотеатр «Имакс»,25 пятнадцать маленьких, товары для дома, отделы «продукта дня», даже аттракцион «Чертово колесо» в натуральный размер. Коридоры широкие. Все большое, просторное.

Реба Кордова зашла в «Таргет».26

Она припарковала свою темно-зеленую «Акуру-MDX» довольно далеко от входа. Это поможет, хотя риска не миновать. Она поставила свой фургон рядом с «акурой», со стороны водительского места. План разработал Нэш. Пьетра вошла следом за Кордовой, ходила за ней по пятам. Нэш тоже ненадолго заскочил в «Таргет», сделал одну покупку. И теперь ждал сообщения от Пьетры.

Он долго думал, стоит ли наклеивать усы, но потом решил: здесь это не годится. Ему нужно выглядеть человеком открытым, вызывающим доверие. Усы этому не способствуют. Усы, особенно пушистые, доминируют на лице, и он использовал их с Марианной. Если станут опрашивать свидетелей, большинство будет описывать усы, остальное ускользнет от внимания. Так что усы часто помогают. Но только не в этом случае.

Нэш оставался в фургоне и готовился. Глядя в зеркало заднего вида, пригладил волосы, потом стал водить электробритвой по щекам и подбородку.

Кассандре нравилось, когда он гладко выбрит. Борода у Нэша росла быстро, жесткие мелкие волоски могли поцарапать нежную кожу.

«Пожалуйста, побрейся для меня, красавчик, — говорила ему Кассандра и одаривала особым взглядом, искоса, от которого у него сладко замирало сердце. — Тогда я покрою все твое лицо поцелуями».

Нэш думал о ней. Вспоминал ее голос. Сердце до сих пор ныло. Он уже давно смирился с тем, что оно будет болеть. Человек всегда живет с болью. И эту пустоту, и тоску по ней ничем не заполнить.

Он сидел и наблюдал, как снуют взад-вперед люди по стоянке перед торговым центром. Они все живы, двигаются и дышат, а его Кассандра мертва. И от красоты ее ничего не осталось. Даже трудно представить, во что она превратилась сейчас.

Запищал мобильник. Пришло сообщение от Пьетры:

Приготовиться. Сейчас выходит.

Он быстро потер веки указательным пальцем и выбрался из фургона. Открыл заднюю дверь. Его покупка, съемное сиденье для автомобиля «корсо-сценара», самое дешевое, какое удалось отыскать, за сорок баксов. Он вытащил его из коробки. Потом осторожно обернулся.

Реба Кордова катила перед собой красную магазинную тележку с покупками — несколько пластиковых пакетов. Выглядела счастливой и торопилась, как многие городские глупые овцы. Он часто размышлял об этом, об их счастливых улыбочках — искренние они или притворные. У них есть все, что пожелаешь. Красивый дом, две машины, финансовая обеспеченность, детишки. Неужели это все, что нужно женщине? Он часто думал о мужчинах, которые торчат в своих офисах и обеспечивают женам все это. Неужели они тоже счастливы?

За спиной у Ребы Кордова он увидел Пьетру. Она шла следом на безопасном расстоянии. Нэш огляделся по сторонам. Какой-то толстяк с прической под хиппи, с грязной встрепанной бородой и в застиранной рубашке рывком подтянул широкие сползающие джинсы и направился к входу. Мерзость. Нэш видел, как он кружит в своем старом раздолбанном «шеви» по стоянке в поисках места поближе к дверям, тратит минуты, чтобы потом сэкономить десять секунд на ходьбе. Америка для толстых!

Нэш так открыл боковую дверцу фургона, что теперь она находилась рядом с водительским местом в «акуре». Наклонился и стал возиться с сиденьем. Боковое зеркало повернул, чтобы можно было видеть приближение Ребы. Та щелкнула пультом дистанционного управления, багажник ее машины послушно поднялся. Он ждал, когда она подойдет поближе.

— Черт! — сказал он. Произнес достаточно громко, чтоб Реба слышала, но в голосе звучало не раздражение, а скорее насмешливое удивление. Выпрямился и задумчиво почесал затылок. Потом взглянул на Ребу Кордова и изобразил самую приветливую из улыбок.

— Сиденье для машины, — сказал он.

Реба Кордова, хорошенькая женщина с мелкими кукольными чертами лица, подняла на него глаза, кивнула с пониманием.

— Кто писал эти инструкции по установке? — проворчал Нэш. — Инженеры из НАСА?

Реба сочувственно улыбнулась.

— Запутано, верно?

— Ни черта не поймешь. Как-то накануне собирал для Роджера конструктор из кубиков и брусков. Роджер — это мой младший, ему два. У вас, наверное, тоже есть? Я имею в виду конструктор.

— Конечно.

— И там написано, что его легко собирать, а потом разбирать и складывать. Но Кассандра — это моя жена — говорит, что я проявил полную беспомощность.

— В точности как мой муж.

Он засмеялся. Она засмеялась.

«А смех у нее, — подумал Нэш, — очень приятный. Интересно, нравится ли он ее мужу? Наверное, если он человек веселый и умеет смешить свою жену с кукольным личиком, чтобы насладиться этими звуками».

— Страшно неловко беспокоить вас, — начал он, изображая мистера Дружелюбие. Беспомощно развел руками. — Но мне надо заехать за Роджером, забрать с занятий по гимнастике для малышей… И мы с Кассандрой помешаны на безопасности.

— О, я тоже.

— Так что даже думать нечего ехать туда без специального детского сиденья. У нас есть, но я забыл перенести его в эту машину, вот и заехал сюда купить… Ну, сами знаете, как это бывает.

— Знаю.

Нэш взял инструкцию, покачал головой.

— Может, взглянете?

Реба колебалась. Он это видел. Самая первая и основная реакция — скорее, даже рефлекс. Ведь он незнакомец. Биология и жизнь в социуме приучили нас опасаться незнакомцев. Но эволюция подарила социальный прогресс. Они находились на большой оживленной стоянке, он выглядел вполне пристойным мужчиной — отец семейства и прочее, — купил детское сиденье, да и вообще было бы просто невежливо отказать, верно?

Все эти соображения заняли считанные секунды, не больше двух-трех, и в конце концов вежливость возобладала над осторожностью. Такое частенько случается.

— Конечно, — отозвалась Реба.

Она переложила свои пакеты в багажник, потом подошла. Нэш сунулся в фургон.

— Вроде бы тут только один ремень…

Реба приблизилась еще. Нэш отодвинулся, давая ей возможность заглянуть самой. Толстый парень с бородой в стиле Джерри Гарсиа и в линялой рубашке все еще шагал к входу, но такие, как он, ничего не замечают, кроме разве что пончиков. А порой лучше не прятаться вовсе. Не паниковать, не торопиться, не поднимать возню.

Реба Кордова сунулась в багажник фургона, чем предопределила печальную свою участь.

Нэш не сводил глаз с ее открытой шеи. Это заняло долю секунды. Он протянул руку и надавил на точку за ушной раковиной, другой рукой одновременно закрыл ей рот. Испытанный приемчик, кровь сразу перестает поступать в мозг.

Она слабо задергала ногами, но вскоре перестала. Нэш давил все сильнее, и Реба Кордова обмякла. Он втолкнул ее в фургон, запрыгнул сам, захлопнул дверцу. Подошла Пьетра. Закрыла дверцу машины Ребы. Нэш взял из руки жертвы ключи и с помощью пульта дистанционного управления запер ее машину. Пьетра уселась за руль фургона и завела мотор.

— Погоди, — велел Нэш.

Пьетра обернулась к нему.

— Надо валить отсюда по-быстрому.

— Спокойно. — Он думал секунду-другую.

— Что?

— Я поведу фургон, — сказал он. — А ты займись ее машиной.

— Как? Зачем?

— Да потому что если мы оставим машину здесь, они сразу поймут, что похитили ее со стоянки. Пусть машину найдут в другом месте, это собьет их со следа.

Он бросил ей ключи. Потом надел на Ребу пластиковые наручники. Заткнул ей рот тряпкой. Она начала дергаться.

Он держал ее нежное хорошенькое личико в ладонях, точно собирался поцеловать.

— Если удерешь, — произнес он, глядя прямо в кукольные глаза, — я приду за Джейми. И тогда будет очень-очень плохо. Усекла?

При упоминании этого имени Реба похолодела. И замерла.

Нэш пересел за руль, повернулся к Пьетре:

— Поезжай за мной. Веди спокойно.

Они тронулись в путь.


Майк, пытаясь хоть как-то отвлечься, взял айпод. Кроме хоккея, у него не было никакой отдушины. Ничто не помогало расслабиться. Он любил свою семью, любил работу и хоккей. Последнее увлечение долго не продлится. Годы давали о себе знать, хоть и неприятно в том признаваться. А на работе приходилось часами простаивать за операционным столом. В прошлом хоккей помогал ему поддерживать форму. Для сердечной деятельности, может, и неплохо, но теперь все чаще давали о себе знать старые травмы. Суставы ныли. Мышцы все чаще сводило судорогой.

Впервые Майк почувствовал, что для него начался обратный отсчет времени — так называли это друзья. Да он и сам понимал. Когда тебе исполняется тридцать пять или сорок, ты прекрасно осознаешь, что уже не находишься в прежней идеальной физической форме. Но отрицание — великая вещь. Теперь же, в возрасте сорока шести, он отчетливо понимал: что ни делай, а скольжение по наклонной плоскости не только продолжается, но и ускоряется. Неутешительная мысль.

Время тянулось страшно медленно. На мобильный сына Майк больше не звонил. Адам или получил его сообщения, или нет. Из айпода доносился голос Мэта Кёрни, он задавал музыкальный вопрос: «Ну и что там у нас дальше?» Майк закрыл глаза, попытался погрузиться в музыку — не получилось. Начал расхаживать по комнате. Тоже не помогло. Может, объехать квартал-другой в поисках сына? Глупо. Взглянул на свою хоккейную клюшку. Что, если погонять шайбу во дворе? Может, это поможет?

Резко зазвонил мобильный. Он схватил его, даже не взглянув на экран.

— Алло?

— Есть новости?

Это был Мо.

— Нет.

— Я приеду.

— Да нет, поезжай на матч.

— Нет.

— Мо…

— Я уже отдал билеты другому другу.

— У тебя нет никакого другого друга.

— Что правда, то правда, — вздохнул Мо.

— Послушай, давай дадим ему еще полчаса. Оставь билеты на кассе.

Мо не ответил.

— Мо?

— Ты очень хочешь найти его?

— О чем ты?

— Помнишь, я просил тебя взглянуть на свой мобильник?

— Да.

— Так вот, у твоей модели есть джи-пи-эс.

— Не понимаю…

— Джи-пи-эс-навигатор. Система глобального поиска.

— Я знаю, что это означает, Мо. Но при чем тут мой мобильный телефон?

— У многих телефонов последних моделей есть чипы джи-пи-эс.

— Это вроде как триангуляция по телевидению с вышек мобильной связи?

— Нет. Телевидение и то, о чем ты говоришь, — старые технологии. Несколько лет назад был разработан персональный локатор SIDSA. Предназначался в основном для больных с Альцгеймером. Кладешь такую штуковину больному в карман, размером она не больше игральной карты, и если он заблудится, всегда можно его найти. Ну а потом такую же систему стали устанавливать в детские мобильники. А теперь почти в каждом новом мобильнике она есть.

— Так в телефоне Адама есть джи-пи-эс?

— Да, и в твоем тоже. Могу дать тебе веб-адрес. Войдешь, оплатишь счет кредиткой. Потом щелкнешь кнопкой — и увидишь карту, как на джи-пи-эс-навигаторе, с названиями улиц и все такое прочее. Ну и она подскажет, где именно находится телефон.

Не дождавшись ответа, Мо забеспокоился:

— Ты слышал, что я сказал?

— Да.

— И?..

— Сейчас этим займусь.

Майк отключился, затем сам нашел веб-адрес для своего мобильника. Ввел номер телефона, затем — пароль. Нашел программу «Джи-пи-эс» и стал просматривать опции. Пользование джи-пи-эс в течение месяца стоило 49,99 доллара, шесть месяцев — 129,99, в год это удовольствие обходилось в 199,99 доллара. Обычно в таких вопросах Майк путался, не мог сообразить, что лучше, автоматически выбирал то, что казалось наиболее привлекательным предложением, а затем лишь удрученно качал головой. Сейчас он сразу выбрал месячную оплату. Ему не хотелось даже думать о том, что придется делать это целый год, хотя расценка была более выгодной.

Еще несколько минут ушло на ввод данных кредитной карты, затем возник очередной список опций. Майк щелкнул по карте. Тут же возникла карта США с точкой, обозначающей местоположение его дома в Нью-Джерси. Смотри-ка, здорово. Он нажал на увеличение, знак этот был обозначен лупой, и вот медленно карта начала двигаться. Сперва появились очертания региона, затем — штата, потом — города. И вот на экране появилась улица.

Джи-пи-эс-навигатор разместил большую ярко-красную точку на улице недалеко от места, где находился сейчас Майк. Была и еще одна услуга: «Ближайшие адреса». Майк щелкнул кнопкой, но мог бы этого и не делать. Этот адрес был ему знаком.

Адам в доме у Хаффов.

## Глава 13


Девять вечера. Дом Хаффа уже окутала тьма.

Майк притормозил у обочины, на противоположной стороне улицы. В окнах горел свет. На стоянке у дома припаркованы две машины.

Как же лучше поступить?

Он не стал выходить из автомобиля, попробовал еще раз набрать номер Адама. Никто не ответил. Домашнего номера Хаффа в телефонной книге не было, наверное, потому что Дэниел Хафф был полицейским. И мобильного телефона его сына по прозвищу Ди-Джей у Майка тоже не было. Так что выбора не оставалось.

Он пытался придумать, как объяснить свое присутствие здесь. Но ничего путного в голову не приходило.

Так что же теперь? Вернуться домой? Парнишка несовершеннолетний. Алкоголь опасен, но разве он, Майк, не баловался им подростком? В лесу распивали пиво. Устраивали вечеринки в «Грин-Холл». Тогда он с ребятами еще толком не разбирался в наркотических средствах, да и выбора такого не было, но частенько зависал у своего дружка на «прополке», баловался травкой. Ключ для родителей — если твоего ребенка прозвали Сорняк,27 к садоводству это не имеет никакого отношения, особенно когда родителей нет в городе.

Майк сумел вовремя остановиться. Интересно, получилось бы это, если бы его родители стали вмешиваться?

Он покосился на входную дверь.

«Может, стоит подождать? Может, лучше уж пусть там напьется — как-никак, вечеринка, — побудет допоздна, а когда выйдет, я увижу его и пойму, что с ним все о’кей. Не стану смущать сына, позорить перед друзьями, терять свое доверие…

О каком доверии можно говорить? Адам оставил сестренку одну. Не отвечал на мои звонки. И что самое худшее — я вовсю шпионю за сыном. Вместе с женой контролирую его компьютер. Подслушиваю, подглядываю всеми возможными способами».

Он вспомнил слова из песни Бена Фолдса: «Если не веришь, то и тебе верить нельзя».

Майк все еще решал, что делать, как вдруг дверь в дом Хаффов распахнулась. Майк начал сползать по сиденью вниз. Как глупо! И самое обидное, что из дома вышли вовсе не подростки, а капитан Дэниел Хафф из полицейского участка в Риджвуде. Отец, которого не должно было быть дома.

Майк не знал, что делать. Впрочем, теперь это уже не важно. Потому как Дэниел Хафф бодрой и целеустремленной походкой направлялся прямо к нему, вернее, к его машине. Он был преисполнен решимости. Он шел к цели. А целью была машина.

Майк выпрямился. И встретился с Хаффом взглядом. Тот не махнул рукой, не улыбнулся, не проявил особой заинтересованности или агрессии. Майк, конечно, знал, чем занимается Хафф, и, на его взгляд, он выглядел в эту минуту типичным копом, который остановил его и сохраняет нейтральное выражение лица, пусть даже он, Майк, превысил скорость или перевозит в багажнике наркотики.

Когда Хафф подошел совсем близко, Майк опустил стекло и выдавил улыбку.

— Дэн, — пробормотал он.

— Привет, Майк.

— Я превышал скорость?

Хафф сдержанно улыбнулся шутке. Подошел к машине.

— Права и регистрацию, будьте добры.

Оба ухмылялись, хотя ни один не находил эту шутку удачной. Хафф подбоченился. Майк силился что-то сказать. Он понимал: Хафф ждет объяснений. Но как ему лучше объяснить? Он не знал.

Улыбки на лицах увяли, в неловком молчании прошло несколько секунд.

Первым заговорил Хафф:

— Я видел, как ты припарковался здесь, Майк.

— Угу, — неопределенно промычал Майк.

— У тебя все в порядке?

— Конечно.

Майк изо всех сил старался сохранять спокойствие. Ну, подумаешь, коп, невелика шишка. Кто еще подходит к друзьям на улице, как этот тип — с видом всезнайки и превосходства? Хотя, с другой стороны, тот факт, что человек, пусть даже и знакомый, устроил нечто вроде засады напротив твоего дома, тоже должен насторожить.

— Может, зайдешь?

— Я ищу Адама.

— Поэтому и припарковался здесь?

— Да.

— Так почему не постучал в дверь?

«Ну, прямо Коломбо», — вздохнул про себя Майк.

— Хотел сперва позвонить, — произнес он вслух.

— Что-то не видел, как ты говоришь по мобильнику.

— И давно ты за мной наблюдаешь, Дэн?

— Несколько минут.

— В машине есть встроенный телефон громкой связи. Сам знаешь. Руки свободны. Это законно, не так ли?

— Только не тогда, когда ты припарковался. Тогда ты должен поднести аппарат к уху.

Майк начал уставать от этих игр.

— Адам у тебя? С Ди-Джеем?

— Нет.

— Уверен?

Хафф нахмурился. Майк тотчас умолк.

— Просто думал, ребята встречаются тут сегодня, — произнес он, помолчав.

— С чего ты взял?

— Получил сообщение. Я так понял, что вас с Мардж сегодня вечером не будет, вот и подумал, что ребята встречаются здесь.

Хафф снова нахмурился.

— Меня не будет?

— Да, что вы уезжаете на уик-энд. Что-то в этом роде.

— И ты подумал, что я разрешу мальчишкам проводить время в моем доме без присмотра?

«Вот тут я дал маху», — подумал Майк.

— Так почему было просто не позвонить Адаму?

— Я звонил. Но телефон у него вроде бы не работает. Наверное, забыл подзарядить.

— И ты приехал?

— Да.

— И сидел в машине? Не подошел, не постучал в дверь?

— Послушай, Дэн, я знаю, ты коп и все такое… Но пожалей меня, хотя бы чуточку. Я просто ищу своего сына.

— Его здесь нет.

— А Ди-Джей? Может, он знает, где Адам?

— Его тоже нет.

Майк ждал, когда Хафф предложит позвонить своему сыну. Но этого не произошло. Майку не хотелось давить на него. Он и так слишком далеко зашел. Если ребята и планировали провести вечеринку с выпивкой и наркотой в доме Хаффа, то, наверное, позже план изменился. Не хотелось выяснять отношения с этим человеком — по крайней мере до тех пор, пока он не узнает больше. Ему никогда не нравился Хафф, и уж тем более сейчас. Да и потом, как объяснить ему использование джи-пи-эс-навигатора?

— Рад был поболтать, Дэн.

— Взаимно, Майк.

— Если услышишь что об Адаме…

— Само собой, тут же отзвонюсь. Спокойной ночи. И веди осторожно.


— Котятки с усами, — произнес Нэш.

Пьетра вернулась на водительское место. Нэш заставил ее проехать за фургоном с полчаса, не меньше. Они припарковались на стоянке возле отеля «Рамада» в Восточном Ганновере. Когда машину найдут, сразу подумают, что Ребу похитили отсюда. Полиция будет строить предположения, мол, с какой целью замужняя женщина посещала отель, расположенный так близко к ее дому. Решат, что у нее имелся любовник. А муж, разумеется, станет твердить, что это невозможно, немыслимо.

В конце концов, вероятно, разберутся, как и с Марианной, но время будет упущено.

Они забрали покупки, сделанные Ребой в супермаркете «Таргет». Оставлять их в машине нельзя — зацепка для полицейских. Нэш тщательно обшарил пакеты. Она купила нижнее белье, книги и несколько дисков со старомодными фильмами для семейного просмотра.

— Ты слышала, что я сказал, Реба? — Нэш поднял руку с зажатой в ней коробочкой с диском. — Котятки с усами.

Реба не могла прийти в себя от ужаса. Личико с кукольными чертами побелело и напоминало тонкий фарфор. Нэш вытащил кляп у нее изо рта. Она посмотрела на него и застонала.

— И не вздумай сопротивляться, — предупредил он. — Только больнее будет. Тебе предстоит помучиться. Чуть позже.

Реба нервно сглотнула.

— Что… что вам от меня надо?

— Я спросил тебя о фильме, который ты купила. — Нэш снова вскинул руку с диском. — «Звуки музыки». Классика.

— Кто вы?

— Если задашь еще один вопрос, начну избивать. А это означает, что страдать будешь больше и умрешь быстрее. А если будешь выводить меня из себя, захвачу Джейми и сделаю то же самое с ней. Теперь понятно?

Она заморгала кукольными глазками, и Нэш ударил ее по лицу. Хлынули слезы.

— Пожалуйста…

— Так помнишь «Звуки музыки», да или нет?

Она пыталась перестать плакать, глотала слезы.

— Реба?

— Да.

— Что да?

— Да, — выдавила она. — Помню.

Нэш улыбнулся ей.

— Ну а строчку «котятки с усами» помнишь?

— Да.

— Откуда эта песня?

— Что?

— Откуда песня? Помнишь название песни?

— Не знаю.

— Знаешь, Реба. Сосредоточься, подумай.

Она пыталась, но страх — он знал это — парализовал ее.

— Видишь, ты совсем запуталась, — укорил Нэш. — Ладно, так и быть, подскажу. Это из песенки «Мои любимые вещи». Теперь вспомнила?

Она кивнула. Действительно вспомнила.

— Да.

Нэш был доволен, улыбался.

— Дверные звонки, — сказал он.

Тут несчастная вконец растерялась.

— Неужели не помнишь этот отрывок? Джули Эндрюс сидит со всеми этими детишками, а у них ночные кошмары, или они боятся грома, или чего-то еще. И вот она пытается успокоить их, просит думать о своих самых любимых вещах. Ну, чтобы отвлечь от страха. Ведь помнишь, верно?

Реба снова заплакала. Но умудрилась кивнуть в ответ.

— И они поют «Дверные звонки». Прямо кричат об этих самых звонках. Ты только вдумайся! Можно попросить миллион человек перечислить самые любимые на свете вещи и ни один — заметь, ни один! — не назовет дверные звонки! Вот представь себе: «Моя самая любимая вещь? Ну, конечно, дверные звонки. Да, ваше величество, самые любимые. Этот чертов дверной звоночек. Да, когда я хочу почувствовать себя счастливым, когда хочу развлечься, то звоню в дверь. Дверной звонок — это то, что надо. Знаешь, как он меня заводит? Один из этих дверных звонков, издающих нежный такой звон. О да, это мое, это то, что надо!»

Нэш умолк, хохотнул, покачал головой.

— Прямо так и видишь эту сценку из передачи «Фэмили фьюд»,28 правда? На доске уже десять ответов — названия ваших любимых вещей — и тут ты говоришь: «Дверной звонок». И Ричард Доусон указывает пальцем куда-то за спину и уверяет: «Исследования показывают…»

Тут Нэш издал нечто вроде гудения и скрестил руки в виде буквы «X». Дескать, пролетел. И расхохотался. Пьетра тоже засмеялась.

— Пожалуйста, — робко начала Реба. — Пожалуйста, скажите, что вам от меня надо?

— Дойдем и до этого, Реба, обязательно. Обещаю. Но могу намекнуть.

Она напряглась в ожидании.

— Имя Марианна тебе о чем-нибудь говорит?

— Что?

— Марианна.

— А при чем тут она?

— Она тебе кое-что послала.

Теперь в глазах ее светился неподдельный ужас.

— Пожалуйста, только не надо меня бить.

— Извини, Реба. Но без этого никак. Я собираюсь сделать тебе больно. Очень больно.

Он рывком перескочил в заднюю часть фургона и принялся доказывать, что его слово не расходится с делом.

## Глава 14


Вернувшись домой, Майк захлопнул за собой дверь и подошел к компьютеру. Он снова решил зайти на сайт «Джи-пи-эс», проверить, где именно находится сейчас Адам. Показания навигатора могут быть неточными. Возможно, Адам где-то поблизости, в квартале от того места, где он только что побывал. Может, в лесу, прямо за домом Хаффа?

И тут вдруг он услышал стук в дверь. Вздохнул, поднялся, выглянул в окно. Сьюзен Лориман. Он отворил дверь.

Волосы распущены, никакого макияжа… На долю секунды он вновь возненавидел себя за то, что считает ее необыкновенно привлекательной. Некоторые женщины обладают этим свойством, и никуда тут не денешься. Симпатичные, иногда просто прекрасные лица и фигуры, но этого мало: есть в представительницах слабого пола нечто неуловимое, отчего у мужчин захватывает дух. Майк не то чтобы жаждал обладать ими, но если мужчина не замечает или не понимает этого — еще хуже.

— Привет, — робко произнесла она.

— Привет, — отозвался он.

В дом Сьюзен не вошла. Видно, не хотела давать соседям повод для сплетен, если кто из них сейчас за ней наблюдает. Так и осталась стоять на крыльце, скрестив руки, — просто соседка, забежавшая одолжить стаканчик сахара.

— Догадываешься, почему я тебя вызывал? — спросил Майк.

Она покачала головой.

Майк не знал, с чего лучше начать.

— Ты ведь знаешь, мы должны проверить всех ближайших биологических родственников твоего сына.

— Да.

Он подумал о Дэниеле Хаффе, о компьютере наверху, о навигаторе джи-пи-эс в мобильном телефоне Адама. Майк хотел донести до нее истину как можно деликатнее, но сейчас ему было не до дипломатических тонкостей.

— А это означает, — продолжил он, — что мы должны проверить биологического отца Лукаса.

Сьюзен зажмурилась, точно он влепил ей пощечину.

— И это не пустая болтовня…

— Вы же проверяли его отца. Сказали, что он не подходит.

Майк посмотрел на нее.

— Биологического отца. — Он повысил голос.

Она заморгала и отступила на шаг.

— Сьюзен?..

— Так это не Данте?

— Нет. Не Данте.

Сьюзен Лориман закрыла глаза.

— О Господи, — пробормотала она. — Этого просто быть не может!

— Но это так.

— Ты уверен?

— Да. Разве ты не знала?

Она не ответила.

— Сьюзен?

— Вы собираетесь рассказать Данте?

Майк не знал, как лучше ответить на этот вопрос.

— Не думаю, — наконец проговорил он.

— Не думаешь?

— Пока мы разбираемся со всеми этическими и юридическими последствиями, которые могут…

— Не говорите ему! Он сойдет с ума.

Майк умолк и ждал продолжения.

— Он обожает этого ребенка. И вы не можете отнять у него Лукаса.

— Нас прежде всего заботит здоровье мальчика.

— Думаете, если скажете Данте, что он не настоящий отец, это поможет?

— Нет. Но послушай меня, Сьюзен. Для нас главное — вернуть Лукасу здоровье. Это задача номер один, два и три. Она перекрывает все остальные проблемы и соображения. И в данный момент это означает, что мы должны подобрать мальчику наиболее подходящего донора для трансплантации. И я подхожу к этому вопросу не с точки зрения сохранения вашей семьи. Я подхожу к этому вопросу, как подобает ответственному врачу. Нам необходимо получить анализы у биологического отца.

Женщина опустила голову. В глазах стояли слезы. Она прикусила нижнюю губу.

— Сьюзен?..

— Мне надо подумать.

В обычных обстоятельствах он стал бы на нее давить, но теперь не было смысла. Все равно за сегодняшний вечер ничего не произойдет, а у него свои заботы и проблемы.

— Нам необходимо проверить отца, — повторил он.

— Просто позволь мне все обдумать, хорошо?

— Хорошо.

Она смотрела на него красивыми печальными глазами.

— Только не говори Данте. Пожалуйста, Майк.

Она не стала дожидаться ответа. Развернулась и ушла. Майк закрыл дверь, поднялся наверх.

Нелегкие выдались у нее эти две недели.

…Сьюзен Лориман, ваш сын, возможно, смертельно болен. Ему нужна трансплантация. Да, и еще: ваш муж вскоре узнает, что ребенок не его. Кто следующий? Что там у нас дальше? Мы едем в Диснейленд!

В доме так тихо… Майк не привык к этой тишине. Пытался сообразить, когда он последний раз оставался в доме один — без Тиа, без детей, — и не мог вспомнить. Вообще-то одиночество ему нравилось. Вот Тиа совсем другая. Она выросла в большой семье и терпеть не может оставаться одна. Ей хочется, чтоб вокруг все время были люди. А Майк обычно наслаждался тишиной и одиночеством.

Он вернулся к компьютеру, щелкнул мышкой. Высветился джи-пи-эс-сайт. Имя подписчика осталось, теперь надо было только ввести пароль. Что он и сделал. Внутренний голос твердил: «Оставь все как есть. Пусть Адам живет собственной жизнью. Пусть делает ошибки и учится на них. Разве тебя в детстве так защищали, так стремились оградить?..»

Отца Майка никогда не было дома. Разумеется, это была не его вина. Отец Майка, иммигрант, бежал из Венгрии прямо перед разгромом Будапештского восстания в 1959 году. Отец, Антал Байе — тогда его фамилия произносилась не Бай, а именно Байе — имел французские корни, которые так и не удалось проследить. Прибыв на остров Эллис, он не говорил ни слова по-английски. Начинал посудомойщиком, а позже, скопив немного денег, открыл небольшую закусочную неподалеку от Маккартер-хайвей в Ньюарке. Работал как проклятый семь дней в неделю, зарабатывал на жизнь себе и семье.

В закусочной подавали три блюда, торговали комиксами и бейсбольными открытками, а также газетами и журналами, сигарами и сигаретами. Значительную часть дохода давала торговля лотерейными билетами, хотя Анталу никогда не нравилось продавать их. Он считал, что оказывает тем самым дурную услугу обществу, вынуждает своих клиентов, простых рабочих, тратить деньги на несбыточные мечты. С продажей сигарет проблем не было — это твой выбор, человек понимает, к чему это может привести. Но торговать пустыми мечтами, вселять надежду заработать легкие деньги — в этом он находил нечто порочное.

Отец не находил времени сводить Майка на хоккейный матч. Так уж было заведено: люди, подобные ему, никогда этого не делали. Хотя он интересовался жизнью сына, постоянно расспрашивал его обо всем, вникал в каждую мелочь. Но тяжкий непрестанный труд не оставлял времени для отдыха и развлечений. Сидеть сложа руки и смотреть, что происходит вокруг, Антал просто не умел. Однажды — Майку было тогда девять и он гонял с мальчишками мяч во дворе — уставший отец заснул неподалеку, привалившись спиной к дереву. В тот день на Антале, как всегда, был белый длинный фартук, весь в пятнах жира от бекона, который он нарезал на завтрак.

Таким Майк и запомнил отца — в белом фартуке, за прилавком. Он продавал детишкам сладости, присматривал за посетителями, чтобы ничего не украли, с непостижимой быстротой готовил на завтрак для посетителей сандвичи с беконом и бургеры.

Майку было двенадцать, и он помнил, как отец кинулся остановить местного воришку, пытавшегося стащить что-то с полки. Тот выстрелил и убил отца. Вот так, все просто.

Дела в закусочной пошли хуже некуда. Мать пристрастилась к бутылке и не переставала пить до тех пор, пока ее не свалила болезнь Альцгеймера. Теперь она проживала в частной лечебнице в Колдвеле. Майк навещал ее раз в неделю. Мать его не узнавала, не понимала, кто он. Иногда называла его Анталом и просила приготовить ей картофельный салат на ленч.

Такова жизнь. Ты делаешь свой выбор, оставляешь родной дом и все, что любил, перебираешься на другой конец света, на чужбину, строишь там новую жизнь для себя и родных — и какой-то подонок вдруг обрывает ее, спустив курок.

Столь раннее столкновение с жестокостью и насилием сыграло роль в формировании характера Майка. Ты или забываешь об этом, или обращаешь себе на пользу. Майк стал лучше играть в хоккей. Стал лучшим студентом в колледже. Он усердно работал и учился, и был все время занят. Потому что когда занят, в голову не лезут мысли о том, что жизнь могла бы сложиться иначе.

На экране компьютера загрузилась карта. На этот раз красная точка мигала. Это означало, что человек, за которым ведется наблюдение, передвигается, возможно, в машине. На сайте имелось и объяснение — джи-пи-эс-навигаторы быстро расходуют энергию батарейки. И чтобы как-то сохранить ее, посылают не непрерывный сигнал, а прерывистый, через каждые три минуты. Если человек вдруг прекращает движение больше чем на пять минут, навигатор отключается и вновь приходит в действие, уловив движение.

Его сын передвигался по мосту Джорджа Вашингтона.

Почему Адам оказался там?

Майк ждал. Похоже, Адам ехал в машине. Чьей? Майк наблюдал, как мигающая красная точка пересекла путепровод над железной дорогой в Бронкс, затем по Мейджор-Диган спустилась вниз, прямо в Бронкс.

Что он делает? В этих перемещениях нет смысла.

Двадцать минут спустя красная точка двигаться перестала, остановилась на Тауэр-стрит. Майк совсем не знал этого района.

Что же дальше? Сидеть и наблюдать за красной точкой? Смысла нет. Но если он поедет и попытается проследить за Адамом, красная точка может начать двигаться дальше.

Майк смотрел на красную точку словно завороженный.

Щелкнул мышкой, и на экране высветился адрес. Дом под номером сто двадцать восемь по Тауэр-стрит. Он щелкнул еще раз, определяя тип дома. Резиденция. Затем запросил вид со спутника — именно в этот момент карта превращается в то, чем и является по сути — снимком со спутника, сделанным прямо над улицей. Впрочем, увидел он немного — крыши нескольких зданий в середине городской улицы. Двинул стрелку вниз, примерно на квартал, щелкнул мышкой, чтоб узнать адрес. Ничего.

«Так к кому или куда зашел мой сын?»

Он запросил номер телефона в доме по адресу Тауэр-стрит, 128. Дом оказался многоквартирным, и компьютер не выдал номер. Чтобы узнать его, нужен номер квартиры.

Что теперь?

Он вывел «Вопросник по карте». Затем нажал на «Старт», что было равносильно отсутствию адреса, и на мониторе высветилось слово «ДОМ». Такое простое, короткое и вместе с тем теплое слово, в нем так много личного. Распечатка показала, что находится Адам в сорока девяти минутах езды отсюда.

Майк решил ехать. Там видно будет, по обстоятельствам.

Схватил ноутбук с подключенным беспроводным Интернетом. План нехитрый: если по указанному адресу он не застанет Адама, будет снова определять его местоположение с помощью джи-пи-эс и следовать за сыном, пока не нагонит.

Ему понадобилось две минуты, чтобы сесть в машину и двинуться в путь.

## Глава 15


Оказавшись на Тауэр-стрит, неподалеку от места, которое подсказал навигатор, Майк поехал медленно, озираясь по сторонам в надежде увидеть сына, чье-то знакомое лицо или автомобиль.

«Кто из друзей Адама водит машину? Вроде бы Оливия Бёрчел. Но разве ей исполнилось семнадцать? Не уверен».

Захотелось проверить по джи-пи-эс, по-прежнему находится ли Адам в этом районе. Он свернул к обочине, остановился, открыл ноутбук. Никакой беспроводной Интернет тут не работает.

Толпа за окнами машины состояла преимущественно из молодежи, одетой в черное, с бледными лицами, черной помадой на губах и сильно подведенными тушью глазами. Они носили цепочки, физиономии (а возможно, и не только) украшал весьма странный пирсинг, и, разумеется, неизбежные татуировки — наилучший способ показать, что ты независим, готов шокировать окружающих и делать то же самое, что твои друзья.

Никому не уютно в собственной коже. Эти несчастные дети хотели выглядеть богатыми, носили дорогую обувь, всякие там побрякушки и прочее. Богатые же притворялись бедными, эдакими крутыми уличными гангстерами. Они словно извинялись за свою мягкотелость и за успешность родителей, которых, без сомнения, со временем в этом превзойдут. Или же здесь разыгрывалось нечто менее драматичное? Травка по ту сторону забора всегда кажется зеленее. Майк не знал.

Как бы там ни было, но можно порадоваться тому, что Адам ограничился черной одеждой. Пока что никакого пирсинга, татуировок и подведенных тушью глаз. Пока.

На этой улице доминировали эмо — если верить Джил, они уже не называли себя готами, а ее подружка Ясмин настойчиво уверяла, что это совершенно разные существа. Было много споров на эту тему. Они брели расхлябанной походкой с открытыми ртами и пустыми глазами. На углу несколько человек выстроились в очередь к ночному клубу, другие заскакивали в бар на противоположной стороне. Имелось здесь заведение с вывеской «Нон-стоп, танцы все 24 часа», и Майк подивился: неужели находились люди, готовые танцевать сутки напролет, будь то четыре утра или два часа ночи? Ну а утром на Рождество или в день Четвертого июля? И кто эти несчастные, которым приходится и работать, и посещать такие места в столь неурочное время?

Может, Адам там?

Узнать это не представлялось возможным. Дюжины подобных заведений выстроились вдоль улиц. У дверей красовались охранники в наушниках, ребята такого типа обычно ассоциируются с агентами спецслужб. Лишь в немногих известных ему клубах имелись вышибалы. Здесь же, куда ни глянь, повсюду по два мясистых парня, всегда в плотно облегающих черных футболках, подчеркивающих бугристые бицепсы, всегда с бритыми головами, точно наличие волос является признаком слабости, стоят и караулят у дверей.

Адаму шестнадцать. В такие места обычно пускают только достигших совершеннолетия. Вряд ли Адам, даже используя поддельное удостоверение личности, сможет пройти. Хотя как знать. Возможно, в клубах этого района свои особые правила. И это объясняет, зачем Адам с дружками отправился именно сюда, в такую даль. Всего в нескольких километрах от их дома находился знаменитый клуб «для джентльменов» «Шелковые куколки», аналог «Бада-Бинг»29 из телесериала «Клан Сопрано». Но Адама туда не пропустили бы.

Наверное, поэтому он проделал весь этот путь.

Майк ехал по улице, ноутбук лежал рядом на пассажирском сиденье. Доехав до угла, попробовал подсоединиться к Интернету. Загрузилось два сайта, но доступ к ним был закрыт без пароля. Влезть он никак не мог. Майк проехал еще триста ярдов, попробовал снова. На третий раз попал куда надо, в сеть, вроде бы всем доступную. Майк быстро нажал кнопку соединения и оказался в Интернете.

Он уже зарезервировал домашнюю страничку джи-пи-эс и щелкнул мышкой по «Сохранить». Теперь оставалось только ввести код доступа, простое слово «Адам», и ждать.

На мониторе появилась карта. Красная точка не двигалась. Согласно действующим ограничениям, навигатор обозначал присутствие объекта в радиусе десяти метров. Трудно было точно определить, где именно находится сейчас Адам. Одно очевидно: где-то близко. Майк закрыл ноутбук.

«Так, хорошо, что теперь?»

Он увидел впереди место для парковки, доехал и остановился. Не слишком симпатичное местечко. Многие окна забиты досками, вряд ли за ними теплится жизнь. Кирпичные стены приобрели грязно-коричневый оттенок, местами просто обвалились. В воздухе сгустился кисловатый запах пота и еще чего-то трудноопределимого, но столь же противного. Металлические навесы над витринами магазинов сплошь изрисованы граффити. Майк почувствовал, как его бросило в жар и стало трудно дышать. Всюду этот запах пота.

На женщинах майки типа «лапша» на бретельках и коротенькие шорты, сам он выглядел на этом фоне безнадежно старомодным. И еще боялся проявить политическую некорректность, поскольку не был уверен, собираются здесь на вечеринку подростки или работающие девушки.

Майк вышел из машины. К нему приблизилась высокая темнокожая женщина и спросила:

— Эй, Джо, хочешь повеселиться с Латишей?

Какой у нее низкий голос. А кисти рук просто огромные. Майк уже не был уверен, что к нему обратилась именно женщина.

— Нет, спасибо.

— Точно? Открыл бы для себя новые миры.

— Не сомневаюсь. Но мои миры тоже открыты.

Все стены были сплошь залеплены постерами, рекламирующими джаз-банды и рок-группы, о которых он никогда не слышал, с названиями весьма причудливыми, к примеру: «Кашка размазня» или «Гонорейный гной». На ступеньке у входа сидит мать с младенцем на коленях, лицо блестит от пота. Над головой раскачивается голая электрическая лампочка. В узком безлюдном проулке Майк разглядел импровизированную парковку для автомобилей и вывеску над ней: «На всю ночь — 10 долларов».

У въезда стоял и пересчитывал деньги мужчина латиноамериканской наружности в женской майке на бретельках и обрезанных шортах. Взглянул на Майка и спросил:

— Чего надобно, брат?

— Ничего.

Майк двинулся дальше. Нашел адрес, на который указывал навигатор. Жилой дом, втиснувшийся между двумя шумными клубами. Зашел в подъезд и увидел с дюжину звонков. Ни под одним не было таблички с именем — просто номера и буквы, обозначающие квартиры.

Что дальше? Он не знал. Никакой подсказки.

Можно, конечно, подождать Адама здесь. Но что толку? Уже десять вечера. Окрестные заведения начали заполняться посетителями. Если сын пришел на вечеринку, ослушался отца, могут пройти долгие часы, прежде чем он выйдет. И что потом? Майк должен выскочить перед ним, словно черт из шкатулки, и закричать: «Ага! Вот ты и попался!». Кому от этого будет лучше? Как объяснить, почему он оказался здесь?

«Как нам с Тиа лучше выбраться из этой ситуации?»

Есть и еще одна проблема. Шпионить нехорошо. Мало того, что это нарушение прав на личную жизнь, но еще и проблема принуждения. Неужели вмешательство с угрозой навсегда утратить доверие ребенка сопоставимо с тем вредом, который подросток может причинить себе, напившись на вечеринке?

Майку просто хотелось убедиться, что мальчик в безопасности. Вот и все. Он помнил, что сказала Тиа: мол, это родительский долг — благополучно довести ребенка до взрослого состояния. Отчасти это, конечно, правда. Подростковый возраст такой сложный, весь наполнен противоречивыми метаниями, заряжен гормонами, так и кипит эмоциями. Но все это довольно быстро проходит. Хотя подростку это не объяснишь. Как было бы хорошо, если бы Адаму можно было внушить простую истину: и это тоже пройдет. А сам он, разумеется, ни за что не станет прислушиваться к мудрым отцовским изречениям — в том-то и состоит прелесть беспечной юности.

Майк вспомнил о переписке Адама с СиДжей8115. Вспомнил о реакции Тиа и о собственных предчувствиях. Майк не религиозен, не верит в телепатию, телекинез и прочие подобные явления, но в личной и профессиональной жизни предпочитает не противиться тому, что описывал сам словом «флюиды». Случалось порой, он чувствовал: здесь что-то не так, неправильно, нехорошо. Это бывало при установлении медицинского диагноза или в спорах о том, какой дорогой лучше поехать во время путешествия на машине. В такие моменты появлялось некое почти неуловимое ощущение: казалось, он слышит тихий хруст или легкое дуновение ветерка. Но Майк научился не придавать этим явлениям особого значения.

И вот теперь каждый «флюид» так и кричал о том, что сын его в опасности. Надо найти его и быстро. Но как? Он понятия не имел.

Вновь двинулся по улице. И снова ему предлагали себя проститутки. По большей части то были мужчины, так ему, во всяком случае, показалось. Какой-то тип в деловом костюме уверял, что «представляет» целую стайку «горячих» дамочек на любой вкус, затем стал перечислять длинный список услуг и физических достоинств своего «товара» и обещал подобрать подходящую девочку или даже нескольких. Затем он добрался до «ценников», и тут Майк ушел.

Он продолжал обшаривать улицу взглядом. Молоденькие девочки хмурились, поймав этот взгляд на себе. Майк огляделся по сторонам и пришел к выводу, что он, наверное, самый старый на этой людной улице. Он заметил также, что при входе в каждый клуб клиентов заставляют ждать несколько минут. Доступ в один перекрывал бархатный канат, за ним стоял вышибала и заставлял каждого ждать секунд десять, прежде чем снять ограждение.

Майк свернул вправо, и тут его взгляд наткнулся на нечто знакомое. Университетский пиджак.

Он быстро развернулся и увидел: сын Хаффа торопливо шагает в противоположном от него направлении.

По крайней мере паренек, очень похожий на Ди-Джея Хаффа. Тот всегда таскал с собой такой пиджак, перекинув через плечо. Так что, наверное, это он и есть. Возможно.

«Нет, — подумал Майк, — это совершенно точно он — Ди-Джей Хафф».

Паренек свернул на боковую улицу, скрылся из виду. Майк прибавил шагу, поспешил за ним. Паренек как сквозь землю провалился, и теперь Майк уже бежал.

— Вау! Тормозни, ты, пыхтела!

Он налетел на какого-то мальчишку с бритой головой и цепочкой, свисающей с нижней губы. Его дружки захохотали, их насмешило слово «пыхтела». Майк проскользнул мимо них. Народу на улице было полно, не протолкнуться. Он добрался до следующего квартала и увидел: здесь готов в черном, пардон, эмо, сменили латиноамериканцы. Кругом говорили по-испански. Бледные, словно напудренные лица уступили место коже оливкового оттенка. Мужчины носили рубашки расстегнутыми до пупа, словно затем, чтобы показать белоснежные майки в резиночку. Женщины выглядели сексуально в стиле сальса, называли мужчин «конос» и носили настолько прозрачные наряды, что напоминали сосиски в целлофановой оболочке.

Впереди Майк заметил Ди-Джея, тот сворачивал в проулок. И еще, похоже, прижимал к уху мобильник. Майк поспешил следом, потом подумал: «Ну и что дальше, когда я его догоню? Снова то же самое. Подскочить, крикнуть: „Ага! Вот ты где!“ Возможно. Но, может, лучше просто идти за ним, узнать, куда он направляется?»

Майк не понимал, что происходит, но это ему не нравилось. Мало того, в сердце зародился страх.

Он резко свернул вправо. Хаффа нигде не было видно. Майк остановился. Нет смысла мчаться по улице, точно умалишенный.

Неподалеку виднелся клуб. И вход в него только один. Так что Ди-Джей Хафф наверняка заскочил туда. Очередь у этого заведения выстроилась длинная — пожалуй, самая длинная из всех, что видел Майк. Человек сто, не меньше. Толпа смешанная — тут и эмо, и латиносы, и афроамериканцы, затесалось даже несколько ребят, которых называют яппи.

Стало быть, Хафф не стал стоять в очереди?

Может, и нет. За бархатным канатом маячил огромный охранник. Подкатил длинный лимузин. Из него выпорхнули две девицы с ногами от ушей. Следом появился их кавалер, ростом почти на голову ниже. Взял девиц под руку. Верзила охранник отцепил канат — этот был метра три в длину — и пропустил гостей.

Майк бросился к входу. Охранник, огромный черный парень с руками толщиной в ствол столетнего дерева, одарил Майка равнодушно усталым взглядом — так смотрят на неодушевленный предмет. На кресло, к примеру. Или бритвенный прибор.

— Мне надо войти, — сказал Майк.

— Имя.

— В списке меня нет.

Верзила разглядывал его еще какое-то время.

— Думаю, мой сын только что туда зашел. Он несовершеннолетний.

Вышибала молчал.

— Послушайте, — умоляюще забормотал Майк, — я не хочу неприятностей…

— Тогда ступай в конец очереди. Хотя все равно не думаю, что пройдешь.

— Но дело срочное. Его друг зашел две секунды назад. Его зовут Ди-Джей Хафф.

Охранник приблизился на шаг. Сперва на Майка надвинулась его грудь размером с поле для игры в сквош, затем — весь он.

— Вынужден попросить тебя отойти.

— Мой сын несовершеннолетний.

— Это я слышал.

— Мне нужно забрать его оттуда, иначе будут неприятности.

Вышибала провел ладонью размером с ловушку-перчатку по бритой черной голове.

— Большие неприятности, говоришь?

— Да.

— Ой, ой, мне уже страшно.

Майк достал бумажник, вытащил банкноту.

— Мог бы не утруждаться, — сказал вышибала. — Все равно не пройдешь.

— Вы не понимаете…

Верзила придвинулся еще на шаг. Теперь его грудь почти упиралась Майку в лицо. Тот закрыл глаза, но не отступил. Помог опыт игры в хоккей. Отступать нельзя, он это твердо усвоил. Майк открыл глаза и смотрел на великана.

— Отойди, — произнес он.

— Уходишь прямо сейчас.

— Я сказал, отойди.

— Не рассчитывай на это.

— Я должен найти сына.

— Здесь у нас несовершеннолетних нет.

— Мне надо войти.

— Тогда становись в очередь.

Майк не сводил глаз с верзилы. Оба не сдвинулись с места. Они походили на двух борцов, правда, в разных весовых категориях, стояли в центре круга и примеривались друг к другу. Майк ощутил, как в воздухе тревожно щелкнуло. Напряг мышцы рук и ног. Драться он умеет. В хоккее не сделать карьеры, если не умеешь применить кулаки. Интересно, силен ли этот парень, или просто гора накачанных мышц?

— Я иду в клуб, — спокойно проговорил Майк.

— Ты серьезно?

— У меня друзья в полицейском управлении. — Майк решил блефовать. — Вызову наряд, и они устроят вам тут веселую жизнь. Если в клубе несовершеннолетние, эту забегаловку прикроют.

— Ой, ой, как страшно!

— Дай пройти!

Майк шагнул вправо. Огромный охранник зеркально повторил его движение, вновь преградил путь.

— Неужели не понимаешь, — усмехнулся верзила, — что силы неравны?

Майк твердо усвоил главное правило: никогда и ни при каких обстоятельствах не показывать страха.

— Ага.

— Стало быть, ты у нас крутой парень, да?

— Ты готов драться?

Охранник улыбнулся. У него были потрясающие зубы — ослепительно белые на темном фоне кожи.

— Нет. И знаешь почему? Потому что если даже ты круче, чем мне кажется, в чем лично я сомневаюсь, позову Реджи и Тайрона. — Он ткнул указательным пальцем в сторону двух здоровенных парней в черном. — И мы здесь не для того, чтоб доказывать свою крутизну, споря с больными на голову. А потому честной игры не жди. И если мы с тобой начнем «драться», — тут он смешно скопировал голос и интонацию Майка, — они тут же присоединятся. У Реджи полицейский «тазер».30 Ясно тебе?

Верзила скрестил руки на груди, только тут Майк заметил татуировку. Зеленую букву «Д» на предплечье.

— Тебя как звать? — спросил он.

— В смысле?

— Твое имя. Звать тебя как? — повторил Майк.

— Энтони.

— А фамилия?

— Тебе что за дело?

Майк указал на руку:

— Татуировка. Буква «Д».

— Имя тут ни при чем.

— Дартмут?

Охранник Энтони удивленно уставился на него. Потом кивнул:

— А ты?

— Vox clamentis in deserto, — произнес Майк, вспомнив школьный девиз.

Энтони тут же перевел:

— Глас вопиющего в пустыне. — И улыбнулся. — Никогда толком не понимал, что это значит.

— Я тоже, — кивнул Майк. — Играл в баскет?

— Футбол. За «Лигу плюща». А ты?

— Хоккей.

— Тоже за «Лигу плюща»?

— И за всеамериканскую сборную.

Энтони впечатлился.

— Дети у тебя есть, Энтони?

— Сынишка. Три года.

— Тогда скажи: если бы твой ребенок оказался в опасности, и ты бы думал, что он вошел в клуб, остановили бы тебя Реджи и Тайрон?

Энтони глубоко вздохнул.

— А с чего ты вообще взял, что твой парень в клубе?

Майк рассказал ему о Ди-Джее Хаффе в университетском пиджаке.

— А, тот парнишка. — Энтони покачал головой. — Но он сюда не входил. Думаешь, я впущу в наш клуб недоношенного цыпленка, пусть даже и в университетском пиджаке? Нет, он побежал вон в тот проулок. — Верзила указал на поворот примерно в тридцати метрах от клуба.

— А куда ведет этот проулок? — спросил Майк.

— Вроде бы тупик. Я туда не ходил. Не было надобности. Шлюхи там собираются и прочая шушера. Слушай, окажи мне любезность.

Майк вопросительно уставился на него.

— Вся эта очередь наблюдает за нами. И если бы я тебя пустил, то потерял бы доверие. А в нашем деле, сам понимаешь, без этого никак. Усекаешь, о чем это я?

— Да.

— Так что я сейчас покажу тебе кулак, и ты улепетывай отсюда как маленькая испуганная девчонка, лады? Можешь пойти посмотреть в том проулке. Ты меня понял?

— Можно сперва вопрос?

— Что?

Майк полез в бумажник.

— Я ведь уже сказал тебе, — начал Энтони, — не хочу терять…

Майк показал ему фотографию Адама.

— Видел этого парнишку?

Энтони вздохнул.

— Это мой сын. Так ты его видел?

— В клубе его нет.

— Я не об этом спросил.

— Никогда не видел. Что дальше?

Энтони ухватил Майка за лацкан пиджака, замахнулся кулаком. Майк весь сжался и крикнул:

— Пожалуйста, не надо! Ладно, простите, я все понял, ухожу! — И отпрянул.

Энтони тотчас отпустил его. Майк бросился бежать. Услышал за спиной голос Энтони:

— Да, парень, держись-ка лучше подальше!

Несколько человек из очереди зааплодировали. Майк пробежал тридцать метров, свернул в проулок. Едва не налетел на ржавые мусорные баки. Под ногами хрустело битое стекло. Остановился, увидел впереди проститутку. По крайней мере ему показалось, что это проститутка. Она стояла, привалившись спиной к коричневому контейнеру, точно прилипла к нему, стала его частью, и если его уберут или отодвинут, она упадет и больше не поднимется. На ней был парик, напоминающий стог сена пурпурного цвета, — такое впечатление, точно его украли из гримерной Дэвида Боуи в 1974 году. И в нем уже успели завестись насекомые.

Женщина приветствовала его беззубой улыбкой.

— Привет, малыш.

— Не видели, здесь парнишка не пробегал?

— Да тут много ребят пробегают, сладкий мой.

Если бы голос у нее был чуть повыше, его можно было бы назвать томным, хоть и с натяжкой. Бедная костлявая женщина. И хотя на лбу у нее не было вытатуировано слово «шлюха», она, несомненно, принадлежала к их числу.

Майк стал искать глазами выход. Его не было. Ни ворот, ни дверей. Разглядел несколько пожарных лестниц, но все они насквозь проржавели.

«Если Хафф действительно забежал в этот проулок, как же он отсюда выбрался? Куда пропал? Или же незаметно выбежал на улицу, пока я выяснял отношения с Энтони? Или же Энтони солгал, просто чтобы избавиться от надоедливого посетителя?»

— Так ты что, сладкий, ищешь мальчика из колледжа?

Майк остановился, резко повернулся к шлюхе.

— Мальчик из универа. Весь такой красивенький, молоденький и прочее? О, малыш, прямо вся завожусь, стоит только вспомнить, какой симпатяга.

Майк осторожно шагнул к ней, точно опасаясь, что решительный шаг может вызвать вибрацию, и тогда это создание отлепится от контейнера и рухнет ему прямо под ноги.

— Да.

— Иди сюда, сладкий, подскажу, где его найти.

Он сделал еще один шаг.

— Да ближе, ближе. Я не кусаюсь. Ну, разве что ты любишь такие штучки.

Смех ее напоминал карканье вороны — жуткий, прямо из фильма ужасов. Она открыла рот, и Майк увидел, что верхние зубы отсутствуют вовсе. При этом она умудрялась еще жевать жвачку — Майк понял это по запаху мяты. Но его почти полностью перебивала вонь гнили и разложения.

— Где он?

— А денежка у тебя водится?

— Полно. Если скажешь, где он.

— Дай глянуть.

Майку это не понравилось, но другого выхода он не видел. Достал из бумажника купюру в двадцать долларов. Она протянула костлявую руку. Рука напомнила Майку о старых комиксах под названием «Байки из склепа», где скелет тянет руку из гроба.

— Сперва скажи, — попросил он.

— Ты мне что, не веришь?

Времени у Майка не было. Он разорвал двадцатку пополам, одну часть протянул ей. Она взяла, вздохнула.

— Дам вторую половину, когда скажешь, — заметил Майк. — Так где он?

— Ой, сладенький! Да он прямо у тебя за спиной!

Майк хотел обернуться и тут получил резкий удар по почкам.

Сильный удар по почкам может вывести человека из игры, даже временно парализовать его. Майк это знал. Этот был не слишком сильным, но свое дело сделал. Боль была жуткая. Майк беззвучно открыл рот, даже кричать не мог. Опустился на одно колено. Второй удар пришелся сбоку, попал по уху. Что-то твердое так и отскочило от его головы. Майк пытался подняться, перед глазами все плыло, но еще один удар, на этот раз просто сокрушительный, пришелся по ребрам. И он упал на спину.

Инстинкт возобладал.

«Двигайся», — приказал он себе.

Перекатился набок, почувствовал: что-то острое впилось в руку. Наверное, осколок стекла. Попытался отползти в сторону. Ему еще раз врезали по голове. Ощущение такое, точно все мозги внутри черепной коробки сдвинулись влево. Чья-то рука ухватила его за лодыжку.

И он изо всех сил лягнул. Попал во что-то мягкое. Голос взвыл:

— Черт!

И кто-то навалился на него. Майку не раз доводилось бывать в крутых переделках, правда, только на льду. Но кое-что он усвоил. К примеру, не стоит наносить удары куда попало. Там недолго и руку сломать. А вот с расстояния — да, это пожалуйста. Но сейчас противник находился вплотную. Майк согнул руку в локте и нанес удар практически вслепую. Раздался неприятный хруст, кто-то всхлипнул, полилась кровь.

Майк понял — он угодил нападающему по носу.

Нанес еще один удар и одновременно перекатился. Он продолжал бешено брыкаться и отбиваться. Было темно, слышались только звуки ударов, невнятные вскрики и сопение. Майк приподнял голову.

— Помогите! — закричал он. — Сюда, на помощь! Полиция!

Кое-как ему удалось подняться на ноги. Лиц он не видел. Но ясно было одно: на него напал не один человек, а несколько.

«Больше, чем двое», — решил он.

Они набросились на него одновременно. Он ударился спиной о мусорный контейнер. Тела, в том числе и он сам, попадали на землю. Майк бешено отбивался, но они постепенно брали верх. Один человек навалился спереди, Майк расцарапал ему физиономию ногтями. Мельком заметил, что рубашка у него разорвана.

А потом вдруг увидел лезвие. И застыл.

Как долго он пробыл в оцепенении, сказать трудно. Но достаточно долго. Увидел лезвие, замер, потом получил глухой удар по виску. Отлетел назад, рухнул, стукнулся затылком об асфальт. Кто-то удерживал его руки. Кто-то — ноги. А затем удары посыпались отовсюду. Майк пытался переменить позу, прикрыть голову, но руки и ноги не слушались.

И он почувствовал, что силы покидают его. Он сдался.

Удары прекратились. На грудь уже никто не давил. Видно, навалившийся сверху человек откатился в сторону. Потом и ноги отпустили.

Майк открыл глаза, но перед ним мелькали только тени. Последний удар, носком ботинка, пришелся по голове. Все кругом потемнело, и он провалился в пустоту.

## Глава 16


В три часа ночи Тиа снова попробовала дозвониться Майку на мобильный. Номер не отвечал.

Бостонский отель «Времена года» был просто великолепен, ей очень нравился номер. Тиа вообще нравилось останавливаться в шикарных отелях. Да и кому не понравится шикарное постельное белье, замечательное обслуживание, возможность бездумно переключать телевизор с программы на программу… Она усердно трудилась до полуночи, готовясь к завтрашним слушаниям. Мобильный телефон держала в кармане, отключив звонок и оставив вибровызов. Время от времени Тиа вынимала его из кармана и проверяла, не было ли звонков или сообщений — на случай, если вдруг не почувствует этой вибрации.

Но ни входящих звонков, ни эсэмэсок не было.

«Куда, черт возьми, запропастился Майк?»

Она звонила ему на мобильный. Набирала домашний номер. Пробовала дозвониться до Адама. С каждым звонком ощущала, как ее охватывает паника. Она изо всех сил старалась подавить эти приступы страха. Адам — это одно. Но с Майком — совсем другое. Майк взрослый мужчина. Он всегда собран, точен, последователен в поступках. Именно этим он прежде всего ее и привлек. Сколь ни покажется странным, но в присутствии антифеминиста Майка Байя она чувствовала себя в безопасности. От него исходило тепло и ощущение полной защищенности. С ним — как за каменной стеной.

Тиа не знала, что делать. Можно сесть в машину и поехать домой. Это займет часа четыре, от силы пять. К утру она уже будет дома. И что делать дальше, когда приедет? Может, позвонить в полицию? Но вряд ли они займутся поисками сразу, тем более в такой поздний час.

Три ночи. Только одному человеку на свете она могла позвонить в этот час.

Номер записан в «блэкберри», хотя она ни разу им не воспользовалась. У них с Майком одна на двоих программа «Майкрософт Аутлук», где содержатся адреса и телефонная книга, а также календарь. Они синхронизировали свои «блэкберри» и чисто теоретически могли узнавать обо всех назначенных встречах друг друга. Это также означало, что оба могли пользоваться всей информацией, как личной, так и деловой.

Таким образом они как бы демонстрировали, что у них нет секретов друг от друга.

Она задумалась об этом — о секретах и потайных мыслях, о том, нужно ли о них знать супругам, нужно ли ей, матери и жене, страшиться этого знания. Но времени на все эти размышления сейчас не было. Тиа нашла номер, нажала на клавишу «Отправить».

Если Мо спит, ему это не понравится.

— Алло?..

— Это Тиа.

— Что стряслось?

Она слышала страх в его голосе. У этого человека нет ни жены, ни детей. По сути, у него есть только Майк.

— От Майка что-нибудь слышно? — спросила она.

— Ни слова с восьми тридцати. Что случилось?

— Он хотел найти Адама.

— Знаю.

— Последний раз мы говорили около девяти. С тех пор от него ни слова.

— На мобильник звонила?

Тиа знала, как бы отреагировал Майк на такой идиотский вопрос.

— Конечно.

— Пока мы с тобой говорим, я одеваюсь, — сказал Мо. — Подъеду посмотрю, что делается у вас дома. Вы до сих пор прячете запасной ключ под камушком возле изгороди?

— Да.

— Ясно. Тогда я выезжаю.

— Как думаешь, может, позвонить в полицию?

— Погоди. Сперва подъеду и посмотрю. Минут двадцать-тридцать самое большее. Вдруг он просто уснул перед телевизором. Или что еще.

— Ты сам-то веришь в это, Мо?

— Нет. Позвоню, как только доберусь.

Он отключился. Тиа свесила ноги с постели. Внезапно гостиничный шикарный номер утратил очарование. Она страшно не любила спать одна, пусть даже в отелях класса люкс на тончайших льняных простынях. Привыкла, что муж всегда рядом. Всегда. Редко они проводили ночи раздельно, и она тосковала по Майку, как никогда прежде. Он такой надежный, как же его сейчас не хватает! Ей нравилось ощущать рядом тепло его тела, нравилось, как он целовал ее в лоб, когда просыпался, как во сне клал сильную руку ей на спину.

Вспомнилась ночь, когда Майку вдруг стало плохо. Он долго вертелся в кровати, потом признался, что ощущает тяжесть в груди. Услышав это, Тиа, которой всегда хотелось выглядеть сильной в глазах мужа, перепугалась до смерти. Позже выяснилось, что неприятные ощущения вызваны несварением желудка, но она до сих пор помнила, как горько плакала при одной мысли, что может потерять его. Представляла, как муж хватается руками за грудь и падает на пол. И еще она знала — и тогда, и теперь — однажды это может случиться. Может, лет через тридцать, сорок, даже пятьдесят, но случится. Это или что-то равно ужасное, ведь подобное происходит с каждой супружеской парой, вне зависимости от того, счастливы они или нет. Она просто не перенесет, если это случится с Майком. Иногда поздней ночью Тиа смотрела на него, мирно спящего под боком, и шептала, обращаясь одновременно и к Майку, и к неведомым высшим силам:

— Обещай, что я уйду первой. Обещай мне, слышишь?..

«Нет, надо звонить в полицию. Но что они могут сделать? Пока ровным счетом ничего».

Нет, по телевизору показывали, что тут же подключается ФБР. Но Тиа, хорошо знакомая с уголовным правом и законами, знала: объявлять в розыск взрослого, достигшего совершеннолетия мужчину сразу никто не будет. Ну разве только если у нее имеются доказательства, что его похитили или ему угрожает физическая расправа.

Таких доказательств нет.

Кроме того, если она позвонит прямо сейчас, они в лучшем случае вышлют к дому патрульного. А там Мо. Так что недоразумений не избежать.

Что ж, придется ждать. Минут двадцать-тридцать.

Ей страшно хотелось позвонить Гаю Новаку и поговорить с Джил, просто чтоб услышать голос дочери. Чтоб хоть немного успокоиться. Черт!.. Она так радовалась этой поездке, возможности войти в роскошный номер, набросить мягкий пушистый халат, заказать по телефону чего-нибудь вкусненького, и вот теперь, надо же, так скучает по знакомой домашней обстановке. В этой комнате нет жизни, нет тепла.

Тиа зябко поежилась. Встала с постели и убавила мощность кондиционера.

Все так ужасно хрупко в этом мире, вот в чем дело. И это очевидно. Но по большей части мы гоним от себя подобные мысли, отказываемся думать о том, как легко может оборваться человеческая жизнь, потому что стоит только признаться себе в этом — и мы сойдем с ума. Как жить тому, кто все время опасается неизбежного? Эти люди нуждаются в лечении. Лишь потому, что осознают реальность, понимают, насколько хрупка эта грань, они не могут смириться с этой истиной. Но проблема тут не в том. Просто они не в силах не думать о ней.

Тиа принадлежала к их числу. Она знала и изо всех сил старалась не думать об этом. Внезапно она позавидовала своей начальнице, Эстер Кримштейн, за то, что у той никого нет. Может, так даже лучше. Нет, конечно, по большому счету это нормально и правильно — иметь рядом близких людей, о которых заботишься больше, чем о себе. Она твердо это знала. Но тебя постоянно будет преследовать страх потерять их. Говорят, имущество владеет тобой. Это не совсем так. Владеют тобой люди, которых ты любишь. И ты навеки их заложник.

Стрелки часов не двигались. Тиа ждала. Включила телевизор. В этот поздний час на всех каналах доминировали рекламные программы. Объявления о приеме на обучение, работу, в школы…

«Наверное, — подумала она, — у людей, смотрящих телевизор по ночам, ничего этого нет».

Телефон зазвонил около четырех утра. Тиа схватила его, увидела на экране номер Мо, тут же ответила:

— Алло?

— Майка здесь нет, — сообщил Мо. — Адама тоже.


На двери в кабинет Лорен Мьюз была приклеена табличка: «Главный следователь округа Эссекс».

Всякий раз перед тем, как отворить дверь, Лорен останавливалась и читала эту надпись. Офис находился в самом конце коридора, в правом углу. Подчиненные ей детективы размещались на том же этаже. В кабинете Лорен было окно, и она никогда не закрывала дверь. Хотела чувствовать себя единым целым с ними и одновременно над ними. Когда появлялось желание уединиться — впрочем, такие моменты бывали редко, — она использовала одну из комнат для допросов на том же этаже.

Когда Лорен Мьюз пришла на работу в 6.30 утра, на месте были три детектива, да и те собирались уйти в семь, когда закончится их смена. Лорен просмотрела сводку происшествий за ночь. Новых убийств не зарегистрировано. Она надеялась получить из отдела криминалистики результаты по отпечаткам пальцев Джейн Доу,31 женщины, оказавшейся не проституткой, чье тело хранилось сейчас в морге. Полезла в компьютер. Пока ничего.

Полиция Ньюарка обнаружила работающую камеру слежения неподалеку от места убийства Джейн Доу. Если тело привезли туда на машине — вряд ли притащили на руках или волоком, — то тогда автомобиль преступников мог оказаться в кадре. Хотя, конечно, вычислить его будет крайне сложно. На пленке, изъятой из камеры, окажутся сотни машин, и вряд ли на одной из них крупными буквами будет выведено: «ТЕЛО В КУЗОВЕ».

Лорен снова полезла в компьютер, информация как раз загружалась. В кабинете было тихо, впрочем, понятно почему. Она уже приготовилась открыть сообщение, но тут в дверь тихо постучали.

— Есть минутка, шеф?

На пороге стоял Кларенс Морроу — чернокожий мужчина под шестьдесят с жесткими седыми усиками и лицом, которое всегда казалось немного опухшим, словно он недавно подрался. На самом деле он был очень мягкий и добродушный и в отличие от других сотрудников подразделения никогда не пил и не ругался.

— Да, конечно, Кларенс, заходи. В чем дело?

— Знаете, едва не позвонил вам домой этой ночью.

— Вот как?

— Просто подумал… Я знаю имя вашей Джейн Доу.

Лорен резко выпрямилась в кресле.

— Но?..

— Был звонок из полицейского участка в Ливингстоне. Речь шла о мистере Нейле Кордова. Он там живет, владеет сетью парикмахерских. Женат, двое детей. Приводов не имеется. Так вот, он сообщил, что пропала его жена, Реба. По описанию она приблизительно подходит под эту вашу Джейн Доу.

— Но?.. — снова забормотала Мьюз.

— Но она пропала вчера, уже после того, как мы нашли тело.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Муж сказал, что последний раз видел ее утром, перед тем как пойти на работу.

— Может, лжет?

— Не думаю.

— Кто-нибудь этим занялся?

— Не сразу. Но самое интересное здесь другое. У этого Кордовы есть знакомые среди местных полицейских. Ну, сами знаете, как это бывает. В маленьких городках все друг друга знают. И они нашли ее машину. Стояла у отеля «Рамада» в Восточном Ганновере.

— Ага, — пробормотала Мьюз. — Значит, у отеля.

— Именно.

— Получается, эта миссис Кордова никуда не пропадала?

— Ну… — Кларенс провел ладонью по подбородку. — В том-то и фокус…

— В чем?

— Поначалу копы из Ливингстона подумали то же самое, что и вы. Что миссис Кордова встречалась в этом отеле с любовником. Ну и задержалась там, и все такое, не пришла домой. Тут он и позвонил мне, ну, тот коп из Ливингстона. Не хотел сообщать своему другу, ее мужу, эти новости. И попросил меня сделать это. В качестве личного одолжения.

— Что дальше?

— Что-что… Я и позвонил мистеру Кордова. Объяснил, что мы нашли машину его жены на стоянке перед отелем. А он и говорит мне — мол, это невозможно. На что я говорю: машина все еще там, можете приехать, взглянуть сами. — Он на секунду умолк. — Черт!

— Что?

— Наверное, я не должен был говорить ему, верно? Теперь понимаю. Вторжение в ее личную жизнь и все такое. А что, если бы он заявился туда с «пушкой»? Бог ты мой, мне тогда и в голову не пришло. — Кларенс сердито пошевелил жесткими усами. — Наверное, не стоило говорить о той машине, верно, шеф?

— Ладно, не переживай.

— Постараюсь. Короче, этот Кордова отказывается верить в то, что я ему сообщил.

— Ну, как, наверное, большинство мужчин.

— Да, само собой. Но тут он вдруг сказал кое-что интересное. Сказал, что начал тревожиться, когда она не забрала их девятилетнюю дочурку с занятий по фигурному катанию в Эрмонте. А это совсем на нее не похоже. Сказал, жена хотела заехать в торговый центр «Пэлисейд», что в Ньяке, купить детям какие-то фильмы или книжки в «Таргет». Ну а потом помчался забирать дочь с занятий.

— А мать так и не объявилась?

— Нет. Тренер по фигурному позвонил отцу на мобильный, сказал, что никак не может дозвониться миссис Кордова. Кордова приехал и забрал девочку. Подумал, может, жена застряла где в пробке или что еще. К тому же чуть раньше в тот день на Двести восемьдесят седьмой улице произошла авария, ну и потом жена часто забывала зарядить мобильник. Так что он, конечно, беспокоился, когда не смог дозвониться ей, но в панику не впадал. А потом… Короче, время шло, супруга все не появлялась, тут он и забил тревогу.

Мьюз раздумывала над услышанным.

— Если миссис Кордова действительно встречалась в отеле с любовником, она могла просто забыть заехать за девочкой.

— Так-то оно так, если б не одна вещь. Кордова через компьютер проверил состояние кредитных карт жены. И выяснилось: в тот день она действительно заезжала в торговый центр. И делала покупки в «Таргет». Потратила сорок семь долларов восемнадцать центов.

— Гм… — Мьюз жестом пригласила Кларенса присесть. Он сел. — Значит, она едет в «Пэлисейд», делает там покупки, затем едет на другой конец города встретиться с любовником и забывает забрать дочь с катка, который находится совсем рядом с торговым центром. Так, что ли, получается? — Она подняла на него глаза. — Странно, верно?

— Вы бы слышали его голос, шеф. Я имею в виду мужа. Он просто в отчаянии.

— Наверное, стоит съездить в отель «Рамада». Вдруг кто-то из служащих узнает ее по описанию.

— Уже съездил. Попросил мужа отсканировать ее фото и прислать мне по имейл. Никто эту женщину там никогда не видел.

— Это еще ничего не значит. Новая смена, все заняты работой, могла незаметно прошмыгнуть. Уже после того, как любовник зарегистрировался. А машина, значит, все еще там?

— Да. И это тоже очень странно, верно? Почему машина до сих пор там? Допустим, у тебя свидание. Потом ты возвращаешься к машине, едешь домой или куда-то еще. Так что если даже это самое свидание было, не кажется ли вам, что оно плохо кончилось? Ну, в том смысле, что он мог похитить ее, совершить насильственные действия или…

— Или она просто сбежала с ним.

— Да, не исключено. Но машина очень уж хороша. «Акура-MDX», совсем новенькая, всего четыре месяца. Вы бы не забрали?

Мьюз снова задумалась, пожала плечами.

— Хочу заняться этим делом, шеф, — прервал ее размышления Кларенс.

— Займись. — Она снова умолкла на секунду-другую. — Сделай мне одолжение. Проверь, не пропадала ли еще какая-нибудь женщина в Ливингстоне или окрестностях. Пусть даже ненадолго. Даже если копы не приняли это сообщение всерьез.

— Уже сделано.

— И?

— Ничего. Но какая-то женщина звонила в полицию и сообщила о пропаже мужа и сына. — Он достал блокнот, сверился с записями. — Ее имя Тиа Бай. Муж Майк, сын Адам.

— Местные начали поиски?

— Наверное. Хотя точно не знаю.

— Если бы не пропавший ребенок, — заметила Мьюз, — можно было бы подумать, что этот Бай сбежал с миссис Кордова.

— Хотите, чтобы я проследил, есть ли связь?

— На твое усмотрение. Тут не обязательно криминал. Двое вполне сознательных взрослых сговорились и решили сбежать на какое-то время.

— Ага, понятно. Но, шеф?..

Мьюз нравилось, когда ее так называли. Шеф.

— Что?

— У меня предчувствие. За этим кроется что-то еще.

— Тогда действуй, Кларенс. И держи меня в курсе.

## Глава 17


Во сне послышались гудки, потом слова: «Мне так жаль, папа…»

Наяву Майк слышал, как кто-то говорит по-испански в темноте.

Он достаточно хорошо понимал по-испански — нельзя работать в больнице на Сто шестьдесят восьмой улице и не владеть испанским хотя бы на среднем уровне. А потому сразу понял — женщина отчаянно молится. Майк пытался повернуть голову, она не двигалась. Впрочем, не важно. Кругом все равно густая чернильная тьма. В висках стучало, женщина в темноте повторяла слова молитвы.

Майк про себя повторял как заклинание: «Адам. Где Адам?..»

Потом он, наконец, сообразил, что глаза у него закрыты. Попытался открыть. Не получалось. Послушал женщину еще, затем сосредоточился на положении собственных век. На простом действии — поднять их. Это заняло какое-то время, и вот он уже мигает. Хорошо. Но в висках продолжало стучать, словно кто-то бил молотком. Он поднял руку, приложил ладонь к голове, точно это могло унять боль.

Щурясь, смотрел он на люминесцентную лампу на белом потолке. Испанка продолжала молиться. В воздухе витал знакомый запах — комбинация дезинфицирующих средств, выделений тела, увядающей плоти и абсолютное отсутствие притока свежего воздуха. Майк осторожно повернул голову влево. Увидел спину женщины — она склонилась над кроватью. Пальцы двигались, перебирали четки. Похоже, голова ее лежала на груди мужчины. Она рыдала и одновременно молилась.

Майк попробовал протянуть руку и сказать ей что-то утешительное. Ведь он, в конце концов, врач. И только тут заметил, что в руку воткнута игла для внутривенного вливания. До него, наконец, дошло, что он здесь тоже пациент. Майк пытался вспомнить, что произошло, как и почему он оказался в больнице. Это заняло какое-то время. В голове сплошной туман. Он пытался пробиться через него.

Очнулся он от ощущения страшной тревоги. Всячески пытался избавиться от него, но теперь позволил вернуться, чтобы понять, что же произошло. И как только сделал это, в памяти всплыло заклинание. Только на этот раз то было одно-единственное слово: Адам.

И тут Майк все вспомнил. Он поехал на поиски Адама. Говорил с охранником по имени Энтони. Потом оказался в темном проулке. Увидел костлявую женщину в ужасном парике… А потом — нож.

«Значит, меня зарезали? Да вроде бы нет».

Майк повернул голову в другую сторону. Еще один пациент. Чернокожий мужчина с закрытыми глазами. Членов семьи рядом не видно, но ведь и у кровати Майка тоже никого нет. Что неудивительно — ведь он здесь, должно быть, недавно.

«Они должны связаться с Тиа. Она в Бостоне. Чтобы добраться сюда, нужно время. Джил в доме у Новаков. А Адам?..»

В кинофильмах, когда пациент пробуждается таким вот образом, у постели его в отдельной палате толпятся медсестры и врач, точно ждали этого момента всю ночь. Улыбаются и засыпают его вопросами. Здесь же ни одного медработника не видать. Но Майк знал, как все устроено в больницах. Поискал кнопку вызова, нашел — прикручена к изголовью. Нажал.

Пришлось подождать. Трудно сказать, сколько именно. Время тянулось страшно медленно. Молящаяся женщина умолкла. Потом встала, вытерла глаза. Теперь Майк видел мужчину, лежащего в постели. Значительно моложе женщины.

«Наверное, сын. Интересно, кто же доставил их сюда».

Взглянул на окна у нее за спиной. Жалюзи подняты, через стекла врывается солнечный свет. Значит, сейчас день.

«Я потерял сознание ночью. Несколько часов назад. А может, дней. Кто знает?..»

Майк принялся нажимать на кнопку вызова медсестры, хоть и понимал, что толку от нее не будет. Им овладел страх. Боль в голове усиливалась — теперь молоточек стучал в правом виске.

— Так-так…

Он повернул голову к двери. В палату вплыла медсестра, крупная полная женщина, очки для чтения свисают на цепочке на огромную грудь. Рядом, у кармашка, пластиковая бирка с именем: «БЕРТА БОНДИ». Она взглянула на Майка сверху вниз, нахмурилась.

— Добро пожаловать в свободный мир, соня. Как самочувствие?

Секунду или две Майк пытался обрести голос.

— Такое, словно поцеловался с грузовиком.

— В следующий раз будешь осмотрительнее. Пить хочешь?

— Умираю от жажды.

Берта кивнула, взяла чашку с мелко нарубленными кусочками льда, поднесла к его губам. От льда слабо попахивало лекарствами, но до чего же приятно было ощущать его во рту.

— Ты в больнице Бронкса «Ливан», — объяснила Берта. — Помнишь, что с тобой произошло?

— На меня набросились какие-то люди. Думаю, бандитская шайка.

— Ага. Как зовут?

— Майк Бай.

— Фамилию по буквам, пожалуйста.

Он старательно и отчетливо произнес свою фамилию по буквам, понимая, что это своего рода проверка на адекватность. А потому осмелился добавить:

— Я врач. Хирург-трансплантолог, работаю в Нью-йоркском пресвитерианском госпитале.

Она нахмурилась, точно он дал ей неправильный ответ.

— Правда, что ли?

— Да.

Озабоченное выражение лица сохранилось.

— Ну что, прошел? — спросил Майк.

— Прошел?

— Тест на трезвый ум и здравую память.

— Я не врач. Сам он скоро к вам заглянет. Я спрашиваю ваше имя, потому как мы не знаем, кто вы такой. Вас привезли без бумажника. Ни мобильного телефона, ни документов, ни ключей, ничего. Видно, забрали те, кто вас отметелил.

Майк собрался было сказать что-то еще, но череп пронзила острая боль. Он прикусил нижнюю губу, досчитал про себя до десяти. И когда немного отпустило, продолжил:

— Я долго был без сознания?

— Всю ночь. Часов шесть-семь.

— А сколько сейчас?

— Восемь утра.

— И никто не уведомил мою семью?

— Я ведь только что говорила. Мы не знали, кто вы такой.

— Мне нужен телефон. Нужно позвонить жене.

— Жене? Вы уверены?

Голова у Майка шла кругом. Наверное, его накачали лекарствами, поэтому он не в силах понять, почему она задает вопросы, ответ на которые очевиден.

— Конечно, уверен.

Берта пожала плечами.

— Телефон рядом с вашей постелью. Но, наверное, мне придется попросить закрепить его на стене. Помочь набрать номер?

— Не помешает.

— Да, кстати, а медицинская страховка у вас имеется? Нам тут надо заполнить несколько бланков.

Майку хотелось улыбнуться. Материальные интересы превыше всего.

— Имеется.

— Пришлю кого-нибудь из приемного отделения записать все ваши данные. Врач скоро придет, с ним и поговорите о своих ранах.

— А они серьезные?

— Вас здорово избили. И поскольку вы долго находились без сознания, очевидно, имеет место сотрясение мозга и травма головы. Но пусть лучше врач посвятит вас во все детали. Пойду посмотрю, может, стоит его поторопить.

Майк понимал: от медсестер диагноза не дождаться.

— Как боль? Утихла хоть немного? — спросила Берта.

— Так, средне.

— Вы пока на обезболивающих, так что будет хуже, прежде чем пройдет. Могу добавить в капельницу морфинчику. Пойду принесу.

— Спасибо.

— Скоро вернусь.

Она направилась к двери. Только тут Майк вспомнил.

— Сестра!

Она вернулась к нему.

— А нет здесь поблизости полицейского, который хотел бы поговорить со мной о случившемся?

— Не поняла?

— Но на меня ведь напали. И, судя по вашим словам, ограбили. Разве такие происшествия не интересуют копов?

Она скрестила руки на пышной груди.

— Вы что ж думаете, они будут сидеть здесь и ждать, пока вы очнетесь?

Смысл в ее словах был — это ведь не фильм по телевизору.

Потом Берта добавила:

— Большинство пострадавших вообще не сообщают о подобных вещах.

— О каких вещах?

Она нахмурилась:

— Так вы хотите, чтобы я и полицию сюда вызвала?

— Нет, сначала все-таки позвоню жене.

— Да, — кивнула она. — Думаю, так будет правильно.

Он потянулся к кнопке на панели. Боль полоснула по ребрам. Даже дышать нельзя. Потом немного отпустило, и он нажал верхнюю кнопку. Лежал скрючившись. Потом попробовал хотя бы немного распрямиться. И медленно потянулся к телефону. Поднес к уху трубку. Держать было страшно неудобно, его еще не подвесили рядом с кроватью.

«Тиа, должно быть, с ума сходит… Вернулся ли домой Адам? Кто, черт побери, на меня напал?..»

— Мистер Бай. — В дверях снова возникла сестра Берта.

— Доктор Бай, — поправил он.

— О, прошу прощения. Совсем забыла, глупая.

Ему не хотелось обижать ее, но в больницах бывает иногда полезно поставить медперсонал на место. Пусть знают, что он — коллега, врач, это не помешает. Если копа останавливают за превышение скорости, он всегда даст понять другому копу, что вызвано это служебной необходимостью. На всякий случай, чтобы не слишком давил.

— Тут у нас полицейский, пришел по другому делу, — сообщила Берта. — Хотите с ним поговорить?

— Да, спасибо. И не могли бы вы повесить телефон?

— Сию минуточку. Сейчас.

В палату вошел полицейский в форме. Низкорослый мужчина латиноамериканской наружности с тоненькими черными усиками. Майк предположил, что ему за тридцать. Полицейский представился:

— Офицер Гутиерес. Хотите сделать заявление?

— Разумеется.

Полицейский нахмурился, как Берта несколько минут назад.

— А в чем, собственно, дело?

— Это я привез вас в больницу.

— Спасибо вам.

— Не за что. Знаете, где мы вас нашли?

Майк на секунду призадумался.

— Наверное, в том проулке за клубом. Забыл название улицы.

— Точно. — Он смотрел на Майка и ждал.

До того наконец дошло.

— Это не то, что вы думаете, — забормотал Майк.

— А что я должен думать?

— Что меня заманила проститутка.

— Заманила?

Майк попытался пожать плечами.

— Просто слишком часто смотрю телевизор.

— Ну, я никогда не спешу делать выводы, но точно знаю следующее. Вас нашли в переулке, где собираются проститутки. Вы в среднем лет на двадцать-тридцать старше той публики, что обычно посещает клубы в этом районе. Вы женаты. На вас напали, ограбили и избили. Такое мне не раз доводилось видеть и прежде, когда какого-нибудь Джона, — тут он для пущей выразительности прищелкнул пальцами, — заманивает проститутка или ее сутенер.

— Я не за этим туда пошел. — Майк вздохнул.

— Угу. Нет, конечно, нет, уверен, вы просто зашли в тот проулок полюбоваться городским пейзажем. Он весьма специфичен. Только не рассказывайте мне о восхитительных ароматах, которые пропитали все вокруг. Господи, да вы вообще ничего не должны объяснять. И без того все ясно.

— Я искал своего сына.

— В том проулке?

— Да. Я увидел его друга… — Боль вернулась с новой силой.

Теперь Майк понимал, как все это выглядит. На объяснения уйдет уйма времени. А дальше что? Что может выяснить этот коп?

«Надо срочно позвонить Тиа».

— Что-то мне нехорошо, — пробормотал Майк.

Гутиерес кивнул.

— Понимаю. Послушайте, вот вам моя визитка. Позвоните, когда захочется рассказать побольше или подать официальное заявление, договорились?

Гутиерес положил визитку на тумбочку рядом с кроватью и вышел. Майк, продолжая бороться с болью, снова потянулся к телефону. И набрал номер мобильного Тиа.

## Глава 18


Лорен Мьюз смотрела на заградительную линию вокруг места, где было обнаружено тело ее Джейн Доу. Ничего нового за это время она не узнала, да и чего тут можно ожидать? Ведь в такой час мимо этого места проезжают десятки машин. И ни одну исключать нельзя. Тело могло находиться в багажнике даже самого маленького автомобиля.

Она просто наблюдала, как полицейские снимают и сворачивают ленту. И тут ей преподнесли весьма неприятный и неожиданный сюрприз.

Кларенс постучал, сунул голову в окно.

— Вы просто не поверите, шеф.

— Слушаю тебя.

— Во-первых, о пропавшем парне можно забыть. Ну, о том типе по фамилии Бай. Догадайтесь, где он?

— Где?

— В больнице, в Бронксе. Жена уехала по делам, а он пошел погулять, и его заманила и избила проститутка.

Мьюз скроила брезгливую мину.

— Парень из Ливингстона охотился за проститутками в таком районе?

— Что тут скажешь! Многие не прочь вываляться в грязи. Но дело не в том. — Кларенс без разрешения, что было совсем на него не похоже, открыл дверцу и уселся рядом. Рукава рубашки закатаны, на мясистой физиономии хитроватая торжествующая улыбка.

— «Акура» этой самой Кордовы до сих пор на стоянке перед отелем, — сообщил он. — Местные копы обшастали все кругом. Ее там нет. И тогда я решил вернуться к началу.

— К началу?

— Мы знаем, где ее видели в последний раз. В торговом центре «Пэлисейд». Огромное заведение, и по части охраны там все тип-топ. Ну, вот я им и позвонил.

— В службу безопасности?

— Да, именно. И вот что узнал. Вчера, примерно в пять вечера, к ним приходил какой-то парень и заявил, что видел, как женщина подошла к своей машине, зеленой «акуре», загрузила в нее какие-то пакеты. А потом подошла к белому фургону, припаркованному рядом. И разговаривала с каким-то мужчиной, видно, его владельцем. А потом влезла в этот самый фургон, причем добровольно, никто ее не заталкивал. И двери захлопнулись. Ну и свидетель подумал: ничего особенного. Если бы не одно «но». Из фургона вышла женщина и села в зеленую «акуру». Ну а потом обе машины отъехали.

Мьюз откинулась на спинку сиденья.

— Тот фургон и «акура»?

— Так точно.

— И за рулем «акуры» была другая женщина?

— Да. Ну и тот парень, свидетель, сообщил об этом в отдел безопасности. Только сами знаете, что за типы там работают. Они не обратили на его слова ни малейшего внимания. С другой стороны, что они могли сделать? Просто зарегистрировали заявление и все. А когда я позвонил, они все вспомнили, достали эту бумагу. Все происходило на выходе из «Таргет». Парень пришел и сделал заявление в 5.15. А нам известно, что Реба Кордова расплатилась за покупки в «Таргет» в 4.52. На чеках есть время и дата.

В голове у Мьюз словно звоночек прозвенел, но пока она не до конца понимала, что к чему.

— Позвони в «Таргет», — велела она Кларенсу. — У них наверняка имеются камеры слежения.

— Уже сделано. И тамошние ребята из отдела безопасности уже просматривают записи с камер. Уйдет на это часа два, не больше. Да, и вот еще что. Может, это важно, может, нет, пока не понимаю. Мы узнали, что она купила в «Таргет». Детские фильмы, детское нижнее белье, еще какие-то тряпки — все для детишек.

— Словом, совсем не то, что покупаешь, если собираешься сбежать от мужа с любовником.

— Именно. Но разве только если она хотела прихватить с собой и ребятишек, чего не сделала. А дальше — больше. Мы вскрыли ее машину на стоянке перед отелем. И никаких покупок из «Таргет» там не обнаружили. Муж даже в доме искал, на тот случай, если она успела заскочить туда по дороге. Ничего из «Таргет».

По спине у Мьюз пробежал неприятный холодок.

— Что? — спросил Кларенс.

— Мне нужен отчет из отдела безопасности. И раздобудь телефон того парня, ну, который говорил, что видел фургон. Посмотрим, может, еще чего вспомнит: описание пассажиров, самого фургона, любые подробности. Уверена, охрана тоже могла кое-что заметить. Я хочу знать все.

— О’кей.

Они поговорили еще с минуту или две. На сердце у Лорен было неспокойно, в голову лезли тревожные мысли. И как только Кларенс ушел, она взялась за телефон и позвонила своему боссу, Полу Коупленду.

— Алло?

— Ты где? — спросила Мьюз.

— Только что подбросил Кару. Теперь еду домой.

— Хочу посоветоваться кое о чем, Коуп.

— Когда?

— Чем скорее, тем лучше.

— Должен встретиться с невестой где-нибудь в ресторанчике, обсудить окончательный вариант схемы рассадки.

— Рассадки?

— Да, Мьюз. Как лучше рассадить гостей за столом. Возле каждого прибора ставится специальная карточка, чтоб гости знали, где кто сидит.

— Тебя это так волнует?

— Абсолютно не волнует.

— Тогда пусть этим займется Люси.

— Она уже занимается. Но хочет, чтоб я участвовал во всех этих вещах, причем мое мнение ничего не значит. Она говорит, в этих вопросах я лопух.

— Ты и есть лопух.

— Да, верно. Но ведь и у меня кое-какие соображения имеются.

— Именно это мне от тебя сейчас и надо, — вздохнула Лорен Мьюз.

— Зачем? Что случилось?

— Просто в голову пришла одна довольно безумная идея, и мне нужно, чтоб ты сказал, имеет ли она право на существование, или лучше сразу наплевать и забыть.

— И это важнее того, как будут сидеть за столом Кэрол и дядя Джерри?

— Нет, не важнее. Просто речь идет об убийстве.

— Хорошо, я готов на жертву. Уже еду.


Джил разбудил телефонный звонок.

Она находилась в спальне Ясмин. Та изо всех сил старалась произвести впечатление девочки, помешанной на парнях. На одной стене красовалась огромная афиша с изображением Зака Эфрона, самого крутого мачо из молодежного фильма «Классный мюзикл», другую украшало изображение близнецов Спрауз из сериала-комедии «Все тип-топ, или Жизнь Зака и Коди». Была здесь и афиша с Майли Сайрус из сериала «Ханна Монтана» — да, девчонка не такая уж крутая штучка, но все же. От этих отчаянных усилий делалось грустно.

Кровать Ясмин стояла у двери, Джил спала у окна. Обе кровати завалены плюшевыми игрушками. Однажды Ясмин сказала Джил, что в разводе есть одно неоспоримое достоинство — оба родителя испытывают чувство вины и осыпают отпрыска подарками. Ясмин виделась с мамой раза четыре-пять в году, не больше, но та исправно задаривала ее игрушками. Тут было дюжины две огромных плюшевых медведей, причем один в костюме чиарлидера, другой же разодет, как поп-звезда — коротенькие шорты, усыпанные фальшивыми бриллиантами, полупрозрачный топ, шнур от микрофона овивает пушистую морду. На полу добрая тонна зверушек производства фирмы «Уэбкинс», в их числе целых три гиппопотама. На тумбочке горы разных журналов, в частности, выпуски «Джей-14»,32 «Подростки» и «Поп-звезды». Пол покрывал пышный ковер табачного цвета, такие были модны в 1970-е, но затем снова вернулись в комнаты подростков. На письменном столе новенький компьютер «Аймак».

Ясмин прекрасно разбиралась в компьютерах. Да и Джил тоже.

Джил села в кровати. Ясмин тоже проснулась и, сонно моргая, смотрела на нее. Где-то в отдалении слышался мужской голос — мистер Новак говорил по телефону. На тумбочке между кроватями стоял будильник. Стрелки показывали 7.15 утра.

«Рановато для звонка, — подумала Джил, — особенно в выходные».

Вчера девочки засиделись допоздна. Сперва ездили обедать и есть мороженое с мистером Новаком и его новой совершенно невыносимой подружкой. Бет было где-то под сорок, и она непрерывно хохотала над всем, что говорил мистер Новак, — так делали девчонки у них в школе, стремясь понравиться какому-нибудь мальчику.

«Но ведь ты уже давно переросла эту стадию, — мрачно подумала Джил. — А может, нет».

У Ясмин в спальне стоял плазменный телевизор. Отец разрешил им смотреть все фильмы, какие только захотят.

— Выходной, в конце концов. — Гай Новак улыбнулся. — Так что пользуйтесь.

И вот они приготовили в микроволновке попкорн и смотрели «Пи-Джи-13»33 и даже один фильм с рейтингом «R»,34 который наверняка привел бы в ужас родителей Джил.

Она встала с постели — захотелось в туалет. И тут вспомнила вчерашний вечер и все, что случилось.

Нашел папа Адама или нет?

Джил беспокоилась за брата. И даже несколько раз звонила Адаму на мобильный. Ну, хорошо, он удрал от отца и матери, это еще можно понять. Но ни разу в жизни ей в голову не приходило, что Адам не станет отвечать на звонки и послания своей младшей сестренки. Адам всегда отвечал ей. Только не сейчас.

И при этой мысли Джил тревожилась еще больше.

Проверила свой мобильник.

— Ты чего там делаешь? — спросила Ясмин.

— Проверяю, не звонил ли Адам.

— Звонил?

— Нет. От него ни слова.

Ясмин умолкла.

В дверь тихонько постучали, затем она приоткрылась. В спальню заглянул мистер Новак, спросил шепотом:

— Эй, пташки, чего это вы не спите, а?

— Телефон разбудил, — ответила Ясмин.

— Кто звонил? — спросила Джил.

Мистер Новак как-то странно взглянул на нее.

— Твоя мамочка.

Джил похолодела.

— Что случилось?

— Ничего, милая, — ответил мистер Новак.

Джил сразу поняла — это ложь.

— Просто спрашивала, — слишком спокойно продолжал отец Ясмин, — можем ли мы подержать тебя здесь еще один день. Ну я и решил, может, чуть позже съездим в магазин или в кино. Как вам такая идея?

— А почему она хочет, чтобы я осталась? — спросила Джил.

— Не знаю, милая. Просто сказала, у нее какие-то срочные дела и попросила меня об одолжении. И еще велела передать, что очень любит тебя и что все хорошо, все в порядке.

Джил промолчала. Он лгал. Это очевидно. Она сразу поняла. И Ясмин — тоже. Давить на него, упрашивать нет смысла. Все равно не скажет. Он защищает их, поскольку считает, что разум одиннадцатилетних девочек не в силах воспринять правду или еще какую-то муть, которую взрослые приводят в свое оправдание, объяснить, почему врут детям.

— Я выйду на несколько минут, — сказал мистер Новак.

— Куда? — спросила Ясмин.

— Надо заскочить на работу. Забрать кое-какие бумаги. Но только что приехала Бет. Она внизу, смотрит телевизор. Это на случай, если вам что-то понадобится.

Ясмин фыркнула.

— Только что приехала?

— Да.

— Как будто здесь и не ночевала, да, папа? Ладно. Как думаешь, сколько нам лет, а?

Он нахмурился.

— Довольно, юная леди.

— Как скажете.

Он затворил за собой дверь.

Джил молча сидела на кровати. Ясмин придвинулась поближе к ней.

— Как думаешь, что случилось? — спросила она.

Джил не ответила. Но собственные размышления на тему того, что могло случиться, ее пугали.


В кабинет Мьюз вошел Коуп.

«Выглядит довольно импозантно в этом новом синем костюме», — подумала Мьюз.

— Что, сегодня пресс-конференция? — спросила она.

— Как догадалась?

— Прикид что надо.

— Разве люди до сих пор говорят «прикид»?

— Почему нет? Конечно, говорят.

— Ладно, согласен. Я и сам парень что надо, верно? Особенно в этом прикиде. Прикидистый такой тип.

Лорен Мьюз взяла со стола листок бумаги.

— Смотри, что только что мне прислали.

— Давай своими словами.

— Заявление об отставке Фрэнка Тремона. Он подает в отставку.

— Большая потеря.

— Да.

Мьюз подняла на него глаза.

— Что?

— Ты маленько переборщил вчера с этим репортером.

— И что с того?

— Знаешь, я и сама могу за себя постоять, — сказала Мьюз. — И мне не нужно, чтоб ты меня спасал.

— Я и не спасал. Скорее, напротив. Я тебя подставлял.

— Это как понимать?

— У тебя или хватило бы ума и силенок выставить Тремона на посмешище, или нет. Один из вас должен был выглядеть полной задницей.

— Он или я, так, что ли?

— Точно. Но суть в том, что Тремон — подлый доносчик, в нашей конторе ему не место. И я хотел, чтоб он ушел, по чисто эгоистическим соображениям.

— А если бы мне не хватило ума и силенок?

Коуп пожал плечами.

— Тогда бы ты подала в отставку.

— И ты осмелился так рискнуть?

— Да какой тут риск? Тремон — тупая ленивая тварь. Будь он умнее тебя, занимал бы сейчас твое место.

— Ладно, сдаюсь.

— И хватит об этом. Надеюсь, не для того ты меня вытащила, чтоб говорить о Тремоне. Ну, чего стряслось?

Она во всех подробностях рассказала ему об исчезновении Ребы Кордова, о свидетеле в «Таргет», о фургоне, об автомобиле на стоянке перед отелем «Рамада» в Восточном Ганновере. Коуп сидел в кресле, смотрел на нее своими серыми глазами.

Глаза у него замечательно красивые — из тех, что меняют цвет в зависимости от освещения, — в который раз отметила Мьюз. Она была неравнодушна к Полу Коупленду, как некогда была неравнодушна к его предшественнику, который был значительно старше да и внешне совсем не похож на нынешнего босса. Возможно, ее тянуло к мужчинам, облеченным властью.

Впрочем, увлечение это носило вполне невинный характер, его можно было назвать, скорее, симпатией, о любви на всю жизнь тут и речи не шло. Она и не думала грезить о шефе долгие бессонные ночи, он никогда не присутствовал в ее снах и фантазиях, в том числе и сексуальных. Мьюз находила Пола Коупленда привлекательным мужчиной, но никогда его не домогалась. Ей хотелось видеть те же качества в каждом мужчине, с которым она встречалась, хотя одному Богу было известно, удастся ли повстречать такого. Пока не получалось.

Мьюз знала о прошлом шефа, знала, через какой кошмар ему довелось пройти, об ужасе недавних его открытий. Она даже помогала ему справиться с ситуацией. Подобно многим другим знакомым ей мужчинам, Полу Коупленду был нанесен сокрушительный удар, но впоследствии это пошло ему на пользу. Большинство людей, вовлеченных в политику — а назначение его на должность носило политический характер, — амбициозны, но не знают, что такое истинные страдания. Коуп знал. И работая прокурором, выказывал больше сострадания и одновременно был не слишком склонен соглашаться со всеми аргументами защиты.

Мьюз пересказала ему все факты, связанные с исчезновением Ребы Кордова, но никаких версий выдвигать не стала. Он внимательно следил за выражением ее лица и кивал.

— Так, позволь догадаться, — вклинился в ее монолог он. — Ты считаешь, между Ребой Кордова и этой твоей Джейн Доу есть какая-то связь?

— Да.

— Выходит, у нас появился серийный убийца, так, что ли?

— Возможно. Хотя серийные убийцы обычно работают в одиночку. А тут еще какая-то женщина.

— Ладно. Теперь рассказывай, почему считаешь, что они как-то связаны.

— Ну, прежде всего выбор жертвы.

— Две белые женщины примерно одного возраста, — кивнул Коуп. — Одна одета как проститутка, найдена в Ньюарке. Вторая… мы до сих пор не знаем, где она.

— Да, в этой части связь прослеживается. Но, на мой взгляд, не это главное. Обман, стремление сбить со следа — вот что.

— Не понял?

— У нас имеются две белые вполне обеспеченные женщины лет под сорок, причем пропадают они одна за другой в течение суток. Уже достаточно странное совпадение. Но мало того, в первом случае с Джейн Доу нам известно, что убийца немало поработал над тем, чтоб сбить нас с толку, верно?

— Верно.

— Так вот, то же самое он проделал и с Ребой Кордова.

— Припарковав ее машину у отеля?

Она кивнула.

— В обоих случаях он старался сбить нас со следа разными ложными подсказками. В случае с Джейн Доу сделал все, чтобы мы сочли ее проституткой. В случае с Ребой Кордова постарался, чтоб ее приняли за женщину, изменяющую мужу, которая убежала со своим любовником.

— Ну… — поморщился Коуп. — Слабовато.

— Согласна. И все же. Я ни в коем случае не расистка, но скажи, часто ли симпатичная белая семейная женщина из престижного района Ливингстона убегает с любовником?

— Порой случается.

— Возможно, но тогда все обставляется совсем иначе. Она не поехала бы в торговый центр рядом с тем местом, где ее дочь занимается фигурным катанием, не стала бы накупать детское белье и фильмы, чтобы затем выбросить все это и удрать с любовником, так или нет? И потом, у нас есть свидетель, Стивен Эррико, который видел, как она садилась в фургон на выходе из «Таргет». И видел другую женщину, которая уехала в ее машине.

— Если так оно было на самом деле.

— Именно так и было.

— Ладно, допустим. И все же, как еще связаны эти две женщины, Реба Кордова и Джейн Доу?

Мьюз изогнула бровь.

— Самое сладкое я приберегла напоследок.

— Слава тебе Господи.

— Давай вернемся к Стивену Эррико.

— Тому свидетелю у торгового центра?

— Да. Эррико сообщает об инциденте. По собственной инициативе. Я не виню парней из службы безопасности в «Пэлисейд». Ведь на первый взгляд все это сущая ерунда. Но я посмотрела данные на этого типа в Интернете. У него там имеется блог с фотографией — толстенный парень с пышной бородой и в грязной рубахе. Поговорила с ним и убедилась: он сдвинут на всяких тайнах и заговорах. Еще обожает участвовать в разного рода происшествиях. Ну, знаешь, из тех типов, которые ходят по магазинам в надежде увидеть и разоблачить вора.

— Понимаю.

— А потому у него чертовски развита наблюдательность. Он в этом плане уникум. Эррико сказал, что видел, как женщина, попадающая под описание Ребы Кордова, садится в белый фургон «шевроле». Мало того, он запомнил номер этого фургона.

— И?..

— Ну и я пробила его. Принадлежит женщине по имени Хелен Каснер из Скарсдейла, штат Нью-Йорк.

— Стало быть, она владелица белого фургона?

— Да. Но ее фургон преспокойненько стоит себе перед домом.

Коуп кивнул, понимая, куда она гнет.

— Так ты считаешь, кто-то воспользовался номерами мисс Каснер?

— Именно. Старый, как мир, трюк, но до сих пор эффективный. Ты угоняешь машину, чтобы совершить преступление, затем меняешь номера — на случай, если вдруг был свидетель. Словом, еще один обман. Однако большинство преступников не понимают, что самый лучший способ — это поменять номера на машине, похожей на твою собственную. Так след еще больше запутывается.

— Так ты считаешь, что фургон, который видели на стоянке перед «Таргет», был угнан?

— А ты не согласен?

— Почему же, вполне, — ответил Коуп. — Тем более это прибавляет достоверности сообщению мистера Эррико. И теперь я понимаю, почему нас должна беспокоить судьба Ребы Кордова. Однако до сих пор не вижу, как она связана с нашей Джейн Доу.

— Вот, взгляни-ка.

Мьюз развернула к нему компьютер. Коуп уставился на экран.

— Что это?

— Оградительная лента у здания неподалеку от того места, где убийца оставил тело Джейн Доу. Сегодня утром просматривала эту запись с камер наружного наблюдения и думала, что это напрасная трата времени. А потом… — Мьюз нажала на кнопку «Воспроизведение». В кадре возник белый фургон. Она тут же остановила изображение.

Коуп придвинулся поближе.

— Белый фургон.

— Да, белый фургон «шеви».

— Но в Нью-Джерси, должно быть, зарегистрирован целый миллион белых фургонов марки «шевроле», — заметил Коуп. — Номерной знак рассмотрела?

— Да.

— И, готов поспорить, он полностью соответствует номеру машины этой женщины Каснер?

— Нет.

Коуп сощурился.

— Нет?

— Совершенно другой номер.

— Тогда в чем же фишка?

Она указала на экран.

— Этот номер принадлежит мистеру Дэвиду Пулкингему из Армонка, штат Нью-Йорк.

— И этот мистер Пулкингем тоже является владельцем белого фургона?

— Точно. И сегодня он был в торговом центре «Пэлисейд».

— Так он и есть наш парень?

— Ему семьдесят три, приводов в полицию не имеется.

— Стало быть, имела место еще одна замена номеров?

— Ага.

Дверь приоткрылась, в кабинет заглянул Кларенс Морроу.

— Шеф?..

— Да.

Тут он увидел Пола Коупленда и выпрямился, точно собирался отдать честь.

— Доброе утро, господин прокурор.

— Приветствую, Кларенс.

Кларенс терпеливо ждал.

— Все нормально, — сказала Мьюз. — Входи. Что у тебя?

— Только что говорил по телефону с Хелен Каснер.

— И?

— Попросил ее проверить номера на фургоне. Вы были правы. Номер подменили, а она ничего и не заметила.

— Что еще?

— Вот, видите номер на этой машине? — Кларенс указал на белый фургон на экране компьютера. — Принадлежит мистеру Дэвиду Пулкингему.

Мьюз покосилась на Коупа, улыбнулась, вскинула руки.

— Ну, что, теперь связь прослеживается?

— Да, — кивнул Коуп. — Вполне.

## Глава 19


— Пошли, — шепнула Ясмин.

Джил посмотрела на подружку. Темный пушок над верхней губой, причина всех неприятностей, исчез, но Джил почему-то казалось, что она видит его до сих пор. Приезжала мать Ясмин, откуда-то с юга, где теперь жила, вроде бы из Флориды, отвела дочь к какому-то модному врачу косметологу, и растительность на лице уничтожили с помощью электродепиляции. На внешности процедура сказалась положительно, но это не помогло наладить отношения в школе.

Они сидели за кухонным столом. Бет, «подружка на уикэнд», как называла ее Ясмин, постаралась произвести впечатление на девочек, приготовив на завтрак роскошный толстый омлет, украшенный колечками сосисок, и свое фирменное блюдо, «легендарные блинчики», но девочки, к огромному разочарованию Бет, предпочли кашу «Эггос»35 с шоколадными чипсами.

— Ладно, девочки, приятного аппетита, — сквозь зубы пробормотала Бет. — А я пойду посижу во дворе, позагораю на солнышке.

Как только она вышла, Ясмин выскочила из-за стола и прильнула к окошку. Бет нигде не было видно. Ясмин посмотрела налево, потом направо, злорадно усмехнулась.

— Что там? — спросила Джил.

— Иди сюда, сама посмотри.

Джил присоединилась к подруге.

— Вон, смотри! В углу, за большим деревом.

— Ничего не вижу.

— Даты приглядись хорошенько, — нетерпеливо произнесла Ясмин.

Через секунду-две Джил увидела тонкую прозрачно-серую полоску в воздухе и поняла, о чем говорит Ясмин.

— Бет курит?

— Ага. Спряталась за деревом и дымит в свое удовольствие.

— Но зачем прятаться?

— Может, не хочет курить на глазах у впечатлительных девочек, — с кривой улыбкой отозвалась Ясмин. — Или не хочет, чтобы папа знал. Он ненавидит курильщиков.

— Хочешь выкурить ее?

Ясмин улыбнулась, пожала плечами.

— Не знаю. Пока что всех остальных мы выкуривали успешно. — Она взяла дамскую сумочку, принялась рыться в ней.

Джил ахнула.

— Это ведь сумочка Бет?

— Да.

— Так делать нехорошо.

Ясмин скроила гримаску и продолжила перебирать вещи.

Джил придвинулась поближе, тоже заглянула в сумочку.

— Есть что-нибудь интересное?

— Нет. — Ясмин отложила сумочку. — Пойдем, хочу кое-что показать.

Она поставила сумочку на разделочный столик и направилась к лестнице. Джил — за ней. В ванной, дверь в которую шла с лестничной площадки, было небольшое окно. Ясмин выглянула во двор, Джил — тоже. Бет действительно стояла за деревом — отсюда ее было хорошо видно. Стояла и дымила сигаретой. Так человек, долго находившийся под водой, жадно глотает воздух. Затягивалась глубоко, щеки становились впалыми, потом закрывала глаза и с наслаждением выпускала длинную струю дыма.

Ясмин, не говоря ни слова, вышла из ванной. Поманила Джил за собой. Они вошли в спальню отца. Ясмин устремилась к тумбочке у кровати, выдвинула ящик.

Нельзя сказать, что его содержимое удивило или шокировало Джил. Девочек объединяла одна общая черта. Обе они были крайне любопытны и обожали подсматривать, обследовать все, что только попадется под руку. Всем детям это свойственно в той или иной степени, догадывалась Джил, но дома папа часто дразнил ее «шпионкой Гарриет». За то, что вечно совала нос куда не следует.

Джил было восемь, когда однажды в маминой тумбочке она обнаружила старые фотографии. Лежали они в самом дальнем углу ящика, за коробочками от пилюль и под стопкой старинных почтовых открыток, которые мама накупила во Флоренции во время отпуска.

На одном снимке был мальчик — примерно того же возраста, что и Джил, лет восьми — десяти. Он стоял рядом с девочкой, младше его на год или два. В девочке Джил сразу узнала маму. Перевернула снимок. На обратной стороне изящным почерком было выведено: «Тиа и Дейви», и стояла дата.

Она никогда не слышала ни о каком Дейви. Зато теперь узнала, что у мамы в детстве был поклонник. Любопытство преподнесло ценное открытие. Оказывается, у родителей тоже есть свои тайны.

— Ты посмотри, — сказала Ясмин.

Джил заглянула в ящик. Сверху на самом видном месте лежала упаковка презервативов.

— Ого! Большой размер.

— Как думаешь, он пользуется ими, когда с Бет?

— Даже думать об этом не желаю!

— А я, по-твоему, что должна чувствовать? Ведь он мне отец.

Джил задвинула ящик, выдвинула второй, что под ним. Обе девочки вдруг заговорили шепотом.

— Джил?

— Что?

— Ты только посмотри на это.

Ясмин запустила руку в ящик и вытащила из-под старых свитеров и свернутых в клубочки носков металлическую коробку. Открыла и улыбнулась.

Джил отпрянула.

— Что за…

— Пистолет, не видишь, что ли.

— Понятно, что пистолет.

— И он заряжен!

— Убери. Просто не верится, что у твоего папочки есть заряженный пистолет.

— Почти у всех отцов есть. Хочешь покажу, как снимать с предохранителя?

— Нет.

Но Ясмин все равно показала. Обе девочки глядели на оружие с благоговейным страхом. Ясмин протянула пистолет Джил. Та взмахом руки показала, что не желает его брать. Но затем искушение взяло верх — очень уж привлекательными показались форма и цвет. Она взвесила пистолет на ладони, дивясь его весу, прохладности и простоте.

— Хочешь, скажу кое-что? — спросила Ясмин.

— Говори.

— Только обещай, что никому-никому.

— Обещаю. Ни единой живой душе.

— Знаешь, когда я первый раз его нашла, все думала и представляла, как буду убивать мистера Льюистона.

Джил осторожно опустила пистолет в коробку.

— Я почти видела, как это происходит, представляешь? Вхожу в класс. Пистолет лежит в рюкзаке. И я думала, что лучше выждать, пока занятия закончатся, потом застрелить его, чтоб никто не видел, стереть отпечатки пальцев и тихо уйти. Потом думала, что лучше пойти к нему домой, я знаю, где он живет, в Уэст-Оранже, убить его там, и меня точно никто не заподозрит. А иногда казалось, что лучше всего сделать это в классе на глазах у всех, чтоб все ребята видели. Но потом быстро передумала — нет, не годится, все это слишком театрально, и я буду выглядеть каким-то извергом готом.

— Ясмин?

— Да.

— Ты меня пугаешь.

Ясмин улыбнулась:

— Да это просто мысли всякие в голову лезут, сама понимаешь. Дурацкие мысли. Ничего я такого не сделаю.

Девочки умолкли.

— Он все равно заплатит, — нарушила молчание Джил. — Ты ведь понимаешь, да? Я имею в виду мистера Льюистона.

— Понимаю, — кивнула Ясмин.

И тут они услышали, как к дому подъехала машина. Мистер Новак вернулся. Ясмин положила пистолет в коробку, убрала ее в нижний ящик, прикрыла сверху тряпками, как было прежде. Она не спешила, действовала хладнокровно и аккуратно.

Дверь внизу отворилась, мистер Новак окликнул:

— Ясмин? Девочки?

Ясмин задвинула ящик, улыбнулась, направилась к двери.

— Мы уже идем, папочка!


Тиа не спешила паковать вещи.

Поговорив с Майком, она выбежала в вестибюль. Бретт только что проснулся, протирал глаза, волосы взъерошенные и спутанные. Он вызвался довезти ее на машине до Бронкса. Фургончик Бретта был под завязку набит компьютерным оборудованием, в нем воняло марихуаной, но ехал он быстро, до отказа вдавливая педаль в пол. Тиа сидела рядом и названивала по телефону. Разбудила Гая Новака, коротко объяснила, что Майк угодил в больницу — несчастный случай, — и попросила подержать Джил еще несколько часов. Гай выразил ей сочувствие, долго уговаривать его не пришлось.

— Но что мне сказать Джил? — спросил он.

— Просто скажите, что у нас срочные дела. Не хочу, чтобы она волновалась.

— Да, конечно.

— Спасибо, Гай.

Тиа выпрямилась и смотрела на дорогу так, точно это могло сократить путь. Пыталась разобраться в том, что произошло. Майк сказал, что использовал джи-пи-эс-навигатор в мобильнике. Выследил Адама, якобы тот находился в каком-то подозрительном местечке в Бронксе. Он поехал туда, затем ему показалось, что в толпе мелькнул сын Хаффа, бросился за ним, ну и после этого на него напали.

Адама он так и не нашел — возможно, мальчик просто решил сбежать из дома на день-два, как в прошлый раз.

Затем она позвонила Кларку. И с Оливией тоже поговорила. Ребята клялись, что не видели Адама. Она позвонила и Хаффу, домой, но там никто не ответил. Большую часть ночи и даже утра Тиа провела за подготовкой к слушаниям — это отвлекало от тревожных мыслей, по крайней мере до тех пор, пока не позвонил Майк. И все.

Страх и дурные предчувствия полностью овладели ею. Она нервно ерзала на сиденье.

— Вы как, нормально? — спросил Бретт.

— Да, замечательно.

Но ничего замечательного не было. Мысленно она то и дело возвращалась к той ночи, когда пропал, а затем совершил самоубийство Спенсер Хилл. Ей еще тогда звонила Бетси: «Ваш Адам случайно не видел Спенсера?..»

Отчаяние и страх в голосе Бетси. Не тревога, именно отчаяние. Она ужасно тревожилась о сыне и, в конце концов, все ее тревоги оправдались.

Тиа закрыла глаза. Ей вдруг стало трудно дышать. В груди что-то сжалось и не отпускало. Она жадно ловила ртом воздух.

— Хотите, окно открою? — спросил Бретт.

— Ничего, я в порядке.

Она взяла себя в руки и позвонила в больницу. Дозвонилась до лечащего врача, но ничего нового не узнала. Майка избили и ограбили. Насколько она поняла, на мужа напали в темном проулке несколько человек. У него сильное сотрясение мозга, пробыл без сознания несколько часов. Но сейчас очнулся, ему значительно лучше, и вообще все будет хорошо.

Эстер Кримштейн она застала дома. Начальница выразила сдержанные соболезнования по поводу мужа и сына и максимум озабоченности из-за показаний под присягой.

— Твой сын ведь и прежде вроде бы убегал? — спросила Эстер.

— Один раз было.

— Так, наверное, и теперь тот самый случай, тебе не кажется?

— Думаю, все обстоит куда хуже.

— Ты о чем? — спросила Эстер. — Да, кстати, а в котором часу повторятся показания под присягой?

— В три часа дня.

— Попрошу предоставить отсрочку. Если откажут, тебе придется вернуться.

— Шутишь, наверное?

— Судя по тому, что я только что услышала, тебе там просто нечего делать. В конце концов, есть телефон. Всегда можешь позвонить. Я закажу частный борт, чтоб ты могла вылететь из Тетерборо.

— Но речь идет о моей семье.

— Да, верно, и несколько часов все равно ничего не решают. От твоего присутствия никто не станет чувствовать себя лучше. А тем временем, если мы завалим это дело, ни в чем не повинный человек может угодить за решетку на двадцать пять лет.

Тиа так и подмывало сказать, что она увольняется, причем немедленно, но что-то удержало ее. И она сказала:

— Ты все-таки попроси об отсрочке.

— Перезвоню.

Тиа отключилась и стала разглядывать свою руку, точно увидела на коже подозрительную сыпь.

«Неужели все это происходит со мной?»


Войдя в палату Майка, она увидела там Мо. Он бросился ей навстречу, сжимая кулаки, все лицо в слезах.

— С ним полный порядок, — сказал Мо, как только она вошла. — Сейчас спит.

Тиа подошла к кровати, на которой лежал муж, автоматически заметив, что посетителей, кроме нее и Мо, нет. Тиа наклонилась, увидела лицо Майка и словно получила сильнейший удар под дых.

— О Господи…

Мо подошел сзади, положил ей руки на плечи.

— На самом деле все не так плохо, как кажется.

Тиа от души надеялась, что это правда. Она не знала, в каком состоянии застанет мужа, но это?.. Правый глаз опух и плотно закрыт. На одной щеке длинный порез чем-то острым, возможно, бритвой, на другой красуется огромный синяк. Губы разбиты. Одна рука полностью под одеялом, но на предплечье видны два гигантских синяка.

— Что же они с ним сделали? — прошептала она.

— Они, считай, покойники, — тихо сказал Мо. — Ты меня слышала? Я выслежу этих тварей, но бить их не буду. Поубиваю к чертовой матери!

Тиа опустила руку на плечо Майка. Ее муж. Ее прекрасный красивый сильный муж. Она влюбилась в этого мужчину с первого взгляда еще тогда, в Дартмуте. Делила с ним постель, родила от него двоих детей, выбрала его своим спутником на всю жизнь. Не часто задумываешься об этом, но все обстояло именно так. Выбираешь человека, чтобы разделить с ним жизнь — вещь почти пугающая, если вдуматься хорошенько.

Как же она допустила, что жизни их разминулись, пусть даже ненамного? Как позволила рутине взять верх над их отношениями, и это вместо того, чтобы каждую секунду быть вместе, рядом, чтоб жизнь стала еще осмысленнее и счастливее?..

— Я так тебя люблю, — прошептала Тиа.

Вдруг Майк открыл глаза. И она увидела в них страх — самое худшее, что только могло быть. Ведь все то время, что она знала Майка, он никогда не выказывал страха. Она даже ни разу не видела, чтоб он плакал. Нет, наверное, все же плакал изредка, но слез своих не показывал. Он хотел быть надежной опорой, ее «каменной стеной», пусть и звучит старомодно. И она хотела от него того же.

Майк смотрел словно в никуда. Глаза дико расширены, точно видел перед собой напавших на него негодяев.

— Майк, — тихо произнесла Тиа. — Я здесь.

Он посмотрел на нее. Их взгляды встретились, но страх не уходил. Если видеть жену было утешением, он этого не показывал.

— Ты поправишься, и все будет хорошо. — Тиа взяла его за руку.

Он по-прежнему смотрел ей прямо в глаза. И только тут она поняла. Догадалась, что он скажет, прежде чем пошевелит разбитыми губами.

— Что с Адамом? Где он?

## Глава 20


Долли Льюистон увидела, как мимо их дома снова проехала эта машина. Сбавила скорость. Все как в прошлый раз.

— Опять он, — сказала она.

Муж, Джо Льюистон, учитель пятого класса начальной школы, даже не поднял глаз.

— Джо?

— Я слышал, что ты сказала, Долли, — рявкнул он. — Чего ты от меня хочешь, не понимаю?

— Он не имеет права. — Она наблюдала, как машина отъехала и словно растворилась вдали. — Может, вызвать полицию?

— И что мы им скажем?

— Что он преследует нас. Крутится возле дома.

— Он просто едет по дороге мимо. В его действиях нет ничего противозаконного.

— А потом сбрасывает скорость.

— И в этом тоже нет ничего противозаконного.

— И все равно, сообщить надо.

Муж презрительно фыркнул, не отрывая глаз от бумаг.

— Полиция будет в восторге.

— К тому же у нас ребенок.

Она уже давно наблюдала за Элли, трехлетней дочуркой, по компьютеру со специального сайта, который позволяет следить за ребенком через камеру, установленную в детской. Как он ест, строит что-то из кубиков, читает, рисует, поет, словом, делает что угодно — ты в любой момент можешь проверить свое дитя.

Они с Джо работали в начальной школе. Джо преподавал в Маунт-Райкер, в пятом классе. Она учила второклассников в Парамус. Долли Льюистон все время порывалась уйти с работы, но без двух зарплат им не прожить. Муж все еще любил преподавать, а для Долли со временем привлекательность этого занятия стала угасать. Внимательный человек заметил бы, что страсть к преподаванию она утратила, когда родилась Элли, сама же Долли считала, что за этим стоит нечто большее. Тем не менее работать она продолжала, успешно парировала выпады недовольных родителей, но единственное, что ей по-настоящему хотелось делать, — это наблюдать за дочуркой на экране монитора, убеждаться, что малышка в безопасности.

Гай Новак, мужчина, проезжавший в машине мимо их дома, не мог неотрывно наблюдать за своей дочерью, быть уверенным, что она в безопасности. Так что, с одной стороны, Долли знала, кто он такой, почему здесь и даже сочувствовала этому человеку. Но это не означало, что она позволит ему навредить ее семье. Зачастую мир делится просто: «наши и те, кто против нас», и она всегда стояла на страже интересов своей семьи.

Долли покосилась на Джо. Глаза закрыты, голова опущена.

Она приблизилась сзади, положила ему руки на плечи. Он слегка поморщился от этого прикосновения. Неприятие длилось секунду, не больше, но она это почувствовала. Он так напряжен последние несколько недель. Долли не отводила рук, и постепенно он расслабился. Тогда она стала массировать ему плечи. Джо всегда это нравилось. Процедура заняла всего несколько минут, и он смягчился.

— Все хорошо, — шепнула Долли.

— Я просто вышел из себя…

— Понимаю.

— Я дошел до ручки, как всегда, а потом…

— Знаю.

Она знала. Именно поэтому Джо Льюистон такой хороший преподаватель. Он человек страстный. Умеет заставить учеников слушать, шутит с ними, иногда при этом немного выходит за рамки допустимого. Но ребятам это нравится. Шуточки помогали держать их внимание, больше узнавать. Прежде родителей несколько огорчали эти его шалости, но и защитников у него всегда находилось немало. Большинство родителей боролись за то, чтобы их ребенок ходил в класс мистера Льюистона. Им нравилось, что дети охотно, даже с удовольствием ходят в школу, что учитель проявляет истинный энтузиазм, а не просто исполняет свои обязанности скучно и монотонно. Чего нельзя сказать о Долли.

— Знаешь, я действительно очень обидел эту девочку, — вздохнул он.

— Но ты же не нарочно. Все дети и родители по-прежнему тебя любят.

Он промолчал.

— Ничего, она это преодолеет. Все пройдет. Все будет хорошо.

Нижняя губа у него задрожала. Он расклеивался буквально на глазах. И Долли, несмотря на то, что очень любила его и знала, что лучше учителя и мужчины на свете для нее нет и быть не может, всегда при этом понимала: Джо нельзя назвать человеком сильным. А все кругом считали его именно таким.

Родился он в большой семье, был младшим из пятерых детей, но в доме всегда доминировал отец. Он принижал младшего, мягкого и доброго сына, тот же, в стремлении хоть как-то оградиться от давления, старался быть веселым и забавлять. Джо Льюистон был самым замечательным человеком из всех, кого она знала, и при этом таким слабым.

«Ничего, это меня устраивает. Это я должна быть сильной. Моя задача — сохранить мужа и семью», — размышляла Долли.

— Прости, что я на тебя наорал, — сказал Джо.

— Ничего страшного.

— Ты права. Все пройдет.

— Точно. — Она поцеловала его в шею, в уютное такое местечко за мочкой уха. Его любимое. Потом нежно провела кончиком языка по коже, дожидаясь тихого стона. Но таки не дождалась. — Может, стоит отложить проверку домашних заданий на потом, а?.. — тихо прошептала она ему на ухо.

Он отодвинулся от нее, всего на дюйм.

— Нет. Знаешь, мне правда надо закончить это.

Долли выпрямилась, отступила на шаг. Джо Льюистон, спохватившись, что натворил, попытался исправить положение.

— Могу я принять приглашение в другой раз? — спросил он.

Обычно так говорила она, будучи не в настроении. Ведь именно так положено вести себя женам, верно? А он всегда был агрессором — слабости не проявлял. Однако последние несколько месяцев, из-за той оговорки, неудачному во всех смыслах высказыванию, изменился даже в этом плане.

— Конечно, — ответила Долли. И развернулась к выходу.

— Куда идешь? — спросил он.

— Скоро вернусь, — ответила она. — Просто надо съездить в магазин. Потом заберу Элли. А ты заканчивай проверять свои домашние задания.

Долли Льюистон быстро взбежала наверх, включила компьютер, нашла адрес Гая Новака и прочла указания, как туда проехать. Проверила и свою школьную электронную почту — всегда находился чем-то недовольный родитель, — но за последние два дня никаких жалоб не поступало. Ровным счетом ничего.

— Я оставила почтовый ящик открытым! — крикнула она вниз.

— Позже подойду проверю, — ответил Джо.

Долли сделала распечатку маршрута к дому Гая Новака, сложила листок бумаги в несколько раз, сунула в карман. Выходя, подошла и поцеловала мужа в макушку. Он сказал, что любит ее. Она сказала, что тоже его любит.

Потом Долли схватила ключи и поехала к Гаю Новаку.


Тиа видела по выражению их лиц: полиция не принимает всерьез факт исчезновения Адама.

— Вы должны объявить его в срочный розыск, — потребовала она.

Эти двое копов вместе выглядели почти комично. Один — крохотный латинос в униформе, по фамилии Гутиерес. Вторым оказалась высоченная темнокожая женщина, представившаяся детективом Клер Шлиц.

На вопрос ее ответила именно Шлиц:

— Ваш сын не попадает под эту категорию.

— Почему?

— Нет никаких доказательств похищения.

— Но ему всего шестнадцать, и он пропал.

— Да.

— Так какие еще требуются доказательства?

Шлиц пожала плечами.

— Свидетель не помешал бы.

— Не при каждом похищении находится свидетель.

— Верно, мэм. Но вам все равно нужно иметь доказательства того, что его похитили. Или что ему угрожали физической расправой. У вас они есть?

«Грубыми их не назовешь, — подумала Тиа. — Скорее, высокомерными».

Они добросовестно записали всю информацию. Они не отметали тревог родителей, но вовсе не собирались бросить всё и задействовать все имеющиеся силы в поисках подростка. Клер Шлиц прояснила свою позицию путем своих вопросов и ответов, которые давали Майк и Тиа.

«— Вы мониторили компьютер сына?

— Вы активировали джи-пи-эс-навигатор в его мобильном телефоне?

— Вас настолько беспокоило его поведение, что вы отправились искать его в Бронкс?

— Он прежде убегал из дома?»

Вот в таком духе. С одной стороны, Тиа просто не могла винить копов, с другой — для нее не было ничего важнее исчезновения Адама.

Гутиерес уже успел поговорить с Майком. Он тоже вмешался:

— Вы говорили, что видели на улице Дэниела Хаффа, Ди-Джея Хаффа? Что он мог быть с вашим сыном?

— Да.

— Я только что говорил с его отцом. Он полицейский, вы знаете?

— Да.

— И он сказал, что его сын весь вечер находился дома.

Тиа взглянула на Майка. И увидела, как возмущенно сверкнули его глаза. А зрачки сузились, превратились в еле видные черные точки. Такой взгляд ей доводилось видеть и прежде. Она положила руку ему на плечо, но успокоить не смогла.

— Он лжет, — прохрипел Майк.

Коп пожал плечами. Тиа заметила, как потемнело распухшее лицо Майка. Он взглянул на нее, потом — на Мо:

— Мы отсюда уходим. Сейчас же, немедленно.

Врач хотел оставить Майка в больнице еще на день, но тот и слушать не желал. Спорить с мужем Тиа не стала. Она знала: Майк сам справится со своими болячками. Он чертовски крепкий парень. Это третье его сотрясение мозга, два предыдущих он получил на хоккейной площадке. Майк потерял несколько зубов, ему много раз накладывали швы на голову и лицо, нос был сломан дважды, челюсть — один раз. И никогда, ни разу он при этом не пропустил ни одной игры, и даже получив серьезные травмы, всегда доигрывал матч.

Тиа также знала, что спорить с мужем бесполезно, да и не хотелось. Пусть поскорее встанет с постели и займется поисками сына. Она понимала: от безделья ему будет только хуже.

Мо помог Майку сесть. Тиа помогла одеться. На одежде остались пятна крови. Но Майк не обращал на это внимания. Поднялся с кровати.

Они почти уже дошли до двери, как Тиа почувствовала: в кармане завибрировал мобильник. Она взмолилась о том, чтобы это был Адам. Но нет.

Эстер Кримштейн даже не поздоровалась.

— О сыне что-нибудь слышно?

— Ничего. Полиция считает, просто сбежал из дома.

— Но разве это не так?

— Не думаю, — сухо ответила Тиа.

— Бретт сказал, вы за ним шпионили.

«Бретт и его длинный язык, — с раздражением подумала Тиа. — Чудесно, лучше быть не может».

— Я просто проверяла его переговоры в Интернете.

— А я о чем? Это то же самое.

— Адам просто не мог убежать… вот и все.

— Все родители склонны так думать.

— Я знаю своего сына.

— Ну да, все из той же оперы, — заметила Эстер. — Слушай, у нас плохие новости. В отсрочке отказали.

— Эстер…

— Прежде чем скажешь, что не поедешь в Бостон, выслушай меня. Я организовала лимузин, водитель за тобой заедет. Уже должен был заехать, стоит и ждет у больницы.

— Но я не могу…

— Послушай, Тиа. Окажи мне любезность. Водитель отвезет тебя в аэропорт Тетерборо, он, кстати, недалеко от твоего дома. У меня есть частный самолет. У тебя есть мобильник. Если вдруг будут новости о Майке, водитель отвезет тебя куда надо. В самолете тоже телефон имеется. Если услышишь что-то, когда будешь в воздухе, пилот доставит тебя в рекордно короткое время. Может, Адама найдут, ну, я не знаю, допустим, в Филадельфии. И я отдаю свой самолет в полное твое распоряжение.

Майк вопросительно взглянул на Тиа. Та лишь покачала головой и жестом показала: иди, не обращай внимания. Мужчины шагали вперед по больничному коридору.

— Когда прилетишь в Бостон, — продолжила Эстер, — возьмешь показания под присягой. Если что-то произойдет во время слушаний, тут же бросаешь все и летишь домой на моем самолете. От Бостона до Тетерборо сорок минут лёту. И есть шанс, что в этот самый момент твой мальчишка войдет в дом и станет придумывать дурацкие оправдания, потому как всю ночь пьянствовал с дружками. Как бы там ни было, но ты окажешься дома.

Тиа потерла переносицу.

Эстер спросила:

— В моем предложении есть смысл, как думаешь?

— Есть.

— Вот и славно.

— Но я все равно не могу.

— Почему?

— Не смогу сосредоточиться.

— Не пори чушь! Ты знаешь, что мне нужно от этих показаний.

— Ты хочешь, чтобы я с ним пофлиртовала. Муж в больнице…

— Его уже отпустили. Я все знаю, Тиа.

— Прекрасно. На моего мужа напали, сын пропал. Неужели думаешь, я в настроении с кем-то флиртовать?

— В настроении? Да что мне за дело, в каком ты настроении? Ты просто должна сделать это, обязана. На кону свобода человека, Тиа!

— Тебе лучше найти кого-то другого.

Возникшая пауза становилась все тягостнее. Наконец Эстер прервала ее:

— Это твой окончательный ответ? — спросила она.

— Окончательный, — ответила Тиа. — И он будет стоить мне места, да?

— Не сегодня, — после заминки ответила Эстер. — Но очень скоро. Поскольку теперь я знаю, что не могу положиться на тебя.

— Буду из кожи лезть вон, лишь бы вернуть твое доверие.

— Не вернешь. Я редко кому даю второй шанс. И на меня работают много адвокатов, которым он никогда не понадобится. Так что будешь снова перебирать бумажки. Вплоть до увольнения. Скверно. Я видела в тебе потенциал. — Эстер Кримштейн повесила трубку.

Они вышли на улицу. Майк внимательно смотрел на жену.

— Тиа?

— Не хочу об этом говорить.

Мо отвез их домой.

— Что же теперь делать? — спросила Тиа.

Майк проглотил таблетку обезболивающего.

— Наверное, ты должна заехать за Джил.

— Да, конечно. А ты куда собрался?

— Для начала хотел бы поболтать с капитаном Дэниелом Хаффом, — ответил Майк. — Выяснить, почему он соврал.

## Глава 21


— Этот Хафф, он вроде бы коп, верно? — спросил Мо.

— Да.

— Расколоть такого будет непросто.

Они уже припарковались у дома Хаффа, примерно в том же месте, где накануне останавливался Майк. Он не стал прислушиваться к советам Мо. Выскочил из машины, бросился к двери. Мо остался ждать. Майк постучал. Потом позвонил в звонок. Никто не открыл.

Майк обежал дом и постучал в заднюю дверь. И снова безрезультатно. Тогда он приставил ладони к глазам, всмотрелся в окошко. Никакого движения в доме. Подергал ручку. Дверь заперта.

— Майк?

— Он мне солгал, Мо.

Они вернулись к машине.

— Куда теперь? — спросил Мо.

— Дай я поведу.

— Нет. Куда ехать?

— В полицейский участок. Где работает Хафф.

Ехать было недалеко, чуть меньше километра. Майк думал о том, какой короткий путь от дома до работы и обратно проделывает каждый день Дэниел Хафф. Повезло ему. Майк вспомнил о долгих часах, которые проводил в пробках на мосту по пути в больницу, а затем сам себе удивился. К чему размышлять о таких пустяках? Только теперь он заметил, что дышит с трудом и что Мо тревожно косится на него время от времени.

— Майк?

— Что?

— Там тебе надо вести себя поспокойнее.

Майк нахмурился.

— Да что ты говоришь!

— Говорю. Можешь сколько угодно иронизировать по поводу моих призывов к здравому смыслу, но ведь должен же ты понимать: если я советую сохранять хладнокровие, на то есть веские причины. Нельзя заявиться в участок и требовать встречи с офицером полиции в таком заведенном состоянии.

Майк не ответил. Полицейский участок занимал перестроенное помещение старой библиотеки на холме с чудовищно тесной автостоянкой. Мо долго кружил, выискивая свободное место.

— Ты меня слышал?

— Да, Мо, я тебя слышал.

Перед входом не было ни одного свободного места.

— Заедем с южной стороны.

— Времени нет, — отозвался Майк. — Я пошел. Как-нибудь справлюсь.

— Одного не пущу, — буркнул Мо.

Майк резко развернулся к нему.

— Послушай, Майк, ты выглядишь жутко!

— Хочешь быть моим водителем — ладно. Но ты мне не сиделка, Мо. Так что, давай высаживай. Мне нужно поговорить с Хаффом наедине. Если будешь болтаться рядом, он что-то заподозрит. Один смогу потолковать с ним, как отец с отцом.

Мо свернул к обочине.

— Помни, что только что сказал.

— О чем?

— Как отец с отцом.

— И это значит?..

— А ты сам подумай.

Майк выпрямился во весь рост — острая боль полоснула по ребрам.

«Физическая боль — странная штука», — подумал он.

У него высокий порог болевой переносимости. Он это знал и считал своим преимуществом. Ему даже нравилось выматываться, нравилось, когда после долгой активной работы ноют мышцы. На льду ребята часто использовали болевые приемы, но это только подстегивало Майка. Когда ему сильно доставалось, он заводился еще больше, играл еще отчаяннее и мощнее.

«Наверное, обстановка в участке ленивая и сонная», — подумал Майк. Сам он бывал здесь лишь однажды, когда пришлось оставить свою машину на ночь на улице. Городские власти выпустили распоряжение, запрещающее парковаться на улице после двух часов ночи. Но внутренний двор у дома Майка засыпали новым гравием, так что пришлось идти в полицию за разрешением оставлять машину в течение недели на улице у ворот. Тогда за столом сидел всего один коп, остальные столы у него за спиной пустовали.

Но сегодня в помещении было как минимум пятнадцать стражей порядка, кругом кипела бурная деятельность.

— Чем могу помочь?

Полисмен в форме выглядел слишком молоденьким. Возможно, еще один пример того, какое влияние на нас оказывает телевидение. Но Майк ожидал увидеть в приемной закаленного в боях, прожженного ветерана, как в фильме «Блюз Хилл-стрит», который говорил: «Давайте будем аккуратнее в высказываниях». Этому же парнишке было на вид лет двадцать. Он смотрел на Майка с нескрываемым удивлением, затем указал на синяки на лице.

— Вы по поводу побоев?

— Нет, — ответил Майк.

Остальные копы задвигались еще проворнее. Передавали друг другу бумаги, громко перекликались, прижимали к уху телефонные трубки.

— Я пришел к офицеру Хаффу.

— Вы хотите сказать, к капитану Хаффу?

— Да.

— Нельзя ли узнать, по какому вопросу?

— Просто скажите, его хочет видеть Майк Бай.

— Но сейчас, как видите, все у нас очень заняты и…

— Вижу, — прервал его Майк. — Произошло что-то серьезное?

Молодой коп одарил его взглядом, означающим типа не вашего ума дело. Но Майк успел уловить обрывки разговоров. Речь шла о какой-то машине, припаркованной перед отелем «Рамада».

— Может, посидите здесь? А я попробую разыскать капитана Хаффа.

— Да, конечно.

Майк подошел к скамье, сел. Рядом с ним оказался мужчина в костюме, он заполнял какие-то бумаги. Один из копов громко сказал:

— Весь штат мы уже проверили. Ни один из сотрудников ее не видел.

Майк снова задумался, о чем речь. На самом деле это мало волновало его.

Хафф солгал.

Майк не сводил глаз с молоденького офицера. Но вот тот повесил трубку, поднял глаза, и Майк понял: новости для него неутешительные.

— Мистер Бай?

— Доктор Бай, — поправил Майк.

Возможно, неуместно, но он знал: порой люди относятся к врачам с большим почтением. Не часто. Но иногда.

— Доктор Бай. К сожалению, утро у нас выдалось сегодня трудное. Люди заняты. Капитан Хафф просил передать, что непременно позвонит вам, как только освободится.

— Так не пойдет, — возразил Майк.

— Простите, не понял?..

Помещение было просторное и довольно открытое. Столы полицейских разделяли только низенькие перегородки — высотой фута три, не больше. Зачем делают такие на всех участках? Кого это остановит? В дальнем конце комнаты Майк видел дверь и надпись на табличке: «Капитан». Он быстро метнулся к ней, не обращая внимания на боль, которую вызвали эти резкие движения. Пробежал мимо последнего в ряду стола дежурного.

— Сэр?..

— Не беспокойтесь, дорогу я знаю.

Отпер задвижку и устремился к кабинету капитана.

— Стойте! Прекратите сейчас же!

Майк не думал, что парнишка станет стрелять в него, продолжал двигаться дальше. И оказался у двери до того, как его успели остановить. Дернул дверную ручку, повернул. Не заперто. Он вошел.

Хафф сидел за столом, разговаривал по телефону.

— Какого черта?..

Юный офицер ворвался следом, пытался преградить путь, но Хафф взмахом руки остановил его.

— Все в порядке.

— Извините, капитан. Он так рванул сюда, что…

— Ничего страшного. Закройте дверь.

Парнишка повиновался с самым несчастным выражением лица. В комнате было одно большое окно. Юнец остановился у него и стал глядеть на улицу. Майк обернулся к Хаффу.

— Ты солгал, — заявил он.

— Я очень занят сейчас, Майк.

— Я видел твоего сына. Перед тем, как на меня напали.

— Ничего ты не видел. Он был дома.

— Вранье.

Хафф так и не поднялся с места. И присесть Майку не предложил. Заложил руки за голову, откинулся на спинку кресла.

— Знаешь, у меня правда нет времени на все это.

— Мой сын был в вашем доме. Потом поехал в Бронкс.

— Откуда ты знаешь, Майк?

— В мобильник моего сына встроена система джи-пи-эс.

Хафф приподнял брови.

— Надо же!..

Должно быть, он уже знал об этом. Нью-йоркские коллеги доложили.

— Так зачем врать, Хафф? Не понимаю!

— И насколько она точная, эта твоя система джи-пи-эс?

— Что?

— Может, он вообще не встречался в тот день с Ди-Джеем. Может, он был в соседском доме. Парнишка по фамилии Любеткин живет в двух домах от нас. Или, может, он был у нас, но до того, как я вернулся домой. Или болтался где-то поблизости, хотел зайти, потом передумал.

— Ты серьезно?

В дверь постучали. Потом заглянул какой-то коп, сообщил:

— Прибыл мистер Кордова.

— Проводи его в комнату «А», — велел Хафф. — Я через секунду подойду.

Коп кивнул, захлопнул дверь. Хафф поднялся из-за стола. Высокий мужчина с гладко зачесанными назад волосами. Обычно вел он себя сдержанно, как и подобает полицейскому, как тогда, накануне ночью, когда они встретились у его дома. Он по-прежнему держал себя в руках, но было заметно, каких усилий это ему стоит. Встретился взглядом с Майком. Майк глаз не отвел.

— Мой сын был дома весь вечер и всю ночь.

— Ложь.

— Мне надо идти. Не желаю больше говорить с тобой об этом.

И он двинулся к двери. Майк преградил ему дорогу:

— Мне нужно поговорить с твоим сыном.

— Отойди, Майк.

— Нет.

— Твое лицо.

— При чем оно тут?

— Похоже, ты уже получил сполна, — сказал Хафф.

— Хочешь добавить?

Хафф промолчал.

— Перестань, Хафф. Мне и без того крепко досталось. Хочешь попробовать снова?

— Снова?

— Может, ты там тоже был. В том проулке.

— Что?!

— Твой сын был. Я точно знаю. Так что давай поступим так. Сойдемся лицом к лицу. Один на один. Никаких парней, наскакивающих сзади, так, чтобы я не видел их лиц. Давай, что же ты? Отложи «пушку», я запру дверь в кабинет. Скажи своим дружкам, пусть оставят нас одних. Там и посмотрим, так ли ты крут, каким кажешься.

Хафф криво улыбнулся.

— Думаешь, это поможет твоему сыну?

И только теперь Майк понял, о чем предупреждал Мо. Они стояли лицом к лицу, сошлись один на один, но ведь Мо советовал совсем другое: поговори с ним как отец с отцом. И дело тут было не в том, как поступить сейчас с Хаффом. Майк пытался спасти своего сына — Хафф делал то же самое. Майку было плевать на Ди-Джея Хаффа. Хаффу было плевать на Адама Байя.

Оба они стремились защитить своих сыновей. Хафф был готов биться за своего отпрыска до конца. Победит он или потерпит поражение, не важно. Ясно одно: Хафф никогда не сдаст своего сына. Так на его месте поступили бы и родители Кларка или Оливии. Это и не учел Майк. Они с Тиа пытались говорить с людьми, готовыми прикрыть собой гранату — лишь бы спасти своего ребенка. Тут надо действовать по-другому. Апеллировать к отцовским чувствам.

— Адам пропал, — сказал Майк.

— Я понял.

— Говорил об этом с нью-йоркской полицией. Но с кем мне говорить здесь? Кто поможет найти сына?


— Передай Кассандре, я по ней скучаю, — прошептал Нэш.

И тут наконец все мучения Ребы Кордова закончились.

Нэш вел фургон по Пятнадцатой автостраде округа Суссекс. Он направлялся к складам.

На территорию въехал задним ходом. Кругом тянулись ангары, похожие на гаражи. Уже стемнело. Кругом ни души, никто его здесь не увидит и не услышит. Он бросил тело в контейнер для мусора, самый дальний, в самом конце складских помещений. Вообще складские помещения подходят для таких дел как нельзя лучше. Он вспомнил, как читал душераздирающую историю о похитителях, которые прятали свою жертву именно на продуктовом складе, в контейнере. И перестарались — жертва случайно погибла от удушья. Но Нэш знал и другие истории, они заставляли удивленно ахать. Ты видишь развешанные кругом плакаты с портретами пропавших — детишек, пьющих молоко из пакета, женщин, которые однажды, ничего не подозревая, вышли из дома и не вернулись, — а потом вдруг узнаешь, что их держали связанными и с кляпами во рту, а они выжили, несмотря ни на что, даже в таких местах.

Нэш знал: копы всегда считают, что преступник действует по определенной модели. Может, отчасти оно и так — ведь преступники в большинстве сущие дебилы.

«Но я совсем другой, — размышлял Нэш. — Я избил Марианну до полной неузнаваемости, а лицо Ребы даже не тронул. Простая логика».

Он понимал, что личность Марианны практически невозможно установить. Но совсем по-другому обстояло с Ребой. К этому времени ее муж наверняка заявил об исчезновении жены. И если найдут свеженький труп, пусть даже весь избитый и окровавленный, полиция вполне может догадаться, что это жалкие останки Ребы Кордова.

Так что модель поведения тут будет другая: сделать все, чтобы тело не нашли.

Вот в чем фишка. Нэш оставил тело Марианны там, где его легко обнаружить. Но Реба должна бесследно исчезнуть. Нэш припарковал ее машину на стоянке перед отелем. Полиция подумает, что она заходила туда на свидание. Сыщики целиком сфокусируются на этой версии, будут работать, землю рыть, проверять, имела ли она любовника и кто он такой. А вдруг повезет, и окажется, что эта куколка действительно ходила на сторону? Копам и в голову не придет, что за этим стоит он. Как бы там ни было, но если тело не найдут, им ничего не останется, кроме как сделать вывод: дамочка сбежала с любовником. И никакой связи между Ребой и Марианной прослеживаться не будет.

Так что пусть побудет здесь. По крайней мере какое-то время.

Пьетре довелось видеть смерть своими глазами. Несколько лет тому назад она была блистательной молодой актрисой в Югославии. Потом начались этнические чистки. Мужа и сына Пьетры убили прямо у нее на глазах — самым жестоким и чудовищным образом. Ей повезло меньше — она выжила. Нэш служил там наемником. Он ее и спас. Вернее, то, что от нее осталось. С тех пор Пьетра «оживала», только когда приходилось действовать — ну, как тогда в баре, с Марианной. Остальное время словно в трансе пребывала. Всему виной сербские солдаты.

— Я обещал Кассандре, — сказал он ей. — Ты понимаешь?

Пьетра отвернулась. Он изучал ее профиль.

— Тебе не нравится, что мы с ней сделали, так, что ли?

Пьетра не ответила. Они засыпали тело Ребы смесью опилок и конского навоза. На какое-то время хватит. Рисковать Нэшу не хотелось, и он решил не красть новые номера для машины. Просто достал из кармана моток черной изоляционной ленты и переделал одну букву на другую. Счел, что и этого достаточно. В дальнем углу склада нашел целый набор других маскировочных средств для фургона. Магнит, рекламирующий краски фирмы «Тремесис». Еще один — с изображением Кембриджского университета. Но затем отказался от них и решил прикрепить к бамперу стикер, купленный им в октябре прошлого года на религиозной конференции «Бог любит нас».

Надпись гласила: «Бог не верит в атеистов».

Нэш улыбнулся. Вполне справедливое, разумное и набожное высказывание. Фокус в том, что ты непременно обращаешь на него внимание. Он прилепил стикер к бамперу с помощью двусторонней липучки — так проще при необходимости отодрать. Люди станут читать надпись на бампере, одни обрадуются, другие оскорбятся. Главное, что ее непременно заметят. А когда замечаешь такие вещи, на номер машины внимания уже не обращаешь.

Они уселись в фургон.

До встречи с Пьетрой Нэш не слишком верил, что глаза — это зеркало души. Но в ее случае… У нее были изумительно красивые глаза, голубые, с золотистыми искорками. Однако ты сразу замечал в них странную пустоту — словно кто-то задул свечи и они уже никогда не загорятся.

— Это следовало сделать, Пьетра. Ты ведь понимаешь.

— А тебе понравилось, — заметила она после паузы.

Тут не поспоришь. Она слишком давно и хорошо знала Нэша, лгать не было смысла.

— И что с того?

Она отвернулась.

— Что с тобой, Пьетра?

— Я помню, что случилось с моей семьей, — прошептала она.

Нэш промолчал.

— Я видела, как страдают мой муж и сын. Это было ужасно! И меня тоже мучили, и они видели это. Последнее, что они видели перед смертью, — это как я страдаю вместе с ними.

— Знаю, — кивнул Нэш. — И после этого ты говоришь, что мне понравилось. Но ведь и тебе тоже, верно?

— Да, — без колебаний ответила она.

Большинство людей сочли бы, что все должно быть наоборот, что жертвы столь чудовищного насилия должны в будущем испытывать отвращение к любому кровопролитию. Но мир устроен сложнее. Насилие порождает насилие, хотя необязательно в столь очевидной форме. Ребенок, которого унижали в детстве, вырастает и начинает унижать и мучить других. Сын, которого избивал отец — и матери от него тоже изрядно доставалось, — почти наверняка будет бить свою жену.

Почему? Почему мы, человеческие существа, не склонны усваивать преподанные нам уроки? Почему нас привлекает и притягивает то, что некогда вызывало только страх и отвращение?

Нэш спас Пьетру, и та жаждала мести. Это все, о чем она могла думать, пока лежала в больнице. Через три недели Пьетру выписали, и они с Нэшем нашли одного из солдат, который замучил ее семью. Им повезло, в ту минуту он был один. Нэш связал его, заткнул кляпом рот, они вывезли его в безлюдное место. А затем Нэш дал Пьетре садовые ножницы и оставил жертву наедине с Пьетрой. Солдат умирал три дня. Уже к концу первого он умолял Пьетру, чтобы та его убила. Но она не стала делать это. Наслаждалась каждым мигом его мучений.

Большинство людей, совершивших акт отмщения, испытывают разочарование. Чувствуют пустоту оттого, что сделали нечто ужасное с другим человеческим существом, пусть даже оно того и заслужило. Кто угодно, только не Пьетра. Этот опыт лишь пробудил в ней жажду. Одна из основных причин, по которой они сейчас вместе.

— Так в чем отличие на этот раз? — спросил он.

Нэш ждал ответа. Она довольно долго молчала, потом заговорила:

— Незнание, — приглушенно отозвалась Пьетра. — Никогда не узнает. Причинить физическую боль… да, это мы умеем, без проблем. — Она обернулась, взглянула на контейнер. — Но заставлять человека всю оставшуюся жизнь задаваться вопросом, что произошло с женщиной, которую он любил… — Она удрученно покачала головой. — Думаю, это намного хуже.

Нэш опустил ей руку на плечо.

— Тут уж ничего не поделаешь. По крайней мере сейчас. Надеюсь, ты понимаешь?

Она кивнула, глядя прямо перед собой.

— Но, может, когда-нибудь?..

— Да, Пьетра. Когда-нибудь. Вот закончим со всем этим и дадим ему знать.

## Глава 22


Гай Новак въехал во двор перед домом и почувствовал, что ладони у него влажные от пота. А костяшки пальцев побелели, так крепко он сжимал руль. Он остановился и сидел в машине, оставив ногу на тормозной педали, чувствуя полное свое бессилие.

Потом взглянул на свое отражение в зеркале заднего вида. Волосы все редели. Он даже стал зачесывать одну прядь набок, к уху. Пока не очень заметно, но ведь каждый дурак догадается, что он катастрофически лысеет, разве нет? Все происходит медленно, незаметно, день за днем, неделя за неделей, а там и обернуться не успеешь, как люди начнут фыркать от смеха у тебя за спиной.

Гай смотрел на мужчину в зеркале, и ему не верилось, что это он. А чем дальше, тем будет хуже. Он это знал. И все же лучше редеющие пряди волос, чем лысая, как шар, голова.

Он снял одну руку с рулевого колеса, поставил рычаг на нейтралку, повернул ключ зажигания. Потом снова взглянул в зеркало заднего вида.

«Жалкое зрелище. Словно и не мужчина вовсе. Объехать еще раз вокруг дома, снова затормозить? Круто! Ты вообще очень крутой парень. Покажи, что у тебя есть характер, Гай. Или просто боишься сделать хоть что-то с этим ничтожеством? Учителишкой, который разрушил жизнь и психику твоего ребенка?..

Что ты за отец? Что за мужчина? Жалкий человечишка».

Нет, конечно, Гай нажаловался директору, лепетал что-то маловразумительное. Директор сочувственно хмыкал и не предпринял ровным счетом ничего. Льюистон продолжал преподавать как ни в чем не бывало. Льюистон возвращался под вечер домой, целовал свою хорошенькую жену, наверняка подбрасывал маленькую свою дочурку в воздух и слушал, как она хохочет от восторга.

Жена Гая, мать Ясмин, ушла от них, когда дочке еще и двух не исполнилось. Большинство людей клеймили его бывшую за то, что бросила семью, но если быть честным до конца, Гай в тот момент, да и прежде, вел себя не по-мужски. И его бывшая спала с кем попало, а под конец ей даже стало безразлично, знает он об этом или нет.

«Она была мне женой. А я не смог удержать ее, проявить силу характера. Ладно, это уже в прошлом. Сейчас речь идет о ребенке.

Ясмин. Моя чудесная дочурка. Главное, что я успел сделать в этой жизни. Стать отцом ребенка. Вырастить и воспитать ее. Заботиться о ней. Разве это не мой главный долг — защищать свое дитя?

Ничего себе, защитил.

И вот теперь мне недостает мужества бороться за нее. Что бы сказал на это отец? Усмехнулся бы и одарил взглядом, от которого я почувствовал бы себя никчемным созданием. Обозвал бы слюнтяем, тряпкой, потому как если бы кто-нибудь сотворил такое с членом его семьи, Джордж Новак просто убил бы обидчика».

И Гаю тоже страшно хотелось сделать это.

Он вышел из машины, двинулся к дому. Он живет здесь уже двенадцать лет. Он помнил, как, держа за руку свою бывшую, впервые подошел к этому дому, помнил, как жена улыбалась ему. Может, уже тогда трахалась у него за спиной с кем попало? Вполне возможно. Несколько лет после ее ухода Гай терзался сомнениями: его ли дочь Ясмин. Он пытался отогнать эти мысли, старался игнорировать сомнения, разъедающие душу, уговаривал себя, что это не важно. И наконец, не вытерпел. Два года назад Гай заказал генетический анализ на установление отцовства. Три недели мучительного ожидания, но оно того стоило.

Ясмин оказалась его ребенком.

Возможно, кому-то это могло показаться диким, но, узнав правду, он стал прекрасным отцом. Делал все, чтобы дочурка была счастлива. Ее интересы всегда ставил на первое место. Он любил Ясмин, заботился о ней и никогда не унижал, как в свое время унижал его отец. А вот защитить не смог.

Он остановился, снова взглянул на свой дом. Если выставить его на продажу, надо сначала освежить, сделать хотя бы побелку. Да и кустарник не мешало бы подстричь.

— Эй!

Незнакомый женский голос. Гай обернулся и сощурился — глаза слепило солнце. И он неприятно удивился, увидев, что из машины выходит жена Льюистона с искаженным от гнева лицом. Она устремилась прямо к нему.

Гай застыл на месте.

— Ты чем занимаешься? — злобно спросила она. — Зачем ездишь мимо моего дома, а?

— У нас свободная страна. — Гай никогда не был мастером словесных баталий.

Долли Льюистон и не думала останавливаться. Подлетела к нему так решительно, что показалось — вот-вот ударит. Он инстинктивно вскинул руки и отступил на шаг. Снова проявил непростительную слабость. Не только боялся заступиться за свою девочку, но и жены ее мучителя испугался.

Она остановилась, указала на него пальцем.

— Держись от моей семьи подальше, ясно тебе?

Секунду-другую он собирался с мыслями.

— А вам известно, что сотворил ваш муж с моей дочерью?

— Это была ошибка.

— Он насмехался над одиннадцатилетней девочкой!

— Я знаю, что он сделал. Глупость. И он очень сожалеет об этом. Ты даже понятия не имеешь, как он переживает.

— Он превратил жизнь моей дочери в ад!

— Так ты решил сделать то же самое с нами?

— Ваш муж должен уволиться, — сказал Гай.

— Из-за одной глупой оговорки?

— Он отнял у нее детство.

— Не преувеличивай.

— Неужели забыли, как бывает в школе? Когда ребенка подкалывают и дразнят каждый день? Моя дочь жила счастливо. Нет, конечно, далеко от идеала. Но она была счастлива. А теперь…

— Послушай, я извиняюсь. Честное слово, мне страшно жаль. И все же держись подальше от нашей семьи.

— Если бы он ударил ее… шлепнул или там стукнул, его ведь уволили бы, верно? Но то, что он сотворил с Ясмин, намного хуже.

Долли Льюистон поморщилась.

— Ты серьезно?

— Ему это с рук не сойдет.

Она приблизилась еще на шаг. Но теперь он не отступил. Их разделяли сантиметров тридцать, не больше. А потом она заговорила шепотом:

— Ты что же, действительно считаешь, что получить прозвище — это худшее, что может случиться с человеком?

Он открыл рот, но не смог издать и звука.

— Вы преследуете мою семью, мистер Новак. Мою семью! Людей, которых я люблю. Да, мой муж совершил ошибку. Он извинился. А вы хотите на нас напасть! Раз так, мы будем защищаться, до конца!

— Если речь идет о судебном разбирательстве…

— О нет, — усмехнулась она. И шепотом добавила: — Не о судах речь.

— Тогда о чем?

Долли Льюистон слегка склонила голову набок.

— На вас когда-нибудь нападали, мистер Новак? В чисто физическом смысле?

— Это угроза?

— Это вопрос. Вы сами только что сказали: мой муж сделал нечто худшее, чем просто ударить или шлепнуть. Позвольте заверить, мистер Новак, это не так. Я знаю кое-каких людей. И сказала им, просто намекнула, что мне угрожают. И они обещали, что могут заявиться к вам как-нибудь ночью, когда все спят. Когда ваша дочь спит.

Во рту у Гая пересохло. Колени чуть не подогнулись, он едва удержался на ногах.

— Это определенно выглядит как угроза, миссис Льюистон.

— Это не угроза. Это факт. Если станете и дальше преследовать нас, мы не будем сидеть сложа руки. Я использую против вас все имеющиеся средства. Ясно?

Он не ответил.

— Так что сделайте сами себе одолжение, мистер Новак. Занимайтесь своей дочуркой, а не моим мужем. Забудьте о том, что произошло.

— Никогда.

— Тогда начнутся ваши страдания.

И не сказав больше ни слова, Долли Льюистон развернулась и пошла к машине. Гай Новак по-прежнему ощущал слабость в коленях. Стоял и смотрел, как она садится в машину и отъезжает. Женщина ни разу не обернулась, но ему казалось, на лице ее играет торжествующая улыбка.

«Крепкий орешек эта дамочка, — подумал Гай. — Но означает ли это, что я должен отступить? Сдаться… Разве не этим я занимался всю свою никчемную жизнь? Может, все мои проблемы именно отсюда? Оттого, что я — человек, через которого ничего не стоит переступить».

Он отворил дверь, вошел в дом.

— Все в порядке?

Бет, его новая подружка. Слишком старается угодить. Все они такие. В этой возрастной группе заметная нехватка мужчин, и все эти дамочки лезут из кожи вон, чтобы угодить, казаться веселыми и беззаботными. Но что-то не очень у них получается. За каждым жестом сквозит отчаяние. И страх. Пытаются замаскировать его, но запах все равно выдает.

Гай очень хотел этого не замечать. Хотел, чтобы и женщины не замечали, относились бы к нему… спокойнее, что ли. Но не получалось. И равенства в отношениях не было и быть не могло. Женщине всегда нужно нечто большее. Они так стараются не давить, что давление это можно заметить невооруженным глазом.

Женщина всегда нацелена свить гнездо. Хочет стать ближе. А он этого не хочет. Но они все равно остаются, прицепятся, как банный лист, и не отлипают. Пока он их не бросит.

— Все замечательно, — ответил Гай. — Прости, что задержался.

— Ничего страшного.

— Как девочки? В порядке?

— Да. Приезжала мама Джил, забрала ее. Ясмин наверху, у себя.

— Хорошо.

— Ты проголодался, Гай? Хочешь приготовлю что-нибудь поесть?

— Ну, если только за компанию с тобой.

Бет расцвела в улыбке, и Гай почему-то почувствовал себя виноватым. Женщины, с которыми он встречался, всегда заставляли его чувствовать себя ничтожеством и одновременно ощущать свое превосходство над ними. И вновь его охватило отвращение к себе.

Она подошла, поцеловала в щеку.

— Ты пока отдыхай, а я начну готовить обед.

— Замечательно. Кстати, мне надо проверить почту. Я быстро.

Гай влез в компьютер и нашел там только одно сообщение. Оно поступило от анонимного источника. При виде этого короткого послания Гай похолодел.

Пожалуйста, прислушайся. Советую лучше припрятать свою «пушку».

Тиа уже почти жалела, что отказалась от предложения Эстер Кримштейн. Она сидела дома и чувствовала себя самой никчемной и бесполезной на свете. Звонила друзьям Адама, но никто ничего не знал. Страх прочно угнездился в ее сердце. Джил, всегда такая чуткая к настроению родителей, поняла: происходит что-то серьезное.

— Где Адам, мамочка?

— Пока не знаем, милая.

— Я звонила ему на мобильный, — жаловалась Джил. — Он не отвечает.

— Знаю. Мы все его ищем.

Она всмотрелась в личико дочери. Совсем уже взрослая, не по годам. Второй ребенок разительно отличается от первого. Над первенцем трясешься, хочешь защитить от всего и всех. Следишь за каждым его шагом. Думаешь, будто каждый его вдох — промысел Создателя. Земля, луна, звезды и солнце — все вращается вокруг твоего первенца.

Тиа размышляла о тайнах, о своих скрытых страхах, о том, как найти сына. Возможно, время все расставит по своим местам, и будет ясно: имела она право следить за Адамом или заблуждалась.

У каждого свои проблемы, это известно. Тиа была помешана на безопасности. С почти религиозным рвением следила за тем, чтобы дети надевали шлемы, занимаясь любыми видами спорта, а также, в случае необходимости, и защитные очки. Провожая в школу, стояла у автобуса до тех пор, пока не убеждалась, что дети благополучно вошли и сели. Даже теперь, когда Адам явно перерос такую заботу. Она просто пряталась и наблюдала исподтишка. Тревожилась, когда им предстояло пересечь улицу с оживленным движением, если они ехали в центр города на велосипедах. С особым, даже болезненным вниманием прислушивалась к рассказам о трагических происшествиях с детьми — о каждой автомобильной аварии, случае утопления, катастрофе самолета, изнасиловании и прочее. Слушала, потом приходила домой, просматривала все эти новости онлайн, читала каждую газетную статью о том или ином происшествии.

Майк, видя это, вздыхал, старался успокоить, приводил утешительную статистику, рассказывал о чудесных случаях спасения, но все бесполезно. Статистика статистикой, а несчастные случаи все же происходят.

И вот теперь беда пришла к ним в дом. Может, она сама навлекла ее? Или же была права во всех своих опасениях?

Снова завибрировал телефон, и Тиа торопливо ответила, в надежде, что это наконец Адам. Но нет. Номер не определился.

— Алло?

— Миссис Бай? Это детектив Шлиц.

Та высокая женщина-коп из больницы. Тиа снова обуял ужас. Уже, кажется, ты не можешь испытывать боли, и тут настигает новая волна, и ты холодеешь от страха.

— Да?

— Нашли мобильный телефон вашего сына. В мусорном контейнере, неподалеку от того места, где напали на вашего мужа.

— Значит, он все-таки был там?

— Да, по всей очевидности.

— Но ведь кто-то мог украсть у него телефон.

— Это другой вопрос. Мы считаем самой правдоподобной такую версию. Телефон выбросили — ваш сын или кто-то другой — по той причине, что заметили вашего мужа, поняли, как он его выследил.

— Но ведь точно вы этого не знаете.

— Нет, миссис Бай, не знаю.

— Стало быть, находка заставляет вас отнестись к делу более серьезно?

— Мы к каждому делу относимся со всей серьезностью, — ответила Шлиц.

— Вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю. Послушайте, мы называем эту улицу переулком Вампиров, потому что днем туда никто не заходит. Ни единая живая душа. Так что сегодня же вечером, когда откроются бары и клубы, мы снова пойдем туда, будем всех опрашивать.

До наступления темноты еще несколько часов.

— Если что-то всплывет, тут же дам вам знать.

— Спасибо.

Тиа отложила телефон и увидела, что во двор к ним въезжает машина. Она бросилась к окну. Из машины вышла Бетси Хилл, мать Спенсера. Вышла и направилась к двери.


Айлин Гольдфарб проснулась рано утром, прошла на кухню, включила кофеварку. Потом надела халат и тапочки и зашлепала на улицу достать из почтового ящика газету. Ее муж, Гершель, еще не встал. Сын Хэл заявился вчера поздно ночью, как и положено тинейджеру, ученику выпускного класса. Хэла уже приняли в Принстон, ее альма-матер. Он усердно и много трудился, чтобы попасть туда. И вот теперь расслабляется, и она считала это нормальным.

Утреннее солнце светило в окно, на кухне было тепло и уютно. Айлин уселась в любимое свое кресло, подобрала ноги. Медицинские журналы смотреть не стала, сразу отодвинула в сторону. Их было много. Причем не только по трансплантологии, ее муж считался ведущим кардиологом в Нью-Джерси и практиковал в больнице «Вэлли» в Риджвуде.

Айлин потягивала кофе и читала газету. Размышляла о простых радостях жизни и о том, как редко позволяет их себе. Думала о Гершеле, который спал наверху.

«Как он был хорош собой, когда мы познакомились в медицинском колледже!»

Она вспоминала, как вместе преодолевали трудности и невзгоды, житейские и профессиональные — сначала в колледже, затем уже интернами, как обзаводились собственным домом и единомышленниками. Она размышляла о своих чувствах к мужу, о том, как с годами они потеряли остроту, превратились во что-то привычное и комфортное, о том, как недавно Гершель усадил ее в кресло и предложил разъехаться, теперь, когда Хэл был готов вылететь из гнезда.

— Что у нас осталось? — Он развел руками. — Если думать о нас, как о паре, что у нас осталось, Айлин?

И вот теперь, сидя в кухне, она будто слышала эхо его слов.

Вместе прожито двадцать четыре года. Айлин трудилась не покладая рук, целиком отдавала себя работе. И добилась своего — сделала невероятную карьеру. У нее была интересная работа, прекрасная семья, большой красивый дом. Ее уважали друзья, коллеги и пациенты. И вот теперь вдруг муж спрашивает: что у них осталось. Действительно, что? Их личные отношения скатывались вниз по наклонной плоскости так медленно, что она этого просто не замечала. Или не хотела замечать. Или же хотела чего-то большего. Как знать?

Она взглянула на лестницу. Что, если подняться наверх, заползти в постель к Гершелю и заниматься с ним любовью долго, несколько часов, как бывало прежде, много лет тому назад? Тогда бы все его сомнения на тему «что осталось» тут же вылетели бы из головы. Но она почему-то не могла заставить себя подняться и сделать это. Просто не могла и все. Вытерла глаза, вновь принялась за кофе и газету.

— Привет, мам.

Хэл открыл холодильник, достал апельсиновый сок и начал пить прямо из картонной упаковки. Было время, когда она непременно сделала бы ему замечание — долго пыталась отучить, — но Хэл единственный человек в доме, кто пьет апельсиновый сок из пакета, и тратить время и нервы на подобную ерунду не имело смысла. Скоро он уедет учиться в колледж. Быть вместе осталось недолго.

— Привет, милый. Поздно пришел?

Он отпил еще несколько глотков, пожал плечами. На нем были шорты и серая майка. Под мышкой зажат баскетбольный мяч.

— Собрался в школьный спортзал? — спросила она.

— Нет, в «Харитейдж». — Он отпил еще глоток. — Ты в порядке?

— Я? Да, конечно. Почему нет?

— Что-то глаза у тебя красные.

— Все хорошо.

— А я видел, как приходили эти типы.

Под типами подразумевались агенты ФБР. Они приходили и задавали вопросы о ее работе, о Майке, о всякой ерунде, которая, на ее взгляд, просто не имела смысла. При других обстоятельствах она непременно рассказала бы об этом визите Гершелю, но не стала, поскольку тот, видимо, твердо вознамерился прожить остаток жизни без нее.

— Я думала, ты уехал.

— Остановился забрать Рикки и проехал назад по улице. Они были похожи на копов.

Айлин Гольдфарб промолчала.

— Так это копы были?

— Не важно. Так, ерунда, не стоит беспокоиться.

Он подбросил мяч, поймал и пошел к двери.

Минут через двадцать зазвонил телефон. Айлин взглянула на часы. Восемь утра. В такой ранний час могли звонить только со службы, хотя сегодня она выходная. Впрочем, оператор мог допустить ошибку и передать сообщение, предназначенное другому врачу.

Она взглянула на экран. На нем высветилось: «ЛОРИМАН». Айлин сняла трубку.

— Это Сьюзен Лориман.

— Да, доброе утро.

— Не хотела говорить с Майком о… — Сьюзен ненадолго умолкла, точно силилась подобрать нужное слово. — Об этой ситуации. Ну, о том, чтобы найти Лукасу донора.

— Понимаю, — сказала Айлин. — У меня приемные часы во вторник, так что если хотите…

— А мы не могли бы встретиться сегодня?

Айлин уже собралась отказаться. Последнее, чего ей хотелось, так это защищать или помогать женщине, которая влипла в сомнительную историю. Но дело не в Сьюзен Лориман, тут же напомнила она себе. Речь идет о ее сыне и пациенте Айлин, Лукасе.

— Что ж, давайте встретимся.

## Глава 23


Тиа распахнула дверь прежде, чем Бетси Хилл успела постучать. И без всяких преамбул спросила:

— Вам известно, где Адам?

Вопрос явно смутил Бетси. Глаза ее расширились, она застыла на пороге. Потом увидела лицо Тиа и покачала головой.

— Нет. Понятия не имею.

— Тогда зачем вы здесь?

Бетси Хилл покачала головой.

— Адам пропал, да?

— Да.

Бетси побледнела как мел. Тиа могла лишь догадываться, какие ужасные воспоминания нахлынули на нее. Да разве сама она совсем недавно не отмечала сходство своей ситуации с тем, что произошло со Спенсером?

— Тиа?

— Да.

— Вы проверяли… на крыше школы?

«Там, где нашли Спенсера», — подумала она.

Никаких разговоров и споров. Тиа крикнула Джил, что скоро вернется — девочка взрослеет, ее уже можно хотя бы ненадолго оставлять одну в доме, — и обе женщины опрометью бросились к машине Бетси.

Вела она. Тиа застыла на пассажирском сиденье. Они проехали два квартала, и Бетси сказала:

— Вчера я говорила с Адамом.

Тиа слышала ее слова, просто они не сразу дошли до нее.

— Что?

— Вам известно, что друзья устроили в Интернете нечто вроде мемориала Спенсера?

Глаза Тиа застилал туман, она пыталась сосредоточиться. Мемориальный сайт в Интернете. Да, она слышала об этом несколько месяцев назад.

— Да.

— И там был новый снимок.

— Не поняла?

— Кто-то сфотографировал Спенсера незадолго до смерти.

— Но мне казалось, он был один… когда умирал, — заметила Тиа.

— Я тоже так думала.

— И все же не понимаю…

— Мне кажется, — осторожно начала Бетси Хилл, — Адам был со Спенсером в ту ночь.

Тиа резко развернулась к ней. Бетси смотрела на дорогу.

— Так вы вчера об этом с ним говорили?

— Да.

— Где?

— На стоянке возле школы.

Тиа вспомнила обмен сообщениями с СиДжей8115: «Что случилось?» — «Его мать подошла ко мне после занятий».

— Почему же вы сразу не пришли ко мне? — спросила Тиа.

— Не хотела выслушивать ваши объяснения, Тиа, — срывающимся голосом ответила Бетси. — Хотела сначала послушать Адама.

Впереди показалось здание школы, несколько корпусов из светло-красного кирпича. Бетси едва успела затормозить, как Тиа выскочила из машины и бросилась к кирпичному зданию. Тело Спенсера, насколько она помнила, нашли на одной из крыш нижнего уровня — место, куда ученики бегали покурить. У окна там была приступочка. Ребята запрыгивали на нее, а потом перебирались на крышу.

— Погодите! — крикнула Бетси.

Но Тиа уже почти добежала. Суббота, но на стоянке довольно много машин. Сплошь джипы и мини-вэны. По субботам старшеклассники съезжались играть в баскетбол и футбол. А родители наблюдали за этим действом, сжимая в руках фирменные кружки «Старбакс», хватаясь за мобильники, фотографируя своих чад камерами с длиннофокусными объективами, играя со смартфонами. Тиа презирала этих напористых родителей, которые жили и дышали спортивными успехами своих отпрысков, находила их заносчивыми и жалкими одновременно и старалась ни в чем на них не походить. Однако, когда сама наблюдала за игрой сына, испытывала примерно те же чувства, что и эти люди, радовалась его успехам, огорчалась поражениям.

Тиа смахнула слезы и продолжала бежать. Добежала до окна, резко остановилась.

Приступочка исчезла.

— Они сломали ее, после того как нашли Спенсера, — подбежав, пояснила Бетси. — Чтобы ребята больше не лазили на крышу. Прости, совсем забыла сказать.

Тиа подняла на нее глаза.

— Мальчишки всегда найдут новый способ, — возразила она.

— Знаю.

Тиа с Бетси принялись искать новый путь на крышу, но найти не удавалось. Обогнули здание, подошли к центральному входу. Дверь была заперта, но они стучали в нее до тех пор, пока не появился сторож в униформе. На нарукавной повязке было выведено: «Карл».

— Мы закрыты, — пояснил он через стеклянную дверь.

— Нам надо пройти на крышу! — крикнула Тиа.

— На крышу? — Он нахмурился. — Это еще зачем?

— Пожалуйста! — взмолилась Тиа. — Нам обязательно надо туда попасть.

Сторож посмотрел вправо, увидел Бетси Хилл и вздрогнул. Он узнал ее, без сомнений. И, не говоря больше ни слова, достал связку ключей и отпер дверь.

— Сюда, — сказал он.

И они побежали, втроем. Сердце у Тиа колотилось, как бешеное, слезы застилали глаза. Карл отпер еще какую-то дверь и указал в угол. Там стояла лестница, прислоненная к стене. Тиа не колебалась ни секунды. Бросилась к ней и полезла наверх. Бетси Хилл последовала за ней.

Они оказались на крыше, только с другой стороны: Зданию школы было больше сотни лет, одновременно заниматься здесь могли две тысячи учеников. За годы к основному корпусу пристроили еще несколько, и все, разумеется, с крышами. Они находились на крыше корпуса, возведенного лет восемьдесят назад. А Спенсера нашли на крыше более поздней и низкой пристройки, появившейся в середине шестидесятых.

Тиа побежала по нагретому асфальту, Бетси с трудом поспевала за ней. Крыша была неровная. Один раз им даже пришлось спрыгнуть вниз на целый этаж. Обе сделали это без колебаний.

— Там, за углом! — крикнула Бетси.

Они свернули на крышу, что находилась справа, и резко остановились. Никакого тела тут не было.

Да, это главное. Адама здесь не было. Но кто-то другой успел побывать. Кругом валялись разбитые пивные бутылки, сигаретные окурки и подозрительного вида бычки — остатки дури. Как они называют такие окурки? Вроде бы тараканчики? Но не при виде этого замерло сердце у Тиа.

Тут стояли свечи. Дюжины свечей. Большинство догорели, превратились в бесформенные комки воска. Тиа наклонилась, потрогала их. Воск по большей части уже застыл, но один или два огарка были еще мягкими. А значит, свечи зажигали совсем недавно.

Тиа обернулась. Бетси Хилл стояла у нее за спиной. Не двигалась. Не плакала. Просто стояла и смотрела на свечи.

— Бетси?

— Здесь они нашли тело Спенсера, — пробормотала она.

Тиа присела на корточки, посмотрела на свечи, подумала, что они выглядят знакомыми.

— Прямо вот здесь, где свечи. На этом самом месте. Я успела приехать до того, как они увезли тело Спенсера. Настояла. Они хотели забрать его, но я сказала — нет. Хочу прежде видеть его. Хочу видеть, где умер мой мальчик.

Бетси приблизилась на шаг. Тиа не сдвинулась с места.

— Перебралась через приступку, которую потом сломали. Один из офицеров хотел мне помочь. Но я велела оставить меня в покое. Сказала, чтобы все они отошли. Рон подумал, я просто спятила. Пытался отговорить меня. Но я все-таки полезла на крышу. И там лежал Спенсер. Как раз на том месте, где ты сейчас. Лежал на боку, согнув и подобрав ноги, в зародышевой позе. Он и спал всегда в этой позе. В зародышевой. И лет до десяти сосал во сне большой палец. А ты когда-нибудь смотрела, как спят твои дети?

Тиа кивнула.

— Думаю, все родители это делают.

— Как тебе кажется, почему?

— Потому что в этот момент они выглядят такими невинными…

— Наверное. — Бетси улыбнулась. — Но я думаю, мы делаем это еще и потому, что можем спокойно смотреть, любоваться ими и не испытывать при этом неловкости. Ведь если так смотреть на них весь день, все подумают, ты просто спятила. Но когда они спят…

Она умолкла. Начала озираться по сторонам.

— Какая она большая, эта крыша.

Тиа растерялась — уж очень резко Бетси сменила тему.

— Да, наверное, — пробормотала она.

— Крыша, — повторила Бетси. — Она большая. И кругом полно битого стекла.

Посмотрела на Тиа. Та не знала, что ответить. И растерянно кивнула:

— Да.

— Тот, кто зажег эти свечи, — начала Бетси, — точно знал, где именно умер Спенсер. В газетах этого не было. Так откуда тогда они узнали? Если Спенсер в ту ночь был один, как они могли узнать, где именно поставить и зажечь свечи?


Майк постучал в дверь. Стоял на пороге и ждал. Мо остался в машине. Они находились примерно в миле от того места, где вчера на Майка напали. Он хотел вернуться в тот проулок, посмотреть. Может, удастся вспомнить что-то или найти. Пока он не понимал, что именно ищет здесь, какой ключ. Просто надеялся отыскать или понять нечто, что может привести его к сыну.

«Возможно, — думал он, — это мой последний и единственный шанс».

Он уже позвонил Тиа — сказать, что с Хаффом ничего не получилось. Тиа рассказала, как они с Бетси ездили в школу. Бетси до сих пор у них дома.

А потом Тиа сказала:

— Адам стал еще более замкнутым после самоубийства Спенсера.

— Знаю.

— Так что за тем, что случилось той ночью, возможно, стоит нечто большее…

— К примеру?

Она, прежде чем ответить, помолчала.

— Нам с Бетси надо поговорить.

— Будь осторожна, ладно?

— Ты о чем?

Майк промолчал, но оба они знали. Истина состояла в том, что, сколь ни ужасно, отныне их интересы и интересы семьи Хиллов разошлись. Ни одному не хотелось произносить это вслух.

— Давай сперва найдем его, — сказала Тиа.

— Именно это я и пытаюсь сделать. Ты работай в своем направлении, я буду отрабатывать свое.

— Я люблю тебя, Майк.

— Я тоже очень тебя люблю.

Майк постучал еще раз. Никто не открывал. Он уже приподнял руку, постучать в третий раз, как вдруг дверь распахнулась. Мощная фигура Энтони, охранника, загораживала собой весь проем. Он скрестил могучие руки на груди:

— Выглядишь чертовски скверно.

— Спасибо за комплимент.

— Как меня нашел?

— В Интернете. Просмотрел последние фотографии Дартмутской бейсбольной команды. Ты ведь закончил только в прошлом году. Там и адрес твой зарегистрирован, на сайте выпускников.

— Умно, ничего не скажешь, — сдержанно улыбнулся Энтони. — Мы, ребята из Дартмута, вообще очень умные.

— На меня напали. В том проулке.

— Да, знаю. Как думаешь, кто вызвал полицию?

— Ты?

Он пожал плечами.

— Ладно, проехали. Давай прогуляемся.

Энтони затворил за собой дверь. Одет он был в шорты и одну из тех плотно облегающих маек без рукавов, которые могли взбесить не только владельца — уж очень трудно ее стянуть. Впрочем, он справлялся. Однако мужчина в возрасте Майка не мог позволить себе носить нечто подобное.

— Мой летний прикид на выход, — пояснил Энтони. — И для работы в клубе. Лично мне там нравится. Осенью пойду учиться в юридический колледж при Колумбийском университете.

— Моя жена адвокат.

— Да, знаю. А сам ты врач.

— Откуда узнал?

Он усмехнулся.

— Ты не единственный, кто пользуется связями по колледжу.

— Тоже смотрел про меня в Интернете?

— Нет. Позвонил действующему хоккейному тренеру, парню по имени Кен Карл, работал еще линейным тренером защиты в команде регби. Ну, описал тебя, сказал, будто ты играл во Всеамериканской лиге. А он и говорит: «Да это Майк Бай, точно он». Сказал, что ты был одним из лучших хоккеистов колледжа. Твой рекорд по забитым шайбам держится до сих пор.

— Значит, у нас много общего, верно, Энтони?

Гигант не ответил.

Они спустились с крыльца, вышли на улицу. Энтони свернул вправо. К ним с противоположной стороны приблизился мужчина, воскликнул:

— Привет, Энт!

Мужчины обменялись крепким рукопожатием и разошлись.

— Расскажи, что случилось прошлой ночью, — попросил Майк.

— Тебя избивали трое, может, даже четверо ребят. Я услышал шум и крики. Ну, прибежал туда, и они тут же смылись. У одного из парней был нож. Я даже подумал — ты покойник.

— Так это ты их спугнул?

Энтони пожал плечами.

— Спасибо тебе.

Гигант снова пожал плечами.

— Ты их разглядел?

— Лица — нет. Но это были белые ребята. Все в татуировках. Одеты в черное. Тощие, злобные, как бешеные псы. Просто твари, выжившие из ума. Один держался за нос и ругался. — Энтони улыбнулся. — Наверное, ты ему его сломал.

— Ну а потом ты позвонил и вызвал копов?

— Ага. Просто не верится, что ты уже встал с постели. Я-то думал, проваляешься в больнице с неделю, а то и больше.

Они продолжали идти по улице.

— Вчера вечером тот парнишка в университетском пиджаке, — напомнил Майк. — Ты когда-нибудь видел его раньше?

Энтони не ответил.

— Ты ведь и моего сына узнал. На снимке.

Энтони остановился. Достал солнечные очки, надел. Глаз теперь не было видно. Майк ждал.

— Не слишком ли уповаешь на эту общность между нами, а, Майк?

— Но ведь ты сам удивился, что я так быстро встал с постели.

— Да.

— Хочешь знать почему?

Энтони в который раз пожал плечами.

— Да потому, что сын у меня пропал. Звать Адам. Ему всего шестнадцать, и я считаю, ему грозит опасность.

Энтони продолжал шагать дальше.

— Сочувствую, друг.

— Мне нужна информация.

— Я что тебе, ходячий справочник «Желтые страницы»? Я здесь живу, усек? И не хочу говорить о том, что вижу или видел.

— Только не надо впаривать мне всю эту муть насчет уличного кодекса чести.

— А ты не долби мне мозги мутью насчет того, что Дартмутские парни должны держаться вместе.

Майк положил ему руку на плечо.

— Мне нужна твоя помощь.

Энтони сбросил его руку и зашагал еще быстрее. Майк догнал, поравнялся с ним.

— Я от тебя не отстану, Энтони.

— Так и думал, — проворчал тот в ответ. Потом вдруг остановился. — Скажи, тебе там нравилось?

— Где?

— В Дартмуте.

— Да, — ответил Майк. — Очень.

— Мне тоже. Какой-то совсем другой мир. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю.

— Здесь, в этом районе, никто не знает о моей школе.

— Как ты вообще оказался здесь?

Энтони улыбнулся, поправил очки.

— Хочешь знать, как большой черный брат с улицы оказался в лилейно-белом Дартмуте?

— Да, — кивнул Майк. — Именно это я имел в виду.

— Я был прекрасным игроком в американский футбол, можно даже сказать, выдающимся. Меня переманили в дивизион 1А. Мог даже войти в «Большую десятку».

— Но?..

— Но я свой предел знал. Не был достаточно хорош, чтоб стать профессионалом. Так где выход? Ни образования, ничего, даже аттестат несерьезный. Вот и пошел в Дартмут. Прошел там полный круг, играл за команду, получил диплом бакалавра. Ну и теперь всегда могу стать выпускником «Лиги плюща».

— И еще собираешься поступить на юридический.

— Ага.

— Ну а потом? После того, как закончишь?

— Останусь здесь. Я ведь делал все это не для того, чтобы выбраться отсюда. Мне здесь нравится. Просто хочу, чтобы всем жить тут стало лучше.

— То есть хочешь стать опорой местного общества?

— Верно. А вот доносчиком — никогда.

— Ты не можешь закрыть на это глаза, Энтони.

— Да, понимаю.

— В других обстоятельствах я бы с удовольствием продолжил болтать с тобой о нашей альма-матер, — вздохнул Майк.

— Но тебе надо спасать сына.

— Именно.

— Кажется, я видел твоего сына, только раньше. Просто для меня все эти ребята в черных одеждах и с раскрашенными мрачными физиономиями на одно лицо. Выглядят и держатся с таким видом, будто мир дал им все, а потом отверг. Особой симпатии у меня не вызывают. В таких местах они накачиваются дурью, для них это бегство от действительности. Правда, что заставляет этих сопляков бежать, не понимаю. Ведь все у них вроде бы есть — хороший дом, любящие родители.

— Все не так просто, — заметил Майк.

— Догадываюсь.

— Я тоже пришел из ниоткуда. Иногда кажется, это логично. Амбиции естественны, когда у тебя ничего нет. И я понимаю, чего ты хочешь добиться.

Энтони промолчал.

— Мой сын — хороший мальчик. Просто сейчас у него трудное время. Он запутался. И моя задача — защитить его, помочь найти выход.

— Твоя задача. Не моя.

— Ты видел его вчера, Энтони?

— Может, и видел. Но я мало что знаю. Нет, честное слово.

Майк выразительно взглянул на его.

— Есть один клуб, для несовершеннолетних. Вообще-то считается вполне безопасным для ребят местом. Там есть и сторожа, и охранники, и медпункт, и прочая муть. Но все это лишь прикрытие.

— Где это?

— В двух-трех кварталах от моего клуба.

— А когда ты сказал «прикрытие», что имел в виду?

— Да, действительно. Что? Наркотики, выпивка для малолеток, всякое такое. Ходят даже слухи о зомбировании и прочей чепухе. Но лично я не верю. Хотя одно ясно: люди, которые туда не ходят, остаются чистыми.

— В смысле?

— В смысле, что заведение имеет репутацию опасного. Может, какой банде принадлежит, я не знаю. Но их никто не трогает. Вот и все, что знаю.

— Считаешь, мой сын пошел туда?

— Если был в том районе и ему шестнадцать, вполне мог заглянуть. Да, вполне вероятно, он пошел туда.

— Как называется заведение?

— Вроде бы клуб «Ягуар». Адрес у меня есть.

И он дал Майку листочек с адресом. Майк протянул ему свою визитку:

— Здесь все номера моих телефонов.

— Угу.

— Если увидишь моего сына…

— Я не нянька, Майк. За младенцами не надзираю.

— Понятно. Но мой сын не младенец.


Тиа держала в руках фотографию Спенсера Хилла.

— Не понимаю, почему ты так уверена, что там был Адам.

— Я не уверена, — ответила Бетси Хилл. — Но я с ним встречалась.

— Должно быть, он просто испугался, когда увидел снимок умершего друга.

— Возможно, — отозвалась Бетси, хотя по тону было ясно: «ничего подобного».

— И ты уверена, что снимок сделан в ту ночь, когда он погиб?

— Да.

Тиа кивнула. Женщины помолчали.

Они сидели в доме у Тиа и Майка. Джил наверху смотрела телевизор. Оттуда доносились звуки «Ханы Монтаны». Тиа опустилась в кресло. Бетси последовала ее примеру.

— Как думаешь, Бетси, что все это означает?

— Все они твердят, что не видели Спенсера той ночью. Якобы он был один.

— Так ты считаешь, с ним кто-то был?

— Да.

Тиа решила слегка надавить на нее.

— Ну, хорошо, допустим. Даже если он был не один, что это означает?

Бетси призадумалась.

— Не знаю.

— Но ведь ты получила предсмертную записку, верно?

— По электронной почте. Кто угодно мог отправить.

Тиа попробовала взглянуть на ситуацию под другим углом. Между ней и Бетси возникли серьезные разногласия. Если то, что Бетси говорит о фотографии, правда, значит, Адам лгал. Если Адам лгал, что могло случиться той ночью на крыше?

Тиа решила не рассказывать об обмене посланиями между сыном и СиДжеем8115, где речь шла о матери, решившей поговорить с Адамом. Пока не стоит. Возможно, потом, когда она будет больше знать.

— Я проворонила кое-какие признаки, — пробормотала Бетси.

— Какие?

Бетси Хилл закрыла глаза.

— Бетси?..

— Однажды я за ним шпионила. Ну, не то чтобы шпионила, но… Спенсер сидел за компьютером, а потом вышел из комнаты, ну и я тихонько зашла. Увидеть, что он там смотрит. Понимаешь? Я не должна была! Это неправильно — влезать в его личную жизнь.

Тиа промолчала.

— Но тем не менее я щелкнула мышкой и открыла сайт, понимаешь?

Тиа кивнула.

— И… и оказалось, он заходил на сайт самоубийц. Разные там истории о подростках, которые кончают с собой. Вот так. Нет, долго я не смотрела. И ничего не предприняла. Даже не сказала ему ничего. Была просто в шоке.

Тиа рассматривала снимок Спенсера. Пыталась угадать в выражении его лица признаки того, что мальчик готов умереть через несколько часов. И ничего такого не находила.

— Ты показывала фотографию Рону? — спросила она.

— Да.

— И что он сказал?

— Сказал, что не видит разницы. «Наш сын совершил самоубийство, Бетси, — сказал он, — так что ты пытаешься выяснить, не понимаю». Сказал, что я занимаюсь этим, чтобы отгородиться от всего.

— А это правда?

— Отгородиться, — повторила Бетси, точно выплевывая это слово, точно оно было слишком противным на вкус. — Что это вообще означает? Что где-то впереди дверь, я прохожу в нее, а потом закрываю за собой, и Спенсер остается по ту сторону? Но я этого не хочу, Тиа! Можно ли представить нечто более отвратительное?

Обе снова умолкли. Тишину нарушал лишь раздражающий хохот из комнаты Джил наверху.

— Полиция считает, твой сын сбежал, — сказала Бетси. — А про моего говорят, что он покончил с собой.

Тиа кивнула.

— Но что, если они ошибаются? Ошибаются и в том и другом случае?

## Глава 24


Нэш сидел в фургоне и рассчитывал свой следующий ход.

Воспитание он получил вполне нормальное. Нэш знал, что психиатры непременно оспорили бы это утверждение, принялись бы выискивать в его прошлом сексуальные домогательства и унижения, которым он подвергался, признаки религиозного консерватизма. И он знал: ничего подобного им не найти. У него были братья и сестры, хорошие добрые родители. Быть может, даже слишком добрые. Они всегда покрывали все его выходки, стояли друг за друга горой. Словом, поступали ошибочно и недальновидно, но поняли это слишком поздно.

Нэш, смекалистый и умный, рано понял, что он, как говорят, «сдвинутый». Есть укоренившееся убеждение, будто психически неуравновешенные люди не понимают, что больны, нестабильны. На самом деле это далеко не так. Обычно человек понимает и замечает собственное безумие. И Нэш знал, что все эти «проводочки» у него в голове подсоединены неправильно, или где-то просто замкнуло, и в системе произошел сбой. Он понимал, что отличается от окружающих, что ненормален. И от этого вовсе не чувствовал себя хуже или лучше других. Понимал, что порой мысль его заходит в самые страшные и темные уголки, но ему это даже нравилось. Он ощущал окружающий мир иначе, чем остальные, не сострадал чужой боли, как другие, которые, по его убеждению, просто притворялись.

Вот оно, ключевое слово — притворство.

Пьетра сидела рядом.

— Почему некоторые люди считают, что они какие-то особенные? — спросил ее он.

Она не ответила.

— Забудем о том факте, что эта планета — вернее, наша солнечная система — так мала и незначительна во вселенском масштабе, что даже трудно представить. И все же давай попробуем. Вообрази, что ты находишься на огромном пляже. И поднимаешь одну крохотную песчинку. Всего одну. Потом поднимаешь глаза и видишь, как огромен этот пляж, простирается насколько хватает глаз. Не кажется ли тебе, что вся наша солнечная система так же мала, как эта песчинка в сравнении с вселенной?

— Не знаю.

— Если бы ответила «да», все равно ошиблась бы. Она куда меньше. Ну, попробуй представь: вот ты все еще держишь эту крохотную песчинку. И что это не один какой-то пляж, на котором ты стоишь, но все пляжи по всей планете. Все, что тянутся вдоль побережья Калифорнии, по восточному побережью от штата Мэн до Флориды, по всем побережьям Индийского океана и Африки. Представь этот песок, все эти горы песка, все эти пляжи по всему миру, а потом взгляни на песчинку, которую все еще держишь на ладони, и все равно, все равно вся наша солнечная система — забудь о планете — гораздо меньше в сравнении с остальной вселенной. Теперь можешь понять, насколько мы малы и ничтожны?

И снова Пьетра промолчала.

— Ладно, забудем на время, — продолжил Нэш, — потому как человек ничтожен даже здесь, на этой самой планете. Давай сведем все аргументы к планете Земля, хотя бы на секунду, ладно?

Она кивнула.

— Ты понимаешь, что динозавры бродили по земле куда дольше, чем человек?

— Да.

— Но это еще не все. Есть одно веское доказательство того, что в человеке нет ничего особенного. Взять хотя бы тот факт, что даже на столь ничтожно малой планете мы вовсе не были царями природы большую часть времени. Сделаем еще один шаг. Осознаешь ли ты, насколько дольше правили на земле динозавры, а не люди? В два раза? Пять раз? Десять раз?

Она взглянула на него.

— Не знаю.

— В сорок четыре тысячи раз дольше. — Теперь он энергично жестикулировал, увлеченный ходом своей мысли. — Ты только вдумайся! В сорок четыре тысячи раз дольше. То есть на один наш день приходится сто двадцать лет, даже больше. Как думаешь, выжили бы мы, если нам была дана возможность просуществовать в сорок четыре раза дольше?

— Нет, — ответила Пьетра.

Нэш откинулся на спинку кресла.

— Мы ничто. Человек. Он просто ничто. А мы вообразили, что какие-то особенные. Думаем, будто что-то значим. Придумали, что Бог считает нас своими любимчиками. Просто смех!

В колледже Нэш изучал труды Джона Локка.36 Главный его постулат заключался в том, что лучшее правление — это почти полное отсутствие правления. Проще говоря, оно должно быть ближе к природе, к тому, что намеревался создать Бог. Но в этом состоянии все мы животные. Глупо думать, что мы представляем собой нечто большее. Глупо верить, что человек — венец творения, а любовь и дружба — нечто большее, чем плод бредовых измышлений интеллектуалов, людей, которые видят всю эту тщету и пустоту и изобретают разные хитроумные способы утешить нас, отвлечь от горьких мыслей.

Был ли Нэш достаточно разумен, чтоб видеть всю эту беспросветность, или же большинство людей склонны к самообману? И все же… И все же на протяжении многих лет Нэш мечтал стать нормальным.

Он видел людей беззаботных и жаждал стать таким же. Он понимал, что интеллект его выше среднего. Он был настоящим студентом отличником, почти всегда получал высшие баллы. Его приняли в колледж Уильямса, где он изучал философию с единственной целью — избавиться от своего безумия. Но не получалось.

Так почему бы не дать этому безумию расцвести пышным цветом?

Руководствуясь неким примитивным инстинктом, он всегда защищал своих родителей, братьев и сестер, но остальное человечество было ему безразлично. Он считал его фоном, декорацией, ничего больше. Истина — Нэш рано понял, в чем она для него состоит, — крылась в том, что он получал невероятное наслаждение, причиняя боль и страдания другим людям. Всегда. Он не понимал почему. Некоторые люди получают наслаждение от дуновения свежего ветерка, теплых дружеских объятий или победы в баскетбольном матче. Нэш получал его, избавляя планету от еще одного обитателя. И не то чтобы стремился к этому, но так уж получалось. Иногда он мог побороть этот позыв, а чаще — нет.

А потом он встретил Кассандру.

Это походило на научный эксперимент. Берешь прозрачную бесцветную жидкость, добавляешь в нее капельку вещества — катализатор, — и все меняется. Цвет меняется, свойства, текстура — словом, все-все. Как ни странно, Кассандра послужила таким катализатором.

Он увидел ее, она его тронула и полностью изменила.

Нэш вдруг обрел все. Обрел любовь. Обрел надежды и мечты, а также желание проснуться однажды утром и провести всю оставшуюся жизнь с другим человеком. Они встретились в Уильямсе, в последний год обучения. Кассандра была красива, но не только: кроме красоты здесь было нечто большее. Все парни колледжа были в нее влюблены, хотя она не принадлежала к расхожему типу сексуальной красотки, что обычно привлекает молодых людей. Робкая походка и всезнающая улыбка на устах. Кассандра относилась к тому разряду девушек, которых хочется привести домой и познакомить с родителями. При виде ее сразу хотелось купить дом, жить в нем, подстригать газон на лужайке, жарить барбекю по праздникам и вытирать ей пот со лба, пока она рожает от тебя ребенка. Ее внешность очаровывает, но еще больше чарует внутренняя красота этой девушки. Она особенная, никому и никогда не может причинить вреда, и ты сразу понимаешь это.

Часть этих качеств он увидел в Ребе Кордова, совсем чуть-чуть, а потому ему вдруг стало больно, когда он ее убивал. Не слишком сильно, но все же больно. Он подумал о ее муже, о том, через что ему придется пройти. А потом вдруг решил, что муж не сильно будет убиваться. Нэш в таких вещах разбирался.

Кассандра…

У нее было пятеро братьев, и все они ее обожали, родители тоже. А когда она проходила мимо и улыбалась, пусть даже и незнакомцу, каждый чувствовал, как стрела вонзается в сердце. Дома все называли ее Касси. Нэшу это не нравилось. Для него она всегда была Кассандрой, и он любил ее, и в день свадьбы вдруг впервые ощутил, как на него нисходит благословение Господне.

Они часто ездили в Уильямс навещать родителей и друзей, а жили в Норт-Адамсе в гостинице «Порчес». Он так и видел ее там, в этом доме из серых камней. Видел, как голова ее покоится у него на животе, а глаза устремлены в потолок, как он поглаживает ее волосы, и они разговаривают обо всем и ни о чем. Такой, оглядываясь назад, он всегда представлял ее — до того, как она заболела, и врачи сказали, что это рак, и искромсали его красавицу Кассандру. А потом она умерла, как умирает любой другой ничего не значащий организм на этой мелкой, как песчинка, планете, затерянной во вселенной.

Да, его Кассандра умерла, и, осознав, что это всерьез, а не чья-то злая шутка, Нэш перестал противиться своему безумию. Больше не было нужды. И безумие поперло, хлынуло из него с новой неукротимой силой. Он позволил джинну вырваться из бутылки, и загнать его назад было уже невозможно.

Семья Кассандры пыталась его утешить. Они были верующие и объясняли, что Господь благословил его, дав в награду Кассандру, что теперь она будет ждать его в неком прекрасном месте, чтоб души их слились и остались неразлучны уже навеки.

«Это нужно им, а не мне», — догадался Нэш.

Семья уже успела пережить одну трагедию — старший брат Кассандры Кертис погиб три года назад в перестрелке (ограбление пошло как-то не так). Но по крайней мере в этом случае умершего никак нельзя было назвать праведником. Кассандра страшно сокрушалась, узнав о гибели брата, сутками лила слезы. Нэш из кожи лез вон, пытаясь хоть как-то ее утешить. Не получалось. Зато получилось у тех, кто называл себя «верующими», — они придали некое рациональное зерно смерти Кертиса. Вера позволила им объяснить Кассандре, что это есть часть некоего высшего замысла.

Но разве можно этим же объяснить потерю столь любящего и доброго существа, как Кассандра? Никак нельзя.

Ее родители много говорили об этом и позже, но сами по-настоящему не верили в свои слова. Да и никто не верил. К чему оплакивать умершего, если веришь, что он проведет вечность в блаженстве? К чему скорбеть о потере кого-то, если он попадает в лучшее место? И разве это не эгоистичный поступок — стараться как можно дольше удерживать любимого при себе, не пускать в рай? И если ты действительно веришь, что проведешь вечность в раю с любимым, чего тебе бояться? Что есть земная жизнь в сравнении с вечностью? Один лишь вздох.

Нэш знал: ты плачешь и скорбишь потому, что в глубине души понимаешь — все это чушь собачья. И Кассандра со своим братом Кертисом вовсе не купаются в лучах белого света и блаженства. То, что осталось от Кассандры, обожаемой и любимой, что не сожрали онкология и химиотерапия, гниет сейчас в земле.

На похоронах ее семья говорила о будущем, разных планах и прочей ерунде. Мол, такова уж судьба была у его любимой — прожить короткую жизнь, радовать окружающих одним своим видом, вознести его на вершины блаженства, чтоб потом он с треском рухнул вниз. Это и его судьба тоже. Нэш часто думал об этом. Даже когда был с ней рядом, наступали моменты, когда сдерживать истинную свою, данную от Бога сущность становилось трудно. Смог бы он и дальше держаться? Может, в один несчастный день не выдержал бы, завелся, вернулся во тьму и вызвал жуткие разрушения, даже если бы Кассандра находилась рядом?

Как знать. Но то была его судьба.

— Она никогда ничего не сказала бы, — заговорила вдруг Пьетра.

Нэш понял: она говорит о Ребе.

— Мы не можем знать.

Пьетра отвернулась, смотрела в окно.

— Рано или поздно полиция установит личность Марианны, — сказал он. — Или же кто-то спохватится, что она пропала. И копы займутся этим делом всерьез. Переговорят со всеми ее друзьями. Реба наверняка раскололась бы, точно тебе говорю.

— Ты пожертвовал жизнями многих.

— Пока только двумя.

— И выжившие. Отныне их жизнь изменится.

— Да.

— Зачем?

— Ты знаешь зачем.

— По-прежнему считаешь, что начала все Марианна?

— Начала — не то слово. Она изменила динамику, ход событий.

— И поэтому должна была умереть?

— Она приняла решение, которое изменило и потенциально могло разрушить жизнь многих людей.

— И поэтому должна была умереть? — повторила Пьетра.

— Все наши решения имеют последствия. Каждый день мы играем в Бога. Когда женщина покупает новую пару дорогих туфель… Она могла бы потратить эти деньги на еду для умирающего с голоду. Но туфли ей дороже человеческой жизни. Все мы убиваем, желая сделать нашу жизнь комфортнее. Мы не привыкли рассматривать человеческие ценности в таком аспекте. Но приходится.

Спорить она не стала.

— Что происходит, Пьетра?

— Ничего. Забудь.

— Я обещал Кассандре.

— Да. Ты говорил.

— Нам надо сдержать обещание.

— Думаешь, получится?

— Уверен.

— Так сколько еще людей надо убить?

Вопрос озадачил его.

— А тебе не все равно? С тебя уже хватит, так, что ли?

— Я спрашиваю об этом сейчас. Сегодня. Сколько еще людей мы должны убить?

Нэш призадумался. Теперь он понимал, что, возможно, в самом начале Марианна говорила правду. Если так, ему необходимо вернуться к началу, вычислить, кто бы это мог быть, уничтожить проблему в зародыше.

— Если повезет, — ответил он, — только одного человека.


— Вау!.. — протянула Лорен Мьюз. — Ну и женщина, занудней не придумаешь!

Кларенс улыбнулся. Они разбирались с кредитной картой Ребы Кордова. Никаких сюрпризов. Она покупала бакалейные товары, школьные принадлежности, детскую одежду. Купила в «Сиарс» холодильник, затем вернула его. Купила микроволновку в «Пи-эс Ричард». Расплачивалась той же кредиткой в китайском ресторане «Баумгартс», где вечерами по вторникам брала еду навынос.

И послания, поступившие ей по электронной почте, были столь же скучными. Она напоминала другим родителям о дате взносов. Контактировала с тренером дочери по фигурному катанию и тренером сына по футболу. Поддерживала связь с членами группы по игре в теннис, уточняла расписание, искала замену тому, кто по каким-то причинам не мог прийти. Она заглядывала на рекламные сайты «Уильямс-Сонома»,37 «Фаянс и керамика», «Домашние питомцы». Писала сестре, просила помочь найти логопеда, поскольку у Сары, ее дочери, оказались проблемы с произношением.

— Вот уж не знала, что такие дамочки еще существуют, — заметила Мьюз.

Но она знала. Видела их в «Старбаксе», беспокойных женщин с оленьими глазами, считающих, что кофейня — лучшее место для проведения часа «Мамочка и я». Где все эти Бриттани, Мэдисон и Кайлы цеплялись за юбки своих мамаш — выпускниц колледжей, бывших интеллектуалок, где каждая без умолку трещала только о своем отпрыске, словно других детей нет на свете. Они выбалтывали такие подробности о своих «пупсиках» — даже о том, какой стул у них был сегодня! Говорили о первом их слове, о навыках общения, о школах Монтессори,38 спортивных детских залах, о DVD под названием «Беби Эйнштейн». Их улыбки отличались бессмысленностью, точно некое инопланетное существо напрочь высосало у них все мозги. Мьюз, с одной стороны, презирала их, с другой — жалела и изо всех сил старалась не завидовать им.

Лорен Мьюз, разумеется, дала себе клятву никогда и ни за что не походить на этих мамочек, пусть даже у нее будут дети. Но как знать?.. Пустые декларации, они напоминали ей разговоры людей, клявшихся, что лучше умрут, чем состарятся, закончат дни свои в доме престарелых, лишь бы не стать обузой для детей. И вот теперь почти у всех, кого она знала, родители находились в домах престарелых или же являлись обузой, и никто из стариков категорически не хотел умирать.

Глядя со стороны, легко прийти к неверным выводам и суждениям.

— Что насчет алиби мужа? — спросила она.

— Полиция Ливингстона допросила мистера Кордову. Алиби, похоже, железное.

Мьюз кивком указала на стопку бумаг.

— И муж такой же зануда, как и его супруга?

— Я еще не закончил с его электронной почтой, телефонными звонками и кредитными картами, но похоже, что так.

— Что еще?

— Принимая во внимание, что Реба Кордова и Джейн Доу могли быть похищены одним и тем же убийцей или убийцами, мы организовали рейды патрульных. Объезжают места, где собираются проститутки. Возможно, всплывет еще один труп.

Лорен Мьюз не думала, что это случится, но проверить все же стоило. Одна из возможных версий сводилась к тому, что появился некий серийный убийца с сообщницей, которая помогает ему по собственной воле, или же он ее вынуждает. Они хватают женщин, убивают, затем стараются выдать за проституток. Полиция прочесывала сводки в поисках любых других аналогичных жертв в близлежащих городах, подходящих под это описание. Пока безрезультатно.

Впрочем, Мьюз эта версия не устраивала. Психиатры и профайлеры39 испытали бы оргазм, узнай, что поблизости действует серийный убийца, обрабатывает трупы городских мамочек, делая их похожими на проституток. Они стали бы выискивать в детстве злодея очевидную закономерность — мать-шлюха, — но Мьюз не слишком верила в это. Был один вопрос, не вписывающийся в подобный сценарий, вопрос, беспокоящий ее с того самого момента, когда она поняла, что Джейн Доу вовсе не уличная проститутка. И заключался он в следующем: почему никто до сих пор не заявил об ее исчезновении?

Она видела только два объяснения. Первое: никто не знал, что женщина пропала. Джейн Доу была в отпуске, деловой поездке, что-то в этом роде. Второе: тот, кто знал, — и есть убийца. И он не имел намерения заявлять об ее исчезновении.

— А где сейчас муж?

— Кордова? До сих пор с копами Ливингстона. Они прочесывают окрестности, ищут свидетелей, которые могли видеть белый фургон, ну, как обычно.

Мьюз взяла со стола карандаш, задумчиво принялась грызть его.

В дверь постучали. Она подняла глаза: весь дверной проход заполнял своей фигурой Фрэнк Тремон, в самом ближайшем времени отставник.

«Третий день подряд ходит в одном и том же коричневом костюме, — подумала Мьюз. — Что ж, впечатляет».

Он смотрел на нее и ждал. У нее не было времени, но, наверное, все же лучше покончить с этим раз и навсегда.

— Не оставишь нас одних, Кларенс?

— Конечно, шеф.

Выходя, Кларенс еле заметно кивнул Тремону. Тот не ответил на приветствие. Когда Кларенс скрылся из виду, Тремон покачал головой и заметил:

— Он что, всегда называет тебя шефом?

— Послушай, Фрэнк, у меня очень мало времени.

— Письмо мое получила?

Речь шла о заявлении об отставке.

— Получила.

Оба умолкли.

— У меня для тебя кое-что есть, — буркнул Тремон.

— Не поняла?

— Я ухожу только в конце следующего месяца. Так что еще должен отработать какое-то время, верно?

— Верно.

— Ну, вот я и надыбал кое-что.

Она откинулась на спинку кресла в надежде побыстрей избавиться от него.

— Я тут занялся этим белым фургоном. Ну, тем, что фигурировал в обоих случаях.

— Ясно.

— Не думаю, что он краденый. Во всяком случае, в нашем районе. В сообщениях об угонах ни одной похожей машины. И я стал прочесывать компании по сдаче машин напрокат. Хотел посмотреть, может, какая и попадет под описание.

— И?

— Есть несколько, но большинство удалось отследить довольно быстро и выяснить, что там все нормально.

— Стало быть, вытянул пустышку?

Фрэнк Тремон улыбнулся.

— Не возражаешь, если присяду на минутку?

Она взмахом руки указала на кресло.

— Я предпринял еще кое-что. Этот наш парень шибко умный тип. Как ты и говорила. Сперва подстроил все так, чтоб она выглядела проституткой. Машину второй жертвы оставил у отеля. Поменял номерные знаки и все такое. Словом, действовал нетипично. Ну и я стал думать. Какую машину еще труднее проследить, чем украденную или взятую напрокат?

— Слушаю внимательно.

— Преступнику проще купить новую по Интернету. Видела эти сайты?

— Вообще-то не присматривалась.

— В Интернете продаются миллионы машин. Я сам купил такую в прошлом году, нашел на сайте autoused.com. Так многие покупают, и поскольку один человек просто договаривается с другим напрямую, в документах это не отражено. То есть я хочу сказать, мы можем сколько угодно проверять дилеров, но как отследить машину, купленную через Интернет?

— И?

— И я позвонил в две крупные онлайн-компании. Попросил покопаться в базе данных и найти все белые фургоны «шевроле», проданные в этом районе за последний месяц. И нашел целых шесть. Всех обзвонил. Четверо платили чеками, так что удалось установить адреса. Двое платили наличными.

Мьюз застыла в кресле с карандашом во рту.

— Умно, ничего не скажешь. Ты покупаешь старую машину. Платишь наличными. Называешь ненастоящее свое имя, если называешь вообще. Получаешь документ на право собственности, но нигде не регистрируешь ее, не покупаешь страховку. Потом воруешь номер с аналогичного автомобиля и — полный вперед.

— Ага. — Тремон улыбнулся. — За исключением одного обстоятельства.

— Какого?

— Парень, который продал им машину…

— Им?

— Да. Их было двое — мужчина и женщина. Он говорит, обоим где-то под тридцать. Я было собрался взять у него полное описание, но есть шанс получить кое-что получше. Парень, который продал фургон, Скотт Парсонс из Кассельтона, работает в «Лучшей покупке». И там у них прекрасная система безопасности. Все цифровое. Ну и они сохраняют все записи. Так что он думает, у них сохранился целый фильм с этими типами. Сейчас посадил техника просматривать. Я послал за ним машину, пускай привозит все к нам, заодно посмотрит на рожи из нашей картотеки. Так что есть надежда получить портреты в лучшем виде.

— У нас есть художник, который мог бы с ним поработать?

Тремон кивнул.

— Уже вызвал.

Вот это уже настоящая зацепка, лучше не бывает. Мьюз просто не знала, что сказать.

— Что там у нас еще? — осведомился Тремон.

Она рассказала ему о том, что работа по кредитным картам, телефонным звонкам и электронной почте ничего не дала. Тремон развалился в кресле, сложил руки на животе.

— Когда я вошел, — сказал он, — ты грызла карандаш. О чем таком думала, а?

— Возникло предположение, что это серийный убийца.

— И ты это не покупаешь.

— Нет.

— Я тоже, — кивнул Тремон. — Давай еще раз посмотрим, что у нас имеется.

Мьюз встала, начала расхаживать по кабинету.

— Две жертвы. Это на данный момент и в данном районе. Мы проверяем людей, но давай допустим, что ничего больше не найдем. И что у нас имеется? Только Реба Кордова, да и то неизвестно, может, она жива. И еще одна женщина, Джейн Доу.

— О’кей, — кивнул Тремон.

— Но давай попробуем сделать еще один шаг. Должна же быть причина, по которой именно эти женщины стали жертвами.

— К примеру?

— Пока не знаю, но ты следи за ходом моей мысли. Если и есть причина… на время забудем о ней. Если причины нет и предположить, что это не серийный убийца, тогда между нашими двумя жертвами должна быть какая-то связь.

Тремон кивнул. Сообразил, куда она клонит.

— И если они как-то связаны, то вполне могли знать друг друга, — продолжил он ее мысль.

— Точно, — шепотом заметила Мьюз.

— И если Реба Кордова была знакома с твоей Джейн Доу… — Тремон умолк и многозначительно улыбнулся.

— Тогда Нейл Кордова тоже может знать Джейн Доу. Звони в управление полиции Ливингстона. Скажи, пусть привезут мистера Кордова к нам. Есть шанс, что он поможет нам установить ее личность.

— Уже иду.

— Фрэнк?

Он обернулся, замер на пороге.

— Отличная работа, — признала Мьюз.

— Ну, я вообще прекрасный коп.

Мьюз промолчала. Он указал на нее пальцем.

— Ты тоже хороший коп, Мьюз. Может, даже гениальный. А вот шеф из тебя никакой. Понимаешь, хороший шеф должен выкачивать из своих хороших копов максимум возможного. Ты не умеешь. Тебе нужно учиться управлять людьми.

Мьюз покачала головой.

— Да, Фрэнк, правда. Именно моя неспособность управлять заставила тебя принять Джейн Доу за проститутку и настаивать на этом. Моя вина.

Он улыбнулся.

— Зато я начал раскручивать это дело.

— И все запутал поначалу.

— Может, начал и неудачно, но я все еще здесь. И не важно, что я о тебе думаю. Не важно, что ты думаешь обо мне. Важно другое: по достоинству оценить мою жертву.

## Глава 25


Мо отвез их в Бронкс. Припарковался у дома, адрес которого дал Майку Энтони.

— Ты не поверишь, — сказал Мо.

— Что такое?

— За нами «хвост».

Майк знал, что оборачиваться в таких случаях нельзя. А потому сидел, смотрел вперед и ждал продолжения.

— Синий «шеви», четырехдверка, припарковался в самом конце квартала. В нем двое парней в бейсболках «Янки», темные очки.

Прошлым вечером на этой улице было не протолкнуться. Теперь же — почти ни души. Видно, любители сомнительных развлечений отсыпались где-нибудь на крылечке или в подворотне, а те, кто все же выползал на улицу, брели, словно в летаргическом сне: ноги подгибаются, руки безвольно болтаются.

«Точно перекати-поле, тащатся неопрятными комьями посреди улицы», — подумал Майк.

— Ты иди, — сказал Мо. — У меня есть один друг. Я дал ему номер той машины, сейчас он проверяет.

Майк кивнул. Вылез из автомобиля, стараясь не оборачиваться на синий «шевроле». Он видел его лишь мельком и издали и не хотел рисковать. Направился прямиком к двери. Стандартная серая металлическая дверь с надписью «КЛУБ „ЯГУАР“». Майк надавил на кнопку звонка. Дверь издала глухой щелчок, и он открыл ее.

Стены выкрашены ярко-желтой краской, что напоминало «Макдоналдс» или детскую больничную палату, где переусердствовали, стараясь создать маленьким пациентам хорошее настроение. Справа на доске объявлений вывешены расписания консультаций, музыкальных занятий, кружков любителей книги, групп по терапии подсевших на наркотики, общества анонимных алкоголиков, а также пострадавших от физического или психического насилия. В нескольких объявлениях люди искали компаньона по съемной квартире, бумага с телефонными номерами была нарезана внизу бахромой, чтоб желающий мог оторвать. Кто-то продавал кушетку за сотню баксов. Еще один персонаж предлагал услуги по настройке гитары.

Он прошел мимо всех этих объявлений к столику в приемной. Молодая женщина с кольцом в носу соизволила взглянуть на него.

— Чем могу помочь?

В руках у Майка была фотография Адама.

— Видели этого мальчика? — Он выложил снимок прямо перед ней на стол.

— Но я сижу только в приемной, — ответила она.

— У всех есть глаза, даже у тех, кто сидит в приемной. Я спросил, видели вы его или нет.

— Не имею права говорить о наших клиентах.

— Я не прошу рассказывать о ваших клиентах. Я спрашиваю, видели вы его или нет.

Она поджала губки. Только сейчас Майк заметил в уголке ее рта еще одно колечко, совсем маленькое. Она молчала и смотрела на него.

«Так мы далеко не уедем», — подумал Майк.

— Могу я поговорить с кем-нибудь из начальства?

— Тогда вам к Розмари.

— Отлично. Так я могу поговорить с ней?

Девушка с пирсингом сняла телефонную трубку. Прикрыла микрофон ладонью и что-то забормотала в него. Секунд через десять улыбнулась Майку.

— Мисс Макдевит готова вас принять. Третья дверь справа.

Майк не знал, чего ожидать, но Розмари Макдевит его удивила. Молоденькая хорошенькая миниатюрная девушка, от нее веяло напористой, даже агрессивной, сексуальностью, отчего она напомнила ему пуму. В темных волосах поблескивает пурпурная прядь, на плече и шее красуются татуировки. Верхняя половина одежды являет собой черный кожаный жилет на голое тело. Руки сильные, загорелые, бицепсы окольцованы кожаными ремешками.

Она встала, улыбнулась, протянула ему руку.

— Добро пожаловать.

Они обменялись рукопожатием.

— Чем могу помочь?

— Позвольте представиться, Майк Бай.

— Привет, Майк.

— Привет. Я ищу сына.

Он подошел поближе. Росту в Майке было под метр восемьдесят, выше девушки на добрых пятнадцать сантиметров. Розмари Макдевит взглянула на снимок. По выражению лица ничего не понять.

— Вы его знаете? — спросил Майк.

— Видите ли, я не могу ответить на этот вопрос.

Она стала совать ему снимок обратно, но Майк не брал. Столь агрессивное поведение не слишком его смутило, он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

— Я же не прошу вас выдавать конфиденциальную информацию…

— Еще как просите, Майк, — с милой улыбкой ответила она. — Именно этого от меня и хотите.

— Я просто пытаюсь найти сына. Вот и все.

Она развела руками.

— Здесь вам что, бюро находок?

— Он пропал.

— Это место священно и неприкосновенно, если вы понимаете, о чем я, Майк. Дети находят здесь убежище от родителей.

— Боюсь, ему грозит опасность. Он ушел из дома, не сказав никому ни слова. Он был здесь вчера вечером…

— Ага! — взмахом руки она заставила его замолчать.

— Что?

— Он приходил сюда вчера вечером. Именно это вы утверждаете, да, Майк?

— Да.

Глаза ее сузились.

— А откуда вам это известно, Майк?

Постоянное упоминание его имени страшно раздражало.

— Простите?

— Откуда вам знать, что ваш сын был здесь?

— Это не столь важно.

Она улыбнулась, отступила на шаг.

— Напротив.

Надо сменить тему. Он обежал взглядом комнату.

— Что это вообще за место, а?

— Можно сказать, гибрид. — Розмари одарила его выразительным взглядом, словно давая понять, что догадалась об истинном смысле вопроса. — Центр для подростков с новым уклоном.

— Это вы о чем?

— Помните полуночные трансляции баскетбольных матчей?

— Да, было такое в девяностые. Старались отвлечь детей от улицы.

— Именно. Не станем обсуждать, сработало это или нет, но программы были нацелены на бедняцкую городскую среду, и в том просматривалась очевидная расистская направленность.

— А ваши клиенты другие, что ли?

— Прежде всего мы не нацелены только на детей бедняков. Может, мои взгляды покажутся вам ультраправыми, но я не уверена, что мы наилучшим образом сумеем помочь афроамериканцам или неблагополучным подросткам с окраин. Этим должны заниматься в местах их компактного проживания. Уверена, в будущем осознают эту необходимость. Они должны понять, что надо избавляться от оружия и наркотиков, и трансляции баскетбольных матчей тут не помогут.

Мимо ее офиса прошмыгнула группа подростков, все в черном и сплошь увешаны готскими аксессуарами в виде цепочек, заклепок и прочее. На штанах широченные манжеты, полностью скрывают обувь.

— Привет, Розмари.

— Привет, ребята.

Они прошли дальше по коридору. Розмари обернулась к Майку.

— Где вы живете?

— В Нью-Джерси.

— На окраине, да?

— Да.

— Эти ребята из вашего города. Как они попадают в неприятности?

— Ну, не знаю. Наркотики, выпивка…

— Верно. Они хотят развлекаться. Считают, что им скучно. Может, так и есть, как знать? Они хотят общаться, ходить в клубы, флиртовать и все такое прочее. Не желают играть в баскетбол. Вот ими здесь мы и занимаемся.

— То есть даете выпить и покурить?

— Вы неверно поняли. Идемте, покажу.

Они прошли по коридору с ярко-желтыми стенами. Розмари вышагивала, расправив плечи, с гордо поднятой головой. В руках держала ключ. Отперла этим ключом дверь, и они начали спускаться по лестнице.

В помещении полуподвального этажа располагался ночной клуб, или диско, как это принято теперь называть. Полы деревянные. Вдоль стен скамьи с бархатными сиденьями, круглые столики под лампами, низенькие табуреты. Тут же располагалась будка диджея, никаких зеркал и прочих излишеств, зато под потолком вращающийся шар, отбрасывающий море сверкающих разноцветных бликов. На задней стене в стиле граффити изображалось название «Клуб „Ягуар“».

— Вот что нужно подросткам: место, где можно выпустить пар. Потусоваться и повеселиться с друзьями. Спиртного у нас не подают, только безалкогольные напитки, замаскированные под спиртное. Симпатичные бармены и официантки. Мы стараемся не отставать от лучших клубов. Но главное, здесь ребята в безопасности. Понимаете? Допустим, приезжают такие, как ваш сын, пытаются приобрести поддельные удостоверения личности. Хотят купить наркоту или раздобыть выпивку, которую запрещено продавать несовершеннолетним. И мы предотвращаем это, направляя в более здоровое русло.

— С помощью клуба?

— Отчасти. Мы также консультируем всех желающих. У нас есть книжные клубы, группы терапии, есть комната с «Икс-бокс» и «Плейстейшн-3», ну и все прочее, что обычно ассоциируется с подростковыми центрами. Но это место — ключ ко всему. Именно оно делает нас, пардон, тинейджеров, более спокойными, уравновешенными.

— Однако хотят слухи, кое-что вы им все же продаете.

— Слухам не стоит верить. Большинство из них распространяют другие клубы, они из-за нас теряют клиентов.

Майк промолчал.

— Допустим, ваш сын действительно приехал в город развлечься. Он может пойти по Третьей авеню, здесь неподалеку, и купить в подворотне кокаин. Буквально в ста пятидесяти метрах отсюда один тип продает из-под полы героин. И ребята могут купить зелье, без проблем. Или же проникнуть в клуб, где их могут избить и даже хуже. Мы же здесь их защищаем. У нас безопасно.

— Так вы и ребят с улицы пускаете?

— Мы им не отказываем. Но есть другие организации, более для них подходящие. Мы не ставим целью кардинально менять их жизнь, поскольку, честно говоря, не думаю, что это получится. Паренек, сбившийся с пути истинного, ребенок из неблагополучной семьи — всем нужно нечто большее, чем мы можем дать. Наша цель — удержать потенциально хороших детей от неверного шага. Проблема тут прямо противоположная — дети из благополучных семей страдают от чрезмерной опеки родителей. Те не спускают с них глаз круглые сутки. Эти подростки лишены возможности взбунтоваться.

Примерно те же аргументы приводил он Тиа много раз за последние несколько лет. Мы слишком давим на них. Сам Майк рос довольно самостоятельным ребенком. По субботам весь день напролет играл в Бранч-Брук-парк, приходил домой поздно. И вот теперь собственные его дети даже улицу не могут перейти без присмотра его или Тиа. Они наблюдают за ними, боятся… но чего именно?

— Так вы предоставляете им этот зал?

— Да, верно.

— А кто хозяин заведения?

— Я. Начала заниматься этим три года назад, когда брат умер от передозировки. Грег был очень хорошим мальчиком. Шестнадцати еще не исполнилось. Спортом не занимался, особой популярностью у сверстников не пользовался. Давили родители и общество, слишком уж контролировали. Наркотик он принял, кажется, всего второй раз.

— Мои соболезнования.

Она пожала плечами и направилась к лестнице. Он молча последовал за ней.

— Мисс Макдевит?

— Просто Розмари, — поправила она.

— Послушайте, Розмари. Не хочу, чтоб мой сын пополнил эту печальную статистику. Он приходил сюда вчера вечером. А теперь я не знаю, где его искать.

— Ничем не могу помочь.

— Но вы видели его раньше?

Она даже не обернулась.

— Здесь у меня другая миссия, Майк.

— И мой сын не в счет?

— Я не это хотела сказать. Но мы не разговариваем с родителями. Никогда. Это место для подростков. Если вдруг узнают…

— Я никому не скажу.

— Это одно из непременных условий нашей миссии.

— Но что, если Адам в опасности?

— Тогда я бы помогла ему, чем могла. Но уверяю, это не тот случай.

Майк уже собрался возразить, как вдруг заметил в конце коридора группу юнцов в готских одеяниях.

— Ваши клиенты? — спросил он, входя в кабинет.

— Клиенты и помощники.

— Помощники?

— Они тут все делают. Поддерживают чистоту. Веселятся вечерами. Следят за порядком в клубе.

— В качестве охранников?

Она покачала головой.

— Ну, это, пожалуй, сильно сказано. Просто помогают новичкам вписаться в обстановку. Помогают поддерживать контроль и порядок. Следят, чтобы никто не напивался, не торговал наркотой в туалете, ну, все в таком роде.

Майк поморщился:

— Как в тюрьме. Один следит за другим, так?

— Они хорошие ребята.

Майк посмотрел на подростков, потом — на Розмари. Секунду-другую изучал ее лицо. Если честно, было на что посмотреть. Красавица, с лицом модели, изящно очерченные скулы, соблазнительная ямочка на подбородке. Он снова обернулся. Готов было четверо, может, пятеро, все в черном и сверкают серебристыми цепями и заклепками. Они изо всех сил старались выглядеть крутыми парнями, но получалось скверно.

— Розмари?..

— Да.

— Как-то не слишком верится в весь этот ваш треп, — сказал Майк.

— Треп?

— Вы переоцениваете значение вашего заведения. С одной стороны, какой-то смысл во всем этом есть.

— А с другой?

Он развернулся, посмотрел ей прямо в глаза.

— Думаю, все это ложь от начала до конца. Где мой сын?

— Уходите. Немедленно!

— Если прячете его здесь, я все переверну, камня на камне не оставлю!

— Вы нарушаете закон, вторгаетесь на частную территорию, доктор Бай. — Она выглянула в коридор и еле заметно кивнула подросткам. Они тут же бросились к Майку, окружили его. — Прошу вас уйти. Сейчас же!

— Вы что же, натравите, — он сделал недвусмысленный жест пальцами, — своих «помощников» на меня? Заставите вышвырнуть отсюда?

Самый высокий из готов насмешливо фыркнул и заметил:

— Похоже, старина, тебя недавно уже откуда-то вышвырнули.

Остальные готы захихикали. Странное сочетание черных одежд, белых как мел лиц, подводки для глаз и металла. Они силились казаться крутыми, хотя это для них было очень трудно. И может быть, именно поэтому от них веяло жутью. И еще отчаянием. Ведь это мучительно притворяться тем, кем на самом деле не являешься.

Майк рассчитывал свой следующий шаг.

«Высокому готу лет двадцать — тощий долговязый парень с сильно выпирающим кадыком. Врезать бы ему под дых — пусть сложится пополам, сукин сын. Надо вырубить их лидера, показать, что со мной шутки плохи. А может, лучше врезать ему ладонью по кадыку? Две недели потом будет лечить голосовые связки. Но тогда остальные набросятся на меня всем скопом. С двумя-тремя я бы еще справился, но тут их многовато».

Он все еще колебался, не зная, как поступить, и вдруг краем глаза заметил движение. Тяжелая металлическая дверь отворилась. Вошел еще один гот. И не черные одежды привлекли внимание Майка на этот раз. Черные глаза. И еще — пластырь поперек носа.

«Ему недавно сломали нос», — подумал Майк.

Несколько ребят подошли к готу со сломанным носом, по очереди стали здороваться, совать липкую пятерню. Двигались как в замедленной съемке, точно в густом кленовом сиропе для блинов. И переговаривались тихими невнятными голосами, как в полусне.

— Привет, Карсон, — выдавил один.

— Карсон, друг, — крякнул другой.

Они поднимали ладони и хлопали его по спине с таким видом, точно этот жест стоил им невероятных усилий. Карсон принимал все эти приветствия как должное.

— Розмари… — подал голос Майк.

— Да?

— Вы не только моего сына, вы и меня знаете.

— С чего вдруг?

— Вы назвали меня «доктор Бай». — Он не спускал глаз с гота со сломанным носом. — Откуда вам знать, что я врач, а?

Ответа он не ждал. Не было смысла. Бросился к двери, оттолкнув долговязого гота. Парень со сломанным носом — Карсон — напрягся, увидев его. Черные глаза расширились. Он отступил в коридор. Майк двигался быстро, ухватился за металлическую дверь прежде, чем она закрылась, выскочил из комнаты. А потом — на улицу.

Карсон со сломанным носом находился метрах в трех от него.

— Эй! — окликнул его Майк.

Панк развернулся. Черные волосы свисали над одним глазам, прикрывая его, точно темный занавес.

— Что у тебя с носом, а?

Карсон пытался выдавить усмешку.

— А что у тебя с физиономией?

Майк подскочил к нему. Тут из двери выбежали остальные готы. Шестеро против одного. Периферическим зрением он видел Мо — тот выбрался из машины и спешил на подмогу. Шестеро против двоих, но Мо один стоил двух или трех.

«Можно и пободаться», — подумал Майк.

Он приблизился к Карсону и, не сводя глаз с его перебитого носа, злобно пробормотал:

— На меня со спины, когда я этого не ждал, набросилась шайка трусливых ублюдков. Вот чем объясняется состояние моей физиономии.

— Скверно. — Карсон изо всех сил старался сохранить браваду в голосе.

— Спасибо за сочувствие. Но одному из этих трусов сильно не повезло, я сломал ему нос. Уж не тебе ли, красавчик?

Карсон пожал плечами.

— Бывает такая везуха. Удачный удар.

— Верно. Так, может, кто из ублюдков захочет отыграться? Но только один на один. В честном бою.

Лидер готов обернулся — удостовериться, что сподвижники на месте. Готы закивали, стали поправлять металлические браслеты, сгибать и разгибать пальцы — словом, предпринимали слишком много усилий, демонстрируя готовность.

Мо подошел к высокому готу и ухватил его за горло прежде, чем кто-то из парней успел пошевелиться. Гот пытался крикнуть, но Мо держал его мертвой хваткой.

— Если кто посмеет дернуться, — предупредил Мо, — я тебя убью. Не того, кто дернется. Не того, кто вмешается. Раздавлю как жабу, ясно тебе?

Долговязый гот пытался кивнуть.

Майк взглянул на Карсона.

— Ну, готов?

— Послушай, я ничего против тебя не имею.

— Зато я имею. Против тебя.

И Майк толкнул его в грудь — школьный такой приемчик. Дразнящий. Остальные готы явно не знали, что делать. Майк снова толкнул Карсона.

— Эй!

— Что вы, ребята, сделали с моим сыном?

— Чего? С кем это?

— С моим сыном. Его имя Адам Бай. Где он?

— Откуда мне знать?

— Это ведь ты напал на меня прошлой ночью, верно? Если не хочешь, чтобы тебя забили до смерти, говори!

И тут кто-то скомандовал:

— Всем оставаться на местах! ФБР!

Майк обернулся. Те самые мужчины в бейсболках, которые следили за ним с Мо в машине. В одной руке у каждого пистолет, в другой — бляха.

— Майкл Бай? — спросил один из агентов.

— Да?

— Дэррил Лекру, ФБР. Вы должны проехать с нами.

## Глава 26


Попрощавшись с Бетси Хилл, Тиа закрыла входную дверь и поднялась наверх. Тихо прокралась по коридору мимо комнаты Джил в спальню Адама. Выдвинула ящик письменного стола, начала рыться в нем. Устанавливая «шпионское» устройство на компьютер сына, она чувствовала, что вправе это делать, так почему не обыскать и комнату? При этой мысли ее захлестнуло чувство стыда и отвращения к себе. Теперь казалось, что они с Майком поступили неправильно, вторгшись в личную жизнь сына.

Но искать она, тем не менее, не перестала.

Адам ребенок. До сих пор. В ящике не наводили порядок целую вечность. Тут хранились остатки из прошлого, из эры «детство Адама», и все это походило на археологические раскопки. Бейсбольные открытки, открытки с покемонами, Юго, Ямагучи с давно севшей батарейкой, диски с онлайновыми играми «Сумасшедшие кости» — словом, все те предметы и мелочи, которые собирают и меняют мальчишки. В пожеланиях своих Адам был скромней своих сверстников. Никогда не выпрашивал лишнего, но и почти ничего не выбрасывал.

Она покачала головой. До сих пор хранит в этом ящике.

Здесь валялись ручки и карандаши, была даже коробочка со съемными брекетами (Тиа постоянно упрекала сына за то, что он их не носит), а также целая коллекция значков, собранная четыре года назад во время путешествия в Диснейленд, корешки от старых билетов на игры с участием «Рейнджерс», целая дюжина, не меньше. Тиа аккуратно сложила корешки и вспомнила выражение счастья и сосредоточенности на лице сына, когда он смотрел хоккей. Как они с отцом радовались, когда «Рейнджере» вели в счете! Вскакивали с мест, вскидывали руки и пели дурацкую победную песню, которая состояла из одних «о, о, о» и похлопывания в такт ладошами.

Она заплакала.

«Возьми себя в руки, Тиа», — приказала она себе.

Тиа подошла к компьютеру. Теперь это мир Адама. И весь он вращается вокруг компьютера. Адам играл онлайн в самую последнюю версию «Halo».40 Говорил с незнакомцами и друзьями в чате. Беседовал с реальными и виртуальными приятелями через «Facebook» и «Мой мир». Немного играл в покер онлайн, но это занятие быстро ему наскучило, что обрадовало Тиа и Майка. Он смотрел смешные рекламные ролики, отрывки из популярных шоу, музыкальные видеофильмы и даже иногда скачки. Были тут и другие развлекательные игры в путешествия и приключения, симуляторы реальности, в которые человек погружался с головой, как Тиа некогда полностью погружалась в книги. И тогда становится трудно понять, что хорошо, а что плохо.

Весь этот современный секс — он тоже сводил ее с ума. Ты стараешься контролировать доступ ребенка к подобной информации — все напрасно. Да стоит утром включить радио — тут же услышишь какого-нибудь рэпера, речитативом распевающего о титьках, изменах и оргазме. Открываешь любой журнал или включаешь телевизионное шоу — везде сплошное подглядывание в замочную скважину спальни. Как с этим справиться? Как объяснить ребенку, что это нехорошо? И почему именно это нехорошо?..

Неудивительно, что люди находят утешение в однозначных ответах, таких, как воздержание. Но перестаньте, это же глупо и не работает. И вы вовсе не хотите сказать, что секс — это плохо, зло, грех, табу… и одновременно не хотите, чтоб ваши дети занимались этим. Вам хочется рассказать им о здоровье и пользе секса, но такое невозможно. Ну и как прикажете родителям соблюдать баланс? Довольно глупо и эгоистично с нашей стороны — всем взрослым хочется, чтобы дети разделяли именно их взгляды, словно наши собственные родители трахались и совокуплялись как-то правильно, более здоровым и пристойным образом, не то что сейчас. Спрашивается: это еще почему? Неужели нас воспитывали как-то особенно правильно или нам самим удалось отыскать этот баланс? Разве?..

— Привет, мам.

Джил тихо вошла в комнату. И удивленно взглянула на мать.

«Удивлена, — догадалась Тиа, — увидев меня в спальне Адама».

Обе пришли в замешательство. Длилось оно секунду, не больше, но Тиа ощутила, как от дочери повеяло холодком.

— Привет, милая, — попыталась улыбнуться Тиа.

В руках Джил держала ее телефон.

— Можно мне немного поиграть?

Ей нравилось играть в разные игры на телефоне матери. Обычно Тиа довольно мягко выговаривала дочери за то, что та без спросу взяла его. Как и большинство детей, Джил все время делала это. Могла взять ноутбук или айпод Тиа, даже использовать стационарный компьютер в спальне родителей, потому как ее собственный не такой мощный. Могла оставить переносной телефон у себя в комнате, и Тиа долго потом искала его. Однако сейчас, как ей казалось, не лучшее время для нотаций.

— Да, конечно. Но если вдруг зазвонит, сразу отдай мне.

— Ладно. — Джил окинула взглядом комнату. — А что ты тут делаешь?

— Так, осматриваюсь.

— Зачем?

— Сама не знаю. Наверное, пытаюсь понять, куда исчез твой брат.

— С ним ведь все будет хорошо, да?

— Конечно, ты не волнуйся. — Затем, вспомнив, что жизнь продолжается и надо как-то нормализовать обстановку, Тиа спросила: — А вам что, на дом ничего не задавали?

— Я уже сделала.

— Хорошо. А в остальном… все в порядке?

Джил пожала плечами.

— Хочешь о чем-то поговорить?

— Нет, все нормально. Просто беспокоюсь об Адаме. — Джил вздохнула.

— Знаю, дорогая. Как дела в школе?

Дочурка снова пожала плечами. Дурацкая манера. И вопрос тоже дурацкий. Тиа задавала этот вопрос обоим своим детям по нескольку тысяч раз в год и никогда, ни разу не получила другого ответа, кроме как пожимания плечами или однозначных: «о’кей», «нормально» или «школа есть школа».

Тиа вышла из комнаты сына. Здесь нечего искать. Ее ждали распечатки отчета со шпионского компьютерного устройства. Она закрыла дверь, просмотрела бумаги. Сегодня утром друзья Адама — Кларк и Оливия — прислали ему сообщения по электронной почте. Они, на взгляд Тиа, больше походили на шифровки. Друзья хотели знать, где находится Адам, упоминалось также, что родители его ищут и обзванивают всех подряд.

Сообщений от Ди-Джея Хаффа не было.

Странно. Ведь Ди-Джей и Адам часто обменивались посланиями. И тут вдруг ни одного. Словно Хафф-младший знал, что Адама нет и он не может ответить.

В дверь постучали.

— Мам?

— Заходи.

Джил повернула дверную ручку.

— Забыла тебе сказать. Звонили из офиса доктора Форте. Я записана к зубному врачу на вторник.

— Хорошо, спасибо.

— Послушай, зачем мне вообще ходить к этому доктору Форте? Чистку делали совсем недавно.

И снова мирские заботы. И снова Тиа одобрила их.

— Скоро тебе понадобятся новые брекеты.

— Уже?

— Да. Адам бы в твоем… — Она резко умолкла.

— В моем что?

Она вернулась к просмотру отчета. Папка лежала на постели, но толку от этих бумаг никакого. Ей нужна та, с оригиналом имейл, где речь шла о вечеринке в доме Хаффа.

— Может, я могу помочь? — спросила Джил.

— Нет, все в порядке, милая.

«Здесь нет. — Она поднялась. — Ладно, не важно».

Тиа вернулась к компьютеру. Открыла «шпионский» сайт. Щелкнула мышкой, вошла в архив. Нашла нужную дату и запросила старый отчет.

Нет нужды его распечатывать. Когда текст возник на экране, Тиа быстро просмотрела его, пока не добралась до сообщения о вечеринке у Хаффов. Само по себе оно ее не интересовало, как и упоминание о том, что родителей Хаффа не будет, о самой вечеринке и возможности надраться. Но теперь она размышляла о другом: что же все-таки там произошло? Получается, вечеринка не состоялась, а Дэниел Хафф оказался дома.

Стало быть, у Хаффов изменились планы?

Впрочем, сейчас это значения не имело. Тиа поводила курсором, желая проверить, оправдаются ли подозрения.

Колонки с датами и временем. Компьютерный «шпион» не только регистрирует время и дату отправки сообщения, но также время и дату, когда Адам открыл его.

— Ты что там делаешь, мам?

— Погоди секундочку, дорогая.

Тиа взяла телефон и позвонила доктору Форте. Сегодня суббота, но детские дантисты ведут прием и по выходным. Она взглянула на наручные часы и стала ждать: третий гудок, затем четвертый. На пятом гудке она уже была готова отключиться, но тут пришло спасение:

— Клиника доктора Форте.

— Доброе утро. Это Тиа Бай, мама Адама и Джил Бай.

— Да, миссис Бай, слушаю вас внимательно.

Тиа судорожно пыталась вспомнить имя девушки в регистратуре. Она много лет посещала эту клинику, знала там всех и каждого, и тут вдруг напрочь забыла. Потом ее осенило:

— Это Кэролайн?

— Да, я.

— Привет, Кэролайн. Послушайте, моя просьба может показаться вам странной. Хочу попросить вас об одном одолжении, это очень важно!

— Попробую помочь. Но всю следующую неделю расписание у нас страшно плотное и…

— Нет, речь не об этом. Адаму был назначен прием на восемнадцатое, в пятнадцать сорок пять.

Ответа не последовало.

— И мне нужно знать, был он у врача или нет.

— То есть вы подозреваете, он не явился на прием?

— Да.

— О нет. В этом случае я бы обязательно вам позвонила. Адам определенно был.

— А вы не знаете, во сколько именно он пришел?

— Могу сообщить вам точное время, если это поможет. Мы отмечаем в картотеке.

— О, я была бы вам страшно благодарна.

Снова пауза. Тиа слышала постукивание компьютерных клавиш. Затем — шуршание бумаг.

— Адам пришел немного раньше назначенного времени, миссис Бай, в двадцать минут четвертого.

«Что ж, ничего странного, — подумала Тиа. — Обычно он ходил к врачу после занятий».

— И приняли мы его вовремя, в пятнадцать сорок пять. Вы это хотели знать?

Телефонная трубка едва не выпала из руки Тиа. Тут что-то не так. Она снова взглянула на экран компьютера, на колонку с датами и временем.

Сообщение о вечеринке у Хаффа отправлено в 3.32. Приняли и прочли его в 3.37. Но в тот момент Адама не было дома. Явная нестыковка, если только…

— Спасибо, Кэролайн.

Тиа тут же перезвонила Бретту, компьютерному эксперту. Он бросил в трубку:

— А?

Тиа решила начать с упреков:

— Спасибо за то, что продал меня Эстер.

— Тиа? Ой, слушай, мне страшно жаль и…

— Да уж, конечно.

— Нет, серьезно, Эстер все и про всех знает. Тебе известно, что она мониторит каждый компьютер в офисе? Иногда читает даже частную переписку, так, для развлечения. Считает, если ты находишься на территории ее частной собственности…

— Меня не было на ее территории.

— Знаю. Прости.

Теперь самое время приступить к делу.

— Согласно данным твоей шпионской установки, мой сын прочел имейл в 3.37 дня.

— И что с того?

— Да то, что в это время его дома не было. Мог он прочесть сообщение откуда-то из другого места?

— То, что вы получаете через мою программу?

— Да.

— Нет, никак не мог. Установленная мной программа слежки мониторит его действия и передает только на этот компьютер. Если бы он мог войти в ваш домашний компьютер, находясь в другом месте, тогда данных о приеме сообщения в отчете не было бы.

— Как же такое могло случиться?

— Ну, во-первых, ты абсолютно уверена, что его не было дома?

— Абсолютно.

— Тогда прочел кто-то другой. Влез в его компьютер.

Тиа вновь взглянула на монитор.

— Но тут указано, что сообщение удалили в 3.38.

— Значит, кто-то влез в компьютер твоего сына, прочел сообщение, а затем удалил его.

— Тогда, выходит, Адам его так и не увидел?

— Может, и нет.

Тиа быстро отмела основных подозреваемых. Они с Майком весь день были на работе, Джил с Ясмин пошли к Новакам поиграть. Стало быть, дома никого не было.

Как мог кто-то посторонний пробраться в дом, не оставив следов вторжения? Тут она вспомнила про запасной ключ, хранящийся под камнем у изгороди.

Зазвонил мобильник. На экране высветился номер Мо.

— Я тебе перезвоню, Бретт. — Тиа торопливо повесила трубку. — Да, Мо?

— Ты не поверишь, — сообщил он. — Но Майка только что арестовали агенты ФБР.


В комнате для допросов Лорен Мьюз внимательно разглядывала Нейла Кордову.

Невысокий, тонкокостный, можно даже сказать, изящный и красивый мужчина. Даже слишком безупречно красивый. Немного похож на жену, особенно если их поставить рядом. Мьюз знала это, так как супружеская пара Кордова очень любила фотографироваться вместе. И фото этих было множество — на круизных лайнерах, на пляжах, на вечеринках и приемах, на заднем дворе дома. Нейл и Реба Кордова были фотогеничны, здоровы, красивы и просто обожали сниматься щека к щеке. И на каждом снимке выглядели абсолютно счастливыми.

— Пожалуйста, найдите ее, — вот уже в третий раз за время пребывания в этой комнате произнес Нейл Кордова.

Она уже дважды ответила ему: «Мы делаем все, что можем», и на третий раз промолчала.

— Я готов оказать любую помощь, все, что в моих силах, — добавил он.

У Нейла Кордовы были коротко подстриженные волосы. Пришел он, одетый в блейзер и при галстуке, словно надеялся, что этот наряд поможет держаться спокойно и с достоинством. Туфли отполированы до зеркального блеска. Мьюз особо отметила это. Ее отец уделял большое внимание уходу за обувью. «О мужчине судят по тому, как у него начищены туфли», — часто говорил он юной дочери. Что ж, полезно знать. Когда четырнадцатилетняя Лорен Мьюз обнаружила тело своего отца в гараже — он зашел туда и выстрелил себе в голову, — его начищенные туфли сверкали.

«Хороший совет, папа. Спасибо. Пригодился при составлении протокола о самоубийстве».

— Я знаю, как это бывает, — продолжил меж тем Кордова. — Муж всегда главный подозреваемый, верно?

Мьюз не ответила.

— И вы решили, что у Ребы роман на стороне лишь потому, что машина ее стояла перед отелем? Но уверяю вас, это совсем не так. Вы уж мне поверьте.

Лицо Мьюз было непроницаемым.

— Мы ничего не исключаем, но и не утверждаем.

— Я готов пройти проверку на полиграфе, без адвоката, как вам будет угодно. Просто не хочу, чтоб вы тратили время на ложный след. Реба от меня не убегала, я точно знаю. И к ее исчезновению я никакого отношения не имею.

«Никогда никому не верь, — подумала Мьюз. — Это главное правило».

Ей доводилось допрашивать подозреваемых — их актерскому мастерству позавидовал бы сам Де Ниро. Но пока все доказательства в пользу Нейла. И внутреннее ощущение подсказывало, что он говорит правду. Кроме того, сейчас это значения не имеет. У нее другая задача.

Мьюз велела привезти Кордову для опознания тела Джейн Доу. Враг он или союзник — не важно. Ей крайне нужна эта идентификация. То есть его сотрудничество. И она сказала:

— Мистер Кордова, я вовсе не считаю, что вы причинили вред своей жене.

Облегчение читалось на его лице, но недолго. Он снова помрачнел. «Это не он, ясно, — подумала она. — Человек просто тревожится о той красивой женщине с красивых фотографий».

— Скажите, последнее время вашу жену что-то беспокоило?

— Да нет. Наша Сара — ей восемь… — Он с трудом снова взял себя в руки, приложил костяшки пальцев к губам, сглотнул. — У Сары проблемы с чтением. Я уже говорил об этом полиции Ливингстона, они спрашивали. Ребу это беспокоило.

Толку от ответа ноль. Но говорит он охотно, это главное.

— Сейчас я задам вам вопрос, он может показаться странным, — сказала Мьюз.

Нейл подался вперед, давая понять, что готов сотрудничать.

— Реба когда-нибудь рассказывала вам, что у ее друзей неприятности?

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду под словом «неприятности».

— Тогда начнем по-другому. Кто-нибудь из них пропадал?

— Вы хотите сказать, как моя жена?

— Ну, в целом, да. Еще вопрос. Кто-нибудь из ваших друзей находится сейчас в отъезде?

— Фридманы улетели в Буэнос-Айрес на неделю. Его жена очень дружила с Ребой.

— Хорошо, просто прекрасно. — Она знала, что Кларенс записывает их разговор и проверит, все ли в порядке с миссис Фридман. — Ну а кто еще?

— Пытаюсь сообразить. — Нейл призадумался, прикусил губу.

— Все нормально, я не тороплю. С кем из ваших друзей происходило что-то странное или необычное? Какие-то неприятности?

— Реба говорила, Колдеры вроде бы собираются разводиться.

— Хорошо. Что еще?

— Недавно Тоне Истман пришли плохие анализы, подозревают рак молочной железы. Но мужу она пока ничего не говорит. Боится, что он ее бросит. Так вроде бы сказала Реба. Это вам поможет?

— Да, конечно. Продолжайте.

Он перечислил еще несколько фактов. Кларенс записывал все. И вот, когда Нейл окончательно выдохся, Мьюз перешла к сути:

— Мистер Кордова…

Он спокойно встретил ее взгляд.

— Хочу, чтоб вы сделали мне одно одолжение. Не хочется пускаться в долгие объяснения на тему того, что это может означать…

Он перебил ее:

— Инспектор Мьюз!

— Да.

— Не тратьте напрасно время. Говорите прямо.

— У нас есть тело. Это определенно не ваша жена. Понимаете? Не ваша жена. Эту женщину нашли мертвой накануне исчезновения вашей жены. И мы не знаем, кто она.

— А с чего вы взяли, что я смогу ее опознать?

— Хочу, чтобы вы просто взглянули на нее, вот и все.

Он сидел как-то неестественно прямо, сложив руки на коленях.

— Ладно, — произнес он после паузы. — Давайте.

Поначалу Мьюз хотела использовать для опознания снимки, к чему лишний раз травмировать и без того несчастного человека созерцанием изуродованного трупа. Но снимки в таких случаях не слишком помогают. Если бы имелась четкая фотография лица — другое дело, но лицо изуродовано до полной неузнаваемости, точно по нему проехала газонокосилка. Остались лишь фрагменты костей и разорванных сухожилий. Мьюз могла бы показать ему снимки торса с указаниями роста и веса, но по опыту знала, что соотнести изображение с реальностью в таких случаях сложно.

Нейл Кордова не спрашивал, чем вызван такой поворот в допросе, но всячески проявлял готовность к сотрудничеству. Они находились на Норфолк-стрит в Ньюарке — в морге округа. Мьюз заранее постаралась организовать все так, чтоб не тратить время на переезды. Она отворила дверь. Кордова старался не опускать голову. Походка ровная, уверенная, а вот плечи выдавали тревогу и страх — Мьюз заметила, как он весь сжался под блейзером.

Тело подготовили. Тара О’Нил, патологоанатом, обернула лицо жертвы марлевыми бинтами. Это первое, что заметил Кордова, — повязки словно на мумии, как в кино. И спросил почему.

— У нее сильно изуродовано лицо, — ответила Мьюз.

— Как же я ее узнаю?

— Ну, может, строение тела подскажет. Или рост.

— Думаю, помогло бы, если бы я увидел лицо.

— Это не поможет, мистер Кордова.

Он сделал глубокий вдох, снова посмотрел.

— Что с ней случилось?

— Ее очень сильно избили.

Он резко обернулся к Мьюз.

— Считаете, с моей женой произошло то же самое?

— Я не знаю.

Кордова на секунду закрыл глаза, взял себя в руки, открыл глаза, кивнул.

— Ладно. — Он снова кивнул. — Хорошо. Я понимаю.

— Знаю, это нелегко.

— Все в порядке. — Он смахнул слезинку рукавом.

И в эту минуту Нейл больше всего походил на маленького мальчика, и когда смахнул эту слезинку со щеки, Мьюз захотелось крепко прижать его к себе, утешить. Потом он снова повернулся к телу.

— Вы ее знаете?

— Не думаю.

— Не спешите.

— Дело в том, что она… голая. — Он по-прежнему не сводил глаз с перебинтованной головы, точно пытался соблюдать правила приличия. — То есть я хочу сказать, если она из моих знакомых, я никогда не видел ее в таком виде. Ну, вы понимаете, о чем я.

— Понимаю. Может, как-то прикрыть тело?

— Нет, все нормально. Просто… — Тут он нахмурился.

— Что?

Нейл Кордова не сводил глаз с шеи жертвы. Потом окинул ее взглядом с головы до ног. — Вы не могли бы ее перевернуть?

— На живот?

— Да. Мне нужно взглянуть на ее ногу. Сзади.

Мьюз выразительно покосилась на Тару О’Нил, та вместе с санитаром немедленно перевернула тело. Теперь Джейн Доу лежала лицом вниз. Кордова приблизился к ней на шаг. Мьюз осталась на месте. Тара и санитар отошли. Взгляд Нейла Кордовы был устремлен на ноги. Точнее, на правую лодыжку.

Там была родинка.

Шли секунды. Мьюз, наконец, решилась:

— Мистер Кордова?

— Я знаю, кто это.

Мьюз ждала. Он задрожал. Потом поднес ладонь ко рту. Закрыл глаза.

— Мистер Кордова?

— Это Марианна, — выдавил он. — Господи Боже, это же Марианна!..

## Глава 27


Доктор Айлин Гольдфарб уселась за столик напротив Сьюзен Лориман.

— Спасибо, что пришли, — робко улыбнулась Сьюзен.

Поначалу они хотели встретиться где-нибудь за городом, но затем Айлин отвергла эту идею. Любой, увидевший их здесь вместе, решил бы, что две дамы зашли в ресторан на ленч — на это у Айлин никогда не было ни времени, ни желания, слишком уж долго засиживалась она на работе в больнице и не принадлежала к числу дам, которые регулярно ходят обедать.

Даже когда дети были совсем маленькие, она не слишком баловала их материнским вниманием. Никогда не испытывала желания бросить медицину и остаться дома, играть более традиционную роль в жизни своих детей. Напротив, она не могла дождаться, когда этот период в жизни закончится и можно будет вернуться к нормальной полноценной работе. Детям не станет от этого хуже. Да, она далеко не всегда могла быть с ними, но считала, что это поможет детям стать более независимыми и самостоятельными.

По крайней мере, так она убеждала себя.

Но в прошлом году в больнице состоялась вечеринка в ее честь. Пришло множество гостей — среди них врачи и интерны — отдать дань уважения своей любимой учительнице. Айлин случайно подслушала, как один из лучших ее студентов рассказывал Келси о том, какая замечательная у нее мать и что она должна ею гордиться. На что Келси, выпившая пару бокалов, ответила: «Она так много времени проводит здесь, что я почти ее не вижу. Ее все время нет, как и поводов для гордости».

«Вот так, — вздохнула Айлин. — Карьера, материнство, счастливый брак… Я занималась самообманом, с легкостью пожертвовав материнством и семьей, верно?»

А теперь даже карьера оказалась под угрозой, если то, что сообщили ей агенты, правда.

— Есть новости из банков донорских органов? — спросила Сьюзен Лориман.

— Нет.

— Мы с Данте тоже ищем. Объявили настоящую охоту на доноров. Я заходила в школу Лукаса. Там же, кстати, учится и дочь Майка, Джил. Говорила с несколькими учителями. Идея им понравилась. В следующую субботу проведем акцию, будем записывать всех желающих в банк доноров.

Айлин кивнула.

— Это наверняка поможет.

— И вы тоже все еще ищете? То есть я хотела спросить: дело не безнадежное?

— Но и надежды тоже мало. — Айлин не смогла скрыть, что не в настроении.

Сьюзен Лориман прикусила нижнюю губу. Она была столь безупречно и естественно красива, что оставалось только завидовать. Мужчины с ума сходят по такому типу красоты, Айлин это знала. Даже у Майка прорезались бархатные модуляции в голосе, когда Сьюзен Лориман появлялась в комнате.

Подошла официантка, поставила на стол кофейник. Айлин кивком разрешила себе налить, но Сьюзен осведомилась, есть ли в меню чаи на травах и какие именно. Официантка посмотрела на нее так, будто Сьюзен заказала клизму. И Сьюзен поспешно сообщила, что любой чай сойдет. Официантка вернулась с пакетиком чая «Липтон», налила в чашку горячей воды.

Сьюзен Лориман рассматривала напиток, точно в нем крылся некий невиданный секрет.

— Роды были очень тяжелые, — сказала она. — За неделю до появления Лукаса я заболела воспалением легких и так сильно кашляла, что сломала ребро. Меня положили в больницу. Боль была чудовищная. Данте оставался со мной все время. Сидел рядом, отказывался уходить.

Сьюзен медленно поднесла чашку к губам, бережно придерживая обеими ладонями, точно раненую птичку.

— А когда выяснилось, что Лукас болен, у нас состоялся семейный совет. Данте страшно храбрился, говорил, что готов на все, лишь бы сохранить семью. «Мы Лориманы», — твердил он. А ночью вышел на улицу и так плакал, что я даже испугалась, вдруг сотворит что-нибудь с собой.

— Миссис Лориман…

— Пожалуйста, просто Сьюзен.

— Сьюзен, я все понимаю. Он образцовый отец. Он купал Лукаса, когда тот был младенцем. Он менял ему подгузники, стал его тренером по футболу, и он будет совершенно раздавлен, узнав, что Лукас не его сын. Я правильно расставила акценты?

Сьюзен отпила еще глоток чая. Айлин подумала о Гершеле, о том, что от былой их любви ничего не осталось.

«Интересно, есть ли у Гершеля любовница? Может, он завел интрижку с хорошенькой разведенкой из регистратуры, которая громко хохотала в ответ на каждую его шутку? Да, скорее всего».

«Что у нас осталось, Айлин?..» — вспомнила она упрек мужа.

Мужчина, задающий такие вопросы, мысленно давно распрощался с супружеской жизнью. Айлин поняла это слишком поздно.

— Вы не понимаете, — волнуясь, произнесла Сьюзен Лориман.

— Мне и не надо ничего понимать. Вы не хотите, чтобы он узнал. Это я понимаю. И понимаю, что Данте будет очень больно. И ваша семья может пострадать. Так что избавьте меня от подробностей. У меня просто нет на это времени. Я могла бы прочесть лекцию на тему, о чем вы думали за девять месяцев до рождения Лукаса, но сегодня уик-энд, у меня выходной и полно своих проблем. К тому же меня, откровенно говоря, не слишком заботят ваши моральные ошибки и грехи, миссис Лориман. Меня волнует здоровье вашего сына. Точка, конец истории. Если вылечить мальчика означает разрушить ваш брак, я готова подписаться под документами о разводе. Я доходчиво выражаюсь?

— Да.

Сьюзен опустила глаза. Сама скромность — это словосочетание Айлин слышала и прежде, но никогда до конца не понимала. И вот теперь, похоже, поняла.

«Интересно, сколько мужчин теряют голову, увидев эту якобы застенчивую красотку? Нет, неправильно, в оценках не должно быть ничего личного».

Айлин вздохнула, постаралась отогнать невеселые мысли о своем отвращении к адюльтеру, о страхе провести будущее без мужчины, с которым некогда намеревалась прожить всю жизнь, о тревогах, связанных с работой, и о вопросах, которые задавали ей федеральные агенты.

— И я не понимаю, почему он должен об этом знать, — выдала Айлин.

Сьюзен подняла голову, в глазах засияли проблески надежды.

— Все переговоры с биологическим отцом мы будем держать в тайне, — продолжала Айлин. — Для начала попросим его сдать анализ крови.

Надежда тут же улетучилась.

— Нет, это… невозможно, — залепетала Сьюзен.

— Почему?

— Вы просто не можете, и все.

— Послушайте, это ваш единственный шанс. — Теперь голос Айлин звучал резко, даже грубо. — Я пытаюсь помочь, но не собираюсь выслушивать слюнявые истории о том, какой Данте чудесный муж и отец. Да, благополучие вашей семьи мне небезразлично, но не до такой степени. Я врач вашего сына, не духовник и не пастор. И если вы ищете у меня полного понимания или спасения, вы ошиблись адресом. Кто отец?

Сьюзен закрыла глаза.

— Если не назовете имя, все расскажу мужу. — Айлин не собиралась этого говорить, просто не смогла подавить приступ гнева. — Вы ставите секретность выше здоровья и жизни собственного сына. Я этого не допущу!

— Пожалуйста…

— Кто отец, Сьюзен?

Сьюзен Лориман отвернулась, снова прикусила нижнюю губу. А потом тихо сказала:

— Я не знаю.

Айлин Гольдфарб растерянно заморгала. Ответ был где-то рядом, разделял их, точно пропасть, и Айлин не знала, как через нее переправиться.

— Понимаю…

— Нет, не понимаете.

— У вас был не один любовник, а несколько. Конечно, это может смутить кого угодно. И все же мы должны выяснить.

— Не было у меня никакого любовника. И уж тем более нескольких. Меня изнасиловали.

## Глава 28


Майк сидел в комнате для допросов и изо всех сил старался сохранять спокойствие. Почти всю стену перед ним занимало большое прямоугольное зеркало, через которое, как он подозревал, за ним наблюдают. Остальные стены были выкрашены унылой мутно-зеленой краской, как в школьных туалетах. На полу серый линолеум.

В комнате с ним находились двое. Один сидел в уголке, опустив голову, точно провинившийся школьник. В руке авторучка, на коленях блокнот. Второй парень — офицер, показавший бляху и пистолет перед входом в клуб «Ягуар», — был черным, в левом ухе красовалась серьга в виде заклепки с бриллиантом. Он расхаживал по комнате, держа в руке незажженную сигарету.

— Я агент особого назначения Дэррил Лекру, — сказал он. — А это Скотт Дункан, связующее звено между УБН41 и Федеральным прокурором. Вам зачитали права?

— Зачитали.

Лекру кивнул.

— И вы согласны говорить с нами?

— Согласен.

— Тогда, пожалуйста, подпишите отказ от права. Вот здесь.

Майк подписал. В обычных обстоятельствах ни за что бы не стал это делать. Но он знал: Мо позвонит Тиа. Та примчится сюда и станет его адвокатом. Или раздобудет ему другого. До того момента лучше держать рот на замке. Но сейчас его мало беспокоило это обстоятельство — право хранить молчание.

Лекру продолжал ходить.

— Вы знаете, из-за чего все это?

— Ни малейшего представления, — ответил Майк.

— Так-таки ни малейшего?

— Совершенно верно.

— Что вы делали сегодня в клубе «Ягуар»?

— Почему вы за мной следили?

— Доктор Бай?

— Да?

— Я курю. Вам это понятно?

Вопрос удивил Майка.

— Сигарету вижу.

— Она зажжена?

— Нет.

— Вы думаете, это доставляет мне радость?

— Откуда мне знать.

— Вот и я о том же. Я привык курить в этой самой комнате. И не потому, что хочу унизить подозреваемых, выпускать им клубы дыма в лицо, хотя иногда вытворял и такое. Нет, я курил просто потому, что мне это нравилось. Помогало расслабиться. Теперь же они напринимали все эти новые законы, и закурить здесь я уже не могу. Вы слышите, что я вам говорю?

— Слышу.

— Иными словами, закон не позволяет человеку расслабиться. И это меня беспокоит. Мне необходимо курить. Поэтому когда здесь, я сильно раздражен. Таскаю в руке сигарету, а закурить не могу. Все равно что привести лошадь на водопой и не позволять ей пить. И не думайте, мне вовсе не нужно ваше сочувствие. Но я хочу, чтобы вы поняли: находясь здесь, я на взводе. И вы уже вывели меня из терпения. — Он стукнул кулаком по столу, но голос оставался спокойным. — Я не собираюсь отвечать на ваши вопросы. Это вы должны отвечать на мои. Ясно вам?

— Возможно, мне лучше дождаться своего адвоката, — отозвался Майк.

— Круто. — Он обернулся к Дункану, сидящему в углу. — Скотт, у нас на него достаточно материала для ареста?

— Да.

— Вот и славно. Тогда так и сделаем. Засадим в кутузку на весь уик-энд. Как думаешь, когда состоятся предварительные слушания о выпуске под залог и все такое прочее?

Дункан пожал плечами:

— Где-то через несколько часов. А может, и до утра придется подождать.

Майк старался побороть панику.

— В чем меня обвиняют?

Лекру пожал плечами.

— Уж что-нибудь да найдется, обязательно. Верно, Скотт?

— Конечно.

— Вам решать, доктор Бай. До этого вы вроде бы стремились вырваться отсюда. Так что давайте начнем сначала, а там посмотрим, как пойдет игра. Что вы делали в клубе «Ягуар»?

Майк мог бы еще поспорить, но понимал: это неверный шаг. Как и ожидание Тиа. Ему нужно выбраться отсюда, причем как можно быстрее. Он должен найти Адама.

— Я искал своего сына.

Он думал, что Лекру начнет развивать эту тему, но тот просто кивнул и спросил:

— И вы были готовы вступить в драку?

— Да.

— Считая, что это поможет вам найти сына?

— Я на это надеялся.

— Придется объяснить.

— Я был в том же районе вчера вечером, — начал Майк.

— Да, нам известно.

— Вы и вчера за мной следили?

Лекру улыбнулся, в знак напоминания приподнял сигарету и выразительно выгнул бровь.

— Расскажите нам о сыне, — предложил он.

Эти знаки предупреждения очень не понравились Майку. Он терпеть не мог, когда угрожают или следят за ним, — словом, все эти штучки. Но особенно не понравилось ему, как этот тип спросил о сыне. Но опять же, какой у него выбор?

— Он пропал. И я подумал, вдруг он в клубе «Ягуар».

— И поэтому вы ходили туда вчера вечером?

— Да.

— Решили, что он может находиться там?

— Да.

Майк открыл почти все. Причин умалчивать о чем-то не было — он уже рассказал копам ту же историю еще в больнице, а затем — в полицейском участке.

— Почему вы так о нем беспокоились?

— Вчера вечером у нас были билеты на матч с участием «Рейнджерс».

— Хоккейной команды?

— Да.

— Они проиграли, вы знаете?

— Нет, не знаю.

— Хотя игра была хороша. Такая шла рубка… — Лекру снова улыбнулся. — Я один из немногих, кто уважает хоккей. Раньше любил баскетбол, но НБА меня разочаровала. Слишком уж много нечестной игры. Вы понимаете, о чем я?

Майк решил, что вопрос с подвохом. А потому неопределенно буркнул в ответ:

— Угу.

— Так, значит, когда ваш сын не появился, вы бросились искать его в Бронксе?

— Да.

— И там на вас напали.

— Да. — Майк все же не сдержался и добавил: — Если вы, ребята, следили за мной, почему не пришли на помощь?

Агент пожал плечами.

— Кто сказал, что мы следили?

И тут вдруг Скотт Дункан поднял голову и произнес:

— Кто сказал, что мы не помогли?

Возникла неловкая пауза.

— А прежде вы там бывали? — нарушил молчание Лекру.

— В клубе «Ягуар»? Нет.

— Никогда?

— Ни разу.

— Просто, чтобы прояснить ситуацию… Вы хотите сказать, что до вчерашнего вечера ни разу не были в клубе «Ягуар»?

— Я и вчера вечером там не был.

— Пардон?

— Вчера вечером я до него так и не добрался. На меня напали.

— А вообще как и почему вы оказались в этом проулке?

— Шел за одним человеком.

— Кем же?

— Его имя Ди-Джей Хафф. Одноклассник моего сына.

— Следовательно, вы утверждаете, что до сегодняшнего дня никогда, ни разу не заходили в клуб «Ягуар»?

— Утверждаю. — Майк старался подавить отчаяние в голосе. — Послушайте, агент Лекру, нельзя ли провернуть все это побыстрей? У меня пропал сын. И я очень о нем тревожусь.

— Ну конечно, еще бы. Повод для беспокойства налицо. Однако давайте по порядку, о’кей? Как насчет Розмари Макдевит, президента и основателя этого самого клуба?

— А что насчет нее?

— Когда вы с ней познакомились?

— Сегодня.

Лекру обернулся к Дункану.

— Ты это покупаешь, Скотт?

Тот приподнял руку, опустив ладонь, потом покачал головой.

— И это тоже доверия не вызывает.

— Пожалуйста, прошу, послушайте меня! — Майк изо всех сил старался подавить умоляющие нотки в голосе. — Мне нужно выбраться отсюда и найти сына.

— Выходит, действиям силовых структур не доверяете?

— Доверяю. Но не считаю, что задача найти моего сына является для них приоритетной.

— Что ж, честный ответ. Тогда позвольте спросить вот что. Вам известно, что такое фарм-пати? Не в смысле организации или партии, а в смысле «вечеринка».

Майк призадумался.

— Что-то такое слышал, но никак не вспомню.

— Тогда позвольте помогу, доктор Бай. Вы же доктор медицины, верно?

— Да. Я врач.

— Так что величать вас доктором будет правильно. Ненавижу называть всяких там тупиц и задниц с докторским дипломом — доктор философии, или какой-то там хиромант, или тот тип, что помог подобрать мне контактные линзы в «Перл-экспресс», — доктором. Вы понимаете, о чем я?

Майк попытался вернуть его к исходной теме.

— Вы спрашивали о фарм-пати?

— Да, именно. И вы торопитесь, и все такое прочее, а я только тяну резину. Так что давайте к делу. Вы медик, практикующий врач, и, разумеется, знаете цену фармакологическим препаратам, так?

— Знаю.

— Тогда позвольте объяснить, что такое фарм-вечеринка. Как бы попроще выразиться?.. Короче, подростки залезают в аптечки родителей и воруют разные таблетки. Сейчас у каждого семейства в аптечке целый набор — викодин, аддерал, риталин, ксанакс, прозак, оксиконтин, перкоцет, димедрол, валиум, ну, вы поняли. Так вот, эти ребята воруют лекарства, потом собираются вместе, складывают их в миску или кастрюлю и варят. Короче, делают себе такой наркотический коктейль на десерт. Ну и балдеют.

Лекру умолк. И впервые за все время схватил стул, перевернул его спинкой вперед и уселся. Потом долго и пристально смотрел Майку в глаза.

Тот даже не моргнул. А затем спокойно заметил:

— Ну вот, теперь я знаю, что такое фарм-пати.

— Теперь знаете. Вот таким образом все и начинается. Собирается группа ребятишек, они жрут эту дрянь и считают, что таблетки легальны — это же не кокаин или героин. Может, младший братишка принимает риталин, потому что врачи считают его гиперактивным. А папочка принимает оксиконтин — из-за болей в колене после операции. Да что угодно. Но лекарства эти следует хранить в надежном месте.

— Я вас понял.

— Неужели?

— Да.

— Теперь понимаете, как легко получить доступ к наркотическим средствам? У вас дома хранятся какие-либо медикаменты, выписанные по рецепту?

Майк подумал о своем колене, о том, что ему был выписан оксиконтин, но он так много работал, что порой просто забывал принимать таблетки. И действительно, хранились они в домашней аптечке. Замечал ли он когда-нибудь, что таблетки пропадают? Да и знают ли родители хоть что-то о таблетках, которые им прописывают? Кто станет бить тревогу из-за нескольких пропавших таблеток?

— Да, вы верно заметили, во всех домах хранятся таблетки.

— Вот именно. Послушайте меня внимательно еще минутку. Вам известно действие этих препаратов. Известно также и о фарм-вечеринках. Так что в определенном смысле вас можно назвать предпринимателем. И что вы делаете дальше? Просто переходите на следующий уровень. Пытаетесь получить доход. Возможно, подталкиваете ребят к еще большему воровству. Вы даже можете доставать таблетки-пустышки.

— Плацебо?

— Ага. Допустим, настоящие пилюли белые, и их вполне можно заменить обычным аспирином. Кто заметит? Или же купить заменитель сахара, тоже в таблетках и тоже ничем не отличается от многих других лекарств. Понимаете? Никто ничего не заметит. Существует огромный черный рынок по торговле лекарствами, которые можно получить только по рецепту. Так что можно срубить хороший навар. Но опять же, вы мыслите как предприниматель. И группа из восьми ребятишек вас не устраивает. Вы хотите расширить бизнес. Вовлечь в него сотни, если не тысячи. И очень удобная площадка для этого, ну, скажем, ночной клуб.

Только теперь Майк начал понимать…

— Так вы думаете, именно этим и занимаются в клубе «Ягуар»?

Майк вдруг вспомнил, что Спенсер Хилл совершил самоубийство, наглотавшись таблеток, взятых из дома. Такие, во всяком случае, ходили слухи. Он украл лекарства из домашней аптечки и погиб от передозировки.

Лекру кивнул и продолжил:

— Вы могли бы, будь у вас предпринимательская жилка, поднять дело на более высокий уровень. Все лекарства на черном рынке имеют определенную цену. И вы можете выбросить на него просроченный амоксициллин, принимать который так и не закончили. Или же у вашего дедушки завалялась в доме лишняя виагра. Никто же не уследит, верно, док?

— Пожалуй.

— Именно. И если таблетки вдруг закончились, вы приписываете это ошибке фармацевта, недодавшего вам, или думаете, что, возможно, перепутали, приняли пару-тройку лишних. Практически нет способа доказать, что это ваши дети воруют из аптечки. Теперь понимаете, насколько блестящая вырисовывается схема?

Майку не терпелось спросить, какое отношение к этому имеет он или Адам, но лучше пока промолчать.

Лекру подался вперед и прошептал:

— Эй, док?

Майк ждал продолжения.

— Вам известно, какой следующий шаг должен сделать настоящий человек с предпринимательской жилкой?

— Лекру! — окликнул вдруг Дункан.

— Что такое, Скотт?

— Смотрю, тебе очень нравится это слово — предприниматель. И все его производные.

— Есть такое дело. — Он снова посмотрел на Майка. — А вам нравится это слово, док?

— Шикарное слово.

Лекру ухмыльнулся с таким видом, будто они старые добрые друзья.

— Шустрый малый с предпринимательской жилкой всегда найдет способ вытащить из родительского дома как можно больше таблеток. Как? Ну, допустим, заказывает доставку из аптеки в дневное время. Если оба родителя работают, и есть служба доставки, дома после школы ты оказываешься раньше их. А если родители вдруг замечают пропажу, списывают это на свою забывчивость, ошибку в приеме и прочее. Раз уж ты пошел этой дорожкой, всегда найдется масса способов сколотить лишний доллар. Прибыльное дело и никаких доказательств.

В голове у Майка крутился один вопрос: «Неужели Адам мог заниматься чем-то подобным?»

— Кого тут можно привлечь? Вдумайтесь. Есть группа несовершеннолетних ребят из богатых семей — каждая может позволить себе лучшего адвоката. И как доказать, кто это сделал? Крал законным образом выписанные лекарства из домашних аптечек. Да и вообще, кому какое дело? Надеюсь, поняли, как легко достаются эти деньги?

— Догадываюсь.

— Догадываетесь, доктор Бай? Перестаньте, не надо играть с нами в эти игры. Вы не догадываетесь. Вы знаете. Почти безупречная схема. Надеюсь, вы имеете представление, как работает наша служба. Нам неинтересно вылавливать кучку тупых несовершеннолетних подростков, балующихся наркотой. Нам нужна рыбка покрупнее. Но если бы наша большая рыба была умна, то она — пусть будет она, чтобы нас не обвинили в дискриминации по половым признакам, о’кей? — непременно поручила бы добывание для себя наркотиков несовершеннолетним. Тупым готам, которым, возможно, следует переместиться всего лишь на одно звено в пищевой цепочке, чтоб попасть в группу неудачников. А так они ощущают собственную значимость, и эта горячая штучка вполне может добиться от мальцов всего, чего только не пожелает. Вы понимаете, о чем я.

— Да, конечно, — ответил Майк. — Так вы считаете, Розмари Макдевит занимается в своем клубе именно этим? Да, у нее есть ночной клуб, и все эти несовершеннолетние ребята, и вполне легальное прикрытие. С одной стороны, оно, конечно, так.

— А с другой?

— Женщина, чей брат погиб от передозировки, торгует таблетками?

Лекру снисходительно улыбнулся:

— Так она и вам рассказала эту слюнявую байку, верно? О бедном братике, который не видел другого выхода, кроме как баловаться наркотой и, в конце концов, умереть?

— Это неправда?

— Сплошные выдумки, насколько нам известно. Она говорила, будто родилась в Бремене, штат Индиана, но мы проверили. И никакого случая, описанного ею, там никогда не было.

Майк промолчал.

Скотт Дункан поднял голову от записей.

— Смотрится как горячая штучка.

— Что есть, то есть, — согласился Лекру. — Красотка высший класс.

— Любой мужчина просто дуреет рядом с такой шикарной дамочкой.

— Это уж точно, Скотт. Тоже один из ее приемчиков. Сексуальный манок для любого парня. И не то чтобы я возражал побыть хоть немного таким парнем, вы понимаете, о чем я, док?

— Простите, нет.

— Вы «голубой»?

Майк едва сдержался.

— Да, хорошо, я «голубой». Давайте дальше.

— Она использует мужчин, док. Не только тупых подростков. Куда более умных мужчин. И старших по возрасту.

Он замолчал в ожидании. Майк посмотрел на Дункана, потом перевел взгляд на Лекру.

— Настала минута, когда я должен ахнуть и вдруг осознать, что речь идет обо мне? — с иронией поинтересовался Майк.

— С чего вы взяли?

— Думаю, вы именно это собирались сказать.

— Может, итак. — Лекру театрально развел руками, словно новичок в драмкружке. — Но ведь вы только что заявили, что до сегодняшнего дня с ней не встречались. Это правда?

— Правда.

— И мы безоговорочно вам верим. Так что позвольте спросить кое-что еще. Как у вас дела на работе? Я имею в виду в больнице?

Майк вздохнул.

— Очевидно, я должен притвориться, что вы совершенно сбили меня с толку резкой сменой темы. Послушайте, не знаю, в чем вы там меня подозреваете. Думаю, это как-то связано с клубом «Ягуар». И не потому, что я натворил что-то. А потому что и ослу понятно: там творятся темные делишки. При других обстоятельствах, повторяю, я должен был бы дождаться своего адвоката, или жены, которая тоже адвокат. Но повторяю уже в сотый раз: у меня пропал сын. Давайте покончим с этой ерундой. Скажите прямо: что хотите знать. Я отвечу и снова займусь поисками Адама.

Лекру приподнял бровь.

— Знаешь, Скотт, меня страшно заводит, когда подозреваемый начинает говорить так грубо, прямо по-мужски. А тебя заводит, Скотт?

— Соски, — кивнул тот, — прямо так и начинают твердеть.

— Ладно, перед тем как мы с коллегой придем к оргазму, задам еще несколько вопросов. И покончим с этим. Вам известен пациент по имени Уильям Браннум?

И снова Майк удивился, при чем тут это, и снова решил ответить:

— Не припоминаю.

— Вы не помните имени каждого своего пациента?

— Нет, это имя мне ни о чем не говорит. Но, возможно, им занимался мой коллега, другой лечащий врач.

— То есть Айлин Гольдфарб?

«А они неплохо осведомлены», — подумал Майк.

— Да, именно.

— Ее мы тоже спрашивали. Она не помнит.

Майк едва сдержался, чтоб не выпалить: «Как, вы и с ней тоже говорили?». Старался сохранять спокойствие. Они уже беседовали с Айлин. Да что вообще здесь происходит, черт побери?

Лекру ухмылялся во весь рот.

— Ну что, готов перейти на следующий уровень, доктор Бай?

— Конечно.

— Хорошо. Тогда позвольте показать вам кое-что.

Он обернулся к Дункану. Тот протянул ему картонную папку. Лекру вставил незажженную сигарету в рот, начал перелистывать какие-то бумаги ногтями в никотиновых пятнах. Потом выдернул листок бумаги, бросил его на стол перед Майком.

— Это вам знакомо?

Майк смотрел на листок: ксерокопия рецепта. Вверху он увидел фамилии — свою и Айлин. А также адрес Нью-йоркской пресвитерианской больницы, их лицензионный номер и пустое место для аптечной печати. Рецепт на оксиконтин был выписан некоему Уильяму Браннуму.

Внизу стояла его подпись: «Доктор Майкл Бай».

— Так вам знаком этот рецепт?

Майк молчал.

— Потому как доктор Гольдфарб утверждает, что это не ее. И что она не знает такого пациента.

Лекру передал второй листок. Еще один рецепт. На этот раз — на ксанакс. Тоже подписан доктором Майклом Байем. Потом еще один.

— Вам о чем-то говорят эти имена?

Майк не ответил.

— О, вот этот особенно интересен. Хотите знать почему?

Майк посмотрел на Лекру.

— Потому что выписан на имя Карсона Бледсо. Знаете, кто это?

Майк подумал, что, может, и знает, однако ответил:

— А должен?

— Так звать парня со сломанным носом, с которым вы выясняли отношения перед тем, как вас арестовали.

«Да, предпринимательская деятельность поставлена на широкую ногу, — подумал Майк. — Подцепить на крючок сына врача. Воровать бланки рецептов и выписывать все, что душа пожелает».

— Самый оптимистичный финал — если найдутся смягчающие обстоятельства и боги вам благоволят — у вас отнимут лицензию и навсегда запретят медицинскую практику. Это самый лучший сценарий. Перестанете быть доктором медицины.

Майк понял — лучше молчать.

— Мы уже давно разрабатываем это дело. Следим за клубом «Ягуар». В курсе, что там происходит. Могли бы арестовать группу богатеньких подростков, но вы же понимаете, нет смысла, если не отсечь голову. Вчера нам сообщили, что должна состояться большая сходка. Вот одна из проблем такого вида предпринимательства: вам нужны посредники. Организованная преступность серьезно заинтересована в этом рынке. Из оксиконтина они делают кокаин, может, и еще что-то. И мы пока не вмешиваемся, только наблюдаем. Но вчера вечером все пошло не так, как было запланировано. На сцене появились вы, доктор. На вас напали. И вот сегодня вы возникаете снова и устраиваете настоящий хаос. И теперь у нас есть все основания полагать, что клуб «Ягуар» быстренько свернет свою деятельность, и мы останемся ни с чем. Так что придется «колоть» их сейчас.

— Мне нечего сказать.

— Ну, не скромничайте.

— Буду ждать своего адвоката.

— К чему все эти игры? Ведьмы не думаем, что вы выписывали эти рецепты, вовсе нет. У нас имеются образчики вполне законных выписанных вами рецептов, так что специалисты сравнили почерк. Это не ваш. Значит, вы или передавали бланки кому-то еще — тоже серьезное уголовное преступление, — или же кто-то у вас их украл.

— Мне нечего сказать.

— Вы не можете защитить его, док. Только думаете, что можете. Все родители пытаются. Но здесь не тот случай. Я знаю, у каждого врача хранятся дома бланки рецептов. На случай, если придется кому-то выписать там. Воровать таблетки из аптечки просто. Наверное, еще проще стащить бланки рецептов.

Майк поднялся.

— Я ухожу.

— Черта с два! Ваш сын как раз один из тех богатеньких подростков, о которых мы говорили. И это здесь ему не поможет. Его могут обвинить в заговоре и распространении наркотических средств. Это серьезное обвинение — до двадцати лет в федеральной тюрьме. Но нам не нужен ваш сын, док. Нам нужна Розмари Макдевит. Так что можем заключить сделку.

— Я жду своего адвоката, — напомнил Майк.

— Отлично, — кивнул Лекру. — Поскольку ваш очаровательный адвокат только что прибыл.

## Глава 29


Изнасиловали… Сьюзен Лориман произнесла это слово и умолкла, и Айлин показалось, что она слышит странный шелест. Появилось ощущение, будто не хватает воздуха, словно его выкачивали, словно весь обеденный зал с бешеной скоростью полетел куда-то вниз, в пустоту. В ушах свистело. Изнасиловали.

Айлин Гольдфарб не знала, что сказать. За свою жизнь она успела наслушаться плохих новостей, умела держать удар. Но этот оказался слишком неожиданным. Наконец она сумела взять себя в руки, напустила невозмутимость.

— Мне страшно жаль.

Сьюзен Лориман не просто закрыла глаза, она крепко зажмурилась, как делают маленькие дети. По-прежнему сжимала чашку в руках. Айлин хотела дотронуться до нее, утешить, но передумала. К ним направилась официантка, но Айлин покачала головой. Сьюзен все еще сидела с закрытыми глазами.

— Данте я не говорила.

Мимо прошел официант с горой тарелок на подносе. Кто-то из посетителей громко требовал воды. Женщина за соседним столиком пыталась подслушивать, но Айлин метнула в ее сторону столь выразительный взгляд, что та сразу отвернулась.

— Я никому ничего не сказала. А когда поняла, что беременна, подумала, вдруг ребенок от Данте. Ну, очень надеялась на это. Потом появился Лукас, и я сразу поняла, от кого он. Просто решила не думать об этом, и все. Просто жить дальше. Давно это было.

— Вы не сообщили в полицию об изнасиловании?

Она покачала головой.

— Только никому не говорите. Пожалуйста.

— Хорошо.

Какое-то время они молчали.

— Сьюзен?

Она подняла глаза.

— Я понимаю, это было давно… — начала Айлин.

— Одиннадцать лет назад, — уточнила Сьюзен.

— Да. Но вы могли бы подумать… о том, чтобы заявить сейчас.

— Зачем?

— Если его поймают, мы сможем взять анализы. Вероятно, он уже сидит. Насильники обычно не ограничиваются одним эпизодом.

Сьюзен покачала головой.

— Но мы затеяли всю эту донорскую кампанию в школе.

— Вам известно, каковы шансы получить нужного донора?

— Это должно помочь.

— Сьюзен, вам надо обратиться в полицию.

— Пожалуйста, не уговаривайте меня.

И тут вдруг Айлин посетила любопытная мысль:

— Скажите, а вы знаете, кто вас изнасиловал?

— Что? Нет.

— Вам следует хорошенько подумать над моими словами.

— Его все равно не поймают, ясно? Мне пора. — Сьюзен поднялась из-за стола и возвышалась теперь над Айлин. — Если бы я знала, что это шанс помочь сыну, я бы не сомневалась. Но это не так. Пожалуйста, доктор Гольдфарб, помогите с поисками донора. Нам надо найти другой способ, поверьте. Пожалуйста, ведь теперь вы знаете правду. Пусть все останется между нами.


Джо Льюистон вытирал классную доску губкой. За время его работы в школе многое изменилось, в том числе зеленые классные доски заменили на новые, белые, где можно было стирать ластиком, но Джо настоял на сохранении прежней доски. Было нечто завораживающее в запахе мела, в том, как он постукивал по доске, в стирании написанного губкой. Все это связывало его с прошлым, напоминало о том, каким он некогда был и что делал.

Джо использовал большую губку. Она была слишком влажной, и вода стекала по доске. Он стал охотиться за этими струйками, размашисто водил губкой сверху вниз, пытался сосредоточиться на этом простом механическом действии.

Почти сработало.

Он называл эту комнату «Льюистонленд». Детям нравилось, но все же меньше, чем ему самому. Он отчаянно хотел отличаться от остальных: не просто стоять здесь и читать скучные лекции, вдалбливать детям необходимый материал, чтобы позже ученики забыли о нем, как о страшном сне. И Льюистон решил: пусть это будет их второй дом. Ученики вели дневники, сам он — тоже. Читал то, что написали дети, те имели право прочесть его записи. Он никогда не кричал на них. Если ученик совершал хороший, достойный похвалы поступок, — ставил галочку напротив его фамилии. Если же кто-то плохо себя вел, Льюистон эту галочку стирал. Вот так, все очень просто. Он не стремился выделять кого-то из учеников, не любил бранить их при всех и приводить в смущение.

Он видел, как прямо у него на глазах стареют другие учителя, как с каждым годом иссякает их энтузиазм. Кто угодно, только не он! На уроках истории он перевоплощался в героев древности. Он использовал приемы охоты хищных птиц падальщиков для решения запутанных математических задач. Делал первый ход, сделать следующий должен был класс. В этой комнате, в его «Льюистонленд», происходило столько хорошего, доброго, правильного…

И вот однажды, когда заболел гриппом и должен был остаться дома, он пришел в школу. Живот болел страшно, кондиционер сломался, в помещении стояла невыносимая духота, и он чувствовал себя просто ужасно, его бил озноб и…

Зачем он это сказал? Господи, ведь это гадко, говорить ребенку такое.

Льюистон включил компьютер. Руки дрожали. Напечатал название школьного сайта жены. Ввел новый пароль: ДжоЛюбитДолли.

С электронной почтой жены было все в порядке.

Долли не слишком разбиралась в компьютерах и Интернете. Так что Джо забрался в ее компьютер еще до этого и изменил пароль. Вот почему ее почта не «работала» нормально. Она вводила не то кодовое слово, и тексты не открывались.

Теперь же Джо Льюистон, сидя в спокойной домашней обстановке, просматривал все поступившие Долли сообщения. И от души надеялся не увидеть адреса отправителя того сообщения.

Однако увидел.

Он так сильно прикусил нижнюю губу, что едва не вскрикнул от боли. Времени в обрез, Долли непременно захочет знать, что не так с электронной почтой. Значит, в его распоряжении всего один день, не больше. Даже, пожалуй, меньше.


Тиа снова завезла Джил к Ясмин. Если Гай Новак был против или удивился, виду он не подал. Да и у Тиа не было времени пускаться в объяснения. Она торопилась в отдел ФБР, что по адресу Федерал-Плаза, 26. Эстер Кримштейн подъехала почти одновременно. Они встретились в приемной.

— Итак, сверим нашу театральную программку, — сказала Эстер. — Ты выступаешь в роли любимой жены. Я, обаятельный ветеран юриспруденции, выступаю в роли его адвоката.

— Поняла.

— И чтобы ни слова там не произносила. Предоставь мне свободу действий.

— Для этого я тебя и вызвала.

Эстер Кримштейн направилась к двери. Тиа последовала за ней. Эстер решительно распахнула дверь и вошла. Майк сидел за столом. Кроме него в комнате было еще двое мужчин. Один сидел в углу. Другой высился над Майком. Он резко выпрямился, как только вошли женщины:

— Привет. Я специальный агент Дэррил Лекру.

— Мне плевать, — отозвалась Эстер.

— Простите?

— Нет, не прощу. Мой клиент арестован?

— У нас есть основания полагать…

— Плевала я на твои основания. Ответ только «да» или «нет». Итак, повторяю: мой клиент под арестом?

— Мы надеялись, что это не…

— И снова плевать мне на это. — Эстер посмотрела на Майка. — Доктор Бай, прошу вас, вставайте, и мы немедленно уходим отсюда. Супруга проводит вас в вестибюль, там меня и подождете.

— Погодите секунду, мисс Кримштейн, — начал Лекру.

— Вы знаете мое имя?

Он пожал плечами.

— Да.

— Интересно, откуда?

— Видел вас по телевидению.

— Желаете автограф?

— Нет.

— Почему? Хотя не важно, все равно не дам. С моего клиента достаточно. Хотите арестовать его — арестуйте, на законных основаниях. А пока что он просто выйдет из этой комнаты, а мы с вами поболтаем. Если сочту необходимым, позову мистера Байя. Я четко выражаюсь?

Лекру покосился на Скотта.

— Правильный ответ: «Абсолютно ясно, мисс Кримштейн», — сказала Эстер и снова взглянула на Майка. — Идите.

Майк поднялся. Они с Тиа вышли. Дверь за ними затворилась.

— Где Джил? — сразу спросил Майк.

— У Новаков.

Он кивнул.

— Может, расскажешь, что тут было? — поинтересовалась Тиа.

Он рассказал ей все. О посещении клуба «Ягуар». О встрече с Розмари Макдевит. О том, как едва не ввязался в серьезную драку. О том, как появились федералы, забрали его, допрашивали. И о фарм-пати тоже поведал.

— Клуб «Ягуар», — задумчиво протянул Майк. — Помнишь обмен посланиями?

— От СиДжей8115, — кивнула Тиа.

— Именно. И это не инициалы, не имя и фамилия. Это означает «Клуб „Ягуар“».42

— Ну а этот номер 8115?

— Не знаю. Возможно, эти инициалы используют многие.

— Так ты считаешь, все это она, Розмари?

— Да.

Тиа пыталась осмыслить услышанное.

— Определенный смысл тут есть. Спенсер Хилл украл таблетки из отцовской аптечки. С их помощью покончил с собой. Вероятно, он уже принимал участие в одной из этих вечеринок. Может, они устраивали вечеринку на той крыше.

— Ты считаешь, Адам тоже там был?

— Все вроде сходится. У них была фарм-пати. Ты смешиваешь эти таблетки, думаешь, что они безопасны…

Тут оба они умолкли.

— Так Спенсер действительно совершил самоубийство? — спросил Майк.

— Он посылал предсмертные записки.

Снова повисла неловкая пауза. Им не хотелось додумывать и озвучивать вполне очевидный вывод.

— Мы должны найти Адама, — вздохнул Майк. — Так что давай пока сосредоточимся только на этом, ладно?

Тиа кивнула. Дверь в допросную отворилась, вышла Эстер. Подошла к ним и сказала:

— Только не здесь. Выйдем на улицу, там поговорим.

Она зашагала к выходу. Майк с Тиа встали и поспешили за ней. Зашли вместе в лифт, но Эстер молчала. Внизу, на первом этаже, Эстер прошла через вращающиеся двери на улицу. Майк и Тиа последовали за ней.

— В мою машину, — велела Эстер.

Это был длинный лимузин, с телевизором, набором хрустальных бокалов и пустым хрустальным графином. Эстер усадила их лицом к водителю, сама села напротив.

— Больше не доверяю всем этим федеральным зданиям с их мониторингом и прослушкой. — Она внимательно посмотрела на Майка. — Я так поняла, ты посвятил жену в подробности?

— Да.

— Что ж, тогда, наверное, вы догадываетесь, в чем суть. У них десятки рецептов, скорее всего поддельных, подписанных тобой. В этом «Ягуаре» действовали достаточно умно, отоваривали их в разных аптеках. В нашем штате, в других штатах, через Интернет и так далее. И версия федералов очевидна.

— Они считают, что Адам крал бланки, — кивнул Майк.

— Да. И у них достаточно доказательств на этот счет.

— К примеру?

— Они знают, что твой сын посещал фарм-вечеринки. По крайней мере, так они утверждают. Кроме того, вчера вечером они были на улице неподалеку от клуба «Ягуар». Видели, как туда зашел Адам. А чуть позже заметили тебя.

— Так они видели, как на меня напали?

— Утверждают, будто ты свернул в проулок, но что именно там произошло, они не видели. Потому как наблюдали за клубом.

— И Адам был там?

— Так они сказали. Но отказались посвятить меня в подробности. Не говорили, что видели, как он оттуда выходил. Ясно одно. Они горят желанием найти вашего сына. Хотят его свидетельских показаний против владельцев клуба. Он еще ребенок, так они сказали. И если будет сотрудничать, отнесутся к нему снисходительно.

— Ну а ты что? — спросила Тиа.

— Разыграла обычное представление. Отрицала, что твой сын знает что-либо об этих вечеринках и рецептурных бланках. А потом спросила, что означает это «снисходительное» отношение в плане предъявления обвинений и приговора. Они отвечали уклончиво.

— Адам не воровал у Майка бланки, — подала голос Тиа. — Кому, как не ему знать.

Эстер глянула на нее скептически. Тиа тотчас поняла, насколько наивно прозвучало ее возражение.

— Короче, положение дел вам известно, — тряхнула головой Эстер. — И не важно, что вы думаете и что думаю я. Я просто изложила вам их версию. К тому же у них есть рычаг воздействия. Это ты, доктор Бай.

— В смысле?

— Они старательно делали вид, что не исключают твоего участия в преступной схеме. К примеру, отметили, что вчера вечером ты направлялся именно в клуб «Ягуар», ну а потом, по дороге, на тебя напали какие-то отморозки, случайно оказавшиеся поблизости. Как ты узнал об этом клубе, если не связан с ними? Как вообще оказался в том районе?

— Я искал сына.

— Но как ты узнал, что твой сын там? Можешь не отвечать, нам это известно. Но пойми правильно: они могут состряпать дело, где выставят тебя соучастником Розмари Макдевит. Ты взрослый человек, к тому же врач. Есть все основания для твоего задержания. Не дай бог, им удастся что-то доказать — срок светит нешуточный. И если ты настолько туп, что захочешь взять вину сына на себя, тогда они засадят и тебя, и Адама. Потому как он уже засветился. Ходил на эти чертовы вечеринки. Они скажут, что он вместе с этой дамочкой из клуба и придумал схему, как побольше заработать через врача. Вот и выход на тебя.

— Но это безумие какое-то!

— Ничего подобного. У них бланки твоих рецептов. С их точки зрения — вполне весомое доказательство. А тебе известно, какие в этом бизнесе крутятся деньги? Один оксиконтин стоит целое состояние. И проблема с незаконным оборотом лекарственных средств принимает характер эпидемии. И ты, доктор Бай, послужишь классическим примером того, с какой осторожностью следует врачу относиться к выписке и хранению рецептов. Ты станешь мальчиком для битья. Я, конечно, могу тебя отмазать. Но только какой ценой?

— Так что ты советуешь?

— Я бы, конечно, предложила сотрудничество с ними. Сколь это мне ни отвратительно, но лучшего выхода для нас пока не вижу. Впрочем, это преждевременно. Прежде всего надо найти Адама. Поговорить с ним и выяснить, что именно произошло. А уж потом совместно принять решение.


Лорен Мьюз протянула снимок Нейлу Кордове.

— Это Реба, — узнал он.

— Да, — кивнула Мьюз. — Это снимок с камеры слежения в «Таргет», где она вчера делала покупки.

Он поднял на нее глаза.

— Это как-то поможет?

— Видите женщину, вот тут? — Мьюз ткнула в снимок указательным пальцем.

— Да.

— Вы ее знаете?

— Вроде бы нет. Может, есть еще, под другим ракурсом?

Мьюз протянула ему еще одну фотографию. Нейл Кордова сосредоточенно рассматривал изображение, желая найти нечто такое, что поможет следствию. Но потом покачал головой.

— Нет, не знаю. Кто она?

— Есть свидетель, который видел, как ваша жена садилась в фургон и как «акуру» Ребы увела со стоянки какая-то женщина. Мы попросили его просмотреть все записи с камер наблюдения. И он ее узнал.

Нейл снова глянул на снимок.

— Нет, мне она незнакома.

— Ладно, мистер Кордова. Спасибо вам. Я выйду ненадолго.

— Могу я взять эту фотографию? Вдруг что-то вспомню?

— Да, конечно.

Он тупо смотрел на фото — все еще не пришел в себя после процедуры опознания. Мьюз вышла из комнаты и зашагала по коридору. Секретарша в приемной приветственно махнула ей рукой. Она постучала в дверь кабинета Пола Коупленда. Он крикнул:

— Войдите!

Коупленд сидел за столом перед видеомонитором. В офисе окружного прокурора не использовали в допросных односторонние зеркала. Вместо этого была телекамера. И Коуп мог наблюдать за происходящим. Он не сводил глаз с экрана, смотрел на Нейла Кордову.

— Тут еще кое-что выяснилось, — сказал он ей.

— Что?

— Марианна Гиллеспи остановилась в отеле «Трейвлодж» в Ливингстоне. Сегодня утром должна была съехать. У нас также имеется свидетель, служащий отеля, он видел, как Марианна входила к себе в номер с мужчиной.

— Когда?

— Он точно не помнит, но думает, дня четыре-пять назад. Вскоре после того, как зарегистрировалась.

Мьюз кивнула.

— Здорово.

Коуп не сводил глаз с монитора.

— Возможно, нам стоит провести пресс-конференцию. Пусть журналисты опубликуют снимок той женщины в магазине. Вдруг кто и опознает.

— Ну, не знаю. Я не сторонница публичности в таких делах. Разве что в случае крайней необходимости.

Коуп продолжал изучать Нейла Кордову по монитору.

«Интересно, что у него на уме? — подумала Мьюз. — Коуп перенес немало трагических событий в своей жизни, в частности, смерть первой жены».

Мьюз окинула взглядом кабинет. На столе лежали пять новеньких айподов, еще в коробках.

— А это что? — спросила она.

— Айподы.

— Вижу. Для чего?

Коуп не отрывал взгляда от Кордовы.

— А я так надеялся, что он это сделал.

— Кордова? Нет.

— Знаю. Почти физически ощущаешь, какая боль исходит от этого человека.

Они помолчали.

— А айподы для подружек невесты, — наконец сообщил Коуп.

— Как мило.

— Может, мне стоит потолковать с ним?

— С Кордовой?

Он кивнул.

— Что ж, это нелишнее.

— Люси обожает грустные песни, — заметил Коуп. — Ты ведь это знаешь, верно?

Хотя Мьюз и была подружкой невесты, Люси она знала недостаточно долго и не слишком хорошо. Впрочем, она кивнула, а Коуп продолжал смотреть на монитор.

— Каждый месяц покупаю ей новый диск. Банально, понимаю. Но она обожает музыку. Так что каждый месяц я преподношу ей самые печальные песни, какие только можно отыскать. Просто сердце разрывается. Ну, к примеру, в этом месяце раздобыл записи группы «Блю октобер» и «Сид» в исполнении Энджи Апаро.

— Никогда не слышала.

Он улыбнулся.

— Еще услышишь. Это подарок. Все эти мелодии уже загружены в айпод.

— Прекрасная идея, — заметила Мьюз и ощутила, как кольнуло сердце.

«Надо же, Коуп подбирает диски для любимой женщины. Как же ей повезло!»

— Удивляюсь, почему Люси так нравятся именно эти песни. Ну, ты поняла. Сидит одна в темноте, слушает их и плачет. Так действует на нее эта музыка. Я такого не понимаю! А в прошлом месяце? Раздобыл эту песенку в исполнении Мисси Хиггинс. Ты ее знаешь?

— Нет.

— Классная исполнительница. Ее песни просто убивают! В одной говорится о бывшей любви и о том, что ей просто невыносимо прикосновение чьей-то другой руки. Пусть даже она и понимает, что с прошлым покончено.

— Печально.

— Вот именно. А ведь Люси теперь счастлива, верно? То есть, я хочу сказать, нам хорошо вместе. Мы, наконец, нашли друг друга и скоро поженимся. Так почему она все слушает эти рвущие сердце песни?

— Это ты меня спрашиваешь?

— Нет, Мьюз, просто хочу кое-что объяснить. Я долго не понимал. Зато теперь мне все ясно. Все эти грустные песни ранят, но не опасно. Это отвлекающий маневр. И все под контролем. Возможно, они помогают представить, что это такое — настоящая боль. И в то же время это не так. Люси, конечно, осознает: к настоящей боли подготовиться нельзя. Придется терпеть, когда она будет рвать тебя на части.

Зазвонил телефон. Коуп отвел взгляд от экрана, снял трубку.

— Коупленд, — бросил он в микрофон. Потом поднял глаза на Мьюз. — Есть кое-какие сведения о близких родственниках Марианны Гиллеспи. Тебе надо съездить.

## Глава 30


Как только девочки остались в спальне одни, Ясмин расплакалась.

— Что случилось? — спросила Джил.

Ясмин указала на компьютер и села.

— Люди… такие ужасно злые.

— В чем дело?

— Сейчас покажу. Это так подло!

Джил придвинула стул, уселась рядом с подругой. И принялась грызть ноготь.

— Ясмин…

— Что?

— Я так беспокоюсь о брате. И с папой тоже что-то случилось. Мама к нему поехала. Поэтому и завезла меня к вам.

— А ты маму спрашивала?

— Она все равно не скажет.

Ясмин вытерла слезы и продолжала щелкать клавишами.

— Они всегда хотят защитить нас, ведь правда?

Джил так и не поняла, произнесла это Ясмин с сарказмом, серьезно, а может, то и другое вместе. Взгляд Ясмин был устремлен на монитор. И вот она указала пальцем.

— Здесь. Ты только посмотри!

В компьютере открылась страничка из «Моего мира», озаглавленная «Мужчина или женщина? — История XY». Представленный там образчик обоев являл собой сложное переплетение из горилл и более мелких обезьян. Список любимых фильмов возглавляли «Планета обезьян» и «Волосы». Фоном служила песня Питера Габриеля «Испугай мартышку». Там были также видеофильмы «Нэшнл джиогрэфик» — все о приматах. Под одним из снимков красовалась подпись: «Танцующая горилла».

Но хуже всего была школьная фотография Ясмин с темным пушком-бородкой на лице.

— Просто не верится, — прошептала Джил.

Ясмин снова заплакала.

— Как ты это нашла?

— Прислала эта сучка, Мэри Александра. Уже отоварила копиями полкласса.

— А кто это сделал?

— Не знаю. Наверное, тоже она. Отправила эту мерзость, как будто так и надо. Так и вижу, как она хихикала при этом.

— И другим, значит, копии разослала?

— Да. Хейди, Энни…

Джил покачала головой:

— Мне ужасно жаль.

— Жаль?

Джил промолчала.

Ясмин покраснела от гнева.

— Кое-кто за это заплатит.

Джил взглянула на подругу. Обычно Ясмин такая добрая, нежная. Любит играть на пианино, танцевать и смеяться над дурацкими мультиками. Теперь Джил видела только ярость. И это ее пугало. За последние несколько дней случилось столько плохого. Брат убежал, у отца неприятности, и вот теперь Ясмин.

— Девочки! — окликнул их снизу мистер Новак.

Ясмин вытерла слезы, потом отворила дверь и ответила:

— Да, папа.

— Я приготовил попкорн.

— Будем через минуту.

— Мы с Бет решили отвезти вас в торговый центр. Можно посмотреть кино, или во что-нибудь там поиграете. Ну, как вам такой план?

— Сейчас придем. — Ясмин затворила дверь. — Папа хочет выбраться из дома. Его здесь все уже достало.

— Почему?

— Произошла одна очень неприятная вещь. Приезжала жена мистера Льюистона.

— К вам домой? Быть того не может!

Ясмин кивнула, глаза у нее расширились.

— Во всяком случае, я догадалась, что именно она. Я ведь никогда ее не видела. Но она приехала на его поганой машине.

— И что?

— Они ссорились.

— О Господи.

— Я толком не расслышала, но она с ума сходила от злости.

— Попкорн готов! — донеслось снизу.

Девочки спустились. Гай Новак их ждал с натянутой улыбкой.

— В «Имакс» идет новый «Человек-паук», — сообщил он.

В дверь позвонили. Гай Новак обернулся. И весь напрягся.

— Пап?..

— Я открою, — торопливо произнес он и направился к входной двери.

Девочки последовали за ним, держась на расстоянии. Бет — тоже. Мистер Новак посмотрел в небольшое окошко, нахмурился, отпер дверь. На пороге стояла незнакомая женщина. Джил вопросительно взглянула на Ясмин. Та покачала головой. Значит, эта женщина не жена Льюистона.

— Чем могу помочь? — спросил мистер Новак.

Женщина заглянула ему за спину, увидела двух девочек, потом перевела взгляд на отца Ясмин.

— Вы Гай Новак? — спросила она.

— Да.

— Я Лорен Мьюз. Нам надо поговорить. Желательно наедине.


Лорен Мьюз, стоя в дверях, сразу заметила за спиной Гая Новака двух маленьких девочек.

«Одна, наверное, его дочь, а вторая… Возможно, дочь той женщины, что маячит сзади. И женщина эта — не Реба Кордова. Выглядит прекрасно, держится спокойно. Но это еще ничего не значит». Мьюз не сводила с нее глаз, ожидая какого-то сигнала или условного знака, подсказки о том, что ее удерживают здесь насильно.

Однако ни следов травм, ни крови в прихожей не видно. Девочки смотрят робко, в остальном все нормально. Перед тем как позвонить, Мьюз даже приложила ухо к двери. Но ничего необычного не услышала. Лишь голос Гая Новака, возвещающего о том, что попкорн готов и можно смотреть кино.

— А в чем, собственно, дело? — спросил Новак.

— Думаю, лучше обсудить это наедине.

Она особо подчеркнула слово «наедине», в надежде, что он поймет намек. Он не понял.

— Кто вы? — спросил Гай Новак.

Мьюз не хотелось представляться офицером полиции, пока рядом девочки. Поэтому она облокотилась о притолоку, взглянула на девочек, потом выразительно заглянула Новаку прямо в глаза.

— Думаю, разговор с глазу на глаз то, что надо, мистер Новак.

До него, наконец, дошло. Он обернулся к Бет:

— Может, отведешь детей на кухню и угостишь их попкорном?

— Конечно.

Мьюз проводила их взглядом. Затем попыталась прочесть настроение Новака. Немного взвинчен, нервничает, но что-то в его манере подсказывало, он не напуган, а, скорее, раздражен ее неожиданным визитом.

Кларенс Морроу и Фрэнк Тремон вместе с группой местных копов находились поблизости. Они осторожно проверяли все вокруг. Была слабая надежда, что, возможно, это Гай Новак похитил Ребу Кордова и держит ее где-то здесь. Но шли секунды, и эта версия казалась все менее вероятной.

Гай Новак не пригласил ее войти.

— Итак?

Мьюз показала свое удостоверение.

— Вы меня разыгрываете, — усмехнулся Новак. — Это Льюистоны вам позвонили?

Мьюз понятия не имела, кто такие Льюистоны, но решила подыграть. Ответила неопределенным жестом — то ли «да», то ли «нет».

— Просто не верится. Я всего-то и сделал, что проехал на машине мимо их дома. Вот и все. Разве это противозаконно?

— Зависит… — ответила Мьюз.

— От чего зависит?

— От ваших намерений.

Гай Новак поправил сползшие на кончик носа очки.

— А вам известно, что сделал этот мужчина с моей дочерью?

Она, естественно, не знала, но видела: при одной только мысли о том, что произошло, Гай Новак заметно разволновался. Что ж, уже хорошо. С ним можно работать.

— Слушаю вас внимательно, — сказала Мьюз.

И он затараторил о каком-то учителе, который сказал что-то плохое про его дочурку. Мьюз внимательно изучала его лицо. И снова, как в случае с Нейлом Кордова, у нее возникло ощущение, что и тут мимо. Он говорил о несправедливости, допущенной учителем, о ране, которую тот нанес его маленькой Ясмин, о том, что его никто за это не наказал.

Когда он наконец умолк, Мьюз спросила:

— А ваша жена как к этому относится?

— Я не женат.

Это Мьюз уже поняла, но вслух произнесла:

— О, а я подумала, женщина, что ушла с девочками…

— Бет. Просто подруга.

И снова она ждала, что Гай скажет дальше.

Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, потом промямлил:

— О’кей. Заявление, как я понял, поступило.

— Заявление?

— Очевидно, Льюистоны позвонили в полицию и нажаловались. Заявление у них приняли. Мне нужно посоветоваться с адвокатом.

«Этот путь никуда не ведет, — вздохнула про себя Мьюз. — Пора переключиться».

— Могу я задать вам еще пару вопросов?

— Ну… да.

— Как мать Ясмин реагировала на это?

Глаза его сузились.

— Почему вы спрашиваете?

— По-моему, вполне естественный вопрос.

— Мать Ясмин почти не участвует в ее жизни.

— И все же. Такое неординарное событие.

— Марианна сбежала, когда Ясмин была совсем крошкой. Живет во Флориде и видится с дочерью раза четыре-пять в год.

— Когда в последний раз это происходило?

Он нахмурился.

— Какое это имеет отношение… Нет, погодите минутку. Могу я еще раз взглянуть на ваше удостоверение?

Мьюз показала ему бляху. Он довольно долго изучал ее.

— Так вы из полиции округа?

— Да.

— Не возражаете, если я позвоню вам в офис и проверю законность вашего визита?

— Звоните. — Мьюз достала из кармана визитку. — Вот.

Он прочел вслух:

— Лорен Мьюз. Главный следователь.

— Ага.

— Главный, — повторил он. — Вы что, дружны с Льюистонами?

«Что это, — задумалась Мьюз, — отвлекающий маневр или парень действительно ни при чем?»

— Скажите, когда вы в последний раз видели свою бывшую жену?

Он потер подбородок.

— А я подумал, вы насчет той истории с Льюистонами.

— Пожалуйста, отвечайте на вопрос. Когда в последний раз вы видели бывшую жену?

— Три недели назад.

— С какой целью она сюда приезжала?

— Навестить Ясмин.

— Вы с ней разговаривали?

— Почти нет. Она заехала за Ясмин, обещала привезти ее обратно точно в назначенный час. Марианна в этом смысле пунктуальна. К тому же не любит проводить много времени с девочкой.

— С тех пор вы хоть раз с ней говорили?

— Нет.

— Та-а-ак. А вам известно, где она обычно останавливается?

— В отеле «Трейвлодж», что у торгового центра.

— Вам известно, что она проживала там последние четыре дня?

Новак удивился.

— Она говорила, что едет в Лос-Анджелес.

— Когда она это вам сказала?

— Я получил от нее имейл. Э-э, точно не помню, кажется, два дня назад.

— Могу я взглянуть?

— На письмо? Но я его удалил.

— Вы случайно не знаете, у вашей бывшей был друг?

На лице его промелькнуло нечто, напоминающее кривую усмешку.

— Уверен, что не один. Но ничего об этом не знаю.

— Ну а здесь, в нашем городе, кто-то был?

— В каждом городе у нее есть мужчины.

— Имена, фамилии?

Гай Новак покачал головой:

— Не знаю и знать не хочу.

— Откуда такая горечь, мистер Новак?

— Не уверен, уместно ли здесь слово «горечь». — Он снял очки, щурясь, рассматривал какую-то соринку на стекле, попробовал снять ее, вытирая краем рубашки. — Я любил Марианну, но она этого не заслуживала. Мягко говоря, ей было свойственно стремление к саморазрушению. Этот город навевал на нее скуку. Я — тоже. Жизнь здесь наскучила. Она — серийная предательница. Бросила собственную дочь, а затем сама превратилась в источник сплошного разочарования. Два года назад Марианна обещала Ясмин отвезти ее в Диснейленд. Потом, за день до назначенного времени, вдруг позвонила мне и отменила путешествие. Без объяснения причин.

— Вы получаете от нее алименты?

— Обхожусь без них. Я пока в состоянии содержать дочь.

— Скажите, а здесь у вашей бывшей остались друзья?

— Точно не знаю. Но сомневаюсь.

— А Реба Кордова?

Гай Новак призадумался.

— Да, они дружили, когда Марианна жила здесь. Были очень близки. До сих пор не пойму почему. Более разных женщин трудно вообразить. Но вообще-то да, если здесь у Марианны кто и остался, так только Реба, больше некому.

— Когда вы в последний раз видели Ребу Кордова?

Он помотал головой.

— Давно не видел. Точно не помню. Может, на встрече выпускников? Хотя не уверен.

«Если ему известно, что бывшая супруга убита, — подумала Мьюз, — то держится он с незаурядным хладнокровием».

— Реба Кордова пропала.

Гай Новак открыл рот, потом закрыл.

— И вы считаете, тут как-то замешана Марианна?

— А вы?

— Она саморазрушитель. Но ключевое слово здесь «само». Не думаю, что она способна причинить кому-то вред. Ну, кроме своей семьи, разумеется.

— Вот что, мистер Новак. Мне очень хочется поговорить с вашей дочкой.

— Это еще зачем?

— Затем, что мы думаем, ваша бывшая жена убита.

Она произнесла эти слова и ждала его реакции. Но реакция оказалась замедленной. Будто каждое слово доходило до него по слогам, даже по буквам. И на то, чтобы сложить это все и осмыслить, понадобилось время. На протяжении нескольких секунд он ничего не делал. Просто стоял и смотрел на Лорен. Потом на лице возникло выражение крайнего недоумения.

— Я не совсем… вы думаете, что она убита?

Мьюз обернулась и кивнула. К дверям подошел Кларенс.

— Мы нашли в переулке тело женщины. Одета как проститутка. Нейл Кордова считает, что это ваша бывшая жена, Марианна Гиллеспи. И нам необходимо, мистер Новак, чтобы вы проехали с моим коллегой офицером Морроу в морг, к патологоанатому, и взглянули на тело сами. Понимаете?

— Марианна мертва? — тупо произнес он.

— Да, мы считаем, что это она. И все-таки нам нужна ваша помощь. Офицер Морроу покажет вам тело и задаст несколько вопросов. Ваша подруга Бет может побыть с детьми. Я тоже здесь подожду. Хочу поговорить с вашей дочкой о маме. Вы не против?

— Ладно, — просто ответил он. На лице Новака читалось явное облегчение.

Если бы он стал запинаться, хмыкать… Что ж, бывший муж всегда кандидат номер один. Но теперь она была абсолютно уверена: это не его рук дело. Нет, конечно, всегда есть вероятность нарваться на гениального актера из разряда Де Ниро. Но Мьюз сильно в том сомневалась. Ладно, как бы там ни было, Кларенс его допросит.

— Вы готовы, мистер Новак? — спросил Кларенс.

— Надо только сказать дочери.

— Я бы предпочла, чтобы вы воздержались, — заметила Мьюз.

— Простите, не понял?

— Я же сказала, мы не до конца уверены. Я задам девочке несколько вопросов, но сообщать о смерти матери не буду. Вы сделаете это сами, если сочтете необходимым.

Гай Новак рассеянно кивнул:

— Хорошо.

Кларенс взял его под руку и мягко произнес:

— Идемте, мистер Новак. Сюда, пожалуйста.

Мьюз не стала смотреть, как Кларенс повел Новака по тропинке к калитке. Вошла в дом и направилась прямо на кухню. Две маленькие девочки сидели с расширенными глазами и притворялись, будто едят попкорн.

Одна из них спросила:

— А вы кто?

Мьюз выдавила улыбку.

— Меня зовут Лорен Мьюз. Я работаю в полиции.

— А где мой папа?

— Ты, наверное, Ясмин?

— Да.

— Твой папа поехал помочь нашему офицеру. Он скоро вернется. А пока я задам тебе несколько вопросов, ладно?

## Глава 31


Бетси Хилл сидела на полу в комнате сына. И держала в руке старый мобильник Спенсера. Батарейка давным-давно разрядилась. Она просто сжимала его пальцами и не знала, что делать дальше.

На следующий же день после того, как сына нашли мертвым, Рон начал убирать вещи из этой комнаты — в точности, как некогда сама она убирала детский стульчик Спенсера, в котором малыша сажали за стол. Бетси не слишком уверенно просила его остановиться, не делать этого. И Рон уступил, понял, что это серьезно.

Несколько дней после самоубийства сына она лежала на полу, свернувшись калачиком, и рыдала. Страшно болел живот. Ей просто хотелось умереть. Позволить этим агонизирующим болям победить и уничтожить ее. Она уткнулась лицом в подушку Спенсера, но запах уже выветрился.

Как такое могло случиться?

Она размышляла о разговоре с Тиа Бай, о том, что это могло значить. Да теперь уже ничего. Ведь Спенсер все равно мертв. И Рон прав. Знание правды ничего не изменит, даже излечиться не поможет. Знание правды не обеспечит ей «укрытие» — какое все же идиотское слово! — просто потому, что она этого не хочет. Да какой матери — матери, которая и без того так подвела свое дитя, — захочется жить дальше, прекратить убиваться, получить хоть какое-то облегчение?

— Эй…

В дверях стоял Рон. Пытался ей улыбнуться. Она сунула мобильник в задний карман брюк.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Рон?

Он вопросительно смотрел на нее.

— Мне нужно выяснить, что на самом деле произошло той ночью.

— Знаю, — кивнул Рон.

— Этим его уже не вернешь, — продолжила она. — Я понимаю. И легче мне тоже не станет. Но думаю, мы должны это сделать.

— Зачем?

— Сама толком не знаю.

Рон кивнул. Вошел в комнату, склонился над ней. На секунду показалось, вот-вот обнимет ее, но все тело окаменело при одной этой мысли. Он, видимо, почувствовал это, заморгал, медленно выпрямился.

— Я, пожалуй, пойду, — выдохнул Рон.

Развернулся и вышел. Бетси достала телефон из кармана. Вставила в него зарядное устройство, воткнула в розетку. А потом, так и не выпуская телефон из рук, снова свернулась калачиком и заплакала. Вспомнила, что Спенсер лежал в точно такой же зародышевой позе — наверное, наследственность? — там, на жесткой холодной крыше.

Потом она проверила список входящих и исходящих звонков. Никаких сюрпризов. Той ночью Спенсер три раза звонил Адаму Байю. Последний раз говорил с ним за час до того, как отправить предсмертную записку. Проговорил целую минуту. Адам утверждал, что Спенсер просто оставил ему какое-то малопонятное сообщение. Выходит, он лгал?

Полиция нашла этот телефон на крыше рядом с телом Спенсера.

Не выпуская мобильника из рук, она закрыла глаза. Странное состояние полусна-полубодрствования… Она пробыла в нем какое-то время, как вдруг услышала телефонный звонок. На секунду показалось, звонят Спенсеру на мобильный. Но нет, это домашний телефон.

«Пусть включится автоответчик, — решила Бетси. Но затем подумала: — А что, если это Тиа Бай?»

С трудом заставила себя подняться. В комнате Спенсера имелся телефонный аппарат. На маленьком экране незнакомый номер.

— Алло?

В трубке молчание.

— Алло, я слушаю!

И тут прорезался всхлипывающий мальчишеский голос:

— Я видел вас и маму на той крыше.

Бетси села.

— Адам?

— Мне очень жаль, миссис Хилл.

— Откуда ты звонишь?

— Из телефона-автомата.

— Где?

Он зарыдал в голос.

— Адам?

— Мы со Спенсером обычно встречались у вас на заднем дворе. Там, где деревья, кустарник, начинается лес. Вы знаете, где это?

— Да.

— Можно встретиться там.

— Хорошо. Когда?

— Нам со Спенсером нравилось там, потому что лес на холме и оттуда все хорошо видно, кто подходит или проходит мимо. Так что если скажете кому, я увижу. Обещайте, что не скажете.

— Обещаю. Во сколько?

— Через час.

— Ладно.

— Миссис Хилл?..

— Да.

— В том, что произошло со Спенсером… виноват я.


Свернув к дому, Майк и Тиа увидели парня с длинными растрепанными волосами и грязными ногтями. Он расхаживал по лужайке перед входом.

— Вроде бы это Бретт из твоей конторы? — обернулся к супруге Майк.

Тиа кивнула.

— Он проверял для меня электронную почту. Ту, где речь шла о вечеринке у Хаффов.

Они въехали во двор. Сьюзен и Данте Лориман были на улице. Данте махнул им рукой, Майк ответил на приветствие. И покосился на Сьюзен. Та медленно приподняла руку, а потом вдруг быстро зашагала к двери в дом. Майк еще раз махнул рукой и отвернулся. Ему было не до Лориманов.

Зазвонил мобильный. Майк взглянул на номер и нахмурился.

— Кто это? — спросила Тиа.

— Айлин, — ответил он. — Федералы ее тоже допрашивали. Придется ответить.

— А я пока поговорю с Бреттом, — решила Тиа.

Она вышла из машины. Юноша продолжал расхаживать по лужайке, что-то возбужденно бормоча себе под нос. Тиа окликнула его, Бретт остановился.

— Что-то неладное происходит с твоим стационарным, Тиа, — заявил он.

— В смысле?

— Надо проверить компьютер Адама.

Тиа хотела спросить что-то еще, но решила не тратить время. Отперла дверь, впустила Бретта. Как пройти в комнату, он уже знал.

— Ты кому-нибудь говорила, что я вставил в его компьютер? — спросил он.

— О шпионской программе? Нет. То есть… прости, да, вчера вечером пришлось сказать. Полиция и все такое.

— Ну а до этого? Кому-нибудь говорила?

— Нет. Нам с Майком тут особо нечем гордиться. Ах, нет, погоди. Наш друг Мо тоже знает.

— Кто?

— Ну, он почти что крестный отец Адама. Мо никогда и ни за что не причинит вреда нашему сыну.

Бретт пожал плечами. Они находились в комнате Адама. Компьютер был включен. Бретт уселся, и пальцы его запорхали по клавиатуре. Он вскрыл электронную почту Адама и подключил какую-то программу. На мониторе мелькали символы и знаки. Тиа с недоумением наблюдала за происходящим.

— Что ты хочешь найти?

Глядя на экран, он заложил пряди мелко вьющихся волос за уши.

— Потерпи. Помнишь, ты спрашивала о каком-то удаленном сообщении? Просто хочу посмотреть. Есть ли у него в компьютере функция, отмечающая время отправки и… — Он на секунду умолк. — Погоди-ка… Да вот оно!

— Что?

— Запутанное дело, доложу тебе. Ты утверждала, что Адама не было дома, когда он получил это сообщение. Но мы знаем, что кто-то его прочел, так?

— Так.

— Кандидатуры имеются?

— Нет. Никого из нас не было дома.

— Вот тут-то самое интересное. Некто не только прочел сообщение на компьютере Адама, но и отправил с него этот имейл.

Тиа поморщилась.

— Значит, кто-то вломился в дом, влез в компьютер Адама и послал ему сообщение о вечеринке в доме Хаффов, открыл его, а затем удалил?

— Похоже на то.

— Но кому понадобилось все это и зачем?

Бретт пожал плечами.

— Тут только одно в голову приходит — чтобы окончательно тебя запутать.

— Но никто не знал об установке шпионской программы, кроме Майка, меня, Мо и… и тебя.

— Эй, не надо так смотреть на меня. — Бретт стыдливо отвел взгляд.

— Ты рассказал Эстер Кримштейн.

— И сожалею об этом. Но она единственный посторонний человек, кто знает.

Тиа сильно в том сомневалась. Потом взглянула на Бретта с его черными ногтями, небритой физиономией и в грязной майке и поразилась себе.

«Как я могла довериться человеку, о котором не знала ничего, ну, разве что кроме того, что он отличный специалист в своем деле. Глупо и неосмотрительно!»

Но откуда ей знать, говорит ли он всю правду о программе? Он просто показал, что Тиа может подписаться на нее и получать сообщения даже в Бостоне. Но вполне возможно, он ввел в программу свой пароль, что позволило ему влезать в компьютер и читать все сообщения. Откуда ей знать? Кто вообще может точно знать, что происходит в этом компьютере? Компании заранее могут установить свои шпионские программы и следить таким образом за каждым шагом человека. Даром, что ли, рассказывают разные истории о дисконтных картах — по ним могут проследить, что именно ты покупаешь. Одному Господу ведомо, что еще компании по производству компьютеров загрузили на твой жесткий диск. И где потом хранятся и копятся все полученные ими данные.

Есть ли вероятность, что Бретт знает куда больше, чем говорит?


— Алло?

— Майк? — прорезался голос Айлин.

Майк видел, как Тиа с Бреттом вошли в дом. И еще крепче прижал телефон к уху.

— Что случилось? — спросил он.

— Я говорила со Сьюзен Лориман о биологическом отце Лукаса.

Майк удивился.

— Когда?

— Сегодня. Она сама мне позвонила. И мы встретились за обедом.

— И?

— Полный облом. Он нам ничем не поможет.

— В смысле, биологический отец?

— Да.

— Почему?

— Она потребовала, чтобы все осталось между нами.

— Имя отца? Скверно…

— Дело не в имени отца.

— А в чем?

— Она рассказала, по какой причине этот путь нам не поможет.

— Что-то я не совсем понимаю, — пробормотал Майк.

— Придется просто поверить на слово. Она объяснила ситуацию. Это тупик.

— Но почему?

— Я тоже не понимала. До тех пор, пока Сьюзен не сказала.

— И она не хочет разглашать причину?

— Именно.

— Тогда тут, наверное, что-то очень личное. Или интимное. Недаром она выбрала в собеседницы тебя, не меня.

— Личным я бы это не назвала.

— То есть?

— Ты говоришь, точно не доверяешь моим суждениям.

— В других обстоятельствах, Айлин, я бы доверил тебе даже свою жизнь. — Майк нервно потер подбородок.

— Но?

— Но я только что подвергся жесткому допросу объединенных сил УБН и федералов.

В трубке молчали.

— Они ведь тебя тоже допрашивали, верно?

— Да.

— Почему же ты мне ничего не сказала?

— Получила строгое предупреждение. Они сказали, если я сообщу тебе, это может повредить очень важному федеральному расследованию. Угрожали судебным преследованием и потерей работы, если проболтаюсь тебе.

Майк промолчал.

— И учти, — Айлин нервно повысила голос, — моя подпись тоже имеется на этих рецептурных бланках.

— Знаю.

— Что, черт возьми, происходит, Майк?

— Долгая история.

— Ты действительно сделал то, в чем тебя обвиняют?

— Только не говори, что спросила об этом всерьез.

— Они показали мне наши рецептурные бланки. Дали список выписанных медикаментов. Ни один из тех, на чье имя выписаны рецепты, среди наших пациентов не значится. Да и половину указанных там медикаментов мы никогда не используем.

— Знаю.

— Речь идет и о моей карьере тоже. — Айлин вздохнула. — Я стояла у истоков нашего общего дела. Сам понимаешь, что это для меня означает.

Было нечто в ее голосе, некие нотки, присущие человеку, которому нанесли страшную рану.

— Мне очень жаль, Айлин. Я тоже пытаюсь разобраться во всем.

— Думаю, я заслужила нечто большее, чем просто твой длинный рассказ и непонятную историю.

— Если честно, сам еще толком не понял, что происходит. Адам пропал. Мне надо найти его.

— Как это «пропал»?

Он быстро рассказал ей обо всем. А когда закончил, Айлин заметила:

— Ненавижу задавать вопросы, ответ на которые очевиден.

— Тогда не задавай.

— Я не хочу терять практику, Майк.

— Это наша общая практика, Айлин.

— Верно. Так что если я хоть чем-то могу помочь в поисках Адама…

— Я тут же дам тебе знать.


Нэш остановил фургон перед домом Пьетры в Хоторне.

Нужно хоть немного отдохнуть друг от друга. Он это понимал. В отношениях появились трещины. Хотя связан он с нею будет всегда — конечно, не так, как с Кассандрой, не столь близко. Но что-то сохранится. То, что влекло их друг к другу, заставляло снова и снова соединяться. Очевидно, началось все с чувства благодарности за то, что он спас ее, вытащил из того чудовищного места. Правда, уже в самом конце ей, как показалось Нэшу, спасаться не хотелось. Возможно, сам факт спасения стал для нее своего рода проклятием. И теперь уже он ее должник, а не наоборот.

Пьетра выглянула из окна.

— Нэш?

— Да.

Она поднесла руку к шее.

— Те солдаты, что перебили всю мою семью… Все эти невыносимые вещи, которые они с ними творили… Для меня… — Она вдруг умолкла.

— Я слушаю, — сказал он.

— Как думаешь, те солдаты… все убийцы, насильники и мучители делали бы то же самое, если бы не было войны?

Нэш не ответил.

— Тот, кого мы с тобой нашли, был пекарем, — продолжала Пьетра. — И мы ходили к нему в лавку за хлебом. Вся моя семья. И он улыбался. И давал детишкам леденцы на палочке.

— К чему клонишь, не пойму?

— Если б не было войны, — продолжила Пьетра, — все они так и жили бы обычной жизнью. Были бы пекарями, кузнецами, плотниками. Так и не стали бы убийцами.

— Думаешь, это и к тебе относится? — спросил он. — И ты продолжала бы жить спокойно, была бы актрисой?

— Я не про себя спрашиваю. Я про тех солдат.

— Если следовать твоей логике, поведение их объясняется влиянием войны.

— А ты так не считаешь?

— Не считаю.

— Почему? — Она медленно обернулась к нему.

— Твой аргумент сводится к тому, что именно война вынудила этих людей идти наперекор собственной природе.

— Да.

— А может, все как раз наоборот. — Нэш усмехнулся. — Может, это война помогла им высвободить то, что таилось внутри, узнать свою истинную сущность. Возможно, общество, а не война, заставляет человека идти наперекор собственной природе.

Пьетра отворила дверь и вышла. Он проводил ее взглядом. Затем сел в фургон и отправился к следующему пункту своего назначения.

Через полчаса он припарковался на узкой улочке между двумя домами, судя по всему, пустующими. Не хотел, чтобы его машину видели на стоянке.

Наклеил фальшивые усы, натянул на голову бейсболку. Прошел три квартала по направлению к большому кирпичному зданию. Оно тоже выглядело пустующим. Главная входная дверь — Нэш был в этом уверен — заперта. Но боковая дверца поддалась легко. Он распахнул ее и стал сбегать вниз по ступеням.

Коридор украшали плоды детского творчества, в основном рисунки. На доске объявлений размещались школьные сочинения. Нэш остановился и прочел несколько. Писали третьеклассники, и речь шла в основном о них самих. Вот как теперь обучают ребятишек. Думают только о себе: все «я» да «я»: ты потрясающий, ты уникальный и необыкновенный, и здесь все такие, обычных детей просто не бывает. Но если вдуматься, тогда получается, что все они самые обыкновенные.

Он вошел в класс на нижнем этаже. Джо Льюистон, скрестив ноги, сидел на полу. В руках какие-то бумаги, в глазах слезы. Нэш вошел, и он поднял голову.

— Ничего не помогает, — горестно вздохнул Льюистон. — Она до сих пор посылает мне сообщения по электронной почте.

## Глава 32


Мьюз допрашивала дочь Марианны Гиллеспи очень осторожно и тактично, но Ясмин ничего не знала.

Нет, она не виделась с матерью. Она даже не знала, что та в городе.

— Я думала, она уехала в Лос-Анджелес, — заявила Ясмин.

— Это она тебе так сказала? — спросила Мьюз.

— Да. — Потом Ясмин спохватилась и добавила: — Она прислала мне имейл.

Мьюз вспомнила: Гай Новак говорил то же самое.

— А у тебя сохранилось это послание?

— Можно посмотреть. Скажите, с Марианной все в порядке?

— Ты называешь маму по имени?

Ясмин пожала плечами.

— Не больно-то хочет она быть моей мамой. Ну и я решила, к чему ей лишний раз напоминать? Так что называю ее Марианной.

«Как быстро они взрослеют», — подумала Мьюз.

И спросила опять:

— Так у тебя сохранилось это послание?

— Наверное. Можно посмотреть в компьютере.

— А распечатаешь? Мне нужна копия.

Ясмин нахмурилась.

— Но вы так и не объяснили, в чем дело. — Прозвучало это как утверждение, не вопрос.

— Ничего такого, о чем бы стоило беспокоиться.

— Понимаю. Не хотите пугать маленького ребенка. А если бы представить, что это ваша мать, а сами вы — моего возраста, вы бы хотели знать?

— Тут не поспоришь. Но мы сами еще ничего толком не знаем. Скоро вернется твой папа. А я пока хотела бы взглянуть на это сообщение.

Ясмин отправилась наверх. Ее подружка осталась в комнате. При других обстоятельствах Мьюз предпочла бы допрашивать Ясмин наедине, но она видела: подружка действует на девочку успокаивающе.

— Как твое имя, милая? — спросила Мьюз.

— Джил Бай.

— Скажи Джил, ты когда-нибудь видела маму Ясмин?

— Ну, пару раз, наверное.

— Тебя что-то тревожит, да?

Джил скривила губы.

— А вы как думаете? Женщина полицейский задает вопросы о матери моей подруги. Стоит мне беспокоиться или нет?

Дети есть дети.

Ясмин сбежала вниз по ступенькам с листом бумаги в руке.

— Вот.

Привет! Уезжаю в Лос-Анджелес на несколько недель. Свяжусь по возвращении.

Это все объясняло. А она еще удивлялась, почему никто не сообщил об исчезновении Джейн Доу. Все просто. Жила во Флориде совершенно одна. Учитывая ее безалаберный образ жизни, могли пройти месяцы, если не больше, прежде чем кто-то после получения этого имейла хватился бы ее или подумал, что с ней что-то случилось.

— Это поможет? — спросила Ясмин.

— Да, большое тебе спасибо.

Глаза Ясмин наполнились слезами.

— Все-таки она моя мамочка, сами понимаете.

— Понимаю.

— И она любит меня. — Ясмин вдруг заплакала. Мьюз шагнула к ней, но девочка приподняла руку, словно предупреждая, что трогать ее сейчас не надо. — Просто она не знает, что это такое — быть мамой. Она старается. Но получается у нее не очень.

— Все нормально. Я ее не осуждаю.

— Тогда скажите мне, что произошло. Пожалуйста!

— Не могу, — ответила Мьюз.

— Но это что-то плохое, верно? Хотя бы это можете сказать. Что-то страшное, да?

Мьюз хотелось быть честной с этой девочкой, но говорить теперь не время и не место.

— Твой папа скоро вернется. А мне нужно работать дальше.


— Успокойся, — сказал Нэш.

Джо Льюистон одним гибким движением распрямил ноги и поднялся с пола.

«Наверное, учителя, — решил Нэш, — привыкли к таким ловким движениям».

— Извини. Я не должен был впутывать тебя во все это.

— Ты правильно сделал, что позвонил.

Нэш смотрел на своего бывшего шурина. «Бывшего» — не совсем точно сказано, потому что приставка «экс» подразумевает развод. У любимой его жены, Кассандры Льюистон, было пятеро братьев. Джо Льюистон был самым младшим, к тому же ее любимчиком. Когда лет десять тому назад убили старшего брата, Кертиса, Кассандра страшно горевала. Плакала дни и ночи напролет, отказывалась вставать с постели. Временами, даже понимая, сколь иррациональны эти мысли, Нэш думал, что она, должно быть, заболела от горя. Она так убивалась по брату, что, наверное, подорвала тем самым иммунную систему. Может, рак живет в каждом из нас. Высасывающие из человека жизнь клетки, возможно, просто ждут своего часа. Когда организм ослабнет, перестанет сопротивляться, они делают свой ход.

— Обещаю, я найду того, кто убил Кертиса, — говорил Нэш своей возлюбленной.

Но он так и не сдержал обещания, хотя Кассандра и не настаивала на отмщении. Добрая душа. Она просто тосковала по старшему брату. Но он все-таки поклялся ей тогда. И не только ей — самому себе, в том, что не допустит, чтобы жена снова испытала такую боль. Он должен защитить тех, кого Кассандра любит. Он будет защищать их всегда.

Нэш обещал ей это и на смертном одре. И его слова принесли Кассандре хоть какое-то утешение.

— Ты будешь рядом с ними всегда? — спросила Кассандра.

— Да.

— Они тоже всегда будут рядом с тобой.

На это он ничего не ответил.

И вот Джо пришел к нему за помощью. Нэш оглядел классную комнату. Здесь мало что изменилось с тех пор, как сам он был учеником. Те же написанные от руки правила на доске, тот же алфавит, выведенные курсивом заглавные и строчные буквы. И повсюду — радостные всплески красок. Новые работы сушились на перекладине вдоль стены.

— Тут кое-что случилось, — пробормотал Джо.

— Рассказывай.

— Гай Новак все время проезжает мимо моего дома. Замедляет скорость и смотрит. Пугает Долли и Элли.

— Когда это началось?

— Вот уже с неделю.

— Почему раньше не сказал?

— Не придавал значения. Думал, он перестанет.

— А почему теперь вдруг спохватился? — Нэш закрыл глаза.

— Потому что Долли страшно огорчилась, когда он проделал это сегодня утром.

— Значит, сегодня Гай Новак проезжал мимо твоего дома?

— Да.

— И ты расцениваешь это как попытку напугать тебя?

— А как еще?

Нэш покачал головой:

— Все пошло не так с самого начала.

— Ты о чем?

Нэш не стал объяснять. Долли Льюистон до сих пор получала сообщения по электронной почте. А это означало одно: Марианна посылать их не могла, хотя тогда под пытками признала, что отправила несколько.

Стало быть, это Гай Новак.

Он подумал о Кассандре и своем обещании. Теперь он знал, что должен делать, чтобы разрулить эту ситуацию.

— Какой же я дурень, — пробормотал Джо Льюистон.

— Слушай меня, Джо.

Он выглядел таким испуганным. Нэш порадовался, что Кассандра уже никогда не увидит своего младшего брата в таком состоянии. Потом вспомнил, какой была Кассандра перед смертью. Она облысела. Кожа пожелтела. На голове и лице открытые раны. Ее мучил непрерывный понос. Моментами боль была просто невыносимой, но она взяла с него обещание не вмешиваться. Губы тонкие, бескровные, глаза выпучены, словно изнутри ее рвут и терзают стальные когти. Всю полость рта покрывали язвы, так что к концу она уже почти не могла говорить. Нэш сидел, смотрел на нее и чувствовал, как в нем закипает гнев.

— Все будет хорошо, Джо.

— А что ты сделаешь?

— Ты об этом не думай, не беспокойся, о’кей? Все будет просто прекрасно. Обещаю.


Бетси Хилл поджидала Адама за домом, на узенькой тропинке среди деревьев.

Этот заросший участок, часть их владений, они так и не расчистили. Несколько лет назад они с Роном собирались выкорчевать деревья и кустарники и устроить здесь бассейн. Но тогда такие расходы оказались им не по плечу, да близнецы были совсем еще маленькими. Так что просто руки не дошли. Когда Спенсеру исполнилось девять, Рон построил здесь нечто вроде крепости. И дети там играли. А еще установил качели, они купили их в «Сирс». И крепость, и качели давным-давно развалились, но если приглядеться, можно было найти старые ржавые гвозди и остатки конструкций.

Шли годы, и Спенсер начал приходить сюда со своими друзьями. Один раз Бетси нашла на этом месте пустые пивные бутылки. Она решила серьезно поговорить со Спенсером, но стоило только начать, как он еще больше замкнулся. Он уже почти взрослый парень, подумаешь, какое дело, выпили по бутылочке пива!

— Миссис Хилл?

Она обернулась и увидела Адама. Он пришел откуда-то с другой стороны, наверное, перебрался через задний двор их соседей, Кейдисонов.

— Господи, — пробормотала она, — что с тобой стряслось?

На грязном лице синяки. Рука забинтована. Рубашка порвана.

— Я в порядке.

Бетси с трудом подавила желание позвонить его родителям. Боялась упустить возможность поговорить с парнишкой. Может, это и неправильно, но за последние несколько месяцев она приняла столько неверных решений, так что одним больше, одним меньше — без разницы.

Однако же она не преминула заметить:

— Твои родители очень о тебе волнуются.

— Знаю.

— Что случилось, Адам? Где ты был?

Он покачал головой. В этот момент он почему-то напомнил Бетси Майка. Дети растут, взрослеют, и ты начинаешь замечать, что они не только внешне похожи на своих родителей — у них появляются те же манеры и ухватки. Адам вырос, был уже выше своего отца, почти совсем взрослый мужчина.

— Я так понял, тот снимок выложен на памятной страничке уже давно, — сказал Адам. — Я на этот сайт не заходил.

— Разве?

— Нет.

— Почему?

— Для меня это не Спенсер, понимаете? То есть я хочу сказать, что не знаю девчонок, которые все это устроили. Мне достаточно своих воспоминаний. И смотреть мне на него незачем.

— Ты знаешь, кто сделал этот снимок?

— Думаю, Ди-Джей Хафф. Нет, полностью не уверен, находился далеко и смотрел в другую сторону. Но Ди-Джей выложил на этом сайте много снимков. Возможно, даже все, что у него имелось, не осознавая, что этот снят тем вечером.

— Что случилось, Адам?

И тут вдруг он заплакал. А ведь всего несколько секунд назад ей казалось — он уже совсем взрослый. И на тебе, разревелся, как ребенок.

— Мы подрались.

Бетси не двинулась с места. Стояла метрах в двух от него, но казалось, она слышит, как колотится его сердце.

— Отсюда и синяк у него на лице, — добавил Адам.

— Ты его побил?

Адам кивнул.

— Но вы же были друзьями, — с болью произнесла Бетси. — С чего вдруг поссорились?

— Выпили и завелись. Все из-за одной девчонки. Ситуация вышла из-под контроля. Мы толкались, а потом вдруг он мне врезал. Я поднырнул и дал ему по физиономии.

— Из-за девочки?

Адам потупился.

— Что еще там было? — спросила она.

— Не важно. — Адам покачал головой.

— Для меня важно.

— Не стоит вашего внимания. Я тот, с кем он подрался.

Бетси старалась представить себе эту картину. Ее сын. Ее красавчик сын, последний день его жизни, и тут лучший друг бьет его по лицу. Она пыталась говорить спокойно, но голос срывался от волнения.

— И все же я не понимаю. Где вы находились?

— Мы должны были ехать в Бронкс. Есть там одно местечко. Собираются ребята нашего возраста.

— В Бронкс?

— Но перед тем как ехать, мы со Спенсером подрались. Я ударил его и обозвал разными словами. Я просто был вне себя. И тогда он убежал. Я должен был догнать его, но не стал этого делать. Позволил ему уйти. Я должен был догадаться, чем это кончится.

Бетси Хилл стояла, словно окаменев. Вспомнила, как Рон говорил о том, что никто не заставлял их сына воровать из дома водку и таблетки.

— Кто убил моего мальчика? — спросила она.

Но она уже знала. Знала с самого начала. Подыскивала объяснения необъяснимому и, наверное, получила бы, но поведение человека сложно предугадать и разложить по полочкам. Бывает, что близнецы растут и воспитываются вместе и одинаково, но из одного получается убийца, второй же остается добрым хорошим человеком. Кое-кто приписывает это так называемой предрасположенности, или сбою в системе, но порой и это неверно. Бывает, случайное событие способно полностью перевернуть жизнь. Витает нечто такое в воздухе, вмешивается в химию мозга, а потом, уже после трагедии, мы ищем объяснения и, возможно, даже находим. Но это всего лишь теория, а в реальности складывается иначе.

— Адам, расскажи, что произошло.

— Позже Спенсер пытался мне дозвониться, — сказал Адам. — Я видел, это он звонит. Но не стал отвечать. Просто все переводил на автоответчик. Он был так угнетен. В таком ужасном депрессивном состоянии. Я должен был это заметить. Должен был простить его. Но не стал. А потом мне пришло последнее сообщение. Он сказал, что очень сожалеет, и еще о том, что нашел выход. Спенсер и прежде задумывался о самоубийстве. Мы с ним говорили об этом. Только он воспринимал все иначе, чем я. Более серьезно. А я с ним подрался. И обзывал разными нехорошими словами. И еще сказал, что ни за что его не прощу.

Бетси Хилл покачала головой.

— Он был очень хорошим парнем, миссис Хилл.

— Он воровал таблетки из дома, из нашей аптечки… — пробормотала она себе под нос.

— Знаю. Мы все это делали.

Слова Адама потрясли ее, едва не лишили способности мыслить.

— Девочка… Вы подрались из-за какой-то девочки?

— Это целиком моя вина, — сказал Адам. — Потерял над собой контроль. Не бросился ему вдогонку. Слишком поздно просмотрел его сообщения. Потом спохватился и побежал на крышу, но было поздно. Он умер.

— Так это ты его нашел?

Адам кивнул.

— И никому ничего не сказал?

— Духу не хватило. Но теперь все равно. Всему конец.

— Чему конец?

— Мне страшно жаль, миссис Хилл, что я не смог его спасти.

— Я тоже не смогла, Адам, — сказала после паузы Бетси.

Шагнула к нему, но он замотал головой.

— Всему конец, — повторил Адам.

Он отступил на два шага, развернулся и бросился бежать.

## Глава 33


Пол Коупленд стоял на трибуне перед целым скоплением микрофонов.

— Нам нужна ваша помощь, — сказал он. — Помощь в поисках пропавшей женщины. Ее имя Реба Кордова.

Мьюз наблюдала за ним, стоя сбоку от трибуны. На мониторах высветилась изумительно красивая фотография Ребы. Любой человек, увидев такую улыбку, тоже начнет улыбаться, но в данной ситуации она просто рвала сердце на части. В нижней части экрана указывался номер телефона.

— Нам также нужна помощь в поисках этой женщины.

Теперь на мониторах появился снимок с пленки камер наблюдения в магазине «Таргет».

— Эта женщина представляет для нас особый интерес. Если кто обладает хоть какой-то информацией, большая просьба позвонить по указанному ниже телефону.

Работа, конечно, сейчас начнется, но, по мнению Мьюз, в данной ситуации перевешивали потенциальные «против», а не «за». Она сомневалась, что кто-либо видел Ребу Кордова после исчезновения. А вот шансы, что кто-то мог узнать женщину на снимке с камеры наблюдения, достаточно велики. Во всяком случае, Мьюз очень надеялась на это.

Нейл Кордова стоял рядом с Коуплендом, перед ним — две маленькие девочки, его с Ребой дочери. Кордова изо всех сил старался держаться, но Лорен Мьюз видела, как дрожат у него руки. Дочурки у Кордовы настоящие красавицы, а глаза — огромные, трагические, такие часто видишь в новостях о войне, где дети бегут от объятого пламенем дома. Средства массовой информации, разумеется, это просто обожают — до чего фотогеничная семья! Коуп заранее предупредил Кордову, что тот может не приходить и уж тем более брать с собой детей. Нейл Кордова не послушался.

— Мы должны сделать все, чтобы спасти ее, — сказал он Коупу. — Потому как потом девочки будут вспоминать и корить себя за то, что этого не сделали.

— Не стоит травмировать детей, — внушал ему Коуп.

— Если их мать погибла, они все равно должны будут пройти через весь этот ад. По крайней мере хочу, чтоб они знали: мы сделали все, что смогли.

Мьюз почувствовала, как завибрировал мобильник. Взглянула на экран — Кларенс Морроу звонит ей из морга.

— Тело принадлежит Марианне Гиллеспи, — сказал он. — Бывший муж совершенно уверен.

Мьюз поднялась на одну ступеньку, так чтоб Коуп мог ее видеть. Вот он взглянул на нее, и она легонько кивнула. Коуп обернулся к микрофону:

— Нам удалось идентифицировать тело женщины, которая, возможно, как-то связана с исчезновением Ребы Кордова. Имя этой женщины Марианна Гиллеспи и…

Мьюз снова поднесла телефон к уху:

— Новака допросили?

— Да. Не думаю, что он причастен. А ты?

— Согласна с тобой.

— У него нет мотива. Его подружка совсем не похожа на ту женщину с камер слежения. А сам он не подходит под описание парня в фургоне.

— Отвези его домой. Пусть расскажет все дочери в спокойной обстановке.

— Сделаем. Новак уже позвонил домой, предупредил подружку, чтоб та не разрешала смотреть девочкам новости до его приезда.

На мониторе вновь возник снимок Марианны Гиллеспи. У Новака, как ни странно, не сохранилось старых снимков бывшей жены, но прошлой весной Реба Кордова навещала Марианну во Флориде и сделала несколько фотографий. Снимала она у бассейна, Марианна красовалась там в бикини, но для показа они взяли только верхнюю часть снимка. «Марианну, пожалуй, можно назвать секс-бомбой, — подумала Мьюз, — хоть и видно, что знавала она лучшие дни. Все выпуклости не такие упругие, как прежде, хотя имеют место быть».

Настал черед Нейла Кордовы выступить. Замелькали бесчисленные вспышки камер, это всегда смущало неподготовленных. Какое-то время Кордова растерянно щурился и моргал, хотя в целом казался спокойнее, сумел все-таки взять себя в руки. Он рассказал всем, что очень любил свою жену, что она была прекрасной матерью, и попросил, если у кого имеется информация, позвонить по телефону, номер которого указан на экране.

— Эй!..

Мьюз обернулась. Фрэнк Тремон. Он взмахом руки подзывал ее к себе.

— А у нас кое-что имеется, — таинственным шепотом сообщил он.

— Как, уже?

— Звонила вдова одного полицейского из Готорна. Она утверждает, будто женщина на снимке с камеры ее соседка. Живет этажом ниже. Говорит, что приехала она откуда-то из дальних краев и что звать ее Пьетра.


По дороге домой из школы Джо Льюистон проверил почтовый ящик.

Там лежали рекламное объявление и записка от семейства Лориманов с просьбой помочь найти донора для их сына Лукаса. У Джо никто из детей Лориманов не учился, а вот мать он видел. Мужчины учителя склонны притворяться, что они выше этого, но «горячих» мамочек они, конечно, замечали. И Сьюзен Лориман как раз принадлежала к их числу.

В рекламном листке — уже третьем за короткое время — говорилось, что в следующую пятницу в школу придет «профессиональный медик» и будет брать анализ крови.

Пожалуйста, прислушайтесь к зову своего сердца и помогите спасти жизнь Лукаса…

Джо стало не по себе. Эти Лориманы из кожи лезут вон, чтоб спасти жизнь своему ребенку. Миссис Лориман слала ему призывы по электронной почте и просто звонила: «Знаю, никто из моих детей у вас не учился, но все в школе смотрят на вас как на лидера». Джо еще эгоистично подумал: «Все люди в конечном счете эгоисты. Возможно, это поможет восстановлению моей репутации после случая с Ясмин с моими дурацкими словами об Икс-Игрек или же по крайней мере смягчит чувство вины».

Он подумал о своем ребенке, представил, как его малышка Элли лежит в больнице со всеми этими трубочками и капельницами и страдает от боли. Казалось бы, эта мысль должна была отодвинуть все его проблемы на задний план, но этого не случилось. Кому-то всегда хуже, чем тебе. Хоть и слабое, но все же утешение.

Он ехал домой и думал о Нэше. В живых у Джо оставались еще три старших брата, но на Нэша он полагался больше, чем на остальных. Нэш и Касси казались неподходящей парой, но когда их видели вместе, сразу становилось ясно: эти двое — одно целое. Он слышал, что такое бывает, но сам никогда ни до того, ни после не видел ничего подобного. Бог свидетель, у него с Долли нет и не было такой любви.

Как ни странно, Касси и Нэш действительно были единым целым. Когда Касси умерла… о, это было просто ужасно. В голову бы никогда не пришло, что такое может случиться. Даже с ее диагнозом. Даже когда близкие уже воочию наблюдали страшные симптомы болезни. Почему-то казалось, Касси прорвется, преодолеет все это. И поэтому ее смерть стала для всех неожиданностью.

И Джо видел, что Нэш после этого сильно изменился, больше, чем остальные. В нем появились отстраненность и холодность, но Джо, сколь ни странно, это утешало, потому что Нэш заботился о немногих. Внешне теплые, сердечные люди притворяются, будто им есть дело до всех, но когда хочешь опереться на плечо сильного друга, вот как сейчас, выбирают таких, как Нэш, — человека, который плюет, хорошо это или плохо, но совершает реальные поступки с единственной целью убедиться: те, о ком он заботится, в безопасности.

Таков был Нэш.

— Я обещал Кассандре, — сказал ему Нэш после похорон. — Я всегда буду вас защищать.

Кому-то другому это могло показаться смешным, даже неправдой, но если имеешь дело с Нэшем, знай: он действительно сделает все, что в его почти сверхъестественных силах, но сдержит свое слово. Это пугало и одновременно возбуждало. Для Джо, довольно слабого, совсем не спортивного, которого презирал слишком требовательный отец, это значило очень много.

Джо вошел и увидел, что Долли сидит за компьютером. И что на лице ее какое-то странное выражение. Джо это сразу заметил, и сердце у него тревожно зашлось.

— Где ты был? — спросила Долли.

— В школе.

— Зачем?

— Просто заехал доделать кое-какие дела.

— А моя почта так до сих пор и не работает.

— Я посмотрю, попозже.

Долли встала из-за стола.

— Чаю хочешь?

— О, спасибо, с удовольствием.

Она чмокнула его в щеку. Джо уселся за компьютер, дождался, когда жена выйдет из комнаты, ввел пароль. И уже начал было проверять свою почту, когда внимание его привлекло изображение на домашней страничке.

На первой полосе обычно размещались «снимки дня» из новостей. Там были международные новости, затем шли местные, спорт и все, что относилось к развлечениям. Картинка промелькнула и исчезла, ее сменило сообщение о «Нью-Йорк никербокерс».43

Джо щелкнул мышкой и вернул картинку.

Это был снимок мужчины с двумя маленькими девочками. Одну из них он узнал. В его классе она не училась, но ходила в ту же школу. Ну, или по крайней мере была очень похожа на ту девочку. Заголовок гласил:

«У нас пропала женщина»

Он увидел имя: Реба Кордова. Он ее знал. Реба входила в школьный библиотечный комитет, с которым Джо поддерживал постоянную связь. Она была президентом Школьного комитета по охране здоровья, и он помнил ее улыбающееся лицо у двери, откуда выбегали дети.

Значит, она пропала?..

Затем он прочел и статью, где говорилось о возможной связи с недавно найденным в Ньюарке трупом. Прочел имя жертвы и похолодел.

«О Господи, что же я наделал!»

Джо Льюистон бросился в ванную, там его вырвало. Потом он схватил телефон и набрал номер Нэша.

## Глава 34


Прежде всего Рон Хилл убедился, что ни Бетси, ни близнецов дома нет. Затем направился в комнату Спенсера.

Он не хотел, чтобы они знали.

Рон стоял, привалившись спиной к дверному косяку. Смотрел на постель и представлял образ сына — смотрел так пристально, впиваясь глазами, что фигура постепенно материализовалась. Казалось, что там Спенсер. Лежит на спине и смотрит в потолок — он всегда так смотрел, — и в уголках глаз у него слезы.

Почему они раньше этого не замечали?

Оглядываешься назад и понимаешь, что парень всегда был немного странноватый, всегда печальный, заторможенный. Просто не хотелось припечатывать его словами вроде «маниакально-депрессивный психоз». Ведь он был ребенком, а потому теплилась надежда, что он это как-то перерастет и все наладится. Но теперь, дивясь своей непредусмотрительности, Рон вспоминал, как часто проходил мимо этой двери, и она всегда была закрыта. А если Рон открывал ее без стука — это же он, черт побери, в доме хозяин, к чему стучать? — то видел, что Спенсер лежит на кровати со слезами на глазах и смотрит в потолок. И Рон спрашивал: «У тебя все в порядке?», и Спенсер отвечал: «Конечно, пап». Рон закрывал дверь и уходил.

Хорош отец, нечего сказать.

Он винил себя. Винил за то, что не обратил должного внимания на эти странности в поведении сына. Винил зато, что оставлял таблетки и водку там, откуда сын мог с легкостью их достать. Но больше всего винил себя за собственные мысли.

Возможно, это кризис среднего возраста. Но Рон так не считал. Слишком уж просто списывать все на возраст. Истина крылась в том, что Рон ненавидел свою жизнь. Ненавидел работу. Ненавидел приходить с нее в этот дом, где стоял постоянный шум и дети не слушались. Он терпеть не мог ездить в хозяйственный магазин за новыми электрическими лампочками, беспокоиться о счетах за газ, копить деньги на колледж. Боже, как же ему хотелось сбежать отсюда!

«Как я умудрился попасть в такую ловушку? Почему вообще в нее попадает так много мужчин?»

Он мечтал жить один в какой-нибудь хижине в лесу. Ему всегда нравилось одиночество. Там, в глубине леса, где нет мобильных телефонов и всей этой городской суеты, он мог найти чудесную поляну, выйти на нее и подставить солнцу лицо.

Он не хотел обычной жизни, мечтал сбежать, вот Бог и услышал его молитвы, и наказал смертью сына.

Ему страшно находиться здесь, в этом доме, в этом «гробу». Бетси ни за что не уедет отсюда. Общего языка с близнецами Рон не находил. Мужчина всегда обязан, но почему? Ты жертвуешь своим счастьем в надежде, что это поможет сделать потомков счастливее. Но разве есть тому гарантии — если отец несчастен, зато детям когда-нибудь станет хорошо? Что за чушь! Со Спенсером это не сработало.

Вспомнились первые дни после смерти Спенсера. Он заходил в эту комнату не столько для того, чтоб собрать вещи сына. Он перебирал их. И это помогало. Рон не понимал почему. Он перекладывал вещи с места на место, словно стремясь лучше узнать, понять его, но разве теперь это имело значение? Как-то вошла Бетси и устроила скандал. И он перестал. И ни слова не сказал никому о том, что нашел. И хотя пытался сблизиться с Бетси через эти поиски, мольбы и уговоры, сблизиться с женщиной, в которую некогда влюбился, понимал: она от него ускользает. Возможно, уже давно ускользнула — он просто не заметил. Но то, что еще оставалось, было похоронено в этом чертовом ящике со Спенсером.

Хлопнула задняя дверь. Рон вздрогнул. Он не слышал, как подъехала машина. Бросился к лестнице и увидел Бетси. На ней не было лица.

— Что случилось?

— Спенсер покончил с собой, — сообщила она.

Рон стоял, не зная, что на это ответить.

— Я думала, за этим стоит что-то другое, — вздохнула она.

Он кивнул.

— Понимаю.

— Мы обречены задаваться одним вопросом: что должны были сделать, чтобы спасти его? Но возможно, не знаю, может, ровным счетом ничего. Возможно, упустили нечто, а может, оно, это нечто, не имело никакого значения. Мне ненавистно было думать об этом, не хотелось, чтобы мы посходили с ума. Но потом подумала: черт с ним, с этим чувством вины, безумием и прочее. Просто хочу вернуться в тот день, понимаешь? Просто получить еще один шанс. И мы могли бы изменить что-то, возможно, сущую мелочь: к примеру, выезжать со двора налево, а не описывать круг, или покрасить дом не голубой, а желтой краской, и тогда бы всего этого не случилось. Все было бы по-другому.

Он ждал продолжения. Но его не последовало, и он спросил:

— Так что все-таки произошло, Бетси?

— Я только что видела Адама.

— Где?

— На заднем дворе, в роще. Где они играли.

— Что он сказал?

Она рассказала ему о драке, о звонках, о том, как Адам во всем винит себя. Рон пытался осмыслить услышанное.

— Из-за девочки?

— Да.

Но Рон знал: все намного сложнее.

Бетси развернулась и зашагала вниз.

— Ты куда? — спросил он.

— Надо сказать Тиа.


Тиа с Майком решили разделить обязанности.

Мо ждал их дома. И они с Майком поехали в Бронкс, а Тиа уселась за компьютер. По пути Майк рассказал Мо о том, что произошло. Мо молча вел машину. И когда Майк закончил, Мо спросил:

— Помнишь то срочное сообщение? От СиДжей8115?

— А что?

Мо сосредоточенно смотрел на дорогу.

— Мо?

— Не знаю. Но вряд ли тут есть какой-то другой СиДжей под номером 8115.

— И что с того?

— Да то, что номера не случайны, — ответил Мо. — Они всегда что-то означают. Просто надо понять, что именно.

Майку следовало это помнить. Мо всегда был помешан на числах и цифрах. Взять хотя бы его билет на матч в Дартмуте — сплошь исписан какими-то арифметическими исчислениями на тему того, кто победит и с каким счетом.

— Ну и что бы это могло значить?

Мо покачал головой.

— Пока не знаю. Так что у нас дальше?

— Мне надо позвонить.

Майк набрал номер клуба «Ягуар». И удивился, когда на звонок ответила сама Розмари Макдевит.

— Это Майк Бай.

— Да, я так и поняла. Мы сегодня закрыты, но я ждала вашего звонка.

— Надо поговорить.

— Да уж, не мешало бы, — сказала Розмари. — Вы знаете, где меня найти. Приезжайте как можно быстрей.


Тиа проверила почту Адама, но не нашла ничего стоящего внимания. Его друзья, Кларк и Оливия, продолжали присылать сообщения, все более обеспокоенные, а вот от Ди-Джея Хаффа не было ничего. И Тиа это не нравилось.

Она встала, вышла на улицу. Проверила, на месте ли запасной ключ. Он лежал под камнем, где и следовало. Мо брал его совсем недавно и положил на место. Мо знал, где находится ключ от их дома, и, наверное, это автоматически делало его подозреваемым. Но у Тиа было свое мнение насчет Мо, хоть она его и недолюбливала. Он ни за что бы не навредил семье друга. Немноголюден на свете, готовых заслонить друга от пули. Ради Тиа Мо делать бы этого не стал, но ради Майка, Адама и Джил был готов умереть.

Она все еще находилась на улице, когда в доме зазвонил телефон. Тиа бросилась в дом, схватила трубку после третьего звонка. Даже не посмотрела, кто звонит.

— Алло?

— Тиа? Это Гай Новак.

Голос какой-то странный, подавленный.

— Что случилось?

— Не беспокойтесь, с девочками все хорошо. Смотрели сегодня новости?

— Нет, а что?

Он тихо всхлипнул.

— Моя бывшая жена… ее убили. Только что опознал ее тело.

Тиа ожидала услышать что угодно, только не это.

— О Господи! Мне страшно жаль, Гай и…

— Просто не хочу, чтобы вы беспокоились о девочках. Бет за ними присматривает. Я звонил домой минуту назад. У них все хорошо.

— Но что произошло с Марианной? — спросила Тиа.

— Ее забили, до смерти.

— О нет…

Тиа виделась с Марианной всего несколько раз. Та сбежала от Новака примерно в то время, когда Джил и Ясмин пошли в школу. В городе живо и со смаком обсуждали эту скандальную историю — мать не вынесла трудностей материнства, бросила родное дитя на мужа, вела, по слухам, разгульную жизнь где-то в теплых краях, проявила полную безответственность. Большинство местных матерей говорили об этом с таким отвращением и злобой, что у Тиа закралось подозрение: может, они просто завидуют Марианне или восхищаются, что та нашла смелость порвать цепи, пусть и поступила при этом эгоистично.

— Убийцу поймали?

— Нет. До сегодняшнего дня они даже не знали, кто убит.

— Я страшно сочувствую вам, Гай.

— Я еду домой. Ясмин еще ничего не знает. Должен ей сказать.

— Да, конечно.

— Не думаю, что при этом должна присутствовать Джил.

— Определенно нет, — согласилась с ним Тиа. — Прямо сейчас поеду заберу ее. Чем еще мы можем вам помочь?

— Ничего, как-нибудь справлюсь. И еще, думаю, если бы Джил вернулась, только чуть позже. Знаю, что прошу слишком много, но рядом с Ясмин должен быть друг.

— Конечно, Гай. В любой момент, как только скажете.

— Спасибо вам, Тиа.

И он повесил трубку. Тиа сидела, потрясенная до глубины души. «Забили до смерти… Просто не укладывалось в голове. Нет, это уже слишком. Столько ужасных событий произошло за последние несколько дней! Все смешалось».

Контролировать себя Тиа уже не могла. Схватила ключи, потом на секунду задумалась: стоит ли звонить Майку. И решила, что не стоит. Пусть он сосредоточится на поисках Адама, не надо мешать.

Тиа вышла на улицу. Небо над головой отливало лазоревой голубизной. Посмотрела на дорогу, на опрятные тихие домики, выстроившиеся вдоль нее, на ухоженные газоны.

Грэхемы были на улице. Отец учил своего шестилетнего сынишку ездить на двухколесном велосипеде. Придерживал седло, а мальчик усердно жал на педали: один из знакомых ритуалов, знаков доверия — ты едешь и знаешь, что упасть не страшно, потому что находящийся сзади человек тут же подхватит тебя. Жена наблюдала за происходящим со двора. Стояла, заслонив ладонью глаза от солнца. Стояла и улыбалась.

Во двор своего дома въехал на «БМВ-550» Данте Лориман.

— Привет, Тиа.

— Привет, Данте.

— Как поживаешь?

— Хорошо. А ты?

— Отлично.

Оба, разумеется, лгали. Она снова осмотрела улицу. Дома так похожи друг на друга. И снова пришла мысль: неужели эти хрупкие конструкции способны защитить жизнь тех, кто живет в них, существ куда более хрупких? У Лориманов болен сын. Ее сын пропал и, возможно, вовлечен в нечто противозаконное.

Она уселась за руль, как вдруг зазвонил телефон. Взглянула на экранчик. Бетси Хилл. Может, лучше не отвечать? Они с Бетси такие разные, и цели у них разные, и она не собирается рассказывать ей о фарм-вечеринках или о подозрениях полиции. Во всяком случае, пока.

Телефон умолк, потом зазвонил снова.

Палец Тиа замер над кнопкой. Самое главное теперь — найти Адама. Остальное может подождать. Однако есть шанс, что Бетси удалось что-то узнать. И она надавила на кнопку.

— Алло?

— Я только что видела Адама, — сказала Бетси.


Карсон мучился от боли. Сломанный нос до сих пор давал о себе знать. Карсон смотрел, как Розмари Макдевит медленно опустила телефонную трубку.

В клубе «Ягуар» царила непривычная тишина. После той стычки с Байем и его коротко стриженным дружком Розмари закрыла заведение и отправила всех по домам. Они остались вдвоем.

Да, она шикарная дамочка, горячая штучка, но теперь выглядела поблекшей и даже как-то вся съежилась. Сидела, плотно обхватив плечи руками.

Карсон сидел напротив. Попробовал усмехнуться, но это отозвалось резкой болью в носу.

— Что, звонил старик Адама?

— Да.

— Надо избавиться от них обоих.

Она покачала головой.

— Что?

— От тебя требуется одно, — заметила Розмари. — Дать мне самой заняться этим делом.

— Неужели не понимаешь?..

Розмари промолчала.

— Люди, на которых мы работаем…

— Мы ни на кого не работаем, — отрезала она.

— Хорошо, как скажешь. Наши партнеры. Наши дистрибьюторы. Называй как угодно.

Она закрыла глаза.

— Они плохие, опасные люди.

— Никто ничего не докажет.

— Еще как докажет!

— Просто позволь мне заняться этим, о’кей?

— Он едет сюда?

— Да. Я с ним поговорю. Я знаю, что делаю. А ты должен уйти.

— Оставить тебя с ним наедине?

Розмари покачала головой.

— Не в том смысле.

— Тогда в каком?

— Я сама решу эту проблему. Постараюсь его урезонить. Просто позволь мне самой этим заняться.


Сидя в одиночестве на холме, Адам, казалось, до сих пор слышал голос Спенсера: «Мне так жаль…»

Адам закрыл глаза. Эти голосовые послания… Он сохранил их в телефоне, слушал каждый день, и всякий раз душа разрывалась от боли.

Адам, пожалуйста, ответь…

Прости меня, ладно? Просто скажи, что простил меня, и все…

Эти слова посещали его каждую ночь, особенно последние. Голос Спенсера звучал все невнятнее, смерть надвигалась.

Ты не виноват, Адам. Честно, старина. Просто попробуй понять. Никто не виноват. Но мне очень тяжело. Всегда было страшно тяжело…

На холме возле средней школы Адам ждал Ди-Джея Хаффа. Отец Ди-Джея, капитан полиции, выросший в этом городе, говорил, что здесь ребята всегда напивались после занятий. Крутые парни всегда ошивались здесь. Другие же предпочитали сделать крюк в полмили, лучше бы обойти это место.

Он огляделся. Вдали виднелось футбольное поле. Адам играл здесь восьмилетним мальчишкой в детской команде, но так и не полюбил футбол. Ему нравился лед. Нравилось скольжение по холодному твердому льду. Нравилось надевать доспехи и шлем, занимать наиболее оптимальную позицию в воротах, чтобы не пропустить гол. На льду ты был человеком. Если сыграешь достойно, если доведешь мастерство до совершенства, твоя команда просто не может проиграть. Нешуточная ответственность, обычно дети не любят этого. Но Адаму нравилось.

Прости меня, ладно?..

«Нет, — думал Адам, — это ты должен простить меня».

Спенсер всегда был подвержен резким перепадам в настроении — то необыкновенно оживлен и весел, то вдруг без видимых причин впадал во мрак. Поговаривал, что хочет сбежать из дома, затеять какой-то свой бизнес, но чаще всего говорил о смерти, о том, чтобы покончить с болью. Подростки часто говорят о смерти. В прошлом голу Адам даже хотел заключить со Спенсером пакт о суициде. Но для него все это было не больше, чем разговоры.

Прости меня…

Помогло бы это тогда? Той ночью — да, наверное. Его друг прожил бы еще один день. А потом — еще один. А после… кто знает?

— Адам?

Он обернулся на голос. Ди-Джей Хафф.

— Ты в порядке? — спросил Хафф.

— Нет. Благодаря тебе.

— Откуда мне было знать, что такое случится? Просто заметил, как твой папаша преследует меня. Вот и позвонил Карсону.

— И убежал.

— Не знал, что они набросятся на него.

— А что, по-твоему, они должны были делать?

Ди-Джей пожал плечами. Только сейчас Адам заметил, как плохо он выглядит. Глаза красные. Лицо в поту. И дрожит.

— Ты что, наглотался дури? — спросил Адам.

— И что с того? Что-то я тебя не понимаю, старик. Зачем рассказал отцу?

— Ничего я не рассказывал.

На тот вечер Адам, казалось, спланировал все. Даже зашел в магазин, где продавались жучки и прочие прослушивающие устройства. Он думал, что ему нужен тонкий проводок с миниатюрным наушником, такие показывают по телевизору, но вместо этого ему всучили с виду обычную авторучку для прослушивания и записи разговоров, а также пряжку для ремня, в которой была спрятана миниатюрная видеокамера. Он все снимет и запишет, а потом отнесет в полицию — не в местное отделение, потому что там работает отец Ди-Джея, — и пусть они уже действуют сами. Это, конечно, риск, но другого выхода нет.

Он погибает. Идет на дно. Он понимает это и знает: если не спасет сам себя, закончит как Спенсер. Так что он все спланировал и был готов к тому вечеру.

А потом отец вдруг стал настойчиво звать его на игру с участием «Рейнджерс».

Он знал, что не может пойти. Нет, само дело можно, конечно, отсрочить ненадолго. Но если он не покажется сегодня вечером в клубе, Розмари, Карсон да и все остальные будут недоумевать. Они ведь считают, он у них уже на крючке. Они уже угрожали, шантажировали его. Поэтому он и убежал из дома и отправился в клуб «Ягуар».

А когда появился отец, весь план полетел к чертям.

Болела рана на руке, его полоснули ножом. Наверное, надо было пойти к хирургу и наложить швы. Может, там уже инфекция завелась? Хотя он как следует промыл ее. Тогда от боли едва не потерял сознание. А теперь вроде бы ничего. С обработкой раны можно и подождать.

— Карсон и другие ребята считают, ты нас подставляешь, — сказал Ди-Джей.

— Ничего подобного, — солгал Адам.

— Твой папаша и ко мне домой заходил.

— Когда?

— Не знаю. Вроде бы за час до того, как появился в Бронксе. Мой отец видел, как он сидел в машине на другой стороне улицы.

Не мешало бы это обдумать, но Адам решил, что времени нет.

— Мы должны положить этому конец, Ди-Джей.

— Послушай, я говорил со своим стариком. Он обещал все уладить. Он ведь коп. Ему и карты в руки.

— Спенсер мертв.

— Мы тут не при делах.

— Да, Ди-Джей, это верно.

— Спенсер пошел вразнос. Он сам это сделал.

— Это мы позволили ему умереть. — Адам взглянул на свою правую руку. Сжал ее в кулак. Этой рукой он последний раз коснулся Спенсера, лучшего своего друга. Прощальное прикосновение. — Я его ударил.

— Не переживай. Тебе почему-то хочется чувствовать себя виноватым. На здоровье. Но нас сюда не припутывай.

— Да дело не в чувстве вины. Они пытались убить отца. Черт, да они меня едва не прикончили!

Ди-Джей покачал головой.

— Ничего ты не понял, дружище.

— Чего не понял?

— Мы ввязались в эту историю, нам конец. Скорее всего закончим свои дни в тюряге. О колледжах можно забыть. А кому, как думаешь, Карсон и Розмари толкали эти таблетки, Армии спасения, что ли? В этом бизнесе работают люди из мафии, неужто не ясно? Карсон в штаны наложил от страха.

Адам промолчал.

— Мой старик говорит, мы просто должны молчать. И все будет нормально.

— Ты сам-то в это веришь?

— Да. Это я привел тебя туда, но больше у них на меня ничего нет. А вот бланки рецептов твоего папаши — это уже серьезно. Мы можем им сказать, что просто выходим из дела, и все.

— И они так просто нас отпустят?

— Отец может надавить. Он ведь обещал, что все будет в порядке. Но если дойдет до худшего, наймем адвоката и будем молчать.

Адам вопросительно взглянул на него.

— Это решение отразится на всех нас, — сказал Ди-Джей. — От него зависит не только твое будущее, мое тоже. И Кларка. И Оливии.

— Не собираюсь выслушивать все эти аргументы еще раз.

— Но это так, Адам. Может, они вовлечены не напрямую, как мы с тобой, но им тоже не поздоровится.

— Нет.

— Что нет?

Адам посмотрел на своего друга.

— Ты всю жизнь этим пользовался, Ди-Джей. Давно привык.

— О чем ты?

— Попадаешь в неприятности, а твой папаша тебя отмазывает.

— Да какого черта, как ты смеешь?

— Но ведь это правда, от нее никуда не деться.

— Спенсер покончил с собой. Убил себя сам. Мы тут не при делах.

Адам смотрел сквозь деревья на футбольное поле. На нем ни души, а вокруг еще толпятся люди. Потом он повернул голову влево. Пытался отыскать взглядом плоскую кровлю школы, то место, где нашли Спенсера, но его загораживала башня. Ди-Джей подошел, встал рядом с ним.

— Мой отец тоже там тусовался, — сказал он. — Еще старшеклассником. Был плохим парнем, представляешь? Курил, баловался травкой, пил пиво. И подраться тоже любил.

— Это ты к чему?

— Сейчас поймешь. В те дни ребята тоже совершали ошибки, и им сходило с рук. Люди отворачивались. Ты ребенок, тебе положено спускать пары. Когда отцу было столько же, сколько нам, он угнал машину. Попался, конечно, но они как-то сумели договориться. А теперь мой старик один из самых законопослушных граждан города. Но сегодня такое бы ему с рук не сошло. Просто смешно. Свистнешь какой-то девчонке в школе — можно угодить в тюрьму. Налетишь на кого-то в коридоре, и тебе припишут обвинение в насилии. Одна ошибка, и ты вылетаешь из жизни. Мой отец называет все это полным бредом. Как нам с тобой искать теперь свою дорогу в жизни?

— Это не дает нам пропуска.

— Но, Адам, еще пара лет, и мы в колледже. И будем вспоминать все это, как страшный сон. Мы же не преступники какие-то. Нельзя допускать, чтобы этот дурацкий случай разрушил нам жизнь.

— Зато разрушил жизнь Спенсера.

— Но не по нашей вине.

— А те ребята едва не убили моего отца. Он попал в больницу.

— Знаю. И еще понимаю, как бы чувствовал себя на твоем месте, если бы это был мой отец. Но необязательно сходить из-за этого с ума. Тебе надо успокоиться и все хорошенько обдумать. Я говорил с Карсоном. Он хочет, чтобы мы зашли и потолковали с ним.

Адам нахмурился.

— Как же, дожидайся.

— Нет, я серьезно.

— Да он просто псих, Ди-Джей, ты знаешь. Сам только что сказал: он считает, я хотел его подставить.

Адам хотел обдумать все это, но слишком устал. Не спал всю ночь. Рука жутко болела, он чувствовал, что вымотан до предела. Всю ночь провел в размышлениях, но ничего путного в голову так и не пришло.

Надо рассказать родителям правду.

Но он не мог. Он впутался в нехорошую историю, слишком часто находился под воздействием алкоголя и таблеток. В таком состоянии начинаешь думать, что единственные на свете люди, которые любят тебя безгранично, без всяких условий, любят таким, как есть, что бы ты ни натворил, являются твоими врагами.

Но ведь они шпионили за ним!

Теперь он это тоже понял. Они ему не доверяют. И это приводило его в ярость, хотя, если вдуматься, разве он заслужил их доверие?

Поэтому он вчера и запаниковал. Сбежал и прятался от них. Нет, ему нужно время подумать.

— Мне надо поговорить с родителями, — сказал он.

— Не слишком хорошая идея.

Адам взглянул на друга.

— Дай телефон.

Ди-Джей помотал головой. Адам шагнул к нему, сжал руку в кулак.

Глаза у Ди-Джея были на мокром месте. Он вскинул руку ладонью вверх, затем достал свой мобильники протянул Адаму. Тот набрал домашний номер. Никто не подходил. Попробовал позвонить маме. Та же история.

— Адам?..

Он размышлял, кому еще позвонить. Ну, конечно, как же он сразу не догадался! Он уже звонил ей однажды, сбежав из дома, просто дать знать, что с ним все в порядке и чтобы не смела ничего говорить родителям. Даже заставил ее поклясться.

И он набрал номер Джил.

— Алло?

— Это я.

— Адам? Пожалуйста, позвони домой. Я так волнуюсь.

— Ты знаешь, где мама и папа?

— Мама едет ко мне, забрать от Ясмин. А папа поехал искать тебя.

— Ты знаешь, куда он поехал?

— Кажется, в Бронкс, куда-то туда. Слышала, как мама что-то об этом говорила. О каком-то клубе «Ягуар».

Адам закрыл глаза: «Черт! Они все знают».

— Слушай, мне пора.

— Куда ты собрался?

— Все будет в порядке. Ты не волнуйся. Когда увидишь маму, скажи, что я звонил. Скажи, что со мной все нормально, я скоро буду дома. Скажи, пусть обязательно позвонит отцу и передаст, что ехать в клуб «Ягуар» не надо. Пусть возвращается домой, о’кей?

— Адам?

— Просто передай ей, ладно?

— Я так боюсь…

— Тебе нечего бояться, Джил. Главное, передай все родителям. Скоро увидимся.

И он отключился. Потом взглянул на Ди-Джея.

— Ты на машине?

— Да.

— Нам надо спешить.


Нэш увидел, как к дому подъехал полицейский автомобиль. Из него вышел Гай Новак. Коп в штатском тоже начал вылезать из машины, но Новак взмахом руки его остановил. Потом подошел, пожал копу руку и медленно, спотыкаясь, побрел к входной двери.

Нэш почувствовал, как в кармане завибрировал мобильник. Он даже не удосужился посмотреть, кто звонит. И без того ясно: опять Джо Льюистон. Полное отчаяния первое сообщение родственника он выслушал на автоответчике несколько минут назад:

«О Господи, Нэш, что происходит? Я этого не хочу. Пожалуйста, больше никому не причиняй вреда, ладно? Просто… Просто я подумал, ты поговоришь с ней или заберешь видео, что-то в этом роде. И если знаешь что-то о той, другой женщине, пожалуйста, очень прошу, не причиняй ей вреда. О Господи, Боже ты мой…»

Вот в таком духе.

Гай Новак вошел в свой дом. Нэш приблизился. Минуты через три входная дверь вновь отворилась. Из нее вышла женщина. Подружка Гая Новака. Гай вышел, поцеловал ее в щеку. Потом затворил за ней дверь. Дамочка затрусила по дорожке к калитке. Потом вдруг остановилась, обернулась, покачала головой. Наверное, плакала, но оттуда, где стоял Нэш, видно не было.

И через полминуты она тоже скрылась из виду.

Времени было в обрез. На чем-то он все же прокололся. Полицейские вычислили, кто такая Марианна. Об этом даже передавали в новостях. И муженька ее наверняка допрашивала полиция. Люди почему-то склонны думать, что все полицейские поголовно дураки. Но это далеко не так. К тому же у них все преимущества, вся эта техника, новейшие разработки. Нэш относился к ним с уважением, понимал, что копов недооценивать нельзя. Одна из причин, по которой он так тщательно пытался скрыть личность Марианны.

Чувство самосохранения подсказывало ему — надо бежать, спрятаться, затаиться, возможно, даже покинуть страну.

«Не пойдет. Я должен, обязан помочь Джо Льюистону, поскольку тот не сумеет защититься сам. Ничего, позвоню ему позже, предупрежу, пусть сидит тихо, как мышка. А может, Джо и без меня догадается? Да, он сильно струхнул. Но ведь потом встретился со мной, попросил о помощи. Может, Джо немного успокоился и не будет делать резких движений?..»

Жажда решительных действий разгорелась в нем с новой силой. Нэшу нравилось называть это чувство безумством. Он знал: в доме должны быть дети. Вредить им нет никакого интереса — или это самообман? Порой не разберешь. Людям свойственно заблуждаться, и в этом случае Нэшу было сложно не переусердствовать.

Но с чисто практической точки зрения ждать времени нет. Он должен действовать прямо сейчас. А это означало — с учетом безумства или без него, — что возможен побочный эффект, и дети тоже могут пострадать.

В кармане у него лежал нож. Нэш достал его, сжал в руке.

Потом двинулся к задней двери в дом Новака и занялся замком.

## Глава 35


Розмари Макдевит сидела в своем кабинете в клубе, и все ее татуировки, а также бронежилет были скрыты под просторным вязаным свитером. Она точно плавала в нем, руки тонули в слишком длинных рукавах. В этом одеянии она выглядела маленькой, не такой сильной и опасной, как обычно, и Майк не знал, так ли это на самом деле. На столе перед ней стояла чашка кофе. Перед Майком — тоже.

— Копы нацепили на тебя «жучок»? — спросила она.

— Нет.

— Будь любезен, дай-ка мне твой мобильник. Просто хочу убедиться.

Майк пожал плечами и протянул ей телефон. Она отключила его, оставила посередине стола.

Розмари подобрала под себя ноги, и они тоже скрылись под просторным свитером. Мо ждал в машине. Он не хотел, чтобы Майк заходил в клуб, опасался ловушки. Но, с другой стороны, понимал, другого выхода у них нет. Эта женщина — единственная зацепка, с помощью которой можно найти Адама.

— Меня не волнует, чем вы здесь занимаетесь, — начал Майк. — Но ровно до тех пор, пока это не коснется моего сына. Вам известно, где он?

— Нет.

— Когда последний раз его видели?

Она подняла на него большие карие «оленьи» глаза. Он не знал, какую игру она затеяла. Впрочем, сейчас это не важно. Ему были нужны ответы. Если потребуется, он готов и на уступки.

— Вчера вечером.

— Где?

— Здесь, в клубе. Внизу.

— Он приходил на вечеринку?

Розмари улыбнулась.

— Не думаю.

Майк решил зайти с другой стороны.

— Вы общались с ним через обмен срочными сообщениями, верно? СиДжей8115 — это ведь вы, так?

Она не ответила.

— Вы сообщили Адаму, чтобы сидел тихо, и тогда он будет в безопасности. Это после того, как он написал, что к нему подходила мать Спенсера Хилла, верно?

Она обхватила колени руками.

— Откуда вам известно о нашей частной переписке, доктор Бай?

— Не ваше дело.

— Как вам вчера вечером удалось выйти на клуб «Ягуар»?

Майк не ответил.

— Вы уверены, что хотите пройти этой дорогой от начала до конца?

— Не думаю, что у меня есть выбор, — ответил Майк.

Она обернулась, посмотрела через плечо. Майк проследил за направлением ее взгляда. Карсон со сломанным носом наблюдал за ними через стекло. Майк смотрел ему прямо в глаза и ждал. В конце концов, Карсон не выдержал, отвел взгляд и быстро удалился.

— Они всего лишь мальчишки, — сказал Майк.

— Ничего подобного.

Он пропустил это мимо ушей.

— Поговорите со мной.

Розмари откинулась на спинку кресла.

— Давайте попробуем рассуждать чисто гипотетически, о’кей?

— Если хотите.

— Именно этого я и хочу. Представьте себя на месте молоденькой девушки из маленького городка. Ее брат умирает от передозировки.

— Полиция говорит другое — такого случая в вашей жизни не было.

Она насмешливо фыркнула.

— Это феды вам сказали?

— Сказали, что никаких доказательств тому нет.

— Просто я изменила несколько фактов, вот и все.

— Каких фактов?

— Название городка, название штата.

— Зачем?

— Основная причина? В ту ночь, когда умер брат, меня арестовали за хранение с целью сбыта. — Теперь она смотрела ему прямо в глаза. — Да, верно. Это я снабжала брата наркотиками. Я была его поставщиком. Вот эту часть истории я и опустила. Люди склонны к жестоким суждениям.

— Продолжайте.

— Ну а потом основала клуб «Ягуар». Я уже излагала вам свои философские принципы. Мне хотелось создать для подростков безопасное место, где они могли бы веселиться и расслабляться. Хотела повернуть в безопасное русло свойственное им от природы чувство бунтарства. Так поначалу и было. Я вкалывала как проклятая, собрала достаточно денег, чтобы развернуться. Вы не представляете, как трудно открыть клуб и наладить в нем работу.

— Могу представить, но это меня не интересует. Почему бы не перейти к той части истории, где вы начали проводить фарм-вечеринки и воровать рецептурные бланки.

Она улыбнулась, покачала головой.

— Все обстояло несколько иначе.

— Как же?

— Сегодня в газете я прочла о вдове, которая работала волонтером в одном местном приходе. За последние пять лет она умудрилась присвоить из пожертвований двадцать восемь тысяч долларов. Вы тоже, наверное, читали или слышали об этом?

— Нет.

— Ну, тогда о других подобных историях? Да таких случаев десятки. Парень работает в благотворительной организации и приворовывает, чтобы купить себе «лексус». Как думаете, с чего все началось? Проснулся однажды утром и решил украсть, да?

— Не знаю.

— А та церковная дамочка… Уверена, я знаю, как это произошло. Однажды она пересчитывала деньги из ящика для пожертвований, задержалась допоздна, а может, машина у нее сломалась, и не получалось добраться до дома. Уже стемнело. И тогда она вызвала такси. И пока ждала, решила: она посвящает все свое время и силы работе на церковь, так кому, как не церкви, платить за такси? И вот, никого не спрашивая, она берет из ящика пять баксов. И все. Она заслужила, заработала эти деньги. Думаю, так все и начинается. Дальше — больше. Ты вдруг обращаешь внимание, как вполне приличных людей арестовывают за воровство у школы, церкви, благотворительного фонда. Они начинают с малого и движутся по этой гнилой дорожке медленно и вроде даже этого не замечают. Это все равно что следить за перемещением минутной стрелки. И не считают, что делают что-то греховное.

— Примерно то же произошло с клубом «Ягуар»?

— Я видела, что ребята хотят общаться и веселиться нормально. Примерно то же самое, что программа «Полуночный баскетбол».44 Потом заметила: да, им нравятся вечеринки, но только со спиртным и таблетками. Нельзя создать безопасное место для веселья и выпуска пара без наркотиков. Оно априори будет небезопасным.

— Так что ваша концепция провалилась, — заметил Майк.

— Никто не приходил. А если и приходили, то надолго не задерживались. Подростки называли все это полным отстоем. На нас смотрели, как на группу евангелистов, что радеет за сохранение девственной плевы до брака.

— И все равно не понимаю, что же произошло дальше, — пожал плечами Майк. — Вы просто позволили им приносить с собой таблетки?

— Не совсем так. Они действительно приносили. Но я поначалу об этом не знала. По нарастающей, помните? Один или двое ребят как-то принесли из дома лекарства, которые отпускают строго по рецепту. Вроде бы ерунда, небольшое преступление. Ни кокаином, ни героином здесь не баловались. То были разрешенные министерством здравоохранения препараты.

— Вздор, — гневно отозвался Майк.

— Что?

— Эти таблетки… большинство из них — очень сильные средства. Поэтому и нужен рецепт.

Она усмехнулась.

— Ну, конечно. Каждый врач так говорит, верно? Ведь именно он решает, кому давать эти лекарства. В противном случае ваш бизнес давно бы лопнул. Вы уже потеряли кучу денег, проиграли в судах «Медикер»45 и «Медикейд»46 и по искам к страховым компаниям.

— Чушь все это.

— В вашем случае, может, и так. Но не каждый врач столь ответствен, как вы.

— Вы пытаетесь оправдать преступление.

Розмари пожала плечами.

— Может быть. Но с этого все начиналось — несколько подростков приносили таблетки из дома. Лекарства, выписанные по рецепту и вполне легальные. Узнав об этом, я расстроилась, а потом заметила, что посетителей стало больше. Ребята все равно занимались бы этим и дальше, и я предоставила им безопасное место. Даже наняла практикантку из больницы. Она дежурила в клубе — на тот случай, если что произойдет. Неужели не понимаете? Лучше здесь, чем на улице. Я обеспечивала им безопасность. У меня были разные программы — ребята могли говорить о своих проблемах. Сами видели внизу объявления о консультациях. И многие ребята очень активно их посещали. Мы приносили больше пользы, чем вреда.

— По нарастающей, — заметил Майк.

— Вот именно.

— И все равно вам нужно было делать деньги. — Майк усмехнулся. — Вы выясняете, сколько примерно стоят эти таблетки на черном рынке. И начинаете требовать у них свою долю.

— Исключительно для клуба, для пользы дела. У нас много расходов. Оплачивать услуги практикантки, например.

— Как та дама из церкви, которой понадобились деньги на такси.

Розмари улыбнулась, но улыбка вышла безрадостной.

— Да.

— А потом к вам пожаловал Адам. Сын врача.

Так сказали ему копы — предпринимательская жилка. Майка не слишком заботили причины, побудившие Розмари заниматься этим делом. Она лгала ему, но, вероятно, не во всем. Впрочем, это не столь важно. А вот о людях, которые начинают скользить по наклонной плоскости, говорила верно. Та женщина пошла работать в церковь не за тем, чтоб воровать деньги. Началось с малого. Примерно то же самое произошло пару лет назад у них в городе с Юношеской лигой. Это происходит в школьных попечительских советах, в местной мэрии… И всякий раз, услышав об этом, ты вздрагиваешь и отказываешься верить, что такое могло произойти. Ведь ты знаешь всех этих людей. И они всегда казались такими порядочными. А на самом деле? Обстоятельства вынудили их совершить такое, или за этим стоят интересы общего дела, как пыталась внушить ему Розмари?

— Что случилось со Спенсером Хиллом? — спросил Майк.

— Он покончил с собой.

Майк покачал головой.

— Я говорю то, что знаю, — нахмурилась Розмари.

— Тогда почему Адам, как вы писали в своем сообщении, должен был молчать?

— Спенсер Хилл убил себя сам.

Майк опять покачал головой.

— У него была передозировка, и случилось это здесь, верно?

— Нет.

— Но иначе не объяснишь. Вот почему Адам и его друзья должны были держать язык за зубами. Они испугались. Не знаю, как именно вы сумели на них надавить. Может, напомнили, что их запросто могут арестовать. Вот почему они чувствовали себя виноватыми. Вот почему Адам не смог это больше выносить. Ведь он был со Спенсером в тот вечер. Не просто был, но помог перенести тело на крышу.

В уголках ее губ заиграла улыбка.

— Смотрю, ключа к разгадке у вас так и не появилось, верно, доктор Бай?

Ему не понравилось, как она это сказала.

— Может, вы мне его дадите? — раздраженно заметил он.

Розмари по-прежнему сидела, подобрав под себя ноги, прикрытые просторным свитером. Было в этой позе нечто детское и невинное.

— Вы совсем не знаете своего сына, верно?

— Всегда знал.

— Нет, не знаете. Только думаете, что это так. Но ведь вы его отец. И вам не обязательно знать все. Дети склонны преподносить сюрпризы. И сказав, что вы его совсем не знаете, я сочла, что это хорошо.

— Не понял?..

— Вы вставили ему в телефон джи-пи-эс-навигатор. Так и выяснили, где он. Вы следили за ним через компьютер, читали все сообщения. Наверное, думали, это поможет, но на деле оказалось наоборот. Родителям не обязательно все время знать, чем занимается их ребенок.

— Дать ему свободу действий, чтобы беситься, бунтовать?

— Да. Хотя бы отчасти.

Майк резко выпрямился в кресле.

— Если бы я знал об этом раньше, мог бы его остановить.

— Неужели вы действительно так думаете? — Розмари слегка склонила голову набок, словно ее заинтересовала его реакция. Майк не ответил, и тогда она продолжила: — Каковы ваши планы на будущее? Станете и дальше следить за каждым шагом ваших детей?

— Сделайте одолжение, Розмари. Мои планы относительно воспитания детей вас не касаются.

Она пристально взглянула на него. Потом указала на синяк на лбу.

— Вы уж простите меня за это.

— Вы натравили своих готов на меня?

— Нет. Ничего не знала об этом до сегодняшнего утра.

— Кто вам сказал?

— Не важно. Прошлым вечером ваш сын был здесь, и ситуация немного вышла из-под контроля. А потом вдруг появляетесь вы. Ди-Джей Хафф сказал, что вы за ним следили. Он позвонил, подошел Карсон.

— И решил со своими дружками убить меня.

— Они вполне могли это сделать. Все еще считаете их невинными детьми?

— Меня спас охранник.

— Нет. Охранник вас нашел.

— О чем вы?

Она покачала головой.

— Когда я узнала, что они на вас напали, и приехала полиция… для меня прозвенел тревожный звонок. Теперь просто хочу найти способ положить этому конец.

— Как?

— Пока не знаю, поэтому и захотела встретиться с вами. Выработать совместный план.

Только теперь Майк понял. Вот почему она так охотно делилась с ним информацией. Она знала, что на хвосте у нее ФБР, что пришла пора собрать со стола фишки, обменять их на деньги и уйти. Ей нужна была помощь, и она решила, что отчаявшийся отец протянет ей руку.

— У меня есть план, — сказал Майк. — Мы идем к федам и скажем им всю правду.

Розмари покачала головой.

— Не самый лучший выход для вашего сына.

— Он несовершеннолетний.

— И все же. Мы все попали в заварушку. Надо найти способ выкрутиться.

— Вы снабжали малолеток незаконно приобретенными таблетками.

— Это неправда, я уже объясняла. Да, они использовали мой клуб для обмена таблетками. Вот и все, что вы можете доказать. А доказать, что я знала об этом, не получится.

— А как насчет украденных рецептурных бланков?

Она изогнула бровь.

— Считаете, я их крала?

Он не ответил.

Их взгляды встретились.

— Я что, имею доступ в ваш дом или кабинет, доктор Бай?

— Федералы за вами следили. И «шьют» вам дело. Считаете, ваши маленькие готы не расколются, когда им пригрозят тюрьмой?

— Им нравится этот клуб. Они едва не убили вас, пытаясь его защитить.

— Я вас умоляю! Стоит им оказаться в допросной, они сломаются.

— Есть и другие соображения.

— К примеру?

— Как думаете, кто занимался распространением таблеток на улице? Неужели хотите, чтобы ваш сын давал против этих людей показания?

Майку захотелось перегнуться через стол и задушить эту маленькую дрянь.

— Во что вы втянули моего сына, Розмари?

— Надо думать о другом — о том, как его вытащить. Сосредоточиться только на этом. Надо отвести эту угрозу. Да, ради моего блага, но в большей степени ради вашего сына.

Майк потянулся к мобильному телефону.

— Нам не о чем больше говорить.

— У вас есть адвокат, верно?

— Есть.

— Ничего не предпринимайте. Позвольте мне сначала переговорить с ним, ладно? Слишком высоки ставки. Надо и о других ребятах позаботиться, о друзьях вашего сына.

— Меня другие не волнуют. Только мой сын.

Он включил телефон и почти тут же раздался звонок. На экране высветилось: ХАФФ. Он поднес трубку к уху.

— Пап?..

Сердце у него остановилось.

— Адам? Ты в порядке? Где ты?

— Ты в клубе «Ягуар»?

— Да.

— Уходи оттуда. Немедленно. Я на улице, иду к тебе. Пожалуйста, уходи оттуда, быстро!

## Глава 36


Три дня в неделю Энтони работал охранником в довольно сомнительном мужском клубе «Пик удовольствия». Название казалось издевательством. Вонючая грязная дыра, а не клуб. До этого Энтони работал в стрип-клубе, который назывался «Сносит крышу». Там ему нравилось больше хотя бы потому, что название более честное, соответствовало действительности.

По большей части Энтони приходилось иметь дело с толпой людей, приходивших сюда на ленч. Кому-то может показаться, что обеденное время — не лучшее для подобных заведений, куда больше посетителей бывает поздним вечером и ночью. Но это заблуждение.

Дневное время в стрип-клубе — все равно что заседание ООН. Здесь собираются представители всех рас, цвета кожи, национальностей и социально-экономических сословий. Сюда приходят мужчины в деловых костюмах, в красных фланелевых топах, которые у Энтони почему-то всегда ассоциировались с охотой, в изысканных туфлях «Гуччи» и в сапогах лесорубов. Здесь можно встретить хорошеньких мальчиков, завзятых болтунов, людей с окраин, полукровок. Все они собираются в заведениях, подобных этому.

Грязный секс — он всех объединяет.

— У тебя перерыв, Энтони. Можешь выйти минут на десять.

Энтони направился к двери. Солнце заходило, но, выйдя, он все равно зажмурился. В этих заведениях всегда, даже по вечерам, царит почти непроглядная тьма. Выходишь на улицу, и хочется сморгнуть эту тьму, точно загулявший граф Дракула.

Он потянулся за сигаретой, потом вспомнил, что завязал. Не хотел завязывать, но жена беременна, и он обещал, а то потом ребенок может стать пассивным курильщиком. Он вспомнил о Майке Байе: о его проблемах с детьми. Майк ему понравился. Крутой парень, хоть и из Дартмута. Такие не сдаются, не отступают. Есть парни, которые храбрятся после выпитого или чтобы произвести впечатление на девчонку, друга. Другие — просто дураки. Но Майк не таков. Он настоящий, и выпендриваться ему ни к чему. Как ни странно, Энтони после общения с ним тоже захотелось стать солидным человеком.

Он взглянул на часы. До конца перерыва две минуты. Господи, до чего же хочется курить. Оплачивалась его работа здесь не так хорошо, как в ночном заведении, зато и хлопот было меньше. Энтони не был суеверен, однако считал, что луна определенно воздействует на поведение. Ночи предназначены для драк, и в полнолуние, он это знал, работы будет полно. А в обеденное время люди поспокойнее. Тихонько себе сидят, смотрят, едят всякую дрянь, что приносят из буфетной, такую омерзительную жрачку хороший хозяин и собаке не даст.

— Энтони? Время вышло.

Он кивнул и уже направился к двери, как вдруг заметил прошмыгнувшего мимо паренька с прижатым к уху мобильником. Он видел его секунду или даже меньше. Лица толком не разглядел. С ним был еще один подросток, шел, слегка прихрамывая. И на нем был пиджак. Университетский пиджак.

— Энтони!

— Я сейчас, — отозвался он. — Просто надо кое-что проверить.


У дверей дома Гай Новак поцеловал Бет на прощание.

— Спасибо, что побыла с девочками.

— Без проблем. Всегда рада помочь. И еще… прими мои соболезнования. Я очень огорчилась, услышав, что произошло с твоей бывшей.

«Ничего себе свидание получилось, — подумал Гай. — Интересно, увижу ли еще Бет, или этот день отпугнул ее раз и навсегда? Впрочем, даже если и не увижу, не слишком расстроюсь».

— Спасибо еще раз, — произнес он вслух.

Гай затворил дверь и направился прямиком к бару. Он никогда не был пристрастен к алкоголю, но сейчас чувствовал острую необходимость выпить. Девочки наверху, смотрят какой-то фильм. Крикнул, что они могут не спешить, досмотреть до конца. За это время Тиа успеет приехать и забрать Джил. А сам он сможет подготовиться, придумать, как лучше сообщить страшную весть дочери.

Гай налил себе виски из бутылки, к которой не прикасался, наверное, года три. Опрокинул рюмку, горло так и обожгло, налил еще.

Марианна…

Он помнил, как все у них начиналось, — летний роман на побережье. Оба работали в ресторанчике, обслуживали толпы туристов. Мыть и убирать заканчивали в полночь, брали с собой одеяло, сидели на пляже и смотрели на звезды. Волны разбивались о берег, ноздри щекотал изумительный аромат солоноватой воды, омывал их обнаженные тела.

Потом каникулы кончились, и они разъехались по своим колледжам — он в Сиракузы, она в Делавер. Каждый день созванивались, долго болтали по телефону. Писали друг другу письма. Потом он купил старенький «олдсмобиль Сьерра», и каждый уик-энд уезжал к Марианне. Дорога занимала часа четыре. Путь казался бесконечно долгим. Не терпелось выскочить из машины и заключить ее в объятия.

И вот теперь он сидит в этом доме, поворачивает время вспять в воспоминаниях: то, что казалось таким далеким и навеки ушедшим, снова было рядом.

Гай глотнул еще виски. Алкоголь хорошо согревал.

«Господи, я же любил Марианну, а она все испортила. Ради чего? Такой ужасный конец!.. Забили до смерти. Лицо, которое я так нежно целовал на пляже, треснуло, точно яичная скорлупа. Ее восхитительное тело валялось в грязном глухом проулке, точно мусор… Как люди теряют друг друга? Когда человек так влюблен, когда хочет проводить все время с любимой женщиной, когда все, чем они занимаются, кажется столь завораживающе прекрасным, как могло получиться, что все это вдруг исчезает?»

Гай перестал корить себя. Залпом выпил стаканчик, встал, пошатываясь, налил еще.

«Марианна сама подготовила себе смертное ложе. Тупая сучка. Зачем ты шлялась там, Марианна? Что искала? Проводила пьяные ночи в душных прокуренных барах, искала партнера на одну ночь? Куда это завело тебя, единственная моя любовь? Это приносило тебе удовлетворение? Радость? Стремилась заполнить пустоту? Ты имела красивую умную дочь, мужа, который боготворил тебя, дом, друзей, общение, жизнь… Неужели этого недостаточно? Тупая сумасшедшая сучка».

Он откинул голову назад. Месиво, в которое превратилось ее красивое лицо… никогда не забудет это страшное зрелище. Можно, конечно, попробовать отогнать страшную картину, запрятать в самый дальний уголок памяти, но все равно как-нибудь ночью чудовищный образ вновь всплывет перед глазами и будет преследовать.

«Это нечестно. Ведь я был хорошим парнем. Это она, Марианна, решила разрушить свою жизнь. Все что-то искала. Но занималась не саморазрушением — уж слишком много жертв оставила на своем пути. И все ради чего — какой-то недостижимой нирваны?..»

Он сидел в темноте и репетировал слова, которые скажет Ясмин. «Надо попроще, — подумал он. — Сказать, что мама умерла. А как — не говорить. Но Ясмин любопытна. Ей нужны детали. Войдет в Интернет и отыщет их или услышит от друзей в школе».

Еще одна родительская дилемма — говорить всю правду или выкручиваться, лгать, пытаясь защитить от реальности? Нет, защита здесь не сработает. Уж Интернет позаботится о том, чтобы не оставить секретов. Так что придется рассказать все.

Но постепенно. Не сразу. Начать с самого простого.

Гай закрыл глаза. Он ничего не услышал, не почувствовал приближения, как вдруг чья-то ладонь плотно закрыла ему рот, а к щеке прижалось острое лезвие, царапая кожу.

— Тс-с, — прошептал ему в ухо чей-то голос. — Не заставляй меня убивать девочек.


Сьюзен Лориман сидела одна на заднем дворе.

За этот год сад ее расцвел, просто преобразился. Они с Данте много работали здесь, но редко наслаждались плодами своего труда. Что ж, надо попробовать посидеть среди зелени и мелкой фауны, посидеть и расслабиться. Но наметанный глаз сразу замечал недоработки. Это растение засыхает, другое нужно подрезать, еще одно цветет не так пышно, как в прошлом году. Сегодня она попробует отогнать все голоса и хоть ненадолго слиться с природой.

— Милая?

Сьюзен не сводила глаз с сада. Данте подошел сзади. Положил ей руки на плечи.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да.

— Мы найдем донора.

— Знаю.

— Мы не сдадимся. Соберем всех, кого знаем, они сдадут кровь. На коленях будем стоять, если понадобится. Знаю, родственников у тебя мало, зато у меня полно. Мы всех проверим. Обещаю.

Она кивнула.

«Кровь, — подумала она. — Кровь в данном случае ничего не значит. Ведь Данте не отец Лукаса».

Сьюзен теребила золотой крестик на шее. Наверное, стоит сказать ему правду. Но она слишком долго лгала. Почти сразу после изнасилования переспала с Данте. Они часто занимались любовью. Как она поняла? Почему? Когда Лукас родился, она была уверена — мальчик сын Данте. Странно все же. Изнасиловали ее лишь раз. С Данте они занимались любовью беспрерывно. И в голову не могло прийти, что Лукас не его сын, так что она заставила себя забыть ту историю.

Но на самом деле, конечно, не забыла. Никогда не сможет перешагнуть через это, вопреки тому, что говорила мать: «Так лучше всего. Иди вперед и не оглядывайся. Защищай свою семью…»

Она надеялась, что Айлин Гольдфарб сохранит все в тайне. И никто больше никогда не узнает правду. Родители знали, но оба уже умерли — отец от сердечного приступа, мама от рака. А когда были живы, и словом об этом не обмолвились. Ни разу. Правда, и особой близости между ними не было, они никогда не звонили спросить, как она поживает, справляется ли с детьми и хозяйством. Даже бровью не повели, когда через три месяца после изнасилования она и Данте сообщили, что они скоро станут бабушкой и дедушкой.

Айлин Гольдфарб хотела найти насильника, проверить, не подходит ли он.

Но это невозможно.

Когда Данте уехал с друзьями в Лас-Вегас, Сьюзен ничуть не расстроилась. К тому времени их отношения уже преодолели стадию неопределенности, и пока она задавалась вопросом, не слишком ли молода, чтобы выходить замуж, жених решил повеселиться с дружками, попытать счастья в игре и, возможно, посетить стрип-клуб.

До той ночи Сьюзен Лориман не отличалась особой религиозностью. Да, по воскресеньям родители водили ее в церковь, но в душу это не запало. Она выросла, расцвела, превратилась в настоящую красавицу, но родители продолжали держать ее в строгости. Естественно, настал момент, когда Сьюзен взбунтовалась. Однако после той ужасной ночи снова замкнулась в себе.

Она с тремя подружками отправилась в бар в Уэст-Оранж. Подруги были незамужними, ей тоже хотелось казаться свободной, тем более что жених удрал от нее в Лас-Вегас. Ну, не совсем свободной, не до конца. Она почти замужем, счастлива с любимым, но пофлиртовать, хотя бы немного, не повредит.

И она пила и вела себя, как другие девушки. Но выпила лишку. Казалось, в баре стало темней, а музыка громче. Она танцевала, голова кружилась.

Время бежало, подружки спелись с какими-то парнями и исчезали одна за другой. Дружная их стайка быстро редела.

Позже она прочтет, что есть специальные таблетки — «расслабон», или «помощь насильнику», так их называли. Может, ей подсыпали в выпивку? Она помнила очень мало. Даже не поняла, как оказалась в машине с каким-то мужчиной. Плакала, просила выпустить, но он не отпускал. В какой-то момент даже достал нож и приставил к горлу. Потом привез в мотель. Обзывал ее грязными словами и насиловал. А когда она пыталась сопротивляться, бил.

Весь этот ужас, как ей показалось, длился вечность. Она молилась об одном: пусть он убьет ее, когда весь этот кошмар закончится. Вот до чего дошло. Ей не хотелось больше жить. Она мечтала о смерти.

И потом тоже все было как в тумане. Она вспомнила, что читала где-то, что надо расслабиться и не сопротивляться. Дать насильнику понять, что он победил, что-то в этом роде. И тогда он успокоится. Сьюзен так и поступила. Когда мучитель отвалился в сторону, она высвободила руку и схватила его за яйца. Сдавила со всей силы. Держала и выкручивала, а он дико орал и пытался отодвинуться.

Тогда Сьюзен разжала пальцы, скатилась с кровати и нашла нож.

Насильник катался по полу. Он совсем изнемог. Она могла бы открыть дверь, выбежать из комнаты и позвать на помощь. Но не стала. Вместо этого глубоко вонзила нож ему в грудь.

Он изогнулся и точно окаменел. Лишь рукоятка ножа слегка подрагивала, в такт пульсированию сердца. А потом замерла.

Ее мучитель был мертв.


— Ты какая-то напряженная, милая. — Данте начал массировать ей плечи.

Она позволила, хотя облегчения это не приносило.


Оставив нож в груди насильника, Сьюзен выбежала из мотеля.

Бежала очень долго. В голове начало проясняться. Нашла телефон-автомат и позвонила родителям. Отец приехал за ней. Они говорили. Отец проехал мимо мотеля. Кругом мигали красные огоньки, стояли полицейские машины и «скорая». Отец отвез ее в родительский дом.

— Кто тебе теперь поверит? — вздохнула тогда мать.

Сьюзен не знала.

— Что подумает Данте?

Еще один вопрос без ответа.

— Мать должна защищать свою семью. Это обязанность женщины. В этом смысле мы сильнее мужчин. Можем принять на себя даже такой удар и продолжать жить дальше. Если расскажешь мужу, он никогда уже не взглянет на тебя, как прежде. Ни один мужчина не взглянет. Тебе ведь нравится, как он на тебя смотрит? Он всегда будет думать: зачем и куда ты пошла. И всегда будет уверен, что ты окажешься в постели с другим. Сделает вид, что верит тебе, но на самом деле… Понимаешь?

Сьюзен с замиранием сердца ждала, что вскоре за ней явится полиция. Но стражи порядка так и не пришли. Она читала об убитом в газетах — даже узнала его имя, — но писали о происшествии день или два, не больше. Полиция считала, что ее насильник хотел кого-то ограбить и получил отпор. Или произошла разборка из-за наркотиков. У него была судимость.

И Сьюзен продолжала жить, как советовала мать. Вернулся Данте. Они занимались любовью. Теперь ей это занятие совсем не нравилось. Но она любила Данте, желала ему счастья. Данте удивлялся, почему его красавица-невеста ходит такая мрачная, но из осторожности решил не спрашивать.

Сьюзен снова начала ходить в церковь.

«Мать права. Правда разрушила бы нашу семью».

Вот она и хранила тайну, защищала Данте и детей. Время действительно лечит, это неоспоримо. Бывали дни, когда она ни разу не вспоминала о той страшной ночи. А если Данте и понял, что жене больше не нравится заниматься сексом, он этого не показывал. Прежде Сьюзен обожала восхищенные взгляды мужчин, теперь же от них желудок выворачивало наизнанку.

Вот о чем она не могла рассказать Айлин Гольдфарб. О том, что просить помощи не у кого.

Отец ребенка мертв.

— Что-то кожа у тебя жутко холодная, — заметил Данте.

— Ничего, я в порядке.

Он видел: ей хочется побыть одной. До той ночи такого не наблюдалось. Зато теперь-то и дело. Он никогда не спрашивал почему, никогда не возмущался, старался уважать ее желания и чувства.

— Мы его спасем, — пробормотал Данте. И вернулся в дом.

Она осталась в саду. Сидела, потягивала напиток из бокала. Пальцы теребили золотой крестик. Прежде он принадлежал матери. На смертном ложе она отдала этот крестик единственному своему ребенку, ей.

— Ты за свои грехи заплатишь, — сказала тогда мать.

Сьюзен понимала это. Была рада заплатить за свои грехи. И просила Бога лишь об одном — чтобы он не наказывал ее сына.

## Глава 37


Пьетра слышала, как подъехали машины. Посмотрела в окно, увидела маленькую женщину. Решительной походкой она направлялась к двери. Потом посмотрела вправо, увидела четыре полицейских автомобиля. И все поняла.

Она ни секунды не колебалась. Взяла мобильник, в память которого был вбит один-единственный номер, надавила на кнопку. Ответили после второго гудка.

— Что случилось? — спросил Нэш.

— Здесь полиция.


Джо Льюистон спустился по лестнице. Долли бросила на него всего один взгляд и забеспокоилась:

— Что случилось?

— Ничего. — Он едва шевелил немеющими губами.

— Ты чего такой красный?

— Я в порядке.

Но Долли хорошо знала своего мужа. И обмануть ее было невозможно. Она встала, подошла к нему. Он резко отпрянул, потом развернулся и хотел уйти.

— В чем дело?

— Ни в чем. Клянусь.

Она успела преградить ему путь.

— Опять Гай Новак? — спросила она. — Что на этот раз? Если он только по…

Джо положил жене руки на плечи. Долли заглянула ему в глаза. Она давно научилась читать по его глазам и лицу. В том-то и проблема. Уж слишком хорошо она его знала. И секретов друг от друга у них почти не было. Потом появился — один. Марианна Гиллеспи.

Она зашла в школу, где проходило родительское собрание, играя роль озабоченной, даже встревоженной мамаши. Марианна узнала, что Джо сказал ее дочери Ясмин какие-то ужасные слова, но проявила понимание. «Да, порой люди говорят самые чудовищные вещи, — сказала она ему. — Люди ошибаются. Мой бывший муж с ума сходит от гнева и злости, это правда, но я смотрю на ситуацию иначе. Хочется разобраться, сесть и поговорить с тобой, выслушать твою версию».

Джо испытал тогда огромное облегчение.

Они посидели, поговорили. Марианна явно ему симпатизировала. Даже трогала за руку. Ей нравился его философский подход к обучению. Она смотрела на него так участливо… На ней был облегающий наряд с глубоким вырезом.

Собрание закончилось, и они даже обнялись. Длилось это объятие на несколько секунд дольше, чем позволяли приличия. Губы ее касались его шеи. Он чувствовал ее жаркое учащенное дыхание. И заволновался.

Как только мог он совершить такую глупость?

— Джо? — Долли отступила на шаг. — В чем дело?

Марианна спланировала месть-соблазнение с самого начала. Как он не заметил? Марианна добилась своего, и через несколько часов после того, как она вышла из гостиницы, начались эти звонки: «Я все сняла и записала, понял, ублюдок?..»

Марианна спрятала видеокамеру в гостиничном номере и угрожала отослать эту пленку сначала Долли, затем — в попечительский совет школы, потом — на каждый электронный адрес, который ей удастся выудить из школьного справочника. Угрозы продолжались дня три. Джо перестал спать и есть. Страшно исхудал. Умолял ее не делать этого. В какой-то момент Марианна ослабила напор, почти потеряла интерес к этому своему занятию, точно процедура отмщения вдруг утомила ее. Она позвонила ему и сказала, что еще не решила, будет посылать пленку или нет.

Она хотела, чтобы он страдал. И он страдал. Возможно, она решила удовлетвориться этим.

А на следующий день Марианна отправила электронное сообщение на рабочий адрес его жены.

Лживая сучка!

К счастью, Долли не сильна в компьютерах. У Джо имелся код доступа к ее почте. Увидев этот имейл с довеском в виде пленки с видеокамеры, он едва не свихнулся от страха. Удалил сообщение, изменил пароль, чтобы Долли не могла просматривать свою почту.

Но как долго придется отводить эту угрозу?

Он не знал, что делать. Да и поговорить, посоветоваться было не с кем, не было рядом человека, который бы все понял, встал на его сторону.

И тут он вспомнил о Нэше.

— О Господи, Долли!..

— Что?

Нет, надо положить этому конец. Нэш — убийца. Это он убил Марианну Гиллеспи. А потом пропала эта женщина, Реба Кордова. Джо силился понять, есть ли здесь связь. Возможно, Марианна отдала копию пленки Ребе Кордова. Да, пожалуй, что так оно и есть.

— Поговори со мной, Джо.

То, что совершил он, — плохо, непростительно, но вовлечение в эту историю Нэша усугубляло вину тысячекратно. Ему так хотелось рассказать Долли все. Он понимал: выход только один.

Долли заглянула ему в глаза и кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Просто расскажи мне все.

Но тут с Джо Льюистоном случилось нечто странное. Возобладал инстинкт выживания. Да, то, что совершил Нэш, ужасно, чудовищно, но к чему усугублять несчастья, совершая нравственное (это по крайней мере) самоубийство? К чему углублять, если это может разбить Долли сердце, разрушить семью? Ведь в конечном счете виновен Нэш. Джо не просил его заходить столь далеко. И уж определенно не просил никого убивать! Он-то думал, Нэш попробует выкупить пленку у Марианны, как-то договорится с ней, заключит сделку. На худой конец припугнет. Нэш всегда производил впечатление человека, балансирующего на грани дозволенного, но Джо и за миллион лет в голову бы не пришло, что тот способен совершить такое.

«Имеет ли смысл сообщать об этом сейчас? Нэш, который так старался мне помочь, закончит свои дни в тюрьме. Но это еще не все. Кого могут осудить как заказчика убийства? Конечно, меня. Разве полиция поверит, будто я не знал о том, что собирается сделать Нэш? Если вдуматься, Нэша сочтут наемным убийцей. Но разве полиция не стремится всегда вычислить и наказать заказчика по полной программе?

И это опять же буду я.

Есть шанс, совсем маленький, что все закончится благополучно. Нэша не поймают. Пленку так никому и не покажут. Да, Марианна погибла, но с этим все равно уже ничего не поделаешь. И потом, разве не сама она напросилась? Разве не зашла слишком далеко в шантаже? Я сделал наказание неотвратимым, но разве Марианна не стремилась разрушить мою семью?»

Все так. За исключением одной детали. Сегодня пришло новое электронное послание. Марианна убита, а потому отправить его никак не могла. Значит, Нэш, как ни старался, не смог предотвратить утечку информации.

Гай Новак. Кто же еще. К нему и отправился Нэш. К телефону не подходит, на послания Джо не отвечает. Поскольку целиком поглощен делом, должен исполнить свою миссию.

Только теперь Джо понял: он должен сидеть здесь и ждать, пока все закончится наилучшим для него образом. Но это означает, что для Гая Новака все закончится смертью. И тогда все проблемы Джо будут решены.

— Джо? — окликнула его Долли. — Джо, расскажи мне все.

Он не знал, что делать. Нет, говорить Долли нельзя. У них маленькая дочурка, молодая дружная семья. Разве можно подвергать ее такому риску?

Но с другой стороны, ему не хотелось, чтоб погиб еще один человек.

— Мне надо идти, — сказал он. Развернулся и бросился к двери.


Нэш прошептал на ухо Гаю Новаку:

— Крикни девчонкам, что идешь вниз, в подвал. И чтобы они к тебе не лезли. Понял?

Гай кивнул. Вышел на лестничную площадку. Нэш вдавил кончик ножа ему в спину, рядом с почкой. Нэш уже давно усвоил: главное в этом деле поднажать сильнее, чтобы жертва ощутила боль, поняла, что угрозы твои — не пустые слова.

— Девочки! Я ненадолго спущусь в подвал. Вы оставайтесь наверху, ладно? Не надо меня беспокоить.

— Ладно, — донесся сверху слабый голосок.

Гай развернулся лицом к Нэшу. Тот провел ножом ему по спине, затем кончик уперся в живот. Гай даже не поморщился. И не отступил.

— Ты убил мою жену?

Нэш улыбнулся.

— Я думал, это твоя бывшая.

— Что тебе надо?

— Где все ваши компьютеры?

— Мой ноутбук лежит в сумке, рядом с креслом. Стационарный компьютер на кухне.

— Еще есть?

— Нет. Забирай их и проваливай.

— Сперва надо потолковать. Гай.

— Расскажу все, что хочешь. У меня и деньги есть. Они твои. Только не трогай девочек.

Нэш окинул мужчину пристальным взглядом. Ведь понимает, что может умереть, скоро, прямо сейчас. Ничто в его жизни не предполагало проявлений героизма, и вот на тебе, пожалуйста, храбрости этому парню не занимать. И похоже, он намерен стоять до конца, чтоб защитить своих близких.

— Не трону их, если пойдешь мне навстречу, — пообещал Нэш.

Гай смотрел ему прямо в глаза, точно пытался понять, лжет он или нет.

Они спустились вниз. Нэш отворил дверь в подвал. Он же плотно закрыл ее за собой и включил свет. Отделка подвала была не закончена. Голый бетонный пол. В трубах журчит вода. К сундуку прислонено полотно с рисунком акварелью. Повсюду разбросаны старые шляпы, плакаты, картонные коробки.

Все необходимое Нэш принес с собой, в полотняной сумке, перекинутой через плечо. Он полез в нее и достал рулон скотча. И тут Гай Новак совершил большую ошибку. Он ударил Нэша кулаком в живот и завопил:

— Девочки, бегите!

Нэш ударил локтем Гаю по горлу, слова захлебнулись у него во рту. Потом нанес резкий удар ребром ладони по голове. Гай распростерся на полу, лежал, хватаясь за горло.

— Если пикнешь, — пригрозил Нэш, — притащу сюда твою дочь, и такое с ней сделаю… А ты будешь смотреть.

Гай словно окаменел. Отцовство способно превратить даже такого безвольного и робкого человека, как Гай Новак, в разъяренного зверя.

«Интересно, — подумал Нэш, — а у меня с Кассандрой сейчас дети могли быть?»

Скорее всего да. Кассандра родом из большой семьи. И не раз говорила, что хочет много детей. Он не был в том уверен — смотрел на мир гораздо мрачнее, чем жена, но никогда не возражал ей.

Нэш посмотрел на пол. Может, вонзить Новаку нож в ногу или отрезать палец? Но затем он решил: в том нет необходимости. Гай уже получил урок. И больше выступать не будет.

— Ляг на живот, руки за спину! — скомандовал Нэш.

Гай повиновался. Нэш обмотал скотчем его запястья, то же самое сделал с ногами. А потом притянул запястья к лодыжкам, заставил согнуть ноги в коленях и связал узлом. Классика жанра. Напоследок залепил жертве рот куском скотча и раз пять обмотал липкую ленту вокруг головы. И только после этого направился к двери из подвала.

Гай забился, замычал, но что толку? Нэш сделал все, чтобы девочки не услышали дурацких его криков. Отворил дверь. Откуда-то издалека доносились приглушенные звуки работающего телевизора. Девчонок видно не было.

Он затворил дверь и вернулся к Гаю.

— Твоя бывшая сняла видео. Ты должен сказать, где оно.

Рот у Гая был залеплен скотчем. На лице отразилось недоумение — как он может ответить на вопрос, если рот заклеен? Нэш улыбнулся и показал ему нож.

— Скажешь через несколько минут, о’кей?

Тут у Нэша снова завибрировал телефон.

«Опять Льюистон», — подумал он. Но, взглянув на экран и увидев номер, сразу понял: плохие новости.

— Что стряслось? — спросил он.

— Полиция здесь, — сказала Пьетра.

Нэш не слишком удивился. Стоит копам схватить его сообщницу, и все покатится по нарастающей. Время поджимало. Он не может стоять здесь и издеваться над Гаем ради собственного удовольствия. Пора переходить к быстрым и решительным действиям.

Что заставит Гая расколоться, причем немедленно?

Нэш покачал головой. Вот что делает нас храбрецами — мысль о том, что есть ради кого умереть. Но это же делает нас слабаками.

— Собираюсь нанести твоей дочурке маленький визит, — сообщил он. — И тогда ты сразу заговоришь, верно?

Глаза у Гая вылезали из орбит. Все еще скованный путами, он начал вертеться, извиваться, стараясь дать понять Нэшу то, что тот и без того знал. Говорить он будет. Скажет все, что тот хочет знать, только пусть оставит его дочь в покое. Но Нэш знал: гораздо проще получить всю информацию, если девчонка будет стоять у отца перед глазами.

Другой бы сказал, что и одной угрозы достаточно. Может, и так. Нет, Нэш намеревался привести сюда девчонку по другой причине.

Он глубоко вздохнул. Конец близок, это ясно. Да, он хотел выжить и выбраться отсюда, но безумие не только проснулось, но и возобладало над всеми чувствами и соображениями. От этого и кровь заструилась в жилах быстрей, и весь он ожил, затрепетал.

Нэш направился к лестнице. Позади, за спиной, барахтался на полу Гай. На секунду безумие отступило, Нэш уже был готов вернуться. Ведь теперь Гай скажет все. Или нет?.. Скажет, только когда увидит дочь?

«Нет, — решил он, — надо пройти путь до конца».

Он отворил дверь и вышел в прихожую. Взглянул на лестницу на второй этаж. Телевизор все еще работал. Всего несколько шагов и…

И тут в дверь позвонили.


Тиа заехала во двор Новака. Оставила телефон и сумочку в машине, поспешила к входной двери. По пути пыталась осознать то, что сообщила ей Бетси Хилл. Ее сын в порядке. Это самое главное. Повредил руку, но это ерунда, главное, он жив, может уверенно стоять на ногах и даже сбежать. Адам много чего наговорил Бетси — о чувстве вины из-за Спенсера и далее в том же духе. Но и с этим можно справиться. Надо побыстрей забрать его домой. А уже потом беспокоиться о других вещах.

Целиком погруженная в свои мысли, Тиа надавила на кнопку звонка.

Потом вдруг вспомнила, что эта семья только что понесла тяжелую потерю. Надо как-то успокоить их, выразить сочувствие. Но больше всего на свете ей хотелось побыстрее забрать дочь, найти сына и мужа, вернуться вместе с ними домой, захлопнуть дверь и никого больше не видеть.

Открывать ей не спешили.

Тиа пыталась заглянуть в маленькое окошко рядом с дверью, но увидела лишь свое отражение. Сложила ладони чашечкой, поднесла к глазам, заглянула в прихожую. Какая-то тень метнулась в сторону от окна. Или ей показалось? Она позвонила еще раз. И тут изнутри раздался шум и топот. Похоже, девочки сбегают вниз по ступеням.

И вот они уже у двери. Отперла ее Ясмин. Джил стояла позади, неподалеку от нее.

— Привет, миссис Бай.

— Привет, милая.

По лицам девочек было заметно, что Гай пока ничего не сказал. Что ж, неудивительно. Он ждал, когда заберут Джил, хотел остаться с Ясмин наедине.

— А где папа?

Ясмин пожала плечами.

— Вроде пошел в подвал.

Секунду-другую они стояли на пороге. В доме стояла полная тишина. Потом выждали еще секунду или две, ожидая хоть какого-то звука или движения. Ничего.

Наверное, Гай пытается справиться с горем, решила Тиа. Надо забрать Джил и ехать домой. Но никто не двинулся с места. И тут она почувствовала: что-то не так. Ведь обычно те, на кого оставляют детей, сами подводят их к двери — убедиться, что за ребенком приехал кто-то из родителей.

Складывалось ощущение, что они оставляют Ясмин в доме одну.

Тиа окликнула:

— Гай?

— Все нормально, миссис Бай. Я уже не маленькая, вполне могу побыть и одна.

Вряд ли. Наступал переходный возраст. Возможно, такие дети и могут какое-то время побыть одни, со всеми этими своими мобильными телефонами и прочим. Но Джил, к примеру, начала выказывать стремление к независимости. Объясняла, что хочет стать человеком ответственным. Адама оставляли одного, когда он был в ее возрасте, и вот чем все закончилось.

Но не это беспокоило Тиа сейчас. Можно ли в такой момент оставлять Ясмин одну? Хотя машина Гая во дворе. А значит, он где-то здесь. Должен быть здесь, должен сказать Ясмин, что произошло с ее мамой.

— Гай?

Нет ответа.

Девочки переглянулись. И лица их помрачнели.

— Куда, ты говоришь, он пошел? — спросила Тиа.

— Спустился в подвал.

— А что там у вас?

— Да ничего особенного. Старые коробки, разный хлам. Ничего ценного.

Так зачем Гаю Новаку вдруг понадобилось спускаться в подвал?

Ответ очевиден: он хочет побыть один. Ясмин сказала, там старые коробки. Может, Гай распаковал одну, ту, где хранятся вещи Марианны, перебирает их, вспоминает, сидит на полу и раскладывает старые фотографии? Наверняка так оно и есть. А дверь в подвал закрыта, и он ее просто не услышал.

Да, скорее всего так и есть.

Тиа вспомнила тень, метнувшуюся в коридоре, когда она заглянула в окошко. Может, это был Гай? Но зачем ему прятаться? Впрочем, все может быть. Наверное, у него просто нет сил общаться сейчас. Не хочет никого видеть и слышать. Такое тоже бывает.

«Что ж, хорошо, — решила Тиа. — Пусть не показывается. Но все равно — страшно не хочется оставлять Ясмин одну».

— Гай? — на этот раз уже громче окликнула она.

И снова в ответ тишина.

Она шагнула к двери в подвал. Не слишком это вежливо — врываться к нему в такой момент. Ответил бы просто: «Я здесь», и дело с концом. Она постучала. Никто не откликнулся. Взялась за ручку двери и повернула. Приоткрыла, совсем чуть-чуть.

Свет в подвале выключен.

Она обернулась к девочкам.

— Дорогая, а ты уверена, что он пошел именно сюда?

— Он так сказал.

Тиа взглянула на Джил. Та закивала в знак согласия. И тут вдруг Тиа охватил страх. Гай был так подавлен, когда разговаривал с ней по телефону, и если он сейчас один в этом темном подвале…

«Нет, он не сделает этого. Не имеет права. Хотя бы из-за Ясмин».

А потом Тиа услышала шум. Какие-то сдавленные звуки. Шорох, возню. Может, крысы?

Звук послышался снова. Нет, не крыса. Там какое-то гораздо более крупное существо.

«Какого черта?..»

Она снова взглянула на девочек.

— Оставайтесь здесь. Слышите меня? Не спускайтесь, пока я не позову.

Пальцы Тиа нащупали выключатель на стене. Она щелкнула им. И тут же побежала вниз по ступенькам. А потом оглядела помещение и увидела Гая. Связанного по рукам и ногам, с заклеенным ртом. Она резко остановилась, развернулась и бросилась назад.

— Девочки, бегите! Быстро из дома!..

Слова застряли у нее в горле. Дверь в подвал уже закрывалась прямо перед ней.

А потом распахнулась, и в помещение шагнул мужчина. Правой рукой он придерживал Ясмин за шею. Левой держал Джил.

## Глава 38


Карсон кипел от ярости. Его прогнали! И это после всего, что он для нее сделал. Розмари вышвырнула его из комнаты, как собачонку. А сама осталась там и говорила с человеком, из-за которого он превратился в насмешку в глазах друзей.

Это ей с рук не сойдет.

Карсон хорошо ее изучил. Эта женщина всегда умела использовать свою красоту и красноречие, чтобы избежать неприятностей. Но на этот раз не получится. Придется теперь и ей искать способ спасти свою задницу. Чем больше Карсон думал об этом, тем хуже выглядели его перспективы. Если явятся копы и ей потребуется овечка для заклания, то первый кандидат — он.

Может, как раз это они сейчас и обсуждают.

«Что ж, имеет смысл. Мне двадцать два, я совершеннолетний, а потому можно судить и дать большой срок. Подростки имели дело в основном со мной — Розмари была достаточно умна и напрямую в грязные делишки не влезала. Мало того, именно я был связным между нею и распространителем.

Черт, следовало предвидеть, что ситуация примет такой оборот. Как только вмешался этот щенок Спенсер, надо было хотя бы на время залечь на дно. Но деньги были задействованы уж очень большие, и распространители давили».

С Карсоном работал Барри Уоткинс. Тот еще тип… Ходил в костюмах «Армани», посещал только шикарные мужские клубы. Деньгами швырялся направо и налево. Покупал себе девочек и уважение. Да и Карсона тоже не обижал.

Но вчера, когда у Карсона сорвалась доставка, голос у Уоткинса изменился. Нет, он не кричал. Говорил холодно и спокойно. И каждое слово, казалось, вонзается как нож.

— Нам необходимо завершить сделку, — сказал он Карсону.

— Но у нас проблема.

— Ты о чем?

— Раскололся этот сучонок, сын доктора. Его отец опять сегодня приходил.

Молчание.

— Алло…

— Да, Карсон?

— Что?

— Моим нанимателям ни к чему, чтобы все это привело ко мне. Понимаешь? Они пойдут на все, но этого не допустят. — И он повесил трубку.

Сообщение отправлено и принято. И вот теперь Карсон стоит с пистолетом и ждет.

Услышал шум у входной двери. Кто-то пытался войти. Дверь заперта с двух сторон. Чтобы открыть ее, нужно знать код охранной сигнализации, только тогда она впустит или выпустит. Но клиент попался настойчивый. Стоял и молотил в дверь кулаками. Карсон осторожно выглянул из окна.

Адам Бай. А с ним — сын полицейского Хаффа.

— Откройте! — крикнул Адам. И снова заколотил в дверь. — Эй, открывай!

Карсон едва сдержал улыбку. Отец и сын в одном месте. Что ж, отличная выдалась возможность покончить с обоими.

— Погоди секунду.

Сунув пистолет за пояс брюк, Карсон нажал по очереди четыре кнопки, и красный огонек на пульте сменился зеленым. Щелчок — и дверь отперта.

Первым ворвался Адам Бай, за ним — Ди-Джей.

— Мой отец здесь? — спросил Адам.

Карсон кивнул.

— Да. В кабинете Розмари.

Адам направился к кабинету, Ди-Джей Хафф последовал за ним.

Карсон запер за ними дверь. Потом вытащил из-за пояса пистолет.


Энтони шел за Адамом Байем. Держался на небольшом расстоянии, но еще не придумал, как действовать дальше. Паренек его не знает, так что Энтони не мог просто обратиться к нему. К тому же откуда знать, что у мальчишки на уме? Если он представится другом отца, Адам может просто удрать. И снова исчезнет.

«Думай, парень, разыграй все, как по нотам», — сказал себе Энтони.

А потом увидел, как идущий впереди Адам что-то кричит в мобильный телефон.

«А что, это идея».

Не сбавляя шага, Энтони достал мобильник и набрал номер телефона Майка.

Тот не отвечал. Потом включился автоответчик, и Энтони сказал:

— Майк, я вижу твоего парня. Идет к клубу, о котором я тебе говорил. Я иду следом.

Он сложил телефон и сунул в карман. Адам уже закончил говорить, прибавил шагу. Дойдя до входа в клуб, Адам, перескакивая сразу через две ступеньки, вмиг оказался у двери и подергал за ручку.

Заперто.

Энтони видел, как Адам изучает панель сигнализации. Потом он обернулся к другу. Тот пожал плечами. И Адам застучал кулаком в дверь.

— Откройте!

«Интонация, — подумал Энтони. — В его голосе звучало не нетерпение, нет. Скорее, отчаяние. Даже страх».

Энтони подкрался поближе.

— Эй, открывай!

Он молотил кулаком по двери все громче и громче. Через несколько секунд дверь отворилась. На пороге мелькнул один из готов. Энтони видел его прежде. Постарше, чем остальные, и, судя по всему, верховодит шайкой малолетних неудачников. Поперек носа пластырь, наверняка сломан в драке.

«Может, это один из парней, что набросились на Майка, — подумал Энтони. — Скорее всего так и есть. Так что же делать? Остановить Адама, не дать ему войти? Может, и получится, но как бы потом не вышло хуже. Мальчишка наверняка убежит. Я, конечно, могу схватить его и придержать, но если начнется заварушка, что толку?»

Энтони осторожно приблизился к двери.

Адам ворвался внутрь, тотчас исчез. Энтони показалось, что здание одним махом проглотило его, как хищный зверь. Дружок Адама в университетском пиджаке тоже вошел следом, только медленнее. Оттуда, где стоял Энтони, был видно, как гот начал закрывать за ними дверь. И когда она уже была готова захлопнуться, гот повернулся к нему спиной…

Энтони увидел. Увидел рукоятку пистолета, заткнутого сзади за пояс брюк. А когда оставалась уже совсем маленькая щелочка, ему показалось, что гот потянулся за оружием.


Мо сидел в машине и разбирался с этими чертовыми цифрами.

СиДжей8115.

Начал он с самого простого. Си (С) — это третья буква английского алфавита. Цифра 3. Буква Джей (J) стоит на десятом месте. Так, что получается? 3108115. Он складывал эти цифры, пытался делить, искал некую систему. Потом занялся идентификационным именем Адама — ХоккейАдам1117. Майк говорил, что знаменитый хоккеист Мессьер выступал под номером 11, а у Адама в подростковой команде был номер 17. Он сложил эти цифры, приплюсовал к 8115, затем — к 3108115. Превратил ХоккейАдам в цифры, сделал еще несколько расчетов, пытался решить задачку.

Ничего не получалось.

Нет, числа явно не случайны. Он это чувствовал. Даже цифры Адама выбраны не наугад. Какая-то схема тут должна быть. И Мо пытался ее найти.

Он осуществлял все эти арифметические действия в уме, потом открыл бардачок, достал листок бумаги. И начал выстраивать колонки цифр в разной последовательности, как вдруг услышал знакомый голос:

— Откройте!

Мо посмотрел в ветровое стекло.

Адам стучал в дверь клуба «Ягуар».

— Эй! Открывай!

Мо уже потянулся к ручке дверцы, но тут дверь в клуб отворилась. И Адам скрылся внутри. Мо остался в машине, сидел и размышлял, как вдруг увидел нечто странное.

Это был Энтони, чернокожий охранник, с которым Майк встречался накануне. Он резко рванул к двери в клуб. Мо выкатился из машины и бросился к нему. Энтони подбежал к двери первым, стал дергать ручку. Заперто.

— Что происходит? — спросил Мо.

— Нам надо туда попасть, — ответил Энтони.

Мо приложил ладонь к двери.

— Стальная, укрепленная. Такую не вышибешь.

— И все же надо постараться.

— Зачем?

— Тот парень, который впустил Адама, — сказал Энтони. — У него «пушка». И он ее как раз вытаскивал.


Карсон прятал пистолет за спиной.

— Где мой отец? — спросил его Адам.

— У Розмари.

Адам прошел мимо него. Откуда-то из коридора донесся шум.

— Адам? — послышался голос Майка Байя.

— Папа?

Майк вышел из-за угла ему навстречу. Отец и сын обнялись.

«Телячьи нежности», — с отвращением подумал Карсон. И выставил ствол перед собой.

Он не стал их окликать. Не стал предупреждать. Ни к чему это. Выбора все равно нет. И нет времени для пустых разговоров и вопросов. Он должен положить этому конец. Должен убить их.

Розмари крикнула:

— Не надо, Карсон!

«Нет уж, наслушался эту сучку, хватит».

Карсон прицелился в Адама, взял его на мушку и приготовился спустить курок.


Даже крепко обнимая сына — Господи, да он едва чувств не лишился от радости, увидев, что его мальчик жив, — Майк бдительности не терял. И боковым зрением заметил: Карсон. А в руках у него пистолет.

Не оставалось и доли секунды на размышления. Он действовал чисто инстинктивно — то была естественная и молниеносная реакция, заложенная природой.

Он увидел, что Карсон целится в Адама. И резко оттолкнул сына в сторону.

Очень сильно толкнул. Адам отлетел и рухнул на пол, с расширенными от удивления глазами. Грянул выстрел, пуля пробила стекло у него за спиной, в том месте, где Адам стоял долю секунды назад. Майка обдало ливнем мелких осколков.

Но толчок этот удивил не только Адама, но и Карсона. Он-то рассчитывал, что они его не видят, а если даже и увидят, не успеют среагировать. Ведь большинство людей, заметив нацеленный на них ствол, или каменеют от страха, или поднимают руки вверх.

Впрочем, Карсон быстро пришел в себя. И уже поворачивал ствол вправо, туда, где упал Адам. Отец неспроста толкнул его так сильно. Хотел не только убрать сына с линии огня, но и отбросить на достаточное расстояние. И у него получилось.

Адам отлетел по коридору, и теперь его прикрывал выступ стены.

Карсон прицелился, но с этой позиции стрелять было неудобно. И ему оставалось только одно — пристрелить отца первым.

Майк же ощутил странное спокойствие. Он знал, как теперь действовать. Выбора не было. Он должен защитить сына.

Карсон повел стволом в его сторону. Майк понял, что это означает. Придется пожертвовать собой.

Он не раздумывал ни секунды. Таковы обстоятельства. Отец должен спасти сына. Так всегда было и будет. Карсон может застрелить только одного из них. И Майк сделал единственно возможный шаг. Подставился под пулю. А потом, движимый все тем же инстинктом, устремился к Карсону.

Игра в хоккей не прошла для него даром. Быстрота движений. Решительность. И еще он понимал: даже если Карсон в него выстрелит, шанс отыграться есть. Есть возможность добраться до этого ублюдка, остановить его, чтобы никому другому не причинил вреда.

Он спасет своего сына.

Но, приближаясь, Майк понял: зов сердца — это одно, а действительность — совсем другое. Расстояние слишком велико. Карсон уже вскинул ствол.

«Я схлопочу пулю, может, даже две, прежде чем доберусь до него. Шансы выжить почти равны нулю».

И все равно выбора нет. Майк зажмурился, пригнул голову и рванул вперед.

Их разделяло добрых метров пять, но Карсон решил дать ему подобраться поближе и выстрелить наверняка.

Немного опустил ствол, целясь Майку в голову, и следил в прицел за тем, как мишень становится все больше и больше.


Энтони ударил в дверь плечом, но она даже не шелохнулась.

Мо пробормотал:

— Все эти сложные расчеты, а получается так просто?

— О чем ты?

— Восемь-один-один-пять.

— Не понял?

Но объяснять времени не было. Мо набрал на панели запирающего устройства цифры 8115. Красный огонек сменился зеленым, щелчок — и дверь отперлась.

Энтони толчком распахнул ее, и мужчины ворвались в клуб.


Карсон отчетливо видел его в прицеле.

Метил он в пригнутую голову Майка.

«Просто удивительно, — подумал Карсон, — я так спокоен. Прежде думал, буду паниковать, но рука не дрожит».

Уже после первого выстрела он почувствовал себя лучше. А теперь будет еще лучше. Жертва на линии огня. Он не промахнется. Ни за что.

Палец Карсона лег на спусковой крючок.

И вдруг пистолет исчез!..

Какой-то гигант навалился на него сзади и выхватил оружие. Вот так. Секунду назад «пушка» была у него в руках, а теперь исчезла. Карсон обернулся и увидел огромного чернокожего охранника из клуба по соседству. Тот держал его оружие и улыбался.

Но удивляться Карсону осталось недолго. Кто-то очень сильный — еще один парень — пребольно врезал ему по спине. Боль отозвалась во всем теле. Карсон вскрикнул и рванулся вперед, где сразу налетел на Майка Байя, врезался ему в плечо. Тело Карсона едва не переломилось от жесткого столкновения. Он рухнул на пол, точно сброшенный с большой высоты. Весь дух вышел вон. Казалось, ребра согнулись и вонзились в позвоночник.

— Вот и все, — заметил Майк, стоя прямо над ним. Потом обернулся к Розмари и добавил: — Без обид.

## Глава 39


Нэш крепко держал девочек за шею.

Нет, он не слишком сильно впивался в кожу пальцами, просто выбрал самые чувствительные точки. Видел, как Ясмин, из-за которой и началась вся эта заварушка, которая смела хамить Джо на уроках, морщится от боли. Вторая девчонка — дочь дамочки, которую угораздило влезть во все это, дрожала, точно осиновый лист.

— Отпустите их, — попросила женщина.

Нэш помотал головой. Он испытывал радостное возбуждение. Безумство нарастало, растекалось по жилам, точно электрический ток. Словно каждый нейрон переключили на высокую скорость.

Одна из девчонок заплакала. Он понимал: это может оказать на него нежелательный эффект — плачущий человек, тем более ребенок, способен растрогать.

Но нет, этого не случилось. Лишь придало остроты ощущениям.

Разве это безумие, когда ты понимаешь, что безумен?

— Пожалуйста, — прошептала женщина. — Они всего лишь дети.

«Пусть лучше заткнется. Может, тогда поймет. Ее слова все равно до меня не доходят. Даже еще хуже — доставляют удовольствие».

Он восхищался этой женщиной. Интересно, она всегда такая храбрая, или ею движет материнский инстинкт, как у медведицы, пытающейся защитить глупого своего медвежонка?

«Придется, наверное, прикончить сначала мамашу. Она может причинить неприятности».

Нэш был уверен: такая женщина не будет стоять и смотреть, как он причиняет девочкам боль.

Но потом в голову пришла новая мысль.

«Раз уж так получилось, раз это мое последнее выступление, разве не занятнее заставить обоих родителей смотреть?»

«О, я понимаю, что болен…»

Не успела эта мысль возникнуть в голове, как Нэш тотчас ее прогнал. Ничего не поделаешь, таким уж уродился. В тюрьме Нэш встречал несколько педофилов, и все они отчаянно пытались доказать, что то, что они сделали, не имеет отношения к разврату. Они рассуждали об истории, древних цивилизациях, ранних эпохах, когда девочек выдавали замуж в двенадцать лет, а Нэш слушал и дивился: зачем они так усердствуют. Ведь все гораздо проще. Такими их создал Господь. У них такой сдвиг. В них заложена необходимость совершать поступки, которые остальные считают предосудительными.

Таким уж создал тебя Господь. Так кого в том винить? Все эти набожные клоуны должны понимать, что, осуждая и проклиная таких людей, ты, если вдуматься, критикуешь работу Господа Бога. Да, разумеется, они будут долдонить об искушении, но ведь за всем этим стоит нечто большее. Да они и сами это понимают. Потому как у каждого свой сдвиг. И вовсе не дисциплиной можно сдерживать этих людей. Все зависит от обстоятельств. Именно этого и не понимала Пьетра, рассуждая о тех солдатах. Именно обстоятельства заставляли их впадать в жестокость. Они же давали им практически неограниченные возможности.

Теперь он знал. Он должен убить всех четверых. Потом забрать компьютеры и быстренько смыться отсюда. Приедет полиция, увидит лужи крови и начнет расследование. И первой версией будет — это дело рук серийного убийцы. Никому и в голову не придет, что причиной всему видео, снятое женщиной шантажисткой, чтобы погубить репутацию доброго человека и прекрасного учителя. И Джо соскочит с крючка, сможет жить спокойно.

Первым делом надо связать мамашу.

— Девочки… — произнес Нэш. И заставил их взглянуть на него. — Если попробуете бежать, я убью мамочку и папочку. Ясно вам?

Они закивали. Но он на всякий случай оттащил их подальше от двери в подвал.

И тут Ясмин издала жуткий пронзительный крик, он сроду такого не слышал. И метнулась к двери в подвал, где лежал ее отец.

Нэш удрученно покачал головой. Вскоре маленькая негодяйка поймет, какую совершила ошибку.

Вторая девчонка бросилась к лестнице. Нэш хотел догнать ее, но она оказалась проворнее.

— Беги, Джил! — крикнула женщина.

Нэш помчался вверх по лестнице, протянул руку, пытаясь ухватить беглянку за лодыжку. Коснулся ее, но девчонка вырвалась. Нэш снова пытался нагнать, но вдруг кто-то налетел на него сзади, сбил с ног.

Мамаша. Прыгнула ему на спину. Потом соскользнула и укусила за ногу. Нэш взвыл, нагнулся и отбросил ее.

— Джил! — крикнул он вдогонку. — Твоя мамочка умрет, если сейчас же не спустишься сюда, ко мне!

Затем он встал и вытащил нож. Впервые за все время он не был уверен, как действовать дальше. Стационарный телефонный аппарат находился в дальнем конце помещения. Надо вырубить его, но у девчонки вполне может оказаться мобильник.

Время поджимало.

«Мне нужны компьютеры. Это главное. Значит, убью их, заберу компьютеры и уйду отсюда. И прежде всего уничтожу жесткие диски».

Нэш устремился вслед за Ясмин. Она прыгала рядом с отцом. Гай катался по полу, пытался сесть, сделать хоть что-нибудь, лишь бы загородить собой дочь, защитить ее. Но все усилия связанного по рукам и ногам человека выглядели комично.

Женщина тоже поднялась. И двинулась к маленькой девочке. Не к своей. Надо же, какая самоотверженность… Зато теперь они оказались в одном месте.

«Что ж, тем лучше. Быстренько с ними расправлюсь».

— Джил! — крикнул Нэш. — Твой последний шанс!

Ясмин снова пронзительно закричала. Нэш направился к ним, приподняв руку с ножом, но тут его остановил голос:

— Пожалуйста, не трогайте мою маму!

Голос прозвучал откуда-то сверху. Потом он услышал детский плач.

Джил вернулась.

Нэш взглянул на женщину и улыбнулся. Ее лицо исказилось от страха и боли.

— Нет! — крикнула она. — Нет, Джил! Беги!

— Мам?..

— Беги! Господи, милая, прошу тебя!

Но Джил не послушалась. Сбежала вниз по лестнице. Нэш развернулся к ней и вдруг понял, какую совершил ошибку. Секунду-другую раздумывал над тем, не намеренно ли позволил Джил удрать наверх? Ведь сам отпустил девчонок. Что это — беспечность, невнимательность или нечто большее? Уж не управляет ли его действиями некто свыше, некто, повидавший многое и желающий, чтобы он обрел душевный мир и спокойствие?

Казалось, он видит: она стоит рядом с этой девчонкой.

— Кассандра… — произнес он.


За минуту или две до этого Джил ощущала тяжесть мужской ладони, придерживающей ее за шею.

Мужчина был сильный. И не прилагал особых усилий. Просто его пальцы нашли уязвимую точку и причиняли ей сильную боль. Потом она увидела маму и мистера Новака, связанным и лежащим на полу в странной позе. Джил стало страшно.

Мама сказала:

— Отпустите их.

Услышав ее голос, Джил немного успокоилась.

«Все это, конечно, ужасно, но ведь мама здесь. Она сделает все, чтоб спасти меня». И девочка поняла: пришло время показать маме, что и она готова для нее на все.

Хватка усилилась. Джил поморщилась от боли и осторожно покосилась на обидчика. Мужчина выглядел таким счастливым. Потом она перевела взгляд на Ясмин. Та смотрела прямо ей в глаза. А потом еще умудрилась слегка наклонить голову. Так Ясмин делала в школе, когда учитель смотрел, а ей хотелось передать подружке какое-то сообщение.

Но Джил не поняла, что она хотела сказать. Ясмин же продолжала смотреть вниз, на свою руку.

Джил озадаченно проследила за направлением ее взгляда и только теперь увидела, чем занимается Ясмин.

Сложив четыре пальца и выставив большой, она изображала пистолет.

— Девочки…

Мужчина, державший их за шеи, слегка встряхнул их и развернул так, чтобы они видели его лицо.

— Если попробуете бежать, я убью мамочку и папочку. Ясно вам?

Девочки закивали. Потом глаза их встретились. Ясмин приоткрыла рот. Мужчина отпустил их. И тут у Джил возникла идея. И она стала караулить удобный момент.

Ждать долго не пришлось. Ясмин закричала, и Джил бросилась бежать. Никогда прежде не бегала она так быстро. Мчалась, как ветер.

Почувствовала: мужчина ухватил ее за лодыжку, но ей удалось вырваться. Слышала, как он взвыл, но даже не обернулась.

— Джил, твоя мамочка умрет, если сейчас же не спустишься!

Нет выбора. Она взлетела по ступеням. И подумала об анонимном сообщении, которое отправила мистеру Новаку накануне днем.

Пожалуйста, прислушайся. Советую получше припрятать свою «пушку».

Она молилась, чтобы он не прочел его, а если и прочел, не успел сделать то, о чем она просила.

Джил ворвалась к нему в спальню, резко выдернула ящик из тумбочки. Вывалила содержимое на пол.

Пистолета не было.

Сердце у нее упало. Она слышала крики, доносящиеся снизу. Этот человек убьет их всех. Она разбрасывала вещи по полу, как вдруг рука наткнулась на что-то холодное, металлическое.

Пистолет!

— Джил! Твой последний шанс!

Как же снять его с предохранителя? Черт! Она не знала. Но потом кое-что вспомнила.

Тогда Ясмин не успела поставить его на предохранитель. Так что…

Снизу раздался крик Ясмин.

Джил вскочила на ноги. Она еще не успела добежать до конца лестницы, как вдруг услышала свой притворный, жалкий детский тоненький голосок:

— Пожалуйста, не трогайте мою маму!

И вот она уже внизу. Волновалась Джил только об одном: хватит ли сил спустить курок. Наверное, надо держать пистолет обеими руками и жать на курок двумя пальцами.

Выяснилось, что сил у нее хватило.


Нэш услышал вой сирен.

Увидел пистолет и улыбнулся. Нутро подсказывало: надо совершить прыжок, броситься на девчонку. Но Кассандра покачала головой. Да и ему не очень-то хотелось. Девочка колебалась. И он подошел поближе и занес нож у нее над головой.

Когда Нэшу было десять, он спрашивал у отца, что происходит с человеком, когда он умирает. На что отец отвечал, мол, лучше Шекспира об этом не скажешь: «Смерть — это неизведанная страна, откуда не вернулся еще ни один путник».

Так как можно знать?

Первая пуля угодила ему прямо в грудь. Он упал, а потом пополз к девчонке, сжимая в руке нож.

Нэш так и не понял, куда угодила вторая пуля. Одна надежда, что Кассандра видела.

## Глава 40


Майк сидел в той же комнате для допросов. Только на этот раз с ним был Адам.

Агент Дэррил Лекру и сотрудник УБН Скотт Дункан пытались разобраться. Где-то поблизости — Майк это чувствовал — находились остальные: Розмари, Карсон, Ди-Джей Хафф, возможно, его отец, другие готы. Их всех разделили, рассадили по отдельным помещениям, чтобы не сговорились.

Они находились здесь уже несколько часов. А Майк с Адамом еще не ответили ни на один вопрос. Эстер Кримштейн, их адвокат, велела молчать. Сейчас Майк с Адамом находились в комнате одни.

Майк взглянул на сына, почувствовал, как сжалось у него сердце.

— Все будет нормально, — сказал он уже, наверное, в пятый или шестой раз.

Адам не реагировал. Видимо, последствия шока. Впрочем, грань между шоком и простой подростковой замкнутостью довольно тонкая. Эстер бесновалась и заводилась все больше. Он это видел. То выбегала, то вбегала снова и задавала вопросы. А когда пыталась вникнуть в детали, Адам лишь качал головой.

Последний раз она заглянула к ним с полчаса назад и, выходя, бросила Майку всего два слова:

— Ничего хорошего.

Но вот дверь распахнулась снова. Вошла Эстер, схватила стул, уселась рядом с Адамом. Совсем близко, их лица разделяли несколько сантиметров.

Адам отвернулся. Она взяла его за подбородок, развернула лицом к себе.

— Посмотри на меня, Адам.

Он нехотя посмотрел.

— У тебя проблемы. Розмари и Карсон во всем винят тебя. Говорят, это ты подал идею красть у отца рецептурные бланки и расширять таким образом бизнес. Говорят, ты сам их нашел. А потом, в зависимости от настроения, могут заявить, что за этим стоял и твой отец. Что Майк искал способ подзаработать, сколотить лишний доллар наличными. Агенты УБН из этого же управления не так давно арестовали доктора Блумфилда за те же проделки — он поставлял на черный рынок рецепты. И им очень нравится эта версия, Адам. Им хочется разоблачить преступный сговор между отцом и сыном. Поднимется шумиха в прессе, их продвинут по службе. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Адам кивнул.

— Тогда почему не хочешь сказать мне правду?

— Это не важно, — пробормотал Адам.

Она всплеснула руками.

— Как это понимать?

Он снова покачал головой.

— Это всего лишь их слово против моего.

— Правильно. Но тут, видишь ли, две проблемы. Во-первых, так говорят не они одни. Двое дружков Карсона готовы подтвердить. Конечно, эти дружки могут говорить что угодно, если Карсон и Розмари попросят. К примеру, что ты проводил анализы кала на космическом корабле. Но это не главная наша проблема.

— А главная? — спросил Майк.

— У них на руках твердые вещественные доказательства — рецептурные бланки. Привязать их напрямую к Розмари и Карсону не получится. Зато они напрямую связаны с вами, доктор Бай. Это очевидно. Бланки ваши. Велика также вероятность, что они смогут проследить за передвижением этих бланков из пункта А — от вас, доктор Бай, в пункт Б — то есть на черный рынок. Через вашего сына.

Адам закрыл глаза и покачал головой.

— Что? — спросила Эстер.

— Вы мне не верите.

— Послушай, дорогой. Я не обязана тебе верить. Моя работа — защищать тебя. Это ты насчет своей мамочки беспокойся, верит она тебе или нет, ясно? А я не мамочка. Я твой адвокат, и тут тебе крупно повезло.

Адам взглянул на отца.

— Я тебе верю, — сказал Майк.

— Но не доверяешь.

Майк не знал, что ответить.

— Ты вставил эту штуку в мой компьютер. Ты подслушивал мои разговоры, читал сообщения.

— Просто мы о тебе беспокоились.

— Могли бы спросить.

— Я спрашивал, Адам. Спрашивал тысячи раз. А ты только и твердил, чтобы тебя оставили в покое. Один раз даже выгнал меня из комнаты.

— Эй, парни! — вмешалась Эстер. — Очень, конечно, занимательно наблюдать разборку между отцом и сыном. Очень трогательно, того гляди, зарыдаю. Но у меня почасовая оплата, я чертовски дорого стою. Так что давайте вернемся к сути дела.

В дверь громко постучали. Затем она отворилась, вошли специальный агент Дэррил Лекру и Скотт Дункан.

— Пошли вон, — буркнула Эстер. — Мы еще не закончили совещание.

— Тут еще кое-кто хочет видеть ваших клиентов, — заявил Лекру.

— Мне плевать, даже если это Джессика Альба верхом на водосточной трубе…

— Эстер… — вздохнул Лекру. — Поверьте мне. Это очень важно.

И они отошли в сторону. Майк поднял глаза. Он определенно не ожидал увидеть этих людей здесь. А Адам при виде их сразу заплакал.

В комнату вошли Бетси и Рон Хилл.

— Кто это, черт побери? — спросила Эстер.

— Родители Спенсера, — отозвался Майк.

— Это что еще за штучки? Пусть выйдут. Сейчас же, немедленно!

— Да тише вы, — урезонил ее Лекру. — Лучше послушайте. И помолчите.

Эстер взглянула на Адама. Потом опустила ему руку на плечо.

— Не говори ни слова. Понял меня? Ни единого слова!

Адам все плакал.

Бетси Хилл уселась за стол напротив него. В ее глазах тоже стояли слезы. Рон встал у жены за спиной. Скрестил руки на груди и смотрел в потолок. Майк видел, как дрожат у него губы. Лекру отошел в угол. Дункан — в другой.

Затем Лекру спросил:

— Миссис Хилл, можете рассказать им то же самое, что только что говорили нам?

Эстер Кримштейн держала Адама за руку, пыталась успокоить его. Бетси Хилл не сводила с подростка глаз. И вот, наконец, Адам поднял голову. Глаза их встретились.

— Что происходит? — спросил Майк.

Тут заговорила Бетси Хилл:

— Ты обманул меня, Адам.

— Ой-ой! — воскликнула Эстер. — Если начинаете с обвинений в обмане, мы все это прекращаем, прямо сию секунду!

Бетси, не обращая внимания на ее выпад, продолжала смотреть на Адама.

— Ведь вы со Спенсером поссорились вовсе не из-за девчонки, верно?

Адам молчал.

— Так или нет, я спрашиваю?

— Не отвечай, — сказала Эстер. И легонько сжала его руку в своей. — Мы не собираемся комментировать какие-то там драки и ссоры…

Адам вдруг оттолкнул ее руку.

— Миссис Хилл…

— Боишься, что они тебе не поверят? — спросила Бетси. — Боишься обидеть своего друга? Но Спенсеру уже никто не сможет причинить вред. Он мертв, Адам. И это вовсе не твоя вина.

Слезы побежали по щекам Адама.

— Ты меня слышишь? Ты ни в чем не виноват. У тебя были все причины сердиться на него. Нам с мужем так не хватает Спенсера. Мы до конца дней будем оплакивать потерю. Наверное, мы смогли бы остановить его, если бы не спускали с мальчика глаз. А может, и нет. Сейчас не знаю. Но знаю одно: ты ни в чем не виноват, и незачем брать эту вину на себя. Он умер, Адам. Его уже никто никогда не обидит.

Эстер открыла рот, но слова не шли. Затем она взяла себя в руки, откинулась на спинку стула, стала просто наблюдать. Майк тоже удивленно следил за происходящим.

— Скажи им правду, — настаивала Бетси.

— Это не важно, — пробормотал Адам.

— Нет, это важно, Адам.

— Все равно никто не поверит.

— Мы тебе верим, — сказала Бетси.

— Розмари и Карсон валят всю вину на отца и меня. Уже поздно. К чему марать грязью еще чье-то имя?

Тут вмешался Лекру:

— Вот почему ты вчера вечером пытался положить этому конец. Розмари и Карсон тебя шантажировали, верно? Говорили: если проболтаешься, взвалят все на тебя. Это они сказали, что ты крал у отца бланки рецептов. И теперь твердят то же самое. Но ты волновался за своих друзей. Они тоже могли огрести неприятностей. Так какой у тебя оставался выход?

— Я не за друзей беспокоился, — сказал Адам. — Они собирались пришить все это отцу. И тогда бы он наверняка потерял лицензию.

Майк почувствовал, как сжалось у него сердце.

— Адам?

Он обернулся к отцу.

— Скажи всю правду. Обо мне не беспокойся.

Адам помотал головой.

Бетси коснулась его руки.

— У нас есть доказательства.

Адам вконец смутился.

Рон Хилл вышел вперед.

— После смерти Спенсера я заходил в его комнату. И нашел… — Он запнулся, умолк, снова посмотрел в потолок. Потом продолжил: — Я не хотел говорить Бетси. Ей и без того досталось, к тому же не видел в том особого смысла. Мальчик все равно мертв. К чему огорчать ее еще больше? Ты ведь думал примерно то же самое, верно, Адам?

Тот промолчал.

— Потому я ничего и не сказал. Но в тот день, когда сын умер… я зашел к нему в комнату. И нашел у него под кроватью восемь тысяч долларов наличными и… вот это. — Рон бросил на стол рецептурный бланк.

В звенящей тишине все смотрели на стол.

— Ты не воровал у отца бланки, — сказала Бетси. — Это делал Спенсер. Он ведь часто бывал у вас в доме, верно?

Адам опустил голову.

— А в тот день, когда он покончил с собой, ты об этом узнал. И набросился на него. Ты был в ярости. Вы со Спенсером подрались. Тогда ты его и ударил. А потом он звонил тебе, но ты его извинений слышать не хотел. Считал, что на этот раз он зашел слишком далеко. И все его звонки поступали на автоответчик.

Адам крепко зажмурился. Слезы текли по щекам.

— Я должен был ответить за это. За то, что его ударил. Обзывал грязными словами, кричал, что не желаю с ними больше видеться. А потом оставил его одного. А он звонил и просил о помощи…

Тут комната словно взорвалась. Без слез, конечно, не обошлось, без объятий, упреков и извинений — тоже. Старые раны, обиды вспоминались и тотчас забывались. Эстер воспользовалась моментом на полную катушку. Принялась обрабатывать Лекру и Дункана. Все видели, что здесь произошло. И никто уже не хотел судебного преследования Байев. Адам будет сотрудничать, поможет привлечь к ответу Розмари и Карсона. Но это будет не сегодня. Позже. Потом.

Вечером, когда Адам уже был дома и мобильный телефон ему вернули, зашла Бетси Хилл.

— Я хочу послушать, — сказала она ему.

И они вместе прослушали самое последнее сообщение Спенсера, после которого он покончил с собой.

Я тебя не виню, Адам. Нет, старина. Просто пытаюсь понять. Никто не виноват. Мне просто очень тяжело. Всегда было слишком тяжело…

Неделю спустя в дом к Джо Льюистону постучала Сьюзен Лориман.

— Кто там?

— Мистер Льюистон? Это Сьюзен Лориман.

— Я занят.

— Пожалуйста, откройте. Это очень важно.

Джо колебался несколько секунд, затем все же открыл. Он был небрит, в простой серой футболке. Волосы встрепаны, глаза сонные.

— Не самое подходящее время, миссис Лориман…

— А для меня — самое тяжелое.

— Меня уволили с работы.

— Знаю. Сочувствую.

— Так что если вы насчет той донорской кампании для вашего сына…

— Да, насчет нее.

— Но вы же понимаете, я уже не имею к этому отношения.

— Заблуждаетесь, мистер Льюистон. Имеете.

— Но, миссис Лориман…

— Скажите, у вас имеются недавно умершие близкие родственники?

— Да.

— Будьте добры, скажите мне, кто они.

Странный вопрос. Льюистон вздохнул, заглянул Сьюзен Лориман в глаза. Ее сын умирает от тяжелой болезни и, наверное, это для нее действительно важно.

— Это моя сестра Касси. Чистый ангел была. Просто не верилось, что с ней может случиться такое.

Об этом Сьюзен, разумеется, знала. В новостийных выпусках только и говорили, что о вдовце Кассандры Льюистон и о том, каким жестоким он оказался убийцей.

— Кто-нибудь еще?

— Мой брат Кертис.

— Тоже был ангелом?

— Нет. Совсем напротив. Я на него похож. Чисто внешне, разумеется. Мы с ним раздвоенные личности. Но он всю жизнь совершал неблаговидные поступки.

— Как он умер?

— Его убили. Кажется, во время ограбления.

— Здесь со мной медсестра. — Сьюзен обернулась.

Из машины вышла женщина, направилась к ним.

— Мы можем прямо сейчас взять у вас анализ крови.

— Это еще зачем?

— Ничего ужасного вы не совершали, мистер Льюистон. Даже позвонили в полицию, когда поняли, чем занимается ваш бывший зять. Вам пора призадуматься над тем, как измениться в лучшую сторону. И первым шагом на этом пути может стать ваше согласие помочь моего сыну, попытаться спасти ему жизнь. Думаю, с учетом сложившихся обстоятельств, это поможет вам вернуть репутацию, люди будут смотреть на вас совсем по-другому. Пожалуйста, мистер Льюистон! Очень прошу вас помочь моему мальчику.

Он смотрел на нее и собирался ответить отказом. Сьюзен от души надеялась, что этого не случится. Но была готова к худшему. Он же приготовился сказать ей, что ее Лукасу десять лет. В ответ она была готова напомнить ему, что брат его Кертис погиб одиннадцать лет назад — за девять месяцев до рождения Лукаса. Она могла бы рассказать Джо Льюистону, что с генетической точки зрения лучшим донором является дядя по отцовской линии. Сьюзен надеялась, что до этого не дойдет. Однако намеревалась идти до конца.

— Пожалуйста, — повторила она.

Медсестра была уже рядом. Джо Льюистон еще раз заглянул в глаза Сьюзен и увидел в них отчаяние.

— Да, конечно, — пробормотал он. — Почему бы нам всем не пройти в дом? Там будет удобнее.


Тиа поражалась, как быстро жизнь вернулась в нормальное русло.

Эстер не бросала слов на ветер. Второго шанса не будет, так она сказала тогда. Тиа подала заявление об уходе и начала искать новую работу. С Майка и Айлин Гольдфарб сняли все подозрения в преступлениях, связанных с рецептурными бланками. В медицинской коллегии тоже проводили свое расследование, но больше для проформы, а потому Майк и Айлин продолжали работать, как и прежде. Ходили слухи, будто они нашли отличного донора для Лукаса Лоримана, но Майк на эту тему не распространялся.

Первые несколько дней после этого кошмара Тиа почему-то думала, что Адам кардинально изменит свой образ жизни, станет милым добрым мальчиком… Впрочем, таким он никогда не был. Но дети — это вам не выключатель, с ними не все так просто. Нет, конечно, Адам стал лучше. Это несомненно. Как раз сейчас он был во дворе, тренировался отбивать шайбы, которые посылал ему в ворота отец. Когда Майку удавалось забить, он радостно кричал: «Гол!» — и запевал победную песенку «Рейнджерс». Эти звуки казались такими приятными, успокаивающими. Но прежде она слышала и голос Адама. Теперь же он не издавал ни звука. Играл молча, а в голосе Майка появились новые странные нотки — эдакая смесь радости от отчаяния.

Майк все еще хотел вернуть своего ребенка. Но ребенка больше не было. Может, оно и к лучшему.

Машина Мо въехала во двор. Он собирался отвезти отца с сыном в Ньюарк, на матч «Рейнджерс» против «Дьяволов». Энтони, который помогал ему спасти их жизни, тоже ехал с ними на игру. Майк считал, что первый раз Энтони спас ему жизнь в той драке, в проулке, но на самом деле спугнул нападавших Адам, о чем свидетельствовал шрам у него на руке. Родителям трудно осознать: как это так — сын спасает отца. Майк, заговаривая об этом, готов был пустить слезу, но Адам его и слушать не желал. Он молчаливый храбрец, их мальчик. Весь в отца.

Тиа выглянула из окна. Ее мальчики-мужчины направились к двери попрощаться. Она послала им воздушный поцелуй и махнула рукой. Они помахали в ответ. Тиа смотрела, как они садятся машину Мо. И не отрывала глаз до тех пор, пока они не отъехали. А потом машина скрылась за поворотом.

Она окликнула:

— Джил?

— Я наверху, мам!

Шпионское оборудование с компьютера Адама они сняли. Об этом можно было спорить до бесконечности. Возможно, если бы Рон и Бетси не спускали со Спенсера глаз, его бы удалось спасти. А может, и нет. У каждого человека своя судьба, назначенная ему свыше. Иногда она бьет наугад. Майк с Тиа так беспокоились о сыне — и к чему это привело? Их маленькая Джил едва не погибла. Джил получила тяжелейшую психологическую травму — выстрелила и убила человека. Почему?..

Судьба. Она оказалась не в том месте и не в то время.

Ты можешь следить, шпионить, но предсказать, чем все обернется, не в твоих силах.

Адам мог самостоятельно найти выход. Запись могла оказаться у него, и тогда на Майка не напали бы. А ведь его едва не убили. И этот безумный гот Карсон не направил бы на них пистолет. И Адам бы не стал подозревать, что родители до сих пор ему не доверяют.

Доверие — штука хрупкая. Можно потерять его по вполне понятным, даже уважительным причинам. А вот восстановить практически невозможно.

Так какой урок Тиа, как мать, извлекла из всего этого? Старайся изо всех сил. Вот и все. Ко всему подходи с самыми лучшими намерениями. Почаще давай понять детям, что их любишь. Но жизнь слишком непредсказуема. И контролировать все ты не в силах.

У Майка появился новый друг, бывшая звезда баскетбола, он любил цитировать еврейские поговорки в переводе с идиш. Особенно любимую: «Человек предполагает, Бог располагает». Тиа никогда этого не понимала. Если верить этой премудрости, получается, что стараться изо всех сил ни к чему, потому как Бог все равно вмешается и сделает по-своему. Но ведь это не так. Речь идет, скорее, о понимании и любви к близким, о том, что надо умело пользоваться каждым шансом. А вот контроль над всем — лишь иллюзия.

Или на деле еще сложней?..

Ведь можно взглянуть на ситуацию и под другим углом. Слежка за сыном спасла жизнь им всем. И уж определенно помогла понять, что не все в порядке. Более того, тот факт, что Джил и Ясмин тоже шпионили и знали о пистолете Гая Новака, спас их — без этого все они были бы мертвы.

Вот ирония судьбы. Гай Новак держит дома заряженный пистолет, и вместо того чтобы привести к несчастью, эта «пушка» их спасает.

Тиа покачала головой и открыла холодильник. Фрукты и овощи заканчиваются.

— Джил!

— Что?

Тиа схватила ключи и кошелек. Потом стала искать мобильник.

Дочь оправилась после того случая на удивление быстро. Врачи предупредили, что реакция может оказаться отсроченной. А может, это произошло потому, что девочка считала: она совершила правильный, единственно возможный, даже героический поступок. Джил уже не ребенок.

«Куда же запропастился мобильник?»

Тиа была уверена, что оставила его здесь, на кухне. Положила на край разделочного столика. Вот сюда. И десяти минут не прошло.

И эта простая мысль перевернула все.

Тиа застыла на месте. В суете и суматохе недавних событий она забыла о многом. И вот теперь, глядя на место, где совсем недавно лежал ее телефон, она вспомнила о вопросах, на которые так и не получила ответ.

То первое сообщение по электронной почте, где говорилось, что вечеринка состоится в доме Хаффов. Ведь никакой вечеринки там не было. И Адам послания не читал.

«Так кто же его отправил? Нет…»

Все еще продолжая искать глазами мобильник, Тиа сняла трубку и набрала номер. Гай Новак ответил после третьего гудка.

— Привет, Тиа. Как ты?

— Ты сказал полиции, что отправил то видео?

— Что?

— Ну, ту запись, где Марианна занимается сексом с Льюистоном. Ты сказал, что отправил его. Чтобы отомстить.

— И что дальше?

— Но ведь ты об этом ничего не знал, верно, Гай?

Молчание.

— Гай?..

— Оставим это, Тиа. — Он повесил трубку.

Она тихо поднялась по лестнице. Джил была у себя в спальне. Тиа старалась двигаться бесшумно, чтобы дочь не услышала. Да, вроде все сходится. Тиа уже думала об этом, об этих двух ужасных вещах — Нэш выходит на охоту, Адам исчезает. Все происходит одновременно. Кто-то пошутил, что беда не приходит одна, случаются сразу три подряд и надо быть начеку. Но прежде Тиа в это не верила.

То сообщение о вечеринке у Хаффа. Пистолет в тумбочке у Новака. Непристойное видео, отправленное на адрес Долли Льюистон. Какая связь между этими тремя фактами?

Тиа резко вывернулась из-за угла и спросила:

— Чем занимаешься?

Джил подпрыгнула, услышав ее голос.

— О, привет. Просто играю. В игру «Разбить кирпичи».

— Врешь.

— Что?

Они подшучивали над ней, она и Майк. Джил была страшно любопытна. Они называли ее шпионка Гарриет.

— Да я просто играю и все.

Но она не играла. Теперь Тиа знала это. Джил брала ее мобильный телефон вовсе не для того, чтоб играть в видеоигры. Она читала почту Тиа. Джил не пользовалась компьютером в своей комнате, хотя он был новый и работал лучше. Ей хотелось знать, что происходит. Она терпеть не могла, когда с ней обращались как с маленькой. И вот она подглядывала и подслушивала. Вместе со своей подружкой Ясмин.

Вроде бы невинные детские шалости, верно?

— Ты знала, что мы контролируем компьютер Адама, да?

— Что?

— Бретт сказал, тот, кто посылал сообщения, делал это из нашего дома. Посылал, потом они попадали на адрес электронной почты Адама, а затем их стирали. И я просто не могла представить, кто и зачем это делает. Ведь это ты, Джил. Но зачем?

Джил покачала головой. Мать все равно рано или поздно узнает.

— Джил?

— Я не хотела, чтобы все это случилось.

— Верю. Расскажи мне все.

— Вы с отцом стирали всю свою переписку, но потом вдруг у вас в спальне появился бумагоуничтожитель. И я подумала: это еще зачем? Я слышала, как вы шепчетесь по ночам. А потом узнала, что вы установили на своем компьютере шпионский сайт.

— Так ты знала, что мы следим за Адамом?

— Ясное дело.

— Тогда зачем отправила то сообщение?

— Затем, что знала: вы его прочтете.

— Не понимаю! Почему ты хотела, чтобы мы увидели сообщение о вечеринке, которой не было и не должно было быть?

— Я знала, что собирается сделать Адам. Подумала, это слишком опасно. Хотела остановить его, но не могла рассказать вам правду о клубе «Ягуар» и обо всем остальном. Не хотела, чтобы у него были неприятности.

Тиа кивнула.

— И ты решила придумать вечеринку.

— Да. Для приманки написала, что там можно будет оторваться по полной. Выпивка и все такое прочее.

— И решила, что, узнав об этом, мы его никуда не пустим?

— Верно. Чтобы он был в безопасности. Но Адам сбежал. Не думала, что он сделает это. И я жутко испугалась. Понимаешь? Сама заварила всю эту кашу. Моя вина.

— Нет, это не твоя вина.

Джил заплакала.

— Ясмин и я… Все обращались с нами как с малыми детьми. Вот мы и начали шпионить. Это была игра. Взрослые прятали разные вещи, мы их находили. А потом мистер Льюистон сказал эти ужасные слова о Ясмин. И все изменилось. Остальные ребята оказались такими подлыми. Сначала Ясмин очень переживала, но потом… Я даже не знаю, как это назвать, словно обезумела. От матери ее никогда не было толку, сама знаешь. И я подумала, этим видео она хочет помочь Ясмин.

— Но она… она подставила мистера Льюистона. Марианна рассказала вам об этом?

— Нет. Но потом я заметила. Ясмин и за ней шпионит. Мы просмотрели эту запись на ее телефоне. И Ясмин спрашивала об этом Марианну, но та сказала, что теперь все кончено, и мистер Льюистон тоже страдает.

— Так это ты и Ясмин…

— Мы не хотели навредить. Но Ясмин дошла до ручки. Взрослые только и знают, что твердить, это хорошо, а это плохо. Ребята в школе показывали на нее пальцем. Вернее, на нас обеих. Ну и однажды мы решились. После школы домой к ней не пошли. Пришли сюда. И я отправила имейл о той вечеринке, чтобы заставить вас действовать. А потом Ясмин послала видео мистеру Льюистону, чтобы заплатил за то, что сделал.

Тиа размышляла над словами дочери. Дети не делают того, что говорят родители. Нет, они делают то же, что и родители. Так кого тут винить?

— Всего-то и делов, — бормотала Джил. — Подумаешь, отправили пару сообщений. Вот и все.

«Что правда, то правда».

— Все будет хорошо. — Тиа повторила слова мужа, которые тот говорил сыну в допросной комнате. А потом опустилась на колени и крепко обняла дочь.

И тут Джил дала волю слезам. Рыдала, прижавшись к матери. Тиа гладила ее по голове, бормотала слова утешения, сама не выдержала и расплакалась.

«Делай все, что в твоих силах, — напомнила себе Тиа. — Ты ведь любишь их».

— Все будет хорошо, — повторила она.

И на этот раз почти поверила в свои слова.


Холодным субботним днем, тем самым днем, когда прокурор округа Эссекс Пол Коупленд должен был вступить во второй брак, Коуп стоял перед зданием старого склада на федеральной автодороге под номером пятнадцать.

Лорен Мьюз стояла рядом.

— К чему тебе непременно понадобилось ехать сюда?

— Но свадьба только через шесть часов, — возразил Коуп.

— Но Люси…

— Люси понимает.

Коуп глянул через плечо, туда, где в машине сидел и ждал Нейл Кордова. Несколько часов назад Пьетра заговорила. До этого молчала, как рыба, но тут Коупу в голову пришла простая мысль — позволить Нейлу Кордове поговорить с ней в присутствии ее адвоката. Буквально через две минуты Пьетра, потерявшая единственного друга, раскололась и рассказала, где спрятано тело Ребы Кордова.

— Хочу быть там, — сказал Коуп.

Мьюз проследила за направлением его взгляда.

— Не надо было привозить его сюда.

— Но я обещал.

Коуп и Нейл Кордова не раз подолгу беседовали после исчезновения Ребы. Через несколько минут — если Пьетра, конечно, не соврала — их объединит одно ужасное общее — мертвая жена. По горькой иронии судьбы, заглянув в прошлое убийцы, они узнали, что он тоже потерял жену.

Словно читая мысли Коупа, Мьюз спросила:

— А ты не думаешь, что Пьетра солгала?

— Вряд ли. А ты?

— Не думаю, — ответила Мьюз. — Значит, Нэш убил этих несчастных женщин, чтобы помочь своему родственнику. Чтобы найти и уничтожить пленку, компрометирующую Джо Льюистона.

— Похоже, что так. Но прошлое у него мутное. Уверен, если хорошенько покопаемся, много чего найдем страшного. Думаю, у него есть одно лишь слабое оправдание — неустойчивая психика. Но знаешь, мне плевать на психологию. Ее к делу не подошьешь.

— Он зверски мучил их.

— Да. Наверное, хотел узнать, кому еще известно о пленке.

— К примеру, Ребе Кордова.

— Да.

Мьюз покачала головой.

— Ну а как насчет его шурина, этого школьного учителя?

— Льюистона? А что?

— Будешь выдвигать против него обвинение?

Коуп пожал плечами.

— Он утверждает, что всего лишь поделился с Нэшем своими опасениями и не знал, что тот так озвереет.

— И ты ему веришь?

— Пьетра тоже подтверждает это, но у меня недостаточно доказательств в пользу той или другой версии. — Он взглянул на нее. — Тут должны поработать мои детективы.

Складской сторож нашел нужный ключ и вставил его в замок. Дверь отворилась, в помещение устремились полицейские.

— И ведь при всем этом, — заметила Мьюз, — Марианна Гиллеспи не посылала пленку.

— Похоже, что нет. Просто угрожала. Мы проверяли. Гай Новак утверждает, что Марианна говорила ему о пленке. Будто бы хотела попридержать ее, чтобы учитель помучился. А Гай не стал ждать. Отправил пленку жене Льюистона.

Мьюз нахмурилась.

— Что такое? — спросил Коуп.

— Да ничего. Так ты собираешься выдвинуть обвинение против Гая Новака?

— Какое именно? Что он отправил имейл? Это не является противозаконным.

Из дверей склада медленно вышли двое полицейских. Слишком медленно. Коуп понял, что это означает. Один из офицеров встретился с ним взглядом и кивнул.

— Черт, — пробормотала Мьюз.

Коуп развернулся и направился к Нейлу Кордове. Тот не сводил с него глаз и пытался сдержать нервную дрожь. Потом, когда Коуп подошел поближе, затряс головой. Он делал это так яростно, точно хотел отмести реальность. Коуп подходил к нему размеренным твердым шагом. Нейл был готов к этому, понимал, что рано или поздно такой момент наступит, но выдержать подобный удар было не просто. Хотя какой тут выбор? Отмести или побороть реальность все равно невозможно. Главное, чтобы она не раздавила тебя окончательно.

Коуп подошел. Нейл Кордова перестал трясти головой и уперся лбом ему в плечо. А потом зарыдал, повторяя имя жены снова и снова, бормоча, что это неправда, просто не может быть правдой, моля высшие силы о том, чтоб вернули ему жену. Коуп придерживал его.

Шли минуты. Трудно сказать, сколько все это продолжалось. Коуп стоял, прижимал к себе плачущего мужчину и не говорил ничего.

Час спустя Коуп поехал домой. Принял душ, надел фрак и теперь рядом со своим шафером делал шаги к своему новому счастью. Его семилетняя дочь Кара, страшно серьезная и нарядная, вышагивала рядом с отцом к алтарю и заслужила восторженные возгласы. На церемонии присутствовал сам губернатор. А после бракосочетания начался прием с джаз-оркестром, воздушными шариками, цветами, подарками и прочими сюрпризами. Мьюз была подружкой невесты и, разодетая в пух и прах, выглядела очень элегантной и красивой. Она поздравила шефа, поцеловав его в щеку. Коуп поблагодарил ее. Этим их общение на свадьбе и ограничилось.

Бурное праздничное веселье продолжалось, но в какой-то момент Коупу удалось выкроить минутки две и побыть одному. Он сел, ослабил узел галстука-бабочки, расстегнул верхнюю пуговку фрака.

Ничего себе выдался денек — начался со смерти и закончился радостным событием, соединением двух любящих сердец. Большинство людей наверняка нашли бы в этом особый глубокий подтекст. Но Коуп не находил. Он просто сидел, слушал ритмичные и быстрые звуки джаза, наблюдал, как гости пытаются танцевать в этом бешеном ритме под песню Джастина Тимберлейка. На минуту-другую он позволил себе уплыть в темноту. Думал о Нейле Кордова, о том сокрушительном ударе, который предстояло пережить ему и двум его маленьким дочкам.

— Папа!

Он обернулся. Перед ним стояла Кара. Дочь схватила его за руку, заглянула в глаза. И словно все поняла.

— Потанцуешь со мной? — спросила Кара.

— Думал, ты не любишь танцевать.

— Просто мне нравится эта песня. Ну, пожалуйста!

Он поднялся и вышел на площадку перед оркестром. Музыканты повторяли глупый припев о том, чтоб кто-то вернул любимую и желанную. Коуп задвигался. Кара схватила невесту за руку, оторвала от группы гостей с их поздравлениями и тоже потащила танцевать. Люси, Кара и Коуп — новая семья — танцевали. Музыка становилась все громче. Друзья и родственники захлопали в ладоши, подбадривая их. Коуп танцевал старательно и ужасно. Две главные в его жизни женщины едва сдерживали смех.

Услышав эти смешки, Пол Коупленд затанцевал еще яростнее, встряхивал руками, крутил бедрами. Он вспотел и крутился в танце до тех пор, пока во всем мире не осталось ничего, кроме этих двух прелестных лиц и звонкого их смеха.

Дэшил Хэммет

Большой налет. Агентство «Континентал»

Женщина с серебряными глазами

Меня разбудил телефонный звонок. Я перекатился на край постели и потянулся за трубкой. Старик. Шеф отделения Континентального агентства в Сан-Франциско. Голос деловой.

— Прости, что я тебя беспокою, но придется пойти на Ливенуорт-стрит. Глентон — так называется этот дом. Несколько минут назад звонил некий Барк Пэнбурн, чтобы я кого-нибудь прислал. Он произвел на меня впечатление человека, у которого не в порядке нервы. Выясни, чего он хочет.

Зевая, потягиваясь и проклиная неведомого Пэнбурна, я стянул со своего упитанного тела пижаму и запихнул его в костюм.

Добравшись до Глентона, я установил, что испортил мне утренний воскресный сон мужчина в возрасте около двадцати пяти лет, с бледным лицом, большими карими глазами, окруженными красными ободками то ли от слез, то ли от бессонницы, то ли от того и другого. Длинные темные волосы растрепаны, фиолетовый халат с большими изумрудно-зелеными попугаями наброшен поверх шелковой пижамы цвета красного вина.

Комната, в которую он меня провел, напоминала аукционный зал до начала распродажи или старинную чайную. Приземистые голубые вазы, искривленные красные вазы, вытянутые желтые вазы, вазы всех форм и цветов; мраморные статуэтки, эбеновые статуэтки, статуэтки из всех возможных материалов; фонари, лампы и подсвечники, драпри, портьеры, коврики, диковинная гнутая мебель; странные картинки в неожиданных местах. Неужели можно хорошо чувствовать себя в такой комнате!

— Моя невеста, — начал он без промедлений высоким голосом на грани истерики, — исчезла. С ней что-то произошло. Что-то ужасное! Найдите ее и спасите от этой страшной…

Я слушал его до этого момента, а потом перестал. Из его уст слова изливались стремительным потоком: «Испарилась… нечто таинственное… заманили в ловушку…» — и были эти слова настолько невнятными, что я никак не мог сложить их воедино. Поэтому я не пытался его прерывать, только ждал, когда у него пересохнет в горле.

Мне не раз случалось слушать людей, которые от волнения вели себя еще более странно, чем этот парень с дикими глазами, но его наряд — халат в попугаях, яркая пижама, — равно как и эта бессмысленно обставленная комната, создавали слишком театральный фон, лишая его слова достоверности.

Барк Пэнбурн в нормальном состоянии был, наверное, вполне приличным молодым человеком, правильные черты лица, хотя губы и подбородок излишне мягкие. Красивый высокий лоб. Но когда из потока, который он обрушивал на меня, я время от времени выхватывал какие-то мелодраматические фразы, я невольно думал, что на халате уместней кукушки, а не попугаи.

В конце концов у него кончились слова, он простер ко мне длинные, худые руки и вопросил:

— Вы мне поможете? — И так по кругу: — Вы поможете? Поможете?

Успокаивающе кивая головой, я заметил на его щеках слезы.

— Может быть, мы начнем с самого начала? — предложил я, осторожно усаживаясь на что-то вроде резной скамейки.

— Да! Конечно, да! — Он стоял передо мной, ероша пальцами волосы. — С начала. Итак, я получал от нее письма ежедневно, пока…

— Это не начало, — высказал я свое мнение. — О ком идет речь? Кто она?

— Это Джейн Делано! — выкрикнул он, удивленный моим невежеством. — Она моя невеста. А теперь она исчезла, и я знаю, что…

И снова из него хлынул поток истеричных обрывков фраз: «жертва заговора», «ловушка» и тому подобное.

В конце концов мне удалось его успокоить, и в промежутках между очередными взрывами страстей я извлек из него следующую историю.

Барк Пэнбурн — поэт. Примерно два месяца назад он получил письмо от некой Джейн Делано, пересланное ему издателем; в письме она хвалила его последний томик стихов. Джейн Делано жила в Сан-Франциско, но не знала, что и он там проживает. Он ответил на ее письмо и получил следующее. Спустя некоторое время они встретились. Была ли она вправду прекрасна или нет, но во всяком случае он считал ее таковой — и влюбился по уши.

Мисс Делано переехала в Сан-Франциско недавно: когда поэт познакомился с ней, она жила на Эшбери-авеню. Пэнбурн не знал, откуда она приехала, он вообще ничего не знал о ее прошлом. Он подозревал — на основании некоторых туманных намеков и некоторых странностей в ее поведении, которые он не сумел определить словами, — что над девушкой висит какая-то туча, что ее прошлое и настоящее не свободны от забот. Однако он не имел ни малейшего понятия, в чем они состоят. Он не интересовался этим. Не знал о ней абсолютно ничего, кроме того, что она прекрасна, что он ее любит и что она обещает выйти за него замуж. Однако третьего дня сего месяца, ровно двадцать один день тому назад, в воскресенье утром, девушка внезапно покинула Сан-Франциско. Он получил письмо, присланное с посыльным.

В письме, которое он показал только после моего решительного требования, я прочитал:

«Барк, мой любимый!

Я только что получила телеграмму и должна ехать на Восток ближайшим поездом. Пыталась связаться с тобой по телефону, но это не удалось. Напишу, как только буду знать свой адрес. Если что-нибудь… (Дальше два слова были зачеркнуты, и прочесть их было невозможно). Люби меня, и я вернусь к тебе навсегда.

Твоя Джейн»

Спустя несколько дней — следующее письмо, из Балтимора в штате Мэриленд, В этом письме, добыть которое оказалось еще труднее, чем первое, она писала:

«Мой дорогой поэт!

Мне кажется, что я не видела тебя уже год или два, и я боюсь, что пройдет месяц, а может, и больше, прежде чем мы увидимся снова. Любимый, я не могу сказать тебе сейчас, почему я здесь. Есть вещи, о которых нельзя писать. Но как только мы снова будем вместе, я расскажу тебе всю эту скверную историю.

Если со мной что-нибудь случится, ты ведь будешь всегда любить меня, правда, милый? Но это глупости. Просто я только что с поезда и очень устала с дороги. Зато завтра напишу тебе длинное-длинное письмо.

Вот мой здешний адрес: Норд-Стрикер-стрит, 215, Балтимор, Мэриленд. Прошу тебя, любимый — хотя бы одно письмо каждый день.

Твоя Джейн»

В течение девяти дней он ежедневно получал от нее письмо, а в понедельник два — за воскресенье. А его письма, которые он посылал по сообщенному ему адресу Норд- Стрикер-стрит, 215, возвращались со штемпелем: «Адресат неизвестен». Он послал телеграмму, и почта ответила ему, что найти Джейн Делано по указанному адресу на Норд-Стрикер-стрит в Балтиморе не смогли.

Три дня он провел, с часу на час ожидая вестей от девушки. Напрасно. Тогда он купил билет до Балтимора.

— Но я побоялся поехать, — закончил он. — Я знаю, что она в затруднительном положении, а я всего лишь глупый поэт. Мне не справиться с этой загадкой. Я бы все запутал, а может, еще и подверг ее жизнь опасности. Я не могу. Это задача для специалиста. Поэтому я подумал о вашем агентстве. Вы ведь будете осторожны, правда? Может оказаться, что она не захочет помощи. А может, вы сумеете помочь ей без ее ведома. Вы знаете толк в таких делах. Вы займетесь этим, не так ли?

Я мысленно взвесил… Есть два типа людей, сеющих страх в любом приличном детективном агентстве: первый — это люди, являющиеся с сомнительным делом о разводе, которому придан вид легальности, а второй это люди непредсказуемые, живущие в мире необычных иллюзий, люди, которые хотят, чтобы их грезы стали реальностью.

Поэт, сидевший напротив, производил впечатление человека искреннего, но я не был уверен в его вменяемости.

— Мистер Пэнбурн, — сказал я минуту спустя, — я хотел бы заняться вашим делом, но сомневаюсь, что смогу. Я верю в вашу добропорядочность, но я всего лишь работник агентства и должен придерживаться правил. Если бы вы могли представить нам рекомендацию фирмы или частного лица признанной репутации, например уважаемого юриста, то я с удовольствием взялся бы за ваше дело. В противном случае…

— Но я знаю, что ей грозит опасность! — взорвался он. — Я уверен в этом!.. И я не могу делать сенсацию из ее затруднений…

— Очень сожалею, но я не прикоснусь к делу, пока не увижу рекомендацию. Но я уверен, что вы найдете множество агентств, которые не столь щепетильны.

Его губы дрожали, как у маленького мальчика. Он закусил нижнюю губу, и я подумал, что он сейчас расплачется, но он помолчал немного и заговорил:

— Пожалуй, вы правы. Вы можете обратиться к моему родственнику, Рою Эксфорду, — это муж моей сестры. Его слова будет достаточно?

— Да.

Рой Эксфорд, Р. Ф. Эксфорд, был видной фигурой в горнодобывающей промышленности; на Тихоокеанском побережье он был совладельцем по меньшей мере половины предприятий — ста двадцати.

В этой отрасли с его мнением считались все.

— Если бы вы позвонили, — сказал я, — и договорились о встрече на сегодня, то я мог бы сразу же начать.

Пэнбурн подошел к вороху какого-то хлама и извлек из него телефон. Минуту спустя он разговаривал с кем-то, кого называл «Рита».

— Рой дома?.. после полудня будет?.. Нет, тогда скажи ему, что я послал к нему одного господина по личному делу… по моему личному делу, и что я буду благодарен, если он сделает то, о чем я его прошу… Да… Узнай, пожалуйста, Рита… Это не телефонный разговор… Да, благодарю.

Он снова сунул телефон в этот хлам и обратился ко мне:

— Он будет дома после двух. Я попрошу передать ему то, что я вам рассказал, а если возникнут какие-то сомнения, то пусть он мне позвонит. Вы должны будете ему все объяснить: он ничего не знает о мисс Делано.

— Хорошо. Однако я, прежде чем уйти, должен получить ее описание.

— Она прекрасна. Это прекраснейшая женщина на свете.

Это превосходно смотрелось бы в объявлении о розыске!

— Речь не об этом. Сколько ей лет?

— Двадцать два года.

— Рост?

— Метр семьдесят два, может, семьдесят пять.

— Худощавая, средняя, полная?

— Можно сказать, что худощавая, но…

В его голосе послышалась патетика, и я, опасаясь, что он разразится гимном в ее честь, поспешил прервать его следующим вопросом:

— Цвет волос?

— Темные, такие темные, что почти черные, и мягкие, и густые, и…

— Да, да. Длинные или короткие?

— Длинные и густые, и…

— Цвет глаз?

— Вы видели когда-нибудь тени на полированном серебре, когда…

Я записал: «Глаза серебряные» — и задал следующий вопрос:

— Кожа?

— Идеальная.

— Ага… Но какая она? Темная или светлая, бледная или румяная?

— Светлая.

— Лицо овальное, квадратное или вытянутое?

— Овальное.

— Форма носа? Большой, маленький, вздернутый?

— Маленький и правильный. — В голосе его зазвучало возмущение.

— Как она одевалась? Модно? Какие любила цвета, спокойные или кричащие?

— Прек… — Я уже собирался прервать его, когда он сам сошел на землю и закончил вполне рассудительно: — Очень спокойные, обычно голубые или коричневые тона.

— Какие драгоценности она носила?

— Никогда ничего на ней не видел.

— Какие-нибудь родимые пятна, родинки?

Отвращение, отразившееся на его бледном лице, казалось, должно было испепелить меня.

— А может быть, бородавки? Или шрам?

Он онемел, но нашел в себе силы потрясти головой.

— Есть ли у вас ее фотография?

— Да, я вам покажу.

Он вскочил на ноги и, лавируя между предметами, загромождавшими комнату, исчез за прикрытой портьерой дверью. Минуту спустя он вернулся с большой фотографией в резной рамке из слоновой кости. Это была типичная художественная фотография — нерезкая, изобилующая тенями, — не слишком пригодная для идентификационных целей. Девушка действительно была прекрасна, но это ни о чем не свидетельствовало — ведь фотография была художественной.

— Это единственный снимок, который у вас есть?

— Да.

— Я буду вынужден одолжить его у вас. Верну сразу же как только сделаю с нее копию.

— Нет, нет! — запротестовал он, явно испуганный мыслью, что портрет дамы его сердца попадет в руки сыщиков. — Ужасно…

В конце концов снимок я заполучил, но вылилось мне это в большее количество слов, чем я привык тратить на пустяковые дела.

— Я хотел бы одолжить также какое-нибудь ее письмо, — сказал я.

— Зачем?

— Чтобы сфотографировать. Образцы почерка бывают очень полезными, например при проверке регистрационных книг в отелях. Люди даже под фальшивой фамилией время от времени делают какие-нибудь заметки.

Произошла еще одна битва, из которой я вышел с тремя конвертами и двумя ничего не значащими листками бумаги, на которых угловатым девичьим почерком было написано несколько строк.

— У нее было много денег? — спросил я уже после того, как с трудом добытые снимки и образцы почерка были у меня в кармане.

— Не знаю. Не спрашивал. Она не слишком ограничивала себя, но я не имею понятия ни о величине ее доходов, ни об их источнике. У нее был счет в Голден-Гейт- Трест-Компани, но много ли на нем денег, мне, разумеется, неизвестно.

— У нее было много друзей?

— Не знаю. Вроде бы есть, но я с ними не знаком. Видите ли, когда мы были вместе, то всегда говорили только о себе. Интересовались только собой. Мы были просто…

— И вы даже не догадывались, откуда она родом, кто она.

— Нет. Никогда для меня это не имело значения. Я знал, что ее зовут Джейн Делано, и этого достаточно.

— У вас были общие финансовые дела? Денежные сделки? Может быть, что-нибудь с ценностями?

Разумеется, я хотел узнать, просила ли она о ссуде, предлагала ли что-нибудь продавать и, вообще, пыталась ли каким-то способом вытянуть у него деньги.

Он сорвался с места. Потом сел, а точнее, рухнул в кресло и покраснел.

— Прошу меня простить, — сказал он хрипло. — Вы не знали ее и, конечно, должны расследовать все версии. Нет, ничего такого не было. Вы напрасно предполагаете, что она авантюристка. Ничего подобного. На ней висело что-то страшное, что-то, заставившее ее выехать в Балтимор, что-то, отнявшее ее у меня. Деньги? Какое отношение могут иметь к этому деньги? Я люблю ее!

…Р. Ф. Эксфорд принял меня в своей резиденции на Рашен-Хилл, в комнате, весьма напоминающей контору. Это был высокий блондин, который в свои сорок восемь или сорок девять лет сумел сохранить спортивную форму. Крупный, энергичный, он принадлежал к тем людям, у которых уверенность в себе выглядит естественной.

— В чем запутался наш Барк на этот раз? — с усмешкой спросил он после знакомства. У него был приятный вибрирующий голос.

Я не счел нужным сообщать детали.

— Он обручился в некой Джейн Делано, которая примерно три недели назад внезапно исчезла, уехав на Восток. Барк очень мало о ней знает, но опасается, что с ней что-то случилось, и хочет ее отыскать.

— Снова? — Он заморгал своими быстрыми голубыми глазами. — Значит, теперь какая- то Джейн. Это уже пятая в этом году, хотя, возможно, я пропустил одну или две, пока был на Гавайах. Так какой во всем этом может быть моя роль?

— Я попросил его о солидной рекомендации. Я думаю, он человек добропорядочный, но не вполне ответственный…

— Вы совершенно правы. Ему не хватает ответственности. — Р. Ф. Эксфорд прищурил глаза и наморщил лоб, на минуту погрузившись в свои мысли. — Ну, а вы тоже думаете, что с девушкой действительно что-то случилось? Может, Барку только кажется?

— Не знаю. Сначала я думал, что это его воображение. Но в ее письмах есть намеки, указывающие на то, что здесь действительно что-то не в порядке.

— Тогда ищите ее, — сказал Эксфорд. — Ничего плохого не случится, если он получит свою Джейн. По крайней мере, на какое-то время он будет занят.

— Вы считаете, что это дело не выльется в скандал или нечто подобное?

— Разумеется. Барк в порядке. Он только несколько изнежен. Владеет доходом, достаточным для скромной жизни, издания своих стихов и приобретения безделушек. Он считает себя великим поэтом. Но вообще — вполне благоразумен.

— Ладно, — сказал я, вставая. — И еще одно: у девушки есть счет в Голден-Гейт- Трест-Компани. Я хотел бы узнать об источнике этих денег. Но кассир Клемент — образчик бдительности и осторожности, когда дело касается предоставления информации о клиентах. Могли бы вы это уладить?

— С удовольствием.

Он написал несколько слов на обратной стороне своей визитной карточки. Я поблагодарил его и обещал позвонить, если потребуется помощь.

Я связался по телефону с Пэнбурном и сообщил ему, что Эксфорд за него поручился. Потом послал телеграмму в отделение нашего агентства в Балтиморе, передав им все, что сумел узнать. После этого я направился на Эшбери-авеню, в дом, где жила девушка.

Управляющая, миссис Клут, огромная женщина в шелестящем черном платье, знала почти так же мало, как и Пэнбурн. Девушка жила там два с половиной месяца, временами кто-то посещал ее, но миссис Клут сумела описать только Пэнбурна. Квартиру Джейн Делано освободила третьего числа текущего месяца, сказав, что должна уехать на Восток; она просила сохранить ее почту, пока она не пришлет свой адрес. Спустя десять дней миссис Клут получила от нее открытку с просьбой, чтобы письма ей переслали по адресу: Норд-Стрикер-стрит, 215. Балтимор. Мэриленд. Но пересылать было нечего.

Единственным, заслуживающим внимания из всего, что я узнал на Эшбери-стрит, было то, что чемоданы девушки были увезены на зеленом фургоне. Автомобили зеленого цвета использовала крупнейшая транспортная фирма города.

Я пошел в контору фирмы — и застал сотрудника, с которым был в приятельских отношениях. (Умный детектив всегда заводит как можно больше знакомств среди работников транспортных и пересылочных фирм, а также на железной дороге.) Результат — номера багажных квитанций и адрес камеры хранения, куда отвезли чемоданы.

В камере хранения узнал, что чемоданы отправлены в Балтимор. Я послал в Балтимор еще одну телеграмму, в которой сообщил номера багажных квитанций. Для воскресного вечера достаточно. Пора домой. На следующее утро за полчаса до начала рабочего дня в Голден-Гейт-Трест-Компани я уже был на месте и разговаривал с кассиром Клементом. Вся осторожность и весь консерватизм всех банкиров, вместе взятых, ничто по сравнению с тем, что представлял собой этот упитанный, седой, пожилой господин. Но взгляд на визитную карточку Эксфорда, на обратной стороне которой было написано: «Прошу оказать предъявителю любую возможную помощь» — возымел действие.

— В вашем банке есть или был счет на имя Джейн Делано, — сказал я. — Я хотел бы узнать, на кого она выписывала чеки и на какую сумму, а особенно откуда поступали к ней деньги.

Розовым пальцем он нажал на перламутровую кнопку на письменном столе, и через минуту в комнату беззвучно проскользнул молодой человек с прилизанной светлой шевелюрой. Кассир нацарапал что-то карандашом на листке бумаги и вручил его бесшумному молодому человеку. Еще минута — и на стол кассира легли бумаги;

Клемент просмотрел их и взглянул на меня.

— Мисс Делано была представлена нам мистером Барком Пэнбурном шестого числа прошлого месяца и открыла счет, внеся восемьсот пятьдесят долларов наличными. После этого она сделала еще несколько взносов: четыреста долларов десятого, двести долларов двадцать первого, триста долларов двадцать шестого, двести долларов тридцатого и двадцать тысяч долларов второго числа текущего месяца. Все взносы делались наличными, кроме последнего. Этот взнос сделан чеком.

Он подал мне чек.

«Прошу перевести на счет Джейн Делано двадцать тысяч долларов.

Подпись: Барк Пэнбурн»

Чек был датирован вторым числом текущего месяца.

— Барк Пэнбурн! — воскликнул я излишне громко. — Выписывать чеки на такие суммы в его обычае?

— Пожалуй, нет, но проверим.

Он снова прибег к помощи перламутровой кнопки, написал что-то на клочке бумаги, молодой человек с прилизанными волосами вошел, вышел, снова вошел и снова вышел. Кассир просмотрел свежую стопку бумаг, положенных на его стол.

— Первого числа сего месяца мистер Пэнбурн внес двадцать тысяч долларов чеком со счета мистера Эксфорда.

— А выплаты мисс Делано? — спросил я.

Кассир взглянул на бумаги.

— Ее чеки, реализованные в прошлом месяце, еще не отосланы. Все они здесь. Чек на восемьдесят долларов на счет X. К. Клут от пятнадцатого прошлого месяца, чек от двадцатого прошлого месяца на триста долларов, уплата наличными, другой такой же от двадцать пятого на сто долларов. Оба эти чека, скорее всего, были реализованы ею у нас лично. Третьего числа текущего месяца она ликвидировала счет и получила чек на сумму двадцать одна тысяча пятьсот пятнадцать долларов.

— И этот чек?

— Она лично получила по нему у нас наличные.

Я закурил сигарету, а в голове моей звучали суммы, которые только что были названы. Ни одна из них, кроме тех, что были связаны с подписями Пэнбурна и Эксфорда, не имела значения. Чек для миссис Клут — единственный, который девушка выписала на кого-то, — был, по всей вероятности, предназначен для уплаты за квартиру.

— Значит, так, — вслух подвел я итоги. — Первого числа этого месяца Пэнбурн перевел двадцать тысяч долларов с чека Эксфорда на свой счет. На следующий день он подписал чек на эту сумму на имя мисс Делано, и она его учла. Днем позже она ликвидировала свой счет, получив наличными более двадцати одной тысячи долларов.

— Точно, — сказал кассир.

Прежде чем отправиться на Ливенуорт-стрит, чтобы узнать, почему Пэнбурн не рассказал мне о двадцати тысячах долларов, я заскочил в агентство, проверить, нет ли каких известий из Балтимора. Один из сотрудников как раз закончил расшифровывать телеграмму следующего содержания: «Багаж прибыл на городскую станцию восьмого. Получен в тот же день. На Норд-Стрикер-стрит, 215, находится Балтиморский сиротский приют. О девушке там ничего не знают. Продолжаем поиски».

Я уже выходил, когда Старик вернулся с ленча. Я на несколько минут заглянул в его кабинет.

— Ты был у Пэнбурна? — спросил он.

— Да. Именно этим я занимаюсь, но, по-моему, это какое-то темное дело.

— Почему?

— Пэнбурн — шурин Р. Ф. Эксфорда. Несколько месяцев назад он познакомился с одной девушкой и влюбился в нее. Девушка была сама скромность, и Пэнбурн ничего о ней не знал. Первого числа этого месяца он получил от Эксфорда двадцать тысяч долларов и передал их девушке. Она тут же слиняла, сказав ему, что должна ехать в Балтимор. Дала ему фальшивый адрес как выяснилось, это адрес городского приюта. Ее чемоданы поехали в Балтимор, и она сама прислала ему оттуда несколько писем. Но, похоже, какой-нибудь ее приятель мог заняться там ее багажом и переадресовать письма. Если бы она хотела получить багаж, то должна была бы явиться на станцию с билетом, однако в игре на двадцать тысяч долларов она вполне могла плюнуть на эти чемоданы. Пэнбурн не был со мной искренним — он не сказал мне ни слова о деньгах. Вероятно, ему было стыдно, что он так поступил. Сейчас я собираюсь его прижать.

Старик одарил меня своей мягкой, ничего не значащей улыбкой, и я вышел.

В течение десяти минут я звонил в дверь Пэнбурна, но никто не ответил. Лифтер сказал, что, по его мнению, Пэнбурна ночью не было дома. Я оставил записку в почтовом ящике.

Затем я пошел в редакцию «Кроникл», где просмотрел номера этой газеты за предыдущий месяц и отметил четыре даты, когда дождь шел напролет день и ночь. С этим я отправился в три наиболее крупных таксомоторных предприятия.

Мне уже случалось несколько раз пользоваться этим источником информации. Девушка жила далеко от трамвайной линии, и я рассчитывал, что в какой-нибудь из этих дождливых дней она вызывала такси, а не шла пешком до остановки. В книгах заказов я надеялся обнаружить вызовы из квартиры девушки — и узнать, куда ее отвозила машина.

Разумеется, лучше было бы просмотреть заказы за весь период пребывания ее в этой квартире, но ни одно таксомоторное предприятие не провернуло бы такую работу. Их и так было трудно уговорить отыскать данные за четыре дня.

Выйдя из последнего таксомоторного предприятия, я снова позвонил Пэнбурну. Нет дома.

После полудня я получил фотокопии снимка и писем девушки, отослал по одной копии с каждого оригинала в Балтимор. Потом вернулся к таксопаркам. В двух из них для меня ничего не оказалось. Только третий проинформировал меня о двух вызовах из квартиры девушки.

В первый из этих дождливых дней оттуда было вызвано такси после полудня, и пассажир поехал на Ливенуорт-стрит. Скорее всего, пассажиром этим были Пэнбурн или девушка. Во второй день, в половине первого ночи, туда снова прибыло такси, на этот раз пассажир отправился в отель «Маркиз».

Водитель, ездивший по второму вызову, припомнил, что пассажиром вроде бы был мужчина. Я пока оставил этот след; отель «Маркиз», как и Сан-Франциско, хотя не слишком, однако достаточно велик, и выловить среди его постояльцев того, кого я искал, не просто.

Весь вечер я безуспешно пытался поймать Пэнбурна. В одиннадцать позвонил Эксфорду в надежде, что он скажет, где искать его шурина.

— Я его не видел два дня, — сказал миллионер. — Он должен был прийти ко мне на ужин, но так и не появился. Жена сегодня дважды напрасно звонила.

На следующее утро, еще не встав с постели, я позвонил в квартиру Пэнбурна. Снова ничего.

Тогда я связался с Эксфордом и условился о встрече в десять в его конторе.

— Понятия не имею, куда он подевался, — сказал Эксфорд без особого волнения, когда я сообщил ему, что Пэнбурн, по всей вероятности, не был в своей квартире с воскресенья. — Наш Барк бывает весьма необязательным. А как идут поиски этой бедной дамы?

— Я уже настолько в них продвинулся, что могу заявить, она не такая уж и бедная. За день до исчезновения она получила от вашего шурина двадцать тысяч долларов.

— Двадцать тысяч от Барка? Девушка должна быть просто великолепной! Но откуда он взял столько денег?

— У вас.

Эксфорд выпрямился.

— У меня?

— Да. По вашему чеку.

— Неправда.

Эксфорд не дискутировал со мной — он просто констатировал факт.

— Значит, вы не давали ему первого числа этого месяца чек на двадцать тысяч долларов?

— Нет.

— Может, мы вместе съездим в Голден-Гейт-Трест-Компани? — предложил я.

Через десять минут мы были в кабинете Клемента.

— Я хотел бы увидеть свои учтенные чеки, — сказал Эксфорд.

Юноша с лоснящимися светлыми волосами принес их молниеносно — довольно толстую папку, — и Эксфорд поспешно отыскал среди них тот, о котором я упомянул. Он долго рассматривал его, а когда потом взглянул на меня, то медленно, но решительно покачал головой.

— Никогда до этой минуты не видел его.

Клемент вытирал лоб белым платком и пытался сделать вид, что не сгорает от любопытства и опасений, не окажется ли банк обманутым.

Миллионер взглянул на подпись на обратной стороне чека.

— Чек учтен Барком первого числа, — сказал он так, как если бы думал о чем-то совсем другом.

— Могли бы мы поговорить с кассиром, который принял чек на двадцать тысяч долларов у мисс Делано? — спросил я у Клемента.

Толстым розовым пальцем Клемент придавил перламутровую кнопку, и через минуту в комнату вошел невысокий, бледный, лысый мужчина.

— Помните ли вы, как несколько недель назад приняли чек на двадцать тысяч долларов у мисс Джейн Делано?

— Да, разумеется.

— Как это было?

— Значит, так… мисс Делано подошла к моему окошку вместе с мистером Барком Пэнбурном. Это был его чек. Сумма показалась мне высоковатой, но бухгалтер сказал, что чек имеет обеспечение. Мисс Делано и мистер Пэнбурн смеялись и разговаривали, а когда я перечислил данную сумму на ее счет вместе ушли. Вот и все.

— Этот чек — фальшивый, — медленно проговорил Эксфорд, когда кассир возвратился к себе. — Но, разумеется, вы должны утвердить операцию. И этим дело должно закончиться, мистер Клемент. Попрошу вас больше к нему не возвращаться.

— Разумеется, мистер Эксфорд, разумеется.

Когда бремя в виде двадцати тысяч долларов свалилось с плеч его банка, Клемент был готов улыбаться и поддакивать.

Эксфорд и я вышли из банка и сели в машину. Однако он не сразу включил мотор. Невидящими глазами всматривался он в поток машин на Монтгомери-стрит.

— Хочу, чтобы вы отыскали Барка, — сказал он наконец, его низкий голос не выражал никаких чувств. — Я хочу, чтобы вы его отыскали, но никакого скандала быть не должно. Если моя жена узнает… Нет, она не должна ничего узнать. Она считает своего брата невинным младенцем. Я хочу, чтобы вы отыскали его для меня. О девушке можете не думать, это уже не главный вопрос, хотя мне кажется, что там, где вы найдете одно, обнаружится и другое. Меня не интересуют эти деньги, так что вы не особенно старайтесь их отыскать. Опасаюсь, что это трудно было бы сделать без огласки. Я хочу, чтобы вы отыскали Барка, прежде чем он наделает еще худших глупостей.

— Если вы хотите избежать нежелательной огласки, — сказал я, — то самым разумным было бы придать делу огласку желаемого. Объявим, что он исчез, поместим в газетах его фотографию и так далее. Это будет убедительно. Он ваш шурин и поэт. Мы можем сказать, что он человек больной — вы мне говорили, что он всю жизнь был слабого здоровья, — и мы опасаемся, что он умер где-то неопознанным… О девушке и деньгах вообще не следует упоминать. Наше объяснение удержит людей, особенно вашу жену, от нежелательных домыслов, когда факт его исчезновения станет известен. А он наверняка станет известен.

Моя идея не очень ему понравилась, однако мне удалось настоять.

Итак, мы отправились на квартиру Пэнбурна, куда нас впустили. Я обыскал комнаты сантиметр за сантиметром, заглянул в каждую дыру и щель, прочел все, что можно было прочесть, даже рукописи, и не нашел ничего, что пролило бы свет на его исчезновение.

Найдя его фотографии, я из нескольких десятков выбрал пять. Эксфорд подтвердил, что все его сумки и чемоданы были на месте. Чековой книжки Голден-Гейт-Трест- Компани я не обнаружил.

Остаток дня я потратил на предоставление газетам всего того, что мы хотели видеть напечатанным. В результате мой бывший клиент получил великолепную прессу — информация с фотографией на первых страницах. Если в Сан-Франциско и был кто- нибудь, кто не знал, что Барк Пэнбурн, шурин Р. Ф. Эксфорда и автор книги «Песчаные земли и другие стихи», исчез, то это означало, что он либо не умел, либо не хотел читать.

Наше обращение к прессе принесло результаты. Уже на следующее утро со всех сторон начала поступать информация от множества людей, которые видели исчезнувшего поэта в десятках мест. Кое-что из этой информации звучало обнадеживающе или, по меньшей мере, правдоподобно, большая же часть ее, однако, была совершенно абсурдной.

Когда я после проверки одного из таких, на первый взгляд, обещающих заявлений возвратился в агентство, мне сообщили, что Эксфорд просил, чтобы я с ним связался.

— Вы можете приехать в мою контору? — спросил он, когда я позвонил.

Когда меня препроводили в его кабинет, я застал там молодого человека лет двадцати с небольшим, худощавого, элегантного — тип увлекающегося спортом служащего.

— Это мистер Фолл, один из моих работников, — сказал Эксфорд. — Он утверждает, что видел Барка в воскресенье вечером.

— Где? — спросил я Фолла.

— Он входил в мотель возле Халфмун-Бей.

— Вы уверены, что это был он?

— Совершенно. Он часто приходил в контору мистера Эксфорда. Я знаю его. Это наверняка был ой.

— Как вы там оказались?

— Я с приятелями был на побережье. Возвращаясь, заскочили в этот мотель перекусить. Мы как раз выходили, когда подъехал автомобиль и из него вышел мистер Пэнбурн с какой-то девушкой или женщиной, деталей я не разглядел, они вошли в помещение. Я забыл об этом, и только когда прочитал вчера в газете, что его не видели с воскресенья, подумал, что…

— Какой это был мотель? — перебил я его.

— «Уайт Шэк» (47).

— В котором часу это было?

— Пожалуй, между половиной двенадцатого и полночью.

— Он вас видел?

— Нет. Я уже сидел в машине, когда он подъехал.

— Как выглядела та женщина?

— Не знаю. Я не видел ее лица, не помню.

Это было все, что Фолл мог сказать. Мы поблагодарили его, а потом я воспользовался телефоном Эксфорда и позвонил в ресторанчик Уопа Хили в Норд-Бич. Когда трубку сняли, я попросил передать, чтобы Грязный Рей позвонил Джеку. Было договорено, что когда Рей мне понадобится, то именно так дам ему об этом знать. Наше знакомство не следовало афишировать.

— Вы знаете «Уайт Шэк»? — спросил я Эксфорда.

— Знаю, где этот мотель находится, но не более.

— Это притон. Заправляет им Джоплин Жестяная Звезда, бывший взломщик сейфов, который вложил в это заведение свои деньги. Благодаря сухому закону, содержание мотелей стало рентабельным. Сейчас он гребет больше, чем когда потрошил кассы. Ресторан — всего лишь прикрытие. «Уайт Шэк» — это перевалочная база для спиртного, которое растекается потом через Халфмун-Бей по всей стране; с этого Джоплин имеет огромную прибыль. «Уайт Шэк» — притон, место, совсем не подходящее для вашего шурина. Я не могу поехать туда лично, только испорчу дело. Мы с Джоплином — старые приятели… Но есть человек, которого я могу послать туда на пару дней. Может, Пэнбурн там частый гость или попросту живет в мотеле. Джоплин укрывает самых разных людей. Надо выведать…

— Все в ваших руках, — сказал Эксфорд.

От Эксфорда я прямиком направился к себе, оставил парадную дверь открытой и стал ждать Рея. Он явился через полтора часа.

— Привет! Как жизнь?

Он развалился на стуле, ноги положил на стол и потянулся за лежащими на нем сигаретами.

Таким он был. Грязный Рей. Мужчина лет тридцати с небольшим, с кожей землистого цвета, не большой, не маленький, всегда кричаще, при этом, как правило, не очень чисто одетый, который свою безмерную трусость маскировал бахвальством, самовосхвалением и напускной уверенностью в себе.

Но я-то знал его около трех лет, а потом подошел и одним движением смахнул его ноги со стола, чуть не сбросив его со стула.

— В чем дело? — Взбешенный, он изготовился к прыжку. — Что за манеры? Хочешь схлопотать по роже…

Я сделал шаг вперед. Он мгновенно отступил.

— О, да ведь я это просто так. Пошутил!

— Заткнись и садись, — сказал я.

Я знал Грязного Рея около трех лет, пользовался его услугами, но тем не менее не мог ничего сказать в его пользу. Трус. Лжец. Вор и наркоман. Человек, готовый продать своих приятелей, а если понадобится, то и доверителей тоже. Славная пташка. Но профессия детектива — тяжелая профессия, здесь не приходится брезговать средствами. Рей мог быть полезным инструментом, если знать, как им пользоваться, то есть если держать его твердой рукой за горло и проверять поставляемую им информацию. Для моих целей трусость была его наибольшим достоинством. Присущие ему качества были известны всему преступному миру Побережья, и хотя никто, включая самого мелкого мошенника, не питал к нему ни малейшего доверия, и с особой подозрительностью к нему никто не относился. Его сотоварищи в большинстве сходились на мнении, что он слишком труслив, чтобы быть опасным, они считали, что он побоится их предать, побоится безжалостной мести за донос. Однако они не учитывали, что Рей обладал даром внушать себе веру в собственную неустрашимость. Он свободно ходил, куда хотел и куда я его посылал, а затем приносил информацию, которую иным путем я не мог бы получить.

Я почти три года его использовал и хорошо оплачивал, и он был мне послушен. «Информатор» — этим словом я называл его в моих отчетах; преступный мир, кроме повсеместно используемого слова «стукач», имеет на этот случай множество весьма не лестных определений.

— Есть работа, — сказал я, когда он уселся снова, оставив на этот раз ноги на полу. Левый уголок его рта дрогнул, а левый глаз подмигнул понимающе.

— Так я и думал. — Он всегда говорил что-нибудь в этом роде.

— Хочу, чтобы ты поехал в Халфмун-Бей и провел несколько дней у Джоплина. Вот тебе два снимка. — Я протянул ему фотографии Пэнбурна и девушки. — На обороте их имена и описание. Я хочу знать, появляется ли кто-нибудь из них там, что делает, где таскается. Возможно, что Жестяная Звезда их укрывает.

Рей взглянул на снимки.

— Кажется, я знаю этого типа, — сказал он, дернув левым уголком рта. Это тоже типично для Рея. Когда сообщаешь ему имя или описание, даже вымышленные, он всегда так говорит.

— Вот деньги. — Я пододвинул к нему несколько банкнот. — Если тебе придется пробыть там дольше, я вышлю еще. Контакт со мной поддерживай по этому номеру. Можешь звонить в контору. И помни: глаза держи открытыми. Если застану сонным, выдам тебя.

Он как раз кончил считать деньги — их было не так уж много, — и с презрением швырнул купюры на стол.

— Оставь себе на газеты, — заявил он с иронией. — Как я могу узнать что-нибудь, если не могу там ничего истратить?

— На пару дней хватит, остальные и так пропьешь. А если задержишься, подброшу еще. А плату получишь после работы, а не до.

Он потряс головой и встал,

— Хватит с меня твоего скупердяйства. Выполняй сам свои поручения. Я кончил.

— Если сегодня вечером ты не поедешь в Халфмун-Бей, то действительно кончишь, — заверил я его, предоставляя ему воспринимать мою угрозу так, как он пожелает.

Как и следовало ожидать, через минуту он взял деньги. Спор о задатке был неизменным вступительным ритуалом.

После ухода Рея я уселся поудобнее и выкурил несколько сигарет, размышляя над этим делом.

Сперва исчезла девушка с двадцатью тысячами долларов, потом поэт, и оба, надолго или нет, поехали в «Уайт Шэк». С виду дело казалось ясным. Пэнбурн под влиянием девушки так размяк, что выписал ей фальшивый чек со счета Эксфорда, а потом, после событий, о которых я еще ничего не знаю, они где-то укрылись.

Есть еще два следа. Первый: соучастник, посылавший письма Пэнбурну и получивший багаж девушки; этим займется наша контора. Второй: кто ехал на такси с квартиры девушки в отель «Маркиз»?

Это могло не иметь отношения к делу, а могло и иметь самое непосредственное. Если я найду связь между отелем «Маркиз» и «Уайт Шэк», то можно будет сказать, что мы напали на след… На телефонном коммутаторе в отеле «Маркиз» я застал девушку, которая когда-то уже оказывала мне услуги.

— Кто звонил в Халфмун-Бей? — спросил я.

— Боже мой! — Она упала на стул и розовой ручкой осторожно поправила свои мастерски уложенные волосы. — Мне хватает работы и без того, чтобы вспоминать телефонные разговоры. Это ведь не пансионат. Здесь звонят чаще, чем раз в неделю.

— Вряд ли у вас было много разговоров с Халфмун-Бей, — настаивал я, опершись на стойку и поигрывая пятидолларовой бумажкой. — Вы должны помнить последний.

— Я проверю, — вздохнула она, как будто бы ее вынудили заняться безнадежным делом.

Она просмотрела квитанции.

— Кое-что есть. Из номера 522, две недели назад.

— По какому номеру звонили?

— Халфмун-Бей, 51.

Это был номер телефона мотеля. Пятидолларовая купюра сменила владельца.

— Этот пятьсот двадцать второй, он что, постоянно здесь живет?

— Да, Мистер Килкурс. Он живет здесь уже три или четыре месяца.

— Кто он?

— Не знаю. Но, по-моему, это джентльмен…

— Отлично. Как он выглядит?

— Молодой, но уже с легкой сединой. Кожа смуглая. Очень приличный и похож на киноактера.

— Как Бул Монтана? — уходя, спросил я.

Ключ от номера 522 висел на доске. Я сел так, чтобы его видеть. Примерно через час дежурная подала ключ мужчине, который действительно выглядел, как актер. Лет тридцати, со смуглой кожей и темными седеющими на висках волосами. Ростом он был чуть выше шести футов, худощавый, в элегантном костюме.

С ключом в руке он вошел в лифт.

Я позвонил в агентство и попросил Старика, чтобы он прислал ко мне Дика Фоли.

Дик появился спустя десять минут. Этот крохотный канадец весит около ста фунтов, и я не знаю детектива, который умел бы так хорошо вести слежку, а я знаком почти со всеми.

— Есть здесь одна пташка, которая нуждается в хвосте, — сказал я Дику. — Его зовут Килкурс, номер 522. Подожди на улице, я покажу тебе его.

Я вернулся в холл и стал ждать.

В восемь Килкурс вышел из отеля. Я прошел за ним немного, доверил его Дику и вернулся домой, чтобы быть у телефона, когда позвонит Грязный Рей.

Но телефонного звонка не было.

Когда на следующее утро я появился в агентстве, Дик уже ждал меня.

— Ну и как? — спросил я.

— К черту! — Когда Дик возбужден, он говорит телеграфным языком, а сейчас он был зол невероятно. — Два квартала. Сорвался. Единственное такси.

— Он раскрыл тебя?

— Нет. Ловкач. На всякий случай.

— Попробуй еще раз. Лучше иметь под рукой автомобиль на случай, если он снова попробует от тебя оторваться.

Дик уже выходил, когда зазвонил телефон. Это был Рей, решивший позвонить в контору.

— У тебя что-нибудь есть? — спросил я.

— И много, — похвастался он.

— Встретимся у меня через двадцать минут, — сказал я.

Мой землистолицый информатор сиял. Его походка напоминала негритянский танец, а выражение лица было достойно самого царя Соломона.

— Я там все перетряс, — заявил он гордо, — разговаривал с каждым кто хоть что-то знает, видел все, что следовало увидеть, и просветил этот притон полностью, от подвала до крыши. И сделал…

— Да, да, — прервал его я. — Прими мои поздравления и так далее. Так что же у тебя есть?

— Сейчас тебе скажу. — Он поднял руку вверх, словно полицейский, управляющий уличным движением. — Спокойно. Все скажу.

— Ясно. Я знаю. Ты великолепен, и это мое счастье, что ты делаешь за меня мою работу и так далее. Но Пэнбурн, он там?

— Сейчас я дойду до этого. Я поехал туда и…

— Ты видел Пэнбурна?

— Об этом я и говорю. Я поехал туда и…

— Рей, — сказал я, — мне до лампочки, что ты там делал. Видел ли ты Пэнбурна?

— Да. Я видел его.

— Прекрасно. А теперь — что ты видел?

— Он находится там, у Жестяной Звезды. Он и эта его женщина, они там оба. Она там уже месяц. Я ее не видел, но мне рассказал один из официантов. Пэнбурна я видел лично. Он особо себя не афиширует. В основном сидит в задней части дома, там, где живет Жестяная Звезда. Пэнбурн там с воскресенья. Я поехал туда и…

— И узнал, кто эта девушка? И вообще, о чем идет речь?

— Нет. Я поехал ту да и…

— Все в порядке! Поедешь туда снова сегодня вечером. Позвонишь мне, когда убедишься, что Пэнбурн там, что он не уехал. Не ошибись! Я не хочу поднять ложную тревогу. Звони по телефону агентства; тому, кто возьмет трубку, скажи, что будешь в городе поздно. Это будет означать, что Пэнбурн там, а ты можешь звонить от Джоплина, не вызывая подозрения.

— Мне нужны деньги, — заявил он, вставая. — Все это стоит…

— Я рассмотрю твое заявление, — пообещал я. — А теперь будем считать, что тебя здесь уже нет. И дай мне знать, как только убедишься, что Пэнбурн там.

После этого я отправился в контору Эксфорда.

— Кажется, я напал на след, — проинформировал я миллионера. — По всей вероятности, сегодня вечером вы сможете поговорить с Пэнбурном. Мой человек утверждает, что видел его вчера вечером в «Уайт Шэк» и что ваш шурин, видимо, там живет. Если сегодня вечером он снова покажется, то мы сможем туда поехать.

— А почему мы не можем поехать сразу?

— В течение дня в этой забегаловке почти пусто, и мой человек не может там бродить, не возбуждая подозрений. Я предпочел бы, чтобы мы двое там не показывались, пока не будем уверены, что встретим Пэнбурна.

— Что я должен делать?

— Я попросил бы вас подготовить на вечер какой-нибудь быстроходный автомобиль. И самому быть наготове.

— Договорились. Я буду дома в половине шестого. Заеду за вами, как только вы дадите мне знать.

В половине десятого мы с Эксфордом с ревом мчались по дороге, ведущей в Халфмун- Бей. Рей позвонил.

Во время езды мы почти не разговаривали. Эксфорд спокойно сидел за рулем; в первый раз я заметил, какая у него мощная челюсть.

Мотель «Уайт Шэк» размещался в большом квадратном доме из искусственного камня. Он был несколько отдален от шоссе, и к нему вели две полукруглые подъездные дороги. Между дорогами стояли какие-то строения, в которых клиенты Джоплина припарковывали автомобили. Кое-где были разбиты клумбы и посажены кустарники. Не сбавляя скорости, мы свернули на подъездную дорогу и…

Эксфорд резко затормозил, огромная машина застыла на месте, швырнув нас на ветровое стекло. В последнюю секунду мы избежали столкновения с людьми, внезапно появившимися перед бампером автомобиля.

В свете фар были отчетливо видны бледные, испуганные лица; ниже — белые руки и спины, яркие платья и драгоценности на темном фоне мужских одежд. Взгляды, бросаемые украдкой, и откровенное любопытство зевак.

Таково было мое первое впечатление, а когда я оторвал голову от ветрового стекла, то осознал, что группа людей сосредоточена вокруг некоего центра. Я приподнялся, пытаясь рассмотреть что-нибудь над головами толпы, но безуспешно.

Я выскочил из машины и протолкался к этому центру.

На белом гравии лицом к земле лежал человек. Это был худой мужчина в темной одежде, над воротником, там, где голова соединяется с шеей, чернела дыра. Я опустился на колени, чтобы увидеть его лицо. Потом выбрался из толпы и вернулся к машине. Двигатель продолжал работать, Эксфорд в эту минуту вышел из машины.

— Пэнбурн мертв. Застрелен!

Эксфорд медленно снял перчатки, аккуратно сложил их и спрятал в карман. Затем кивком головы подтвердил, что понял мои слова, и двинулся к толпе, стоявшей над мертвым поэтом. Я же принялся высматривать Рея.

Я нашел его на террасе. Я прошел так, чтобы он заметил меня, и скрылся за углом дома, там было несколько темнее.

Вскоре он присоединился ко мне. Хотя ночь не была холодной, он выбивал зубами дробь.

— Кто его прикончил? — спросил я.

— Не знаю, — простонал он. В первый раз я услышал, как он признается в полном своем поражении. — Я был в здании. Следил за остальными.

— Кто эти остальные?

— Жестяная Звезда, какой-то тип, которого я никогда раньше не видел, и девушка. Я не думал, что парень выйдет из дома. У него не было шляпы.

— А что ты узнал?

— Через минуту после того, как я позвонил тебе, девушка и Пэнбурн вышли из своего укрытия и уселись за столик с другой стороны террасы, где довольно темно. Они ели, а потом пришел тот тип и присоединился к ним. Высокий, модно одетый.

Это мог быть Килкурс.

— Они разговаривали, потом к ним подсел Джоплин. Они сидели с четверть часа, смеялись и болтали. Я занял столик, откуда мог наблюдать за ними, народу было много, и я опасался, что потеряю этот столик, если отойду, поэтому я и не пошел за парнем. Он был без шляпы, вот я и не подумал, что он собирается выйти. Но он прошел через дом и вышел на улицу, а через минуту я услышал какой-то звук… я подумал, что это выхлоп мотора. И тут же послышался шум быстро движущегося автомобиля. И тогда кто-то крикнул, что на дворе лежит труп. Все выбежали. Это был Пэнбурн.

— Ты абсолютно уверен, что Джоплин, Килкурс и девушка были за столиком, когда убили Пэнбурна?

— Абсолютно, — сказал Рей, — если этого типа зовут Килкурс.

— Где они теперь?

— У Джоплина. Пошли туда сразу, когда увидели, что Пэнбурн мертв.

Я отнюдь не питал иллюзий в отношении Рея. Я знал, что он без колебаний может предать меня и создать алиби убийце поэта. Но если это Джоплин, Килкурс или девушка ликвидировали его — перекупили моего информатора, нельзя доказать их ложное алиби. Джоплин располагал толпой ребят, которые, не моргнув глазом, под присягой подтвердят все, что ему надо. Я знал, что найдется дюжина свидетелей их присутствия на террасе.

Итак, я должен был поверить, что Рей говорит правду. Другого выхода у меня просто не было.

— Ты видел Дика Фоли? — спросил я, потому что именно Дик следил за Килкурсом.

— Нет.

— Поищи его. Скажи ему, что я пошел поболтать с Джоплином. Пусть он тоже пройдет туда. Потом будь под рукой, может быть, ты понадобишься.

Я вошел в дом через балконную дверь, миновал пустую площадку для танцев и поднялся наверх, в жилище Джоплина на третьем этаже. Я знал дорогу, был здесь не раз. Старые приятели.

На этот раз я шел с весьма хилой надеждой на успех: ведь я не имел против них доказательств. Я мог, конечно, подцепить на крючок девушку, но не без оглашения того факта, что умерший поэт подделал подпись своего родственника на чеке. А это исключалось.

— Войдите, — прозвучал громкий знакомый голос, когда я постучал в дверь гостиной Джоплина. Я отворил дверь и вошел.

Джоплин Жестяная Звезда стоял посреди комнаты — бывший великий медвежатник, детина с непомерно широкими плечами и тупой лошадиной физиономией. Позади него сидел на столе Килкурс, пряча настороженность под маской веселого оживления. У противоположной стены комнаты на подлокотнике большого кожаного кресла сидела девушка, которую я знал как Джейн Делано. Поэт не преувеличил, утверждая, что она прекрасна.

— Ты? — буркнул Джоплин, когда увидел меня. — Чего ты, к дьяволу, хочешь?

— А что у тебя есть?

Я не слишком сосредотачивался на этом обмене фразами, а присматривался к девушке. Было в ней что-то знакомое, но я никак не мог понять, что именно. Возможно, я никогда не видел ее, а это ощущение возникло потому, что я так долго всматривался в фотографию? С фотографиями так бывает.

Тем временем Джоплин говорил:

— Однако у меня не так много времени, чтобы бросать его на ветер.

— Если бы ты поберег время, которое получил от судей, у тебя было бы его навалом.

Где-то я уже видел эту девушку. Стройная, одета в голубое платье, открывающее то, что стоило показать: шею, плечи, спину. Густые, темные волосы и овальное розовое личико. Широко расставленные серые глаза действительно, как это определил поэт, напоминали полированное серебро. Я мерил ее взглядом, но никак не мог вызвать нужную ассоциацию. Килкурс продолжал сидеть на столе, покачивая ногой.

Джоплин начал терять терпение.

— Может, ты перестанешь пялить глаза на девочку и скажешь, чего ты хочешь?

Девушка усмехнулась иронично, приоткрыв свои острые, как иглы, мелкие зубки. И по этой улыбке я ее узнал.

Меня сбили с толку ее волосы и кожа. Когда я видел ее в последний раз последний и единственный, — ее лицо было мраморно-белым, а волосы короткими, цвета огня. Она, трое мужчин, одна старушка и я забавлялись в тот вечер игрой в прятки в одном доме на Турецкой улице. Ставкой в игре было убийство банковского посыльного и кража акций стоимостью в сто тысяч долларов. Трое участников организованной ею аферы погибли в тот вечер, а четвертый, китаец, угодил на виселицу.

Звали ее тогда Эльвирой, и мы безуспешно разыскивали ее по всей стране и за границей.

Хотя я и старался не подавать вида, она догадалась, что я ее узнал. По-кошачьи соскочила с кресла и двинулась ко мне. Ее глаза теперь были скорее стальными, чем серебряными.

Я вынул пистолет. Джоплин сделал шаг в моем направлении.

— В чем дело?

Килкурс спрыгнул со стола, расслабил галстук.

— Дело в том, — сказал я, — что эта девушка разыскивается за убийство, совершенное несколько месяцев назад, а может, и за десять других тоже. Так или иначе…

Я услышал щелчок выключателя где-то за моей спиной, и комната погрузилась в темноту.

Я двинулся, сам не зная куда, чтобы только не остаться там, где меня застигла темнота.

Ощутив плечом стену, я присел на корточки.

— Быстро!.. — прозвучал резкий шепот со стороны, как я догадался, двери.

Но обе двери комнаты оставались закрытыми, свет из коридора в комнату не проникал. В темноте я слышал какое-то движение, но на фоне несколько более светлого окна не появилась ни одна фигура.

Что-то мягко щелкнуло почти рядом со мной. Это вполне мог быть звук открываемого пружинного ножа, а я помнил, что Джоплин Жестяная Звезда любит такое оружие.

— Пошли!.. — резкий шепот, как удар, пронзил темноту.

Приглушенный, неразгаданный звук прозвучал совсем рядом.

Внезапно сильная рука стиснула мое плечо, чье-то крепкое тело навалилось на меня. Я ударил пистолетом и услышал стон.

Рука переместилась к горлу.

Я ударил в чье-то колено, и человек снова застонал.

Что-то обожгло мне бок.

Я снова ударил пистолетом, потом несколько отвел его назад, чтобы освободить ствол от мягкого препятствия, и нажал на спуск. Послышался выстрел. Голос Джоплина, прозвучавший в моих ушах удивительно спокойно и деловито.

— Черт! Он попал в меня.

Я отодвинулся от него в направлении желтого пятна света, падающего через открывшуюся дверь. Я не слышал, чтобы кто-то выходил. Я был слишком занят. Однако я понял, что Джоплин решил отвлечь мое внимание, чтобы дать возможность удрать.

Я не встретил никого, когда, спотыкаясь и скользя, сбегал по лестнице, перескакивая через столько ступеней, сколько удавалось. Возле танцевальной площадки навстречу мне шагнул кто-то из официантов. Не знаю, сделал ли он это специально. Я не спрашивал. Я просто врезал ему наотмашь пистолетом в лицо и помчался дальше. Потом перепрыгнул через чью-то ногу, пытавшуюся подсечь меня, а возле наружной двери обработал еще одну физиономию.

Уже на подъездной дороге я увидел задние фары автомобиля, сворачивающего на шоссе.

Подбегая к автомобилю Эксфорда, я заметил, что тело Пэнбурна уже забрали. Несколько человек еще стояли возле этого места и глазели на меня, разинув рты.

Машина стояла с включенным мотором, как ее оставил Эксфорд. Я дал газ, промчался по дороге мимо клумб и свернул на шоссе. Через пять минут я уже видел впереди себя красные огоньки.

Машина Эксфорда — зверь, я просто не знал, куда девать всю его мощь. Не знаю, с какой скоростью двигался автомобиль впереди меня, но я приближался к нему с такой быстротой, как если бы он стоял на месте.

Два с половиной километра, может быть, три…

Вдруг впереди я увидел человека, стоявшего еще за пределом света фар моей машины. Когда свет упал на него, я удостоверился, что это Грязный Рей.

Он стоял посреди шоссе с пистолетом в каждой руке.

Пистолеты внезапно полыхнули красным и погасли, вспыхнули еще раз и погасли снова — как две лампочки в системе сигнализации.

Переднее стекло разлетелось.

Грязный Рей — информатор, имя которого на всем Тихоокеанском побережье было синонимом трусости, — стоял посреди шоссе и стрелял в мчавшуюся на него металлическую комету…

Я не видел конца.

Сознаюсь чистосердечно: я закрыл глаза, когда его ожесточенное белое лицо появилось над капотом моей машины. Металлический колосс вздрогнул чуть-чуть, — и дорога впереди меня снова стала пустой, если не считать удаляющихся красных огоньков. Переднего стекла не было. Ветер трепал мои волосы, прищуренные глаза слезились.

Внезапно я осознал, что говорю сам с собой. Это был Рей. Забавно. Я не удивился тому, что он меня обманул. Этого можно было ожидать. Не удивило меня и то, что он прокрался в комнату и выключил свет. Но то, что он встал так на дороге и погиб…

Оранжевая полоса, метнувшаяся с мчащего впереди автомобиля, прервала мои размышления. Пуля не нашла меня, — трудно метко стрелять из движущегося автомобиля, — но я знал, что при моей скорости я вскоре стану очень хорошей мишенью.

Я включил фару-искатель. Я уже видел, что желтый спортивный автомобиль ведет девушка, а с ней Килкурс.

Я сбросил скорость. Невыгодное положение — одновременно вести машину и стрелять. Следовало сохранять дистанцию, пока мы не доберемся до какого-нибудь населенного пункта, что в принципе неизбежно. В это время, еще до полуночи, на улицах будут люди и полицейские. Тогда я приближусь, и моя победа будет обеспечена.

Однако через несколько километров дичь, на которую я охотился, расстроила мои планы. Желтая машина затормозила, развернулась и стала поперек шоссе. Килкурс и девушка выскочили и спрятались за ней, как за баррикадой.

Я почувствовал искушение попросту протаранить их, но это было слабое искушение, и когда оно закончило свою короткую жизнь, я нажал на тормоз и остановился. Потом поискал рефлектором желтый автомобиль.

Сверкнуло где-то на краю круга света. Рефлектор резко дернулся, но не разбился. Ясно, что рефлектор будет первой мишенью, и…

Я съежился в автомобиле, ожидая, когда пули прикончат рефлектор. Туфли и плащ я осторожно снял.

Третий выстрел разнес рефлектор. Выключив остальные огни, я пустился бежать и остановился только возле желтого автомобиля. Надежный и безопасный номер.

Девушка и Килкурс смотрели на яркий свет рефлектора. Когда он погас, а я выключил остальные лампы, они были совершенно ослеплены, их глазам требовалась, по меньшей мере, минута, чтобы они приспособились к серо-черной ночи. В носках, без обуви, я двигался бесшумно, и через минуту нас разделял только желтый автомобиль. Я об этом знал, они — нет.

До меня донесся тихий голос Килкурса:

— Я его попробую достать из канавы. Стреляй время от времени, отвлекай его.

— Ноя его не вижу, — запротестовала девушка.

— Сейчас глаза привыкнут к темноте. Стреляй в сторону его машины.

Я прижался к капоту. Девушка выстрелила в сторону моего автомобиля.

Килкурс на четвереньках двинулся к канаве, тянувшейся вдоль южной стороны шоссе. Сейчас нужен прыжок и удар пистолетом в затылок. Я не хотел убивать, но мне нужно убрать его с дороги. Ведь оставалась еще девушка, — по меньшей мере, столь же опасная.

Я приготовился к прыжку, а он инстинктивно обернулся и увидел меня.

Я выстрелил…

Можно не проверять, попал ли я. С такого расстояния промазать невозможно.

Согнувшись вдвое, я проскользнул к багажнику автомобиля и стал ждать.

Девушка сделала то, что, наверное, и я сделал бы на ее месте. Она не выстрелила и не бросилась туда, откуда прозвучал выстрел. Она подумала, что я оказался в канаве раньше Килкурса и что теперь я намереваюсь зайти ей в тыл. Пытаясь меня опередить, она обогнула автомобиль, чтобы устроить засаду со стороны машины Эксфорда.

Ее изящный носик наткнулся на дуло моего пистолета…

Она вскрикнула.

Женщины не всегда рассудительны. Часто они пренебрегают такими мелочами, как направленный на них пистолет. К счастью, я успел схватить ее за руку. Когда моя рука стиснула ее пистолет, девушка нажала на спуск, прижав курком кончик моего указательного пальца. Я вырвал оружие из ее руки и освободил палец.

Но это еще не был конец. Я стоял, держа пистолет не более чем в десяти сантиметрах от нее, а она вдруг бросилась бежать к группе деревьев, которые чернели у дороги.

Когда я опомнился от изумления, вызванного столь дилетантским поступком, то сунул пистолеты в карманы и, не жалея ног, пустился следом.

Она как раз собиралась перелезть через проволочную изгородь.

— Перестань дурить, — сказал я неодобрительно. Сжав левой рукой ее запястье, я потянул девушку к машине. — Это серьезное дело. Не будь ребенком.

— Больно!

Я знал, что ей вовсе не больно, знал также, что она виновата в смерти четырех, а может, пяти человек, но все-таки ослабил захват чуть ли не до уровня дружеского рукопожатия. Она послушно пошла рядом со мной к автомобилю. Продолжая держать ее за руку, я включил фары. Килкурс лежал на краю полосы света — лицом к земле, одна нога подогнута.

Я поставил девушку на хорошо освещенное место.

— Стой здесь и будь благовоспитанной. Одно движение, и я прострелю тебе ногу.

Я не шутил.

Отыскав пистолет Килкурса, я спрятал его в карман и опустился на колени возле тела.

Мертв. Пуля продырявила его повыше ключицы.

— Он… — Губы ее дрожали.

— Да.

Она взглянула на него, и по ее телу прошла дрожь.

— Бедный Фэг, — прошептала она.

Я уже говорил, что она была прекрасна, а теперь, в ослепляющем свете фар, она казалась еще прекрасней. Она могла вызвать глупые мысли даже у немолодого охотника на преступников. Она была…

Именно поэтому я взглянул на нее сурово и сказал:

— Да, бедный Фэг и бедный Хук, и бедный Тай, и бедный посыльный из ЛосАнджелеса, и бедный Барк… — Я перечислил тех, о которых знал, что они умерли потому, что любили ее.

Взрыва ярости не последовало. Ее большие серые глаза смотрели на меня проницательно, а прекрасное овальное лицо, обрамленное массой темных волос (я знал, что они крашеные), было печально.

— Ты, наверное, думаешь… — начала она.

С меня было достаточно. Чары перестали действовать.

— Идем. Килкурс и автомобиль пока останутся здесь.

Она не ответила, но прошла со мной к машине и сидела тихо, пока я надевал туфли. На заднем сиденье я отыскал какую-то одежду.

— Будет лучше, если ты набросишь это. Переднего стекла нет. Может быть холодно.

Она без слов последовала моему совету, но когда мы объехали желтый автомобиль и поехали по дороге на восток, положила руку на мое плечо.

— Мы возвращаемся в «Уайт Шэк»?

— Нет, мы едем в Редвуд-Сити, в тюрьму.

Мы проехали примерно полтора километра, и, даже не глядя на нее, я знал, что она изучает мой не слишком правильный профиль. Потом ее ладонь снова легла на мое плечо, она склонилась ко мне так, что я чувствовал на своей щеке тепло ее дыхания.

— Остановись на минутку. Я хочу тебе… Хочу тебе кое-что сказать.

Я остановил машину на обочине и повернулся.

— Прежде чем ты начнешь, — сказал я, — я хочу, чтобы ты знала, что я остановился только для того, чтобы ты рассказала мне о Пэнбурне. Как только ты свернешь с этой темы, мы тронемся в Редвуд-Сити.

— Ты не хочешь узнать о Лос-Анджелесе?

— Нет. Это уже закрытое дело. Вы все, ты и Хук Риордан, и Тай Чун Тау, и супруги Квейр несете ответственность за смерть посыльного, даже если фактически его убил Хук. Хук и супруги Квейр погибли в ту ночь, когда мы встретились на Турецкой улице. Тай повешен в прошлом месяце. Теперь я нашел тебя. Мы имели достаточно доказательств, чтобы повесить китайца, а против тебя я имею их еще больше. Это уже пройдено и закончено. Если ты хочешь сказать что-нибудь о смерти Пэнбурна, то я слушаю. В противном случае…

Я протянул руку к стартеру.

Меня удержало ее прикосновение.

— Я хочу рассказать тебе об этом, — сказала она с нажимом. — Хочу, чтобы ты знал правду. Я знаю, что ты отвезешь меня в Редвуд-Сити. Не думай, что я ожидаю… что у меня есть какие-то глупые надежды. Но я хочу, чтобы ты знал правду… Зачем — не знаю.

Ее голос дрогнул.

А потом она начала говорить, очень быстро, как человек, который боится, что его прервут прежде, чем он закончит; она сидела, наклонясь вперед, а ее прекрасное лицо было почти рядом с моим.

— Выбежав из дома на Турецкой улице, когда ты сражался с Таем, я намеревалась убежать из Сан-Франциско. У меня было около двух тысяч, я могла бы уехать, куда угодно… А потом я подумала, что вы ждете именно этого, и решила, что безопаснее оставаться на месте.

Женщине легко изменить внешность. У меня были короткие рыжие волосы, светлая кожа, я одевалась ярко. Я покрасила волосы, а чтобы удлинить их, купила шиньон; с помощью специального крема изменила цвет кожи и приобрела темную одежду. Затем, под именем Джейн Делано, я сняла квартиру на Эшбери-авеню…

Я надеялась, что меня никто не узнает, но сочла разумным побольше сидеть дома. Чтобы убить время, много читала. И случайно наткнулась на книгу Барка… Ты читаешь поэзию?

Я покрутил головой. Со стороны Халфмун-Бей подъехал какой-то автомобиль — первый, который мы увидели с того момента, как оставили «Уайт Шэк». Она подождала, когда машина пройдет, после чего все так же быстро продолжала.

— Барк, — это, разумеется, не гений, но в его стихах было нечто волнующее. Я написала ему на адрес издателя… Через несколько дней получила ответ от Барка и узнала, что он живет в Сан-Франциско, этого я не знала. Мы обменялись еще несколькими письмами, прежде чем он предложил встретиться. Не знаю, любила я его или нет… Мне он нравился, а его любовь была так горяча, и мне так льстило, что за мной ухаживает известный поэт, что я приняла это за любовь. Я пообещала выйти за него замуж.

Я не рассказала ему всего о себе, хотя теперь знаю, что для него это не имело бы значения. Я боялась сказать ему правду, а солгать не могла бы, поэтому я не сказала ничего.

А потом однажды я встретила Фэга Килкурса, он узнал меня, несмотря на мои новые волосы, кожу и наряд. Фэг не был особенно умен, но его трудно провести. Мне его не жалко. У него такие принципы. Он следил — и пришел ко мне на квартиру. Я сказала, что намерена выйти замуж за Барка… Это было глупо. Фэг был человеком по-своему порядочным. Если бы я сказала, что хочу обработать Барка, поживиться за его счет, он оставил бы меня в покое и следил издалека. Но когда я сказала ему, что хочу завязать, то стала добычей, на которую стоило поохотиться. Ты знаешь, как это бывает среди преступников — человек для них либо приятель, либо потенциальная жертва. А поскольку я уже не была преступницей, он решил, что я могу стать добычей.

Он узнал о родственных связях Барка и поставил вопрос ребром. Двадцать тысяч долларов, или он меня выдаст. Он знал, что меня разыскивают. У меня не было другого выхода. От него мне не сбежать… Я сказала Барку, что мне нужно двадцать тысяч долларов. Я не знала, что он сможет их раздобыть. Спустя три дня он дал мне чек. Я понятия не имела, откуда деньги, но даже если бы и знала, то это бы ничего не изменило. Мне нужны были эти деньги.

Вечером Барк сказал, откуда у него эти деньги. Сказал, что подделал подпись своего родственника. Он боялся, что если это раскроется, меня могут счесть сообщницей. Может, я и испорчена, но не до такой степени, чтобы посадить его в тюрьму. Я рассказала ему все. Он даже глазом не моргнул. Настаивал, чтобы я заплатила Килкурсу и обезопасила себя.

Барк был уверен, что шурин не посадит его в тюрьму, но на всякий случай хотел, чтобы я переселилась, снова сменила имя и укрылась где-нибудь, пока мы не увидим, как реагирует Эксфорд… Он ушел, а я обдумала свой собственный план. Я любила Барка — слишком любила, чтобы сделать из него козла отпущения, и не слишком верила в доброе сердце Эксфорда.

Было второе число. Если не вмешается случай, думала я, Эксфорд не узнает о фальшивом чеке до начала следующего месяца, когда банк пришлет ему реализованные чеки. В моем распоряжении — месяц.

На следующий день я сняла со счета свои деньги и написала Барку, что должна уехать в Балтимор. Я запутала след до Балтимора, багажом и письмами занялся один мой приятель. Сама же я поехала к Джоплину и попросила, чтобы он укрыл меня. Я дала знать Фэгу, и когда он явился, сказала ему, что через пару дней отдам деньги.

С тех пор он приходил ежедневно, и каждый раз обманывать его становилось все легче. Однако я понимала, что письма Барка вскоре начнут к нему возвращаться, и я хотела быть на месте, прежде чем он сделает какую-нибудь глупость. И все же я решила не вступать с ним в контакт, пока не буду в состоянии вернуть деньги, прежде чем Эксфорд узнает о мошенничестве.

С Фэгом дело шло все легче, однако он не хотел отказаться от двадцати тысяч долларов, которые, разумеется, все время были при мне, если я не пообещаю, что останусь с ним навсегда. А мне казалось, что я люблю Барка и не нужен мне никакой Фэг.

И тогда однажды вечером меня увидел Барк. Я была неосторожна и поехала в город в автомобиле Джоплина — на том, желтом. И, конечно же, Барк мена узнал. Я сказала ему всю правду, а он рассказал, что нанял детектива… В некоторых делах он был совсем ребенком. Ему не пришло в голову, что шпик прежде всего раскопает дело с деньгами. Теперь я знала, что фальшивый чек может быть обнаружен в любой день.

Когда я сказала об этом Барку, он совсем сломался. Вся его вера в прощение со стороны Эксфорда испарилась. Он выболтал бы все первому встречному. Поэтому я взяла его к Джоплину. Хотела продержать его там пару дней, пока дело не прояснится. Если в газетах не будет ничего о чеке, это будет означать, что Эксфорд готов замять дело, что Барк может спокойно возвращаться домой и подумать о возмещении убытка. Если бы газеты написали обо всем, Барку следовало бы подыскать надежное укрытие, да и мне тоже.

Во вторник вечером и в среду газеты поместили информацию об исчезновении Барка, однако без упоминания о чеке. Выглядело это неплохо, но мы все же решили подождать еще день. Килкурс уже все знал, поэтому вынуждена была отдать ему двадцать тысяч долларов. Но я надеялась их вернуть, поэтому держала его при себе. Я попросила Жестяную Звезду, чтобы он немного попугал его, и с тех пор Барк был в безопасности.

Сегодня вечером человек Джоплина сказал, что один парень, некий Грязный Рей, крутится здесь второй день и что скорее всего он интересуется нами. Он показал мне Рея. Я рискнула появиться в зале ресторана и сесть за столик поблизости от него. Что он из себя представляет, ты знаешь сам; не прошло и пяти минут, как он уже сидел за моим столиком, а через полчаса я уже знала, что он успел настучать… Он рассказал не все, однако достаточно, чтобы я вычислила остальное.

Я рассказала об этом Фэгу и Джоплину.

Фэг был за то, чтобы немедленно убить и Барка, и Рея. Я постаралась выбить эту мысль из головы: это ничего бы не дало. Рея я обвела вокруг пальца. Он готов был броситься за меня в огонь. Мне показалось, что я убедила Фэга, но… В конце концов мы решили, что Барк и я возьмем машину и уедем, а Рей разыграет перед тобой дурачка, покажет тебе какую-нибудь пару и скажет, что принял их за нас. Я пошла за плащом и перчатками, а Барк направился к машине. И Фэг его застрелил. Я не знала, что он хочет это сделать! Я не позволила бы ему! Поверь мне! Я не позволила бы причинять вред Барку!

А потом у меня уже не было выбора… Мы заставили Рея подтвердить наши алиби. Позаботились, чтобы и другие это подтвердили. А потом ты поднялся наверх — и узнал меня. Такое уж мое счастье, что это был именно ты единственный детектив в Сан-Франциско, который меня знает!

Остальное тебе известно. Грязный Рей вошел в комнату следом за тобой и выключил свет, а Джоплин придержал тебя, чтобы мы могли бежать, а потом, когда ты начал догонять, Рей пожертвовал собой, чтобы тебя задержать и дать нам скрыться, а теперь…

Ее била дрожь. Плащ, который я ей дал, соскользнул с белых плеч. Меня тоже трясло — она была так близко… Я достал из кармана смятые сигареты, закурил.

— И это все… Ты согласился выслушать, — сказала она мягко, — я хотела, чтобы ты это знал. Ты настоящий мужчина, а я…

Я откашлялся, и моя рука, державшая сигарету, внезапно перестала трястись.

— Не смеши, ладно? — сказал я. — До сих пор у тебя шло неплохо, не порть впечатление.

Она засмеялась, и в ее смехе была уверенность в себе. И немножко усталости. Она придвинула свое лицо еще ближе к моему, а ее серые глаза смотрели мягко и спокойно.

— Маленький толстый детектив, имени которого я не знаю… — Ее голос был немного утомленным, немного ироничным. — Ты думаешь, что я играю, не так ли? Что я играю, а ставка в игре — моя свобода? Может быть, и так. Я наверняка воспользуюсь случаем, если мне его предложат. Но… Мужчины считали меня прекрасной, а я играла ими. Таковы женщины. Мужчины любили меня, а я делала с ними, что хотела, считая, что они достойны только презрения. А потом появляется этакий толстяк, детектив, имени которого я не знаю, и он относится ко мне так, словно я ведьма или старая индианка. Ничего странного, что у меня возникло какое-то чувство к нему. Таковы уж женщины. Или я так безобразна, что мужчина может смотреть на меня без всякого интереса? Я безобразна?

Я покрутил головой.

— Ты в полном порядке, — сказал я, стараясь, чтобы голос мой столь же равнодушным, как и мои слова.

— Ты свинья! — Ее улыбка стала еще нежней. — И именно потому, что ты такой, я сижу здесь и раскрываю перед тобой душу. Если бы ты обнял меня, прижал к своей груди, которую я и так ощущаю, если бы сказал, что меня вовсе не ждет тюрьма, это, конечно, обрадовало бы меня. Но если бы ты приласкал меня, ты стал бы только одним из многих, которые любят меня, которых я использую и после которых приходят следующие. А поскольку ты не делаешь ничего такого, поскольку ты сидишь рядом со мной, как деревянный, я жалею тебя… Маленький толстый детектив, если бы это была игра…

Я пробормотал что-то неразборчивое и с трудом удержался, чтобы не облизать пересохшие губы.

— Я войду сегодня в тюрьму, если ты действительно тот самый твердый мужчина, который без всякого интереса слушает, как я объяснюсь ему в любви. Но до того, как я войду туда, разве ты не можешь признать, что я больше чем «в полном порядке»? Или хотя бы дай мне понять, что если бы я не была преступницей, твой пульс бился бы чуточку чаще, когда я касаюсь тебя. Я иду на долгий срок в тюрьму, может, даже на виселицу. Сделай что-нибудь, чтобы я знала, что не говорила все это мужчине, который попросту скучал, слушая меня.

Ее серебристо-серые глаза были полузакрыты, голова откинута.

Какое-то время она смотрела на меня широко открытыми серыми глазами, в которых только что были спокойствие и нежность и которые теперь слегка хмурились, словно боль свела ее брови.

Я отодвинулся от нее и включил двигатель.

Уже перед Редвуд-Сити она снова положила ладонь на мое плечо, легонько похлопала и убрала руку.

Я не смотрел на нее, и она не смотрела на меня, когда записывали анкетные данные. Она назвалась Джейн Делано и отказалась говорить без адвоката. Все это длилось недолго.

Когда ее уводили, она задержалась и сказала, что хочет поговорить со мной с глазу на глаз.

Мы отошли в угол.

Она придвинулась ко мне так, как в автомобиле, и я снова ощутил тепло ее дыхания на щеке. И тогда она наградила меня самым гнусным эпитетом, какой только знает английский язык.

Потом она пошла в камеру.

Зигзаги подлости

— О смерти доктора Эстепа мне известно из газет, — сказал я.

Худая физиономия Вэнса Ричмонда недовольно сморщилась:

— Газеты о многом умалчивают. И часто врут. Я расскажу, что известно мне. Позже вы познакомитесь с делом, и, возможно, добудете какие-то сведения из первых рук.

Я кивнул, и адвокат начал свой рассказ, тщательно подбирая каждое слово, словно боясь, что я могу понять его неправильно.

— Доктор Эстеп приехал из Сан-Франциско давно. Было ему тогда лет двадцать пять. Практиковал в вашем, городе и, как вы знаете, стал со временем опытным хирургом, всеми уважаемым человеком. Через два-три года по приезде он женился; брак оказался удачным. О его жизни до Сан-Франциско ничего не известно. Он как-то сказал жене, что родился в Паркерсберге, в Западной Вирджинии, но его прошлое было таким безрадостным, что не хочется вспоминать. Прошу вас обратить внимание на этот факт.

Две недели назад, во второй половине дня, на прием к доктору пришла женщина. Он принимал у себя в квартире на Пайн-стрит. Люси Кой, помощница доктора, провела посетительницу в кабинет, а сама вернулась в приемную. Слов доктора она расслышать не могла, зато хорошо слышала женщину. Та говорила довольно громко, хотя, судя по всему, была чем-то напугана и умоляла доктора помочь ей.

Люси не расслышала всего, что говорила женщина, но отдельные фразы смогла разобрать. Такие как: «Прошу вас, не отказывайте», «Не говорите „нет“».

Женщина пробыла у доктора минут пятнадцать, а когда наконец вышла из кабинета, то всхлипывала, держа платочек у глаз. Ни жене, ни помощнице доктор не сказал ни слова. Жена вообще узнала о визите неизвестной только после его смерти.

На следующий день, после окончания приема, когда Люси надевала пальто, собираясь домой, доктор Эстеп вышел из своего кабинета. На голове его была шляпа, в руке — письмо. Люси заметила, что он бледен и очень взволнован. «Он был цвета халата, — сказала она. — И ступал неуверенно и осторожно. Совсем не так, как обычно».

Люси спросила, не заболел ли он, но доктор ответил, что все это пустяки, всего лишь легкое недомогание, и что через несколько минут он придет в норму.

С этими словами он вышел. Люси, выйдя вслед за ним, увидела, как доктор опустил в почтовый ящик на углу письмо и тотчас вернулся домой.

Минут через десять вниз направилась жена доктора, госпожа Эстеп. Но, не успев выйти из дому, она услышала звук выстрела, донесшийся из кабинета. Она стремглав бросилась назад, никого не повстречав по дороге, — и увидела, что ее супруг стоит у письменного стола, держа в руках револьвер, из которого еще вьется дымок. И как раз в тот момент, когда она подбежала, — доктор замертво рухнул на письменный стол.

— А кто-нибудь из прислуги, бывшей в то время дома, может подтвердить, что миссис Эстеп вбежала в кабинет только после выстрела?

— В том-то и дело, что нет, черт возьми! — вскричал Ричмонд. — Вся сложность именно в этом!

После этой внезапной вспышки он успокоился и продолжил рассказ:

— Известие о смерти доктора Эстепа попало в газеты уже на следующее утро, а во второй половине дня в доме появилась женщина, которая приходила к нему накануне смерти, и заявила, что она — первая жена доктора Эстепа. Точнее говоря, законная жена. И, кажется, это действительно так. Хочешь не хочешь. Они поженились в Филадельфии. У нее есть заверенная копия свидетельства о браке. Я распорядился сделать запрос, и вчера пришло сообщение: доктор Эстеп и эта женщина — ее девичье имя Эдна Файф — были действительно повенчаны…

Женщина утверждает, что доктор Эстеп прожил с ней два года в Филадельфии, а потом вдруг бесследно исчез. Она предполагает, что он ее попросту бросил. Это случилось незадолго до его появления здесь, в Сан-Франциско. Это веские доказательства: ее в самом деле зовут Эдна Файф, и мои люди успели выяснить, что доктор Эстеп действительно занимался врачебной практикой в Филадельфии в те годы. Да, еще одно! Я уже говорил, что доктор Эстеп утверждал, будто он родился и вырос в Паркерсберге. Так вот, я навел справки, но не нашел никаких следов этого человека. Более того, я нашел довольно веские доказательства того, что он никогда в Паркерсберге не жил. А это означает, что он лгал своей жене. Таким образом, нам остается только предположить, что разговоры о якобы трудном детстве были просто, отговоркой. Он хотел избежать неприятных вопросов.

— А вы успели выяснить, развелся ли доктор Эстеп со своей первой женой?

— Как раз сейчас я и пытаюсь это узнать, но, судя по всему, они так и не развелись. Все факты говорят за это. Иначе все было бы слишком просто. Ну, а теперь вернемся к рассказу. Эта женщина — я имею в виду первую жену доктора Эстепа — заявила, что лишь недавно узнала, где находится ее супруг, и приехала в надежде помириться. Он попросил дать ему время подумать, взвесить все «за» и «против» и обещал дать ответ через два дня.

Сам я, переговорив с этой женщиной, сделал кое-какие выводы. Мне лично кажется, что она, узнав, что супруг успел сколотить капиталец, решила просто поживиться за его счет. Ей нужен был не он, а его деньги. Но это, конечно, мое субъективное мнение. Я могу и ошибиться.

Полиция сперва пришла к выводу, что доктор Эстеп покончил жизнь самоубийством. Но после того, как на горизонте появилась его первая жена, вторая жена, моя клиентка, была арестована по подозрению в убийстве своего супруга. Полиция представляет теперь дело следующим образом: после визита своей первой жены доктор Эстеп рассказал обо всем своей второй жене. Та поразмыслила и решила, что совместная жизнь была сплошным обманом, пришла в ярость, отправилась в кабинет мужа и убила его из револьвера, который, как она знала, всегда лежал в письменном столе. Я не знаю точно, какими вещественными доказательствами располагает полиция, но, судя по газетным сообщениям, можно понять, что на револьвере нашли отпечатки ее пальцев раз, на письменном столе была опрокинута чернильница и брызги попали ей на платье — два, на столе валялась разорванная газета — три.

Действия миссис Эстеп легко понять. Вбежав в кабинет, она первым делом выхватила из рук мужа револьвер. Поэтому на нем, естественно, остались отпечатки ее пальцев. Доктор упал на стол в тот момент, когда она к нему подбежала, и, хотя миссис Эстеп не очень хорошо помнит подробности, можно предположить, что он, падая, как-то задел ее, а может быть, и увлек за собой, опрокинув при этом чернильницу. Этим я объясняю чернильные брызги на платье и разорванную газету. Тем не менее, я уверен, что обвинение постарается убедить присяжных, что все это произошло до выстрела и что это следы борьбы.

— Это не так уж неправдоподобно, — заметил я.

— В том-то все и дело… Ведь на эти факты можно посмотреть и так, и этак. Тем более, что сейчас неподходящий момент — за последние месяцы произошло пять случаев, когда жены, считая себя обманутыми и обиженными, убивали своих мужей. Удивительно, но ни одна из преступниц не была осуждена. И вот теперь все вдруг возопили о справедливости и возмездии — и пресса, и граждане, и даже церковь. Пресса настроена к миссис Эстеп настолько враждебно, что дальше некуда. Против нее даже женские слезы. Все кричат о том, что она должна понести заслуженную кару.

К этому следует добавить, что прокурор два последних процесса проиграл и теперь жаждет взять реванш. Тем более, что до выборов осталось немного.

Адвоката давно покинуло спокойствие — он даже покраснел от волнения:

— Я не знаю, какое у вас сложилось впечатление от моего рассказа. Вы профессиональный детектив, и вам неоднократно приходилось сталкиваться с такими или подобными историями. В какой-то степени вы, наверное, и очерствели, и вам, возможно, кажется, что все вокруг преступники. Но я уверен, что миссис Эстеп не убивала своего супруга. Я говорю это не потому, что она моя клиентка. Я был большим другом доктора Эстепа и его поверенным. Поэтому, если бы я был уверен, что миссис Эстеп виновна, сам бы ратовал за ее наказание. Но такая женщина просто не способна на убийство! В то же время я хорошо понимаю, что суд признает ее виновной, если явиться туда только с теми картами, которые сейчас на руках. Народ и так считает, что закон слишком снисходителен к женщинам-преступницам. Так что теперь гайки будут завинчивать круто. А если миссис Эстеп признают виновной, то она получит высшую меру наказания… Сделайте все возможное, чтобы спасти невинного!

— Единственной зацепкой является письмо, которое доктор Эстеп отослал незадолго до своей смерти, — заметил я. — Если человек пишет кому-то письмо, а потом кончает жизнь самоубийством, то естественно предположить, что в этом письме есть какие-нибудь ссылки или намеки на самоубийство. Вы не спрашивали его первую жену об этом письме?

— Спрашивал… Но она утверждает, что ничего не получала.

Здесь было что-то не так. Если Эстеп решил покончить счеты с жизнью в связи с появлением первой жены, напрашивается вывод, что письмо было адресовано именно ей. Он мог, конечно, написать прощальное письмо второй жене, но тогда вряд ли отправил бы его по почте.

— А его первая жена… У нее есть какие-либо причины не сознаваться в получении этого письма?

— Да, есть, — неуверенно ответил адвокат. — Во всяком случае, мне так кажется. Согласно завещанию, капитал переходит ко второй жене. Но первая жена, — конечно, если они не были официально разведены, — имеет основания оспаривать завещание. И даже если будет доказано, вторая жена не знала о существовании первой, то и в этом случае первая жена имеет право получить часть капитала. Но если суд присяжных признает вторую виновной, то с ней вообще считаться не будут, и первая жена получит все до последнего цента.

— Неужели у него такой большой капитал, чтобы кто-то решился послать невинного человека на электрический стул и прибрать к рукам деньги?

— Он оставил после себя около полумиллиона, так что игра стоит свеч.

— И вы считаете, что его первая жена способна на это?

— Откровенно говоря, да! У меня сложилось впечатление, что она совершенно не имеет представления, что такое совесть.

— Где она остановилась? — спросил я.

— В настоящий момент в отеле «Монтгомери». А вообще проживает в Луисвилле, если не ошибаюсь. Мне кажется, вы ничего не добьетесь, если попытаетесь у нее что- нибудь выведать. Ее интересы представляет фирма «Сомерсет и Квилл» — очень солидная фирма, кстати. Вот к ним-то она вас и отошлет. А те вообще ничего не скажут. С другой стороны, если дело нечисто, если она, например, скрывает, что получила письмо от доктора Эстепа, то я уверен, что и адвокатской фирме ничего не известно.

— Могу я поговорить с миссис Эстеп?

— В данный момент, к сожалению, нет. Может быть, дня через два-три. Сейчас она в весьма плачевном состоянии. Миссис Эстеп всегда была натурой впечатлительной и нервной. Так что смерть мужа и арест слишком сильно подействовали на нее. В настоящее время она находится в тюремной больнице, и ее не выпускают даже под залог. Я пытался добиться перевода в тюремное отделение городской больницы, но мне и в этом было отказано. Полиция считает, что с ее стороны это всего лишь уловка. А я очень тревожусь. Она действительно в критическом состоянии.

Адвокат снова разволновался. Заметив это, я поднялся, взял шляпу и, сказав, что немедленно примусь за работу, ушел.

Я не люблю многословных людей, даже если они говорят по существу. Самое главное — получить факты, а выводы я буду делать сам. От детектива требуется только это.

Последующие полтора часа я потратил на расспросы слуг в доме доктора Эстепа, но ничего существенного узнать не удалось — ни один из них не находился в служебной части дома, когда прозвучал роковой выстрел, и не видел миссис Эстеп непосредственно перед смертью доктора.

Потратив несколько часов на поиски, я нашел наконец и Люси Кой, помощницу доктора Эстепа. Это была маленькая серьезная женщина лет тридцати. Она повторила мне только то, что я уже слышал от Вэнса Ричмонда. Вот и все об Эстепах.

И я отправился в отель «Монтгомери» в надежде, что все-таки удастся узнать что- либо о письме, отправленном доктором накануне смерти. Судя по всему, письмо было адресовано его первой жене. Говорят, что чудес не бывает, но я привык проверять решительно все.

У администрации отеля я был на хорошем счету. Настолько хорошем, что мог попросить обо всем, что не очень далеко выходило за дозволенные законом границы. Поэтому, приехав туда, я сразу же отыскал Стейси, одного из заместителей главного администратора.

— Что вы можете рассказать о некоей миссис Эстеп, недавно поселившейся у вас? — спросил я.

— Сам я ничего не могу рассказать, — ответил Стейси. — Но вот если вы посидите тут пару минут, я постараюсь разузнать о ней все, что можно.

Стейси пропадал минут десять.

— Странно, но никто ничего толком не знает, — произнес он, вернувшись. — Я расспросил телефонисток, мальчиков-лифтеров, горничных, портье, отельного детектива — никто не мог о ней сказать ничего определенного. Она появилась у нас в отеле второго числа и в регистрационной книге постоянным местом жительства указала Луисвилл. Раньше она у нас никогда не останавливалась. Похоже, плохо знает город. Наш сортировщик почты не помнит, чтобы она получала письма, а телефонистка, просмотрев журнал, заявила, что никаких разговоров эта женщина ни с кем не вела. Дни она проводит обычно так: в десять — чуть раньше или чуть позже — уходит из отеля и возвращается лишь к полуночи. Судя по всему, друзей у нее здесь нет, поскольку к ней никто не заходит.

— Сможете проследить за ее почтой?

— Конечно, смогу!

— И распорядитесь, чтобы девушки из администрации и телефонистки держали ушки на макушке, если она с кем-нибудь будет говорить.

— Договорились!

— Она сейчас у себя?

— Нет, недавно ушла.

— Отлично! Мне очень хотелось бы заглянуть на минутку в ее номер и посмотреть, как она там устроилась.

Стейси хмуро взглянул на меня и, кашлянув, спросил:

— А что, это действительно так необходимо? Вы знаете, что я всегда иду вам навстречу, однако есть вещи, которые…

— Это очень важно, Стейси, — уверил я. — От этого зависит жизнь и благополучие еще одной женщины. И если мне удастся что-нибудь разнюхать…

— Ну, хорошо, — согласился он. — Только мне нужно предупредить портье, чтобы он дал знать, если вдруг она надумает вернуться.

В ее номере я обнаружил два небольших чемоданчика и один большой. Они не были заперты и не содержали ничего интересного — ни писем, ни каких-либо записей, ни других подозрительных предметов. Следовательно, она была уверена, что рано или поздно ее вещами заинтересуются.

Спустившись в холл отеля, я устроился в удобном кресле, откуда была видна доска с ключами, и стал ждать возвращения миссис Эстеп.

Она вернулась в четверть двенадцатого. Высокая, лет сорока пяти пятидесяти, хорошо одетая. Волевые губы и подбородок ее отнюдь не уродовали. У нее был вид твердой и уверенной в себе женщины, которая умеет добиваться своего.

На следующее утро я вновь появился в отеле «Монтгомери», на этот раз ровно в восемь, и снова уселся в кресло, откуда виден лифт.

Миссис Эстеп вышла из отеля в половине одиннадцатого, и я на почтительном расстоянии последовал за ней. Поскольку она отрицала, что получила письмо от доктора Эстепа, а это никак не укладывалось в моей голове, я решил, что будет совсем неплохо последить за ней. У детективов есть такая привычка: во всех сомнительных случаях следить за подозреваемыми объектами.

Позавтракав в ресторанчике на Фаррел-стрит, миссис Эстеп направилась в деловой квартал города. Там она бесконечно долго кружила по улицам, заходя то в один, то в другой магазин, где было народу погуще, и выбирая самые оживленные улицы. Я на своих коротеньких ножках семенил за ней, как супруг, жена которого делает покупки, а он вынужден таскаться за ней и скучать. Дородные дамы толкали меня, тощих я толкал сам, а все остальные почему-то постоянно наступали мне на ноги.

Наконец, после того, как я, наверное, сбросил фунта два веса, миссис Эстеп покинула деловой квартал, так ничего и не купив, и не спеша, словно наслаждаясь свежим воздухом и хорошей погодой, пошла на Юнион-стрит.

Пройдя какое-то расстояние, она вдруг остановилась и неожиданно пошла назад, внимательно вглядываясь во встречных. Я в этот момент уже сидел на скамейке и читал оставленную кем-то газету.

Миссис Эстеп прошла по Пост-стрит до Кейни-стрит. Причем она останавливалась у витрин, рассматривая, — или делая вид, что рассматривает, — выставленные товары, а я фланировал неподалеку: то впереди, то сзади, а то совсем рядом.

Все было ясно. Она пыталась определить, следит ли кто-нибудь за ней или нет, но в этой части города, где жизнь бьет ключом, а на улицах много народу, меня это мало беспокоило. На менее оживленных улицах я, конечно, мог бы попасть в ее поле зрения, да и то совсем не обязательно.

При слежке за человеком существуют четыре основных правила: всегда держаться по возможности ближе к объекту слежки, никогда не пытаться спрятаться от него, вести себя совершенно естественно, что бы ни происходило, и никогда не смотреть ему в глаза. Если соблюдать все эти правила, то слежка — за исключением чрезвычайных случаев — самая легкая работа, которая выпадает на долю детектива.

Когда миссис Эстеп уверилась, что за ней никто не следит, она быстро вернулась на Пауэлл-стрит и на стоянке Сан-Френсис села в такси. Я отыскал невзрачную машину, сел и приказал ехать следом.

Мы приехали на Лагуна-стрит. Там такси остановилось, она вылезла и быстро поднялась по ступенькам одного из домов. Мое такси остановилось на противоположной стороне, у ближайшего перекрестка.

Когда такси, привезшее миссис Эстеп, исчезло за углом, она вышла из дома и направилась вверх по Лагуна-стрит.

— Обгоните эту женщину, — сказал я.

Наша машина начала приближаться к шедшей по тротуару миссис Эстеп. Как раз в тот момент, когда мы проезжали мимо, она подошла к другому дому и на этот раз нажала звонок.

Это был четырехквартирный дом с отдельным входом в каждую квартиру. Она позвонила в ту, что на правой стороне второго этажа.

Осторожно поглядывая сквозь занавески такси, я не спускал глаз с дома, а шофер тем временем подыскивал подходящее место для стоянки.

В семнадцать пятнадцать миссис Эстеп вышла из дома, направилась к остановке на Саттер-стрит, вернулась в отель «Монтгомери» и исчезла в своем номере.

Я позвонил Старику, главе Континентального детективного агентства, и попросил выделить помощника. Надо выяснить, кто живет в доме на Лагуна-стрит, в который заходила миссис Эстеп.

Вечером моя подопечная ужинала в ресторане отеля, совершенно не интересуясь, наблюдают ли за ней. В начале одиннадцатого она вернулась в свой номер, и я решил, что на сегодня моя работа окончена.

На следующее утро я передал свою даму на попечение Дику Фоли и вернулся в агентство, чтобы поговорить с Бобом Филом, детективом, которому было поручено выяснить все о владельце квартиры на Лагуна-стрит. Боб появился в агентстве в одиннадцатом часу.

— В этой квартире окопался такой себе Джекоб Лендвич, — сказал он мне, — судя по всему, блатной, только не знаю, какого профиля. Водится с Хили-Макаронником — значит, наверняка, блатной. Раньше крутил по мелочам, а теперь шпарит с игровыми. Правда, и Пенни Грауту не очень-то можно верить: если он почует, что можно наварить на «стуке», то не постесняется и епископа выдать за взломщика…

— Ладно, давай о Лендвиче.

— Он выходит из дому только по вечерам; деньжата водятся. Вероятно, подпольные доходы. Есть у него и машина — «бьюик» под номером 642–221, который стоит в гараже неподалеку от его дома, но Лендвич, кажется, редко им пользуется.

— Как приблизительно он выглядит?

— Очень высокий, футов шесть, если не больше, да и весит, пожалуй, не менее 250 фунтов. Лицо у него какое-то странное — большое, широкое и грубое, а ротик маленький, как у девочки. Короче говоря, рот непропорционально мал… Молодым его не назовешь… Так, среднего возраста.

— Может, ты последишь за ним Пару деньков, Боб, и посмотришь, что он предпримет? Лучше всего, конечно, снять какую-нибудь комнатушку по соседству…

На том и порешили.

Когда я назвал Вэнсу Ричмонду имя Лендвича, тот просиял.

— Да, да! — воскликнул он. — Это был приятель или по меньшей мере знакомый доктора Эстепа. Я даже видел его как-то у него. Высокий такой человек с необычно маленьким ртом. Мы случайно встретились с ним в кабинете доктора Эстепа, и он представил нас друг Другу.

— Что вы можете сказать о нем?

— Ничего.

— Вы даже не знаете, был ли он другом доктора Эстепа или его случайным знакомым?

— Нет, не знаю. Он мог быть и тем, и другим. А может быть, просто пациентом. Этого я совершенно не знаю. Эстеп никогда не говорил о нем, а я не успел составить мнение об этом человеке или понять, что их с доктором связывает. Помню, что в тот день забежал к Эстепу лишь на минутку — утрясти кое-какие вопросы и, получив нужный совет, сразу ушел. А почему вас заинтересовал этот человек?

— С Лендвичем встречалась первая жена доктора Эстепа. Вчера. И причем предприняла целый ряд предосторожностей, чтобы не привести за собой «хвост». Мы сразу же навели справки о Лендвиче, и оказалось, что за ним водятся грешки, и немалые.

— А что все это может значить?

— Не могу сказать вам что-либо определенное. Может быть несколько гипотез. Лендвич знал как доктора, так и его первую жену; поэтому, например, можно предположить, с изрядной долей уверенности, что он уже давно знал, где проживает ее муж. Следовательно, миссис тоже могла давно об этом знать. А если так, то напрашивается вопрос: не выкачивает ли она уже длительное время из него деньги? Кстати, вы не можете взглянуть на его счет в банке и посмотреть, не делал ли он каких-либо непонятных отчислений?

Адвокат покачал головой:

— Посмотреть-то я могу, но там все равно ничего не узнаешь. Его счета в таком беспорядке, что сам черт ногу сломит. К тому же у него неразбериха и с налоговыми отчислениями.

— Так, так… Ну, хорошо, вернемся к моим предположениям. Если его первая жена давно знала, где он проживает, и вытягивала из него деньги, то спрашивается, зачем ей было самолично являться к нему? Тут, конечно, можно предположить…

— Мне кажется, — перебил меня адвокат, — что как раз в этом вопросе я смогу вам помочь. Месяца два или три тому назад, удачно поместив деньги в одном предприятии, доктор Эстеп почти вдвое увеличил свое состояние.

— Ах, вот в чем дело! Значит, она узнала об этом от Лендвича, потребовала через того же Лендвича часть этой прибыли — и, по всей вероятности, гораздо больше того, что согласился дать ей доктор. Когда же он отказался, она появилась в его доме собственной персоной и потребовала денег, пригрозив ему, что в противном случае поведает правду общественности. Доктор понял, что она не шутит, но он или не имел возможности достать такую сумму наличными, или шантаж встал уже поперек горла. Как бы то ни было, но он, тщательно все взвесив, решил, наконец, покончить со своей двойной жизнью и застрелился. Конечно, это всего-навсего предположения, но они кажутся мне вполне подходящими.

— Мне тоже, — сказал адвокат. — Так что же вы собираетесь теперь предпринять?

— Будем продолжать следить за обоими. В подобной ситуации я другого выхода не вижу. Кроме того, я наведу справки в Луисвилле об этой женщине. Правда, вы и сами должны понять, что я могу узнать всю подноготную этих людей, но… не найти письма. Того самого, которое доктор Эстеп написал перед смертью. Скорее всего, женщина просто-напросто уничтожила это письмо. Из соображений безопасности. И тем не менее, когда я узнаю о ней побольше и она почувствует, что со мной лучше не ссориться, то, возможно, удастся убедить ее сознаться в получении письма и объявить в полиции, что в этом письме доктор Эстеп написал ей о решении покончить с собой. А этого вашей клиентке будет вполне достаточно. Кстати, как она себя чувствует? Ей лучше?

Тень набежала на лицо адвоката. Оно сразу потеряло живость, стало хмурым и вялым.

— Вчера у нее был сердечный приступ; ее наконец перевели в больницу, что давно пора было сделать. Откровенно говоря, если в ближайшее время миссис Эстеп не выпустят, ей уже ничто не поможет. Она буквально тает на глазах. Я пошел на самые крайние меры, лишь бы добиться, чтобы ее выпустили под залог, нажал, как говорится, на все рычаги, но боюсь, что ничего не выйдет… Для миссис Эстеп невыносимо сознавать, что ее считают убийцей мужа. Молоденькой ее уже не назовешь; она всегда была женщиной нервной и впечатлительной. А тут сразу такое: и смерть мужа, и обвинение в убийстве… Мы просто обязаны вызволить ее из тюрьмы — и причем как можно скорее.

Он нервно заходил по комнате. Я решил, что разговор окончен, и испарился.

Из конторы адвоката я сразу же направился в наше агентство. Там я узнал, что Бобу Филу удалось снять квартиру на Лагуна-стрит; он оставил мне адрес. Я сразу же покатил туда посмотреть, что это за квартирка.

Но до цели своего путешествия я так и не добрался.

Выйдя из трамвая и направившись по Лагуна-стрит, я вдруг увидел, что навстречу мне шагает сам Боб Фил. Между мной и Бобом шел еще один высокий мужчина, он тоже направлялся в мою сторону. Большая круглая физиономия, маленький ротик. Джекоб Лендвич!

Я спокойно прошел мимо них, даже не подняв глаз. Но на углу остановился, вынул пачку сигарет и, словно невзначай, посмотрел в их сторону.

И тут же обратил внимание на кое-какие любопытные детали.

Пройдя несколько домов, Лендвич остановился у табачного киоска, расположенного у входа в магазин, а Боб Фил, хорошо знающий свое ремесло, прошел мимо него и направился дальше по улице. Видимо, решил, что Лендвич вышел просто за сигаретами, и скоро вернется домой. Если же он продолжит свой путь, Боб сможет его подхватить на трамвайной остановке.

Но в тот момент, когда Лендвич остановился у табачного киоска, один из прохожих на другой стороне улицы внезапно нырнул в парадное и исчез в тени. Этот человек шел немного позади Лендвича и Боба, держась другой стороны улицы. Я сразу обратил на него внимание и теперь убедился, что он тоже ведет слежку.

Когда Лендвич запасся куревом, Боб уже успел добраться до трамвайной остановки. Лендвич не повернул обратно, а направился дальше. Человек, прятавшийся в парадном, — следом. Я, в свою очередь, — за ним.

На Сатгер-стрит как раз показался трамвай, Лендвич и я сели в него почти одновременно. Таинственный незнакомец, следивший за Лендвичем, какое-то время торчал на остановке, делая вид, что завязывает шнурки, и вскочил в трамвай уже на ходу.

Он остановился на задней площадке, неподалеку от меня, прячась за здоровяком в комбинезоне и поглядывая из-за его спины на Лендвича. Боб, зашедший в вагон самым первым, сидел с таким видом, будто его вообще никто и ничто не интересует.

Детектив-любитель (я не сомневался, что встретил профана) в очередной раз вытянул шею, дабы не потерять из виду Лендвича. Я окинул его взглядом: лет так за пятьдесят, мал и щупл, с изрядным носом, вздрагивающим от волнения. Костюм весьма старомодный и вытертый.

Понаблюдав пару минут, я пришел к выводу, что о существовании Боба он не подозревает. Все его внимание было направлено на Лендвича.

Вскоре освободилось место рядом с Бобом, и я, бросив окурок, вошел в вагон и сел. Теперь человек со вздрагивающим носом находился впереди меня.

— Выходи через остановку и возвращайся на квартиру.

За Лендвичем следить пока нет смысла. Наблюдай только за его домом. У него на хвосте сидит еще кто-то; хочу узнать кто и что ему надо.

Все это я проговорил очень тихо, шум трамвая полностью перекрывал мои слова. Боб неопределенно хмыкнул, давая тем самым понять, что все услышал, и вышел на следующей остановке.

Лендвич вышел на Стоктон-стрит. За ним — человек со вздрагивающим носом, а следом — я. В такой связке мы довольно долго бродили по городу. Наш гид не пропускал ни одного увеселительного заведения. Я знал, что в любом из этих злачных мест можно поставить на любую лошадь на любом ипподроме Северной Америки. Но что именно делал Лендвич в этих шалманах, я, разумеется, не знал.

В данный момент меня больше интересовал детектив-любитель, появившийся неизвестно откуда с неизвестной целью. В бары и лавки он, конечно, тоже не заходил, а бродил где-нибудь поблизости, поджидая, пока Лендвич выйдет. Следил он, разумеется, неумело, поэтому ему приходилось очень стараться, чтобы не попасться на глаза Лендвичу. До сих пор ему это, правда, удавалось, но мы находились на многолюдных улицах, где, как я говорил, вести слежку совсем нетрудно.

И все же неизвестный упустил Лендвича. Тот нырнул в очередную забегаловку и появился оттуда с каким-то типом. Оба сели в машину, припаркованную неподалеку, и укатили. Человек со вздрагивающим носом заметался, не зная, что предпринять. Сразу за углом находилась стоянка такси, но либо он этого не знал, либо не мог оплатить проезд.

Я подумал, что он вернется на Лагуна-стрит, но ошибся. Он прошел по всей Варин- стрит, добрался до Портсмут-сквер и улегся там на траве. Закурив черную трубку, он задумчиво уставился на памятник Стефенсону, видимо, даже не замечая его.

Я тоже прилег на травке в некотором удалении — между итальянкой с двумя карапузами и стариком-португальцем в своеобразном пестром костюме. Так, в блаженном бездействии, мы провели всю вторую половину дня.

Когда солнце начало клониться к закату, а от земли потянуло холодком, маленький человечек поднялся, отряхнул костюм и отправился в обратный путь. Вскоре он зашел в дешевую столовку, перекусил и двинулся дальше. Добравшись до одного из отелей, он вошел, снял с доски ключ и исчез в темном коридоре.

Я посмотрел регистрационную книгу и выяснил, что он приехал только накануне. Номер был записан на некоего Джона Бойда, прибывшего из Сент-Луи, штат Миссури. Отель этот принадлежал к числу тех, в которых я не мог безбоязненно задавать вопросы администрации, поэтому я вышел на улицу и выбрал себе неподалеку наблюдательный пункт.

Начало смеркаться, зажглись уличные фонари, ярким светом загорелись витрины. Вскоре совсем стемнело. Мимо меня то и дело проносились по Карини-стрит машины с горящими фарами. Парнишки-филиппинцы в чересчур пестрых костюмах спешили в «Черный Джек», где их каждый вечер ждали азартные игры. Проходили мимо меня женщины, жизнь которых начиналась под вечер, а кончалась утром. Сейчас глаза у них были совсем сонные. Прошел знакомый полицейский в штатском платье. Видимо, спешил в участок доложить, что часы его дежурства кончились. После этого он отправится домой отдыхать. То и дело мелькали китайцы, снующие в разные стороны. И, наконец мимо меня проплыли толпы людей, спешивших в итальянские рестораны.

Время шло и шло. Наступила полночь, но Джон Бойд по-прежнему не показывался. Тогда я решил, что ждать дальше бесполезно, и отправился спать.

Но прежде чем лечь, я позвонил Дику Фоли. Тот сообщил мне, что миссис Эстеп- первая не совершила в течение дня ни одного подозрительного поступка, ей никто не звонил и писем она ни от кого не получала. Я сказал, чтобы он прекратил за ней слежку — во всяком случае до того, пока я не выясню, что связано с Джоном Бойдом.

Я опасался, как бы Бойд не заметил, что за женщиной организовано наблюдение. Бобу Филу я приказал следить только за квартирой Лендвича — по той же причине. Кроме того, меня интересовало, когда тот вернется домой и вернется ли вообще.

Мне почему-то казалось, что этот Бойд работал вместе с женщиной и именно по ее поручению следил за Лендвичем. Видимо, женщина ему не доверяла. Но, как я уже сказал, это были всего лишь предположения.

На следующее утро я натянул на голову старую выцветшую шляпу, надел гимнастерку, оставшуюся у меня после армии, высокие сапоги — старье и хлам. Теперь я выглядел не лучше, чем Бойд.

Тот вышел из своего отеля в начале десятого, позавтракал в той же столовой, где вчера ужинал, а потом направился на Лагуна-стрит и, остановившись на углу, стал поджидать Джекоба Лендвича. Ждать ему пришлось довольно долго — почти целый день, ибо Лендвич вышел из дому лишь с наступлением сумерек. Что ж, этого человечка нельзя было назвать нетерпеливым. Он то ходил взад и вперед по улице, то стоял, прислонившись к стене, иногда даже на одной ноге, чтобы дать отдохнуть другой.

Мы с Бобом просидели в комнате целый день, покуривая и перекидываясь ничего не значащими фразами, поглядывая на маленького человечка, который упорно ждал появления Лендвича.

Как я уже сказал, тот вышел, когда начало смеркаться. Он сразу же направился к трамвайной остановке. Я выскользнул на улицу, и мы снова образовали «гусиное шествие» — впереди Лендвич, за ним Джон Бойд и, наконец, я. Так мы прошли несколько десятков ярдов, и тут мне в голову пришла неплохая мысль.

Гениальным мыслителем меня, конечно, не назовешь.

Если я успешно справляюсь со своей работой, то это в первую очередь благодаря терпению и выносливости. И отчасти — везению. Но на этот раз меня действительно осенило…

Лендвич находился впереди меня приблизительно на расстоянии квартала. Я ускорил шаг, перегнал Бойда и вскоре добрался до Лендвича. Тут я снова замедлил шаг и, не поворачивая головы в его сторону, сказал:

— Послушайте, дружище, это, конечно, не мое дело, но имейте в виду, что у вас на пятках висит ищейка!

Лендвич чуть было не испортил мне все дело. Он на мгновение остановился, но сразу опомнился и зашагал дальше, как будто ничего не произошло.

— А кто вы такой? — наконец буркнул он.

— Ай, бросьте вы! — прошипел я в ответ, продолжая идти рядом с ним. Какая вам разница, кто я такой? Просто случайно заметил, что эта ищейка пряталась за фонарем и ждала, пока вы не пройдете… вернее, не выйдете из дома.

Эти слова подействовали на него:

— Вы серьезно?

— Какие уж здесь могут быть шутки! Если хотите убедиться в этом, сверните за ближайший угол и проверьте.

Я был доволен спектаклем, и сыграл его, как мне показалось, неплохо.

— Нет, не нужно! — сказал он сухо. Маленький рот презрительно скривился, а голубые глаза небрежно скользнули по мне.

Я распахнул куртку, чтобы он мог увидеть рукоятку револьвера.

— В таком случае может быть, одолжить вам эту штучку? — снова спросил я.

— Нет. — Он продолжал оценивающе поглядывать на меня, пытаясь понять, что я за человек. Ничего удивительного — на его месте я бы поступил так же.

— Но, надеюсь, вы не будете против, если я останусь здесь и посмотрю эту комедию?

У него уже не было времени для ответа — Бойд, ускорив шаг, сворачивал за угол. Нос у него продолжал вздрагивать, как у настоящей ищейки.

Лендвич неожиданно встал поперек тротуара, так что маленький человечек, издав какой-то хрюкающий звук, натолкнулся прямо на него. Какое-то время они безмолвно смотрели друг на друга; я сразу же пришел к выводу, что они знакомы.

В следующую секунду Лендвич неожиданно выбросил правую руку вперед и схватил маленького человечка за плечо.

— Зачем ты следишь за мной, погань? — прошипел он. — Я же сказал тебе, чтобы ты не совался во Фриско!

— Простите меня, — запричитал Бойд. — Но я не хотел причинять вам никаких неприятностей. Я просто подумал, что…

Лендвич заставил его замолчать, сильно встряхнув. Тот замолк, а Лендвич повернулся ко мне.

— Оказывается, это мой знакомый, — насмешливо сказал он. В его голосе снова прозвучало недоверие, и он внимательно осмотрел меня с ног до головы.

— Что ж, тем лучше, — бросил я — Всего хорошего, Джекоб…

Я повернулся, собираясь уйти, но Лендвич остановил меня:

— Откуда тебе известно мое имя?

— Ну, это не удивительно, — ответил я. — Вы человек известный. — Я постарался сделать вид, будто удивлен наивностью его вопроса.

— Только без выкрутасов! — Лендвич сделал шаг в сторону и сказал с угрозой в голосе: — Спрашиваю еще раз, откуда тебе известно мое имя?

— Катись-ка ты подальше! — процедил я. — Какая тебе разница?

Моя злость, казалось, успокоила его.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Можешь считать меня своим должником. Спасибо, что сказал мне об этом человеке… Как у тебя сейчас дела?

— Бывало и похуже… Нельзя сказать, что полностью сижу в дерьме, но и хорошего тоже мало.

Он задумчиво перевел взгляд на Бонда, а потом снова посмотрел на меня.

— Ты знаешь, что такое «Цирк»?

Я кивнул. Я знал, что подонки называют «Цирком» шалман Хили-Макаронника.

— Если ты пойдешь туда завтра вечером, я, возможно, помогу тебе в чем-нибудь.

— Не выйдет. — Я решительно покачал головой. — Сейчас мне опасно показываться в общественных местах.

Этого еще не хватало! Встречаться с ним там! Ведь больше половины клиентов Хили- Макаронника знают, что я детектив. Значит, нужно сделать вид, что я замешан в каком-то грязном деле и не могу показываться на людях.

Мой отказ, судя по всему, поднял меня в его глазах. Какое-то время он молчал, а потом дал мне номер своего телефона на Лагуна-стрит.

— Забеги ко мне завтра приблизительно в это же время. Возможно, я найду для тебя кое-какую работенку.

— Хорошо, я подумаю, — небрежно сказал я и повернулся, собираясь уйти.

— Минутку, — окликнул он меня. — Как тебя зовут?

— Вишер, — ответил я. — Шейн Вишер, если уж говорить о полном имени.

— Шейн Вишер, — задумчиво повторил он. — Это имя мне, кажется, незнакомо.

Меня это совсем не удивило — это имя я сам выдумал четверть часа назад.

— Только не надо кричать об этом на всю улицу, — поморщился я. — А то его узнает весь город.

С этими словами я снова повернулся и на этот раз действительно ушел, в душе очень довольный собой, — намекнув о том, что за ним следит Бойд, я, кажется, оказал ему большую услугу и в то же время показал, что принадлежу к той же категории людей, что и он. А своим независимым поведением дал понять, что я плевать хотел на его отношение ко мне — и тем самым еще больше укрепил свои позиции.

Если я встречусь с ним завтра, то при встрече, разумеется, получу какое-нибудь предложение. Он даст мне возможность немножко подработать конечно, незаконным путем. Скорее всего, его предложение будет иметь отношение к делу Эстепа, но поскольку он замешан, любая связь пригодится.

Побродив по городу еще полчасика, я вернулся на квартиру, снятую Бобом Филом.

— Лендвич вернулся?

— Да, — ответил Боб. — И привел с собой какого-то маленького человечка. Вернулся минут двадцать назад.

— Отлично! А женщина не показывалась?

— Нет.

И тем не менее у меня почему-то было предчувствие, что миссис Эстеп придет вечером. Предчувствие меня обмануло — она не пришла.

Мы с Бобом сидели в комнате и наблюдали за домом, в котором жил Лендвич. Так прошло несколько часов.

Лендвич вышел из дому в час ночи.

— Пойду посмотрю, куда это его понесло, — сказал Боб взял шляпу.

Лендвич исчез за углом. Вскоре из моего поля зрения исчез и Боб. Минут через пять он вернулся.

— Выводит свою машину из гаража, — сообщил он. Я бросился к телефону и заказал машину. Боб, стоя у окна, воскликнул:

— Вот он!

Я успел подскочить к окну как раз в тот момент, когда Лендвич входил в дом. Его машина уже стояла у подъезда. Через несколько минут Лендвич снова вышел из дому в обнимку с маленьким человечком. Тот, тяжело опираясь на Лендвича, шел к машине. В темноте мы не могли различить лиц, но одно мы поняли наверняка: Бонд или напился, или почувствовал себя плохо.

Лендвич помог своему спутнику сесть в машину, и они поехали. Красный сигнальный огонек машины еще какое-то время мерцал вдали, потом исчез.

Заказанная мною машина прибыла только минут через двадцать; я отослал ее обратно. Теперь уже не было смысла их разыскивать.

Лендвич вернулся домой в четверть четвертого. Вернулся один и пришел пешком. Пришел, правда, со стороны, где находился его гараж. Он отсутствовал ровно два часа. За это время можно многое сделать.

Ни я, ни Боб не возвращались этой ночью домой — переночевали в той же квартире. Утром Боб отправился в магазин купить что-нибудь на завтрак. Принес он и свежие газеты.

Я начал готовить завтрак, а Боб расположился у окна и посматривал то на дом Лендвича, то в газету.

— Ого! — вдруг воскликнул он. — Смотри-ка!

Я вернулся из кухни, держа в руках сковородку, на которой приятно шипела поджаренная ветчина.

— В чем дело?

— Слушай! «Таинственное убийство в парке», — прочитал он. — «Сегодня рано утром в Голден-Гейт-парке, неподалеку от дороги, найден труп неизвестного. По данным полиции, у человека проломлен череп, а отсутствие повреждений на теле позволяет сделать вывод, что этот человек не упал и не был сбит машиной. Предполагают, что его убили в другом месте, а потом привезли и бросили в парке».

— Ты думаешь, это Бойд? — спросил я.

— Конечно, — ответил Боб.

Съездив после завтрака в морг, мы убедились, что наши предположения верны. Найденный в парке человек — Джон Бойд.

— Лендвич выводил его из дома мертвым.

Я кивнул.

— Да, конечно! Он был очень маленьким, а для такого верзилы, как Лендвич, не составляло особого труда протащить его до машины, удерживая в вертикальном положении — ведь расстояние было всего 2–3 ярда. А в темноте нам показалось, что ведет пьяного. Надо сходить в полицейское управление и узнать, что им известно.

В отделе расследования убийств мы разыскали О'Гара, секретаря уголовной полиции.

— Этот человек, которого вы нашли сегодня в парке… — начал я. — Вы что-нибудь знаете о нем?

0'Гар сдвинул на затылок свою широкополую шляпу с узенькой ленточкой и посмотрел на меня, будто я сморозил черт знает какую глупость.

— Мы знаем только то, что он мертв, — наконец, сказал он. — И больше ничего.

— А как вы отнесетесь к информации, из которой будет ясно, с кем встречался этот человек непосредственно перед смертью?

— Эта информация наверняка не помешает мне напасть на след убийцы, ответил О'Гар. — Это ясно, как божий день.

— Например, такая мелочь: его звали Джон Бойд, он останавливался в отеле в двух шагах отсюда. А перед смертью встречался с человеком, который находится в каких- то непонятных отношениях с первой женой доктора Эстепа… Вы, наверное, знаете о докторе Эстепе и его второй жене, которую обвиняют в убийстве своего супруга? Не правда ли, интересные сведения?

— Конечно, — согласился со мной О'Гар. — Так куда же мы направимся в первую очередь?

— С этим Лендвичем — так зовут человека, который был с Бондом незадолго до его смерти, — справиться будет довольно трудно. Поэтому, я думаю, что лучше начать с первой жены доктора Эстепа. Возможно, когда она услышит, что Лендвич ухлопал Бойда, то испугается и расскажет что-нибудь интересное. Ведь она наверняка связана с Лендвичем. А если предположить, что они сообща решили отделаться от Бойда, то тем более не мешает познакомиться с этой женщиной и посмотреть, что она собой представляет. А уж потом направимся к Лендвичу. Мне все равно не хочется наведываться к нему раньше вечера. Я договорился с ним о встрече, и мне интересно, что он собирается мне предложить.

Боб Фил направился к двери:

— Пойду посмотрю за ним. Иначе может статься, что он вообще исчезнет из поля зрения.

— Хорошо, — сказал я. — И следи за ним повнимательнее. Если почувствуешь, что он собирается дать тягу, не церемонься, зови полицию, упрячьте его за решетку.

В холле отеля «Монттомери» мы с О'Гаром сперва поговорили с Диком Фоли. Он сообщил, что женщина находится у себя в номере. Она распорядилась, чтобы ей принесли завтрак. Писем она не получала, по телефону ни с кем не разговаривала.

Пришлось снова прибегнуть к помощи Стейси.

— Мы хотели бы поговорить с миссис Эстеп. Возможно, нам придется взять ее с собой. Не могли бы вы послать горничную, чтобы узнать, одета ли дама? Наш визит внезапный, но мы не хотим застать ее в постели или полураздетой.

Мы захватили с собой горничную и поднялись наверх. Девушка постучала в дверь.

— Ну, кто еще там? — послышался нервный женский голос.

— Это горничная… Мне хотелось бы…

Послышался звук поворачиваемого ключа, и миссис Эстеп с сердитым лицом открыла дверь.

Мы сразу вошли в комнату. О'Гар предъявил полицейское удостоверение.

— Полиция, — сказал он. — Хотели бы поговорить с вами.

Миссис Эстеп не оставалось ничего другого, как впустить нас. Прикрыв дверь, я сразу задал ей вопрос, который, по моим предположениям, должен был вывести ее из равновесия:

— Скажите, пожалуйста, миссис Эстеп, с какой целью Джекоб Лендвич убил Джона Бойда?

Пока я говорил эту фразу, выражение ее глаз успело смениться несколько раз. Услышав имя Лендвича, она удивилась, при слове «убил» испугалась, а при имени Джона Бойда вообще недоуменно пожала плечами.

— С какой целью? Кто? Что сделал? — заикаясь, спросила она, стараясь выиграть время.

— С какой целью Джекоб Лендвич убил у себя на квартире Джона Бойда, а потом отвез и бросил труп в парке?

Снова смена выражений на ее лице, снова недоумение, а потом внезапное просветление и попытка сохранить спокойствие. Все это читалось, конечно, не так ясно, как в книге, но для человека, часто играющего в покер и считающего себя хорошим физиономистом, этого было вполне достаточно.

Теперь я понял, что Бойд не был с нею заодно. Одновременно с этим я понял, что она знает, что Лендвич кого-то убил, только не этой ночью и не Бойда… Кого же в таком случае? Доктора Эстепа? Вряд ли… Если он и был убит — то только своей Женой, своей второй женой… Да, недостаток фактов может испортить нам всю историю. Кого же убил Лендвич до Бойда? Он что профессиональный убийца?

Все эти мысли молнией пронеслись в моей голове. А миссис Эстеп между тем спросила:

— И вы пришли сюда только ради того, чтобы задать мне эти дурацкие вопросы? Какая чушь…

И она проговорила минут пять без единой паузы. Слова так и лились из ее губ, но, что удивительно, она ни разу не произнесла ни одной фразы по существу. Она говорила и говорила, чтобы выиграть время, а сама лихорадочно соображала, какую позицию ей выгоднее занять.

И прежде чем мы успели посоветовать ей рассказать, обо всем чистосердечно, она нашла выход, приняла решение: молчать! молчать!

Она внезапно замолчала, и мы больше де услышали от нее ни одного слова, а ведь молчание — это самое действенное оружие против строгого допроса. Обычно подозреваемый на словах пытается доказать свою невиновность и, независимо от того, опытен человек в таких делах или нет, рано или поздно он все равно проговорится. Но когда человек молчит, с ним ничего нельзя поделать.

Миссис Эстеп так и поступила. Она даже не сочла нужным слушать то, о чем мы ее спрашивали. Правда, выражение ее лица часто менялось. Тут были и возмущение, и недоумение, и другие оттенки чувств, но нам-то от этого было не легче. Нужны слова, а слов не было. И тем не менее мы решили не сдаваться и провели у нее добрых три часа. Мы уговаривали, льстили, чуть не танцевали вокруг, но так ничего и не добились. В конце концов нам это надоело, и мы забрали ее с собой. Правда, против миссис Эстел не было никаких улик, но мы не могли оставить ее на свободе, пока Лендвич не разоблачен.

Приехав в управление, оформили ее не как арестованную, а как свидетельницу, и посадили в одну из комнат управления — под надзор женщины, работающей в полиции, и одного из людей О'Гара. Мы надеялись, что, может быть, им удастся что-нибудь вытянуть. Сами же отправились решать дела с Лендвичем. В управлении миссис Эстеп, разумеется, обыскали, но не нашли ничего интересного.

После этого мы с О'Гаром отправились обратно в отель и тщательно перетряхнули номер, но тоже ничего не нашли.

— А вы сами вполне уверены в том, что мне рассказали? — спросил О'Гар, когда мы вышли из отеля. — Ведь если это ошибка, меня по головке не погладят.

Я пропустил его вопрос мимо ушей.

— Встречаемся в 18.30, - сказал я. — И поедем вместе к Лендвичу.

О'Гар понимающе улыбнулся, а я отправился в контору Вэнса Ричмонда. Увидев меня, адвокат вскочил из-за письменного стола. Лицо его казалось еще более бледным и изможденным, чем обычно. Морщины стали рельефнее, под глазами — синие круги.

— Вы просто обязаны сделать что-нибудь! — выкрикнул он хриплым голосом. — Я только что вернулся из больницы. Состояние миссис Эстеп чрезвычайно опасное. Если эта история затянется еще на день-два, она просто не выдержит и покинет этот мир…

Я перебил его, сообщив о событиях этого дня и тех последствиях, которые, по моему мнению, должны наступить вслед за ними. Он выслушал меня молча, но не успокоился, а лишь безнадежно покачал головой.

— Неужели вы не понимаете, что это всего лишь капля в море! воскликнул он. — Я, конечно, уверен, что доказательства ее невиновности рано или поздно появятся, но боюсь, что это произойдет слишком поздно… Я не имею к вам претензий — вы сделали все, что могли… И, может быть, даже больше, но этого пока слишком мало! Нам нужно еще кое-что… Что-то, похожее на чудо. И если нам не удастся вытряхнуть правду из Лендвича или из этой авантюристки, называющей себя миссис Эстеп, то, возможно, все ваши усилия пропадут даром. Конечно, правда может выплыть на судебном процессе; но на это никак нельзя надеяться… К тому же моя клиентка может вообще не дожить до суда… Но если я прямо сейчас освобожу ее, то, возможно, она выкарабкается. А пара дней в тюрьме наверняка доконает ее, и тогда вообще безразлично, виновна ли она. Смерть забирает с собой все заботы и неприятности. Ведь я вам уже сказал, что она находится в крайне тяжелом состоянии…

Я ушел от Вэнса Ричмонда так же, как и пришел — неожиданно. Этот адвокат ужасно действовал мне на нервы. А я не люблю волноваться, когда выполняю задание. Волнение только мешает работе, а работе детектива — тем более.

Вечером, без четверти семь, я позвонил в дверь Лендвича, О'Гар пасся неподалеку. Поскольку последнюю ночь я провел вне дома, на мне все еще была старая военная форма, в которой я представился как Шейн Вишер.

Дверь открыл сам Лендвич.

— Добрый день, Вишер, — сказал он равнодушным тоном и провел меня наверх.

Четырехкомнатная квартира; два выхода — главный и черный; обстановка обычных меблирашек в доходных домах. На своем веку мне довелось повидать множество таких квартир.

Мы уселись в гостиной, закурили и принялись трепаться о пустяках, внимательно изучая друг друга. Мне, например, показалось, что Лендвич нервничал; складывалось впечатление, что он совсем не рад моему приходу. Скорее, наоборот.

— Вы мне обещали немного помочь, — наконец, напомнил я.

— Мне очень жаль, — ответил он, — но выяснилось, что в настоящее время я ничего не могу для вас сделать. У меня были кое-какие планы, но в последние часы обстановка изменилась. — Он немного помолчал и добавил: Может быть, немного попозже…

Из его слов я понял, что он хотел поручить мне Бойда, но поскольку Бонд уже вышел из игры, работы у Лендвича для меня не нашлось.

Лендвич встал и принес бутылку виски. Какое-то время мы еще беседовали о том о сем. Он не хотел показать, что желает поскорее избавиться от меня, а я тоже не спешил.

Несмотря на то, что разговор шел о всяких пустяках, мне все-таки удалось понять, что он всю жизнь промышлял мелким жульничеством, а в последнее время нашел более выгодный бизнес. Это подтверждало слова Пенни Траута, сказанные им Бобу Филу.

Потом я стал рассказывать о себе. Рассказывал намеками, недомолвками, делая многозначительные жесты. Короче говоря, дал ему понять, что за мной тоже водятся грешки, а в довершение всего намекнул, что в свое время был членом банды Джимми- Пистолета, которая сейчас почти в полном составе отбывает наказание в Уолл- Уолле.

Наконец Лендвич решил дать мне взаймы некоторую сумму, которая поможет мне встать на ноги и обрести уверенность. Я ответил, что мелочишка мне, конечно, не помешает, но хотелось бы найти какую-нибудь возможность подработать основательно.

Время шло, а мы так и не могли договориться до чего-нибудь определенного. Наконец мае надоело говорить обиняками, и я решительно сказал:

— Послушай, приятель, — говоря это, я внешне был совершенно спокоен. Мне кажется, ты здорово рисковал, ухлопав шустряка, которого я наколол.

Я хотел внести элемент оживления в нашу скучную беседу, и мне это удалось как нельзя лучше. Лицо его сразу же исказилось от ярости, а в следующее мгновение в руке блеснул кольт. Но я был начеку и сразу же выстрелил. Выстрел превзошел самые смелые мои ожидания: револьвер вылетел из его руки.

— Вот так-то будет лучше, — сказал я. — И не вздумай рыпнуться!

Лендвич сидел, потирая онемевшую от удара руку и с удивлением таращась на дымящуюся дыру в моем кармане. Я был ошарашен. Это и понятно, выбить выстрелом оружие из руки противника — очень эффектная вещь, и удается она крайне редко. Но, тем не менее, удается. Не очень опытный стрелок — а я именно таковым и являюсь — всегда стреляет лишь приблизительно в ту сторону, куда хочет попасть. Это получается автоматически. Раздумывать тут некогда. А если противник делает какое-либо подозрительное движение, то стреляешь обычно в том направлении, где это движение возникло. Когда Лендвич выхватил револьвер, я, естественно, выстрелил в сторону его оружия. Остальное сделала пуля. Но выглядело это, повторяю, очень эффектно.

Я погасил тлеющую ткань куртки и прошел к тому месту, куда отлетел револьвер.

— Нельзя играть с огнем, — назидательно сказал я. — Так и до беды недалеко.

Он презрительно скривил свой маленький ротик.

— Выходит, вы из легавых, — процедил он не то утвердительно, не то вопросительно, но тем не менее постарался вложить в свои слова все то презрение, которое питал к полицейским и частным детективам, а презрение, судя по всему, он питал к ним немалое.

Возможно, мне удалось бы его убедить в противном: что я не легавый, а действительно Шейн Вишер, за которого себя выдаю, но я не стал этого делать.

Поэтому я кивнул.

Он глубоко задумался, все еще потирая себе руку. Лицо его было совершенно бесстрастно, и лишь неестественно блестевшие глаза выдавали работу мысли.

Я продолжал молча сидеть и ждать результатов его раздумий. Конечно же, он пытался в первую очередь разгадать, какую роль я играю в этом деле. А поскольку я встретился на его пути только вчера, намекнув ему о слежке, то он, видимо, решил, что я ни о чем не знаю. Кроме того, что он прикончил Бойда. Видимо, он посчитал, что я не знаю даже о деле Эстепа, не говоря уже о других грехах, которые водились за ним.

— Вы не из полиции? — спросил он чуть ли не радостным тоном, тоном человека, который понял, что еще не все потеряно. Ему, может быть, еще удастся выкрутиться из неприятного положения.

Я рассудил, что правда мне не повредит, и сказал:

— Нет, не из полиции. Из Континентального агентства.

Он подвинулся ближе.

— Какую роль вы играете в этом деле?

Я снова решил сказать правду:

— Меня беспокоит судьба второй жены доктора Эстепа. Она не убивала своего супруга.

— И вы хотите добыть доказательства ее невиновности, чтобы она могла выйти на свободу?

— Да.

Он хотел придвинуть свой стул еще ближе к моему, но я сделал знак оставаться на месте.

— Каким образом вы собираетесь это сделать? — снова спросил он, и его голос стал еще тише и доверительней.

— Перед смертью доктор Эстеп написал письмо, — сказал я, — и я почти уверен, что оно содержит доказательство невиновности его второй жены.

— Ах, вот оно что! Ну, и что дальше?

— Дальше ничего. Неужели этого мало?

Он откинулся на спинку стула. Его глаза и рот снова уменьшились: видно, он опять задумался.

— А почему вас интересует человек, который умер вчера? — медленно спросил он.

— Дело не в этом человеке, дело в вас самом, — сказал я, не скрывая правды и на этот раз. — Ведь следил-то я за вами, а не за ним. Второй жене доктора Эстепа это, возможно, и не поможет непосредственно, но я знаю, что вы вместе с его первой женой затеяли какую-то опасную игру против нее. Из своего же опыта я знаю: что вредит одному — на пользу другому. Поэтому и решил, что если прижму вас немного, то это пойдет на пользу миссис Эстеп. Скажу откровенно, мне многое еще неясно; я бреду в потемках, но я всегда быстро иду вперед, как только завижу свет. И темнота вокруг меня рано или поздно рассеивается, уступая место солнечному дню. И одну из светящихся точек я уже узрел: я уже знаю, что произошло с Бондом и кто виноват в этом деле.

Глаза Лендвича снова широко раскрылись. Раскрылся и его рот — насколько вообще мог раскрыться такой маленький ротик.

— Ну, что ж, пусть будет так, — сказал он тихо. — Только имейте в виду, что дешево вы меня не купите. Тут нужно будет приложить много усилий…

— К чему вы клоните?

— Вы думаете, что меня будет просто обвинить в убийстве Джона Бойда? Ведь у вас нет никаких вещественных доказательств!

— Вот тут-то вы и ошибаетесь…

Но в глубине души я и сам был уверен, что он прав. Хотя бы потому, что ни я, ни Боб не были уверены, что человек, которого Лендвич вытаскивал из квартиры, был Бойд. Вернее, мы были уверены в этом, но поклясться в этом перед судом присяжных не смогли бы. Ведь если они проведут следственный эксперимент, то выяснят, что с такого расстояния в темную ночь мы не могли бы увидеть его лица. К тому же мы тогда посчитали, что Бонд был не мертв, а пьян. И лишь позднее, узнав о трупе, найденном в парке, мы поняли, что, когда Лендвич выводил его из дома, тот уже был мертв. Все это, конечно, мелочи, но частный детектив должен иметь безукоризненные доказательства.

— Вот тут-то вы и ошибаетесь, — повторил я вопреки своим размышлениям; — Если хотите знать, мы добыли против вас столько материала, что его хватит не только для того, чтобы засадить вас за решетку, но и в более тепленькое местечко. То же самое относится и к вашей сообщнице.

— Сообщнице? — протянул он не очень удивленно. — Вы, наверное, имеете в виду Эдну? И вы ее, наверное, уже взяли?

— Ты угадал!

Лендвич рассмеялся:

— Ну, ну, с богом! Только вряд ли вы узнаете от нее что-нибудь. Во-первых, потому что она сама мало что знает, а во-вторых… Да и вы сами, наверное, уже убедились, что ее не так-то легко расколоть. Поэтому предупреждаю заранее: не вкручивайте мне мозги, уверяя, что она все выболтала!

— Я этого и не собираюсь утверждать.

Несколько минут мы оба молчали, а потом он вдруг сказал:

— Я хочу сделать вам предложение… Хотите верьте, хотите нет, но письмо, которое доктор Эстеп написал перед смертью, было адресовано мне. И из него ясно видно, что он покончил жизнь самоубийством. — Лендвич сделал паузу и добавил: — Дайте мне возможность скрыться! Всего полчаса… а потом действуйте так, как сочтете нужным. Я же, со своей стороны, обещаю переслать вам это письмо…

— Вы способны выполнить такое обещание? — спросил я не без сарказма.

— Значит, вы мне не верите? Что ж, в таком случае мне придется поверить вам, — сказал он. — Я отдам письмо, если вы пообещаете, что ничего не предпримете в течение получаса!

— К чему мне давать такие обещания, — бросил я, — ведь я могу забрать и вас, и письмо в придачу!

— Не удастся! Неужели вы думаете, что я настолько глуп, чтобы хранить письмо в ненадежном месте?

Этого я, конечно, не думал, но тем не менее считал, что письмо найти можно. Нужно только хорошенько постараться.

— Чего мне с вами нянчиться? — буркнул я. — Ведь я и так загнал вас в угол. Могу обойтись и без обещаний.

— Ну, а если я скажу, что освободить миссис Эстеп можно только с моей помощью? Тогда вы согласитесь?

— Возможно… Только сначала я должен выслушать, что вы скажете.

— Хорошо. Я расскажу всю правду, но ее не доказать, если я сам не сознаюсь. Если вы сблефуете, то не удастся установить, что все было действительно так. А присяжные подумают, что пройдоха-детектив их морочит.

С этим я был полностью согласен. Мне приходилось выступать свидетелем на судебных процессах, но я никогда не видел, чтобы суд доверял частному детективу — считают, что мы ведем двойную игру, выгораживая своего клиента.

Между тем Лендвич начал свой рассказ:

— Один молодой врач попал в грязную историю. От суда отвертелся, но власти лишили его частной практики. Бедняга по пьянке поплакался делашу — и тот предложил доктору фальшивые документы. Врач согласился; делаш исполнил обещание… Этого врача вы и знаете под именем доктора Эстепа, и это я вновь поставил его на ноги и помог обрести место в обществе. Да, еще одно… Настоящее имя человека, которого нашли сегодня в парке мертвым, — Хамберт Эстеп…

Это новость… Правда, нельзя поручиться, что Лендвич не лжет. Тот между тем продолжал:

— Сейчас фальшивые документы достать легко. Ими торгуют все, кому не лень. Но тогда, двадцать пять лет назад… Мне помогла Эдна Файф… Эту женщину вы знаете как первую жену доктора Эстепа.

Эдна вышла замуж за настоящего Хамберта Эстепа. Хамберт — чертовски плохой врач, и, прожив какое-то время впроголодь, Эдна уговорила его закрыть практику. Она вообще могла из Хамберта веревки вить.

Я передал диплом и лицензию молодому доктору: тот уехал в Сан-Франциско уже под именем Хамберта Эстепа и открыл здесь частную практику. Настоящая супружеская чета Эстепов пообещала никогда не пользоваться своим настоящим именем — это было им только на руку.

Я, соответственно, продолжал держать связь с молодым доктором, получая свои проценты. Короче говоря, я держал его в руках, а он был не настолько глуп, чтобы сделать попытку освободиться. Через несколько лет я узнал, что его дело процветает, и тоже поселился в Сан-Франциско — здесь легче следить за его доходами. Примерно в то же самое время он женился, и дела его шли все лучше и лучше. Он даже стал помещать капитал в предприятия. В общем, доходы росли, а моя доля оставалась довольно скромной. Доктор, правда, никогда не нарушал наш первоначальный договор, но на повышение моего гонорара не соглашался. Он отлично понимал, что я не стану резать курицу, которая несет золотые яйца. Конечно, его деньги мне помогали, но капитала, как он, я не сколотил, и это меня очень огорчало. И вот несколько месяцев тому назад, узнав, что он увеличил капитал почти вдвое, я перешел к более активным действиям.

За эти годы я изучил характер доктора, когда выколачиваешь деньги, то волей- неволей изучаешь человека. Так, например, я знал, что доктор никогда не говорил жене о своем прошлом, отговаривался какими-то общими словами. Сказал, между прочим, что родился в Западной Вирджинии. Кроме того, я знал, у него в письменном столе всегда лежит револьвер, и понимал зачем: если все откроется — он покончит с собой. Доктор рассуждал так: власти, учитывая его безупречную жизнь здесь, в Сан-Франциско, наверняка замнут это дело и не допустят огласки. В этом случае жена не будет опозорена перед общественностью, хотя и узнает правду. Мне самому, разумеется, никогда бы не пришла в голову подобная мысль, но доктор был человек со странностями — ради репутации мог пожертвовать жизнью.

Вот таким я его себе представлял и не ошибся. Мой план на первый взгляд может показаться очень сложным, но на самом деле он прост. Я пригласил супружескую чету Эстепов приехать ко мне. Их, правда, нелегко было разыскать, но в конце концов я напал на их след. Собственно, я пригласил только Эдну, а ее супругу приказал оставаться на месте. И все сошло бы как нельзя лучше, если бы Хамберт послушался меня… Но он испугался… Испугался того, что мы с Эдной обманем его. Поэтому и приехал: разнюхать, что мы собираемся делать. Я узнал об этом только тогда, когда вы сказали мне о слежке…

Я пригласил Эдну, но не стал посвящать ее в подробности, сказал, что нужно, и приказал как следует выучить свою роль. За несколько дней до ее приезда я сходил к врачу и потребовал 100 000 долларов. Он высмеял меня, и я сразу же ушел, бросив напоследок, что готов на все.

Как только приехала Эдна, я послал ее к нему. Она попросила сделать ее дочери криминальный аборт. Он, конечно, наотрез отказался. Эдна начала умолять — достаточно громко, чтобы слышала сестра или кто-нибудь другой в соседней комнате. Она придерживалась текста, который мог быть истолкован в нужном смысле. Эдна безупречно сыграла свою роль и ушла от доктора вся в слезах.

После этого я приступил ко второй части: попросил знакомого наборщика сделать клише и оттиск небольшого сообщения. В нем говорилось, что городские власти напали на след врача, который практикует под чужим именем, и что документы он, несомненно, добыл незаконным путем. Клише было размером 10 на 16 дюймов. Если вы внимательно просматриваете «Ивнинг Таймс», то обратили внимание, что ежедневно на первой странице помещается фотография точно таких размеров.

Знакомый вытравил из одного экземпляра фотографию и на ее место впечатал эту заметку. Остальное — совсем просто. Я знал, что почтальон оставляет газеты прямо в двери доктора, не заходя в дом. Нужно было просто подкараулить его и подсунуть на место свежей газеты газету с фальшивкой.

Во время рассказа Лендвича я старался не показать, как меня это заинтересовало, и в то же время не перебивал его, стараясь не упустить ни единого слова. Сперва я думал, что он наворотит с три короба лжи, но вскоре убедился: не врет. Он прямо-таки наслаждался своей подлостью, смаковал ее… Говорил и говорил — больше, чем нужно, просто не мог не хвастаться. Он весь кипел от тщеславия, которое обычно одолевает преступников, удачно провернувших дельце и созревших для кутузки.

Глазки Лендвича блестели, а его маленький ротик победно улыбался. Он продолжал свой рассказ:

— Доктор прочитал эту заметку и… застрелился. Но до этого написал мне письмо. Я никак не ожидал, что полиция примет самоубийство за убийство, поэтому считаю, что нам здорово повезло.

Я рассчитывал на то, что в суматохе, вызванной смертью доктора, никто не обратит внимания на фальшивую заметку, а после самоубийства Эдна должна будет сделать свой второй ход и заявить, что она — первая жена доктора Эстепа. Это должно было найти подтверждение в словах помощницы доктора, которая слышала их разговор, и в том факте, что доктор покончил с собой после визита Эдны. Таким образом, я представлял его перед всеми как двоеженца.

Я был уверен, что никакое следствие не сможет опровергнуть этого факта. О прошлом доктора никто не знал, а Эдна действительно вышла замуж за доктора Эстепа и прожила с ним два года в Филадельфии. Ну, а о том, что Эстеп на самом деле не Эстеп, трудно было разнюхать. Двадцать семь лет — слишком большой срок. Оставалось лишь убедить жену доктора и его адвоката, что она фактически не жена, точнее говоря, незаконная жена, поскольку он женился на ней, уже будучи женатым. И мы этого добились! Все поверили, что Эдна законная жена.

Следующим шагом должно было быть соглашение между Эдной и миссис Эстеп о разделе имущества и состояния доктора. Причем Эдна должна была получить львиную долю или по меньшей мере половину его состояния, только в этом случае мы ничего не доводили до общественности. В противном случае мы грозили обратиться в суд. Положение наше было отличное. Я лично удовольствовался бы и половиной состояния. Несколько сот тысяч долларов это тоже деньги. Мне бы их наверняка хватило — даже за вычетом тех 20 тысяч, которые я пообещал Эдне.

Но когда полиция засадила за решетку жену доктора Эстепа, я понял, что можно рассчитывать и на все состояние. Мне и делать-то ничего не нужно было. Только ждать, когда она будет осуждена.

Единственное доказательство ее невиновности — письмо доктора находилось в моих руках. И даже если бы я захотел ее спасти, то не мог бы этого сделать, не выдав себя с головой.

Когда врач прочел заметку в газете, то понял, что она обозначает. Он вырвал ее из газеты, написал прямо на ней несколько строк и прислал мне, Его послание и выдает меня… Но я не собирался его показывать.

Итак, до сих пор все шло как нельзя лучше. Оставалось ждать, когда капитал сам придет в руки. И как раз в этот момент на горизонте появился настоящий доктор Эстеп, чтобы испортить все дело.

Он сбрил свои усики, нацепил какие-то лохмотья и приехал следить за нами. Как будто он мог что-нибудь сделать!

После того, как вы намекнули мне, что за мной следят, я привел его сюда, собираясь спрятать где-нибудь, пока все козыри не будут разыграны. И вас-то я пригласил, чтобы вы посторожили его некоторое время. Но он оказался несговорчивым, мы крупно поссорились, и в результате я его пристукнул. Убивать я, естественно, не хотел, но так уж получилось, что он проломил себе затылок.

Эдне я ничего не сказал. Она не стала бы слишком горевать, но лучше поостеречься: женщины — смешной народ, никогда не знаешь, чего от них ждать…

Я рассказал все. Делайте выводы. Доказательств нет… Можно рассказать, что Эдна не была женой доктора Эстепа и что я его шантажировал. Но нельзя доказать, что законная жена доктора Эстепа не верила, что Эдна была его первой и законной женой. Тут ее утверждения будут стоять против двух наших. А мы поклянемся, что успели убедить ее в этом. А раз так, она, естественно, имела мотив для убийства. И газетный подлог вы не сможете доказать материал у меня в руках. И вообще, если вы начнете рассказывать все это перед судом, вас сочтут психом. Уличить меня во вчерашнем убийстве вы тоже не сможете — у меня есть алиби. Я могу доказать, что вчера вечером я уехал из дома с одним моим пьяным приятелем, привез его в отель и с помощью портье и мальчика-лифтера уложил в постель. И утверждениям частного детектива, что это не так, наверняка не поверят.

В обмане вы меня, конечно, уличите. Но вызволить миссис Эстеп без моей помощи не сможете. Поэтому вам лучше меня отпустить. А взамен я отдам письмо, написанное доктором. Мы оба только выиграем от этого — можете быть уверены. В нескольких строчках, написанных мной, простите, оговорился, доктором, сказано, что он покончил с собой, причем написано недвусмысленно…

Игра стоила свеч, в этом не было сомнения. Лендвич не врет… Я все хорошо понимал, и тем не менее мне не хотелось отпускать этого подлеца…

— Напрасно вы пытаетесь убедить меня в этом, Лендвич, — сказал я. — Вы и сами понимаете, что ваша песенка спета. В тот момент, когда вы сядете за решетку, миссис Эстеп выйдет на свободу.

— Что ж, попробуйте! Без письма вы ее не вытащите. И я не думаю, что вы меня считаете круглым дураком и надеетесь найти письмо собственными силами.

Меня не очень беспокоили трудности, связанные с поисками доказательств виновности Лендвича и невиновности миссис Эстеп. Достаточно навести справки о нем и его сообщнице Эдне Файф на Восточном побережье, и все будет в порядке. Но на это уйдет неделя, а может, и больше. А этой недели у меня нет. Я вспомнил слова Вэнса Ричмонда: «Еще день-два, проведенных в заключении, и ее не станет. И тогда ее мало будет беспокоить, что говорят люди. Смерть сделает свое дело».

Надо действовать решительно и быстро. Ее жизнь находилась в моих руках. К черту законы! Человек, сидящий сейчас передо мною, был подлецом, шантажистом, по меньшей мере дважды убийцей. Но совершенно невиновная женщина при смерти…

Не спуская глаз с Лендвича, я подошел к телефону и набрал номер Вэнса Ричмонда.

— Как сейчас чувствует себя миссис Эстеп? — спросил я.

— Ей стало хуже. Полчаса назад я говорил с врачом, и он считает…

Подробности меня не интересовали, и поэтому я довольно бесцеремонно перебил его:

— Поезжайте в больницу, держитесь там поближе к телефону. Возможно, мне удастся сообщить вам новости еще до наступления ночи.

— Что? У вас есть шанс? Где вы?

Я не пообещал ему ничего конкретного и повесил трубку. После этого сказал Лендвичу:

— Принято. Тащите сюда письмо. Я верну вам револьвер и выпущу через черный ход. Но предупреждаю: на углу стоит полицейский, и тут я ничем не смогу вам помочь.

Его лицо радостно засияло:

— Вы даете честное слово?

— Да. Только пошевеливайтесь.

Он прошел мимо меня к телефону, набрал номер, который мне удалось подсмотреть, и сказал:

— Это Шулер. Пришлите немедленно мальчика с конвертом, который я вам отдал на хранение. Возьмите такси.

После этого он сообщил свой адрес, дважды сказал «да» и повесил трубку.

Ничего удивительного в том, что он принял мое предложение, не было. В моем честном слове он не сомневался, кроме того, как все удачливые шантажисты, он так уверился в собственной безнаказанности, что вел себя, как глупая овечка.

Минут через десять в дверь позвонили. Мы вышли вместе, и Лендвич получил из рук посыльного большой конверт. А я тем временем посмотрел на номер посыльного, красовавшийся на шапке. Потом мы вернулись в комнату.

Там Лендвич вскрыл конверт и протянул мне его содержимое — обрывок газеты с неровными краями. Поперек сфабрикованной заметки было написано: «Не ожидал от вас такой глупости, Лендвич. Льщу себя надеждой, что пуля, которая покончит мои счеты с жизнью, покончит и с вашим паразитизмом. Отныне вам придется самому зарабатывать себе на пропитание. Эстеп».

Да, ничего не скажешь. Врач решительно пошел навстречу своей смерти!

Я взял у Лендвича конверт, вложил в него письмо, сунул конверт в карман. После этого подошел к окну. Там я увидел силуэт 0'Гара, терпеливо ждавшего меня там, где я его оставил…

— Полицейский все еще стоит на углу, — сказал я Лендвичу. — А вот вам и ваша пушка. — Я протянул ему револьвер, который выбил у него из рук в начале нашей милой беседы. — Забирайте его и скрывайтесь через черный ход. И не забывайте: я вам больше ничего не обещаю. Только револьвер и возможность скрыться. Если вы будете держаться нашего уговора, то обещаю ничего не предпринимать, чтобы вас разыскать. Разумеется, только в том случае, если меня не обвинят в сообщничестве с вами.

— Договорились!

Он схватил револьвер, проверил, заряжен ли он, и помчался к черному ходу. Но в дверях повернулся, помедлил секунду, а потом обратился ко мне. Предосторожности ради я держал свой револьвер наготове.

— Окажите мне еще одну услугу… Она вам ничего не будет стоить.

— Какую?

— На конверте, видимо, остались мои отпечатки пальцев, кроме того, надпись на нем сделана моей рукой. Может быть, вы переложите письмо в другой конверт? А этот заберу с собой и уничтожу? Не хочется оставлять лишних следов.

Держа револьвер в правой руке, я левой вынул из кармана письмо и бросил ему. Он взял со стола чистый конверт, тщательно протер его носовым платком, сунул в него газетную вырезку и протянул мне. Я едва не расхохотался ему в лицо. Старый трюк с носовым платком: письмо снова находится у Лендвича. Чистая работа.

— Живее сматывайся! — прошипел я, боясь не выдержать и рассмеяться. Он быстро повернулся и бросился к выходу. Вскоре хлопнула дверь черного хода.

Я достал конверт из кармана и убедился, что был прав в своих предположениях. Следовательно, наш договор потерял силу.

Я быстро подскочил к окну и распахнул его. О'Гар сразу увидел меня в светлом проеме. Я знаком дал ему понять, что Лендвич ушел через черный ход. О'Гар, как метеор, помчался в сторону переулка. Я бросился к кухонному окну и высунулся почти по пояс. Лендвич как раз открывал калитку. В следующий момент он уже выскочил из нее и помчался по переулку, — а там, как раз под фонарем, уже появилась тяжелая фигура О'Гара. Лендвич держал револьвер наготове, а О'Гар опаздывал на какие-то доли секунды.

Лендвич поднял руку с револьвером. Щелчок — и в тот же момент револьвер О'Гара изрыгнул пламя.

Лендвич как-то странно взмахнул руками, еще секунду постоял у белого забора, а потом медленно сполз на землю.

Я неторопливо спустился по лестнице. Мне не хотелось спешить. Никому не приятно смотреть на труп человека, которого ты сознательно послал на смерть. Неприятно это делать даже в том случае, когда спасаешь жизнь невиновному, а тот человек, которого посылаешь на смерть, лучшей доли и не заслуживает…

— Как же все это получилось? — спросил О'Гар, когда я наконец подошел к нему.

— Обманул и смылся.

— Это я уже понял.

Я нагнулся и обыскал карманы. Заметка из газеты, разумеется, была у него.

А О'Гар, между тем, рассматривал револьвер Лендвича.

— Смотри-ка ты! — вдруг воскликнул он. — Вот это повезло! Ведь он нажал на спуск раньше меня, а револьвер не выстрелил! Теперь я понимаю, в чем дело. По револьверу кто-то словно топором прошелся! Боек весь покорежен…

— Вот как? — с наигранным удивлением спросил я, хотя отлично знал, что револьвер Лендвича пришел в негодность, когда моя пуля выбила его из руки преступника, покорежив боек.

«Золотая подкова»

— На этот раз для вас ничего из ряда вон выходящего нет, — сказал Вэнс Ричмонд после того, как мы пожали друг другу руки. — Но надо бы найти одного человека… Он вообще-то не преступник…

Ричмонд словно бы извинялся. Последние два задания, которые давал мне этот сухопарый адвокат, были связаны со стрельбой и другими эксцессами, и он, кажется, решил, что я засыпаю от скуки, когда занимаюсь спокойной работой. В свое время так и было, тогда я, двадцатилетний парень только начинал службу в сыскном агентстве. Но пятнадцать лет, что минули с тех пор, поубавили у меня аппетита к авантюрным выходкам.

— Человек, которого надо разыскать, — продолжал адвокат, когда мы сели, — английский архитектор. Норман Эшкрафт, так его зовут. Тридцать семь лет, рост — метр семьдесят три, хорошо сложен, светлокожий, светловолосый, голубоглазый. Четыре года назад он мог служить образцом симпатичного блондина-британца. Теперь вряд ли… Жизнь основательно потрепала его за эти четыре года.

Произошло вот что. Четыре года назад супруги Эшкрафты: жили в Англии в Бристоле. Миссис Эшкрафт, по всей видимости, очень ревнива, а ее муж парень вспыльчивый. Кроме того, на хлеб себе он зарабатывал сам, а миссис получила в свое время богатое наследство. Эти деньги стали для Эшкрафта больным местом, он из кожи лез, чтобы доказать свою независимость и то, что деньги вообще не имеют для него никакого значения. Неумно, но вполне типично для человека с таким характером. Так вот, однажды вечером жена устроила мужу сцену ревности — он, якобы, слишком много внимания уделяет другой женщине. Супруги крепко повздорили. Эшкрафт собрал свои пожитки и уехал.

Спустя неделю миссис поняла, что ее подозрения не имели никаких оснований, и попыталась его разыскать. Но муж исчез. В конце концов миссис узнала, что он отправился из Бристоля в Нью-Йорк, где ввязался в пьяный скандал и попал под арест. Потом беглый муж снова выпал из поля зрения жены и через десять месяцев вынырнул в Сиэтле.

Адвокат порылся в бумагах на письменном столе и нашел нужную записку.

— Двадцать пятого мая в позапрошлом году выстрелом пистолета он убил в местной гостинице вора. В этом деле для городской полиции оставалось кое-что неясным, но обвинять в чем-либо Эшкрафта не было оснований. Человек, которого он убил, вне всяких сомнений был вором. Затем Эшкрафт опять исчезает и дает о себе знать только в прошлом году.

Однажды миссис Эшкрафт получила от мужа письмо из Сан-Франциско. Это было весьма официальное послание, в котором содержалась просьба не публиковать объявлений в газетах. Он писал, что отказался от своих прежних имени и фамилии и ему осточертело видеть чуть ли не в каждой газете обращения к Норману Эшкрафту.

Миссис послала письмо до востребования сюда, в Сан-Франциско, и в очередном объявлении сообщила мужу об этом. Он ответил. Она написала второе письмо с просьбой вернуться домой, но получила отказ, хотя на этот раз и менее язвительный. Так они обменялись несколькими письмами, в результате чего миссис Эшкрафт узнала, что ее муж стал наркоманом и остатки гордости не позволяют ему вернуться, по крайней мере до тех пор, пока он не избавится от своей слабости. Ей удалось убедить его принять от нее деньги, чтобы облегчить этот процесс. Деньги она выслала, опять-таки, до востребования.

Затем миссис Эшкрафт закрыла свое дело в Англии, где у нее не осталось никого из близких, и переехала в Сан-Франциско, чтобы быть поближе к мужу на тот случай, если он надумает вернуться в семью. Прошел год. Миссис все еще высылает мужу деньги. Все еще надеется на его возвращение. Он же продолжает упорно отклонять предложения о встрече, отделываясь ничего не значащими ответами. Куда больше он пишет о том, как борется с собой, то перебарывая пагубную привычку, то снова уступая ей.

Теперь миссис Эшкрафт подозревает, что муж вообще не собирается ни возвращаться, ни слезать со шприца, а жену использует попросту как источник легкого дохода. Я уговаривал ее на некоторое время прекратить денежные инъекции, но она не захотела даже слышать об этом. Мало того, считает, что сама виновата в несчастье мужа, поскольку вынудила его уехать, устроив сцену ревности. Она вообще боится что-либо предпринимать, чтобы не ранить его самолюбие и не причинить еще большего вреда. И здесь она непреклонна. Хочет его найти, хочет помочь ему избавиться от страшного порока, но если не удастся, готова содержать бедолагу до конца жизни. Однако ее мучит неопределенность, она не знает, чего ждать от завтрашнего дня.

А потому мы хотим, чтобы вы отыскали Эшкрафта. Хотим знать, есть ли хоть какой- то шанс вернуть ему человеческий облик, или же надо поставить крест на парне. Таково ваше задание. Вы найдете этого беднягу, разузнаете о нем все, что можно, а потом решим, есть ли смысл ему встречаться с женой… стоит ли ей пытаться как-то повлиять на него.

— Попробую, — сказал я. — Когда миссис Эшкрафт высылает ему это свое вспомоществование?

— Первого числа.

— Сегодня двадцать восьмое. Значит, в моем распоряжении три дня на все дела. Фотография его есть?

— Фотографии нет. Миссис Эшкрафт в порыве ревности уничтожила все, что напоминало ей о любимом муженьке.

Я встал и надел шляпу.

— Увидимся второго.

Первого числа пополудни я пошел на почту и поймал Лиска, который работал там почтовым полицейским в отделе до востребования.

— Я тут засек одного мошенника с севера, — сказал я Лиску. — Кажется, он получает почту в вашем окошке. Организуй, чтобы мне дали знать, когда появится этот парень.

Надо сказать, что масса всяких правил и распоряжений запрещают почтовому полицейскому помогать частным детективам, кроме некоторых исключительных случаев. Но если полицейский настроен по отношению к тебе доброжелательно, он просто не станет вникать в твои дела. Ты подсовываешь ему какую-нибудь туфту, чтобы он мог оправдаться, если попадет из-за тебя в переплет, и совсем не обязательно, чтобы он тебе при этом верил.

Вскоре я снова оказался внизу. Я бродил по залу, не теряя из виду окошко с буквой «Э». Служащего, сидевшего за этим окошком, предупредили, чтобы он сообщил мне, если кто-нибудь станет справляться о корреспонденции на имя Эшкрафта. Письмо миссис Эшкрафт еще не пришло, оно вполне могло и не прийти сегодня, но я не хотел рисковать. Так я слонялся, пока почта не закрылась.

Операция началась на следующее утро в десять часов с минутами. Почтовый служащий подал мне знак. Щуплый человечек в синем костюме и мягкой шляпе как раз отошел от окошка с конвертом в руке. Ему наверняка не было больше сорока, но выглядел он гораздо старше: землистый цвет лица, шаркающая старческая походка, одежда, что давненько уже не видала ни утюга, ни щетки.

Он подошел к столику, возле которого стоял я с какими-то случайно подвернувшимися под руку бумагами, усердно изображая сосредоточенность, и вытащил из кармана большой конверт. Я успел заметить, что на конверте уже есть марка и адрес. Повернув конверт надписанной стороной к себе, он вложил полученное в окошке письмо и провел языком по клейкому краю, стараясь, чтобы адрес остался мною не замечен. Затем старательно разгладил конверт ладонью и двинулся к почтовому ящику. Ничего не оставалось, как применить один старый приемчик, который никогда не дает осечки.

Я догнал мужчину и сделал вид, что оступился на мраморном полу. Падая, ухватился за пиджак этого джентльмена. Трюк получился прескверно, я поскользнулся по- настоящему, и мы оба грохнулись, словно борцы на ковре.

Я вскочил, помог этому типу встать на ноги, бормоча извинения, и слегка оттеснил его в сторону, чтобы опередить и первым поднять письмо. Я хотел перевернуть конверт, прежде чем передать его владельцу, и прочитал адрес.

«Мистеру Эдварду Бохенону.

Кофейня „Золотая подкова“, Тихуана,

Байя Калифорния, Мексика»

Таким образом я добился своего, но и сам засветился. Не было ни малейшего сомнения в том, что этот хлюпик в синем костюме сообразил, что мне был нужен именно адрес.

Я отряхивался от пыли, когда мой поднадзорный бросил конверт в почтовый, ящик. Он прошел не мимо меня, а к выходу на Мишнстрит. Я не мог позволить ему сбежать и унести с собой свою тайну, меньше всего хотелось, чтобы он предупредил Эшкрафта раньше, чем я до него доберусь. Поэтому я решил испробовать еще один фокус, такой же древний, как и тот, который был проделан так неудачно на скользком полу. Я снова двинулся за тощим человечком. В тот момент, когда мы поравнялись, он как раз повернул голову, чтобы удостовериться, нет ли сзади «хвоста».

— Привет, Микки! — обратился я к нему. — Что слышно в Чикаго?

— Вы меня с кем-то путаете, — пробормотал он сквозь зубы, не убавляя шагу. — Я ничего не знаю о Чикаго.

Глаза у него были белесо-голубые, а зрачки напоминали булавочные головки — глаза человека, систематически употребляющего морфий или героин.

— Не валяй дурака! — сказал я. — Ты же сегодня утром сошел с поезда.

Он остановился посреди тротуара и повернулся ко мне лицом.

— Я? За кого вы меня принимаете?

— Ты Микки Паркер. Голландец дал нам знать, что ты едешь.

— Ты что, шизонутый? — возмутился он. — Понятия не имею, о чем ты плетешь.

И я тоже не имел. Ну и что? Я слегка выставил палец в кармане плаща.

— Сейчас поймешь…

Он инстинктивно отступил при виде моего вздувшегося кармана.

— Послушай, корешок, — взмолился наркоша. — Ты меня с кем-то спутал, даю тебе слово. Я никакой не Паркер, и во Фриско живу уже целый год.

— Тебе придется доказать это.

— Да хоть сейчас! — выкрикнул он с жаром. — Идем со мной, и ты убедишься. Меня зовут Райен, я живу совсем недалеко отсюда, на шестой улице.

— Райен? — спросил я.

— Да… Джон Райен.

Это заявление было ему не на пользу. Вряд ли в стране нашлась бы пара преступников старой школы, которые хоть раз в жизни не воспользовались фамилией Райен. Это все равно, что Джон Смит.

Тем временем Джон Райен довел меня до дома на шестой улице. Нас встретила хозяйка — словно топором вытесанная пятидесятилетняя баба с голыми волосатыми руками, мускулатуре которых позавидовал бы любой деревенский кузнец. Она тут же заверила меня, что ее жилец пребывает в Сан-Франциско уже несколько месяцев и в течение этого времени она видит его по меньшей мере раз в неделю. Если бы я вправду подозревал, что Райен — это мой мифический Микки Паркер из Чикаго, я не поверил бы ни единому слову этой женщины, но поскольку все обстояло иначе, притворился, что ответом вполне доволен.

Таким образом, дело было улажено. Райен дал себя надуть, поверил, что я принял его за другого бандита и что письмо Эшкрафту мне до фени. Но, не доведя дело до конца, я не мог успокоиться. Ведь этот тип был наркоманом, жил под вымышленной фамилией, а значит…

— На что же ты живешь? — спросил я его.

— Два последних месяца… я ничем не занимался, — запинаясь, ответил он. — Но на будущей неделе мы с одним парнем собираемся открыть свою столовую.

— Пойдем к тебе, — предложил я, — хочу с тобой кое о чем потолковать.

Не скажу, чтобы мое предложение сильно его обрадовало, но деваться некуда, он отвел меня наверх. Апартаменты его состояли из двух комнат и кухни на третьем этаже. Квартира была грязная и вонючая.

— Где Эшкрафт? — спросил я его напрямую.

— Я не знаю, о ком ты говоришь, — пробормотал он.

— Советую тебе пораскинуть мозгами, — сказал я. — Прохладная, очень приятная камера в городской тюрьме по тебе давно уже скучает.

— Ты на меня ничего не имеешь.

— Да? А что ты скажешь насчет месячишка-другого за бродяжничество?

— Какое бродяжничество? — неуверенно огрызнулся он. — У меня пятьсот долларов в кармане. Я рассмеялся ему в физиономию.

— Не прикидывайся дурачком, Райен. Бабки в кармане не помогут тебе в Калифорнии. Ты безработный, откуда у тебя деньги? Так что под статью о бродяжничестве загремишь как миленький.

Я был почти уверен, что эта пташка — мелкий торговец марафетом. А если так, или если он на крючке у полиции в связи с какими-то другими грешками, то наверняка ради собственной шкуры заложит Эшкрафта. Особенно, если сам Эшкрафт с уголовным кодексом не в конфликте.

Он раздумывал, глядя в пол, а я продолжал:

— На твоем месте, дорогуша, я был бы куда более любезен. Я послушался бы умного совета… и все бы выложил начистоту. Ты…

Он внезапно метнулся вбок и сунул руку за спину.

Я что было силы пнул его ногой.

Стул подо мной качнулся — в противном случае этот тип не собрал бы косточек. Удар, нацеленный в челюсть, пришелся в грудь, наркоша кувыркнулся через голову и кресло-качалка грохнулось сверху. Я отшвырнул его в сторону и отобрал у моей не в меру резвой пташки опасную игрушку — дрянную никелированную хлопушку калибра 8,1 миллиметра. Затем вернулся на свое место за столом.

Душевного огня у торгаша хватило только на одну вспышку. Он поднялся, шмыгнул носом.

— Я расскажу тебе все… Я не хочу иметь неприятностей… Этот Эшкрафт говорит, что водит жену за нос и ничего больше. Дает мне двести долларов в месяц за то, что я получаю письмо и пересылаю его в Тихуану. Я познакомился с Эшкрафтом здесь, когда он уезжал на юг. Это было шесть месяцев назад. У него там баба… Я обещал… Я не знал, что это за деньги… Он говорил, что получает от жены алименты… Но я не думал, что это может иметь такие последствия.

— Что за тип этот Эшкрафт? Как перебивается?

— Не знаю. Вид у него — что надо. Англичанин, а называть себя велел Эдом Бохеноном. А так… Знаешь, в таком городе, как этот, кого только не встретишь. Я не имею понятия, чем он занимается.

Это было все, что я сумел из него вытянуть. Он не мот или не хотел сказать мне, ни где жил Эшкрафт в Сан-Франциско, ни кто его приятели.

Райен страшно обиделся, когда узнал, что я таки намерен упрятать его за бродяжничество.

— Ты же обещал отпустить, если я все расскажу, — канючил он.

— Не обещал. Но если бы даже обещал… Когда кто-то поднимает на меня ствол, все договора с ним автоматически аннулируются. Иди.

Я не мог отпустить его, пока не найду Эшкрафта. Прежде чем я добрался бы до второго перекрестка, этот ханурик уже отбил бы телеграмму, и моя дичь тут же забилась бы в самую глубокую нору.

Чутье не изменило мне, не зря я прищучил Района. Когда у него взяли отпечатки пальцев во Дворце Правосудия, оказалось, что это некий Фред Руни по кличке Торопыга, контрабандист и торговец наркотиками, который сбежал из федеральной тюрьмы в Ливенуорте, не досидев восемь лет из десяти положенных.

— Можешь упрятать его на пару дней? — спросил я шефа городской тюрьмы. — Есть у меня работенка, которая пойдет куда легче, если этот хмырь какое-то время поскучает в одиночестве.

— Чего проще, — ответил он. — Парни из федералки заберут его не раньше чем через два-три дня. Так что твой Руни и словом ни с кем не перебросится.

Из тюрьмы я отправился в контору Вэнса Ричмонда и сообщил ему новости:

— Эшкрафт получает почту в Тихуане. Он живет под фамилией Бохенона, вроде бы у него есть там пассия. Только что я отправил в тюрьму одного из его приятелей… беглого зэка, который пересылал ему почту.

Адвокат поднял трубку и набрал номер.

— Это миссис Эшкрафт? Говорит Ричмонд. Нет, мы пока не нашли его, но, кажется, знаем, где искать… Да… Через пятнадцать минут…

Он положил трубку и поднялся.

— Поедем к миссис Эшкрафт.

Спустя четверть часа мы выбрались из машины Ричмонда на Джексон-стрит. Миссис Эшкрафт жила в трехэтажном особняке из белого камня, дом отделяли от улицы отлично ухоженный газон и железная оградка.

Миссис Эшкрафт приняла нас в зале на втором этаже. Это была высокая женщина лет тридцати, худощавая, красивая. На ней было серое платье. Ясноликая — вот лучшая характеристика, которой вполне отвечали и голубизна глаз, и розовато-белая кожа, и волосы с каштановым оттенком.

Ричмонд представил меня, после чего я рассказал то, что успел узнать, умолчав, разумеется, о девице в Тихуане. Не стал говорить и о том, что наш беглец, видимо, связался с уголовниками.

— Мистер Эшкрафт находится в Тихуане, Из Сан-Франциско он уехал шесть месяцев назад. Его приятель пересылает ему почту на адрес местной кофейни на имя Эда Бохенона.

Ее глаза радостно блеснули, но она не дала воли чувствам. Эта женщина умела владеть собой.

— Мне поехать туда? Или поедете вы?

Ричмонд отрицательно покачал головой.

— Ни то, ни другое. Уверен, миссис Эшкрафт, что вы не должны этого делать, я же не могу… по крайней мере, сейчас. — Он повернулся ко мне. Поехать в Тихуану надо вам. Вы наверняка уладите это дело лучше меня. Вы лучше знаете, где как поступать. Миссис Эшкрафт не желает навязываться мужу, но не хочет и упускать возможности хоть как-то ему помочь.

Миссис Эшкрафт протянула мне свою сильную узкую руку.

— Вы сделаете то, что сочтете наиболее уместным.

Ее слова отчасти были вопросом, отчасти выражением доверия.

— Можете быть уверены.

Мне нравилась эта женщина.

Тихуана не слишком изменилась за два года, что прошли с тех пор, как я побывал здесь в последний раз. Я увидел те же двести ярдов пыльной, грязной улицы, тянувшейся между двумя непрерывными рядами кабаков, те же переулки с притонами, которые не уместились на главной улице.

Автобус, прибывший из Сан-Диего, изрыгнул меня посреди городка во второй половине дня, когда дела здесь только начинают раскручиваться. Это означает, что среди собак и праздных мексиканцев по улице шаталось всего несколько пьяниц, хотя толпы желающих увеличить их число уже перекатывались из кабака в кабак.

За первым перекрестком я увидел большую позолоченную подкову. Прошел квартал, отделяющий меня от нее, и вошел в заведение. Это была типичная местная таверна. По левую сторону от входа тянулся, занимая половину стены, бар с несколькими автоматами в конце. Справа располагалась площадка для танцев и помост с весьма мерзким оркестром, который как раз собирался начать игру. За помостом находился ряд небольших кабин, в каждой стояли стол и две скамейки.

В такую раннюю пору в заведении торчало всего несколько клиентов. Я подозвал бармена. Им оказался грузный ирландец с красной физиономией и двумя рыжими прядями волос, прилипшими к низкому лбу.

— Хочу повидаться с Эдом Бохеноном, — сказал я как можно более доверительно.

Он изобразил на лице полное непонимание.

— Не знаю я никакого Эда Бохенона.

Я вытащил листок бумаги и нацарапал карандашом:

«Торопыга загремел» и сунул записку бармену.

— Можете передать это человеку, который придет сюда и скажет, что его зовут Эдом Бохеноном?

— Почему бы и нет?

— Ладно, — сказал я, — посижу здесь еще малость.

Я пересек зал и сел на скамейку в одной из кабин. Худенькая длинноногая девочка, сотворившая с волосами нечто такое, от чего они превратились в подобие пылающего костра, тут же оказалась рядом.

— Выпить поставишь? — спросила она. Зверская мина на ее лице, видимо, означала улыбку. Как бы там ни было, она принесла успех. Боясь, что увижу ее еще раз, я уступил.

— Да, — сказал я и велел официанту, который уже был тут как тут, принести виски для девушки и бутылку пива для меня.

Девушка с пурпурными волосами уже успела разделаться с виски и только открыла рот, чтобы повторить свою просьбу — девицы такого сорта в Тихуане зря времени не теряют, — когда я услышал за спиной чей-то голос:

— Кора, Франк тебя вызывает.

Кора скривилась, глядя куда-то поверх моего плеча, снова одарила меня той же жуткой гримасой и сказала:

— 0'кей, Лала. Ты не позаботишься о моем приятеле? — И ушла.

Лала проскользнула на место подруги рядом со мной. Это была несколько полноватая девушка лет восемнадцати — во всяком случае, ни на день не старше, совсем почти ребенок. У нее были короткие каштановые вьющиеся волосы, обрамлявшие круглое мальчишечье личико, которое украшали дерзкие, веселые глаза. Я предложил ей выпить и взял одну бутылку пива.

— О чем ты думаешь? — спросил я ее.

— О выпивке! — она улыбнулась. Улыбка ее тоже была мальчишеской, как и прямой взгляд карих глаз. — О целой бочке выпивки.

— А еще о чем?

Я догадывался, что смена девушек за моим столом не была случайной.

— Похоже, ты ищешь моего приятеля, — сказала Лала.

— Может быть. И кто же они, эти твои приятели?

— Ну, например, Эд Бохенон. Ты знаешь Эда?

— Нет… пока нет.

— Но ты ведь его ищешь?

— Ага.

— А в чем дело? Я могла бы дать ему знать.

— Обойдемся, — сказал я. — Этот Эд — тебе не кажется? — слишком недоступен. Речь идет о его шкуре, а не о моей. Поставлю тебе еще стаканчик и слиняю.

Она вскочила с места.

— Подожди. Может, я его поймаю. Как тебя зовут?

— Можешь звать меня Паркер, — сказал я, потому что это была первая пришедшая в голову фамилия: ею я пользовался, когда обрабатывал Райена.

— Подожди, — повторила она, направляясь к двери в глубине комнаты. Пожалуй, я его найду.

— Я тоже так думаю, — согласился я.

Спустя минут десять через входную дверь вошел мужчина и направился прямо к моему столику. Это был светловолосый англичанин, по возрасту приближающийся к своему сорокалетию, с явными чертами джентльмена, опустившегося на дно. То есть, он еще не окончательно опустился, но по замутненной голубизне глаз, по мешкам под глазами, сероватому оттенку кожи было заметно, что он изрядно продвинулся по этому пути. Он еще вполне мог сойти за приличного человека, в нем еще сохранились кое-какие запасы прежней жизненной силы.

Он сел на противоположную скамью.

— Вы меня искали?

— Вы Эд Бохенон?

Он кивнул.

— Торопыгу взяли два дня назад, — сказал я, — и теперь наверняка отправят обратно в Канзас, туда, откуда он смылся. Он просил, чтобы я предупредил вас. Он знал, что я намерен податься в эти края.

Эд поморщился, снова бросил на меня быстрый взгляд.

— Это все, что он хотел сообщить?

— Сам он ничего мне не говорил. Мне передал эти слова его человек. Торопыгу я не видел.

— Вы здесь еще побудете?

— Да. Дня два-три, — ответил я. — Надо еще уладить кое-какие делишки.

Он улыбнулся и протянул мне руку.

— Благодарю за доставленные сведения, Паркер. Если захотите прогуляться со мной, я могу вам предложить кое-что более достойное, чем это, по части выпивки.

Я не имел ничего против. Мы вышли из «Золотой подковы», и он провел меня по переулку к дому из кирпича-сырца, что стоял на краю пустыря. В первой комнате Эд сделал знак, чтобы я сел, а сам пошел в соседнюю.

— Что будете пить? — спросил он, стоя в дверях. — Ржаное виски, джин, шотландское…

— Последнее выигрывает, — прервал я чтение этого каталога.

Он принес бутылку «Блэк энд Уайт», сифон с содовой и стаканы, после чего мы принялись за дело. Мы пили и разговаривали, пили и разговаривали, и каждый старался показать, что более пьян, чем есть на самом деле, хотя вскоре действительно надрались до чертиков.

Внешне это очень напоминало обычную пьянку. Он пытался накачать меня под завязку, чтобы затем выудить все мои секреты, а я старался проделать то же самое с ним. И ни один не мог похвастаться большим успехом.

— Знаешь, — сказал он, когда уже начало смеркаться. — Я осел. Я жуткий осел. У меня есть жена… милейшая в мире женщина. Хочет, чтоб я вернулся к ней… и вообще. А я сижу здесь в дерьме, лакаю… а мог бы быть человеком. Архитектором мог бы быть, понимаешь? Еще каким архитектором… А так… Привык к этому пойлу… Связался с подонками. Не могу вырваться. Но я вернусь к ней… без трепа. Вернусь к моей женушке, самой милой на свете женщине… Взгляни на меня. — Мы уже были на «ты». — Разве я похож на нар-ркомана? Нисколько! И ты думаешь, почему? Потому, что я лечусь. Сейчас я тебе покажу… Увидишь, я могу закурить, а могу и не закурить.

Он неловко сорвался с кресла, прошел, пошатываясь, в соседнюю комнату и вернулся, неся очень красивый прибор для курения опиума, прибор из серебра и слоновой кости на серебряном подносе. Поставил поднос на стол и пододвинул трубку ко мне.

— Кури, Паркер, я угощаю.

Я сказал, что останусь верен виски.

— Может, хочешь «снежка»? — спросил он.

Когда я отказался и от кокаина, он удобно развалился на полу возле столика, зарядил свою трубку, и забавы продолжались — он курил, а я трудился над бутылкой, и оба мы старательно взвешивали слова, чтобы не выболтать лишнее.

К полуночи, когда я уже изрядно нагрузился виски, появилась Лала.

— Вижу, вы славно развлекаетесь, парни, — сказала она весело, наклоняясь и целуя англичанина в растрепанные волосы.

Потом села к столу и потянулась за рюмкой.

— Вел-ликолепно! — похвалил я Лалу сильно заплетающимся языком.

— Ты должен всегда быть под мухой, малыш, — посоветовала мне она. Смазав, ты выглядишь куда интересней.

Не знаю, что я ответил. Помню только, что сразу после этого улегся рядом с англичанином на полу и заснул.

Следующие два дня протекали так же, как первый. Эшкрафт и я не разлучались двадцать четыре часа в сутки, и девушка почти не покидала нас. Не пили только тогда, когда отсыпались, сраженные алкоголем. Большую часть времени мы провели в доме из необожженного кирпича и в «Золотой подкове», о других кабаках не забывали тоже. Остались весьма туманные воспоминания о том, что происходило вокруг, хотя я, вроде бы, ничего существенного не упустил из виду.

Внешне мы держались с Эшкрафтом, как два корефана из одной малины, но ни один из нас не избавился от недоверия в отношении другого. И это несмотря на то, что оба были пьяны, и напивались очень крепко. Он успешно боролся с желанием приложиться к трубке с опиумом, а девица, хотя и не курила, но выпить была не дура.

После трех дней, проведенных таким вот образом, я тронулся обратно в Сан- Франциско, трезвея по мере удаления от Тихуаны. По дороге привел в порядок свои впечатления, которые сложились в отношении Нормана Эшкрафта, иначе Эда Бохенона.

В результате я пришел к следующим выводам:

1. Он подозревал (или даже был уверен), что я приехал по поручению его жены: слишком ровно он держался и слишком хорошо принимал меня, чтобы я мог в этом усомниться.

2. Скорее всего, он решил вернуться к жене, хотя полной гарантии на этот счет никто бы не дал.

3. Он не имел неизлечимого пристрастия к наркотикам.

4. Он мог бы взять себя в руки под влиянием жены, хотя и это вызывало большие сомнения: он узнал, что такое дно общества, и, похоже, ему там нравилось.

5. Эта девушка, Лала, была влюблена в него до безумия; он также в какой-то мере любил ее, но сходить с ума от этой любви не собирался.

Я отлично выспался за ночь, проведенную в поезде между Лос-Анджелесом и Сан- Франциско, вышел на углу Таунсенд-авеню и Третьей улицы, чувствуя себя почти нормально. За завтраком слопал больше, чем за три дня в Тихуане, после чего отправился к Вэнсу Ричмонду в его контору.

— Мистер Ричмонд уехал в Эврику, — сказала мне его стенографистка.

— Не могли бы вы связать меня с ним по телефону?

Она могла и связала.

Не называя никаких фамилий, я рассказал адвокату, что видел и до чего додумался.

— Понимаю, — сказал он. — Поезжайте к миссис Эшкрафт и скажите, что я сегодня отправлю ей записку, а в город вернусь через два дня. Думаю, до этого времени нет нужды что-либо предпринимать.

Я доехал на трамвае до Ван-Несс-авеню, а потом прошел пешком к дому миссис Эшкрафт. Позвонил в дверь. Никакого ответа. Позвонил еще раз и только тогда заметил в подъезде две газеты. Взглянул на даты — сегодняшняя и вчерашняя.

Какой-то старичок в линялом комбинезоне поливал газон в соседнем дворе.

— Вы не знаете, из этого дома кто-нибудь выезжал? — крикнул я ему.

— Вроде бы нет. Сегодня утром дверь черного хода была открыта. — Старик стоял, скребя подбородок. — А может, и уехали, — сказал он медленно. — Мне вот пришло на ум, что я никого из них не видел… пожалуй, ни разу за весь вчерашний день.

Я обошел дом сзади, перелез через невысокий заборчик и поднялся по лестнице черного хода. Кухонная дверь оказалась незапертой, за дверью слышался плеск воды, вытекающей из крана.

Я громко постучал. Никто не ответил. Тогда я пнул дверь и вошел на кухню. Вода текла из крана.

Под тонкой струйкой воды лежал большой кухонный нож с лезвием длиною в фут. Нож был чистый, но на стенках фарфоровой раковины там, куда попадали лишь мелкие капельки воды, я увидел ржавые пятнышки. Сковырнул одно из них ногтем — засохшая кровь.

Если бы не эта раковина, все на кухне было бы в образцовом порядке. Я отворил дверь кладовой. Здесь тоже все находилось на месте. Дверь с другой стороны кухни вела в переднюю часть дома. Я вышел в коридор. Свет из кухни освещал его слишком слабо. Я поискал ощупью на стене выключатель, который должен был там находиться. И наступил на что-то мягкое.

Отдернув ногу, я сделал шаг назад, нашарил в кармане спички и зажег одну. Предо мной — голова и плечи на полу, бедра и ноги на нижних ступенях лестницы — лежал бой-филиппинец. В одном нижнем белье.

Он был мертв. Правый глаз выбит, горло распахано от уха до уха. Не требовалось особого воображения, чтобы представить, как произошло убийство. Стоя наверху лестницы, убийца левой рукой схватил филиппинца за лицо, выдавив ему пальцем глаз, запрокинул его голову назад, полоснул ножом по смуглому напряженному горлу и спихнул мальчишку вниз.

Я чиркнул второй спичкой и нашел выключатель. Включил свет, застегнул плащ и поднялся по лестнице. Пятна высохшей крови виднелись тут и там, а на лестничной площадке второго этажа кровью были забрызганы даже обои.

Я щелкнул другим выключателем, из коридора попал в прихожую, заглянул в следующие две комнаты, казавшиеся нетронутыми, потом свернул за у гол… и резко остановился, едва не упав на человека, который там лежал.

Женщина лежала, скорчившись на полу, лицом вниз, подтянув под себя колени и прижав руки к животу. Была она в халате, а волосы были заплетены в косу.

Я коснулся пальцем ее шеи. Холодная, как лед.

Опустившись на колени — чтобы не переворачивать труп, — заглянул ей в лицо. Это была служанка, которая четыре дня назад впускала меня и Ричмонда в дом.

Я встал и огляделся. Затем обошел убитую и отворил дверь. Спальня, но не служанки, богато и изысканно убранная, — выдержанная в кремово-серых тонах опочивальня с репродукциями французских картин на стенах. Только постель была разбросана. Смятое, сбитое в кучу белье лежало посреди кровати и выглядело как- то неестественно.

Наклонившись, я начал исследовать постель. Простыни были в кровавых пятнах. Я отбросил в сторону одеяла.

Под ними лежала мертвая миссис Эшкрафт.

Ее тело было скрючено, а голова криво висела, едва держась на шее, рассеченной до самой кости. На лице от виска до подбородка — четыре глубокие царапины. Один рукав голубой шелковой пижамы оторван. Матрас и постель пропитаны кровью, которая не успела засохнуть под кучей белья.

Прикрыв труп одеялом, я протиснулся через узкий проход между порогом и телом служанки и пошел по парадной лестнице, включая по пути свет. Нашел телефон. Сперва позвонил в полицию, потом в контору Взнса Ричмонда.

— Прошу срочно уведомить мистера Ричмонда, что миссис Эшкрафт убита, сказал я стенографистке. — Я в доме погибшей, и он сможет меня там найти.

Потом я вышел через парадный ход, сел на верхнюю ступеньку и закурил, ожидая полицию.

Чувствовал я себя мерзко. В жизни мне приходилось видеть и больше, чем трех убитых сразу, но то, что случилось здесь, очень уж тяжко обрушилось на меня. Видимо, и трехдневная пьянка сказалась на состоянии нервов.

Прежде чем я успел выкурить сигарету, из-за угла вылетел полицейский автомобиль, из которого посыпались люди. О'Гар, сержант-детектив из отдела расследования убийств, первым поднялся по лестнице.

— Привет! — обратился он ко мне. — Что попало в твои руки, старина, на этот раз?

— Нашел три трупа, — ответил я, открывая дверь. Мы вошли в дом. Может, ты, как профессиональный сыщик, найдешь больше.

— Хм… Для молодого паренька ты считаешь совсем неплохо…

Слабость прошла, я снова был готов работать.

Сперва показал О'Гару филиппинца, потом двух женщин. Больше трупов мы не нашли. Детальное изучение места происшествия заняло несколько часов. Нужно было осмотреть весь дом от подвала до крыши, взять показания у соседей, потянуть кое- кого за язык в посредническом бюро, через которое нанимали прислугу. Нужно было также отыскать и допросить родных и знакомых филиппинца и служанки, найти и расспросить почтальона.

Собрав большую часть отчетов, мы заперлись в библиотеке.

— Позавчера ночью, не так ли? Со среды на четверг… — пробормотал О'Гар, когда мы устроились в удобных креслах и закурили.

Я кивнул. Заключение врача, который исследовал трупы, две газеты у двери, а также тот факт, что ни лавочник, ни мясник, и ни один из соседей не видели никого из домашних со среды, — все это позволяло предположить, что преступление произошло в ночь со среды на четверг.

— По-моему, — сказал О'Гар, глядя сквозь клубы дыма в потолок, — убийца проник в дом через заднюю дверь, взял на кухне нож и пошел наверх. Возможно, он направлялся прямо в спальню миссис Эшкрафт… а возможно, и нет. Но спустя какое-то время он все-таки туда вошел. Оторванный рукав и царапины на лице свидетельствуют, что без возни не обошлось. Филиппинец и служанка услышали шум, крики… и поспешили в комнату хозяйки. Служанка, по-видимому, подоспела в тот момент, когда убийца уже выходил. Тут он ее и прикончил. А филиппинец, увидя это, попытался бежать. Убийца догнал мальчишку, когда тот метнулся к лестнице. Затем спустился вниз, в кухню, вымыл руки, бросил в раковину нож и смылся.

— Великолепно, — согласился я. — Но ты обходишь вопрос, кто убийца и для чего совершил столько убийств.

— Не обгоняй, — буркнул он. — Дойду и до этого. Пожалуй, мы имеем три версии. Убийца мог быть маньяком, который сделал это для собственного удовольствия; он мог быть взломщик, который случайно засветился и поспешил ликвидировать свидетелей взлома; наконец, преступник мог быть кем-то, кто имел особую причину, чтобы прикончить миссис Эшкрафт. Потом ему пришлось убрать и слуг, когда его застукали на месте преступления. Я лично считаю, что это сделал тот, кто был крайне заинтересован в смерти миссис Эшкрафт.

— Неплохо, — одобрил я. — А теперь слушай: у миссис Эшкрафт есть муж в Тихуане, легкий наркоман, который вращается среди уголовников. Жена пыталась уговорить его, чтобы он вернулся. Есть у него там подруга — молодая, сходит с ума по нему и не умеет этого скрывать… крутая девчонка. Он, похоже, собирался бросить ее и вернуться домой.

— А следовательно? — спросил О'Гар строго.

— Но я все время был с ним и с той девушкой… когда здесь произошло убийство.

— Итак?

Разговор наш прервал стук в дверь. Пришел полицейский, чтобы позвать меня к телефону. Я спустился на первый этаж и услышал в трубке голос Ричмонда.

— Что случилось? Мисс Генри позвонила мне, но она не знает деталей.

Я рассказал ему обо всем.

— Вернусь сегодня вечером, — сказал он. — Делайте, что сочтете нужным. Будем считать, что руки у вас развязаны.

— Ладно, — ответил я. — Когда вы вернетесь, меня здесь, наверное, уже не будет. Вы сможете связаться со мной через агентство. Я пошлю телеграмму Эшкрафту, чтобы он приехал… за вашим автографом.

Затем я позвонил в городскую тюрьму и спросил коменданта, там ли еще Джон Райен, он же Фред Руни, он же Торопыга.

— Его нет. Федеральная полиция забрала его вчера утром в Ливенуорт.

Возвратившись наверх в библиотеку, я торопливо сказал О'Гару:

— Хочу поймать вечерний поезд на юг. Ставлю на то, что все это было задумано в Тихуане. Я пошлю телеграмму Эшкрафту, чтобы он приехал. Хочу выманить его из этого мексиканского городка на пару дней, а ты, когда он появится здесь, не спускай с него глаз. Я опишу тебе его внешность, и твои парни смогут сесть ему на хвост, когда он объявится в конторе Вэнса Ричмонда.

Из оставшегося времени я потратил около получаса на то, чтобы написать и отправить три телеграммы. Первая была адресована Эшкрафту:

Эдварду Бохенону.

Кофейня «Золотая подкова». Тихуана. Мексика. Миссис Эшкрафт мертва. Приезжайте немедленно. Вэнс Ричмонд

Остальные две были зашифрованы. Одна пошла в отделение сыскного агентства в Канзас-Сити: я просил, чтобы кто-нибудь из наших агентов допросил в Ливенуорте Торопыгу. В другой я просил, чтобы кто-нибудь из отделения в Лос-Анджелесе встретил меня завтра в Сан-Диего.

Потом я отправился в свою берлогу за свежими рубашками, после чего первым же поездом отбыл на юг.

Сан-Диего был весел и многолюден, когда в полдень следующего дня я вышел из вагона. Уйма народа нахлынула на открытие скакового сезона по другую сторону границы. Киношники из Лос-Анджелеса, фермеры из Импириел-Бэли, моряки Тихоокеанского флота, шулеры, туристы, бродяги всех сортов и даже обычные люди из разных мест — здесь всяких хватало. Я прилично пообедал, снял номер в отеле, отнес туда свою сумку, а потом отправился в отель «Ю.С. Грант» на встречу с агентом из Лос-Анджелеса.

Я нашел его в холле отеля — веснушчатого парня лет двадцати двух, быстрые серые глаза которого увлеченно бегали по строчкам программы скачек. Палец на руке, в которой он держал программу, был заклеен пластырем. Я прошел мимо него и остановился у прилавка с куревом, где купил пачку сигарет, и, глянув в зеркало, поправил углубление на шляпе. После этого я вышел на улицу. Заклеенный палец и операция со шляпой были нашими опознавательными знаками. Кто-то изобрел эти штучки еще до войны за независимость, но с тех пор, как я сдавал экзамен, у меня не было повода ими воспользоваться.

Я свернул на Четвертую улицу, ведущую в сторону от Бродвея — главной магистрали Сан-Диего, и здесь агент меня догнал. Звали его Гормен. Я ввел его в курс дела.

— Поедешь в Тихуану и возьмешь под наблюдение кофейню «Золотая подкова». Есть там девчонка, которая выставляет клиентов на выпивку. Невысокая, волосы вьющиеся, каштановые, глаза карие, лицо круглое, губы яркие, пухлые, плечи широкие. Наверняка ее узнаешь. Очень славная девочка лет восемнадцати, зовут ее Лала. Не пытайся с ней сблизиться. Появишься там на час раньше меня. Потом появлюсь я, заговорю с ней. Хочу знать, что она предпримет сразу после моего ухода и что будет делать в следующие несколько дней. Со мной можешь связаться… — Я сообщил ему название отеля и свой номер, — Звони вечером. Ни при каких обстоятельствах не открывай, что знаешь меня.

Мы расстались, и я отправился на площадь, посидел часок на скамейке, а потом с боем захватил место в автобусе, идущем на Тихуану.

После пятнадцати миль езды по пыльной дороге — вшестером мы сидели на трех сиденьях, — и минутной задержки на пропускном пункте я вышел из автобуса у входа на ипподром. Бега уже начались, но турникеты продолжали лихо вращаться, проталкивая неиссякающий поток зрителей. Я повернулся к воротам спиной и направился кряду дряхлых, обшарпанных такси, выстроившихся перед «Монте-Карло» — большим деревянным казино, сел в одну из колымаг и поехал в Старый Город.

Старый Город был безлюден. Почти все отправились на собачьи бега. Войдя в «Золотую подкову», я увидел веснушчатую физиономию Гормена над стаканом с мескалем. Ну что ж, будем надеяться, что со здоровьем у него все в порядке: надо иметь очень хорошее здоровье, если собираешься сесть на диету из этого кактусового самогона.

Завсегдатаи «Подковы» приветствовали меня как своего. Даже бармене прилипшей ко лбу прядью волос улыбнулся.

— Где Лала? — спросил я.

— Хочешь потолковать с Эдом? — Крупная молодая шведка глянула на меня вполне благосклонно. — Постараюсь ее найти.

В эту минуту через заднюю дверь вошла Лала. Она тут же бросилась мне на шею, начала обнимать, тереться щекой о мою щеку и все такое прочее.

— Снова приехал гульнуть?

— Нет, — ответил я, препровожая ее в одну из кабин.

— На этот раз по делу. Где Эд?

— На севере. Его жена откинула копыта, вот он и поехал прибрать остатки.

— А тебе досадно?

— Еще как! Жутко досадно, что парень огребет солидный куш!

Я глянул на нее краем глаза, — этак с хитрецой.

— И ты думаешь, Эд притащит этот куш тебе?

Она взглянула на меня довольно хмуро.

— Что ты болтаешь?

Я усмехнулся загадочно.

— Могут случиться две вещи: либо Эд даст тебе отставку — об этом он давненько уже подумывает… либо выскребет все до последнего цента, чтобы спасти свою шею…

— Ты проклятый лжец!

Наши плечи соприкасались. Быстрым как молния движением ее левая рука скользнула под короткую юбку. Я толкнул Лалу плечом и с силой крутанул. Нож, который она метнула, глубоко вонзился в середину стола. Нож с толстым клинком, отбалансированный так, чтобы его можно было бросать.

Она лягнула меня, попав острым каблучком по щиколотке ноги. Я успел зажать ей локоть в тот момент, когда она вырвала нож из столешницы.

— Какого черта вы тут делаете?

Я поднял глаза.

По другую сторону стола стоял, зловеще уставившись на меня, мужчина. Высокий и жилистый, с широкими плечами, из которых вырастала длинная, худая, желтая шея, поддерживающая маленькую круглую головку. Он стоял, широко расставив ноги и держа руки на поясе. Глаза у него были, как черные пуговки на туфлях, и располагались очень близко один от другого над маленьким, расплющенным носом.

— Что ты делаешь с девушкой? — рыкнула на меня эта милая личность.

Он выглядел слишком опасным, чтобы вступать с ним в спор.

— Если ты официант, — сказал я, — то принеси бутылку пива и что-нибудь для девочки. Если ты не официант… то отваливай.

— Я тебе сейчас…

Девушка вырвалась из моих рук и остановила его.

— Для меня виски.

Он что-то буркнул, взглянул на нее, показал мне еще раз свои нечищенные зубы и неторопливо отполз.

— Кто это?

— Лучше держись от него подальше, — посоветовала она, не ответив на вопрос.

Потом спрятала нож под юбку и повернула лицо ко мне.

— Что ты там болтал о каких-то неприятностях у Эда?

— Читала об этих убийствах в газете?

— Да.

— Так что еще я должен тебе сказать? Единственный выход для Эда свалить все на тебя. Но сомневаюсь, что у него это получится. Если же нет, то ему хана.

— Ты спятил! — крикнула она. — Не так уж ты нализался, чтобы не знать, что во время убийства мы оба были с тобой.

— Я не настолько спятил, чтобы не знать, что это ничегошеньки не доказывает, — ответил я. — Но вполне достаточно для уверенности, что возвращусь в Сан- Франциско с убийцей на поводке.

Она рассмеялась. Я тоже ответил ей смехом и встал.

— Еще увидимся, — бросил я и направился к двери.

Я возвратился в Сан-Диего и послал телеграмму в Лос-Анджелес с просьбой прислать еще одного агента. Потом перекусил, а вечер провел в своем номере в отеле, ожидая Гормена.

Появился он поздно, от него так несло мескалем, что запах можно было учуять, находясь в Сент-Луисе, но голова у него была в полном порядке.

— Одно время дела складывались так, что я готов был вынуть пушку, чтобы вытащить тебя из той конуры, — усмехнулся он.

— Брось эти глупости! — прикрикнул я на него. — Твое дело глядеть в оба. Что ты видел?

— Когда ты смылся, девушка и тот тип сели рядышком, носом к носу. Они были возбуждены… сплошные нервы. Вскоре он вышел из кабака. Я оставил девушку и последовал за ним. Он пошел в город и послал телеграмму. Я не мог приблизиться к нему настолько, чтобы увидеть адрес. Потом вернулся в «Подкову».

— Кто он, этот тип?

— Судя по тому, что я слышал, приятным парнем его не назовешь. Зовут его Флинн Гусиная Шея. Служит вышибалой в том же кабаке.

Значит, Гусиная Шея был в «Золотой подкове» стражем порядка, а я его ни разу не видел за те три дня… Не мог же я так надраться, чтобы не заметить такое чучело. А ведь именно в один из этих трех дней миссис Эшкрафт и ее прислуга были убиты.

— Я телеграфировал в твою контору, чтобы они подбросили нам еще одного агента, — сказал я Гормену. — Он будет помогать тебе. Поручи ему девушку, а сам займись Гусиной Шеей. Сдается мне, что на его совести три убийства, так что не зевай.

— Есть, шеф! — ответил он и пошел спать.

Следующий день я провел на скачках — ставил по маленькой то на одну клячу, то на другую и ждал ночи.

После последнего заезда зашел перекусить в японский ресторанчик, а потом перебрался в казино, находившееся в другом конце того же здания. Там жизнь била ключом: свыше тысячи посетителей всех мастей и сортов, казалось, были охвачены единой страстью — спустить с помощью покера, игральных костей, колес фортуны, рулетки и прочих хитрых штучек деньги, оставшиеся после скачек, или все, что выиграли. Я не принимал участия в игре. Я бродил в толпе, охотясь на вполне определенных, нужных мне людей.

Вскоре я высмотрел первого — загорелого мужичка, похожего на поденщика, нарядившегося в воскресный костюм. Мужичок проталкивался к выходу, а на лице его было выражение той особой пустоты, которая отличает любителей азартных игр, проигравшихся до того, как игра закончилась. Таких гнетет не столько проигрыш, сколько то, что пришлось прервать игру.

Я преградил поденщику дорогу.

— Облапошили? — спросил сочувственно.

Он ответил смущенным кивком головы.

— Хочешь получить пятерик за пятнадцать минут работы? — спросил я.

Разумеется, он хотел, но что там за работенка?

— Я хочу, чтобы ты поехал со мной в Старый Город и присмотрелся к одному человеку. Потом получишь деньги. Это все.

Мое объяснение не совсем удовлетворило его, но пять долларов на полу не валяются, к тому же он мог в любую минуту дать задний ход, если бы ему что-то не понравилось. Он решил попробовать.

Я велел завербованному подождать у двери и пошел искать следующего. Им оказался толстый коротышка с круглыми, исполненными несокрушимого оптимизма глазами. О да, он с превеликой охотой готов заработать пять долларов таким легким способом. Следующий, к которому я обратился, был слишком боязлив чтобы играть в такую странную и непонятную игру. Затем я завербовал филиппинца — очень щеголеватого в своем палевом костюме, и толстого грека, который, по всей видимости, добывал свой хлеб или в кабаке официантом, или в парикмахерской.

Этих было достаточно. Квартет в полной мере отвечал моим намерениям. Парни не выглядели слишком интеллигентно, но и не казались негодяями или пройдохами. Я усадил их в такси, и мы поехали в Старый Город.

— Теперь послушайте, — приступил я к инструктажу, когда мы прибыли на место. — Я иду в кофейню «Золотая подкова». Подождете несколько минут, потом войдете, закажете выпивку. — Я дал поденщику пятидолларовую бумажку. — Этим расплатишься за всех четверых… В ваш заработок это не входит. Там увидите высокого плечистого мужчину с длинной желтоватой шеей и маленькой гадкой рожей. Уверен, что вы ни с кем его не спутаете. Присмотритесь к нему хорошенько, но так, чтобы он не сообразил, что вы его пасете. Когда убедитесь, что запомнили его и всюду узнаете, кивните мне головами и идите сюда за деньгами. Только не ловите ворон. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подсек меня, заметив, что мы знакомы.

Это показалось им странным, но пять долларов маячили перед глазами, а в казино еще шла игра, и, поставив пять долларов, при наличии капельки удачи можно было… Остальное дорисуйте себе сами. Они начали задавать мне вопросы, которые я оставил без ответа. Но ни один из парней не сбежал.

Когда я вошел, Гусиная Шея стоял за стойкой бара и помогал бармену. Помощь, конечно, была нужна: «Подкова» трещала по швам от наплыва гостей.

Я не заметил в толпе веснушчатой физиономии Гормена, но увидел острый как топор профиль Хупера, второго агента из Лос-Анджелеса, которого прислали в ответ на мою телеграмму. Лала сидела в конце бара и пила в обществе какого-то недомерка. Она кивнула мне, но свой улов не бросила.

Гусиная Шея скривился, подавая мне бутылку пива, которую я заказал. Спустя некоторое время в зал вошла нанятая мной четверка. Свою роль они сыграли отменно!

Вначале напрягали зрение в табачном дыму, заглядывая каждому в физиономию и отводя глаза, когда встречали чей-нибудь взгляд. Это длилось с минуту, после чего первый из них — это был филиппинец — заметил, что за стойкой бара стоит описанный мной человек. Мой агент подскочил на месте, потрясенный открытием, а увидев, что Гусиная Шея зловеще смотрит на него, отвернулся и беспокойно заерзал на своем стуле. Теперь и другие высмотрели Гусиную Шею и украдкой бросали на него взгляды, столь же незаметные, как фальшивые бакенбарды.

Филиппинец обернулся, посмотрел на меня, кивнул несколько раз головой и умчался на улицу. Трое оставшихся поспешно допивали свое виски, одновременно пытаясь перехватить мой взгляд. А я тем временем не спеша читал надпись, помещенную высоко на стене за баром:

МЫ ПОДАЕМ ТОЛЬКО НАСТОЯЩЕЕ ДОВОЕННОЕ АМЕРИКАНСКОЕ И

АНГЛИЙСКОЕ ВИСКИ.

Я пробовал подсчитать, сколько раз соврали в этих девяти словах, я уже дошел в своем счете до четырех при хорошей дальнейшей перспективе, когда внезапно, как выстрел из выхлопной трубы автомобиля, прозвучал кашель одного из моих заговорщиков, грека. Гусиная Шея с пурпурным лицом, держа в руке деревянный молоток для выбивания втулок из бочек, начал перемещаться за стойкой бара.

Я взглянул на своих помощников. Кивки их не выглядели бы так страшно, если бы они кивали поочередно, но ребята не хотели рисковать — вдруг я снова отведу взгляд.

Их головы склонились почти одновременно — каждый, находящийся в радиусе нескольких метров, не только мог, но и должен был заметить это, — после чего все трое незамедлительно прошмыгнули за дверь, подальше от человека с длинной шеей и его молотка.

Я допил пиво, неторопливо вышел из заведения и свернул за угол.

— Мы узнаем его! Узнаем, где угодно! — рявкнули они хором.

— Великолепно! — похвалил я их. — Вы отлично показали себя! Прирожденные детективы, ничего не скажешь! Вот ваша зарплата. А теперь я на вашем месте постарался бы убраться подальше, потому что этот парень… хотя вы ничем себя не выдали… и были безупречны… мог что-то заподозрить. Нет смысла рисковать.

Они схватили свою плату и слиняли прежде, чем я закончил речь.

Около двух часов ночи в мой гостиничный номер в Сан-Диего явился Хупер.

— Гусиная Шея исчез вместе с Горменом сразу же после твоего ухода, сказал он. — Несколько позднее девушка пошла в дом из необожженного кирпича на краю города. Когда я уходил, она все еще была там. В доме было темно.

Гормен где-то застрял.

В десять утра меня разбудил гостиничный слуга-мальчишка, принесший телеграмму. Телеграмма была из Мехикали:

Приехал сюда вчера вечером. Прячется у корешей.

Послал две телеграммы.

Гормен.

Это была хорошая новость. Я-таки надул Гусиную Шею, который принял моих продувшихся игроков за четырех свидетелей, а их кивки за знак того, что его опознали. Гусиная Шея был тем, кто совершил убийство, и теперь он в панике бежал.

Я снял пижаму и как раз натягивал белье, когда принесли вторую телеграмму. Эта была от О'Гара, пересланная агентством.

«Эшкрафт вчера исчез».

Я воспользовался телефоном, чтобы разбудить Хупера.

— Поезжай в Тихуану, — сказал я. — Понаблюдай за домом, где ты вчера оставил Лалу. Но скорее всего, ты обнаружишь ее в «Золотой подкове». Не спускай с девицы глаз, пока она не встретится с высоким светловолосым англичанином, тогда переключись на него. Не позволяй ему потеряться. Он сейчас самая важная для нас фигура в этой компашке. Я приеду туда. Если я и англичанин останемся вместе, а девушка уйдет, следуй за ней. В противном случае сторожи его.

Я оделся, расправился с завтраком и сел в автобус, идущий в Тихуану. Паренек за рулем вел машину с приличной скоростью, но когда поблизости от Палм-Сити нас обогнал коричневый кабриолет, мне показалось, что мы стоим на месте. За рулем кабриолета сидел Эшкрафт.

Вскоре я снова увидел этот автомобиль — пустой, он стоял перед домом из необожженного кирпича. Чуть дальше, за перекрестком, Хупер изображал пьяного, болтая с двумя индейцами в мундирах мексиканской армии.

Я постучал в дверь дома.

— Кто там? — услышал голос Лалы.

— Это я… Паркер. Эд воротился?

— Ах! — воскликнула она. Последовала минута тишины. — Войди.

Я толкнул дверь. Англичанин сидел, откинувшись на спинку стула. Правым локтем он опирался на стол, а кисть держал в кармане пиджака — если в этом кармане находился пистолет, то он, несомненно, нацелен был на меня.

— Привет, — сказал Эд. — Я слышал, ты что-то там насочинял обо мне…

— Можешь назвать это как угодно. — Я пододвинул к себе стул и сел. — Но не будем себя дурачить. Ты приказал Гусиной Шее прирезать твою жену, чтобы самому дорваться до ее наследства. Но ты промахнулся, выбрав для этой работы такого дурака, как он… дурака, который сперва учинил там бойню, а потом потерял голову. Слинял, потому что несколько свидетелей ткнули в него пальцами! И куда же он смылся? В Мехикали! Отличное местечко он себе выбрал! Наверное, так наложил в штаны, что несколько часов езды через горы показались ему путешествием на край света!

Я не переставая работал языком.

— Но ты-то не дурак, Эд, и я тоже. Знаешь, я хочу прихватить тебя с собой на север в наручниках, но я не спешу. Если не получится сегодня, то охотно подожду до завтра. В конце концов, я тебя достану, если кто-нибудь меня не опередит… а вообще, я из-за этого плакать не стану. У меня за поясом под жилеткой ствол. Если ты велишь Лале вытащить его, мы сможем потолковать спокойно.

Он медленно кивнул головой, не отрывая от меня взгляда. Девушка подошла ко мне сзади. Ее рука коснулась моего плеча, скользнула под жилет, и мой черный пистолет покинул меня. Прежде чем отойти, она на мгновение приложила лезвие своего ножа к моему горлу… деликатное напоминание.

— Прекрасно, — сказал я, когда Лала отдала мое оружие англичанину, который левой рукой сунул его в карман. — Вот мое предложение. Вы оба поедете со мной в Штаты… чтобы избежать возни с ходатайством об экстрадиции…48 и я упрячу вас под замок. Мы сразимся в суде. Я не уверен абсолютно, что мне удастся доказать вашу виновность в убийстве. Если мне это не удастся, вы выйдете на свободу. Но если я сумею это сделать, а я на это надеюсь, тебе, Эд, не миновать виселицы.

Вы намерены бежать? Но какой смысл в бегстве? Провести в бегах остаток жизни? Только для того, чтобы в конце концов дать себя пришпилить… или погибнуть при попытке к бегству? Голову свою ты, Эд, может быть, и спасешь, но что будет с деньгами, которые оставила твоя жена? А ведь игра затеяна именно ради них… из- за них ты приказал убить свою жену… Стань перед судом, и у тебя будет шанс получить эти деньги. Ну, а если сбежишь, можешь с ними попрощаться.

Мне нужно было любой ценой склонить Эда и его подругу к бегству. Если бы они согласились отправиться в камеру, я с теми данными, что имел, вряд ли мог бы добиться победы в суде. Все зависело от дальнейшего хода событий. От того, сумею ли я доказать, что Гусиная Шея был в ту ночь в Сан-Франциско, а он наверняка запасся надежным алиби. Мы не нашли отпечатков пальцев убийцы в доме миссис Эшкрафт. А если бы даже и удалось убедить присяжных, что подозреваемый находился а Сан-Франциско в то время, мне пришлось бы еще доказывать, что именно он совершил преступление. А дальше возникла бы еще более трудная задача: доказать, что преступление совершено по поручению одного из двух этих, а не по собственной инициативе.

Вот почему я из кожи лез, чтобы парочка смылась. Мне было все равно, что бы они откололи и куда подались, лишь бы они сбежали. Я надеялся, что удача и собственная голова позволят мне кое-чего добиться в случае их бегства.

Англичанин напряженно думал. Я знал, больше всего его поразило то, что я сказал о Флинне. Потом он захохотал.

— Ты идиот! — заявил он. — Но…

Не знаю, что он хотел сказать.

Входная дверь с треском распахнулась, и в комнату вошел Гусиная Шея.

Его одежда была белой от пыли, желтая шея вытянута на всю длину.

Его глаза, похожие на пуговки от туфель, увязли во мне. Он сделал неуловимое движение кистями рук… и в каждой из них появился тяжелый револьвер.

— Руки на стол, Эд! — буркнул он.

Пистолет Эда, если он действительно держал в кармане пушку, был блокирован относительно человека в дверях углом стола. Эд вынул руку из кармана — пустую! — и положил обе на крышку стола.

— Не двигаться! — пролаял Гусиная Шее девушке.

Затем он уперся тяжелым взглядом в меня. Однако слова его были адресованы Эду и Лале.

— Вот, значит, зачем вы прислали мне телеграмму… Мышеловка? Я, значит, должен стать козлом отпущения? Но мы еще посмотрим! Сейчас я скажу все, что должен сказать, а потом рвану отсюда, хотя бы для этого мне пришлось перебить всю мексиканскую армию! Да, я убил твою жену и ее слуг. Убил их за ту тысячу баксов…

Девушка, сделав шаг в его сторону, крикнула:

— Заткнись, ты, черт бы тебя подрал!..

— Сама заткнись! — рявкнул на нее Гусиная Шея и отвел пальцем курок револьвера. — Теперь я говорю. Я убил ее за…

Лала наклонилась. Ее левая рука скользнула под подол. Вспышка выстрела из револьвера Гусиной Шеи отразилась от мелькнувшего в воздухе стального клинка.

Девушка дернулась, пораженная пулями, разрывавшими ее грудь. Ударилась спиной о стенку, а потом упала на пол головой вперед.

Гусиная Шея перестал стрелять и теперь пытался заговорить, но безуспешно: мешал нож, коричневая рукоять которого торчала из желтой шеи. Он уронил один из револьверов и попытался ухватиться за рукоятку ножа. Но рука проделала лишь половину пути. Гусиная Шея медленно опустился на колени… уперся в пол кистями рук… завалился набок… и замер.

Я прыгнул на англичанина. Под ногу мне попал револьвер, валявшийся рядом с убитым, и меня отбросило в сторону. Рука коснулась пиджака англичанина, но он отклонился и выхватил оружие.

Глаза у него были твердые и холодные, губы сжались в тонкую линию. Пятясь, отступал он к двери, а я лежал неподвижно там, где свалился. Он не произнес ни слова. В проеме двери задержался на секунду. Потом ухватился за дверную ручку и с треском захлопнул дверь. Сбежал.

Я поднял револьвер, о который споткнулся, бросился к Гусиной Шее, вырвал второй револьвер из его мертвой руки и вылетел на улицу. Коричневый кабриолет, волоча за собой тучу пыли, уносился в пустыню. В десяти ярдах от меня стоял покрытый пылью открытый автомобиль. Тот, на котором Гусиная Шея прикатил из Мехикали.

Я прыгнул в него и бросился вдогонку за тучей пыли.

Автомобиль, на котором я гнался за англичанином, несмотря на свой жалкий вид, оказался отличной машиной с мощным двигателем. Я сразу догадался, что имею дело с техникой контрабандистов. Я вел машину ровно, не стараясь выжать из двигателя все до капли. Около получаса и чуть дольше расстояние между мной и беглецом оставалось неизменным, а потом начало сокращаться.

Гонка становилась все тяжелее. Дорога внезапно кончилась. Я прибавил скорости, но машину начало швырять.

Я чуть не налетел на валун и едва не разбился, а когда вырулил и снова посмотрел вперед, то увидел, что коричневый кабриолет уже не пылит впереди. Он остановился.

Он был пуст. Я поехал дальше.

Из-за кабриолета прозвучал пистолетный выстрел, потом второй, третий. Однако попасть в меня было не так-то просто. Меня бросало на сиденье, как эпилептика во время припадка.

Эд выстрелил еще раз, прячась за автомобилем, а потом бросился к узкому арройо — трехметровой расселине с острыми краями. На краю арройо он обернулся, чтобы еще раз выстрелить в меня, и исчез.

Я крутанул баранку, утопил тормоз, и черный автомобиль застыл на том месте, где только что стоял англичанин. Край обрыва осыпался под передними колесами. Я отпустил тормоз и выпрыгнул.

Автомобиль свалился в расселину следом за Бохеноном.

Лежа на животе, с револьверами Гусиной Шеи в обеих руках, я высунул голову над краем. Англичанин удирал на четвереньках от прыгающего следом автомобиля. Машина была здорово побита, но двигатель еще работал. В руке беглеца я увидел пистолет — мой собственный.

— Брось пушку, Эд! Остановись! — крикнул я.

Быстрый как змея, он повернулся, поднял пистолет… и точным выстрелом я раздробил ему предплечье.

Он сидел на дне арройо, сжимая раненую правую руку левой, когда я, соскользнув вниз, поднял оброненный пистолет и быстро обыскал англичанина, чтобы убедиться, что он безоружен. Потом достал носовой платок и перевязал рану.

— Пойдем наверх, потолкуем, — предложил я и помог Эду подняться по крутой тропе в расселине.

Мы сели в его кабриолет.

— Болтай сколько хочешь, — сказал он мне, — но не рассчитывай, что найдешь в моем лице разговорчивого собеседника. У тебя нет против меня никаких доказательств. Ты сам видел, как Лала прикончила Гусиную Шею, чтобы он ее не заложил.

— Вот, значит, на что ты ставишь? Будешь утверждать, что девушка наняла Гусиную Шею, чтобы он убил твою жену… когда узнала, что ты вознамерился бросить ее и вернуться в свой мир? — спросил я.

— Именно.

— Неплохо, Эд, но есть в этом один изъян. Ты вообще не Эшкрафт.

Он подпрыгнул, а потом засмеялся.

— Твои чувства взяли верх над разумом, — язвительно заявил он. — Разве смог бы я провести чужую жену? Ты считаешь, что ее адвокат, Ричмонд, не позаботился об установлении моей личности?

— А ты не думаешь, Эд, что я малость посообразительнее, чем они? У тебя было множество вещей, принадлежащих Эшкрафту. Бумаги, письма, кое-что, написанное им самим. Если ты хоть немного смыслишь в изменении почерка, то вполне мог провести его жену. А что касается адвоката… Он проверял тебя чисто формально. Ему и в голову не приходило, что возможна такая рокировка.

Сначала твой план состоял в том, чтобы получать от миссис Эшкрафт пособие… на лечение от наркомании. Но когда она ликвидировала свои дела в Англии и приехала сюда, ты принял решение ликвидировать ее и наложить лапу на все добро. Ты знал, что у нее нет ни родителей, ни близких, которые могли бы помешать тебе. Ты знал также, что в Америке найдется немного людей, которые знали настоящего Эшкрафта.

— А где, по-твоему, был Эшкрафт, когда я тратил его деньги?

— В гробу.

Я попал не в бровь, а в глаз, хотя Эд и старался этого не показать. Он усмехнулся, но по глазам было видно, что его мозг напряженно работает.

— Может, ты и прав, — процедил он наконец, — но я понять не могу, как ты собираешься это на меня повесить. Сумеешь доказать, что Лала не принимала меня за Эшкрафта? Сумеешь доказать, что она знала, почему миссис Эшкрафт посылала мне деньги? Сумеешь доказать, что она знала о моих вывертах? Полагаю, что нет.

— Может, это и сойдет тебе с рук, — согласился я. — С присяжными случаются забавные штуки, и вообще я не скрываю, что был бы счастлив, если бы знал побольше об этих убийствах. Интересно, как ты перебрался в шкуру Эшкрафта?

Он подумал, передернул плечами.

— Могу рассказать. Это не будет иметь никакого значения. Коль скоро мне предстоит отправиться в камеру за то, что я выдавал себя за другое лицо, признание в мелком воровстве не принесет мне большого вреда.

Он немного помолчал.

— Моей специальностью были гостиничные кражи. Я приехал в Штаты, когда в Англии и на континенте мне начали наступать на пятки. Как-то ночью в одном из отелей Сиэтла я вошел в комнату на четвертом этаже. Едва закрыл за собой дверь, как услышал скрип другого ключа в замке. В комнате было темно, хоть глаз выколи. Я на миг включил фонарик, увидел дверцу шкафа и укрылся за ней. Шкаф был пустой — счастливое стечение обстоятельств; постоялец вряд ли стал бы там что-то искать. Он включил… это был мужчина… все лампы.

Потом начал ходить по комнате. Ходил так добрых три часа… туда и обратно, туда и обратно… А я стоял за дверцей шкафа с пистолетом в руке на случай, если бы жильцу пришло в голову сунуться в мое укрытие. Так вот, он ходил и ходил по комнате. Потом сел, и я услышал, как он скребет пером по бумаге. Поскреб так минут десять и снова принялся разгуливать по комнате, но на этот раз недолго. Я услышал, как щелкнули замки чемодана. И выстрел!

Я выскочил из шкафа. Парень лежал на полу с дыркой в виске. Дело оборачивалось скверно. Я уже слышал доносящиеся из коридора возбужденные голоса. Я перешагнул через лежащего и взял письмо, которое он написал. Оно было адресовано миссис Норман Эшкрафт, проживающей на Вайн-стрит в Бристоле, в Англии. Я разорвал конверт. Этот сумасшедший писал, что намерен покончить с собой. И подпись: Норман. Я почувствовал себя немного лучше. Меня не могли обвинить в убийстве.

Тем не менее я находился в его номере с фонарем, отмычками и пистолетом… не говоря уже о горсти драгоценностей, которые увел из номера на соседнем этаже. Кто-то уже стучал в дверь.

«Вызовите полицию!» — крикнул я, играя на проволочку.

Затем принялся за человека, устроившего мне эту комедию. Я заметил, что он мой земляк, еще до того, как вскрыл конверт. Среди нас тысячи людей такого типа — светлые волосы, довольно высокий рост, хорошее сложение Я воспользовался единственным шансом, который имел. Его шляпа и плащ лежали в кресле, как он их бросил. Я их надел, а свою шляпу положил возле покойника. Опустившись на колени, поменял вещи в наших карманах, поменял пистолеты и открыл дверь.

Я рассчитывал на то, что те, кто ворвется в номер первыми, не знают жильца в лицо или знают недостаточно хорошо, чтобы сразу догадаться, что я не он. Это давало мне несколько секунд на то, чтобы слинять. Но когда я открыл дверь, то сразу же убедился, что мой план не сработает. В коридоре были гостиничный детектив и полицейский, и я подумал, что это уже за мной. Однако я сыграл роль до конца. Сказал, что вошел в свою комнату и увидел, как этот тип копается в моих вещах. Бросился на него и застрелил во время схватки.

Минуты тянулись как часы, но никто не усомнился в моих словах. Люди называли меня мистером Эшкрафтом. Маскарад удался. Тогда это очень удивило меня, но потом, когда я узнал об Эшкрафте больше, я перестал удивляться. Прожил он в этом отеле всего лишь полдня, его видели только один раз в этом плаще и шляпе… которые теперь были на мне. Мы имели один и тот же тип светлого англичанина.

А потом меня ждала новая неожиданность. Когда детектив обследовал одежду покойника, он установил, что все метки и фирменные нашивки сорваны. Когда позднее я просматривал его дневник, то нашел объяснение этому факту. Эшкрафт играл сам с собой в орлянку и не мог решить, то ли ему продырявить себе башку, то ли сменить фамилию и начать новую жизнь. Проигрывая второй вариант, он и посрывал все этикетки с одежды. Но тогда, стоя в номере среди людей, я этого не знал. Видел только, что происходят чудеса.

Тогда мне следовало сидеть тихо, как мышь. Просматривая вещи умершего, я изучил его не хуже себя самого. После него осталась масса бумаг и дневник, куда Эшкрафт записывал все свои мысли и дела. Первую ночь я провел, изучая дневник, запоминая все, что в нем вычитал… и упражняясь в отработке подписи этого несчастного. Среди вещей, которые я вытащил из его карманов, были дорожные чеки на сумму в полторы тысячи долларов, и я хотел утром оприходовать их.

Провел в Сиэтле три дня… Как Норман Эшкрафт. Я наткнулся на золотую жилу и не собирался от нее отказываться. Письмо, адресованное миссис Эшкрафт, защищало меня от обвинения в убийстве, если бы я погорел; кроме того, я знал, что безопаснее доводить игру до конца, нежели в середине партии брать ноги в руки. Когда шум вокруг этого дела затих, я собрался и уехал в Сан-Франциско, вернувшись к своей прежней фамилии — Эд Бохенон. Однако я сохранил все вещи Эшкрафта, так как узнал, что его жена богата. Я не сомневался, что смогу заполучить часть ее имущества, если разыграю свою карту, как надлежит. Но она сама облегчила мне дело. Читая как-то «Игземинер», я наткнулся на объявление, ответил на него… ну и все.

— Значит, ты не приказывал убить миссис Эшкрафт?

Он отрицательно покачал головой. Я вынул из кармана пачку сигарет и положил две на сиденье между нами.

— Хочу предложить тебе игру. Чтобы удовлетворить самолюбие. Она не будет иметь никаких последствий… и ничего не докажет. Если ты это сделал, возьми сигарету, которая лежит ближе ко мне. Если нет, возьми ту, что лежит ближе к тебе. Поиграем?

— Нет. Не хочу, — сказал он резко. — Мне не нравится такая игра. Но мне хочется закурить.

Он протянул здоровую руку и взял сигарету, лежавшую ближе ко мне.

Благодарю тебя, Эд, — сказал я. — С глубоким сожалением должен сообщить, что я все-таки отправлю тебя на виселицу.

— По-моему, ты спятил, малыш.

— Ты думаешь о том, что сработано в Сан-Франциско, Эд, — пояснил я. — А я говорю о Сиэтле. Тебя, гостиничного вора, застали в номере, где находился человек с пулей в виске. Какой вывод, по-твоему, сделает из этого суд присяжных, Эд?

Он залился смехом. Но вдруг смех его перестал быть беззаботным.

— Он, разумеется, сделает вывод, что ты убил парня, — продолжал я. Когда ты начал осуществлять свой план, положив глаз на имущество миссис Эшкрафт, и приказал ее убить, первое, что ты сделал, ты уничтожил письмо самоубийцы. Потому что знал: как ни стереги его, всегда остается риск, что кто-нибудь найдет письмо и тогда дорого придется платить за игру. Письмо сослужило свою службу, и больше тебе не было нужно,

Я не могу посадить тебя за убийства в Сан-Франциско, задуманные и оплаченные тобою. Но я прихлопну тебя тем убийством, которого ты не совершал. Так что правосудие в конечном счете будет удовлетворено. Ты поедешь в Сиэтл, Эд, и там отправишься на виселицу за самоубийство Эшкрафта.

Так и случилось.

Том, Дик или Гарри

Так никогда я и не узнал, был ли Фрэнк Топлин высоким или низким. Я видел только его круглую голову — лысый череп и морщинистое лицо, то и другое цвета и фактуры пергамента, — лежащую на белых подушках огромного старомодного ложа с четырьмя колонками. Все остальное скрывал толстый пласт постели.

При этом первом свидании в спальне находились следующие лица: его жена, полная женщина с бледным, одутловатым лицом, морщинки на котором напоминали резьбу по слоновой кости; их дочь Филлис, бойкая девица, типа души кружка пресыщенной молодежи, а также молодая служанка, открывшая мне дверь, крепко сложенная блондинка в фартуке и чепчике.

Я выдал себя за представителя Североамериканского страхового общества, филиала в Сан-Франциско, в определенном смысле я им был. Ничего не дало бы, если бы я признался, что в действительности являюсь сотрудником Континентального детективного агентства, временно работающим по поручению страхового общества, а поэтому я сохранил это для себя.

— Мне нужен подробный список украденных вещей, — заявил я Топлину, — а до того…

— Вещи? — Круглый желтый череп подскочил на подушках, и Фрзнк Тонлин охнул в сторону потолка. — Сто тысяч ущерба, ни центом меньше, а он это называет вещами!

Миссис Топлин своими короткими пухлыми пальцами вернула голову мужа на подушки.

— Ну же, Фрэнк, ты знаешь, что тебе нельзя волноваться, — сказала она успокаивающе.

В темных глазах Филлис Топлин блеснул огонек, и девушка подмигнула мне. Мужчина в постели повернул ко мне лицо, усмехнулся несколько сконфуженно и сказал:

— Ну, если вы определите сумму компенсации за украденные вещи в семьдесят пять тысяч долларов, то, может быть, я и переживу потерю двадцати пяти тысяч.

— Вместе это дает сто тысяч, — заметил я.

— Да. Эти драгоценности не были застрахованы на полную сумму, а кое-что и вообще осталось незастрахованным.

Это ни в какой мере не удивило меня. Я не помню, чтобы когда-нибудь кто-нибудь признал, что украденное было застраховано на полную сумму — полис всегда покрывает половину, самое большее три четверти стоимости.

— Может быть, вы расскажете мне подробно, что здесь, собственно, произошло, — попросил я и сразу же добавил, чтобы предупредить то, что обычно в таких случаях следует: — Я знаю, что вы обо всем уже рассказали полиции. Но и я должен услышать все об этом деле непосредственно из ваших уст.

— Значит, так… Мы готовились вчера вечером к приему у Бауэров. Я принес из сейфа в банке драгоценности моей жены и дочери, все их самые ценные украшения. Я как раз надел смокинг и крикнул им, чтобы они поспешили, когда раздался звонок.

— В котором часу это было?

— Около половины девятого. Я прошел в гостиную, чтобы положить в портсигар сигары, когда Хильда, — он указал движением головы на служанку, просунулась вперед спиной в комнату. Я хотел ее спросить, не свихнулась ли она, что ходит задом наперед, когда увидел этого бандита. Он держал…

— Минутку! — Я обернулся к служанке.

— Что произошло, когда вы отворили дверь?

— Ну, я отворила дверь и увидела того мужчину с револьвером в руке. Он приставил дуло к моему животу и начал толкать меня назад, и так до самой гостиной, где был мистер… Ну и подстрелил его…

— Когда я увидел его с револьвером в руке, — прервал служанку Топлин, я перепугался так, что портсигар выскользнул у меня из пальцев. Я попытался его поймать, потому что хорошие сигары стоит пожалеть, даже когда человека хотят ограбить, но этот тип, видимо, подумал, что я потянулся за револьвером или еще за чем-то. И выстрелил мне в ногу. На звук выстрела прибежала жена, за ней Филлис; и бандит под угрозой револьвера забрал все их драгоценности и приказал опорожнить карманы. Потом заставил их оттащить меня в комнату Филлис и запер нас всех в комнатушке для одежды. И представьте себе, за все это время он не произнес ни слова, ни единого словечка, командуя только револьвером и свободной левой рукой.

— Рана в ногу, которую он нанес вам, серьезная?

— Это зависит от того, кому вы предпочитаете верить, мне или доктору. Этот коновал утверждает: ничего страшного. Царапина! Но ведь это моя нога, а не его!

— И бандит ничего не сказал, когда вы открыли ему дверь? — спросил я служанку.

— Нет, мистер.

— И никто из вас не слышал, чтобы он что-нибудь сказал за все то время, что находился здесь?

Они заявили, что нет.

— А что он сделал после того, как закрыл вас в этой комнатке?

— Мы ничего не знаем о том, что происходило, — ответил Топлин, — пока не пришел Макбирни с полицейским и нас не освободили.

— Кто этот Макбирни?

— Он смотрит за домом.

— А откуда он здесь взялся, да еще и сразу с полицейским?

— Он услышал выстрел и взбежал наверх как раз тогда, когда этот тип выскочил из квартиры и хотел сбежать вниз. При виде его бандит повернул и побежал на седьмой этаж, где затаился в квартире мисс Эвелет. Он держал ее под угрозой револьвера, пока ему не представился случай сбежать. Прежде чем смыться, он ее оглушил. И это все, Макбирни позвонил в полицию, как только увидел бандита, но они, разумеется, приехали слишком поздно.

— Как долго вы сидели в той комнатушке?

— Минут десять, может, пятнадцать.

— Как выглядел этот бандит?

— Щуплый, худой…

— Какого роста?

— Примерно, как вы. Может, немного ниже.

— Видимо, метр шестьдесят пять. А сколько он мог весить?

— Да разве я знаю?.. Пожалуй, чуть больше пятидесяти килограммов.

— Сколько лет ему было?

— Не больше двадцати двух — двадцати трех.

— Но, папа, — запротестовала Филлис. — Ему, наверное, было тридцать или чуть меньше.

— А вы как бы оценили его возраст? — обратился я к миссис Топлин.

— Сказала бы, что ему лет двадцать пять.

— А вы? — спросил я служанку.

— Не знаю, мистер, но наверняка он не был старым.

— Волосы? Светлые, темные?

— Блондин, — ответил Топлин. — Он был небритым, с желтой щетиной.

— Скорее с рыжей, — поправила Филлис.

— Может быть, но не с темной.

— А цвет глаз?

— Не знаю. Его шапка была надвинута на лоб. Впечатление было такое, будто глаза темные, но, может быть, это потому, что их затенял козырек.

— А как бы вы описали видную часть лица?

— Подбородок узкий, бледный… Но я мало что мог разглядеть. Воротник плаща был поднят, да еще эта шапка, надвинутая на глаза.

— Как он был одет?

— Темно-синяя шапка, темно-синий плащ, черные ботинки, черные перчатки… Шелковые!

— Одежда приличная или скверная?

— Все выглядело дешевым и было ужасно измято.

— Какой револьвер у него был?

Филлис Топлин опередила отца.

— Папа и Хильда называют это револьвером. Но это был пистолет тридцать восьмого калибра.

— Узнали бы вы этого человека, если бы увидела его?

— Да! — В этом они были единодушны.

— Я должен иметь подробный список всего, что он забрал, с точным и детальным описанием каждого предмета, ценой, которую вы за него заплатили, а также сведениями о том, где и приблизительно когда каждая вещь куплена.

Через полчаса список был готов.

— Вы знаете, в какой квартире проживает мисс Эвелет? — спросил я, протягивая руку за шляпой.

— Квартира 702. Два этажа над нами.

Я поднялся наверх и нажал кнопку звонка. Дверь открыла девушка лет двадцати с небольшим; ее нос был заклеен пластырем. У нее были приятные карие глаза, темные волосы и спортивная фигура.

— Мисс Эвелет?

— Да.

— Я из страхового общества, в котором были застрахованы драгоценности семьи Топлинов. Собираю информацию, касающуюся нападения.

Она коснулась своего заклеенного носа и меланхолично улыбнулась.

— Это часть информации, которую я могу вам предоставить.

— Как это произошло?

— Это наказание за то, что я женщина. Забыла, что надлежит присматривать за своим носом. Но вас интересует, видимо, то, что я могу сказать об этом хулигане? Так вот, вчера я услышала звонок примерно за две минуты до девяти. Как только я открыла дверь, он приставил пистолет к моей груди и скомандовал: «В квартиру, малютка!». Я не колебалась, впустила его моментально, а он захлопнул за собой дверь ногой. «Где здесь пожарная лестница?» — спросил он. Из моих окон нельзя выйти ни на одну пожарную лестницу, сказала я ему, но он мне не поверил на слово. Толкая меня перед собой к каждому окну по очереди, но лестницы, конечно, не обнаружил. Начал на меня злиться, как будто в этом была моя вина. Мне надоели прозвища, которыми он меня забрасывал, а выглядел он таким сморчком, что я подумала, что мне удастся его обезвредить. Ну что ж, оказалось, что несмотря ни на что самец в природе всегда берет верх. Попросту говоря, он трахнул меня по носу и оставил там, где я свалилась. Удар оглушил меня, но полностью сознания я не потеряла. Но когда я поднялась, его уже не было. Я выбежала на лестницу и вывалилась прямо на полицейских. Выплакала им свою печальную историю, а они рассказали мне о нападении на Топлинов. Двое вошли со мной в квартиру и обыскали все закоулки. Я, собственно, не видела, как он выходил, а потому мы подумали, что он может быть настолько хитер, чтобы затаиться где-нибудь и ждать, когда пройдет буря. Но у меня они не нашли его.

— Как вы полагаете, сколько времени прошло с того момента, когда он вас оглушил, до того, как вы выбежали на лестничную площадку?

— Ну… может, пять минут. А может, меньше.

— Как выглядел бандит?

— Маленький, ниже меня. С двухдневной светлой щетиной на лице. В потертом темно- синем плаще и черных перчатках из материи.

— Сколько ему могло быть лет?

— Молодой. Щетина у него была редкая, неровная… и лицо мальчишеское.

— Вы не заметили цвет глаз?

— Голубые. Пряди волос, торчавшие из-под шапки, были светлые, почти белые.

— А какой у него был голос?

— Низкий, бас. Хотя он мог, разумеется, голос изменить.

— Вы узнали бы его, если бы увидели?

— Ну, разумеется! — Она осторожно прикоснулась пальцем к своему заклеенному носу.

— Если не я, то мой нос унюхает его за милю.

Выйдя из квартиры мисс Эвелет, я съехал на лифте на первый этаж к дежурке, где застал смотрителя Макбирни с женой. Она была костлявая маленькая женщина со сжатыми губами и острым носом мегеры; он — высокий и плечистый, с рыжими волосами и усами, красным лицом и веселыми водянисто-голубыми- глазами. Парень выглядел добродушным увальнем. Цедя слова, он начал рассказывать о нападении.

— Я как раз сменил прокладку на четвертом этаже, когда услышал выстрел. Я вышел посмотреть, что происходит, и оказался возле двери Топлинов именно тогда, когда этот оттуда вылетел. Мы увидели друг друга, и он, тут же прицелился в меня из своей пукалки. Но и я ни такой дурак, чтобы пробовать какие-нибудь штучки, я только прикрыл голову и дал деру, чтобы он в меня не попал. Я слышал, как он мчится наверх, поднял голову и увидел, как он свернул с пятого этажа на шестой. Я не гнался за ним. У меня не было никакого оружия, и я думал, что мы и так его достанем. В этом доме можно выбраться на соседнюю крышу с четвертого этажа, в крайнем случае — с пятого, но не с высших. А Топлины живут на пятом, вот я и подумал, что эта сволочь в наших руках. Если человек стоит перед лифтом, он видит парадную и черную лестницу. Поэтому я позвонил лифтеру — Амброуз его имя, — приказал ему включить сигнал тревоги, а потом бежать за дом и следить за пожарными лестницами, пока не прибудет полиция. Через минуту или две прилетела моя жена с револьвером и говорит, что Мартинес — это, стало быть, брат Амброуза, который обслуживает телефонный коммутатор и следит за входной дверью, позвонил в полицию. И одну, и другую лестницы я видел, как на ладони, и парень не спустился ни по одной из них. Через пару минут явилась куча копов из отделения на Ричмонд-стрит. Они освободили Топлинов из чулана, в котором тот подонок их запер, и принялись обыскивать дом. Тут как раз вылетела на лестницу мисс Эвелет, лицо и платье у нее были в крови… Она сказала, что бандит был в ее квартире. Вот мы и подумали, что там мы его и сцапаем, но нет. Мы перетрясли каждый закоулок во всех квартирах. Парень исчез, как камфора.

— Ясно, что исчез! — язвительно заметила Макбирни. — Если бы ты только…

— Знаю, знаю, — прервал ее смотритель снисходительным тоном человека, привыкшего считать брюзжание супруги составной частью семейной жизни. — Если бы я изобразил героя и бросился на него, чтобы заработать пулю! Не так я глуп, чтобы лежать с простреленной ногой, как тот старый Топлин, или ходить с расквашенным носом, как эта Бланш Эвелет. У меня достаточно ума в голове, чтобы знать, когда следует поджать хвост. Я и не подумаю бросаться на парня, если у него в руке пушка.

— Ну, да! Уж ты не сделаешь ничего, что бы…

Эти супружеские препирательства ни к чему не приводили, поэтому я прервал их вопросом, адресованным к женщине:

— Кто является самым новым жильцом в доме?

— Семейство Джеральдов. Они въехали позавчера.

— В какую квартиру?

— В 704. Рядом с мисс Эвелет.

— А кто эти Джеральды?

— Они приехали из Бостона. Он говорит, что будет организовывать здесь филиал какой-то промышленной фирмы. Ему не меньше пятидесяти лет, и выглядит он так, будто у него несварение желудка.

— И переехал сюда он только с женой?

— Да. Она тоже слабенькая. Год или два провела в санатории.

— А перед ними кто снял квартиру?

— Мистер Хитон, квартира 525. Вселился две недели назад, но сейчас его здесь нет. Он выехал три дня назад в Лос-Анджелес. Сказал, что вернется дней через десять-двенадцать.

— Как он выглядит и чем занимается?

— Работает в каком-то театральном агентстве. Он полный, краснолицый.

— А кто вселился перед ним?

— Мисс Эвелет. Она живет здесь около месяца.

— А кто был перед ней?

— Семейство Уогенеров из квартиры 923. Вот уже почти два месяца, как они здесь живут.

— Что это за люди?

— Он занимался продажей недвижимости, но уже вышел из дела. Живет с женой и сыном Джеком. Парню лет девятнадцать. Успел уже снюхаться с Филлис Топлин.

— А как долго живут в доме Топлины?

— В следующем месяце будет два года.

Я отвернулся от миссис Макбирни и обратился к ее мужу:

— Полиция обыскала квартиры всех этих людей?

— Да-а, — ответил он. — Мы побывали в каждой комнате, заглядывали в каждый шкаф, в каждый чуланчик от крыши до подвала.

— Вы хорошо рассмотрели этого бандита?

— Пожалуй, да. У двери Топлинов есть лампа. Она светила ему прямо в лицо, когда он вылетел на лестницу.

— Не мог ли это быть один из жильцов?

— Н-нет, откуда?

— Вы узнали бы его, если бы еще раз увидели?

— Пожалуй, узнал бы.

— Как он выглядел?

— Такой маленький сопляк. Щенок лет двадцати трех — двадцати четырех. Бледная, рожа, старый темно-синий плащ.

— Смогу ли я найти где-нибудь тех парней, которые вчера дежурили при лифте и у входа? Как их там, Амброуз и Мартииес, так?

Смотритель поглядел на часы.

— Да, они должны уже быть здесь. Сегодня они работают с двух.

Я вышел в вестибюль и застал их играющими в орлянку. Они были братьями — худощавые молодые филиппинцы с блестящими глазами. К тому, что я уже знал, они много не добавили.

Как только Макбирни поднял тревогу, Амброуз съехал в вестибюль и велел брату позвонить в полицию. Потом он выбежал через черный ход и стал следить за пожарными лестницами. Одна из них проходила по тыльной, а другая по боковой стороне дома. Расположившись на некотором расстоянии от угла дома, он отлично видел обе, равно как и черный ход. Везде горел свет, так что лестницы были видны до самой крыши, но никто на них не появлялся.

Мартинес по телефону вызвал полицию, после чего следил за главным входом и парадной лестницей. Он никого не заметил.

Я как раз кончил допрашивать ребят, когда отворилась дверь на улицу и в вестибюль вошли двое мужчин. Одного из них я знал. Это был Билл Гэррен, полицейский агент, занимающийся ломбардами. Вторым был франтоватый блондинчик в свежевыглаженных брючках, короткой куртке и лакированных полуботинках с бежевыми гетрами, подобранными в тон перчатками и шляпе. На его лице была обиженная, надутая мина. По всей вероятности, общество Гэррена ему не подходило:

— Что ты здесь делаешь? — приветствовал меня Гэррен.

— Изучаю налет на Топлинов по линии страхового общества, — объяснил я.

— И что-то имеешь? — поинтересовался он.

— Птичка уже почти в моих руках, — сказал я полушутя, полусерьезно.

— Ну так будет весело! — Он показал зубы в усмешке. — Потому что я тоже одного имею! — Он кивнул головой в сторону своего элегантного спутника. Пойдем с нами наверх.

Втроем мы вошли в лифт, и Амброуз поднял нас на пятый этаж. Гэррен ввел меня в ситуацию прежде, чем позвонил в дверь Топлинов.

— Этот милый молодой человек пытался только что реализовать колечко в ломбарде на Третьей улице. Колечко с изумрудом и бриллиантами, похоже на то, что увели у Топлинов. Он — парень твердый, ни слова не произнес с тех пор. Покажу его этим людям, а потом заберу в отделение, и там мы потолкуем по-другому. Там он обретет речь и начнет петь надлежащим образом!

Арестованный хмуро смотрел на лестничную площадку, не обращая внимания на угрозы. Гэррен нажал кнопку звонка, и спустя минуту дверь отворила служанка Хильда. Она сделала большие глаза при виде элегантного молодого человека, но проводила нас без слов в гостиную, где сидели миссис Топлин с дочерью.

— Привет, Джек, — приветствовала арестованного Филлис.

— Привет, Фил, — буркнул он, не глядя на нее.

— Приятель, не так ли? — обратился Гэррен к девушке. — Вы случайно не хотите ли нам что-нибудь сказать, мисс?

Филлис покраснела, но подняла голову и смерила детектива холодным взглядом.

— Может быть, вы соизволите снять шляпу? — сказала она.

Билл — парень неплохой, но кротостью он не грешит. В ответ он лихо сдвинул шляпу на один глаз и обратился к миссис Топлин.

— Видели ли вы когда-нибудь этого молодого человека?

— Ну, разумеется! — ответила миссис Топлин. — Ведь это сын Уогенеров, сверху…

— Так вот, — проинформировал присутствующих Билл, — молодой мистер Уогенер был задержан в ломбарде, где пытался обратить в деньги вот эту штучку. — Он вынул из кармана колечко, искрящееся белым и зеленым.

— Вы узнаете его, миссис?

— Разумеется! — воскликнула миссис Топлин. — Ведь это кольцо Филлис, которое этот бандит… — Она начала понимать, и ее нижняя челюсть отвисла от изумления. — Откуда… мистер Уогенер?..

— Именно, откуда? — повторил Билл.

Филлис сделала шаг вперед и стала между Гэрреном и мной, спиной к нему, а лицом ко мне.

— Я все объясню, — заявила она.

Прозвучало это, как надпись из немого фильма, а потому не было особо обещающе, но что мы должны были делать?

— Мы слушаем, — поощрил я ее.

— Я нашла колечко в коридоре около входной двери, когда нас освободили из этого чулана. Бандит обронил его, когда убегал. Я ничего не сказала родителям, потому что кольцо было застраховано, так что им это было без разницы, а если бы я его продала, то заимела бы немного собственных денег. Я спросила вчера Джека, не мог бы он это устроить, а он сказал, что, конечно же, знает, как за это взяться. Кроме этого, он не имел ничего общего с этой историей. Я только не предполагала, что он будет таким глупым и сегодня же сунется с этим в ломбард. — Она взглянула с сочувствием на своего сообщника.

— Видишь, что ты натворил! — сказала она с упреком.

Он переступил с ноги на ногу, глядя с обиженной миной в пол.

— Ха-ха-ха! Славная шуточка! — кисло засмеялся Билл Гэррен. — А вы знаете, мисс, историю про двух ирландцев, которые по ошибке попали в дамский туалет?

Так я и не узнал, знала ли она ее.

— Скажите, — обратился я к миссис Топлин, — принимая во внимание одежду и небритое лицо, этот молодой человек мог быть вчерашним бандитом?

Она решительно затрясла головой.

— Нет, никогда!

— Поставь на якорь своего подопечного, Билл, — предложил я, — и пойдем куда- нибудь в уголок пошептаться с глазу на глаз.

— Ладно, — согласился он.

Билл вытянул на середину комнаты тяжелое кресло, усадил на него Уогенера и приковал его наручниками к подлокотнику. Эта предосторожность была совершенно излишней, но Билла обозлило то, что присутствующие не опознали в молодом человеке бандита. Мы вдвоем вышли в коридор, откуда могли наблюдать за гостиной без опасения, что наш разговор окажется подслушанным.

— Дело простое, — сказал я негромко в большое, красное ухо Билла. — Мы имеем всего пять возможностей. Первая, что Уогенер совершил нападение по сговору с Топлинами. Вторая, что Топлины организовали нападение сами, а Уогенер использовался только для сбыта добычи. Третья, что вся эта история разыграна филдис и Уогенером без ведома старших. Четвертая, что Уогенер совершил грабеж сам, а девушка его покрывает. Наконец, пятая, что девушка говорит правду. Ни одна из этих теорий не объясняет, почему парень был настолько глуп, чтобы с этим колечком афишировать свое участие в деле с утра пораньше. Какая из этих пяти теорий тебе больше нравится?

— Мне все они подходят, — буркнул он. — Но больше всего мне нравится то, что этот франтик в моих руках, и я его сцапал, когда он пытался сбыть пресловутое колечко. Мне этого достаточно. Это ты развлекайся здесь с загадками, а мне больше ничего не нужно.

Вообще-то это было не так и глупо.

— Да и мне этого вполне достаточно, — согласился я. — Дело-то как обстоит? Страховое общество имеет основания задержать выплату страховки. Но я хотел бы узнать еще немного и добраться до шкуры того, кто напустил грабителя, чтобы щипнуть общество на солидную сумму. Пока соберем все, что еще найдется на этого пижона, запакуем его в банку, а потом посмотрим, что еще можно сделать.

— Ладно, — ответил Гэррен. — Ты подергай смотрителя и эту самую Эвелет, а я тем временем покажу паренька старому Топлину и прижму служанку.

Я кивнул головой и вышел из квартиры, оставил за собой незапертую дверь. Поднявшись на лифте на седьмой этаж, я велел Амброузу прислать Макбирни к Топлинам. Потом нажал кнопку звонка на двери Бланш Эвелет.

— Не могли бы вы сойти на минутку вниз? — обратился я к ней. — Есть там у нас кое-кто, кто может быть вашим вчерашним гостем.

— Что за вопрос! — Она бросилась за мной в направлении лестницы. — А если это он, то позволите ли вы мне отплатить ему за ущерб, нанесенный моей красоте?

— Позволю, — обещал я. — Только вы не должны слишком увлекаться: нужно, чтобы он мог предстать перед судом.

Я провел ее в квартиру Топлинов без звонка в дверь и застал всех в спальне Фрэнка Топлина. Один лишь взгляд на разочарованную физиономию Гэррена сказал мне, что ни мистер Топлин, ни служака не опознали в арестованном бандита. Я указал пальцем на Джека Уогенера. В глазах Бланш Эвелет отразилось разочарование.

— Вы ошиблись, — заявила она. — Это не тот человек.

Гэррен сердито взглянул на нее. Легко было сообразить, что если Топлинов что-то связывает с Уогенерами, то они не будут сыпать Джека. Поэтому Билл рассчитывал на то, что его идентификацию позволят осуществить лица посторонние — Бланш Эвелет и смотритель. Одно из этих лиц как раз отпало.

В этот момент прозвучал звонок, а минуту спустя служанка ввела Макбирни. Я указал ему на Джека Уогенера, который стоял рядом с Гэрреном, уныло глядя в пол.

— Вы его знаете?

— Да-а. Это сын Уогенеров.

— Не он ли угрожал вам пистолетом вчера на лестнице?

Макбирни удивленно выпучил свои водянистые глаза.

— Н-нет! — сказал он решительно, но тут же на его лице появилось сомнение.

— В старой одежде, с шапкой, надвинутой на глаза, небритый — не может ли это быть он?

— Н-не-ет, — протянул смотритель. — Пожалуй, нет, хотя… Хотя, если хорошенько поразмыслить, было в том щенке что-то знакомое. Так что… Кто знает, может, вы, мистер, и правы… Но наверняка я не могу сказать…

— Хватит! — буркнул Гэррен с неудовольствием.

Идентификация, предоставленная нам смотрителем, не стоила ломаного гроша. Даже категорическая и немедленная идентификация не всегда котируется в суде. Такова уж человеческая природа. Возьмите первого попавшегося человека — если это не тот единственный на сто тысяч, который обладает тренированным умом и памятью, да и тот не всегда сохранит трезвость взгляда, — выведите его из равновесия, покажите ему что-то, дайте часа два на раздумье, а потом начните задавать ему вопросы. Можете поставить сто к одному, что трудно будет обнаружить какую-нибудь связь между тем, что он видел, и его словами о том, что он видел. Вот так и этот Макбирни: еще час, и будет готов заложить голову, что Джек Уогенер и есть вчерашний бандит.

Гэррен взял парня под руку и направился к двери.

— Куда теперь, Билл? — спросил я его.

— К его родителям. Идешь со мной?

— Подожди минутку, — попросил я его. — Скажи мне еще раз: полицейские, которые приехали сюда по тревоге, сделали все, что им надлежало сделать?

— Я не принимал участия в этой забаве, — ответил Гэррен. — Когда я заявился сюда, все было кончено. Но, насколько я знаю, они перевернули весь дом вверх ногами…

Я обратился к Фрэнку Топлину. Поскольку все — его жена и дочь, служанка, Макбирни, Бланш Эвелет, Гэррен, его пленник и я — окружали полукругом его ложе, я мог одновременно уголком глаза наблюдать и за всем обществом.

— Кто-то замыливает мне глаза, — начал я свою речь. — Если бы все то, что было мне здесь сказано, имело смысл, то-то же самое можно было бы с таким же успехом сказать и о сухом законе. Ваши показания противоречат одно другому от начала и до конца. Возьмем того типа, который провел налет на вашу квартиру. Выглядит так, будто он был отлично сориентирован в ваших делах. Это могло быть просто случайностью, что он напал на вас как раз тогда, когда в доме были все драгоценности, вместо того, чтобы напасть на другую квартиру или даже на вашу, но в другой момент. Только вот не верю я в такие случайности. И мне почему-то сдается, что он хорошо знал, что делает. Он забрал у вас все побрякушки и поскакала квартиру мисс Эвелет. Может, он хотел сбежать вниз, да натолкнулся на Макбирни, а может, и нет. Фактом является то, что он побежал наверх, в квартиру мисс Эвелет, и там начал искать пожарную лестницу. Разве не славно? Парень знает, когда и где можно сделать детски простой налет, но не знает, по какой стороне дома проходит пожарная лестница. Никому из находившихся в квартире, как и Макбирни, он не говорит ни слова, а с мисс Эвелет вдруг начинает разговаривать низким басом. Разве не славно? Из квартиры мисс Эведет он улетучивается, как камфора, хотя все выходы находятся под наблюдением. Полиция была здесь прежде, чем он успел ускользнуть, и, разумеется, в первую очередь заблокировала все пути бегства, не говоря уже о том, что раньше то же самое учинили Мартинес, Амброуз и Макбирни. И несмотря на все это пташка упорхнула. Разве не славно? На нем была мятая одежда, которая выглядела так, как если бы он вытянул ее откуда-то перед налетом. Ну и это был очень маленький мужчина. Мисс Эвелет не назовешь такой уж маленькой девушкой, но из нее явно получился бы маленький мужчина. Кто-нибудь достаточно подозрительный мог бы подумать, что мисс Эвелет и есть тот самый бандит.

Фрэнк Топлин, его жена, молодой Уогенер, Макбирни и служанка смотрели на меня с недоверием. Гэррен оценивающе осматривал прищуренными глазами мисс Эвелет, которая сверлила меня взглядом так, словно хотела убить. Филлис смотрела на меня то ли пренебрежительно, то ли с состраданием по поводу моей глупости. Закончив рассматривать мисс Эвелет, Билл Гэррен медленно кивнул.

— Такой номер она могла бы выкинуть, — сказал он. — Разумеется, в замкнутом помещении и при условии, что не будет говорить.

— Именно, — сказал я.

— Именно ерунда! — взорвалась Филлис Топлин. — Дрянной из вас детектив! Думаете, что мы не отличили бы мужчину от женщины, переодетой мужчиной? У этого типа была двухдневная щетина на лице, настоящая щетина, если вы знаете, что это такое. Или вы предполагаете, что нам могли втереть очки приклеенной бородкой? Щетина была настоящая, и никакая не подделка!

Выражение удивления исчезло с лиц присутствующих, и все согласно закивали головами.

— Филлис права, — поддержал свою дочь Фрэнк Топлин. — Это был мужчина, а не женщина, переодетая мужчиной.

Жена, служанка и Макбирни явно разделяли эту точку зрения. Но я не из тех парней, которых легко сбить со следа, когда все улики ведут в определенном направлении. Я повернулся на каблуках в сторону Бланш Эвелет.

— А вы ничего не хотите добавить по этому делу? — спросил я.

Она сладко улыбнулась и покачала головой.

— Ладно, ладно, — сказал я. — Игра окончена. Идем!

Однако теперь оказалось, что ей есть что добавить. Она много кое-чего имела сказать; все это относилось ко мне и, по меньшей мере, не было для меня лестным. Ее голос стал резким от ярости; редко случается, чтобы такая ярость овладела кем-то внезапно. Мне стало очень неприятно. До сих пор дело развивалось гладко и спокойно, не возмущаемое никакими эксцессами, не было ничего, что оскорбило бы глаза и уши присутствующих здесь женщин, и я надеялся, что так будет до конца. Тем временем мисс Эвелет по мере того, как ругала меня, становилась все более вульгарной. Правда, она не знала слов, которых я до того не слышал, но слагала из них сочетания, совершенно для меня новые. Я терпел это так долго, как мог. Однако в конце концов заткнул ей рот своим кулаком.

— Спокойно, спокойно! — воскликнул Билл Гэррен, хватая меня за руку,

— Поберегите силы, Билл, — посоветовал я, отстраняя его руку, чтобы поднять умолкнувшую Эвелет с пола. — Твоя галантность прославила тебя, но вскоре ты убедишься, что настоящее имя нашей мисс Бланш — Том, Дик или Гарри.

Я поставил ее (или его) на ноги и спросил:

— Ну, теперь расскажешь нам обо всем?

Вместо ответа я услышал шипение.

— В связи с отсутствием информации из первых рук, — обратился я к остальным присутствующим, — я познакомлю вас, господа, со своей версией. Коль мисс Эвелет могла бы быть тем грабителем, если бы не отсутствие щетины и затруднений, возникающих, когда женщина пытается выдать себя за мужчину, то почему настоящий бандит не мог бы перевоплотиться в Бланш Эвелет перед налетом и после него с помощью парика и сильного… как это называется?.. депиллятора, которым он обрабатывал лицо? Женщине трудно подражать мужчине, но есть много мужчин, которые с успехом могут сойти за женщин. Итак, разве не мог наш приятель снять квартиру и все это организовать в облике Бланш Эвелет? Посидеть дня два дома, чтобы отросла борода, после чего спуститься вниз и разыграть этот номер? А затем разве не мог он вернуться наверх, ликвидировать щетину и переодеться в женское платье в течение, скажем, пятнадцати минут? Я утверждаю, что мог. А эти пятнадцать минут у него были. Не знаю только, как объяснить разбитый нос. Может, он упал, когда бежал наверх, и должен был приспособить к этому свою историю, а может, он разбил нос умышленно.

Мои домыслы оказались недалеки от истины, вот только настоящее имя этого типа было Фред. Фредерик Эйдж-нью Дадд. Девятнадцатилетним пареньком он попал в исправительное заведение в Онтарио за кражу в универмаге, которую он совершил, переодевшись женщиной. Он молчал, как рыба, так что мы так никогда и не отыскали его пистолет, темно-синий плащ, шапку и черные перчатки. Обнаружили мы только углубление в матрасе, где он скрывал все это от глаз полиции до того времени, когда смог без особой опасности вынести все это ночью. Зато драгоценности Топлинов возвращались к владельцам вещь за вещью по мере того, как сантехники раскручивали трубы и калориферы в квартире под номером 702.

Некто Кид

Это началось в Бостоне еще в семнадцатом году. На Тремонт-стрит возле отеля «Турейн» мы столкнулись с Лью Махером и остановились поболтать.

Я что-то рассказывал, когда Лью прервал меня:

— Посмотри незаметно на парня в темной кепке.

Я у видел долговязого малого лет приблизительно восемнадцати, с бледным угреватым лицом, угрюмо сжатыми губами, тусклыми карими глазами и бесформенным носом. Он прошел мимо, не обратив на нас внимания, а я сразу углядел, какие у него уши. Они не были похожи на сломанные уши боксера, но их края как-то смешно загибались. Парень повернул на Бойлстон-стрит и скрылся из виду.

— Этот парень станет знаменитостью, если не попадется или его не пристрелят, — предсказал Лью. — Запомни его имя. Это Кид. Уверен, в недалеком будущем тебе придется ловить его.

— Чем он занимается?

— Вооруженный грабеж. Парень умеет стрелять, и он, по-моему, просто сумасшедший, Его не сдерживает ничто — ни воображение, ни страх перед последствиями. А жаль! Легче ловить осторожных и рассудительных бандитов. Могу поклясться, что Кид участвовал в нескольких ограблениях в Бруклине месяц назад, но доказательств нет. Все же я обещаю накрыть его с поличным.

Лью не сдержал свое обещание. Через месяц его грохнул какой-то домушник в перестрелке на Аудубон Роуд.

Через пару недель после этой встречи я уволился из бостонского отделения сыскного агентства «Континенталь», чтобы попробовать солдатской жизни. После войны вернулся в «Континенталь», но не в Бостон, а в Чикаго, и через пару лет перевелся в Сан-Франциско.

Итак, почти восемь лет спустя я увидел изогнутые уши Кида в Дримлэнд Ринке.

По пятницам в зале на Стейнер-стрит проходили вечерние бои. Я пропустил несколько схваток. Однажды все же удалось вырваться. Уселся на твердый деревянный стул недалеко от ринга и стал смотреть, как парни размахивают руками. Прошло почти четверть боя, когда я заметил впереди, через два ряда, странные и чем-то знакомые уши.

Сразу не вспомнил, так как не мог разглядеть лицо владельца, который смотрел, как на ринге Киприани и Банни Коф обмениваются ударами. Я пропустил большую часть поединка, пытаясь вспомнить, где я видел эти уши. Во время краткого перерыва между боями, перед выходом следующей пары, мужчина повернул голову, чтобы что-то сказать соседу. Я увидел лицо и моментально вспомнил его. Кид.

Он не сильно изменился за это время и не превратился в красавца. Только глаза стали более тусклыми, а складки у рта — еще жестче. Физиономия Кида по-прежнему оставалась такой же бледной и прыщавой, как и восемь лет назад.

Он сидел прямо передо мной. Теперь, когда я его узнал, можно было спокойно досмотреть бой.

Насколько мне было известно, Кида нигде не разыскивали. Во всяком случае, «Континенталь» за ним не охотился. Если бы он был простым карманником, я бы не стал его трогать. Но налетчики всегда пользовались у нашего брата повышенным вниманием. Самыми важными клиентами агентства являлись страховые компании, платившие большие премии за пойманных грабителей.

Когда Кид с почти половиной других зрителей в середине следующего боя покинул зал, не обращая внимания на мускулистых тяжеловесов на ринге, я вышел вместе с ними.

Парень был один. Следить за ним оказалось легко, так как улицы заполнили зрители. Кид двинул по Филлмор-стрит, перекусил в закусочной и сел на 22-й трамвай. На Макалистер-стрит мы с ним пересели на 5-й номер.

На Полк-стрит долговязый бандит вышел и двинулся в северном направлении. Пройдя квартал, он опять повернул на запад. Примерно через полтора квартала Кид подошел к грязному крыльцу трехэтажного здания, на втором и третьем этажах, которого находились меблированные комнаты, а на первом — ремонтные мастерские.

Я нахмурился. Дом находился на южной стороне Голден Гейт авеню между Ван Нессом и Франклином. Если бы он сошел на Франклине, ему не пришлось бы топать пешком целый квартал. Однако Кид доехал до Полк-стрит и вернулся назад. Может, захотел размяться?

Я немного послонялся по Гоулден Гейт. Ни в одном окне не зажегся свет. Очевидно, окна его комнаты выходили во двор, или я имел дело с очень осторожным молодым человеком. Я не сомневался, что парень не заметил слежку — у него просто не было шанса. Пока все складывалось очень удачно.

Фасад здания не дал мне никакой информации. Я отправился на Ван Несс, чтобы посмотреть со двора. Здание занимало Редвуд-стрит, узкий переулок, деливший квартал пополам. В четырех окнах горел свет, но это ни о чем не говорило. Я заметил дверь, ведущую, очевидно, в мастерскую. Вряд ли жильцы пользовались ею.

По пути домой я заскочил в агентство и оставил записку Старику:

«Слежу за Кидом, налетчиком, 25–27, 135, 5ф, 11д., бледное лицо, шатен, карие глаза, толстый нос, изогнутые уши. Работал в Бостоне. Есть ли по нему какие- нибудь сведения? Живет на Голден Гейт рядом с Ван Нессом».

В восемь часов следующего утра я находился в квартале от дома, в котором скрылся Кид. Шея обложной дождь, но я не обращал на него внимания. Внешний вид черного двухместного автомобиля, в котором я сидел, идеально подходил для работы в городе. В этой части Гоулден Гейт авеню находится множество авторемонтных мастерских и магазинов по продаже старых машин. На улице в любое время дня и ночи стояли десятки автомобилей. Здесь можно было околачиваться целый день без риска вызвать подозрение.

Так и случилось. Девять часов я слушал, как дождь барабанит по крыше автомобиля, и ждал Кида. Кроме «Фатимы»,49 у меня ничего не оказалось, и я ужасно проголодался. Я не знал, живет ли Кид в доме, за которым я наблюдаю. Парень мог вчера вечером после моего ухода двинуть домой. В сыскном деле трудно избавиться от пессимизма. Я постарался отогнать сомнения и не сводил глаз с грязной двери, в которой вчера скрылась моя дичь.

В начале шестого прибежал с запиской от Старика Томми Хауд, четырнадцатилетний мальчишка с приплюснутым носом из агентства.

«Бостонское отделение подозревает Кида в нескольких грабежах, но доказательств нет. Настоящее имя, возможно, Артур Кори или Кэри. Может, принимал участие в налете на бостонского ювелира Танниклифа в прошлом месяце. При налете погиб служащий и похищено необработанных камней на шестьдесят тысяч долларов. Ограбление совершили двое, но их примет нет. Бостон считает, что им следует заняться всерьез».

Я вернул записку мальчишке (какой смысл таскать ее с собой) и попросил:

— Позвони Старику, чтобы он подменил меня, пока я перекушу. С утра не было маковой росинки во рту.

— Как бы не так! — ответил Томми. — Все заняты. Весь день не видел ни одного оперативника. Не пойму, почему вы не носите с собой хотя бы шоколад?

— Ты начитался статей об арктических экспедициях, — упрекнул я его. Когда у человека брюхо прилипает к хребту, он готов съесть что угодно. Но когда он просто проголодался, то не согласен набивать желудок сладостями. Сбегай, принеси пару сэндвичей и бутылку молока.

На хмуром лице Томми появилось хитрое выражение.

— Скажите, как выглядит ваш приятель и где он прячется, — предложил Хауд, — и я посмотрю за ним, пока вы будете есть, как приличный человек. Идет? Мясо, жареная картошка, пирог, кофе.

Томми мечтал заняться настоящим делом и ловить бандитов толпами. Поэтому он был не прочь воспользоваться случаем. Я тоже не возражал против того, чтобы парень посидел в машине. Но если Старик узнает, что я оставил мальчишку одного среди головорезов, он снимет с меня скальп. Поэтому я покачал головой.

— У этого парня четыре пушки и топор, Томми. Он тебя съест и не подавится.

— А, ерунда. Вы, оперативники, всегда пытаетесь убедить, что кроме вас никто не может это делать. Ваши жулики не такие уж лихие бандиты, если позволяют вам ловить себя.

В этом была доля истины, но я все равно выгнал парня из машины.

— Один сэндвич с языком; второй с ветчиной и бутылку молока. Одна нога здесь, другая там.

Однако, когда он вернулся, меня уже не было. Только Томми скрылся из виду, как из дверей меблированных комнат вышел Кид. Он поднял воротник плаща и повернул на юг, на Ван Несс.

Когда я доехал до угла, долговязая фигура исчезла. Он не мог дойти до Макалистер-стрит. Если парень не спрятался в здании, то он на Редвуд-стрит. Я проехал еще квартал до Голден Гейт авеню, повернул на юг и очутился на углу Франклина и Редвуд-стрит как раз вовремя — Кид нырнул в заднюю дверь жилого дома, выходящего на Макалистер-стрит.

Я медленно ехал и думал.

Дом, где Кид провел ночь, и дом, в который он только что вошел, выходили дворами в один переулок. Между ними было расстояние с полквартала. Если окна комнаты Кида смотрят во двор и если у него есть сильный бинокль, то он мог без труда видеть, что происходит в здании напротив, на Макалистер-стрит.

Вчера вечером парень вышел за квартал от своего дома. Увидев, как он только что вошел через черный ход, я понял, почему Кид вышел на Полк-стрит. Если бы он сошел ближе к своему дому, его бы могли заметить из этого здания. Скорее всего, парень следит за кем-то из дома на Макалистер-стрит и не хочет, чтобы его видели.

То, что Кид воспользовался черным ходом, объяснить было нетрудно. Парадная дверь заперта, а задняя почти во всех зданиях, наверное, весь день открыта. Если он не наткнется на привратника, то без труда попадет в нужную квартиру. Трудно сказать, был ли хозяин дома. Во всяком случае, Кид вел себя скрытно.

Меня не очень беспокоило то, что я не знаю, в чем дело. Главное сейчас — найти удобное место для наблюдения.

Если он покинет дом через черный ход, то следующий квартал на Редвуд-стрит между Франклин авеню и Голден Гейт, самое подходящее место. Но парень не клялся мне, что выйдет из здания через черный ход. Скорее всего, он воспользуется парадным. Если Кид выйдет именно так, а не будет красться со двора, то привлечет меньше внимания. Лучше, следовательно, ждать на углу Макалистер-стрит и Ван Несс, откуда видна парадная дверь и Редвуд-стрит.

Прошел почти час.

Кид вышел через парадную, застегивая на ходу плащ, поднимая воротник и нагнув голову, чтобы спрятаться от дождя.

Мимо меня проехал черный «кадиллак» с зашторенными окнами. Кажется, я видел эту машину около городского муниципалитета, когда ждал Кида.

«Кадиллак» заехал на тротуар и набрал скорость. Занавеси раздвинулись, и в окне несколько раз что-то сверкнуло. Раздалось семь выстрелов из пистолета маленького калибра.

С головы Кида медленно сползла мокрая шляпа, однако у него самого движения вовсе не были столь плавными. Он нырнул в какой-то магазин.

«Кадиллак» доехал до угла и повернул на Франклин авеню. Я устремился за ним.

Проезжая мимо магазина, в котором спрятался парень, я мельком увидел, как он стоит на коленях и все еще пытается достать пушку. За Кидом виднелись возбужденные лица. Однако на улице было спокойно. Люди настолько привыкли к шуму автомобилей, что обращали внимание только на грохот шестидюймовой пушки.

Когда я достиг Франклин-стрит, «кадиллак» обогнал меня на квартал. Он мчался по направлению к Эдди-стрит.

Я погнал по параллельной. Черная машина мелькнула на площади Джефферсона. Ее скорость снизилась. Через пять-шесть кварталов наши улицы соединились. Я почти догнал «кадиллак» на Стейнер-стрит и разглядел номера. Машина теперь двигалась с нормальной скоростью. Наверное, бандиты были уверены, что им удалось скрыться, и не хотели привлекать внимание высокой скоростью. На всякий случай я отстал на три квартала, хотя и не боялся, что могу вызвать их подозрение.

На Хейт-стрит около парка из «кадиллака» вышел стройный мужчина небольшого роста с бледным лицом, темными глазами и усиками. Черное пальто, серая шляпа и трость выдавали в нем иностранца.

«Кадиллак» поехал дальше по Хейт-стрит, и мне не удалось заметить, сколько в нем человек. После коротких раздумий я решил сесть на хвост коротышке.

Усатый иностранец зашел в аптеку, расположенную на углу, и позвонил. Не знаю, что он там еще делал. Через несколько минут приехало такси и отвезло его к отелю «Маркиз». Портье дал ключ от 761-го номера, и он вошел в лифт.

В «Маркизе» у меня были друзья. Я нашел местного детектива Дюрана и поинтересовался;

— Кто живет в 761-м?

Дюран, немолодой, седой мужчина, похожий на президента очень крепкого банка, когда-то работал капитаном детективов в одном из больших городов Среднего Запада. Однажды он переусердствовал на допросе медвежатника и убил его. Газеты недолюбливали Дюрана, и, благодаря прессе, он потерял работу.

— 761-й? — переспросил Дюран, словно дедушка, расспрашивающий внука. Кажется, мистер Маруа. Вы интересуетесь им?

— Да, — признался я. — Что вы знаете об этом Маруа?

— Немного. Он живет у нас примерно две недели. Спустимся в холл. Может, там что- нибудь знают.

Внизу мы переговорили с портье, телефонистками и старшим коридорным. Затем поднялись наверх и опросили горничных. Жилец из 761-го номера прибыл две недели назад и зарегистрировался как Эдуард Маруа из Дижона. Ему часто звонили, почты не получал, посетителей не было, поздно вставал, поздно ложился, не скупился на чаевые. В гостинице никто не знал, чем он занимается.

— Можно полюбопытствовать о природе вашего интереса? — спросил Дюран, который всегда говорил как поэт.

— Я еще точно не знаю, — правдиво ответил я. — Сам Маруа, может быть, в порядке, но он связан с подозрительным типом. Сообщу, как только что-нибудь разузнаю.

Я не мог рассказать Дюрану, что его гость стреляет среди бела дня в налетчика недалеко от городского муниципалитета. «Маркиз» — респектабельный отель, и они немедленно вышвырнули бы француза на улицу, а пугать его не было смысла.

— Пожалуйста, не забудьте, — попросил Дюран. — Вы наш должник. Так что, пожалуйста, не скрывайте от нас информацию, которая может принести нам ненужную известность.

— Договорились, — пообещал я. — Не окажете еще услугу? Я ничего не держал во рту с половины восьмого утра. Может, посмотрите за лифтами, пока я заскочу в гриль?

— Конечно.

По пути в гриль позвонил в агентство и назвал номер «кадиллака».

— Кому он принадлежит?

— Это машина Джона Петтерсона из Сан-Пуэбло.

Можно, конечно, заняться Петтерсоном, но сто против одного, что это ложный след. Когда делом занимаются профессионалы, проследить их машину по номерам почти безнадежное занятие.

Я томил в заточении голод целый день и теперь в гриле выпустил его на свободу. За едой поразмыслил над событиями дня, стараясь не напрягаться, чтобы не Испортить аппетит. К тому же, думать было особенно не о чем.

Кид живет в берлоге, из которой виден дом на Макалистер-стрит. Он тайком посетил это здание. Когда Кид выходил оттуда, по нему открыли стрельбу из машины, ждавшей, наверняка, где-то поблизости. Жил ли напарник или напарники француза в квартире, в которую забрался Кид?

Может, его заманили в то здание, чтобы избавиться? Или люди из «кадиллака» наблюдали за парадным входом, а Кид смотрел за черным? Если да, то знали ли они друг о друге? И кто тогда живет в этом доме?

Ни на один из этих вопросов я не мог ответить. Я только знал, что француз и его товарищи, похоже, недолюбливают Кида.

Закончив есть, вернулся в холл. Когда я проходил мимо телефонисток, одна из девушек кивнула мне. У нее были такие кудрявые рыжие волосы!

Я остановился.

— Вашему другу только что звонили.

— О чем говорили?

— Его ждет человек на углу Керни и Бродвея. Просил поторопиться.

— Когда был звонок?

— Они только что закончили разговаривать.

— Называли какие-нибудь имена?

— Нет.

— Благодарю.

Я подошел к Дюрану, следившему за лифтами.

— Еще не спустился?

— Нет.

— Хорошо. Рыжая телефонистка сказала, что его только что вызвали на угол Керни- стрит и Бродвея.

Я вышел из гостиницы и сел в машину, которую оставил за углом. Черный «кадиллак» с новыми номерами уже стоял перед отелем. Я проехал мимо и заглянул вовнутрь. За рулем сидел коренастый мужчина лет сорока в кепке, надвинутой на глаза. Из-под нее виднелись только большой рот и тяжелый подбородок.

Я остановился недалеко от «Маркиза». Ждать пришлось недолго. Француз сел в «кадиллак», который медленно покатил по Бродвею. Я последовал за ними.

Поездка оказалась короткой. «Кадиллак» остановился так, что пассажирам было удобно наблюдать за «Венецией», одним из лучших итальянских ресторанов города.

Прошли два часа.

Я думал, что в «Венеции» ужинает Кид. Когда он выйдет, опять начнется стрельба и продолжится фейерверк, прерванный на Макалистер-стрит. Хотя я и не собирался помогать Киду в неравном бою, все же надеялся, что на этот раз он сумеет быстро достать пушку.

Судя по всему происходила война между головорезами. Я не хотел вмешиваться в их личные дела. По-моему, дождавшись чьей-нибудь победы, я тоже немножко выиграю, задержав оставшихся в живых налетчиков.

Предположение о Киде оказалось неверным. Француз ждал мужчину и женщину. Я не разглядел их лиц, так как они быстро сели в такси.

Мужчина был высоким и широкоплечим гигантом. Рядом с ним его попутчица выглядела маленькой девочкой. Да и не мудрено. Любой предмет, весивший меньше тонны, показался бы крошечным рядом с этим громилой.

«Кадиллак» поехал за такси, а я — за «кадиллаком». Ехать пришлось недалеко.

Такси свернуло в темный квартал на окраине Китайского квартала. Раздался скрип тормозов, крики, шум разбиваемого стекла, скрежет металла.

— Эй! Что вы делаете? — глупо закричал мужской голос. — Убирайтесь!

Я не спеша подъехал ближе. Сквозь дождь и темноту оказалось трудно разглядеть подробности. Я находился футах в двадцати, когда из такси на тротуар выпрыгнула женщина. Она приземлилась на колени, вскочила и побежала.

Я открыл дверь. Хотел разглядеть ее, когда она будет пробегать мимо. Если женщина примет открытую дверь за приглашение, я не стану возражать против беседы.

Женщина из такси приняла приглашение и бросилась к машине, словно и не сомневалась, что я жду именно ее. Над меховым воротником виднелось маленькое овальное лицо.

— Помогите! Быстрее… Увезите меня отсюда!

Несмотря на то, что в ее голосе почти не слышался акцент, я понял, что передо мной иностранка.

— Как насчет?.. — Я закрыл рот, так как она ткнула мне в ребро короткоствольным пистолетом. — Конечно! Садитесь, — живо согласился я.

Женщина нагнула голову, чтобы сесть в машину. В этот момент я схватил ее за шею и затащил вовнутрь. Со мной боролось маленькое, но мускулистое тело. Я вырвал пушку и оттолкнул ее на соседнее сиденье. Пальцы незнакомки вцепились в мою руку.

— Быстрее! Быстрее! Пожалуйста, отвезите…

— Как насчет вашего друга?

— Это не друг! Он с ними заодно! Пожалуйста, побыстрее!

В открытой двери моей машины появился человек с большим подбородком, сидевший за рулем «кадиллака». Он схватил женщину за меховой воротник. Она попыталась вскрикнуть, но из ее горла донесся лишь булькающий звук, который издает человек с перерезанной глоткой. Я ударил водителя «кадиллака» в подбородок пистолетом. Парень попытался упасть в машину, но я вытолкнул его.

Не успела его голова коснуться тротуара, как я захлопнул дверцу и развернулся. Когда мы поворачивали за угол, раздались два выстрела. Может, они стреляли еще, не знаю. Я несколько раз свернул и наконец понял, что погони нет.

Пока все в порядке. Я начал с Кида, бросил его, чтобы заняться Маруа, а теперь отпустил того, чтобы узнать, кто эта женщина. Трудно сказать, из-за чего вся возня, но теперь я, кажется, понял, из-за кого она.

— Куда? — спросил я через несколько минут.

— Домой, — она назвала адрес.

Я не стал возражать, так как моя попутчица жила в том самом доме на Макалистер- стрит, в котором днем побывал Кид. Хотелось опередить Француза и Большого Подбородка, поэтому мы быстро добрались на место. Не знаю, догадывалась ли моя пассажирка или нет, но я не сомневался, что все действующие лица знают этот адрес.

Во время поездки женщина не произнесла ни единого слова. Она сидела рядом со мной и дрожала. Я смотрел на дорогу, думая, как бы получить приглашение к ней домой. Жаль, что я выронил ее пушку, когда выталкивал из машины Большого Подбородка. Позже это могло бы пригодиться. Если она не пригласит меня сейчас, у меня не будет повода для визита.

Но беспокойства оказались напрасными. Она не пригласила, она потребовала, чтобы я пошел с ней. Незнакомка была сильно напугана.

— Не покидайте меня, — просила она, пока мы ехали по Макалистер-стрит. — Какой кошмар! Вы не можете бросить меня! Если вы уйдете, я отправлюсь с вами!

Я хотел попасть в ее квартиру, но не хотел оставлять машину рядом с домом.

— Поставим машину за угол и пойдем к вам.

Я проехал квартал, смотря по сторонам, но черной машины нигде не было видно. Оставив автомобиль на Франклин-стрит, мы вернулись к дому на Макалистер-стрит. Незнакомка заставила меня почти бежать. К этому времени ливень превратился в слабый дождик.

Дрожащей рукой женщина попыталась открыть входную дверь. Пришлось взять ключ и помочь ей. Никого не встретив, мы поднялись на лифте на третий этаж. Я открыл дверь квартиры.

Не отпуская мою руку, хозяйка включила свет. Я не понимал, чего она ждет, пока женщина не закричала:

— франа! Франа! Франа!

Откуда-то донесся приглушенный собачий лай. Однако самой собаки не было видно.

Обеими руками женщина вцепилась в меня.

— Они здесь! — В ее голосе слышался ужас. — Они здесь!

— В квартире должен кто-то быть? — поинтересовался я, отодвинув хозяйку, чтобы она не загораживала обе двери, выходящие в прихожую.

— Нет! Только моя собачка Франа, но…

Одну руку я сунул в карман, чтобы при необходимости быстро достать пушку. Другой — отвел женские руки.

— Оставайтесь здесь. Я посмотрю.

Подойдя к ближайшей двери, я вспомнил, как восемь, лет назад Лью Махер сказал: «Парень умеет стрелять, и он просто сумасшедший. Его не сдерживает ничто — ни осторожность, ни страх перед последствиями».

Левой рукой я нажал на дверную ручку и распахнул ногой дверь.

Ничего не произошло.

Нашел выключатель а включил свет. Уютная гостиная. Полный порядок.

Через открытую дверь в противоположном конце комнаты донеслось приглушенное тявканье. Сейчас оно стало громче и возбужденнее. Я двинулся к этой двери. Свет из гостиной освещал тихую и пустую комнату. Я вошел в нее и включил лампу.

Открыл дверь, из-за которой раздавался собачий лай. Темная пушистая собачонка прыгнула на меня. Я схватил ее там, где шерсть была самой густой. Франа оказалась фиолетовой, как виноград! Ее выкрасили в фиолетовый цвет. Держа этого крашеного, тявкающего пса, я направился в пустую спальню. В шкафу никто не прятался. В ванной и на кухне не было ни души. Очевидно, Кид запер фиолетового щенка еще днем.

Возвращаясь в прихожую с собачкой, я увидел лежащий на столе лицом вниз надрезанный конверт. Конверт был из дорогой бумаги и адресовался Инес Альмад.

Похоже, я имею дело с международной компанией. Маруа — француз, Кид американец из Бостона, у собаки чешское имя (по крайней мере, несколько месяцев назад я взял одного фальшивомонетчика — чеха, которого звали Франа) и Инес, у которой, по-моему, испанское или португальское имя. Что касается ее фамилии, то она тоже, несомненно, была иностранной, хотя, кажется, не французской. Я вернулся в прихожую к хозяйке, которая так и не тронулась с места.

— Все, кажется, в порядке. Собачка просто забралась в чулан.

— Никого нет?

— Никого.

Она взяла обеими руками собачонку и поцеловала ее в пушистую мордочку, успокаивая словами на непонятном языке.

— Ваши друзья, люди, с которыми вы поссорились сегодня вечером, знают, где вы живете?

Я не сомневался, что они-то знают, но хотел выяснить, известно ли это ей?

Инес бросила собаку, словно забыла о ней, и нахмурилась.

— Не знаю, — медленно ответила она. — Возможно. Если знают, то…

Она задрожала и захлопнула ногой входную дверь.

— Может, они были здесь днем, — продолжила она. — Я такая трусиха, я всего боюсь! Но сейчас здесь никого нет?

— Никого, — заверил я ее…

Мы вошли в гостиную. Я впервые увидел незнакомку без шляпы и темной накидки.

Передо мной стояла женщина лет тридцати со смуглой, как у индианки, кожей, чуть ниже среднего роста, в ярко-оранжевом платье. Круглые коричневые обнаженные плечи, изящные руки и ноги, на пальцах множество колец. Тонкий с горбинкой нос, ярко накрашенные полные губы, очень узкие глаза с длинными и густыми ресницами. Глаза какого-то темного цвета, который невозможно определить через узкий просвет между ресницами. Словно два темных луча пробиваются через закрытые веки. Черные волосы в беспорядке. На смуглой груди нитка жемчуга, в ушах серьги в форме дубинок.

Да, это была странная штучка. Я не хочу сказать, что она не была красива. Нет, Инес была прекрасна какой-то дикой красотой.

Закусив нижнюю губу белыми зубами и дрожа от испуга, она включила электрообогреватель. Я воспользовался моментом и переложил револьвер из плаща в брюки, затем снял плащ.

Хозяйка вышла на секунду из гостиной и вернулась с бутылкой с коричневой жидкостью и двумя бокалами на бронзовом подносе, который поставила на маленький столик рядом с обогревателем.

Первый бокал Инее наполнила почти до краев. Я остановил ее, когда она наполнила второй бокал наполовину.

— Мне хватит.

Напиток оказался бренди и пошел отлично. Она опрокинула свой бокал, словно ее мучила жажда, повела голыми плечами и удовлетворенно вздохнула.

— Вы, конечно, думаете, что я ненормальная, — улыбнулась Инее. Бросаюсь на улице к первому встречному незнакомцу, отнимаю у него время, доставляю хлопоты.

— Вовсе нет, — серьезно солгал я. — По-моему, вы довольно рассудительны для женщины, которая, несомненно, не привыкла к таким вещам.

Она пододвинула маленькую, обтянутую материей скамеечку поближе к обогревателю и столу, на котором стояла бутылка с бренди, села и кивком пригласила меня устроиться рядом.

Фиолетовая собачка запрыгнула на колени к хозяйке, которая сбросила ее на пол. Когда Франа попробовала вернуться, Инее пнула ее в бок острым носком бальной туфельки. Собачонка завыла и заползла под стул.

Я старался держаться подальше от окна. Оно было зашторено, но не настолько плотно, чтобы Кид, если он сидит у окна с биноклем, не мог видеть, что происходит в гостиной.

— Но я вовсе не рассудительна, — возразила смуглая женщина, когда я сел на скамеечку рядом с ней. — Я ужасная трусиха. Даже привыкнув… Это мой муж или, вернее, тот, кто был моим мужем. Ваша доблесть заслуживает объяснения. Я не хочу, чтобы у вас сложилось обо мне неправильное представление.

Я попытался произвести впечатление доверчивого и легковерного мужчины. На самом же деле не верил не единому ее слову.

— Он безумно ревнив, — продолжила Инее низким, мягким голосом, выговаривая слова так, что в ее речи едва слышался иностранный акцент. — Он невероятно злобный старик. Бывший муж подослал этих людей! Сначала была женщина, так что сегодняшние головорезы не первые. Не знаю, что они хотят. Может, убить меня… искалечить, обезобразить… не знаю.

— И мужчина, бывший с вами в такси, один из них? Я ехал за вами, когда на вас напали, и заметил, что вы не одни. Он был с ними?

— Да! Сначала я не знала, но, судя по всему, он заодно с ними. Он не защищал меня! По-моему, мой спутник просто притворялся.

— Не пробовали натравить на своего муженька легавых?

— Что?

— В полицию обращались?

— Да, — она пожала шоколадными плечами. — Но я могла бы с таким же успехом молчать. Это произошло в Буффало. Они обязали мужа сохранять спокойствие, так, кажется, это называется. Тысяча долларов штрафа! Фу! Что значит тысяча для такого Отелло? И я… я не могу выносить газеты, их шуточки. Пришлось уехать из Буффало. Да, однажды я попыталась натравить на мужа легавых.

— Буффало? — я решил немного проверить. — Я там некоторое время жил… На Кресент авеню.

— О, да. Это недалеко от Делавэрского парка.

Все верно. Но ее знание Буффало не доказывает, что все остальное правда.

Женщина налила еще бренди. Мне нужно было остаться трезвым, так как еще предстояла работа. Она вновь выпила полный бокал, затем предложила сигареты из лакированного ящика — изящные сигареты, завернутые вручную в черную бумагу.

Они воняли и горели, как порох.

— Вам не нравятся мои сигареты?

— Я старомоден, — извинился я, гася сигарету на бронзовом подносе и доставая из кармана свои собственные. — Что в ваших хлопушках?

Мадам Альмад мелодично рассмеялась.

— Извините меня. Они мало кому нравятся. Я подмешиваю к табаку индусские благовония.

Я промолчал. Что можно ожидать от женщины, которая выкрасила свою собаку в фиолетовый цвет?

В этот момент собачонка заскребла когтями по полу. Смуглая женщина бросилась мне на грудь, схватив за шею. Вблизи ее глаза оказались не темными, а серо-зелеными. Чернота была лишь тенью от густых ресниц.

— Это всего лишь собака, — успокоил я и отодвинул ее на конец скамеечки.

— Фу, — с огромным облегчением вздохнула Инее. Затем она налила еще раз.

— Видите, я ужасная трусиха, — сказала она, выпив третий бокал бренди. — Но у меня, ах, такие неприятности. Это просто чудо, что я до сих пор не сошла с ума.

Я мог бы ей сказать, что она не настолько далека от сумасшествия, чтобы хвалиться этим, но вместо этого сочувственно кивнул.

Инее уронила сигарету и сейчас же закурила новую. Ее глаза опять превратились в черные щелочки.

— Наверное, неприлично, — она улыбнулась, и на щеках появились маленькие ямочки, — бросаться в объятия мужчины, о котором я ничего не знаю, даже его имени.

— Это легко исправить. Меня зовут Янг, — соврал я. — Я могу продать ящик шотландского виски по цене, которая потрясет вас. Не стану особенно возражать, если вы станете называть меня Джерри. По крайней мере, большинство леди, которые сидели у меня на коленях, называли меня Джерри.

— Джерри Янг, — словно про себя повторила смуглая женщина. — Прекрасное имя. Так вы бутлеггер?

Все, кроме страха, в этой женщине было фальшиво. Инес здорово перепугалась и не собиралась проводить ночь одна. Она намеревалась держать меня рядом на случай, если подвернутся еще подбородки, которые нужно погладить. Она собиралась охмурить меня. Инес не сдерживали ни природная стыдливость, ни напускная скромность. Она не принадлежала к пуританкам. Мне же хотелось, когда раздастся финальный удар гонга, отвести эту бэби и кое-каких ее дружков в тюрьму. Это была еще одна причина в числе прочих, почему мне не следует раскатывать губы.

Я был не против разбить в ее берлоге лагерь, пока что-нибудь не произойдет. Квартира напоминала сцену следующего действия, в котором я играю свою игру. Я не мог позволить Инее Альмад догадаться, что ей отведена второстепенная роль. Надо притворяться, что за моим согласием остаться не стоит ничего, кроме желания защитить крошку. Ее можно взять рыцарством, притворившись благородным защитником слабого пола. Но не более того. Тут нужно было держать ухо востро. Инес выпила так много бренди, что уже не скрывала своих игривых намерений.

Я не тешил себя мыслью, что ее теплое отношение вызвала моя красота. Я мужик с толстыми ручищами и большими кулаками. Она попала в переплет и сразу увидела, что я — защита. Я являлся буфером, который Инее собиралась поместить между собой и своими неприятностями.

Существовала еще одна причина, из-за которой я не мог раскиснуть. Я не настолько молод, но и не настолько стар, чтобы сходить с ума по каждой юбке. Сейчас я нахожусь между тридцатью и сорока, как раз в том возрасте, когда мужчина ценит дружбу, например, выше красоты. Эта смуглая женщина раздражала меня тем, что уж очень была уверена в себе. Работала Инее грубо. Она пыталась обращаться со мной, как с фермером. Но вопреки внешнему виду, я не такой уж олух. Инее чувствовала себя, как рыба в воде, когда нужно было поиграть плечиком. Она не нравилась мне. Я надеялся в конце спектакля запереть ее в боксе. Однако я был бы лгуном, если бы не признался, что она немного зацепила меня.

В гостиной происходила жесткая игра безо всяких сантиментов.

Пару раз мое терпение мне едва не изменило. Взглянул на часы — 2.06. Она накрыла часы унизанной кольцами ручкой.

— Пожалуйста, Джерри, — взмолилась Инее, на этот раз без всякого притворства. — Вы не можете уйти. Вы не должны бросать меня. Если вы уйдете, я пойду с вами. Вы не можете оставить меня здесь одну. Ведь меня могут убить.

Я снова сел. Через несколько минут раздался звонок. Она задрожала и бросилась мне на шею. Я с трудом освободился от ее обнаженных рук.

— Что это?

— Это парадный вход. Не обращайте внимания.

— Ну, ну. Будьте хорошей девочкой, — я потрепал ее по плечу. Ответьте. Посмотрим, кто это. Ее руки сжались.

— Нет! Нет! Это они!

Опять зазвонил звонок.

— Ответьте, — настаивал я.

— Нет! — она уткнулась носом мне в грудь.

— Ладно. Тогда я отвечу сам.

Я освободился от женщины и вышел в прихожую. Инес следовала за мной. Я опять попытался убедить ее ответить, но она стояла на своем, хотя и не возражала, если я отвечу сам. Мне бы не хотелось, чтобы гость знал, что Инес не одна, но делать было нечего.

— Ну, в чем дело? — сказал я в трубку.

— Кто вы, черт побери? — спросил хриплый мужской голос.

— Что вам нужно?

— Я хочу поговорить с Инес.

— Скажите мне. Я передам.

Женщина стояла рядом со мной и все слышала.

— Это Билли, — прошептала она. — Скажите ему, чтобы он ушел.

— Уходите, — передал я послание.

— Да? — голос стал жестче. — Откроете или ломать дверь?

В вопросе не было ни капли юмора. Не советуясь с хозяйкой, я нажал кнопку и открыл парадную дверь там внизу.

— Входите, — произнес я в трубку.

— Он поднимается, — объяснил я Инее. — Стать за дверью и двинуть ему по черепу, когда он войдет? Или сначала хотите поговорить с ним?

— Не бейте его! — воскликнула женщина. — Это Билли.

Это устраивало меня. Я не собирался проламывать ему котелок, пока не узнаю, кто он и зачем пришел. К тому же я хотел услышать, что он скажет.

Билли не заставил себя долго ждать. Инес стояла рядом со мной. Когда он позвонил, я открыл дверь. Но не успел я приоткрыть ее, как в прихожую ворвался громадный рыжий детина с красным лицом, огромный во всех измерениях. Причем, в этой глыбе не было ни грамма жира. Кожа на носу была содрана. На одной щеке — глубокая царапина, на другой — большая опухоль. Рыжие волосы взъерошены. Шляпа исчезла. Глаза гиганта сверкали!

На пальто отсутствовал карман, а на вырванном шестидюймовом клоке болталась пуговица. Я узнал его. Громила Билли находился с Инес Альмад в такси.

— Что это за тип? — поинтересовался он, протягивая ко мне здоровенные лапы.

Я знал, что Инес дура. Не удивился бы, если бы она попыталась отдать меня на растерзание этому потрепанному громиле. Однако смуглая хозяйка не сделала этого. Мадам Альмад положила руку на его грабли и попыталась успокоить Билли.

— Не надо так. Билли, это Друг. Без него я бы не спаслась.

Билли нахмурился. Затем его лицо просветлело, и он схватил ее руку своими лапами.

— Хорошо, что вы убежали, — прохрипел гигант. — Если бы не вы, я бы им показал. Негде было развернуться. Один из них здорово огрел меня по чердаку.

Смех, да и только! Громадный клоун извинялся за то, что его едва не покалечили, когда он защищал женщину, смывшуюся и бросившую его одного.

Инес ввела Билли в гостиную. Они уселись на скамеечку, а я выбрал стул, с которого меня не видел бы Кид.

— Что случилось, Билли? — она коснулась пальчиками поцарапанной щеки и ободранного носа. — Вам больно?

Он ухмыльнулся со стыдливым восторгом. Я увидел, что опухоль на щеке на самом деле большой кусок жевательного табака,

— Не знаю, что случилось. Один из этих типов так огрел меня, что я очнулся только через пару часов. Таксист в драку не вмешался. Он не стал поднимать шум, а просто отвез меня к доку, который быстренько привел меня в чувство, и вот я здесь.

— Разглядели хоть одного бандита? — поинтересовалась Инес.

— Еще как! Я их разглядел и пощупал.

— Сколько их было?

— Двое. Малыш с тростью и здоровый мордоворот с большим подбородком.

— И больше никого? Среди них не было высокого молодого человека?

Наверняка, Кид. Неужели она думала, что они работают с Французом в паре?

— Нет, — покачал Билли косматой и побитой головой, — Их было только двое.

Женщина нахмурилась и закусила губу.

Билли покосился на меня. Его взгляд говорил: «Дергай отсюда!»

Хозяйка заметила взгляд и дотронулась до головы гиганта.

— Бедный Билли, — проворковала она. — Он защищал меня, и ему разбили голову, а теперь, когда он должен отдыхать дома, я мучаю его расспросами. Идите, Билли. Позвоните утром, когда голове станет легче.

Красное лицо верзилы нахмурилось, и он сердито взглянул на меня.

Инес рассмеялась и игриво шлепнула его по щеке, за которой находилась табачная жвачка.

— Можете не ревновать к Джерри. Он рыцарь белокурой дамы и предан только ей. Ему совсем не нравятся темненькие. Ведь так, Джерри? — Она с улыбкой бросила мне вызов.

— Нет, — возразил я. — И кроме того, все женщины черные.

Билли переправил табак за поцарапанную щеку и пожал плечищами.

— Ну и шутка, черт побери! — прогрохотал он.

— Это только каламбур, Билли, — засмеялась Инес.

— Гм, — кисло хмыкнул рыжий громила. Мне стало казаться, что я ему не нравлюсь. — Скажите своему толстячку, чтобы он держал свои остроумные шуточки при себе. Они мне не нравятся.

Довольно прозрачный намек. Билли искал ссоры. Женщина опять засмеялась. Бесполезно искать причину ее поступков. Она была просто дурой. Наверное, Инес думала, что чем держать в кулаке нас двоих, лучше дать нам сцепиться и принять сторону того, кто уцелеет.

В любом случае надвигалась ссора. Я редко лезу в драку по собственной инициативе. Прошли времена, когда я дрался ради развлечения. Но, с другой стороны, мне пришлось побывать в стольких переделках, так что возражать против еще одного, мордобоя? Подумаешь, в худшем случае отдубасят. Я не собирался становиться на задние лапки только потому, что у этого громилы больше мяса, чем у меня. Мне всегда везло с верзилами. К тому же, его уже обработали вечером. Так что сейчас он вряд ли будет в форме. Я хотел еще посидеть у Инес. Если Билли хочет потасовки, он ее получит.

Захватить инициативу оказалось нетрудно. Я усмехнулся прямо в красную физиономию и торжественно предложил хозяйке:

— Думаю, если вы окунете его в синьку, у вас появится второй щенок такого же цвета.

Несмотря на всю глупость остроты, она подействовала. Билли вскочил на ноги и сжал кулаки.

— Пойдем прогуляемся, — решил он. — Здесь мало места.

Я встал, отодвинул ногой стул и процитировал ему Бернса: «Места всегда хватит по-настоящему близким людям».

Громилу не нужно было долго уговаривать. Мы стали ходить кругами.

Первым номером программы оказался бокс. Он начал, запустив мне в голову кулак. Я нырнул под его лапу и дал ему изо всей силы в поддыхало сначала правой, затем левой. Билли проглотил жвачку, но не согнулся. Он был одним из тех немногих верзил, которые действительно очень сильны.

Билли ничего не знал о драках. Его представление кулачного поединка заключалось в нанесении ударов в голову — правой, левой, правой, левой. Огромные, как корзины для мусора, кулаки молотили воздух. Рыжий гигант целился только в голову, а при этом легче всего уклоняться.

Места мне вполне хватало, чтобы сближаться и вновь уходить. Я наносил удары в живот, сердце, опять в живот.

После каждого удара он только становился выше на дюйм, тяжелее на фунт, сильнее на одну лошадиную силу. Не подумайте, что я филонил. Нет, бил всерьез, но этому человеку-горе все было нипочем. Единственное, что мне удалось, заставить его проглотить табак.

Я всегда гордился своим умением драться. Теперь я с разочарованием смотрел, как этот тяжеловес не хрюкает даже от моих лучших ударов. Но унывать я не собирался. Он не мог держаться вечно, и я настроился на длительную работу.

Дважды Билли зацепил меня. Раз удар его большого кулака в плечо наполовину развернул меня. Гигант не знал, что делать дальше. Он нанес удар не той рукой, и мне удалось увернуться и уйти. Второй раз он попал мне в лоб. Если бы за мной не стоял стул, я бы упал. Было больно, но ему должно было быть больнее, так как череп крепче, чем суставы пальцев. Когда рыжий гигант приблизился, я ушел, оставив ему на память славный удар по шее.

Билли выпрямился, и над его плечом мелькнуло смуглое лицо. Глаза блестели из-за густых пушистых ресниц, а из приоткрытого рта сверкали белые зубы.

В конце концов Билли надоел бокс, и он решил заняться борьбой. Я бы предпочел кулаки, но делать было нечего — оружие выбирал не я. Он схватил меня за руку, и через секунду мы сцепились в объятиях.

Он знал о борьбе столько же, сколько и о боксе. Хотя для чего ему что-то знать? Билли был достаточно силен и огромен, чтоб играть со мной без всяких приемов.

Когда мы упали и начали кататься по полу, я оказался внизу. Я безуспешно пытался освободиться. Трижды пробовал ставить ножницы, но мои короткие ноги не могли обхватить его громадную тушу, и он стряхивал меня, словно ребенка.

Ничего нельзя было сделать этому монстру. Пришлось удовольствоваться тратой последних сил на то, чтобы не остаться калекой. Единственный мой шанс заключался в том, что он утратит бдительность, и мне удастся перехитрить его.

Билли долго вертел меня, как куклу, пока наконец не потерял осторожность. Я лежал на спине. Рыжий громила стоял на коленях рядом и схватил меня за шею.

Он даже не знал такой простой вещи, что нельзя задушить противника, если его руки свободны и он знает, что рука сильнее пальца. У любого силача палец слабее руки среднего человека.

Я рассмеялся в его багровое лицо, взметнул обе руки, схватил его мизинцы и дернул. Раздался треск. Билли заревел. Я схватил следующие пальцы. Один из них хрустнул. Прежде чем сломался второй палец, он отпустил меня.

Я боднул его в физиономию и проскользнул между коленями. Мы оба вскочили на ноги.

В этот момент раздался звонок в дверь.

Азарт на лице Инес сменился страхом. Она закрыла рот ладонью.

— Спросите, кто там, — велел я.

— Кто… кто там? — спросила она ровным голосом.

— Миссис Кейл! — донесся с лестничной площадки негодующий голос. Немедленно прекратите шум. Не удивительно, что жильцы жалуются. Неподходящее время вы выбрали для развлечений!

— Хозяйка дома, — прошептала смуглая женщина и громко добавила: Извините, миссис Кейл. Это больше не повторится.

Из-за двери раздалось фыркание и звук удаляющихся шагов.

Инее Альмад с укором взглянула на рыжего Билли.

— Вам не следовало начинать драку, — обвинила она его.

Гигант униженно посмотрел на пол, потом на меня. Когда громила взглянул на меня, его лицо вновь побагровело.

— Извините, — пробормотал он. — Я предлагал этому парню выйти. Мы продолжим на улице, чтобы никому не мешать.

— Билли! — резко произнесла Инес, словно читала этому монстру правила поведения. — Вы уйдете и позаботитесь о своих ранах. Вы не выиграете этот поединок, потому что меня здесь убьют одну.

Гигант переминался с ноги на ногу избегая ее взгляда. На его физиономии появилось выражение крайнего несчастья, но он упрямо покачал головой.

— Я не могу уйти один, Инес. Мы должны закончить спор с этим парнем. Он сломал мне пальцы, а я должен сломать ему челюсть.

— Билли!

Она топнула ножкой и повелительно взглянула на него. Глядя на верзилу, можно было подумать, что он вот-вот ляжет на спину и задрыгает в воздухе лапами. Но Билли не уступал.

— Я должен, — повторил гигант. — Другого выхода нет.

С ее лица исчез гнев. Она нежно улыбнулась.

— Дорогой старина Билли, — прошептала смуглянка и направилась к секретеру, стоящему в углу. Когда Инее повернулась, у нее в руке находилась пушка, единственный глаз которой смотрел на Билли. — Убирайся! промурлыкала она.

Рыжий парень соображал медленно. Только через минуту до него дошло, что женщина, которую он любит, гонит его, угрожая пистолетом. Этому громадному олуху было невдомек, что с тремя сломанными пальцами он не сможет ничего сделать. Через минуту наконец он направился к двери. Гигант в глубоком изумлении медленно передвигал копыта, не веря в происходящее. Женщина следовала за ним. Я обогнал процессию, чтобы открыть дверь.

Едва я повернул ручку, как дверь распахнулась, отбросив меня к стене.

На пороге стояли Эдуард Маруа и парень, которому я испортил портрет. Оба держали пистолеты.

Я посмотрел на Инес Альмад. Интересно, что предпримет в такой ситуации эта ненормальная. Однако она оказалась не такой безумной, как я думал. Ее крик и стук от упавшего пистолета слились в один звук.

— Ах, — заметил Француз. — Джентльмены уходят? Можно их задержать?

Тип с большим подбородком, ставшим еще больше после моего удара, был менее вежлив.

— Руки вверх, пташки! — приказал он, подбирая оброненную женщиной пушку.

Я все еще держался за дверную ручку. Тихо нажал защелку, чтобы замок не защелкнулся, и закрыл незапертую дверь. Если понадобится помощь, я хотел, чтобы между ней и мной находилось как можно меньше замкнутых дверей.

Затем Билли, Инее Альмад и я промаршировали в гостиную. На Маруа и его напарнике были заметны следы потасовки в такси. Один глаз Француза закрыл прекрасный синяк. Несмотря на помятую и перепачканную одежду, он держался элегантно, и из- под мышки торчала трость.

Большой Подбородок держал нас под прицелом двух пистолетов, пока Маруа обыскивал меня и Билли. Он спрятал в карман мой револьвер. Билли оказался безоружным.

— Не могли бы вы стать к стене? — попросил Француз.

Мы отошли к стене. Я стоял ближе к окну и плечом отодвинул штору примерно на фут. Если Кид сейчас наблюдал за нами, он должен был ясно видеть Француза, стрелявшего в него вчера вечером. Я надеялся на Кида и оставил дверь открытой. Если долговязый налетчик проберется в здание, что для него вовсе не трудно, дорога окажется свободной. Я не знал, какую роль он исполняет в этом спектакле, но хотел, чтобы он вышел на сцену, и надеялся, что Кид не разочарует меня. Когда соберутся все действующие лица, может, дело прояснится. Пока же я ничего не понимал.

А между делом старался, чтобы меня не было видно в просвет между шторами. Кто знает, вдруг Кид захочет стрелять через окно.

Маруа стоял перед Инес, а Большой Подбородок держал нас с Билли под прицелом.

— Наверное, я не очень хорошо понимаю английский, — начал насмехаться он над хозяйкой. — Так вот значит, где ты назначила встречу. А я-то думал, что ты сказала Новый Орлеан. Ничего не помню о Сан-Франциско. Какая жалость, что я ошибся! Извини, что заставил тебя ждать. Но теперь я здесь. Где моя доля?

— У меня ее нет, — Инес протянула пустые руки. — Кид отнял… все.

— Что? — с лица Маруа сошла ехидная усмешка, а здоровый глаз гневно засверкал. Его водевильный акцент исчез. — Как это ему удалось, если?..

— Он заподозрил нас, Эдуард, — ее губы дрожали, глаза молили поверить, но женщина лгала. — Кид следил за мной. Он пришел и все забрал. Я не отважилась ждать тебя с пустыми руками. Я боялась, что ты не поверишь. Ты не…

— Невероятно! — воскликнул Маруа. — Я на первом же поезде направился на юг. Неужели Кид ехал на том же поезде, а я этого не знал? Нет! Но как иначе он умел опередить меня? Ты играешь со мной, моя маленькая Инес. Я не сомневаюсь, что вы сговорились с Кидом, но не в Новом Орлеане. Ты туда даже не ездила, а приехала сразу в Сан-Франциско.

— Эдуард! — патетически воскликнула мадам Альмад, схватив одной рукой Француза, а другой — держась за горло, словно ей было трудно говорить. — Как ты мог подумать такое? Разве за время, проведенное в Бостоне, ты не понял, что это невозможно? Неужели я предам тебя ради этого урода Кида? Не может быть, чтобы ты знал меня так плохо!

Инес была неплохой актрисой. Француз оттолкнул ее и сделал шаг назад. Вокруг рта под крошечными усиками появились белые морщины, на скулах заиграли желваки. Здоровый глаз с беспокойством смотрел на женщину. Она зацепила его, хотя и не так сильно, чтобы окончательно убедить. Но до кульминационного момента было еще далеко.

— Не знаю, что и думать? — медленно произнес он. — Если я ошибся… Сначала нужно найти Кида. Тогда все прояснится.

— Не надо искать, братишка. Я здесь!

В дверях стоял Кид. В каждой руке он держал по черному револьверу со взведенными курками.

В дверях гостиной возвышался худощавый парень лет тридцати. Сейчас у Кида был еще более злобный вид, чем восемь лет назад. То же самое бледное лицо, отвисшая челюсть, тусклые глаза.

Смуглая женщина прижала руки к щекам. Ее глаза раскрылись настолько широко, что приняли свой истинный серо-зеленый оттенок. Испуг, который я видел на ее лице раньше, не шел ни в какое сравнение с теперешним ужасом.

Француз повернулся к Киду и навел на него пистолет. Он все еще держал под мышкой трость, а его лицо превратилось в застывшую белую маску.

Большой Подбородок направил пушку на новое действующее лицо. Он полуразвернулся и смотрел через плечо на дверь.

Билли, огромная, полуразвалившаяся статуя, не сказал ни слова с тех пор, как Инее начала выгонять его.

И, наконец, я, который чувствовал себя не так комфортабельно, как дома в постели, но и в панику не впал. Я, общем, не был разочарован таким поворотом событий. Вот-вот начнется заключительный акт. Я не подружился ни с кем из присутствующих настолько, чтобы беспокоиться об их судьбах. Наверняка, будут трупы. У меня двадцатилетний опыт игры в кошки-мышки со смертью. Так что я вполне резонно надеялся оказаться одним из выживших и арестовать остальных счастливчиков.

Однако сейчас главные роли играли люди с оружием — Кид, Маруа и Большой Подбородок.

Долговязый налетчик первым прервал молчание. Из-под толстого носа раздался противный скулящий голос.

— Это, по-моему, вовсе не Чи, однако мы все наконец собрались вместе.

— Чикаго, — воскликнул Маруа. — Так ты не поехал в Чикаго?

Кид ухмыльнулся.

— А ты? А она? Зачем мне туда было ехать? Ты думаешь, что мы с ней облапошили тебя? Возможно, так бы и случилось, если бы она не обвела меня вокруг пальца так же, как тебя, так же, как мы втроем облапошили того олуха.

— Возможно, — сказал Француз. — Но тебе не удастся убедить меня в том, что вы с Инес не в паре. Ведь я видел, как вчера ты выходил отсюда.

— Верно, ты видел меня, — согласился долговязый парень. — Но если бы моя пушка не зацепилась за что-то, это было бы последним, что ты видел на белом свете. Однако я ничего против тебя не имею. Я думал, что ты с ней сговорился: то же самое ты думал обо мне. Из того, что я здесь услышал, я понял, что ошибался. Она обвела вокруг пальца нас обоих, Французик, так же, как мы провели того олуха. Неужели ты до сих пор не понял это?

Маруа медленно покачал головой.

Оба бандита не спрятали пушки, и это добавляло пикантности их беседе.

— Послушай! — нетерпеливо воскликнул Кид. — Мы должны были собраться в Чикаго и разделить добычу на три части, не так ли?

Француз кивнул.

— Но она мне сказала, — продолжил долговязый парень, — что в Сент-Луисе мы разделим барахло на две части, без тебя, а тебе сказала, что вы встретитесь в Новом Орлеане и разделите барахло без меня. Однако Инее одурачила нас обоих и смылась с барахлом в Сан-Франциско. Мы с тобой пара сосунков, Французик. Так что нам теперь нет смысла дуться друг на друга. Бабок вполне хватит на двоих. Я предлагаю забыть, что было раньше, и поделить их между собой. Пойми, я не прошу, а предлагаю. Если тебе не нравится мое предложение, катись к черту! Ты меня знаешь! Ты знаешь, что я без труда могу грохнуть и тебя, и кого угодно. Так что решай!

Француз некоторое время молчал. Он уже решил, что делать, однако не хотел соглашаться так быстро. Не знаю, поверил ли он Киду, но пушка долговязого налетчика его, наверняка, убедила. Взведенный револьвер стреляет значительно быстрее пистолета. Здесь Кид имел преимущество. В его пользу было и то, что ему, скорее всего, наплевать, что произойдет.

В конце концов Маруа вопросительно посмотрел на Большого Подбородка. Тот облизнул губы, но промолчал.

Маруа опять взглянул на Кида и кивнул.

— Ты прав. Поделим поровну.

— Хорошо! — Кид продолжал стоять в двери. — Что это за пташки?

— Эти двое, — Француз кивнул на нас с Билли, — друзья нашей Инес. А это, — он показал на Большого Подбородка, — мой напарник.

— Ты хочешь сказать, что он с тобой? Ладно, я не возражаю. Но ты, конечно, понимаешь, что тебе придется делиться с ним из твоей доли, — твердо сказал Кид. — Я беру половину.

Француз нахмурился, но кивнул.

— Половина твоя, если мы их найдем.

— Не переживай, — посоветовал ему долговязый налетчик. — Они здесь, и мы их получим.

Он опустил один револьвер и подошел к женщине. Кид двигался так, чтобы не поворачиваться спиной к Маруа и Большому Подбородку.

— Где барахло? — потребовал он.

Инес Альмад провела языком по красивым губам, нежно посмотрела на Кида и начала свою игру.

— Мы все одинаково плохие, Кид. Вы с Эдуардом забыли прошлое. Чем я хуже вас? Они у меня, верно, но не здесь. Может, подождете до завтра? Я съезжу за ними, и мы поделим их на три части, как договаривались раньше.

— Нет! — в голосе Кида слышалась непоколебимость.

— Но это же несправедливо! — взмолилась Инее. Ее подбородок задрожал. Разве вы не сделали того же, что сделала я? Разве вы?..

— С нами совсем другое дело, — ответил ей Кид. — Мы с Французиком попали в переделку и нам необходимо объединиться. С тобой иначе. Ты нам не нужна. Мы можем просто забрать барахло! Где оно?

— Не здесь! Неужели я такая дура, чтобы держать их в квартире, где вы можете их легко найти? Без меня вам не найти. Вы не сумеете без меня…

— Дура! Я мог бы клюнуть, если бы не знал тебя. Но я знаю, какая ты жадюга. Ты не станешь держать их далеко от себя. К тому же твоя подлость еще больше, чем жадность. Если тебе заехать пару раз, ты сразу расколешься. Не думай, что я стану колебаться, прежде чем отделать тебя! — И он поднял руку.

Инес съежилась.

В этот момент торопливо заговорил Француз.

— Давай сначала обыщем комнаты. Если не найдем, тогда решим, что делать дальше.

Кид засмеялся с издевкой.

— Ладно, но заруби себе на носу, что я не уйду отсюда без барахла. Если надо, я выпотрошу эту крысу. Мой способ быстрее, но, если хочешь, можно сначала обыскать комнаты. Пусть твой дружок держит этих пташек под прицелом, пока мы будем заниматься берлогой.

Они приступили к работе. Кид спрятал револьвер и вытащил кнопочный нож с длинным лезвием. Француз открутил нижнюю часть трости, превратив ее в кинжал полуторафутовым клинком. Они искали тщательно. Сначала прошерстили всю гостиную. Кид и Маруа обыскивали мебель, разрезали картины, раздирали обшивку, ковры, не оставив нетронутыми даже обои. Ребята не торопились. Ни один не поворачивался к другому спиной.

Когда они перешли в следующую комнату, оставив меня, Билли и женщину под прицелом пушек Большого Подбородка, гостиная лежала в руинах.

Как только Кид и Маруа вышли, Инее попыталась испробовать свое искусство на нашем охраннике. Уверен, она считала, что может скрутить в бараний рог любого мужика.

Некоторое время смуглая хозяйка стреляла глазами, а затем негромко поинтересовалась:

— Могу я?..

— Не можешь! — хрипло и громко ответил Большой Подбородок. — Заткнись!

В дверях показался Кид.

— Если все будут молчать — останутся целы, — прорычал он и вернулся к работе.

Однако смуглая красавица ценила себя слишком высоко, чтобы так легко отступиться. Сначала она говорила глазами, да так, что Большой Подбородок покраснел и вспотел. Он был простым бандитом. Не думаю, что Инес чего-нибудь добилась. Если бы они были вдвоем, другое дело. Большой Подбородок не мог себе ничего позволить в присутствии зрителей.

В соседней комнате раздалось тявканье фиолетовой Франы, которая убежала из гостиной, когда появились Маруа и Большой Подбородок. Лай неожиданно оборвался. Это значило, что встреча с поисковой командой закончилась для собачонки плачевно.

Кид и Маруа, потратив почти час на остальные комнаты, вернулись в гостиную с пустыми руками.

— Я говорила, что их здесь нет, — с триумфом заметила Инее. — А теперь?..

— Я не верю ни одному твоему слову. — Кид спрятал нож в карман. — Я не сомневаюсь, что барахло здесь. Он схватил женщину и протянул ей под нос ладонь. — Или ты сейчас же отдашь мне барахло, или я сам заберу его.

— Их здесь нет! Клянусь!

Уголки рта Кида приподнялись в зверской гримасе.

— Мерзкая тварь! Так я тебе и поверил!

Он выкрутил руки Инее, заставив ее опуститься на колени. Его свободная рука схватила бретельки оранжевого платья.

— Я быстро их найду, — пообещал долговязый налетчик.

И здесь ожил Билли.

— Эй! — запротестовал он. Его грудь бурно вздымалась. — Вы не можете это сделать!

— Подожди, Кид! — Маруа опять сложил кинжал в трость. — Давай посмотрим, может, есть другой способ?

Кид отпустил Инее и медленно отошел от нее. Его глаза превратились в мертвые бесцветные круги. Это были тусклые глаза человека, утратившего способность возбуждаться.

— Французик, давай выясним все до конца, — сказал он скулящим голосом. — Ты с ней или со мной?

— С тобой, конечно, но…

— Тогда будь на самом деле со мной! Что я ни предложу, ты против. Я собираюсь пощупать эту куколку, и не думай, что ты сумеешь остановить меня. Что ты на это скажешь?

Маруа сморщил губы так, что маленькие черные усики коснулись кончика носа. Он нахмурился и задумчиво посмотрел здоровым глазом на Инее. Француз не собирался препятствовать Киду. В конце концов он пожал плечами.

— Ты прав, — сдался он. — Ее нужно обыскать.

Кид презрительно фыркнул и опять направился к женщине, которая бросилась мне на шею.

— Джерри! — закричала она. — Вы не позволите ему дотронуться до меня? Пожалуйста, Джерри!

Я молчал. Я не считал, что обыск Инес Альмад джентльменский поступок, но существовало несколько причин, из-за которых я не попытался остановить Кида.

Во-первых, я хотел, чтобы «барахло», о котором было так много болтовни, побыстрее нашлось. Во-вторых, я не Галахад.50 Эта женщина сама выбрала себе друзей и несла всю ответственность за такой поворот событий. И третья основательная причина — пушки Большого Подбородка напоминали, что если я хочу жить, мне лучше не трепыхаться.

Кид оттащил Инес от меня. Я не пошевелил даже пальцем. Он толкнул ее на остатки скамьи, стоящей около электрического обогревателя, и кивком подозвал Француза,

— Подержи ее, пока я буду щупать.

Женщина наполнила легкие воздухом. Но перед тем, как она закричала, длинные пальцы Кида сжали ее горло.

— Только чирикни, и я мигом сверну тебе шейку, — пригрозил он.

Инее выпустила воздух через нос.

Билли пыхтел и переминался с ноги на ногу. Его лоб под рыжими волосами блестел от пота. Я надеялся, что гигант дождется, пока найдется барахло. Если он потерпит, то может рассчитывать на мою поддержку.

Однако кавалер Инес не стал ждать. Когда Кид начал раздевать женщину, которую держал Маруа, он сделал шаг вперед. Большой Подбородок попытался остановить Билли, махнув пистолетом, но тот, по-моему, даже не заметил оружия. Его горящий взгляд был устремлен на троих людей около скамеечки.

— Эй, не трогайте ее! — прогрохотал гигант. — Не смейте обыскивать ее!

— Да? — Кид взглянул на него. — Смотри.

— Билли! — взмолилась Инес, толкая рыжего верзилу на опрометчивый поступок.

И Билли бросился вперед.

Большой Подбородок пропустил его и навел обе пушки на меня. Кид отскочил от скамьи, а Маруа толкнул женщину на рыжего гиганта, вытаскивая пистолет.

Билли и Инес столкнулись и на мгновение потеряли равновесие.

Кид бросился на гиганта сзади. В его руке блеснул нож. Долговязый налетчик знал, как обращаться с этим оружием. Никаких неуклюжих ударов снизу. Когда Билли выпрямился, Кид нанес сильный удар чуть ниже плеча, направляя лезвие большим и указательным пальцами.

Рыжий верзила рухнул на пол, потянув за собой женщину. Он скатился с нее и замер среди обрывков и обломков мебели. Мертвый, он казался еще больше и заполнял почти всю гостиную.

Левой рукой Кид вытер нож о ковер и сунул его в карман. Правая рука находилась у бедра рядом с револьвером. Долговязый налетчик не сводил глаз с Маруа.

Но если он ждал, что Француз заверещит, то ему пришлось разочароваться. Усики Маруа лишь дрогнули, а лицо еще больше побледнело и напряглось.

— Лучше поторопиться. Пора дергать отсюда, — предложил он.

Инес хныкала на полу рядом с трупом Билли. Ее лицо приняло пепельный оттенок. Она проиграла. Дрожащей рукой смуглая красавица достала откуда-то из-под платья плоский маленький шелковый мешочек.

Маруа, стоявший рядом с Инес, взял его, но не смог открыть пальцами, так как мешочек был крепко зашит. Кид разрезал его ножом, пока Француз поддерживал мешочек, и Маруа высыпал содержимое на руку.

На его ладони сверкали алмазы, жемчуг и несколько цветных камней.

Большой Подбородок тихо свистнул. Его глаза заблестели. Остальные тоже не могли оторваться от сверкающих камней.

Большой Подбородок отвлекся от меня. Сейчас я мог достать его подбородок и сбить с ног. Сила почти вернулась ко мне. Я смог бы вырубить Большого Подбородка и завладеть, по меньшей мере, одним из его пистолетов, пока Маруа и Кид откроют стрельбу. Наступило время действий. Я долго позволял этим комедиантам играть главные роли. Камешки наконец-то нашлись. Если я позволю им сейчас разойтись, то вряд ли опять сумею когда-либо собрать всех вместе.

Однако я не поддался искушению и решил еще подождать. Даже захватив пушку, я окажусь в меньшинстве против Кида и Маруа. Смысл сыскной работы заключается в поимке бандитов, а не в совершении подвигов.

Маруа ссыпал камни обратно в мешочек и начал засовывать его в карман.

— Не надо, — Кид взял его за руку.

Брови Эдуарда Маруа удивленно поднялись.

— Вас двое, а я один, — объяснил долговязый парень. — Я доверяю тебе и все такое, но все равно хочу сразу получить свою долю.

— Но…

Протесты Француза прервал звонок в дверь.

Кид бросился к хозяйке.

— Отвечай и без фокусов!

Она поднялась с пола и вышла в прихожую.

— Кто там?

— Еще один звук, миссис Альмад, — раздался суровый и гневный голос домовладелицы, — и я вызову полицию. Как вам не стыдно!

Интересно, что бы она сказала, если бы открыла незапертую дверь и увидела квартиру — изрезанную и ободранную мебель и труп, лежащий на полу среди руин, шум падения которого заставил ее во второй раз подняться наверх. Да, интересно. Я решил рискнуть.

— А иди ты к черту! — велел я.

Домовладелица негодующе фыркнула. Я надеялся, что обида заставит ее поспешить к телефону. Мне может понадобиться помощь полиции, которую она собиралась вызвать.

Кид выхватил пушку. Несколько секунд дуло смотрело на меня. Это был, наверное, решающий момент. Если бы долговязый налетчик мог пришить меня тихо, он бы не колебался. Но за моей спиной была стена, и Кид знал, что я не буду тихо стоять и ждать, пока он меня прирежет. Он не хотел ненужного шума теперь, когда они нашли камни.

— Заткни свою пасть, пока я не закрыл ее, — и Кид снова повернулся к Французу, который успел спрятать мешочек в карман.

— Или мы разделим их здесь, или камни понесу я, — заявил долговязый бандит. — Вас двое, и я не собираюсь рисковать своей долей.

— Но, Кид, мы не можем здесь больше оставаться! Даже если хозяйка не позвонит в полицию, все равно надо смываться. Разделим камешки где-нибудь в другом месте. Почему ты не доверяешь мне сейчас, когда мы вместе?

Кид сделал два шага и оказался между дверью и Маруа и Большим Подбородком. Он держал два револьвера.

— Спокойно! — произнес он через нос. — Мои камешки не покинут этот дом в чужом кармане. Если хочешь делить, я не возражаю. Если ты против, понесу их я. Все. Баста!

— Но полиция!

— Это твоя забота. Всему своя очередь. Сейчас очередь камней.

На лбу Француза набухла голубая вена, маленькое тело напряглось. Он пытался набраться храбрости для перестрелки с Кидом. И он, и Кид знали, что когда занавес опустится, все камни окажутся у одного из них. Бандиты давно начали дурить друг друга и вряд ли сейчас изменят привычки. Кто-то завладеет всей добычей. Другой же не получит ничего кроме похорон.

Большой Подбородок не в счет. Он слишком прост, чтобы тягаться с такими акулами. Если бы его котелок хоть капельку варил, напарник Француза пристрелил бы и Кида, и Маруа, а он вместо этого продолжал держать под прицелом меня, одним глазом наблюдая за Кидом и Французом.

Инес стояла рядом с дверью. Она смотрела на бывших партнеров. Я тратил драгоценные минуты, тянувшиеся, как часы, пытаясь поймать ее взгляд. В конце концов мне это удалось.

Я посмотрел на выключатель, находящийся всего в футе от нее, потом на нее, на выключатель, на нее и так несколько раз, пока она не поняла.

Ее рука начала скользить по стене. Я наблюдал за главными игроками.

Глаза Кида были мертвыми кругами, а здоровый глаз Маруа слезился. Француз не решился открывать стрельбу и достал шелковый мешочек.

Коричневый пальчик Инее лег на выключатель. В это же мгновение, даже долей секунды раньше, я двинулся вперед. Мне пришлось положиться на нее. Большой Подбородок сразу начнет стрельбу. Если Инес не выключит свет, я покойник.

Ее ноготь на выключателе побелел.

Я прыгнул на Маруа.

Темноту пронзили вспышки выстрелов. Я схватил Француза, и мы упали на труп Билли. Я ударил Маруа в лицо и поймал его руку. Его свободная рука нашла мою физиономию. Значит, камешки в той руке, которую я держу. Пальцы вцепились мне в рот, и я впился в них зубами. Одно колено поставил на его портрет и сильно надавил; Теперь обе мои руки освободились.

Некрасиво, зато эффективно.

Гостиная превратилась во внутренность черного барабана, на котором какой-то гигант выбивал длинную барабанную дробь. Одновременно гремели четыре пушки, и звуки выстрелов слились в пульсирующий грохот.

Ногти Маруа начали рвать мой рот, и мне пришлось разжать зубы. Я вывернул большой палец, которым он держал мешочек, и Француз закричал. Камешки оказались у меня в руке.

Попытался встать, но Маруа схватил меня за ногу. Попробовал ударить ногой, но промахнулся. Француз дважды вздрогнул и затих. Наверное, в него попала шальная пуля. Перекатившись по полу, я подполз к нему и начал шарить по телу, пока не наткнулся на то, что было нужно. Вытащил из кармана свой револьвер и пополз на коленях к двери в другую комнату, держа в одной руке револьвер, а в другой — мешочек с камнями. Когда я очутился в соседней комнате, стрельба в гостиной прекратилась.

Прислонившись к стене, я спрятал драгоценности и пожалел, что не остался с французом. В комнате было темно. В ней горел свет, когда Инее выключила свет в гостиной. Раньше во всех комнатах горел свет. Я не знал, почему он погас, и мне это не понравилось. Из гостиной не доносилось ни звука. В открытом окне тихо шелестел дождь. До меня донесся еще один звук приглушенное клацание зубов,

Конечно, Инее, перепуганная до смерти, Мне стало смешно. В темноте она выскользнула из гостиной и выключила везде свет.

Я тихонечко дышал через широко раскрытый рот и ждал. Искать женщину без шума было невозможно. Маруа и Кид разбросали везде обломки мебели и куски обшивки. Жаль, что я не знаю, вооружена ли она. Не хотелось бы, чтобы Инее открыла по мне пальбу.

Я не двигался с места и ждал. Ее зубы продолжали стучать.

В гостиной раздался шорох, и последовал грохот выстрела.

— Инес, — прошипел я по направлению клацания зубов.

Тишина. Из гостиной донеслись одновременно два выстрела, и начались стоны.

— Камни у меня, — прошептал я под прикрытием стонов.

— Джерри! Идите ко мне, — сразу ответила Инее.

Стоны в соседней комнате начали слабеть. Я медленно пополз на коленях на звуки женского голоса, стараясь не задевать валявшиеся на полу предметы. В темноте ничего не было видно. Где-то по дороге я влез рукой во влажный комок шерсти — труп маленькой Франы. Инее дотронулась до моего плеча.

— Дайте мне их, — были ее первые слова.

Я усмехнулся, потрепал ее по руке и прошептал на ухо:

— Пошли в спальню. Скоро придет Кид. — Я не сомневался, что он уложил Большого Подбородка. — В спальне с ним справиться будет легче.

Я пополз на коленях в спальню вслед за хозяйкой. Пока мы ползли, попытался проанализировать ситуацию. Кид еще не знал, что случилось со мной и Маруа. Он мог предположить, что Француз пришил меня, и я лежу рядом с Билли. Скорее всего, он уже понял, что грохнул Большого Подбородка. В гостиной стояла кромешная тьма, но к этому времени до него должно было дойти, что он единственный живой человек в гостиной.

Кид блокировал выход из квартиры. Итак, он, наверняка, считает, что Маруа и Инес тоже живы и что драгоценности у них. Что он сделает? Теперь, конечно, вся их дружба рассыплется, как карточный домик. Она уже испарилась, когда погас свет. Кид хотел камни и хотел их все.

Я не колдун, но без особого труда предположил следующий ход долговязого налетчика. По-моему, он должен скоро отправиться за нами. Он знал, он должен был догадываться, что скоро придет полиция, но, на мой взгляд, этот тип достаточно безумен, поэтому не будет обращать внимание на такие мелочи. Он, конечно, вычислит, чтобы успокоить пьяных соседей. Он мог справиться с двумя фараонами или, по крайней мере, так считал. А сейчас Кид займется камешками.

Мы с Инее вползли в спальню, самую дальнюю комнату квартиры, в которой находилась только одна дверь. Я слышал, как она пытается закрыть ее, и вставил в проем ногу.

— Оставьте ее открытой, — прошептал я.

Я не хотел запираться от Кида, я хотел заманить его. Подполз на животе к двери и положил на порог часы. Затем отполз на шесть-восемь футов, находясь по диагонали от светящегося циферблата. Из другой комнаты они не были видны, так как циферблат был обращен ко мне. Если Кид не прыгнет, а войдет, то хотя бы на долю секунды окажется между мной и часами.

Я лежал на животе, уперев револьвер в пол, и ждал мига, когда светлое пятно часов погаснет. Ждать пришлось долго, и в голову полезли сомнения может, он не придет, может, нужно отправляться за ним, может, он убежал, и я потерял его навсегда после всей этой возни.

А рядом тряслась Инее.

— Не трогайте меня, — проворчал я, когда женщина попыталась прильнуть ко мне, так как от ее дрожи тряслась моя рука.

Из соседней комнаты донесся хруст стекла — и опять тишина.

От светящегося циферблата часов мои глаза начали чесаться, однако я не мог мигать. За эту долю секунды нога могла пересечь порог. Я не мог позволить себе такой роскоши, но и не мог ничего с собой поделать. Мигнул. Я не знал, прошло ли что-нибудь между мной и часами. Желание снова мигнуть стало нестерпимым. Попытался широко раскрыть глаза, но не выдержал и мигнул второй раз. Мне показалось, что между мной и часами что-то мелькнуло.

Кида не было слышно.

Смуглая Инес зарыдала. Звуки рыдания могли послужить ориентиром для бандита, и я выругал ее от всего сердца, хотя и шепотом.

Глаза щипало от слез. Я попытался мигнуть и смахнуть слезы, оторвав на драгоценные доли секунды взгляд от часов. Ручка револьвера стала скользкой от вспотевшей руки. Было очень некомфортно и внутри, и снаружи. В этот момент в дверях сверкнула вспышка выстрела.

Инее Альмад завопила и бросилась на меня, поэтому моя ответная пуля угодила в потолок.

Я оттолкнул женщину и откатился назад. Она стонала где-то под боком. Я не мог ни видеть, ни слышать Кида. Часы по-прежнему светились.

Вдруг раздался шорох, и светящееся пятно погасло.

Я выстрелил.

Увидел две ответные вспышки и, держа револьвер как можно ниже, дважды пальнул в пространство между этими вспышками.

Опять сверкнули два огня-близнеца.

Правая рука онемела, и пришлось переложить револьвер в левую. Я еще дважды выстрелил в дверь. Остался последний патрон.

Голова наполнилась веселыми мыслями. Казалось, что вокруг нет ни комнаты, ни темноты, ничего…

Когда очнулся, в спальне горел тусклый свет. Я лежал на спине. Около меня шумно дышала и дрожала Инее. Стоя на коленях, она обыскивала меня. Нашла мешочек с драгоценными камнями.

Я вернулся к жизни и схватил ее за руку. Женщина закричала, словно я воскрес из мертвых. Камни остались у меня.

— Отдайте мне их, Джерри, — завыла она, неистово пытаясь разжать мои пальцы. — Это мое. Отдайте!

Я сел и оглянулся.

Рядом валялась разбитая ночная лампа, упавшая или из-за неосторожного движения моей ноги, или от пули Кида и вырубившая меня. У Двери лицом вниз, разбросав руки, словно распятый на кресте, растянулся мертвый Кид.

Из прихожей донеслись слабые удары, почти не слышные из-за шума в моей голове. Это полиция стучалась в открытую дверь.

Инее притихла. Я повернул голову, и это движение спасло мою жизнь. Щеку поцарапал нож, разодравший лацкан пиджака. Я отнял оружие у женщины.

Какой смысл для нее убивать меня? Полиция уже находилась в квартире. Я решил повеселиться напоследок и притворился, что внезапно полностью пришел в себя.

— А, это вы! Вот камешки! — и я протянул ей шелковый мешочек, когда в спальню вошел первый фараон.

Больше я Инее Альмад не видел. Ее отправили на восток, в Массачусетс отсиживать пожизненный срок. Никто из полицейских, ворвавшихся в ту ночь в ее квартиру, меня не знал. Нас развели, прежде чем я встретил знакомого легавого, что дало мне возможность так и остаться для нее Джерри Янгом, бутлеггером. Самое трудное было не попасть в газеты. Ведь пришлось рассказать коронеру о том, как погибли Билли, Большой Подбородок, Маруа и Кид.

Старик разговаривал с Инес перед ее отъездом из Фриско. Сопоставив сведения, полученные из нашего бостонского отделения и от нее, удалось восстановить ход событий.

У бостонского ювелира Танниклифа работал служащий по имени Байндер, который пользовался полным доверием хозяина. Он влюбился в Инее Альмад. Смуглая красотка, в свою очередь, имела пару ловких друзей — француза Маруа и уроженца Бостона по имени Кэри или Кори, но которого все называли Кид. Такая комбинация могла дать только один результат.

Альмад, Маруа и Кид разработали план. В обязанности верного Байндера входило открывать магазин утром, закрывать его вечером и, кроме того, он прятал в сейф самые дорогие необработанные камни. Однажды вечером он передал камешки Инес, которая должна была продать их. Для того, чтобы скрыть кражу Байндера, Кид и Маруа должны были ограбить магазин сразу после открытия на следующее утро. В это время там находились только Байндер и привратник, который не заметил отсутствия самых дорогих камней. Грабители могли взять все, что захотят. Кроме того, им должны были заплатить каждому по двести пятьдесят долларов. А в случае поимки Байндер их просто не опознает.

Однако простофиля Байндер не подозревал о существовании другого плана. Инес, Маруа и Кид втайне от служащего магазина заключили соглашение, кое в чем отличавшееся от плана, известного Байндеру.

Инес должна была отправиться в Чикаго, как только незадачливый любовник принесет драгоценности, и ждать там Кида и Маруа. Она и Француз не возражали бежать и бросить Байндера без алиби. Но Кид настаивал на запланированном налете. Кроме того, он хотел пристрелить этого олуха Байндера. Он знает о них многое, убеждал долговязый грабитель, и расколется, как только догадается, что его облапошили.

Во время налета Кид застрелил Байндера. Затем начались умопомрачительные интриги, которые привели всю троицу к трагическому финалу. Инес заключила секретные соглашения с обоими бандитами. Киду она обещала приехать в Сент-Луис, а Маруа — в Новый Орлеан, а сама сбежала с добычей в Сан-Франциско.

Билли оказался невинным зрителем. Он был торговцем лесом, которого Инес где-то подцепила и держала при себе в качестве подушки против острых углов на каменистой дороге, по которой она путешествовала.

Обгоревшее лицо

— Мы их ждали вчера, — закончил свой рассказ Альфред Бэнброк. — Но когда они не появились и сегодня утром, жена позвонила по телефону миссис Уэлден. А миссис Уэлден сказала, что их там не было… и что они вообще не собирались приезжать.

— Итак, — заметил я, — ваши дочери уехали сами и по собственной воле остаются вне дома?

Бэнброк кивнул. Его лицо выглядело усталым, щеки обвисли.

— Да, так может показаться, — согласился он. — Поэтому я обратился за помощью в ваше агентство, а не в полицию.

— Такие исчезновения и раньше случались?

— Нет. Если вы следите за прессой, то вам, наверное, попадались заметки о… как бы это сказать… нерегулярном образе жизни молодого поколения. Мои дочери уезжают и приезжают, когда им того захочется. Но я, хотя и не могу сказать, что мне известны их намерения, вообще-то всегда знаю, где они.

— Вы не догадываетесь, почему они так уехали?

Он затряс опущенной головой.

— Вы в последнее время часто ссорились? — рискнул предположить я.

— Нет… — начал он, но внезапно переменил тон. — Да… хотя я и не считаю, что этот случай может иметь значение, да и вообще не вспомнил бы о нем, если бы вы меня не спросили. В четверг вечером…

— И о чем шла речь?

— О деньгах, разумеется. Кроме денег, у нас не было причин для разногласий. Я давал дочерям на карманные расходы довольно много… может быть, слишком много. Так что им не приходилось себя ограничивать. Как правило, дочери не выходили за пределы того, что я выделял… Но в четверг вечером они попросили у меня сумму, которая значительно превышала разумные потребности двух девушек. Я был возмущен… хотя в конце концов все же дал денег, правда, несколько меньше, чем у меня требовали. Это не назовешь ссорой в полном смысле слова… но некоторое охлаждение наших отношений все же произошло.

— И именно после этой размолвки они сказали, что едут на уик-энд в Монтри, к миссис Уэлден?

— Возможно. Я не уверен. Кажется, я узнал об этом только на следующий день. Но, может быть, они сказали моей жене?

— Вам не приходит на ум другая причина бегства?

— Нет. Да и этот наш спор о деньгах… который, вообще, не столь уж необычен… не мог быть тому причиной.

— А как считает их мать?

— Их мать умерла, — поправил меня Бэнброк. — Моя жена — их мачеха. Она всего лишь на два года старше Миры, моей старшей дочери; жена так же, как и я, совершенно обескуражена.

— Ваши дочери и их мачеха живут в согласии?

— Да! Да! В полном согласии! И всегда, когда в семье возникают разногласия, они образуют единый фронт против меня.

— Ваши дочери выехали в пятницу после полудня?

— В полдень или несколькими минутами позже. Автомобилем.

— И автомобиля, разумеется, тоже нет?

— Естественно.

— Какой марки машина?

— Кабриолет. Такой, со складным верхом. Черный.

— Его регистрационный номер? Номер двигателя?

— Сейчас.

Он повернулся в кресле к большому письменному столу с выдвижной столешницей, что загораживал четверть стены конторы, порылся в бумагах и продиктовал мне номера. Я записал их на обратной стороне конверта.

— Я включу вашу машину в полицейский список украденных автомобилей, сказал я. — Здесь не обязательно упоминать о ваших дочерях. Если полиция найдет автомобиль, нам легче будет обнаружить девушек.

— Отлично, — согласился он, — коль скоро это можно сделать без огласки… разве что окажется, что с девочками плохо.

Я понимающе кивнул и встал.

— Мне необходимо поговорить с вашей женой, — сказал я. — Она дома?

— Кажется, да. Я позвоню и скажу, что вы придете.

…Я разговаривал с миссис Бэнброк в огромном, напоминающем крепость доме из белого известняка на вершине холма, возвышающегося над заливом. Это была высокая, темноволосая женщина лет двадцати двух, склонная к полноте.

Она не сказала ничего такого, о чем не упомянул бы ее муж, но сообщила больше деталей.

Я получил описание девушек.

Мира — двадцать лет, рост 173 см, вес 68 кг, физически развита, имеет несколько мужские манеры. Короткие каштановые волосы, глаза карие, кожа темная, лицо квадратное, с широким подбородком и коротким носом, над левым ухом под волосами — шрам. Любит лошадей и всякие развлечения на свежем воздухе. Когда она уходила из дома, на ней было голубовато-зеленое шерстяное платье, маленькая голубая шляпка, короткая черная шубка и черные туфли.

Рут — восемнадцать лет, рост 162 см, вес 48 кг, глаза карие, волосы короткие, каштановые, кожа смуглая, лицо овальное, с мелкими чертами. Тихая, робкая, склонна искать опору в старшей, более сильной сестре. Одета была в серое шелковое платье и табачно-коричневый плащ, отделанный мехом; в комплекте с широкополой коричневой шляпой.

Я получил по фотографии каждой девушки и в придачу снимок Миры, стоящей перед кабриолетом. Получил список вещей, которые они с собой взяли, — такие обычно берут с собой на уик-энд. И, что куда важнее, миссис Бэнброк продиктовала мне список друзей своих падчериц, их родных и знакомых.

— Они упоминали о приглашении от миссис Уэлден перед ссорой с отцом? спросил я, пряча бумаги в карман.

— Пожалуй, нет, — ответила миссис Бэнброк, поразмыслив. — Вообще-то я не склонна видеть здесь связь. Потому что девочки, в сущности, с отцом и не ссорились. Перепалка, которая произошла между ними, была не настолько острой, чтобы ее можно было назвать ссорой.

— Вы знаете, когда они выехали?

— Разумеется! Они выехали в пятницу, в половине первого. Поцеловали меня, как обычно, на прощание. Их поведение не наводило на подозрение.

— И вы понятия не имеете, куда бы они могли податься?

— Нет. Среди фамилий и адресов, которые я вам назвала, есть родные и знакомые девушек в других городах. Они могли отправиться туда. Вы полагаете, что мы должны…

— Я займусь этим, — пообещал я. — Не могли бы вы сказать, к кому скорее всего могли поехать девушки?

— Нет, — ответила она решительно. — Не могу.

С этого свидания я прямиком отправился в агентство и привел в действие обычный механизм: договорился, чтобы агенты других отделов Континенталя занялись некоторыми фамилиями из моего списка, занес черный кабриолет в полицейский реестр угнанных автомобилей и передал фотографам снимки девушек для изготовления копий. Выполнив все это, я был готов беседовать с людьми из списка миссис Бэнброк. Прежде всего я решил нанести визит Констанс Дели, проживающей на Пост- стрит. Мне отворила служанка. Она сказала, что мисс Дели выехала из города, но не пожелала сообщить, куда отбыла и когда вернется.

Оттуда я пошел на Ван-Несс-авеню и отыскал в автомобильном салоне некоего Вэйна Ферриса — молодого человека с прилизанными волосами, великолепными манерами и нарядами, которые полностью скрывали все остальное, чем он мог обладать, например, ум. Вэйн очень хотел помочь, но не знал, как. Чтобы объяснить это, он истратил уйму времени. Славный парень.

Следующая осечка: «Мистер Скотт находится в Гонолулу».

В посреднической конторе по торговле недвижимостью на Монтгомери-стрит я застал второго прилизанного, стильного молодого человека с хорошими манерами и в отличном костюме. Звали его Раймонд Элвуд. Я мог бы принять его за близкого родственника Вэйна Ферриса, если бы не знал, что мир изобилует людьми подобного типа. Он тоже не сумел ничего рассказать.

Потом еще несколько осечек: «Он за городом…», или: «Пошла за покупками…», или: «Не знаю, где вы можете его найти, мистер…».

Прежде чем отказаться от дальнейших поисков, я нашел приятельницу сестер Бэнброк, миссис Стюарт Коррелл. Она жила на Пресидо-Террас, неподалеку от Бэнброков.

Это была маленькая женщина, больше похожая на девочку, примерно такого же возраста, что и миссис Бэнброк. Пушистая блондиночка с большими глазами той особой разновидности голубизны, которая, вне зависимости от того, что за ней скрывается, всегда демонстрирует честность и искренность.

— Я не видела ни Рут, ни Миру вот уже две недели, — ответила она на мой вопрос.

— Ну, а во время последней встречи они говорили что-нибудь об отъезде?

— Нет.

Глаза ее были широко открыты и предельно искренни. Но на верхней губе дрогнула какая-то маленькая мышца.

— И вы не представляете, куда они могли бы поехать?

— Нет.

Ее пальцы смяли кружевной платочек в шарик.

— После вашей последней встречи они давали о себе знать?

— Нет.

Прежде чем это сказать, она увлажнила губы кончиком языка.

— Не можете ли вы сообщить фамилии и адреса ваших общих знакомых?

— Зачем?.. Или…

— Есть шанс, что кто-нибудь из них видел девушек после вас, — пояснил я. — А может, видел их даже после пятницы.

Она без особого энтузиазма продиктовала мне несколько фамилий. Все они уже были в моем списке. Два раза миссис Коррел допустила некоторые колебания, как если бы пыталась изменить фамилию, которую не хотела называть. На меня глядели все так же широко раскрытые искренние глаза. А пальцы уже не мяли платок — щипали материю платья.

Я не прикидывался, что верю. Но и уверенности, достаточной, чтобы припереть миссис Коррелл к стене, я не ощущал. Уходя, пообещал, что еще вернусь; она при желании могла счесть это угрозой.

— Благодарю вас, — сказал я. — Знаю, как трудно временами вспомнить что-нибудь точно. Если я наткнусь на что-то, способное помочь вашей памяти, — вернусь и скажу.

— Что?.. Да, пожалуйста! — воскликнула она.

Прежде, чем потерять дом из поля зрения, я внезапно оглянулся. В окне на втором этаже колыхалась занавеска. Уличный фонарь давал не так уж много света для полной уверенности в том, что за колышущейся занавеской мелькнула светловолосая головка.

Девять тридцать. Слишком поздно для визитов. Я вернулся домой, написал отчет о работе за день и лег в постель, думая больше о миссис Коррелл, нежели о сестрах Бэнброк. С нею надо разобраться…

Утром в агентстве меня ждало несколько телеграмм. Но ни одна из них ничего не вносила в дело. Поиски, предпринятые в других городах, не дали результатов. Из Монтри сообщили, что там не обнаружили ни девушек, ни черного кабриолета.

Я вышел, чтобы съесть сэндвич, и купил газету.

Завтрак оказался испорченным.

САМОУБИЙСТВО ЖЕНЫ БАНКИРА

«Прислуга миссис Стюарт Коррелл, жены вице-президента Голден Гейт Трест Компани, обнаружила сегодня утром свою хозяйку мертвой в спальне дома на Пресидо-Террас. На полу возле кровати валялась склянка из-под яда. Муж убитой не смог указать причины самоубийства. Он сообщил, что она не производила впечатления особы, находящейся в состоянии депрессии, а также…»

Пришлось немного слукавить, чтобы попасть к мистеру Корреллу. Был он высоким, худощавым мужчиной лет тридцати пяти с землистым нервным лицом и голубыми неспокойными глазами.

— Прошу простить меня за беспокойство в такую минуту, — сказал я, когда, наконец, предстал перед ним. — Постараюсь не отнимать у вас больше времени, чем это необходимо. Я — агент Континентального детективного агентства. Пытаюсь отыскать Рут и Миру Бэнброк, которые исчезли несколько дней назад. Думаю, вы их знаете, мистер Коррелл.

— Да, — ответил он равнодушно. — Знаю.

— Вы знаете, что они исчезли?

— Нет. — Его взгляд переместился с кресла на ковер. — А почему я должен знать?

— Когда вы видели Рут и Миру последний раз? — спросил я, игнорируя его вопрос.

— На прошлой неделе… пожалуй, в среду. Собственно, они выходили… стояли в дверях и разговаривали с моей женой, когда я вернулся из банка.

— Жена не говорила вам ничего об их исчезновении?

— Нет. И мне совершенно нечего сказать относительно мисс Бэнброк. Простите, но…

— Еще одну минутку, — попросил я. — Не стал бы докучать вам, если бы не было необходимости. Я заглядывал сюда вчера вечером… пришел, чтобы задать несколько вопросов вашей жене. Мне показалось, что она нервничала. Знаете, создалось впечатление, что ее ответы были… хм… уклончивыми. Я хочу…

Он сорвался с кресла.

— Ты! — выкрикнул он. — Из-за тебя она…

— Спокойно, мистер Коррелл, — попытался я утихомирить его. — Нет ничего, что…

Но он был предельно взбудоражен.

— Ты довел мою жену до смерти! — обрушился он на меня. — Ты убил ее! Совал свой проклятый нос… убил своими угрозами… своими…

Глупо. Жаль парня. Но я находился на работе. Поэтому приходилось дожимать гайку.

— Не будем ссориться, Коррелл. Я приходил сюда, чтобы выяснить, не знает ли ваша жена что-нибудь о дочерях Бэнброка. Она мне врала. Потом совершила самоубийство. Я хочу знать, почему. Откройте мне правду, и я сделаю все, что только смогу, чтобы пресса и общественное мнение не связали ее смерть с исчезновением дочерей Бэнброка.

— Да разве такое возможно? — воскликнул он. — Абсурд!

— Может быть… но между этими двумя событиями есть связь! — Я сочувствовал, но мне следовало делать то, что положено. — Ни малейших сомнений! Если вы скажете, в чем может состоять эта связь, возможно, удастся избежать огласки. Так или иначе я все узнаю. Или вы мне расскажете… или я все узнаю сам.

Какое-то время я думал, что он меня ударит. И не винил бы его. Он, казалось, оцепенел… Потом отошел. Сел в кресло. Отвел глаза.

— Ничего не могу вам сказать, — пробормотал он. — Сегодня утром горничная зашла в комнату жены и нашла ее мертвой. Моя жена не оставила никакого письма, никакого объяснения… ничего.

— Вы видели ее вчера вечером?

— Нет. Ужинал я не дома. Пришел поздно и сразу же отправился в свою комнату. Не хотел будить жену. Я не видел ее со вчерашнего утра.

— Не показалась ли она тогда обеспокоенной или озабоченной?

— Нет!

— А почему, по вашему мнению, она пошла на такое?

— Бог мои, откуда мне знать? Именно над этим и ломаю голову.

— Что-нибудь со здоровьем?

— Она не выглядела больной. Никогда не болела, никогда не жаловалась.

— Может быть, ссоры в последнее время…

— Мы никогда не ссорились… ни разу за полтора года нашего супружества!

— Финансовые затруднения?

Он без слов затряс головой, не отрывая взгляда от ковра.

— Может, какие-нибудь сложности?

Он снова покачал головой.

— Не заметила ли горничная вчера вечером чего-нибудь особенного в поведении госпожи?

— Нет.

— Вы просматривали вещи жены… искали какие-нибудь бумаги, письма?

— Да… и ничего не обнаружил. — Он поднял голову и взглянул на меня. Только одно… — произнес он медленно. — В камине в ее комнате я заметил кучу пепла… Похоже, она сожгла какие-то свои бумаги.

У Коррелла больше ничего не было для меня… по крайней мере, я не сумел ничего больше из него выжать.

Секретарша Альфреда Бэнброка сказала, что шеф на конференции. Я велел уведомить его о моем приходе. Бэнброк вышел и пригласил меня к себе.

На его измученном лице не было написано ничего, кроме вопроса.

Я не заставил долго ждать себя с ответом. Бэнброк — взрослый мужчина, и можно говорить без обиняков.

— Дело приобрело скверный оборот, — сказал я, когда дверь за нами закрылась. — Полагаю, что мы должны просить о помощи полицию и прессу. Миссис Коррелл, приятельница ваших дочерей, солгала мне вчера, когда я ее расспрашивал. А ночью она совершила самоубийство.

— Ирма Коррелл? Самоубийство?

— Вы ее знаете?

— Да! Очень хорошо! Она была… Была доброй приятельницей моей жены и девочек. Она убила себя?

— Да. Яд. Прошлой ночью. Какое отношение она может иметь к исчезновению ваших дочерей?

— Какое отношение? — повторил он. — Не знаю. А она должна иметь?

— Полагаю, что да. Она говорила мне, что не видела подруг уже две недели. А ее муж на следующий день сказал, что они были у нее в последнюю среду после полудня, когда он вернулся из банка. И она очень нервничала, когда я ее расспрашивал. Вскоре приняла яд. Так что трудно сомневаться в наличии здесь какой-то связи.

— А это означает…

— Что ваши дочери, может быть, в безопасности, но нам нельзя рисковать, — закончил я за него.

— Вы полагаете, что с ними что-то случилось?

— Я ничего не предполагаю, — ответил я уклончиво, — но считаю, что коль скоро с их исчезновением так тесно вяжется смерть, то пора кончать шутить.

Бэнброк позвонил своему адвокату — румяному седовласому старичку по фамилии Норуэлл, который славился тем, что знал об акционерных обществах больше, чем все Морганы, но не имел ни малейшего понятия о полицейских процедурах, и велел ему явиться для встречи во Дворец Правосудия.

Там мы провели полтора часа, пуская полицию по следу и отбирая для прессы то, что, по нашему мнению, следовало опубликовать. Было много фотографий, много общих данных о девушках, но ни слова о связи между ними и миссис Коррелл. Полиция, разумеется, знала о самоубийстве. Когда Бэнброк и его адвокат ушли, я возвратился, чтобы прожевать это дело с Патом Редди, которого назначили полицейским детективом.

Пат Редди был самым молодым среди своих коллег — большой светловолосый ирландец, который весьма любил эффектные штучки на свой особый ленивый манер.

Около двух лет назад, только что упакованный в полицейскую форму, он патрулировал участок в одном из лучших районов города. Однажды вечером Пат выписывал квитанцию о штрафе на автомобиль, припаркованный возле противопожарного гидранта. Внезапно явилась хозяйка машины и вступила с полицейским в перепалку. Это была Элти Уоллес, единственная и капризнейшая дочь владельца Уоллес Коффи Компани — худенькая, легкомысленная девушка с яркими огоньками в глазах. Она, должно быть, немало наговорила Пату, потому что он препроводил ее в полицейское отделение и посадил в камеру.

На следующее утро в отделение ворвался яростно брызжущий пеной старый Уоллес с половиной адвокатского сословия Сан-Франциско. Пат, однако, не уступил, и девушка уплатила штраф. Старый Уоллес потом едва не набросился на Пата в коридоре с кулаками. Пат усмехнулся сонно в лицо императору кофе и процедил сквозь зубы:

— Ты лучше отцепись от меня… а то я перестану пить твой кофе.

Слова ирландца попали во все газеты страны и даже в одну из пьес на Бродвее.

Однако Пат не удовольствовался сим ответным ударом. Спустя три дня он поехал с Элти Уоллес в Аламеду и там вступил с ней в брак. Это я видел собственными глазами. Так сложилось, что я прибыл на одном пароме с ними, вот они и поволокли меня с собой, — им нужен был свидетель.

Старый Уоллес немедленно лишил свою дочь наследства, но кроме него самого, этот факт никого не огорчил. Пат продолжал обходить свой участок, но теперь, когда он прославился, его достоинства были оценены довольно скоро. Его выдвинули в полицейские сыщики.

Старый Уоллес перед смертью смягчился и оставил Элти свои миллионы.

Пат взял выходной на полдня, чтобы пойти на похороны тестя, а вечером вернулся на работу и в ту же ночь задержал автомобиль с бандитами. От службы Пат не отказался. Не знаю, что его жена делала с деньгами, но Пат даже не начал курить сигареты получше — а следовало бы. Теперь молодые жили в резиденции Уоллесов, и временами, если утро было дождливым, парня привозил к ратуше изысканный старомодный автомобиль, но в остальном Редди совсем не изменился.

Вот каким был большой светловолосый ирландец, который сидел сейчас по другую сторону письменного стола и окуривал меня, потягивая нечто, имеющее форму сигары.

Наконец он вынул сей сигарообразный предмет изо рта и начал говорить сквозь клубы дыма.

— Миссис Коррелл, которая, как ты говоришь, связана с дочками Бэнброка… месяца два назад на нее напали и ограбили. Восемьсот долларов. Ты в курсе?

Я не был в курсе.

— У нее забрали что-нибудь, кроме наличных? — поинтересовался я.

— Нет.

— Ты в это веришь?

Он усмехнулся.

— Именно, — кивнул он. — Мы не схватили пташку, которая тут поработала.

С женщинами, которые теряют наличные, никогда не знаешь, что тут ограбление или приобретение.

Он втянул в легкие немного отравы из своей сигарообразной штуки и добавил:

— Но не исключено, что нападение и в самом деле произошло. Что теперь ты намерен делать?

— Сходим в агентство, посмотрим, не появилось ли что-нибудь новенькое.

Потом я хотел еще раз поговорить с миссис Бэнброк: может, она что-нибудь расскажет нам о миссис Коррелл.

В агентстве я получил отчеты по оставшимся в списке лицам. Никто не знал, где находятся девушки. Мы с Редди отправились в дом Бэнброков в Си-Клиф.

Бэнброк позвонил жене и рассказал ей о смерти миссис Коррелл. Нам она сказала, что понятия не имеет, каковы причины самоубийства. И представить не может, что между самоубийством и исчезновением ее падчериц существует какая-то связь.

— Когда я последний раз видела миссис Коррелл — две или даже три недели назад, — она выглядела, как всегда, довольной и счастливой, — сказала миссис Бэнброк. — Она действительно была капризна по своей натуре, но не до такой степени, чтобы совершить подобное.

— Не было ли у нее неприятностей с мужем?

— Нет. Насколько я знаю, они были счастливы, хотя…

Она оборвала фразу. В ее глазах мелькнули сомнение, озабоченность.

— Хотя? — повторил я.

— Если теперь я вам не скажу, вы подумаете, что я что-то скрываю, сказала она, покраснев, с усмешкой, в которой было больше нервов, чем веселья. — Я всегда немного ревновала к Ирме. Она и мой муж… ну, все думали, что они поженятся. Это было перед нашим браком. Я никогда не выдавала своих чувств, здесь, наверное, просто мнительность, но я всегда подозревала, что Ирма вышла замуж за Стюарта скорей из духа противоречия, нежели по другой какой-то причине… и что она по-прежнему любит Альфреда… моего мужа.

— Был ли какой-нибудь определенный повод, чтобы так полагать?

— Нет, откуда! Я никогда по-настоящему не верила… Так, неясное чувство. Скорее всего, просто моя подозрительность…

Приближался вечер, когда мы с Патом вышли и? дома Бэнброков. После того, как мы разбежались, я зашел к Старику — директору филиала агентства в Сан-Франциско, моему шефу, и попросил его, чтобы он дал задание кому-нибудь из агентов изучить прошлое Ирмы Коррелл.

Я просмотрел утренние газеты, — те, что появляются чуть ли не сразу после захода солнца, — прежде чем пойти спать. Они подняли немалый шум вокруг нашего дела. Поместили все факты, кроме тех, которые касались Ирмы Коррелл, плюс фотографии и богатейший набор обычных в таких случаях домыслов и всяческого вздора.

На следующее утро я подался на поиски тех приятелей девушек, с которыми еще не разговаривал. Кое-кого из них нашел, но ничего стоящего узнать не удалось. Около полудня я позвонил в агентство, чтобы выяснить, не появилось ли что-нибудь новенькое. Появилось.

— Был недавно телефонный звонок из конторы шерифа в Мартинесе, — сказал Старик. — Один виноградарь-итальянец из Кноб-Вэлли нашел два дня назад обгоревшую фотографию, на которой он, после того, как познакомился с сегодняшними утренними газетами, опознал Рут Бэнброк. Поедешь туда? Помощник шерифа ждет тебя с тем итальянцем в полицейском отделении в Кноб-Вэлли.

— Еду.

На пристани я использовал оставшиеся до отплытия парома четыре минуты на то, чтобы попытаться дозвониться до Пата. Безрезультатно.

Кноб-Вэлли — городишко с неполной тысячей жителей, грязный и унылый. Меня доставил туда местный поезд Сан-Франциско — Сакраменто сразу же после полудня.

Я немного знал тамошнего шерифа — Тома Орта. У него я застал ожидавших меня людей. Орт представил нас друг другу. Помощник шерифа, Эбнер Пейджет, неповоротливый тип лет сорока с небольшим обвислым подбородком, худым лицом и блеклыми умными глазами, мне сразу понравился. Итальянца звали Джио Кереджино — низкорослый брюнет с пышной шевелюрой, крепкими желтыми зубами, которые он демонстрировал в вечной усмешке, обитавшей под черными усами, и кроткими карими глазами.

Пейджет показал мне фотографию. Обгоревший кусочек бумаги величиной с монету в полдоллара, вероятно, часть снимка, которую не уничтожил огонь. Рут Бэнброк — никаких сомнений. Необычно возбужденное, как у людей, чем-то одурманенных, и глаза больше, чем на всех других фотографиях, но ее, несомненно ее лицо.

— Говорит, — пояснил Пейджет сухо, указывая движением головы на итальянца, — что нашел это позавчера. Ветер швырнул снимок ему прямо под ноги, когда он шел неподалеку от своей усадьбы. Он поднял фотографию и, сам не зная почему, сунул ее в карман.

Эбнер замолчал, задумчиво глядя на Кереджино. Тот энергично закивал головой.

— Так или иначе, — продолжал помощник шерифа, — он приехал сегодня утром в город и увидел снимки в газетах из Фриско. Тогда пришел сюда и рассказал обо всем Тому, а мы с Томом решили, что лучше всего будет позвонить в твое агентство, так как в газетах писали, что вы ведете дело.

Я взглянул на итальянца. Пейджет, читая мои мысли, пояснил:

— Кереджино живет на холмах. Там у него виноградники. В наших краях он несколько лет, и я еще не слышал, чтобы он кого-нибудь убил.

— Вы помните, где нашли снимок?

Улыбка под усами стала еще шире, а голова совершила движение вверх и вниз.

— Пожалуй, помню.

— Едем туда, — предложил я Пейджету.

— Ладно. Едешь с нами, Том?

Шериф ответил, что он не может: неотложные дела в городе. Пейджет, Кереджино и я уселись в пропыленный форд помощника шерифа.

Ехали около часа по дороге, вьющейся по склону Моунт-Диабло. Потом, соответственно указаниям итальянца, свернули с шоссе на пыльную и разбитую дорогу. По ней проехали еще милю.

— Где-то здесь, — сказал Кереджино.

Пейджет затормозил. Мы вылезли из машины. Полянка. Деревья и кусты отступили от дороги метров на семь, образовав в лесу небольшую площадку.

— Примерно здесь, — заявил итальянец. — Сдается мне, что здесь, возле пня. Наверняка, между тем и этим поворотом…

Пейджет был сельским жителем. Я — нет. Поэтому я ждал, чтобы он начал действовать.

Стоя между мной и итальянцем, Эбнер Пейджет неторопливо разглядывал поляну. Потом его блеклые глаза оживились. Он обошел форд и направился к дальнему краю поляны. Я и Кереджино шли следом.

Там, где начинались кусты, костистый помощник шерифа остановился, чтобы присмотреться к чему-то. На земле виднелись следы покрышек. Какой-то автомобиль сворачивал сюда.

Пейджет пошел дальше в глубь леса. Итальянец едва не наступал ему на пятки. Я оказался замыкающим. Пейджет шел по чьим-то следам. Я никаких следов не видел: то ли они с итальянцем стирали их, то ли не такой уж из меня индеец. Так мы шли некоторое время.

Помощник шерифа остановился. Остановился и итальянец.

— Ага, — сказал Пейджет так, как если бы нашел то, что надеялся найти.

Итальянец выкрикнул что-то с упоминанием имени Бога. Я придавил ногою куст, чтобы увидеть то, что увидели они. И увидел.

Возле дерева, на боку, с подтянутыми к подбородку коленками лежала мертвая девушка. Вид у нее был не особо приятный. Птицы уже добрались до жертвы.

Табачно-коричневый плащ наполовину сполз с плеч. Я знал, что это Рут Бэнброк, еще до того, как перевернул ее на другой бок, чтобы увидеть часть лица, прижатую к земле, которую птицы не расклевали.

Кереджино стоял и глядел на меня, когда я осматривал девушку. Его лицо выражало спокойную скорбь. Помощник шерифа не обращал внимания на труп, а бродил по зарослям, всматриваясь в следы на земле. К трупу он вернулся тогда, когда закончил осмотр.

— Ее застрелили, — сказал я. — Один выстрел в висок. Перед тем, пожалуй, была борьба. На прижатой телом руке остались следы. При девушке ничего нет… ни денег, ни драгоценностей.

— Согласен, — кивнул Пейджет. — На поляну из автомобиля вышли две женщины. Может быть, три, если две несли эту. Не могу сообразить, сколько их вернулось в машину. Одна была крупнее, чем та, что лежит здесь. Началась возня. Ты нашел пистолет?

— Нет.

— Я тоже нет. Наверное, его увезли в машине. Там есть следы костра. Он кивнул налево. — Жгли бумаги. От них ничего не осталось. Думаю, что тот снимок, который нашел Кереджино, унес из костра ветер. В пятницу вечером или в субботу утром, по-моему… Не позднее.

Я поверил помощнику шерифа на слово. Дело свое он знал.

— Пойдем, я что-то тебе покажу, — сказал он и повел меня к кучке пепла.

Нечего было там показывать. Он хотел поговорить со мной так, чтобы итальянец не слышал.

— По-моему, с ним все в порядке, — сказал Пейджет, — но будет лучше, если я малость задержу его, чтобы убедиться. Этот участок дороги несколько в стороне от его дома, а кроме того, что-то малый запинался, когда объяснял, как оказался здесь. Возможно, ничего особого. Все местные итальянцы потихоньку торгуют вином; возможно, именно с этим и связано появление тут Кереджино. Так или иначе, но я задержу его на день-другой.

— Ладно, — согласился я. — Твоя территория, ты знаешь здешних людей. А нельзя ли пошарить по округе? Может, кто-нибудь что-то заметил? Видел кабриолет… или что другое.

— Пошарю, — пообещал Пейджет.

— Отлично. В таком случае я возвращаюсь в Сан-Франциско. Ты останешься возле трупа?

— Да. Возьми мой форд и поезжай в Кноб-Вэлли. Расскажешь Тому, что тут и как. Пусть приедет сам или пришлет кого-нибудь. Итальянца я задержу здесь.

В ожидании поезда из Кноб-Вэлли я позвонил в агентство. Старика не было. Рассказал одному из сотрудников, как обстоят дела, и попросил, чтобы он как можно скорее передал эти сведения шефу.

Когда я вернулся в Сан-Франциско, то застал всех в агентстве. Альфреда Бэнброка с мертвым, как камень, розово-серым лицом. Его седого и румяного адвоката. Пата Редди, развалившегося в кресле. Старика с его добродушными глазками за стеклами очков в золотой оправе и с мягкой улыбкой, скрывающей тот факт, что пятьдесят лет работы детективом выжали из него все чувства.

Никто не произнес ни слова, когда я вошел. Я сказал то, что должен был сказать, так коротко, как только мог.

— Таким образом, та другая женщина… та, которая убила Рут, была?..

Бэнброк не закончил вопрос. И никто на него не ответил.

— Я не знаю, что там произошло, — произнес я после затянувшейся паузы. — Ваша дочь поехала туда с кем-то, кого мы не знаем. Может быть, она была убита до того, как там оказалась. Может, ее…

— Но Мира! — Пальцы Бэнброка рвали ворот рубашки. — Где Мира?

Я не мог ответить. Ни я, ни кто-либо другой.

— Вы поедете теперь в Кноб-Вэлли? — спросил Бэнброк.

Я не сожалел о том, что не могу поехать.

— Нет. Нужно кое-что сделать здесь. Я дам записку для шерифа. Хотелось бы, чтобы вы хорошенько рассмотрели кусочек фотографии, который нашел итальянец… может, вспомните этот снимок.

Бэнброк и его адвокат вышли.

Редди раскурил одну из своих отвратительных сигар.

— Мы нашли автомобиль, — заявил Старик.

— Где он был?

— В Сакраменто. Его оставили в мастерской в пятницу вечером или в субботу утром. Фоли поехал, чтобы заняться. А Редди обнаружил новый след.

Пат, окруженный клубами дыма, кивнул.

— Сегодня утром к нам пришел владелец ломбарда, — сказал он, — и сообщил, что Мира Бэнброк и еще одна девушка были у него на прошлой неделе и оставили много вещей. Они назвались вымышленными именами, но он клянется, что одной из них была Мира. Он узнал ее, как только увидел фотографии в газете. Женщина, бывшая с ней, — не Рут, а какая-то маленькая блондинка.

— Миссис Коррелл?

— Ага. Обдирала вряд ли согласится присягнуть, но, мне кажется, именно так. Часть драгоценностей принадлежала Мире, часть — Рут, а часть — еще кому-то. То есть, мы не можем пока доказать, что вещи принадлежали миссис Коррелл… но докажем.

— Когда это произошло?

— Драгоценности они сдали в ломбард в понедельник, перед отъездом.

— Ты виделся с Корреллом?

— Угу. Я много ему наболтал, но мало из него вытянул. Говорит, что не знает об исчезновении драгоценностей жены, и это его не касается. Драгоценности принадлежали жене, говорит он, и она могла делать с ними что угодно. Я не назвал бы его очень любезным. Лучше пошло дело с одной из горничных. Она рассказала, что на прошлой неделе несколько побрякушек миссис Коррелл исчезло. Вроде бы госпожа одолжила их на время приятельнице. Завтра я покажу горничной те вещи из ломбарда, может, она сумеет опознать их. Больше она ничего не знает… вот разве что: миссис Коррелл на какое-то время в пятницу вышла из кадра… в день отъезда сестер Бэнброк.

— Что значит «вышла из кадра»? — поинтересовался я.

— Она вышла из дома утром и вернулась только в третьем часу ночи. Муж устроил ей скандал, но она так и не сказала, где была.

— Интересно. Это могло что-то значить.

— А кроме того, — продолжал Пат, — Коррелл вспомнил, что у жены есть дядя в Питтсбурге, который спятил, и миссис Коррелл жила в страхе перед возможностью душевного заболевания. Разве не любезно со стороны Коррелла, что он наконец согласился поднапрячь память?

— Очень мило, — согласился я, — но нам его откровенность ничего не дает. Она даже не свидетельствует о том, что он что-то знает. Предположим, что…

— К черту предположения! — воскликнул Пат, вставая и поправляя шляпу. Твои предположения меня не касаются. Пойду домой, съем ужин, почитаю Библию и завалюсь спать.

Так он, пожалуй, и поступил. Во всяком случае, из агентства вышел.

Собственно, все мы могли бы без хлопот провести следующие три ночи в постелях: ни одно место, которое мы посетили, ни один разговор — ничто не внесло в дело новизны. Мы были в тупике.

Стало известно, что кабриолет оставила в Сакраменто Мира Бэнброк, а не кто-либо иной, но осталось тайной, куда она затем подалась. Убедились мы, что часть драгоценностей, сданных в ломбард, принадлежала миссис Коррелл. Автомобиль из Сакраменто перегнали в Сан-Франциско. Миссис Коррелл похоронили. Газеты нашли другие тайны, а мы с Патом Редди копали, копали и ни до чего не могли докопаться.

Следующий понедельник принес мне ощущение, что я дошел до предела своих возможностей. Теперь я мог только сидеть и ждать, пока объявления, которыми мы облепили всю Северную Америку, принесут какие-то результаты. Редди был откомандирован на выполнение других заданий. Я не бросил дело, поскольку Бэнброк просил меня, чтобы я не щадил сил, пока существует хотя бы тень надежды. Но к понедельнику я исчерпал все ресурсы.

Перед тем, как отправиться в контору Бэнброка, чтобы заявить ему, что я абсолютно беспомощен, я зашел во Дворец Правосудия. Решил обменяться с Патом Редди несколькими словами, прежде чем уложить наше дело в гроб. Пат сидел, склонившись над письменным столом, и писал отчет.

— Ну, как успехи? — приветствовал он меня, отодвигая папку и посыпая ее пеплом своей сигары. — Как продвигается дело Бэнброка?

— Вообще не продвигается, — признался я. — Поверить не могу, что, имея в своих руках столько данных, я застрял намертво! Должна же быть какая-то разгадка! Нужда в деньгах перед одним и другим несчастьем, самоубийство миссис Коррелл, когда я спросил ее о девушках, тот факт, что она сожгла какие-то вещи перед смертью, уничтожая что-то до или сразу после смерти Рут…

— А может, все затруднения в том, что ты никудышный сыщик? предположил Пат.

— Может быть.

После его оскорбительного замечания мы несколько минут курили молча.

— Видишь ли, — изрек наконец Пат, — между исчезновением сестер Бэнброк и смертью Рут, с одной стороны, и самоубийством миссис Коррелл, с другой, необязательно должна существовать связь.

— Необязательно. Но наверняка есть связь между исчезновением девушек и смертью одной из них. А прежде чем несчастье произошло, существовала связь… в ломбарде… между поведением девушек и миссис Коррелл. Если связь состоит в том… — Я не закончил фразу, потому что в голове у меня зароились мысли.

— Что случилось? — спросил Пат. — Язык отнялся?

— Слушай! — Я был полон энтузиазма. — Я знаю, что случилось с тремя женщинами. Если бы можно было добавить еще кое-что к нашему букету!.. Так вот, мне нужны фамилии всех женщин и девушек в Сан-Франциско, которые в течение минувшего года были убиты или совершили самоубийства, или пропали без вести.

— Думаешь, что дело может оказаться групповым?

— Думаю, что чем больше связей мы сумеем обнаружить, тем больше получим путей для поиска. Не может быть, чтобы все они вели в никуда. Сооруди такой список, Пат!

Мы потратили на составление списка вторую половину дня и большую часть ночи. Он был огромен и выглядел, как часть телефонной книги. Много всякого произошло в городе в течение года. Часть, касающаяся исчезнувших жен и дочерей, оказалась самой большой, потом шли самоубийства, но даже самая маленькая часть — убийства — вообще-то тоже была не короткой.

Сведения полиции позволили вычеркнуть фамилии совершенно посторонних в нашем деле лиц. Оставшихся мы разделили на две группы: с большей или меньшей вероятностью участия в нашем деле. Даже после этого первая группа была больше, чем я надеялся. В ней насчитывалось шесть самоубийств, три убийства и двадцать одно исчезновение.

Редди занялся другой работой. Я сунул список в карман и начал обход.

Я четыре дня работал, воплощая свою идею. Отыскивал, выпытывал, выслушивал друзей и родных женщин и девушек из списка. Все было направлено на выявление интересующей нас связи. Знала ли данная особа Миру Бэнброк? Рут? Миссис Коррелл? Потребовались ли ей перед смертью или исчезновением деньги? Знает ли она кого- нибудь из других женщин в списке?

Три раза я получил утвердительный ответ.

Сильвия Варни, двадцатилетняя девушка, совершившая самоубийство пятого октября, взяла из банка шестьсот долларов за неделю до смерти. Никто из родных не мог сказать, что Сильвия сделала с деньгами. Ее приятельница, Ада Юнгмен, замужняя женщина лет двадцати с небольшим, второго декабря пропала без вести, и до сих пор ее не нашли. Сильвия побывала у миссис Юнгмен в день своей смерти.

Миссис Дороти Саудон, молодая вдова, застрелилась ночью тринадцатого декабря. Не обнаружили даже следов денег, которые оставил ей муж, равно как и кассы клуба, казначеем которого она являлась. Исчезло также толстое письмо, переданное горничной госпоже после полудня.

Связь этих трех женщин с делом Бэнброк-Коррелл не была достаточно строгой. Ни одна из них не совершила ничего, что не совершили бы девять человек из десяти, решившихся на самоубийство или бегство из дома. Но все случаи произошли на протяжении последних месяцев… и все три женщины занимали такое же, как Бэнброки и Коррелл, общественное и финансовое положение.

Я добрался до конца списка безо всяких результатов и вернулся к трем дамам.

У меня были фамилии и адреса шестидесяти двух приятелей сестер Бэнброк. Я принялся за составление подробного каталога для каждой из трех женщин, которых пытался вовлечь в игру. Конечно, я не смог бы все сделать сам. К счастью, несколько агентов как раз сидели без дела.

И мы кое-что откопали.

Миссис Саудон знала Раймонда Элвуда. Сильвия Варни тоже знала его. Ничто не указывало на то, что и миссис Юнгмен была знакома с ним, но ничто и не исключало возможности знакомства. Она очень дружила с Сильвией.

Я уже разговаривал с Раймондом Элвудом в связи с делом сестер Бэнброк, но не обратил на парня особого внимания. Принял за одного из тех учтивых, гладко прилизанных молодых людей, из которых, однако, многие находятся на заметке в полиции.

Теперь я вернулся к нему с куда большей заинтересованностью. Результат оказался любопытным.

Как уже упоминалось, Элвуд имел посредническую контору по торговле недвижимостью на Монтгомери-стрит. Я не сумел выйти на след хотя бы одного клиента этой конторы. Элвуд жил в одиночестве на Сансет-Дистрикт. Квартиру свою он снимал едва ли не десяток месяцев, но мы так и не смогли точно установить, когда он въехал. Скорее всего, он не имел никаких родственников в Сан-Франциско. Являлся членом нескольких модных клубов. Туманно намекали на его «хорошие связи на Востоке». Сорил деньгами.

Я не мог сам следить за Элвудом, поскольку не так давно говорил с ним. Дик Фоли сделал это за меня. В течение первых трех дней слежки Элвуд редко показывался в своей конторе. Редко посещал местный банк. Однако ходил в свои клубы, танцевал, пил чай и так далее и ежедневно бывал в одном доме на Телеграф-Хилл.

В первый день после полудня он направился туда в обществе высокой светловолосой девушки из Берлингема. На второй день, вечером, — с пухленькой молодой женщиной. На третий вечер побывал там с очень молоденькой девушкой, которая, по всей вероятности, жила в одном доме с ним.

Обычно Элвуд и его спутницы проводили на Телеграф-Хилл от трех до четырех часов. В то время, когда Дик наблюдал за зданием, туда входили и выходили другие люди — все явно состоятельные.

Я вскарабкался на Телеграф-Хилл, чтобы как следует присмотреться. Большой деревянный особняк цвета яичницы. Стоит над высоким откосом, где когда-то добывали камень. Непосредственных соседей нет. Подходы прикрыты кустами и деревьями.

Часть вечера я посвятил добросовестному посещению всех домов, находившихся на расстоянии выстрела от желтого. Никто ни о нем, ни о его обитателях ничего не знал. Жители Холма не особенно любопытны — вероятно, потому, что и сами имеют кое-что, не подлежащее разглашению.

Восхождение на Холм ничего не дало, Пока я не узнал, кто является владельцем желтого особняка: оказалось, что восемь месяцев назад дом снял в аренду Раймонд Элвуд, выступающий от имени некоего Т.Ф. Максвелла.

Мы не смогли отыскать Максвелла. Не смогли отыскать никого, кто знал бы Максвелла. Не смогли найти никаких доказательств тому, что Максвелл является чем-то большим, чем просто имя.

Один из агентов подошел к желтому дому на Холме и с полчаса звонил в дверь, но никто не отворил. Попытку мы не повторяли, чтобы до поры не поднимать лишнего шума.

Я еще раз поднялся на Холм — в поисках квартиры. Не нашел ничего так близко, как хотелось, но все же удалось снять трехкомнатное помещение, из которого неплохо просматривались подходы к желтому зданию.

Мы с Диком разбили там лагерь — Пат Редди тоже приходил, когда у него не было других дел, — и наблюдали, как автомобили сворачивают в сторону освещенной аллеи, ведущей к дому цвета яичницы. Приезжали и во второй половине дня, и вечерами. В большинстве — молодые женщины. Мы не обнаружили никого, кто был бы здесь постоянным жильцом. Элвуд приезжал ежедневно, один раз без спутницы, а в остальных случаях с женщинами, лица которых мы не могли рассмотреть из нашего окна.

За некоторыми из гостей мы организовали наблюдение. Все они без исключения выглядели очень состоятельными и в большинстве, видимо, принадлежали к высшим общественным кругам. Ни с кем мы в контакт не вступали. Даже выбранный очень удачно предлог может испортить всю работу, особенно если приходится действовать вслепую.

Три дня ничего такого… и наконец счастье нам улыбнулось.

Был ранний вечер, уже сгущались сумерки. Пат Редди позвонил и сказал, что провел на службе два дня и одну ночь, а потому теперь будет отсыпаться двадцать четыре часа. Мы с Диком сидели у окна нашей квартиры, наблюдали за приближающимися автомобилями и записывали их номера, когда машины пересекали голубовато-белый круг света от лампы под нашим окном.

Какая-то женщина шла по улице. Высокая, крепко сложенная. Лицо скрывала темная вуаль, хотя и не такая темная, чтобы сразу дать всем понять, что дама хочет оставаться неузнанной. Она шла мимо нашего наблюдательного пункта по противоположной стороне улицы.

Ночной ветер с Тихого океана поскрипывал вывеской магазина внизу и раскачивал лампу на столбе. Женщина вышла из-за нашего дома, который служил ей прикрытием, и попала под порыв ветра. Плащ и платье плотно охватили ее. Она повернулась к ветру спиной, придерживая рукой шляпку. Вуаль соскользнула, открывая лицо.

Это было лицо с фотографии… лицо Миры Бэнброк.

Дик узнал ее одновременно со мной.

— Наша взяла! — воскликнул он, вскакивая на ноги.

— Погоди, — сказал я. — Она идет в этот притон на краю Холма. Пусть себе идет. Мы последуем за ней, когда она окажется внутри. Это будет отличный предлог, чтобы обыскать дом.

Я прошел в соседнюю комнату, где был телефон, и набрал номер Пата Редди.

— Она туда не пошла! — крикнул Дик от окна. — Миновала аллею.

— Лети за ней! — приказал я. — Какой ей смысл? Что случилось? — Я испытывал некоторое возмущение. — Она должна войти туда! Беги за ней. Я отыщу тебя, как только дам знать Пату.

Дик выскочил.

Трубку подняла жена Пата. Я представился.

— Не можете ли вы сбросить Пата с кровати и прислать его ко мне? Скажите ему, пожалуйста, что он нужен мне немедленно.

— Я это сделаю, — пообещала она. — Он будет у вас через десять минут… где бы вы ни ждали.

Я вышел на улицу и начал искать Дика и Миру Бэнброк. Их нигде не было видно. Я миновал заросли, заслоняющие желтый дом, и пошел дальше, оставляя вымощенную камнем аллею слева от себя. Никаких следов ни Дика, ни девушки…

Я повернул как раз вовремя, чтобы увидеть Дика, входившего в наш дом. Я поспешил обратно.

— Она внутри, — сказал Дик, когда я его догнал. — Шла по дороге, потом через кусты, по краю обрыва, и проскользнула через подвальное окошко.

Отлично. Как правило, чем более идиотски ведут себя люди, за которыми следишь, тем ближе конец твоим огорчениям.

Редди приехал на две минуты позже срока, определенного его женой. Он вошел, застегивая пуговицы.

— Что ты, черт побери, сказал Элти? — буркнул он. — Она велела мне набросить плащ на пижаму, а остальную одежду бросила в автомобиль; пришлось одеваться по дороге.

— Позволь мне поплакать с тобой позже, — пренебрег я его сетованиями. Мира Бэнброк минуту назад вошла в желтый дом через подвальное окно. Элвуд там уже час. Пора кончать это дело.

Пат — парень рассудительный.

— Мы должны иметь ордер, — воспротивился он.

— Разумеется, — признал я его правоту. — Но формальностями можно заняться позже. Для этого ты и находишься здесь. Полиция Контра-Коста разыскивает нашу подопечную, чтобы обвинить в убийстве. Мы имеем неплохую зацепку, чтобы проникнуть в притон. Идем туда. Если случайно наткнемся на что-то другое, то тем лучше.

Пат покончил с пуговицами жилета.

— Ну ладно уж, ладно, — произнес он кисло. — Пусть будет по-твоему. Но если меня вышвырнут со службы за незаконное проведение обыска, ты должен будешь дать мне работу в твоем агентстве по нарушению закона.

— Согласен, — сказал я, после чего обратился к Фоли: — Тебе придется остаться снаружи, Дик. Наблюдай за беглецами. Никому не заступай дорогу, но когда увидишь мисс Бэнброк, не отставай от нее ни на шаг.

— Я этого ждал, — вздохнул Дик. — Всякий раз, когда готовится забава, я вынужден торчать на углу улицы!

Пат Редди и я пошли прямиком по скрытой кустами аллее к парадному входу и позвонили.

Дверь отворил огромный негр в красной феске, в красной шелковой куртке, надетой на красную рубашку и перехваченной красным поясом, в красных штанах «зуав» и красных туфлях. Он заполнил собой всю дверь.

— Мистер Максвелл здесь? — спросил я.

Негр потряс головой и сказал что-то на неизвестном мне языке.

— А мистер Элвуд?

Он снова потряс головой и снова произнес что-то непонятное.

— Ну так мы посмотрим, кто здесь есть.

Из той галиматьи, которой он разразился, мне удалось выудить несколько искаженных английских слов, в которых я угадал «мистер», «дома» и «нет».

Дверь начала закрываться. Я придержал ее ногой. Пат сверкнул своим полицейским значком. Негр, хотя и не говорил по-английски, о полицейских значках был осведомлен прекрасно.

Он топнул по полу позади себя. В глубине дома оглушающе зазвучал гонг.

Негр всей тяжестью налег на дверь. Я перенес вес тела на ногу, которой блокировал вход, наклонился и снизу, от бедра, провел хук в живот негра. Редди пнул дверь, и мы вторглись в холл.

— О раны божьи! — проговорил негр с хорошим вирджинским произношением. — Достал ты меня, паразит!

Мы поспешили в глубь холла, погруженного во мрак.

Нащупав ногой лестницу, я задержался.

Сверху прозвучал револьверный выстрел. Стреляли, пожалуй, в нас. Но не метко.

— Наверх, парень? — рявкнул Редди мне в ухо.

Мы побежали по лестнице, но человека, который стрелял, не нашли.

Наверху нам преградила путь запертая дверь. Редди высадил ее ударом плеча.

Мы оказались в блеске голубоватого света. Комната была большая, вся в золоте и пурпуре. Опрокинутая мебель, смятые ковры. Возле двери в другом конце комнаты валялась серая туфля, а ближе к центру — зеленое шелковое платье. В комнате никого не было.

Мы с Патом наперегонки бросились к двери, возле которой лежала туфля. Дверь поддалась легко. Редди распахнул ее настежь.

Мы увидели в углу трех съежившихся девушек и мужчину, у всех были испуганные лица. Никто из них не имел ни малейшего сходства с Мирой Бэнброк, Раймондом Элвудом или вообще с кем-либо из наших знакомых.

Рассмотрев их, мы сразу же перестали обращать на них внимание. Нас привлекла открытая дверь с другой стороны.

За дверью находилась небольшая комнатка.

В ней царил хаос.

Комната была переполнена, забита человеческими телами. Телами живыми, дергающимися, толкающимися. Как будто какая-то воронка всасывала мужчин и женщин. И выходила она прямо в окно. Мужчины и женщины, молодые люди и девушки — все кричали, метались, толкались, боролись. Некоторые были в чем мать родила.

— Пробьемся и блокируем окно! — крикнул Пат мне в ухо.

— Черта… — начал было я, но он уже ворвался в клубок. Я двинулся следом.

Я не собирался блокировать окно. Я хотел спасти Пата от его собственной глупости. Даже пятеро мужчин не смогли бы пробиться через этот бурлящий клубок маньяков. Даже десятерым не удалось бы оторвать их от окна.

Пат, хотя и был крупным, сильным мужчиной, лежал на полу, когда я до него добрался. Полуголая девчонка, почти ребенок, рвала его физиономию своими острыми ногтями. Руки, ноги молотили его со всех сторон. Я освободил приятеля, колотя стволом револьвера по рукам и лицам… Оттащил подальше.

— Миры здесь нет! — крикнул я, помогая Пату подняться. — Элвуда тоже!

Уверенности не было, но я их не видел; сомнительно, что они окажутся в такой толчее. Толпа дикарей, снова бросившаяся к окну, совершенно не обращала на нас внимания; кем бы они ни были, но наверняка не принадлежали к посвященным в тайну. Это было сборище, среди которого искать вожаков не имело смысла.

— Проверим другие комнаты! — прокричал я снова. — Эти люди нам не нужны.

Пат потер окровавленное лицо тыльной стороной ладони и рассмеялся.

— Уж мне-то они не нужны наверняка…

Мы вернулись на лестничную площадку. И не нашли никого. Троица из соседней комнаты испарилась.

У лестницы мы остановились. Никаких звуков, если не считать отголосков давки наверху возле окна.

И тут внизу с треском хлопнула дверь.

Кто-то, выросший внезапно, словно из-под земли, обрушился на меня и опрокинул на пол.

Я ощутил прикосновение шелка. Сильные руки тянулись к моему горлу.

Я согнул руку так, что револьвер в моей ладони лег плашмя мне на щеку. Молясь о сохранности своего уха, нажал на спуск.

Лицо опалило огнем. В голове загудело.

Шелк соскользнул с моей шеи.

Пат рывком поставил меня на ноги.

Мы помчались по лестнице вниз.

Свист!

Что-то промелькнуло мимо лица и тысячами обломков стекла, фарфора, штукатурки взорвалось у ног.

Я поднял одновременно голову и револьвер.

Облаченные в красный шелк руки негра еще были распростерты над балюстрадой.

Я послал в него две пули. Пат тоже.

Негр перевернулся через барьер и обрушился на нас, раскинув руки, лебединый полет покойника.

Мы побежали по лестнице. Падение чернокожего сотрясло весь дом, но мы на негра уже не смотрели. Нашим вниманием завладела гладкая, прилизанная голова Раймонда Элвуда. Она показалась на какой-то миг из-за столбика балюстрады у нижнего конца лестницы. Показалась и исчезла.

Пат Рэдди, который был ближе, чем я, к перилам, перемахнул через них и полетел вниз, в темноту. Я в два прыжка оказался у основания лестницы, схватился за столбик, сделал поворот на сто восемьдесят градусов и прыгнул навстречу шуму, возникшему во мраке холла.

Я врезался в невидимую стену. Отраженный ею, попал в комнату, с занавешенными окнами; сумерки здесь казались ярким блеском дня после темноты холла.

Пат Редди стоял, прижимая руку к животу, а другой опираясь на спинку кресла. Его лицо было мышино-серым. Остекленевшие глаза источали страдание. Он выглядел как человек, которого лягнули.

Пат попробовал усмехнуться, но это ему не удалось. Движением головы он указал направление. Я бросился туда.

В маленьком коридорчике я нашел Раймонда Элвуда.

Рыдая, он дергал, как сумасшедший, ручку запертой двери.

Лицо его было белым, как мел. Видимо, парень испугался по-настоящему.

Я измерил взглядом разделяющее нас расстояние.

Он обернулся в ту секунду, когда я прыгнул.

Я вложил все силы в удар револьвером сверху…

Тонна мяса и костей обрушилась на мою спину.

Я столкнулся со стеной, теряя дыхание, чувствуя, как ноги у меня подгибаются.

Меня стиснули руки в красном шелке, заканчивающиеся коричневыми ладонями.

Или здесь целый полк ярко разодетых негров, мелькнуло в голове, или я непрерывно сшибаюсь с одним и тем же?

Он, однако, не оставил мне времени для долгих раздумий.

Был он огромный. Сильный. И не обнаруживал добрых намерений.

Руку с револьвером я прижимал к боку. Попробовал выстрелить негру в ногу. Не попал. Попытался еще раз. Негр ногу отодвинул. Я перекрутился в его захвате, став боком.

Элвуд атаковал меня с другой стороны. Негр пинал сзади, сжимая мой позвоночник в гармошку.

Я боролся, стараясь удержаться на ногах. Однако слишком большая тяжесть прижимала меня. Колени подгибались. Тело выгнулось дугой.

В дверях возник силуэт Пата Редди, показавшийся мне самим архангелом Гавриилом.

Лицо Пата было серым от боли, но глаза глядели вполне осознанно, в правой руке он держал пистолет, левой доставал пружинный кастет из заднего кармана. Кастет обрушился на бритый лоб негра.

Негр отпустил меня, тряся головой.

Пат успел ударить его еще раз, прежде чем тот начал обороняться. И хотя удар был нанесен прямо в лицо, «вырубить» своего противника Пат не смог.

Дернув освободившуюся руку с револьвером наверх, я продырявил пулей грудь Элвуда, и он соскользнул на пол.

Негр припер Пата к стене и лихо обрабатывал кулаками. Широкая красная спина чернокожего представляла собой отличную мишень. Однако я уже израсходовал пять пуль из шести, имевшихся в барабане. Запасные патроны лежали в кармане, но перезарядка требовала времени.

Я занял позицию позади негра. У него был толстый валик жира на месте, где череп соединяется с шеей. Когда я ударил по этому месту рукояткой револьвера в третий раз, верзила свалился и потянул Пата за собой. Я откатил негра в сторону. Светловолосый сыщик — теперь уже не очень светловолосый поднялся.

В конце коридора мы нашли открытую дверь, ведущую в кухню, но бросились не к ней, а к той, в которую рвался Элвуд. Дверь эта была весьма солидной и имела неплохой замок.

Мы ударили в нее объединенным весом в сто восемьдесят килограммов.

Дверь дрогнула, но не поддалась. Мы ударили еще раз. Что-то легонько треснуло.

Еще раз.

Дверь уступила. Мы ринулись в проход… и кувырком покатились по ступеням. Задержаться удалось только на цементном полу.

Пат первым вернулся к жизни.

— Ну, ты, дьявольский акробат, — произнес он. — Слазь, с моей шеи.

Я встал. Он встал тоже. Было похоже, что весь этот вечер мы проведем падая и поднимаясь с пола.

Если я имел вид хотя бы в некоторой степени такой же, как Пат, то оба мы выглядели кошмарно. Он был изгваздан, как смертный грех, остатки одежды едва прикрывали тело.

Смотреть на него не доставляло особого удовольствия, а потому я стал осматривать подвал, в котором мы оказались. В глубине стояла печь центрального отопления, возле нее — корзина с углем и груда поленьев. Дальше тянулся коридор, в который выходили двери помещений, неизвестно для чего предназначенных.

Первая дверь была заперта на ключ, но легко уступила нашему напору, и мы ворвались в темную комнату, в которой размещалась фотолаборатория.

Вторая дверь вела в лабораторию химическую с ретортами, пробирками, горелками и маленькой ректификационной колонкой. Посреди стояла круглая железная печка. В помещении никого де было.

Мы вернулись в коридор и подошли к третьей двери. Без особого вдохновения. Складывалось такое впечатление, что в этом подвале мы ничего не найдем. Только время потратим. Нам следовало бы оставаться наверху. Я попробовал дверь.

Она не дрогнула. Мы вдвоем навалились на нее всей тяжестью. Ничего.

— Подожди.

Пат подошел к куче дров в глубине подвала и вернулся с топором. Размахнувшись, ударил по двери, отщепив кусок дерева. В образовавшемся отверстии серебристо заискрился металл. Дверь либо окована с той стороны железом, либо вообще стальная.

Пат опустил топор и оперся на топорище.

— Теперь твоя очередь.

Я не нашел ничего более подходящего, как предложить:

— Я останусь тут, а ты лезь наверх и посмотри, не появился ли кто из твоей братии. Мы учинили здесь такой бедлам, что кто-нибудь мог дать знать в управление. Проверь, нельзя ли как-нибудь иначе проникнуть в это помещение… может, через окно… или найди кого-нибудь нам в помощь, чтобы мы могли взломать дверь.

Пат направился к лестнице.

Задержал его какой-то звук… скрип отодвигаемого засова с другой стороны двери.

Одним прыжком Пат оказался в одной из ниш, а я в другой.

Дверь начала медленно открываться. Слишком медленно.

Ударом ноги я распахнул ее настежь. И мы ворвались в комнату.

Пат задел плечом какую-то женщину. Я успел подхватить ее, не дав упасть.

Пат отобрал у нее пистолет. Я поставил ее на ноги.

Лицо ее было белым, как бумага. Перед нами стояла Мира Бэнброк, но без следов той мужественности, о которой свидетельствовали фотографии и описания.

Я поддержал ее одной рукой, которой также блокировал ее руку, и осмотрелся.

Мы стояли в маленькой комнате с металлическими стенами, окрашенными под бронзу. На полу лежал смешной мертвый человечек.

Человечек в странном наряде из черного шелка и бархата. Черные бархатные куртка и штаны, черные шелковые чулки и шапочка, черные лакированные туфли. Лицо старое, с мелкими чертами, с выступающими костями, но гладкое как камень, без единой морщинки.

В его блузе, застегнутой под самую шею, виднелась дыра. Из нее лениво текла кровь. Вид пола свидетельствовал, что еще недавно кровь лилась куда сильнее.

В углу стоял открытый сейф. На полу валялись бумаги, как если бы кто-то наклонил сейф, чтобы они из него высыпались.

Девушка шевельнулась в моем захвате.

— Вы его убили? — спросил я.

— Да, — ответила она так тихо, что стоящий в метре от нее ничего не услышал бы.

— Почему?

Усталым движением головы она отбросила короткие каштановые волосы с глаз.

— Не все ли равно? — спросила она. — Убила.

— Не все равно. — Я отпустил девушку и подошел к двери, чтобы закрыть ее. Люди обычно говорят свободнее в помещении с закрытыми дверями. — Я работаю на вашего отца. Мистер Редди является полицейским детективом. Ни один из нас, разумеется, не может нарушить закон, но если вы расскажете нам, в чем дело, возможно, мы как-нибудь поможем вам.

— Вы работаете на отца? — переспросила она.

— Да. Он пригласил меня, чтобы я вас нашел, когда вы с сестрой исчезли. Мы нашли вашу сестру и… Ее лицо, глаза и голос внезапно оживились.

— Я не убивала Рут! — выкрикнула она. — Газеты лгали! Я ее не убивала, даже не знала, что у нее есть револьвер. Не знала! Мы уехали, чтобы скрыться от… все равно! Остановились в лесу, чтобы сжечь те… ну, кое-какие вещи. И тогда только я узнала, что у нее есть револьвер. Мы с ней раньше разговаривали о самоубийстве, но я переубедила ее… думала, что переубедила… чтобы она этого не делала. Я попыталась забрать револьвер, но не сумела. Она застрелилась, когда я старалась его отобрать. Я хотела ее удержать! Я не убивала ее!

Это уже было что-то.

— А потом? — Я хотел, чтобы она продолжила.

— А потом я поехала в Сакраменто, оставила там автомобиль и вернулась в Сан- Франциско. Рут говорила, что написала письмо Раймонду Элвуду… Рассказала мне до того, как я стала отговаривать ее от самоубийства… в прошлый раз. Я пыталась забрать письмо у Раймонда. Написала ему, что убью себя. Я хотела забрать письмо, а он сказал, что отдал его Гадору. Вот я и пришла сюда. Только нашла письмо, как наверху поднялся страшный шум. Потом вошел Гадор и застал меня… Он запер дверь на засов. И… я застрелила его из револьвера, который нашла в сейфе. Я убила Гадора, прежде — чем он успел что-нибудь сказать. Пришлось так сделать, потому, что иначе я не могла.

— Вы убили его, хотя он не угрожал вам и не нападал на вас? — спросил Пат.

— Да. Я боялась его, боялась позволить ему говорить. Я ненавидела его. Ничего не поделаешь. Должно было так случиться. Если бы он начал говорить, я не смогла бы выстрелить. Он… не позволил бы.

— Кем он был, этот Гадор? — спросил я.

Ее взгляд скользнул в сторону, на стену, на потолок и остановился на маленьком, смешном человечке на полу.

— Он был… — она откашлялась и начала снова, неотрывно глядя на пол у себя под ногами. — В первый раз привел нас сюда Раймонд Элвуд. Нам это казалось забавным. Гадор — дьявол во плоти. Он умеет уговорить человека на все. Мы верили. Он говорил, а люди верили. Быть может, под воздействием наркотиков. Нам всегда давали пить такое теплое голубоватое вино. Должно быть, с наркотиком. Мы не могли бы делать все это, если бы не наркотик. Никто бы не смог… Гадор называл себя жрецом… жрецом богини Алзоа. Учил освобождать дух от уз тела через…

Ее голос сломался. Она задрожала.

— Ужасно! Ужасно! — заговорила Мира через минуту в тишине, которую мы с Патом хранили для девушки. — Но мы все ему верили. В том-то и дело. Или, может… не знаю… может, притворялись, что верим, потому что потеряли рассудок… и принимали наркотики. Мы постоянно приходили сюда, неделями, месяцами, до тех пор, пока отвращение не стало непреодолимым. Мы перестали приходить, Рут, я… и Ирма. И тогда убедились, кем он был. Он требовал денег… еще больше денег, чем мы платили, когда верили… или притворялись, что верим… в его культ. Мы не могли дать ему столько денег, сколько он требовал. Я сказала, что не дам. Тогда он прислал нам фотографии… наши фотографии… сделанные во время нашего… наших визитов сюда. Фотографии не требовали объяснений, фотографии подлинные! Мы знали, что они подлинные! Что нам оставалось делать? Он сказал, что пошлет снимки нашему отцу, всем нашим друзьям и знакомым… если мы не заплатим. Что мы могли сделать? Нам пришлось платить. Добывали деньги всеми путями. И платили… каждый раз все больше и больше… а потом уже ничего не могли добыть. Мы не знали, что делать! Мы не могли ничего поделать, а Рут и Ирма решили… совершить самоубийство. Я тоже… Но отговаривала Рут. Сказала, что мы уедем. Что я заберу ее отсюда… и она будет в безопасности. А потом… потом… это!

Она умолкла, по-прежнему глядя в пол.

Я снова взглянул на мертвого человечка, выглядевшего так неестественно в этом черном наряде и странной шапочке. Кровь уже перестала течь из раны.

Не составляло труда сложить все эти фрагменты в единую картину. Самозванный жрец какого-то культа. Гадор устраивал оргии под прикрытием религиозных обрядов. Элвуд, его сообщник, приводил ему женщин из хороших, состоятельных семей. Надлежаще освещенная комната для фотографирования скрытой камерой. Взносы новообращенных, пока они оставались верными культу. Потом шантаж… с помощью фотографий.

Я взглянул на Пата Редди. Он, морщась, смотрел на мертвого мужчину. Снаружи не доносилось ни звука.

— Письмо, которое ваша сестра написала Элвуду, у вас? — спросил я девушку.

Она подняла руку к груди, и я услышал шелест бумаги.

— Да.

— Сказано ли в нем явно, что Рут намеревается совершить самоубийство?

— Да.

— Пожалуй, это уладит дело, которым занимаются в Контра-Коста, — сказал я Пату.

Он кивнул:

— Разумеется. Но даже без этого письма сам факт убийства доказать сложно. Ну, а поскольку письмо есть, то дело даже не передадут в суд. Наверняка. А с другой стороны, она сможет избежать неприятностей в связи с этой стрельбой. Ей не только ничего не сделают в суде, но еще и поблагодарят.

Мира Бэнброк внезапно отступила перед Патом, как будто он ударил ее но лицу.

Теперь я вполне ощутил себя человеком, которого нанял ее отец. И понял, что она сейчас испытывает. Я закурил сигарету, присматриваясь к грязному, окровавленному лицу Пата. Хороший он парень. Порядочный.

— Послушай, Пат, — начал я, стараясь говорить таким голосом, чтобы приятель не подумал, что я собираюсь к нему подъехать. — Как ты сам сказал, ей в суде ничего не сделают, да еще и поблагодарят. Но ей придется рассказать все, что знает. Придется представить все доказательства… Включая и фотографии, которые сделал Гадор… все, какие мы найдем. Некоторые из этих фотографий стали причиной самоубийства женщин, Пат, по меньшей мере двух. Если мисс Бэнброк предстанет перед судом, мы должны будем сделать достоянием общественности фотографии бог знает скольких женщин. Мы ввергаем мисс Бэнброк и неведомо еще скольких девушек в гнуснейшую ситуацию. По меньшей мере две женщины уже совершили самоубийство, чтобы такой ситуации избежать.

Пат смотрел на меня исподлобья, почесывая грязный подбородок еще более грязным пальцем.

Я набрал полные легкие воздуха и повел дальше свою игру:

— Пат, мы пришли сюда следом за Раймондом Элвудом, чтобы допросить его. Мы могли подозревать его в связях с той бандой, которая ограбила банк в прошлом месяце в Сент-Луисе. Или в укрывании украденного из почтовых вагонов в Денвере. Так или иначе, мы положили на него глаз, зная, что он имеет деньги неизвестно из каких источников, и посредническую контору купли и продажи недвижимости, в которой ничего не продают и не покупают. Мы пришли сюда, чтобы допросить его в связи с одним из тех ограблений, которые я перечислил. Наверху на нас напало несколько негров, когда выяснилось, что мы сыщики. Все остальное было продолжением. На религиозный культ мы наткнулись совершенно случайно, он нас вообще не интересовал. Насколько мы можем судить, все эти люди набросились на нас по причине дружеских чувств к человеку, которого мы хотели допросить. Одним из них был Гадор, и, барахтаясь с ним, ты, Пат, застрелил его из своего же собственного револьвера, разумеется, того самого, который мисс Бэнброк нашла в сейфе.

Вообще-то Пату мое предложение не понравилось. Он смотрел на меня явно кисло.

— Постучи по своей голове! — сказал он. — Что это кому даст? Ведь мы не можем скрыть участия мисс Бэнброк. Она ведь здесь, не так ли? Следовательно, все и так выйдет наружу.

— Но мисс Бэнброк здесь не было, — объяснил я. — Может, наверху уже полно копов, а может, и нет. Так или иначе, ты заберешь мисс Бэнброк и проводишь ее к Дику Фоли, который отвезет ее домой. Она не имеет ничего общего с этим сбродом. Завтра я поеду с ней и с адвокатом ее отца в Мартинес, где мы представим дело окружному прокурору Контра-Коста. Докажем, что Рут совершила самоубийство. А если кто-то дознается, что Элвуд, который, надеюсь, лежит мертвый наверху, знал сестер Бэнброк и миссис Коррелл, так что с того? Если мы не допустим, чтобы дело оказалось в суде… а людей из Контра-Коста убедим, что мисс Бэнброк никоим образом не может быть обвинена в убийстве сестры… тогда в газетах ничего не появится, и ее заботы останутся позади.

Пат явно с трудом удерживался от взрыва.

— Помни, — дожимал я его, — мы делаем это не только для мисс Бэнброк. Мы стараемся для двух мертвых женщин и для множества живых. По всей вероятности, они связались с Гадором по собственной воле, но все-таки они люди, Пат.

Редди упрямо покачал головой.

— Очень сожалею, — обратился я к девушке, притворяясь, что уже утратил надежду. — Я сделал все, что мог, но, пожалуй, я слишком много требую от Пата. Не знаю, стоит ли винить его за то, что он боится рискнуть…

Пат ведь ирландец.

— Тоже мне, храбрец нашелся! — буркнул он, надлежащим образом реагируя на мое лицемерное заявление. — Только почему именно я должен стать тем, кто убил Гадора? Почему не ты?

Все! Он был мой!

— Потому что ты коп, а я нет, — объяснил я. — Меньше шансов споткнуться, если мы скажем, что Гадор погиб от руки настоящего, носящего звезду плоскостопа, стоящего на страже общественного порядка. Я прикончил большинство тех пташек наверху. Должен же ты сделать что-нибудь в доказательство своего присутствия здесь?

Это была только часть правды. Дело заключалось в том, что если Пат возьмет на себя гибель Гадора, то уже не проболтается о нашей тайне, что бы там в будущем ни произошло. Пат заслуживает доверия, и я мог положиться на него во всем, но на всякий случай лучше было зашнуровать ему рот.

Он молчал, качая головой, но в конце конов буркнул:

— Сам себе надел петлю на шею… Ну ладно, один раз пусть будет по-твоему.

— Ты добрый парень! — Я поднял валявшуюся в углу шляпку девушки. — Я подожду здесь, пока ты не вернешься. — И протянул девушке шляпу со словами: — Пойдете домой с человеком, которому Редди вас передаст. Ждите меня там. Не говорите никому ничего, кроме того, что я велел вам молчать. Это относится также и к вашему отцу. Скажете ему, что я запретил вам говорить даже о том, где мы встретились. Понятно?

— Да, и…

Благодарность — вещь очень милая, но только тогда, когда есть время выслушивать любезности.

— Двигай, Пат…

Они ушли.

Как только я остался наедине с покойником, я переступил через него и, опустившись на колени перед сейфом, принялся искать среди писем и бумаг фотографии. Но не нашел. Один из ящичков сейфа был заперт на ключ.

Я обыскал карманы погибшего. Ключа не было. Замок ящичка не принадлежал к самым прочным, но и я не самый лучший на Западе потрошитель сейфов. Прошло некоторое время, прежде чем удалось открыть ящичек.

В нем я обнаружил то, что искал. Толстую пачку негативов. Стопочку фотографий… пожалуй, с полсотни.

Начал их просматривать, разыскивая снимки сестер Бэнброк. Хотел их спрятать до возвращения Пата и не знал, успею ли. Мне не повезло… Кроме того, я потратил много времени на взлом. Пат вернулся, когда я просмотрел шесть фотографий. Снимки были что надо.

— Ну, сделано, — буркнул Пат входя. — Дик ее забрал. — Элвуд мертв, и еще мертв один из негров — тот, которого мы видели наверху. Все остальные, наверное, сбежали. Ни один из наших полицейских еще не показался… я позвонил, чтобы прислали парней и карету скорой помощи.

Я встал, держа в одной руке негативы, а в другой — пачку фотографий.

— Это что? — спросил он.

Я еще раз на него нажал.

— Фотографии. Ты оказал мне огромную услугу. Пат, и я вовсе не такая свинья, чтобы просить тебя еще об одной. Но я хочу кое о чем поразмыслить, Пат. Представляю тебе дело, а ты поступишь, как захочешь. Это источник существования Гадора, Пат. — Я помахал фотографиями. — Снимки, используя которые, он вымогал или собирался вымогать деньги у людей; преимущественно сняты женщины и девушки, некоторые из фотографий исключительно гнусные.

— Если завтрашние газеты сообщат о том, что в этом доме обнаружен такой клад, то уже в следующих номерах будет помещен длинный список исчезнувших. Если газеты не сообщат о фотографиях, список, возможно, будет короче, но не намного. Некоторые из клиентов знают, что здесь их фотографии. Они будут ожидать, что полиция начнет розыски. Из-за этих снимков женщины совершали самоубийства. Снимки эти — динамит, который может разнести в клочья множество людей, Пат, и множество семей…

Ну а если газеты сообщат, что Гадора убили, а прежде он успел сжечь множество фотографий и бумаг, изобличающих его? Тогда, может быть, самоубийств и не случится. И, возможно, разъяснятся и многочисленные исчезновения людей за последние месяцы. Что ты на это скажешь, Пат? Все зависит от тебя.

Пожалуй, еще никогда в жизни я не демонстрировал подобного красноречия.

Но Пат не стал аплодировать. Он начал ругаться. Он обкладывал меня основательно, с ног до головы, самым жутким образом. Он награждал меня такими эпитетами, отпускал такие словечки, каких я никогда не слышал от человека из плоти и крови, а тем более от такого, которому можно дать в морду.

Когда он закончил, мы отнесли фотографии, бумаги и найденный в сейфе блокнот с адресами в соседнее помещение и загрузили все в железную печурку. В тот момент, когда все ее содержимое превратилось в пепел, мы услышали наверху шаги полицейских.

— Это последняя вещь, которую я для тебя сделал! — заявил Пат. — Больше ни о чем не проси меня, пусть хоть тысяча лет пройдет.

— Последняя, — повторил я за ним, как эхо. Я люблю Пата. Он очень порядочный парень. Шестая фотография из пачки была фотографией его жены… легкомысленной, с огоньками в глазах дочки императора кофе.

Мертвые китаянки

Когда я вошел по вызову Старика в его кабинет, на стуле неподвижно и неестественно прямо сидела длинная девица лет двадцати четырех широкоплечая, с плоской грудью. Ее восточное происхождение выдавала лишь чернота коротко подстриженных волос и желтоватая кожа напудренного лица. От низких каблуков темных туфель до верха ничем не украшенной меховой шапочки это была современная американка китайского происхождения.

Я знал, кто она, еще до того, как Старик представил меня. Все газеты Сан- Франциско занимались делами этой мисс уже несколько дней. Шанг Фанг, ее отец, в свое время дал деру из Китая, прихватив кое-какое золотишко — по всей вероятности, плод многолетнего злоупотребления властью в провинции — и поселился в графстве Сан-Матео, где на берегу Тихого океана отгрохал себе особняк — настоящий дворец, по мнению прессы. Там он жил, там и отдал Богу душу — и то и другое так, как подобает китайскому сановнику и миллионеру.

Что касается дочери, то эта молодая особа была маленькой китаяночкой, десятилетней Ай-Хо, когда отец привез ее в Калифорнию. Имя Ай-Хо, в переводе — Водяная Лилия, претерпело естественную в Америке метаморфозу и превратилось в Лилиан. Как Лилиан Шан она училась в одном из университетов Восточного Побережья и приобрела пару научных степеней.

После смерти отца Лилиан жила с четырьмя слугами-китайцами в доме над океаном — там и написала свою первую книгу. Теперь писала вторую. Чтобы выйти из тупика, в который зашла работа, понадобилась одна старая рукопись, находившаяся в Библиотеке Арсенала в Париже. Лилиан упаковала чемоданы и в обществе китаянки по имени Ванг Мей подалась в Нью-Йорк. Остальной прислуге поручила заботу о доме. Где-то между Чикаго и Нью-Йорком ей стукнула в голову идея, как решить проблему, из-за которой разгорелся весь этот сыр-бор. Не задержавшись в Нью-Йорке даже на одну ночь для отдыха, Шан понеслась обратно в Сан-Франциско. С пристани парома стала звонить своему шоферу. Никакого ответа. Вместе с Ванг Мей добралась домой на такси. Позвонила в дверь. Безрезультатно.

Едва она коснулась ключом замка, как дверь внезапно отворилась. На пороге стоял молодой незнакомый китаец. Он загораживал дорогу, пока хозяйка не назвала себя. Недовольно буркнул что-то себе под нос и пропустил женщин. Как только они переступили порог, их схватили, связали и завернули в какую-то тряпку вроде портьеры.

Часа через два Лилиан Шан удалось выпутаться, придя в себя в каморке для белья на втором этаже. Она включила свет и начала развязывать служанку. Ванг Мей была мертва. Те ребята, затягивая шнур на ее шее, слегка перестарались.

Лилиан Шан сошла вниз, не встретив ни души, и позвонила в участок в Редвуд-Сити.

Явились два помощника шерифа, выслушали потерпевшую, обшарили дом и нашли еще один труп — тело второй китаянки, спрятанное в подвале. По всей вероятности, она пролежала там с неделю. Лилиан Шан показала, что эта женщина — ее кухарка Ван Лай.

Остальные слуги — Ху Лун и Йин Хунг — исчезли. Из барахла, находившегося в доме и стоящего сотни тысяч долларов, не пропало ни одной мелочи. Никаких следов потасовки не обнаружили. Все в идеальном порядке. Ближайший дом находился на расстоянии почти километра. Соседи ничего подозрительного не заметили.

Рассказано все это было сухо, кратко, по-деловому.

— Я не удовлетворена тем, что делают власти графства Сан-Матео для того, чтобы отыскать убийцу или убийц, — подытожила она свой рассказ, — и хочу воспользоваться услугами вашего агентства.

Старик постучал по крышке письменного стола кончиком своего желтого карандаша, с которым никогда не разлучался, и кивнул головой в мою сторону.

— Что вы сами можете сказать об этом преступлении, мисс Шан? — спросил я.

— Ничего.

— Что вы знаете о своих слугах, которые исчезли? О девушках, которые погибли?

— По правде говоря, очень мало, а точнее — ничего вообще. Их нанимал отец.

— Те двое, которые пропали, как они выглядели?

— Ху Лун — это старик, седой, худой, сгорбленный. Йин Хунг, мой шофер и садовник, помоложе, ему, наверное, около тридцати. Он низкого роста даже для кантонца, но крепкого телосложения. Нос у него сломан и приплюснут посередине.

— Вы не допускаете, что они могли убить женщин? Или один из них?

— Не думаю. Вряд ли.

— А как выглядел тот молодой китаец, чужой, который впустил вас в дом?

— Худощавый, небольшого роста, лет двадцати… На передних зубах золотые коронки. Он показался мне очень смуглым.

— Я попросил бы, мисс Шан, подробнее объяснить, почему вас не удовлетворяет то, что делает шериф?

Она взглянула на Старика, который охотно растянул губы в вежливой, ничего не говорящей улыбке — его физиономия давно стала маской, которая могла скрыть все, что угодно.

Минуту клиентка боролась с раздражением, потом сказала:

— Думаю, они ищут не там, где нужно. Я заметила, что большую часть времени они толкутся возле дома. Ведь это абсурд — ожидать, что убийцы возвратятся.

Не лишне было поразмыслить над ее словами.

— Мисс Шан, надеюсь, вы не думаете, что вас подозревают?

Казалось, она испепелит меня взглядом своих черных глаз:

— Что за вздор!

— Не в том дело, — не отступал я. — Мне важно знать ваше мнение.

— Я не умею читать мысли полицейских. А вы?

— Мы пока ничего не знаем об этом деле, кроме того, что пишут в газетах, и вашего рассказа. Для серьезных подозрений требуется куда больше сведений. Однако постарайтесь понять, почему у людей шерифа появились сомнения. Вы очень спешили. Есть ваше объяснение, почему вы уехали и почему вернулись — но больше ничего. Женщина, обнаруженная в подвале, могла быть убита как до вашего отъезда, так и после. Ванг Мей, которая, видимо, кое-что знала, тоже мертва. Остальная прислуга исчезла. Ничего не украдено. Уверяю вас, этого достаточно, чтобы у шерифа появились мысли…

— Вы меня подозреваете? — спросила она в упор.

— Нет, — ответил я, нисколько не греша против правды. — Но это ничего не доказывает.

Она обратилась к Старику, слегка подняв подбородок и бросая слова как бы через мою голову.

— Вы что, не хотите заниматься этим делом?

— Мы охотно займемся им и сделаем все, что в наших силах.

Когда условия были оговорены, и мисс Шан принялась выписывать чек, шеф повернулся ко мне:

— Ты этим и займешься. В помощники возьмешь, кого захочешь.

— Сперва не худо бы заглянуть в дом и посмотреть, все ли на месте.

Лилиан Шан спрятала в сумочку чековую книжку.

— Превосходно, — сказала она. — Я как раз возвращаюсь домой. Могу вас захватить.

Это была очень спокойная поездка. Энергию на беседы тратить не стали. Похоже, не слишком пришлись друг другу по душе. Но машину она вела неплохо.

Сложенный из грязно-серого кирпича дом Лилиан Шан возвышался среди старательно ухоженных газонов. С трех сторон усадьбу окружала живая изгородь, с четвертой простирался берег океана, зажатый в этом месте двумя скалистыми утесами.

Дом был набит множеством картин, портьер и всего такого прочего мешанина американских, европейских и азиатских вещей. Я послонялся по комнатам, бросил взгляд на чуланчик для белья, на все еще разрытую могилу в подвале и на бледную датчанку с лошадиной физиономией, — женщине этой предстояло заниматься домом, пока Лилиан Шан не найдет себе новую прислугу, — и вышел во двор. Несколько минут бродил по газонам, сунул нос в гараж, где стояли два автомобиля, кроме того, на котором мы приехали из города, и пошел дальше, чтобы ухлопать остаток послеполуденного времени на болтовню с соседями. Ни один из них ни черта не знал. Людей шерифа искать не стал как-никак мы с ними были конкурентами.

В нашей конторе сидел только Фиск; парень коротал ночное дежурство. Я сделал вид, что страшно интересуюсь программой, идущей в «Орфеуме», и даже попытался острить, однако веселиться пока было рановато…

В Чайнатауне меня знала каждая собака, ничего стоящего не вынюхаешь, глупо даже надеяться. Вызвался помогать один старый корешок филиппинец, но нет никакой уверенности, что выжму из него хоть каплю пользы. Тут требовался кто-то местный, кто плавал бы здесь, как уж в своем болоте.

Развивая возникшую мыслишку, я вспомнил Уля. Еще пять лет назад этот «глухонемой» загребал по двадцать долларов в день на своем постоянном маршруте между офисами, заставляя раскошеливаться тех, кто верил в его талант. Он обладал великим даром: можно было палить из кольта над его головой, Уль и глазом не моргнул бы. Но героин основательно расшатал парню нервы и довел до того, что он стал вздрагивать от любого шороха за спиной.

С тех пор «глухонемого» мог использовать на посылках каждый, кто готов был расплатиться дневной порцией белого снадобья. Ночевал ханыга где-то в Чайнатауне и не придерживался каких-либо правил игры. Полгода назад я пользовался услугами Уля, чтобы узнать, кто разгрохал в одном богатом доме окно.

Еще один приятель — Люп Пигатти, владелец притона на Пацифик-стрит… Люп умел держать язык за зубами и если уж считал нужным что-то тебе сказать, то говорил без дураков.

Он сам поднял трубку.

— Можете найти мне Уля? — спросил я, предварительно назвавшись.

— Не исключено.

— Пришлите его ко мне. Буду ждать.

— Если он покажется, — пообещал Люп и повесил трубку.

Я попросил Фиска передать Старику, чтобы он звякнул, когда появится, а потом отправился к себе и стал ждать симпатягу-стукача.

Он явился сразу же после десяти — низенький, приземистый мужичонка лет сорока с мордой как тесто и мышиного цвета шевелюрой со слипшимися прядями нечистой белизны.

— Люп сказал, что у вас что-то есть для меня.

— Да, — ответил я, указывая на стул и закрывая дверь. — Покупаю сведения.

Ханыга скомкал в руках шапку, хотел было сплюнуть на пол, но раздумал, только облизал губы.

— Не знаю, сэр. Но он там. Никто никогда его не видел, но все говорят, что это великий человек.

— Вот как! И дом его находится на Споффорд-аллее?

— Да, сэр. Дом с красными дверями и красными ступеньками. Его легко найти, но лучше с Чанг Ли Чингом не связываться.

— Ты что-нибудь узнало китаянках?

— Нет, сэр, но узнаю. Уверен в этом.

Я похвалил его за хорошую службу, велел попытаться еще что-нибудь вынюхать и вернулся к себе. Из дома позвонил в агентство. Старик сказал, что Дик Фоли — ас среди наших агентов — свободен. В самый раз было запустить его в дело. Потом зарядил револьвер и, усевшись поудобнее, стал ждать Уля.

Он позвонил в дверь около одиннадцати.

— Сам не знаю, что об этом думать, парень, — сказал он очень важным тоном, скручивая самокрутку. — Что-то готовится, факт. Нет там спокойствия с тех пор, как японцы начали скупать магазины в Чайнатауне, и, может быть, дело именно в этом. Но чужих в районе нет, пусть дьявол их заберет. Подозреваю, что те двое, которыми вы интересуетесь, смылись в Лос-Анджелес; надеюсь, что сегодня вечером все буду знать точно.

— И в городе нет чужих?

— Ни одного.

— Послушай-ка, глухонемой, — сказал я без церемоний. — Ты лжец, и к тому же болван. Я умышленно подставил тебя. Ты приложил руку к этим убийствам вместе со своей братией, а теперь отправишься за решетку. И твои кореша тоже.

И направил револьвер в его перепуганную, посеревшую вывеску.

— Сиди тихо…

Не спуская с него глаз, я протянул свободную руку к трубке.

Но позвонить не успел. Мой «козерог» был слишком близко. Уль рванулся и выхватил его; я бросился на Уля — но слишком поздно. Он выстрелил. Огонь опалил живот.

Согнувшись пополам, я осел на пол. Уль вылетел из комнаты, оставив распахнутую дверь.

Прижимая ладонь к животу, который жгло нестерпимо, я подбежал к окну и махнул рукой Дику Фоли, укрывшемуся за ближайшим углом. Потом отправился в ванную, где осмотрел рану. Холостой патрон тоже не шутка, если в тебя шмаляют чуть ли не в упор. Жилет, рубашка и майка пришли в негодность; тело обожжено. Я смазал ожог мазью, залепил пластырем, переоделся, зарядил по-настоящему револьвер и отправился в агентство ждать известий от Дика.

По всей видимости, первый ход в начатой игре оказался удачным. Героин героином, но Уль не сорвался бы, не окажись верным мое предположение, а основывалось оно на том, что уж очень ханыга старался не смотреть мне в глаза, слишком рискованно гнал тюльку насчет того, что в Чайнатауне нет чужих.

Дик не заставил себя долго ждать.

— Кое-что есть! — крикнул он с порога. Как всегда в таких случаях, речь напоминала телеграмму скряги. — Телефон. Звонил из будки: отель «Ирвингтон», поймал только номер. Должно хватить. Затем Чайнатаун. Влетел в подвал на западной стороне Уэверли-плейс. Слишком далеко для точного опознания. Крутиться там долго — риск. «Ирвингтон» — это Щеголь. Пригодится?

— Наверное. Посмотрим, что имеется в нашем архиве о Щеголе.

Нейл Конерс, он же Щеголь, родился в Филадельфии, в предместье Виски-Хилл. В одиннадцатилетнем возрасте впервые замочил рога за попытку присоединиться к маршу протеста безработных на Вашингтон. Мальчишку наладили домой. Через четыре года он снова в руках полиции: в драке во время гуляний пырнул ножом парня. Отдали под надзор родителей. Затем подмели по подозрению в связи с бандой похитителей автомобилей. Темные делишки в компании с известным мошенником Хайесом, который был отправлен на тот свет одной из жертв какой-то своей аферы. Задержание во время знаменитой облавы полиции на железнодорожных грабителей. Каждый раз Конерсу удается выйти сухим из воды.

Рука правосудия впервые дотянулась до него, когда парню стукнуло тридцать два года. Загремел за надувательство посетителей Международной панамской выставки и отсидел три года. Освободившись, вместе с одним японцем по имени Хасегава провернул крупную аферу в японской колонии в Сиэтле. Выдавал себя за американского офицера, делегированного в японскую армию во время войны. Конерс имел поддельную побрякушку — орден Восходящего солнца, приколотый на грудь уголовника якобы самим императором. Когда все вылезло наружу, семейство Хасегава вынуждено было раскошелиться в пользу потерпевших на двадцать тысяч. Конерс загреб на этом кругленькую сумму, не понеся даже какого-либо морального ущерба. Дело замяли, он вернулся в Сан-Франциско, купил отель «Ирвингтон», где живет, как король, уже пять лет, и никто не может сказать о нем худого слова. Фармазон что-то замышляет, но что именно никто не в состоянии узнать. О внедрении соглядатая в его отель под маской постояльца не могло быть и речи. Все номера занимали постоянные клиенты. Гостиница эта столь же малодоступное место, как самый дорогой нью-йоркский клуб.

Таков был хозяин заведения, куда звонил Уль, прежде чем исчезнуть в своей норе в Чайнатауне.

Я никогда не видел Конерса. Дик тоже. В досье мы нашли несколько фотографий. Снимки анфас и в профиль. Конерс, одетый, что твой джентльмен, в вечернем костюме, с фальшивым японским орденом на груди, среди нескольких япошек, которым он пудрил мозги. Любительский снимок, сделанный как раз когда мошенник вел свою жертву на заклание. На этой фотографии он выглядел хоть куда — упитанный, с важной миной, квадратной челюстью и хитрыми глазами.

— Узнаешь его?

— Наверное.

— Неплохо бы присмотреть какой-нибудь угол по соседству, чтобы иметь отель в поле зрения и время от времени приглядывать за нашей пташкой.

На всякий случай я спрятал групповую фотографию в карман, а остальные сунул обратно в папку досье, после чего отправился к Старику.

— Можешь действовать. Этот номер с посредническим бюро тебе обеспечен, — сказал он.

— Отлично. А теперь — в Чайнатаун. — Если не дам о себе знать через пару дней, вам стоит попросить подметальщиков улиц, чтобы они обращали побольше внимания на то, что сгребают с мостовой.

Он обещал это сделать.

Грант-авеню — главная улица и позвоночный столб Чайнатауна — почти на всей своей протяженности являет собой ряды магазинчиков с низкопробным пестрым товаром и ярко освещенных кабачков, где туристам подают мясо с луком и рисом, а лязг американского джаза заглушает звучащие временами писклявые китайские флейты.

Я свернул с Грант-авеню на Клей-стрит и, нигде не задерживаясь, дошагал до Споффорд-аллеи в поисках дома с красными ступеньками и красными дверями, который, по словам Киприано, принадлежит Чанг Ли Чингу.

На Уэверли-плейс приостановился, чтобы оглядеться. Филиппинец сказал, что именно здесь живут прибывшие в Чайнатаун и что, по его мнению, здание связано переходом с домом Чанг Ли Чинга. Как раз до этого места Дик Фоли держал на поводке Уля. Четвертый дом от игорного притона Джейра Квонга, так сказал Киприано, но я понятия не имел, где находится притон.

На Уэверли-плейс царили образцовая тишина и покой. Какой-то толстый китаец расставлял ящики с овощами перед своей лавкой. Полдюжины мелких китайских ребятишек играли в мяч посреди улицы. По другую сторону какой-то блондин в твидовом костюме поднялся по ступенькам из подвала на улицу; за его спиной мелькнуло на мгновение лицо размалеванной китаянки, запирающей дверь.

Я пошел дальше и на Споффорд-аллее без труда нашел нужный дом обшарпанное строение со ступеньками и дверями цвета засохшей крови. Окна были наглухо заколочены толстыми досками. От окружающих зданий он отличался тем, что на первом этаже не было ни одной лавки или конторы.

Я поднялся по трем ступенькам и костяшками пальцев забарабанил в дверь.

Никакого ответа.

Постучал сильнее. Глухо. Попробовал еще раз и услышал, как внутри что-то заскрежетало.

Скрипело и скрежетало не менее двух минут, после чего дверь приоткрылась — на полфута, не больше.

Через щель над тяжелой цепью на меня глянул косой глаз, кроме которого удалось еще рассмотреть часть морщинистого темного лица.

— Что?

— Хочу видеть Чанг Ли Чинга.

— Не понимаю.

— Вздор! Запри дверь и лети к Чанг Ли Чингу. Скажи ему, что я хочу с ним повидаться.

— Топай отсюда. Чанга нет.

Я молчал. Если он не намерен меня впускать, то пусть знает, что я все равно никуда не уйду. Пауза.

— Чего ты хочешь?

— Хочу повидаться с Чанг Ли Чингом, — сказал я, не поворачивая головы.

Снова пауза, закончившаяся ударом цепочки о дверную раму.

— Ладно.

Я швырнул сигарету на тротуар и вошел в дом. Пришлось ждать, пока китаец перекрывал вход четырьмя стальными поперечинами толщиной в руку и замыкал висячие замки. Потом кивнул головой и, шаркая ногами, пошел впереди — маленький, сгорбленный человечек с лысой желтой головой и шеей, напоминающей кусок веревки.

Из этой комнаты он провел меня в другую, еще более темную, а потом в коридор. Затем мы спустились вниз по нескольким шатающимся ступенькам крепко воняло затхлой одеждой и сырой землей, — и попали в абсолютный мрак. Я вынужден был ухватиться за полу просторного, сшитого, несомненно, на вырост голубого плаща моего проводника.

С самого начала путешествия он ни разу не взглянул на меня, и ни один из нас не проронил ни слова. Эти блуждания по лестницам вверх и вниз, повороты налево и направо особого страха не нагоняли. Если старика это забавляло — ради Бога! Сколько ни води, больше меня уже с толку не собьешь я не имел ни малейшего представления о том, где нахожусь.

Дальше шли по длинному коридору, по обе стороны которого тянулся ряд дверей, размалеванных под бронзу. Все они были закрыты и в полумраке выглядели таинственно. Минуя одну из них, я заметил краем глаза тусклый блеск металла и темный кружок в самой середине двери.

Я бросился на пол.

Падая, как подкошенный, огня не увидел, но услышал выстрел и ощутил запах пороха.

Мой проводник молниеносно повернулся — одна нога его выскочила из шлепанца. В каждой руке он держал по пистолету, здоровенному, как лопата. Удивительно, каким образом этот старикашка ухитрился прятать на себе столько железа!

Два преогромных ствола пристально смотрели в мою сторону. По китайскому обычаю старик палил как сумасшедший: трах, трах, трах!

Я думал, что он промазал, — мой палец коснулся спуска. Но вовремя опомнился и не выстрелил.

Он целился не в меня. Слал пулю за пулей в дверь за моей спиной, в ту дверь, из- за которой грохнул первый выстрел.

Лучше всего было откатиться подальше по полу коридора.

Старичок закончил бомбардировку. Дерево он изрубил, как бумагу, расстреляв все свои боеприпасы.

Дверь отворилась от толчка человека, что был уже трупом, и в последние мгновения жизни старался удержаться на ногах, наваливаясь на нее всем телом. «Глухонемой» Уль, от которого почти ничего не осталось, свалился на пол и превратился в лужу крови.

В коридоре зароились желтые лица, среди которых мелькали черные стволы.

Я встал. Проводник опустил свои хлопушки и горловым голосом пропел целую арию. Китайцы начали исчезать, остались четверо, которым пришлось собирать то, что осталось от Уля.

Жилистый старикашка спрятал пистолеты, подошел ко мне и протянул руку за моим револьвером.

— Дайте мне это, — сказал он вежливо.

Если бы сейчас потребовали мои штаны, я и их бы не пожалел.

Старик сунул револьвер под полу плаща, небрежно взглянул на то, что несли четверо китайцев.

— Ты его не очень любил, а? — спросил я.

— Не очень, — признался он.

— Ладно. Идем.

Наше путешествие возобновилось. Наконец проводник остановился перед какой-то дверью и поцарапал ногтем ее поверхность.

Отворивший тоже был китайцем. Но этот явно не принадлежал к нашим кантонским карликам: могучий, явно питающийся мясом тяжелоатлет с бычьей шеей, широченными плечами, лапами гориллы и кожей толстой, как на ботинке.

Придерживая портьеру, прикрывавшую вход, великан потеснился, давая дорогу. По другую сторону двери стоял его брат-близнец.

Комната имела округлую форму, двери и окна закрывали бархатные драпировки — зеленые, голубые, серебристые. На большом, богато украшенном резьбой черном стуле, стоявшем за черным столом с инкрустацией, сидел старый китаец. Лицо у него было круглое, мясистое, хитрое, с пряжами редкой белой бороды. Голову прикрывала плотно прилегающая к черепу черная шапочка. Его пурпурная одежда была подбита соболями.

Он не встал, но мягко улыбнулся и наклонил голову, почти коснувшись ею чашки с чаем, стоявшей на столе.

— Только полная невозможность поверить в то, что такой человек, как мой господин, исполненный божественного великолепия, пожелает тратить свое бесценное время на столь убогого простолюдина, удержала последнейшего из слуг моего господина от того, чтобы устремиться и пасть к его благородным ногам, как только я услышал, что Отец Детективов стоит у моего недостойного порога.

Все это он продекламировал на безупречном английском а так гладко, что лучше не скажешь.

— Если Ужас Преступников, — продолжал китаец, — почтит какой-нибудь из моих жалких стульев и пожелает доверить ему свое тело, то стул будет потом сожжен, дабы никто менее знатный не смог его использовать. А может, Повелитель Ловцов Злодеев позволит мне послать слугу в его дворец за стулом, более приличествующим Повелителю?

Я шагнул вперед, силясь сложить в голове соответствующий обстоятельствам ответ. Этот старый «фазан» издевался надо мной, доводя до абсурда прославленную китайскую учтивость.

— Только потому, что от бесконечного почтения подо мной подгибаются колени при виде могучего Чанг Ли Чинга, осмелится раб его сесть, — сказал я, опускаясь на стул и поворачивая голову, чтобы увидеть, как два великана, охранявшие порог, исчезают. — Благодарю за то, что твой человек спас мне жизнь, когда мы шли по коридору.

Он простер обе руки над столом.

— Только из опасения, что смрад столь подлой крови будет невыносим для благородных ноздрей Императора Детективов, ведено убить нечистую тварь, осмелившуюся нарушить покой моего господина.

Пора было кончать с этой комедией.

— Я хотел бы узнать, кто убил Вант Мей и Ван Лая, служанок Лилиан Шан.

Он играл прядками редкой бороды, накручивая волосы на худой, бледный палец.

— Неужели тот, кто преследует оленя, позарится на зайца? Если Великий Охотник притворяется, что его занимает смерть слуг, что может подумать Чанг? Только то, что великий человек скорее всего скрывает свою истинную цель.

Так он болтал еще несколько минут, а я сидел и слушал, всматриваясь в его округлое, хитрое лицо в надежде хоть что-нибудь узнать.

— Где находятся Ху Лун и Йин Хунг?

— И снова я чувствую себя погруженным в неведение, как в грязь, промурлыкал он, — и единственно утешаю себя мыслью, что Мастер Разгадывать Загадки знает ответ на свои вопросы и скорее всего скрывает от Чанга свою несомненно достигнутую уже цель.

Вот и все, что удалось добиться.

У входа, уже после того, как железные перекладины были сняты, старичок выудил из-под плаща мой револьвер и вручил его мне.

— Благодарю, что ты застрелил этого… там, наверху, — сказал я.

Старый китаец кашлянул, поклонился и запер дверь.

Кратчайшая дорога в агентство вела по Стоктон-стрит. Можно было не торопиться. Прежде всего стоило поразмыслить над фактом смерти «глухонемого» Уля. Была ли она подготовлена заранее, чтобы наказать бракодела и заодно дать мне кое-что понять? Но что? И для чего? Чтобы непрошеный гость почувствовал себя в долгу? А если так, то почему? Зачем? Или это всего лишь один из тех загадочных номеров, которые так любят разыгрывать китайцы? Особого внимания стоил маленький тучный человечек в пурпурных одеждах.

Он мне понравился. У него были чувство юмора, умная голова, отвага, словом, все. Победой над таким можно гордиться. Но я вовсе не думал, что уже победил. «Глухонемой» указал на связь, существующую между Щеголем из «Ирвингтона» и Чанг Ли Чингом, среагировал, когда я обвинил его в том, что он замешан в убийстве в доме Шан. Вот и весь навар. Кроме того, Чанг ни словом не обмолвился, что ему плевать на заботы Лилиан Шан.

В свете этих фактов само собой напрашивалось, что смерть Уля не была специально разыгранным представлением. Скорее всего, он попытался меня убрать и сел на мушку «фазану», поскольку в противном случае накрылась бы аудиенция, которой удостоил меня Чанг. Жизнь Уля ломаного гроша не стоила в глазах китайца, да и любого другого.

Вообще же, я не испытывал особого недовольства собой, подводя черту под первым днем работы. Если не добился ничего значительного, то по крайней мере много лучше представлял то, что обещало будущее. Если все еще бился головой о каменную стену, то знал, где эта стена находится и кому принадлежит.

В агентстве меня ждало сообщение от Дика Фоли. Он снял помещение напротив отеля «Ирвингтон» и теперь держал Щеголя на крючке.

Щеголь около получаса кумарил в ресторане «Толстяк» Томсона на Маркет-стрит, болтая с хозяином и несколькими биржевыми спекулянтами, которые околачиваются там постоянно. Потом проехал на моторе до 0'Фаррел-стрит.

Долго безо всякого результата звонил в одну из квартир, затем достал из кармана собственные ключи. Спустя час вышел оттуда и вернулся в отель. Дик не мог сказать, звонок какой квартиры нажимал Щеголь. Я позвонил Лилиан Шан.

— Вы дома сегодня вечером? Хотелось бы кое-что обговорить, разумеется, не по телефону.

— Буду дома в половине восьмого.

— Отлично.

В семь пятнадцать я стоял у двери особняка мисс Шан.

Отворила она сама. Датчанка, занимавшаяся хозяйством, заглядывала сюда только днем, на ночь возвращаясь в собственный дом, расположенный в миле отсюда.

Вечернее платье, в котором мисс Шан предстала, было из разряда строгих, но позволяло предположить, что если бы хозяйка отказалась от очков и проявила больше заботы о себе, она могла бы выглядеть куда более женственно. Лилиан проводила меня в библиотеку. Ухоженный молодой человек лет двадцати с небольшим, в вечернем костюме, встал со стула, когда мы вошли, — красивый светловолосый парень.

Он назвался Джеком Готторном. Девица скорее всего вознамерилась организовать здесь конференцию. Стоило немалых усилий дать ей понять, что нужен разговор с глазу на глаз. Она извинилась перед гостем и отвела меня в другую комнату.

Я уже ощущал некоторое раздражение.

— Кто это?

Она взглянула на меня, приподняв брови:

— Мистер Джек Готторн.

— Вы хорошо его знаете?

— Собственно, почему это вас так интересует?

— Мистер Джек Готторн мне не нравится.

— Не нравится?

Мне пришла в голову неожиданная мысль.

— Где он живет?

Она назвала какой-то номер на 0'Фаррел-стрит.

— Это «Гленвей»?

— Кажется, да. — Взгляд ее выражал абсолютное равнодушие. — Вы хотите что-то объяснить?

— Еще один вопрос, потом объяснения. Знаете ли вы китайца, которого зовут Чанг Ли Чинг?

— Нет.

— Понял. Тогда расскажу кое-что о Готторне. К данному моменту мне удалось выйти на два разных следа, связанных с вашим делом. Один из них ведет к Чанг Ли Чингу из Чайнатауна, а другой к некому Конерсу, который уже отсидел один срок. Присутствующий здесь Готгорн был сегодня в Чайнатауне. Я видел его, когда он выходил из подвала, по всей вероятности, сообщающегося с домом Чанг Ли Чинга. Бывший преступник Коиерс посетил сегодня после полудня дом, в котором живет Готторн.

Она открыла рот, а потом закрыла.

— Но это абсурд! Я знаю мистера Готторна довольно давно и…

— Как давно?

— Ну… давно. Несколько месяцев.

— Как вы познакомились?

— Через мою подругу по колледжу.

— На что он живет?

Она замолчала, застыв в напряжении.

— Послушайте, мисс Шан, — сказал я. — С этим Готторном все может быть в порядке, но нужна полная ясность. Он нисколько не пострадает, если чист. Мне надо знать, что о нем знаете вы.

Слово за слово, я вытянул из нее все, что требовалось. По всем признакам, мисс Шан питала к мистеру Готторну немалую симпатию.

Вечером наша парочка собиралась в ресторан. Как и следовало ожидать, на машине Готторна. С немалым трудом удалось заполучить ключи от виллы хотелось побыть в роли сторожевого пса, пока молодые будут прожигать жизнь по кабакам. Я проводил Лилиан со словами:

— Если на обратном пути двигатель закапризничает, то пусть вас это не удивляет. Всех благ!

Взяв такси, я попросил водителя заехать в ближайшее селение, где в магазинчике купил плитку жевательного табака, фонарик и коробку патронов. С покупками в кармане возвратился к особняку.

Слегка почистив хозяйский холодильник, удобно устроился на стуле в коридорчике возле кухни. По одну сторону прохода была лестница, ведущая наверх. Мой наблюдательный пункт находился посередине, откуда при открытых дверях можно было услышать все.

Прошел час в тишине, если не считать отдельных звуков автомобилей, проезжающих по дороге, до которой было ярдов триста, и шума Тихого океана в маленьком заливе внизу. Я жевал табак, чтобы не курить сигареты, и пытался сосчитать, сколько часов жизни ухлопано таким вот образом, сидя или стоя в ожидании, пока что-то случится.

Зазвонил телефон.

Пусть звонит. Это могла быть Лилиан Шан, которой понадобилась помощь, но рисковать я не мог. Скорее всего кто-то из банды пытался проверить, нет ли кого в доме.

Прошло еще полчаса. От океана подул бриз, зашумели деревья во дворе.

Что-то где-то скрипнуло. Возле окна, но не понять, возле которого. Я бросил табак и вытащил револьвер.

Снова скрипнуло, на этот раз сильнее. Кто-то мудрил с окном. Забренчала ручка, и что-то ударилось о стекло.

Я встал. Когда тонкая, слабая полоска света коснулась моего стула, стоявшего в проходе, я уже был на третьей ступеньке лестницы, ведущей в подвал.

Луч фонарика на секунду задержался на пустом стуле, затем обежал коридор и протянулся в комнату. Я видел только эту полоску света и ничего, кроме нее.

Донеслись новые звуки: урчание автомобильных двигателей около дома со стороны двора, мягкие шаги в прихожей, а затем, по линолеуму кухни, шаги многих ног. Появившийся запах не оставлял сомнений — вонь от немытых китайцев.

Потом стало не до шумов. Свет пополз в сторону и упал на мою ногу.

Я прицелился в точку, которую определил для себя в темноте. Его выстрел опалил мне щеку. Он протянул руку, чтобы схватить меня. Я ухватился за нее, и китаец скатился в погреб, блеснув в свете собственного фонаря золотыми зубами.

Дом наполнился выкриками «Ай!» и «Ой!», топотом ног.

Пришлось покинуть свое место, иначе меня просто спихнули бы с лестницы.

Подвал мог оказаться ловушкой, поэтому я вернулся в проход возле кухни. И там попал в водоворот вонючих тел. Чьи-то руки, чьи-то зубы начали рвать на мне одежду. Дьявол побрал бы все это! Вот так вляпался!

Вынесенный на кухню, уперся плечом в дверную раму, изо всех сил сопротивляясь невидимому противнику. Использовать оружие, которое сжимал в руке, не было никакой возможности.

Я был только частью жуткой, бессмысленной сутолоки. Этим ошалевшим скопищем владела паника. Стоило только привлечь к себе внимание, и меня разорвали бы в клочья.

Под ноги попало ведро. Я упал, опрокидывая соседей, перекатился через чье-то тело, ощутил чью-то туфлю на своем лице, выскользнул из-под нее и приземлился в углу. Теперь мною владело единственное желание: чтобы эти люди исчезли.

Я сунул револьвер в ведро и выстрелил. Раздался страшный грохот. Словно кто-то бросил гранату. Еще один выстрел. Сунул в рот два пальца и свистнул что было силы.

Прозвучало великолепно!

Прежде, чем в револьвере иссякли патроны, а в моих легких воздух, я остался один.

Теперь можно запереть дверь и включить свет. Кухня не была так страшно разгромлена, как следовало ожидать. Несколько кастрюль и других кухонных принадлежностей на полу, один сломанный стул и в воздухе запах немытых тел. Все, если не считать рукава из голубой бумажной ткани, лежащего посреди кухни, соломенной сандалии возле двери и пряди коротких черных волос со следами крови, валявшейся рядом с сандалией.

В подвале загремевшего туда китайца не оказалось. Открытая дверь указывала путь его бегства.

Часы показывали половину третьего ночи, когда с улицы донесся звук подъезжающего к дому автомобиля. Я выглянул из окна спальни Лилиан Шан на втором этаже. Она прощалась с Джеком Готторном.

Лучше было, конечно, встретить хозяйку в библиотеке.

— Ничего не случилось? — в этих первых словах прозвучала чуть ли не мольба.

— Разумеется, — ответил я. — Позволю себе предположить, что у вас были неприятности с автомобилем.

Какое-то время она думала, что бы соврать, но потом кивнула головой и опустилась в кресло — холодной неприступности у нашей барышни несколько поубавилось.

В агентстве я попросил Старика, чтобы он приставил к Джеку Готторну ангела- хранителя и велел подвергнуть лабораторному исследованию старую шапку, фонарик, сандалию и остальные трофеи, добытые в особняке, а также собрать следы пальцев, ног, зубов и так далее. Нужно было еще запросить наш филиал в Ричмонде и навести справки о Готторне. Потом я пошел повидаться с моим филиппинским помощником.

Он пребывал в полном унынии.

— В чем дело? — спросил я. — Тебя кто-то побил?

— О нет, сэр! Что вы! Но, наверное, плохой из меня детектив. Видел четыре автомобиля, из них выходили, а затем спускались в подвал люди — чужие китайцы, о которых вы знаете. Когда они вошли, один человек вышел. С забинтованной головой, сэр. Быстро свернул за угол и был таков.

Несомненно, речь шла о моем ночном госте. Человек, которого Киприано пытался выследить, мог быть тем, с кем я схватился на лестнице.

Филиппинцу и в голову не пришло записать номера автомобилей. Не знал, кто водители — белые или китайцы, не знал даже, какой марки машины.

— Ты вел себя отлично. Попробуй еще разок сегодня вечером. И не переживай — наверняка их там застанешь.

От него я позвонил во Дворец Правосудия и узнал, что о смерти «глухонемого» Уля сообщений не поступало.

Двадцатью минутами позже грохотом кулаков в фасадную дверь был извещен о моем прибытии великий Чанг.

На этот раз отворил не старик, шея которого напоминала обрывок веревки, а молодой китаец с широкой ухмылкой на побитом оспой лице.

— Господин хочет видеть Чанг Ли Чинга, — сказал он, прежде чем я успел открыть рот, и отступил в сторону, уступая дорогу.

Комната с бархатными драпировками была пуста, проводник поклонился и, скаля зубы в улыбке, ушел. Ничего не оставалось, как сесть на стул возле стола и ждать.

Чанг Ли Чинг отказался от театральных трюков и не стал изображать бесплотного духа. Послышались шаги ног в мягких туфлях, прежде чем китаец, раздвинув занавес, вошел. Его белые усы шевельнулись в патриархальной гостеприимной улыбке.

— Победитель Чужеземных Орд вновь решил удостоить чести мое скромное жилище, — изрек он приветствие, а потом долго забавлялся той ерундой, от которой голова трещала еще с первого визита. Мой новый титул явно был связан с событиями последней ночи.

— Слишком поздно раб твой узнал, с кем имеет дело, и причинил вчера вред одному из слуг великого Чанга, — удалось вставить мне, когда он на какой-то миг исчерпал запас цветистых выражений. — Ничем не смогу искупить свой ужасный поступок, но надеюсь, что великий Чанг прикажет надрезать мне горло и позволит, чтобы я в муках раскаяния истек кровью в одном из его мусорных ящиков.

Легкий вздох, который мог быть и сдержанным смешком, шевельнул губы старца, а черная шапочка дрогнула.

— Укротитель Мародеров знает все, — прошептал он с иронией. — Даже то, чем прогоняют демонов. Если он утверждает, что человек, которого толкнул Повелитель, был слугой Чанг Ли Чинга, то кто такой Чанг, чтобы перечить?

Я попытался надуть его.

— О, что мы знаем… Не знаем даже, почему полиция до сих пор не осведомлена о смерти человека, которого вчера шлепнули здесь.

Он запустил пальцы левой руки в свою бороду и начал играть волосами.

— Ничего не слышал об убийстве…

— Это очень забавно.

— Очень.

В коридоре раздался громкий топот. В комнату вбежали двое китайцев, громко лопоча о чем-то по-своему. Они были сильно возбуждены, глаза блестели. Ли Чинг резким тоном заставил обоих замолчать и повернулся в мою сторону.

— Позволит ли Благородный Охотник за Головами своему слуге на минутку удалиться, чтобы позаботиться о своих жалких домашних делах?

— Разумеется.

Ожидая возвращения Чанга, я курил. Где-то внизу в недрах дома грохотало сражение. Хлопали выстрелы, гремела сокрушаемая мебель, бухали тяжелые шаги. Прошло не менее десяти минут.

И тут я обнаружил, что не один в комнате.

На стене дрогнула драпировка. Бархат вздулся слегка и снова опал. Затем то же повторилось метра на три дальше, потом уже в углу комнаты.

Кто-то, скрытый драпировкой, крался вдоль стены.

Я проследил за движением неизвестного до того места, где находилась дверь. Напрашивался вывод, что кравшееся существо покинуло комнату. И тут занавес внезапно приоткрылся, и я увидел ее.

Ростом она была меньше пяти футов — живая фарфоровая статуэтка, снятая с чье-то полки, — и казалось сверхъестественно изящной, хрупкой и совершенной. Девушка подошла ближе быстрой, неловкой походкой китаянок, которым в детстве бинтуют ноги. Я сорвался со стула и поспешил навстречу.

По-английски малышка говорила очень плохо. Большую часть того, что она выпалила, понять было невозможно, хотя ее «па-ма-зи» могло означать «помогите».

Следующая порция ее английского отнюдь не прояснила ситуацию, разве что «ла-би- на», похоже, означало «рабыня», а «блать от-сю-та» — «забрать отсюда».

— Ты хочешь, чтобы я тебя отсюда забрал?

Она энергично закивала головкой.

— Все ясно, — сказал я, вынимая револьвер. — Если хочешь пойти со мной, то идем.

Ее ручка опустилась на ствол, решительным движением повернула его вниз. Вторая рука скользнула в мой кармашек с часами. Я позволил их вынуть. Кончик ее пальца коснулся цифры двенадцать, а потом описал круг три раза. Это, пожалуй, понятно. Через тридцать шесть часов, считая от сегодняшнего полудня, будут полночь и четверг.

— Да, — сказал я.

Она бросила взгляд на дверь и потянула меня к столу, сервированному для чаепития. Обмакнув пальчик в холодный чай, начала рисовать на инкрустированной поверхности стола.

— Дом через улицу, напротив овощного магазина, — произнес я медленно, четко выговаривая каждое слово, а когда она постучала по моему часовому кармашку, добавил:

— Завтра в полночь.

Не знаю, сколько из этого девушка поняла, но она так закивала головой, что колечки в ее ушах заколыхались, словно маятник обезумевших часов.

Молниеносным движением маленькая китаянка наклонилась, схватила мою правую руку, поцеловала ее и исчезла за бархатным занавесом.

Носовым платком я стер начерченную на столе карту. Можно было спокойно покуривать. Минут через двадцать вернулся Чанг Ли Чинг.

Вскоре после этого, мы распрощались, обменявшись серией ошеломляющих комплиментов. Рябой китаец проводил меня до выхода.

В агентстве не было ничего нового. Минувшей ночью Фоли так и не удалось выследить Щеголя.

На следующее утро в десять минут одиннадцатого мы с Лилиан Шан подъехали к парадному Фонг Йика на Вашингтон-стрит.

— Побудьте здесь две минуты, а потом входите, — сказал я ей и вылез из автомобиля.

— Не выключайте мотор, — посоветовал водителю. — Может случиться, что нам придется сматываться.

В агентстве Фонг Йика очень худой седовласый мужчина, подумалось почему-то, что это и есть Фрэнк Пол, находка Старика, жуя сигарету, разговаривал с пол дюжиной китайцев. За потертой стойкой сидел толстый «фазан» и со скукой поглядывал на них через огромные очки в проволочной оправе.

Я окинул взглядом эту шестерку. Один из них резко выделялся своим сломанным носом — это был невысокий, крепко сложенный штемп. Отстранив остальных, я подошел к нему. Не знаю, чем он собирался угостить меня: может, джиу-джитсу или чем-то похожим своего, китайского, образца. Во всяком случае, парень изготовился к прыжку и угрожающе развел напрягшиеся руки. Только он немного опоздал.

Я уклонился от выпада, перехватив мелькнувший возле лица кулак, вывернул руку за спину и в конце концов ухватил парня за шиворот.

Другой «фазан» прыгнул мне на спину. Худощавый, светловолосый джентльмен примерился и дал ему в зубы — китаец полетел в угол и там успокоился.

Так обстояли дела, когда в комнату вошла Лилиан Шан.

Я развернул мурика со сломанным носом в ее сторону.

— Йин Хунг! — воскликнула она.

— А кто из них Ху Лун? — спросил я, указывая на присутствующих, созерцавших происходящее.

Она неистово тряхнула головой и начала быстро шпарить по-китайски, обращаясь к моему пленнику. Тот отвечал, глядя ей в глаза.

— Что вы хотите с ним сделать? — наконец спросила она срывающимся голосом.

— Сдать в полицию шерифу. Этот тип вам что-нибудь объяснил?

— Нет.

Я начал подталкивать кирюху в направлении двери. Китаец в проволочных очках преградил дорогу, держа правую руку за спиной.

— Нельзя.

Йин Хунг как бы сам налетел на очкастого. Тот охнул и врезался спиной в стену.

— Выходите! — крикнул я девушке.

Седовласый господин задержал двух китайцев, которые бросились к двери, и могучим ударом плеча отшвырнул их в противоположный конец помещения.

На улице было спокойно. Мы ввалились в машину и проехали полтора квартала до полицейского управления, где я выгрузил пленника из такси.

Уже высунувшись наполовину из машины, Лилиан Шан вдруг изменила свое намерение.

— Если это не обязательно, — сказала она, — я не пойду туда. Подожду вас здесь.

— Превосходно. — Хорошего толчка было достаточно, чтобы переправить кривоносого китайца на ступени здания.

Внутри возникла довольно интересная ситуация.

Городская полиция ничуть не заинтересовалась такой особой, как Йин Хунг, хотя, разумеется, была готова задержать его до распоряжения шерифа из Сан-Матео.

Йин Хунг делал вид, что не говорит по-английски, а мне было интересно, какую пушку он зарядит, поэтому я заглянул в комнату, где ошиваются агенты, и нашел там Билла Тода, навечно откомандированного в Чайнатаун. Тод немного калякал по-китайски.

Он и Йин Хунг тарабанили довольно долго. Потом Билл взглянул на меня, откусил кончик сигары и с комфортом развалился на стуле.

— Он говорит, что эта Ван Лан и Лелиан Шан поссорились, а на следующий день Ван Лан исчезла. Мисс Шан и ее служанка Ванг Мей говорили, что Ван Лан уехала, но Ху Лун видел, как Ванг Мей жгла одежду Ван Лан. Ху Лун и этот парень заподозрили, что что-то здесь не так, а на следующий день убедились в этом. Тот, что сидит перед нами, не мог отыскать свою лопату среди садового инвентаря. Нашел только вечером, еще мокрую от влажной земли. Никто в этот день не копал ни в саду, ни за домом. Тогда он и Ху Лун посоветовались и решили, что лучше всего будет слинять, прежде чем они исчезнут точно так же, как Ван Лан. Это все.

— Где сейчас Ху Лун?

— Говорит, что не знает.

— Следовательно, Лилиан Шан и Ванг Мей были еще дома, когда эта пара смылась? — спросил я. — Они тогда еще не уехали на Восток?

— Так он говорит.

— Что они знали о причинах гибели Ван Лан?

— Этого из него вытянуть не удалось.

— Благодарю тебя, Билл. Скажешь шерифу, что парень находится здесь.

— Можешь не сомневаться.

Когда я вышел на улицу, там, разумеется, не было никаких следов ни Лилиан, ни такси.

Звонок из холла в агентство ничего нового не дал. Никаких вестей от Дика Фоли, равно как и от филера, который присматривал за Джеком Готторном. Пришла телеграмма из нашего филиала в Ричмонде. В ней подтверждалось, что Готгорны — состоятельные и известные в округе люди. Молодой Джек всегда находился при деле, но несколько месяцев назад в какой-то кофейне съездил по морде полицейского из бригады, воюющей с нарушителями сухого закона. Отец лишил парня наследства и выгнал из дома, но мать, скорее всего, посылает сыну пиастры.

Это не противоречило тому, что говорила его подруга.

Трамвай довез меня до гаража, где стоял автомобиль, позаимствованный у Лилиан Шан. На нем подъехал я к дому Киприано. Никаких новостей филиппинец тоже не припас. Потом покружил по Чайнатауну, но возвратился ни с чем.

Я был не в наилучшем настроении, когда выезжал на Океанский бульвар. Дело продвигалось вперед не так живо, как хотелось.

На бульваре прибавил скорости, и соленый ветерок по-немногу стал развевать грустные мысли.

На звонок в дверь дома Лилиан Шан вышел мужик с костистым лицом и рыжеватыми усиками. Старый знакомый, помощник шерифа Такер.

— Хелло! — приветствовал он меня. — Что нужно?

— Ищу хозяйку виллы.

— Так ищи дальше, — ощерил он зубы. — Не задерживаю тебя.

— Ее что, нет дома?

— Ясное дело. Шведка, которая здесь работает, говорит, что госпожа приезжала, а потом уехала. За полчаса до моего появления. Так что уже скоро час, как она слиняла.

— Имеешь приказ об аресте? — спросил я.

— Не исключено. Ее шофер все выложил.

— Да, слышал. Перед тобой тот самый гениальный парень, который его сгреб.

Мы поболтали с Такером еще минут десять.

— Дашь знать в агентство, когда ее поймаешь? — спросил я, садясь в машину.

— Не исключено.

Путь лежал обратно в Сан-Франциско.

Сразу же за Дейли-Сити мимо меня пронеслось такси, движущееся на юг. На заднем сиденье сидел Джек Готторн.

Я нажал на тормоз и помахал рукой. Такси затормозило и задним ходом подползло ко мне. Готторн открыл дверцу, но выходить, похоже, не собирался.

Пришлось выйти самому.

— Помощник шерифа ждет в доме Лилиан Шан, если вы направляетесь туда.

Он сделал большие глаза, потом, прищурившись, глянул на меня с подозрением.

— Сядем на обочину и поболтаем минутку, — предложил я ему.

Он вышел из такси, и мы перебрались на другую сторону шоссе, где валялось несколько крупных камней, на которые можно было присесть.

— Где Лил… мисс Шан? — поинтересовался он.

— Спросите у мистера Щеголя.

Нет, этот блондинчик многого не стоил. Прошло немало времени, прежде чем ему удалось вытащить свою хлопушку. Я спокойно позволил ему изображать настоящего мужчину.

— Что вы хотите этим сказать? — заволновался он.

Мне же просто хотелось посмотреть, как шнурок отреагирует на эти слова.

— Она в руках Щеголя?

— Не думаю, — признался я, хотя и очень неохотно. — Видите ли, ей приходится скрываться, чтобы не быть повешенной за убийство. Щеголь ее сыпанул.

— Повешенной?

— Ага. У помощника шерифа, который ждет ее возле дома, есть приказ об аресте по обвинению в убийстве.

Он спрятал оружие, и в горле у него забулькало.

— Я поеду туда. Расскажу все, что знаю!

Он вскочил, направляясь к машине.

— Минутку! Может быть, вы сперва расскажете все, что знаете, мне? Ведь я работаю на мисс Шан. Он повернулся на каблуках.

— Да, вы правы. Это поможет вам…

— Вы действительно что-то знаете?

— Я знаю все! Все знаю! О смерти этих двух, о главаре… О…

— Стоп, стоп, стоп! Не стоит переводить такое добро на водителя такси.

Пацан немного успокоился, и я начал его потрошить. Прошло не менее часа, прежде чем удалось прояснить действительно многое.

История эта началась с того, что Готторн укатил из дома, где впал в немилость у папаши после драки с полицейским из антиалкогольной команды. Приехал в Сан- Франциско, чтобы пересидеть здесь гнев отца. Мамаша тем временем заботилась о кармане сына, однако она не присылала столько денег, сколько мог истратить молодой бездельник в увеселительных заведениях такого города, как Фриско.

Вот в какой ситуации пребывал Готторн, когда встретил Щеголя, который убедил Джека, что парень с его внешностью без хлопот может прилично зарабатывать на контрабанде спиртным, если будет делать, что велят. Готторн охотно согласился. Контрабанда дарами Вакха казалась романтичным делом: выстрелы в темноте, погони, таинственные сигналы и так далее.

Смахивало на то, что Щеголь имел в избытке и лодок, и спиртного, и жаждущих клиентов, не доставало только места, где он мог бы выгружать товар. Маленький заливчик на побережье идеально подходил для таких операций. Не слишком близко, но и не слишком далеко от Сан-Франциско, с двух сторон скалы, а со стороны дороги большой дом и высокая живая изгородь. Если бы аферист мог бы воспользоваться этим особняком, всем заботам уголовной братии пришел бы конец: спиртное выгружали бы в заливе, перетаскивали в дом, переливали в невинную тару, выносили через переднюю дверь к машинам и доставляли в город.

Готторну предстояло завязать знакомство с несговорчивой, китаянкой. Щеголь раздобыл даже рекомендательное письмо одной из ее подруг по колледжу, девицы, которая, кстати сказать, успела со студенческих времен опуститься весьма низко. Затем Готторн должен был сблизиться с Лилиан Шан настолько, чтобы подбросить ей мыслишку об использовании дома. Точнее говоря, парню следовало прощупать дамочку на предмет, не является ли она той особой, которой можно — более или менее откровенно — предложить долю в барышах империи Щеголя.

Готторн успешно справлялся: Лилиан Шан уже настолько раскрыла перед ним сердце, что, собираясь в Нью-Йорк, уведомила о своем отъезде на несколько месяцев. Благословение Божье для контрабандистов! На следующий день Готторн позвонил в дом Лилиан и узнал, что Вант Мей убыла вместе со своей госпожой, а дом оставлен на попечение трех слуг.

Сведения были, что называется, из первых рук. Парню не пришлось повозиться с товаром, хотя и хотелось. Щеголь приказал держаться в стороне, чтобы после возвращения мисс он мог играть свою роль первого любовника.

Щеголь сказал, что купил трех китайских слуг, которые обещали помочь, однако при дележе товара кухарку Ван Лан пришили свои же кореша. Во время отсутствия Лилиан транспорт с «горючим» только раз прошел через ее дом. Неожиданное возвращение хозяйки испортило всю обедню. Часть завезенного виски находилось еще в доме. Люди Щеголя были вынуждены схватить мисс Шан и Вант Мей; сунули их в какой-то закуток на время, необходимое, чтобы вывезти товар. Ванг Мей придушили случайно — слабенькой оказалась.

Это были, однако, цветочки. Ягодки ждали впереди: уже подходил следующий транспорт. Его разгрузка намечалась в ближайшую среду, и не было никакого способа предупредить суда, что соваться в залив нельзя. Щеголь послал за нашим героем и приказал ему увезти подругу в среду из города и задержать как- нибудь по меньшей мере до двух часов ночи. Готторн пригласил Лилиан на ужин в «Полумесяц». Она приняла приглашение. Естественно, на обратном пути двигатель забарахлил — трудно сказать, насколько убедительно эта сцена была разыграна, но мисс Шан торчала за городом до половины третьего. Позже Щеголь сказал, что все прошло на мази.

О том, что было потом, я мог только догадываться — парень бормотал что-то бессмысленное и заикался. Думаю, что в общих чертах это может выглядеть так: он не задумывался, достойно ли поступает с девушкой, она не слишком прельщала его, была чересчур строга и серьезна. И не прикидывался влюбленным — даже не пытался флиртовать. Потом последовало неожиданное открытие: девушка вовсе не была так равнодушна. Это просто поразило парня. В первый раз происходящее предстало в истинном свете. Раньше все заботы сводились к тому, чтобы сорвать куш как можно больше. Появление чувства меняло дело — даже если чувство проявляла лишь одна сторона.

— Я сказал Щеголю сегодня днем, что кончаю с этим.

— И такое заявление ему понравилось?

— Не очень. По правде говоря, пришлось немного поработать над его физиономией.

— Даже так? И что вы намерены теперь делать?

— Я собирался встретиться с мисс Шан, сказать ей правду, а потом… потом, наверное, исчезнуть.

— Так будет лучше всего. Щеголю могло не понравиться ваше обхождение.

— Теперь я не стану ничего скрывать. Сдамся на милость мисс Шан и выложу ей всю правду.

— Лучше вам не торопиться, — посоветовал я ему. — Не нужно. Вы слишком мало знаете, чтобы помочь ей.

Это не совсем соответствовало истине, поскольку Готторн точно знал, что шофер и Ху Лин пробыли в доме еще целый день после отъезда Лилиан Шан в Нью-Йорк. Но выводить парня из игры время еще не наступило.

— На вашем месте хорошо бы подыскать себе укромный уголок и подождать там, пока я не дам знать. У вас есть такое место?

— Да-а, — произнес он медленно, — у меня есть друг, который не подведет… Это недалеко от Латинского Квартала.

— Недалеко от Латинского Квартала? Может, в Чайнатауне? На Уэверли-плейс?

Он подпрыгнул.

— Откуда вы знаете?

— Детектив должен знать все. Вы слышали о Чанг Ли Чинге?

— Нет. — Изумление на его лице не было наигранным.

Я с трудом удержался, чтобы не расхохотаться. Когда в первый раз молокосос попался мне на глаза, выходя из дома на Уэверли-плейс, за ним в открытой двери мелькнуло лицо какой-то китаянки. Это был дом, расположенный напротив овощного магазина. Кукла, которая пудрила мне мозги у Чанга, угощая историей о рабыне, приглашала к тому самому дому. Благородного Джека она попотчевала тем же, однако он не знал, что девушку что-то связывает с Чанг Ли Чингом, не знал даже о существовании Чанга и не подозревал, что Чанг и Щеголь — сообщники. Теперь у мальчика неприятности, и он хочет поплакаться на груди именно у этой девушки!

— Как зовут вашу приятельницу?

— Хсю Хсю.

— Отлично, — одобрил я его бредовую идею. — Идите к ней. Это великолепное укрытие. Но если я захочу послать вам весточку с каким-нибудь китайчонком, то как вас найти?

— С левой стороны от входа есть лестница. Ваш посланец должен будет перескочить вторую и третью ступеньки, так как там вмонтирован сигнал тревоги. В перилах тоже. Вторая дверь направо в коридоре ведет в комнату, где напротив входа стоит шкаф. В шкафу находится дверка, прикрытая старой одеждой. Ход ведет в другую комнату. Там часто бывают люди, поэтому следует дождаться подходящей минуты. В комнатке два окна, из любого можно залезть на маленький балкон. Он устроен так, что человека не видно ни с улицы, ни с Других домов. На балконе есть две оторванные доски, которые прикрывают вход в маленькую комнатку между стенами, где в полу находится люк, ведущий в другую такую же комнату. Там, скорее всего, я буду прятаться. Оттуда есть и другой выход через лестницу, но ходить там не доводилось.

Кто-то умел морочить голову! Это напоминало какую-то детскую игру. Но, выкладывая мне весь этот вздор, наш дурачок ни разу не запнулся. Принимал все за чистую монету.

— Вот, значит, какой лабиринт, — сказал я. — Тогда посоветую вам отправиться туда как можно скорее и не выглядывать, пока не получите сигнала. Моего посланца легко узнать, он слегка косит, а для уверенности снабдим его паролем. «Наугад» — таким будет ваше секретное слово. Входная дверь не запирается на ключ?

— Нет, я никогда не видел ее запертой.

— Хорошо. А теперь сматывайтесь.

В тот же вечер, ровно в десять пятнадцать, я отворил дверь в доме напротив овощного магазина на Уэверли-плейс — на час сорок пять раньше условленного с Хсю Хсю времени. Без пяти десять Дик Фоли позвонил по телефону и сообщил, что Щеголь вошел в дом с красными дверями на Споффорд-аллее.

Оказавшись в темноте, я тихо затворил дверь и сосредоточился на инструкции, данной мне Готторном. Понимание того, что указания были глупыми, нисколько не помогло, потому что другой дороги мне никто не показал.

Лестница причинила кое-какие затруднения, но все же удалось перебраться через вторую и третью ступеньки, не касаясь перил. Нашел вторую дверь в коридоре, шкаф в помещении, дверь в шкафу, комнату, балкон и прочее и прочее, пока не добрался до люка. Без труда откинул его крышку и сунул в отверстие голову по самые плечи, чтобы убедиться, что внизу имеется точно такая же крышка.

Встал на нее обеими ногами, и она уступила. Я просто вывалился на свет под треск прогнивших досок.

Вовремя успел схватить Хсю Хсю и зажать ей рот, прежде чем она закричала.

— Хелло! — сказал я изумленному Готторну. — У моего посланца сегодня выходной, поэтому пришлось идти самому.

— Хелло! — прошептал он сдавленно.

Я передал Хсю Хсю в руки парня.

— Пусть сидит тихо, пока…

Щелчок ключа в замке заставил меня замолчать. Я отскочил к стене и занял место рядом с дверью как раз в тот момент, когда она приоткрылась, заслонив входившую особу.

Дверь открылась совсем, и тогда я вышел из-за нее, сжимая в руке револьвер.

На пороге стояла королева…

Это была высокая, с гордой осанкой женщина. Голову ее венчала корона в виде огромной бабочки, усеянной драгоценными камнями — чтобы добыть такие, кому-то пришлось грабануть, пожалуй, не меньше дюжины ювелирных магазинов. Платье цвета аметиста было шито золотом вверху, а внизу переливалось всеми цветами радуги. Но что там одежда! Чтобы описать царицу, мне просто не хватает слов!

— Бог мой! — хрипло прошептал Готторн. — Подумать только… Кто бы мог ожидать…

— Что вы тут делаете? — спросил я ее, стараясь держаться как можно увереннее.

Она не слышала. Она смотрела на Хсю Хсю, как тигрица на домашнюю кошку. И Хсю Хсю смотрела на нее, как домашняя кошка на тигрицу. На лице Готгорна выступили капли пота, жалкая гримаса искривила губы.

— Что вы здесь делаете? — повторил я, подходя ближе к Лилиан Шан.

— Здесь мое место, — ответила она медленно, не спуская глаз со своей рабыни. — Настал час возвратиться к своему народу.

Что за бред! Я повернулся к Готторну, который продолжал таращить глаза на Лилиан.

— Возьмите Хсю Хсю наверх. И чтобы сидела тихо, даже если для этого придется ее слегка придушить. Мне надо поговорить с мисс Шан.

Пребывающий в тихой прострации Готторн подвинул стул под люк в потолке, влез наверх, подтянулся и взялся за Хсю Хсю. Кукла дрыгала ногами и пиналась, пришлось поднять ее и передать Джеку. Потом я закрыл дверь и повернулся к Лилиан Шан.

— Как вы здесь оказались?

— Я оставила вас и поехала домой, так как знала, что скажет Йин Хунг, он предупредил меня. А когда оказалась в доме… когда оказалась в доме, то решила прийти сюда, ибо мое место здесь.

— Ерунда! Возвратившись домой, вы нашли там весточку от Чанг Ли Чинга, который просил… приказывал вам сюда явиться.

Она смотрела на меня, не говоря ни слова.

— Чего хотел Чанг?

— Ему казалось, что он может мне помочь, — сказала она. — Поэтому я пришла и осталась.

Еще больший вздор!

— Чанг сказал вам, что Готторн в опасности, так как порвал со Щеголем.

— Со Щеголем?

— Вы заключили с Чангом соглашение, — продолжал я, проигнорировав ее вопрос. Она вполне могла не знать афериста.

Шан затрясла головой, звеня всеми своими драгоценностями.

— Мы не заключали никакого соглашения, — она выдержала мой взгляд с подозрительным спокойствием.

Верить девице было бы глупостью.

— Вы предоставили свой дом Чангу в обмен на обещание, что он защитит… — Чуть не вырвалось «этого молокососа». — Готторна от Щеголя, а вас от закона.

Она выпрямилась.

— Разумеется. Именно так, — сказала совершенно спокойно.

С женщиной, которая выглядит как настоящая королева, по-приятельски не потолкуешь. С большим усилием удалось вызвать в памяти образ дьявольски некрасивой девицы в мужском пиджаке.

— Советую вам не быть дурочкой! Вы полагаете, что загубили доброе дело! А ведь вас все время водили за нос! Зачем им нужен был ваш дом?

Она силилась обуздать меня взглядом. Я же попытался атаковать с другой стороны.

— Послушайте! Вам же все равно, с кем входить в соглашения. Я все-таки лучше Щеголя на один судебный приговор, если слово мошенника что-нибудь стоит, то мое должно стоить больше. Прошу рассказать мне все. Если это дело хотя бы наполовину чистое, то, клянусь, выползу отсюда на четвереньках и обо всем забуду. Если же не расскажете, то выпущу все пули из моей хлопушки в ближайшее окно. Удивитесь, сколько полицейских соберет даже один-единственный выстрел в этой части города, и как быстро они будут здесь.

При этой угрозе она слегка побледнела.

— Если я расскажу, вы обещаете, что ничего такого не сделаете?

— Будь нем, как рыба, если дело хоть наполовину чисто.

Она прикусила губу, переплела пальцы, а потом заговорила:

— Чанг Ли Чинг — один из тех, кто противостоит усилению японского господства в Китае. После смерти Сунь Ятсена японский нажим на китайское правительство стал расти. А сейчас обстановка куда хуже, чем была раньше. Чанг Ли Чинг и его друзья продолжают дело Сунь Ятсена.

Против них выступает их собственное правительство, поэтому они должны вооружить патриотов, чтобы оказать сопротивление японской агрессии, когда придет время. И этой цели служит мой дом. Там грузят оружие и боеприпасы на лодки, чтобы перевезти на судно, ожидающее в открытом море. На нем груз доставляют в Китай. Мужчина, которого вы называете Щеголем, — владелец этого судна.

— А смерть служанок?

— Ван Лан оказалась шпионкой китайского правительства.

— Готторн что-то болтал о контрабанде спиртным.

— Он в это верит. — Она взглянула с легкой усмешкой в сторону дырки, в которой исчез Джек. — Мы так сказали ему, поскольку слишком мало его знаем, чтобы доверять полностью.

— Надеюсь, что ваш народ победит, — сказал я. — Но вас обманули, мисс. Единственное оружие, прошедшее через виллу, это то, что лежит в моем кармане! В ту ночь, когда я был в вашем доме, туда доставили китайских кули, вошли они со стороны залива, а уехали на автомобилях. Возможно, Щеголь и отправляет в Китай оружие Чанга, но обратно везет товар для себя: кули и, наверное, опиум. И великолепно на этом зарабатывает. Груз оружия отправляется с побережья совершенно открыто под видом чего-то другого. А ваш дом, мисс Шан, служит для обратного тура.

— Но…

— Никаких но! Помогая Чангу, вы принимаете участие в торговле живым товаром. Предполагаю также, что обе ваши служанки были убиты не потому, что шпионили, а потому, что не захотели предать госпожу.

Она страшно побледнела и пошатнулась. Я не позволил ей грохнуться в обморок.

— Что вы можете сказать об отношениях Чанга и Щеголя? Не сложилось ли у вас впечатление, что они друзья?

— Пожалуй, нет, — ответила она медленно. — При мне был разговор, что одной лодки недостает, — они говорили не слишком дружелюбно.

Это хорошо.

— Они сейчас там вместе?

— Да.

— Как туда пройти?

— Вниз по этой лестнице, прямо через подвал и снова наверх. Они в комнате справа от лестницы.

Слава Богу! Наконец-то появились четкие указания. Я забрался на стол и постучал, в потолок.

— Слезайте вниз, Готторн, и вашу приятельницу прихватите.

Готторн и китаянка спустились в комнату.

— Никто не должен сделать ни шагу отсюда, — сказал я, обращаясь к этому сопляку и Лилиан Шан. — Хсю Хсю пойдет со мной. Пошли, сестренка! Сейчас мы встретимся с Чанг Ли Чингом. — Я грозно взглянул на нее. — Но только попробуй пискнуть. — Обхватил пальцами ее шею и легонько стиснул.

Она засмеялась, что слегка испортило эффект.

— К Чангу! — Взяв ее плечо, подтолкнул к двери.

Мы спустились в темный подвал, отыскали лестницу и начали подниматься. Продвигались довольно медленно. Крохотные ступни девушки не были приспособлены для быстрой ходьбы.

На повороте лестницы горела запыленная лампочка. Позади нас послышались шаги. Четверо китайцев в помятых плащах шли по нижнему коридору. Не глянув в нашу сторону, протопали мимо.

Хсю Хсю приоткрыла алый цветок своих уст и выдала крик, который можно было услышать в Окленде.

Я выругался, выпустил ее и побежал по лестнице. Четверка бросилась за мной. Появился один из двух великанов Чанга с тридцатисантиметровым куском стали в могучей лапе. Я оглянулся.

Хсю Хсю сидела, задрав голову, и верещала как нанятая — с выражением удовлетворения на своем кукольном личике. Один из гнавшихся за мной китайцев щелкнул предохранителем пистолета.

Ноги сами понесли меня вверх, к тому людоеду.

Когда он навис над головой, я выстрелил. Пуля пробила ему горло.

Чья-то рука ухватила меня за щиколотку. Держась за перила лестницы, я пнул назад другой ногой, угодил во что-то мягкое и почувствовал, что освободился.

В конце лестницы кто-то выстрелил, пуля отколола кусочек штукатурки на потолке.

Я толкнул первую дверь направо и ворвался внутрь. И попал в лапы второго верзилы. Мои девяносто килограммов он поймал в полете, как мальчишка ловит мячик.

В другом конце комнаты Чанг Ли Чинг перебирал пухлыми пальцами прядки своей редкой бороды и улыбнулся мне. Сидевший рядом с ним мужик, в котором нетрудно было узнать Щеголя, сорвался со стула, скорчив отвратительную гримасу.

— Пусть будет дозволено мне приветствовать Повелителя Охотников, сказал Чанг и прибавил несколько китайских слов, обращаясь к громиле, который меня держал.

Тот убрал рычаги и повернулся, чтобы запереть дверь перед носом у моих преследователей.

Щеголь сел, не спуская с меня налитых кровью глаз. Его жирная физиономия не выражала радости.

Я сунул револьвер в карман, прежде чем шагнуть вперед. В это время за стулом Щеголя бархатная драпировка образовала едва заметную выпуклость. Итак, Чанг не доверял до конца своему сообщнику.

— Если будет позволено, хотел бы кое-что показать великому Чангу, обратился я к старому китайцу.

— Воистину благословенны глаза, которые могут смотреть на все, что приносит Отец Мстителей.

— Ходят слухи, что все, посланное в Китай, вообще туда не попало.

Щеголь вскочил на ноги; Чанг Ли Чинг взглянул на него, и он снова опустился на стул.

Я вынул фотографию Щеголя с орденом Восходящего Солнца на груди, красующегося в группе японцев. Расчет был на то, что Чанг не знает, что орден поддельный. Бросил снимок на стол.

Щеголь вытянул шею, но ничего не смог увидеть.

Кроткие глаза Чанг Ли Чинга долгую минуту рассматривали снимок. Руки китайца были покорно сложены, лицо лучилось благостью. Он смотрел, и на лице его не дрогнул ни один мускул, глаза, не изменили выражения.

Ногти его правой руки медленно прочертили красную линию на тыльной стороне левой кисти.

— Правда то, — сказал он тихо, — что в обществе мудрого человека сам набираешься мудрости.

Потом он взял снимок и показал его толстяку. Щеголь схватил фотографию. Лицо его стало серым, глаза выкатились.

— Но это… это же… — начал он и заткнулся. Опустив снимок на колени, как-то скорчился, словно придавленный, осунулся.

— За это вы можете пожелать всего, чего хотите, — мягко сказал мне Чанг Ли Чинг.

— Хочу, чтобы для Лилиан Шан и Готгорна окончились все заботы, еще вот этого типа, который здесь сидит, и всех, кто был замешан в убийстве двух китаянок.

Веки Чанга на секунду сомкнулись — признак усталости, который впервые появился на его лице.

— Считайте, что вы уже имеете то, что просили.

— Соглашение, заключенное вами с мисс Шан, разумеется, перестает действовать. Что касается его… — я кивнул на Щеголя, — то не откажусь от кое-каких доказательств, чтобы отправить арапа на виселицу.

Чанг грустно улыбнулся:

— Боюсь, что здесь ничем не смогу помочь.

— Почему?

Бархатная драпировка за Щеголем свисала теперь ровно. Одна ножка стула, на котором сидел аферист, странно поблескивала в свете лампы, а под стулом расползалась лужа крови.

Через два дня все получило объяснение к удовлетворению полиции, прессы и публики. Мертвого Щеголя нашли на улице, смерть наступила от удара ножом под лопатку. Скорее всего, он погиб в какой-то драке контрабандистов, переправляющих в Штаты алкоголь. Схватили Ху Луна. Повязали молодого китайца с золотыми зубами и еще пятерых. Все оказались людьми Щеголя, и Чанг бросил их на съедение, не моргнув глазом. О Чанге они были осведомлены не больше меня, так что заложить его никак не могли, даже если бы знали, что большую часть улик против них предоставил мне именно Чанг. Кроме девушки, Чанга и меня, никто не догадывался о роли Готторна, поэтому мальчишка вышел из этой заварухи никем не заподозренный, получив разрешение сколько угодно времени околачиваться в доме Лилиан Шан.

Я не мог предъявить Чангу ни одного обвинения — не было доказательств. Охотно бы отдал руку на отсечение, чтобы препроводить за решетку сего велемудрого старца.

Не знаю, что стало с Хсю Хсю, этой писклявой рабыни. Хочу надеяться, что она осталась целой и невредимой.

Чанг пронюхал, что орден на фотографии был поддельный. От старого мудреца пришла записка:

«Поздравления и пожелания всех благ Открывателю Тайн.

Тот, кого патриотический энтузиазм и врожденная глупость сумели ослепить до такой степени, что он уничтожил полезное орудие, надеется: никакое стечение обстоятельств в житейском море никогда больше не заставит его мериться своим убогим умом с неодолимой волей и великим разумом Владыки Тех, кто Разгадывает Загадки».

Понимайте, как хотите. Однако я знаю человека, написавшего эти слова, а потому откровенно признаюсь, что перестал обедать в китайских ресторанчиках и стараюсь впредь не соваться в Чайнатаун.

Потрошение Куффиньяла

Клиновидный Куффиньял — небольшой остров, расположенный неподалеку от материка, с которым его связывает деревянный мост. На западной оконечности Куффиньял резко обрывается высоченным крутым утесом, уходящим вертикально вниз прямо в воды залива Сан-Пабло. С другой стороны, к востоку утес отлого спускается и плавно переходит в ровный, устланный галькой пляж. У пляжа высится здание местного клуба, а в море уходят причалы, к которым пришвартованы прогулочные яхты и рыбачьи лодки.

На главной улице Куффиньяла, что протянулась вдоль пляжной полосы, как и на любой главной улице имеется банк, гостиница, кинотеатр и многочисленные магазины. Но от других главных улиц эту отличают особые вкус и опрятность. Куда ни кинь глаз, увидишь деревья, кустарники и аккуратно подстриженные газоны, а вот крикливо светящихся реклам и вывесок на улице нет. Дома составляют единое целое, словно построил их все один архитектор, а в магазинчиках и лавках вам предложат любые товары, не уступающие по качеству тем, что продают в Сан- Франциско.

Мелкие улочки, выходящие на главную, сперва разбегаются веером вдоль выстроившихся рядами небольших уютных коттеджей, а потом, поднимаясь в гору, переходят в извилистые дороги и аллеи, усаженные кустарниками. Чем ближе к вершине утеса, тем реже и крупнее становятся дома. Обитатели этих особняков являются подлинными хозяевами острова. Большинство из них — почтенные джентльмены на склоне лет, влачащие безбедное существование на доходы от капиталов, нажитых в прежние времена; они купили себе места в островной колонии, чтобы провести остаток дней, заботясь о своем здоровье, да и поигрывая в гольф с себе подобными. На Куффиньял они допускают ровно столько торговцев, мастеровых, обслуги и прочего люда, сколько им требуется для уютной жизни.

Вот что такое Куффиньял.

Время уже было за полночь. Я сидел на втором этаже самого крупного особняка на острове в окружении свадебных подарков общей стоимостью от пятидесяти до сотни тысяч долларов.

Из всего того, чем приходится заниматься частному сыщику (за исключением дел о разводах, за которые Континентальное Детективное Агентство не берется), я меньше всего люблю свадьбы. Как правило, мне удается избегать их, но на сей раз мне не посчастливилось. Дика Фоули, который специализируется у нас по свадьбам, за день до торжества крепко разукрасил некстати подвернувшийся недружелюбный карманник. Так случилось, что Дик вышел из игры, а мне пришлось его заменить. Сегодня утром я прибыл на Куффиньял — два часа на пароме от Сан-Франциско, а потом на автобусе, — а завтра утром вернусь во Фриско.

Свадьба была не хуже и не лучше большинства подобных церемоний. Бракосочетание состоялось в каменной церквушке у подножия утеса. Затем особняк начал заполняться гостями. Просторный дом буквально кишел ими вплоть до тех пор, пока новобрачным не удалось ускользнуть в город на поезд, который должен был увезти их на восток, в свадебное путешествие.

Среди гостей был представлен весь свет. Адмирал и парочка пэров из Англии; экс- президент одной из южно-африканских стран; датский барон; высокая русская принцесса в окружении менее титулованной знати, среди которой выделялся тучный, лысый, как коленка, словоохотливый и чернобородый русский генерал, битый час рассказывавший мне о боксе, который он обожал, но в котором совершенно не разбирался; посол одного из государств центральной Европы; судья из Верховного Суда; и уйма других выдающихся и влиятельных особ.

По правилам, сыщик, охраняющий подарки, должен смешаться с гостями и быть как можно более неприметным. В действительности так никогда не получается. Сыщику приходится львиную долю времени дежурить у подношений, так что его неизбежно замечают. Кроме того, восемь, а то и десять гостей из числа присутствующих ранее уже обращались в наше Агентство за помощью, и потому знали меня. В этом, конечно, особой беды нет, так что в целом все проходило достаточно спокойно.

Правда, пара друзей жениха, разгоряченных вином и необходимостью поддерживать свою репутацию шутников, попытались было похитить несколько подарков из специально отведенной для тех комнаты и запрятать в фортепиано, но я был начеку и вовремя пресек эту выходку, прежде, чем дело успело зайти слишком далеко.

Вскоре после наступления темноты сырой ветер стал нагонять грозовые тучи с залива. Гости, которые жили далеко, в особенности те, кому предстояло перебираться на материк, сразу заторопились. Островитяне же задержались в доме до первых капель дождя. Потом и они ушли.

Вскоре в доме Хендриксона утихло. Музыканты и дополнительно вызванная прислуга удалились. Сбившиеся с ног домашние слуги разбрелись по комнатам. Я нашел пару сандвичей, отобрал несколько книг, прихватил удобное кресло и отнес все в комнату, где под огромным бело-серым покрывалом хранились подарки.

Кейт Хендриксон, дедушка новобрачной — она росла сиротой — просунул голову в дверь.

— У вас есть все, что вам нужно? — поинтересовался он.

— Да, спасибо.

Он пожелал мне спокойной ночи и отправился спать — высокий худой старик, стройный, как юноша.

Когда я спустился, чтобы еще разок проверить окна и двери на первом этаже, дождь лил, как из ведра и истошно завывал ветер. Убедившись, что все окна и двери на запоре и заглянув в подвал, я вернулся на место.

Я подтащил кресло к торшеру и разложил рядом на столике сандвичи, книги, пепельницу, пистолет и фонарик. Потом выключил верхний свет, закурил «Фатиму», уселся, удобно откинулся на спинку кресла, взял книгу и приготовился к ночному бдению.

Книга называлась «Владыка океана». В ней рассказывалось о некоем Хогарте. Сильный, жестокий и скорый на расправу, он поставил себе скромную цель завладеть миром. Заговоры и интриги, похищения людей и убийства, побеги из тюрем, ограбления и подделки, брильянты величиной со шляпу, плавучие острова размером с Куффиньял — чего в романе только не было. Причем воспринималось все это так, словно происходило в реальности.

Хогарт продолжал злодействовать вовсю, когда погас свет.

В наступившей темноте я притушил сигарету, ткнув ее в один из сандвичей. Потом отложил книгу на стол, взял пистолет и фонарик и поднялся.

Прислушиваться к звукам было бесполезно — за окном бушевала гроза. Я должен был выяснить, что случилось со светом. Все остальные огни в доме были уже давно погашены, поэтому темнота в прихожей ни о чем мне не говорила.

Я выжидал. Мое дело — наблюдать за подарками. Пока никто к ним не прикасался, волноваться мне было ни к чему.

Прошло, должно быть, минут десять.

Внезапно пол под моими ногами содрогнулся, а стекла в окнах задребезжали. Перекрывая шум разгулявшейся стихии, до моих ушей донесся глухой раскат — не грома, нет, а мощного взрыва. Взрыв прозвучал не слишком близко, но безусловно где-то на острове.

Я подошел к окну, но как ни силился различить хоть что-то через заливаемое дождем стекло, так ничего и не увидел. Это мне уже кое-что подсказало. Я должен был разглядеть хотя бы несколько отдаленных огней внизу острова. Раз их не было, значит, весь Куффиньял остался без света, а не только дом Хендриксона.

Что ж, уже лучше. Возможно, свет погас из-за грозы, да и взрыв случился от того, что куда-то угодила молния. Или нет.

Всматриваясь в темноту, я смутно различил далеко внизу какую-то суету, мелькание неясных теней. Впрочем, из-за кромешного мрака и расстояния я совершенно не мог судить о том, что происходит. Не став гадать, я отошел от окна.

И тут же прогремел второй взрыв. Он казался уже ближе первого, возможно, от того, что был сильнее. Я вернулся к окну, но вновь ничего не увидел. Хотя мне снова показалось, что в нижней части острова что-то неладно.

Снаружи зашлепали босые ноги и чей-то голос взволнованно позвал меня. Я отошел от окна, спрятал пистолет в карман и включил фонарик. В комнату влетел Кейт Хендриксон — в халате, наброшенном поверх пижамы, худющий как смерть.

— Это не…

— Нет, это не землетрясение, — поспешил успокоить его я, поскольку любой житель Калифорнии пуще всего боится этого стихийного бедствия. — Огни погасли раньше, а взрывы…

Я замолчал. Три выстрела из винтовки, причем крупного калибра. В следующую секунду раздался характерный хлопок пистолета.

— Что это? — спросил Хендриксон.

— Кто-то стреляет.

Затопали и зашлепали другие ноги, потом послышались возбужденные голоса. В комнату вошел полуодетый дворецкий, торжественно неся канделябр с пятью зажженными свечами.

— Молодец, Броуфи, — сказал Хендриксон, когда дворецкий водрузил канделябр на стол рядом с моими сандвичами. — Попробуй, пожалуйста, выяснить в чем дело.

— Я уже пробовал, сэр, но телефон, похоже, вышел из строя. Может быть, послать в деревню Оливера?

— Н-нет. Не думаю, что дело настолько серьезно. А как вам кажется? обратился он ко мне.

Я сказал, что согласен с ним, а сам напряженно вслушивался в темноту. До моих ушей донесся отчаянный женский крик, и тут же снова заговорили ружья и пистолеты. Хотя и заглушаемые и искажаемые грозой, звуки пальбы ни с чем спутать было невозможно.

Открыть окно привело бы лишь к тому, что ливень вмиг залил бы комнату, поэтому я приложил ухо к стеклу, пытаясь хоть чуть-чуть составить для себя представление о том, что происходит снаружи.

Мое внимание отвлек пронзительный звонок. Кто-то настойчиво звонил во входную дверь.

Хендриксон посмотрел на меня. Я кивнул.

— Посмотри, кто там, Броуфи, — сказал Хендриксон.

Дворецкий удалился, величаво ступая. Вскоре он вернулся и торжественно возвестил:

— Принцесса Жуковская!

Принцесса ворвалась в комнату — высокая русская девушка, которую я заприметил во время свадьбы. Глаза ее взволнованно блестели, а мокрое от дождя лицо заметно побледнело. Струйки воды сбегали с капюшона синего плаща, а спутанные пряди темных волос выбились на лоб.

— О, мистер Хендриксон! — Она ухватила старика за руку обеими руками. В звенящем, как у ребенка, от возбуждения голосе не было даже следа акцента. Там грабят банк, а этого… как он называется — шерифа полиции убили.

— Что? — воскликнул Хендриксон, неуклюже отдернув ступню, на которую упало несколько холодных капель с капюшона девушки. — Уиган убит? Грабят банк?

— Да! Ужас, верно? — она произнесла это так, словно речь шла о чем-то радостном.

— Когда первый взрыв разбудил нас, генерал послал Игнатия выяснить, что случилось, и Игнатий подоспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как взрывают банк. Вот послушайте!

Мы прислушались — внизу шла отчаянная пальба.

— Это уже генерал! — принцесса казалась совершенна счастливой. Представляю, как он доволен! Как только вернулся Игнатий, генерал тут же вооружил всех мужчин в доме — от Александра Сергеевича до повара Ивана и повел их в бой. В последний раз он испытывал такое наслаждение, когда его дивизия сражалась в Восточной Пруссии, в 1914 году.

— А где герцогиня? — спросил Хендриксон.

— Он оставил ее дома вместе со мной, но я сбежала, улучив минутку, когда она впервые в жизни попыталась самостоятельно налить воды в самовар. В такую ночь нельзя сидеть дома!

— Г-мм, — промычал Хендриксон, который явно не слушал принцессу. Значит, банк тоже!

Он посмотрел на меня. Я промолчал. Перестрелка усиливалась.

— Вы бы могли что-нибудь сделать там? — спросил меня старик.

— Возможно, но… — я кивнул в сторону груды подарков под покрывалом.

— А, это… — протянул Хендриксон. — Банк для меня не менее важен; потом мы же останемся здесь.

— Хорошо! — мне не терпелось разнюхать, что творится внизу. — Я пойду, но пусть ваш дворецкий останется здесь, а шофер должен присматривать за входной дверью. Вооружите их, если у вас есть чем. Не найдется ли для меня лишнего плаща? Я прихватил с собой только легкий пиджак.

Броуфи принес желтый макинтош как раз моего размера. Я натянул его, взял пистолет и фонарик и отыскал свою шляпу. Тем временем Броуфи принес и зарядил пистолет и винтовку. Пистолет он оставил себе, а винтовку передал Оливеру, шоферу-мулату.

Хендриксон с принцессой проводили меня до дверей. Уже выходя, я понял, что ошибся — принцесса явно намеревалась идти со мной.

— Но, Соня! — запротестовал старик.

— Не волнуйтесь, я не такая сумасбродка, — улыбнулась она. — Хотя мне бы очень хотелось поучаствовать. Я пойду к моей брошенной Ирине Андреевне быть может, ей уже удалось налить воды в самовар.

— Умница! — проворковал Хендриксон, и мы вышли прямо под дождь.

Ливень и пронизывающий ветер не располагали к беседе. Мы молча шагали по дороге, подхлестываемые порывами ветра, дувшего в спину. Заметив просвет в окаймлявших дорогу кустах, я остановился и кивнул в сторону маячившего за поворотом дома.

— Вот ваш…

Звонкий смех принцессы заставил меня прикусить язык. Она схватила меня за руку и увлекла вниз по дороге.

— Я сказала так только, чтобы мистер Хендриксон не волновался, объяснила она. — Не думаете же вы, что я и в самом деле пропущу такое веселье.

Она была высокая. Я же ростом не вышел, хотя плотно сбит. Поэтому мне пришлось задрать голову, чтобы увидеть ее лицо, вернее — ту часть лица, что не была скрыта капюшоном.

— Но вы же промокните до нитки, — возразил я.

— Вовсе нет, я оделась по погоде.

Принцесса подняла полу плаща, и я увидел высокие резиновые сапоги и плотные шерстяные чулки.

— Трудно сказать, что ждет нас внизу, — пытался настаивать я. — У меня свои обязанности и мне некогда будет присматривать за вами.

— Я могу за себя постоять.

Соня выпростала из-под плаща руку, сжимавшую автоматический пистолет с обрубленным стволом.

— Вы будете мешать мне.

— Ничего подобного, — отрезала она. — Наоборот, я помогу вам. Я не слабее вас, проворна и хорошо стреляю.

Я хотел было возразить, но стрельба внизу вспыхнула с новой силой. Ладно, решил я, в конце концов, если она будет уж очень путаться под ногами, я всегда смогу незаметно улизнуть от нее в таком мраке.

— Как хотите, — проворчал я. — Но имейте в виду — мне будет не до вас.

— Спасибо, вы очень добры, — промурлыкала она, и мы ускорили шаг, подгоняемые ветром.

Время от времени впереди нас на дороге возникали темные тени, которые были слишком далеко, чтобы можно было их опознать. Вскоре на нас едва не налетел мужчина, бежавший в гору — местный житель, определил я по выбившейся из-под брюк ночной рубашке.

— Они покончили с банком и сейчас орудуют у Медкрафта! — выкрикнул он на ходу.

— Медкрафт — наш ювелир, — пояснила девушка.

Спуск сделался более пологим. Дома, в окнах которых можно было смутно различить чьи-то лица, стали уже лепиться близко друг к другу. Внизу то тут, то там темноту прорезали вспышки выстрелов — оранжевые молнии во время дождя.

Мы уже выходили к самому концу главной улицы, когда послышалась раскатистая очередь.

Я втолкнул принцессу в ближайшую дверь и впрыгнул следом.

И тут же еще одна очередь сыпанула в стену, словно тяжелые градины.

Пулемет! А я-то сперва решил, что стреляли из крупнокалиберного ружья.

Девушка, налетев на что-то в темноте, упала. Я помог ей подняться. Это что-то оказалось парнишкой лет семнадцати, с одной ногой и костылем.

— Это разносчик газет, — сказала принцесса Жуковская, — а я ушибла его из-за вас.

Юноша замотал головой, улыбаясь во весь рот.

— Нет, мэм, я в порядке. Вы только напугали меня, когда так внезапно напрыгнули.

Девушка пояснила, что вовсе не напрыгивала, что это я ее толкнул, и что мы сожалеем о случившемся и просим прощения.

— А что тут происходит? — спросил я, как только мне удалось вставить слово.

— Все, что только можно, — расплылся юный калека, сияя, словно сам все это затеял. — Их, должно быть, не меньше сотни. Сперва они взорвали банк, а теперь вломились к Медкрафту и там, наверное, тоже все повзрывают. И еще они убили Тома Уигана. У них посреди улицы стоит машина с пулеметом. Это пулемет стреляет сейчас.

— А где все… весь веселый народец?

— Почти все собрались за мэрией. Они ничего не могут поделать, потому что пулемет не подпускает их близко, а этот умник Билл Винсент прогнал меня, так как у меня только одна нога. Будь у меня пистолет или ружье я бы им задал! Стрелять- то я мастак.

— Да, зря они так, — посочувствовал я. — Но ты можешь помочь мне. Оставайся здесь и следи за этим концом улицы, чтобы я знал, если они будут отступать в этом направлении.

— Вы говорите это не потому, что не хотите, чтобы я был обузой?

— Нет, конечно, — соврал я. — Мне нужны наблюдатели. Я собирался оставить на этом посту принцессу, но ты подходишь даже лучше.

— В самом деле, — с готовностью подхватила принцесса. — Этот джентльмен — сыщик, и если ты его послушаешь, то принесешь гораздо больше пользы, чем там с остальными.

Пулемет строчил, не переставая, но уже в противоположную от нас сторону.

— Я перейду на ту сторону улицы, — сказал я девушке. — Если вы…

— Разве вы не собираетесь присоединиться к остальным?

— Нет. Если я сумею обойти бандитов с тыла, то, быть может, мне удастся что-то предпринять, пока другие их отвлекают.

— Смотри в оба! — наказал я юноше, и мы с принцессой бегом бросились через улицу.

Похоже, наша перебежка осталась незамеченной, во всяком случае, огонь по нам не открыли. Миновав один дом, мы завернули в боковую аллею. С другого конца аллеи ветер принес запах моря. Вдали чернели воды залива.

На ходу я придумывал план, который позволил бы мне под благовидным предлогом избавиться от моей спутницы. Но пустить его в ход я не успел.

Внезапно перед нами выросла исполинская фигура.

Прикрывая девушку, я быстро шагнул вперед. Мой пистолет под макинтошем был нацелен на незнакомца.

Тот стоял, не шелохнувшись. Огромного роста, широкоплечий детина. Оружия при нем не было. Я на мгновение посветил фонариком в его лицо. Широкие скулы, чуть приплюснутый нос, обветренная кожа.

— Игнатий! — воскликнула девушка,

Он обратился к принцессе на непонятном языке, должно быть, по-русски. Девушка засмеялась, потом ответила что-то. Гигант упрямо помотал головой, явно выражая несогласие. Принцесса Жуковская топнула ногой и заговорила уже резко. Игнатий опять потряс головой и обратился ко мне:

— Генерал Плешков, он говорить мне привести принцессу Соню дома.

Его английский было так же сложно понять, как и русский. Но тон меня поразил. Как будто он оправдывался передо мной за некий поступок, который собирался совершить против собственной воли.

Но, когда принцесса снова заговорила с ним, я понял в чем дело. Генерал велел Игнатию доставить принцессу домой, и огромный русский собирался исполнить приказ, даже если бы ему пришлось тащить принцессу силой. Вот он и пытался объяснить это мне, чтобы я не вмешивался.

— Заберите ее, — сказал я, отступая в сторону.

Девушка сердито зыркнула на меня глазами, потом засмеялась.

— Хорошо, Игнатий, — сказала она по-английски. — Я пойду домой.

С этими словами она повернулась и зашагала назад по аллее. Гигант последовал за ней.

Довольный, что остался один, я быстро добрался до пляжа. Под ногами захрустела галька. Я сделал несколько шагов в сторону, чтобы уйти с предательской гальки, и со всей скоростью, на которую был способен, пошел прямо на звук пулемета. Тот выпустил подряд несколько очередей. Потом захлопали ружья. Три легких взрыва — ручные гранаты, подсказали мне уши и память.

Грозовое небо над крышей дома передо мной и слева вдруг озарилось розовым светом, и грохот мощного взрыва долбанул меня по барабанным перепонкам. Вокруг посыпались невидимые осколки. Должно быть, рванул сейф ювелира, подумал я.

Я осторожно пробирался вперед. Пулемет замолчал. Ружья и пистолеты стреляли безостановочно. Взорвалась еще одна граната. Послышался дикий мужской крик.

Рискуя быть услышанным, я снова приблизился к воде. До сих пор я не разглядел в заливе ни одного судна. А ведь днем здесь были и яхты и лодки. Я довольно долго прошлепал по мелководью, но так и не обнаружил ни одной лодки. Конечно, их могло разметать штормом, но я почему-то так не думал. Громадина утеса защищала берег с запада, так что ветер здесь почти не ощущался.

Продолжая идти вдоль берега, я вдруг наткнулся на лодку. Впереди на волнах покачивалась темная тень. Ни огонька, ни движения. Но других лодок вокруг не было. И это уже было серьезно.

Я осторожно приближался.

Вдруг между мной и ближайшим домом шевельнулась тень. Я замер на месте. Футах в двадцати от меня остановилась и тень.

Значит, меня тоже заметили. Мой палец застыл на спусковом крючке пистолета.

— Подойдите сюда, — велел я. — Ближе. Сейчас посмотрим, кто вы такой.

После некоторого колебания тень приблизилась. Я не мог позволить себе риск включить фонарик, однако сумел разглядеть довольно красивое юношеское лицо с окровавленной щекой.

— О, здравствуйте, — прозвучал мелодичный баритон. — Я узнал вас, вы были на свадьбе.

— Да.

— Вы не видели принцессу Жуковскую? Вы с нею знакомы?

— Она отправилась домой с Игнатием минут десять назад.

— Отлично!

Он утер щеку окровавленным платком и указал в сторону лодки.

— Это яхта Хендриксона. Они захватили ее, а остальные отвязали и их унесло в море.

— Значит, они собираются удрать на ней.

— Да, — согласился юноша, — если только… Может, попытаемся напасть на них?

— Вы хотите отбить у них яхту?

— А почему бы и нет? Вряд ли их там много — ведь на берегу у них целая армия. Вы вооружены. У меня тоже есть пистолет.

— Хорошо, — произнес я, — но нужно сперва разведать, какие силы нам противостоят.

— Очень разумно, — сказал он и отступил к ближайшему дому.

Прижимаясь ближе к стенам домов, мы начали осторожно пробираться к яхте.

Теперь ее было уже лучше видно. Суденышко длиной футов в сорок пять, повернутое кормой к берегу, покачивалось у небольшого причала. Над кормой что-то торчало и время от времени слышались шаги по деревянной палубе. Внезапно над непонятным предметом на корме возникли чья-то голова и плечи.

Глаза русского лучше видели в темноте, чем мои.

— Он в маске, — прошептал юноша мне на ухо. — На голове что-то вроде чулка.

Человек в маске не двигался. Мы тоже боялись шелохнуться.

— Попадете в него отсюда? — спросил юноша.

— Возможно, хотя темнота и дождь не слишком способствуют меткой стрельбе. Лучше подобраться как можно ближе и открыть огонь, когда он заметит нас.

— Очень разумно, — вновь подтвердил юноша.

Нас заметили в ту же секунду. Человек на корме что-то крикнул. Юноша прыгнул вперед. Я успел сбить его подножкой, поскольку вдруг опознал незнакомый предмет. Русский рухнул на гальку. Я кубарем покатился за ним.

Крупнокалиберный пулемет на корме яхты начал изрыгать свинец, и пули засвистели у нас над головами.

— Атака отменяется! — шепнул я. — Поползли отсюда!

Я сам подал пример и начал перекатываться под укрытие дома, которое мы только что покинули.

Пулеметчик продолжал прочесывать пляж длинными очередями, но стрелял наудачу — яркие вспышки явно мешали ему рассмотреть, где находится противник.

Завернув за угол дома, мы присели.

— Вы спасли мне жизнь, — спокойно заметил русский паренек.

— Да. Интересно, это пулемет, который был на улице, или…

Ответ я получил в тот же миг. С улицы послышалось уже знакомое стрекотание. Два пулемета стреляли одновременно.

— Понятно, их два, — заключил я. — Какова расстановка сил?

— По-моему, их человек десять — двенадцать, — сказал он, — хотя в темноте сосчитать трудно. Все, кого я видел, были в масках, как и тот, на борту яхты. Сперва они, похоже, перерезали телефонный кабель и отключили свет, а потом взорвали мост. Мы напали на них возле банка, но они водрузили перед ним пулемет и мы не смогли приблизиться.

— Где все жители?

— Разбежались кто куда и попрятались, если генералу Плешкову не удалось снова собрать их.

Я нахмурился и напряг мозги. Что могут противопоставить мирные жители и ушедшие на покой капиталисты пулеметам и гранатам? Нет, кто бы ими не командовал, толку от такого ополчения не будет.

— Оставайтесь здесь и следите за яхтой, — сказал я. — Я постараюсь разведать, что происходит и, если наскребу несколько крепких парней, попробую захватить яхту с другой стороны. Налетчики наверняка воспользуются яхтой для отступления. Это как пить дать. Попытаемся помешать им.

— Отлично! — сказал юноша. — Я думаю, вы найдете многих местных жителей возле церкви. Идите сейчас прямо в гору, пока не увидите железную ограду, а там возьмите вправо.

— Хорошо.

Я двинулся в указанном направлении.

Достигнув главной улицы, я остановился и осмотрелся по сторонам. Все было спокойно. Единственный человек в поле моего зрения лежал лицом вниз на тротуаре недалеко от меня.

Я подобрался к нему на четвереньках. Он был мертв. Я не стал тратить время, вскочил и перебежал на другую сторону улицы.

Никто не попытался остановить меня. В ближайшей подворотне я задержался, чтобы перевести дух. Ветер прекратился. Ливень тоже поутих. Главная улица Куффиньяла была совсем безлюдна.

Уж не началось ли отступление к яхте, подумал я и зашагал по тротуару в направлении банка. И вновь ответ не заставил себя долго ждать.

Высоко над моей головой, должно быть, почти на самой вершине утеса вновь зазвенели пулеметные очереди.

Одновременно послышались выстрелы из более легкого оружия и разорвалось несколько гранат.

На ближайшем перекрестке я свернул на боковую улочку и побежал в гору. Несколько человек пробежали в противоположную сторону, не обращая внимания на мой вопрос: «Что там творится?»

Один из бегущих — запыхавшийся толстяк с лицом белым, как рыбье брюхо остановился, потому что я сгреб его в охапку.

— Автомобиль с пулеметом заехал на гору, — запинаясь, пробормотал он, когда я вновь проорал свой вопрос прямо ему в ухо.

— Почему вы без оружия?

— Я… я потерял его.

— Где генерал Плешков?

— Где-то наверху. Пытается захватить машину, но это невозможно. Это самоубийство! Почему не присылают подмогу?

Мимо нас по направлению к главной улице промчался еще один мужчина. Я отпустил толстяка и задержал группу сразу из четырех человек, которые бежали не так быстро.

— Что там теперь творится? — спросил я.

— Они начали потрошить особняки, — ответил остролицый мужчина с усиками, вооруженный винтовкой.

— А на материк еще ничего не сообщили?

— Невозможно, — ответил другой мужчина. — Первым делом бандиты взорвали мост.

— Разве никто не умеет плавать?

— При таком ветре-то? Катлан попытался было сунуться в воду и едва спасся, отделавшись парой сломанных ребер.

— Но ветер стих, — заметил я.

Остролицый отдал винтовку товарищу и снял пиджак.

— Пожалуй, я попробую.

— Отлично! Разбудите этих лежебок и свяжитесь с морской полицией и с береговой охраной. Если скажете, что у налетчиков пулеметы, они нам помогут. И еще передайте, что в распоряжении бандитов имеется яхта, на которой они собираются удрать. Яхта Хендриксона.

Доброволец-пловец поспешил к пляжу.

— Яхта? — в один голос спросили сразу двое.

— Да. На ней тоже установлен пулемет. И если мы хотим что-то предпринять, надо это делать сейчас, пока мы отрезаем им путь к отступлению. Соберите здесь всех мужчин с оружием, которых можете найти. Стреляйте с крыш, если получится. Сверху машина будет более уязвима.

Троица двинулась вниз, а я припустил наверх, ориентируясь на пулеметный огонь. Пулемет строчил короткими очередями. Ответный огонь был разрозненным и слабым.

Навстречу мне попалось еще несколько человек, подтвердивших, что генерал во главе дюжины бойцов по-прежнему пытаются справиться с пулеметом. Я повторил инструкции и продолжил восхождение.

Ярдов через сто навстречу мне высыпали остатки генеральского отряда. Они беспорядочно отступали, преследуемые градом пуль.

Я решил, что дорога — не место для смертных. Перешагнув через пару трупов, я пролез через живую изгородь и продолжил путь к цели по влажной земле за кустами.

Вверху пулемет замолчал. Его собрат на яхте по-прежнему палил, не переставая.

Вдруг я услышал рев мотора автомобиля. Сверху катила машина.

Я кинулся в кусты и распластался на земле, всматриваясь в темноту между ветвей. В обойме моего еще не стрелявшего пистолета оставалось шесть пуль. И это в ночь, когда на острове извели уже, должно быть, тонну пороха.

Разглядев, наконец, машину, я разрядил пистолет, целясь низко, в колеса.

Машина проехала мимо.

Я выскочил из своего укрытия.

Машина внезапно исчезла.

Послышался скрежещущий звук. Потом страшный треск. Звон разбитого стекла.

Я бросился на эти звуки.

Из черной груды покореженного металла, откуда еще слышалось чихание мотора, выбралась темная тень и метнулась к лужайке. Я бросился следом, уповая, что больше никто в машине не уцелел.

Я отставал от беглеца футов на пятнадцать, когда он споткнулся, и расстояние между нами сократилось до десяти футов.

Я нажал на спусковой крючок и услышал сухой щелчок. Я совсем забыл, что выпустил все шесть пуль по колесам. Запасная обойма, завернутая в бумагу, лежала у меня в кармане пиджака под макинтошем, но перезаряжать времени не было.

Меня обуревал соблазн запустить пистолетом в голову бегущего, но я сдержался.

Впереди из мрака выросла громада дома. Беглец кинулся вправо, чтобы скрыться за углом.

Слева гулко ухнул выстрел.

Преследуемый повернул за угол.

— Черт побери! — голос генерала Плешкова казался изумленным. — Чтобы я промахнулся из дробовика на таком расстоянии!

— Бегите с той стороны! — крикнул я ему, устремляясь за неизвестным.

Впереди слышалось топанье, но я никого не видел. Обогнув дом, приближался пыхтящий генерал.

— Вы схватили его? — выдавил он.

— Нет.

Перед нами вздымалась каменистая круча, по которой убегала вверх тропинка. По обеим сторонам росли кусты.

— Но, друг мой, — удивился генерал. — Как же он мог… Вверху на тропинке и чуть сбоку я различил едва заметный треугольник — возможно, часть светлой рубашки в вырезе куртки.

— Оставайтесь здесь и продолжайте говорить! — шепнул я генералу и пополз вверх.

— Должно быть, он удрал в противоположном направлении, — продолжал генерал, повинуясь моим наставлениям, — потому что в противном случае я бы его заметил, а если бы он попытался пролезть через кусты, то…

Он говорил без умолку, пока я осторожно крался по тропе, нащупывая ногами опору.

Я увидел затаившегося беглеца в нескольких шагах от себя. Привалившись к кусту, он наблюдал за генералом. В следующую секунду он заметил меня.

Он вскочил и его правая рука дернулась вверх.

Я прыгнул на него, вытянув обе руки вперед.

Наступив на камень, я подвернул лодыжку и упал, как нельзя кстати, потому что посланная с близкого расстояния пуля просвистела у меня над головой.

Падая, я ухватил левой рукой за щиколотки неведомого противника, который свалился прямо на меня. Я изо всех сил лягнул его ногой, перехватил правое запястье и хотел уже впиться в него зубами, когда генерал, пыхтя, как паровоз, подоспел на выручку и молодецким ударом отбросил врага.

Поднялся я с трудом. Вывихнутая лодыжка упорно не хотела поддерживать свою долю в моих ста восьмидесяти с лишним фунтов веса. Сместив центр тяжести на другую ногу, я посветил фонариком в лицо пленника.

— О, привет, Флиппо! — воскликнул я.

— Привет! — без особой радости отозвался он.

Коротышке-итальянцу, на сколько я помнил, было года двадцать три-двадцать четыре. В свое время я помог упрятать его в Сан-Квентин за участие в вооруженном ограблении. Несколько месяцев назад его выпустили, взяв на поруки.

— Начальнику тюрьмы это не понравится, — заявил я.

— Вы ошибаетесь, — заныл Флиппо. — Я тут ни при чем. Я собирался навестить друзей, а когда началась эта заваруха, решил спрятаться, потому что у меня несколько судимостей и меня наверняка упекли бы за решетку, даже не став разбираться. А вы теперь будете думать, что я тут замешан!

— Ты просто провидец, — сказал я и обратился к генералу:

— Где мы можем запереть эту пташку, чтобы она не упорхнула?

— В моем доме, в чулане. Окон в нем нет, а дверь укреплена.

— Очень хорошо. Шагом марш, Флиппо!

Генерал Плешков повел упирающегося итальянца вперед, а я ковылял сзади. Осмотрев пистолет Флиппо, я убедился, что в обойме недостает одного патрона, а заодно перезарядил собственный пистолет.

Мы схватили Флиппо возле самого дома генерала, поэтому идти пришлось недолго.

Генерал постучал в дверь и что-то сказал по-русски. Заскрипели засовы. Открыл нам дверь слуга с пышными усами. За его спиной стояли принцесса и статная пожилая женщина.

Мы завели Флиппо в чулан. Пока генерал рассказывал домочадцам про наше приключение, я обыскал пленника и отобрал перочинный нож и спички — больше ничего, что могло бы ему пригодиться, в карманах не оказалось. Потом генерал запер дверь и задвинул тяжелый засов.

— О, вы ранены! — воскликнула принцесса, заметив, что я хромаю.

— Просто лодыжку подвернул, — ответил я. — Но нога немного побаливает. У вас есть пластырь?

— Да.

Она что-то сказала усатому слуге, который кивнул, вышел из комнаты и вскоре вернулся с бинтами, пластырем и тазом с водой, над которой клубился пар.

— Сядьте, пожалуйста, — сказала принцесса.

Я помотал головой и потянулся за пластырем.

— Мне нужна холодная вода, так как я собираюсь снова выйти под дождь. Покажите мне, пожалуйста, где ванная, и я быстренько все сделаю сам.

Мы немного поспорили на сей счет, но в конце концов я пробился в ванную, где, обильно окропив лодыжку холодной водой, я туго перемотал ее пластырем. Потом я изрядно помучился, пытаясь засунуть ногу в мокрый ботинок, зато в итоге я вновь твердо стоял на ногах, хотя одна из них порядком ныла.

Вернувшись в комнату, я заметил, что снаружи стало тихо: стрельба прекратилась, да и дождь перестал, а из-под опущенных жалюзей пробивается серый утренний свет.

Я уже застегивал макинтош, когда во входную дверь постучали. Я услышал русскую речь, потом в комнату вошел молодой русский, которого я уже встречал на пляже.

— Александр, ты… — статная пожилая дама взвизгнула, увидев кровь на щеке юноши, и лишилась чувств.

Молодой человек даже глазом не моргнул, как будто привык, что при его появлении дамы падают в обморок.

— Они отплыли на яхте, — сказал он мне, пока принцесса и двое слуг поднимали пожилую даму и укладывали ее на оттоманку.

— Сколько их? — спросил я.

— Я насчитал десять, но мог пропустить одного или двух.

— А люди, которых я послал, не пытались их остановить?

Он пожал плечами.

— А что тут можно сделать? На пулемет не всякий полезет. Ваших людей выбили еще прежде, чем они успели занять позиций на крышах домов.

Тем временем пожилую даму привели в чувство и она стала засыпать паренька градом вопросов на русском языке. Принцесса натянула свой синий плащ. Дама оставила юношу с окровавленной щекой в покое и обратилась к принцессе.

— Все уже кончено, — сказала та. — Я хочу посмотреть, что они натворили.

Это предложение пришлось по душе всем. Пять минут спустя все мы, включая слуг, уже шагали вниз по склону. Вокруг и сзади, догоняя и обгоняя нас, вниз спешили и другие люди. Лица их под еле моросящим дождем казались усталыми и возбужденными.

Внезапно откуда-то сбоку выбежала женщина, подскочила ко мне и принялась что-то сбивчиво рассказывать. Я узнал в ней одну из служанок Хендриксона.

Понял я далеко не все.

— Подарки исчезли… Мистера Броуфи убили… Оливер…

— Я подойду позже, — сказал я остальными устремился следом за служанкой.

Она бежала со всех ног. Я, естественно, бежать не мог; не мог даже идти быстрым шагом. Когда я достиг дома Хенриксона, сам Хенриксон, служанка и еще несколько слуг ждали меня у порога.

— Они убили Оливера и Броуфи, — выпалил старик.

— Каким образом?

— Мы были в комнате на втором этаже. Стояли у окна и смотрели на вспышки выстрелов внизу. Оливер находился здесь, за входной дверью, а Броуфи охранял подарки. Мы услышали выстрел и почти сразу же в нашу комнату ворвался мужчина, вооруженный двумя пистолетами. Он продержал нас минут десять. Потом вышел и запер нас снаружи. Когда мы, наконец, взломали дверь, то… Броуфи и Оливер уже были убиты.

— Пойдемте посмотрим на них.

Шофер лежал на спине прямо у входной двери. Его смуглое горло было перерезано, так что виднелись шейные позвонки. Винтовка была рядом. Я нагнулся и взял ее. Из нее не стреляли.

Наверху дворецкий Броуфи распростерся возле стола, на котором с вечера были разложены подарки. Пистолет исчез. Я перевернул тело. Броуфи убили в упор выстрелом в грудь. Ткань пиджака вокруг раны была обожжена.

Большинство из подарков было на месте, но самых ценных и след простыл. Остальные валялись в беспорядке, упаковки были вскрыты.

— Как выглядел налетчик? — спросил я.

— Я его плохо разглядел, — сказал Хендриксон. — Света в комнате не было. Так, темный силуэт на фоне свечи, которая горела в холле. Довольно крупный, в черном плаще, в черной же маске, прикрывавшей голову и лицо, с прорезями для глаз.

— Шляпа?

— Нет, только маска.

Пока мы спускались, я коротко рассказал Хендриксону обо всем, что видел и что делал с тех пор, как мы расстались. Собственно рассказывать подробнее было не о чем.

— Как считаете, вам удастся что-то разузнать у того, которого вы поймали? — спросил старик, когда я уже собирался уходить.

— Вряд ли. Но они от меня не уйдут.

Главная улица Куффиньяла была запружена народом. Я увидел отряд морских пехотинцев с острова Мер, а также полицейских из Сан-Франциско. Полуодетые горожане окружили их плотной толпой. Все наперебой рассказывали о ночных событиях, удачах и потерях, о личном героизме и обо всем виденном. Слова «пулемет», «бомба», «бандит», «машина», «выстрел», «динамит» и «убитый» повторялись сотни раз на самый разный манер.

Мощный заряд, разнесший бронированное хранилище, не оставил от банка камня на камне. От ювелирного магазина тоже мало что уцелело. Бакалейную лавку напротив наспех переоборудовали под полевой госпиталь. Двое врачей творили чудеса над раненными жителями острова.

Завидев знакомое лицо — сержанта Роша из городской полиции, — я протолкался к нему сквозь толпу.

— Прибыли только что? — полюбопытствовал он после того, как мы обменялись рукопожатием. — Или были здесь?

— Был здесь.

— Что вам известно?

— Все.

— Еще не родился частный сыщик, который ответил бы иначе, — хмыкнул он, пробираясь следом за мной.

— Вы не наскочили по дороге на брошенную яхту? — спросил я, когда мы остались одни.

— Весь залив кишел этой ночью брошенными яхтами.

Это не пришло мне в голову.

— А где ваш катер? — спросил я.

— Прочесывает территориальные воды в поисках бандитов. Я остался здесь с парой своих людей, чтобы разобраться в том, что случилось.

— Что ж, вам повезло, — усмехнулся я. — Попробуйте незаметно посмотреть на ту сторону улицы. Видите толстяка с черными усами перед аптекой?

Возле аптеки стояли в одной кучке генерал Плешков, дама, упавшая в обморок, юный русский, окровавленная щека которого послужила причиной обморока, и бледнолицый тучный мужчина лет сорока с лишним, который также был с ними на свадьбе. Чуть в стороне возвышался Игнатий, а рядом с ним двое слуг и еще кто-то из челяди. Все возбужденно переговаривались и следили за жестикуляцией раскрасневшегося владельца аптеки, который взволнованно объяснял лейтенанту морских пехотинцев, что именно его личный автомобиль угнали налетчики, установили на нем пулемет, и что, по его мнению, нужно с этими налетчиками сделать.

— Да, — ответил Рош. — Вижу толстяка с усами.

— Вот ваша добыча. И женщина с двумя парнями — тоже.

И вон те четверо русских. Кое-кого тут, правда, недостает, но я сам об этом позабочусь. Шепните на ушко лейтенанту — и возьмете их тепленькими. Они ни о чем не подозревают.

— Вы уверены? — спросил сержант.

— Не говорите глупости? — прорычал я, как будто за всю жизнь ни разу не ошибался.

Все это время я опирался только на одну конечность. Закончив разговор и отвернувшись от сержанта, я перенес тяжесть тела на другую, и боль пронзила меня до самого бедра. Я стиснул зубы и заковылял по улице.

Куда делась принцесса? Я считал, что после генерала она была главным действующим лицом налета. Если она оставалась дома и еще ни о чем не подозревала, то, возможно, мне удалось бы без лишнего шума справиться с ней.

Каждый шаг причинял мучительную боль. Я почувствовал, что у меня подскочила температура. Пот катился градом.

— Мистер, они здесь так и не проходили.

Рядом со мной возник одноногий разносчик газет. Я обрадовался ему, как чеку на выплату жалованья.

— Пойдем со мной, — сказал я, беря его за руку. — Ты хорошо потрудился и я хочу поручить тебе еще одно задание.

Отойдя на полквартала от главной улицы, я дохромал до приземистого желтого коттеджа. Входная дверь была нараспашку — должно быть, хозяева слишком спешили встретить полицию и морскую пехоту. Внутри, возле вешалки, стоял плетеный стул. Я совершил противозаконное вторжение в частный дом и выволок стул на террасу.

— Присядь, сынок, — попросил я юношу.

Он повиновался. Веснушчатое лицо было озадачено.

Я ухватился за костыль и решительно вырвал его из рук калеки.

— Вот тебе пять зеленых за аренду, — сказал я. — А если я его потеряю, то на эти деньги можешь заказать себе новый из слоновой кости и золота.

И я оперся на костыль и заковылял в гору.

До сих пор мне ни разу не приходилось ходить на костылях. Так что никаких рекордов я не побил. Но все-таки это было несравненно лучше, чем хромать на больной ноге.

Восхождение затянулось, но, наконец, я вышел на знакомую посыпанную гравием дорожку, которая вела к особняку русских.

Я был еще ярдах в четырех от крыльца, когда принцесса Жуковская открыла дверь.

— Ой! — вскрикнула она, а потом, когда удивление прошло, добавила:

— Я вижу — вам стало хуже!

Она сбежала вниз по ступенькам и помогла мне преодолеть крыльцо. Я заметил, что правый карман ее серого фланелевого жакета оттопыривается под тяжестью какого-то предмета.

Одной рукой поддерживая меня под локоть, а второй обхватив за спину, принцесса провела меня в дом. Я понял, что она еще не осознала, что я раскусил их игру. В противном случае она бы постаралась держаться от меня подальше. Интересно, подумал я, а почему она вернулась домой после того, как вышла с остальными?

Принцесса усадила меня в большое мягкое кресло, обтянутое кожей.

— Вы, должно быть, голодны, как волк после такой тяжелой ночи, сказала она. — Я посмотрю, что…

— Нет, сядьте. — Я кивнул на стоящий рядом стул. — Я хочу поговорить с вами.

Она села, сцепив изящные белые руки на коленях. Ни в лице, ни в позе принцессы не было даже тени нервозности, или хотя бы любопытства. Тут она, пожалуй, переиграла.

— Куда вы спрятали добычу? — спросил я.

Белизна ее лица ни о чем не говорила. Оно было белым, как мрамор еще тогда, когда я впервые увидел принцессу. Выражение темных глаз тоже не изменилось. И ни один мускул не дрогнул на лице. Голос был совершенно ровный.

— Извините, — сказала она. — Я не поняла ваш вопрос.

— Дело вот в чем, — пояснил я. — Я обвиняю вас в соучастии налета на Куффиньял и сопутствующих убийств. И спрашиваю: где награбленное добро?

Она медленно встала, горделиво задрала голову и произнесла так, словно я был по меньшей мере в миле внизу:

— Как вы смеете? Кто вам позволил так разговаривать с принцессой Жуковской!

— Да хоть с Марией-Антуанеттой! — небрежно бросил я. — Насколько мне известно, вы простая воровка и убийца.

Она подобралась, как пантера для прыжка. Бледное лицо перекосилось от ярости. Рука — когтистая лапа — метнулась в карман.

В следующий миг — я и глазом не успел моргнуть — она преобразилась. На смену разъяренной пантере вернулась принцесса. Вот как это случается в сказках, подумал я.

Она снова села, закинула ногу на ногу, облокотилась на ручку стула, оперлась подбородком на кулачок и с любопытством уставилась на меня.

— А что вас вообще навело на столь поразительные и бредовые мысли?

— Вовсе не поразительные и не бредовые, — ответил я. — Может, чтобы сэкономить время, я вам раскрою кое-какие улики против вас. Тогда вы сами сообразите, что не имеет смысла строить из себя невинную.

— Что ж, буду благодарна, — улыбнулась она. — Даже очень.

Я отставил костыль в сторону, уперев его о подлокотник кресла, чтобы освободить руки.

— Первое, — я загнул один палец, — тот, кто спланировал эту операцию, знал остров, и не просто хорошо, но буквально каждый его дюйм. Здесь, по-моему, споры излишни. Второе — машина, на которую установили пулемет, была украдена здесь же, у владельца аптеки. Яхта, на которой якобы исчезли налетчики, тоже была похищена здесь. Бандитам с материка понадобилась бы собственная машина или лодка, чтобы привезти оружие, взрывчатку и боеприпасы, и они, конечно, использовали бы свою машину или лодку, не став похищать другие. Третье — во время всего налета не было и намека на почерк настоящих гангстеров. Если хотите знать мое мнение — это была чисто военная операция от начала до конца. Худший медвежатник в мире мог бы вскрыть банковское хранилище и сейф ювелира, не разрушая здания. Четвертое — бандиты с материка не стали бы уничтожать мост. Они бы сохранили его на тот случай, если бы им пришлось срочно сматываться в этом направлении. Пятое гангстеры, рассчитывавшие удрать с острова на яхте, не стали бы затягивать налет на целую ночь. Шума было столько, что можно было разбудить всю Калифорнию от Сакраменто до Лос-Анджелеса. Вы же отправили на яхте лишь одного человека, который усиленно палил из пулемета, а потом спрыгнул в воду и добрался до острова вплавь. Громиле Игнатию не составило бы ни малейшего труда совершить такой подвиг.

Пальцы на правой руке были уже загнуты. Я переключился на левую.

— Шестое — я встретил на пляже вашего паренька, который явно возвращался с яхты. Он предложил мне напасть на нее и попытаться захватить. В нас стреляли, но пулеметчик играл с нами в кошки-мышки. Ему ничего не стоило отправить нас на тот свет, а он старательно стрелял поверх наших голов. Седьмое — этот же парнишка, насколько мне известно, единственный, кому удалось лицезреть отступающих налетчиков. Восьмое — все ваши люди, с которыми я сталкивался, были подчеркнуто вежливы и приветливы со мной, а генерал целый час разговаривал со мной во время торжества. Очень наивно. Девятое — после того, как машина с пулеметом съехала в кювет, я погнался за тем, кто в ней сидел. Возле вашего дома я потерял его из виду. Итальянец, которого я схватил, это не он. Тот, должно быть, укрылся в доме. Не без помощи генерала. Это точно, потому что генерал сотворил подлинное чудо, ухитрившись не попасть в него из дробовика футов с шести. Это из дробовика-то! Десятое — вы пришли в дом Хендриксона с единственной целью вытащить меня оттуда.

Теперь и на левой руке пальцы иссякли. Я снова вернулся к правой.

— Одиннадцатое — обоих слуг Хендриксона убил кто-то, кого они знали и кому доверяли. Обоих убили с близкого расстояния и ни один из них не стрелял. Думаю, что Оливер впустил вас в дом и вы отвлекли его разговором, а в это время ваш сообщник подкрался сзади и перерезал ему глотку. Потом вы поднялись на второй этаж и пристрелили ничего не подозревающего Броуфи. Естественно, что увидев вас, он утратил бдительность. Двенадцатое — впрочем, должно быть, уже достаточно — у меня даже горло заболело от напряжения.

Принцесса оторвала подбородок от кулачка, вытащила из изящного черного портсигара пухлую белую сигарету и поднесла к губам; я учтиво чиркнул спичкой. Принцесса затянулась, так что сгорела едва ли не треть сигареты, и медленно выдохнула дым.

— Что ж, — сказала она, — этого и впрямь хватило бы с лихвой, если бы вы сами постоянно не видели нас. Мы же то и дело сталкивались с вами.

— Это проще пареной репы! — ухмыльнулся я. — Имея пару пулеметов, кучу гранат, зная остров, как свои пять пальцев, да к тому же в кромешной тьме против сбитых с толку горожан — это детская забава. Насколько я знаю, вас девять человек, включая двух женщин. На всю эту заваруху хватило бы пятерых, в то время как остальные мелькали бы то тут, то там, обеспечивая алиби. Так вы и поступили. Повсюду я сталкивался с кем-то из ваших. А генерал! Бравый бородач, возглавивший народное ополчение! Представляю, куда он их заводил! Счастье, если хоть кто-то из них уцелел!

Она докурила сигарету, бросила окурок на ковер, растерла его ногой, устало вздохнула и спросила:

— И что теперь?

— Я хочу знать, куда вы дели добычу.

Ее ответ поразил меня:

— Под гаражом, в яме, которую мы выкопали несколько месяцев назад.

Я, конечно, не поверил, но оказалось, что принцесса сказала правду.

Говорить мне больше было нечего. Я нащупал одолженный костыль, намереваясь встать и уйти, но принцесса подняла руку и тихо сказала:

— Подождите чуть-чуть, пожалуйста. Я хочу вам кое-что предложить.

Немного приподнявшись, я протянул вперед руку, пока не коснулся ее кармана.

— Я хочу забрать у вас пистолет, — сказал я.

Она кивнула и спокойно позволила мне извлечь пистолет из ее кармана и переложить в свой собственный. Потом заговорила:

— Некоторое время назад вы сказали, что вам все равно, кто я такая. Но я все- таки хочу, чтобы вы знали. Сейчас так много русских, которые были кем-то, а превратились в ничто, что я не стану утомлять вас этой старой, как мир историей. Хотя для нас эта история — реальность. Мы бежали из России, прихватив лишь самое необходимое, чего к счастью, хватило, чтобы обеспечить наше существование на несколько лет.

В Лондоне мы открыли русский ресторанчик, но Лондон внезапно оказался переполнен русскими ресторанами, и наш прогорел. Мы пробовали преподавать музыку, языки и тому подобное, но всюду сталкивались с такой жестокой конкуренцией, что могли едва сводить концы с концами. А что мы еще умели что могли делать?

Приближался день, когда мы должны были остаться без гроша, познать голод и нищету. Мир был закрыт для нас. Изгои легко становятся преступниками. А почему бы и нет? Разве весь мир не взирал с равнодушием на то, как у нас отнимают все — богатство, жилье и родину?

Мы замыслили это раньше, еще даже не слыхав про Куффиньял. Мы хотели найти тихий уголок, прибежище богатых людей, поселиться там, а потом разграбить. Куффиньял, когда мы его увидели, подошел идеально. Мы сняли особняк на шесть месяцев, так что у нас едва хватило средств на то, чтобы прожить это время. Четыре месяца мы привыкали к местному сообществу, а она привыкало к нам. Мы собирали оружие и взрывчатку, разрабатывали план и поджидали подходящей ночи. Прошлая ночь, как нам показалось, была как раз тем самым удобным случаем и мы, как мы думали, застраховались от любых неожиданностей. Кроме одной: вашего присутствия и вашей гениальности. Это оказалось очередным непредвиденным несчастьем, к которым мы, наверное, навечно приговорены.

Тут она приумолкла и подняла на меня трагические темные глаза.

— Моя гениальность тут не при чем, — воспротивился я. — Беда в том, что ваши люди запороли эту операцию с самого начала. Ваш генерал вволю посмеялся над никогда не нюхавшим пороха штатским, который захотел бы командовать армией. А тут вы, люди без преступного прошлого, пытаетесь провернуть операцию, которая по зубам только сливкам преступного мира! Вы же дилетанты! А что до остального… я вам сочувствую, но ничего поделать не могу.

— Почему? — еле слышно спросила она. — Почему вы не можете?

— А с какой стати? — рубанул я напрямик.

— Никто больше не знает того, что знаете вы. Принцесса пригнулась и положила руку на мое колено.

— Под гаражом зарыты несметные сокровища. Можете попросить все, что хотите.

Я потряс головой.

— Но вы же не глупец! — возмутилась она. — Вы же…

— Позвольте, я вам все объясню, — прервал я. — Отбросим прочь всякую честность, преданность работодателю и так далее. Я частный сыщик только потому, что я люблю свою профессию. Платят мне не плохо, хотя я мог бы найти множество занятий, которые приносили мне больше. Даже лишняя сотня в месяц это двенадцать сотен в год. Двадцать пять — тридцать тысяч долларов от настоящего дня до моего шестидесятилетия.

Так вот, я отказываюсь от этих тысяч только потому, что мне нравится быть сыщиком. Ничего другого я не знаю и ни от чего другого не получаю удовольствия. И главное: я и не хочу знать ничего другого, и не хочу ни от чего другого получать удовольствие. Это не измеришь в деньгах. Деньги это тоже приятно. Я ничего против не имею. Но за последние восемнадцать лет я наслаждался только погоней за преступниками, разгадыванием преступлений, и наивысшим счастьем, смыслом существования для, меня был миг поимки преступника, или разоблачения аферы. Это единственное будущее, которое я для себя мыслю. И я никому не позволю нарушить мои планы!

Принцесса медленно встряхнула головой, потом опустила ее. Ее темные глаза взглянули на меня исподлобья.

— Вы говорите только о деньгах, — сказала она. — Я же сказала, что вы можете попросить все, что захотите.

Чушь какая! Откуда вообще женщины вбивают в головы такие мысли?

— Вы еще что-то не понимаете, — резко сказал я, вставая и опираясь на костыль. — Вы думаете, что я мужчина, а вы женщина. Это неправильно. Я охотник, а вы нечто, что стоит передо мной на дороге. Ничего человеческого в этом нет. Вы же не станете ожидать от гончей, что она начнет вдруг лизаться с только что загнанной лисой. Хватит болтать зря. Мы только теряем время. Я сидел и думал, что полиция или морские пехотинцы заявятся сюда и арестуют вас. Вы сидели и ждали, что кто-то из ваших подоспеет на выручку и пришьет меня. Так вот, мне надо было вам сказать: их как раз арестовали, когда я направился сюда.

Это ее потрясло. Она вскочила было, но при этих словах отступила на шаг и пошатнулась. С ее губ слетело непонятное мне восклицание. Русское, должно быть, подумал я, но в следующую секунду понял, что ошибся. Слова были итальянскими.

— Руки вверх! — скомандовал хрипловатый голос Флиппо.

Флиппо с пистолетом в руке стоял в проеме двери.

Я задрал руки так высоко, как только мог, чтобы не выронить костыль, на который опирался. Я мысленно клял себя за неосторожность.

Вот, значит, зачем она вернулась в дом. Видно, рассудила, что если она освободит итальянца, то мы окончательно поверим в то, что он замешан в ограблении и станем искать налетчиков среди его знакомых. В противном случае он мог бы доказать свою непричастность к преступлению. Пистолет ему она дала либо для того, чтобы он пробился на волю, либо, чтобы он погиб в перестрелке — это ее тоже вполне устроило бы.

Пока я ворочал мозгами, Флиппо подошел ко мне сзади, ощупал и забрал мой пистолет, свой, а также пистолет, который я достал из кармана принцессы.

— Предлагаю тебе сделку, Флиппо, — сказал я, пока он отступал в угол, откуда мог одновременно следить за мной и за принцессой. — Ты выпущен на поруки, не отсидев еще несколько лет. Когда я тебя поймал, ты был вооружен. Одного этого хватит, чтобы снова упечь тебя в каталажку. Но я знаю, что в этом дельце ты не замешан. У тебя, конечно, были тут какие-то темные делишки, но на это мне наплевать. Если сейчас уйдешь отсюда, ни во что не встревая, то я тебя не видел.

Смуглый лоб итальянца прорезали морщинки. Флиппо напряженно размышлял.

Принцесса шагнула к нему.

— Ты слышал, что я ему предлагала? — сказала она. — Так вот, то же самое я предлагаю тебе, если ты убьешь его. Морщинки на лбу Флиппо стали глубже.

— Что ж, решай сам, Флиппо, — бросил я. — Я могу предложить тебе лишь одно — гарантию, что ты не вернешься в Сан-Квентин. От принцессы ты получишь здоровый куш, и еще более здоровый шанс угодить на виселицу.

Девушка, вспомнив о своем преимуществе, обрушила на Флиппо поток итальянских слов. Я знаю по-итальянски только четыре слова: два грубых и два нецензурных. Я произнес все четыре.

Флиппо явно поддавался. Будь он лет на десять старше, он бы принял мое предложение и был счастлив. Но он был юн, а принцесса — я, наконец, это увидел — была и впрямь чертовски завлекательна. Решение итальянца было несложно предугадать.

— Но только не убивать, — заключил он по-английски, явно для моих ушей. — Я запру его в том чулане, где сам сидел.

Принцессе его решение не пришлось по вкусу. Она вновь разразилась несколькими итальянскими фразами. К сожалению для нее, в ее предложении была одна слабинка: принцесса не могла убедить Флиппо, что ему и впрямь была обеспечена доля в добыче. Ей оставалось только одно — пустить в ход все свое обаяние.

Она стояла в нескольких шагах от меня.

Она приблизилась к Флиппо. Она напевала, мурлыкала, как сладкоголосая сирена, очаровывала круглолицего итальянца.

И она добилась своего.

Флиппо пожал плечами. Все его лицо говорило «да». Он повернулся…

Я нанес ему страшный удар костылем по голове.

Костыль раскололся пополам. Ноги Флиппо подкосились и он осел на пол, как куль с мукой. И распростерся неподвижный; лишь тонкая струйка крови обагрила ковер.

Я подполз на четвереньках к выпавшему из руки Флиппо пистолету.

Принцесса была уже на полпути к двери, когда я выкрикнул:

— Стойте!

— Нет, — сказала она, но тем не менее остановилась. — Я ухожу.

— Вы идете со мной.

Она рассмеялась, довольно мило и уверенно.

— А как вы рассчитываете задержать меня?

— Надеюсь, что до этого не дойдет, — сказал я. — У вас хватит здравого смысла, чтобы не пытаться сбежать, когда я держу вас на мушке.

Принцесса вновь рассмеялась, немного изумленно.

— У меня хватит здравого смысла, чтобы не задерживаться здесь, поправила она. — Ваш костыль сломан, а без него передвигаться вам трудно. Догнать вы меня не сможете. В то, что вы способны в меня выстрелить, я не поверю. То есть вы бы выстрелили, если бы я напала на вас, но я этого не сделаю. Я просто повернусь и спокойно выйду.

Глядя на меня вполоборота, она шагнула к двери.

— Остановитесь! — прорычал я.

Она заливисто рассмеялась и сделала еще шаг.

— Остановитесь же, черт возьми!

Принцесса неторопливо приближалась к двери; короткая серая фланелевая юбка плотно облегала ее стройные ноги, затянутые в грубые шерстяные чулки.

Моя ладонь, сжимавшая рукоятку пистолета, внезапно вспотела.

Ступив правой ногой на порог, принцесса насмешливо фыркнула.

— Адье! — бросила она на прощанье.

Я всадил пулю в ее правую ногу.

— Ух! — принцесса села на пол. Лицо ее перекосилось от изумления. Боль она ощутит чуть позже.

Мне никогда прежде не приходилось стрелять в женщину. Чертовски странное ощущение.

— Я же говорил, что я сделаю это! — Мой голос показался мне самому хриплым, диким и незнакомым. — Разве я не отнял костыль у калеки?

Смерть Мэйна

Капитан сказал, что этим делом занимаются Хэкен и Бегг. Я перехватил их на выходе из кабинета. Веснушчатый Бегг сложен, как боксер-тяжеловес, и добродушен, как щенок сенбернара, но менее смышлен. Смекалкой отличается Хэкен, высокий, худой сержант-детектив с узким, всегда хмурым лицом.

— Спешите? спросил я.

Мы всегда спешим, когда кончается рабочий день, ответил Бегг, и его веснушки сложились в улыбку.

— Что тебе нужно? спросил Хэкен.

— Все, что есть о Мэйне.

— Будешь этим заниматься?

— Да, ответил я. По поручению Ганжена, шефа Мэйна.

— Так, может, ты знаешь, почему при нем были эти двадцать кусков наличными?

— Расскажу утром, пообещал я. Сегодня вечером у меня встреча с Ганженом.

Разговаривая, мы прошли в кабинет и расположились за столом Хэкена.

— Мэйн, — начал рассказывать Хэкен, — вернулся домой из Лос-Анджелеса в воскресенье, в восемь вечера. С двадцатью тысячами. Ездил кое-что продать Ганжен послал и сказал жене, что возвращался со знакомым. Имя не назвал. Примерно в пол-одиннадцатого жена ушла спать, а Мэйн засиделся в гостиной, читал. Деньги двести стодолларовых банкнот были при нем, в коричневом бумажнике.

Итак, Мэйн читает в гостиной. Жена спит в спальне. Больше в квартире никого. Вдруг шум. Она вскакивает, бежит в гостиную и видит, что муж борется с двумя типами. Один высокий, крепкого сложения; другой маленький, фигура, как у девушки. У обоих на лицах черные платки, кепки надвинуты на глаза.

Когда миссис Мэйн появляется в гостиной, маленький приставляет к ее голове пистолет и советует хорошо себя вести. Другой в это время выворачивает Мэйну запястье, и тот выпускает револьвер. Направив пистолет на Мэйна, бандит наклоняется за его оружием. И тут Мэйн бросается на него, выбивает пистолет, но бандит успевает схватить револьвер Мэйна. Несколько секунд они стоят лицом к лицу. Миссис Мэйн не видит, что происходит. Вдруг паф! Мэйн падает. По жилету расползается красное пятно… Миссис Мэйн теряет сознание.

Когда она приходит в себя, в комнате, кроме нее и мертвого Мэйна, никого нет. Револьвер и бумажник исчезли. Женщина была без сознания около получаса. Это мы знаем, соседи слышали выстрел, хотя не знали, где стреляют. Они и сообщили время.

Квартира Мэйнов находится на седьмом этаже. Дом девятиэтажный. Рядом, на углу Восемнадцатой аллеи, стоит трехэтажный дом с продовольственным магазином. За домом проходит узенькая улочка.

Кинни, патрулирующий этот район, шел как раз по Восемнадцатой аллее. Он четко услышал выстрел, но пока добрался до места происшествия, птички уже упорхнули. Кинни все же нашел следы брошенный револьвер.

Из окна четвертого этажа дома Мэйнов можно легко перебраться на крышу дома с магазином. Мы с Беггом запросто это проделали. Те двое, видимо, поступили так же. На крыше мы нашли бумажник Мэйна пустой, разумеется, и носовой платок. Бумажник с металлической монограммой. Платок зацепился за нее и полетел вместе с бумажником.

— Это платок Мэйна?

— Женский, с монограммой «Э» в углу.

— Миссис Мэйн?

— Ее имя Эгнис, сказал Хэкен. Мы показали ей бумажник, револьвер и платок. Две первых вещи она опознала, а вот платок нет. Однако сказала, что он пахнет духами «Дезир дю Кёр».51 Из этого она делает вывод, что один из бандитов женщина. Она и до этого уверяла, что его фигура смахивала на девичью.

— Есть отпечатки пальцев или другие следы?

— Фелс осмотрел квартиру, окно, крышу, бумажник и револьвер. Никаких следов.

— Миссис Мэйн могла бы их опознать?

— Говорит, что узнала бы маленького. Возможно…

— А у вас есть какие-нибудь соображения?

— Пока нет, ответил Хэкен.

Мы вышли. Распрощавшись с ними, я направился к дому Бруно Ганжена возле Уэствуд- парка.

Ганжен, торговец антиквариатом, был маленьким забавным человеком лет пятидесяти. Он носил тесный смокинг с накладными плечами. Волосы, усы и козлиная бородка выкрашены в черный цвет и так набриолинены, что блестели почти так же, как и розовые наманикюренные ногти, а румянец явно образовался с помощью косметики.

Он представил мне свою жену. Та кивнула, не вставая из-за стола. Ей было лет девятнадцать, а на вид не больше шестнадцати. Маленькая, круглые карие глаза, оливковая кожа, ямочки на щеках и пухлые накрашенные губки делали ее похожей на дорогую куклу.

Бруно Ганжен детально объяснил жене, что я из Континентального детективного агентства и что он меня нанял, чтобы помочь полиции найти убийц Джеффри Мэйна и украденные двадцать тысяч…

— Вот как… — сказала она тоном, не выражавшим ни малейшего интереса, и встала. — Я оставлю вас, чтобы вы могли…

— Нет, нет, моя дорогая! запротестовал муж. У меня нет от тебя никаких тайн.

Я притворился, что согласен с ним.

— Я знаю, — моя дорогая, обратился он к жене, которая послушно села, что это касается и тебя. Ведь мы оба очень любили нашего Джеффри, правда?

— О, да, сказала она тем же безразличным тоном.

— Итак… поощряюще обратился ко мне ее муж.

— Я разговаривал с полицией, сказал я. Не могли бы вы, мистер Ганжен, добавить что-нибудь? То, о чем вы с ними еще не говорили?

Ганжен взглянул на жену.

— Есть ли у нас что-нибудь такое, Энид, моя дорогая?

— Я ничего не знаю, ответила она.

Он засмеялся и умиленно посмотрел на меня.

— Именно так и есть, сказал он. Мы больше ничего не знаем.

— Мэйн вернулся в Сан-Франциско в восемь вечера. При нем было двадцать тысяч в стодолларовых банкнотах. Откуда у него эти деньги?

— С нами расплатился один клиент, объяснил Бруно Ганжен. Мистер Натаниел Оджилви из Лос-Анджелеса.

— Но почему наличными?

— О, это такой трюк, — маленький крашеный человечек скривился в хитрой усмешке. — Профессиональный прием, как говорится. Вот, послушайте. В мои руки попадает золотая диадема древнегреческой работы, точнее, якобы древнегреческой. Найдена в Южной России, возле Одессы… тоже якобы. Правда это или нет, но диадема прекрасна…

Он засмеялся.

— И вот Джеффри везет эту диадему в Лос-Анджелес, чтобы показать ее мистеру Оджилви страстному коллекционеру. Он не говорит, каким образом нам досталась вещь, упоминает только о каких-то запутанных интригах, контрабанде, о трениях с законом, о необходимости хранить тайну. Для настоящего собирателя это лучшая приманка. Трудности так привлекают! Джеффри заинтриговывает мистера Оджилви, а потом отказывается и очень решительно принять чек. Никаких чеков! Никаких следов! Только наличные!

Такой вот трюк, как видите. Мистер Оджилви купил диадему. Вот откуда двадцать тысяч долларов у бедного Джеффри.

Он взмахнул своей розовой ручкой, покивал накрашенной головой и закончил:

— Вуаля!52 Это все.

— Мэйн вам звонил по возвращении? — спросил я.

Мистер Ганжен засмеялся, как будто мой вопрос пощекотал его, и повернулся к жене.

— Как это было, дорогая? — перебросил он ей мой вопрос.

Энид Ганжен надула губки и равнодушно пожала плечами.

— Мы узнали, что он вернулся только в понедельник, — перевел мне эти жесты Ганжен. — Правда, моя голубка?

— Да, буркнула голубка. — И добавила, вставая: — Прошу извинить меня, господа, но мне нужно написать письмо.

Разумеется, моя дорогая, — ответил Ганжен, и мы оба встали.

Когда она проходила мимо Ганжена, он сморщил свой маленький носик и закатил глаза в карикатурном экстазе:

— Какой чудесный аромат, моя дорогая! Просто божественный запах! Есть ли у него название, дорогая?

— Да, — ответила она и, не поворачиваясь, приостановилась в дверях.

— Какое?

— «Дезир дю Кёр», — бросила она через плечо и вышла.

Бруно Ганжен взглянул на меня и хохотнул.

Я сел и спросил, что он знает о Джеффри Мэйне.

— Все как есть, — заверил Ганжен. — Двенадцать лет, с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать, он был моим правым глазом, моей правой рукой.

— Что это был за человек?

— А что вообще можно сказать о человеке?

Я не знал, в чем дело, и поэтому промолчал.

— Скажу вам, — продолжал он после минутой паузы, — что, конечно, Джеффри обладал и хорошим глазом, и хорошим вкусом. Ни у кого не было такого чутья, как у него… кроме меня, разумеется. Плюс исключительная честность я доверял ему ключи. И все же есть «но». Гуляка! Выпивал, играл в азартные игры, любил женщин и транжирил деньги безо всякой меры. И свое состояние, и приданое жены пятнадцать тысяч! промотал полностью. Если бы не страховка, осталась бы жена без единого цента!..

Бруно Ганжен проводил меня до двери. Я пожелал ему спокойной ночи и направился к автомобилю. Тихая, темная, безлунная ночь. Высокая живая изгородь образовывала черные стены по обе стороны владений Танжена. С левой стороны я увидел в этой черноте едва заметное пятно темно-серое, овальное.

Я проехал до первого перекрестка, свернул, припарковал машину и вернулся пешком к дому Ганжена. Овальное пятно меня заинтриговало.

Когда я дошел до угла, то заметил идущую по другой стороне улицы женщину. Я осторожно отступил.

Женщина пересекла улицу. Я не мог ее детально рассмотреть. Может быть, она вышла из дома Ганжена, а может, и нет. Может, ее лицо я видел на фоне изгороди, а может, и нет. Игра в орлянку. Я поставил на орла пошел за ней вслед.

Она вошла в магазин. Там был телефон, по которому она говорила минут десять. Я не пытался подслушать оставался на другой стороне улицы и наблюдал.

Девушка лет двадцати пяти, среднего роста, неуклюжая брюнетка со светло-серыми припухшими глазами, толстым носом и выступающей нижней губой. Окутана длинной голубой пелериной.

Я следил за ней до самого дома Ганжена, куда она вошла через черный ход. Теперь я не сомневался, что она служит в этом доме.

Я вернулся к автомобилю и поехал в агентство.

— Свяжись с Диком Фоли, — обратился я к дежурному, — и скажи, что для него есть работенка: нужно проследить кое за кем завтра в Уэствуд-парке.

Оставив для Дика адрес и описание девушки, я зашел в свой кабинет, где составил и зашифровал телеграмму в наше отделение в Лос-Анджелесе с запросом относительно последнего пребывания Мэйна в этом городе.

На следующее утро ко мне ворвались Хэкен и Бегг. Я передал им рассказ Ганжена о том, как у Мэйна оказались двадцать тысяч наличными. Они, в свою очередь, рассказали, что некий Банки Даль, известный в городе налетчик, приблизительно со дня смерти Мэйна сорит деньгами; об этом донес один из их информаторов.

— Мы его еще не нашли, — заявил Хэкен, — но вышли на след его подружки. Впрочем, не исключено, что он поживился в другом месте.

Вечером пришла телеграмма из Лос-Анджелеса; сообщалось, что Джеффри Мэйн закончил свои дела с Оджилви в субботу после полудня; сразу же после этого он выписался из отеля и выехал ночным поездом; значит, в Сан-Франциско должен был приехать рано утром в воскресенье. Оджилви заплатил за диадему новыми стодолларовыми банкнотами; указывались номера наши парни в Лос-Анджелесе узнали их в банке, где Оджилви получил деньги.

Перед уходом домой я позвонил Хэкену и сообщил содержание телеграммы и номера банкнот.

— Мы еще не взяли Даля, поделился Хэкен. — На следующее утро я получил рапорт Дика Фоли. Девушка покинула дом Ганжена в девять пятнадцать вечера и пошла на угол Мирамар-авеню и Зюйдвуд-Драйв. Там ее ждал мужчина в «бьюике». Дик дал его описание: около тридцати лет, рост сто семьдесят семь, вес примерно шестьдесят; худой, кожа обычная, темные волосы и глаза, продолговатое лицо с острым подбородком; коричневая шляпа, костюм и туфли; серый плащ.

Девушка села в машину; они поехали к пляжу вдоль Грейт-Хайвей, потом обратно; девушка вышла на том же углу Мирамар-авеню и, похоже, вернулась домой. Дик оставил ее и поехал за мужчиной. Тот остановил машину перед зданием «Футурити Эпартментс» на Мейсон-стрит, вошел туда и через полчаса вышел с двумя женщинами и каким-то субъектом. Этот субъект примерно такого же возраста, как и хозяин «бьюика», рост около ста семидесяти двух, вес килограммов семьдесят пять; темные глаза и волосы, темная кожа, плоское широкое лицо с выступающими скулами. На нем были голубой костюм, серая шляпа, коричневый плащ, черные ботинки; на галстуке Дик заметил жемчужную запонку грушевидной формы.

Одной из женщин маленькой, худенькой блондинке около двадцати двух лет, другая года на три-четыре старше, рыжая, среднего роста, нос вздернутый.

Все они забрались в автомобиль и поехали в кафе «Алжир», где развлекались до часу ночи. Потом вернулись в «Футурити Эпартментс». В три тридцать мужчины вышли, проехали на «бьюике» до гаража на Пост-стрит, затем пешком пошли в отель «Марс».

Прочитав все это, я вызвал Микки Лайнхэна, вручил ему рапорт и сказал:

— Проверь, кто эти люди.

Когда Микки вышел, позвонил Бруно Ганжен.

— Добрый день. Есть новости для меня?

— Возможно, ответил я. Вы в городе?

— Да, у себя в магазине. Буду до четырех.

— Хорошо. Зайду после полудня.

В полдень вернулся Микки Лайнхэн и доложил:

— Парня, которого Дик видел с девушкой, зовут Бенджамин Уилл. У него есть «бьюик», а живет он в «Марсе», номер 410. Торговец, но чем торгует, не знаю. Второй его приятель, живет в его номере уже два дня. Кто такой, не могу сказать. Он не записывался. Женщины из «Футурити Эпартментс» проститутки, обитают там в номере 303.

— Минутку, — сказал я и пошел в архив. Там порылся под литерой «у» и вскоре нашел, что искал:

Уилл Бенджамин, он же Бен-Кашлюн. Три года сидел. В прошлом году его снова задержали и обвинили в попытке шантажировать известную киноактрису, но доказать не удалось. По описанию похож на хозяина «бьюика». На снимке, сделанном полицией, я увидел молодого мужчину с резкими чертами лица и треугольным подбородком.

Я показал фотографию Микки:

— Это Уилл. Поброди за ним немного.

Потом я позвонил в полицейское управление. Ни Хэкена, ни Бегга не застал. Льюис торчал в отделе информации.

— Как выглядит Банки Даль? — спросил я его.

— Минутку… — сказал Льюис. — Тридцать два, шестьдесят семь с половиной, сто семьдесят четыре, плоское лицо с выдающимися скулами, золотой мост в нижней челюсти слева, коричневая родинка под правым ухом, деформированный мизинец на правой стопе.

— Снимки имеются?

— А как же!

— Благодарю. Пришлю кого-нибудь за фотографией.

Я послал за снимком Томми Хауда, а сам пошел перекусить. Затем отправился в магазин Ганжена на Пост-стрит. Мистер Ганжен в этот день был одет еще крикливее: и смокинг теснее, и ваты в плечах побольше. Серые брюки в полоску, ярко-красный жилет и фантастический галстук, вышитый золотом.

— Итак, что вы мне скажете? спросил Ганжен, когда мы вошли в его контору и сели.

— Есть пара вопросов. Во-первых, кто такая девушка с толстым носом, оттопыренной нижней губой и припухшими серыми глазами, которая живет в вашем доме?

— Ее зовут Роз Рубери. — Его улыбка демонстрировала, насколько ему приятно удовлетворять мое любопытство. — Это горничная моей женушки.

— Эта девушка водится с известным уголовником.

— В самом деле? — Он с явным удовольствием погладил розовой ладошкой свою крашеную бородку. — Но я знаю лишь то, что она горничная.

— Мэйн не приехал из Лос-Анджелеса на машине с приятелем, как он говорил своей жене. Он выехал в субботу ночным поездом и прибыл в Сан-Франциско на двенадцать часов раньше, чем появился дома.

Бруно Ганжен наклонил голову и захохотал:

— А ведь это прогресс! Прогресс! Правда?

— Возможно. Не помните ли вы, была эта Роз Рубери дома в воскресенье вечером… скажем, с одиннадцати до двенадцати?

— Помню. Была. Точно. В тот вечер моя женушка неважно себя чувствовала. В воскресенье она уходила рано утром, сказала, что поедет за город с друзьями, с кем не знаю. Вернулась в восемь вечера и пожаловалась на ужасную головную боль. Ее вид меня встревожил, и я часто наведывался к ней справлялся, как она себя чувствует.

Поэтому-то и знаю, что горничная была дома, во всяком случае до часу ночи.

— Полиция показывала вам носовой платок, который нашли вместе с бумажником Мэйна?

— Да. — Он поерзал на стуле; у него был вид ребенка, который таращится на рождественскую елку. — Платок моей жены.

Смех мешал ему говорить; он кивал головой, а его бородка, как метелка, подметала галстук.

— Может, она оставила платок, когда навещала супругу Мэйна?

— Это невозможно. Моя женушка не знакома с миссис Мэйн.

— Ну, а с Мэйном ваша жена знакома?

Он вновь захохотал, подметая бородкой галстук.

— И как близко? — продолжил я свой вопрос.

Он поднял подбитые ватой плечи почти до ушей.

— Не знаю, — сказал он радостно. — Но ведь я нанял детектива…

— Неужели? — Я посмотрел на него сердито. — Вы наняли меня, чтобы разобраться в убийстве и ограблении Мэйна вот и все. А если думаете, что я буду копаться в ваших семейных тайнах, то вы глупы, как сухой закон.

— Но почему же? Почему? взорвался он. Разве я не имею права знать? Не беспокойтесь ни скандала, ни развода не будет. Джеффри мертв значит, все в прошлом. Пока он был жив, я ничего не видел, и лишь теперь стал кое-что замечать. Для собственного удовлетворения, поверьте, только для этого, я хотел бы знать наверняка…

— Об этом не может быть и речи, — отрезал я. — Мне известно только то, что вы сказали. И не пытайтесь уговорить меня рыться в этих делах. А раз вы ничего предпринимать не собираетесь, не лучше ли вообще забыть все это?

— Нет, нет, дорогой мой! — В глазах Ганжена вновь появился радостный блеск. — Я еще не стар, но мне уже пятьдесят два года. Моей жене восемнадцать, и она настоящая красавица. Он захохотал. То, что случилось, может случиться снова. Разве не благоразумно сделать так, чтобы она была у меня на крючке? Ведь если муж располагает такой информацией, неужели жена не станет более послушной?

— Это ваше дело. — Я встал. — А я не хочу в это ввязываться.

— Ну, ну, не будем ссориться! — Он вскочил с места и схватил меня за руку. — Нет так нет! Но ведь остается криминальный аспект дела, то, чем вы занимались до сих пор. Вы ведь не бросите, правда?

— Ну, а если окажется, что ваша жена причастна к убийству Мэйна? Что тогда?

— Тогда, — он пожал плечами и развел руками, — этим будет заниматься суд.

— Ясно. Что ж, наш договор остается в силе, но лишь при условии, что вы не станете допытываться о том, что не связано с вашим «криминальным аспектом».

— Чудесно. И я понимаю, что в случае чего вы не можете исключить из дела мою жену.

Я кивнул. Он снова схватил меня за руку и похлопал по плечу. Я высвободился и вернулся в агентство.

Там меня ждала записка: просили позвонить Хэкену. Позвонил.

— Банки Даль никак не связан с делом Мэйна, — сообщил Хэкен. — Они с Беном- Кашлюном в тот вечер устроили попойку в заведении на Восемнадцатой улице. Были там с десяти, а в два ночи учинили дебош, и их вышвырнули. Это установлено точно.

Я поблагодарил Хэкена, позвонил в резиденцию Ганжена и спросил миссис Ганжен, сможет ли она меня принять, так как мне необходимо поговорить с ней.

— Вот как, — сказала она. — Пожалуй, это было ее излюбленное выражение.

Я поймал такси и отправился к ней с фотографиями Даля и Уилла, по пути продумывая, что буду врать жене своего клиента, чтобы получить необходимую информацию.

Метрах в ста пятидесяти от дома Ганжена стоял автомобиль Дика Фоли.

Худая горничная с землистым лицом отворила мне дверь и провела в гостиную на втором этаже. Когда я вошел, миссис Ганжен отложила «Солнце тоже восходит» и сигаретой, которую держала в руке, указала на стул. Одетая в оранжевое персидское платье, она сидела в обтянутом парчой кресле, заложив ногу на ногу, и как никогда была похожа на дорогую куклу.

Я рассматривал ее, закуривая сигарету и вспоминая предыдущие разговоры с ней и ее мужем. В конце концов я отказался от вранья, которое придумал по дороге.

— У вас служит горничная по имени Роз Рубери, — начал я. — Не хотелось бы, чтобы она слышала, о чем мы говорим.

— Хорошо. — В ее голосе не было ни намека на удивление. — Извините, я на минуту.

Она вышла из комнаты и вскоре вернулась. Села в кресло, поджав ноги.

— Ее здесь не будет, по меньшей мере, полчаса.

— Этого достаточно. Ваша Роз дружит с уголовником по фамилии Уилл.

Кукла наморщила лоб и сжала пухлые накрашенные губки. Я ждал, что она скажет, но она не произнесла ни слова. Я показал фотографии Даля и Уилла:

— Этот, с худым лицом, приятель Роз. Другой его кореш, тоже мошенник.

Тонкой, но не менее сильной, чем моя, рукой, она взяла снимки и внимательно рассмотрела. Ее губы сжались еще крепче, темные глаза еще больше потемнели. Потом лицо медленно прояснилось. Она сказала: «Вот как», и вернула мне фотографии.

— Когда я сказал про Уилла вашему мужу, — веско произнес я, он ответил: — «Это горничная моей жены», и засмеялся.

Энид Ганжен молчала.

— Что он этим хотел сказать? — спросил я.

— Откуда я могу знать? — прошептала она.

— Вам известно, что ваш платок был обнаружен с пустым бумажником Мэйна? — бросил я мимоходом, делая вид, что занят сигаретой, пепел которой я стряхивал в яшмовую пепельницу в форме гроба без крышки.

— Вот как… — пробормотала она без интереса. — Мне об этом говорили.

— Как это могло случиться?

— Понятия не имею.

— А я имею, — сказал я, — но хотел бы знать наверняка. Миссис Ганжен, мы бы не тратили столько времени, если бы поговорили откровенно.

— Почему бы нет, — согласилась она равнодушно. — Муж вам доверяет и позволил меня допросить. Это унизительно, но я всего лишь его жена. И вряд ли возможно большее унижение, чем то, что я уже испытала.

В ответ на это театральное заявление я откашлялся и продолжил:

— Извините, но меня интересует лишь одно: кто обокрал и убил Мэйна. Все остальное касается меня лишь в связи с этим. Вы понимаете, о чем идет речь?

— Разумеется, — ответила она. — Я понимаю, что вас нанял мой муж.

Это было нелепо. Я попробовал снова:

— Как вы думаете, какое у меня сложилось впечатление, когда я был здесь в первый раз и разговаривал с вами и вашим мужем?

— Понятия не имею.

— А вы попробуйте.

— Несомненно, — она чуть заметно улыбнулась, — у вас сложилось впечатление, что муж считает, будто я была любовницей Джеффри.

— Ну и?..

— Вы спрашиваете, была ли я действительно его любовницей? — На ее щеках появились ямочки. Казалось, происходящее забавляло ее.

— Нет, хотя, конечно, хотел бы знать.

— Вполне понятно, что хотели бы. — Она усмехнулась.

— А какое впечатление сложилось у вас в тот вечер?

— У меня? она наморщила лоб. Ну… что мой муж нанял вас, чтобы доказать, что я была любовницей Джеффри.

Она произнесла слово «любовница», явно смакуя его.

— Вы ошибаетесь.

— Зная мужа, мне трудно в это поверить.

— А зная себя, я уверен в этом абсолютно. И насчет этого никаких неясностей между мной и вашим мужем нет. Моя задача найти того, кто ограбил и убил. И ничего больше.

— Неужели? — Она попыталась вежливо прекратить спор, который ее явно утомил.

— Вы связываете мне руки, — посетовал я, вставая и делая вид, что не смотрю на нее. — Мне ничего не остается, как прижать Роз и тех двух типов. Вы говорили, что она вернется через полчаса?

Она смотрела на меня своими круглыми карими глазами:

— Роз должна явиться через несколько минут. Хотите ее допросить?

— Не здесь. Отвезу ее в полицейское управление. Тех двоих тоже. Можно от вас позвонить?

— Конечно. Телефон в той комнате. — Она встала, чтобы открыть мне дверь.

Я набрал Девенпорт 20 и попросил соединить с кабинетом детективов.

И тут миссис Ганжен заговорила так тихо, что я едва услышал.

— Подождите, пожалуйста.

Все еще держа трубку, я повернулся. Она нервно щипала свои красные губы. Только когда она отняла руку ото рта и протянула ее ко мне, я положил трубку.

— Не буду притворяться, что доверяю вам. — Голос ее звучал так, словно она обращалась сама к себе. — Вы работаете на моего мужа, а для него даже деньги не так важны, как мои дела. Но надо выбирать меньшее из двух зол: с одной стороны уверенность, с другой вероятность…

Она замолчала и начала потирать руку об руку. Было видно, что она колеблется.

— Мы говорим с глазу на глаз, — заверил я ее. — Потом вы можете от всего отказаться. И убедите в этом кого угодно. Но если вы не скажете сами… что ж, я знаю, кто скажет. И когда я вытяну правду из тех троих, ваш муж обо всем прочтет в газетах. Так что для вас, миссис Ганжен, единственный выход довериться мне. Решайте, все зависит от вас.

Полминуты тишины.

— А если бы я заплатила вам за… — прошептала она.

— За что? Если я и вправду намерен рассказать вашему мужу, то возьму ваши деньги, а потом все равно расскажу, верно?

Она расслабилась, перестала сжимать губы, ее глаза заблестели, на щеках снова появились ямочки.

— Вы рассеяли мои сомнения, — произнесла она. — Я все скажу. Джеффри вернулся из Лос-Анджелеса пораньше, чтобы мы смогли провести этот день вместе. Для этого мы сняли квартиру. И вдруг в середине дня туда врываются двое с пистолетами! Представьте, у них был ключ! Они забрали деньги у Джеффри. Похоже, они заранее знали и про двадцать тысяч, и вообще про нас: обращались по имени и угрожали, что все расскажут, если мы заявим в полицию.

Ситуация сложилась совершенно безвыходная. Возместить похищенную сумму нам было нечем. Заявить, что деньги потеряны или украдены, Джеффри не мог. Его тайное раннее возвращение в Сан-Франциско выглядело бы подозрительно. Джеффри потерял голову. То он просил меня бежать с ним, то говорил, что надо пойти к моему мужу и рассказать правду. Для меня и то и другое было абсолютно немыслимо.

Мы вышли из квартиры по одному после семи. По правде говоря, расстались мы нехорошо… Когда все так осложнилось, Джеффри уже не был таким… Нет, я не должна так говорить…

Она оборвала фразу.

Я спросил:

— Те двое… Это их фотографии я вам показывал?

— Да.

— Ваша горничная знала о вас с Мэйном? Об этой квартире? О его поездке? О том, когда и как он собирался вернуться? О деньгах?

— Не берусь утверждать, но наверняка знала многое. Она ведь шпионила за мной, рылась в моих вещах и могла найти письмо Джеффри, где он сообщал об отъезде из Лос-Анджелеса и договаривался о встрече в воскресенье. Я бываю так невнимательна…

— Что ж, я пойду, сказал я. А вы сидите тихо, ничего без меня не предпринимайте. И, пожалуйста, не спугните Роз.

— Не забудьте, что я ничего вам не говорила, — напомнила она, провожая меня до дверей.

От дома Ганжена я проехал прямо к отелю «Марс». Микки Лайнхэн сидел в холле и просматривал газету.

— Они в номере? — спросил я.

— Ага.

— Пойдем наверх.

Микки постучал в дверь. Раздался металлический голос:

— Кто там?

— Посылка, — ответил Микки, — притворяясь коридорным.

Худой мужчина с острым подбородком отворил дверь. Я сунул ему визитную карточку. Он не пригласил нас в комнату, но и не помешал войти.

— Ты Уилл? — спросил я его, когда Микки закрыл дверь, и, не дожидаясь ответа, обратился к сидевшему на кровати широколицему мужчине: — А ты Даль?

— Ищейки, — металлическим голосом произнес Уилл, повернувшись к Далю. Тот посмотрел на нас и ощерил зубы.

Не теряя времени, я перешел в наступление:

— А ну, гоните бабки, что вы накатали у Мэйна!

Оба, как по команде, презрительно рассмеялись такая реакция, казалось, была отрепетирована заранее. Я вытащил револьвер.

— Бери шляпу, Банки, — с хриплым смехом произнес Уилл. — Они нас арестовывают.

— Ошибаешься, — прервал я его. — Это не арест. Это нападение. Руки вверх!

Руки Даля молниеносно устремились к потолку. Уилл колебался, пока Микки не ткнул ствол пистолета ему в ребра.

— Обыщи их, — приказал я Микки.

Он обыскал Уилла, вынул пистолет, немного мелочи, какие-то документы и специальный пояс для денег. То же самое проделал и с Далем.

— Сосчитай деньги.

Микки вынул деньги из пояса, поплевал на палец и принялся за работу.

— Девятнадцать тысяч сто двадцать шесть долларов шестьдесят два цента, — отрапортовал он через минуту.

Свободной рукой я достал из кармана клочок бумаги с номерами банкнот, полученных Мэйном от Оджилви, и подал его Микки:

— Проверь, сходятся?

Он взял листок и сличил номера.

— Сходятся.

— Ладно. Спрячь все у себя и пошарь по комнате может, еще что-нибудь найдешь.

Бен-Кашлюн обрел, наконец, дар речи.

— Эй, парень! взбунтовался он. Что за дела? Это тебе так не пройдет!

— И все же я попробую, — осадил я его. — Может, ты завопишь: «Полиция!» А? Небось, думал: так прижал ту дамочку, что не пикнет, и все шито-крыто. А теперь я с вами играю в ту же игру, что вы с ней и Мэйном. Только играю получше вас. Рыпнетесь и сами себя заложите. Так что заткнись!

— Бабок больше нет, — доложил Микки. — Только четыре почтовые марки.

— Возьми, — сказал я. — Как-никак восемь центов. Идем!

— Эй! Оставьте нам хоть пару долларов! — взмолился Уилл.

— Кому сказано заткнись! процедил я, направляясь к двери.

Коридор был пуст. Микки приостановился, держа Уилла и Даля на мушке, а я взял ключ, сунул его в дверь снаружи, повернул в замке, вынул и положил в карман.

Мы спустились вниз.

Машина Микки стояла за углом. Сев в нее, мы переложили добычу из его карманов в мои. Доехали до агентства; Микки вылез, а я свернул и направился к дому Мэйна.

Миссис Мэйн было лет двадцать пять. Это была высокая молодая женщина с темными вьющимися волосами, серо-голубыми, окруженными густыми ресницами глазами и круглым лицом. Полноватая фигура от шеи до ног облачена в черное

Она изучила мою визитную карточку, кивком головы рассчиталась за объяснение, что Ганжен нанял меня найти убийц ее мужа и провела в серо-белую гостиную.

— Это та комната? — спросил я.

— Да. — У нее был приятный хрипловатый голос.

Я подошел к окну, бросил взгляд на крышу магазина, на узкую улочку…

— Миссис Мэйн, — тут я понизил голос, стараясь этим сгладить остроту того, что собирался сказать, — когда вы увидели, что ваш муж мертв, вы выбросили револьвер в окно. Потом вы прицепили платок к бумажнику и тоже выбросили. Бумажник был легче револьвера, поэтому не соскользнул с крыши. Зачем вы прицепили платок к бумажнику?

Она потеряла сознание.

Я подхватил ее, не дав упасть, отнес на диван, отыскал одеколон и нюхательную соль.

— Вы знаете, чей это платок? — спросил я, когда она пришла в себя.

Миссис Мэйн покачала головой.

— Тогда зачем все это?

— Платок был у него в кармане. Полиция стала бы о нем спрашивать. А я не хотела никаких вопросов.

— Для чего вы рассказывали сказки о нападении?

Она не ответила.

— Страховка? — подсказал я.

Она тряхнула головой и крикнула:

— Да! Он промотал все деньги свои и мои! А потом… Потом такое натворил! Он…

Я прервал этот поток обвинений:

— Надеюсь, он оставил какое-то письмо, какое-то доказательство… Я имел в виду доказательство того, что это не она его убила.

— Да. — Ее пальцы скребли черную ткань платья на груди.

— Что ж, — сказал я, вставая, — завтра утром вам следует отнести письмо вашему адвокату и рассказать ему все.

Она не ответила.

Я пробормотал что-то успокаивающее и вышел.

…Уже наступала ночь, когда я позвонил в дверь дома Ганжена. Бледная горничная сообщила, что мистер Ганжен дома, и повела меня наверх.

Роз Рубери как раз спускалась вниз. Она задержалась на лестничной площадке, чтобы пропустить нас. Я остановился перед ней, а моя провожатая пошла в библиотеку.

— Игра кончена, Роз, — сказал я. — Даю десять минут на то, чтобы ты смылась. А не хочешь, так придется познакомиться с тюрьмой изнутри.

— Неужели?

— Операция не удалась. — Я вынул из кармана пачку денег, добытых в отеле «Марс», — Вот, только что навестил Бена-Кашлюна и Банки.

Это ее убедило. Она повернулась и помчалась наверх. Бруно Ганжен подошел к открытой двери библиотеки и застыл, бросая удивленные взгляды то на меня, то на Роз, которая уже взлетала на четвертый этаж. Вопрос вертелся у него на языке, но я опередил его.

— Дело сделано, — объявил я.

— Браво! — воскликнул он, заводя меня в библиотеку. — Слышишь, моя любимая? Дело сделано!

Его любимая, сидевшая, как и в тот вечер, за столом, улыбнулась и пробормотала: «Вот как», Голос и улыбка были одинаково равнодушными.

Я подошел к столу и опорожнил карманы.

— Девятнадцать тысяч сто двадцать шесть долларов семьдесят центов, включая марки, — доложил я Ганжену. — Не хватает восьмисот семидесяти трех долларов тридцати центов.

— Ах! — Бруно Ганжен дрожащей розовой рукой гладил свою черную бородку, впиваясь в меня взглядом. — Где вы нашли? Умоляю, садитесь и расскажите все-все! Мы умираем от любопытства, правда, моя дорогая?

Его дорогая зевнула:

— Вот как…

— Ну, мне нечего вам рассказать, — заявил я. — Чтобы отыскать деньги, мне пришлось пойти на компромисс и дать слово молчать. Мэйна ограбили в воскресенье после полудня. Так уж вышло, что преступников задержать нельзя. Один человек может опознать их, но он отказывается дать показания.

— Но кто убил Джеффри? — Ганжен ухватил меня за лацкан. — Кто его убил?

— Это было самоубийство. Он покончил с собой в отчаянии, потому что его ограбили, а объясниться по поводу этого он не мог.

Липучка для мух

Обычная история с непутевой дочерью.

Хамблтоны были состоятельной и довольно известной нью-йоркской фамилией уже в нескольких поколениях. В родословной ничто не предвещало появления Сю, самой младшей представительницы. Из детского возраста она вышла с заскоком невзлюбила чистенькую жизнь и полюбила грубую. В 1926-м, когда ей исполнился 21 год, она определенно предпочла Десятую авеню Пятой и Хайми-Клепача достопочтенному Сесилю Виндоуну, который сделал ей предложение.

Хамблтоны пытались образумить дочь, но поздно. Она была совершеннолетней. Наконец она послала их к черту, ушла из дому, и ничего с ней поделать они не могли. Е? отец, майор Хамблтон, оставил все надежды спасти дочь, но желал по возможности уберечь ее от несчастий. Поэтому он пришел в нью-йоркское отделение сыскного агентства «Континенталь» и попросил, чтобы за ней присматривали.

Хайми-Клепач, филадельфийский рэкетир, после размолвки с партнерами подался на Север, в большой город, имея при себе автомат Томпсона, обернутый клеенкой в синюю клеточку. Для работы с автоматом Нью-Йорк оказался не таким удобным полем, как Филадельфия. «Томпсон» пылился целый год, между тем как Хайми добывал пропитание автоматическим пистолетом, взимая дань с игорных притонов в Гарлеме.

Через три или четыре месяца после того, как Сю зажила с ним, Хайми завязал как будто бы многообещающее знакомство с авангардным отрядом чикагцев, прибывших в Нью-Йорк для того, чтобы организовать город на западный манер. Но чикагцам Хайми был не нужен, им был нужен «томпсон». Когда он предъявил им автомат как доказательство своей ценности для коллектива, они настреляли дырок у него в голове и ушли с «Томпсоном».

Сю Хамблтон похоронила Хайми и недели две прожила в одиночестве, заложив кольцо, чтобы есть, а потом устроилась старшей официанткой в нелегальную пивную грека Вассоса.

Одним из посетителей пивной был Бейб Макклур, сто десять килограммов крепких ирландо-шотландо-индейских мускулов, черноволосый, смуглый, голубоглазый гигант, отдыхавший после пятнадцатилетнего срока в Левенворте, который он отбывал за то, что разорил почти все мелкие почтовые отделения от Нью-Орлеана до Омахи. На отдыхе, чтобы не остаться без спиртного, Бейб собирал деньги с прохожих на темных улицах.

Бейбу нравилась Сю. Вассосу нравилась Сю. Сю нравился Бейб. Вассосу это не нравилось. Ревность притупила в греке здравомыслие. Однажды вечером, когда Бейб хотел войти в пивную, Вассос ему не отпер. Бейб вошел, внеся с собой куски двери. Вассос вынул револьвер, но напрасно пытался стряхнуть со своей руки Сю. Он прекратил попытки, когда Бейб ударил его тем куском двери, на котором была медная ручка. Бейб и Сю ушли от Вассоса вместе.

До сих пор нью-йоркское отделение агентства не теряло из виду Сю. Постоянного наблюдения за ней не было. Этого не хотел ее отец. Раз в неделю посылали человека убедиться, что она еще жива, выведать о ней сколько можно у знакомых и соседей, но так, конечно, чтобы не узнала она. Все это было довольно просто, но, когда Бейб разгромил кабак, они исчезли из поля зрения.

Перевернув сперва вверх дном весь город, нью-йоркская контора разослала по всем отделениям «Континентала» бюллетень со сведениями, изложенными выше, а также фотографиями и словесными портретами Сю и ее нового милого. Это было в конце 1927 года.

У нас на руках было достаточно фотографий, и в течение нескольких месяцев все, у кого выдавалось свободное время, бродили по Сан-Франциско и Окленду в поисках пропавшей парочки. Мы их не нашли. Агентам в других городах повезло не больше.

Потом, примерно через год, из нью-йоркской контры пришла телеграмма. В расшифрованном виде она гласила:

«Сегодня майор Хамблтон получил телеграмму дочери из Сан-Франциско цитируем Пожалуйста вышли мне телеграфом тысячу долларов адресу Эддис-стрит 601 квартира 206 тчк Если позволишь вернусь домой тчк Пожалуйста сообщи могу ли вернуться но пожалуйста вышли деньги любом случае конец цитаты Хамблтон уполномочивает немедленно выплатить ей деньги тчк Отрядите опытного агента вручить деньги и организовать ее возвращение домой тчк Возможности пошлите агентов мужчину и женщину сопровождать ее сюда тчк Хамблтон телеграфирует ей тчк Немедленно доложите телеграфом».

Старик вручил мне телеграмму и чек со словами:

— Вы знакомы с ситуацией. Вы знаете, как распорядиться.

Я сделал вид, что согласен с ним, пошел в банк, обменял чек на пачку купюр разного достоинства, сел в трамвай и вышел у Эддис-стрит, 601, довольно большого дома на углу.

В вестибюле на почтовом ящике квартиры 206 значилось:

Дж. М. Уэйлс.

Я нажал кнопку 206-й. Замок на двери зажжужал и отперся, я вошел в дом и, миновав лифт, поднялся по лестнице на второй этаж. Квартира 206 была рядом с лестницей.

Мне открыл высокий, стройный человек лет тридцати с небольшим, в опрятном темном костюме. У него были узкие темные глаза и длинное бледное лицо. В темных, гладко зачесанных волосах блестела седина.

— К мисс Хамблтон, — сказал я.

— Э… у вас что к ней? — Голос звучал ровно, но не настолько ровно, чтобы быть неприятным.

— Хотел бы ее видеть.

Веки у него чуть-чуть опустились, а брови чуть-чуть сошлись. Он спросил:

— Это?.. — и смолк, внимательно глядя на меня.

Я не поддержал разговор. Наконец он закончил вопрос:

— По поводу телеграммы?

— Да.

Длинное лицо сразу просветлело. Он спросил:

— Вы от ее отца?

— Да.

Он отступил, широко распахнул дверь.

— Заходите. Телеграмму от мистера Хамблтона ей принесли несколько минут назад. Там сказано, что кто-то зайдет.

Мы прошли по коридорчику в солнечную комнату; обставленную дешево, но чистую и опрятную.

— Присаживайтесь, — сказал мужчина, показав на коричневую качалку.

Я сел. Он опустился на обитый джутом диван, лицом ко мне. Я окинул взглядом комнату. Никаких признаков того, что здесь живет женщина, не обнаружил.

Он потер длинную переносицу длинным пальцем и медленно спросил:

— Вы принесли деньги?

Я ответил, что мне больше хочется поговорить с ней. Он посмотрел на палец, которым тер нос, потом на меня и без нажима произнес:

— Но я ее друг.

— Да, — сказал я на это.

— Да, — повторил он. Потом нахмурился и слегка растянул тонкогубый рот. — Я только спросил, принесли ли вы деньги.

Я ничего не ответил.

— Дело вот в чем, начал он рассудительно, если вы принесли деньги, она рассчитывает, что вы их передадите ей лично. Если вы не принесли деньги, то она не хочет с вами встречаться. Не думаю, что в этом ее можно будет переубедить. Вот почему я спросил, принесли ли вы.

— Принес.

Он посмотрел на меня с сомнением. Я показал ему деньги, взятые в банке. Он живо вскочил с дивана.

— Приведу ее через две минуты, — бросил он, когда длинные ноги уже несли его к двери. У двери он остановился и спросил: — Вы с ней знакомы? Или надо чем-нибудь удостоверить ее личность?

— Так будет лучше, — ответил я.

Он вышел, не закрыв за собой дверь в коридор.

Через пять минут он вернулся со стройной двадцатитрехлетней блондинкой в светло- зеленом платье. Дряблость маленького рта и припухлости под голубыми глазами были еще не настолько выражены, чтобы сильно повредить ее красоте.

Я встал.

— Это мисс Хамблтон, — сказал он.

Она бросила на меня взгляд и снова потупилась, продолжая нервно теребить ремень сумочки.

— Вы можете удостоверить свою личность? — спросил я.

— Конечно, — сказал мужчина. — Покажи их, Сю.

Она открыла сумочку, вынула какие-то бумаги и предметы и протянула мне.

Я взял их, а мужчина сказал:

— Садитесь, садитесь.

Они сели на диван. Я опять опустился в качалку и стал рассматривать то, что она мне дала. Там были два письма, адресованные Сю Хамблтон на эту квартиру, телеграмма отца с приглашением вернуться домой, две квитанции из универмага, водительские права и банковская книжка с остатком меньше десяти долларов.

Пока я рассматривал эти вещи, девушка справилась со смущением. Она смотрела на меня спокойно, так же как ее сосед. Я пошарил в кармане, нашел фотографию, присланную нам из Нью-Йорка в начале розыска, и перевел взгляд с нее на лицо девушки.

— Ротик у вас мог и съежиться, — сказал я, — но вот нос почему так вырос?

— Если вам не нравится мой нос, — ответила она, — так не пойти ли вам к черту?

Лицо у нее покраснело.

— Не в том дело. Нос красивый, но это не нос Сю. — Я протянул ей фотографию. — Сами посмотрите.

Она со злобой посмотрела на фотографию потом на соседа.

— О, ты и ловкач, — сказала она ему.

Он глядел на меня прищурясь, в темных щелочках глаз затаился дрожащий блеск. Не отводя от меня взгляда и скривив в ее сторону рот, он процедил:

— Затихни.

Она затихла. Он сидел и глядел на меня. Я сидел и глядел на него. Часы у меня отстукивали секунды. Взгляд его поменял направление: с одного моего глаза переместился на другой. Девушка вздохнула. Тихим голосом он произнес:

— Ну?

Я сказал:

— Вы вляпались. — И что вы из этого соорудите? — небрежно спросил он.

— Сговор с целью обмана.

Девушка вскочила, стукнула его по плечу тыльной стороной руки и закричала:

— Ну, ты ловкач, ничего себе кашу заварил! «Пара пустяков» ага! «Проще пареной репы» ага! И в чем ты сидишь теперь? Ты даже этого боишься послать к черту. — Она круто повернулась, придвинула ко мне красное лицо я по-прежнему сидел в качалке и зарычала: — Ну, а вы чего ждете? Когда вас поцелуют и скажут «до свиданья»? Мы вам что-нибудь должны? Мы ваши паршивые деньги взяли? Ну и вытряхивайся. Проваливай. Дыши воздухом.

— Легче, сестренка, — буркнул я. — Что-нибудь сломаешь.

Мужчина сказал:

— Кончай разоряться, Пегги, дай другим сказать.

Он обратился ко мне:

— Ну так что вам надо?

— Как вы в это ввязались? — спросил я.

Он заговорил охотно, торопливо:

— Один малый, Кении, дал мне эти бумажки, рассказал про Сю Хамблтон, про ее богатого папашу. Я решил потрогать их за карман. Подумал, что папаша либо с ходу пошлет деньги телеграфом, либо вообще не пошлет. Этот номер с посыльным мне не пришел в голову. Когда он дал телеграмму, что посылает к ней человека, надо было когти рвать.

Но обидно! Человек несет мне косую. Такая удача и даже попытки не сделать? Я подумал, что все-таки можно попробовать, и позвал Пегги подставить вместо Сю. Если человек придет сегодня, значит, он точно здешний, а не с Востока и в лицо Сю не знает, а только по описанию. Как Кении ее описывал, Пегги вроде бы могла за нее сойти. Я чего не понимаю как вы добыли фотографию? Ведь я только вчера отбил папаше телеграмму. Ну, и вчера же отправил Сю пару писем на этот адрес, чтобы вместе с другими бумажками по ним удостоверить ее личность, когда будем брать деньги на телеграфе.

— Адрес папаши вам Кении дал?

— Ну а кто же.

— И адрес Сю?

— Нет.

— Как Кении раздобыл ее документы?

— Он не говорил.

— Где сейчас Кении?

— Не знаю. Он собирался на Восток, там затевалось какое-то дело, ему некогда было возиться с этим. Поэтому и передал мне.

— Не мелочится Кенни, сказал я. А вы Сю Хамблтон знаете?

— Нет, убежденно. Я и услышал-то о ней только от Кенни.

— Не нравится мне этот Кенни, — сказал я, — хотя без него в вашей истории есть неплохие места. Можете рассказать еще раз, только без него?

Он медленно помотал головой и сказал:

— Получится не так, как было на самом деле.

— Жаль. Сговор с целью обмана меня не так волнует, как местонахождение Сю. Мы могли бы с вами сторговаться.

Он опять помотал головой, но в глазах у него появилась задумчивость, и нижняя губа чуть налезла на верхнюю.

Девушка отступила, чтобы видеть нас обоих во время разговора, и, пока мы обменивались репликами, поворачивалась то ко мне, то к нему, причем на лице ее было написано, что мы оба ей не нравимся. Потом она остановила взгляд на Уэйлсе, и глаза ее снова стали сердитыми.

Я поднялся:

— Воля ваша. Стойте на своем, но тогда я заберу вас обоих.

Он улыбнулся, поджав губы, и тоже поднялся. Девушка встала между нами, лицом к нему.

— Нашел время вола вертеть, — зашипела она. — Признавайся, недотепа, или я расскажу. Спятил, что ли, думаешь, я с тобой хочу загреметь?

— Заткнись, — буркнул он.

— Заткни меня! — завизжала она.

Он попытался обеими руками. Из-за ее спины я поймал одно его запястье, а другую руку отбил вверх.

Девушка выскользнула в сторону, спряталась за меня и закричала:

— Джо ее знает. Она сама дала ему бумаги. Она в «Сент-Мартине» на 0'Фаррел-стрит с Бейбом Макклуром.

Пока я это слушал, мне пришлось убрать голову от его правого кулака, потом завернуть ему левую руку за спину, подставить бедро под удар его колена и наконец обхватить снизу ладонью его подбородок. Я приготовился уже дернуть подбородок вбок, но тут он перестал бороться и прохрипел:

— Дайте сказать.

— Ну, начали, — согласился я и, отпустив его, сделал шаг назад.

Он потер запястье и злобно посмотрел на девушку. Он обозвал ее четыре раза, причем самым мягким было: «тупица», и сказал ей:

— Он на понт брал. Никуда он нас не заберет или думаешь папаша Хамблтон так хочет попасть в газеты?

Догадка была неплохая.

Он снова сел на диван, потирая запястье. Девушка продолжала стоять в другом конце комнаты и смеялась над ним, стиснув зубы. Я сказал:

— Ну ладно, рассказывайте, любой из вас.

— Да вы уже все знаете, — проворчал он. — Бумаги я увел на прошлой неделе, когда зашел к Бейбу, я слышал ее историю, деньги сами идут в руки, противно упускать.

— А что теперь Бейб поделывает? — спросил я. — Все по медведям ударяет?

— Не знаю.

— Ну да, не знаете.

— Правда, — настаивал он. — Если вы знакомы с Бейбом, то не мне вам говорить: про его дела из него ничего не вытянешь.

— Сю и он давно тут?

— Шесть месяцев это сколько мне известно.

— С кем он работает?

— Не знаю. Если он с кем работает, так на улице его находит, на улице оставляет.

— Деньги у него водятся?

— Не знаю. Еда и выпивка в доме всегда есть.

После получаса таких расспросов я убедился, что ничего существенного о моей парочке больше не выясню.

Я пошел к телефону в коридоре и позвонил в агентство. Телефонист сказал мне, что Макман в комнате оперативников. Я попросил прислать его сюда. Когда я вернулся, Джо и Пегги отодвинулись друг от друга.

Не прошло и десяти минут, как явился Макман. Я провел его в комнату и сказал:

— Этот человек утверждает, что его зовут Джо Уэйлс, а девушка по-видимому, Пегги Кэррол, живет над ним в квартире четыреста двадцать первой. Они попались на сговоре с целью обмана, но я заключил с ними сделку. Сейчас мне надо пойти и проверить ее. Оставайся с ними в этой комнате. Никто не входит и не выходит, никто, кроме тебя, не подходит к телефону. За окном пожарная лестница. Окно сейчас заперто. Я бы его не отпирал. Если выяснится, что он меня не обманывает, мы их отпустим; а если станут тут фокусничать без меня, имеешь все основания бить их сколько влезет.

Макман кивнул крепкой круглой головой и поставил себе стул между ними и дверью. Я взял шляпу. Джо Уэйлс окликнул меня:

— Эй, вы меня Бейбу не выдавайте, ладно? Это входит в сделку?

— Не выдам, если не будет необходимости.

— А то уж лучше срок, сказал он. В тюрьме безопасней.

— Я позабочусь о вас, насколько это от меня зависит. Но вам придется принять то, что выпадет.

По дороге к «Сен-Мартину» до дома было всего пять-шесть кварталов я решил представиться Макклуру и девушке так: я агент «Континентала», а Бейб заподозрен в том, что на прошлой неделе участвовал в ограблении банка в Аламейде. Он не участвовал если банковские служащие хотя бы наполовину правильно описали налетчиков, так что мои подозрения не должны сильно напугать его. Оправдываясь, он, возможно, сообщит мне что-нибудь полезное. Но главное, конечно, я хотел взглянуть на девушку и доложить отцу, что я ее видел. Скорее всего она и Бейб не знают, что отец старается не упускать ее из виду. Бейб уголовник. Нет ничего противоестественного в том, чтобы к нему наведался сыщик и попробовал припутать его к какому-нибудь делу.

«Сен-Мартин», маленький трехэтажный кирпичный дом, стоял между двумя гостиницами повыше. В вестибюле я прочел: 313, Р. К. Макклур, как и сказали мне Уэйлс с Пегги.

Я нажал кнопку звонка. Никакого результата. Еще четыре раза никакого. Я нажал кнопку с надписью: Смотритель.

Замок щелкнул. Я вошел. В двери квартиры рядом с входом стояла мясистая женщина в мятом ситцевом платье в розовую полоску.

— Макклуры здесь живут? — спросил я.

— В триста тринадцатой.

— Давно здесь поселились?

Она поджала толстые губы, пристально посмотрела на меня, помялась, но все-таки ответила:

— В июне.

— Что вы о них знаете?

Она не захотела отвечать только подняла брови и подбородок.

Я протянул ей визитную карточку. Это было безопасно, поскольку не противоречило тому, что я собирался говорить наверху.

Когда она подняла глаза от карточки, лицо ее просто горело любопытством.

— Заходите сюда, сказала она хриплым шепотом, пятясь в дверь.

Я вошел за ней в квартиру. Мы сели на диван, и она прошептала:

— А что у них?

— Может быть, ничего. — Подыгрывая ей, я тоже заговорил театральным шепотом. — Он взломщик сейфов и сидел в тюрьме. Я навожу о нем справки есть подозрение, что он замешан в одном недавнем деле. Но определенно ничего не знаю. Вполне допускаю, что он исправился. Я вынул из кармана фотокарточку анфас и в профиль, снятую в Левенворте. Это он?

Она схватила ее с жадностью, кивнула и сказала:

— Да, он самый. — Потом перевернула карточку, прочла приметы на обороте и повторила: — Да, он самый.

— Он здесь с женой?

Она энергично закивала.

— Жену я не знаю. Как она выглядит?

Она описала женщину это вполне могла быть Сю Хамблтон. Фотографию Сю я не мог показать; если бы Макклур узнал об этом, моя легенда лопнула бы.

Я спросил смотрительницу, что она знает о Макклурах. Знала она не слишком много: за квартиру платят вовремя, уходят и приходят когда попало, случаются пьянки, часто ссорятся.

— Как думаете, они дома? Я звонил, но без толку.

— Не знаю, — прошептала она. — Не видела их с позапрошлого вечера, они тогда дрались.

— Сильно дрались?

— Да ненамного сильней обыкновенного.

— Можете узнать, дома ли они?

Она посмотрела на меня искоса.

— Никаких неприятностей из-за меня не будет, успокоил я. Но если они удрали, мне не мешает об этом знать, да и вам, наверное, тоже.

— Ладно, посмотрю. — Она встала и похлопала себя по карману; там звякнули ключи. — Подождите здесь.

— Я поднимусь с вами до третьего этажа, где-нибудь там за углом подожду.

— Ладно, — с неохотой согласилась она.

На третьем этаже я остался стоять у лифта. Она скрылась за углом темноватого коридора, и вскоре я услышал приглушенный звонок. Потом второй, третий. Я услышал, как звякнули ее ключи и один из них скрежетнул в замке. Замок щелкнул. Я услышал, как она повернула дверную ручку.

Тишину, последовавшую за этим, разорвал крик, которому, казалось, тесно в коридоре.

Я бросился к углу, увидел за поворотом открытую дверь, вошел туда и захлопнул дверь за собой.

Крик смолк.

Я стоял в маленькой темной передней с тремя дверями, не считая той, в которую вошел. Одна дверь была закрыта. Другая, в ванную, отворена. Я распахнул третью.

Прямо за порогом стояла толстая смотрительница, заслоняя все своей круглой спиной. Я протиснулся мимо нее и увидел то, на что она смотрела. Поперек кровати лежала Сю Хамблтон в бледно-желтой пижаме, отороченной черным кружевом. Она лежала навзничь. Руки были вытянуты над головой. Одна нога подвернута, другая, вытянутая, доставала голой ступней до полу. Эта голая нога была белее, чем следовало быть живой ноге. Лицо было таким же белым, как нога, если не считать багровой припухлости между правой бровью и правой скулой да темных кровоподтеков на горле.

— Звоните в полицию, — сказал я женщине и принялся шарить в углах, шкафах и ящиках.

В агентство я вернулся к концу дня. Я попросил посмотреть в картотеке, есть ли у нас что-нибудь на Джо Уэйлса и Пегги Кэррол, а сам пошел в кабинет К Старику.

Я застал его за чтением отчетов; он кивком предложил мне сесть и спросил:

— Вы видели ее?

— Да. Она умерла.

Старик сказал: «Подумайте-ка», словно ему сообщили, что на улице дождь, и с вежливой внимательной улыбкой выслушал всю мою повесть от того момента, когда я позвонил в дверь Уэйлса и до того, когда вслед за толстой смотрительницей увидел мертвую девушку.

— Ее били на лице и горле кровоподтеки, закончил я. — Но умерла она не от этого.

— Вы думаете, ее убили? — спросил он все с той же кроткой улыбкой.

— Не знаю. Доктор Джордан полагает, что причиной мог быть мышьяк. Сейчас он занимается анализами. Странную вещь мы нашли в квартире. Какие-то листы толстой серой бумаги, заложены в книгу «Граф Монте-Кристо», а книга завернута в месячной давности газету и заткнута за плиту.

— А, мышьяковая бумага от мух, — пробормотал Старик. — Фокус Мейбрика-Седдонса. Если размочить в воде, в раствор переходит четыре-шесть гран мышьяка достаточно, чтобы отравить двоих.

Я кивнул.

— Да, мне довелось столкнуться с этим в шестнадцатом году в Луисвилле. Мулатка- уборщица видела, как Макклур вышел вчера в половине десятого утра. Возможно, девушка умерла до этого. С тех пор его никто не видел. Утром же, но раньше, в соседней квартире слышали их голоса, ее стоны. Но там дрались так часто, что соседи не придали этому значения. Управляющая говорит, что они дрались накануне вечером. Полиция разыскивает его.

— Вы сказали полицейским, кто она такая?

— Нет. И как нам с этим быть? Мы не можем рассказать им об Уэйлсе, не рассказав обо всем остальном.

— Боюсь, что нам не избежать огласки, — задумчиво сказал Старик. — Я дам телеграмму в Нью-Йорк.

Я вышел из кабинета. В архиве служащий дал мне две газетные вырезки. Из первой явствовало, что пятнадцать месяцев назад Джозеф Уэйлс, он же Святой Джо, был арестован по жалобе фермера Туми, у которого Уэйлс с тремя сообщниками выманил две с половиной тысячи долларов якобы «на предприятие». Во второй вырезке говорилось, что дело было закрыто из-за неявки Туми в суд его, как водится, умиротворили, вернув деньги частично или целиком. Вот и все, что было в картотеке на Уэйлса, а на Пегги Кэррол ничего не было.

Я вернулся к Уэйлсу на квартиру, и мне открыл Макман.

— Какие дела? — спросил я.

— Никаких только скулят все время.

Подошел Уэйлс и нетерпеливо спросил:

— Ну, убедились?

Девушка стояла у окна и смотрела на меня настороженно.

Я ничего не ответил.

— Нашли ее? — нахмурясь спросил Уэйлс. — Там, где я сказал?

— Ну да.

— Тогда все? — Морщины у него на лбу разгладились. — Нас с Пегги отпускают или?.. — Он осекся, облизнул нижнюю губу, взялся за подбородок и резко спросил: — Вы меня не продали?

Я помотал головой.

Он отнял руку от подбородка и раздраженно спросил:

— Так в чем же дело? Чего это у вас такое лицо?

Девушка с досадой бросила ему в спину:

— Я так и знала, что ни черта хорошего не выйдет. Я знала, что нам теперь не выпутаться. Ну и ловкач же ты!

— Уведи Пегги на кухню и закрой обе двери, сказал я Макману. Сейчас мы все с Святым Джо поговорим по душам.

Девушка ушла охотно, но когда Макман закрывал дверь, она высунула голову и сказала Уэйлсу:

— Желаю, чтобы он тебе нос разбил, если начнешь крутить.

Макман затворил дверь.

— Кажется, ваша приятельница считает, что вам кое о чем известно.

Уэйлс угрюмо оглянулся на дверь и проворчал:

— От нее помощи, как от сломанной ноги. — Он повернулся ко мне, придав лицу искреннее и дружелюбное выражение. — Чего вы хотите? Я вам все объяснил начистоту. В чем же теперь дело?

— А вы как думаете?

Он втянул губы.

— Зачем вы мне загадки задаете? — спросил он. — Ведь я хочу с вами по честному. Но что мне делать, если вы не говорите, чего вам надо? Не могу же я знать, какие у вас мысли.

— Узнали бы очень обрадовались.

Он устало покачал головой, отошел к дивану и сел, нагнувшись вперед и зажав ладони между коленями.

— Ну ладно, — вздохнул он. — Можете не торопиться спрашивать. Я подожду.

Я подошел и встал над Уэйлсом. Я взял его пальцами за подбородок, поднял ему голову и наклонился нос к носу.

— Вот в чем твоя промашка, Джо: ты послал телеграмму сразу после убийства.

— Он умер? — Слова эти вырвались так быстро, что даже глаза у него не успели расшириться и округлиться.

Вопрос сбил меня с толку. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поднять брови, а когда я заговорил, собственная интонация показалась мне неестественно спокойной:

— Кто умер?

— Кто? Почем я знаю? Вы про кого говорите?

— Про кого я, по-твоему, говорю?

— Почем я знаю? Да ладно! Про старика Хамблтона, ее папашу.

— Верно, — сказал я и отпустил его подбородок.

— Его убили, вы говорите?

Хотя я убрал руку, лицо Уэйлса не сдвинулось ни на миллиметр. Как?

— Мышьяковой бумагой от мух.

— Мышьяковой бумагой от мух. Лицо у него стало задумчивым. Странный способ.

— Да, очень странный. Ты бы куда пошел, если бы захотел ее купить?

— Купить? Не знаю. С детства ее не видел. Да никто ей не пользуется у нас в Сан- Франциско. Тут и мух-то мало.

— Вот же купил кто-то, сказал я. Для Сю.

— Сю? — Он вздрогнул так, что под ним скрипнул диван.

— Ну да. Отравили вчера утром мухомором.

— Обоих? — спросил он, словно не веря своим ушам.

— Кого и кого?

— А? Ее и отца.

— Ну да.

Он опустил подбородок на грудь и потер одну руку другой.

— Тогда мне крышка, медленно произнес он.

— Она, — весело согласился я. — Хочешь вылезти из-под нее? Говори.

— Дайте подумать.

Я ждал, и, пока Уэйлс раздумывал, я прислушивался к тиканью часов. От раздумья на его сером лице выступили капли пота. Наконец он выпрямился и вытер лицо ворсистым пестрым платком.

— Ладно, скажу. Делать нечего. Сю собиралась свалить от Бейба. Мы с ней собирались уехать. Она… Вот, я вам покажу.

Он сунул руку в карман и вытащил сложенный листок плотной бумаги. Я взял его и прочел:

Милый Джо,

я этого долго не вынесу в общем, нам надо поскорее

бежать. Сегодня вечером Бейб меня опять избил.

Если ты любишь меня, пожалуйста, давай поскорее.

Сю

Почерк был женский, нервный, угловатые буквы теснились и вытягивались вверх.

— Поэтому я и хотел плешь потереть Хамблтону, — сказал он. — У меня третий месяц сквозняк в кармане, а вчера получаю это письмо надо где-то деньги брать, чтобы увезти ее. Она бы из отца тянуть не захотела я и решил все сделать по-тихому.

— Когда ты видел ее в последний раз?

— Позавчера, в тот день, когда она это письмо написала. Только я ее не видел она была здесь, а писала она ночью.

— Бейб догадывался, что вы затеваете?

— Мы думали, что нет. Он всю, дорогу ревновал ее, по делу и не по делу.

— Так были у него основания?

Уэйлс посмотрел мне в глаза и сказал:

— Сю была хорошая девочка.

— Н-да, и ее убили.

Он молчал. На улице смеркалось. Я отошел к двери и нажал выключатель. При этом я не спускал глаз со Святого Джо.

Только я отнял палец от выключателя, как что-то звякнуло в окне. Звук был громкий, — резкий.

Я посмотрел на окно. За окном, согнувшись на пожарной лестнице, стоял человек и заглядывал в комнату сквозь стекло и тюлевую занавеску. Смуглый человек с грубыми чертами лица и размеры его говорили о том, что это Бейб Макклур. В стекло перед ним упиралось дуло черного автоматического пистолета. Он постучал им по стеклу, чтобы привлечь наше внимание.

Делать мне в данную минуту было нечего. Я стоял на месте и смотрел на него. Я не мог разобрать, на меня он смотрит или на Уэйлса. Видел я его вполне четко, но тюлевая занавеска мешала разглядеть такие подробности. Я решил, что он держит в поле зрения нас обоих, а тюлевая занавеска не очень ему мешает. Он был ближе к занавеске, чем мы, а кроме того, я зажег свет в комнате.

Уэйлс замер на диване и смотрел на Макклура. На лице Уэйлса застыло странное, угрюмое выражение. Глаза были угрюмы. Он не дышал.

Макклур ткнул дулом пистолета в окно, из него вывалился треугольный кусок стекла и со звоном разбился на полу. Я с сожалением подумал, что звук недостаточно громок и не насторожит Макмана на кухне. Нас разделяли две двери.

Уэйлс увидел, как разбилось стекло, и закрыл глаза. Он закрывал их медленно, постепенно, так, словно засыпал. Его застывшее угрюмое лицо по-прежнему было обращено к окну.

Макклур выстрелил в него три раза.

Пули отбросили Уэйлса назад, к стене. Глаза у него широко раскрылись, выкатились. Губы сползли с зубов, так что обнажились десны. Язык выпал. Потом он уронил голову и больше не шевелился.

Когда Макклур отскочил от окна, я подскочил к окну. Пока я отодвигал занавеску, отпирал и поднимал окно, его ноги уже затопали по бетонному двору.

Макман распахнул, дверь и ворвался в комнату, по пятам за ним девушка.

— Займись этим, — приказал я ему, вылезая наружу. — Его застрелил Макклур.

Квартира Уэйлса была на втором этаже. Пожарная лестница заканчивалась здесь железным трапом с противовесом под тяжестью человека трап опрокидывался и почти доставал до земли.

Я последовал за Макклуром тем же путем стал спускаться по качающемуся трапу и, не добравшись до конца, спрыгнул на бетонный двор.

Со двора на улицу был только один выход. Я бросился туда.

На тротуаре рядом с выходом стоял тщедушный человек и удивленно глазел на меня. Я схвати его за руку, тряхнул:

— Пробежал высокий мужчина. — Возможно, я кричал. — Куда?

Он попытался ответить, не смог, показал рукой на другую сторону улицы, где за досками для афиш начинался пустырь.

Впопыхах я забыл сказать ему спасибо.

Слева и справа от досок были проходы, но я не побежал туда, а пролез под досками. Пустырь, заросший бурьяном, был достаточно велик, чтобы укрыть беглеца даже такого крупного, как Бейб Макклур, если он захочет устроить преследователю засаду.

Пока я размышлял над этим, в дальнем углу пустыря залаяла собака. Она могла лаять на кого-то пробежавшего мимо. Я побежал в тот угол. Собака была за сплошным забором во дворе перед узким проходом, который вел с пустыря на улицу.

Я подтянулся на заборе, увидел, что, кроме жесткошерстного терьера, во дворе никого нет, и побежал по проходу, провожаемый собакой, которая бросалась на забор с той стороны.

Перед самой улицей я спрятал револьвер в карман.

Метрах в пяти от прохода, перед табачной лавкой, стоял маленький открытый автомобиль. В дверях лавки полицейский разговаривал с худым смуглым человеком.

— Минуту назад оттуда вышел большой мужчина, — сказал я. — Куда он направился?

Полицейский глядел тупо. Худой показал головой: «В ту сторону» и продолжал беседу.

Я сказал спасибо и пошел к углу. Там стоял телефон для вызова такси и два свободных таксомотора. От следующего перекрестка отъезжал трамвай.

— Сейчас тут прошел высокий мужчина он взял такси или сел в трамвай? спросил я двух таксистов, которые стояли возле одной из машин.

Тот, что пообтрепанное, сказал:

— Такси он не брал.

— Я возьму. Догоняем вон тот трамвай.

Пока мы тронулись, трамвай успел отъехать на три квартала. На улице были люди и машины, и я не мог разглядеть, кто выходит из вагона. Мы нагнали его, когда он остановился на Маркет-стрит.

— Езжайте за мной, — велел я шоферу и выскочил. С задней площадки трамвая я заглянул через стекло в салон. Пассажиров было человек восемь десять.

— На Гайд-стрит к вам сел высокий, здоровенный мужчина, — сказал я кондуктору. — Где он вышел?

Посмотрев на серебряный доллар, который я вертел в пальцах, кондуктор вспомнил, что высокий мужчина вышел на Тейлор-стрит, и заработал серебряный доллар.

Когда трамвай свернул на Маркет-стрит, я спрыгнул. Такси; ехавшее за вагоном, притормозило, дверь его распахнулась.

— Угол Шестой и Мишн, — сказал я, вскочив в машину.

С Тейлор-стрит Макклур мог двинуться в эту сторону. Приходилось действовать наугад. Скорей всего он попробует скрыться по другую сторону Маркет-стрит.

Уже совсем стемнело. Нам пришлось доехать до Пятой улицы, чтобы свернуть с Маркет-стрит; по Пятой на Мишн и в обратном направлении к Шестой. По дороге к Шестой улице мы не увидели Макклура. И на Шестой я его не увидел ни слева, ни справа от перекрестка.

— Дальше, на Девятую, — распорядился я и, пока мы ехали, объяснил шоферу, как выглядит нужный нам человек.

Мы доехали до Девятой улицы. Нет Макклура. Я выругался и стал ломать голову.

Бейб медвежатник. Весь Сан-Франциско поднят по тревоге. Инстинкт подскажет медвежатнику: оторваться на товарняке. Товарные дворы в этой части города. Пожалуй, у него хватит хитрости не удирать сразу, а затаиться. В таком случае он вообще может не перейти через Маркет-стрит. Если он залег, его еще можно будет найти завтра. Если взял ноги в руки, то либо сейчас его поймаем, либо никогда.

— На Харрисон, — сказал я шоферу.

Мы доехали до Харрисон-стрит, по Харрисон до Третьей, потом вверх по Брайент до Восьмой, вниз по Брэннан обратно до Третьей, дальше до Таунсенд и не увидели Бейба Макклура.

— Паршиво, — посочувствовал мне шофер, когда мы остановились напротив вокзала Южной Тихоокеанской железной дороги.

— Пойду посмотрю на станции, — сказал я. — Ты тут тоже поглядывай.

Когда я сказал полицейскому на станции о своем деле, он подвел меня к двоим в штатском, уже ждавшим здесь Макклура. Их послали сюда после того, как было найдено тело Сю Хамблтон. Об убийстве Святого Джо Уэйлса они еще не знали.

Выйдя со станции, я обнаружил мое такси перед дверью; сигнал его гудел без передышки, но астматически, я не слышал его внутри.

Обтрепанный мой шофер был взволнован.

— Громила вроде твоего только что вышел с Кинг-стрит и вскочил в шестнадцатый номер, — сказал он.

— В какую сторону?

— Туда, указывая на юго-восток.

— Догоняй. — Я прыгнул в машину.

Трамвай скрылся за поворотом на Третьей улице, за два квартала от нас. Когда мы доехали до поворота, он тормозил за четвертым перекрестком. Он только начинал тормозить, когда с подножки свесился человек и спрыгнул на мостовую. Высокий человек но он не казался высоким из-за ширины плеч. Продолжая бежать по инерции, он пересек тротуар и скрылся из виду.

Мы остановились там, где человек выпрыгнул из вагона. Я дал шоферу много лишних денег и сказал:

— Возвращайся на Таунсенд-стрит и скажи полицейскому на станции, что я погнался за Бейбом Макклуром на товарный двор Ю. Т.

Я думал, что пробираюсь бесшумно между двумя составами, но не успел сделать и десяти шагов, как в лицо мне ударил свет и раздалась команда: «Не двигаться!»

Я стал. Между вагонами появились люди. Один назвал меня по имени и осведомился:

— Ты что тут делаешь? Заблудился? — Это был Гарри Пеббл, полицейский сыщик.

Я перевел дух и ответил:

— Здравствуй, Гарри. Ищешь Бейба?

— Проверяли составы.

— Он здесь. Я только что прибежал за ним сюда с улицы. Пеббл выругался и выключил фонарь.

— Осторожно, Гарри, — предупредил я. — Не шути с ним. У него большой пистолет, и сегодня вечером он уже застрелил одного.

— Я с ним пошучу, — пообещал Пеббл и велел одному из сотрудников пойти предупредить людей в другом конце двора, что Макклур здесь, а потом вызвать подкрепление.

— Расположимся по периметру и подержим его, пока они не приедут, сказал он.

Такой способ действий казался разумным. Мы рассыпались и стали ждать. Один раз мы с Пебблом отогнали долговязого бродягу, пытавшегося проскользнуть между нами во двор; потом кто-то из группы поймал дрожащего парнишку, который, наоборот, пытался выскользнуть в город. Больше ничего не произошло, и вскоре прибыл лейтенант Дафф с двумя машинами полицейских.

Большинство народу осталось в оцеплении. Остальные, и я с ними, маленькими группами пошли по двору, проверяя вагон за вагоном. Мы подобрали несколько оборванцев, не замеченных Пебблом и его людьми, но Макклура не нашли.

И никаких следов не могли найти, покуда не наткнулись на бродягу, валявшегося возле полувагона. Понадобилось минуты две, чтобы привести его в чувство, но и тогда он не смог говорить. У него была сломана челюсть. На вопрос, не Макклур ли его ударил, он ответил чуть заметным кивком, а когда мы спросили, в какую сторону направился Макклур, показал слабой рукой на восток.

Мы двинулись дальше и прочесали товарный двор дороги на Санта-Фе.

И не нашли Макклура.

Во Дворец юстиции я приехал с Даффом. Макман сидел в кабинете начальника уголовного розыска с тремя или четырьмя агентами.

— Уэйлс умер? — спросил я.

— Да.

— Успел что-нибудь сказать?

— Он умер до того, как ты вылез в окно.

— Девушку ты задержал?

— Она здесь.

— Говорит что-нибудь?

— Мы решили не допрашивать до твоего приезда,

объяснил сержант О'Гар, не знаем, какая ее роль в этом деле.

— Давайте сейчас займемся. Я еще не обедал. Что показало вскрытие Сю Хамблтон?

— Хроническое отравление мышьяком.

— Хроническое? Значит, ей давали понемногу, а не все сразу?

— Получается. По тому, что найдено у нее в почках, в кишечнике, печени, желудке и в крови, Джордан заключил, что она приняла меньше одного грана. От этого она не могла умереть. Но Джордан говорит, что обнаружил мышьяк в концах ее волос, а значит, при таком распространении, ей начали давать по крайней мере месяц тому назад.

— А какие-нибудь признаки того, что она умерла не от мышьяка?

— Никаких если Джордан не самозванец.

Женщина в полицейской форме ввела Пегги Кэррол. Вид у блондинки был усталый. Веки, углы рта, тело все было поникшее, вялое, и, когда я пододвинул ей стул, она опустилась мешком.

О'Гар кивнул мне седоватой круглой головой.

— Ну, Пегги, — начал я, — расскажите нам, какую роль вы играете в этой истории.

— Я не играю. — Она смотрела в пол. Голос у нее был усталый. — Меня втянул Джо. Он вам говорил.

— Вы его девушка?

— Можете называть так.

— Ревновали его?

Она подняла голову и озадаченно посмотрела на меня:

— Какое отношение это имеет к делу?

— Сю Хамблтон собиралась бежать с ним, и тут ее убили.

Девушка выпрямилась на стуле и с расстановкой сказала:

— Клянусь Богом, я не знала, что ее убили.

— Но что она умерла, вы знаете, — сказал я тоном, не предполагающим сомнений.

— Нет, — ответила она так же решительно.

Я толкнул О'Гара локтем. Он выставил длинную челюсть и пролаял:

— Что ты нам вкручиваешь? Ты знаешь, что она умерла. Как это сама убила и не знаешь?

Пока она смотрела на него, я поманил остальных. Окружив Пегги, они подхватили сержантскую песню. После этого некоторое время на нее дружно лаяли, орали и рычали. Как только она перестала огрызаться, я вступил снова.

— Постойте, — сказал я с серьезным видом. — Может быть, не она убила.

— Как же, не она, — бушевал О'Гар, держа площадку, чтобы остальные могли ретироваться и уход их не выглядел искусственно. — Ты будешь мне рассказывать, что эта малютка…

— Тебе не сказали, что не она, — запротестовал я. — Тебе сказали: может быть, не она.

— А кто же?

Я переадресовал вопрос девушке.

— Кто убил?

— Бейб, ответила она не задумываясь.

О'Гар зафыркал, изображая крайнее недоверие. А я как бы с искренним недоумением спросил:

— Откуда вы можете знать, если вы не знали, что она умерла?

— Это же всякому ясно, — сказала она. — Чего тут непонятного? Узнал, что она хочет удрать с Джо, и убил ее, а потом пришел к Джо и его убил. Бейб только так и мог сделать, если узнал.

— Да? А вы-то давно узнали, что они задумали бежать?

— Когда задумали, тогда и узнала. Джо сам мне сказал месяца два назад.

— И вы не возражали?

— Вы все не так поняли, сказала она. Конечно, не возражала. У нас был уговор. Вы знаете, отец помешан на ней. На этом Джо и хотел сыграть. Она для него была пустое место, просто ход к папашиному карману. А мне полагалась доля. Только не думайте, что я голову могла потерять из-за Джо или еще кого-нибудь. А Бейб пронюхал и разделался с обоими. Это факт.

— Да? И как, по-вашему, убил бы ее Бейб?

— Этот-то? Вы что же думаете, он…

— Я спрашиваю, каким способом он стал бы ее убивать?

— А! — Она пожала плечами. — Ну как руками, наверно.

— Так если Бейб решил ее убить, он сделает это быстро и грубо?

Да, Бейб такой, согласилась она.

— А вы не представляете себе, чтобы он медленно травил ее растянул дело на месяц?

В ее голубых глазах мелькнула тревога. Она прикусила нижнюю губу, а потом медленно сказала:

— Нет, не представляю, чтобы он так сделал. Это не Бейб.

— А кого вы представляете себе за таким делом?

Она широко раскрыла глаза:

Вы на Джо намекаете?

Я не ответил.

— Джо мог бы, сказала она убежденно. Черт его знает, зачем ему это могло понадобиться, зачем у себя изо рта кусок вынимать. Но с ним другой раз и не поймешь; куда он метит. Сколько раз в галошу садился. Хитрый-то он хитрый был, да глупый. Но если задумал ее убить, то примерно так как-нибудь.

— С Бейбом они были приятели?

— Нет.

— Он часто бывал у Бейба на квартире?

— Да вовсе, по-моему, не бывал. Боялся не дай Бог, Бейб накрыл бы их там. Я для того и переехала наверх, чтобы Сю могла его навещать.

— Тогда каким же образом Джо прятал у нее на квартире бумагу от мух, которой он ее травил?

— Бумагой от мух? — Ее растерянность казалась неподдельной.

— Покажи, — попросил я О'Гара.

Он вынул из стола лист и поднес к лицу девушки. Она уставилась на бумагу, потом вскочила и обеими руками вцепилась в мою руку.

— Я не знала, что это такое, — возбужденно сказала она. — Джо притащил ее месяца два назад. Я вошла, а он ее рассматривает. Я спросила, для чего это, а он с чванливой своей улыбочкой говорит: «Сама попробуй догадайся», завернул ее и сунул в карман. Я и внимания особенного не обратила; вечно какие-то фокусы изобретал, все хотел разбогатеть, только не получалось.

— А потом вы видели эту бумагу?

— Нет.

— Вы близко знали Сю?

— Совсем ее не знала. В глаза не видела. Старалась не путаться под ногами, чтобы не испортить ему игру.

— Но Бейба-то знали?

— Да, раза два встречалась с ним на вечеринках. Вот и все наше знакомство.

— Кто убил Сю?

— Джо. Сами же говорите, что ее отравили бумагой, а бумага была у него.

— Почему он ее убил?

— Не знаю. Он порой совсем несуразные номера выкидывал.

— Вы ее не убивали?

— Нет, нет, нет!

Я дернул углом рта, подавая знак 0'Гару.

— Врешь! рявкнул он и затряс ядовитой бумагой у нее перед носом. Ты ее убила.

Остальные сгрудились вокруг нее и стали наперебой выкрикивать обвинения. Так продолжалось до тех пор, покуда она не ошалела, даже надзирательница встревожилась. Тогда я сердито сказал:

— Ладно. В камеру ее, и пусть подумает. — А ей: — Вы же помните, как кричали сегодня Уэйлсу: нашел время вола вертеть. Ночью подумайте хорошенько.

— Ей-богу, я ее не убивала!

Я повернулся к ней спиной. Надзирательница увела ее.

— А-хум, зевнул О'Гар. Хорошо ее попарили, хоть и не долго.

— Неплохо, согласился я. Если по поведению можно что-нибудь угадать, я решил бы, что не она убила Сю. Но если она говорит правду, значит, это работа Святого Джо. А зачем ему травить курицу, которая собиралась снести хорошенькие желтые яички? Зачем и каким образом он припрятал яд в чужой квартире? У Бейба были мотивы, но он, по-моему, не похож на методичного отравителя. Хотя черт их знает, может, он и Святой Джо работали в паре.

— Может быть, — сказал Дафф. — Но чтобы такое допустить, нужно большое воображение. Как ни крути, пока что Пегги самый вероятный номер. Насядем на нее еще раз утром?

— Давай. И надо нам найти Бейба.

Остальные уже пообедали. Мы с Макманом тоже пошли обедать. Через час, когда мы вернулись, оперативников в отделе почти никого не было.

— Все поехали на сорок второй пирс был сигнал, что Макклур там, сказал нам Стив Уорд.

— Давно?

— Десять минут назад.

Мы с Макманом взяли такси и поехали на пирс 42. Мы не доехали до пирса 42. На Первой улице, за полквартала до Эмбаркадеро, такси взвизгнуло тормозами и пошло юзом.

— В чем… начал я и осекся, увидев стоявшего перед радиатором человека. Большого человека с большим пистолетом.

— Бейб. Я схватил Макмана за локоть, чтобы он не вытащил револьвер.

— Отвези меня… сказал Макклур испуганному шоферу и в это время увидел нас. Он зашел с моей стороны и, открыв дверь, наставил на нас пистолет.

Он был без шляпы. Мокрые волосы облепили его голову. С волос текла вода. Костюм на нем был весь мокрый. Он с удивлением посмотрел на нас и приказал:

— Вылазьте.

Мы стали вылезать, а он заворчал на шофера:

— Какого черта с флажком ездишь, если у тебя пассажиры?

Но шофера уже не было за баранкой. Он выскочил в свою дверь и удирал по улице. Макклур выругался ему вслед и ткнул в меня пистолетом:

— А ну, отваливай.

Наверно, он меня не узнал. Фонари светили слабо, а к тому же сейчас на мне была шляпа. Он меня видел всего несколько секунд в комнате Уэйлса.

Я отступил в сторону. Макман отодвинулся в другую сторону.

Макман бросился на вооруженную руку Макклура.

Я ударил Макклура в подбородок. На него это подействовало так же слабо, как если бы я ударил кого-то постороннего.

Он отшвырнул меня с дороги и заехал Макману в зубы. Макман отлетел на такси, выплюнул зуб и пошел за новой порцией.

Я пытался вскарабкаться по левому боку Макклура.

Макман зашел справа, не сумел увернуться от пистолета, получил по макушке и рухнул. И не вставал.

Я пнул Макклура в одышку, но не смог подбить ему ногу. Я ударил его правым кулаком в крестец, а левой вцепился в мокрые волосы и повис. Он тряхнул головой, оторвал меня от земли.

Он двинул меня в бок, и я почувствовал, что ребра и кишки у меня начали складываться, как будто страницы в книжке.

Я ударил его кулаком по затылку. Это его обеспокоило. С утробным звуком он стиснул левой рукой мне плечо и огрел пистолетом, который был в правой.

Я пнул его куда-то и снова ударил по затылку.

Ниже, перед Эмбаркадеро, заливался полицейский свисток. По улице к нам бежали люди.

Всхрапнув, как паровоз, Макклур отбросил меня. Я не хотел улетать. Я за него цеплялся. Он отбросил меня и побежал по улице.

Я вскочил на ноги и кинулся следом, вытаскивая револьвер.

На первом углу он остановился, чтобы спрыснуть меня свинцом три выстрела.

Я ответил ему одним. Все четыре мимо. Он скрылся за углом. Я обогнул угол по широкой дуге, чтобы не угодить под пулю, если он ждет меня, прижавшись к стене. Он не ждал. Он был уже метрах в тридцати пяти и устремился в проход между двумя складами.

Я побежал за ним туда, выбежал за ним с другого конца, перемещая свои восемьдесят пять килограммов чуть быстрее, чем он свои сто пятнадцать.

Он пересек улицу, направляясь прочь от берега. На углу стоял фонарь. Я вбежал в его свет, и в ту же секунду Макклур круто повернулся и прицелился. Я не услышал щелчка, а только догадался, что пистолет щелкнул когда Макклур швырнул им в меня. Пистолет пролетел в полуметре и наделал шуму, ударившись в дверь за моей спиной. Макклур повернулся и побежал по улице. Я побежал по улице за ним. Я выстрелил в воздух, чтобы остальные услышали, где мы. На следующем углу он хотел было повернуть налево, передумал, бросился дальше. Наддав, я сократил расстояние между нами метров до пятнадцати и крикнул:

— Стой, стрелять буду!

Он метнулся в сторону, в узкий проулок.

Я проскочил проулок, увидел, что Макклур меня не подстерегает, побежал туда. С улицы проникало достаточно света мы видели и друг друга, и все, что вокруг. Проулок оказался каменным мешком: с обеих сторон и в торце высились бетонные здания со стальными ставнями на дверях и окнах.

Макклур стоял в каких-нибудь семи метрах от меня. Он выпятил подбородок. Чуть согнутые руки не прикасались к бокам. Плечи были развернуты.

— Подними их, сказал я, прицелясь.

— Уйди с дороги, маленький, пророкотал он в ответ и твердо шагнул ко мне. Я тебя схаваю.

— Попробуй.

Он сделал еще шаг, слегка пригнувшись. Я и с пулями до тебя дойду.

— Я их так положу, что не сможешь. Приходилось быть многословным, тянуть время, пока не подоспеют остальные. Я не хотел, чтобы дело дошло до убийства. Мы могли застрелить его из такси. Я не Анни Оукли (53), но если с такого расстояния не расшибу тебе двумя выстрелами коленные чашечки, добро пожаловать. И если думаешь, что дырявые коленки большое удовольствие, отведай.

— А черт с тобой, — сказал он и попер.

Я прострелил ему левое колено.

Он ковылял дальше.

Я прострелил ему правое колено. Он обрушился.

— Ты сам виноват, — посетовал я.

Макклур перевернулся и, опершись на руки, сел ко мне лицом.

— Не думал, что у тебя хватит соображения, прокряхтел он сквозь стиснутые зубы.

Я говорил с Макклуром в больнице. Он лежал на спине, голову его подпирали две подушки. Кожа вокруг глаз и рта побледнела и натянулась, но никаких других признаков боли я не увидел.

— Ну ты изуродовал меня, — сказал он, когда я вошел.

— Извини. Но…

— Я не скулю, сам напросился.

— За что ты убил Святого Джо? — спросил я без подготовки, придвигая стул к кровати.

— Хе… ты попал не по адресу.

Я рассмеялся и сказал ему, что я тот самый, кто был у Джо во время стрельбы. Макклур ухмыльнулся:

— То-то мне почудилось, что я тебя видел раньше. Вот, значит, где. К морде твоей не присматривался главное, чтоб ты руками не шевелил.

— За что ты убил его?

Он поджал губы, скосился на меня, обдумал что-то и сказал:

— Он убил одну бабу знакомую.

— Он убил Сю Хамблтон?

Перед тем как ответить, он довольно долго вглядывался в мое лицо.

— Ага.

— Как ты об этом догадался?

— А чего там догадываться? Сю сказала. Дай курнуть.

Я дал ему сигарету, поднес зажигалку и возразил:

— Это не совсем сходится с другими сведениями. Так что же случилось и что она сказала? Можешь начать с того вечера, когда ты ей навесил.

Он задумался, медленно выпуская дым из ноздрей, потом сказал:

— Зря я дал ей в глаз, это верно. Но понимаешь ты, она весь день шлялась, а где была, не говорит ну и поссорились. Сегодня что?.. Четверг? Значит, это был понедельник. Поссорились, я ушел и заночевал на хавире на Арми-стрит. Домой пришел часов в семь утра. Сю еле живая, но врача вызвать не велит. Совсем непонятно сама испугана, как не знаю кто.

Макклур задумчиво почесал макушку и вдруг набрал полную грудь дыма, одной затяжкой спалив сигарету почти до конца. Потом долго выпускал дым из ноздрей и рта и хмуро глядел на меня сквозь это облако. Наконец грубым голосом сказал:

— Короче, загнулась она. Но до этого сказала, что ее отравил Святой Джо.

— Сказала, как он дал ей яд?

Макклур помотал головой.

— Я все время спрашивал, в чем дело, но ни черта от нее не добился. Тут опять начинает ныть, что ее отравили. «Я отравилась, Бейб. Мышьяком. Святой Джо, будь он проклят». И больше ничего не сказала. А потом не так чтобы очень много времени прошло и кранты.

— Да? А ты что тогда?

— Со Святым Джо разбираться. Я его знал, только не знал, где он кантуется, до вчерашнего дня. Ты там был, когда я пришел. Сам все видел. А я машину угнал, оставил на Терк-стрит, для отвала. Прибегаю туда, а там фуражка стоит. Подумал, что она уже в розыске, а он заметил ее и дожидается, кто за ней придет. Плюнул на нее, вскочил в трамвай и на товарную станцию. Там нарвался на целую свору, пришлось нырять в пролив под китайской деревней, доплыл до пирса, там сторож, поплыл к другому, ушел от облавы и надо же, вот так нарвался. Я бы не остановил такси, но на нем флажок был поднят: свободно.

— Ты знал, что Сю собиралась сбежать от тебя с Джо?

— От тебя слышу. Да знал я, конечно, что она крутит, только не знал, с кем.

— Что бы ты сделал, если бы узнал?

— Кто, я? С волчьей улыбкой: А то, что сделал.

— Убил их обоих, — сказал я.

Он погладил большим пальцем нижнюю губу и спокойно спросил:

— Думаешь, я убил Сю?

— Ты.

— Так мне и надо, сказал он. Совсем, видать, сдурел на старости лет. Лясы точить вздумал с легавым. Чего от вас ждать человеку, кроме неприятностей? Ладно, милый, катись отсюда колбасой. Поговорили.

И он замолчал. Я не смог вытянуть из него больше ни слова.

Старик слушал, постукивая по столу концом длинного желтого карандаша, и сквозь очки без оправы смотрел добрыми голубыми глазами мимо меня. Когда я рассказал ему самые последние новости, он вежливо спросил:

— Как себя чувствует Макман?

— Он лишился двух зубов, но череп не поврежден. Дня через два выйдет.

Старик кивнул и спросил:

— Что еще остается сделать?

— Ничего. Мы можем еще раз допросить Пегги Кэррол, но вряд ли узнаем много нового. А в остальном счета более или менее закрыты.

— И каков же ваш вывод?

Я поерзал в кресле и сказал:

— Самоубийство.

Старик улыбнулся мне, вежливо, но с сомнением.

— Да мне самому не нравится, — проворчал я. — И я еще не готов написать отчет. Но ничего другого из этого не складывается. Ядовитая бумага была спрятана за кухонной плитой. Ни один дурак не станет прятать вещь от женщины за ее же плитой. Но сама женщина могла там спрятать.

По словам Пегги, бумага Святого Джо. Если спрятали Сю, значит, она получила бумагу от него. Зачем? Они собирались сбежать вместе и только ждали, когда Джо голова в этом деле добудет деньги. Возможно, они боялись Бейла и держали яд, чтобы скормить ему, если он догадается об их плане. Возможно, они в любом случае хотели отравить его перед отъездом.

Когда я стал говорить со Святым Джо об убийстве, он подумал, что умер Бейб. Может быть, он удивился, но удивился примерно так, как если бы это произошло просто раньше времени. Услышав, что и Сю умерла, он удивился сильнее хотя не так сильно, как при виде живого Макклура, появившегося в окне.

Она умерла, проклиная Святого Джо. Она знала, что отравлена, но не позволила Макклуру вызвать врача. Не означает ли это, что она восстала против Джо, не захотела травить Бейба и сама отравилась? Яд прятали от Бейба. Но если он и нашел яд, я все равно не представляю себе Бейба Макклура в роли отравителя. Он слишком примитивен.

Разве что застал ее за приготовлениями и вынудил саму проглотить яд. Но этим не объяснишь месячной давности следы мышьяка в ее волосах.

— А ваша гипотеза самоубийства объясняет их? — спросил Старик.

— Допускает. Не расшатывайте мою версию. Она и так еле стоит. Но если Сю покончила с собой в этот раз, почему нельзя предположить, что один раз она уже покушалась на самоубийство например, месяц назад, после ссоры с Джо? Вот вам и мышьяк в волосах. Ничем не доказано, что она принимала яд в промежутке между тем разом и позавчерашним днем.

— Ничем не доказано, — мягко возразил Старик, — кроме результатов аутопсии: хроническое отравление.

Догадки экспертов не та вещь, которая способна помешать моим рассуждениям. Я сказал:

— Они основываются на том, что в останках обнаружено маленькое количество мышьяка меньше смертельной дозы. Но количество яда, обнаруженное в желудке, зависит от того, насколько сильно человека рвало перед смертью.

Старик благосклонно улыбнулся мне и спросил:

— Однако вы сказали, что еще не готовы включить вашу версию в отчет? А пока что каковы ваши дальнейшие намерения?

— Если у нас ничего не горит, я иду домой, прокопчу «Фатимой» мозги и еще раз попробую разложить все по полочкам. Достану, пожалуй, «Графа Монте-Кристо» и просмотрю. Я не читал его с детства. Скорее всего книгу завернули вместе с ядовитой бумагой, чтобы получился толстый сверток, который можно заткнуть между плитой и стенкой. Но может, в самой книге что-то есть. Словом, я посмотрю.

— Я этим занимался вчера ночью, тихим голосом сказал Старик.

Я спросил:

И?..

Он вынул книгу из стола, раскрыл ее на закладке и протянул мне, розовым пальцем показывая абзац.

«Предположите… что вы в первый день примете миллиграмм этого яда, на второй день два миллиграмма; через двадцать дней, прибавляя в день еще по миллиграмму, вы дойдете до трех сантиграммов, то есть будете поглощать без всяких дурных для себя последствий довольно большую дозу, которая была бы чрезвычайно опасна для всякого человека, не принявшего тех же предосторожностей; наконец, через месяц, выпив стакан воды из графина, вы бы убили человека, который пил бы одновременно с вами, а сами вы только по легкому недомоганию чувствовали бы, что к этой воде примешано ядовитое вещество».

— Тогда все, — сказал я. Тогда все. Они боялись сбежать при живом Бейбе, понимали, что он их настигнет. Сю пыталась выработать в себе невосприимчивость к мышьяку, приучить к нему организм, постепенно увеличивая дозу, чтобы в один прекрасный день отравить еду Бейбу и самой есть без опаски. Она захворала бы, но не умерла, и полиция ее не заподозрила бы, потому что она тоже съела отравленную пищу.

Все сходится. После ссоры, в понедельник вечером, когда она написала Уэйлсу записку, убеждая его бежать поскорее, она попыталась форсировать подготовку, стала слишком быстро увеличивать дозы и перебрала. Вот почему перед смертью она проклинала Джо: план-то был его.

— Возможно, что она умерла от передозировки, пытаясь ускорить процесс, согласился Старик, но не обязательно. Есть люди, которые могут выработать в себе невосприимчивость к большим дозам мышьяка, но у них это, по-видимому, природный дар, особое свойство организма. А обычно полная попытка кончается так же, как у Сю Хамблтон, человек медленно травит себя, покуда кумулятивный эффект не приведет к смерти.

Бейба Маккулра повесили через полгода за убийство Святого Джо Уэйлса.

Смерть и К?

Старик пригласил меня в свою контору, представил человеку по имени Чеппл и предложил сесть. Я сел.

Чепплу было лет сорок пять, он был темнокож и плотно сложен. Выглядел несчастным, словно чем-то обеспокоен или обуян страхом. Веки покраснели, под глазами набухли мешки, уголки рта отвисли. Рукопожатие было вялым и безвольным.

Старик взял со стола листок бумаги и подал мне. Это было письмо, написанное корявыми печатными буквами.

Мартин Чеппл!

Если вы хотите увидеть свою жену в живых, то выполните то, что здесь сказано. Ровно в полночь подойдите к углу Турк-стрит и Ларкин-стрит и положите 5000 долларов 100-долларовыми купюрами под кучу кирпичей у входа на стройку. Если вы этого не сделаете или если обратитесь в полицию, или попытаетесь пометить купюры, то завтра утром получите письмо с сообщением, где найти труп вашей жены.

Это не пустая угроза.

Смерть и К?

Я положил письмо обратно на стол.

— Миссис Чеппл отправилась вчера в театр и не вернулась, — сказал старик. — Это письмо поступило к мистеру Чепплу с утренней почтой.

— Скажите, она отправилась в театр одна? — обратился я к Чепплу.

— Не знаю, — усталым голосом ответил он. — Когда я собирался после обеда в свою контору, она сказала, что пойдет в театр. Но не сказала, с кем и на какой спектакль.

— А с кем она обычно ходила?

Он недоуменно пожал плечами

— Я мог бы назвать вам ее ближайших подруг, хотя это вряд ли поможет. Когда она не вернулась, я обзвонил всех, но безуспешно.

— Есть у вас какие-нибудь предположения?

Он опять недоуменно пожал плечами.

— Есть у вас враги? Может быть, вы или она кого-то обидели? Припомните хорошенько, даже если это было давно или вы считаете обиду пустяковой. Это обычно служит причиной похищения.

— Нет, насколько мне известно, — устало ответил он. — Я уже думал об этом.

— В какой области вы работаете? Чем занимаетесь? — Спросил я.

Он был ошеломлен этим вопросом. Но все же ответил:

— У меня рекламное бюро.

— Как насчет людей, которых вы уволили?

— Единственный, кого я уволил, это Джон Хеккер, но он нашел куда лучшее место у моего конкурента. И мы всегда ладили с ним.

Я бросил взгляд на старика. Он внимательно следил за нашей беседой, хотя и делал вид, что его, руководителя конторы, все это не касается. Я откашлялся и снова обратился к Чепплу:

— Прошу прощения, однако мне придется задать вам несколько… ну скажем, нескромных вопросов. Вы позволите?

Он вздрогнул, как бы зная, о чем пойдет речь, затем кивнул.

— Олл райт.

— Скажите, бывало ли, что ваша жена проводила ночь вне дома?

— Нет; во всяком случае, я всегда знал, где она была. — Он беззвучно пошевелил губами. — Я догадываюсь, о чем вы хотите спросить. Лучше не задавайте вопросов, я постараюсь рассказать сам.

— Да, так будет лучше, — подтвердил я. — Вы, конечно, понимаете, что эти вопросы не доставили бы мне удовольствия.

— Да, понимаю, — согласился Чеппл. Он глубоко вздохнул и заговорил быстрее. — Я никогда не имел повода думать, что она ходит куда-либо тайком от меня. Или что у нее есть поклонники, о которых мне не известно. Именно это вы хотели бы знать, не так ли? — спросил он жалобным тоном.

— Да, благодарю вас. — Затем я обратился к старику, который, очевидно, предпочитал молчать, если ему не задавали вопросов. — А что вы думаете обо всем этом?

Мой шеф вежливо улыбнулся, словно бы все это его не касалось, и проговорил:

— Вы сами знаете теперь все обстоятельства этой истории. Что бы вы посоветовали мистеру Чепплу?

— Разумеется, он должен прежде всего уплатить выкуп, — ответил я. — Это неприятно, но таков единственно возможный способ обращения с похитителями, если хотите спасти жертву. Господа из фирмы «Смерть и К?» не слишком разумно выбрали пустующий участок. Их можно запросто схватить там. — Затем я изменил тон и обратился к Чепплу:

— Вы сможете достать деньги?

— Да.

— А как насчет полиции? — спросил я шефа.

— Нет, нет, никакой полиции, — вмешался Чеппл. — Не хотите же вы смерти моей жены…

Я перебил его:

— Мы обязаны поставить полицию в известность, чтобы она могла вмешаться, как только ваша жена вернется. В лучшем случае мы можем просить полицию подождать до поры до времени. Вы не согласны? — снова обратился я к старику.

Он кивнул и потянулся к телефону.

— Это возможно. Сейчас я приглашу сюда инспектора уголовной полиции Филдинга и кого-нибудь из прокуратуры.

Вскоре появились Филдинг и сотрудник прокуратуры Мак Фи. Вначале они хотели было сосредоточить к полуночи половину полицейских Сан-Франциско вокруг кучи кирпичей на углу Турк-стрит и Ларкин-стрит. Но постепенно нам удалось образумить чиновников: мы доказали с помощью статистики похищений, что если уплатить выкуп, а затем попытаться схватить преступников, то оказывается куда больше шансов спасти жертву.

…В половине двенадцатого Чеппл вышел из своего дома с пятью тысячами долларов, обернутыми в серую бумагу. В двадцать минут первого он вернулся. Его тело била дрожь, рубашка насквозь пропотела, в лице не было ни кровинки.

— Деньги положил, — сообщил он. — Но никого не видел. — Я налил ему бокал виски из его собственных запасов.

Почти всю ночь он ходил из угла в угол. Я прикорнул на диване и раз десять слышал сквозь дрему, как он подходил к входной двери, открывал ее и выглядывал на улицу. Сотрудники уголовной полиции Мур и Каллаген улеглись тут же спать. Все мы расположились на ночь в доме Чеппла, чтобы как можно быстрее получить от миссис Чеппл сведения о ее похитителях.

Однако она так и не появилась.

В девять утра заверещал телефон. Звонили Каллагену. Он выслушал, положил трубку и состроил кислую мину:

— За деньгами до сих пор не приходили.

Чеппл вытаращил глаза:

— Значит, за этим местом следили?

— Разумеется, — ответил Каллаген, — но очень осторожно. Мы поставили наблюдателей с полевыми биноклями в зданиях по соседству. Их невозможно обнаружить.

Чеппл обернулся ко мне. Его лицо было охвачено ужасом. В этот момент позвонили в дверь. Чеппл бросился в прихожую и тотчас вернулся, разрывая нетерпеливыми руками конверт.

Нашим взорам предстал еще один листок, испещренный корявыми печатными буквами:

Мартин Чеппл!

Мы получили деньги, но нынче в ночь должны получить от вас еще столько же, в то же время и там же, где вчера. На этот раз мы твердо обещаем отпустить вашу жену живой. Если вы сообщите хоть одно слово полиции, то знаете, чем это грозит.

Смерть и К?

— Черт подери! — прорычал Каллаген.

— Эти наблюдатели совсем ослепли! — заметил Мур.

Я взглянул на почтовый штемпель. Письмо было отправлено рано утром.

— Что вы собираетесь делать? — спросил я Чеппла.

— Я готов отдать все до последнего цента, лишь бы жена вернулась целой и невредимой.

…За полчаса до полуночи Чеппл опять понес пять тысяч. Вернувшись, он сообщил:

— Вчерашние деньги исчезли.

Эта ночь прошла так же, как предыдущая. С единственной разницей: надежда Чеппла на возвращение жены стала куда слабее. И хотя никто не говорил об этом, все были уверены, что наутро придет письмо с требованием очередных пяти тысяч.

И письмо действительно пришло:

Мартин Чеппл!

Мы предупреждали: полицию не впутывать. Вы не послушались. Теперь направьте полицию в 303-й номер отеля на Пост-стрит, 895. Там вы найдете обещанный нами труп.

Смерть и К?

Каллаген бросился к телефону. Я положил руку на плечо Чеппла, ибо он шатался и, казалось, вот-вот упадет. Однако он взял себя в руки и со злостью повернулся ко мне:

— Вы убили ее!

— Заткнитесь! — оборвал его Мур. — Нужно идти.

Мур, Чеппл и я сели в машину Чеппла, которая обе эти ночи стояла возле дома. В последний момент к нам присоединился и Каллаген.

Путь до Пост-стрит занял не более десяти минут. Еще две минуты ушли на поиски хозяйки и получение ключей. Затем мы поднялись в 303-й номер.

На полу в гостиной лежала на спине стройная женщина с рыжими кудрями. Она была мертва уже давно, это было видно даже по цвету лица. Коричневый купальный халат явно мужского типа был задран, из-под него виднелось розовое белье. На ней были чулки: одна из ночных туфель держалась на ноге, другая валялась рядом.

На лице, на шее и на других видимых частях тела были большие синяки. Глаза были навыкате, язык выпал изо рта. Над ней надругались и затем удушили.

Вскоре появились чины уголовной полиции и полицейские в форме. Мы приступили к обычному расследованию.

Хозяйка показала, что этот номер снимал мужчина по имени Гаррисон М. Рокфилд. Она описала его: лет тридцати пяти, ростом метр восемьдесят, худощав, по виду килограммов на семьдесят, блондин с голубыми или серыми глазами. Весьма любезен, хорошо одевался. Месяца три жил здесь в одиночестве. Утверждала, что не знает его друзей; ни разу не видела и миссис Чеппл. Последние три дня не видела также мистера Рокфилда, но в этом не было ничего необычного: порой она не видела некоторых своих постояльцев неделями.

В комнатах мы нашли много одежды, и хозяйка заверила нас, что вся она принадлежала Рокфилду. Эксперты обнаружили немало отпечатков пальцев; мы надеялись, что их оставил Рокфилд.

В соседних номерах не нашлось никого, кто слышал что-либо. В конце концов мы пришли к убеждению, что миссис Чеппл была убита в ту же ночь, когда впервые не вернулась домой.

— Но почему же? — спрашивал Чеппл, совершенно подавленный всем происшедшим.

— Из соображений безопасности, — отвечали криминалисты. — Чтобы ее не обнаружили, пока не оберут вас до нитки. Она ведь не слабая и хрупкая женщина; было бы затруднительно насильно удерживать ее в этом номере взаперти.

Один из детективов обнаружил пачку стодолларовых купюр, которые Чеппл минувшей ночью запрятал между кирпичами. Затем я направился вместе с Каллагеном в полицейское управление, чтобы порасспросить людей, наблюдавших той ночью в бинокли. Они клялись и божились, что там никто не появлялся, кого бы они не заметили, что ни одна собака даже не подходила близко.

— Вы уверены в этом? — подозрительно переспросил Каллаген. — Но тем не менее кто-то там побывал. Унес же кто-то деньги!

Меня позвали к телефону. Это был Чеппл.

— Они звонили, — прохрипел он в трубку. — Когда я входил в дом, телефон уже надрывался.

— Кто «они»?

— «Смерть и компания», — ответил он. — И они сказали, что теперь доберутся до меня. Они сказали: «Это говорит „Смерть и компания“, и теперь твоя очередь».

— Сейчас приеду, — ответил я. — Сидите и ждите меня.

Я передал содержание разговора Каллагену. Тот поморщился:

— Мы опять имеем дело с одним из проклятых сумасшедших убийц, проворчал он.

Когда я пришел, Чеппл был в жалком состоянии. Он дрожал, словно бы замерзая. От страха у него перехватило дыхание.

— Дело в том… дело не в том, что я боюсь, — пытался он объяснить. Дело в том… Я не такой уж трус, но… Но это, с Луизой… И еще шок… и я…

— Понимаю, — успокоил я его. — И вы, конечно, не могли уснуть в последние дни. Кто ваш врач? Я позвоню ему.

Он нехотя возражал, но все же назвал своего врача. Когда я направился к телефону, раздался звонок. Это был Каллаген.

— Мы установили отпечатки пальцев, — торжественно объявил он. — Они принадлежат Дику Молли. Знаете такого?

— Еще бы! — ответил я. Не хуже вас.

Молли был игроком, отъявленным бузотером и был замешан в разных скандальных историях. К закону он относился с презрением. Но улик против него обычно не было.

— Итак, если мы его возьмем, предстоит борьба, — продолжал по телефону Каллаген. — Вы ведь знаете, какой это крепкий орешек. А если опять выйдет сухим, то еще посмеется над нами.

— Это мне понятно, — согласился я. И пересказал наш разговор Чепплу. Его лицо потемнело от ярости, голос задрожал, словно он услышал имя человека, совершившего убийство его жены.

— Вы когда-нибудь слышали о Молли?

Он отрицательно покачал головой и продолжал глухим хриплым голосом изрыгать проклятья.

— Хватит! — прикрикнул я. — Ругань не поможет. Я знаю, где можно найти Молли. Он вытаращил глаза:

— Где?

— Хотите пойти со мной?

— Еще бы не хотеть! — заорал он. Вялости и слабости как не бывало.

— Возьмите шляпу, — посоветовал я. — Пойдемте. Он помчался наверх за шляпой. Потом по пути к машине задавал множество вопросов, на которые я отвечал одно и то же: «Потерпите». Однако едва мы оказались в машине, он поник.

— Что случилось? — спросил я.

— Не могу, — прошептал он. — Помогите мне вернуться домой… Врача…

— Олл райт. — Мне пришлось почти втащить его в дом. Я уложил его на диван и попросил служанку принести воды. Затем позвонил врачу, но того не оказалось на месте. Спросил Чеппла, не вызвать ли другого врача. Он возразил слабым голосом:

— Не нужно. Обойдется… Поторопитесь… Этот дьявол…

Я вышел на улицу, взял такси и поехал. Завернул за ближайший угол и остановился.

…Двадцать минут спустя некто в сером поднялся по лестнице дома Чеппла и позвонил. Это был Дик Молли — он же Гаррисон М. Рокфилд, который нагрянул совершенно неожиданно. Я предполагал увидеть, как Чеппл куда-то отправится, но не думал, что придут к нему домой. Прежде чем я успел подняться, Молли захлопнул за собой дверь. Я стал трезвонить, как сумасшедший.

В ответ за дверью прогремел выстрел, потом еще один. Я разбил рукояткой пистолета дверное стекло, протянул левую руку и стал нащупывать замок.

Раздался еще один выстрел; пуля ударилась в остатки дверного стекла, и осколки полетели в разные стороны. Но замок я уже открыл. Затем толкнул дверь и сделал несколько выстрелов наудачу. В темноте произошло какое-то движение. Что-то грузно упало. Я снова выстрелил, ориентируясь по звуку.

— Довольно! — раздался голос из глубины дома. — Перестаньте стрелять. Я потерял свой пистолет.

Я удивился: этот голос не принадлежал Чепплу. Под лестницей я нашел выключатель. Загорелся свет.

Дик Молли сидел в конце зала на полу и зажимал рукой рану на ноге.

— Паршивая служанка испугалась и заперла дверь, — проворчал он, как бы оправдываясь. — Не то я удрал бы через черный ход.

Я подошел к нему, держа пистолет наготове.

— Я ранил вас в ногу или еще куда-нибудь?

— К счастью, больше никуда, — ответил он. — Но я бы все же справился с вами, если бы не потерял в темноте пистолет.

— Если бы да кабы, — съязвил я. — Ну ладно. Рана на ноге это пустяк. Об остальном можете не беспокоиться, если, конечно, вы не убили Чеппла.

Он засмеялся:

— Боюсь, что убил. Вряд ли он остался жив с двумя пулями сорок пятого калибра в голове.

— Довольно глупая выходка с вашей стороны, — заметил я.

— Это лучшая работа, которую я когда-либо выполнял, — похвастался он.

— Вы так думаете? — возразил я. — А если я расскажу, что только и ждал очередного хода Чеппла, чтобы арестовать его за убийство собственной жены?

Он вытаращил глаза.

— …и вы своим появлением здесь все испортили, — продолжал я. Надеюсь, вас за это вздернут. Я наклонился над ним и перочинным ножом разрезал штанину. — Что вы, собственно, сделали? Вы смылись, когда обнаружили в своем номере труп Луизы Чеппл, ибо думали, что с вашим прошлым не вывернуться из этой истории. А когда услышали по радио, в чем вас обвиняют, то совсем потеряли рассудок и наломали дров.

— Пожалуй, — согласился он. Потом продолжал: — Но я все же не уверен, что чересчур ошибся. У меня такое чувство, как если бы я… воздал ему по заслугам.

— Вы, — и ваши чувства! — воскликнул я. — Он так и так был бы арестован. Он поступил бессмысленно, если не сказать неразумно. В первую ночь никто не забрал денег, но к следующей они все же исчезли. Так по крайней мере он утверждал. У нас ведь было только его утверждение, что он положил деньги, и не обнаружил их в следующую ночь. Когда же он узнал, что за участком велось наблюдение, то на вторую ночь положил деньги и написал письмо, согласно которому «Смерть и компания» узнала, что он обращался в полицию. А ведь мы и это хранили в тайне. А потом — способ, которым он попытался свалить вину на вас, когда запахло жареным. Нет, вы поступили глупо, Молли. Мы ведь тоже не столь наивны; оставь вы его в покое, он был бы арестован. Мы передали в газеты и на радио сообщение, а потом ждали, что вы объявитесь и дадите показания, освобождающие вас от каких бы то ни было подозрений. Кроме, конечно, соблазнения его жены — но ведь за это не наказывают. А его мы бы повесили. Я наложил на его рану повязку из моего кашне. — Но вы просто не смогли оказаться столь разумным. Кстати, долго ли вы были ее возлюбленным?

— Всего пару месяцев, — ответил он. — Но она была для меня не просто очередной женщиной. Я относился к ней серьезно.

— Как же случилось, что он застал ее в номере одну?

Он покачал головой:

— Очевидно, следил за ней в тот день, когда она сказала, что идет в театр. А может, следил, когда я выйду из отеля. Мне нужно было в город по делам, отсутствовал я не больше часа. А когда вернулся, она уже остыла. — Он почесал голову. — Но я не думаю, что она открыла на звонок. Вероятно, он сумел подделать ключ.

Появились полицейские, вызванные перепуганной служанкой.

— Вы полагаете, он с самого начала действовал по этому плану? — спросил Молли.

— Вряд ли. Я думаю, что он убил жену в порыве ревности, а уж потом придумал всю эту историю со «Смертью и компанией».

Большой налет

Пэдди Мексиканца я нашел в шалмане Лароя. Пэдди, симпатичный аферист, с виду — король Испании, оскалил в улыбке все свои крупные белые зубы, толкнул ко мне ногой стул и сказал сидевшей напротив девушке:

— Нелли, познакомься с самым благородным сычом в Сан-Франциско. Этот дядя сделает для тебя все на свете — лишь бы закатать тебя потом на пожизненное. — И, повернувшись ко мне, показал на девушку сигарой: — Нелли Уэйд, и ей ты ничего не воткнешь. Ей работать ни к чему, у нее отец бутлеггер.

Нелли: тоненькая девушка в голубом; кожа белая, глаза продолговатые, зеленые; короткие каштановые волосы. Ее хмурое лицо ожило и похорошело, когда она протянула мне через стул руку, и мы оба посмеялись над Пэдди.

— Пять лет? — спросила она.

— Шесть, — поправил я.

— Черт, — сказал Пэдди, ухмыляясь и подзывая официанта. — Когда же я обману хоть одного легавого?

До сих пор он обманывал всех — он ни разу не ночевал в тюрьме. Прейс Кардиган раздела до нитки пятерых молодых людей в Филадельфии. Мы с Даном Мори поймали ее, но потерпевшие не захотели давать показания, и ее выпустили. Девчонке шел тогда двадцатый год, но она была уже ловкой мошенницей.

Посреди зала одна из артисток Лароя запела: «Скажи, чего ты хочешь, и я скажу, чего я дам.» Пэдди долил джину в стаканы с имбирным ситро, принесенные официантом. Мы выпили, и я дал Пэдди клочок бумаги, где были карандашом написаны фамилия и адрес.

— Горячка-Мейкер просил передать, — объяснил я. — Вчера его видел на Фолсомской даче. А это будто бы его мать, просил тебя заглянуть к ней — не нужно ли ей чего. Как я понимаю, это значит, что ты должен отдать ей его долю с последнего вашего дела.

— Ты меня обижаешь, — сказал Пэдди, пряча бумажку и снова извлекая из-под стола бутылку джина.

Я опрокинул второй стакан и подобрал уже ноги, налаживаясь домой. В это время с улицы вошли четверо новых посетителей. Узнав одного, я остался сидеть. Он был высок, строен и наряжен во все, что полагается иметь на себе хорошо одетому человеку. Остроглазый, остролицый, с тонкими, как лезвия, губами и остроконечными усиками — Бритва Вэнс. Я удивился: что он делает в пяти тысячах километров от своих нью-йоркских охотничьих угодий? Пока я дивился, я повернулся к нему затылком, сделав вид, будто слушаю певицу, которая пела теперь посетителям: «Стать бы мне бродягой». За ней, в углу, я заметил другую знакомую личность из другого города — Фарта Джима Хакера, круглого и румяного детройтского бандита, дважды приговоренного к смерти и дважды помилованного.

Когда я снова принял нормальную позу, Бритва Вэнс и трое его товарищей уже расположились за два стола от нас. Он сидел ко мне спиной. Я оглядел его соседей.

Напротив Вэнса сидел молодой великан, рыжий, голубоглазый, румяный, с красивым — на свирепый и грубый манер — лицом. Слева помещалась смуглая девушка с бегающими глазами, в понурой шляпке. Она беседовала с Вэнсом. Внимание рыжего гиганта было приковано к четвертой персоне. Она того заслуживала.

Она не была ни высокой, ни низкой, ни худой, ни пухлой. На ней была черная косоворотка с зеленой вышивкой и серебряными штучками. На спинке ее стула висело черное манто. Лет около двадцати. Глаза у нее были синие, рот алый, зубы белые, локоны, видневшиеся из-под черно-зелено-серебряной шляпки, — темно-каштановые; и был у нее носик. Словом, если не воспаляться из-за деталей, она была миленькая. Так я и сказал. Пэдди Мексиканец согласился: «Ничего»; а Анжела Грейс предложила мне подойти и сказать 0'Лири, что она мне нравится.

— 0'Лири — это большой? — спросил я, сползая на стуле так, чтобы протянуть ногу между Пэдди и Анжелой. А кто его красивая подруга?

— Нэнси Риган, а та — Сильвия Янт.

— А принц, спиной к нам?

Под столом ботинок Пэдди вместо ее ноги ударил по моей.

— Не пинай меня, Пэдди, — взмолился я. — Больше не буду. Впрочем, хватит мне сидеть здесь, зарабатывать синяки. Домой пора.

Я попрощался и пошел к двери, держась к Бритве Вэнсу спиной. В дверях мне пришлось уступить дорогу двум новым гостям. Оба меня знали, но оба прошли индифферентно — Еврей Холмс (другой, не тот ветеран, который устроил налет в Мус-Джоу в веселые старые дни) и Дэнни Берк, Король Лягушачьего острова в Балтиморе. Славная парочка — обоим в голову не придет отнять чужую жизнь без гарантированной выручки и политического прикрытия.

Я направился к Керни-стрит, думая на ходу о том, что сегодня вечером притон Лароя полон воров и почему так много среди них выдающихся гастролеров. Тень в подъезде нарушила мою умственную работу. Тень сказала:

— Тсс!

Я остановился и стал разглядывать тень, пока не признал в ней Бино, кокаиниста- газетчика, который, случалось, подкармливал меня сведениями когда верными, когда нет.

— Спать хочу, — проворчал я, — а байку про заику-мормона я слышал, так что, если ты насчет этого, скажу сразу, и я пошел.

— Не знаю я ни про каких мормонов, — возразил он. — Но кое-что знаю.

— Ну?

— «Ну» — это легче всего сказать, а я хочу знать, что я с этого имею.

— Найди подъезд почище и вздремни, — посоветовал я. — Ты поправишься, когда проспишься.

— Нет! Послушайте, я правда знаю. Честно! Слушайте! — Он придвинулся, зашептал: — Готовится дело в национальном банке Симена. Какое дело, не знаю, но это точно. Это не брехня. Честно! Назвать никого не могу. Вы же знаете, я сказал бы, если знал. Честно. Дайте десятку. Ведь за такое не дорого. Сведения верные — честно.

— Верные — из понюшки.

— Не, не, не! Честно, я…

— Так какое же будет дело?

— Я не знаю. Я слышал только, что Симена возьмут. Не…

— Где слышал?

Бино затряс головой. Я сунул ему в руку серебряный доллар.

— Понюхай еще и придумай остальное, — сказал я ему. — Получится интересно — добавлю до десятки.

Я шел к углу, ломая голову над рассказом Бино. Сам по себе он смахивал на то, чем, возможно, и был — басней, придуманной, чтобы выманить доллар у доверчивого легаша. Но он существовал не сам по себе. Притон Лароя — а в городе он был не один такой — ломился от публики, опасной для жизни и имущества. Тут стоило пораскинуть мозгами — тем более что компания, застраховавшая национальный банк Симена, была клиентом сыскного агентства «Континентал».

За углом, пройдя десяток шагов по Керни-стрит, я остановился.

На улице, где я только что был, грохнуло два раза — выстрелы крупнокалиберного пистолета. Я повернул обратно. За углом я увидел на тротуаре кучку людей. Молодой армянин, пижонского вида, малый лет девятнадцати-двадцати, прошел навстречу — лениво, руки в карманах, насвистывая: «У Сью разбито сердце».

Я присоединился к кучке — превратившейся уже в толпу — вокруг Бино. Бино был мертв — кровь из двух дыр в груди пачкала смявшиеся под ним газеты.

Я вернулся к Ларою и заглянул туда. Рыжего 0'Лири, Бритвы Вэнса, Нэнси Риган, Сильвии Янт, Пэдди Мексиканца, Анжелы Грейс, Деэнни Берка, Еврея Холмса, Фарта Джима Хакера — никого из них не было.

Возвратившись к Бино, я постоял там, прислонясь к стене, и посмотрел, как приехала полиция, поспрашивала зевак, ничего не выяснила, свидетелей не нашла и отбыла, захватив с собой то, что осталось от газетчика.

Я пошел домой спать.

Утром я просидел час в архиве агентства, копаясь в папках и в нашей картинной галерее. На Рыжего 0'Лири, Дэнни Берка, Нэнси Риган и Сильвию Янт у нас ничего не было насчет Пэдди Мексиканца — только догадки. Не было заведено и дел на Анжелу Грейс, Бритву Вэнса, Еврея Холмса и Джима Хакера, но их фотографии имелись. В десять — час открытия банка — я отправился в национальный банк Симена, имея при себе эти снимки и рассказ Бино.

Сан-францисское отделение сыскного агентства «Континентал» помещается в конторском здании на Маркет-стрит. Национальный банк Симена занимает нижний этаж высокого серого дома на Монтгомери-стрит, в финансовом центре города. В другое время — поскольку даже семь кварталов пройти без нужды считаю излишним — я сел бы в трамвай. Но на Монтгомери-стрит была какая-то пробка, и я отправился пешком, по Гранд-авеню.

Через несколько кварталов я ощутил, что в том районе, куда я иду, не все ладно. Во-первых, звуки: шум, треск и как будто взрывы. У Саттер-стрит мне встретился человек, который держался обеими руками за лицо, со стоном пытаясь вправить вывихнутую челюсть. Щека у него была ободрана в кровь.

Я свернул на Саттер-стрит. Затор — до самой Монтгомери. Всюду бежали взволнованные люди без шляп. Взрывы слышались ближе. Машина, набитая полицейскими, обогнала меня на предельной скорости, какая была сейчас доступна. Проехала «скорая помощь», звеня колоколом, забирая по тротуару там, где движение было гуще. Керни-стрит я пересек рысью. По другой стороне бежали двое патрульных. У одного в руке пистолет. Выстрелы впереди слились в барабанную дробь.

Свернув на Монтгомери, я увидел впереди несколько зевак. Мостовая была запружена грузовиками, такси, открытыми машинами — брошенными. Следующий квартал, от Буш- до Пайн-стрит, был — пекло в праздник.

Праздничное настроение было выше всего в середине квартала, где стояли через улицу национальный банк Симена и трест-компания «Золотые ворота».

В следующие шесть часов у меня было больше дел, чем у блохи на пуделе.

К концу дня я прервал охоту и пошел в агентство потолковать со Стариком. Он уютно сидел в кресле, смотрел в окно и постукивал по столу своим неизменным желтым карандашом.

Этот высокий дородный человек на восьмом десятке, с белыми усами, младенчески- розовым лицом, кроткими глазами, в очках без оправы — начальник мой, и душевности в нем — как в веревке палача. Пятьдесят лет сыска в «Континентале» высосали из него все, кроме мозгов и этой улыбчатой вежливой кожуры, всегда одинаковой — плохо ли идут дела, хорошо ли — и одинаково ничего не значащей в обоих случаях. Мы, подчиненные, гордились его хладнокровием. Мы хвастались, что он может плеваться сосульками в июле, и между собой звали его Понтием Пилатом — за вежливую улыбку, с которой он посылал нас на убийственные задания.

Когда я вошел, он отвернулся от окна, кивнул мне на кресло и разгладил карандашом усы. Вечерние газеты на его столе на все голоса заливались об ограблении национального банка и компании «Золотые ворота».

— Какова обстановка? — спросил он, как спрашивают о погоде.

— Обстановка-люкс, — сказал я. — Полтораста воров вышли на операцию если таковая была. Сотню я видел сам — если это не сон, и многих не видел рассаженных там, откуда можно выскочить и укусить, когда понадобятся свежие зубы. И они кусали. Они устроили полицейским засаду и дали им прикурить — не один раз. На банки напали ровно в десять, захватили весь квартал, благоразумных выгнали, остальных уложили. Сама выемка — пара пустяков для банды такого размера. По двадцать — тридцать человек на банк, пока остальные держали улицу. Всех дел — завернуть добычу да отвезти домой.

Сейчас там идет собрание разъяренных бизнесменов: акционеры встали на дыбы и требуют голову начальника полиции. Полиция чудес не творила, это факт, но ни одна полиция не справится с работой таких масштабов — как бы хорошо она о себе ни думала. Все длилось меньше двадцати минут. Полтораста, скажем, бандитов, вооруженных до зубов, и каждый их шаг расписан до сантиметра. Где вы возьмете столько полицейских, как оцените обстановку, спланируете бой и развернете его в такое короткое время? Легко сказать, что полиция должна заглядывать вперед, быть готовой к любой неожиданности — но те же умники, которые кричат сейчас «Подлость!», первыми заверещат «Грабеж!», если к их налогам накинут цент-другой на покупку лишних полисменов и снаряжения.

Тем не менее полиция осрамилась, это ясно, — не один мясистый загривок ляжет под топор. Броневики ничего не дали, игра гранатами закончилась один один, поскольку бандиты тоже умели в нее играть. Но главным позором были полицейские пулеметы. Банкиры и маклеры говорят, что было вредительство. Нарочно их испортили или хранили небрежно — Бог их знает, но работала только одна из этих спринцовок, и то неважно.

Отвал был по Монтгомери и Колумбус-стрит. На Колумбус процессия растаяла — по нескольку машин в переулок. Между Вашингтон — и Джексон-стрит полицейские попали в засаду, и пока они пробивались, машины с бандитами успели рассеяться по всему городу, многие из них уже найдены — пустыми.

Полного отчета еще нет, пока что картина складывается такая. Сорвано Бог знает сколько миллионов — без сомнения, самая большая добыча, захваченная гражданским оружием. Шестнадцать полицейских убито и втрое больше ранено, двенадцать посторонних зрителей, банковских служащих и так далее погибли, и примерно стольким же сильно досталось. Тяжело ранены два бандита и пять неизвестных — возможно, воры, возможно, зрители, подошедшие слишком близко. Налетчики потеряли семь человек убитыми и тридцать один задержан — большей частью подранки.

Среди убитых — Пузырь Кларк. Помните его? Это он три или четыре года назад сбежал, отстреливаясь, из зала суда в Де-Мойне. Так вот, в кармане у него мы нашли листок: карту Монттомери-стрит от Пайн до Буш — место ограбления. На обороте карты напечатаны точные предписания, что ему делать и когда, крестиком на карте показано место, где он должен поставить машину, на которой приедет со своими семью людьми; кружком — где он должен с ними стоять, следя за ходом событий в общем и за окнами и крышами на другой стороне — в частности. Цифрами 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7 и 8 на карте обозначены подъезды, лестницы, ниши, которые должны служить укрытием, если придется вести перестрелку с этими окнами и крышами. Кларк не должен обращать внимания на Буш-стрит, но если полиция нападет со стороны Пайн-стрит, он бросает своих людей туда и расставляет их в точках a, b, c, d, e, f, g (его тело найдено в точке a). В течение налета, каждые пять минут, он посылает человека к машине, которая стоит на месте, отмеченном звездочкой, — за новыми распоряжениями, если таковые будут. Он должен сказать своим людям, что, если его подстрелят, один из них докладывает об этом штабной машине, и к ним направляют нового начальника. Когда дадут сигнал уходить, он должен послать одного человека за машиной, на которой они прибыли. Если машина исправна, она едет к ним, не обгоняя впереди идущей. Если она не заводится, человек идет к штабной за указаниями, где достать новую. Тут они, видимо, рассчитывали на чужие машины, оставленные на улице. Дожидаясь транспорта, Кларк со своими людьми поливает свинцом каждую цель в его секторе, и ни один из них не лезет в машину, пока она с ними не поравняется. Затем они едут по Монтгомери, по Колумбус и — испаряются.

— Понятно? — спросил я. — Полтораста налетчиков разбиты на отряды — с командирами, картами, схемами, где показано, что делать каждому: за каким пожарным краном присесть, на какой кирпич поставить ногу, куда плюнуть все, кроме фамилии и адреса полицейского, которого надо свалить. Невелика беда, что Бино не рассказал мне подробностей — я все равно счел бы их бредом наркомана.

— Очень интересно, — произнес Старик с вежливой улыбкой.

— Других расписаний, кроме Кларкова, мы не нашли. Я видел несколько друзей среди убитых и пойманных, и полиция еще пытается опознать остальных. Часть из них — местные дарования, но больше, кажется, привозного товара. Детройт, Чи, Нью-Йорк, Сент-Луис, Денвер, Портленд, Лос-Анджелес, Филадельфия, Балтимор — все прислали делегатов. Как только полиция покончит с опознанием, я составлю список.

Из тех, кого не поймали, самая важная птица, по-моему, — Вэнс. Он был в машине, которая командовала налетом. Кто еще там сидел — не знаю. На празднествах присутствовал Дрожащий Мальчик и, кажется, Азбука Маккой, хотя его я толком не разглядел. Сержант Бендер сказал мне, что видел Цыпу Сальду и Котелка Маклоклина, а Морген заметил Такого-Сякого. Это хороший поперечный разрез компании — арапы, стопщики, мокрушники со всей страны.

Дворец юстиции сегодня больше похож на бойню. Никого из гостей полиция не убила, насколько я знаю, но кожа на них будет отваливаться. Журналистам, которые любят порыдать о том, что у них называется третьей степенью, стоило бы туда заглянуть. После хорошей бани кое-кто из гостей заговорил. Но в том-то и чертовщина, что всего они не знают. Они знают некоторые имена: Дэнни Берк, Фрей Тоби, Старик Пит Бест, Пузырь Кларк и Пэдди Мексиканец названы — но все лошадиные силы полиции не выбьют из них больше ничего.

Дело, по-видимому, было организовано так: Дэнни Берк, к примеру, широко известен как военный артист в Балтиморе. Теперь этот Дэнни беседует с восемью или десятью подходящими ребятами — по очереди. «Как ты смотришь на то, чтобы подзаработать на Западном побережье?» — спрашивает он. «А делать что?» — интересуется кандидат. «Делать что тебе скажут, — отвечает ему Король Лягушачьего острова. — Ты меня знаешь. Я тебе говорю: дело жирное, дело верное, раз — и ваших нет. Все, кто пойдет, вернутся богатыми — и вернутся все, если не будут мух считать. Больше я ничего не говорю, а не подходит — разговора у нас не было».

Все эти субчики знают Дэнни, и, если он сказал, что дело верное, им этого довольно. И они соглашаются. Он им ничего не объясняет. Он велит им взять пистолеты, каждому выдает двадцать долларов и билет до Сан-Франциско и договаривается о месте встречи. Вчера вечером он их собрал и сказал, что налет будет утром. Они уже поболтались по городу и знают, что тут полно гастролеров, среди прочих — такие молодцы, как Цыпа Сальда, Бритва Вэнс и Дрожащий Мальчик. И утром во главе с Королем Лягушачьего острова отправляются на дело.

Остальные расколовшиеся изобразили примерно такую же картину. Несмотря на тесноту в тюрьме, полиция наша нашла свободные места и запустила наседок. Бандиты в большинстве друг с другом не знакомы, работать наседкам было легко, но единственное, что они сообщили нового, — арестованные сегодня ночью ожидают оптового освобождения. По-видимому, думают, что банда нападет на тюрьму и выпустит их. Скорее всего, это сказки, но, так или иначе, полиция теперь приготовилась.

Таково положение на этот час. Полиция прочесывает улицы и забирает всех небритых и всех, у кого нет справки от приходского священника о посещении церкви, — с особым вниманием к отбывающим поездам, пароходам и автомобилям. Я послал Джека Конихана и Дика Фоули на Северный берег — поболтаться по кабакам, послушать, о чем там говорят.

— Как вы полагаете, задумал операцию и руководил ею Бритва Вэнс? спросил Старик.

— Надеюсь… мы его знаем.

Старик повернулся в кресле, посмотрел кроткими глазами в окно и задумчиво постучал по столу карандашом.

— Боюсь, что нет, — возразил он, как бы извиняясь. — Вэнс — хитрый, находчивый и решительный преступник, но у него есть слабость, общая для людей этого типа. Его стихия — непосредственное действие… не планирование. Он провел несколько крупных налетов, но мне всегда мерещился за ними еще чей-то ум.

Я не мог с ним препираться. Если Старик говорил, что дело обстоит так, то так оно скорее всего и обстояло; он был из тех осмотрительных, которые увидят ливень за окном и скажут: «Кажется, дождик пошел», чтобы не ошибиться: а вдруг кто-то льет воду с крыши.

— И кто же этот архиум? — спросил я.

— Вероятно, вы это узнаете раньше меня, — сказал он с милостивой улыбкой.

Я вернулся в суд и помогал варить арестованных в масле часов до восьми — когда голод напомнил мне, что я не ел с утра. Я исправил эту оплошность, а потом отправился к Ларою — не спеша, чтобы ходьба не мешала пищеварению. У Лароя я провел три четверти часа и никого особенно интересного не увидел. Кое-кто из посетителей был мне знаком, но они не выразили желания общаться в преступном мире точить лясы с сыщиком сразу после дела не полезно для здоровья.

Ничего тут не добившись, я перешел к Итальянцу Хили — в соседний притон. Приняли меня так же — дали столик и оставили одного. Оркестр у Хили играл «Не обманывай» и те, кому хотелось размяться, упражнялись на площадке. Среди танцоров я увидел Джека Конихана, руки его были заняты крупной смуглой девицей с приятным, грубо вылепленным лицом.

Джек, высокий стройный парень двадцати трех или двадцати четырех лет, прибился к нашему агентству месяц назад. Эта служба была у него первой, да и ее бы не было, но отец Джека решил, что если сынок хочет погреть руки в семейной кассе, то должен расстаться с мыслью, будто продравшись через университет, он натрудился уже на всю жизнь. И Джек поступил в «Континентал». Он решил, что сыск — забавное дело. Правда, он скорее схватил бы не того человека, чем надел бы не тот галстук, но, в общем, обнаружил неплохие задатки ищейки. Симпатичный малый, вполне мускулистый, несмотря на худобу, с приглаженными волосами, лицом джентльмена и повадками джентльмена, смелый, скорый на руку и с быстрым умом, бесшабашно веселый — впрочем, это по причине молодости. Конечно, в голове у него гулял ветер, и его надо было окорачивать, но в работе я предпочел бы его многим нашим ветеранам.

Прошло полчаса, ничего интересного.

Потом с улицы вошел парень — невысокий, развязный, в очень отутюженных брюках, очень начищенных ботинках, с наглым землисто-смуглым лицом характерного склада. Это он попался мне навстречу на Бродвее после того, как пришили Бино.

Откинувшись на стуле, чтобы широкополая дамская шляпа заслонила от него мое лицо, я увидел, как молодой армянин прошел между столиков в дальний угол, где сидели трое мужчин. Он что-то небрежно сказал им — с десяток слов, наверное, — и перешел к другому столику, где сидел в одиночестве курносый брюнет. Он уселся напротив курносого, бросил ему несколько слов, с ухмылкой ответил на его вопросы и заказал выпивку. Опорожнив стакан, пошел через весь зал — сообщить что-то худому человеку с ястребиным лицом — и удалился из ресторана. Я вышел следом, миновав столик, где сидел со своей девушкой Джек, и переглянулся с ним. Молодой армянин отошел уже на полквартала. Джек нагнал меня, обогнал. С сигаретой в зубах я его окликнул: «Огоньку не найдется?»

Я взял у него коробок и, прикуривая, шепнул между ладоней:

— Вон пижон идет — на хвост ему. Я за тобой. Я его не знаю, но если он вчера убил Бино за разговор со мной, он меня узнает. Ходу!

Джек сунул спички в карман и пошел за парнем. Я выждал и отправился за ним. А потом случилась интересная вещь.

На улице было много народу, в большинстве мужчины — кто гулял, кто околачивался перед кафе с прохладительными напитками. Когда молодой армянин подошел к углу освещенного переулка, оттуда появились двое и заговорили с ним, встав так, что он оказался между ними. Он, видимо, не хотел их слушать и пошел бы дальше, но один преградил ему путь рукой. А другой вынул из кармана правую руку и махнул перед лицом армянина — на ней блеснул никелированный кастет. Парень нырнул под вооруженную руку и под руку-шлагбаум и пересек переулок, даже не оглянувшись на двоих, хотя они его нагоняли.

Перед тем, как они его нагнали, их самих нагнал еще один человек, которого я раньше не видел, — с широкой спиной и длинными руками, похожий на гориллу. Одной рукой он схватил за шею одного, другой — другого. Он отдернул их от парня, встряхнул так, что с них попадали шляпы, и стукнул головами раздался треск, как будто сломалась палка от метлы, и он уволок обмякшие тела в переулок, с глаз долой. Армянин тем временем бодро шагал дальше и ни разу не оглянулся.

Когда головолом вышел из переулка, я увидел под фонарем его лицо смуглое, с глубокими складками, широкое и плоское; желваки на челюстях торчали так, как будто у него под ушами нарывало. Он плюнул, поддернул штаны и двинулся по улице за парнем.

Тот зашел к Ларою. Головолом за ним следом. Парень вышел — за ним шагах в семи следовал головолом. Джек проводил их в кабак, а я ждал на улице.

— Все еще передает донесения? — спросил я.

— Да. Говорил там с пятью людьми. А ничего у него охрана.

— Ага, — согласился я. — И ты уж постарайся не попасть между ними. Если разделятся, я — за гориллой, ты — за пижоном.

Мы разошлись и продолжали двигаться за клиентами. Они провели нас по всем заведениям Сан-Франциско — по кабаре, закусочным, бильярдным, пивным, ночлежкам, игорным домам и Бог знает чему еще. И всюду парень находил кому бросить десяток слов, а между визитами ухитрялся сделать это на перекрестках.

Я бы с удовольствием проследил кое за кем из его абонентов, но не хотел оставлять Джека одного с парнем и телохранителем: тут пахло чем-то важным. И Джека не мог пустить за кем-либо другим — мне не стоило наступать молодому армянину на пятки. И мы доигрывали игру так, как начали, — следуя за нашей парочкой от притона к притону. А ночь между тем перевалила через середину.

Было начало первого, когда они вышли из маленькой гостиницы на Керни-стрит и впервые на наших глазах пошли вместе, бок о бок, к Грин-стрит, а там свернули на восток, по склону Телеграф-Хилл. Еще полквартала — и они поднялись по ступенькам ветхих меблирашек, скрылись за дверью. Я подошел к Джеку Конихану, стоявшему на углу.

— Поздравления разнесены, — решил я, — иначе он не подозвал бы телохранителя. Если полчаса там не будет никакого движения, я сматываюсь. А тебе предстоит потоптаться тут до утра.

Через двадцать минут человек-горилла вышел из дома и двинулся по улице.

— Это мой, — сказал я. — Ты жди своего.

Человек-горилла сделал шагов двадцать и остановился. Он оглянулся на дом, поднял лицо к верхним этажам. Тогда мы с Джеком услышали, что его остановило. В доме наверху кричал человек. Так тихо, что и криком не назовешь. Даже теперь, когда голос стал громче, мы его едва слыхали. Но в нем — в этом вое — будто слился страх всех, кто боится смерти. Я услышал, как лязгнул зубами Джек. То, что осталось у меня от души, давно покрыто мозолями, но и я почувствовал, что на лбу у меня дернулась кожа. Уж больно тих был этот крик для того, что в нем выражалось.

Гориллообразный тронулся с места. В пять скользящих скачков он вернулся к крыльцу. Шесть или семь первых ступенек он одолел, даже не прикоснувшись к ним ногой.

Он взлетел с тротуара в вестибюль одним прыжком — быстрее, легче, бесшумнее любой обезьяны. Минута, две минуты, три минуты — и крик смолк. Еще три минуты — и человек-горилла опять вышел из дома. Остановился на тротуаре, чтобы сплюнуть и поддернуть штаны. И зашагал по улице.

— Джек, это твоя дичь, — сказал я. — А я загляну к парню. Теперь он меня не узнает.

Парадная дверь была не только не заперта, но и распахнута. Я вошел в вестибюль, где при свете с верхнего этажа виднелся марш лестницы. Я поднялся туда и повернул к фасадной стороне. Кричали с фасада — либо на этом этаже, либо на третьем. По всей вероятности, гориллообразный не запер комнату если и парадную-то дверь закрыть поленился.

На втором этаже я ничего не нашел, зато на третьем уже третья дверная ручка подалась под моей осторожной рукой, и я приоткрыл дверь. Я постоял перед щелью, но не услышал ничего, кроме заливистого храпа где-то дальше по коридору. Я тронул дверь и приотворил еще на четверть метра. Ни звука. Комната была беспросветна, как будущее честного политика. Я провел ладонями по косяку, по обоям, нащупал выключатель, нажал. Две лампочки посередине пролили слабый желтый свет на обшарпанную комнату и на молодого армянина мертвого на кровати.

Я шагнул в комнату, закрыл дверь и подошел к кровати. Глаза у парня были открыты и выпучены. На одном виске кровоподтек. Горло вырезано чуть ли не от уха до уха. Около разреза, там, где тонкая шея не была залита кровью, я заметил синяки. Телохранитель свалил его ударом в висок и душил, пока не счел, что дело сделано. Но парень очухался — настолько, чтобы закричать, но не настолько, чтобы удержаться от крика. Телохранитель вернулся и прикончил его ножом. Там, где он вытирал нож о простыню, остались три красные полосы.

Карманы у парня были вывернуты. Это убийца их вывернул. Я обыскал труп, но, как и ожидал, безуспешно; человек-горилла забрал все. Осмотр комнаты тоже оказался напрасным — кое-что из одежды, но ни одного предмета, за который можно было бы уцепиться.

Я закончил обыск и стоял посреди комнаты, почесывая подбородок и размышляя. В коридоре скрипнула половица. Три бесшумных шага на каучуковых подошвах — и я очутился в затхлом чулане, прикрыл за собой дверь, оставив щель в палец.

В дверь постучали, я вынул из заднего кармана револьвер. Снова постучали, и женский голос сказал: «Малыш, а малыш?» И стучали и говорили тихо. Ручка повернулась, щелкнул замок. В двери стояла девушка с бегающими глазами, которую Анжела Грейс назвала Сильвией Янт.

Глаза ее остановились на парне и от удивления перестали бегать.

— Что за черт, — прошептала она и скрылась.

Я уже шагнул из чулана в комнату, как вдруг услышал, что она на цыпочках возвращается. Снова отступив, я стал следить за ней через щелку. Она быстро вошла, беззвучно закрыла дверь и наклонилась над мертвым. Обшарила его, проверила все карманы, которые я успел поправить.

— Тьфу ты! — громко сказала она, закончив бездоходный обыск, и удалилась.

Я выждал, пока она спустится на улицу. Когда я вышел из подъезда, она направлялась к Керни-стрит. Я последовал за ней по Керни до Бродвея, по Бродвею до ресторана Лароя. Там было оживленно, в особенности у дверей: посетители входили и выходили. Я стоял от нее в трех шагах, когда она остановила официанта и спросила шепотом, но взволнованно, так что мне удалось расслышать: «Рыжий здесь?»

Официант помотал головой.

— Сегодня не заходил.

Девушка вышла на улицу и, стуча каблучками, быстро привела меня к гостинице на Стоктон-стрит.

Сквозь стекло я увидел, как она подошла к столу портье и о чем-то спросила. Портье покачал головой. Девушка сказала еще что-то, он дал ей бумагу и конверт, и она наспех написала записку возле кассового аппарата. Перед тем как занять менее заметную позицию в ожидании ее выхода, я заметил, в какое гнездо положили записку.

Из гостиницы она поехала на трамвае по Маркет- и Пауэлл-стрит, потом дошла до 0'Фаррел-стрит, где толстолицый молодой человек в сером пальто и серой шляпе, стоявший на краю тротуара, взял ее под руку и повел к стоянке такси. Я запомнил номер такси — толстолицый больше смахивал на клиента, чем на приятеля.

Было уже почти два часа ночи, когда я вернулся в нашу контору на Маркет-стрит. Фиск, ночной дежурный, сказал, что от Джека Конихана донесений не поступало; новостей никаких. Я попросил разбудить мне кого-нибудь из агентов, и минут через десять ему удалось вытащить из постели к телефону Мики Линехана.

— Слушай, Мики, — сказал я. — Я нашел тебе прекрасный уголок — постоять до утра, так что надевай свою распашонку и туда, ладно?

Дождавшись перерыва в его воркотне и ругани, я дал ему адрес гостиницы на Стоктон-стрит, описал Рыжего 0'Лири и сказал, в какое гнездо положили записку.

— Может быть, 0'Лири и не там остановился, но проверить стоит, объяснил я. — Если он появится, постарайся его не потерять, пока не пришлю тебе смену. — Я повесил трубку посреди непристойной тирады, которой он ответил на это оскорбление.

Дворец юстиции, когда я прибыл туда, кишел народом, хотя взломать тюрьму на верхнем этаже пока никто не пытался. То и дело поступали новые партии подозрительных. Полицейские в форме и в штатском сновали повсюду. Бюро уголовного розыска превратилось в улей.

Я обменялся новостями с полицейскими сыщиками, рассказал им об армянине. Собрали компанию, чтобы осмотреть его останки, но в это время распахнулась дверь капитана, и перед собранием появился лейтенант Дафф.

— Алле! Оп! — произнес он, показывая толстым пальцем на 0'Гара, Талли, Ричера, Ханта и меня. — Есть что посмотреть на Филмор-стрит.

Мы пошли за ним к машине.

Привезли нас к серому каркасному дому на Филмор-стрит. Перед ним стоял полицейский фургон, снаружи и внутри толпились полицейские.

Рыжий капрал отдал Даффу честь и повел нас в дом, объясняя на ходу:

— Тревогу подняли соседи: позвонили нам, что тут какая-то драка, но, когда мы приехали, драться уже было некому.

В доме осталось только четырнадцать трупов.

Одиннадцать человек отравлено: в виски подмешали большие дозы снотворного, сказал врач. Троих застрелили в разных местах коридора. Судя по положению тел, они подняли бокалы с ядом, а тех, кто не выпил — то ли непьющих, то ли просто осторожных, — перестреляли, когда они попытались бежать.

Характер публики давал представление о характере их тоста. Все были воры и обмывали — отравой — удачный налет.

Мы знали не всех покойников, но некоторые были известны нам всем, а позже в архиве мы определили и остальных. Общий список читался как путеводитель по уголовному миру. Тут были: Такой-Сякой, всего два месяца назад сбежавший из тюрьмы в Левенворте; Еврей Холмс; Шайти из Снохомиша считалось, что он пал смертью храбрых во Франции в 1919 году; Щепка Лос-Анджелес из Денвера, как всегда без носков и без нижнего белья — в плечи его пиджака было вбито по тысячедолларовой бумажке; Паук Джируччи, у которого под рубашкой была надета кольчуга и от макушки до подбородка тянулся шрам — заметка от братниного ножа; Старик Пит Бест, некогда член конгресса; Нигер Воджен, однажды в Чикаго выигравший в кости 175 тысяч долларов, — в трех местах на нем было вытатуировано: «АБРАКАДАБРА»; Азбука Маккой; свояк Азбуки Том Брукс, придумавший ричмондскую аферу и на доходы от нее купивший три гостиницы; Рыжий из Кьюдехи, в 1924 году ограбивший поезд на «Юнион пасифик»; Дэнни Берк; Бык Макгоникл, все еще бледный после пятнадцатилетней отсидки; Фрей Тоби, дружок Быка, хваставшийся тем, что обчистил карманы президента Вильсона в вашингтонском варьете; и Пэдди Мексиканец.

Дафф посмотрел на них и свистнул.

— Еще несколько таких номеров, — сказал он, — и нас уволят. Не от кого будет охранять налогоплательщиков.

— Рад, что тебе здесь понравилось, — сказал я. — Но я лично ни за какие деньги не хотел бы стать на эти дни полицейским в Сан-Франциско.

— Почему, интересно?

— Ты посмотри, каков размах надувательства. Городишко наш полон лихих людей, которые надеются получить от этих вот жмуриков свою долю награбленного. Представляешь, что тут начнется, когда станет известно, что доли им не видать как своих ушей? Больше сотни бандитов окажутся на мели и станут добывать деньги на отъезд. Будет по три скока на квартал, по стопу на каждом перекрестке, пока они не наберут деньгу на билеты. Храни тебя Господь, сынок, тебе придется попотеть за свое жалованье.

Дафф пожал толстыми плечами и, шагая через трупы, направился к телефону. Когда он закончил говорить, я позвонил в агентство.

— Тебе только что звонил Джек Конихан, — сказал Фиск и назвал мне номер дома на Арми-стрит. — Говорит, что проводил своего человека туда — с компанией.

Я вызвал по телефону такси, а потом сказал Даффу:

— Я пока сматываюсь. Если возникнет что-то новенькое, позвоню тебе сюда; если не возникнет — тоже. Подождешь?

— Только недолго.

Я отпустил такси чуть раньше, два квартала по Арми-стрит прошел пешком и нашел Джека Конихана, наблюдавшего за домом из темного угла.

— Мне не повезло, — приветствовал он меня. — Пока я звонил из закусочной по соседству, кое-кто из моих людей смылся.

— Да? А что нового?

— Из дома на Грин-стрит горилла отправился на трамвае в дом на Филмор-стрит и…

— Какой номер?

Джек назвал номер дома с мертвецами, откуда я приехал.

— Потом за десять или пятнадцать минут в этот дом пришло примерно столько же людей. Большинство пешком, по одному или парами. Потом подъехали сразу две машины с девятью людьми — я пересчитал. Вошли, машины оставили перед домом. Мимо ехало такси, я остановил его — на случай, если мой отправится отсюда на машине.

После того как приехали эти девять, с полчаса было тихо. А потом в доме все стали вести себя экспансивно — кричали, стреляли. И продолжалось это довольно долго — успели разбудить всю округу. Когда стихло, из дома выбежали десять человек — я считал, — сели в две машины и уехали. Мой был среди них.

Мы с моим верным таксистом закричали «Ату!», и они привезли нас вон к тому дому, где еще стоит одна их машина. Через полчаса или около того я решил, что надо доложиться, оставил такси за углом — оно там до сих пор щелкает счетчиком — и пошел звонить Фиску. А когда вернулся, одной машины уже не было, и — горе мне! — я не знаю, кто в ней уехал. Я подлец?

— Конечно! Когда пошел звонить, надо было захватить с собой их машины. Последи за оставшейся, пока я вызываю группу.

Я пошел в закусочную и позвонил Даффу, сказав где я и:

— Если привезешь сюда наряд, может, что-нибудь добудем. Две машины с людьми, которые побывали на Филмор-стрит, но не остались там, приехали сюда, и, если не канителиться, мы кое-кого еще можем застать.

Дафф привез четырех своих сыщиков и с десяток полицейских в форме. Мы двинулись на дом с фасада и с тыла.

На звонки времени не тратили. Мы просто высадили двери и вошли. Внутри была тьма, разогнали ее только наши фонари. Мы не встретили сопротивления. В обычных обстоятельствах шесть человек, которых мы там застали, устроили бы нам хорошую баню, несмотря на наше численное превосходство. Но — если были бы поживее. Мы переглянулись, чуть ли не разинув рты.

— Это становится монотонным, — пожаловался Дафф, откусив табак от плитки. — Всякий труд, конечно, однообразен, но мне надоело вламываться в комнаты с убитыми ворами.

Здесь список постояльцев был короче, но имена крупнее. Здесь был Дрожащий Мальчик — никто уже не получит премий, назначенных за его поимку; Котелок Маклоклин — на носу перекосились роговые очки, на пальцах и галстуке — бриллиантов на десять тысяч долларов; Фарт Джим Хакер; Осел Марр, последний из кривоногих Марров, все были убийцами, отец и пятеро сыновей; Цыпа Сальда, самый сильный человек в уголовном мире — однажды в Саванне он сбежал вместе с двумя полицейскими, к которым был прикован наручниками; Бухарь Смит, в шестнадцатом году убивший в Чикаго Красного Рида, — на левом запястье у него были намотаны четки.

Здесь — никаких тонкостей с ядами: молодцов уложили из карабина 7,26 с громоздким, но эффективным самодельным глушителем. Карабин лежал на кухонном столе. Из кухни в гостиную вела дверь. Прямо против этой двери — широко распахнутая дверь в комнату, где лежали мертвые воры. Лежали они возле фасадной стены, как будто их выстроили там перед расстрелом.

Серые обои были забрызганы кровью и в нескольких местах пробиты — там, где пули прошли навылет. Молодые глаза Джека Конихана приметили на обоях пятно, которое не было случайным. Над самым полом, рядом с Дрожащим Мальчиком, и правая его рука была испачкана кровью. Он писал на стене перед смертью, макая пальцы в свою и Цьшы Сальды кровь. В буквах были просветы и разрывы — там, где на пальце кончилась кровь, а сами буквы кривились и прыгали, потому что писал он, наверное, в темноте.

Заполнив просветы, распутав петли и угадывая там, где прочесть было вообще нельзя, мы составили два слова: Большая Флора.

— Мне это ничего не говорит, — высказался Дафф, — но это — имя, а большинство известных нам имен принадлежит уже покойникам, так что добавим и его в список.

— Как это понять? — глядя на тела, спросил О'Гар, круглоголовый сержант из отдела тяжких преступлений. — Приятели выстроили их у стены под дулами пистолетов, а потом стрелок перещелкал их с кухни — пах-пах-пах-пах-пах-пах?

— Похоже на то, — согласились мы хором.

— Десятеро прибыли сюда с Филмор-стрит, — сказал я. — Шестеро остались здесь. Четверо отправились в другой дом… И сейчас кто-то из них кого-то убивает. Нам нужно только следовать за ними от дома к дому, покуда не останется только один… а уж он сам доиграет игру, прикончив себя своими руками, и добычу оставит нам в тех же пачках, в каких ее взяли. Надеюсь, вам не придется разъезжать всю ночь в поисках последнего трупа. Джек, пошли домой спать.

Было ровно пять часов утра, когда я отвернул пододеяльник и забрался в постель. Я уснул раньше, чем выпустил дым последней затяжки. Телефон разбудил меня в четверть шестого. Говорил Фиск:

— Только что звонил Мики Линехан — полчаса назад твой Рыжий 0'Лири вернулся на насест.

— Пускай его арестуют, — сказал я и снова уснул в 5.17. В девять под звон будильника я выполз из постели, позавтракал и отправился в бюро уголовного розыска, чтобы узнать, что у них с Рыжим. Оказалось, ничего хорошего.

— Вывернулся, — сказал мне капитан. — Что касается налета и ночных дел — у него алиби. Не можем обвинить даже в бродяжничестве. Имеет заработок. Торгует Универсальным энциклопедическим словарем полезных и повседневных сведений Хампердикеля — так, кажется. Начал таскаться с книжонками за день до налета — и во время налета звонил в двери и уговаривал людей купить свой дурацкий словарь. По крайней мере, у него есть свидетели, которые это подтвердили. Ночью был в гостинице с одиннадцати до четырех тридцати, играл в карты, имеет свидетелей. Ни черта не нашли ни на нем, ни в его номере.

Тут же, из кабинета, я позвонил Джеку Конихану.

— Ты бы смог опознать кого-нибудь из тех, кого видел ночью в машинах? спросил я, когда он вылез наконец из постели.

— Нет. Было темно и шли они быстро. Свою-то гориллу едва разглядел.

— Не узнает, да? — сказал капитан. — Ну что ж, я могу продержать его двадцать четыре часа, не предъявляя обвинения, и сделаю это, но если ты ничего не отроешь, придется отпустить.

— А что, если отпустить сейчас? — предложил я, покурив с минуту и подумав. — У него кругом алиби, и прятаться от нас незачем. Оставим его на день в покое — пусть убедится, что за ним не следят, — а вечером сядем ему на хвост и не слезем. Есть что-нибудь по Большой Флоре?

— Нет. Парень, убитый на Грин-стрит, — Берни Бернхаймер, он же Маца, вероятно, карманный вор, крутился среди фирмачей, но не очень…

Его прервал телефонный звонок. Он сказал в трубку:

— Алло. Да. Одну минуту, — и придвинул аппарат ко мне.

Женский голос:

— Это Грейс Кардиган. Я звонила вам в агентство, и мне сказали, где вас найти. Мне надо с вами увидеться. Можно прямо сейчас?

— Где?

— Телефонная станция на Пауэлл-стрит.

— Буду через пятнадцать минут, — сказал я.

Позвонив в агентство, я вызвал к телефону Дика Фоули и попросил его сейчас же встретиться со мной на углу Эллис- и Маркет-стрит. Затем я отдал капитану его телефон, сказал: «До скорого» — и отправился на свидание.

Дик Фоули уже ждал меня на углу. Этот маленький смуглый канадец, ростом под полтора метра — на высоких каблуках, — весил минус сорок килограммов, разговаривал как телеграмма скопца, и мог проследить за каплей соленой воды от Сан-Франциско до Гонконга, ни разу не выпустив ее из виду.

— Анжелу Грейс Кардиган знаешь? — спросил я его.

Он сэкономил слово, помотав головой.

— Я встречусь с ней на переговорном пункте. Когда мы расстанемся, иди за ней. Не думай, что тебя ждет легкая прогулка: девушка шустрая и знает, что за ней идет хвост, но ты постарайся.

Дик опустил углы рта, и у него сделался один из редких припадков разговорчивости:

— Чем они шустрее на вид, тем с ними проще.

Я направился к переговорному, он — за мной следом. Анжела Грейс стояла в дверях. С таким мрачным лицом никогда ее не видел, и поэтому она показалась мне менее хорошенькой, чем обычно; в зеленых глазах, правда, было слишком много огня, чтобы говорить о мрачности. Она держала свернутую трубкой газету. Она не поздоровалась со мной, не улыбнулась, не кивнула.

— Пойдем к Чарли, там можно поговорить, — сказал я, проводя ее мимо Дика Фоули.

Она не проронила ни звука, пока мы не уселись друг против друга в кабинете ресторана и официант не принял заказ. Тогда она дрожащими руками развернула газету.

— Это правда? — спросила она.

Я взглянул на то место, по которому постукивал ее дрожащий палец, репортаж о находках на Филмор- и Арми-стрит, но осторожный. Я сразу заметил, что имена не названы, полиция подстригла заметку. Сделав вид, будто читаю, я прикинул, выгодно ли будет сказать ей, что газета все выдумала. Но никакой отчетливой пользы в этом не увидел и решил не отягощать душу лишней ложью.

— В целом все верно, — ответил я.

— Вы туда ездили? — она скинула газету на пол и подалась ко мне.

— С полицией.

— Был там… — слова застряли у нее в горле. Белые пальцы скомкали скатерть посередине между нами. — Кто был?.. — удалось ей выдавить на этот раз.

Молчание. Я ждал. Она опустила глаза, но раньше я успел заметить, что вода в них притушила огонь. Пока мы молчали, явился официант, поставил еду, ушел.

— Вы знаете, что я хочу спросить, — наконец сказала она тихим, севшим голосом. — Он был? Он был? Скажите ради Бога!

Я взвесил их — правду против лжи, ложь против правды. И снова правда восторжествовала.

— Пэдди Мексиканца убили — застрелили — в доме на Филмор-стрит.

Зрачки у нее стали как булавочные головки… снова расширились, превратив глаза из зеленых в черные. Она не проронила ни звука. Лицо ее ничего не выражало. Она взяла вилку, поднесла ко рту салат… и еще раз. Я протянул руку через стол и отобрал у нее вилку.

— Все ведь на платье падает, — проворчал я. — Рта не откроешь — ничего не съешь.

Она потянулась через стол к моей руке, схватила ее дрожащими руками пальцы подергивались так, что она меня оцарапала.

— Вы мне не врете? — не то всхлипнула, не то выпалила она. — Вы всегда честно себя вели. В Филадельфии вы были человеком. Пэдди всегда говорил, что из легавых вы один порядочный. Вы не обманываете?

— Все честно, — подтвердил я. — Пэдди для тебя много значил?

Она тупо кивнула, стараясь справиться с собой, и опять застыла.

— Есть возможность рассчитаться за него, — предложил я.

— Это как?..

— Говорить.

Она долго смотрела на меня непонимающим взглядом, будто пытаясь ухватить смысл моих слов. Ответ я прочел в глазах раньше, чем услышал.

— Господи, да я сама хочу. Но я дочь Коробки Кардигана. Мне — стучать? Вы против нас. К вам идти? Пошла бы. Но я же Кардиган. Молиться буду, чтобы вы их повязали. Крепко повязали, но…

— Твои чувства благородны, по крайней мере — слова. — Я усмехнулся. Ты кого изображаешь — Жанну д'Арк? А сидел бы сейчас твой брат Фрэнк, если бы его не заложил в Грейт-Фолс его дружок Джон Водопроводчик? Проснись, моя милая. Ты воровка среди воров, и кто других не надул, тот сам с бородой. Твоего Пэдди кто убил? Дружки! Но ты не можешь им ответить — тебе закон не велит. Боже мой!

После этой речи лицо ее стало еще угрюмее.

— Я им отвечу, — сказала она. — Но с вами не могу. Вам сказать не могу. Если бы вы были наш, сказала бы… а подмогу, если найду, так не у вас. И кончим, ладно? Я знаю, что вы сердитесь, но… вы мне скажете, кого еще… кроме… нашли в этих домах?

— Сейчас, — огрызнулся я. — Все выложу. Расскажу как на духу. Только ты, не дай Бог, не оброни лишнего словечка, пока слушаешь, а то нарушишь этику вашей благородной профессии.

Как всякая женщина, она пропустила мои слова мимо ушей и повторила:

— Кого еще?

— Зря теряешь время. Но вот что я сделаю: я назову тебе парочку, которой там не было: Большая Флора и Рыжий 0'Лири.

Она перестала смотреть на меня как одурманенная. Зеленые глаза потемнели от ярости.

— А Вэнс был? — спросила она.

— Угадай, — ответил я.

Она посмотрела на меня еще немного, потом поднялась.

— Спасибо за то, что сказали и за то, что встретились со мной. Я вам желаю успеха.

Она вышла на улицу, где ее поджидал Дик Фоули. Я доел то, что мне принесли.

В четыре часа дня мы с Джеком Кониханом остановили нашу взятую напрокат машину недалеко от входа в гостиницу «Стоктон».

— В полиции он отвертелся, так что жилье менять ему вроде незачем, сказал я Джеку, — а к служащим в гостиницу я приставать бы пока не стал — мы их не знаем. Если он до ночи не появится, подкатимся к ним.

Мы закурили и стали обсуждать, кто будет следующим чемпионом в тяжелом весе, где достать хороший джин, как несправедливо новое правило в агентстве, что за работу в Окленде больше не полагается командировочных, и прочие волнующие темы — и так мы скоротали время от четырех до десяти минут десятого.

В 9.10 из гостиницы вышел 0'Лири.

— Бог милостив, — сказал Джек и выскочил из машины, чтобы идти за ним пешком, а я завел мотор.

Огневолосый великан увез нас недалеко. Он скрылся за дверью у Лароя. Пока я поставил машину и дошел до кабака, 0'Лири и Джек успели найти себе место. Джек устроился за столиком у края танцевальной площадки. 0'Лири сидел у противоположной стены возле угла. Когда я вошел, толстая блондинистая пара как раз освобождала столик в углу, и я убедил официанта отвести меня туда.

0'Лири сидел так, что я видел только его затылок и щеку. Он наблюдал за входной дверью, наблюдал с нетерпением, которое сменилось радостью, когда вошла девушка. Та самая, которую Анжела Грейс назвала Нэнси Риган. Я уже сказал, что она были миленькая. И это правда. Задорная синяя шляпка, закрывавшая ее волосы, нисколько не повредила сегодня ее милоте.

Рыжий вскочил на ноги и, оттолкнув по дороге официанта и двух-трех посетителей, пошел ей навстречу. Наградой за энтузиазм ему были несколько ругательств, которые он оставил без внимания, и белозубая синеглазая улыбка… тоже, скажем так, милая. Он подвел девушку к своему столу, усадил лицом ко мне и сел сам, лицом исключительно к ней.

Речь его доносилась до меня в виде баритонального рокота, из которого мое шпионское ухо не могла вычленить ни слова. Похоже было, что он ей много чего говорил, и слушала она так, как будто ей это нравилось. Один раз до меня долетело:

— Нет, Рыжик, дорогой, так не надо… — Голос у нее — я знаю другие слова, но уж будем держаться этого, — звучал мило. В нем был мускус, в нем был тембр. Не знаю, откуда взялась эта подружка бандита, но либо она воспитывалась в хорошей семье, либо хватала все на лету. Время от времени, когда оркестр брал передышку, до меня доносилось несколько слов, но из них я уяснил только, что ни она, ни ее буйный кавалер ничего не имеют друг против друга.

Когда она пришла, ресторан был почти пустой. К десяти он наполнился, а десять для клиентов Лароя — время детское. Я стал меньше интересоваться подругой 0'Лири, хотя она была мила, и больше — другими соседями. Мне бросилось в глаза, что женщин тут маловато. Я присмотрелся — в самом деле, по сравнению с мужчинами их было чертовски мало. Мужчины — мужчины с крысиными лицами, мужчины с угловатыми лицами, с квадратными челюстями, с отвисшими подбородками, бледные мужчины, сухопарые мужчины, странного вида мужчины, свирепого вида мужчины, обыкновенные мужчины — сидели по двое за столиком, по четыре за столиком, и приходили все новые, а женщин чертовски мало.

Эти люди разговаривали друг с другом так, будто им было не очень интересно, о чем они говорят. Как бы невзначай они окидывали взглядом зал, и глаза их делались особенно безразличными., когда натыкались на 0'Лири. И непременно этот безразличный скучающий взгляд задерживался на 0'Лири секунду-другую.

Я снова обратился к 0'Лири и Нэнси Риган. Он сидел на стуле чуть прямее чем прежде, но по-прежнему свободно, без скованности, и хотя плечи он немного ссутулил, в них тоже не чувствовалось напряжения. Она ему что-то сказала. Он засмеялся и повернул лицо к середине зала — казалось, что он смеется не только ее словам, но и над тем, кто сидит вокруг, чего-то дожидаясь. Смеялся он от души, молодо и беззаботно.

У девушки сделался удивленный вид, как будто этот смех чем-то ее озадачил, потом она продолжила свой рассказ. Не понимает, что сидит на бочке с порохом, решил я. 0'Лири же понимал. Каждый его жест, каждый сантиметр его тела будто говорил: я большой, сильный, молодой, лихой и рыжий; когда я понадоблюсь вам, ребята, я буду тут.

Время текло потихоньку… Несколько пар танцевали.

Джин Ларой ходил с выражением хмурого беспокойства на круглом лице. Его кабак был полон посетителей, но лучше бы он был пустым.

Около одиннадцати я встал и поманил Джека Конихана. Он подошел, мы обменялись рукопожатиями, «как делами» и «ничего себе», и он сел за мой столик.

— Что происходит? — спросил он под гром оркестра. — Ничего не вижу, но в воздухе что-то зреет. Или у меня истерика?

— Ничего, скоро начнется. Волки собираются, а ягненок — Рыжий 0'Лири. Пожалуй, можно бы найти и понежнее, если бы был выбор. Но эти бандюги, видишь ли, ограбили банк, а когда настал день получки, в конвертах у них оказалось пусто, да и конвертов-то не оказалось. Прошел слух, что Рыжий может знать, как это получилось. Результат мы наблюдаем. Сейчас они ждутможет, кого-то, а может, когда покрепче наберутся.

— А мы сидим тут, потому что это будет самый ближний стол к мишени, когда начнется пальба? — спросил Джек. — Подсядем прямо к Рыжему? Это еще ближе, а кроме того, мне приглянулась его дама.

— Не спеши, развлечений тебе хватит, — пообещал я. — Мы не хотим, чтобы 0'Лири убили. Если будут торговаться с ним благородно, мы не встреваем, но если станут бросать в него предметами, ты и я вызволим его и подругу.

— Славно сказано, мой любезный. — Он улыбнулся побелевшими губами. Будут конкретные указания или вызволяем просто и без лишней суеты?

— Видишь ту дверь у меня за спиной, справа? Когда начнется буза, я иду туда и открываю ее. Ты удерживаешь подступы — на полдороге. Когда тявкну, сделаешь все, чтобы Рыжий сумел до нее добраться.

— Слушаюсь. — Он оглядел зал, наполненный громилами, облизнул губы и посмотрел на свою руку с сигаретой — дрожащую руку. — Надеюсь, вы не думаете, что я загрустил, — сказал он. — Но я же не такой застарелый убивец, как вы. Естественно, у человека реакция на предстоящую бойню.

— Реакция, слыхали! Да ты ни жив ни мертв от страха. Только без глупостей, учти. Если будешь ломать тут комедию, я докончу то, что не успеют с тобой сделать эти зверюги. Выполняй, что тебе сказано, — ничего больше. Если возникнут остроумные идеи, побереги их, потом поделишься.

— Поведение мое будет примерным! — заверил он меня.

Было около полуночи, когда появился тот, кого ждали волки. Беспокойство все явственнее проступало на лицах, и теперь от напускного безразличия не осталось и следа. Ноги и ножки стульев скребли по полу — люди слегка отодвигались от столов. Мышцы пошевеливались, готовили тела к действию. Языки пробегали по губам, глаза с нетерпением смотрели на входную дверь.

В зал вошел Бритва Вэнс. Он вошел один, кивая знакомым налево и направо, высокий и легкий, грациозно неся свое тело в прекрасно скроенном костюме. Лицо с резкими чертами улыбалось самоуверенно. Не торопясь, но и не мешкая, он подошел к столу 0'Лири. Лица Рыжего я не видел, но мускулы у него на шее напряглись. Девушка сердечно улыбнулась Вэнсу и подала руку. Она сделала это естественно. Она ничего не знала.

Поздоровавшись с Нэнси, Вэнс с улыбкой обратился к рыжему великану, в улыбке было что-то от кота, играющего с мышью.

— Как дела, 0'Лири? — спросил он.

— У меня — лучше не надо, — грубовато ответил Рыжий. Оркестр смолк. Ларой стоял возле входной двери, отирал лоб платком. За столиком справа от меня человек в полосатом костюме — громила с широкой грудью и перебитым носом — тяжело выпускал воздух между золотых зубов и выпученными глазами смотрел на 0'Лири, Вэнса и Нэнси. Он ничем не выделялся в этом смысле очень много людей вели себя точно так же.

Вэнс повернул голову, окликнул официанта:

— Принеси мне стул.

Стул принесли и поставили у свободного края столика, напротив стены. Вэнс сел, лениво развалился, боком к 0'Лири; левую руку он закинул за спинку стула, в правой дымилась сигарета. Разместившись так, он начал:

— Ну, Рыжий, что ты можешь мне сказать? — Голос звучал вежливо, но достаточно громко и слышен был за соседними столиками.

— А ничего. — 0'Лири даже не пытался говорить приветливо или осторожно.

— Что, денег нет? — Тонкие губы Вэнса еще больше растянулись в улыбке, а в темных глазах возник веселый, хотя и неприятный блеск. — Тебе для меня ничего не передавали?

— Нет, — выразительно сказал 0'Лири.

— Ничего себе, — сказал Вэнс. Глаза его блеснули еще веселее и неприятнее. — Вот неблагодарность! Поможешь мне получить, Рыжий?

— Нет.

Мне был противен Рыжий; я с удовольствием бросил бы его в беде, почему не выдумает какую-нибудь отговорку, чтобы Вэнс хотя бы наполовину поверил? Нет, он будет чваниться своей храбростью, как мальчишка, ему непременно надо устроить представление, хотя достаточно было чуть-чуть пошевелить мозгами. Если бы расправились только с этой орясиной, я бы не возражал. Но страдать придется и нам с Джеком, а это уже обидно. Мы не можем потерять Рыжего, он для нас слишком ценен. Мы будем спасать осла от награды, причитающейся ему за упрямство, и из нас сделают отбивные. Какая несправедливость.

— Мне задолжали много денег, 0'Лири, — с ленивой насмешкой проговорил Вэнс. — И эти деньги мне нужны. — Он затянулся, небрежно выдул дым Рыжему в лицо и продолжал: — Ты знаешь, что в прачечной за одну пижаму берут двадцать шесть центов? Мне нужны деньги.

— Спи в подштанниках, — сказал 0'Лири.

Вэнс засмеялся. Нэнси Риган улыбнулась, но смущенно. Она, очевидно, не понимала, в чем дело, но, что какое-то дело есть, догадывалась.

0'Лири наклонился вперед и проговорил раздельно, громко, чтобы слушали все желающие:

— Вэнс, у меня для тебя ничего не будет — ни сегодня, ни завтра. И то же самое для остальных, кому интересно. Если ты или они думают, что я вам должен, попробуйте получить. Пошел ты к черту, Вэнс! Не нравится — тут у тебя кореша. Зови их!

Ну какой отъявленный идиот! Ни на что, кроме санитарной машины, он не согласен, и меня повезут вместе с ним.

Вэнс зло улыбнулся, блеснув глазами.

— Ты этого хочешь, Рыжий?

0'Лири растопырил широкие плечи, потом опустил.

— Можно и потолковать, — сказал он. — Только отправлю Нэнси. Ты беги, детка. У меня сейчас тут дело.

Она хотела что-то сказать, но с ней заговорил Вэнс. Он говорил легкомысленным тоном и не возражал против ее ухода. Речь его сводилась к тому, что ей будет одиноко без Рыжего. Но он коснулся интимных подробностей этого одиночества.

Правая рука 0'Лири лежала на столе. Она переместилась ко рту Вэнса. За это время она успела превратиться в кулак. Удар из такого положения неудобен. Веса в него не вложишь. Действуют только мышцы руки, и не самые сильные. Однако Вэнс улетел со своего стула к соседнему столику.

Стулья в ресторане опустели. Гулянка началась.

Не зевай, — шепнул я Джеку Конихану и, изо всех сил стараясь сойти за нервного толстячка, — что было не так трудно, — побежал к задней двери, мимо людей, которые пока еще медленно двигались к 0'Лири. Я, наверное, неплохо изобразил спасающегося от неприятностей — никто меня не остановил, и к двери я поспел раньше, чем стая окружила 0'Лири. Дверь была закрыта, но не заперта. Я повернулся к залу, с гибкой дубинкой в правой руке и револьвером в левой. Передо мной были люди, но все — спиной ко мне.

0'Лири возвышался перед своим столиком, на его грубом красном лице было выражение отчаянной лихости, и он уже пружинил на носках, оторвав от пола пятки. Между нами, лицом ко мне, стоял Джек Конихан, его рот кривила нервная усмешка, глаза метались от восторга. Вэнс поднялся. С тонких его губ на подбородок стекала кровь. Глаза были холодны. Он смотрел на 0'Лири с деловитостью лесоруба, прикидывающего, куда свалить дерево. Шайка Вэнса наблюдала за атаманом.

— Рыжий! — рявкнул я в тишине. — Сюда, Рыжий! — Лица повернулись ко мне — все лица в шалмане, миллион лиц.

— Живо, Рыжий, — крикнул Джек Конихан и шагнул вперед с револьвером в руке.

Рука Вэнса нырнула за лацкан. Револьвер Джека гавкнул на него. Вэнс бросился на пол раньше, чем Джек нажал спуск. Пуля прошла выше, но выхватить оружие вовремя Вэнс не успел.

0'Лири сгреб девушку левой рукой. В правой у него расцвел большой автоматический пистолет. После этого мне стало не до них. Появились другие дела.

Ресторан Лароя был беременен оружием: пистолетами, ножами, дубинками, кастетами, стульями, бутылками и прочими инструментами разрушения. Со своим оружием люди шли ко мне общаться. Игра заключалась в том, чтобы оттеснить меня от двери. Рыжему бы это пришлось по вкусу. Но я не был рыжим молодым забиякой. Лет мне было почти сорок, и лишнего весу — килограммов десять. Возраст и вес располагают к покою. Покоя мне не дали.

Косой португалец полоснул меня по горлу ножом — испортил галстук. Прежде чем он отскочил, я ударил его по уху стволом револьвера, увидел, что ухо надорвалось. Паренек лет двадцати с ухмылкой кинулся мне в ноги футбольный прием. Я почувствовал его зубы коленом, вскинув его навстречу, почувствовал, как они сломались. Рябой мулат высунул над плечом впереди стоящего пистолет. Моя дубинка угодила впереди стоящему в руку. Он дернулся в сторону, как раз когда мулат нажал спусковой крючок, и ему снесло половину лица.

Выстрелил я дважды: один раз, когда в полуметре от моего живота возникло дуло, второй — когда увидел, что человек, стоящий на столе, тщательно целится мне в голову. В остальном я полагался на руки и ноги, берег патроны. Ночь была молода, а у меня всего дюжина воробышков — шесть в револьвере, шесть в кармане.

На хорошего ежа мы сели. Левой сбоку, правой сбоку, ногой; правой сбоку, левой сбоку, ногой. Думать некогда, цель не выбираешь. Господь позаботится, чтобы всегда было рыло для твоего револьвера и дубинки, брюхо заехать ногой.

Прилетела бутылка и угодила мне в голову. Шляпа меня спасла, но в голове от удара яснее не стало. Я покачнулся и сломал чей-то нос — там, где должен был проломить череп. Зал казался душным, непроветренным. Сказал бы кто-нибудь Ларою. Как тебе эта свинчатка в висок, блондинчик? Эта крыса слева что-то слишком близко. Давай поближе — наклонюсь вправо, угостить мулата, а потом обратно — тебе навстречу. Неплохо! Но на всю ночь меня не хватит. Где Джек с Рыжим? Стоят, любуются мной?

Кто-то огрел меня чем-то по плечу — похоже, что роялем. Я не успел уклониться. Еще одна бутылка унесла мою шляпу и часть скальпа. 0'Лири и Джек прорвались, таща между собой девушку.

Пока Джек проталкивал девушку в дверь, мы с Рыжим немного расчистили перед собой пространство. Тут он был молодец. Я за него не прятался, но и поупражняться дал ему сколько влезет.

— Порядок! — крикнул Джек.

Мы с Рыжим вошли в дверь и захлопнули ее. Она бы и запертая не выдержала. 0'Лири послал в нее три пули, чтобы ребятам было о чем подумать, и наше отступление началось. Мы очутились в узком коридоре, хорошо освещенном. В дальнем конце — закрытая дверь. На полпути, справа — лестница наверх.

— Прямо? — спросил Джек, бежавший первым.

0'Лири сказал: «Да», а я: «Нет. Вэнс ее перекроет, если полиция не перекрыла. Наверх — на крышу.»

Мы добежали до лестницы. Дверь позади распахнулась.

Свет погас. Дверь в дальнем конце коридора грохнула о стенку. Света за обеими дверьми не было. Ларой, наверное, выключил рубильник, чтобы его притон не разобрали на зубочистки.

Мы ощупью поднимались по лестнице, а внизу уже началась свалка. Те, кто ворвался через дальнюю дверь, встретили тех, кто гнался за нами, — встреча сопровождалась ударами, руганью, а иногда и выстрелами. Бог им в помощь! Мы шли наверх: Джек впереди, за ним девушка, потом я и последним 0'Лири.

Джек галантно читал девушке дорожные указатели:

— Осторожней на площадке, теперь немного влево, возьмитесь правой рукой за стенку и…

— Замолчи! — прорычал я. — Пусть лучше она упадет, чем весь кабак на нас навалится.

Мы добрались до второго этажа. Темнее не бывает. Дом был трехэтажным.

— Я потерял эту несчастную лестницу, — пожаловался Джек.

Мы тыкались в темноте, искали лестницу, которая должна была вывести нас на крышу. Не нашли. Грохот внизу затихал. Голос Вэнса объяснял своре, что дерутся со своими, спрашивал, куда мы делись. Никто не знал. И мы не знали.

— Пошли, — шепнул я, двинувшись по темному коридору к задней части здания. — Надо куда-то выбираться.

Внизу еще слышался шум, но уже не дрались. Говорили о том, что нужно включить свет. Я наткнулся на дверь в торце коридора, открыл ее. Комната с двумя окнами; через них проникал слабый свет уличных фонарей. Но после коридора он показался ярким. Мое маленькое стадо вошло за мной, и мы закрыли дверь.

0'Лири был уже у окна, высунулся наружу.

— Переулок, — шепнул он. — Спуститься нельзя — разве что прыгать.

— Никого не видно? — спросил я.

— Вроде никого.

Я окинул взглядом комнату: кровать, два стула, комод и столик.

— Столик в окно пройдет, — сказал я. — Бросим его подальше — будем надеяться, что они выбегут на шум, пока не сообразили полезть за нами наверх.

0'Лири и девушка убеждали друг друга, что оба они целы и невредимы. Он оторвался от нее, чтобы помочь мне со столиком. Мы подняли его, раскачали, бросили. Он полетел отлично — ударился о стену противоположного дома и упал во двор — то ли на кучу кровельного железа, то ли на мусорные баки, словом, на что-то изумительно гремучее. Квартала за полтора наверняка было слышно, а дальше — не знаю.

Через черный ход из ресторана высыпали люди; мы отошли от окна.

Нэнси, не найдя ран на 0'Лири, занялась Джеком Кониханом. У него была порезана щека. Нэнси стала колдовать над ней с носовым платком.

— Когда кончите эту, — говорил Джек, — пойду к ним и попорчу другую.

— Никогда не кончу, если будете разговаривать — вы дергаете щекой.

— Это идея, — обрадовался он. — Сан-Франциско — второй по величине город в Калифорнии. Столица штата — Сакраменто. Любите географию? Рассказать вам о Яве? Я там никогда не был. Но пью их кофе. Если…

Она засмеялась:

— Глупый! Если не замолчите, я сейчас же перестану.

— Это хуже. Молчу.

Ничего особенного она со щекой не делала, только стирала кровь — лучше бы дала ей просто засохнуть. Закончив эту бесполезную операцию, она отняла руку и с гордостью осмотрела почти незаметные результаты своих трудов. Когда ее рука оказалась против его губ, Джек поцеловал на лету кончик пальца.

— Глупый! — повторила она, отдернув руку.

— Кончай там, — сказал Рыжий 0'Лири, — или я тебе заеду.

— Легче на поворотах, — сказал Джек Конихан.

— Рыжик! — кликнула девушка, но поздно.

Правый кулак 0'Лири описал дугу. Он попал Джеку точно в подбородок, и Джек уснул на полу. Рыжий великан круто повернулся на носках и навис надо мной.

— Хочешь что-нибудь сказать? — спросил он.

Я усмехнулся, глядя на Джека, потом Рыжему в лицо.

— Мне стыдно за него, — ответил я. — Если его уложил лопух, который начинает с правой.

— Сам хочешь попробовать?

— Рыжик! Рыжик! — взмолилась девушка, но ее никто не слушал.

— Если начнешь с правой, — сказал я.

— С правой, — пообещал он и начал.

Я щеголевато увел голову от удара и приложил указательный палец к его подбородку.

— А мог бы кулаком, — сказал я.

— Да? На тебе кулаком.

Я нырнул под левую, и его предплечье скользнуло по моему затылку. Заниматься балетом дальше не имело смысла. Пора уже было попробовать, что я сам смогу с ним сделать и смогу ли. Девушка повисла у него на руке.

— Рыжик, милый, неужели тебе не хватит на сегодня драк? Пускай ты ирландец, но хоть раз ты можешь себя вести как разумный человек?

У меня руки чесались заехать этому балбесу, пока его держит подруга.

Он засмеялся, нагнул голову, чтобы поцеловать ее в губы, и ухмыльнулся мне.

— Ничего, как-нибудь еще попробуем, — благодушно пообещал он.

— Надо все-таки выбираться отсюда, — сказал я. — Ты тут устроил базар, оставаться опасно.

— Не огорчайся, мальчик, — сказал он. — Держись за мой хлястик, и я тебя вытащу.

Дубина. Если бы не мы с Джеком, от него бы и хлястика не осталось.

Мы подкрались к двери, прислушались, ничего не слыхали.

— Лестница на третий этаж должна быть ближе к фасаду, — шепнул я. Попробуем ее найти.

Мы осторожно открыли дверь. Из нашей комнаты в коридор просочилось немного света: похоже было, что там никого нет. Мы крадучись пошли по коридору, причем и Рыжий, и я держали девушку за руки. Я надеялся, что Джек выпутается благополучно, но пока что он отдыхал, а у меня забот и без него хватало.

Никогда не думал, что в ресторане у Лароя два километра коридоров. Оказалось — не меньше. Только до лестницы, по которой мы поднялись, пришлось идти не меньше километра. Мы не задержались перед ней, чтобы проверить голоса снизу. Еще через километр 0'Лири нащупал ногой первую ступеньку лестницы, ведущей на третий этаж.

И тут на верхней площадке прежней лестницы закричали:

— Все наверх — они здесь!

На кричавшего упал белый луч света, и снизу кто-то с ирландским выговором скомандовал:

— Да слезь оттуда, петух полуночный.

— Полиция, — прошептала Нэнси Риган, когда мы уже взбегали по нашей лестнице на третий этаж.

Снова темень не хуже той, из которой мы вылезли. Мы тихо стояли на площадке. Новых спутников у нас, кажется, не появилось.

— На крышу, — сказал я. — Рискнем зажечь спичку.

Слабый огонек осветил нам в углу прибитую к стене лесенку и над ней люк в потолке. Не теряя больше времени, мы вылезли на крышу и закрыли люк.

— Пока все как по маслу, — сказал 0'Лири, — а если Вэнсова шпана повозится с легавыми еще минутку — будьте здоровы.

Я повел их по крышам. Спустились метра на три, на крышу соседнего дома, поднялись на следующую и на самом другом ее краю, над узким двором, который выходил в переулок, нашли пожарную лестницу.

— Годится, по-моему, — сказал я и полез вниз. За мной стала спускаться девушка, потом 0'Лири. Двор был пуст, — узкий бетонный проход между домами. Нижняя перекладина лестницы заскрипела под моей тяжестью, однако этот шум никого не привлек. Во дворе было темно, но не совсем.

— На улице разбегаемся, — сказал мне 0'Лири, даже не подумав поблагодарить за помощь, — кажется, он так и не понял, что нуждался в ней. Ты — своей дорогой, мы — своей.

— Ага, — согласился я, пытаясь наскоро сварить что-нибудь в котелке. Сперва разведаю переулок.

Я осторожно прошел в другой конец двора и рискнул высунуть в переулок голову. Там было тихо, но на углу, примерно за четверть квартала, два бездельника бездельничали чересчур настороженно. Это были не полицейские. Я вышел в переулок и поманил их. Они не могли узнать меня на таком расстоянии и при таком свете и, если они были из шайки Вэнса, ничто не мешало им принять меня за своего.

Когда они направились к нам, я отступил во двор и тихо свистнул Рыжему. Он был не из тех, кого надо было дважды звать на драку. Он подошел ко мне одновременно с ними. Я занялся одним. Он взялся за другого.

Поскольку мне нужна была кутерьма, я трудился как вол, чтобы ее добиться. Эти ребята были форменные кролики. Из тонны таких не получится и пяти граммов драки. Мой все никак не мог понять, зачем я с ним так груб. Пистолет у него был, но он умудрился сразу его выронить, и, пока мы возились, от чьей-то ноги пистолет отлетел в сторону. Он барахтался, а я потел чернилами, пытаясь перекантовать его в нужную позицию. Темнота была мне на руку, но даже в темноте трудно было изображать борьбу, пока я перемещал его за спину 0'Лири, не имевшего никаких хлопот со своим клиентом.

Наконец я добился желаемого. Я был позади 0'Лири, который прижал своего к стене одной рукой, а другой — приготовился еще разок ему вмазать. Левой рукой я заломил человеку кисть, поставил его на колени, потом вынул револьвер и выстрелил 0'Лири в спину, под правое плечо.

0'Лири качнулся, придавив своего партнера к стене, а я своего ударил по темени рукояткой револьвера.

— Он попал в тебя, Рыжий? — спросил я, поддерживая его и приласкав по голове его пленника.

— Да.

— Нэнси! — позвал я.

Она подбежала.

— Возьмите его под ту руку. Держись, Рыжий, мы оторвемся.

Свежая рана не дала еще толком себя почувствовать, но правая рука у него не действовала. Мы побежали к углу. За нами погнались раньше, чем мы туда прибежали. На улице к нам поворачивались удивленные лица. Полицейский, стоявший за квартал, направился в нашу сторону. Поддерживая 0'Лири с обеих сторон, мы отбежали от него еще на полквартала — туда, где осталась машина, на которой приехали мы с Джеком. Пока я заводил мотор, а Нэнси устраивала Рыжего на заднем сиденье, улица оживилась. Полицейский закричал нам вслед и выстрелил в воздух.

Куда ехать, я пока не знал и поэтому, оторвавшись от погони, сбавил скорость, попетлял по городу еще немного и остановился на темной улице за Ван-Несс-авеню.

Я обернулся; 0'Лири обмяк в углу, а Нэнси его подпирала.

— Куда? — спросил я.

— В больницу, к врачу, куда-нибудь! — закричала девушка. — Он умирает!

Я ей не поверил. А если и вправду умирает — сам виноват. Если бы он был благодарным человеком и взял меня с собой как друга, мне не пришлось бы его дырявить, чтобы сопровождать потом в качестве санитара.

— Куда, Рыжий? — спросил я, постучав по его колену пальцем.

Сиплым голосом он назвал мне гостиницу на Стоктон-стрит.

— Не годится, — возразил я, — весь город знает, что ты там; вернешься тебе крышка. Куда?

— В гостиницу, — уперся он.

Я вылез из-за руля, встал коленями на сиденье, перегнулся через спинку и начал его обрабатывать. Он был слаб. Сопротивляться долго он не мог. Ломать человека, который и в самом деле, может быть, умирает, неблагородно, но очень уж много хлопот я взял на себя из-за этого фрукта, чтобы попасть к его друзьям. И бросать дело на половине не собирался. Поначалу было похоже, что он недостаточно размяк и придется еще разок его продырявить. Но девушка приняла мою сторону, и вдвоем мы убедили его, что единственный надежный выход — ехать туда, где его спрячут и где за ним будет уход. И даже не так убедили, как просто замучили — сдался он потому, что ослаб и больше не мог спорить. Он дал мне адрес возле Холли-парка.

Надеясь на лучшее, я повел машину туда.

Дом был маленький, в ряду других маленьких домов. Мы извлекли 0'Лири из машины и, поддерживая с обеих сторон, повели к двери. Даже с нашей помощью он дошел еле-еле. На улице было темно. В доме свет не горел. Я позвонил.

Никакого ответа. Я позвонил опять, потом еще раз.

— Кто там? — спросил грубый голос.

— Рыжего ранили, — сказал я.

Тишина. Потом дверь слегка приоткрылась. Изнутри дома в прихожую падал свет — достаточно света, чтобы узнать плоское лицо и мускулистые челюсти головолома — телохранителя, а затем палача Мацы.

— Какого черта надо? — спросил он.

— На Рыжего напали. Он ранен, — объяснил я, выдвигая обмякшего великана вперед.

Но приютить нас не торопились. Горилла держал дверь по-прежнему.

— Подождите, — сказал он и захлопнул ее у нас перед носом.

Внутри раздался его голос: «Флора». Все правильно — Рыжий привел меня куда надо. Дверь снова открылась — на этот раз настежь, и мы вместе с Нэнси Риган ввели раненого в прихожую. Рядом с гориллой стояла женщина в черном шелковом платье с глубоким вырезом — Большая Флора, решил я.

На каблуках ей чуть-чуть не хватало росту до метра восьмидесяти, но я заметил, что туфли на ней маленькие и руки без колец — тоже маленькие. Остальные части маленькими не были. Широкие плечи, могучая грудь, толстые бицепсы и шея, при всей ее розовой гладкости напоминавшая шею борца. Моих лет под сорок; очень курчавые коротко остриженные волосы соломенного цвета, очень розовая кожа и красивое, но грубое лицо. У нее были серые, глубоко посаженные глаза и толстые, но хорошей формы губы; широковатый, чуть загнутый нос производил впечатление силы, и основательный подбородок этого впечатления отнюдь не портил. От лба до горла под розовой кожей все было простелено ровными плотными тугими мышцами.

Я понял, что с Флорой шутки плохи, судя по внешности и повадкам этой женщины, она вполне могла организовать и налет, и последующую раздачу призов. Если лицо и тело не врали, у нее для этого вполне хватило бы сил: и физических, и ума, и воли — и еще остались бы лишние. Стоявший рядом с ней громила и рыжий великан, которого я подпирал, были сделаны из материала пожиже.

— Ну? — спросила она, когда за нами закрылась дверь.

Голос у нее был низкий, но не мужской. Он вполне отвечал ее внешности.

— Вэнс со своей кодлой прихватили его у Лароя. У него пуля в спине, сказал я.

— А ты кто?

— Уложите его. — Я тянул время. — У нас вся ночь для разговоров.

Она повернулась и щелкнула пальцами. Из двери в тыльной стороне вынырнул потертый старичок. В карих глазах его застыл испуг.

— Живо наверх, — приказала она. — Постели кровать, принеси горячей воды и полотенца.

Старичок запрыгал вверх по лестнице как ревматический заяц.

Гориллообразный сменил Нэнси возле Рыжего, и вдвоем мы втащили великана в комнату наверх, где старичок суетился с тазами и тряпками. За нами поднялись Флора и Нэнси Риган. Мы положили раненого ничком на кровать и раздели. Из раны еще текла кровь. Он был без сознания.

Нэнси Риган зашлась.

— Он умирает! Врача! Рыжик, дорогой мой…

— Замолчи! — сказала Большая Флора. — Поделом ему, идиоту — поперся к Ларою! — она схватила старика за плечо и отшвырнула к двери. — Еще воды, крикнула она ему вслед. — Окунь, дай мне твой нож.

Гориллообразный вынул из кармана пружинный нож с точеным-переточеным узким лезвием. Этот нож, подумал я, перерезал горло Мацы.

Флора вырезала им пулю из спины 0'Лири.

Пока шла операция, Окунь не выпускал Нэнси Риган из угла комнаты. Напуганный старичок стоял на коленях возле кровати, подавал Флоре то, что она просила, промокал кровь из раны.

Я стоял рядом с Флорой и раскуривал сигареты из ее пачки. Она поднимала руку, я вынимал сигарету из своего рта и вставлял ей. Она делала затяжку, сразу на полсигареты, и кивала. Я вынимал сигарету у нее изо рта. Она выпускала дым и снова наклонялась к раненому. Я прикуривал от окурка новую и ждал ее сигнала.

Ее голые руки были по локоть в крови. По лицу тек пот. Все это напоминало бойню и длилось довольно долго. Но когда она выпрямилась, чтобы затянуться в последний раз, пуля из Рыжего была вынута, кровь остановлена и сам он перевязан.

— Ну, слава Богу, все, — сказал я, закуривая теперь уже свою сигарету. — Они у тебя с торфом, что ли?

Испуганный старичок занялся уборкой. Нэнси Риган потеряла сознание в кресле, и никто не обращал на нее внимания.

— Окунь, присмотри за этим гостем, — сказала Флора, кивнув на меня, — я помоюсь.

Я подошел к девушке, потер ей руки, плеснул воды в лицо, и она очнулась.

— Пулю вынули. Рыжий спит. Через недельку опять полезет в драку, сказал я ей.

Нэнси вскочила и подбежала к кровати.

Вошла Флора. Она умылась и переменила измазанное кровью черное платье на зеленое кимоно, из-под которого там и сям выглядывали крупные части в сиреневом белье. Она стала передо мной и скомандовала:

— Говори: кто, откуда, зачем?

— Я Перси Магуайр, — сказал я, словно это только что выдуманное имя все объясняло.

— Это «кто», — сказала она так, словно мое липовое имя ничего не объясняло. — А теперь — откуда?

Гориллообразный Окунь стоял сбоку, оглядывая меня с головы до пят. Дети от моего лица не разбегаются, но на нем более или менее правдиво запечатлелась жизнь, не перегруженная утонченностью и этикетом. Сегодняшние развлечения украсили меня синяками и царапинами, оставили след на том, что сохранилось на мне из одежды.

— Персик, — откликнулся горилла, ощерив редкие желтые зубы. — У тебя папа с мамой цветов не разбирали!

— Это тебе и «откуда», и «зачем», — настаивал я, не обращая внимания на шутки из зоопарка. — Я Перси Магуайр, и мне нужны мои полтораста тысяч долларов. Толстые брови ее сползли на глаза.

— Тебе причитается полтораста тысяч, да?

— Ага, — ответил я. — За ними и пришел.

— Ах, ты не получил? Ты хочешь получить?

— Слушай, сестренка, гони деньги. — Чтобы спектакль удался, вести себя надо было без церемоний. — А от этих «ах, ты получил», «ах, ты не получил» мне только- пить охота. Банк мы взяли, поняла? Потом вижу, деньги наши накрылись, и говорю своему корешу: «Ничего, мы с них стребуем. Держись за Перси, и все». Потом ко мне подваливает Вэнс и говорит: «Давай с нами», я говорю: «Ладно», — и мы с корешем идем с ними и сегодня вечером встречаем Рыжего в шалмане. Тогда я говорю корешу: «Эти костогрызы кончат Рыжего, и мы ничего не получим. Мы его у них отнимем и заставим отвести туда, где Флора сидит на деньгах. Теперь там будет по полтораста тысяч на брата — делить-то осталось почти не с кем. А когда получим — охота будет Рыжего убрать — никто не мешает. Только дело сперва, удовольствия после, а полтораста тысяч — это дело». Сказано — сделано. Мы выручили большого, когда на него насели. Кореш по дороге залип на девушке, получил в зубы и лег спать. Мое дело маленькое. Если она ему дороже, чем полтораста тысяч — на здоровье. Я пошел с Рыжим. Я вытащил его, когда он поймал пулю. Вообще-то мне и кореша доля полагается это триста тысяч, — но дай мне полтораста, как я хотел сначала, и мы в расчете.

Я думал, этот номер у меня пройдет. Что она выдаст деньги, я, конечно, не надеялся, но если рядовые в банде не знают этих людей, с чего бы этим людям знать каждого бандита?

Флора сказала Окуню:

— Убери его телегу от подъезда.

Когда он вышел, мне стало легче. Если бы она хотела разделаться со мной сразу, она бы не послала его отгонять машину.

— Пожрать у вас есть? — спросил я, располагаясь, как дома.

Она подошла к лестнице и крикнула наверх:

— Приготовь нам поесть.

Рыжий лежал без сознания. Нэнси Риган сидела рядом с ним, держала его за руку. В лице у нее не было ни кровинки. В комнату снова вошла Флора, посмотрела на раненого, приложила ладонь к его лбу, пощупала пульс.

— Пойдем вниз, — сказала она.

— Я… я лучше тут останусь, если можно, — сказала Нэнси Риган. В глазах и голосе ее был ужас перед Флорой.

Большая женщина, ничего не сказав, пошла вниз. Я спустился за ней в кухню, где старичок жарил на плите яичницу с ветчиной. Я заметил, что окна и черный ход забиты толстыми досками, которые связаны вдобавок брусьями, приколоченными к полу. Часы над раковиной показывали 2.50 ночи.

Флора принесла бутылку и налила себе и мне, пока мы ждали за столом еду, она ругала на чем свет стоит Рыжего 0'Лири и Нэнси Риган — он выбыл из игры, потому что пошел к ней на свидание, как раз когда его сила больше всего нужна. Она ругала их и по отдельности, и парой, и даже расширительно, затрагивая вею ирландскую нацию, — но тут старичок принес нам яичницу с ветчиной.

Когда мы покончили с едой и размешивали самогон уже во второй чашке кофе, вернулся Окунь. С новостями.

— На углу торчит пара рож, и они мне не нравятся.

— Легавые или?.. — спросила Флора.

— Или, — сказал он.

Флора снова стала проклинать Рыжего и Нэнси, но на эту тему добавить было почти нечего. Она повернулась ко мне.

— Какого лешего ты их приволок? — спросила она. — С хвостом в километр длиной! Пусть бы подох там, где получил, идиот!

— Я приволок его сюда за сто пятьдесят тысяч. Отначишь мне, и я смываюсь. Ты мне больше ничего не должна. Я тебе ничего не должен. Чем языком молоть, гони бабки, и я отваливаю.

— Разбежался, — сказал Окунь.

Женщина посмотрела на меня из-под нахмуренных бровей и отпила кофе.

Через пятнадцать минут в кухню влетел обтрепанный старичок и сказал, что слышит шаги на крыше. Его выцветшие карие глаза затянула коровья поволока страха, сморщенные губы кривились под взлохмаченными желто-седыми усами.

Флора высыпала на него пригоршню похабных существительных и прилагательных и прогнала наверх. Она встала из-за стола и потуже запахнула на себе зеленое кимоно.

— Ты здесь, — сказала она мне, — и отбиваться будешь с нами. У тебя нет выхода. Пушка есть?

Я признал, что револьвер есть, но в ответ на остальное помотал головой.

— Не моя вахта — пока что, — сказал я. — Чтобы нанять Перси, надо полтораста тысяч, мелкими бумажками, на руки.

Я хотел узнать, здесь ли спрятана добыча. С лестницы донесся слезливый голос Нэнси Риган:

— Нет, нет, милый! Прошу тебя, прошу тебя, ляг в постель! Рыжик, ты себя погубишь!

В кухню вошел Рыжий 0'Лири. На нем были только серые штаны и повязка. Глаза горели лихорадочным счастьем. Пересохшие губы улыбались. В левой руке у него был пистолет. Правая висела бесполезно. За ним семенила Нэнси. Она перестала причитать и сжалась позади него, увидев Большую Флору.

— Дайте гонг, и начинаем. — Полуголый великан захохотал. — Вэнс на нашей улице.

Флора подошла к нему, взяла пальцами его запястье, подержала секунды три и кивнула.

— Полоумный сукин сын. — Больше всего в ее голосе было, пожалуй, материнской гордости. — Ты уже сейчас годишься для драки. И очень кстати будет тебе драка.

Рыжий засмеялся — засмеялся торжествующе, хвастаясь своей крепостью, и тут его глаза обратились ко мне. Смех из них исчез, и они недоуменно сощурились.

— А-а, ты? — сказал он. — Ты мне снился, не помню только где. Где же… Погоди. Сейчас вспомню. А-а, вот… Черт! Снилось, что это ты в меня стрелял!

Флора улыбнулась мне — в первый раз я увидел у нее улыбку — и быстро сказала:

— Окунь, возьми его!

Извернувшись, я наискось выскочил из кресла. Кулак Окуня ударил меня в висок. Ловя ногами пол, я отлетел в другой конец комнаты и вспомнил синяк на виске мертвого Мацы.

Стена остановила меня, и тут же навалился Окунь.

Я ударил его кулаком в плоский нос. Брызнула кровь, но его волосатые лапы меня не выпустили. Я прижал подбородок к груди и ударил его головой в лицо. На меня пахнуло духами Большой Флоры. По мне скользнуло ее шелковое кимоно. Обеими руками схватив меня за волосы, она отогнула мне голову открыла мою шею для Окуня. Он сжал ее лапами. Я затих. Он душил не сильнее, чем было нужно, но этого хватало.

Флора обыскала меня — револьвер, дубинка.

— Револьвер 9,65, - объявила она. — Рыжий, я вынула из тебя револьверную пулю 9,65. — Ее слова доносились до меня сквозь рев в ушах.

В кухне тараторил голос старичка. Я не мог разобрать, что он говорит. Руки Окуня отпустили меня. Я сам себя схватил за горло. Невыносимо было, когда его не сдавливали. Чернота медленно уплывала из моих глаз, оставив много пурпурных облачков, плававших и плававших по кругу. Наконец я сумел сесть на полу. И только тогда понял, что лежал на нем.

Пурпурные облачка съеживались, и я уже видел между ними, что нас в комнате трое. В углу свесилась в кресле Нэнси Риган. В другом кресле, у двери, с черным пистолетом в руке сидел испуганный старичок. В глазах у него был отчаянный страх. Наведенный на меня пистолет трясся вместе с рукой. Я хотел сказать, чтобы он либо перестал трястись, либо отвел пистолет, но еще не мог выдавить ни слова.

Наверху прогремели выстрелы, их грохот наполнил тесный дом.

Старичок вздрогнул.

— Выпустите меня, — вдруг прошептал он, — и я вам все отдам. Отдам! Все… если выпустите меня из этого дома!

Слабый лучик света там, где не было и проблеска, вернул мне голосовые способности.

— Ближе к делу, — выдавил я.

— Я отдам вам всех этих, наверху… эту дьяволицу. Я отдам вам деньги, я отдам вам все — если выпустите. Я старый. Я больной. Я не могу жить в тюрьме. Что у меня общего с грабежами? Ничего. Разве я виноват, что дьяволица?.. Вы же сами видели. Я раб… а мне жить осталось всего ничего. Надругательства, брань, побои… и этого мало. Теперь я попаду в тюрьму, потому что эта дьяволица — настоящая дьяволица. Я старик, я не могу жить в тюрьме… Выпустите меня. Сделайте доброе дело. Я отдам вам дьяволицу… и этих дьяволов… награбленные деньги. Обещаю вам! — И это говорил насмерть перепуганный старичок, ерзавший и корчившийся в кресле.

— Как я тебя выпущу? — Я поднялся, не сводя глаз с его дула. Добраться бы до него, пока разговариваем.

— Как «как»? Вы друг полицейских, я знаю. Полицейские уже здесь — ждут рассвета, чтобы войти в дом. Я своими старыми глазами видел, как забрали Бритву Вэнса. Вы можете провести меня мимо ваших друзей, полицейских. Сделайте, как я прошу, а я отдам вам этих дьяволов и их деньги.

— Предложение хорошее, — ответил и, беспечно шагнув к нему. — Но могу я выйти отсюда, когда захочу?

— Нет! Нет! — сказал он, не обратив внимания на то, что я сделал к нему еще шаг. — Сперва я отдам вам трех дьяволов. Я отдам вам их живыми, но бессильными. И их, деньги. Обещаю — и тогда вы выпустите меня… и эту девушку. — Он вдруг кивнул на Нэнси, чье белое лицо, все еще хорошенькое, почти целиком превратилось в огромные глаза. — Она тоже неповинна в преступлениях этих дьяволов. Она должна уйти со мной.

Интересно, подумал я, что этот старый заяц о себе возомнил?

Я нахмурился с преувеличенной задумчивостью, а тем временем сделал еще один шаг.

— Не сомневайтесь, — убежденно прошептал он. — Когда дьяволица вернется в эту комнату, вы умрете — она вас обязательно убьет.

Еще три шага — и я доберусь до него и до его пистолета. В коридоре раздались шаги. Поздно прыгать.

— Да? — в отчаянии прошептал он.

За какую-то долю секунды до того, как вошла Большая Флора, я кивнул.

Она переоделась перед боем в синие брюки — возможно, Окуня, — расшитые бисером мокасины, шелковую кофточку. Курчавые соломенные волосы, чтобы не мешались, она стянула лентой. В руке у нее был револьвер, и еще по одному в карманах брюк.

Тот, что в руке, поднялся.

— Тебе конец, — сказала она деловито.

Мой новый союзник заныл:

— Подожди, подожди, Флора! Не здесь же, прошу тебя! Сам я отведу его в подвал.

Она нахмурилась, пожала шелковыми плечами.

— Только быстро, — сказала она. — Через полчаса рассвет.

Я бы засмеялся над ними, если бы не так хотелось плакать.

Я должен верить, что этот старый заяц заставил ее переменить планы? Видимо, я отчасти надеялся на помощь старика, иначе не был бы так разочарован этой маленькой комедией, показавшей мне, что они просто устроили западню. Но в какую бы дыру меня ни заманивали, едва ли она будет хуже той, в какой я нахожусь.

И я вышел впереди старичка в коридор, открыл дверь, которую он мне показал, включил свет в цокольном этаже и стал спускаться по неровным ступенькам. Он шептал у меня за спиной:

— Сперва я покажу вам деньги, потом отдам вам этих дьяволов. А вы не забудете ваше обещание? Мы с девушкой пройдем через полицейских?

— Ну да, — успокоил я хрыча.

Он нагнал меня, сунул мне в руку пистолет.

— Спрячьте его, — шепнул он и, когда я засунул пистолет в карман, дал еще один, вынув, как и первый, из-под пиджака.

А потом он и в самом деле показал мне добычу. Деньги еще лежали в ящиках и мешках, как их вынесли из банков. Он захотел открыть несколько штук и показал мне деньги — зеленые пачки, обклеенные желтой банковской лентой. Ящики и мешки хранились в маленьком кирпичном чулане с висячим замком на двери, и ключ был у него.

Когда мы кончали осмотр, он закрыл дверь, но не запер и повел меня назад ко входу.

— Это, как видите, деньги, — сказал он. — Теперь насчет них. Вы станете здесь, спрячетесь за этими ящиками.

Перегородка делила подвал надвое, в ней была дверная коробка, но без двери. Старик велел мне спрятаться около этого проема, между перегородкой и четырьмя ящиками. Стоя там, я оказался сзади и справа от того, кто спускался по лестнице и шел через подвал к чулану с деньгами. Оказывался я в этой позиции тогда, когда человек проходил через проем в перегородке.

Старик возился за каким-то ящиком. Он достал полуметровый обрезок свинцовой трубы, одетый в черный садовый шланг. Он дал мне его и все объяснил:

— Они будут приходить сюда по одному. Когда войдут в эту дверь, вы знаете, что надо делать, и тогда они ваши, а мне вы дали обещание. Так или нет?

— Ну да, — ответил я, теряя уже всяческое соображение.

Он ушел наверх. Я пригнулся за ящиками, осмотрел пистолеты старика — и будь я проклят, если обнаружил в них хоть один изъян. Оба были заряжены и с виду исправны. Этот последний штрих окончательно сбил меня с толку. Я уже не понимал, в подвале стою или летаю на аэростате.

Когда в подвал вошел 0'Лири, по-прежнему только в брюках и повязке, мне пришлось сильно тряхнуть головой, чтобы прийти в себя; я ударил его трубой по затылку, едва его босая нога переступила порог. Он растянулся ничком.

Старик сбежал по ступенькам, не переставая улыбаться.

— Торопитесь! Торопитесь! — пропыхтел он, помогая мне тащить Рыжего в чулан с деньгами. Потом он достал два куска веревки и связал великана по рукам и ногам. — Торопитесь! — пропыхтел он еще раз и убежал наверх, а я вернулся в засаду и помахал трубой, размышляя, что если Флора меня застрелила, то сейчас я просто получаю вознаграждение за свою добродетель в раю, где я буду вечно радоваться, глуша тех, кто плохо обходился со мной внизу.

Спустился горилла-головолом, подошел к двери. Сам получил по голове. Прибежал старичок. Мы отволокли Окуня в чулан, связали.

— Торопитесь! — пропыхтел старый хрыч, приплясывая от возбуждения. Теперь эта дьяволица — бейте сильнее! — Он убежал наверх и зашлепал ногами где-то у меня над головой.

Я чуть отодвинул в сторону недоумение, расчистив место для хотя бы маленькой работы ума. Эта ерунда, которой мы занялись, ни на что не похожа. Этого просто не может быть. В жизни так ничего не делается. Ты не стоишь в углах, не глушишь людей одного за другим, как машина, покуда старый сморчок подает их тебе в дверь. Бред собачий! С меня хватит!

Я прошел мимо своей засады, положил трубу и подыскал другое место, под какими-то полками, около лестницы. Присел там на корточки, с пистолетами в обеих руках. В этой игре что-то нечисто… должно быть нечисто. За болвана я больше сидеть не буду.

По лестнице спускалась Флора. Старичок трусил за ней.

Она держала два пистолета. Ее серые глаза рыскали повсюду. Она пригнула голову, как зверь, выходящий на драку. Ноздри у нее трепетали. Она спускалась не быстро и не медленно, и все движения ее тела были точны, как у танцовщицы. Сто лет проживу, не забуду, как спускалась по нетесаным ступенькам эта статная свирепая женщина.

Она увидела меня, когда я поднялся.

— Брось оружие! — сказал я, уже зная, что она не бросит. В тот миг, когда она навела на меня левый пистолет, старик выхватил из рукава квелую дубинку и стукнул ее по виску. Я прыгнул и подхватил Флору, не дав удариться о цемент.

— Вот видите! — радостно сказал старичок. — Деньги — у вас, и они ваши. А теперь выпустите меня и девушку.

— Сперва уложим ее с остальными, — сказал я.

Он помог мне перетащить Флору, и я велел ему запереть дверь чулана. Он запер, и я отобрал ключ одной рукой, а другой взял его за горло. Он извивался, как змея, пока я обшаривал его, вынимал кистенек и пистолет и ощупывал пояс с деньгами.

— Сними его, — приказал я, — с собой ты ничего не унесешь.

Руки его повозились с пряжкой, вытащили пояс из-под одежды, бросили на пол. Набит он был туго.

Держа старика за шею, я отвел его наверх, в кухню, где застыв сидела девушка. При помощи основательной порции чистого виски и множества слов мне удалось растопить ее, и в конце концов она поняла, что выйдет отсюда со стариком, но никому не должна говорить ни слова, в особенности полицейским.

— Где Рыжик? — спросила она, когда на лицо ее вернулись краски — хотя хорошеньким оно оставалось и без них, — а в глазах появился проблеск мысли.

Я ответил, что он на месте, и пообещал ей, что к утру он будет в больнице. Остальное ее не интересовало. Я прогнал ее наверх за пальто и шляпой, сходил вместе со старичком за его шляпой, а потом отвел их обоих в комнату на нижнем этаже.

— Сидите здесь, пока не приду за вами, — сказал я, запер их и положил ключ в карман.

Парадная дверь и окно на нижнем этаже были забраны досками так же, как задние. Я не рискнул их отрывать, хотя уже светало. Я поднялся наверх, соорудил из наволочки и кроватной планки белый флаг, высунул в окно и, когда чей-то бас сказал мне: «Ладно, давай говори», высунулся сам и сказал полицейским, что сейчас их впущу. Чтобы открыть парадную дверь, я минут пять работал топориком. Когда дверь открылась, на ступеньках и тротуаре стояли начальник полиции, начальник уголовного розыска и половина личного состава полиции. Я отвел их в подвал и выдал им Большую Флору, Окуня и Рыжего 0'Лири вместе с деньгами. Флора и Окунь очнулись, но не разговаривали.

Пока сановники толпились вокруг добычи, я ушел наверх. Дом наполнили полицейские сыщики. Я здоровался с ними по дороге к комнате, где оставил Нэнси Риган и старика. Лейтенант Дафф возился с запертой дверью, а Хант и О'Гар стояли у него за спиной.

Я улыбнулся Даффу и отдал ключ.

Он открыл дверь, посмотрел на старика и девушку — больше на девушку, потом на меня. Они стояли посреди комнаты. Выцветшие глаза старика смотрели жалко и вопросительно, а голубые глаза девушки потемнели от тревоги. Тревога ничуть не повредила ее красоте.

Если это твое — ты не зря запер на замок, — шепнул 0'Гар мне на ухо.

А теперь можете бежать, — сказал я им. — Отоспитесь как следует, на работу явитесь завтра. Они кивнули и вышли из дома.

Вот как у вас в агентстве поддерживают равновесие! — сказал Дафф. — На каждого урода-оперативника по красавице?

В коридоре появился Дик Фоули.

— Что у тебя? — спросил я.

— Финиш. Анжела привела меня к Вэнсу. Он привел сюда. Я привел полицейских. Его взяли… Ее взяли.

На улице грохнули два выстрела. Мы подошли к двери и увидели какую-то возню в полицейской машине. Мы подошли к ней. Бритва Вэнс в наручниках корчился в кабине, сползая на пол.

— Мы держали его в машине, Хьюстон и я, — объяснил Даффу агент в штатском, человек с жестким ртом. — Он хотел бежать, схватил револьвер Хьюстона обеими руками. Мне пришлось стрелять… два раза. Капитан нам голову оторвет! Нарочно держал его здесь — как будущего свидетеля. Ей-богу, я бы не стал стрелять, но тут — либо он, либо Хьюстон!

Дафф обозвал агента ирландской дубиной и помог ему поднять Вэнса на сиденье. Полные боли глаза Вэнса остановились на мне.

— Я… тебя… знаю? — выдавил он. — «Континентал»… Нью-Йорк?

— Да.

— Не мог… вспомнить… у Лароя… с Рыжим?

— Да, — сказал я. — Взяли Рыжего, Флору, Окуня и деньги.

— А Папа… до… пуло…са… нет.

— Папа до чего? — переспросил я, и спина у меня похолодела.

Он приподнялся на сиденье.

— Пападопулос, — выговорил он из последних сил. — Хотел… пристрелить его… уходит с девушкой… легавый поспешил… жалко…

Слова в нем кончились. Он содрогнулся. Смерть уже стояла в его зрачках. Врач в белом хотел протиснуться мимо меня в машину. Я оттолкнул его и, нагнувшись, схватил Вэнса за плечи. Затылок у меня оледенел. В животе было пусто.

— Слушай, Вэнс, — крикнул я ему в лицо. — Пападопулос? Старичок? Мозги шайки?

— Да, — сказал Вэнс, и последняя капля крови вышла из него с этим словом.

Я уронил его на сиденье и отошел.

Конечно! Как же я не сообразил? Старый мерзавец — если бы не он, при всем его испуге, был главной пружиной, смог бы он так ловко сдать мне остальных, по одному? Их загнали в угол. Либо погибнуть в перестрелке, сдаться и кончать на виселице. Ничего другого им не оставалось. Полиция схватила Вэнса — он мог сказать и наверняка сказал бы, что Пападопулос был атаманом, и ни возраст, ни хилость, ни маска прислужника не помогли бы старому хрычу выкрутиться на суде.

А я? Мне тоже ничего не оставалось, как принять его условия. Иначе конец. Я был воском в его руках, его сообщники были воском. Он списал их также, как они помогли ему списать других, а я отпустил его на все четыре стороны.

Теперь я могу искать его, могу перевернуть город вверх дном — я обещал только выпустить его из дома, — но…

Что за жизнь!

106 тысяч за голову

— Я Том-Том Кери, — с растяжкой сказал он.

Я кивнул на кресло возле моего письменного стола и, пока он подходил, прикинул, с кем имею дело. Высокий, широкоплечий, широкогрудый, узкий в поясе, он весил, пожалуй, килограммов восемьдесят пять. Смуглое лицо его было твердым, как кулак, но ничто в нем не говорило о дурном характере. Синий костюм на нем был хороший и сидел хорошо.

Усевшись, он завернул в коричневую папиросную бумагу заряд табака и объяснил

— Я брат Пэдди Мексиканца.

Я решил, что это, возможно, правда. По масти и повадкам Пэдди был похож на гостя.

— Значит ваша настоящая фамилия — Каррера, — обронил я.

— Да. — Он раскурил самокрутку. — Альфредо Эстанислао Кристобаль Каррера, если желаете подробнее.

Я спросил его, как писать «Эстанислао», записал на листке, добавив: «Он же Том- Том Кери», вызвал Томми Хауда и попросил, чтобы в архиве посмотрели, нет ли у нас чего на эту фамилию. Томми ушел с листком, а смуглый человек с растяжкой проговорил в дыму:

— Пока ваши люди раскапывают могилы, я объясню, зачем пришел.

— Нескладно как Пэдди погиб, — сказал я.

— Такие доверчивые долго не живут, — объяснил его брат. — Но такой уж он был человек… последний раз я видел его четыре года назад, тут, в Сан-Франциско. Я тогда вернулся из экспедиции в… не важно куда. Короче, я сидел на мели. Вместо жемчуга привез из поездки только пулевой шрам на бедре. А Пэдди был жирный, только что нагрел кого-то на пятнадцать тысяч. В тот день, когда мы встретились, он собирался на свидание и опасался тащить с собой такие деньги.

Том-Том Кери выдул дым и мягко улыбнулся, мимо меня, своим воспоминаниям.

— Такой уж он был человек. Верил даже родному брату. А я в тот же день уехал в Сакраменто, оттуда — поездом на восток. Одна девочка в Питтсбурге помогла мне истратить эти пятнадцать тысяч. Лорел ее звали. Любила запивать ржаное виски молоком. И я с ней пил, покуда внутри у меня все не свернулось — на творог с тех пор смотреть не могу. Так, значит, за голову этого Пападопулоса назначили сто тысяч?

— И шесть. Страховые компании предложили сто тысяч, ассоциация банкиров — пять и город — тысячу.

Том-Том Кери бросил окурок самокрутки в плевательницу и начал монтировать новую.

— А если я вам его поставлю? — спросил он. — Куда и как разойдутся деньги?

— Здесь они не застрянут, — уверил я его. — Сыскное агентство «Континентал» наградных не берет и служащим брать не позволяет. Если полиция примет участие, они захотят долю.

— Но если нет, все — мои?

— Если возьмете его без посторонней помощи или только с нашей помощью.

— Возьму. — Он сказал это небрежно. — Так, с арестом ясно. Теперь насчет суда. Если его возьмут, это точно, что он там не отмажется?

— Должно-то быть точно, но он ведь предстанет перед присяжными, а тут все может случиться.

Мускулистая коричневая рука с коричневой сигаретой ответила на это беспечным жестом.

— Тогда, пожалуй, надо получить у него признание до того, как я его притащу, — предложил он не задумываясь.

— Так будет надежнее, — согласился я. — Вам стоило бы опустить кобуру сантиметров на пять. А то рукоять очень высоко. Выпирает, когда садитесь.

— Ага. Вы — про тот, что под левой рукой? Снял с одного человека, когда свой потерял. Ремень коротковат. Сегодня достану другой.

Вошел Томми с папкой: «Кери, Том-Том. 1361-К». Там были газетные вырезки — самые старые десятилетней давности, самые свежие восьмимесячной. Я прочел их, передавая по одной смуглому человеку. Тома-Тома Кери описывали как наемника, торговца оружием, браконьера по тюленям, контрабандиста и пирата. Но все это только предполагалось, допускалось и подозревалось. Его многократно задерживали, но ни по одному делу не осудили.

— Они ко мне несправедливы, — мирно пожаловался он, закончив чтение. Например, что украл китайскую канонерку — так это не я виноват. Меня же вынудили — меня на пулю взяли. Товар к себе погрузили, а платить не хотят. Я же не мог один выгрузить. Пришлось и канонерку взять, и все. А страховым компаниям этот Пападопулос, видно, очень нужен, если назначили сто тысяч.

— За такую поимку — недорого, — ответил я. — Может быть, газеты на него липших собак навешали, но хватит и того, что есть на самом деле. Он собрал тут целую армию бандитов, захватил квартал в финансовом центре, ограбил два самых больших банка, отбился от всей городской полиции, ушел, потом улизнул от армии, с одними своими помощниками перебил других помощников — вот тут и вашему брату Пэдди досталось, — потом с помощью Окуня Рива, Большой Флоры Брейс и Рыжего 0'Лири убрал остальных помощников. И, учтите, это были не школьники, это были тертые ребята, вроде Бритвы Вэнса, Дрожащего Мальчика и Котелка Маклоклина — молодцы, которые знали, что к чему.

— Угу. — Кери остался невозмутим. — А все-таки дело накрылось. Деньги вы отобрали, а сам он едва ноги унес.

— Ему не повезло, — объяснил я. — Выложился Рыжий 0'Лири со своей любовью и фанаберией. Тут Пападопулос не виноват. Не думайте, что он дальше пяти не умеет считать. Он опасный человек, и страховые компании не зря решили, что будут спать спокойно, если его поместят туда, где он не сможет устраивать пакости застраховавшимся у них банкам.

— Не очень много знаете об этом Пападопулосе, да?

— Да. — Я сказал правду. — И никто не знает. Эти сто тысяч сделали из половины воров в стране осведомителей. Они гоняются за ним не хуже, чем мы, — не только из-за денег, а из-за того надувательства. И знают о нем так же мало, как мы: что он приложил руку еще к десятку дел, что он стоял за аферой Бритвы Вэнса с облигациями и что его враги имеют обыкновение умирать молодыми. Но никто не знает, откуда он взялся и где живет — когда живет дома. Не думайте, что я подаю его как Наполеона или какого-то стратега из воскресных приложений, но это хитрый, изобретательный старик. Вы правильно сказали, я мало о нем знаю, но на свете много людей, о которых я мало знаю.

Том-Том Кери кивнул, показывая, что понял последнюю фразу, и стал сворачивать третью самокрутку.

— Когда я был в Ногалесе, Анжела Грейс Кардиган передала мне, что Пэдди убили, — сказал он. — Это было с месяц назад. Она, наверное, думала, что я сразу понесусь сюда, а мне что, больше всех надо? Не к спеху. Но на прошлой неделе я прочел в газете, что за этого человека, который, она сказала, виноват в смерти Пэдди, назначена награда. А это уже разница — в сто тысяч разница. И вот я мотнул сюда, поговорить с ней, а потом к вам пришел узнать, не встанет ли кто между мной и деньгами, когда я заарканю вашего Папу-до-полу.

— Вас ко мне послала Анжела Грейс? — спросил я.

— Угу… только она этого не знает. Она помянула вас, когда рассказывала — сказала, что вы приятель Пэдди и хороший человек, хоть и сыщик, что спите и видите, как бы поймать Папу-до-полу. Я подумал: он-то мне и нужен.

— Когда вы уехали из Ногалеса?

— Во вторник на прошлой неделе.

— Это значит, — сказал я, покопавшись в памяти, — на другой день после того, как за границей убили Ньюхолла.

Смуглый человек кивнул. В лице его ничто не изменилось.

— Это случилось далеко от Ногалеса? — спросил я.

— Его застрелили около Окитоа, километрах в ста к юго-западу от Ногалеса. Интересуетесь?

— Нет… просто подумал, что вы уехали оттуда, где его убили, на другой день и приехали туда, где он жил. Вы его знали?

— Мне показали его в Ногалесе: миллионер из Сан-Франциско отправляется с компанией покупать шахты в Мексике. Я решил: попозже попробую кое-что ему продать, но мексиканские патриоты добрались до него раньше меня.

— И тогда вы поехали на север?

— Этот шухер испортил мне коммерцию. У меня там было аккуратненькое дело… скажем так, с поставками через границу и обратно. После убийства все очень заинтересовались этой частью страны. И я решил: поеду сюда, получу сто тысяч, а там пока все уляжется. Честно, друг, не помню уже, сколько недель не убивал миллионера — если вы об этом волнуетесь.

— Это хорошо. Значит, насколько я понял, вы рассчитываете поймать Пападопулоса. Анжела Грейс вызвала вас, решив, что вы изловите его в отместку за убийство Пэдди, вас же интересуют деньги, поэтому вы намерены работать и со мной и с Анжелой. Так?

— Точно.

— Вы понимаете, как она отнесется к тому, что вы связались со мной?

— Угу. Будет биться в падучей — щекотливая насчет связей с полицией, а?

— Да, кто-то однажды объяснил ей про воровскую честь, и она не может выкинуть это из головы. Ее брат отбывает срок на севере — его продал Джон Водопроводчик. Ее возлюбленного Пэдди расстреляли дружки. Открыло ей это глаза? Ничего подобного. Боже упаси помочь нам, пусть лучше Пападопулос гуляет на свободе.

— Не страшно, — успокоил меня Том-Том Кери. — Она думает, что я хороший брат — Пэдди вряд ли много обо мне рассказывал, — и я с ней полажу. Вы за ней следите?

— Да, с тех пор как ее выпустили. Ее арестовали в один день с Флорой, Окунем и Рыжим, но у нас на нее ничего не было — просто подруга Пэдди, — и я договорился, чтобы ее отпустили. Какие она дала вам сведения?

— Обрисовала Папу-до-полу и Нэнси Риган, больше ничего. Она про них знает больше меня. А эта Нэнси как сюда вписывается?

— Да никак — разве что выведет нас на Пападопулоса. Она была подругой Рыжего. Он пришел к ней на свидание и испортил всю обедню. А когда Пападопулос выкрутился, он взял с собой и девушку. Не знаю почему. К налету она не причастна.

Том-Том Кери свернул четвертую самокрутку, закурил и встал.

— Работаем на пару? — спросил он, взяв шляпу.

— Если вы доставите Пападопулоса, я добьюсь, чтобы вы получили все причитающееся вам до цента, — ответил я. — И обещаю свободу рук — не буду мешать вам слишком пристальным наблюдением.

Он ответил, что согласен, сказал, что остановился в гостинице на Эллис-стрит, и ушел.

Я позвонил в контору покойного Тейлора Ньюхолла, и мне было сказано, что если я хочу получить сведения о его делах, надо связаться с его загородной резиденцией, в нескольких милях к югу от Сан-Франциско. Так я и сделал. Министерский голос сообщил мне, что я разговариваю с дворецким и что встретиться мне надо с адвокатом Ньюхолла Франклином Эллертом. Я пошел к Эллерту в контору.

Это был раздражительный шепелявый старике выпученными от давления глазами.

— Есть ли основания предполагать, — спросил я напрямик, — что убийство Ньюхолла — не просто выходка мексиканских бандитов? Могло ли быть, что его убили умышленно, а не просто в перестрелке с теми, кто хотел их захватить?

Адвокаты не любят, чтобы их допрашивали. Этот брызгал слюной, строил мне гримасы, еще больше выпучивал глаза и, конечно, ответа не дал.

— То ешть? То ешть? — огрызнулся он. — Объяшните, что вы имеете в виду!

Он свирепо посмотрел на меня, потом на стол, дрожащими руками поворошил бумаги, словно отыскивая полицейский свисток. Я рассказал ему свое дело рассказал про Тома-Тома Кери.

Еще немного побрызгав, Эллерт спросил:

— Что вы имеете в виду, черт возьми? — И устроил уже полный кавардак на столе.

— Ничего не имею в виду, — проворчал я в ответ. — Что имею, то и сказал.

— Да! Да! Понимаю! — Он перестал выпучивать на меня глаза, и голос у него сделался менее сварливым. — Но нет шовершенно никаких ошнований подожревать что- либо подобное. Совершенно никаких, шер, шовершенно!

— Может быть и так. — Я повернулся к двери. — И все же я в этом немного покопаюсь.

— Подождите! Подождите! — Он вскочил с кресла и побежал вокруг стола ко мне. — Мне кажетша, вы ошибаетесь, но раш вы вше равно будете рашшледовать, сообщайте мне, пожалуйшта, о режультатах. И лучше вшего — берите ш меня ваш обычный гонорар и держите меня в курше дела. Шоглашны?

Я сказал, что согласен, вернулся к столу и начал его расспрашивать. По словам адвоката, в делах Ньюхолла не было ничего такого, что могло бы насторожить нас. Капитал его составлял несколько миллионов и в основном был вложен в шахты. Почти половину денег он получил в наследство. Никаких сомнительных сделок в прошлом, никаких незаконных претензий на чужие горные участки, никакого мошенничества, никаких врагов. Вдовец; единственная дочь. При жизни отца у нее было все, чего она только могла пожелать, и они очень любили друг друга. Он отправился в Мексику с группой горнопромышленников из Нью-Йорка, которые собирались продать ему там участки. На них напали бандиты, нападение отбили, но в перестрелке погибли Ньюхолл и геолог Паркер.

Вернувшись в контору, я составил телеграмму в наше Лос-анжелесское отделение с просьбой послать в Ногалес агента и выяснить что можно об убийстве Ньюхолла и о делах Тома-Тома Кери. Сотрудник, которому я дал зашифровать ее и отправить, сказал, что меня хочет видеть Старик. Я пришел к нему в кабинет, и он познакомил меня с маленьким круглым человеком по фамилии Хук.

— У мистера Хука, — сказал Старик, — ресторан в Сосалито. В прошлый понедельник он взял на работу официантку по имени Нелли Райли. Она сказала, что приехала из Лос-Анджелеса. По описанию мистера Хука ее приметы в точности совпадают с тем, как вы с Кониханом изобразили Нэнси Риган. Верно? — спросил он толстяка.

— Совершенно верно. В точности то, что я прочел в газетах. Рост- метр шестьдесят пять, среднего сложения, голубые глаза и каштановые волосы, лет двадцати двух или двадцати одного, красивая, но самое главное — фанаберия неслыханная, мнит о себе неизвестно что. Я тут попробовал перейти с ней как бы на более дружеские отношения — так она мне сказала: уберите ваши грязные лапы. А потом я выяснил, что она почти не знает Лос-Анджелеса, хотя говорит, что прожила там два или три года. Могу спорить, это она самая. — И дальше он стал интересоваться тем, сколько из обещанного вознаграждения придется на его долю.

— Вы сейчас туда отправляетесь? — спросил я его.

— Да, скоро. Мне тут надо зайти узнать кое о каких блюдах. А потом уже сюда.

— Девушка будет на работе?

— Да.

— Тогда мы пошлем с вами человека — он знает Нэнси Риган.

Я вызвал Джека Конихана из комнаты оперативников и представил его Хуку. Они договорились встретиться через полчаса у парома, и Хук вразвалочку ушел.

— Нелли Райли не Нэнси Риган, — сказал я. Но мы не можем пренебречь даже одним шансом из ста.

Я рассказал Джеку и Старику о Томе-Томе Кери и о моем визите к Эллерту. Старик выслушал меня с обычной вежливой внимательностью, молодой Конихан, всего четыре месяца назад ставший охотником за людьми, — с широко открытыми глазами.

— Ты, пожалуй, беги на встречу с Хуком, — сказал я, закончив рассказ, и вместе с ним вышел из кабинета. — А если окажется, что она — Нэнси Риган, вцепись и не отпускай. — Старик уже не мог нас слышать, и я добавил: — И, ради Бога, постарайся в этот раз не получить по зубам за свою юношескую галантность. Сделай вид, что ты взрослый.

Мальчишка покраснел, сказал: «Идите к черту!», подтянул галстук и отправился на свидание с Хуком.

Мне надо было написать несколько отчетов. Покончив с ними, я положил ноги на стол и, множа полости в пачке сигарет, до шести часов думало Томе-Томе Кери. Потом я Пошел в ресторан есть свой лангет и похлебку из морских ушек, а потом — домой, чтобы переодеться и закончить вечер в клубе за покером. Переодевание мое прервал телефонный звонок. Звонил Джек Конихан.

— Я в Сосалито. Девушка не Нэнси, но я набрел на кое-что другое. Не знаю, как быть дальше. Вы можете приехать?

— Дело стоит того, чтобы отказаться от покера?

— Да… по-моему, это в самом деле нить.

— Ты где?

— Тут, на пароме. Не в Золотых воротах, на другом.

— Ладно. Приеду с первым же паромом.

Часом позже я сошел с парома в Сосалито. Джек Конихан протолкался сквозь толпу и начал говорить:

— Когда я уже возвращался и пришел сюда…

— Подожди, пока выйдем из толпы, — остановил его я. — Должно быть, что-то потрясающее — восточный уголок твоего воротничка загнулся.

Пока мы шли к улице, он механически поправил эту деталь своего безупречного в остальном костюма, но даже не улыбнулся — его мысли были заняты чем-то другим.

— Сюда, — сказал он, заводя меня за угол. — Кафе Хука — на углу. Если хотите, можете сами взглянуть на девушку. Она такого же роста и масти, как Нэнси Риган, но и только. Стервоватая девчонка, с последней работы, наверное, уволили за то, что плюнула жвачкой в кастрюлю с супом.

— Хорошо. Значит, она отпала — так чем ты взволнован?

— Я посмотрел на нее и пошел обратно, на паром. Паром подвалил, когда я был еще квартала за два. Навстречу мне попались двое — наверное, только что сошли с него. Оба были греки, довольно молодые, уголовного вида, и в другой раз я вряд ли обратил бы на них внимание. Но поскольку Пападопулос грек, они нас интересуют, и я к ним присмотрелся. Они спорили о чем-то на ходу. Негромко, но смотрели друг на друга сердито. Когда они проходили мимо, тот, что шел ближе к обочине, сказал другому: «Я ему говорю, прошло двадцать девять дней».

Двадцать девять дней. Я подсчитал — ровно двадцать девять дней, как мы ищем Пападопулоса. Он грек, и эти ребята греки. Когда я кончил считать, я повернулся и пошел за ними. Они провели меня через весь город — и на горку, на окраине. Вошли в домик — три комнаты самое большее, — который стоит на отшибе, посреди поляны в лесу. На нем вывеска: «Продается». Окна без занавесок, вид нежилой, но на земле перед черной дверью было мокрое место, как будто выплеснули ведро или кастрюлю воды.

Я сидел в кустах, пока не начало смеркаться. Тогда я подошел. Услышал разговор внутри, но через окна ничего не мог увидеть. Они были забиты досками. Немного погодя эти двое вышли, говоря что-то на непонятном языке тому, кто был в доме. Пока они уходили по тропинке, дверь оставалась открытой, и я не мог идти за ними — меня увидели бы из двери.

Потом дверь закрылась, и я услышал в доме шаги людей — а может быть, одного человека, — запахло кухней, из трубы поднялся дым. Я ждал, ждал, но ничего больше не произошло, и тогда решил, что надо связаться с вами.

— Интересно, — согласился я.

Мы проходили под фонарем. Джек остановил меня, схватив за руку, и вытащил что-то из кармана пальто.

— Посмотрите! — Он протянул мне предмет. Обожженный лоскут синей материи. Это могли быть остатки женской шляпки, на три четверти сгоревшей. Я осмотрел лоскут под фонарем, потом зажег свой фонарик, чтобы изучить тщательнее.

— Я подобрал его за домом, пока там шнырял, — сказал Джек, — а…

— А на Нэнси Риган в ту ночь, когда она исчезла с Пападопулосом, была шляпка такого же цвета, — закончил я за него. — Пошли к домику.

Уличные огни остались позади, мы поднялись на горку, спустились в небольшую долину, свернули на извилистую песчаную тропу, с нее по траве под деревьями перебрались на грунтовую дорогу, прошагали по ней чуть меньше километра, а потом Джек повел меня по узкой тропинке, петлявшей в черной чаще кустов и мелких деревьев. Я засомневался в том, что он помнит дорогу.

— Почти пришли, — прошептал он.

Из кустов выскочил человек и схватил меня за горло.

Руки у меня были в карманах пальто — одна на фонаре, другая на револьвере. Я повернул револьвер в кармане дулом к напавшему — нажал спуск.

Выстрел погубил мое семидесятипятидолларовое пальто. Но человек отпустил мое горло.

Очень кстати. Другой человек бросился на меня сзади.

Я пытался вывернуться — не успел… почувствовал на спине лезвие ножа.

Это уже было некстати — но все же лучше, чем острие ножа.

Я попытался ударить его затылком в лицо — не попал, продолжал извиваться и вертеться, наконец вытащил руки из карманов и схватил его.

Лезвие ножа плашмя прижалось к моей щеке. Я поймал руку, державшую нож, повалился на спину — он подо мной.

Он сказал:

— Ой!

Я перевернулся, встал на четвереньки, кулак смазал меня по лицу, и я вскочил.

В лодыжку мне вцепились пальцы.

Я повел себя не спортивно. Я ударил по пальцам ногой — нашел тело человека — ударил ногой два раза, сильно.

Голос Джека шепотом произнес мое имя. Я не видел его в темноте и не видел того, в кого выстрелил.

— Тут все нормально, — сказал я Джеку, — как ты?

— Высший класс. Это все?

— Не знаю, но рискнем поглядеть, кого я поймал.

Я направил фонарь на человека, лежавшего у меня в ногах, и включил. Худой блондин с окровавленным лицом; он изображал жука-притворяшку, и красные веки его дрожали в луче фонаря.

— Не валяй дурака! — приказал я.

В кустах грохнул крупнокалиберный пистолет… и другой, полегче. Пули прошили листву.

Я выключил свет, наклонился к лежавшему, ударил его по макушке пистолетом.

— Пригнись ниже, — шепнул я Джеку.

Меньший пистолет снова выстрелил, два раза. Где-то впереди, слева. Я сказал Джеку на ухо:

— Мы пойдем в домик, даже если они против. Держись ниже и не стреляй, пока не увидишь, куда стрелять. Вперед.

Пригибаясь к земле, я двинулся за Джеком по тропинке. Порез на согнутой спине натянулся, и от лопаток почти до пояса меня обожгло болью. Я чувствовал, что кровь стекает по бедрам, или так мне показалось.

В этой тьме красться было невозможно. Что-то трещало под ногами, шуршало вокруг плеч. Наши друзья в кустах пистолетов не студили. К счастью, хруст веточек и шуршание листьев в кромешном мраке — не лучшие ориентиры. Пули взвизгивали там и сям, но в нас не попадали. Мы не отвечали на огонь. Мы остановились у кромки кустарника, где ночь разжижилась до серого.

— Здесь. — Джек показал на прямоугольную тень впереди.

— Ходу, — буркнул я и бросился к темному дому.

Длинноногий Джек легко нагнал меня, пока мы бежали, по поляне.

Из-за черного дома выглянула тень человека, и его пистолет замигал нам. Выстрелы шли один за другим так часто, что слились в прерывистый грохот.

Потащив с собой Джека, я плюхнулся на землю и прижался к ней плашмя, если не считать того, что лицо мое остановила зазубренная консервная банка.

С другой стороны дома закашлял другой пистолет. Из-за дерева справа третий. Мы с Джеком тоже стали тратить порох.

Пуля набросала мне в рот грязи и камушков. Я выплюнул грязь и предупредил Джека:

— Высоко бьешь. Возьми ниже и на спуск жми плавно. В черном профиле дома образовался горбик. Я послал туда пулю.

Мужской голос вскрикнул:

— 0-о-ой! — А потом тише, но с большим огорчением: — Сволочь… сволочь!

Несколько горячих секунд пули шлепали вокруг нас. Потом ночь стихла, и тишина ее не нарушалась ни звуком.

После пяти минут затишья я встал на четвереньки и пополз вперед, Джек за мной. Почва была не приспособлена для такого передвижения. Трех метров нам хватило. Мы поднялись и оставшееся расстояние прошли как люди.

— Подожди, — шепнул я и, оставив Джека возле угла, обошел домик кругом: никого не увидел, ничего не услышал, кроме звуков, которые издавал сам.

Мы попробовали парадную дверь. Заперта, но хлипкая. Я вышиб ее плечом и вошел, фонарь в одной руке, револьвер — в другой.

Дом был пуст. Ни мебели, ни людей, ни следов их в двух пустых комнатах — только голые дощатые стены, голый пол, голый потолок с дымоходом, ни к чему не присоединенным.

Стоя посреди комнаты и оглядывая пустоту, мы с Джеком прокляли эту дыру от крыши до фундамента. Не успели мы кончить, как за дверью послышались шаги, в раскрытую дверь ударил белый луч света и надтреснутый голос сказал:

— Эй! Выходите по одному — и без фокусов!

— Кто это говорит? — спросил я, выключив фонарь и отступив к боковой стене.

— Целая стая помощников шерифа, вот кто, — ответил голос.

— Можете просунуть к нам одного, чтобы мы посмотрели? — спросил я. Меня сегодня столько раз душили, резали и обстреливали, что уже ничьим словам неохота верить.

В двери появился долговязый человек с худым задубелым лицом и Х-образными ногами. Он показал мне бляху, я вытащил свою карточку, и тогда вошли остальные помощники. Всего их было трое.

— Мы ехали по мелкому делу в сторону мыса и услышали стрельбу, объяснил долговязый. — Что происходит?

Я рассказал ему.

— Дом давно пустует, — сказал он, когда я кончил. — Тут кто угодно мог поселиться. Думаете, это Пападопулос, да? Будем поглядывать, может, его, а может, его друзей заметим — тем более обещаны такие деньги.

Мы поискали в лесу и никого не нашли. И тот, с которым я боролся, и тот, в которого я стрелял — оба исчезли. Мы с Джеком доехали до Сосалито с помощниками шерифа. Там я отыскал врача, и мне забинтовали рану. Врач сказал, что порез длинный, но не глубокий. Потом мы вернулись в Сан-Франциско и разошлись по домам.

Так закончился этот день.

А вот что случилось на другое утро. Я этого не видел. Я услышал об этом около полудня, а ближе к вечеру прочел в газетах. Тогда я еще не знал, что меня это лично касается, но позже узнал — и расскажу по поряжу.

В десять часов утра на людную Маркет-стрит спотыкаясь вышел человек, голый от разбитой макушки до окровавленных пяток. С его голой груди, спины и боков свисали узкие ленточки мяса, сочившегося кровью. Левая рука была сломана в двух местах. Левая сторона лысого черепа вдавлена. Часом позже он умер в больнице скорой помощи — не сказав никому ни слова и все с тем же отсутствующим выражением в глазах.

Полиция без труда прошла назад по следу из кровавых капель. Он окончился красным пятном перед маленькой гостиницей в переулке рядом с Маркет-стрит. В гостинице полиция нашла комнату, откуда выпрыгнул, упал или был выброшен этот человек. Постель, пропитанная кровью. На ней разорванные, скрученные и завязанные узлами простыни, служившие веревкой. Кроме того, полотенце, которым пользовались как кляпом.

Судя по находкам, голому человеку заткнули рот, связали его и стали обрабатывать ножом. Врач сказал, что ленты на теле вырезаны, а не вырваны. Когда орудовавший ножом ушел, голый человек вывернулся из пут и, вероятно, обезумев от боли, выпрыгнул или выпал из окна. При ударе о землю он проломил себе череп и сломал руку и тем не менее сумел пройти еще полтора квартала.

Администратор гостиницы сказал, что человек прожил здесь два дня. Поселился под именем Х. — Ф. Барроуз. У него был черный саквояж, где помимо одежды, бритвенных принадлежностей и прочего полицейские нашли коробку патронов 9,65 Миллиметров, черный платок с прорезанными отверстиями для глаз, четыре отмычки, фомку, шприц с морфием. Кроме того, в комнате была еще одежда, револьвер 9,65 миллиметров и две бутылки спиртного. Денег не нашли ни цента.

Полицейские предположили, что Барроуз был взломщиком и что его связали, ограбили и пытали, возможно, сообщники, между восемью и девятью часами утра. Никто ничего о нем не знал. Никто не видел у него гостей. Соседняя комната слева пустовала. Жилец из комнаты справа ушел на работу, на мебельную фабрику, до семи утра.

Пока все это происходило, я сидел у себя в кабинете, подавшись к столу, чтобы не тревожить спину, и читал отчеты, из которых явствовало, что агенты в местных отделениях сыскного агентства «Континентал» по-прежнему ничего не могут выяснить о прошлом, настоящем и будущем место пребывании Пападопулоса и Нэнси Риган. Никаких новых данных в этих отчетах не было — я читал подобные уже три недели.

Обедать мы пошли вместе со Стариком, и за едой я рассказал ему о ночных похождениях в Сосалито.

Лицо доброго дедушки было, как всегда, внимательным, улыбка вежливой и заинтересованной, но, когда я дошел до середины рассказа, он перевел кроткие голубые глаза с моего лица на свой салат и не сводил их с салата, покуда я не закончил. Тогда, по-прежнему не поднимая глаз, он выразил мне сочувствие в связи с тем, что меня порезали. Я поблагодарил его, и мы продолжали есть.

Наконец он на меня посмотрел. Кроткие и любезные интонации голоса, выражение лица и глаз, которыми он прикрывал свое бессердечие, — все было на месте.

— Итак, первое свидетельство того, что Пападопулос еще жив, мы получили сразу после приезда Тома-Тома Кери.

Теперь уже я отвел глаза.

Я посмотрел на булочку, которую только что разломил, и сказал:

— Да.

К концу дня мне позвонила женщина из района Миссии — она наблюдала ряд весьма таинственных происшествий и была уверена, что они как-то связаны со знаменитым налетом. Я поехал к ней и, проведя там почти весь конец дня, выяснил, что половина ее происшествий — воображаемые, а вторая понадобилась этой ревнивой женщине для того, чтобы разузнать о делишках мужа.

В агентство я вернулся только к шести. Через несколько минут мне позвонил Дик Фоули. Зубы у него стучали так, что я едва разбирал слова.

— М-м-можешь п-п-приехать в-в-п-п-ртовую бахх-аль-ницу?

— Что? — спросил я и услышал то же самое, если не хуже. Но тут я сообразил, что он просит меня приехать в портовую больницу.

Я сказал, что буду через десять минут, и, поймав такси, поехал.

Маленький канадец встретил меня в дверях больницы. Волосы и одежда у него были совершенно мокрые, но он уже выпил виски, и зубы у него перестали стучать.

— Идиотка бросилась в залив! — рявкнул он, словно это была моя вина.

— Анжела Грейс?

— А за кем же я ходил? Поднялась на оклендский паром. Отошла в сторонку, к поручням. Думал, хочет что-то выбросить. Смотрю за ней. Оп! Прыгает. — Дик чихнул. — Я, дурак такой, прыгнул за ней. Держал на воде. Нас выудили. Там. — Он кивнул мокрой головой в сторону вестибюля.

— Что происходило до того, как она поднялась на паром?

— Ничего. Целый день дома. Оттуда на паром.

— А вчера, например?

— Весь день в квартире. Вечером — с мужчиной. Придорожный ресторан. В четыре — домой. Нескладно. За ним не смог проследить.

— Какой он с виду?

По описанию Дика это был Том-Том Кери.

— Хорошо, — сказал я. — Давай-ка домой, прими горячую ванну и переоденься в сухое. — Я пошел посмотреть на несостоявшуюся самоубийцу.

Она лежала навзничь, уставясь в потолок. Лицо у нее было бледное впрочем, как всегда, — и зеленые глаза глядели не угрюмее обычного. Если не считать того, что ее короткие волосы потемнели от воды, с ней, казалось, не произошло ничего чрезвычайного.

— Странные фокусы ты устраиваешь, — сказал я, когда подошел к кровати.

Она вздрогнула от неожиданности, рывком повернулась ко мне. Тут она узнала меня и улыбнулась — улыбка вернула ее лицу привлекательность, обычно скрытую угрюмым выражением.

— Подкрадываетесь к людям, чтобы навык не потерять? — спросила она. Кто это вам сказал, что я здесь?

— Об этом все знают. Твои фото — на первых страницах всех газет, и твоя биография, и что ты сказала принцу Уэльскому.

Она перестала улыбаться и пристально на меня посмотрела.

— Поняла! — воскликнула она через несколько секунд. — Этот недомерок, который за мной прыгнул, — ваш агент, следить послали. Так или нет?

— Я не знал, что за тобой надо прыгать, — ответил я. — Я думал, ты накупалась и сама приплыла к берегу. Тебе не хотелось на сушу?

Она не улыбнулась. Ее глаза уставились на что-то ужасное.

— Ох! Ну чего ко мне все лезут? — прохныкала она и поежилась. — Гнусная штука — жизнь.

Я сел на стульчик возле белой кровати и погладил ее по плечу, закрытому простыней.

— В чем дело? — Я сам удивился тому отеческому тону, каким мне удалось это произнести. — Почему ты хотела умереть, Анжела?

Слова, просившиеся наружу, блестели у нее в глазах, тревожили лицевые мышцы, кривили рот — но и только. Те слова, которые она произнесла, прозвучали равнодушно, но с какой-то неохотной решительностью:

— Нет. Вы сыщик. Я воровка. Мне к вам дороги нет. Никогда про меня не скажут…

— Ладно! Ладно! — Я сдался. — Только, ради Бога, не заставляй меня снова слушать этические рассуждения. Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо.

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

Она покачала головой.

— Ты себя лучше чувствуешь?

— Да. За мной следили? Иначе вы бы не узнали так быстро.

— Я сыщик — я все знаю. Не балуйся.

Из больницы я пошел во Дворец юстиции, в бюро уголовного розыска. За столом капитана сидел лейтенант Дафф. Я рассказал ему о том, как Анжела бросилась в воду. Когда я закончил, он спросил:

— Есть предположения, почему она так поступила?

— Она с большим заскоком, не поймешь. Пусть ее заберут за бродяжничество.

— Ну? Я думал, вы хотели ее выпустить, чтобы потом ловить.

— Эта затея себя исчерпала. Попробуем посадить ее на тридцать суток. Большая Флора ждет суда. Анжела знает, что Флора была среди тех, кто убил ее Пэдди. А Флора, может быть, не знает Анжелу. Посмотрим, что может выйти за месяц их сожительства.

— Это можно, — согласился Дафф. — У Анжелы нет видимых средств существования, и нечего ей прыгать в общественные заливы. Я передам куда следует.

Из дворца юстиции я пошел в гостиницу на Эллис-стрит, где остановился Том-Том Кери. Его не было. Я передал, что вернусь через час, и потратил этот час на еду. Когда я вернулся в гостиницу, высокий смуглый человек сидел в вестибюле. Он отвел меня к себе в номер и угостил ужином, апельсиновым соком и сигарами.

— Анжелу Грейс видели? — спросил я.

— Да, вчера вечером. Ходила по кабакам.

— Сегодня ее видели?

— Нет.

— Сегодня под вечер она хотела утопиться.

— Да бросьте. — Он как будто слегка удивился. — И что?

— Ее выловили. Ничего страшного.

Тень, мелькнувшая в его глазах, могла выражать и легкое разочарование.

— Девчонка со странностями, — заметил он. — Не скажу, что Пэдди проявил плохой вкус, когда ее подобрал, но она чудачка!

— Как идет охота на Пападопулоса?

— Идет. А вы зря нарушаете слово. Вы мне почти обещали, что за мной не будет хвоста.

— У меня есть начальство, — извинился я. — Иногда я хочу не того, чего оно хочет, но вам это не должно очень мешать — вы же можете потерять его?

— Угу. Этим и занимаюсь. Но страшно надоедает: вскакиваешь в такси, выскакиваешь, убегаешь через черный ход…

Мы говорили и пили еще несколько минут, а потом я покинул номер Кери и гостиницу, пошел в аптеку, позвонил из автомата Дику Фоули домой, дал ему адрес смуглого человека и описал внешность.

— Дик, мне не надо, чтобы ты следил за Кери. Выясни, кто пытается за ним следить, и этого возьми под наблюдение. До утра просохнуть успеешь и приступай.

Так кончился этот день.

Утро было дождливое и пробуждение неприятное. Может быть, из-за погоды; может быть, я чересчур порезвился накануне; так или иначе, порез на спине ощущался как полуметровый нарыв. Я позвонил доктору Канова, жившему подо мной, и попросил осмотреть рану перед уходом на работу. Он сменил повязку и велел мне денька два не перетруждаться. После того как он поковырялся в спине, мне стало легче, но я позвонил в агентство и сказал Старику, что, если ничего волнующего не произойдет, я побуду сегодня на положении больного.

Весь день я просидел в кресле перед газовым камином с чтением и сигаретами, то и дело гасшими из-за сырости. Вечером я по телефону организовал компанию для покера, но больших переживаний в игре на мою долю не выпало — ни в отрицательном смысле, ни в положительном. Кончил я с пятнадцатью долларами выигрыша, что было на пять долларов меньше, чем стоимость выпивки, которую я поставил своим гостям.

На другой день спине моей стало лучше — да и сам день тоже. Я отправился в агентство. На столе у меня лежала записка: звонил Дафф — Анжела Грейс Кардиган арестована за бродяжничество, месяц тюрьмы. Лежала и привычная стопка отчетов из разных отделений — их агенты по-прежнему не могут напасть на след Пападопулоса и Нэнси Риган. Пока я листал их, вошел Дик Фоули.

— Засек его, — доложил он. — Тридцать-тридцать два года. Метр шестьдесят восемь. Пятьдесят восемь — пятьдесят девять кило. Светлые песочные волосы. Глаза голубые. Лицо худое, ободрано. Пакость. Живет в меблирашках на Седьмой улице.

— Что он делал?

— Хвостом за Кери один квартал. Кери стряхнул его. Искал Кери до двух ночи. Не нашел. Домой. Следить дальше?

— Ступай в его клоповник и узнай, кто он.

Маленький канадец ушел на полчаса.

— Сэм Арли, — сказал он, вернувшись. — Здесь — шесть месяцев. Якобы парикмахер — когда работает, — если вообще работает.

— У меня насчет Арли две догадки, — сказал я Дику. — Первая: это он порезал меня прошлой ночью в Сосалито. Вторая: с ним что-то случится.

Тратить слова понапрасну было не в правилах Дика, и он ничего не ответил.

Я позвонил в гостиницу Тома-Тома Кери и вызвал его к телефону.

— Приходите сюда, — пригласил я смуглого человека. — У меня для вас новости.

— Сейчас, только оденусь и позавтракаю, — пообещал он.

— Когда Кери уйдет отсюда, пойдешь за ним, — сказал я Дику, повесив трубку. — Теперь, если Арли за него зацепится, может получится дело. Постарайся это увидеть.

Затем я позвонил в бюро уголовного розыска и условился с сержантом Хантом зайти на квартиру к Анжеле Грейс Кардиган. После этого я занялся бумажками, а немного позже Томми объявил, что пришел смуглый человек из Ногалеса.

— Этот жук, который следит за вами, — сообщил я ему, когда он сел и начал изготовлять самокрутку, — парикмахер по фамилии Арли. — И я рассказал ему, где живет Арли.

— Да. С худым лицом, блондинчик?

Я воспроизвел портрет, данный Диком.

— Он самый, — сказал Том-Том Кери. — Что-нибудь еще о нем знаете?

— Нет.

— Вы посадили Анжелу Грейс.

Это не было ни вопросом, ни обвинением, поэтому я не ответил.

— Тоже неплохо, — продолжал высокий человек. — Мне все равно пришлось бы от нее отделаться. Когда я начну его арканить, она со своей дуростью только будет путаться под ногами.

— И скоро это будет?

— Это зависит от того, как получится. — Он встал, зевнул и расправил широкие плечи. — Но кто решит не есть, покуда я его не поймаю, тот от голода не умрет. Зря я упрекнул вас, что вы за мной следите.

— Ничего, переживу.

— Пока, — сказал Том-Том Кери и лениво вышел вон.

Я поехал во Дворец юстиции, забрал там Ханта, и мы вместе отправились в меблированные комнаты на Буш-стрит, где жила Анжела Грейс Кардиган. Управляющая — сильно накрашенная толстуха с жестким ртом и мягким взглядом уже знала, что ее жилица за решеткой. Она с готовностью отвела нас в квартиру девушки.

Хозяйкой Анжела оказалась не важной. В комнатах было чисто, но все вверх дном. Раковина в кухне полна грязной посуды. Складная кровать застелена кое-как и даже хуже. Одежда и мелкие женские принадлежности висели повсюду от ванной до кухни.

Мы спровадили управляющую и основательно обыскали квартиру. Узнали все, что можно, о гардеробе Анжелы и многое о ее привычках. Но ничего указывающего в сторону Пападопулоса не нашли.

Никаких известий о тандеме Кери — Арли ни в конце дня, ни к вечеру я не получил, хотя ждал звонка Дика все время.

В три часа ночи телефон на тумбочке оторвал мое ухо от подушки. Я услышал голос маленького канадца.

— Арли выбыл, — сказал он.

— Насовсем?

— Да.

— Как?

— Со свинцом.

— Нашего приятеля?

— Да.

— До утра терпит?

— Да.

— Увидимся в конторе. — И я опять уснул. Я пришел в агентство в девять часов, и один из служащих только что кончил

расшифровывать ночной отчет лос-анжелесского агента, посланного в Ногалес. Телеграмма была длинная и давала пищу уму.

В ней говорилось, что Тома-Тома Кери на границе хорошо знают. Около полугода он занимался перевозками через нее: оружия — на юг, алкоголя и, возможно, наркотиков и иммигрантов — на север. Перед отъездом на прошлой неделе он наводил справки о некоем Хенке Барроузе. Приметы этого Хенка Барроуза совпадали с приметами Х. — Ф. Барроуза, разрезанного на ленточки, выпавшего из окна гостиницы и умершего.

Лос-анжелесскому агенту не удалось собрать много сведений о Барроузе только что он явился из Сан-Франциско, пробыл на границе всего несколько дней и, по- видимому, в Сан-Франциско отбыл. Ничего нового об убийстве Ньюхолла агент не выяснил — все данные указывали на то, что его пытались захватить мексиканские патриоты, он оказал сопротивление и был убит.

Пока я читал это, в кабинет вошел Дик Фоули. Когда я кончил, он дополнил жизнеописание Тома-Тома Кери своими данными.

— Провожал его отсюда. В гостиницу. Арли на углу. Восемь часов, Кери вышел. Гараж. Прокатная машина без шофера. Обратно в гостиницу. Выписался. Два чемодана. Через парк. Арли за ним на драндулете. Моя телега — за Арли. По бульвару. За городом — на поперечную дорогу. Темно. Пусто. Арли жмет на газ. Нагоняет. Трах! Кери тормозит. Стреляют оба. Арли выбыл. Кери назад в город. Гостиница «Маркиз». Записывается Джордж Ф. Дэнби, Сан-Диего. Комната шесть-два- два.

— Том-Том обыскал Арли, когда застрелил?

— Нет. Не притронулся.

— Вот как? Возьми с собой Мики Линехана. Не спускайте с Кери глаз. Если смогу, вечером пришлю кого-нибудь сменить вас с Мики, но он должен быть под наблюдением двадцать четыре часа в сутки, до тех пор пока… — Я не знал, до каких пор, и поэтому замолчал.

С новостями Дика я отправился в кабинет к Старику, изложил их там и закончил:

— По словам Дика, Арли выстрелил первым, так что для Кери это будет самообороной, но дело наконец сдвинулось с мертвой точки, и я ни в коем случае не хочу его замедлять. Поэтому денек-другой нам лучше не рассказывать, что мы знаем об этой перестрелке. Если окружному прокурору станет известно, как мы себя ведем, это нашей дружбы не укрепит, но, по-моему, игра стоит свеч.

— Как вам угодно, — согласился Старик, протягивая руку к зазвонившему телефону.

Он сказал два слова в трубку и передал ее мне. Звонил сержант Ханг.

— Флора Брейс и Грейс Кардиган перед рассветом бежали из тюрьмы. Очень может быть, что они…

— Исчезли бесследно? — спросил я.

— Пока что никакой ниточки нет, но…

— Подробности расскажешь, когда увидимся. Спасибо. — И я повесил трубку. — Анжела Грейс и Большая Флора бежали из городской тюрьмы, — сообщил я Старику.

Он вежливо улыбнулся, как будто это мало его касалось.

— Вы радовались тому, что дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки, пробормотал он.

Расправив лицо и улыбнувшись, я буркнул: «Может быть», ушел к себе в кабинет и позвонил Франклину Эллерту. Шепелявый адвокат сказал, что будет рад меня видеть, и я отправился к нему в контору.

— Итак, что нового вы мне можете сообщить? — с нетерпением спросил он, когда я уселся перед его столом.

— Кое-что. Человек по фамилии Барроуз тоже был в Ногалесе во время убийства Ньюхолла и тоже сразу после этого приехал в Сан-Франциско. Кери выследил здесь Барроуза. Вы читали о том, как по улице шел голый изрезанный человек?

— Да.

— Это был Барроуз. Затем в игру вступает новый человек — парикмахер Арли. Он следил за Кери. Вчера ночью на пустынной дороге южнее города Арли стрелял в Кери. Кери убил его.

Глаза старого адвоката выкатились еще на один сантиметр.

— На какой дороге? — задыхаясь спросил он.

— Вам точно назвать место?

— Да!

Я подтянул к себе его телефон, позвонил в агентство, попросил прочесть отчет Дика и назвал адвокату место.

Это произвело на него впечатление. Он вскочил с кресла. Морщины на его лице блестели от пота.

— Мисс Ньюхолл там одна! Это мешто меньше чем в километре от ее дома!

Я нахмурился и постучал полушариями друг об дружку, но ни к какому выводу не пришел.

— А если я пошлю человека присмотреть за ней? — предложил я.

— Великолепно! — Его встревоженное лицо разгладилось, так что на нем осталось не больше пятидесяти или шестидесяти морщин;

— Ей хочетша побыть там одной пошле смерти отца, наедине шо швоим горем. Вы пошлете надежного человека?

— По сравнению с ним Гибралтарская скала — осиновый листок на ветру. Дайте мне для него рекомендательную записку. Его зовут Эндрю Макэлрой.

Пока адвокат писал записку, я снова позвонил в агентство и попросил телефонистку разыскать Энди и сказать ему, что он мне нужен. Перед тем, как вернуться в агентство, я пообедал. Энди уже ждал меня на месте.

Энди Макэлрой был человек-валун, не очень высокий, но почти квадратный и крепкий — как в смысле физическом, так и в смысле лба. Угрюмый суровый мужчина с воображением арифмометра. Я даже не уверен, что он умел читать. Но я был уверен, что, если Энди прикажут что-то сделать, он сделает это, и ничего другого. Другого он придумать не сможет.

Я дал ему записку адвоката для мисс Ньюхолл, сказал, куда ехать и что делать, и с этой минуты о мисс Ньюхолл мог уже не заботиться.

Трижды в конце дня я получал донесения от Дика Фоули и Мики Линехана. Том-Том Кери ничего выдающегося не предпринимал, хотя купил в спортивном магазине на Маркет-стрит две коробки патронов 11,17 миллиметров.

В вечерних газетах появились фотографии Большой Флоры Брейс и Анжелы Грейс Кардиган с заметками об их побеге. Факты в них выглядели неправдоподобно, как всегда выглядят в газетных заметках. На другой странице сообщалось, что в глухом месте, на дороге найден убитый парикмахер. Прострелены голова и грудь — в общей сложности четыре пули. По мнению окружных властей, он погиб, сопротивляясь грабителям, но бандиты бежали, ничего не взяв.

В пять часов в дверь заглянул Томми Хаул.

— К вам опять этот Кери.

— Давай его сюда, — сказал я веснушчатому парню. Смуглый человек вошел не торопясь, сказал: «Привет», сел и свернул коричневую самокрутку.

— У вас на вечер особенных дел нет? — спросил он, закурив.

— Таких, чтобы не отложить их ради чего-то лучшего, нет. Гостей собираете?

— Угу. Надумал. Только не гостей, а в гости к Папе-до-полу. Поедете со мной?

Настал мой черед сказать:

— Угу.

— Я подберу вас в одиннадцать — на углу Ван-Несс и Гири, — с растяжкой сказал он. — Только компания будет тесная: вы и я… и он.

— Нет, с нами должен быть еще один. Я его приведу.

— Мне это не нравится. — Том-Том Кери медленно покачал головой и благодушно нахмурился, не вынимая изо рта самокрутку. — Вас, сыщиков, получается больше. Должно быть один на один.

— Нас не получится больше, — объяснил я. — Этот фрукт, которого я беру, — ни на моей стороне, ни на вашей. И вам не повредит, если будете присматривать за ним так же внимательно, как я, — постарайтесь, если можно, чтобы он не оказался ни у вас, ни у меня за спиной.

— Тогда на кой вы его тащите?

— Колесики в колесиках, как сказано в Писании. — Я улыбнулся.

Смуглый человек опять нахмурился, уже не так дружелюбно.

— Сто шесть тысяч долларов награды — я ни с кем делиться не намерен.

— Справедливо, — согласился я. — Кого я приведу, требовать долю не будет.

— Поверю вам на слово. — Он встал. — Так мы должны приглядывать за этим малым, да?

— Если хотим, чтоб все прошло благополучно.

— Положим, он станет мешать нам, валять дурака. Мы его можем делать или только скажем: «Бяка! Бяка!»?

— Ему тоже придется рисковать.

— Годится. — Его жесткое лицо опять стало добродушным, когда он повернулся к двери. — В одиннадцать на углу Ван-Несс и Гири.

Я вошел в комнату оперативников, где, развалясь в кресле, Джек Конихан читал журнал.

— Надеюсь, вы придумали мне какое-нибудь дело, — приветствовал он меня. — У меня пролежни от этого кресла.

— Терпение, сынок, терпение — вот чему надо научиться, если хочешь стать сыщиком. Мне, например, когда я был парнишкой твоих лет и только поступил в агентство, мне повезло…

— Ой, не надо опять, — взмолился он. Но тут же его молодое миловидное лицо стало серьезным. — Не понимаю, почему вы держите меня на насесте. Кроме вас, я единственный, кто хорошенько разглядел Нэнси Риган. Казалось бы, вы меня должны послать на розыски.

— То же само? я сказал Старику, — сочувственно ответил я. — Но он боится тобой рисковать. Он говорит, что за все пятьдесят лет слежки он никогда не видел такого красивого агента, вдобавок модника, светского мотылька и наследника миллионов. Он считает, что мы должны беречь тебя как рекламный образчик и не подвергать…

— Идите к черту! — Джек покраснел.

— Но я убедил его, и на сегодня он разрешил вынуть тебя из ваты, продолжал я. — Поэтому встречай меня на углу Ван-Несс и Гири без чего-нибудь одиннадцать.

— Дело? — Он весь был нетерпение.

— Может быть.

— Что будем делать?

— Захвати свою хлопушку. — В голову мне пришла мысль, я ее выразил вслух. — И пожалуй, нарядись как следует — вечерний костюм.

— Смокинг?

— Нет, торжественнее — все, кроме цилиндра. Теперь о твоем поведении: ты не агент. Я не вполне себе представляю, кто ты, но это не имеет значения. С нами будет Том-Том Кери. Веди себя так, как будто ты не мой друг и не его — как будто нам обоим не доверяешь. Мы с тобой будем осторожничать. Если что-то спросит, а ты не знаешь ответа, прячься за враждебностью. Но на Кери чересчур не наваливайся. Понял?

— Кажется… да. — Он говорил медленно, наморщив лоб. — Я должен вести себя так, как будто еду с вами по одному делу, но в остальном мы не друзья. Так?

— Точно. Держи ухо востро. Ты всю дорогу будешь плавать в нитроглицерине.

— Что затевается? Будьте человеком, намекните хотя бы.

Я ухмыльнулся ему снизу. Он был гораздо выше меня.

— Мог бы, — признался я, — но боюсь, что это тебя отпугнет. Так что лучше я ничего не скажу. Радуйся жизни, пока можешь. Пообедай как следует. Многие приговоренные, кажется, любят плотно позавтракать яичницей с ветчиной перед тем, как их поведут к веревке. На обед тебе, наверное, этого не захочется, но…

Без пяти одиннадцать Том-Том Кери подъехал в большой открытой машине к углу, где мы с Джеком ждали его в тумане, облегавшем нас, как влажная шуба.

— Залезайте, — велел он, когда мы подошли к мостовой.

Я открыл переднюю дверь и знаком пригласил Джека. Он начал свой маленький спектакль: ответив мне холодным взглядом, открыл заднюю дверь.

— Я сяду сзади, — сказал он без обиняков.

— Здоровая мысль. — И я уселся рядом с ним.

Кери обернулся на сиденье, и они с Джеком долго глядели друг на друга. Я ничего не сказал, не познакомил их. Закончив разглядывать парня, смуглый человек перевел взгляд с его воротничка и галстука — фрак был виден из-под пальто — на меня, ухмыльнулся и протянул:

— Ваш друг в ресторане подает?

Я рассмеялся, потому что негодование, от которого потемнело лицо Джека и даже открылся рот, было натуральным, а не наигранным. Я толкнул его ногой. Он закрыл рот, ничего не сказал, посмотрел на Тома-Тома Кери и на меня, словно мы были представителями какого-то низшего вида животных.

Я улыбнулся Кери и спросил:

— Мы ждем, когда нам подадут бензин?

Он сказал, что нет, перестал разглядывать Джека и тронулся с места. Мы проехали через парк, по бульвару. Машины — и встречные, и шедшие впереди возникали из ночного тумана и снова растворялись. Наконец город остался позади, туман рассеялся, и дорогу залил лунный свет. Я не оглядывался назад, но знал, что где- то там едет Дик Фоули с Мики Линеханом.

Том-Том Кери свернул с бульвара на дорогу, ровную и хорошую, но малоезжую.

— Не здесь ли где-то убили вчера ночью человека? — спросил я.

Кери кивнул, не повернув головы, а когда мы проехали еще с полкилометра, сказал:

— Вот здесь.

Теперь мы ехали чуть медленнее, и Кери выключил фары. По дороге, наполовину серебряной от луны, наполовину серой от тени, километра полтора машина едва ползла. Мы остановились под высокими кустами, затенявшими часть дороги.

— Все на берег, кому сходить, — сказал Том-Том Кери и вылез из машины. Мы с Джеком последовали за ним. Кери снял пальто и кинул на сиденье,

— Дом за поворотом, в стороне от дороги, — сказал он нам. — Луна, черт бы ее взял! Я рассчитывал на туман.

Я ничего не ответил. Джек тоже. Лицо у парня было бледное и взволнованное.

— Пойдем напрямик, — сказал Кери и направился через дорогу к высокой проволочной изгороди.

Он перелез через изгородь первым, потом Джек, потом… меня остановил звук чего- то двигавшегося по дороге нам навстречу. Двоим за забором я дал знак затихнуть, а сам укрылся под кустом. Приближавшиеся шаги были легкие, быстрые, женские.

В лунном свете перед нами появилась девушка. Девушка лет двадцати с небольшим, ни высокая, ни маленькая, ни худая, ни пухлая. В короткой юбке, в свитере, с непокрытой головой. На ее белом лице, в торопливых движениях был ужас — но и кое-что, кроме него: там было больше красоты, чем привык видеть немолодой сыщик.

Когда она заметила в тени очертания автомобиля, она резко остановилась и охнула, едва сдержав крик. Я вышел вперед и сказал:

— Здравствуйте, Нэнси Риган.

На этот раз она не сдержала крика. А потом, если лунный свет не обманывал мои глаза, она меня узнала, и ужас стал уходить с ее лица. Она протянула ко мне обе руки, и в этом жесте было облегчение.

— Ну? — Медвежье рычание исходило от человека-валуна, возникшего из темноты у нее за спиной. — В чем дело?

— Здравствуй, Энди, — сказал я валуну.

— Здрасьте, — эхом откликнулся Макэлрой и застыл.

Энди всегда делал то, что ему велели делать. Ему велели охранять мисс Ньюхолл. Я посмотрел на девушку, потом снова на него.

— Это — мисс Ньюхолл? — спросил я.

— Она, — проурчал он. — Я приехал, как вы велели, а она говорит, что я ей не нужен — не пустила меня в дом. Но о том, чтобы возвращаться, вы не говорили. Я расположился во дворе, болтался тут, поглядывал, что и как. Потом увидел, что она вылезла через окно и пошел следом — вы же велели за ней присматривать.

Том-Том Кери и Джек Конихан вернулись на дорогу, подошли к нам. У смуглого человека в руке был автоматический пистолет. Глаза девушки были прикованы к моим. На остальных она не обращала внимания.

— Что происходит? — спросил я ее.

— Не знаю, — пролепетала она, стоя ко мне вплотную и держась обеими руками за мою руку, — Да, я Анна Ньюхолл. Не знаю. Я думала, это просто забава. А когда поняла, что нет, уже не могла от них избавиться.

Том-Том Кери буркнул и нетерпеливо завозился. Джек Конихан пристально смотрел в сторону дороги. Энди Макэлрой стоял равнодушно, дожидаясь, что ему прикажут делать дальше. Девушка ни разу не перевела взгляда с меня на кого-нибудь из них.

— Как вы с ними связались? — спросил я. — Быстро говорите.

Я велел девушке говорить быстро. И она говорила.

Двадцать минут она стояла передо мной и сыпала словами, останавливаясь только тогда, когда я ее перебивал, чтобы вернуть рассказ в нужное русло. Он был путаный, местами почти нечленораздельный, не всегда правдоподобный, но на протяжении всей ее речи меня не оставляло чувство, что она пытается сказать правду — почти везде.

И ни на секунду она не сводила с меня глаз. Будто боялась посмотреть куда-нибудь еще.

Два месяца назад поздно ночью эта дочка миллионера в компании еще трех молодых людей возвращалась домой после какого-то светского развлечения на побережье. Кто-то предложил остановиться в придорожном ресторанчике, где обычно собиралась опасная публика. Опасность, конечно, и привлекла их — для них она была более или менее в новинку. Той ночью они насладились ею сполна: не просидев и десяти минут в притоне и не успев даже ничего понять, они были втянуты в драку.

Кавалер осрамился перед девушкой, показав себя не в меру трусливым. Он позволил Рыжему 0'Лири уложить себя на колено и отшлепать и ничего после этого не сделал. Другой молодой человек вел себя не намного храбрее. Девушка, уязвленная их малодушием, подошла к рыжему великану, который разгромил ее кавалеров, и сказала ему во всеуслышание: «Не будете ли так добры подвезти меня домой?»

0'Лири с радостью согласился. Она рассталась с ним за квартал или два от своего городского дома. Сказала ему, что ее зовут Нэнси Риган. Возможно, он не совсем ей поверил, но никаких вопросов никогда ей не задавал, о делах ее разузнать не пытался. Несмотря на разницу в общественном положении, у них завязалась настоящая дружба. Он был бесподобный хулиган и поэтому представлялся ей фигурой романтической. Он влюбился в девушку, знал, что ему до нее — как до луны, и она легко справлялась с ним, покуда речь шла об их отношениях.

Они часто встречались. Он водил ее по всем притонам в районе залива, знакомил с медвежатниками, бандитами, аферистами, рассказывал немыслимые истории из преступной жизни. Она знала, что он вор, знала, что он участвовал в ограблении национального банка и «Золотых ворот». Но все это представлялось ей каким-то театром. Не тем, чем было на самом деле.

Глаза у нее открылись в тот вечер, когда у Лароя на Рыжего напали налетчики: она поняла, что Рыжий помог Пападопулосу и остальным обмануть сообщников. Но — поздно, выпутаться она не могла. Когда я продырявил ее кавалера, она вместе с ним угодила в берлогу Пападопулоса. Там она увидела, что собой представляют эти романтические разбойники, с кем она связалась.

К тому времени, когда Пападопулос улизнул вместе с ней, она уже вполне проснулась, прозрела, закрыла этот опасный романчик с уголовным миром. Так она думала. Она в самом деле думала, что Пападопулос — запуганный старичок, раб Флоры, безобидный старый недотепа, и чуть ли не одной ногой в могиле, и никакого зла от него быть не может. Он скулил и был насмерть испуган. Он умолял девушку не покидать его в беде, со слезами на морщинистых щеках просил спрятать его от Флоры. Она увезла его в свой загородный дом и позволила возиться в саду, вдали от любопытных глаз. Она и не подозревала, что он с самого начала знал, кто она такая, и навел ее на мысль об этом убежище.

Она продолжала верить в его невиновность даже тогда, когда в газетах написали, что это он был командиром армии налетчиков, когда за его поимку назначили вознаграждение в 106 тысяч долларов. Он ее убедил, что Флора и Рыжий просто все свалили на него, чтобы отделаться более легким приговором. Напуганный суетливый старичок — как ему не поверить?

Потом ее отец погиб в Мексике, горе заставило ее забыть почти обо всем остальном — до нынешнего дня, когда в доме появилась Большая Флора с какой-то девушкой, по всей видимости Анжелой Грейс Кардиган. Флору она боялась смертельно еще в их первую встречу. Теперь испугалась еще больше. Вскоре она поняла, что Пападопулос не раб Флоры, а хозяин. Она увидела старого коршуна в натуральном обличии. Но на этом ее прозрение не закончилось.

Анжела Грейс неожиданно попыталась убить Пападопулоса. Флора ее одолела. Озлобленная Грейс сказала им, что она подруга Пэдди. А потом крикнула Анне Ньюхолл: «А ты, дура чертова, не знаешь, что они убили твоего отца? Не знаешь?..»

Большая Флора схватила Анжелу за горло и не дала договорить. Она связала Анжелу и повернулась к Анне.

— Ты влипла, — грубо сказала она. — Ты увязла по уши. От нас тебе хода нет — только знаешь куда. Вот такие дела, моя милая. Если нас со стариком возьмут, обоим петля. И ты покачаешься вместе с нами. Я уж постараюсь. Делай что тебе велят, и мы вылезем. Начнешь дурака валять — я с тебя шкуру спущу.

После этого девушка мало что запомнила. У нее сохранилось смутное воспоминание о том, как она подошла к двери и сказала Энди, что не нуждается в его услугах. Сделала она это механически, даже без понуканий большой блондинки, стоявшей у нее за спиной. Позже, все в том же страшном помрачении, она вылезла в окно своей спальни, спустилась по увитой виноградом стене террасы и побежала прочь от дома, по дороге, неизвестно куда, лишь бы скрыться.

Вот что я узнал от девушки. Она не все это рассказала. Словами она рассказала только часть. Я дорисовал недостающее, сопоставив ее слова, ее интонации, выражение лица с тем, что я уже сам знал и о чем мог догадаться.

И ни разу на протяжении всего разговора ее глаза не оторвались от моих. Она ни разу не показала, что замечает присутствие других людей, стоящих тут жена дороге. Она смотрела мне в лицо с отчаянным упорством, словно боялась не смотреть, и руки ее цеплялись за мои так, как будто она думала, что провалится сквозь землю, если отпустит.

— Что с вашими слугами? — спросил я.

— Их здесь больше нет.

— Пападопулос уговорил отделаться от них?

— Да… несколько дней назад.

— Значит, кроме Пападопулоса, Флоры и Анжелы Грейс, никого в доме нет?

— Да.

— Они знают, что вы сбежали?

— Не знаю. Вряд ли. Я довольно долго сидела у себя в комнате. По-моему, они решили, что теперь я буду послушной и сама ничего не осмелюсь сделать.

Меня раздражало, что я гляжу в глаза девушки так же неотрывно, как она на меня, а когда пытаюсь отвести взгляд, мне это дается с трудом. Я оторвал от нее взгляд, отнял у нее свои руки.

— Остальное можете рассказать мне позже, — проворчал я и отвернулся, чтобы дать указание Энди Макэлрою. — Оставайся здесь с мисс Ньюхолл, пока мы не вернемся из дома. Устраивайтесь в машине поудобнее.

Девушка взяла меня за локоть.

— А меня?.. Вы меня?..

— Мы сдадим вас в полицию, да, — пообещал я.

— Нет! Нет!

— Не будьте ребенком, я вас умоляю. Вы не можете разгуливать с шайкой головорезов, впутываться в разные преступления, а потом, когда споткнулись, сказать: «Извините, пожалуйста» — и идти на все четыре стороны. Расскажете всю историю в суде, включая то, что мне не рассказали, — возможно, вас отпустят. Но убей меня Бог, если я знаю, как вам избежать ареста. Пошли, сказал я Джеку и Тому-Тому Кери. — Надо шевелиться, если хотим застать людей дома.

Подойдя к изгороди, я оглянулся и увидел, что Энди посадил девушку в машину и сам влезает за ней.

— Минутку, — сказал я Джеку и Кери, которые уже двинулись через поле к дому.

— Придумал, как еще убить время, — проворчал смуглый человек.

Я опять пересек дорогу, подошел к машине, тихо и быстро заговорил с Энди:

— Где-то поблизости должны болтаться Дик Фоули и Мики Линехан. Как только мы скроемся, отыщи их. Передай мисс Ньюхолл Дику. Скажи, чтобы взял ее с собой и дул отсюда к телефону — пусть поднимет шерифа. Скажи Дику, чтобы сдал девушку шерифу, а тот держал ее до приезда сан-францисской полиции. Скажи ему, чтобы больше никому девушку не отдавал — даже мне. Понял?

— Понял.

— Хорошо. Когда объяснишь ему это и сдашь девушку, бери Мики Линехана и как можно скорее к дому Ньюхолла. Думаю, нам понадобятся все, кого можем собрать, — и понадобятся немедленно.

— Понял тебя, — сказал Энди.

— Что вы там затеяли? — подозрительно спросил Том-Том Кери, когда я подошел к нему и Джеку.

— Сыщицкие дела.

— Надо было мне одному сюда приехать и провернуть дело без помощников, — заворчал он. — С тех пор как мы отправились, вы только время теряете и больше ни черта.

— Сейчас не я его теряю.

Он фыркнул и пошел по полю дальше, а мы с Джеком за ним. На краю поля нам пришлось перелезть через еще одну проволочную изгородь. Потом мы одолели небольшой лесистый бугор, и перед нами возник дом Ньюхолла — большой белый дом, поблескивавший под луной, желтыми прямоугольниками завешанных окон, где горел свет. Освещенные комнаты были на первом этаже. На верхнем свет не горел. Кругом было тихо.

— Черт бы взял эту луну! — повторил Том-Том Кери и вынул из кармана еще один автоматический пистолет, так что теперь их оказалось два: один в правой руке, другой — в левой.

Джек стал вытаскивать свой, поглядел на меня, увидел, что я не вынимаю, и опустил обратно в карман.

Лицо Тома-Тома Кери стало темной каменной маской — глаза-щели, рот-щель, — угрюмая маска охотника за людьми, убийцы. Он дышал тихо, его широкая грудь вздымалась едва-едва. Рядом с ним Джек Конихан казался взволнованным школьником. Лицо у него было меловое, глаза расширились до неузнаваемости, и дышал он как автомобильный насос. Но улыбка на лице Джека, при всей ее нервности, была натуральной.

— Мы подберемся к дому с этой стороны, — шепнул я. — Потом один заходит сзади, другой — спереди, а третий ждет и смотрит, где он понадобится больше. Так?

— Так, — согласился смуглый человек.

— Постойте! — встрепенулся Джек. — Девушка спустилась по винограду из верхнего окна. А что если я поднимусь таким же манером? Я легче вас обоих. Если ее не хватились, окно еще открыто. Дайте мне десять минут, я отыщу окно, взберусь туда и займу позицию. Когда вы нападете, я буду у них в тылу. Ну как? — Он ждал аплодисментов.

— А если тебя схватят, как только ты взберешься? — возразил я.

— Ну схватят. Я подниму такой шум, что вы услышите. Пока со мной возятся, вы — карьером в атаку. Ничем не хуже.

— На кой пес? — рявкнул Том-Том Кери. — Какая выгода? Лучше, как сперва условились. Один к парадной двери, другой — к черной, вышибаем, и пиф-паф.

— Если его план удастся, это лучше, — высказался я. — Хочешь в пекло, Джек, — я тебе не мешаю. Хочешь показать свое геройство — буду только рад.

— Нет! — прорычал смуглый человек. — Так не пойдет!

— Пойдет, — возразил я ему. — Попробуем. Джек, рассчитывай на двадцать минут. Лишнего времени все равно не останется.

Джек посмотрел на свои часы, я на свои, и он повернул к дому.

Том-Том Кери, мрачно нахмурясь, загородил ему дорогу. Я выругался и встал между парнем и смуглым человеком. Джек прошел у меня за спиной и заторопился прочь, через слишком светлую лужайку, отделявшую нас от дома. Меньше пены, — посоветовал я Кери. — В нашей игре много подробностей, о которых вы не знаете.

— Чересчур много, — проворчал он, но Джека задерживать не стал.

С нашей стороны на втором этаже открытого окна не было. Джек обогнул дом и скрылся из виду.

За спиной у нас послышался шорох. Мы с Кери обернулись одновременно. Пистолеты его поднялись. Я протянул руку и отжал их вниз.

— Только без родимчиков, — предупредил я. — Это еще одна подробность, про которую вы не знаете. Шорох прекратился.

— Можно, — тихо сказал я в ту сторону.

Из-под деревьев вышли Мики Линехан и Энди Макэлрой.

Том-Том Кери придвинул лицо так близко к моему, что оцарапал бы меня, если бы забыл сегодня побриться.

— Облапошить меня хотел?..

— Спокойно! Спокойно! В ваши-то годы! — с укоризной сказал я. — Ребятам не нужна премия.

— Нечего тут вашей кодле делать, — проворчал он. — Нам…

— Нам понадобятся все люди, какие есть под рукой, — перебил я, взглянув на свои часы. Я сказал обоим агентам: — Сейчас идем к дому. Вчетвером мы справимся. Приметы Пападопулоса, Большой Флоры и Анжелы Грейс вы знаете. Они в доме. И не зевайте там: Флора и Пападопулос — это динамит. Джек Конихан сейчас пробует забраться в дом. Вы двое держите черный ход. Кери и я пойдем с парадного. Игру начинаем мы. Вы следите, чтобы никто не ускользнул. Шагом марш!

Мы со смуглым человеком направились к веранде — широкой веранде, увитой с одного бока виноградом, на который падал изнутри через высокие, от полу, окна с занавесями желтый свет.

Едва мы сделали первые шаги по веранде, как одно из этих высоких окон шевельнулось — раскрылось.

Первое, что я увидел, — спина Джека Конихана.

Он открывал створку ногой и рукой, не поворачивая головы. За ним лицом к нему, в другом конце ярко освещенной комнаты — стояли мужчина и женщина. Мужчина — старый, маленький, тощий, морщинистый, испуганно-жалкий Пападопулос. Я увидел, что он сбрил свои лохматые седые усы. Женщина была высокая, могучая, розовокожая, желтоволосая сорокалетняя великанша с ясными серыми глубоко посаженными глазами и красивым свирепым лицом — Большая Флора Брейс. Они стояли очень тихо, бок о бок, глядя в дуло пистолета, который был в руке у Джека Конихана.

Пока я стоял перед окном, наблюдая эту сцену, Том-Том Кери, подняв оба пистолета, шагнул мимо меня в высокое окно и встал рядом с парнем. Я не вошел за ним в комнату.

Взгляд испуганных карих глаз Пападопулоса перескочил на лицо смуглого человека. Серые глаза Флоры повернулись туда же неторопливо, а потом посмотрели мимо него на меня.

— Всем стоять! — приказал я и отошел от окна, на ту сторону веранды, где виноград рос реже.

Просунув голову сквозь виноград, так что лицо мое осветила луна, я посмотрел вдоль боковой стены дома. Тень в тени гаража могла быть человеком. Я вытянул руку в лунном свете и поманил. Тень приблизилась — Мики Линехан. Энди Макэлрой высунул голову из-за заднего угла. Я снова поманил, и он подошел вслед за Мики.

Я вернулся к открытому окну.

Пападопулос и Флора — заяц и львица — стояли, глядя на пистолеты Джека и Кери. Когда я появился, они снова посмотрели на меня, и полные губы женщины изогнулись в улыбке.

Мики и Энди подошли и встали рядом со мной. Улыбка женщины угрюмо потухла.

— Кери, — сказал я, — вы с Джеком стойте на месте. Мики, Энди, идите в комнату и примите Господни дары.

Когда оба агента вошли в окно, сцена оживилась.

Пападопулос закричал.

Большая Флора бросилась на него, толкнула его к черному входу.

— Беги! Беги! — крикнула она.

Спотыкаясь, он кинулся в дальний конец комнаты.

У Флоры в руках вдруг возникли два пистолета. Ее большое тело, казалось, заполняет комнату, словно одним только усилием воли она сделалась выше, шире. Она бросилась вперед, прямо на пистолеты Джека и Кери, заслонив от их пуль черный ход и убегавшего старика.

Сбоку мелькнуло неясное пятно — Энди Макэлрой сорвался с места.

Я схватил руку Джека, державшую пистолет.

— Не стреляй, — прошептал я ему на ухо. Пистолеты Флоры грохнули одновременно. Но она падала. Энди врезался в нее. Кинулся ей в ноги, как будто ей под ноги вкатили валун.

Когда Флора упала, Том-Том Кери перестал ждать. Его первая пуля прошла так близко к ней, что срезала ее кудрявые желтые волосы. Но прошла мимо: настигла Пападопулоса, как раз когда он выходил в дверь.

Пуля попала ему в поясницу — размазала его по полу. Кери выстрелил еще раз… еще… еще — в лежащее тело.

— Напрасный труд, — проворчал я. — Мертвее он не станет.

Он усмехнулся и опустил пистолеты.

— Четыре за сто шесть. — Всей его угрюмости, плохого настроения как не бывало. — За каждую пулю я выручил по двадцать шесть тысяч пятьсот долларов.

Энди и Мики уже скрутили Флору и тащили по полу. Я перевел взгляд с них на смуглого человека и тихо сказал:

— Это еще не все.

— Не все? — Он как будто удивился. — А что еще?

— Не зевайте и слушайте, что вам будет подсказывать совесть, — ответил я и повернулся к молодому Конихану: — Пойдем, Джек.

Я вышел через окно на веранду и прислонился там к перилам. Джек вышел следом и остановился передо мной, все еще с пистолетом в руке: лицо у него было усталое и бледное от нервного напряжения. Глядя мимо него, я мог наблюдать за тем, что происходит в комнате, флора сидела между Энди и Мики на диване. Кери стоял сбоку, с любопытством посматривая на нас с Джеком. Мы стояли в полосе света, падающего через раскрытое окно. Мы видели комнату вернее, я, потому что Джек стоял к ней спиной, — из комнаты видели нас, но разговор слышать не могли, если только мы нарочно не заговорим громко. Все было так, как я задумал. — А теперь рассказывай, — велел я Джеку.

— Ну, я нашел открытое окно, — начал он.

— Эту часть я знаю, — перебил я. — Ты влез и сказал своим друзьям Пападопулосу и Флоре, — что девушка сбежала и что идем мы с Кери. Ты посоветовал им сделать вид, будто ты захватил их в одиночку. Так вы заманите нас с Кери внутрь. Ты, как бы свой, — у нас в тылу, и втроем вы нас обоих захватите легко. После этого ты выйдешь на дорогу и скажешь Энди, что я зову его с девушкой. План был хороший — только ты не знал, что я не позволю тебе зайти ко мне за спину. Но я не об этом спрашиваю. Я спрашиваю, почему ты нас продал и что, по-твоему, теперь с тобой будет?

— Вы с ума сошли? — На его молодом лице была растерянность, в молодых глазах — ужас. — Или это какой-то?..

— Конечно, с ума сошел, — признался я. — Иначе бы разве позволил тебе заманить себя в западню в Сосалито? Но не настолько сошел с ума, чтобы и задним числом в этом не разобраться. И не заметить, что Анна Ньюхолл боится посмотреть на тебя. Не настолько сошел с ума, чтобы поверить, будто ты один захватил Пападопулоса и Флору против их желания. Я сошел с ума, но не окончательно.

Джек рассмеялся — беззаботным молодым смехом, только чересчур пронзительно. Глаза его не смеялись вместе с губами и голосом. Пока он смеялся, глаза переходили с меня на пистолет в его руке и обратно на меня.

— Говори, Джек, — хрипло попросил я, положив руку ему на плечо. Скажи, ради Бога, зачем ты так поступил?

Парень закрыл глаза, сглотнул и вздернул плечи. Когда его глаза открылись, они блестели, и во взгляде была твердость и бесшабашное веселье.

— Самое плохое в этом, — сказал он грубо, убрав плечо из-под моей руки, — что я оказался неважным вором, верно? Мне не удалось вас обвести.

Я ничего не ответил.

— Пожалуй, вы заслужили право выслушать мой рассказ, — продолжал он после короткой заминки. Говорил он с нарочитой монотонностью, словно избегая всякой интонации и нажима, которые могли бы выдать его чувства. Он был молод, не научился еще говорить естественно. — Я встретился с Анной Ньюхолл три недели назад, у себя дома. Когда-то она училась с моими сестрами в одной школе, но в ту пору мы знакомы не были. А тут, конечно, сразу узнали друг друга: я знал, что она — Нэнси Риган, она знала, что я агент из «Континентала».

Мы ушли вдвоем и все обсудили. Потом она отвела меня к Пападопулосу. Мне понравился старикан, и я ему понравился. Он объяснил мне, как мы сможем раздобыть неслыханное богатство. Вот вам и все. Перспектива такого богатства заставила меня забыть о совести. О Кери я сказал ему, как только узнал от вас, а вас, вы совершенно правы, заманил в западню. Он решил, что будет лучше, если вы перестанете докучать нам до того, как обнаружите связь между Ньюхоллом и Пападопулосом.

После этой неудачи он хотел, чтобы я попробовал еще раз, но я решил, что с меня провалов хватит. Нет ничего глупее, чем неудачное покушение. Анна Ньюхолл не виновата ни в чем, кроме безрассудства. По-моему, она даже не подозревает о моем участии в грязных делишках — за исключением того, что я не пожелал способствовать их аресту. Вот, дорогой мой Шерлок, и вся почти исповедь.

Я слушал рассказ парня, всем своим видом стараясь выражать сочувственное внимание. Теперь я нахмурился и заговорил с укоризной, но все еще дружелюбно:

— Кончай дурака валять! Купился ты вовсе не на деньги, которые посулил Пападопулос. Ты встретился с девушкой, и у тебя не хватило характера сдать ее полиции. Но ты даже себе в этом не признался — из-за тщеславия, из-за гордости, ведь тебе хотелось считать себя крутым парнем. Таким, которого ничем не прошибешь. И Пападопулос раскусил тебя в два счета. Он назначил тебя на роль, которую ты хотел играть перед собой, — бандита-джентльмена, стратега, учтивого, отчаянного, злодея и всякую такую романтическую ерунду. Вот на что ты пошел, сынок. Ты не только спасал ее от каталажки, ты пошел гораздо дальше — и все для того лишь, чтобы показать свету, а главное себе самому, что действуешь так не из сентиментальности, а из дерзкого своеволия. И вот к чему ты пришел. Погляди на себя.

Не знаю, каким он себя увидел — таким же, как я его, или по-другому, но лицо его медленно покраснело, и он не желал смотреть мне в глаза. Он глядел мимо меня вдаль, на дорогу.

Я смотрел в освещенную комнату у него за спиной. Том-Том Кери перешел на середину и стоял, наблюдая за нами. Я дернул углом рта — предупредил его.

— Ну хорошо, — снова начал Джек, но не знал, что сказать дальше. Он шаркал ногами и не смотрел мне в лицо.

Я выпрямился и отбросил все свое притворное сочувствие.

— Отдай мне пистолет, ты, шкура! — рявкнул я ему.

Он отпрянул, словно его ударили. Лицо его исказилось от бешенства. Он поднял пистолет — направил мне в грудь.

Том-Том Кери увидел, что пистолет поднялся. Смуглый человек выстрелил дважды. Джек Конихан свалился мертвым к моим ногам.

Мики Линехан выстрелил один раз. Кери упал на пол, из виска его полилась кровь.

Я перешагнул через тело Джека, вошел в комнату, опустился на колени возле смуглого человека. Он скорчился, хотел что-то сказать и не смог умер. Я подождал, пока разгладится мое лицо, и только тогда поднялся.

Большая Флора вглядывалась в меня, прищурив серые глаза. Я встретил ее взгляд.

— Я еще не совсем понимаю, — медленно сказала она, — но если вы…

— Где Анжела Грейс? — перебил я.

— Привязана к кухонному столу, — сообщила она и продолжала размышлять вслух: — Вы устроили так, что…

— Ага, — кисло откликнулся я, — я Пападопулос номер Два.

Ее крупное тело вдруг задрожало. Красивое свирепое лицо потемнело от боли. Из глаз выкатились две слезинки.

Будь я проклят, если она не любила старого мерзавца!

В город я вернулся в девятом часу утра. Позавтракал, потом отправился в агентство и застал Старика за разбором утренней почты.

— Все кончено, — сказал я ему. — Пападопулос знал, что Нэнси Риган наследница Тейлора Ньюхолла. Когда банковское дело провалилось и ему понадобилось убежище, он устроил так, что она спрятала его в загородном доме Ньюхолла. Держал он ее на двух крючках. Она жалела его как бестолкового и забитого старика, а кроме того, после налетов сама стала — пускай невольной — соучастницей.

Вскоре папа Ньюхолл отправился по делам в Мексику. Пападопулос сообразил, как можно заработать. Если Ньюхолла убьют, дочка получит миллионы, и старый вор знал, что сможет их отобрать. Он послал за границу Барроуза нанять мексиканских бандитов для убийства. Барроуз все сделал, но проболтался. Сказал своей дамочке в Ногалесе, что должен вернуться «во Фриско и получить со старого грека хорошие деньги», а потом приедет сюда и купит ей все на свете. Дамочка передала это Тому-Тому Кери. Кери смекнул, что к чему. И явился сюда за Барроузом. Утром он навестил Барроуза, чтобы выяснить, Пападопулос ли этот «старый грек» и где его найти; Анжела Грейс присутствовала при выяснении. Барроуз был под морфием и никаких резонов слушать не желал. Тогда смуглый человек стал урезонивать его ножом, но Барроуз так накачался наркотиком, что даже это не производило впечатления, и боль он почувствовал только тогда, когда смуглый человек уже сильно его обстругал. Анжелу Грейс эта картина привела в ужас. А когда прочла в вечерних газетах, какое изделие вышло из рук Кери, попыталась покончить с собой — больше не могла выносить видения, стоявшие у нее перед глазами.

Кери вытянул из Барроуза все, что он знал, но Барроуз не знал, где прячется Пападопулос. Пападопулос услышал о приезде Кери — как именно услышал, вам известно. Он послал Арли убить Кери. Кери легко уходил от парикмахера — покуда не заподозрил, что Пападопулос может прятаться в доме Ньюхолла. Он поехал туда, позволив парикмахеру сесть ему на хвост. Как только Арли понял, куда направляется Том-Том Кери, он решил помешать ему во что бы то ни стало и начал его нагонять. Кери только этого и ждал. Он застрелил Арли, вернулся в город и позвал меня с собой, чтобы поставить точку в этом деле.

Тем временем Анжела Грейс подружилась в камере с Большой Флорой. Она знала Флору, а Флора ее не знала. Пападопулос организовал Флоре побег. Двоим всегда легче бежать, чем одному. Флора взяла с собой Анжелу, привезла к Пападопулосу. Анжела бросилась на него, но Флора сбила ее с ног.

Флора, Анжела Грейс и Анна Ньюхолл, она же Нэнси Риган, в окружной тюрьме, — закончил я. — Пападопулос, Том-Том Кери и Джек Конихан убиты.

Я замолчал и раскурил сигарету — не торопясь, внимательно разглядывая и сигарету, и спичку по ходу дела. Старик взял со стола письмо, опустил не прочтя, взял другое.

— Они убить! во время задержания? — В его мягком голосе не слышалось ничего, кроме обычной беспредельной вежливости.

— Да. Кери убил Пападопулоса. Чуть позже он застрелил Джека. Мики, ничего не зная… видя только, что смуглый человек стреляет в Джека и в меня — мы стояли друг против друга и разговаривали, — выстрелил в Кери и убил его. — Слова скручивались у меня на языке, не желали складываться как положено. — Ни Мики, ни Энди не знают, что Джек… Никому, кроме вас и меня, не известно, в чем было… чем занимался Джек. Флоре Брейс и Анне Ньюхолл это известно, но, если мы скажем, что он все время действовал по приказу, опровергнуть нас никто не сможет.

Старик кивнул и улыбнулся улыбкой доброго дедушки, но в первый раз за много лет я его понял — понял, о чем он думает. Он думал, что если бы Джек вышел из этого дела живым, мы оказались бы перед паршивым выбором: отпустить его на все четыре стороны или испортить физиономию агентству, признав во всеуслышание, что один из наших агентов — уголовник.

Я бросил сигарету и встал. Старик тоже встал и протянул мне руку.

— Благодарю вас, — сказал он.

Я пожал ему руку, и я понял его, но исповедоваться мне было не в чем даже молча.

— Так получилось, — медленно сказал я. — Я разыграл карты так, чтобы извлечь выгоду из обстоятельств… но так уж получилось.

Он кивнул с благосклонной улыбкой.

— Недельки две отдохну, — сказал я уже от двери. Я почувствовал усталость.

Дэшил Хаммет

Мальтийский сокол


## Глава 1. «Спейд и Арчер»


В лице Сэмюэла Спейда было что-то мефистофелевское: длинный костлявый заостренный подбородок, постоянно поднятые уголки губ, глубокий треугольный вырез ноздрей, брови вразлет над двумя складками, из которых торчал крючковатый нос, да клинышек коротких светло-русых волос между большими залысинами. Обычными, а не раскосыми, как следовало ожидать, были только его желтовато-серые глаза.

Заметив Эффи Перин, он сказал:

– Да, прелесть моя?

На Эффи Перин – загорелой долговязой девице с задорной мальчишеской улыбкой и веселыми карими глазами – было коричневое облегающее платье из тонкой шерстяной ткани. Закрыв за собой дверь, она привалилась к ней спиной и сказала:

– Там к тебе девушка. Ее зовут Уондерли.

– По делу?

– Кажется. Но посмотреть на нее стоит в любом случае: красотка, каких поискать.

– Тащи ее сюда. Немедленно.

Эффи Перин снова распахнула дверь и, держась за ручку, проговорила в соседнее помещение:

– Заходите, пожалуйста, мисс Уондерли.

Раздалось очень тихое «спасибо», настолько тихое, что расслышать его позволила только отменная дикция говорившей, и в дверях появилась молодая женщина. Она шла медленно, осторожно и смотрела на Спейда застенчивыми и одновременно пытливыми ярко-синими глазами.

Ее гибкая и стройная фигура была совершенно лишена ломаных линий: прямая спина, высокая грудь, длинные ноги, изящные руки. Одета она была во все голубое, оттенки выбирались, естественно, под цвет глаз. Из-под голубой шляпы вились локоны темно-рыжих волос, робкая улыбка ярко-алых губ обнажала белоснежные зубы.

Спейд, склонив голову, поднялся и короткопалой лапищей указал на дубовое кресло рядом со столом. Хозяин кабинета был ростом не меньше шести футов. Могучие покатые плечи придавали его фигуре почти коническую форму – на таком медведе плохо сидел даже хорошо отутюженный пиджак.

Мисс Уондерли снова прошелестела: «Спасибо» – и присела на кончик деревянного сиденья.

Спейд опустился в свое вращающееся кресло и, повернувшись к ней, вежливо улыбнулся.

Из-за закрытой двери доносился привычный треск пишущей машинки Эффи Перин. Где-то неподалеку гудел электрический мотор. На столе в переполненной медной пепельнице тлела сигарета. Ветерок, проникавший в комнату через приоткрытое окно, приносил с собой легкий аммиачный запах и перекатывал по столу сигаретный пепел.

Мисс Уондерли не отрывала беспокойного взгляда от этих пляшущих серых комочков. Она сидела на самом кончике кресла, готовая в любой момент вскочить на ноги. Руки в темных перчатках мяли плоскую темную сумочку на коленях.

Спейд откинулся в кресле и спросил:

– Итак, чем могу служить, мисс Уондерли? Она затаила дыхание и подняла на него глаза. Потом судорожно сглотнула и поспешно заговорила:

– Ведь вы можете… я думала… вообще-то… – Тут она прикусила белоснежными зубами нижнюю губу и замолчала. Не молчали только ее умоляющие ярко-синие глаза.

Спейд улыбнулся и ободряюще кивнул – дескать, все понимаю, не стоит волноваться.

– Расскажите-ка мне все с самого начала, – предложил он, – и мы подумаем, как вам помочь. Но, повторяю, – с самого начала.

– Это случилось в Нью-Йорке.

– Угу.

– Понятия не имею, где они встретились. В Нью-Йорке, конечно, но вот где именно? Она на пять лет моложе меня – ей только семнадцать, и общих друзей у нас нет. Да и вообще, той близости, которая бывает между родными сестрами, у нас никогда не было. Наши родители сейчас в Европе. Они не переживут этого. Я должна ее найти до их возвращения.

– Угу, – сказал он.

– Они приезжают первого числа. У Спейда загорелись глаза.

– Значит, у нас еще есть две недели.

– Что с ней стряслось, я не знала, пока не получила письма. Я с ума сходила. – У нее задрожали губы. Руки продолжали мять сумочку на коленях. – В полицию я не обращалась – а вдруг она действительно замешана в чем-то серьезном, – хотя страх за ее жизнь постоянно гнал меня туда. Посоветоваться мне было не с кем. Что делать – я не знала. Что я могла сделать?

– Разумеется, ничего, – ответил Спейд. – Но тут пришло ее письмо?

– Да, и я сразу же послала ей телеграмму, умоляя вернуться домой. Я послала ее сюда, на главный почтамт, «до востребования». Другого адреса она мне не дала. Я ждала целую неделю, но не получила от нее никакого ответа, ни словечка. Время шло, возвращение родителей приближалось. Вот я и приехала за ней в Сан-Франциско. Написала, что еду. Наверное, зря я это сделала?

– Может, и зря. Порой сразу и не сообразишь, что делать. Вы ее не нашли?

– Нет, не нашла. Я написала, что буду ждать ее в отеле «Сент-Марк», и умоляла прийти поговорить со мной, даже если она не думает возвращаться домой. Но она не пришла. Я ждала ее три дня, но она и сама не появилась и не прислала мне хотя бы записочки.

Спейд кивнул белокурой мефистофелевской головой, сочувственно нахмурился и сжал губы.

– Ужас, – сказала мисс Уондерли, вымученно улыбаясь. – Сидеть вот так… ждать… не зная, что с ней произошло или, может, сейчас происходит. – Улыбаться она более не пыталась. Ее била нервная дрожь. – Кроме адреса «до востребования» у меня ничего не было. Я написала ей еще одно письмо и вчера днем пошла на почту. Я пробыла там до темноты, но сестра не пришла. Сегодня утрем я снова отправилась туда, но Коринны так и не дождалась, зато увидела Флойда Терзби.

Спейд снова кивнул с напряженным вниманием.

– Он ни за что не хотел мне говорить, где Коринна, – с отчаянием в голосе продолжала она. – Он только сказал, что она здорова и счастлива. Но разве ему можно верить? Он сказал бы это в любом случае, ведь верно?

– Верно, – согласился Спейд. – Но, может, так оно и есть?

– Надеюсь. Я очень надеюсь, – воскликнула девушка. – Но не могу же я вернуться домой вот так, не повидав ее или хотя бы не поговорив с нею по телефону?! А он не соглашается отвести меня к ней. Говорит, что она не хочет меня видеть. Не верю. Он сказал, что передаст ей, что виделся со мной, и обещал сегодня вечером привести ее ко мне в отель, если она, конечно, согласится. Он, правда, уверен, что она не придет. Он сказал, что в этом случае придет один. Он…

Она замолчала, заметив, что дверь открывается, испуганно прикрыла рот рукой.

Человек, открывший дверь сделал шаг вперед, сказал: «Простите!» – и поспешно снял с головы коричневую шляпу.

– Все в порядке, Майлз, – сказал Спейд. – Знакомьтесь мисс Уондерли, – это мистер Арчер, мой компаньон.

Мистер Арчер кивнул и приветливо махнул шляпой. Это был человек среднего роста, крепкий, широкоплечий, с толстой шеей, добродушным обветренным красным лицом, массивными челюстями и ежиком седеющих волос. Если Спейду было далеко за тридцать, то ему – далеко за сорок.

Спейд сказал:

– Сестра мисс Уондерли сбежала из Нью-Йорка с человеком по имени Флойд Терзби. Они сейчас в Сан-Франциско. Мисс Уондерли видела сегодня Терзби и договорилась встретиться с ним вечером еще раз. Может, он придет на свидание вместе с сестрой мисс Уондерли. Шансов, правда, немного. Мисс Уондерли хочет, чтобы мы нашли ее сестру и возвратили домой. – Он посмотрел на мисс Уондерли: – Все правильно?

– Да, – еле слышно прошептала она. Смущение, которое благодаря обворожительным улыбкам, поддакиваниям и ободрениям Спейда постепенно рассеялось, вновь окрасило ее щеки. Она взглянула на свою сумочку и начала ковырять ее пальцем.

Спейд подмигнул компаньону.

Майлз Арчер подошел ближе. Девушка разглядывала сумочку, а он разглядывал девушку. Его маленькие карие глазки пробежали оценивающе от ее склоненного лица до ног, потом обратно. Посмотрев на Спейда, он молча сложил губы, как бы присвистывая от восхищения.

Спейд слегка приподнял два пальца от подлокотника, призывая его к осторожности.

– Думаю, что особых сложностей не предвидится. Нам надо выйти на этого человека сегодня вечером в отеле, сесть ему на хвост, и он, как миленький, выведет нас на вашу сестру. Если он придет с ней и вам удастся убедить ее вернуться домой – что ж, тем лучше. Если же нет… если она не захочет расстаться с ним, после того как мы найдем ее… тогда у нас найдется что-нибудь и на этот случай.

Арчер поддакнул хриплым грубоватым голосом:

– Вот именно.

Мисс Уондерли бросила быстрый взгляд на Спейда и хмуро сдвинула брови.

– Но только будьте очень осторожны. – Ее голос срывался, губы нервно подергивались. – Я до смерти боюсь и его, и того, что он может сделать. Она ведь совсем ребенок, и то, что он привез ее сюда из Нью-Йорка, – это… Он может… ведь он может… с ней сделать что-нибудь?

Спейд с улыбкой побарабанил по ручкам кресла.

– Это предоставьте нам, – сказал он. – Как-нибудь справимся.

– Но ведь такое может случиться? – настаивала она.

– Совсем исключить это нельзя, – заметил рассудительно Спейд. – Но мы сделаем все, что в наших силах, чтобы этого не произошло.

– Я доверяю вам, – сказала она искренне, – но хочу предупредить, что он очень опасный человек. Думаю, он ни перед чем не остановится. Чтобы спасти себя, он, не задумываясь… убьет Коринну. Ведь он может это сделать?

– Вы ему угрожали?

– Нет, я только сказала, что ей надо вернуться домой до возвращения родителей, чтобы они ничего не узнали. Я пообещала ему, что ни слова не скажу папе, если он мне поможет вернуть сестру, ну а если не поможет, папа, конечно, найдет способ привлечь его к ответственности. Но… вообще-то, он мне не поверил.

– А он может замять дело, женившись на ней? – спросил Арчер.

Девушка покраснела и смущенно ответила:

– У него в Англии жена и трое детей. Коринна написала об этом в письме, именно поэтому ей и пришлось бежать тайком.

– Обычно жены у них есть, правда, не обязательно в Англии. – Спейд наклонился, чтобы достать карандаш и лист бумаги. – Как он выглядит?

– На вид ему лет тридцать пять, он ростом с вас, очень смуглый или просто загорелый. У него темные волосы, густые брови. Говорит громко, даже вызывающе, очень нервный и раздражительный. На него посмотришь – и сразу ясно, что такой способен на все.

Спейд спросил, не поднимая головы от своих записей:

– Какого цвета глаза?

– Серо-голубые, водянистые, но пронзительные. И… еще… у него большая ямка на подбородке.

– Какой он из себя – худой, обычный, плотный?

– Крепкого сложения. Широкоплечий, держится прямо, почти как военный. Сегодня утром на нем был светло-серый костюм и серая шляпа.

– Чем он зарабатывает на жизнь? – спросил Спейд, положив карандаш на стол.

– Не знаю, – ответила она. – Понятия не имею.

– Когда он обещал прийти к вам?

– После восьми.

– Хорошо, мисс Уондерли, наш человек будет там. Неплохо, если…

– Мистер Спейд, а нельзя, чтобы это были вы или мистер Арчер? – Она умоляюще вскинула руки. – Я хочу, чтобы кто-то из вас занялся этим сам. Не сомневаюсь, вы пошлете умелого сотрудника, но – боже! – я так боюсь за Коринну. И его тоже боюсь. Хорошо? Я понимаю… Это будет стоить дороже. – Дрожащими пальцами она открыла сумочку и положила на стол перед Спейдом две стодолларовые бумажки. – Этого хватит?

– Хватит, – сказал Арчер, – я займусь этим делом. Мисс Уондерли встала и нервно протянула ему руку.

– Спасибо! Спасибо! – воскликнула она и повторила еще раз, пожимая руку Спейда: – Спасибо!

– Не за что! – ответил Спейд. – Рады вам служить. Будет неплохо, если вы сами встретите Терзби внизу или появитесь с ним в холле хотя бы на короткое время.

– Я так и сделаю, – пообещала она и снова поблагодарила компаньонов.

– И не высматривайте меня, – предупредил ее Арчер. – Я сам вас увижу.

Спейд проводил мисс Уондерли до выхода из конторы. Когда он вернулся, Арчер, кивнув в сторону стодолларовых банкнот, довольно прорычал: «Весьма кстати», взял одну бумажку, сложил и сунул в кармашек жилета.

– В ее сумочке я заметил еще несколько родных сестриц этих красоток.

Спейд спрятал в карман вторую банкноту, сел за стол и сказал Арчеру:

– Ты не очень-то петушись перед ней. Как она тебе?

– Конфетка! Как тут не петушиться! – Арчер вдруг грубо хохотнул: – Может, ты, Сэм, и увидел ее первым, зато я раньше сообразил. – Засунув руки в карманы, он раскачивался с носков на пятки.

– Ты еще намучаешься с ней, помяни мое слово. – Сэм ухмыльнулся, по-волчьи обнажая клыки. – Впрочем, у тебя своя голова на плечах, не маленький. – И принялся сворачивать сигарету.

## Глава 2. Смерть в тумане


В темноте зазвонил телефон. После третьего звонка заскрипела кровать, пальцы начали шарить по столу, что-то маленькое и тяжелое упало на покрытый ковром пол, потом снова скрипнули пружины кровати, и мужской голос произнес:

«Алло… Да, это я… Убит?.. Да… Через пятнадцать минут. Спасибо».

Щелкнул выключатель, и белый шар, свисающий с потолка на трех позолоченных цепях, залил комнату светом. Спейд, босой, одетый в бело-зеленую клетчатую пижаму, сел на край кровати. Он хмуро покосился на телефон и взял со стола пачку коричневой курительной бумаги и коробку табака «Вулл Дарем».

Через два открытых окна в комнату врывался холодный туманный воздух, с острова Алькатрас доносились частые гудки противотуманной сирены. Стрелки будильника, стоявшего на самом углу книги Дьюка «Знаменитые уголовные преступления в США», показывали пять минут третьего.

Спейд свернул сигарету, поднял упавшую на пол зажигалку в кожаном футлярчике и прикурил. Снял с себя пижаму. Мощные руки, ноги, торс, массивные плечи делали его похожим на медведя. Впрочем, на медведя обритого: на его груди волосы не росли. Кожа его была по-детски мягкой и розовой.

Он почесал в затылке и начал одеваться. Сначала надел на себя белое белье, серые носки, черные подвязки и темнокоричневые туфли. Завязав шнурки, снял телефонную трубку и заказал такси. Надел сорочку в зеленую полоску, белый мягкий воротничок, зеленый галстук, серый костюм, в котором был накануне, свободное твидовое пальто и темно-серую шляпу. Когда Спейд рассовывал по карманам табак, ключи и деньги, позвонили в дверь парадного.

Там, где Буш-стрит поднимается над Стоктон-стрит, прежде чем круто спуститься к Чайнатауну, Спейд расплатился с водителем и вышел из такси. Улица тонула в ночном сан-францисском тумане – редком, липком и пронизывающем. Неподалеку от того места, где он оставил такси, несколько человек всматривались в переулок. На другой стороне Буш-стрит стояли две женщины и мужчина и тоже смотрели в сторону переулка. Из окон выглядывали любопытные.

Спейд пересек тротуар меж двух больших, обнесенных железными поручнями люков, в которых виднелись уродливые лестницы, подошел к парапету и, облокотившись о влажный камень, посмотрел вниз, на Стоктон-стрит.

Из туннеля под ним с ревом и свистом – будто ею выстрелили – вылетела машина и скрылась из виду. В нескольких ярдах от туннеля, около доски объявлений, закрывавшей прогалину между двумя складами, залепненной рекламой бензина и кино, в странной позе скорчился человек. Опустив голову почти до земли, он всматривался в щель под доской. Одной рукой он опирался на тротуар, другой держался за зеленую раму стенда. Еще два человека неловко заглядывали в небольшой зазор, образованный краем доски объявлений и складской стеной. По глухой серой стене другого склада и клочку земли, спрятанному за доской объявлений, шарили лучи фонариков, среди световых снопов бродили людские тени.

Спейд повернулся и пошел по Буш-стрит к переулку, около которого собрались люди. Полицейский в форме, стоявший под синей эмалированной табличкой с белой надписью. «Барритт-стрит», перестал жевать резинку, поднял руку и спросил:

– Что вам здесь надо?

– Меня зовут Сэм Спейд. Мне только что звонил Том Полхаус.

– А, это вы. – Полицейский опустил руку. – Я вас сначала не узнал. Вон они стоят. – Он ткнул большим пальцем куда-то себе за спину – Скверное дело.

– Хорошего мало, – согласился Спейд и пошел по переул ку.

Приблизительно на середине этой улочки стояла темная машина «скорой помощи». Слева, за машиной, переулок был отгорожен невысоким забором из длинных грубых досок. За забором темная земля круто обрывалась к тыльной стороне доски объявлений на Стоктон-стрит.

Верхняя десятифутовая доска забора была оторвана с одной стороны. Внизу, на склоне, футах в пятнадцати, из земли торчал большой плоский валун. В углублении между склоном и валуном лежал на спине Майлз Арчер. Над ним стояли двое Один из них освещал фонариком тело убитого. По склону сновали еще несколько человек с фонариками.

Один из полицейских, крикнув: «Привет, Сэм», начал взбираться к переулку вслед за своей тенью. Это был высокий брюхатый человек с маленькими хитрыми глазками, большим ртом и плохо выбритыми щеками. Его ботинки, колени, руки и подбородок были выпачканы грязью.

– Я решил, что ты захочешь посмотреть на него, прежде чем мы заберем тело, – сказал он, переступая через сломанный забор.

– Спасибо, Том, – сказал Спейд. – Как это случилось? – Он оперся локтем на заборный столбик и начал разглядывать людей внизу, кивая тем, кто здоровался с ним.

Том Полхаус ткнул себе в грудь грязным пальцем.

– Продырявили ему насос вот этой штуковиной. – Он вынул из кармана пальто большой револьвер и протянул его Спейду. Револьвер был заляпан грязью. – «Уэбли». Английская система, верно?

Спейд снял локоть со столбика, наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть оружие, но в руки его не взял.

– Да, – сказал он. – Револьвер системы «Уэбли-Фосбери». Все верно. Тридцать восьмого калибра, восьмизарядный. Сейчас их уже не выпускают. Сколько раз стреляли?

– Один. – Том снова ткнул себя в грудь. – Он уже, похоже, был мертв, когда треснулся о забор. – Он приподнял грязный револьвер. – Ты такие когда-нибудь видел?

Спейд кивнул.

– Видел, – сказал он равнодушно, а потом вдруг заговорил быстро. – Его застрелили вот здесь, верно? Он стоял спиной к забору там, где ты сейчас стоишь. Тот, кто стрелял в него, стоял здесь. – Спейд встал перед Томом и, подняв руку на уровень груди, выставил указательный палец в его сторону. – Этот тип стреляет, Майлз падает, сбивает верхнюю перекладину забора и летит вниз, пока не упирается в валун. Так?

– Так, – не спеша ответил Том, насупив брови. – Выстрел опалил ему пальто.

– Кто его обнаружил?

– Шиллинг, патрульный полицейский. Он шел по Буш-стрит и только поравнялся с переулком, как проходящая машина осветила сломанный забор. Он подошел к забору выяснить, в чем дело, и нашел его.

– А что это была за машина?

– Неизвестно, Сэм, Шиллинг не обратил на нее внимания, поскольку еще не знал об убийстве. Он говорит, что, пока шел от Пауэлл-стрит, из переулка никто не выходил, – он бы наверняка заметил. Есть только еще один способ выбраться отсюда – это пролезть под доской объявлений и выйти на Стоктон-стрит. Но там никто не проходил. Земля от тумана влажная, а других следов, кроме тех, что оставили тело Майлза и брошенный револьвер, на склоне нет.

– Кто-нибудь слышал выстрел?

– Побойся бога, Сэм, мы только что приехали. Кто-нибудь, наверное, слышал, но их еще надо найти. – Он повернулся, переступил одной ногой через забор. – Пошли, посмотришь на него.

– Нет, – ответил Спейд.

Том остановился, почти оседлав забор, обернулся и бросил на Спейда удивленный взгляд.

Спейд сказал:

– Ты же видел его. Ничего нового я не увижу.

Том, не отрывая глаз от Спейда, недоверчиво кивнул и перенес через забор вторую ногу.

– Пистолет у Майлза остался за поясом, пальто застегнуто на все пуговицы. В бумажнике нашли больше ста шестидесяти долларов. Он что, работал?

Мгновение поколебавшись, Спейд кивнул.

Том спросил:

– Что за работа?

– Он должен был пасти типа, которого зовут Флойд Терзби, – ответил Спейд и повторил описание, полученное от мисс Уондерли.

– Зачем?

Спейд засунул руки в карманы своего плаща и сонно поморгал, глядя на Тома.

– Зачем? – повторил Том нетерпеливо.

– Кажется, этот тип англичанин. Впрочем, я не знаю, что за игру он ведет. Мы только пытались выяснить, где он живет, – Спейд ухмыльнулся, вытащил руку из кармана и похлопал Тома по плечу – Не дави на меня. – Он снова засунул руку в карман. – Мне еще надо сообщить о случившемся жене Майлза.

Нахмурившись, Том открыл рот, потом закрыл его, так ничего и не сказав, откашлялся и заговорил с грубоватой теплотой:

– Это ж надо, как с ним жизнь обошлась. У Майлза, конечно, как и у всех нас, были недостатки, но ведь были и достоинства.

– Это точно, – неохотно согласился Спейд и пошел прочь.

Из дежурной аптеки на углу Буш-стрит и Тейлор-стрит Спейд позвонил по телефону

«Радость моя, – начал он, когда его соединили, – Майлза застрелили.. Да, убит.. Держи себя в руках.. Да… Сообщи об этом Иве.. Нет, я ни за что ей звонить не буду. Придется тебе. Умница.. И не пускай ее ко мне в контору.. Передай, что я сам к ней зайду.. На днях.. Да, но конкретно ничего не обещай.. Вот и все. Ты ангел. Пока!»

Металлический будильник Спейда показывал без двадцати четыре, когда он нажал на выключатель и белый шар снова залил комнату светом. Спейд кинул шляпу и пальто на кровать, пошел на кухню и вернулся в спальню со стаканом и высокой бутылкой «бакарди». Наполнив стакан, он выпил его стоя. Потом сел на край кровати и скрутил сигарету. Когда в дверь по звонили, он пил уже третий стакан «бакарди» и прикуривал пятую сигарету. Стрелки будильника показывали половину пятого утра.

Спейд вздохнул, встал с кровати и направился к ванной, рядом с которой на стене висело переговорное устройство. Подойдя, нажал на кнопку, отпирающую замок наружной двери. Потом пробормотал. «Черт бы ее подрал!» и принялся хмуро рассматривать черный ящичек переговорного устройства, тяжело дыша и постепенно багровея.

Из коридора донесся шум дверь лифта сначала открыли, а потом закрыли Спейд снова вздохнул и поплелся к двери. Судя по тяжелым шагам в коридоре, к двери приближались двое мужчин. Лицо Спейда прояснилось. Озабоченный взгляд исчез. Он быстро отпер дверь.

Привет, Том, – сказал он брюхатому высокому сыщику с которым говорил на Барритт-стрит. Привет, лейтенант сказал он его спутнику – Входите.

Они одновременно кивнули и молча вошли Спейд закрыл за ними дверь и провел их в спальню. Том сел на краешек дивана около окна. Лейтенант устроился в кресле у стола.

Лейтенант был человеком крепкого сложения с седым ежиком волос, квадратным лицом и короткими седыми усиками.

Спейд принес из кухни еще два стакана, наполнил все три, протянул стаканы гостям и сел на край кровати. На его спокойном лице нельзя было заметить и тени удивления. Он поднял свой стакан и со словами «За здоровье уголовничков» выпил его залпом.

Том осушил свой стакан, поставил его на пол около ног и вытер рот грязным указательным пальцем. Он начал разглядывать изножье кровати, словно силясь что-то вспомнить.

Лейтенант смотрел на свой стакан с десяток секунд, потом, отхлебнув, поставил его на стол рядом с собой. Он вниматель но осмотрел комнату, а потом бросил взгляд на Тома.

Том заерзал на диване и, не поднимая головы, спросил.

– Ты сообщил о случившемся жене Майлза, Сэм?

Спейд ответил:

– Угу

– И как она?

Спейд покачал головой:

– Я этих баб не понимаю

Том сказал тихо:

– Не прибедняйся.

Упершись руками в колени, лейтенант слегка подался вперед. Его зеленоватые глаза сверлили Спейда с каким-то механическим упорством – казалось, что отвести его взгляд в сторону можно только нажатием на рычаг или кнопку.

– Какими пистолетами ты пользуешься? – спросил он.

– Никакими. Не люблю стрелять. В конторе, правда, лежит несколько штук.

– Мне бы хотелось посмотреть на них, – сказал лейтенант. – У тебя случайно здесь нет хотя бы одного?

– Нет.

– Уверен?

– Посмотри сам. – Спейд улыбнулся и взмахнул пустым стаканом. – Можешь перевернуть здесь все вверх дном. Я не пикну, если, конечно, у тебя есть ордер на обыск.

Том запротестовал.

– Ты не зарывайся, Сэм!

Спейд поставил свой бокал на стол и встал напротив лейтенанта.

– Что тебе от меня надо, Данди? – спросил он твердо и решительно, так же твердо и решительно он и смотрел на него.

Лейтенант Данди, не шевелясь, продолжал следить за Спейдом одними глазами.

Том снова заерзал на диване, шумно выдохнул через нос и примирительно проворчал:

– Мы же не ссориться пришли, Сэм.

Не обращая внимания на Тома, Спейд обращался к Данди:

– Ну, чего тебе от меня надо? Выкладывай. Кто ты такой, чтобы брать меня за горло в моем собственном доме?

– Хорошо, – сказал Данди глухо, – садись и слушай.

– Это я и без тебя решу, сидеть мне или стоять, – ответил Спейд, не двигаясь с места.

– Ради бога, перестаньте, – взмолился Том. – На кой черт нам ссориться? Если ты хочешь знать, Сэм, почему мы не выложили тебе все напрямик, так вспомни, что, когда я спросил тебя, кто такой Терзби, ты мне ответил, дескать, не суй свой нос в чужие дела. Не надо с нами так, Сэм. Мы ведь на работе.

Лейтенант Данди вскочил на ноги и, стоя рядом с более высоким Спейдом, воинственно задрал подбородок.

– Я предупреждал, что рано или поздно ты поскользнешься.

Спейд, подняв брови, снисходительно скривил рот.

– Это с каждым может случиться, – сказал он с издевательским спокойствием.

– А теперь вот случилось с тобой.

Спейд улыбнулся и покачал головой.

– Со мной все в порядке. Не беспокойся. – Улыбка исчезла с его лица. Верхняя губа над левым клыком нервно дернулась. Глаза стали узкими и колючими. Он, как и лейтенант, заговорил низким грудным голосом. – Мне это не нравится. Что вы здесь вынюхиваете? Говорите прямо или выметайтесь и не мешайте спать.

– Кто такой Терзби?

– Я сказал Тому все, что знал о нем.

– Ни черта ты не сказал Тому.

– Я сам ни черта не знаю.

– Зачем ты сел ему на хвост?

– Это не я, а Майлз. А на хвост он ему сел по той простой причине, что этого пожелал клиент, заплативший настоящими американскими долларами.

– Кто этот клиент?

Спокойствие вернулось к Спейду. Он сказал с упреком:

– Ты же знаешь, что я не могу ответить на этот вопрос, не заручившись согласием клиента.

– Или ты сейчас говоришь это мне, или будешь отвечать перед судом, – сказал Данди запальчиво. – Не забывай, что речь идет об убийстве.

– Возможно. А ты, радость моя, не забывай, с кем имеешь дело. Я сам решу, что мне говорить тебе, а что – нет. Я уже давно отвык рыдать только оттого, что меня разлюбили полицейские.

Том пересел с дивана на кровать. На его небритом, испачканном грязью усталом лице залегли глубокие морщины.

– Не дури, Сэм, – попросил он. – Подумай и о нас. Как мы сможем поймать убийцу Майлза, если ты не расскажешь нам то, что знаешь?

– Вам нечего об этом беспокоиться, – сказал ему Спейд. – Я сам похороню своего мертвеца.

Лейтенант Данди сел и снова уперся руками в колени.

– Я в этом и не сомневался, – сказал он и улыбнулся с мрачным удовольствием. – Именно поэтому мы и пришли к тебе. Верно я говорю. Том?

Том проворчал что-то нечленораздельное.

Спейд настороженно наблюдал за Данди.

– Именно это я и сказал Тому, – продолжал лейтенант. – Я сказал: «Том, мне кажется, Сэм Спейд не из тех, кто позволит посторонним копаться в своих семейных делах». В точности так я ему и сказал.

Настороженность во взгляде Спейда сменилась скукой. Он повернулся к Тому и спросил с деланным безразличием:

– Что теперь беспокоит твоего приятеля?

Данди вскочил и постучал по груди Спейда костяшками двух согнутых пальцев.

– А вот что, – начал он медленно, после каждого слова прикасаясь костяшками пальцев к груди Спейда, – Терзби застрелили рядом с его отелем через тридцать пять минут после того, как ты ушел с Барритт-стрит.

Спейд выговаривал слова с не меньшей тщательностью:

– Убери свои поганые лапы.

Данди убрал руку, но голос его нисколько не изменился:

– Том говорит, ты так спешил, что даже не захотел посмотреть на своего убитого компаньона.

Том, как бы извиняясь, проворчал:

– Сэм, черт возьми, ты действительно убежал как ошпаренный.

– И домой к Арчеру, чтобы сообщить его жене, ты тоже не пошел, – сказал лейтенант. – Мы позвонили туда, там была девчонка из твоей конторы, и она сказала, что послал ее ты.

Спейд кивнул с выражением глуповатого спокойствия. Лейтенант Данди поднял было два согнутых пальца к груди Спейда, но быстро отдернул руку.

– Десять минут у тебя ушло на то, чтобы добраться до телефона и позвонить своей девчонке, – сказал он, – еще десяти минут, ну в крайнем случае пятнадцати, хватило, чтобы добраться до отеля Терзби – он жил в «Джиари» около Ливенуорта. Так что тебе пришлось даже ждать его минут десять – пятнадцать.

– Значит, я знал, где он живет? – спросил Спейд. – И, кроме того, я знал, что, убив Майлза, он не сразу пойдет к себе?

– Тебе лучше знать, что ты знал, – упрямо ответил Данди. – Когда ты вернулся домой?

– Без двадцати четыре. Я бродил по улицам, обдумывая случившееся.

Лейтенант качнул своей круглой головой.

– Мы знаем, что в полчетвертого тебя дома еще не было. Мы звонили тебе. Так где ты гулял?

– По Буш-стрит – туда и обратно.

– Ты не заметил кого-нибудь, кто мог бы…

– Нет, свидетелей нет, – сказал Спейд и добродушно рассмеялся. – Садись, Данди. Ты не допил ром. Давай твою посудину, Том.

Том сказал:

– Не хочу, спасибо, Сэм.

Данди сел, но на стакан с ромом даже не посмотрел.

Спейд налил себе, выпил и снова сел на кровать.

– Теперь я хоть понимаю, в чем дело, – сказал он, переводя добродушный взгляд с одного полицейского на другого. – Прошу прощения, что встал на дыбы, но посудите сами – вы вламываетесь среди ночи и пытаетесь пришить мне убийство – есть от чего занервничать. Смерть Майлза и без того выбила меня из колеи, а тут еще вы со своими штучками. Теперь, когда я знаю, что вас привело ко мне, все в порядке, зла я на вас не держу.

Том сказал:

– Забудь об этом.

Лейтенант ничего не сказал.

Спейд спросил:

– Терзби убит?

Пока лейтенант колебался, Том сказал:

– Да.

Тут лейтенант сказал раздраженно:

– Не мешает тебе также знать – если, конечно, ты до сих пор не знаешь, – что он умер, не успев никому ничего сказать.

Спейд сворачивал сигарету. Он спросил, не поднимая глаз:

– Что ты имеешь в виду? Ты думаешь, что я знал это?

– Я имею в виду то, что сказал, – резко ответил Данди.

Держа свернутую сигарету в одной руке, а зажигалку – в другой, Спейд взглянул на него и улыбнулся.

– Ты ведь еще не можешь посадить меня в кутузку, Данди, – я правильно понял? – спросил он.

Данди холодно взглянул на него своими зелеными глазами и ничего не ответил.

– Тогда, – сказал Спейд, – я могу наплевать на то, что ты думаешь, ведь правда, Данди?

Том сказал:

– Не дури, Сэм.

Спейд сунул сигарету в рот, прикурил и засмеялся, выпустив клуб дыма.

– Я постараюсь не дурить. Том, – пообещал он. – Только скажите, как я убил Терзби? Совсем память отшибло.

Том заскрипел зубами. Лейтенант Данди сказал:

– Ему влепили четыре пули в спину из сорок четвертого или сорок пятого калибра с противоположной стороны улицы, когда он входил в свой отель. Свидетелей нет, но именно такая получается картина после осмотра.

– И в кобуре у него нашли «люгер», – добавил Том, – из которого не стреляли.

– Что вы узнали о нем в отеле? – спросил Спейд.

– Только то, что он прожил там неделю.

– Один?

– Один.

– Нашли что-нибудь? У него или в номере?

Данди втянул губы и спросил:

– А что, по-твоему, мы должны были найти?

Спейд беззаботно описал круг горящей сигаретой.

– Что-нибудь, что рассказало бы о нем самом или о его занятиях. Так нашли?

– Мы думали, ты нам сам об этом расскажешь.

Когда Спейд поднял на лейтенанта свои желтовато-серые глаза, в его взгляде мелькнуло почти неправдоподобное доброжелательство.

– Я никогда в жизни не видел Терзби, ни живого, ни мертвого.

Лейтенант Данди встал с недовольным видом. Том поднялся, зевая и потягиваясь.

– Мы задали все вопросы, ради которых пришли сюда, – сказал Данди хмуро, сверкая иглами зеленых глаз. Он поджал верхнюю губу и выталкивал слова одной нижней. – Мы рассказали тебе больше, чем ты нам. Пусть. Ты знаешь меня, Спейд. Убивал ты или не убивал, не сомневайся, я докопаюсь до истины. И уж если я окажусь прав, то не обессудь – от тюрьмы тебе не отвертеться.

– Ясное дело, – спокойно ответил Спейд. – Но мне будет спокойнее, если ты допьешь свой ром.

Лейтенант Данди повернулся к столу, взял стакан и медленно выпил его до конца. Потом сказал: «Спокойной ночи» – и протянул руку. Спейд церемонно пожал ее. Затем обменялся церемонным рукопожатием с Томом. Проводив полицейских до двери, Спейд разделся, потушил свет и лег спать.

## Глава 3. Три женщины


Когда на следующий день в десять часов утра Спейд пришел в контору, Эффи Перин разбирала за своим столом утреннюю почту. Бледность ее мальчишеского лица не мог скрыть даже загар. Увидев Спейда, она положила пачку конвертов и медный нож для резки бумаги на стол и сказала тихим предупреждающим голосом:

– Она там, у тебя в кабинете.

– Я же просил тебя не пускать ее в контору, – укоряюще, но тоже шепотом отозвался Спейд.

Вытаращив карие глаза, Эффи Перин раздраженно ответила.

– Просил, только забыл сказать, как это сделать! – Глаза ее приняли обычное выражение, плечи ссутулились. – Не трепли мне нервы, Сэм, – сказала она устало. – Я с ней всю ночь промучилась.

Спейд подошел к девушке, положил руку ей на голову и пригладил растрепавшиеся волосы.

– Прости, ангел мой, я… – Он осекся, заметив, что дверь его кабинета открывается. – Привет, Ива, – сказал он женщине, открывшей дверь.

– О, Сэм! – простонала она.

Это была блондинка тридцати с небольшим лет. На красивом лице уже были заметны следы увядания. Фигура ее, несмотря на некоторую полноту, отличалась великолепными пропорциями и изяществом. Вся она, с головы до пят, была одета в черное. Правда, траурный наряд ее выглядел чуточку игриво. Произнеся его имя, она отступила на шаг и остановилась в ожидании.

Спейд снял руку с головы Эффи Перин и вошел в кабинет, притворив за собой дверь. Ива быстро подошла к нему и подставила свое печальное лицо для поцелуя. Она обвила его руками еще до того, как он успел обнять ее. После поцелуя он попытался осторожно высвободиться, но она уткнулась ему лицом в грудь и зарыдала.

Он гладил ее по круглой спине, приговаривая «бедняжка» В голосе его была нежность. В глазах, скосившихся на стол компаньона, сквозило раздражение.

– Ты сообщила брату Майлза? – спросил он.

– Да, он приходил сегодня утром

Спейд с трудом разобрал слова, которые она произносила сквозь рыдания, уткнувшись в его пальто. Он снова скорчил гримасу и попытался незаметно взглянуть на свои наручные часы. Часы показывали десять минут одиннадцатого.

Женщина пошевелилась в его объятиях и снова подняла к нему лицо.

– О, Сэм, – простонала она, – это ты убил его?

Спейд смотрел на нее, вытаращив глаза. Его длинная челюсть отвисла. Он высвободился из ее объятий и отступил. Нахмурился, откашлялся.

Руки ее застыли в таком положении, словно она еще продолжала обнимать его. В глазах, чуть прикрытых из-за вздернутых над переносицей бровей, стояла боль. Ее мягкие влажные красные губы дрожали.

Спейд выдавил из себя хриплое «Ха!» и отошел к занавешенному окну. Повернувшись к ней спиной, он смотрел сквозь занавеси во двор. Как только она двинулась к нему, он быстро повернулся и почти отбежал к столу. Сел, поставил локти на стол, подпер подбородок кулаками.

– Кто, – спросил он ледяным тоном, – вбил тебе в голову эту замечательную мысль?

– Я думала… – Она закрыла рот рукой, заплакала и подошла к его столу. Несмотря на высоченные каблуки своих черных маленьких туфель, двигалась она с уверенностью и изяществом. – Не обижай меня, Сэм, – сказала она с обезоруживающей простотой.

Он засмеялся ей в лицо.

– Ты убил моего мужа, Сэм, не обижай меня.

Он хлопнул в ладоши и сказал:

– Боже милостивый.

Она заплакала в голос, прижимая к лицу белый носовой платок.

Он поднялся с кресла и встал у нее за спиной. Поцеловав в шею между ухом и воротником, сказал:

– Ну не надо, Ива. – Когда она перестала плакать, он прошептал ей в ухо: – Тебе не следовало сегодня приходить сюда, дорогая. Это неосторожно. Тебе нельзя здесь оставаться. Иди домой.

Она повернула к нему лицо и спросила:

– Ты придешь ко мне вечером?

Он тихо покачал головой.

– Не сегодня.

– А скоро?

– Да.

– Когда же?

– Как только смогу.

Он поцеловал ее в губы, подвел к двери, сказал: «До свидания, Ива» – и с поклоном выпроводил.

Сев за стол, Спейд вынул табак и курительную бумагу из карманов пиджака, но сигарету сворачивать не стал. Он сидел, держа бумагу в одной руке, а табак – в другой, и задумчиво разглядывал стол убитого компаньона.

Эффи Перин открыла дверь и вошла в кабинет. Деланно равнодушным голосом она спросила:

– Ну что?

Спейд продолжал молча разглядывать стол компаньона.

Девушка нахмурилась и подошла к нему вплотную.

– Ну что, – спросила она громче, – как вы со вдовой поладили?

– Она думает, что это я застрелил Майлза, – произнес Спейд, даже не пошевелившись.

– Чтобы жениться на ней?

На это Спейд ничего не ответил.

Девушка сняла шляпу с его головы и положила на стол. Потом наклонилась и вынула из его неподвижных пальцев кисет с табаком и пачку курительной бумаги.

– А полицейские считают, что я убил Терзби, – сказал он.

– Кто такой Терзби? – спросила она, отрывая коричневую бумажку от пачки и насыпая табак.

– А по-твоему, кого я убил? – спросил он.

Видя, что она не реагирует на его вопрос, он сказал:

– Терзби – это тот тип, которого должен был пасти Майлз по просьбе девчонки Уондерли.

Эффи Перин облизала край бумаги, разгладила сигарету, закрутила ее концы и сунула в рот Спейду. Он сказал: «Спасибо, радость моя», обнял ее за тонкую талию и, закрыв глаза, устало прижался щекой к ее бедру.

– Ты женишься на Иве? – спросила она, любуясь его светло-русыми волосами.

– Не говори глупости, – пробормотал он. Незажженная сигарета прыгала в такт движениям губ.

– Она это глупостью не считает. Да и почему бы ей так считать после всех ваших забав?

Он сказал, вздохнув:

– Видит бог, лучше бы я ее вообще не встречал.

– Может, сейчас ты действительно так думаешь. – В голосе ее зазвучали злобные нотки. – Но когда-то ты думал иначе.

– С женщинами у меня никогда других отношений не получалось, – проворчал он, – да к тому же я не любил Майлза.

– Ты лжешь, Сэм, – сказала девушка. – Ты знаешь, что я считаю ее стервой, но сама я с радостью стала бы стервой, если бы за это награждали таким телом, как у нее.

Спейд нетерпеливо потерся лицом о ее бедро, но промолчал.

Эффи Перин прикусила губу, сморщила лоб и, нагнувшись, чтобы видеть его лицо, спросила:

– Как ты думаешь, она могла убить его?

Спейд сел прямо, убрал руку с ее талии и с улыбкой прикурил сигарету.

– Ты ангел, – сказал он нежно, выдыхая дым, – но с куриными мозгами.

Она криво улыбнулась.

– Ты думаешь? А если я скажу тебе, что Ива появилась дома всего за несколько минут до трех часов утра, когда я пришла сообщить ей страшную новость?

– Ты не шутишь?

– Она заставила меня ждать под дверью, пока раздевалась. Я видела ее одежду, впопыхах брошенную на стул: пальто и шляпка внизу, а еще теплая комбинация – сверху. Ива сказала мне, что спала, но это неправда. Постель она переворошила, а вот измять ее как следует, до складок, не успела.

Спейд взял руку девушки и похлопал по ней.

– Ты настоящий сыщик, дорогая, но, – он покачал головой, – она его не убивала.

Эффи Перин вырвала свою руку.

– Эта стерва хочет выйти за тебя замуж, Сэм, – сказала она с горечью.

Он протестующе мотнул головой и одновременно махнул рукой.

Нахмурившись, она строго спросила:

– Ты вчера вечером виделся с ней?

– Нет.

– Честно?

– Честно. Не бери пример с Данди, радость моя. Это тебе не идет.

– Данди снова взъелся на тебя?

– Угу. Они с Томом Полхаусом зашли ко мне выпить по рюмочке в четыре утра.

– Они действительно считают, что ты застрелил этого… как там его зовут?

– Терзби. – Он бросил окурок в медную пепельницу и принялся сворачивать новую сигарету.

– Ты не ответил, – не отставала она.

– Кто их знает. – Он не отрывал глаз от почти готовой сигареты. – У них было такое подозрение. Не знаю, насколько мне удалось их разубедить.

– Посмотри на меня, Сэм.

Он взглянул на нее и расхохотался – на ее озабоченном лице тоже мелькнула озорная усмешка.

– Я боюсь за тебя, – сказала она уже серьезно. – Ты хитер и уверен в себе, но как бы тебе однажды не перехитрить самого себя.

Он притворно вздохнул и потерся щекой о ее руку.

– Вот и Данди говорит мне то же самое, но ты, прелесть моя, не пускай ко мне Иву, а я уж как-нибудь постараюсь справиться с остальными трудностями. – Он встал и надел шляпу. – Кстати, сними-ка с двери вывеску «Спейд и Арчер» и повесь табличку «Сэмюэл Спейд». Через час я вернусь или позвоню.

Спейд прошел через холл отеля «Сент-Марк», отделанный в розоватых тонах, к конторке портье и спросил рыжего денди, у себя ли мисс Уондерли. Повернувшись на миг, рыжий денди покачал головой.

– Она уехала сегодня утром, мистер Спейд.

– Спасибо.

Мимо конторки Спейд прошел в нитеобразное помещение, где за огромным столом из красного дерева сидел пухлый тридцатилетний человек в темном костюме. На краю стола стояла призма из красного дерева и меди, на которой было написано: «Мистер Фрид».

Толстяк встал, обошел стол и протянул Спейду руку.

– Я искренне сожалею об Арчере, Спейд, – сказал он тоном человека, привыкшего соболезновать. – Я только что прочитал в «Колле». Ты ведь знаешь, что он был здесь вчера вечером.

– Спасибо, Фрид. Ты говорил с ним?

– Нет. Когда я вечером пришел в отель, он сидел в холле. Я не стал с ним здороваться. Подумал, что, может, он работает, и, зная, как вы не любите, когда к вам пристают в таких случаях, молча прошел мимо. Это как-то связано с его…

– Не думаю, но пока мы точно не знаем. Как бы то ни было, постараемся, насколько возможно, не упоминать вашего заведения в связи с этим убийством.

– Спасибо.

– Не за что. Можешь дать ты мне сведения о бывшей гостье вашего отеля, а потом напрочь забыть о нашем разговоре?

– Конечно.

– Сегодня утром из отеля уехала некая мисс Уондерли. Мне бы хотелось знать подробности.

– Пошли, – сказал Фрид, – посмотрим, чем тебе можно помочь.

Спейд не двинулся с места, а лишь покачал головой.

– Я не хочу, чтобы тут торчали мои уши.

Фрид кивнул и вышел из алькова. В холле он неожиданно остановился и вернулся к Спейду.

– Вчера вечером у нас в отеле дежурил сыщик Харриман. Он наверняка видел Арчера. Может, стоит попросить его забыть об этом?

Спейд искоса взглянул на Фрида.

– Лучше не надо. Это не имеет никакого значения, пока имя Арчера никак не связано с этой Уондерли. Харриман – неплохой малый, но любит языком трепать, и мне бы не хотелось, чтобы он думал, будто здесь что-то пытаются зарыть.

Фрид снова кивнул и вышел. Через пятнадцать минут он вернулся.

– Она приехала в прошлый вторник, в регистрационной карточке написано, что из Нью-Йорка. Чемодана у нее не было, только сумки. К ней в номер никто не звонил, почты она, кажется, тоже не получала. Единственный, с кем ее однажды видели, – это высокий темноволосый человек лет тридцати пяти. Сегодня утром, в половине десятого, она куда-то ушла, через час вернулась, оплатила счет и попросила отнести ее сумки в машину. Мальчишка, который нес ее вещи, говорит, что машина была из туристического агентства Нэша, возможно, взята напрокат. С ее слов в карточке записано, что она уехала в Лос-Анджелес, отель «Амбассадор».

Поблагодарив Фрида, Спейд вышел из отеля.


Увидев Спейда, Эффи Перин оторвалась от машинки.

– Приходил твой друг Данди, – сказала она. – Хотел посмотреть на пистолеты.

– А ты что?

– Я попросила его прийти, когда ты будешь на месте.

– Умница. Но если он снова появится, покажи ему все мои пушки.

– Кроме того, звонила мисс Уондерли.

– Весьма кстати. Что она сказала?

– Сказала, что хочет встретиться с тобой. – Девушка взяла со стола листок бумаги и прочитала написанный карандашом текст: «Она остановилась в пансионе „Коронет“ на Калифорния-стрит, номер 1001. Спросить мисс Леблан».

Со словами «Дай-ка сюда» Спейд протянул руку. Получив листок, он вынул из кармана зажигалку, крутанул колесико, поднес пламя к бумаге и держал листок за угол до тех пор, пока он не превратился в темные завитки пепла, потом бросил остатки на линолеумный пол и растер их каблуком.

Девушка наблюдала за ним с укоризной во взгляде.

Он ухмыльнулся, произнес: «Вот так-то, дорогая» – и вышел.

## Глава 4. Черная птица


Дверь номера 1001 в пансионе «Коронет» открыла сама мисс Уондерли, одетая в зеленое шелковое платье, подпоясанное ремешком. Темно-рыжие волосы, разделенные слева пробором и спадавшие волнами на правое плечо, были слегка растрепаны.

Сняв шляпу, Спейд сказал:

– Доброе утро.

Он улыбнулся, она робко улыбнулась в ответ. Но ее голубые, почти синие глаза смотрели тревожно. Наклонив голову, она неуверенно произнесла:

– Входите, мистер Спейд. – Мимо кухни, ванной и спальни она провела его в кремово-красную гостиную. – Все вверх дном. Я даже не закончила распаковывать вещи.

Она положила его шляпу на стол и села на кушетку орехового дерева. Он устроился напротив нее на обитом парчой стуле с овальной спинкой.

Она взглянула на свои пальцы, судорожно сцепила их и сказала:

– Мистер Спейд, я должна сделать ужасное… ужасное признание.

На это Спейд ответил вежливой улыбкой, которую она не увидела, так как не подняла глаз, но промолчал.

– Та… та история, что я рассказала вчера, была… выдумана, – пробормотала она, запинаясь, и только теперь посмотрела на него печально и испуганно.

– Ерунда, – сказал Спейд с ухмылкой. – Мы вам, собственно говоря, и не поверили.

– Значит?.. – К выражению горя и испуга в ее глазах добавилось теперь и недоумение.

– Мы поверили вашим двумстам долларам.

– Вы хотите сказать?.. – Она, судя по всему, не понимала, что он хотел сказать.

– Я хочу сказать, что вы заплатили больше, чем те, кто говорит правду, – объяснил он учтиво, – и настолько больше, что с вашей неправдой можно было смириться.

Она было приподнялась с кушетки, но снова села, разгладила платье на коленях, наклонилась вперед и заговорила с жэ ром:

– И даже сейчас вы не откажетесь?..

Спейд остановил ее, чуть подняв руку. Он хоть и насупил брови, но продолжал улыбаться.

– Это зависит от обстоятельств, – сказал он. – Самое паршивое, мисс… так кто вы на самом деле, Уондерли или Леблан?

Она зарделась и прошептала:

– На самом деле я – О'Шонесси… Бриджид О'Шонесси.

– Самое паршивое, мисс О'Шонесси, – это то, что два таких убийства подряд – она вздрогнула – всех настораживают, а полицию толкают на крайности, иметь дело с людьми стало трудно и дорого. Я не…

Он замолчал, поскольку она явно перестала слушать и просто ждала, когда он кончит.

– Скажите мне правду, мистер Спейд. – Голос ее почти срывался на истерический крик. – Я виновата в… в том, что случилось этой ночью?

Спейд покачал головой.

– Нет, если вы ничего от меня не скрываете, – сказал он. – Вы предупредили нас, что Терзби опасен. Вы, правда, наврали нам о сестре и обо всем прочем, но это неважно, потому что мы все равно вам не поверили. – Он пожал своими могучими плечами. – Я не думаю, что вы виноваты в этих убийствах.

Она очень тихо сказала: «Спасибо», а затем медленно покачала головой.

– Но я всегда буду чувствовать свою вину. – Она прижала руку к груди. – Еще вчера днем мистер Арчер был так бодр, весел, уверен в себе…

– Хватит, – оборвал ее Спейд. – Он знал, на что идет. В нашей работе без риска нельзя.

– Он… он был женат?

– Да, и застрахован на десять тысяч долларов; детей у них не было, жена его не любила.

– Пожалуйста, не надо! – прошептала она.

Спейд снова пожал плечами.

– Тем не менее это так. – Он бросил взгляд на часы и пересел со стула к ней на кушетку. – Сейчас не время для сантиментов. – Говорил он приятным, но твердым голосом. – Вокруг нас шныряет, принюхиваясь, целая свора полицейских, помощников окружного прокурора и газетных репортеров. Что вы собираетесь делать?

– Я хочу, чтобы вы избавили меня от… от всего этого, – ответила она тонким дрожащим голоском. Потом робко притронулась к его рукаву. – Мистер Спейд, а они знают обо мне?

– Пока нет. Я сначала хотел поговорить с вами.

– Что… что они подумают, если узнают, как я пришла к вам… со всем этим враньем?

– Это, конечно, вызовет у них подозрения. Вот почему я держал их от вас подальше до нашей встречи. Может, и не стоит говорить им всего. Надо придумать что-то такое, что убаюкало бы их, как детей.

– Значит, вы не думаете, что я как-то связана… с убийствами… не думаете?

Он ухмыльнулся и сказал:

– Кстати, совсем забыл спросить вас об этом. Итак, вы как-нибудь связаны с убийствами?

– Нет.

– Хорошо. Так что же мы все-таки скажем полицейским?

Она заерзала на своем конце кушетки, глаза ее забегали среди густых ресниц, будто она хотела оторвать свой взгляд от его глаз и не могла. Потом она съежилась, прямо на глазах превращаясь в беззащитного ребенка.

– А может, им совсем не обязательно знать обо мне? – спросила она. – Я не выдержу, мистер Спейд. Я не могу это сейчас объяснить, но сделайте так, чтобы мне вообще не надо было отвечать на их вопросы. Я этого сейчас не вынесу. Я умру. Помогите мне, мистер Спейд.

– Попробую, – сказал он, – но я должен знать, что происходит на самом деле.

Она встала перед ним на колени. Посмотрела на него снизу вверх. Лицо ее над судорожно сцепленными руками было бледным, осунувшимся и испуганным.

– Я жила дурно, – заговорила она сквозь слезы. – Я бывала настолько плохой, что вам это даже трудно представить… но ведь не все еще потеряно. Посмотрите на меня, мистер Спейд. Вы же видите, что я не совсем пропащая? Вы же это видите, верно? Тогда поверьте мне. Я так одинока и испугана, и, кроме вас, мне некому помочь. Я знаю, что у меня нет права рассчитывать на ваше доверие, если я сама не доверяю вам. Я вообще-то доверяю, но не могу всего сказать. Сейчас не могу. Позднее, когда смогу, обязательно скажу. Я боюсь, мистер Спейд. Я боюсь довериться вам. Я не то говорю. Я доверяю вам, но, я доверяла Флойду и… у меня больше никого нет, ни кого, мистер Спейд. Вы можете мне помочь. Вы сами сказали, что можете мне помочь. Если бы я не верила, что вы можете спасти меня, то не обратилась бы сегодня к вам, а убежала куда глаза глядят. Если бы я могла обратиться к кому-то другому, неужели я сейчас стояла бы вот так перед вами на коленях? Я знаю, что это несправедливо с моей стороны. Но будьте великодушны, мистер Спейд, не требуйте от меня справедливости. Вы сильный, находчивый, храбрый. Ну что вам стоит поделиться со мной лишь малой частью вашей силы, находчивости и храбрости? Помогите мне, мистер Спейд. Я отчаянно нуждаюсь в вашей помощи, и, кроме вас, никто мне помочь не может. Помогите. У меня нет права просить, чтобы вы помогали мне слепо, но все же об этом я вас и прошу. Будьте великодушным, мистер Спейд. Вы можете мне помочь. Помогите.

Спейд, который прослушал, затаив дыхание, почти весь ее монолог теперь шумно выдохнул через сложенные трубочкой губы и сказал:

– Вам едва ли нужна чья-либо помощь. Вы неподражаемы. Совершенно неподражаемы. Особенно глаза и эта дрожь в голосе, когда вы произносите фразы типа «Будьте великодушны, мистер Спейд».

Она вскочила на ноги.

– Я заслужила это, – сказала она. – Я заслужила, но… о боже!, я действительно нуждаюсь в вашей помощи. Отчаянно нуждаюсь. И притворным было только то, как я говорила, а не что я говорила. – Она отвернулась, плечи ее обмякли. – Я сама виновата в том, что вы не верите мне сейчас.

Спейд покраснел, потупился и пробормотал:

– Я начинаю вас бояться.

Бриджид О'Шонесси подошла к столу и взяла шляпу Спейда. Потом вернулась на прежнее место, держа шляпу в руках – так, чтобы он мог при желании взять ее.

Спейд взглянул на свою шляпу и спросил:

– Что произошло вчера вечером?

– Флойд пришел в отель в девять часов, и мы пошли прогуляться. Я решила, что мистеру Арчеру так будет легче узнать его. Мы зашли в ресторан, кажется, на Джиари-стрит, поужинали, потанцевали и вернулись в отель в половине первого. Флойд простился со мной у входа, и я наблюдала из холла, как мистер Арчер пошел за ним по противоположной стороне улицы.

– Вы. хотите сказать, к Маркет-стрит?

– Да.

– А вы не знаете, что они делали в районе Буш-стрит и Стоктон-стрит, где застрелили Арчера?

– Разве это не рядом с тем местом, где жил Флойд?

– Нет. Это с дюжину кварталов в сторону. Ладно, что вы делали после их ухода?

– Легла спать. А сегодня утром, когда спустилась позавтракать, случайно увидела газетный заголовок и прочитала о… вы понимаете о чем. Тогда я пошла на Юнион-сквер, где раньше видела объявление о прокате автомобилей, наняла машину и поехала в отель за вещами. Как только я заметила, что мой номер обыскивали, я поняла, что надо переезжать, и вчера нашла вот это место. Потом я приехала сюда и позвонила вам в контору.

– Обыскивали ваш номер в «Сент-Марке»? – переспросил Спейд.

– Да, вчера, пока я была у вас в конторе. – Она прикусила губу. – Я не хотела вам говорить об этом.

– Это значит, что на вопросы об обыске вы отвечать не будете?

Она смущенно кивнула.

Он нахмурился.

Она еле заметно повернула шляпу в руках.

Он желчно засмеялся и сказал:

– Перестаньте размахивать шляпой перед моим носом. Разве я не пообещал вам сделать все, что смогу?

Она виновато улыбнулась, положила шляпу на стол и снова села рядом с ним на кушетку.

Он сказал:

– Готов слепо доверять вам, правда, если я не буду знать, в чем все-таки дело, толку от меня будет немного. Например, мне надо знать, что из себя представлял Флойд Терзби.

– Мы познакомились на Востоке. – Она говорила медленно, глядя на свой палец, которым водила по рисунку на обивке кушетки. – Мы приплыли сюда из Гонконга на прошлой неделе. Он был… он обещал помочь мне. Но, воспользовавшись моей беззащитностью и доверчивостью, он предал меня.

– Как он вас предал?

Она покачала головой и ничего не ответила.

Спейд спросил, досадливо нахмурившись:

– Зачем вам потребовалось следить за ним?

– Я хотела узнать, как далеко он зашел. Он даже не сказал мне, где живет. Мне нужно было выяснить, что он делает, с кем встречается, ну и все такое.

– Это он убил Арчера?

Она взглянула на него с удивлением.

– Конечно.

– В кобуре у него нашли «люгер». А ведь Арчера убили не из «люгера».

– У него был еще один пистолет в кармане плаща.

– Вы сами видели?

– О, я видела его не раз. Он всегда носил в том кармане оружие. Вчера вечером я пистолет не видела, но я знаю, что он никогда бы не вышел на улицу, не положив в карман того, что стреляет.

– Зачем ему так много пистолетов?

– Он ими зарабатывал себе на жизнь. В Гонконге говорили, что на Восток он попал как телохранитель одного американского профессионального игрока, которому пришлось покинуть Штаты, и что игрок этот исчез. Говорили, что Флойд как-то связан с его исчезновением. Этого я не знаю. Зато я знаю, что он всегда был вооружен до зубов и что не ложился спать, не разбросав по полу мятые газеты – чтобы никто не мог бесшумно пробраться в его комнату.

– Хорошего же приятеля вы себе нашли.

– Только такой и мог помочь мне, – сказала она простодушно, – если бы, конечно, не предал меня.

– Вот именно, – Спейд смотрел на нее в мрачной задумчивости, сжав нижнюю губу большим и указательным пальцами. Поперечные складки на переносице стали резче, брови сдвинулись. – Ваше положение очень паршиво?

– Хуже не бывает, – сказала она.

– Ваша жизнь под угрозой?

– Я не героиня. И считаю, что хуже смерти ничего не бывает.

– Значит, я прав?

– Меня обязательно убьют, – тут ее начала бить дрожь, – если вы не поможете мне.

Он убрал пальцы от губы и провел всей пятерней по волосам.

– Я не Господь Бог, – сказал он раздраженно. – Чудес творить не умею. – Он мельком взглянул на часы. – Время идет, а я не узнал ничего, что позволило бы мне начать работу. Кто убил Терзби?

Она поднесла смятый носовой платок ко рту и сказала сквозь него:

– Не знаю.

– Ваши враги или его?

– Не знаю. Надеюсь, что его, но боюсь… я не знаю.

– Чем он вам должен был помочь? Зачем вы притащили его сюда из Гонконга?

Она бросила на него испуганный взгляд и молча покачала головой. На ее осунувшемся печальном лице появилось упрямое выражение.

Спейд встал, засунул руки в карманы пиджака и хмуро уставился на нее сверху вниз.

– Ни черта не получится, – сказал он грубо. – Я для вас ничего не смогу сделать. Я даже не знаю, что вы от меня хотите. И подозреваю, что вы сами не знаете, чего вам надо.

Она уронила голову на грудь и заплакала.

Он издал какое-то звериное рычание и взял со стола шляпу.

– Пожалуйста, – взмолилась она тихим сдавленным голосом, не поднимая головы, – не ходите в полицию.

– Не ходите в полицию! – заорал он в ярости. – Полицейские носятся за мной с четырех часов утра. Я черт знает как рискую, пытаясь отвязаться от них. И ради чего? Ради идиотского предположения, что я могу помочь вам. А я не могу. И пытаться не буду. – Он надел шляпу и натянул ее поглубже. – «Не ходите в полицию»! Мне и ходить не надо, достаточно стоять, и они слетятся, как мухи на мед. И тогда я им все расскажу, а вы уж выпутывайтесь, как знаете.

Она поднялась с кушетки и выпрямилась, так и не сумев унять дрожь в коленях, ее губы и подбородок непроизвольно подергивались.

– Вы были терпеливы. Старались помочь мне. Но все безнадежно и бесполезно. – Она протянула правую руку. – Спасибо за все, что вы сделали. Я… я сама буду выпутываться.

Спейд снова рыкнул по-звериному и сел на кушетку.

– Сколько у вас денег? – спросил он.

Вопрос застал ее врасплох. Она прикусила нижнюю губу и через силу ответила:

– Осталось около пятисот долларов.

– Давайте их сюда.

Она колебалась, робко поглядывая на него. Он всем своим видом – губами, бровями, руками, плечами – выражал сердитое недовольство. Она ушла в спальню и почти тотчас же вернулась с пачкой бумажных денег в руках.

Он взял у нее деньги, пересчитав, сказал:

– Здесь только четыреста.

– Мне ведь надо жить на что-то, – объяснила она, покорно приложив руку к груди.

– А еще вы можете достать?

– Нет.

– Но ведь есть же у вас что-то, что можно продать?

– Есть кольца, кое-какие украшения.

– Заложите их, – сказал он и протянул руку. – Лучшее заведение – «Ремедиал» на углу Пятой авеню и Мишн-стрит.

Она умоляюще смотрела на него. Взгляд его желто-серых глаз оставался холодным и безжалостным. Она медленно опустила руку за вырез платья, вытащила оттуда несколько банкнот, свернутых в трубочку, и положила их в его протянутую руку.

Он расправил и пересчитал бумажки – четыре двадцатидолларовые банкноты, четыре десятидолларовые и одна пятерка. Он вернул ей две десятки и пятерку, а остальные положил в карман. Потом встал и сказал:

– Я ухожу, посмотрим, что можно сделать для вас. Вернусь, как только смогу. В дверь я позвоню четыре раза – долгий звонок, короткий, долгий, короткий. Не надо меня провожать. Я сумею открыть дверь.

Она осталась стоять посреди комнаты, провожая его изумленным взглядом своих синих глаз.

Спейд вошел в приемную, на двери которой красовалась табличка «Уайз, Мерикан Уайз». Сидящая у коммутатора рыжая девушка сказала:

– О, мистер Спейд, здравствуйте.

– Привет, солнце мое, – ответил он. – Сид у себя?

Пока она возилась со штекером и гнездами, он стоял рядом и держал руку на ее пухлом плече. Наконец она сказала в микрофон:

– Мистер Уайз, к вам мистер Спейд. – Она подняла на него глаза. – Идите, вас ждут.

Он пожал ее плечо в знак признательности, прошел через приемную, по тускло освещенному коридорчику дошел до двери с матовым стеклом. Открыв дверь, он оказался в кабинете, где за громадным столом, заваленным кипами бумаг, сидел маленький человечек с продолговатым оливковым усталым лицом и черными, обсыпанными перхотью волосами. Человечек махнул в сторону Спейда потухшей сигарой и сказал:

– Бери стул и садись. Значит, Майлз вчера ночью получил последний в этой жизни подарок? – Ни его усталое лицо, ни достаточно высокий пронзительный голос не выражали никаких чувств.

– Угу, именно поэтому я и пришел. – Спейд нахмурился и откашлялся. – Кажется, мне придется послать коронера к дьяволу, Сид. Могу я спрятаться от законников за неприкосновенностью тайн моих клиентов или еще за чем-либо подобным?

Сид Уайз поднял плечи и опустил уголки губ.

– Почему бы и нет? Предварительное расследование – это еще не судебное разбирательство. В любом случае попытка не пытка. Раньше тебе сходили с рук и более рискованные выходки.

– Знаю, но Данди совсем распоясался, и теперь, боюсь, так просто от него не отвяжешься. Бери шляпу, Сид, и пойдем навестим кого следует. Я хочу себя обезопасить.

Сид Уайз бросил взгляд на кипы бумаг, крякнул, но все же встал со стула и подошел к шкафу, стоящему у окна.

– Ты сукин сын, Сэмми, – сказал он, снимая шляпу с крюка.


К себе в контору Спейд вернулся в десять минут шестого. Эффи Перин за его столом читала «Тайм». Спейд сел на стол и спросил:

– Что сногсшибательного в мире?

– В мире – ничего. А вот у тебя такой вид, будто ты миллион выиграл.

Он довольно ухмыльнулся.

– Кажется, все не так уж и плохо. Я всегда считал, что мы только выиграем, если Майлз исчезнет или умрет. Ты не возьмешь на себя труд послать цветы от моего имени?

– Уже послала.

– Цены тебе, ангел, нет. Хочешь проверить свою женскую интуицию?

– Чего тебе от меня надо?

– Какого ты мнения об Уондерли?

– Хорошего, – не колеблясь ответила девушка.

– Слишком уж много у нее имен, – задумчиво произнес Спейд. – Уондерли, Леблан, а теперь она говорит, что на самом деле ее зовут О'Шонесси.

– А мне все равно. Пусть она возьмет себе хоть все фамилии из телефонной книги. С ней все в порядке.

– Не знаю. – Спейд сонно смотрел из-под полуопущенных век на Эффи Перин. Потом тихонько рассмеялся. – Как бы то ни было, за два дня мы получили от нее семьсот долларов, и уж тут-то все в порядке.

Эффи Перин выпрямилась в кресле и сказала:

– Сэм, если эта девушка попала в беду и ты не выручишь ее или же воспользуешься ее трудностями и оберешь до нитки, я тебе этого никогда не прощу.

Спейд деланно улыбнулся. Потом столь же деланно нахмурился. Только он открыл рот, чтобы ответить, как услышал, что кто-то вошел в контору.

Эффи Перин встала и скрылась в приемной. Спейд снял шляпу и сел в свое кресло. Девушка вернулась с тисненой визитной карточкой, на которой он прочитал: «Мистер Джоэл Кэйро».

– Очень странный тип, – сказала она.

– Проси его, дорогая, – сказал Спейд.

Мистер Джоэл Кэйро оказался человеком среднего роста с мелкими чертами лица и черными прилизанными волосами. В его внешности было что-то левантийское. На темно-зеленом галстуке мерцал квадратный рубин, обрамленный четырьмя бриллиантами. Его черное пальто, скроенное точно по узким плечам, слегка расширялось у пухлого зада. Брюки облегали ноги чуть плотнее, чем того требовала мода. Верха его ботинок из натуральной кожи закрывали желто-коричневые гетры. Держа черный котелок рукой в замшевой перчатке, он шел к Спейду мелкими, смешными, прыгающими шажками. Вместе с ним в кабинет проник запах «шипра».

Спейд кивнул вошедшему, показал глазами на стул и сказал:

– Садитесь, мистер Кэйро.

Кэйро церемонно поклонился и произнес «благодарю вас» тонким голоском. Он сел неестественно прямо, скрестил ноги, положил шляпу на колени и начал снимать свои желтые перчатки.

Спейд откинулся на спинку кресла и спросил:

– Чем могу служить, мистер Кэйро? – Дружелюбная небрежность тона, поза в кресле – все было в точности таким же, как и накануне в разговоре с Бриджид О'Шонесси.

Кэйро перевернул свою шляпу, бросил в нее перчатки и поставил ее на угол стола. На указательном и безымянном пальцах его левой руки сверкнули бриллианты, а на среднем пальце правой загорелся рубин, даже бриллиантовым обрамлением похожий на тот, что торчал в галстуке. Мягкие и ухоженные руки из-за пухлых коротких пальцев казались неуклюжими. Потирая ладони, он сказал:

– Уместно ли незнакомому человеку выразить свои соболезнования по поводу безвременной кончины вашего компаньона?

– Благодарю.

– Могу ли я поинтересоваться, мистер Спейд, существует ли, как считают газеты, какая-либо… м-м-м… связь между этим печальным событием и последовавшей вскоре после этого смертью человека по имени Терзби?

В ответ Спейд красноречиво промолчал.

Кэйро встал и поклонился.

– Прошу прощения. – Он сел и положил руки на угол стола ладонями вниз. – Мой интерес, мистер Спейд, вызван отнюдь не праздным любопытством. Я пытаюсь возвратить некое… м-м-м… украшение, которое – если так можно выразиться – попало в чужие руки. Я считал и надеялся, что найду у вас помощь.

Спейд кивнул и вскинул брови в знак того, что внимательно слушает.

– Украшение это является статуэткой, – продолжал Кэйро, тщательно выбирая и выговаривая слова, – изображающей черную птицу.

Спейд снова вежливо кивнул.

– За возвращение этой статуэтки я готов заплатить от имени ее законного владельца сумму в пять тысяч долларов. – Кэйро снял со стола правую руку и ткнул в воздух кончиком уродливого указательного пальца с широким ногтем. – Я готов взять на себя обязательство – как бы это выразиться? – не задавать лишних вопросов. – Он положил правую руку на прежнее место и вежливо улыбнулся.

– Пять тысяч – немалые деньги, – заметил Спейд, задумчиво глядя на Кэйро… – Они…

Кто-то тихонько забарабанил в дверь пальцами.

Не успел Спейд сказать «войдите», как дверь отворилась, но ровно настолько, чтобы в щель смогли просунуться голова и плечи Эффи Перин. На ней была небольшая темная фетровая шляпка и темное пальто с серым меховым воротником.

– Я вам еще нужна? – спросила она.

– Нет. Всего доброго. Запри, пожалуйста, дверь, когда будешь уходить.

– Всего доброго, – ответила она, исчезая за дверью.

Спейд снова повернулся к Кэйро и сказал:

– Это очень заманчивая сумма.

До них донесся звук закрывшейся за Эффи Перин входной двери.

Кэйро улыбнулся и вынул из внутреннего кармана маленький плоский черный пистолет.

– Будьте добры, – сказал он, – поднимите, пожалуйста, ваши руки за голову.

## Глава 5. Левантинец


На пистолет Спейд даже не взглянул. Он поднял руки, откинулся на спинку кресла и переплел пальцы рук за головой. Его спокойные бесстрастные глаза не отрывались от смуглого лица Кэйро.

Кэйро кашлянул с извиняющимся видом и нервно улыбнулся чуть побелевшими губами. Его влажные черные глаза выражали застенчивую искренность.

– Я намереваюсь обыскать помещения вашей конторы, мистер Спейд. Предупреждаю, что, если вы попытаетесь воспрепятствовать, я буду вынужден застрелить вас.

– Валяйте. – Голос Спейда был бесстрастен, как и выражение лица.

– Встаньте, пожалуйста, – приказал Кэйро. – Я должен удостовериться, что вы не вооружены.

Спейд встал, оттолкнув кресло.

Кэйро обошел Спейда и остановился у него за спиной. Из правой руки он переложил пистолет в левую. Потом поднял фалды Спейдова пиджака и посмотрел, нет ли у того оружия за поясом. Держа дуло пистолета у спины сыщика, он обнял его правой рукой и ощупал грудь. Лицо левантинца оказалось всего в каких-нибудь шести дюймах от локтя правой руки Спейда.

Когда туловище Спейда стало разворачиваться вправо, локоть его чуть опустился. Голова Кэйро дернулась назад, но ненамного: правый каблук Спейда пригвоздил к полу ногу человека в ботинке из натуральной кожи. Локоть врезался ему в лицо чуть ниже скулы и наверняка свалил бы его на пол, если бы Спейд не наступил ему на ногу. В следующий миг локоть Спейда мелькнул мимо ошарашенного смуглого лица и разогнулся, когда его же рука ударила сверху по пистолету. Не успели пальцы Спейда прикоснуться к пистолету, как Кэйро тут же выпустил его. В ручище сыщика пистолет казался игрушечным.

Спейд убрал свой каблук с ноги Кэйро и повернулся к нему лицом. В левую руку он сгреб лацканы пиджака человечка, а правой рукой засунул отвоеванное оружие в карман своего пиджака. Желто-серые глаза Спейда горели мрачным огнем.

Лицо Кэйро скривилось от боли и отчаяния. В его черных глазах стояли слезы. Кожа стала свинцово-серой, краснело только пятно на щеке, след от удара локтем.

Не ослабляя хватки, Спейд медленно подтащил левантинца к стулу, на котором тот еще недавно сидел. И тут Спейд улыбнулся. Нежной, почти мечтательной улыбкой. Правое плечо его поднялось на несколько дюймов. Согнутая правая рука чуть отошла назад. Кулак, запястье, предплечье, согнутый локоть – все обратилось в монолит, двигалось только плечо. Кулак врезался в лицо Кэйро, на мгновение закрыв одну сторону подбородка, угол рта и большую часть щеки от скулы до нижней челюсти.

Глаза Кэйро закрылись, и он потерял сознание.

Спейд опустил обмякшее тело на стул; Кэйро лежал, раскинув руки и ноги, голова упиралась в спинку стула, нижняя челюсть отвисла.

Спейд методично обшарил карманы лежащего в беспамятстве человека, на столе выросла внушительная горка всевозможных предметов. Вывернув последний карман, он снова сел в кресло, свернул и прикурил сигарету и начал рассматривать добычу – серьезно, неспешно и тщательно.

Сначала он осмотрел большой бумажник из мягкой темной кожи. В бумажнике было триста шестьдесят пять американских долларов в купюрах различного достоинства; три английские пятифунтовые банкноты; греческий паспорт со множеством виз и фотографией Кэйро; пять сложенных листков пергамента, испещренных значками, похожими на арабскую вязь; неаккуратно вырванное газетное сообщение о том, как обнаружили тела Арчера и Терзби; фотография темноволосой женщины; большой, пожелтевший от времени шелковый носовой платок, обтрепавшийся на сгибах; тоненькая пачечка тисненых визитных карточек мистера Джоэла Кэйро и билет в партер театра «Джиари» на сегодняшний вечер.

Кроме бумажника и его содержимого, из карманов были извлечены три цветастых шелковых носовых платка, надушенных «шипром»; платиновые часы фирмы «Лонжин» с цепочкой из золота и платины, к другому концу которой был прикреплен грушевидный брелок из светлого металла; горсть американских, английских, французских и китайских монет; кольцо с полудюжиной ключей; серебряная авторучка, отделанная ониксом; металлическая расческа в кожаном футлярчике; пилки для ногтей в кожаном футлярчике; карманный путеводитель по Сан-Франциско; багажная квитанция пароходной компании «Сазерн Пасифик»; полпачки каких-то сиреневых пастилок; визитная карточка шанхайского маклера и четыре листа писчей бумаги из отеля «Бельведер», на одном из которых мелким аккуратным почерком было написано имя Сэмюэла Спейда, адрес его конторы и домашний адрес.

Внимательно осмотрев все эти предметы – он даже открыл заднюю крышку часов, чтобы убедиться, что там ничего не спрятано, – Спейд перегнулся через стол и, нащупывая пульс, взял двумя пальцами запястье лежащего человека. Потом отпустил безжизненную руку, сел в свое кресло, скрутил очередную сигарету и закурил.

Кэйро приходил в себя медленно. Сначала он открыл глаза, но прошло не меньше минуты, прежде чем он смог сфокусировать взгляд. Затем он закрыл рот, сглотнул слюну и шумно выдохнул через нос. Потом подтащил одну ногу, ощупал свое бедро, оглядел кабинет потерянным взором, увидел Спейда и сел. Кэйро открыл было рот, но скривился от боли и схватился за лицо в том месте, куда его ударил Спейд и где теперь красовался громадный синяк.

Превозмогая боль, он произнес сквозь зубы:

– Я мог застрелить вас, мистер Спейд.

– Вы могли попытаться, – согласился Спейд.

– Но я не пытался.

– Я знаю.

– Тогда зачем вы ударили меня, когда я уже был безоружен?

– Простите, – сказал Спейд и оскалился, по-волчьи обнажив клыки, – но представьте мое огорчение, когда я понял, что разговор о пяти тысячах долларов оказался чистейшим надувательством.

– Вы ошибаетесь, мистер Спейд. Мое предложение и тогда было серьезным и сейчас остается в силе.

– Что за чушь? – Спейд удивлялся вполне искренне.

– Я готов заплатить пять тысяч долларов за возвращение статуэтки. – Кэйро отнял руку от израненного лица и снова сел прямо, приняв деловой вид. – Эта фигурка у вас?

– Нет.

– Если ее здесь нет, – Кэйро говорил с вежливым скепсисом, – зачем же вы рисковали жизнью, пытаясь помешать мне обыскать вашу контору?

– Я просто не люблю, когда меня пытаются взять за жабры, – Спейд ткнул пальцем в вещи Кэйро, лежавшие на столе. – У вас есть мой домашний адрес. Вы уже побывали там?

– Да, мистер Спейд. Я готов заплатить пять тысяч долларов за возвращение этой вещицы, но согласитесь, что с моей стороны вполне естественно сначала попытаться избавить законного хозяина от этих трат.

– Кто он, этот хозяин?

Кэйро, улыбаясь, покачал головой.

– Смею надеяться, что вы простите меня, если я не отвечу на этот вопрос.

– Вы так думаете? – Спейд подался вперед и улыбнулся, не разжимая губ. – Вы у меня в руках, Кэйро. Вы сами пришли ко мне и наследили так сильно, что полиции не составит труда протоптать дорожку от вас к вчерашним убийствам. Так что либо вы выкладываете карты на стол, либо я вам не завидую.

В притворно скромной улыбке Кэйро не было и тени беспокойства.

– Прежде чем прийти к вам, я навел самые подробные справки, – сказал он, – и убедился, что вы слишком разумный человек, чтобы разорвать выгодные деловые отношения, увлекшись посторонними соображениями.

Спейд пожал плечами.

– Что-то я не вижу выгодных деловых отношений.

– Я предложил вам пять тысяч долларов за…

Постучав пальцами по бумажнику, Спейд сказал:

– Ничего похожего на пять тысяч долларов здесь нет. Вы блефуете. С тем же успехом вы могли прийти и предложить мне миллион за розового слона, но что толку?

– Понимаю, понимаю, – произнес Кэйро задумчиво, закатывая глаза. – Вы хотите иметь доказательства моей искренности. – Он почесал красную нижнюю губу кончиком пальца. – Может, задаток нам поможет?

– Не исключено.

Кэйро потянулся было к бумажнику, но, передумав, отдернул руку и сказал:

– Сто долларов вас устроят?

Спейд взял бумажник и вынул сто долларов. Затем нахмурился, заметил вслух, что «двести, пожалуй, лучше», и вынул двести.

Кэйро промолчал.

– Ваше первое предположение состояло в том, что птица у меня, – сказал Спейд уверенным деловым тоном, после того как положил двести долларов в карман и бросил бумажник на стол. – Это предположение неверно. Есть ли у вас другое?

– Да. Вы знаете, где она, или, точнее, знаете, что она в таком месте, где вы сможете до нее добраться.

Спейд не опроверг и не подтвердил это: казалось, он толком и не слушал. Потом спросил:

– Как вы можете доказать, что человек, которого вы представляете, действительно является владельцем этой вещи?

– Доказательств, к сожалению, у меня немного. Впрочем, одно все же есть: никто другой не может предъявить вообще никаких прав на нее. И если вы знаете об этом деле столько, сколько я предполагаю – а иначе бы я не пришел к вам, – то сам способ, которым его лишили этой вещи, свидетельствует о том, что у него больше прав на нее, чем у кого-либо другого, – и уж, во всяком случае, чем у Терзби.

– А как же его дочь? – спросил Спейд.

Кэйро выпучил глаза, открыл рот, лицо его покраснело от волнения, он закричал пронзительным голосом:

– Но птица принадлежит не ему!

Спейд неопределенно хмыкнул:

– Ах, вот как.

– Он сейчас здесь, в Сан-Франциско? – спросил Кэйро уже не таким пронзительным, но все еще взволнованным голосом.

Спейд сонно поморгал и предложил:

– Будет лучше, если мы выложим карты на стол.

– Я не думаю, что так будет лучше. – Голос его теперь звучал вкрадчиво. – Если вы знаете больше, чем я, то ваши знания обернутся для меня прибылью, да и для вас тоже – я имею в виду пять тысяч долларов. Если же это не так, то, значит, обратившись к вам, я совершил ошибку, а согласившись на ваше предложение, лишь усугублю ее.

Спейд равнодушно кивнул и, махнув рукой в сторону вещей Кэйро, сказал:

– Забирайте ваши вещички. – Когда Кэйро начал рассовывать их по карманам, он добавил: – Если я правильно понял, вы оплачиваете все мои расходы, связанные с добыванием черной птицы, а сверх того вручаете мне пять тысяч долларов по завершении этого дела.

– Да, мистер Спейд, то есть пять тысяч долларов за вычетом того, что вы уже получили, – всего пять тысяч.

– Хорошо. И, насколько я понимаю, дело это носит законный характер. – Лицо Спейда, если не считать морщинок в уголках глаз, было серьезным. – Вы нанимаете меня не убивать и грабить, а просто вернуть вам вещь по возможности честным и законным образом.

– По возможности, – согласился Кэйро. Его лицо, если не считать глаз, тоже было серьезным. – И в любом случае со всей подобающей осторожностью. – Он встал и взял свою шляпу. – Если вы захотите связаться со мной, то знайте, что я живу в «Бельведере», номер шестьсот тридцать пять. Я искренне жду большой взаимной выгоды от нашего сотрудничества, мистер Спейд. – Он неуверенно помолчал. – Могу я взять свой пистолет?

– Конечно. Совсем забыл о нем.

Спейд вынул пистолет из кармана пиджака и передал его Кэйро.

Кэйро направил пистолет в грудь Спейда.

– Будьте добры, не отрывайте рук от стола, – сказал Кэйро ясным голоском. – Я намереваюсь обыскать вашу контору.

Спейд сказал:

– Проклятье. – Затем глухо засмеялся и добавил: – Хорошо. Валяйте. Я не буду вам мешать.

## Глава 6. Филер-недомерок


Еще с полчаса после ухода Джоэла Кэйро Спейд в хмурой задумчивости сидел за столом. Потом произнес вслух, будто бы отмахиваясь от надоевшей проблемы: «Что ж, они платят за это» – и вынул из ящика стола бутылку «Манхэттена» и бумажный стаканчик. Наполнив стаканчик на две трети, он выпил, засунул бутылку в стол, выбросил стаканчик в корзину, надел шляпу и плащ, выключил свет и вышел на освещенную вечернюю улицу.

На углу, неподалеку от его конторы, праздно стоял щуплый коротышка лет двадцати, в плаще и серой аккуратной кепочке.

По Саттер-стрит Спейд дошел до Кирни, где в табачной лавке купил две пачки «Булл Дарема». Когда он вышел из лавки, молодой человек оказался в компании еще троих людей, ждущих трамвая на противоположном углу.

Спейд поужинал в закусочной Герберта на Пауэлл-стрит. Когда он в четверть восьмого выходил из закусочной, молодой человек разглядывал витрину соседнего галантерейного магазина.

Спейд дошел до отеля «Бельведер» и справился у портье о мистере Кэйро. Того сейчас в отеле не было. Молодой человек сидел в дальнем углу холла.

Спейд отправился в театр «Джиари» и, не найдя Кэйро в фойе, остался ждать его на противоположной стороне улицы. Молодой человек прогуливался среди других праздношатающихся перед рестораном Маркарда.

В десять минут десятого появился Джоэл Кэйро – он шел по Джиари-стрит своей смешной прыгающей походкой. Частного детектива он заметил, только когда тот дотронулся до его плеча. Кэйро на миг удивился, но потом вспомнил:

– Ах да, вы ведь видели театральный билет.

– Угу. Я вам хочу показать кое-что. – Спейд подвел его к краю тротуара, где было меньше народу. – Вон, видите мальчишку в кепочке у ресторана Маркарда?

Кэйро промямлил: «Понятно» – и бросил взгляд на свои часы. Потом посмотрел на другую сторону Джиари-стрит, затем перевел взгляд на театральную афишу прямо перед собой и только после этого искоса и незаметно оглядел мальчишку в кепочке, его мертвенно-бледное лицо с густыми ресницами, скрывавшими опущенные глаза.

– Кто это? – спросил Спейд.

Кэйро взглянул на него с улыбкой.

– Понятия не имею.

– Он ходит за мной по всему городу.

Кэйро облизал нижнюю губу и спросил:

– В таком случае разумно ли, чтобы он видел нас вместе?

– Откуда я знаю? – ответил Спейд. – Все равно уже увидел.

Кэйро снял шляпу, пригладил волосы рукой в перчатке, водрузил шляпу на место и сказал чистосердечно:

– Я даю вам слово, мистер Спейд, что я не знаю его. Даю вам слово, что не имею с ним ничего общего. Клянусь, что не искал ничьей помощи, кроме вашей.

– Так, может быть, он из другой компании?

– Возможно.

– Я просто хотел узнать, не огорчит ли вас, если я сделаю ему «бо-бо», когда он мне надоест.

– Поступайте, как считаете нужным. Мне он совершенно безразличен.

– Ясно. Спектакль начинается. Всего хорошего, – сказал Спейд и пошел на остановку трамвая, идущего в западном направлении.

Молодой человек в кепочке сел в тот же трамвай.

Спейд сошел на Хайд-стрит и отправился домой. В квартире ничего вроде бы не изменилось, но следы обыска нельзя было не заметить. Умывшись и надев чистую сорочку, Спейд вышел из дому, дошел до Саттер-стрит и снова сел на трамвай. Там же оказался и молодой человек.

За шесть кварталов до пансиона «Коронет» Спейд сошел с трамвая и нырнул в вестибюль высокого коричневого жилого дома. В вестибюле он нажал на три кнопки автоматического замка входной двери. Замок зажужжал и открылся. Миновав лестницу и лифт, Спейд углубился в длинный желтый коридор, добрался до задней двери, запертой на английский замок, открыл ее и попал в узкий двор. Двор выходил на темную улочку, по которой Спейд прошел пару кварталов до Калифорниястрит. Когда он входил в «Коронет», было около половины десятого вечера.


Бриджид О'Шонесси так обрадовалась, увидев Спейда, что, похоже, уже и не надеялась увидеть его когда-либо. На ней было сатиновое платье модного в тот сезон голубого оттенка с желтыми бретельками; чулки и туфли были того же модного цвета.

Кремово-красная гостиная была на сей раз в идеальном порядке; ее оживляли цветы в больших черно-серых керамических вазах. В камине горели три небольших неошкуренных полена. Пока она вешала в прихожей его шляпу и плащ, Спейд задумчиво смотрел на огонь.

– Я надеюсь, вы принесли хорошие новости? – спросила она, вернувшись в гостиную. Улыбка не могла скрыть ее тревогу, и, ожидая ответа, она даже затаила дыхание.

– Мы не будем афишировать то, что пока неизвестно широкой публике.

– Полиция не узнает обо мне?

– Нет.

Она радостно вздохнула и села на ореховую кушетку. Лицо ее сделалось спокойным, тело расслабилось. Потом она улыбнулась и одарила его обожающим взглядом.

– Как вам это удалось? – спросила она.

– В Сан-Франциско почти все можно купить или взять силой.

– Вы, наверное, рисковали? Прошу вас, садитесь, пожалуйста. – Она подвинулась, освобождая ему место рядом с собой на кушетке.

– Я не имею ничего против разумного риска, – сказал он почти без рисовки.

Он встал около камина и принялся совершенно откровенно разглядывать девушку изучающим, оценивающим взглядом.

Она слегка зарделась от такой бесцеремонности, но в целом владела собой лучше, чем раньше; впрочем, застенчивое выражение глаз, которое так шло ей, она сохранила. Он постоял у камина ровно столько, чтобы стало ясно, что он пренебрег приглашением сесть с ней рядом, и только потом подошел к кушетке.

– Вы ведь совсем не такая, – сказал он, садясь, – какой хотите казаться.

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, – сказала она своим глухим голосом, недоуменно глядя на него.

– Вы ведете себя как школьница, – объяснил он, – все эти заикания, стыдливый румянец и прочее.

Она покраснела и ответила быстро, потупившись:

– Сегодня я уже говорила вам, что порой настолько дурно себя вела, что вам это даже трудно представить.

– Это как раз то, что я имею в виду, – заметил он. – Сегодня вы уже говорили мне это теми же самыми словами и тем же тоном. Вы все это уже выучили наизусть.

После минутного замешательства, которое чуть было не закончилось слезами, она засмеялась и сказала:

– Прекрасно, мистер Спейд, я действительно не та, за кого выдаю себя. На самом деле мне восемьдесят лет, я несносная карга и работаю сталеваром. Но раз уж я так сжилась со своей маской, вы не обидитесь, если я не сразу откажусь от нее?

– Не обижусь, – заверил он ее. – Но вот если вы действительно так невинны, тогда у нас с вами ничего не получится.

– С невинностью покончено, – пообещала она, приложив руку к сердцу.

– Сегодня вечером я виделся с Джоэлом Кэйро, – сказал он как бы невзначай.

Игривость ее как ветром сдуло. В глазах мелькнул страх. Вытянув ноги, Спейд рассматривал свои ботинки. На лице его не было и тени мысли.

После долгого молчания она с трудом выдавила из себя:

– Вы… вы знакомы с ним?

– Я виделся с ним сегодня вечером. – Не глядя на нее, Спейд говорил все тем же светским тоном. – Он собирался в театр.

– Вы хотите сказать, что говорили с ним?

– Всего пару минут, пока не прозвонили к началу спектакля.

Она встала с кушетки и поправила кочергой поленья в камине. Потом чуть подвинула статуэтку на полке камина, подошла к столику в углу комнаты и взяла пачку сигарет, поплотнее задернула занавеску и возвратилась на прежнее место. Лицо ее теперь было спокойным и даже беззаботным.

Спейд усмехнулся:

– Вы неподражаемы.

Выражение ее лица не изменилось. Она тихо спросила:

– Что он сказал?

– О чем?

– Обо мне.

– Ничего. – Спейд повернулся и протянул ей зажигалку.

– Ну так что он сказал? – спросила она с игривым нетерпением.

– Он предложил мне пять тысяч долларов за черную птицу.

Она вздрогнула, нервно откусила зубами конец сигареты и, бросив быстрый тревожный взгляд на Спейда, отвернулась.

– Вы не хотите снова пошевелить поленья в камине или поправить что-нибудь в комнате? – спросил он ленивым тоном.

Она весело засмеялась, бросила сломанную сигарету в пепельницу и взглянула на него ясными и веселыми глазами.

– Нет, не хочу. А что вы ему ответили?

– Пять тысяч долларов – немалые деньги.

Она улыбнулась, но он смотрел на нее серьезно, и улыбка ее стала меркнуть, а потом и вовсе исчезла. Лицо ее приняло удивленный и обиженный вид.

– Вы ведь не собираетесь принимать его предложение? – спросила она.

– А почему бы и нет? Пять тысяч долларов – немалые деньги.

– Но, мистер Спейд, вы обещали помочь мне. – Она схватила его за рукав. – Я доверилась вам. Вы не смеете… – Она замолчала, отпустив его рукав, и нервно сжала руки.

Спейд мило улыбнулся, глядя в ее встревоженные глаза.

– Давайте не будем уточнять, насколько вы мне доверились, – сказал он. – Я обещал вам помочь – что верно, то верно, но я не помню, чтобы вы хоть мельком упоминали каких-нибудь черных птиц.

– Но, видимо, вы и сами знали, иначе… иначе вы не заговорили бы об этом. Во всяком случае, теперь-то вы знаете. Вы не станете… вы не можете… так поступить со мной. – Глаза ее молили, сияя небесной синевой.

– Пять тысяч долларов – немалые деньги, – повторил он в третий раз.

Она подняла плечи, развела руки и бессильно уронила их, признавая свое поражение.

– Немалые, – согласилась она тихим потухшим голосом. – Эта сумма много больше той, которую я могла бы предложить вам, если бы вступила в торг за вашу лояльность.

Спейд засмеялся. Смех его был отрывистым и горьким.

– И это говорите вы! – сказал он. – Что я получил от вас, кроме денег? Может быть, ваше доверие? Или искренность? Или хоть какую-то помощь в решении ваших же проблем? Разве вы сами не пытались приобрести мою лояльность исключительно за деньги?! И если уж я продаю свою лояльность за деньги, то почему бы мне не поработать на того, кто больше платит?

– Я отдала вам все деньги, что у меня были. – В ее широко раскрытых глазах стояли слезы. Говорила она хрипло и с дрожью в голосе. – Я отдала себя на вашу милость, признавшись, что без вашей помощи я пропаду. Что же еще? – Она вдруг придвинулась к нему и истерично крикнула: – А может, я могу купить вас своим телом?

Лица их были совсем рядом. Спейд взял ее лицо в свои ручищи и грубо поцеловал ее в губы. Потом сел прямо.

– Я обдумаю ваше предложение. – Он с трудом сдерживал ярость.

Она сидела неподвижно, держась за онемевшие щеки.

Он встал и сказал:

– Черт! Что за чушь! – Сделал два шага к камину и остановился, глядя на горящие поленья и до боли сжимая зубы.

Она не шевелилась.

Две поперечные складки над носом Спейда углубились и побагровели.

– Мне наплевать на вашу честность, – сказал он, пытаясь сдержать свой гнев. – Мне все равно, какие мерзости вы задумали и что вы хотите от меня утаить, но мне совершенно необходимо убедиться, что вы знаете, что творите.

– Прошу вас. Поверьте мне, и все будет хорошо, и…

– Убедите меня, – сказал он повелительно. – Я хочу вам помочь. До сих пор я делал все возможное. И дальше, если потребуется, я буду действовать вслепую, но я больше не могу работать, не доверяя вам. Вы должны убедить меня, что понимаете происходящее, а не пытаетесь действовать наугад, как бог на душу положит, надеясь, что в конце концов все образуется.

– Но вы можете потерпеть еще немножко?

– Сколько это, немножко? И чего вы ждете?

Она прикусила губу и потупилась.

– Я должна поговорить с Джоэлом Кэйро, – прошептала она едва слышно.

– Вы можете встретиться с ним сегодня же вечером, – сказал Спейд, глядя на часы. – Спектакль скоро кончится. Мы можем позвонить ему в отель.

Она встревоженно вскинула брови.

– Но сюда ему нельзя. Я не хочу, чтобы он знал, где я живу. Я боюсь.

– Можно встретиться с ним у меня, – предложил Спейд.

Она в сомнении задумалась:

– Думаете, он придет?

Спейд кивнул.

– Поехали!


Их такси остановилось около парадного Спейда рядом с темным седаном. За рулем седана сидела Ива Арчер. Спейд приподнял шляпу, здороваясь с ней, и вошел с Бриджид О'Шонесси в парадное. В парадном он вдруг остановился.

– Вы не могли бы подождать меня здесь минутку? Я сейчас.

– Конечно, могу, – сказала Бриджид О'Шонесси, садясь на скамью. – Не спешите.

Спейд вернулся к седану. Едва он открыл дверцу машины, Ива затараторила:

– Мне надо поговорить с тобой, Сэм. Давай поднимемся к тебе.

– Сейчас нельзя.

– Кто эта девушка?

– У меня всего минута, Ива, – терпеливо объяснил Спейд. – Что стряслось?

– Кто она? – повторила Ива, кивнув на дверь парадного.

Он отвернулся и посмотрел вокруг. На ближайшем углу, напротив гаража, стоял, прислонившись к стене, щуплый коротышка лет двадцати в плаще и серой аккуратной кепочке. Спейд нахмурился и снова повернулся к расстроенной Иве.

– В чем дело? – спросил он. – Что стряслось? Тебе не следует приезжать сюда так поздно.

– Я, кажется, начинаю кое-что понимать, – с упреком сказала она. – То ты говоришь, что мне не стоит приезжать в твою контору, а теперь, оказывается, мне нельзя приезжать и сюда. Может, ты хочешь, чтобы я вообще перестала за тобой бегать? Тогда так прямо и скажи.

– Перестань, Ива, у тебя нет права говорить со мной таким образом.

– Знаю. Насчет тебя у меня, кажется, вообще нет никаких прав. Дура я, дура. Я думала, твоя притворная любовь дает мне…

Спейд устало перебил ее.

– Об этом потом, дорогая. О чем ты хотела со мной поговорить?

– Я не могу говорить с тобой здесь, Сэм. Можно я поднимусь к тебе?

– Не сейчас.

– Почему?

Спейд ничего не ответил.

Она плотно сжала губы, оглянулась и, злобно уставившись в ветровое стекло, завела мотор.

Когда седан тронулся с места, Спейд сказал: «Спокойной ночи, Ива», захлопнул дверцу и подождал, пока машина не скрылась из виду. Потом он снова вошел в парадное.

Бриджид О'Шонесси встала со скамьи, весело ему улыбаясь, и они поднялись в квартиру Спейда.

## Глава 7. Буква, нарисованная в воздухе


В спальне, которая днем, когда поднимали откидную кровать, превращалась в гостиную, Спейд взял у Бриджид О'Шонесси шляпку и пальто, усадил ее в мягкое кресло-качалку и позвонил в «Бельведер» Кэйро еще не вернулся из театра. Спейд оставил свой телефон с просьбой, чтобы Кэйро позвонил ему, как только придет.

Потом сел в кресло у стола и без всякого предисловия, без каких-либо предварительных объяснений начал рассказывать историю, случившуюся на американском Северо-Западе несколько лет тому назад. Он говорил ровным невыразительным голосом, без акцентов и пауз, лишь изредка повторяя отдельную фразу в слегка измененном виде, как бы подчеркивая, что каждая деталь должна быть передана абсолютно точно.

Сначала Бриджид О'Шонесси слушала вполуха, заинтригованная больше не самой историей, а тем, что Спейд стал ее рассказывать, любопытство ее подогревалось не подробностями событий, а догадками о причинах, вызвавших сам рассказ; но постепенно история захватывала ее все больше и больше и наконец полностью поглотила ее внимание.

Однажды человек по фамилии Флиткрафт ушел на обед из своей маклерской конторы в Такоме и более туда не возвращался. Не пришел он и играть в гольф в четыре часа дня, куда сам же пригласил знакомого за полчаса до своего ухода на обед. Жена и дети больше никогда его не видели. У него было двое сыновей – мальчики пяти и трех лет, собственный дом в пригороде Такомы, новый «пакард» и все прочее, что следует иметь процветающему американцу.

Флиткрафт получил в наследство от отца семьдесят тысяч долларов и, успешно торгуя недвижимостью, стал обладателем капитала приблизительно в двести тысяч долларов. Его дела шли нормально, хотя обилие не доведенных до конца сделок говорило, что перед исчезновением он ничего специально в порядок не приводил. К примеру, сделку, которая обещала ему немалую прибыль, предполагалось заключить назавтра после дня, когда он исчез. Судя по всему, в момент исчезновения при нем было не больше шестидесяти или семидесяти долларов. Вся его жизнь в последние месяцы была на виду, так что в тайных грехах или даже в близких отношениях с другой женщиной его не подозревали, хотя совсем исключить любую из этих возможностей было, конечно, нельзя.

– Он исчез, – сказал Спейд, – как исчезает кулак, когда разжимаешь пальцы.

В это время зазвонил телефон.

– Алло, – сказал Спейд. – Мистер Кэйро?.. Это Спейд. Вы можете сейчас приехать ко мне домой, на Пост-стрит?.. Да, думаю, что важно. – Он поглядел на девушку, сложил губы трубочкой и выпалил: – У меня сейчас мисс О'Шонесси, которая хочет встретиться с вами.

Бриджид О'Шонесси нахмурилась, заерзала на стуле, но промолчала.

Спейд положил телефонную трубку и сказал:

– Он скоро будет здесь. Так, значит, случилось это в тысяча девятьсот двадцать втором году. В тысяча девятьсот двадцать седьмом я работал в крупном детективном агентстве в Сиэтле. Приходит к нам миссис Флиткрафт и говорит, что в Спокане видели человека, похожего на ее мужа. Я поехал туда. Это действительно оказался Флиткрафт. Он уже два года жил в Спокане под именем Чарльза Пирса. Торговал автомобилями, что приносило ему от двадцати до двадцати пяти тысяч долларов в год, имел жену, сына-малыша, дом в пригороде Спокана и в теплое время после четырех часов дня любил играть в гольф.

У Спейда не было четких инструкций на тот случай, если он найдет Флиткрафта. И он пригласил его к себе в Давенпорт. Чувства вины Флиткрафт не испытывал. Он оставил свою первую семью хорошо обеспеченной, собственное же поведение казалось ему вполне оправданным. Его волновало только, сумеет ли он объяснить Спейду резоны своих поступков – ведь ему пока не приходилось развивать свои доводы вслух.

– Я-то его понял, – сказал Спейд Бриджид О'Шонесси, – но миссис Флиткрафт так никогда и не смогла понять. Она считала его поступок идиотским. Может, она и права. Скандала она не хотела, а после такого гнусного обмана – так она смотрела на это – он ей был больше не нужен. Поэтому они развелись по-тихому, и все остались довольны.

– А теперь послушайте, что с ним произошло, – продолжал Спейд. – В тот день по дороге на обед он проходил мимо стройки. Неподалеку от него на тротуар грохнулась балка, сорвавшаяся с восьмого или девятого этажа. Балка его не задела, правда, осколком выбитого асфальта ему оцарапало лицо. Просто кожу содрало, но шрам все-таки остался. Когда он рассказывал об этом, то любовно потирал его пальцем. Хотя он, по собственному признанию, до смерти испугался, главным все же было потрясение, а не испуг. Он испытывал такое чувство, будто кто-то сорвал покров с жизни и показал ему ее устройство.

Флиткрафт был достойным гражданином, хорошим мужем и заботливым отцом не по принуждению, а из внутренней потребности жить в согласии с окружающим миром. Его так воспитали. Такими были люди вокруг него. Та жизнь, которую он знал, была ясной, упорядоченной, здравой и ответственной. Падение балки показало ему, что на самом деле жизнь совсем не такова. Его, достойного гражданина, мужа, отца, могло смахнуть с лица земли между конторой и рестораном случайно сорвавшейся балкой. Он вдруг осознал, что люди умирают по чистой случайности, а живут лишь до тех пор, пока их щадит слепой рок.

И потрясла его больше всего даже не несправедливость, с ней в конце концов, оправившись от первого шока, он смирился. Самое сильное потрясение он испытал, открыв для себя, что, упорядочивая свои дела, он отдалялся от жизни, а не приближался к ней. Он сказал, что, не успев пройти и двадцати футов от того места, где упала балка, понял, что не обретет душевного покоя, пока не приспособит себя к новому пониманию жизни. К концу обеда он уже знал, как ему приспособиться. Жизнь его может прервать случайно сорвавшаяся балка: нет уж, он сам ее изменит не менее случайным образом, просто исчезнув. По его словам, он любил свою семью, как все любят, но, во-первых, он оставлял ее обеспеченной, а во-вторых, он любил домочадцев не настолько, чтобы разлука с ними была для него мучительной.

– В тот же день он уехал в Сиэтл, – сказал Спейд, – а оттуда пароходом добрался до Сан-Франциско. Пару лет его носило по стране, а затем принесло на Северо-Запад, в Спокан, где он осел и снова женился. Его новая жена внешне не была похожа на прежнюю, но все-таки между ними было много общего. Она принадлежала к тому хорошо известному типу женщин, которые любят гольф, бридж и новые рецепты салатов. Он никогда не жалел о содеянном, поскольку считал свое поведение оправданным. Я даже думаю, что не догадывался, что, как и следовало ожидать, попал в ту же самую колею, из которой выбрался в Такоме. Но именно это мне больше всего в нем и нравилось. Он приспособился к тому, что балки падают, а когда они падать перестали, он приспособился и к тому, что они больше не падают.

– Захватывающая история, – сказала Бриджид О'Шонесси. Она встала с кресла и подошла почти вплотную к Спейду. Ее широко раскрытые глаза смотрели на него очень многозначительно. – Мне, видимо, не надо объяснять вам, в сколь сложное положение вы при желании можете меня поставить в его присутствии.

Спейд улыбнулся не разжимая губ.

– Нет, объяснять это мне не надо, – согласился он.

– И вы также знаете, что я бы никогда не поставила себя в такое положение, если бы не доверяла вам полностью. – Большим и указательным пальцами она вертела черную пуговицу на его синем пиджаке.

Спейд воскликнул с притворной уступчивостью:

– Опять вы за свое!

– Но вы же сами знаете, что это правда, – настаивала она.

– Нет, я этого не знаю. – Он похлопал по руке, которая вертела пуговицу. – Моя попытка выяснить, почему я должен доверять вам, привела нас сюда. Не будем запутывать простые вещи. Впрочем, пока вам удается убеждать меня слепо доверять вам, вам нет нужды доверять мне.

Она изучающе разглядывала его лицо.

Спейд засмеялся. Потом еще раз похлопал ее по руке и сказал:

– Не забивайте сейчас себе этим голову. Он будет здесь с минуты на минуту. Заканчивайте с ним свои дела, а потом мы решим, что нам делать дальше.

– И вы позволите мне побеседовать… с ним… как я захочу?

– Разумеется.

Она отпустила пуговицу и сжала его пальцы. Потом сказала с нежностью:

– Мне вас бог послал.

Спейд заметил:

– Не переигрывайте.

Джоэл Кэйро был расстроен. Темные глаза его были в пол-лица. Не успел Спейд открыть дверь, как он торопливо запищал:

– Тот мальчишка шпионит за домом, мистер Спейд, мальчишка, которого вы показали мне около театра или, может, которому вы показали меня. Как это понимать, мистер Спейд? Я шел сюда с добрыми намерениями, не подозревая о подвохе или ловушке.

– Вас и пригласили сюда с добрыми намерениями. – Спейд хмуро задумался. – Впрочем, я мог бы догадаться, что он снова припрется сюда. Он видел, как вы входили ко мне?

– Естественно. Я хотел пройти мимо, но он уже видел нас вместе, так что это было бы глупо.

Бриджид О'Шонесси появилась за спиной Спейда и встревоженно спросила:

– Что за мальчишка? О чем вы?

Кэйро снял свою черную шляпу, сухо поклонился и сказал обиженным голосом:

– Поинтересуйтесь у мистера Спейда. Я знаю обо всем только с его слов.

– Какой-то недомерок весь вечер таскался за мной по городу, – бросил Спейд через плечо, не поворачивая головы к девушке. – Входите, Кэйро. Зачем говорить на пороге, развлекая соседей?

Бриджид О'Шонесси схватила Спейда за руку и испуганно спросила:

– Он видел вас и возле моего дома?

– Нет. Я оторвался от него, перед тем как прийти к вам. Тогда, как я предполагаю, он и вернулся сюда в надежде снова сесть мне на хвост.

Кэйро, двумя руками прижимая черную шляпу к животу, вошел в прихожую. Спейд закрыл за ним входную дверь, и они прошли в гостиную. Там Кэйро еще раз учтиво нагнул голову и сказал:

– Рад видеть вас снова, мисс О'Шонесси.

– Я и не сомневалась в этом, Джо, – ответила она, протягивая руку.

С легким поклоном он пожал ее руку и тут же отпустил.

Она села в кресло-качалку, на свое прежнее место. Кэйро сел в кресло у стола. Повесив шляпу и пальто Кэйро в шкаф, Спейд сел на диван около окна и принялся сворачивать сигарету.

Бриджид О'Шонесси сказала Кэйро:

– Сэм рассказал мне о твоем предложении купить сокола. Как скоро ты можешь приготовить эту сумму?

Брови Кэйро дрогнули. Он улыбнулся.

– Она уже готова. – Какое-то время улыбка еще подержалась на его лице, а потом он взглянул на Спейда.

Спейд прикуривал сигарету. Лицо его было совершенно спокойным.

– Наличными? – спросила девушка.

– О да, – ответил Кэйро.

Она нахмурилась, высунула кончик языка, убрала его, спросила:

– Ты можешь дать нам сейчас пять тысяч долларов в обмен на сокола?

Кэйро замахал рукой:

– Простите меня. Я, видимо, неудачно выразился. Я не хотел создать впечатления, что деньги у меня в карманах, я имел в виду только то, что могу получить их буквально за несколько минут в часы работы банков.

– О! – она взглянула на Спейда.

Спейд выдохнул сигаретный дым себе на грудь и сказал:

– Похоже, он говорит правду. Сегодня днем, когда я обыскивал его, у него было при себе всего несколько сотен долларов.

Он ухмыльнулся, увидев, что глаза ее округлились от удивления.

Левантинец наклонился вперед. Его глаза и голос выдавали нетерпение.

– Я вполне могу передать вам деньги, скажем, в половине десятого утра. Идет?

Бриджид О'Шонесси улыбнулась ему.

– Но сокола у меня нет.

Лицо Кэйро почернело от злобы.

Девушка издевательски усмехнулась.

– Впрочем, он будет у меня, самое позднее, через неделю.

– А где он сейчас?

– Там, где его спрятал Флойд.

– Флойд? Терзби?

Она кивнула.

– И вы знаете, где он спрятал его? – спросил он.

– Думаю, что да.

– Тогда зачем нам ждать неделю?

– Может быть, и меньше. Для кого ты покупаешь сокола. Джо?

Брови Кэйро поползли вверх.

– Я говорил мистеру Спейду. Для его законного владельца.

Девушка, судя по лицу, искренне удивилась.

– Так ты снова вернулся к нему?

– А что здесь такого?

Она засмеялась тихим грудным смехом.

– Я бы многое дала, чтобы посмотреть на вашу встречу.

Кэйро пожал плечами.

– Это было вполне логично. – Он потер внешнюю сторону левой руки ладонью правой и прищурил глаза. – Если я, в свою очередь, могу задать вопрос, то почему вы хотите продать его мне?

– После того, что случилось с Флойдом, я боюсь, – сказала она просто. – Вот почему я сейчас не держу его при себе. И прикоснусь к нему, только чтобы передать в другие руки.

Спейд сидел на диване, опершись на локоть, и бесстрастно взирал на происходящее. В его ленивой расслабленности не было и намека на любопытство или нетерпение.

– А что же все-таки, – спросил Кэйро тихо, – произошло с Флойдом?

Бриджид О'Шонесси указательным пальцем правой руки нарисовала в воздухе букву “Г”.

Кэйро сказал:

– Понимаю. – И все же в улыбке его было что-то недоверчивое. – Он здесь?

– Не знаю. – Она говорила раздраженно. – А какая разница?

Это еще более усилило сомнения Кэйро.

– Разница может оказаться огромной, – сказал он, так сложив свои руки на коленях, что его тупой указательный палец, умышленно или непроизвольно, был направлен на Спейда.

Девушка бросила взгляд на указующий перст и нетерпеливо мотнула головой.

– Или я, – сказала она, – или ты.

– Как же, как же, а не добавить ли вам для большей уверенности еще и мальчишку, который болтается на улице?

– Добавим, – согласилась она со смехом. – Добавим, если это не тот же самый мальчишка, который был у тебя в Константинополе.

Лицо Кэйро пошло багровыми пятнами.

– Ты имеешь в виду того, которого не смогла соблазнить?

Бриджид О'Шонесси в бешенстве вскочила с кресла. В два прыжка она оказалась рядом с Кэйро. Тот начал подниматься. Правой рукой она наотмашь залепила ему пощечину, оставив на щеке след своих пальцев.

Кэйро хрюкнул и тоже дал ей пощечину – она покачнулась и глухо вскрикнула.

Спейд с каменным лицом вскочил с дивана и подбежал к ним. Он схватил Кэйро за горло и с силой тряхнул его. Кэйро сунул руку за пазуху. Спейд сжал запястье левантинца, вытащил его руку из кармана, заставил его вытянуть ее и выкручивал до тех пор, пока неуклюжие пухлые пальцы не раскрылись и не выронили пистолет на ковер.

Бриджид О'Шонесси ловко подобрала пистолет.

Кэйро, с трудом выговаривая слова через сдавленное горло, прошипел:

– Вы уже второй раз поднимаете на меня руку. – Его глаза блестели холодно и угрожающе.

– Да, – зарычал Спейд. – Сейчас вы получите от меня еще и будете благодарить за доставленное удовольствие. – Он отпустил запястье Кэйро и освободившейся рукой влепил ему три увесистые оплеухи.

Кэйро попытался плюнуть в лицо Спейду, но во рту у левантинца пересохло, и дело ограничилось лишь злобным жестом. Спейд ударил его по губам, из нижней потекла кровь.

В дверь зазвонили

Кэйро бросил быстрый взгляд на дверь. Девушка судорожно вздохнула и повернулась к прихожей. Спейд посмотрел на струйку крови из губы Кэйро, потом отпустил горло левантинца и отступил от нбго на шаг.

– Кто это? – прошептала девушка, приблизившись к Спейду; глаза Кэйро метнулись к нему с тем же немым вопросом.

Спейд ответил раздраженно:

– Не знаю.

Снова раздался звонок, на сей раз настойчивее.

– Сидите тихо, – сказал Спейд и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Спейд включил свет в прихожей и открыл дверь. На пороге стояли лейтенант Данди и Том Полхаус.

– Привет, Сэм, – сказал Том. – Мы подумали, что, может быть, ты еще не спишь.

Данди молча кивнул.

Спейд добродушно отозвался:

– Привет. Хорошее вы, ребята, время для визитов выбираете. Что на сей раз стряслось?

И тут тихо заговорил Данди:

– Мы хотим поговорить с тобой, Спейд.

– Ну? – Спейд стоял в дверях, загораживая проход. – Валяйте, говорите.

Том Полхаус сделал шаг вперед.

– Неужели мы будем разговаривать здесь, стоя?

Спейд не сдвинулся с места.

– Я не могу вас пригласить к себе, – сказал Спейд чуть извиняющимся тоном.

Хотя на крупном мясистом лице Тома и можно было прочитать дружеское осуждение, в его маленьких проницательных глазах мелькнула искорка догадки.

– Что за чертовщина, Сэм? – спросил он протестующе и, как бы в шутку, положил свою ручищу на грудь Спейда.

Спейд уперся грудью в выставленную руку, по-волчьи осклабился и спросил:

– Хочешь помериться силами, Том?

Том проворчал: «Да что ты, бог с тобой» – и убрал руку.

Данди процедил сквозь плотно сжатые зубы:

– Пропусти нас.

Верхняя губа Спейда дернулась.

– Не пропущу. Что ты будешь со мной делать? Ворвешься силой? Или же поговоришь прямо здесь, у порога? Или пойдешь к чертям собачьим?

Том глубоко вздохнул.

Данди сказал, по-прежнему не разжимая зубов:

– Ты доиграешься, Спейд. Тебе удалось выйти сухим из воды раз, другой, третий. Но вечно так продолжаться не может.

– Вот ты меня и остановишь, когда сможешь, – ответил Спейд с вызовом.

– Это уж непременно. – Данди заложил руки за спину и вздернул подбородок, глядя прямо в глаза частному детективу. – Говорят, что ты и жена Арчера обманывали Майлза.

Спейд рассмеялся.

– Похоже, ты сам это придумал.

– Значит, это неправда?

– Неправда.

– Говорят, – продолжал Данди, – что она пыталась развестись с ним, чтобы выйти замуж за тебя, но он не дал ей развода. И это неправда?

– Неправда.

– Говорят даже, – упрямо гнул свое Данди, – что именно поэтому с ним и свели счеты.

Спейд даже повеселел.

– Не будь свиньей, – сказал он. – Зачем тебе вешать на меня сразу два убийства? Если ты обвиняешь меня в убийстве Майлза, твоя первая версия о том, что я убил Терзби в отместку за убийство Майлза, разваливается.

– Я никогда не утверждал, что ты кого-то убил, – ответил Данди. – Ты сам все время об этом твердишь. Но предположим, что я обвинил тебя в этом. Ты вполне мог бы пришить и обоих. И объяснения этому найдутся.

– Угу. Майлзу я пустил кровь, чтобы заполучить его жену, а Терзби я кокнул, чтобы было на кого повесить убийство Майлза. Чертовски остроумное рассуждение, которое станет только убедительнее, если я прикончу кого-нибудь еще и свалю на новую жертву убийство Терзби. Но когда же я при таком раскладе остановлюсь? И что же, теперь ты будешь приходить по мою душу после каждого убийства в Сан-Франциско?

Том сказал:

– Перестань валять дурака, Сэм. Ты прекрасно понимаешь, что нам эта комедия нравится не больше твоего, но мы же на работе.

– Надеюсь, что приходить сюда каждую ночь и задавать мне уйму идиотских вопросов – это еще не вся ваша работа?

– Нет, не вся. Мы еще должны выслушивать идиотские ответы, – неторопливо сказал Данди.

– Не зарывайся, – предупредил его Спейд.

Смерив Спейда взглядом, Данди уставился ему в глаза.

– Если ты будешь утверждать, что между тобой и женой Арчера ничего не было, то я тебе в лицо скажу, что ты лжешь.

В маленьких глазах Тома появилось испуганное выражение.

Спейд облизал губы кончиком языка и спросил:

– Именно этот неотложный вопрос привел тебя ко мне среди глубокой ночи?

– И этот тоже.

– А еще что?

Данди опустил уголки губ.

– Пропусти нас. – Он многозначительно кивнул на дверь, в проеме которой стоял Спейд.

Спейд хмуро покачал головой.

Уголки губ Данди расправились в мрачной улыбке.

– Видимо, что-то за тем звонком действительно кроется, – сказал он Тому.

Том, переминаясь с ноги на ногу, промямлил, не глядя ни на того, ни на другого:

– Кто его знает?

– Это еще что за шарады? – спросил Спейд.

– Ладно, Спейд, мы уходим. – Данди застегнул плащ. – Мы время от времени будем навещать тебя. Может, у тебя и есть причины бояться нас. Подумай хорошенько.

– Угу, – промычал Спейд, ухмыляясь. – Всегда буду рад тебя видеть, лейтенант, и с радостью приглашу в дом, если не буду занят.

Из гостиной Спейда раздался истошный крик:

– На помощь! Полиция! Помогите! Помогите! – Высокий пронзительный голос принадлежал Джоэлу Кэйро.

Лейтенант Данди, который уже отвернулся от двери, снова встал перед Спейдом и сказал решительно:

– Кажется, нам пора войти.

До них донесся шум недолгой борьбы, звук удара, придушенный крик.

Лицо Спейда скривилось в невеселой улыбке.

– Кажется, пора, – сказал он и отступил в сторону.

## Глава 8. Чушь собачья


Бриджид О'Шонесси скрючилась в кресле у стола. Подтянув колени к подбородку и закрыв лицо руками, она с ужасом смотрела на Кэйро.

Джоэл Кэйро стоял, склонившись над ней, в правой руке он держал пистолет, который незадолго перед этим Спейд отнял у него. Левую руку он прижимал ко лбу. Между пальцами сочилась кровь, двумя струйками сбегавшая на глаза. Третья струйка, поменьше, стекала на подбородок из раненой губы.

Кэйро не замечал полицейских. Он свирепо буравил глазами девушку. Губы его спазматически двигались, но он ничего не мог выговорить.

Данди, первым вошедший в гостиную, подбежал к Кэйро, нащупывая под плащом свою кобуру, схватил левантинца за руку и прорычал:

– Что здесь происходит?

Кэйро отнял залитую кровью руку ото лба и сунул ее лейтенанту под нос. На лбу его красовалась царапина длиной не менее трех дюймов.

– Посмотрите, – закричал он. – Посмотрите, что она сделала.

Девушка опустила ноги на пол и обвела осторожным взглядом Данди, державшего Кэйро за руку, Тома Полхауса, стоявшего чуть сзади, и Спейда, прислонившегося к дверной раме. Лицо Спейда оставалось непроницаемым. Когда их взгляды встретились, в его желто-серых глазах на миг мелькнула и тут же исчезла злобная усмешка.

– Это вы сделали? – спросил Данди у девушки, кивнув в сторону рассеченного лба Кэйро.

Она снова взглянула на Спейда. Опираясь на дверной косяк, Спейд взирал на присутствующих с вежливым равнодушием стороннего наблюдателя.

Девушка посмотрела на Данди.

– Он вынудил меня, – сказала она низким срывающимся голосом. – Мы остались в комнате вдвоем, и он напал на меня. Я не могла… Я пыталась не подпустить его к себе. Я… я не могла заставить себя выстрелить в него.

– Врешь! – закричал Кэйро, безуспешно вырывая свою руку с пистолетом из цепкой хватки Данди. – Врешь, гадина! – Он извернулся, чтобы видеть Данди. – Она бессовестно лжет. Я пришел сюда с самыми добрыми намерениями, а они вдвоем напали на меня, когда вы позвонили, он пошел открывать, а ее оставил здесь с пистолетом, и она сказала, что они убьют меня, когда вы уйдете, и я закричал: «На помощь», чтобы вы не оставили меня здесь погибать одного, и тут она ударила меня пистолетом.

– Ну-ка, дай-ка мне эту штуковину, – сказал Данди и взял пистолет у Кэйро. – Так, а теперь давайте разберемся по порядку. Зачем вы пришли сюда?

– Он пригласил меня. – Кэйро повернул голову и посмотрел с вызовом на Спейда. – Он позвонил мне по телефону и попросил прийти сюда.

Спейд сонно моргнул и промолчал.

Данди спросил:

– Зачем он пригласил вас?

Прежде чем ответить, Кэйро промокнул окровавленные лоб и подбородок шелковым платком в лиловую полоску. В нем уже начала просыпаться осторожность.

– Он сказал, что хочет… что они хотят… встретиться со мной.

Том Полхаус наклонил голову, принюхался, почувствовал запах «шипра», который остался в воздухе от лилового носового платка, и повернулся к Спейду с немым вопросом.

Спейд подмигнул ему, не переставая сворачивать сигарету.

Данди спросил:

– Ну, а что было дальше?

– А дальше они напали на меня. Сначала ударила она, а потом он стал меня душить и вытащил пистолет из моего кармана. Я просто не знаю, что бы они сделали со мной, если бы не вы. Думаю, я бы не выбрался отсюда живым. Когда он пошел открывать вам дверь, то оставил ее с пистолетом стеречь меня.

Бриджид О'Шонесси вскочила на ноги с криком «Заставьте его сказать правду!» и влепила Кэйро пощечину.

Кэйро заорал что-то нечленораздельное.

Данди одной рукой толкнул девушку обратно в кресло, другой схватил Кэйро за руку и прорычал:

– Сейчас же прекратите.

Спейд прикурил сигарету и, добродушно улыбаясь сквозь дым, заметил Тому:

– Очень нервная девушка.

– Очень, – согласился Том.

Данди, хмуро уставившись на нее сверху вниз, спросил:

– Так в чем же, по-вашему, правда?

– Но уж не в том, что он здесь наплел, – ответила она. – Сплошное вранье. – Она повернулась к Спейду. – Ведь верно?

– А я откуда знаю? – сказал Спейд. – Когда тут шум поднялся, я на кухне готовил омлет, разве не так?

Нахмурив лоб, она долго смотрела на него растерянным взглядом.

Том негодующе крякнул.

Данди, все еще не отрывая взгляда от девушки, пропустил слова Спейда мимо ушей и спросил ее:

– Если он врет, тогда почему «на помощь» звал он, а не вы?

– Он, он до смерти перепугался, когда я ударила его, – ответила она, бросив на левантинца брезгливый взгляд.

Кэйро побагровел, что было заметно даже на залитом кровью лице, и закричал:

– Тьфу! Снова врет!

Она лягнула его каблуком голубой туфли, попав по ноге чуть ниже колена. Данди оттащил Кэйро в сторону, а Том подошел к девушке вплотную и пророкотал:

– Спокойнее, сестренка. Давай без грубостей.

– Тогда пусть он говорит правду, – огрызнулась она.

– У нас он обязательно скажет правду, – пообещал Том. – Но ты не дерись.

Данди говорил своему подчиненному, глядя на Спейда холодно-торжествующе:

– Что ж. Том, думаю, большой ошибки не будет, если мы всю эту компанию заберем в участок.

Том мрачно кивнул.

Спейд отлепился от дверного косяка и, бросив окурок в пепельницу, вышел на середину комнаты.

– Не будем спешить, – сказал он с дружелюбной улыбкой. Все вполне объяснимо.

– Как же, как же, – издевательски согласился Данди.

Спейд поклонился девушке.

– Мисс О'Шонесси, – сказал он, – разрешите мне представить вам лейтенанта Данди и сержанта Полхауса. – Он поклонился Данди. – Мисс О'Шонесси работает в моем агентстве.

Джоэл Кэйро начал негодующе:

– Это неправда. Она…

Спейд прервал его достаточно громким, но по-прежнему дружеским голосом:

– Я нанял ее совсем недавно – вчера. А это мистер Кэйро, друг или, во всяком случае, знакомый Терзби. Он пришел ко мне сегодня днем и предложил мне найти какую-то вещь, которая, как он считает, находилась у Терзби, когда того убили. Я, естественно, отказался от такого странного предложения. Тогда он вытащил пистолет – я готов забыть это недоразумение, если, конечно, дело не дойдет до предъявления взаимных обвинений. Однако, обсудив ситуацию с мисс О'Шонесси, я все-таки решил пригласить его к себе в надежде выведать что-нибудь об убийстве Майлза и Терзби. Может, мы и были с ним излишне грубы, но вреда ему не причинили, и повода звать на помощь у него не было. Мне, кстати, снова пришлось отбирать у него оружие.

Пока Спейд говорил, залитое кровью лицо Кэйро становилось все мрачнее. Взгляд его метался от пола к непроницаемому лицу Спейда и обратно.

Повернувшись к Кэйро, Данди спросил:

– Что вы можете сказать на это?

Почти минуту Кэйро вообще ничего не мог сказать, тупо глядя в грудь лейтенанта. Когда он поднял глаза, в них легко было заметить испуг и нерешительность.

– Я не знаю, что говорить, – пробормотал он. Его смятение выглядело вполне искренним.

– Постарайтесь говорить правду, – предложил Данди.

– Правду? – глаза Кэйро забегали, хотя он и не отрывал взгляда от лейтенанта. – Какие у меня основания считать, что правде поверят?

– Перестаньте изворачиваться. Все, что от вас требуется, – это подтвердить под присягой, что они избили вас, и этого будет достаточно, чтобы подписать ордер на арест и упрятать их за решетку.

Спейд весело предложил:

– Валяйте, Кэйро. Пусть он порадуется. Но как только вы сделаете это, мы дружно подтвердим под присягой нашу версию случившегося, и тогда уж в тюрьму мы отправимся все вместе.

Кэйро откашлялся и начал нервно озираться, стараясь все же не смотреть ни на кого из присутствующих.

Данди шумно выдохнул через нос и сказал:

– Одевайтесь.

Сбитый с толку Кэйро заметил издевательский взгляд Спейда. Спейд подмигнул ему и уселся на подлокотник кресла-качалки.

– Ну что ж, мальчики и девочки, – сказал он, радостно ухмыляясь левантинцу и Бриджид О'Шонесси, – мы прекрасно все разыграли.

Выражение сурового лица Данди изменилось на самую малость. Он повторил властно:

– Одевайтесь.

Не переставая ухмыляться, Спейд повернулся к лейтенанту, устроился поудобнее на подлокотнике и лениво спросил:

– Ты что, не понимаешь, когда тебя разыгрывают?

Полхаус побагровел.

Данди, все более мрачнея, произнес онемевшими от напряжения губами:

– Нет, не понимаю, но мы оставим этот разговор до полицейского участка.

Спейд встал и выпрямился, чтобы смотреть на лейтенанта не просто свысока, а сильно свысока. Ухмылка его, как и поза, были подчеркнуто издевательскими.

– Попробуй арестуй нас, Данди, – сказал он. – Над тобой будут потешаться все газеты Сан-Франциско. Ведь не думаешь же ты, что мы под присягой станем давать показания друг против друга? Проснись. Тебя разыграли. Когда вы позвонили в дверь, я сказал мисс О'Шонесси и Кэйро: «Опять эти олухи. Надоели до черта. Давайте-ка их разыграем. Как услышите, что они вошли, пусть один из вас завопит, а потом будем водить за нос, сколько получится. И…»

Бриджид О'Шонесси согнулась и истерически захохотала.

Кэйро вздрогнул и улыбнулся. Радости в его улыбке не было, но он продолжал улыбаться.

– Хватит, Сэм, – проворчал Том.

Спейд хохотнул:

– Но ведь так оно и было. Мы…

– А исцарапанный лоб и разбитая губа? – спросил Данди презрительно. – Они-то откуда?

– Спроси его, – предложил Сэм. – Может, он порезался, когда брился.

Кэйро, не дожидаясь вопроса, заговорил, с трудом сохраняя на лице вымученную улыбку:

– Я упал. Мы хотели притвориться, что боремся за пистолет, когда вы пришли, но я упал. Зацепился за ковер и упал, когда мы притворялись, что боремся.

Данди сказал:

– Чушь собачья.

Спейд сказал:

– Но это правда, Данди, хочешь верь, хочешь нет. Важно то, что мы все будем держаться именно этой версии. Газеты напечатают ее, даже если она им и покажется чушью собачьей, и в любом случае стыда ты не оберешься. Ну что ты с этим сможешь поделать? Разыграть фараона – еще не преступление. Ты ничего не добьешься. Все, что тебе здесь понарассказали, – всего лишь шутка. Ну что тут поделаешь?

Данди повернулся к Спейду спиной и схватил Кэйро за плечи:

– Ты так просто не отделаешься, – зарычал он, тряся левантинца. – Ты визжал о помощи, и мы тебе ее окажем.

– Нет, сэр, – залопотал Кэйро. – Это была шутка. Он сказал нам, что вы его друзья и не будете сердиться.

Спейд засмеялся.

Данди грубо повернул Кэйро и схватил его на сей раз одной рукой за запястье, а другой – за шею.

– Я тебя арестую, по крайней мере, за незаконное хранение оружия, – сказал он. – И остальные тоже пойдут со мной, и там мы поглядим, как вы умеете смеяться.

Кэйро скосил свои испуганные глаза на Спейда.

Спейд сказал:

– Не пори чушь, Данди. Пистолет – часть розыгрыша. Он – мой. Жаль только, что тридцать второго калибра, а то бы ты наверняка определил, что именно из него убили Терзби и Майлза.

Данди отпустил Кэйро, резко повернулся и заехал Спейду кулаком в подбородок.

Бриджид О'Шонесси испуганно вскрикнула.

В момент удара улыбка слетела с лица Спейда, но тут же возвратилась, правда, в ней появилась странная мечтательность. Чтобы не упасть, он сделал шаг назад, его могучие покатые плечи взбугрились под пиджаком. Прежде чем успел взметнуться кулак Спейда, Том Полхаус втиснулся между частным детективом и лейтенантом, отталкивая их друг от друга своим громадным животом и руками.

– Нет, ради бога, не надо! – взмолился Том.

После затянувшейся паузы Спейд расслабил мышцы.

– Тогда быстро забирай его отсюда, – сказал он. Улыбка его исчезла, лицо осунулось и побледнело.

Том, стоя рядом со Спейдом и держа его за руки, повернулся и с укором посмотрел через плечо на Данди.

Данди стоял, расставив ноги и выставив кулаки, но его свирепость не очень вязалась с широко раскрытыми от страха глазами.

– Запиши их имена и адреса, – приказал он.

Том взглянул на Кэйро, и тот быстро ответил:

– Джоэл Кэйро, отель «Бельведер».

Спейд заговорил раньше, чем Том успел задать вопрос девушке.

– Ты всегда можешь связаться с мисс О'Шонесси через меня.

Тот посмотрел на Данди. Данди прорычал:

– Запиши ее адрес.

Спейд сказал:

– Ее адрес можно получить только через мое агентство.

Данди шагнул вперед к девушке.

– Где вы живете? – спросил он,

Спейд обратился к Тому:

– Убери его отсюда. С меня достаточно.

Том взглянул в холодно горящие глаза Спейда:

– Успокойся, Сэм. – Он застегнул свой плащ, обернулся к Данди, намеренно обыденно спросил: «Кажется, все?» – и направился к двери.

Хмурый вид Данди не мог скрыть его нерешительности.

Кейро неожиданно шагнул к двери и сказал:

– Я тоже ухожу, если мистер Спейд будет добр принести мою шляпу и пальто.

Спейд спросил:

– Что за спешка?

Данди раздраженно заметил:

– Все было в шутку, но оставаться с ними вы боитесь.

– Вовсе нет, – ответил левантинец, отводя взгляд в сторону, – но уже поздно и… и мне пора. Я выйду с вами, если вы не возражаете.

Данди плотно сжал губы и ничего не сказал. Его зеленые глаза горели недобрым огнем.

Спейд принес из прихожей шляпу и пальто Кэйро. Лицо его оставалось каменно спокойным. Таким же спокойным был и его голос, когда, подав левантинцу пальто, он обратился к Тому:

– Скажи ему, пусть оставит пистолет.

Данди вынул пистолет Кэйро из кармана плаща и положил его на стол. Он вышел первым, за ним – Кэйро. Задержавшись около Спейда, Том пробормотал: «Надеюсь, ты понимаешь, что творишь», не получил никакого ответа, вздохнул и последовал за ушедшими. Спейд дошел до угла прихожей и стоял там, пока Том не закрыл за собой входную дверь.

## Глава 9. Бриджид


Спейд вернулся в гостиную и сел на угол дивана, положив локти на колени и обхватив голову руками; он смотрел в пол, а не на Бриджид О'Шонесси. Глаза его были прищурены.

Когда Бриджид О'Шонесси поняла, что смотреть на нее он не собирается, она стала разглядывать его с растущей тревогой.

Спейд вдруг побагровел и заговорил грубым горловым голосом. Вперившись яростным взглядом в пол, он пять минут кряду осыпал Данди ругательствами; он ругался безостановочно, грязно, богохульно, изобретательно.

Потом отнял руки от лица, взглянул на девушку и, миролюбиво усмехнувшись, сказал:

– Мальчишество, да? Сам знаю, но, черт возьми, не выношу, когда нельзя ответить ударом на удар. – Он осторожно дотронулся до подбородка. – Хотя удар был так себе. – Он засмеялся, откинулся на спинку дивана, положил ногу на ногу. – Недорого ведь за такую победу? – Он на миг нахмурил брови. – Впрочем, я ему это припомню.

Девушка встала с кресла и села рядом с ним на диван.

– Более дикого человека, чем вы, я не встречала, – сказала она.

– Я позволил ему ударить себя…

– Но он же полицейский чин.

– Дело не в этом… Потеряв голову, он перестарался. Если бы я дал ход, ему бы не отвертеться. Но тогда и нам пришлось бы в полиции повторить нашу идиотскую историю. – Он задумчиво посмотрел на девушку и спросил: – Что вы сделали с Кэйро?

– Ничего. – Она слегка покраснела. – Я хотела попугать его, чтобы он сидел тихо до их ухода, а он то ли от испуга, то ли из упрямства вдруг начал вопить.

– И тогда вы шмякнули его пистолетом?

– Пришлось, он кинулся на меня.

– Вы играете с огнем. – Улыбка Спейда не могла скрыть его раздражения. – Я уже говорил вам: вы действуете наугад, как бог на душу положит.

– Я сожалею, – сказала она вкрадчиво, с искренним раскаянием и нежно улыбаясь ему, – Сэм.

– Еще бы. – Он вынул из карманов табак и бумагу и начал сворачивать сигарету. – Так с Кэйро вы все-таки поговорили. Теперь настала и моя очередь.

Она дотронулась пальцем до губы, глядя в никуда широко открытыми глазами, потом, сощурив их, бросила быстрый взгляд на Спейда. Он был поглощен своей сигаретой.

– Ах, да, – начала она – конечно… – Потом убрала палец ото рта, разгладила голубое платье и стала хмуро разглядывать свои колени.

Спейд лизнул сигарету, заклеил и, спросив: «Ну?», полез в карман за зажигалкой.

– Но я с ним не поговорила, – сказала она, оставляя большие паузы между словами, будто выбирала их с большим трудом, – времени не хватило. – Она оторвала хмурый взгляд от своих коленей и посмотрела на Спейда ясными искренними глазами. – Нас прервали в самом начале.

Спейд прикурил сигарету и засмеялся, выдыхая клубы дыма.

– Хотите, чтобы я позвонил ему и попросил вернуться?

Она покачала головой, не улыбнувшись.

Спейд обнял ее одной рукой, положив ладонь на голое белое гладкое плечо. Она откинула голову на изгиб его руки. Он сказал:

– Я слушаю.

Она повернула голову, улыбнулась ему с вызывающей игривостью и спросила:

– Тебе для этого необходимо обнимать меня?

– Нет. – Он снял руку с ее плеча.

– Ты совершенно непредсказуем.

– Я по-прежнему слушаю тебя.

– Посмотри, который час! – воскликнула она, ткнув пальцем в сторону стоящего на книге будильника, уродливые стрелки которого показывали без десяти три.

– Угу. Суматошный выдался вечер.

– Я должна идти. – Она встала с дивана. – Все это ужасно. – Спейд остался сидеть. Покачав головой, он сказал:

– Никуда ты не пойдешь, пока не расскажешь мне все.

– Но посмотри, который час, – запротестовала она, – чтобы все рассказать, мне надо много времени.

– Ничего, времени у нас хватит.

– Я арестована? – весело спросила она.

– Кроме того, не забывай о мальчишке, который болтается около моего дома. Он, возможно, еще не ушел спать.

Ее веселость как рукой сняло.

– Ты думаешь, он еще здесь?

– Скорее всего.

Она вздрогнула.

– А ты можешь проверить?

– Можно спуститься и посмотреть.

– Можешь начинать рассказ прямо сейчас, за ужином, – сказал он.

– Нельзя быть таким нетерпеливым!

– Да к тому же еще диким и непредсказуемым. Что это за птица сокол, которая так взбудоражила всю компанию?

Она прожевала хлеб с говядиной, проглотила, посмотрела внимательно на обкусанный бутерброд и спросила:

– А что, если я тебе не скажу? А что, если я вообще ничего тебе не скажу? Что тогда?

– Ты только не подумай, – ответил он, ухмыляясь так, что стали видны коренные зубы, – будто я растеряюсь и ничего не смогу сделать.

– Но что же все-таки ты сделаешь? – Она переключила внимание с бутерброда на его лицо. – Я и хочу узнать, каков будет твой следующий шаг?

Он покачал головой.

В ее улыбке появилось что-то издевательское.

– Сделаешь что-нибудь дикое и непредсказуемое?

– Возможно. Но я не вижу, что ты выигрываешь, продолжая скрывать от меня правду. Она ведь и так постоянно выясняется. Многого я еще не знаю, но кое-что мне стало известно и кое о чем я уже могу догадаться; еще один такой день, и я буду знать вещи, о которых ты и не подозреваешь.

– Наверное, ты и сейчас знаешь больше меня, – сказала она, снова с серьезным видом разглядывая бутерброд. – Но… о!., я так устала от этого, и меня тошнит от разговоров. А не лучше ли… а не лучше ли подождать, пока ты сам все узнаешь?

Спейд рассмеялся.

– О, пожалуйста… проверь.

Спейд какое-то время внимательно всматривался в ее озабоченное лицо, потом встал с дивана.

– Хорошо, – сказал он и достал из шкафа шляпу и плащ. – Я вернусь через десять минут.

– Ради бога, будь осторожен, – умоляла она его, провожая до двери.

– Постараюсь.

На Пост-стрит не было ни души. Спейд прошел квартал, перебрался на противоположный тротуар, прошел обратно два квартала, снова возвратился на свою сторону улицы и вернулся к дому, не заметив никого, кроме двух механиков, которые ремонтировали машину в одном из гаражей.

Бриджид О'Шонесси стояла в углу прихожей, держа в руке пистолет Кэйро.

– Он все еще там, – сказал Спейд.

Она прикусила губу, медленно повернулась и пошла в гостиную. Спейд отправился следом, бросил шляпу с плащом на кресло, пробурчал, что «у нас есть время поговорить», и вышел на кухню. Когда она появилась в дверях, он уже поставил кофейник на плиту и резал на ломтики длинную французскую булку. Пальцы ее левой руки бессознательно ласкали корпус и отвод пистолета, который она все еще держала в правой руке.

– Скатерть вон там, – сказал он, указывая хлебным ножом на простой одностворчатый буфет.

Пока она накрывала на стол, он готовил бутерброд с ливерной колбасой и холодной говядиной. Затем разлил по чашкам кофе, добавил в него коньяку из пузатой бутылки, и они сели за стол. Сели рядом на одну скамейку. Пистолет она положила около себя.

– Не знаю. Тебе решать. Мой способ узнавать прост: я бросаю дикий и непредсказуемый гаечный ключ в работающий механизм. Мне-то все равно, а ты смотри, как бы тебя не пришибло случайно отлетевшей железкой.

Она смущенно пожала голыми плечами, но ничего не сказала. Несколько минут они ели молча: он – флегматично, она – задумчиво. Затем она тихо сказала:

– Я боюсь тебя, вот в чем дело.

Он ответил:

– Дело не в этом.

– В этом, – настаивала она все тем же тихим голосом. – Я боюсь только двоих людей, и сегодня видела обоих.

– Я могу понять, почему ты боишься Кэйро, – сказал он. – До него тебе не добраться.

– А до тебя?

– Я совсем рядом, – сказал он с усмешкой.

Она покраснела, потом взяла бутерброд с серой ливерной колбасой. Положила его на тарелку. Наморщила свой белый лобик.

– Как ты знаешь, это черная статуэтка птицы, ястреба или сокола, гладкая и блестящая, вот такой высоты. – Она развела руки примерно на фут.

– Что в ней такого замечательного?

Прежде чем ответить, она отхлебнула кофе с коньяком.

– Не знаю. Они мне не говорили. Мне обещали пятьсот фунтов, если я помогу заполучить ее. Потом, когда мы бросили Джо, Флойд сказал, что даст мне семьсот пятьдесят.

– Значит, она стоит дороже семи с половиной тысяч?

– Гораздо дороже. Они и не старались делать вид, что честно делятся со мной. Меня просто наняли, чтобы я помогла им.

– Как помогла?

Она снова поднесла чашку к губам. Спейд, не отрывая своих властных желто-серых глаз от ее лица, начал сворачивать сигарету. За ними на плите булькал кофейник.

– Помогла им забрать эту вещь у кого она была, – медленно произнесла она, опустив чашку. – У русского по фамилии Кемидов.

– Как?

– А, это неважно, – заметила она, – и помочь тебе не может, – она дерзко улыбнулась, – и уж совсем тебя не касается.

– Это было в Константинополе?

Помолчав в нерешительности, она кивнула.

– На Мармаре.

Он махнул сигаретой в ее сторону и сказал:

– Продолжай. Что было дальше?

– Но это все. Я все рассказала. Они обещали мне пятьсот фунтов за помощь, и я им помогла, а потом мы узнали, что Джо Кэйро собирается смыться, забрав с собой сокола и оставив нас с носом. Но мы сами удрали от него. Хотя мое положение от этого не стало лучше; Флойд и не собирался платить мне семьсот пятьдесят фунтов. Я узнала это, когда мы уже добрались до Сан-Франциско. Он говорил, что поедет в Нью-Йорк, где продаст сокола и даст мне мою долю, но я видела, что он врет. – Гнев окрасил ее глаза в фиолетовый цвет. – Вот тогда я и пришла к тебе, чтобы ты помог мне выяснить, где сокол.

– Допустим, ты нашла его. Что тогда?

– Тогда бы условия мистеру Флойду Терзби диктовала уже я.

Спейд скосил на нее глаза.

– Но ты ведь не знаешь, где можно получить за него большую сумму, чем та, которую он предложил тебе?

– Нет, не знаю, – сказала она.

Спейд хмуро рассматривал пепел, который стряхивал в свою тарелку.

– Почему так ценится эта фигурка? Ты должна хоть что-то знать об этом или хотя бы догадываться.

– Понятия не имею.

Он перевел хмурый взгляд на ее лицо.

– Из чего она сделана?

– Из фарфора или черного камня. Точно не знаю. Я даже не дотрагивалась до нее. И видела всего один раз, да и то несколько минут. Флойд показал мне ее, когда она оказалась у нас в руках.

Спейд загасил окурок в тарелке и одним глотком допил кофе с коньяком. Хмурое выражение исчезло с его лица. Он вытер губы салфеткой, бросил ее на стол и спокойно сказал:

– Врешь.

Она встала из-за стола, посмотрела на него своими темными виноватыми глазами, покраснела.

– Вру, – сказала она. – И всегда врала.

– Нашла чем хвастаться. Ты же не ребенок. – Он тоже вышел из-за стола. – В твоей сказке есть хоть доля правды?

Она опустила голову. На темных ресницах сверкнули слезы.

– Да, – прошептала она.

– Какая?

– Не… небольшая.

Взяв ее за подбородок, Спейд поднял ее голову. Он рассмеялся в ее мокрые от слез глаза и сказал:

– У нас вся ночь впереди. Я приготовлю еще кофе с коньяком, и мы начнем все сначала.

Она потупилась.

– Я так устала, – сказала она дрожащим голосом, – так устала от всего, от себя, от своего вранья, от придумывания небылиц, от того, что уже не знаю, где правда, а где ложь. Лучше…

Она взяла лицо Спейда в свои ладони, прижалась полуоткрытым ртом к его губам, прильнула к нему всем телом.

Спейд обнял ее так, что вздулись мышцы под синими рукавами его пиджака, одну руку он запустил в ее рыжие волосы, другой ласкал хрупкую спину. Глаза его горели желтым огнем.

## Глава 10. Отель «Бельведер»


Спейд проснулся, когда рассвет еще едва брезжил. Рядом с ним глубоко и ровно дышала во сне Бриджид О'Шонесси. Спейд тихо встал с кровати, осторожно вышел из спальни и закрыл за собой дверь. Одевался он в ванной. Потом внимательно осмотрел одежду спящей девушки, взял из кармана ее пальто плоский медный ключ и вышел на улицу.

Добравшись до «Коронета», от отпер дверь ее квартиры. Шел он уверенно и не таясь, так что ничего странного в нем заметить было нельзя. Необычным было только то, что ходил он почти бесшумно.

Включив все лампы, он обыскал номер девушки самым тщательным образом. Его глаза и пальцы двигались вроде бы неспешно, но зато ни на чем долго не останавливались, не колебались и не возвращались к уже осмотренному – они методично и с профессиональной уверенностью исследовали, проверяли, ощупывали. Он открыл все ящики и шкафы, дверцы, коробки, сумки, чемоданы – как запертые, так и не запертые – и осмотрел их содержимое. Он проверил каждую складку одежды, нащупывая утолщения и прислушиваясь, не зашуршит ли бумага. Он снял с кровати постельное белье. Заглянул под ковры и под мебель. Опустил жалюзи, чтобы убедиться, что ничего в них не спрятано. Высунулся из каждого окна, чтобы удостовериться, что ничего не висит снаружи. Потыкал вилкой во все баночки с пудрой и кремом на туалетном столике. Подержал против света каждую бутылочку и пульверизатор. Обнюхал и ощупал все тарелки, сковороды, продукты. Вывалил на газету содержимое мусорного ведра. Снял крышку сливного бачка в туалете, спустил воду и заглянул внутрь. Осмотрел и проверил металлические заглушки на ванне, раковине, на водопроводных кранах и вводах.

Он не нашел черной птицы. Он не нашел ничего, что бы имело к ней хоть малейшее отношение. Единственным документом, который ему удалось обнаружить, была копия счета за квартиру недельной давности на имя Бриджид О'Шонесси. Единственное, что привлекло его внимание и на время приостановило обыск, была пригоршня довольно-таки изысканных украшений в раскрашенной шкатулке, которую хозяйка держала в запертом ящике туалетного столика.

Закончив обыск, он сварил и выпил чашку кофе. Потом открыл кухонное окно, поцарапал шпингалет перочинным ножом, открыл в комнате ближайшее к пожарной лестнице окно, взял свои шляпу и плащ с кушетки в гостиной и ушел из квартиры тем же путем, которым и пожаловал в нее.

По дороге домой он зашел в магазин – его как раз открывал толстенький дрожащий от холода бакалейщик с опухшими глазами – и купил апельсинов, яиц, булочек, масла и сливок.

В свою квартиру Спейд вошел тихо, но едва он закрыл за собой входную дверь, как услышал крик Бриджид О'Шонесси:

– Кто там?

– Добрый дядюшка Спейд принес завтрак.

– Как ты испугал меня!

Дверь в спальню, которую он закрыл перед уходом, была открыта. Девушка сидела на краю кровати, ее била дрожь, правую руку она засунула под подушку.

Спейд положил свертки на кухонный стол и вошел в спальню. Он сел на кровать рядом с девушкой, поцеловал ее гладкое плечо и сказал:

– Я решил проверить, на месте ли мальчишка, и купить чего-нибудь на завтрак.

– Ты видел его?

– Нет.

Она вздохнула и прижалась к нему.

– Я проснулась – тебя нет рядом, и вдруг я слышу, что кто-то входит в квартиру. Я испугалась до смерти.

Спейд откинул ее рыжие волосы со лба и сказал:

– Прости, ангел. Я надеялся, что ты не проснешься до моего прихода. Ты что, всю ночь держала пистолет под подушкой?

– Нет. Ты же знаешь, что нет. Я вскочила с постели и схватила его, только когда поняла, что ты ушел.

Пока она мылась в ванной и одевалась, он приготовил завтрак и опустил плоский медный ключ в карман ее пальто.

Она вышла из ванной, насвистывая мелодию «En Cuba»54.

– Убрать постель? – спросила она.

– Сделай милость. Яйца будут готовы через пару минут.

Когда она пришла на кухню, завтрак уже был на столе. Они сели так же, как и накануне вечером, и с аппетитом принялись за еду.

– Ну что, поговорим о птице? – предложил он, пока они ели.

Она положила вилку на стол и посмотрела на него, нахмурив брови и сложив губы трубочкой.

– И у тебя хватает наглости просить меня об этом в такое утро! – возмутилась она. – Не хочу и не буду.

– Стерва ты упрямая, – сказал он грустно, отправляя в рот кусок булки.

Когда Спейд и Бриджид О'Шонесси вышли из парадного и сели в ожидавшее их такси, мальчишки-филера поблизости не было. За такси тоже никто не следил. Ни недомерка, ни других праздношатающихся личностей они не заметили и около «Коронета».

Бриджид О'Шонесси не захотела, чтобы Спейд поднимался с ней наверх.

– Возвращаться в вечернем платье в этот час подозрительно даже и без спутника. Надеюсь, мне никто не встретится.

– Поужинаем вместе?

– Хорошо.

Они поцеловались. Она вошла в подъезд. Он сказал водителю:

– Отель «Бельведер».

В «Бельведере» он тут же заметил мальчишку-филера, который сидел в холле на низком диванчике, откуда хорошо просматривались все лифты. Мальчишка читал газету.

У портье Спейд выяснил, что Кэйро в отеле нет. Он нахмурился и ущипнул себя за нижнюю губу. В глазах его заплясали желтые искорки.

– Спасибо, – тихо сказал он дежурному и отвернулся. Вразвалочку он пересек холл, подошел к диванчику, откуда хорошо просматривались лифты, и сел рядом с молодым человеком, который читал газету.

Молодой человек от газеты не оторвался. Вблизи он выглядел явно моложе двадцати лет. Черты его лица были мелкими, но пропорциональными. Кожа поражала белизной. Одежда его не отличалась новизной или особым качеством, но носил он ее со строгой мужской опрятностью.

Высыпая табак на согнутую коричневую бумажку, Спейд, как бы между прочим, спросил:

– Где он?

Мальчишка опустил газету и огляделся намеренно медленно, словно бы сдерживая природную быстроту. Он смотрел в грудь Спейда своими маленькими светло-карими глазами из-под длинных загибающихся ресниц. Абсолютно спокойным и ровным голосом он спросил:

– Что?

– Где он? – Спейд продолжал возиться с сигаретой.

– Кто?

– Педераст.

Взгляд ореховых глаз пополз вверх по груди Спейда и застыл на узле его бордового галстука.

– Дурака валяешь? – спросил мальчишка.

– Что ты?! Когда мне придет такое в голову, я тебя заранее предупрежу. – Спейд облизал край курительной бумаги и дружески улыбнулся мальчишке. – Из Нью-Йорка пожаловал?

Мальчишка неотрывно смотрел на галстук Спейда и молчал. Спейд кивнул, будто услышал утвердительный ответ, и спросил:

– Неприятностей ищешь?

Мальчишка еще какое-то время смотрел на галстук Спейда, потом поднял газету повыше и снова углубился в чтение.

– Пошел вон, – сказал он сквозь зубы.

Спейд прикурил сигарету, уселся поудобнее и добродушно заговорил:

– Вам придется поговорить со мной, сынок, кому-то из вас обязательно придется, так и передай Г. Это я вам точно говорю.

Мальчишка отложил газету и повернулся к Спейду, холодно глядя на его галстук. Его маленькие руки спокойно лежали на животе.

– Ты допрыгаешься, – сказал он низким ровным угрожающим голосом. – Повторяю еще раз – пошел вон.

Подождав, пока пройдут мимо толстый человек в очках и тонконогая блондинка, Спейд засмеялся и сказал:

– Этим ты еще можешь напугать кого-нибудь на Седьмой авеню. Но мы не в твоем Нью-Йорке, а в моем Сан-Франциско. – Он затянулся и выдохнул большой клуб сигаретного дыма. – Так где он?

Мальчишка произнес два слова, первое из которых было коротким энергичным глаголом, а второе – «отсюда»

– Так и зубов лишиться недолго. – Голос Спейда был по-прежнему дружелюбен, хотя лицо и каменело. – Пока цел, учись вежливости.

Мальчишка повторил свои два слова.

Спейд бросил сигарету в высокую каменную вазу и поднял руку, привлекая внимание человека, который уже несколько минут стоял рядом с табачным киоском. Человек кивнул и заспешил к ним. Он был средних лет и среднего роста, хорошо сложен и одет в опрятный темный костюм.

– Привет, Сэм, – сказал он, подойдя к ним.

– Привет, Люк.

Они пожали друг другу руки, и Люк сказал:

– Бедняга Майлз.

– Угу, не повезло ему. – Спейд кивнул в сторону мальчишки, сидящего рядом. – Почему ты позволяешь всякой сволочи, набившей карманы пистолетами, торчать у тебя в отеле?

– Ах, вот оно что? – Люк оглядел мальчишку карими цепкими глазами, лицо его сразу посуровело. – Чего тебе здесь надо? – спросил он.

Мальчишка встал. Спейд тоже встал. Мальчишка переводил взгляд с одного мужчины на другого, точнее, с одного галстука на другой. Люк носил черный галстук. Рядом с детективами мальчишка выглядел школьником.

Люк сказал:

– Значит, так: если тебе ничего не надо, то проваливай и чтоб я тебя здесь больше не видел.

Мальчишка сказал: «Я вам это еще припомню» – и вышел из отеля.

Они смотрели на него, пока он не скрылся из виду. Сняв шляпу, Спейд вытер влажный лоб носовым платком.

Гостиничный детектив спросил:

– Кто это?

– Не знаю, – ответил Спейд. – Впервые вижу. Можешь мне что-нибудь сказать о Джоэле Кэйро из номера 635?

– Ах, этот? – Люк ухмыльнулся.

– Сколько он здесь уже живет?

– Четыре дня. Сегодня пятый.

– Так что ты можешь сказать про него?

– Да ничего, если не считать его мерзкой внешности.

– Выясни, пожалуйста, ночевал он сегодня или нет

– Постараюсь, – сказал детектив и ушел.

Спейд сел на диванчик.

– Нет, – доложил Люк, – в номере он не ночевал. А что случилось?

– Ничего.

– Выкладывай. Ты же знаешь, я умею держать пасть на замке, но если что не так, мы должны успеть получить с него по счету.

– Все так, – заверил Спейд. – Видишь ли, я для него делаю небольшую работенку. Если что, я тебе обязательно скажу.

– Да уж конечно. Может, хочешь, чтобы я посмотрел за ним?

– Спасибо, Люк. Это никогда не помешает. В наши дни чем больше знаешь о тех, на кого работаешь, тем лучше.

Джоэл Кэйро появился в отеле, когда часы в вестибюле над лифтом показывали одиннадцать часов двадцать одну минуту. Лоб его был забинтован. У одежды был тот несколько неопрятный вид, который она приобретает, если ее носят не снимая много часов подряд. Опущенные уголки губ и век придавали лицу кислое выражение.

Спейд встретил его у конторки портье.

– Доброе утро, – произнес он самым обычным тоном.

Кэйро выпрямил свое усталое тело, мышцы его печального лица напряглись.

– Доброе утро, – вяло ответил он.

Наступила пауза.

Спейд сказал:

– Пойдемте куда-нибудь, надо поговорить.

Кэйро вздернул подбородок.

– Прошу извинить меня, – сказал он. – Наши неофициальные беседы имели такой характер, что у меня нет никакого желания продолжать их. Простите за прямоту, но это так.

– Вы имеете в виду прошлый вечер? А что, черт возьми, мне оставалось делать? Я думал, вы поймете. Раз уже вы решили подраться с ней или позволили ей подраться с вами, то я вынужден брать ее сторону. Я не знаю, где эта проклятая птица. И вы тоже. А она знает. Как, черт возьми, мы получим ее, если я не буду ей подыгрывать?

Кэйро задумался, потом сказал с сомнением:

– Должен признаться, вы всегда умело выкручиваетесь.

Спейд ухмыльнулся.

– Что же мне делать? Учиться говорить невразумительно и с заиканием? Ладно, можно поговорить и в холле. – Он пошел к диванчику, на котором раньше сидел мальчишка-филер. Когда они сели, он спросил:

– Данди забрал вас в полицейское управление?

– Да.

– И долго они трудились над вами?

– Долго, и вопреки моему желанию. Только что освободили. – Боль и возмущение слышались в голосе Кэйро. – Я непременно обращусь в Генеральное консульство Греции и к своему адвокату

– Обратитесь, может, что и получится. Удалось им вытрясти что-нибудь из вас?

Кэйро улыбнулся с неподдельным удовольствием.

– Абсолютно ничего. Я придерживался того курса, который вы сами избрали ранее. – Улыбка слетела с его лица. – Хотя я бы предпочел, чтобы ваша выдумка была более правдоподобной. Мне было очень неловко повторять ее.

Спейд издевательски усмехнулся.

– Конечно, – сказал он, – но ценность моей выдумки именно в том, что она идиотски неправдоподобна. Вы уверены, что ничего им не выдали?

– Можете положиться на меня, мистер Спейд, я ничего не выдал.

– Данди не оставит вас в покое. Продолжайте валять дурака, и все будет в порядке. Не тревожьтесь, что ваша версия ублюдочна. Правдоподобная версия давно довела бы нас всех до тюрьмы. – Он встал. – После целой ночи полицейских любезностей вы наверняка валитесь с ног. Мы еще увидимся.

Когда Спейд входил в приемную своей конторы, Эффи Перин говорила в телефонную трубку: «Нет, еще нет». Она оглянулась на него, и ее губы беззвучно произнесли: «Ива». Он покачал головой.

– Да, я попрошу его позвонить вам, как только он придет, – сказала она уже громко и положила трубку: – Третий раз за утро звонит.

Спейд раздраженно проворчал что-то неразборчивое.

Девушка повела карими глазами в сторону его кабинета.

– Там твоя мисс О'Шонесси. Ждет тебя с девяти часов.

Спейд кивнул, будто ожидал этого сообщения, и спросил:

– Что еще?

– Звонил сержант Полхаус. Ничего не передавал.

– Соедини меня с ним.

– А еще звонил Г.

Глаза Спейда заблестели. Он спросил:

– Кто?

– Г. Так он себя назвал. – Личную незаинтересованность в делах Спейда она изображала безупречно. – Когда я сказала, что тебя нет в агентстве, он попросил передать: «Скажите ему, что звонил Г., получивший его сообщение, и что он еще позвонит».

Спейд сложил губы, словно пробовал на вкус что-то очень приятное.

– Спасибо, дорогая, – сказал он. – Постарайся дозвониться до Тома Полхауса. – Он вошел в кабинет и плотно закрыл дверь за собой.

Бриджид О'Шонесси, одетая точно так же, как в свой первый визит в эту контору, поднялась с кресла у стола и быстро подошла к нему.

– Кто-то был в моей квартире, – воскликнула она. – Все разбросано и перевернуто вверх дном.

– Что-нибудь пропало? – Спейд убедительно изобразил удивление.

– Не думаю. Не знаю. Я боялась там оставаться. Быстро переоделась и прибежала сюда. Это ты привел ко мне мальчишку на хвосте!

Спейд покачал головой.

– Нет, ангел мой. – Он вынул из кармана утренний выпуск одной из местных газет, развернул его и показал ей статейку в четверть колонки, озаглавленную «Крик спугнул грабителя».

Молодая женщина по имени Каролин Бил, живущая одна на Саттер-стрит, проснулась в четыре утра от шума, который производил неизвестный, проникший в ее спальню. Она закричала. Неизвестный убежал. Еще две женщины, живущие одиноко в том же доме, обнаружили утром явные признаки того, что в их квартирах кто-то побывал. Никаких пропаж не обнаружено.

– Там я и улизнул от него, – объяснил Спейд. – Я вошел в парадное этого здания и выбрался через черный ход. Вот почему взломщика интересовали только одинокие женщины. Он забирался только в те квартиры, которые в списке жильцов подъезда шли под женскими именами. Он надеялся найти тебя, предполагая, что ты живешь под чужим именем.

– Но ведь когда мы были у тебя, ты же сам видел, что он околачивался около твоего дома, – возразила она.

Спейд пожал плечами.

– А почему ты думаешь, что он работает один? Кроме того, он мог отправиться на Саттер-стрит, убедившись, что мы остались ночевать у меня. Возможностей здесь тьма, только на «Коронет» я его не выводил.

Это ее не успокоило.

– Но он – или кто-нибудь другой – нашел мою квартиру.

– Конечно. – Он хмуро смотрел на ее ноги. – Может, это Кэйро? В отеле он не ночевал и пришел туда всего несколько минут назад. Мне он сказал, что его всю ночь допрашивали в полицейском участке. Что-то сомнительно.

Спейд повернулся и, открыв дверь, спросил Эффи Перин:

– Не удалось связаться с Томом?

– Его нет на месте. Попытаюсь еще раз через несколько минут.

– Спасибо.

Закрыв дверь, Спейд вновь повернулся к Бриджид О'Шонесси.

Она смотрела на него, нахмурившись.

– Ты ходил сегодня утром к Джо? – спросила она.

– Да.

Какое-то время она колебалась.

– Зачем?

– Зачем? – он улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. – Затем, любовь моя, что если я хочу разобраться в этом запутанном клубке, то должен обращать внимание на все детали и поддерживать отношения со всеми участниками этой истории. Он обнял ее одной рукой за плечи и повел к своему вращающемуся креслу. Чмокнув в нос, усадил в кресло. Сев на стол напротив нее, сказал:

– Теперь нам надо найти для тебя новое жилье, верно? Она энергично закивала.

– Я туда не вернусь.

Он постучал рукой по столешнице и сделал задумчивый вид.

– Кажется, я нашел, – сказал он вскоре. – Подожди минутку. – Он вышел в приемную, закрыв за собой дверь. Эффи Перин потянулась к телефонной трубке.

– Сейчас еще раз позвоню.

– Позже. Твоя женская интуиция по-прежнему говорит тебе, что моя гостья непорочная мадонна?

Она бросила на него строгий взгляд.

– Что бы с ней ни приключилось, я по-прежнему ей верю, если, конечно, я поняла тебя правильно.

– Ты поняла меня правильно, – сказал он. – У тебя хватит силенок помочь ей сейчас?

– Как?

– Ей надо пожить где-нибудь несколько дней.

– Ты имеешь в виду, у меня дома?

– Да. Ее квартиру снова кто-то обыскивал. Это уже второй случай за неделю. Сейчас ей лучше не оставаться одной. Было бы здорово, если бы ты смогла взять ее к себе.

Наклонившись вперед, Эффи Перин с тревогой спросила:

– Ей действительно угрожает опасность, Сэм?

– Думаю, что да.

– Мама, конечно, позеленеет от страха. Но я скажу ей, что она твой самый ценный свидетель, которого ты прячешь до последнего момента.

– Ты прелесть, – сказал Спейд. – Тогда сразу же и отправляйтесь. Я возьму у нее ключ и заберу из ее квартиры самое необходимое. Давай подумаем. Вас не должны видеть вместе. Поезжай сейчас домой. Возьми такси и убедись, что за тобой нет хвоста. Его и не должно быть, но все-таки. Ее я посажу в другое такси и позабочусь, чтобы за ней никто не увязался.

## Глава 11. Толстяк


Как только Спейд вернулся в свой кабинет, отправив Бриджид О'Шонесси на такси к Эффи Перин, на его столе зазвонил телефон. Он поднял трубку.

– Алло… Да, я у телефона… Да, получил. Я ждал вашего звонка… Кто?.. Мистер Гутман? Ах, да, конечно!.. Сейчас – чем скорее, тем лучше… Двенадцатый К… Хорошо. Скажем, через пятнадцать минут… Хорошо.

Спейд сел на угол стола рядом с телефоном и свернул сигарету. Губы его были плотно сжаты в подобие улыбки. Глаза, следившие за пальцами, тлели угольками из-под полуопущенных век.

Открылась дверь, и в кабинет вошла Ива Арчер.

Лицо Спейда неожиданно приняло приветливое выражение.

– Привет, солнце мое.

– О, Сэм, прости меня! Прости меня! – сдавленно закричала она. Она стояла в дверях, не сняв перчаток, комкая носовой платок с черной каймой, и покрасневшими припухшими глазами старалась заглянуть ему в лицо.

Он так и остался сидеть на углу стола. Только сказал:

– Конечно. О чем речь?! Я уже забыл.

– Но, Сэм, – завопила она, – это я прислала к тебе полицейских. Я сошла с ума от ревности и позвонила им. «Если хотите узнать что-нибудь о смерти Майлза, – сказала я, – немедленно отправляйтесь на квартиру Спейда».

– Почему ты так решила?

– Я так не думала, просто рехнулась и хотела сделать тебе больно.

– Ты поставила меня в затруднительное положение. – Он обнял ее одной рукой и притянул к себе. – Но теперь все в порядке, только больше ничего такого не устраивай, пожалуйста.

– Не буду, – пообещала она, – никогда. Но вчера вечером ты плохо со мной поступил. Был какой-то холодный, чужой и хотел поскорее от меня отвязаться – а я так долго ждала у твоего парадного, чтобы предупредить тебя, а ты…

– Предупредить? О чем?

– О Филе. Он как-то узнал о… о том, что ты любишь меня, а Майлз еще раньше говорил ему, что я хочу развестись с ним, хотя, конечно, он не знал, с какой целью, и теперь Фил думает, будто мы… Будто ты убил его брата, потому что тот не давал мне развод и мы не могли пожениться. Он сам мне все это выложил, а вчера пошел в полицию и рассказал.

– Очень мило, – сказал Спейд вкрадчиво. – И ты, значит, приехала предупредить меня, а поскольку я был занят, ты закусила удила и помогла этому ублюдку Филу Арчеру устроить шум в полиции.

– Я виновата… Я знаю, ты никогда не простишь меня. Прости меня… прости, прости, я виновата.

– Безусловно, – сказал он, – и перед собой, и передо мной. Данди приходил к тебе после заявления Фила в полицию? Или кто-нибудь из его людей?

– Нет. – Лицо ее все яснее выражало тревогу.

– Они придут, – сказал Спейд, – и было бы лучше, если бы они застали тебя не здесь. Ты назвала себя, когда звонила им по телефону?

– О нет! Я только сказала, что если они не мешкая поедут к тебе домой, то узнают кое-что об убийстве, и повесила трубку.

– Откуда ты звонила?

– Из аптеки рядом с твоим домом. О, Сэм, любимый, я…

Он похлопал ее по плечу и сказал примирительным тоном:

– Это была грязная шутка, но кто старое помянет… Отправляйся-ка лучше домой и подумай, что ты скажешь полиции. Они не заставят себя долго ждать. Может быть, лучше все отрицать с самого начала. – Он едва заметно нахмурился. – А может быть, тебе повидаться с Сидом Уайзом? – Он снял руку с ее плеча, вынул из кармана визитную карточку, нацарапал что-то на ее обратной стороне и протянул карточку ей. – Сиду ты можешь говорить все. – Он снова нахмурился. – Или почти все. Где ты была в тот вечер, когда застрелили Майлза?

– Дома, – ответила она без колебаний.

Он покачал головой, глядя на нее с ухмылкой.

– Дома, – уверенно повторила она.

– Неправда, – сказал он, – но если ты настаиваешь на этом, мне все равно. Иди к Сиду. Это за углом, в розовом здании, комната восемьсот двадцать семь.

Ее голубые глаза пытливо искали его желто-серые.

– Почему ты думаешь, что я не была дома? – спросила она, медленно выговаривая слова.

– Ничего я не думаю, я просто знаю.

– Но я была дома, была. – Губы ее скривились, глаза потемнели от гнева. – Это все Эффи Перин, – сказала она негодующе. – Я заметила, как она смотрела на мою одежду и все вынюхивала. Ты же знаешь, что она меня терпеть не может. Сэм. Почему ты веришь ей? Ведь чтобы мне досадить, она что угодно скажет!

– Черт бы вас, женщин, подрал, – сказал он беззлобно. Потом посмотрел на свои наручные часы. – Тебе пора, бесценная. Я уже опаздываю на деловое свидание. Поступай как знаешь, но я бы на твоем месте говорил Сиду правду или же вообще ничего. Чего не хочешь, не говори, но ничего не придумывай.

– Я не лгу тебе, Сэм, – запротестовала она.

– Как же! Не лжешь! – сказал он, вставая.

– Ты мне не веришь? – прошептала она.

– Нет, не верю.

– И ты не простишь мне того… того, что я сделала?

– Конечно, прощу. – Он нагнул голову и поцеловал ее в губы. – Все нормально. А теперь иди.

Она обняла его.

– А ты не пойдешь со мной к мистеру Уайзу?

– Я не могу, да и все равно был бы там лишним. – Он похлопал ее по плечу, осторожно высвободился из объятий, повернул ее к двери и легонько подтолкнул.

– Иди, – приказал он.

Дверь из красного дерева номера люкс 12-К в отеле «Александрия» открыл мальчишка, с которым Спейд разговаривал в холле «Бельведера». Спейд сказал добродушно:

– Привет.

Мальчишка ничего не ответил. Он только распахнул дверь и отошел в сторону.

Спейд вошел. Ему навстречу спешил очень толстый человек.

Толстяк был толст чудовищно: выпуклости розовых пухлых щек, губ, подбородков, шеи, громадное яйцо живота, составлявшего никак не менее половины тела, перевернутые конусы рук и ног. При каждом его шаге все выпуклости поднимались, опускались и дрожали отдельно, словно мыльные пузыри, еще не оторвавшиеся от трубки. Его заплывшие жиром темные глаза блестели. На большом черепе виднелись редкие завитки темных волос. Одет он был в черный шерстяной пиджак, черный жилет, ворот рубашки повязан черным атласным широким галстуком, заколотым розоватой жемчужиной, серые брюки в полоску и лаковые туфли. Говорил он с каким-то горловым мурлыканьем.

– Ах, мистер Спейд, – произнес он с выражением, протягивая ему жирную лапу, напоминавшую толстую розовую морскую звезду. Спейд пожал протянутую руку и, улыбнувшись, сказал:

– Здравствуйте, мистер Гутман.

Держа руку Спейда, толстяк повернулся, взял его другой рукой под локоть и повел по зеленому ковру к зеленому плюшевому креслу у стола, на котором стояли сифон, стаканы, бутылка виски «Джонни Уокер», коробка сигар «Коронас дель Риц», маленькая простая шкатулочка из желтой пемзы, лежали две газеты.

Спейд сел в зеленое кресло. Толстяк стал наполнять стаканы из бутылки и сифона. Мальчишка исчез. Все двери, ведущие в комнату с трех разных сторон, были закрыты. В четвертой стене, той, к которой Спейд сидел спиной, было два окна, выходящих на Джиари-стрит.

– Начнем, пожалуй, с виски, сэр, – промурлыкал толстяк, протягивая Спейду стакан. – Я не доверяю людям, которые остерегаются пить. Если человек боится напиться, значит, он не доверяет себе.

Спейд с улыбкой взял стакан и слабым кивком поблагодарил хозяина. Толстяк поднял свой стакан и подержал его против света, падающего из окна. Он причмокнул от удовольствия, увидев бегущие вверх пузырьки, и сказал:

– Итак, сэр, за откровенный диалог и взаимопонимание.

Они отпили по глотку и опустили стаканы.

Посмотрев проницательно на Спейда, толстяк спросил:

– Вы неразговорчивый человек?

Спейд покачал головой.

– Напротив, люблю поговорить.

– Прекрасно, прекрасно! – воскликнул толстяк. – Я не доверяю неразговорчивым людям. Если уж они начинают говорить, то чаще всего в неподходящее время и невпопад. Хорошо говорит тот, кто постоянно в этом практикуется. – Лицо его сияло. – Мы поладим, непременно поладим. – Он поставил свой стакан на стол и протянул Спейду коробку «Коронас». – Берите сигару.

Спейд взял сигару, откусил конец, прикурил. Тем временем толстяк придвинул другое зеленое кресло поближе к Спейду и поставил большую напольную пепельницу между ним и собой. Затем взял со стола свой стакан, выбрал из коробки сигару и сел в кресло. Его многочисленные выпуклости перестали дрожать, дрябло улеглись и успокоились. Удовлетворенно вздохнув, он сказал:

– А теперь, сэр, поговорим, если не возражаете. И вы сразу убедитесь, что я люблю поговорить с человеком, который понимает в этом толк.

– Великолепно. Значит, поговорим о черной птице?

Толстяк засмеялся, и в такт этому смеху заколыхались все его жировые складки.

– Вы так считаете? – спросил он. И тут же сам ответил: – Обязательно. – Его розовое лицо светилось от удовольствия. – Вы мне нравитесь, сэр, мы оба скроены по одному образцу. Никаких околичностей, а сразу быка за рога. «Значит, поговорим о черной птице?» Обязательно поговорим. Мне это по душе. Я сам люблю именно так делать дела. Давайте поговорим о черной птице, но сначала, чтобы между нами не оставалось неясностей, не откажите в любезности ответить на один вопрос – впрочем, может, и излишний. Вы пришли сюда как представитель мисс О'Шонесси?

Спейд выдохнул дым так, что он застыл клубом над головой толстяка. Потом хмуро задумался, глядя на обуглившийся кончик сигары. Наконец медленно ответил:

– Я не могу сказать ни «да», ни «нет». Все еще может измениться, как в ту, так и в другую сторону. – Перестав хмуриться, он поднял глаза на толстяка. – Это зависит от обстоятельств.

– Каких?

Спейд покачал головой.

– Если бы я знал это, то смог бы уверенно ответить «да» или «нет».

Сделав глоток из своего стакана, толстяк предположил:

– Может, это зависит от Джоэла Кэйро?

Быстрое «может» Спейда прозвучало уклончиво. Он тоже отпил из своего стакана.

Толстяк, насколько пезволял ему живот, наклонился вперед.

Он улыбался и добродушно мурлыкал:

– Иначе говоря, весь вопрос в том, кого из них вы представляете?

– Можно и так сказать.

– Значит, либо она, либо он?

– Этого я не говорил.

Глаза толстяка заблестели. Он перешел на горловой шепот:

– Кто еще замешан в этом деле?

Спейд кончиком сигары показал на свою грудь.

– Я, – сказал он.

Толстяк снова откинулся на спинку кресла, расслабился и облегченно вздохнул.

– Превосходно, сэр, – замурлыкал он. – Превосходно. Я люблю людей, которые прямо заявляют, что им небезразличны собственные интересы. Мы все таковы. Я не доверяю тем, кто утверждает противоположное. А тем, кто действительно не заботится о собственном интересе и говорит об этом вслух, я не доверяю больше всего, потому что они ослы, и более того, ослы, идущие наперекор природе.

Спейд выдохнул дым. Лицо его сохраняло выражение учтивой внимательности. Он сказал:

– Угу. А теперь давайте поговорим о черной птице. Толстяк улыбнулся самым добродушным образом.

– Давайте, – сказал он. И при этом так сощурился, что от глаз его, спрятанных за припухлостями, остался один только темный блеск. – Мистер Спейд, знаете ли вы, сколько денег можно получить за эту черную птицу?

– Нет.

Толстяк снова нагнулся и положил жирную розовую руку на подлокотник кресла, в котором сидел Спейд.

– Да, сэр, если я скажу вам… ей-богу, если я скажу вам даже половину… вы назовете меня лжецом.

Спейд улыбнулся:

– Нет, не назову, даже если и подумаю это про себя. Но если вы все же боитесь такого оборота событий, расскажите просто, что она из себя представляет, а уж деньги я посчитаю сам.

Толстяк рассмеялся,

– Вы не сможете, сэр. Никто не сможет, если у него нет громадного опыта в вещах подобного рода, а, – здесь он сделал выразительную паузу, – вещей подобного рода в мире больше нет. – Его жирные выпуклости снова затряслись и запрыгали – толстяк опять засмеялся. Неожиданно смех оборвался. Толстые губы обвисли. Он разглядывал Спейда с пристальностью близорукого. Потом спросил:

– Значит, если я вас правильно понял, вы не знаете, что она из себя представляет? – От удивления он даже заговорил обычным голосом, не мурлыкая.

Спейд беззаботно взмахнул сигарой.

– Черт возьми, – сказал он спокойно, – я знаю, как она должна выглядеть. Я знаю ее непомерную ценность, поскольку вижу, что вы готовы жизнь за нее отдать. Но я не знаю, что она из себя представляет.

– Она не сказала вам?

– Мисс О'Шонесси?

– Да. Прелестная девушка.

– Угу. Не сказала.

Глаза толстяка превратились в горящие угольки, еле видные за розовыми складками жира. Он произнес невнятно:

– Она должна знать. – Потом добавил: – И Кэйро тоже не сказал?

– Кэйро осторожен. Он готов купить ее, но боится сообщить мне что-нибудь, чего я еще не знаю.

Толстяк облизал губы.

– Сколько он предлагает за нее? – спросил он.

– Десять тысяч долларов.

Толстяк презрительно усмехнулся.

– Десять тысяч, причем даже не фунтов, а долларов. Вот вам и грек! Хм! И что вы ответили ему?

– Я сказал, что если и отдам ему птицу, то надеюсь взамен получить эти самые десять тысяч.

– Вот именно, «если»! Ловко сказано, сэр. – Лоб нахмурившегося толстяка покрылся новыми морщинами. – Они должны знать, – сказал он почти про себя. – А знают ли? Знают ли они, что представляет из себя черная птица? Каково ваше впечатление?

– Не могу вам помочь в этом, – признался Спейд. – Кэйро вообще ничего не говорил, а она сказала, что не знает, но я ей не верю.

– Это мудро, не доверять ей, – сказал толстяк, но было видно, что мысли его бродят где-то далеко. Он почесал голову. Потом нахмурился так, что его лоб покрылся свежими красными складками. Поерзал в кресле, насколько это позволяли размеры кресла и его собственные габариты. Затем закрыл глаза, снова открыл – резко и широко – и сказал Спейду: – Может, они и не знают. – Его розовое лицо-луковица постепенно светлело, пока не приняло выражение неизъяснимого блаженства. – Если они не знают… – вскричал он. – Если они не знают, то во всем необъятном мире об этом знаю только я!

Спейд натянуто улыбнулся.

– Я рад, что пришел туда, куда нужно, – сказал он.

Толстяк тоже улыбнулся, но как-то загадочно. Выражение блаженства исчезло с его лица, глаза смотрели настороженно. Лицо превратилось в улыбчивую маску – преграду между его мыслями и Спейдом. Избегая смотреть на Спейда, он бросил взгляд на его стакан. Лицо толстяка просветлело.

– Черт возьми, сэр, – сказал он, – у вас же стакан пустой. – Он встал, подошел к столу и, готовя напитки, начал возиться со стаканами, сифоном и бутылкой.

Спейд сидел неподвижно, пока толстяк с поклоном и игривой фразой «Ах, сэр, это лекарство еще никому не приносило вреда!» не протянул ему вновь наполненный стакан. Тогда Спейд встал и посмотрел на толстяка сверху вниз суровыми ясными глазами. Потом поднял стакан. Сказал отчетливо и с вызовом:

– За откровенный диалог и взаимопонимание.

Толстяк хихикнул, и они выпили. Толстяк сел. Держа свой стакан у живота двумя руками и улыбаясь Спейду, он сказал:

– Да, сэр, это поразительно, но все-таки, видимо, факт, что ни она, ни он не знают точно, что представляет из себя птица, и это, похоже, не знает никто в этом необъятном мире, кроме и за исключением вашего покорного слуги Каспера Гутмана, эсквайра.

– Прекрасно. – Спейд стоял, широко расставив ноги, одну руку он засунул в карман брюк, а в другой держал стакан с виски. – Когда я выслушаю ваш рассказ, нас будет только двое.

– Математически все правильно, сэр. – Глаза толстяка заискрились, – но, – он заулыбался, – я не уверен, что расскажу вам о птице.

– Не валяйте дурака, – сказал Спейд терпеливо. – Вы знаете, что она из себя представляет. Я знаю, где она. Именно поэтому мы и встретились.

– Так где же она, сэр?

Спейд промолчал.

Толстяк сложил губы бантиком, поднял брови и склонил голову набок.

– Видите ли, – начал он учтиво, – я должен сказать вам то, что знаю, а вы мне то, что знаете, не скажете. Это едва ли справедливо, сэр. Нет, нет, так дела, по-моему, не делаются.

Лицо Спейда сделалось бледным и суровым. Он заговорил быстро низким яростным голосом:

– Думайте, и побыстрее. Я уж говорил вашему мозгляку, что вам придется найти со мной общий язык. А теперь я говорю вам, что или вы мне сегодня все расскажете, или между нами все кончено. Зачем вы тратите мое время? На кой дьявол мне вы и ваши секреты?! Я в точности знаю, что содержится в подвальных сейфах казначейства, но что мне за польза от этого? Обойдусь и без вас! Черт с вами! Может, и вы обошлись бы без меня, если бы держались от меня подальше. А теперь поздно. В Сан-Франциско вам без меня не обойтись. Так что вам придется решать – да или нет – причем сегодня.

Он развернулся и с яростным безрассудством запустил стаканом в стол. Стакан ударился о столешницу и разбился вдребезги; капли виски и осколки стекла засверкали на столе и на полу; Спейд как ни в чем не бывало снова повернулся к толстяку.

Судьба стакана взволновала толстяка не больше, чем Спейда; он по-прежнему сидел, сложив губы бантиком, подняв брови и склонив голову набок; выражение учтивого внимания не покидало его розоватого лица ни во время выходки Спейда, ни сейчас.

Все еще взбешенный Спейд сказал:

– И еще одно, я не хочу…

Слева от Спейда открылась дверь. Вошел уже знакомый мальчишка. Он закрыл дверь, встал около нее, уронив руки вдоль тела, и посмотрел на Спейда. Глаза его были широко открыты, зрачки расширены.

– И еще одно, – повторил Спейд, сверля взглядом мальчишку, – пока думаете, держите этого ублюдка от меня подальше. Я убью его. Он мне не нравится. Действует на нервы. Я убью его, как только он сунется ко мне еще раз. Он и пикнуть не успеет. Я его убью.

Губы мальчишки сложились в подобие улыбки. Но он не поднял глаз и не проронил ни слова.

Толстяк сказал уступчиво

– Да, сэр, должен сказать, у вас необузданный темперамент.

– Темперамент? – Спейд захохотал как безумный. Он подошел к креслу, на которое, войдя, положил свою шляпу, взял ее и надел. Вытянул свою длинную руку с толстым указательным пальцем, направленным в живот толстяка. Его гневный голос заполнил всю комнату. – Думайте, и хорошенько. Я жду до половины шестого. И тогда вы или играете со мной, или катитесь ко всем чертям. – Он опустил руку, мрачно посмотрел на учтивого толстяка, потом на мальчишку и направился к той двери, через которую пришел. Открыв дверь, он обернулся и хрипло сказал:

– Половина шестого – потом занавес.

Мальчишка, глядя в грудь Спейду, повторил два слова, которые уже дважды произносил в холле отеля «Бельведер». Говорил он негромко. Но зло.

Спейд вышел, громко хлопнув дверью.

## Глава 12. Карусель


От Гутмана Спейд спускался на лифте. Губы его пересохли, хотя побледневшее лицо и покрылось испариной. Вынимая носовой платок, он заметил, что рука его дрожит. Он ухмыльнулся и сказал «Ого!» так громко, что служащий, стоявший у кнопок лифта, повернулся и спросил:

– Чем могу помочь, сэр?

По Джиари-стрит Спейд дошел до отеля «Палас», где позавтракал. За стол он сел совершенно спокойным человеком – ни бледности на лице, ни сухости во рту, ни дрожи в руках. Он ел жадно, но без спешки; поев, отправился в контору Сида Уайза.

Когда Спейд вошел к Уайзу, тот грыз ноготь и смотрел в окно. Заметив Спейда, он убрал руку ото рта, повернулся к нему и сказал:

– Привет. Бери стул и садись.

Спейд поставил стул к заваленному бумагами столу и сел.

– К тебе приходила миссис Арчер? – спросил он.

– Да. – В глазах Уайза промелькнули едва заметные искорки. – Женишься на даме, Сэмми?

Спейд раздраженно фыркнул носом.

– Боже, теперь еще ты! – проворчал он.

Сид устало улыбнулся одними уголками губ:

– Если ты не женишься, забот не оберешься.

Спейд оторвал взгляд от сигареты и с горечью спросил:

– Точнее, ты их не оберешься. Впрочем, для этого ты и существуешь. Что она сказала тебе?

– О чем?

– О чем угодно, что я должен знать.

Уайз провел рукой по волосам, стряхнув перхоть себе на плечи.

– Она сказала, что хотела развестись с Майлзом, чтобы…

– Это я знаю, – прервал ее Спейд. – Переходи к тому, чего я не знаю.

– Откуда мне знать, разрешила ли бы она?

– Перестань вилять, Сид. – Спейд поднес пламя зажигалки к сигарете. – Говори мне только то, что она просила от меня утаить.

Уайз бросил на Спейда укоризненный взгляд.

– Ну что ты, Сэмми, – начал он. – Разве так можно…

Спейд воздел глаза к небу и зарокотал:

– Господи! Вот мой адвокат, который зарабатывает на мне немалые деньги, но, чтобы получить необходимые сведения, я должен становиться перед ним на колени. – Он посмотрел на Уайза. – Как ты думаешь, зачем я послал ее к тебе?

Уайз скорчил усталую гримасу.

– Еще один такой клиент, как ты, – сказал он жалобным тоном, – и я попаду в больницу или в тюрьму.

– Не одних же клиентов туда отправлять! Она сказала тебе, где была той ночью, когда его убили?

– Да.

– Где?

– Следила за ним.

Спейд выпрямился на стуле и моргнул. Потом удивленно воскликнул:

– Черт их поймет, этих женщин! – Он засмеялся, снова развалился на стуле и спросил: – Что же она увидела?

Уайз покачал головой.

– Немного. Майлз зашел в тот вечер домой поужинать и, чтобы подразнить ее, сказал, что уходит в отель «Сент-Марк» на свидание к девушке и что у Ивы есть шанс получить вожделенный развод. Сначала она решила, что он просто хочет позлить ее. Он знал…

– Я знаю историю их отношений, – сказал Спейд. – Переходи к тому, что делала она.

– Хорошо, но ты не даешь мне и слова сказать. Когда Майлз ушел, ей вдруг пришло в голову, что, может быть, он и в самом деле отправился на свидание. Ты знаешь Майлза. От него можно было ожидать…

– На описание характера Майлза тоже можешь не тратить время.

– Зачем я вообще тебе что-нибудь рассказываю? – воскликнул адвокат – Она вывела машину из гаража, подъехала к «Сент-Марку» и, остановившись напротив, стала ждать. Наконец увидела его и поняла, что он следит за мужчиной и девушкой, которые вышли из отеля незадолго перед ним, – она говорит, что это была та самая девушка, которую она видела с тобой прошлой ночью. Так она убедилась, что Майлз работает, а за ужином лишь разыгрывал ее. Мне кажется, это открытие и огорчило, и разозлило ее – во всяком случае, мне она рассказывала об этом с нескрываемой досадой. За Майлзом она ехала достаточно долго и, окончательно убедившись, что он занят делом, отправилась к тебе. Тебя дома не оказалось.

– В котором часу это было? – спросил Спейд.

– Когда она была у тебя? В первый раз между половиной десятого и десятью вечера.

– В первый раз?

– Да. Она поездила по городу с полчаса и снова вернулась к твоему дому. Это уже было где-то в половине одиннадцатого. Тебя все еще не было, она снова уехала в центр города и, чтобы убить время до полуночи, когда она надеялась застать тебя, пошла в кино.

Спейд нахмурился.

– В половине одиннадцатого?

– Так она говорит – на Пауэл-стрит есть кинотеатр, который работает до часу ночи. Судя по ее словам, она не хотела возвращаться домой до прихода Майлза. Если он возвращался домой около полуночи или позже и не заставал ее дома, то приходил в бешенство. Она проторчала в кинотеатре до закрытия, – Уайз говорил теперь медленнее и с еле заметной иронией. – Она говорит, что решила больше не ездить к тебе домой – не была уверена, что тебе понравится столь поздний визит. И поэтому поехала в закусочную Тейта на Эллис-стрит, поела там и отправилась домой. – Уайз откинулся на спинку кресла и ждал, что скажет Спейд.

Лицо Спейда ничего не выражало. Он спросил:

– Ты веришь ей?

– А ты нет? – ответил Уайз.

– Откуда мне знать? Откуда мне знать, что вы вдвоем не выдумали все это, чтобы запудрить мне мозги? Уайз улыбнулся.

– Откуда тебе знать, Сэмми, что ты не выбрасываешь деньги на ветер?

– Денег на ветер я не выбрасываю. Ладно, что было дальше? Майлза дома не оказалось. Было уже по крайней мере два часа ночи, никак не меньше, и его уже не было в живых.

– Майлза дома не оказалось, – подтвердил Уайз. – Это, кажется, снова взбесило ее – она, видишь ли, не смогла прийти домой позже него, чтобы бесился он. Поэтому она снова вывела машину из гаража и снова поехала к тебе.

– А меня дома не было. Я в это время осматривал труп Майлза. Боже, что за карусель устроила она той ночью. А дальше?

– Она приехала домой, а мужа все не было, и, когда она стала раздеваться, в дверь постучала твоя посыльная с известием о смерти Майлза.

Спейд не проронил ни слова, пока не свернул новую сигарету и не прикурил ее. Потом сказал:

– Правдоподобная история. Она не противоречит большинству фактов.

Уайз снова провел рукой по волосам, высыпав на плени новую порцию перхоти. Он с любопытством посмотрел в глаза Спейду и спросил:

– Но ты все-таки не веришь?

Спейд вынул сигарету изо рта.

– Дело не в том, Сид, верю я или не верю. Я ничего не знаю наверняка.

Губы адвоката скривились в ухмылке. Он устало повел плечами и сказал:

– Все правильно – я тебя продал. Почему бы тебе не поискать честного адвоката, которому бы ты доверял?

– Таких уже нет. – Спейд встал. И презрительно хмыкнул. – Обидчивый стал, да? У меня мало забот, я еще теперь должен думать, как бы не задеть тебя ненароком. Чем я провинился? Забыл преклонить колени перед входом?

Сид Уайз улыбнулся примирительно.

– Сукин сын! – сказал он.

Когда Спейд пришел в контору, Эффи Перин стояла посреди приемной. Она озабоченно посмотрела на него и спросила:

– Что случилось?

Лицо Спейда посуровело.

– О чем ты?

– Почему она не приехала?

Спейд в два прыжка очутился рядом с Эффи Перин и схватил ее за плечи.

– Она к тебе не приехала? – проорал он в ее испуганное лицо.

Она энергично затрясла головой.

– Я ждала ее, ждала, а ее все не было, дозвониться до тебя по телефону я не смогла, вот и примчалась сюда.

Спейд оставил ее плечи в покое, засунул руки глубоко в карманы брюк, остервенело прорычал: «Еще одна карусель» – и ушел в свой кабинет. Но вскоре вышел в приемную.

– Позвони своей матери, – приказал он. – Может, она уже приехала.

Пока девушка звонила, он ходил взад и вперед по комнате.

– Ее нет, – сказала она, повесив трубку. – Ты… ты посадил ее в такси?

Он проворчал что-то, по-видимому означавшее «да».

– Ты уверен, что… Ее наверняка выследили! Спейд перестал ходить по комнате. Он уперся руками в бока и гневно уставился на девушку. Сказал громко и грубо:

– Никакого хвоста за ней не было. Ты что, считаешь меня мальчишкой? Я убедился, что слежки нет, еще до того, как посадил ее в такси, я проехал с ней дюжину кварталов, чтобы лишний раз удостовериться в этом, а когда вышел из такси, для полной гарантии ехал за ней еще с полдюжины кварталов.

– Да, но…

– Но она к тебе не приехала. Ты мне уже говорила об этом. Я верю тебе. Может, ты думаешь, я подозреваю, что она на самом деле у тебя?

Эффи Перин фыркнула.

– А вот теперь ты и вправду ведешь себя как мальчишка-несмышленыш.

Спейд громко ожашлялся и пошел к выходу.

– Я найду ее, даже если для этого придется перерыть все мусорные свалки, – сказал он. – Жди меня здесь, пока я не приду или не позвоню. Черт возьми, нам давно пора сделать что-нибудь толковое.

Он дошел уже до середины коридора, но потом вернулся в контору. Эффи Перин сидела за своим столом. Он сказал:

– Ты же знаешь, на меня не стоит обращать внимания, когда я говорю таким образом.

– Если ты думаешь, что я хоть когда-нибудь обращаю на тебя внимание, то ты рехнулся, – ответила она. – Только, – она дотронулась до своих плеч, и губы ее неуверенно дернулись, – я не смогу носить вечерние платья по крайней мере две недели, медведь проклятый.

Простодушно ухмыльнувшись, он сказал:

– Я неисправим, дорогая. – Потом театрально поклонился и вышел из конторы.

На угловой стоянке было два желтых такси. Их водители беседовали, стоя неподалеку от своих машин. Спейд спросил:

– Не знаете, где блондин с красным лицом, который был здесь в полдень?

– Повез пассажира, – ответил один из них.

– Он вернется сюда?

– Наверное.

Другой водитель, кивнув, сказал:

– А вон и он сам едет.

Пока краснолицый блондин припарковывался и выходил из машины, Спейд стоял поодаль на тротуаре. Потом подошел к водителю.

– В полдень я сел в ваше такси с дамой. Мы поехали по Стоктон-стрит, потом по Сакраменто и Джоунз-стрит, где я и вышел.

– Точно, – сказал краснолицый, – я помню.

– Я попросил вас отвезти ее на Девятую авеню. Но вы ее туда не привезли. Куда вы ее дели?

Водитель потер щеку грязной рукой и с недоверием покосился на Спейда.

– Ничего не помню.

– Все в порядке, – заверил его Спейд, протягивая свою визитную карточку – Если сомневаетесь, можем подъехать в контору и получить «добро» вашего начальства.

– Да нет. Я отвез ее на Морской вокзал.

– Одну?

– Да. С кем же еще?

– По дороге никуда не заезжали?

– Нет. Дело было так: когда я высадил вас, мы снова выехали на Сакраменто, а на углу Полк-стрит она постучала в стекло и сказала, что хочет купить газету, поэтому я притормозил и свистнул мальчишке-газетчику, у которого она и купила свою газету.

– Какую?

– “Колл”. Я поехал дальше по Сакраменто, но как только мы пересекли Ван Несс-стрит, она снова постучала в стекло и попросила отвезти ее к Морскому вокзалу.

– Она не показалась вам взволнованной или вообще необычной?

– Нет, ничего такого не заметил.

– А что было, когда вы подъехали к Морскому вокзалу?

– Она расплатилась, и все.

– Ее там никто не ждал?

– Даже если кто и ждал, я никого не видел.

– В какую сторону она пошла?

– На Морском вокзале? Не знаю. Может, поднялась наверх, может, куда еще пошла.

– А газету с собой взяла?

– Да, она сунула ее под мышку, когда расплачивалась.

– На какой странице была развернута газета: на розовой или на белой?

– Ну, вы много хотите, кэп, этого я не помню.

Спейд поблагодарил водителя и со словами «На сигареты» сунул ему в руку серебряный доллар.

Спейд купил «Колл» и, чтобы спрятаться от ветра, зашел в вестибюль какого-то учрежденческого здания.

Он быстро пробежал заголовки первой, второй и третьей полос. На четвертой полосе взгляд его на мгновение задержался на заголовке «Арестован по подозрению в подделке документов», а на пятой – «Юноша из Саут-Бей пытался покончить с собой». На шестой и седьмой полосах ничто не привлекало его внимания. На восьмой его внимание ненадолго привлек заголовок «После перестрелки в Сан-Франциско по подозрению в грабежах арестованы трое подростков», а потом он листал газету не останавливаясь до тридцать пятой страницы, на которой печатались прогнозы погоды, расписание прибытия судов, экономические новости, сведения о разводах, бракосочетаниях и некрологи. Он прочитал список скончавшихся, пробежал глазами тридцать шестую и тридцать седьмую полосы с финансовыми новостями – а затем настала очередь тридцать восьмой, и последней. Не найдя ничего интересного, Спейд вздохнул, сложил газету, запихнул ее в карман пиджака и скрутил сигарету.

Минут пять он хмуро курил в вестибюле, уставясь в пустоту. Потом вышел на Стоктон-стрит, остановил такси и поехал в пансион «Коронет».

В квартиру Бриджид О'Шонесси он попал, воспользовавшись полученным от нее ключом. Голубое платье, которое она носила накануне, лежало на кровати. Голубые чулки и туфли валялись на полу. Красивая шкатулочка, бывшая в ящике туалетного столика, теперь стояла пустой на столике – украшения из нее забрали. Спейд нахмурился, облизал губы, обошел комнаты, все тщательно осматривая, но ни к чему не притрагиваясь, спустился вниз и снова поехал в центр.

В дверях здания, где помещалась его контора, Спейд столкнулся с мальчишкой, которого совсем недавно видел у Гутмана. Загородив ему дорогу, мальчишка сказал:

– Пошли. Он прислал за тобой.

Мальчишка держал руки в карманах плаща, карманы заметно топорщились.

Спейд ухмыльнулся и с издевкой произнес:

– Я не надеялся увидеть вас ранее пяти часов двадцати пяти минут. Надеюсь, я не заставил вас долго ждать.

Мальчишка поднял глаза до губ Спейда и сказал сдавленным, словно от боли, голосом:

– Поговорим еще – скоро ты у меня начнешь выковыривать свинец из пупка.

Спейд издал довольный смешок.

– Чем мельче жулик, тем смачнее треп, – сказал он весело. – Пошли.

По Саттон-стрит они шли рядом. Мальчишка не вынимал рук из карманов плаща. Квартал они прошли молча. Затем Спейд вежливо поинтересовался:

– Давно перестал белье с веревок воровать, сынок?

Мальчишка сделал вид, что не слышал вопроса.

– Тебе не приходилось?.. – начал Спейд и осекся. В его желтоватых глазах заплясали игривые чертенята. Больше он с мальчишкой не заговаривал.

Они добрались до «Александрии», поднялись на двенадцатый этаж и по длинному пустому коридору пошли к апартаментам Гутмана.

Когда до двери Гутмана оставалось несколько шагов, Спейд чуть приотстал. Потом вдруг резко шагнул в сторону и схватил мальчишку сзади за руки чуть пониже локтей. Он силой отвел его руки вперед – полы плаща задрались. Мальчишка извивался, пытаясь вырваться, но в ручищах взрослого мужчины он был беспомощен – удар ногой попал в пустоту.

Спейд приподнял мальчишку и рывком снова опустил его на пол. Толстый ковер приглушил звук удара. В момент удара руки Спейда скользнули к запястьям мальчишки. Стиснув зубы, тот продолжал сопротивляться, но ни высвободиться, ни помешать Спейду опускать руки все глубже в карманы своего плаща он не мог. Слышался только скрип зубов мальчишки да тяжелое дыхание Спейда.

На какое-то время они оба застыли в напряжении, а потом вдруг руки мальчишки обмякли. Спейд отпустил их и отступил в сторону. В каждой руке он теперь держал по большому автоматическому пистолету.

Мальчишка повернулся к Спейду. Лицо его стало белее мела. По-прежнему держа руки в карманах плаща, он молча смотрел в грудь Спейда.

Опустив пистолеты себе в карманы, Спейд презрительно ухмыльнулся:

– Пошли, шеф обязательно погладит тебя по головке.

Они подошли к двери Гутмана, и Спейд постучал.

## Глава 13. Дар императора


Дверь открыл Гутман. Лицо его сияло радостной улыбкой. Протягивая руку, он сказал:

– Входите, сэр! Благодарю, что пришли. Прошу.

Спейд пожал протянутую руку и вошел. Мальчишка вошел следом. Толстяк закрыл дверь. Спейд вынул из карманов пистолеты мальчишки и протянул их Гутману.

– Держите. Вы зря разрешаете ему бегать по городу с такими игрушками. Как бы чего не вышло.

Толстяк весело засмеялся и взял пистолеты.

– Ладно, ладно, – сказал он. – Что случилось? – спросил он, переводя взгляд на мальчишку.

Ответил Спейд:

– Одноногий калека-газетчик взял да и отнял игрушки у вашего щенка, но я его в обиду не дал.

Бледный как полотно телохранитель молча взял пистолеты у Гутмана и опустил их в свои карманы.

Гутман снова засмеялся.

– Ей-богу, – сказал он Спейду, – вы удивительный человек, я не жалею, что познакомился с вами. Входите. Садитесь. Разрешите, я повешу вашу шляпу.

Мальчишка вышел в правую от входа дверь.

Толстяк усадил Спейда в зеленое кресло около стола, всучил ему сигару, дал прикурить, смешал виски с содовой, один стакан протянул Спейду и, держа в руке другой, уселся напротив гостя.

– А теперь, сэр, – сказал он, – надеюсь, вы позволите мне принести извинения за…

– Ничего страшного, – сказал Спейд. – Давайте поговорим о черной птице.

Толстяк склонил голову набок и посмотрел на Спейда нежным взглядом.

– Отлично, сэр, – согласился он. – Давайте. – Он отпил глоток из своего стакана. – Я уверен, что более удивительного рассказа вам в жизни еще не приходилось слышать, хотя отлично понимаю, что человек вашего масштаба и вашей профессии успел наслушаться удивительных историй.

Спейд вежливо кивнул.

Толстяк прищурился и спросил:

– Что вы знаете, сэр, об ордене госпиталя святого Иоанна в Иерусалиме, который позднее был известен как орден Родосских рыцарей и под многими другими именами?

Спейд помахал сигарой.

– Немного. Только то, что помню из школьной истории… крестоносцы или что-то с ними связанное.

– Очень хорошо. Значит, вы не знаете, что Сулейман Великолепный выгнал их с острова Родос в 1523 году?

– Нет.

– Так вот, сэр, он это сделал, и орден обосновался на Крите. Они оставались там семь лет, до 1530 года, когда им удалось убедить императора Карла V отдать им, – Гутман поднял три пухлых пальца и пересчитал их, – Мальту, Гоцо и Триполи.

– Да ну?

– Да, сэр, но на следующих условиях: первое, они должны были каждый год выплачивать императору дань в виде одного, – он поднял палец, – сокола в знак того, что Мальта остается собственностью испанской короны; второе, после их ухода с Мальты она должна была возвратиться под юрисдикцию Испании. Понимаете? Он отдал им Мальту, но только чтобы жить самим; ни подарить ее, ни продать они не могли.

– Ясно.

Толстяк обежал взглядом все три закрытые двери, пододвинул свое кресло на несколько дюймов ближе к Спейду и снизил голос до хриплого шепота:

– Вы имеете хотя бы самое общее представление о невероятных, неисчислимых богатствах ордена в то время?

– Если я не ошибаюсь, – сказал Спейд, – они тогда неплохо устроились.

Гутман улыбнулся снисходительно.

– Неплохо, – это мягко сказано. – Он перешел на еще более тихий и более мурлыкающий шепот. – Они купались в богатстве, сэр. Вы не можете себе этого представить. Никто из нас не может этого представить. Многие годы они грабили сарацинов и награбили несметные сокровища – отборный жемчуг, драгоценные металлы, шелка, слоновую кость. Вы же знаете, что священные войны для них, так же как и для тамплиеров, были прежде всего делом наживы. Итак, император Карл отдал им Мальту, взамен потребовав чисто символическую плату – одну скромную птичку в год, – продолжал Гутман. – И было ли что-нибудь естественнее для этих непередаваемо богатых рыцарей, чем подумать о том, как лучше выразить свою благодарность императору? И они, сэр, об этом подумали. Кому-то из них пришла в голову счастливая мысль вместо одной скромной живой птички послать Карлу в качестве платы за первый год роскошного золотого сокола, с головы до ног украшенного самыми лучшими драгоценными камнями из хранилищ ордена. А они – не забывайте, сэр, – были владельцами самых крупных сокровищ в Азии. – Гутман перестал шептать. Его вкрадчивые темные глаза внимательно изучали спокойное лицо Спейда. – Ну, сэр, что вы об этом думаете?

– Пока ничего.

Толстяк самодовольно улыбнулся.

– Это исторические факты не из школьной истории, не из истории мистера Уэллса, но все же из истории. – Он наклонился вперед. – Архивы ордена с XII века и по сию пору находятся на Мальте. В них, конечно, не все сохранилось, но они содержат не менее трех, – он выставил три пальца, – прямых или косвенных ссылок на драгоценного сокола. В книге Ж. Делавилля Ле Ру «Архивы ордена св. Иоанна» есть ссылка на этого сокола, пусть косвенная, но все же ссылка. В неопубликованном – из-за незавершенности вследствие смерти автора – дополнении к «Происхождению института духовно-рыцарских орденов» Паоли ясно и недвусмысленно приводятся все те факты, о которых я вам только что рассказал.

– Прекрасно, – сказал Спейд.

– Прекрасно, сэр. По приказу Великого Магистра ордена Вилльерса де л-Ильд д-Адана турецкие рабы сделали эту драгоценную птицу в замке святого Анджело, и вскоре ее отослали Карлу, который в то время находился в Испании. Галерой, которая везла птицу, командовал член ордена французский рыцарь Кормье или, по другим источникам, Корвер. – Его голос снова опустился до шепота. – До Испании птичка так и не долетела. – Он улыбнулся, не разжимая губ, и спросил: – Вы слышали о Барбароссе, Красной Бороде, Каир-ад-Дине? Нет? Это знаменитый предводитель морских пиратов, обосновавшийся в то время в Алжире. И он, сэр, захватил галеру и забрал птицу. Птица попала в Алжир. Это факт. Французский историк Пьер Дан приводит его в одном из своих писем из Алжира. Он писал, что птица находилась в Алжире более сотни лет, пока ее не увез оттуда сэр Фрэнсис Верней, английский авантюрист, который какое-то время плавал с алжирскими пиратами. Может, это и неправда, но Пьер Дан верил в это, и для меня этого достаточно.

В книге леди Фрэнсис Верней «Мемуары семьи Верней в XVII веке» птица не упоминается. Я проверял. И совершенно определенно, что, когда сэр Фрэнсис умирал в мессинской больнице в 1615 году, сокола у него не было. Он разорился вчистую. Но, сэр, нет никакого сомнения в том, что птица оказалась в Сицилии. Там она в конце концов стала собственностью Виктора Амадея II вскоре после его коронации в 1713 году и была одним из его свадебных подарков невесте, когда он женился в Шамбери после отречения от престола. Это факт, сэр. Сам Карутти, автор «Истории царствования Виктора Амадея II», подтверждал его.

Может быть, они – Амадей и его жена – взяли птицу с собой в Турин, когда он попытался вновь занять престол. Но как бы то ни было, в следующий раз она появляется уже в руках испанца, который участвовал во взятии Неаполя в 1734 году, – отца дона Хозе Монино-и-Редондо, графа Флоридабланки, главного министра Карла III. Нет никаких причин сомневаться, что она пробыла в этой семье, по крайней мере, до конца Первой Карлистской войны в 1740 году. Затем она объявляется в Париже как раз в то время, когда туда из Испании бежали многие карлисты. Один из них, видимо, и привез ее туда. Неважно, кем он был, ибо совершенно ясно, что о ее истинной ценности он и понятия не имел. Во время Карлистской войны птицу из предосторожности покрыли каким-то составом, после чего она превратилась в обыкновенную черную статуэтку. И в этом обличье, сэр, она целых семьдесят лет переходила в Париже от одного дельца к другому – глупцы не понимали, с каким сокровищем они имеют дело.

Толстяк улыбнулся и горестно покачал головой. Потом продолжил:

– Семьдесят лет, сэр, эта несравненная драгоценность, если так можно выразиться, прозябала в трущобах Парижа. Так продолжалось до 1911 года, когда греческий делец Харилаос Константинидис наткнулся на нее в одной из захудалых лавчонок. Харилаос быстро раскусил, что попало ему в руки. У него поразительный нюх на такие вещи. Именно Харилаос, сэр, проследил большую часть истории этого несравненного сокровища и точно установил его происхождение. Я узнал об этом и выдавил из него почти все сведения, хотя кое-какие детали мне и пришлось потом добавить самому.

Харилаос, сэр, не спешил продавать птицу. Он знал, что, несмотря на невероятную стоимость самих драгоценностей, цена вещи вырастет до баснословных размеров, если удастся неопровержимо установить ее подлинное происхождение. Возможно, он намеревался вести дело с одним из современных богатых наследников старого ордена – Английским орденом святого Иоанна Иерусалимского, прусским Iohanniterorden55, а то и с французским или итальянским потомками суверенного Мальтийского ордена.

Толстяк поднял свой стакан, улыбнулся, увидев, что он пуст, и вновь встал налить виски себе и Спейду.

– Ну что, постепенно начинаете мне верить? – спросил он, наливая содовую из сифона.

– Я никогда не говорил, что не верю вам.

– Вы не говорили, – усмехнулся Гутман. – Говорил ваш вид. – Он сел, отпил большой глоток, вытер рот носовым платком. – Чтобы обезопасить себя на время исторических штудий, Харилаос покрыл птицу новым слоем эмали, придав ей тот вид, который она имеет сейчас. Ровно через год после того, как он приобрел сокола, или месяца через три после его вынужденного признания мне, находясь в Лондоне, я прочитал в «Тайме», что его дом ограблен, а сам он убит. Уже на следующий день я был в Париже. – Он сокрушенно покачал головой. – Птица исчезла. Бог свидетель, сэр, я просто обезумел от ярости. Я был уверен, что никто больше не знает, что представляет собой черная птица. Что, кроме меня, грек не рассказал об этом никому. Из его дома было украдено очень много вещей. Это укрепляло меня во мнении, что вор забрал птицу вместе с остальной добычей, не подозревая о ее настоящей ценности. Потому что, смею вас уверить, человек, знающий истинную цену птице, не стал бы марать руки ни о что другое, кроме разве что драгоценностей короны.

Он закрыл глаза и самодовольно улыбнулся какой-то своей мысли. Открыв глаза, он сказал:

– Это было семнадцать лет назад. Как видите, сэр, у меня ушло семнадцать лет, чтобы напасть на след сокола, но в конце концов мне это удалось. Я не из тех, кто легко отчаивается. – Улыбка его стала шире. – Я хотел найти эту птицу и нашел ее. Я хочу иметь ее, и она у меня будет. – Он осушил свой стакан, снова вытер губы и спрятал платок в карман. – Я шел по следу птицы, и он привел меня в дом русского генерала Кемидова в пригороде Константинополя. Генерал понятия не имел, каким сокровищем он обладает. Для него сокол был черной эмалированной фигуркой, и только, но из-за своей строптивости – естественной строптивости русского генерала – он не захотел продать мне ее, когда я предложил ему сделку. Возможно, я чуть переусердствовал. Не знаю. Только знаю, что очень хотел получить птицу и боялся, как бы этот солдафон не принялся ее исследовать и не отковырнул часть эмали. Поэтому-то я и послал к нему… м-м-м… своих агентов. И они, сэр, добыли птицу, но я ее так и не получил. – Он встал и с пустым стаканом подошел к столу. – Но я получу ее. Ваш стакан, сэр.

– Значит, птица принадлежит не кому-нибудь из вас, – спросил Спейд, – а генералу Кемидову?

– Принадлежит? – переспросил толстяк насмешливо. – Видите ли, сэр, еще можно сказать, что птица принадлежала королю Испании, но я не понимаю, как можно говорить о каких-либо правах на эту вещь, кроме права фактического обладания. – Он откашлялся. – Вещь такой ценности, переходившая из рук в руки столь необычными способами, принадлежит тому, кто ею владеет.

– Значит, сейчас она принадлежит мисс О'Шонесси?

– Разве что как моему агенту…

Спейд произнес ироничное «О!».

Гутман, глядя задумчиво на пробку от бутылки виски, которую он держал в руках, спросил:

– Вы совершенно уверены, что птица сейчас у нее?

– Уверен.

– Где?

– Я точно не знаю.

Толстяк с громким стуком поставил бутылку на стол.

– Но вы же сказали, что знаете, – произнес он протестующе.

Спейд беззаботно махнул рукой.

– Я имел в виду, что знаю, где взять ее, когда придет время.

– И возьмете? – спроеил Гутман.

– Да.

– Где?

Спейд ухмыльнулся и сказал:

– Оставьте это мне. Это моя забота.

– Когда?

– Когда буду готов.

Толстяк сжал губы и спросил, улыбаясь, – лишь наметанный взгляд сумел бы заметить его обеспокоенность:

– Мистер Спейд, где сейчас мисс О'Шонесси?

– В моих руках, я нашел для нее очень надежное убежище.

Гутман улыбнулся одобрительно.

– Значит, все в порядке, сэр, – сказал он. – И прежде чем мы приступим к обсуждению финансовых проблем, ответьте, пожалуйста, еще на один вопрос: как скоро вы сможете или, если угодно, соблаговолите получить сокола?

– Через пару дней.

Толстяк кивнул.

– Это нормально. Мы… Но я совершенно забыл о своих хозяйских обязанностях. – Он повернулся к столу, налил виски, добавил в него воду из сифона, один стакан поставил около локтя Спейда, а другой поднял. – Итак, сэр, выпьем за хорошую сделку и приличную прибыль, которой бы хватило и на вас, и на меня.

Они выпили. Толстяк сел. Спейд спросил:

– Что вы считаете хорошей сделкой?

Гутман подержал свой стакан против света, любовно его разглядывая, отпил еще один большой глоток и сказал:

– У меня есть два предложения, сэр, и оба они хороши. Выбирать вам. Или я даю вам двадцать пять тысяч долларов сразу по получении от вас сокола и еще двадцать пять тысяч, как только добираюсь до Нью-Йорка; или вы получаете от меня четверть – двадцать пять процентов – того, что я выручу за сокола. Выбирайте: пятьдесят тысяч долларов почти немедленно или же сумма гораздо больше через, скажем, пару месяцев.

Спейд выпил виски и спросил:

– Насколько больше?

– Гораздо больше, – повторил толстяк. – Кто знает насколько? Сто тысяч, четверть миллиона? Поверите ли вы, если я назову сумму, которую считаю минимальной?

– А почему бы и нет?

Толстяк облизал губы и снова перешел на мурлыкающий шепот:

– Что вы скажете, сэр, если я назову полмиллиона?

Спейд прищурился.

– Значит, вы думаете, что эта штуковина стоит два миллиона?

Гутман улыбался невозмутимо.

– Пользуясь вашими словами, а почему бы и нет?

Спейд осушил свой стакан и поставил его на стол. Взял сигару в рот, вынул, посмотрел на нее и снова сунул ее в рот. Его желто-серые глаза слегка помутнели. Он сказал:

– Это дьявольская прорва денег.

Толстяк согласился:

– Это дьявольская прорва денег. – Он наклонился вперед и похлопал Спейда по коленке. – Учтите, что я назвал абсолютный минимум, или Харилаос Константинидис – законченный идиот, каковым, смею заверить, он не был.

Спейд снова вынул сигару изо рта, посмотрел на нее с мрачным отвращением и положил в пепельницу. Закрыл еще более помутневшие глаза, с трудом открыл их снова. Сказал:

– Хорош минимум, а? А… а максимум?

– Максимум? – Гутман повернул свою руку ладонью вверх. – Я отказываюсь строить догадки. Рискую прослыть сумасшедшим. Не знаю. Невозможно даже представить, насколько высоко может подняться цена этой птицы, – это, пожалуй, единственное, что можно утверждать наверняка.

Спейд с трудом закрыл рот, едва справившись с безвольно отвисшей нижней губой. Недоуменно потряс головой. В его глазах на миг появилось выражение страха, но его тут же смыло густеющей мутью, застилавшей взор. Опираясь на ручки кресла, он поднялся на ноги. Снова потряс головой и сделал неуверенный шаг вперед. Хрипло засмеялся и пробормотал:

– Будь ты проклят.

Гутман вскочил, отбросив кресло в сторону. Его округлости подрагивали. На маслянистом розовом лице маленькими дырочками темнели глаза.

Спейд мотал головой из стороны в сторону, пока его безжизненные глаза не остановились на двери. Он сделал еще один неуверенный шаг.

Толстяк резко выкрикнул: «Уилмер!»

Дверь открылась, и появился мальчишка.

Спейд сделал третий шаг. Лицо его посерело. Четвертый шаг он делал уже на согнутых ногах, мутные глаза его почти закрылись. Он шагнул в пятый раз.

Мальчишка подошел к Спейду и остановился чуть сбоку. Правую руку он держал за пазухой. Уголки губ подергивались.

Спейд сумел сделать шестой шаг.

Мальчишка выставил свою ногу на пути Спейда. Спейд споткнулся и грохнулся навзничь. Мальчишка, не вынимая правой руки из-за пазухи, бросил взгляд на Спейда. Спейд силился встать. Мальчишка отвел правую ногу далеко назад и со всей силы ударил Спейда в висок. Удар перевернул Спейда на бок. Он еще раз попытался встать, не смог и провалился в сон.

## Глава 14. «Ла Палома»


Выйдя из лифта и свернув в коридор, Спейд увидел, что сквозь матовое стекло двери, ведущей в его контору, пробивается желтый свет. Было начало седьмого утра. Он резко остановился, сжал губы и, оглядевшись, бесшумно приблизился к двери широкими шагами.

Положив руку на набалдашник дверной ручки, он осторожно повернул ее до упора: дверь была заперта. Не отпуская ручки, он сменил руку. Правой рукой он аккуратно и беззвучно вынул связку ключей из кармана. Отделив нужный ключ, он вставил его в замок. Бесшумно. Глубоко вздохнул, раскрыл дверь и вошел.

Эффи Перин спала за своим столом, положив голову на руки. На ней было пальто, а сверху она набросила на себя еще и плащ Спейда.

Спейд, ухмыльнувшись, выдохнул, закрыл дверь и направился к своему кабинету. Кабинет был пуст. Он подошел к девушке и положил руку на ее плечо.

Она пошевелилась, с трудом подняла голову, веки ее дрогнули. Вдруг она села прямо и широко открыла глаза. Увидела Спейда, улыбнулась, протерла глаза:

– Ты все-таки вернулся? Который час?

– Шесть утра. Что ты здесь делаешь?

Она поежилась, натянула поплотнее плащ и зевнула.

–Ты сам сказал, чтобы я не уходила до твоего возвращения или телефонного звонка.

– Ах, вот оно что, ты, оказывается, сестра того мальчишки, который не покидал горящий корабль, потому что дал «честное слово».

– Я не собиралась… – Она замолчала и резко встала – плащ сполз с ее плеч на кресло. Встревоженно посмотрев на его висок, она воскликнула:

– Что с твоей головой? Что случилось?

Его правый висок вспух и почернел.

– Я даже не знаю, то ли меня избили, то ли я ударился при падении. Ничего серьезного, но болит дьявольски. – Он притронулся к ране пальцами, скривился, мрачно ухмыльнулся сквозь гримасу и пояснил: – Я пошел в гости, там меня накачали наркотиками, и я пришел в себя через двенадцать часов на полу в мужском туалете.

Она протянула руку и сняла с него шляпу.

– Ужасно, – сказала она. – Такую рану на голове надо обязательно показать врачу.

– Ерунда, она только на вид страшная такая; правда, башка раскалывается, но, скорее всего, от дряни, которой меня напоили. – Он подошел к умывальнику в углу комнаты, открыл кран и подержал носовой платок под струей холодной воды.

– Какие новости?

– Ты нашел мисс О'Шонесси, Сэм?

– Еще нет. Какие новости?

– Звонили из окружной прокуратуры. Тебя вызывают туда.

– К самому прокурору?

– Да, так я поняла. Кроме того, приходил мальчишка, он просил передать, что мистер Гутман будет рад поговорить с тобой еще до половины шестого.

Спейд закрыл кран, отжал воду из платка и отошел к столу, прижимая платок к виску.

– Знаю, – сказал он. – Я встретил мальчишку внизу, а разговор с Гутманом кончился для меня вот этим.

– Это тот самый Г., что звонил тебе, Сэм?

– Да.

– И что?..

Спейд смотрел на девушку невидящим взором и говорил словно бы сам с собой:

– Ему надо то, что, как он считает, я могу добыть. Я сумел внушить ему, что помешаю завладеть этой вещью, если он не заключит со мной сделки до половины шестого. Затем… угу… точно… после того, как я сказал ему, что необходимо подождать еще пару дней, он и накормил меня этой гадостью. Едва ли он хотел убить меня. Он, конечно, понимал, что я приду в себя часов через десять-двенадцать. Значит, скорее всего, он собирался заполучить эту вещь за это время без моей помощи. – Спейд нахмурился. – Надеюсь, черт возьми, что он ошибся. – Он стряхнул с себя задумчивость. – Никаких вестей от О'Шонесси?

Девушка покачала головой и спросила:

– Все это как-то связано с ней?

– Как-то связано.

– Эта вещь, которую он ищет, принадлежит ей?

– Ей или королю Испании. Радость моя, у тебя, кажется, есть дядя, который преподает в университете историю или что-то в этом роде?

– Кузен. Ну и что?

– Если мы доверим ему историческую тайну четырехвековой давности, как ты думаешь, сможет он какое-то время держать ее при себе?

– Да, он очень приличный человек.

– Прекрасно. Тогда бери карандаш и бумагу.

Она взяла то и другое и села в свое кресло. Спейд снова намочил платок холодной водой и, прижимая его к виску, встал перед ней и продиктовал ей историю о соколе в том виде, в каком он услышал ее от Гутмана, начиная с дара Карла ордену госпитальеров до прибытия уже покрытой эмалью птицы в Париж вместе с карлистами. Он запинался на именах и иностранных названиях упоминавшихся Гутманом работ; но все-таки сумел произнести их достаточно похоже. Остальной текст он повторил с точностью, которая отличает только очень опытных репортеров.

Когда он закончил, девушка подняла на него свое раскрасневшееся личико и улыбнулась.

– Ужасно интересно, – сказала она. – Это…

– Или ужасно странно. Прочитай рассказ своему кузену, и спроси, что он обо всем этом думает. Доводилось ли ему сталкиваться с чем-нибудь, имеющим отношение к этой истории? Похожа ли она на правду? И, наконец, возможна ли она? Или это чистейшая выдумка? Если ему требуется время – пусть думает, но его предварительную оценку мне необходимо знать немедленно. И, ради бога, пускай он держит язык за зубами.

– Я еду сейчас же, – сказала она, – а ты отправляйся к врачу и покажи ему свою голову.

– Сначала мы позавтракаем.

– Нет, я поем в Беркли. Мне не терпится узнать, что Тед думает об этом.

– Хорошо, – сказал Спейд, – только не рыдай, если он поднимет тебя на смех.


Не спеша позавтракав в «Паласе» и прочитав обе утренние газеты, Спейд пошел домой, побрился, принял ванну, потер льдом синяк на виске и надел свежий костюм.

Потом отправился на квартиру Бриджид О'Шонесси в пансионе «Коронет». Там он никого не нашел. Со времени его последнего визита ничего не изменилось.

Оттуда Спейд пошел в «Александрию». Гутмана в отеле не было. Не было и его спутников. Спейд выяснил, что вместе с толстяком живут его секретарь Уилмер Кук и дочь Реа, невысокая, кареглазая, светловолосая девушка лет семнадцати, по мнению обслуживающего персонала – красавица. Спейду сказали, что Гутман и компания прибыли из Нью-Йорка десять дней назад и из отеля пока не выехали.

Из «Александрии» Спейд отправился в «Бельведер» и застал местного детектива в кафе.

– Доброе утро, Сэм. Садись, перекуси. – Детектив уставился на висок Спейда. – Боже, кто тебя так отделал?

– Спасибо, я уже позавтракал, – сказал Спейд, садясь, а затем, имея в виду свой висок, добавил: – Он только выглядит так страшно. Как ведет себя мой Кэйро?

– Он ушел вчера спустя полчаса после тебя, и с тех пор я его не видел. Сегодня он снова не ночевал в отеле.

– Совсем от рук отбился.

– Да, один в таком большом городе… Кто поставил тебе синяк, Сэм?

– Не Кэйро. – Спейд внимательно разглядывал серебряную крышку, прикрывавшую тарелку с тостами. – Мы сможем осмотреть его комнату, пока он гуляет?

– Попробуем. Ты же знаешь, для тебя я все сделаю. – Люк отодвинул от себя чашку кофе, поставил локти на стол и, прищурившись, посмотрел на Спейда. – Но сдается, что ты мне не всегда платишь той же монетой. Скажи честно, что числится за этим парнем, Сэм? Я тебя никогда не подводил.

Спейд оторвал взгляд от серебряной крышки. Его ясные глаза буквально лучились искренностью.

– Знаю, ты надежный парень, – сказал он. – Я от тебя ничего не скрываю. Сразу все выложу начистоту. Я делаю для него кое-какую работенку, но у него есть друзья, которые мне не нравятся, вот поэтому и приходится за ним приглядывать.

– Мальчишка, которого мы выгнали вчера, – один из них?

– Да, Люк, ты угадал.

– И Майлза прикончил тоже один из них?

Спейд покачал головой.

– Майлза убил Терзби.

– А кто убил Терзби? Спейд улыбнулся.

– Это, кажется, секрет, но тебе я скажу по-приятельски: Терзби, если верить полиции, убил я.

Люк крякнул и встал со словами:

– Никогда не поймешь, что у тебя на уме, Сэм. Пойдем, заглянем в его номер.

Перед тем как подняться наверх, они задержались около портье и Люк договорился, чтобы им позвонили, как только появится Кэйро. Кровать Кэйро была аккуратно застелена, но, судя по бумаге в корзине для мусора, неровно задернутым занавесям и паре мятых полотенец в ванной, горничная еще в номере не убирала.

Багаж Кэйро состоял из квадратного чемодана, саквояжа и кожаной сумки. Ванная комната была набита косметикой: коробочки, жестяночки, баночки, пузырьки с пудрой, кремом, мазями, духами, лосьонами и помадами. В шкафу, над тремя парами тщательно вычищенных туфель, висели два костюма и плащ.

Саквояж и сумка были не заперты. Пока Спейд осматривал остальные вещи, Люк отпер замки чемодана.

– Пока пусто, – заметил Спейд, копаясь в саквояже. И в чемодане ничего интересного они не обнаружили.

– А что мы ищем? – спросил Люк, запирая чемодан.

– Ничего конкретно. Он говорит, что приехал сюда из Константинополя. Я хочу проверить, так ли это. Пока не нашел ничего, что бы противоречило этому утверждению.

– Чем он занимается?

Спейд покачал головой.

– Меня интересует другое. – Он пересек комнату и наклонился над корзиной для мусора. – Это наш последний шанс. Спейд извлек из корзины газету. Глаза его просветлели, когда он увидел, что это вчерашний номер газеты «Колл». Газета была свернута рекламной полосой наружу. Ничего примечательного на этой полосе Спейд не нашел.

Развернув газету, он принялся рассматривать страницу, на которой печатались экономические новости, расписание прибытия судов, прогнозы погоды, сведения о новорожденных, бракосочетаниях, разводах и некрологи. В нижнем левом углу было оторвано не менее двух дюймов второй колонки.

Над линией обрыва была короткая заметка «Сегодня прибывают»:

О час. 20 мин. – «Капак» из Астории.

5 час. 05 мин. – «Хелен П. Дрю» из Гринвуда.

5 час. 06 мин. – «Альбарадо» из Бандона.

Линия обрыва проходила по следующей строчке, на которой можно было разобрать только слова «из Сиднея».

Спейд положил газету на стол и снова заглянул в мусорную корзину. Он нашел там клочок оберточной бумаги, обрывок бечевки, два ярлыка от трикотажного белья, чек из галантерейного магазина за полдюжины пар носков и, на самом дне, обрывок газеты, свернутый в маленький шарик.

Он осторожно расправил шарик, разровнял его на столе и подставил на место оторванной части газеты. Обрывок совершенно точно подошел, за исключением полудюймового клочочка сверху, сразу вслед за словами «из Сиднея», на котором вполне могли бы поместиться сведения о прибытии шести-семи судов. Спейд перевернул страницу и убедился, что тыльная сторона отсутствующего клочка содержала бессмысленные обрывки биржевой рекламы.

Люк, заглядывая через его плечо, спросил:

– Чего нашел?

– Кажется, наш джентльмен интересуется пароходами.

– Но законом это вроде не запрещается, – произнес Люк, глядя, как Спейд сворачивает газету и засовывает ее в карман пиджака. – Все посмотрел?

– Да. Большое спасибо, Люк. Позвонишь мне, когда он вернется?

– Конечно.


В редакции газеты «Колл» Спейд купил вчерашний номер, открыл газету на странице с расписанием прибытия пароходов и сравнил его с вынутым из мусорной корзины Кэйро. Оторванная часть расписания содержала следующее:

5 час. 17 мин. – «Таити» из Сиднея и Папэете.

6 час. 05 мин. – «Адмирал Пиплз» из Астории.

8 час. 05 мин. – «Ла Палома» из Гонконга.

8 час. 07 мин. – «Кэддопик» из Сан-Педро.

8 час. 17 мин. – «Сильверадо» из Сан-Педро.

9 час. 03 мин. – «Дейзи Грей» из Сиэтла.

Он медленно прочитал список, подчеркнул ногтем «Гонконг», вырезал расписание из газеты перочинным ножом, выбросил остатки новой газеты и страницу из газеты Кэйро в мусорную корзину и вернулся к себе в контору.

Там он сел за свой стол, достал телефонный справочник и поднял трубку:

– Кирни – один – четыре – ноль – один, пожалуйста… К какому причалу пришвартовалась «Палома», пришедшая вчера утром из Гонконга? – Он повторил вопрос. – Спасибо.

Подержал большой палец на рычаге телефонного аппарата, отпустил рычаг и сказал в трубку:

– Давенпорт – два – ноль – два – ноль, пожалуйста… Сыскной отдел, пожалуйста… Будьте добры, попросите сержанта Полхауса…. Спасибо… Привет, Том, это Сэм Спейд… Да, я пытался дозвониться тебе вчера… Конечно, давай пообедаем вместе… Хорошо.

Не отрывая трубку от уха, он снова нажал пальцем на рычаг.

– Давенпорт – ноль – один – семь – ноль… Здравствуйте, это Сэмюэл Спейд. Мой секретарь сообщил мне, что вчера от вас звонили – мистер Брайан хочет видеть меня. Узнайте, пожалуйста, какое время ему удобно. Да, Спейд. С-п-е-й-д. – Длинная пауза. – Да… В половину третьего? Хорошо. Спасибо.

Он назвал еще один номер и сказал:

– Здравствуй, дорогая, соедини меня с Сидом… Привет, Сид, это Сэм. Окружной прокурор назначил мне сегодня свидание на половину третьего. Позвони мне – сюда или домой – около четырех, просто, чтобы убедиться, что у меня все в порядке… Плевал я на твой субботний гольф, я плачу тебе деньги за то, чтоб меня не упекли в тюрягу… Хорошо, Сид. Пока.

Он отодвинул от себя телефон, зевнул, потянулся, дотронулся до больного виска, посмотрел на часы, свернул сигарету и курил в полудреме, пока не пришла Эффи Перин.


Эффи Перин вошла улыбающаяся, раскрасневшаяся, с сияющими глазами.

– Тед говорит, что такое возможно, – начала она свой отчет, – и надеется, что твоя история подтвердится. Он говорит, что в этой области он не специалист, но что все имена и даты верны и что фамилии и работы названных тобой авторов, по меньшей мере, не придуманы. Он даже разволновался.

– Это прекрасно, если, конечно, волнение не мешает ему выносить трезвые суждения.

– На Теда это совсем не похоже. Он прекрасный специалист.

– Угу, вся семья Перин, как я вижу, прекрасные специалисты, включая тебя. Только зачем ты вымазала нос сажей?

– Он не Перин, а Кристи, – она вытащила свое карманное зеркальце. – Это пятно, должно быть, от пожара. – Она стерла его уголком носового платка.

– Энтузиазм семьи Перин – Кристи испепелил Беркли? – спросил он.

Она сделала ему гримаску, припудривая нос розовой пуховкой.

– Когда я возвращалась, в порту горел пароход. Буксиры тащили его в открытый океан, наш паром накрыло дымом. Спейд положил руки на подлокотники кресла.

– Ты, случайно, не разглядела название парохода? – спросил он.

– Разглядела. «Ла Палома». А в чем дело?

Спейд печально улыбнулся:

– Если бы я только знал, в чем дело, радость моя!

## Глава 15. Каждый идиот…


Спейд и сержант Полхаус ели студень из свиных ножек в немецком ресторанчике.

Полхаус сказал, с трудом удерживая желе на вилке, которая застыла на полпути между тарелкой и ртом:

– Послушай, Сэм! Забудь о прошлой ночи. Он был не прав, но ведь любой может потерять голову, если его взять в такой оборот.

Спейд задумчиво смотрел на полицейского детектива.

– Ты за этим меня позвал? – спросил он.

Полхаус кивнул, положил желе в рот и проглотил его:

– В основном, за этим.

– Тебя Данди прислал?

Полхаус скривил рот.

– Ты же знаешь, что нет. Он такой же упрямый, как и ты.

Спейд улыбнулся и покачал головой.

– Нет, Том, не такой, – сказал он. – Он только в голову себе вбил, что такой же.

Том ухмыльнулся и вонзил нож в свиную ножку.

– Ты когда-нибудь повзрослеешь? – проворчал он. – Ну что ты на стенку лезешь? Тебя ж не покалечили! И, в конце концов, твоя взяла. Какой смысл зуб на него точить? Ты просто ждешь неприятностей на свою голову.

Спейд аккуратно положил нож и вилку на тарелку и опустил руки на стол. От его легкой улыбки повеяло холодом.

– Мне неприятностей искать не надо – о том, чтобы они у меня были, похоже, печется каждый фараон в этом городе.

Румянец Полхауса стал заметнее. Он сказал:

– И ты это мне говоришь!

Спейд взял нож и вилку и снова принялся за еду. Полхаус ел молча.

Наконец Спейд спросил:

– Видел горящий пароход в бухте?

– Видел дым. Будь человеком, Сэм. Данди не прав, и он знает это. Почему ты не хочешь спустить это дело на тормозах?

– Может, мне следует найти его и спросить, не очень ли он ушиб свой кулак о мой подбородок?

Полхаус со злостью впился зубами в свиную ножку.

Спейд спросил:

– Фил Арчер больше не заявлялся с новыми обвинениями?

– О черт! Данди никогда и не думал, что ты убил Майлза, но не мог же он не проверить заявление Фила?! Ты бы сделал то же самое на его месте, сам знаешь.

– Вот как? – В глазах Спейда мелькнул зловещий огонек. – Почему он вдруг решил, что Майлза убил не я? Почему ты считаешь, что Майлза убил не я? Или, может, ты этого не считаешь?

И без того красное лицо Полхауса побагровело. Он сказал:

– Майлза застрелил Терзби.

– Это точно?

– Да. Тот револьвер «уэбли» был его, а пуля, убившая Майлза, вылетела именно из того револьвера.

– Ты уверен? – спросил Спейд.

– Вполне, – ответил полицейский детектив. – Мальчишкапосыльный из отеля, где жил Терзби, заметил этот револьвер в его номере в то самое утро. На него нельзя было не обратить внимания – уж очень он необычный. Я таких раньше не видел. Ты же говорил, что их больше не производят. Невозможно, чтобы тут появился второй такой револьвер… и даже если бы появился, то куда тогда делся револьвер Терзби? А именно из него убили Майлза. – Детектив поднес кусок хлеба ко рту, но затем опустил руку и спросил: – Ты сказал, что видел такие револьверы раньше – где? – Он положил кусок хлеба в рот.

– В Англии, до войны.

– Точно, а я и забыл, что ты был там.

Кивнув, Спейд сказал:

– Тогда на моей совести остается только один Терзби.

Потный багровый Полхаус заерзал на стуле.

– Господи, неужели ты не можешь забыть об этом? – взмолился он. – Это чепуха. Ведь сам знаешь не хуже меня. Ты стал таким обидчивым, что, можно подумать, ты не работаешь сыщиком. Неужели ты никогда не обвинял невиновных в том, в чем мы обвинили тебя?

– Ты хочешь сказать, попытались обвинить меня, Том, только попытались.

Полхаус выругался вполголоса и набросился на остатки свиной ножки.

Спейд сказал:

– Хорошо. Ты знаешь, что это не так, и я знаю, что это не так. А что знает Данди?

– Он тоже знает, что это не так.

– Что это его вдруг осенило?

– Ты же знаешь, Сэм, он никогда серьезно не считал, что… – Улыбка Спейда остановила Полхауса. Не закончив предложения, он сказал: – Мы кое-что нарыли о Терзби.

– Вот как? И кто же он?

Маленькие хитрые глазки Полхауса внимательно следили за выражением лица Спейда. Спейд раздраженно воскликнул:

– Видит бог, вы, умники, намного преувеличиваете мою осведомленность.

– Как бы не так, – проворчал Полхаус. – Впервые полиция столкнулась с ним в Сент-Луисе. Его там несколько раз брали за мелкие делишки, но поскольку он был из банды Игана, никого из них по-серьезному не трогали. Не знаю, почему он отказался от такого мощьного прикрытия, но в следующий раз его арестовали в Нью-Йорке за ограбление нескольких карточных притонов – его выдала его же девчонка – и прежде чем Фаллон помог бежать ему, он проторчал год в тюрьме. Через пару лет он сел ненадолго в Джолиете за избиение другой своей девчонки, но потом он связался с Дикси Монаханом и проблем с полицией у него больше не возникало: как брали, так и отпускали. В то время Дикси в игорном бизнесе Чикаго был такая же шишка, как и Ник Грек. Терзби стал телохранителем Дикси, и, когда Дикси перессорился с другими игроками из-за долга, который не мог или не хотел платить, Терзби убежал из города вместе со своим патроном. Это было года два назад – приблизительно в это время и закрыли гребной клуб «Ньюпорт Бич». Не знаю, чья это работа – Дикси или кого другого. Во всяком случае, с тех пор ни о Терзби, ни о Дикси до этого случая никто ничего не слышал.

– Дикси нигде не выплывал? – спросил Спейд.

Полхаус покачал головой.

– Нет. – Его маленькие глазки смотрели испытующе. – Может, ты его видел или же знаешь кого-нибудь, кто видел его?

Спейд откинулся на стуле и начал сворачивать сигарету.

– Я не видел, – сказал он спокойно. – Я сам все это слышу впервые.

– Как же, – фыркнул Полхаус.

Спейд ухмыльнулся и спросил:

– Где вы разжились биографией Терзби?

– Кое-что нашлось в картотеке. Остальное… ну… собрали по крохам там и сям.

– Например, у Кэйро? – Теперь уже Спейд испытующе сощурил глаза.

Полхаус поставил кофейную чашку на стол и покачал головой.

– От него мы ничего не добились. Ты совсем испортил для нас клиента.

Спейд рассмеялся.

– Ты хочешь сказать, что пара таких первоклассных мастеров, как ты и Данди, не смогла за целую ночь расколоть этого педераста?

– С чего ты взял, что мы держали его целую ночь? – запротестовая Полхаус. – Мы возились с ним всего каких-нибудь пару часов. Убедились, что все зря, и отпустили.

Спейд снова засмеялся и бросил взгляд на часы. Потом кивком подозвал официанта и попросил счет.

– У меня сегодня днем свидание с окружным прокурором, – сказал он Полхаусу, пока они ждали сдачу.

– Он сам вызвал тебя?

– Да.

Полхаус отодвинул стул и поднялся – перед Спейдом стоял высокий флегматичный человек с большим животом.

– Будь другом, – сказал он, – не говори ему о нашем разговоре.


В кабинет окружного прокурора Спейда впустил долговязый юнец с оттопыренными ушами. Спейд вошел, улыбаясь.

– Привет, Брайан!

Окружной прокурор Брайан встал и протянул ему через стол руку. Это был блондин среднего роста и обычной комплекции, лет сорока пяти, с нагловатым взглядом голубых глаз, смотревших сквозь пенсне на черном шнурке, с большим ораторским ртом и ямочкой на широком подбородке. Он ответил на приветствие голосом, полным внутренней силы и уверенности:

– Здравствуй, Спейд.

Они пожали друг другу руки и сели.

Окружной прокурор нажал на одну из четырех розовых кнопок на своем столе, сказал появившемуся в дверях долговязому юнцу: «Попроси ко мне мистера Томаса и мистера Хили», а потом, откинувшись в кресле, добродушно заметил, обращаясь к Спейду:

– У тебя вроде с полицией нелады?

Спейд небрежно махнул правой рукой.

– Ничего серьезного. У Данди нервишки разгулялись.

Дверь открылась, и вошли двое. Один, которому Спейд сказал: «Привет, Томас!», был крепкий загорелый тридцатилетний мужчина, неряшливо одетый и растрепанный. Он похлопал Спейда по плечу веснушчатой рукой, спросил: «Как жизнь?» – и сел рядом. Второй человек был моложе и невыразительнее. Он сел поодаль, пристроив на коленке стенографический блокнот и держа наготове зеленый карандаш.

Спейд бросил на него быстрый взгляд, хмыкнул и спросил Брайана:

– Все, что я скажу, будет против меня же и использовано? Окружной прокурор улыбнулся.

– Осторожность никогда не помешает. – Он снял пенсне, посмотрел на него и снова водрузил на нос. Подняв глаза на Спейда, спросил:

– Кто убил Терзби?

Спейд ответил:

– Не знаю.

Брайан подергал черный шнурок от пенсне и сказал многозначительно:

– Возможно, ты и не знаешь, но ведь наверняка можешь сделать удачное предположение.

– Могу, но не буду.

Брови окружного прокурора полезли вверх.

– Не буду, – повторил Спейд невозмутимо. – Удачна будет моя догадка или нет, не имеет значения; миссис Спейд не рожала кретинов, которые стали бы строить догадки в присутствии окружного прокурора, его заместителя и стенографиста.

– Почему бы тебе и не поделиться с нами своими догадками, если, конечно, тебе нечего скрывать?

– Каждому, – мягко ответил Спейд, – есть чего скрывать.

– Что же ты скрываешь?

– Например, мои догадки.

Окружной прокурор опустил глаза, потом снова посмотрел на Спейда. Посадив пенсне поглубже на нос, сказал:

– Если тебе не нравится, что здесь стенографист, я отошлю его. Я пригласил его исключительно ради удобства.

– Мне он совсем не мешает, – ответил Спейд. – Пусть он зафиксирует все мои показания, и я с удовольствием подпишу их.

– Нам твоя подпись не нужна, – заверил его Брайан. – Мне бы не хотелось, чтобы ты рассматривал нашу встречу как допрос. И, пожалуйста, не думай, что я хоть на миг поверил в теории, которые напридумывали полицейские.

– Не поверил?

– Ничуть.

Спейд вздохнул и закинул ногу за ногу.

– Я очень рад. – Он нащупал в карманах табак и бумагу. – А какая у тебя теория?

Брайан резко наклонился вперед, и глаза его заблестели, словно линзы пенсне.

– Скажи мне, по чьей просьбе Арчер пас Терзби, и я скажу тебе, кто убил Терзби.

Спейд усмехнулся:

– Ты, как и Данди, не там ищешь.

– Ты меня неправильно понял, Спейд, – сказал Брайан, постукивая костяшками пальцев по столу. – Я не хочу сказать, что твой клиент убил Терзби сам или с помощью наемного убийцы, но я действительно утверждаю, что, зная твоего клиента, я достаточно скоро узнаю, кто убил Терзби.

Спейд прикурил сигарету, вынул ее изо рта, выдохнул дым и проговорил озадаченно:

– Что-то я не очень понимаю.

– Не понимаешь? Тогда я поставлю вопрос иначе: где Дикси Монахан?

Лицо Спейда сохранило озабоченное выражение.

– И это не помогает, – сказал он. – Я все равно не понимаю.

Окружной прокурор снял пенсне и потряс им в воздухе для пущей убедительности.

– Мы знаем, – сказал он, – что Терзби был телохранителем Монахана и удрал вместе с ним, когда Монахан уносил ноги из Чикаго. Мы также знаем, что Монахан смылся, не выплатив проигрышей на двести тысяч долларов. Мы не знаем – пока – его кредиторов. – Он снова надел пенсне и мрачно ухмыльнулся. – Но мы знаем, что происходит с профессиональным игроком и его телохранителем, когда их находят кредиторы. Видели, и не раз.

Спейд облизал губы и скривил их в зверской ухмылке. Глаза его сверкали под насупленными бровями, шея багровела над накрахмаленным воротничком. Голос его был низким, хриплым и взволнованным.

– Что ты хочешь сказать? Что я убил его по заданию его кредиторов? Или просто выследил и дал им возможность убить его самим?

– Нет, нет! – запротестовал окружной прокурор. – Ты меня не так понял.

– Надеюсь, – сказал Спейд.

– Он не то имел в виду, – сказал Томас.

– А что он имел в виду?

Брайан замахал рукой.

– Только то, что ты мог ввязаться в это дело, ничего не подозревая. Могло же…

– Понятно, – фыркнул Спейд. – Негодяем ты меня не считаешь. По-твоему, я просто дурак.

– Ерунда, – отозвался Брайан. – Предположим, кто-то нанял тебя найти Монахана, сказав, что он сейчас в Сан-Франциско. Этот «кто-то» мог наврать тебе с три короба, например сказать, что Монахан – его должник, не уточняя деталей. Как ты мог догадаться, что стоит за этим? Почему бы тебе не считать это обычной детективной работой? И тогда ты, конечно, не несешь никакой ответственности за свое участие в этом, если, конечно, – здесь его голос стал выразительнее, а слова медленнее и отчетливее – ты не стал соучастником преступления, скрыв от властей убийцу или же сведения, которые могли привести к его поимке.

Гневные складки на лице Спейда разгладились. В голосе его тоже не было прежнего гнева:

– Ах, вот что ты имел в виду?

– Именно.

– Хорошо. Тогда никаких обид. Но ты ошибаешься.

– Докажи.

Спейд покачал головой.

– Сейчас доказать не могу. Могу просто рассказать.

– Тогда расскажи.

– Меня никто никогда не нанимал, чтобы делать что-либо, связанное с Дикси Монаханом.

Брайан и Томас обменялись взглядами. Снова посмотрев на Спейда, Брайан сказал:

– Но, по твоему собственному признанию, кто-то нанял тебя, чтобы делать что-то, связанное с его телохранителем Терзби.

– Да, с его бывшим телохранителем Терзби.

– Бывшим?

– Да, бывшим.

– По-твоему, Терзби больше не связан с Монаханом? Ты это точно знаешь?

Спейд протянул руку и бросил окурок в пепельницу.

– Я ничего не знаю точно, если не считать того, что мой клиент ни сейчас, ни в прошлом не интересовался Монаханом. Я слышал, что Терзби увез Монахана на Восток и там удрал от него.

Окружной прокурор и его заместитель снова переглянулись.

Томас сказал, стараясь скрыть волнение:

– Это дает делу новый поворот. Друзья Монахана могли поквитаться с Терзби за то, что он бросил Монахана.

– У мертвых игроков друзей не бывает, – сказал Спейд.

– Мы получили две новые версии, – сказал Брайан. Он откинулся на спинку кресла, несколько минут смотрел в потолок, а потом снова сел прямо. Лицо прирожденного оратора просветлело. – Собственно, остались только три возможности. Первая: Терзби убит игроками, которых Монахан надул в Чикаго. Не зная, что Терзби бросил Монахана, или не веря в это, они убили его как сообщника Монахана, или чтобы он не мешал им добраться до Монахана, или же потому, что он отказался вывести их на Монахана. Вторая: его убили друзья Монахана. И третья: Терзби выдал Монахана кредиторам, а потом что-то не поделил с ними, и они убили его.

– Ты не учитываешь еще одной, четвертой, возможности, – сказал Спейд с веселой улыбкой. – А вдруг Терзби умер от старости? Вы что, ребята, серьезно?

Брайан ударил ребром одной руки по ладони другой.

– И тем не менее разгадка находится среди этих трех возможностей. – Теперь он говорил, не пытаясь скрыть свою властную уверенность. Правая рука с вытянутым указательным пальцем поползла вверх, потом чуть вниз и вдруг застыла на уровне груди Спейда. – И ты можешь дать нам сведения, которые позволят определить, какая из них соответствует действительности.

Спейд протянул лениво:

– Да? – Лицо его сделалось серьезным. Он дотронулся пальцем до нижней губы, посмотрел на него, почесал им свой затылок. Нахмурился. Шумно выдохнул через нос и сердито прорычал: – Тебе не понравятся сведения, которые я могу дать, Брайан. Пользы тебе от них никакой. Они испортят твой сценарий о мести игроков.

Брайан выпрямился и расправил плечи. Говорил он сурово, но не угрожающе.

– Не тебе судить об этом. Прав я или не прав, я пока еще окружной прокурор.

Спейд задрал верхнюю губу так, что показались резцы.

– А я думал, что у нас неофициальная беседа.

– Я служу закону двадцать четыре часа в сутки, – сказал Брайан, – и какой бы ни была беседа, официальной или неофициальной, никто не имеет права скрывать от меня показаний, изобличающих преступника, если, конечно, – он многозначительно кивнул, – у тебя нет для этого достаточных конституционных оснований.

– Ты имеешь в виду, если они не изобличают меня самого? – спросил Спейд. Голос его был безмятежным, почти насмешливым, чего никак нельзя было сказать о его лице. – У меня есть основания посильнее, а точнее, поудобнее. Мои клиенты имеют право на то, чтобы их дела держались в тайне. Наверное, меня можно заставить дать показания большому жюри или коронеру, но пока меня туда не вызывали, а сам я без крайней нужды не имею ни малейшего желания разглашать секреты моих клиентов. Кроме того, и прокуратура, и полиция обвинили меня в причастности к убийству, произошедшему позавчера ночью. Раньше у меня уже были неприятности и с вами, и с полицией. Насколько я вижу, лучший для меня способ избежать новых неприятностей – это самому привести к вам убийц – естественно, связанных. И единственная моя возможность поймать их, допросить и связать – это держаться от вас и полиции подальше, потому что – и это уже очевидно – вы понятия не имеете, что на самом деле происходит. – Он встал и, повернув голову, спросил стенографиста: – Успеваешь, сынок? Или я слишком быстро говорю?

Стенографист поднял на него испуганные глаза и ответил:

– Нет, сэр, я все успеваю.

– Молодец! – сказал Спейд и снова повернулся к Брайану. – Если ты хочешь обратиться к окружным властям с предложением лишить меня патента на работу, потому что я мешаю отправлению правосудия, валяй. Ты уже однажды пытался это сделать, и тогда над тобой потешался весь город. – Спейд взял шляпу.

Брайан начал:

– Но послушай…

Спейд прервал его:

– С меня хватит неофициальных бесед. Мне нечего сказать ни прокуратуре, ни полиции, и мне до смерти надоело, что каждый идиот, принятый в этом городе на государственную службу, считает своим долгом оскорблять меня, когда ему вздумается. Если у тебя появится желание повидаться со мной, арестовать меня или вызвать в суд, дай знать, и я тут же явлюсь со своим адвокатом.

Он надел шляпу, сказал: «До встречи в официальной обстановке» – и удалился.

## Глава 16. Третье убийство


Спейд вошел в вестибюль отеля «Саттер» и позвонил в «Александрию». Гутмана не было. Не было и других членов его команды. Спейд позвонил в «Бельведер». Кэйро не появлялся.

Спейд отправился к себе в контору.

В приемной сидел смуглый человек с сальными волосами. Эффи Перин показала на него и сказала:

– Этот джентльмен хочет поговорить с вами, мистер Спейд.

Спейд улыбнулся, поклонился и открыл дверь в свой кабинет.

– Входите. – Прежде чем последовать за посетителем,

Спейд спросил Эффи Перин:

– По другому делу есть новости?

– Нет, сэр.

Смуглый человек оказался владельцем кинотеатра на Маркет-стрит. У него возникли подозрения, что один из кассиров и контролер обманывают его. Спейд заставил его рассказать суть дела, получил с него пятьдесят долларов и выпроводил – на все это не ушло и получаса.

Когда за посетителем закрылась входная дверь, в кабинет вошла Эффи Перин.

– Ты еще не нашел ее? – спросила она с беспокойством.

Он покачал головой, поглаживая больной висок пальцами.

– Умираешь?

– Да нет, только башка раскалывается.

Она стала за его креслом и своими тонкими пальцами начала осторожно массировать ему виски. Откинув голову на ее грудь, он сказал:

– Ты ангел.

Она наклонилась и заглянула ему в лицо.

– Ты должен найти ее, Сэм. Уже вторые сутки, как она…

Он пошевелился и нетерпеливо прервал ее.

– Я ничего не должен, но если ты позволишь моей проклятой голове отдохнуть еще пару минут, я пойду и найду ее.

Она прошептала: «Бедная головушка» – и продолжала молча гладить ее. Потом спросила:

– Ты знаешь, где она? Или хотя бы догадываешься?

Зазвонил телефон. Спейд поднял трубку:

– Алло… Да, Сид, все обошлось, спасибо… Нет… Конечно. Он полез в бутылку, но и я тоже… Он вбил себе в голову, что все это из-за войны между профессиональными игроками… При прощании мы, конечно, не целовались. Я выложил ему все, что о нем думаю, и ушел… Это твоя забота… Хорошо. Пока. – Он положил трубку и снова откинулся в кресле.

Эффи Перин отошла от кресла. Став поодаль, она строго спросила:

– Ты знаешь, где она сейчас, Сэм?

– Я знаю, куда она отправилась, – ответил он неохотно.

– Куда?

– На тот пароход, который, судя по твоим словам, горел.

Ее карие глаза расширились от страха.

– Ты там был. – Она не спрашивала, а утверждала.

– Нет, не был, – сказал Спейд.

– Сэм, – негодующе воскликнула она, – ее, может быть, уже…

– Отправилась она туда сама, – сказал он угрюмо. – Ее никто не тащил. Вместо того чтобы поехать к тебе домой, она, узнав о прибытии парохода, отправилась в порт. Так в чем же дело, черт возьми? Может, я должен бегать за клиентами и валяться у них в ногах, чтобы они позволили мне помогать им?

– Но, Сэм, а когда ты узнал, что пароход горит?

– В полдень, и мне еще предстояли встречи с Полхаусом и Брайаном.

Прищурившись, она испепеляла его взглядом.

– Сэм Спейд, – сказала она, – когда тебе хочется, ты можешь быть самым отвратительным из божьих созданий. Из-за того, что она сделала что-то, не посоветовавшись с тобой, ты сидишь здесь и не хочешь помочь ей, а может, и спасти ее…

Лицо Спейда побагровело. Он упорно твердил свое:

– Она вполне может сама позаботиться о себе, и к тому же она знает, куда обратиться за помощью, если вдруг ей взбредет такое в голову.

– Ты просто злишься, – кричала она, – вот и все! Он, видишь ли, обиделся, что она поступила по-своему. А почему бы и нет? Не такой уж ты кристально честный человек, чтобы доверять тебе полностью.

– Хватит об этом.

Она мотнула головой, сжала губы и выдавила из себя:

– Если ты сейчас же не пойдешь туда, Сэм, я сама туда пойду и захвачу с собой полицейских. – Голос ее задрожал, осекся, и она закричала: – Прошу, Сэм, иди!

Он встал, бормоча себе под нос:

– Боже! Это все-таки полегче, чем сидеть здесь и слышать твои завывания. – Он бросил взгляд на часы. – Ты можешь запереть контору и идти домой.

Она ответила:

– Не пойду. Я буду ждать тебя здесь.

Он сказал: «Черт с тобой, жди», надел шляпу, скривился, снял ее и ушел, держа шляпу в руках.

Спейд вернулся через полтора часа, в двадцать минут шестого. Прямо с порога он весело спросил:

– Почему с тобой так трудно ладить, радость моя?

– Со мной?

– Да, с тобой. – Он нажал пальцем на кончик ее носа, потом взял ее под локти, приподнял и поцеловал в подбородок.

Опустив девушку на пол, он спросил:

– Что тут происходило, пока меня не было?

– Звонил Люк из «Бельведера» – его, кажется, так зовут? и просил передать тебе, что Кэйро вернулся. Это было с полчаса назад.

Спейд тут же посерьезнел, круто повернулся и метнулся к двери.

– Ты нашел ее? – крикнула девушка.

– Расскажу, когда вернусь, – ответил он и скрылся за дверью.


Через десять минут он уже подъезжал на такси к «Бельведеру». Люка он нашел в вестибюле. Детектив шел ему навстречу, ухмыляясь и качая головой.

– Опоздал всего на пятнадцать минут, – сказал он. – Улетела твоя пташка.

Спейд выругался.

– Выписался и уехал со всеми пожитками, – сказал Люк. Он вытащил из кармана пиджака потрепанную записную книжку, облизал большой палец, полистал странички и протянул открытую книжку Спейду. – Вот здесь номер такси, на котором он уехал. Больше я ничего не мог для тебя сделать.

– Спасибо. – Спейд записал номер такси на конверте. – Куда уехал, не знаешь?

– Нет. Он пришел с большим саквояжем, поднялся к себе, уложил вещи, спустился вниз, оплатил счет и уехал – никто не слышал, что он сказал водителю такси.


Спейд снова пошел в свою контору. Эффи Перин встретила его вопрошающим взглядом.

– Я упустил его, – буркнул он и скрылся в своем кабинете.

Она отправилась следом. Он сел в кресло и начал сворачивать сигарету. Она села на стол напротив него, поставив ноги на угол его кресла.

– Что с мисс О'Шонесси? – спросила она.

– Ее я тоже упустил, – ответил он, – но она была там.

– На «Ла Паломе»?

– Да, да, да! – крикнул он раздраженно.

– Перестань, Сэм. Будь человеком.

Он прикурил сигарету, опустил зажигалку в карман и сказал спокойно:

– Она пришла туда вчера после полудня. – Он насупил брови. – Она отправилась туда сразу же, как только вышла из такси у Морского вокзала. «Ла Палома» стояла у ближнего причала. Капитана на судне не было. Его зовут Джакоби, и она спросила его, назвав по имени. Он в это время был по делам в городе. Из чего можно заключить, что он не ждал ее, а если и ждал, то, во всяком случае, не в это время. Она дождалась его – он пришел в четыре часа. До ужина они просидели в его каюте, потом вместе поужинали.

Спейд затянулся, стряхнул с губ желтую крошку табака и продолжал.

– После ужина к капитану Джакоби пожаловали еще трое: Гутман, Кэйро и тот мальчишка, что передал тебе вчера послание от Гутмана. Они пришли, когда Бриджид еще была на борту, и впятером они еще долго беседовали в каюте капитана. Тут версии членов экипажа расходятся, но, кажется, они переругались, и около одиннадцати часов в каюте раздался выстрел. Вахтенный помчался вниз, но рядом с каютой столкнулся с самим капитаном, который сказал ему, что все в порядке. В углу каюты есть свежее пулевое отверстие, которое расположено так высоко, что пуля не могла задеть никого из присутствовавших. Стреляли только один раз. Впрочем, узнать мне удалось совсем немногое.

Он нахмурился и сделал еще одну затяжку.

– Итак, они ушли около полуночи – все вместе: капитан и его четверо гостей – и вроде бы все в добром здравии. Я знаю это от вахтенного. Мне пока не удалось связаться с таможенниками, которые дежурили в ту ночь. Вот, пожалуй, и все. Капитан с тех пор не возвращался. Он не пришел на встречу с грузоотправителями, назначенную сегодня на двенадцать дня, и о пожаре ему еще не сумели сообщить.

– А как возник пожар?

Спейд пожал плечами.

– Не знаю. Пожар обнаружили в кормовой части трюма сегодня утром. Не исключено, что он начался еще вчера. Пожар потушили, хотя ущерб, конечно, немалый. Никто не хотел говорить об этом со мной до возвращения капитана. Это…

Открылась наружная дверь. Спейд сразу же замолчал. Эффи Перин спрыгнула со стола, но вошедший открыл дверь в кабинет еще до того, как она успела подойти к ней.

– Где Спейд? – спросил мужчина.

От его голоса Спейд выпрямился и напрягся. Голос был грубый, тревожно-скрипучий, прерывистый.

Эффи Перин испуганно отскочила в сторону.

Мужчина стоял в дверях, упираясь мягкой шляпой в притолоку: в нем было почти семь футов роста. Худоба его подчеркивалась длинным прямым черным плащом, наглухо застегнутым на все пуговицы. Угловато торчали плечи. Костистое лицо – обветренное и морщинистое – было землистого цвета; на щеках и подбородке блестели капельки пота. Темные, налитые кровью глаза безумно сверкали над отвисшими, обнажившими красную плоть нижними веками. К левому боку он прижимал перевязанный бечевкой сверток в коричневой бумаге – эллипсоид, размером чуть больше регбийного мяча.

Высокий мужчина стоял в дверях, как слепой, похоже, не видя Спейда. Он начал: «Вы знаете…» – и в этот момент горловое бульканье заглушило слова, которые он собирался произнести. Желтой правой рукой он накрыл столь же желтую левую, которой прижимал к себе сверток. И вдруг, даже не пытаясь вытянуть вперед руки, рухнул навзничь как подкошенный.

Стряхнув с себя оцепенение, Спейд вскочил с кресла и подхватил падающего человека. Изо рта мужчины вытекала струйка крови, а коричневый сверток выпал из рук и покатился по полу, пока не наткнулся на ножку стола. Ноги под мужчиной подкосились, а сам он настолько обмяк, что Спейд более не мог держать его на весу.

Он осторожно положил его левым боком на пол. Широко открытые глаза мужчины – по-прежнему темные и налитые кровью, но уже потерявшие безумный блеск – смотрели в одну точку. Рот был открыт, но кровь из него больше не текла, и все его длинное тело застыло в полной неподвижности.

– Запри дверь, – сказал Спейд.


Пока Эффи Перин, клацая от страха зубами, возилась с замком наружной двери, Спейд встал на колени рядом с тощим человеком, перевернул его на спину и сунул руку ему за пазуху. И тотчас же ее выдернул – она вся была в крови. Вид крови не смутил и не испугал Спейда. Подняв испачканную руку, чтобы ни к чему случайно не прикоснуться, другой рукой он вынул из кармана зажигалку. Крутанув колесико, подержал пламя сначала над одним, а потом и над другим глазом тощего человека. Глаза не шелохнулись.

Спейд задул зажигалку и положил ее обратно в карман. Передвигаясь на коленях вдоль мертвого тела, он чистой рукой расстегнул и откинул полы непромокаемого плаща. Подкладка плаща была мокрой от крови, а двубортный голубой сюртук пропитался ею насквозь. На лацканах сюртука, там, где они сходились на груди, и на обеих полах плаща виднелись залитые кровью рваные дыры.

Спейд поднялся и пошел в приемную, к раковине, вымыть руки.

Эффи Перин, бледная, дрожащая, сохранявшая вертикальное положение только потому, что рукой держалась за ручку двери, а спиной опиралась на ее матовое стекло, прошептала:

– Он… Он???

– Да. В него всадили полдюжины пуль. – Спейд принялся мыть руки.

– Надо же вызвать… – начала она, но Спейд ее прервал:

– Врач уже не нужен, и, прежде чем что-то предпринять, я должен подумать. – Он кончил мыть руки и стал ополаскивать раковину. – Долго ходить с такой начинкой в груди он не мог. Если он… Черт возьми, почему бы ему не постоять еще немного и не рассказать нам хоть что-нибудь? – Он хмуро посмотрел на девушку, снова сполоснул руки и взял полотенце. – Крепись, не хватало только, чтобы тебя сейчас вырвало! – Он бросил полотенце и провел рукой по волосам. – А сейчас посмотрим, что в свертке.

Он возвратился в кабинет, перешагнул через ноги покойника и поднял с пола сверток в коричневой бумаге. Он оказался тяжелый. Вынув перочинный нож, Спейд разрезал бечевку.

Девушка оторвала руку от двери, обошла покойника, стараясь не глядеть на него, и встала рядом со Спейдом. Держась за угол стола, она смотрела, как он снимает бечевку и разворачивает коричневую бумагу; выражение отвращения на ее лице постепенно сменилось взволнованным ожиданием.

– Думаешь, это она? – прошептала девушка.

– Скоро узнаем, – сказал Спейд, снимая своими толстыми пальцами один за другим три слоя грубой серой бумаги, которая оказалась под коричневой. Под серой бумагой оказалась яйцеобразная масса плотно примятой светлой древесной стружки. Когда он снял и эту упаковку, его взору предстала фигурка птицы – не больше фута в высоту, черная как уголь и блестящая, хотя кое-где и присыпанная древесной пылью и стружкой.

Спейд засмеялся. Он накрыл птицу рукой. В его растопыренной пятерне было что-то хозяйское. Другой рукой он обнял Эффи Перин и прижал ее к себе:

– Эта проклятая штука в наших руках, ангел мой.

– Ой, – вскрикнула она, – мне больно.

Он отпустил девушку, сжал черную птицу в руках и стряхнул с нее остатки стружки. Потом, отступив на шаг, приподнял фигурку перед собой и, не скрывая восторга, сдул с нее пыль.

Лицо Эффи Перин исказилось от ужаса, она кричала, показывая пальцем на ногу Спейда.

Спейд посмотрел вниз. Последним шагом он наступил на ладонь покойника, сорвав с нее немного кожи. Спейд быстро убрал ногу.

Зазвонил телефон.

Спейд кивнул девушке. Она поднесла телефонную трубку к уху и сказала:

– Алло… Да… Кто?.. О, да! – Глаза ее расширились. – Да.. Да… Не вешайте трубку… – Рот ее неожиданно расплылся в испуганной гримасе. Она закричала: – Алло! Алло! Алло! – Постучав по рычажку аппарата, она повернулась к Спейду, который уже стоял рядом: – Это была мисс О'Шонесси, – сказала она исступленно. – Она просила позвать тебя. Она сейчас в отеле «Александрия». Она в опасности. Голос ее был… Это ужасно, Сэм!.. Что-то помешало ей договорить. Помоги ей. Сэм!

Спейд положил сокола на стол и нахмурился.

– Сначала я должен заняться этим парнем, – сказал он, ткнув большим пальцем в сторону тощего трупа на полу. Она била его кулаками в грудь и кричала:

– Нет, нет… ты должен идти к ней. Неужели ты не понимаешь, Сэм? У него была ее вещь, и он пришел с ней к тебе. Не понимаешь? Он помогал ей, и они убили его, а теперь она. Ты должен идти!

– Ладно. – Спейд отстранил ее и склонился над столом, упаковывая птицу в опилки, а потом в бумагу, работал он быстро, сверток получился неуклюжим и большим – Как только я уйду, звони в полицию. Расскажи им, что случилось, но не называй никаких имен. Ты не знаешь. Мне позвонили, и я ушел, но не сказал куда. – Он выругался, когда бечевка запуталась, рывком распутал ее и начал перевязывать сверток. – Забудь об этой штуковине. Расскажи все, как было, но забудь о том, что он пришел со свертком – Спейд пожевал нижнюю губу. Если, конечно, они не припрут тебя к стенке. Если тебе покажется, что они знают о нем, тогда придется признаться. Но это вряд ли. Если же они все-таки знают, то скажи, что я забрал сверток с собой, не разворачивая. – Он подергал завязанный узел и выпрямился, держа сверток под мышкой. – Значит, запомни. Все случилось так, как случилось, но без этой штуки, если, конечно, они уже не пронюхали о ней. Ничего не отрицай – просто не упоминай. И по телефону говорил я, а не ты. И о людях, связанных с этим человеком, ты ничего не знаешь. Ты ничего не знаешь и о нем, а о моих делах не можешь говорить до моего возвращения. Поняла?

– Да, Сэм. Кто… ты знаешь, кто он?

Спейд ухмыльнулся по-волчьи.

– Угу, – сказал он. – Предполагаю, что это Джакоби, капитан «Ла Паломы» – Он надел шляпу. Внимательно оглядел мертвеца и всю комнату.

– Быстрее, Сэм, – умоляла девушка.

– Ухожу, – произнес он рассеянно. – Не мешает до прихода полиции убрать с пола стружку. И может, тебе следует дозвониться до Сида. Нет. – Он потер подбородок. – Пока не будем его впутывать в это. Так лучше. Я бы на твоем месте запер дверь до их прихода. – Он отнял руку от подбородка и погладил ее по щеке. – Ты чертовски хороший человек, душа моя, – сказал он и вышел.

## Глава 17. Субботний вечер


Со свертком под мышкой, украдкой поглядывая по сторонам, Спейд быстро прошел переулком и узким двором от своей конторы до угла Кирни-стрит и Пост-стрит, где остановил такси.

Он доехал до автовокзала «Пиквик-стейдж» на Пятой-улице. Там он сдал птицу в камеру хранения, положил квитанцию в конверт с маркой, прежде чем заклеить, написал на нем «М.Ф Холланд» и номер абонентного ящика на центральном почтамте Сан-Франциско, а потом опустил конверт в почтовый ящик. Взял еще одно такси и отправился в «Александрию».

Подойдя к номеру 12-К, Спейд постучал. Дверь открылась только после второго стука; открыла ее маленькая светловолосая девушка в блестящем желтом халате; лицо ее было бледным и безжизненным, держась двумя руками за ручку двери, она с трудом выдохнула из себя:

– Мистер Спейд?

Спейд ответил «да» и успел подхватить ее, когда она качнулась.

Одной рукой Спейд перехватил тело девушки повыше, а другой попытался взять ее за ноги, но она пришла в себя, воспротивилась, и ее полуоткрытые, почти безжизненные губы пробормотали:

– Нет! Не тро… ме…

Тогда Спейд повел ее в комнату. Захлопнув дверь ногой, он стал водить ее по зеленому ковру от стены к стене. Одной рукой он обнимал ее маленькое тело, а другой крепко обхватил ее руку, помогал девушке сохранять равновесие и направлял вперед, стараясь, чтобы ее заплетающиеся ноги все же несли какую-то часть ее веса. Так они и шагали взад и вперед: она – спотыкаясь, неловко, он – твердо и уверенно. Лицо ее было белее мела, глаза закрыты; он же смотрел на все с хмурой сосредоточенностью, стараясь ничего не упустить из виду.

И не переставая монотонно говорил:

– Вот так. Левой, правой, левой, правой. А теперь в другую сторону. Вот так. Раз, два, три, четыре, раз, два три, четыре. – Когда они дошли до стены, он встряхнул ее. – А теперь обратно. Раз, два, три, четыре. Держи голову выше. Вот так. Молодец. Левой, правой, левой, правой. А теперь обратно. – Он опять встряхнул ее. – Умница. Шагай, шагай, шагай, шагай. Раз, два, три, четыре. А теперь обратно. – Он встряхнул ее сильнее и ускорил шаг. – Вот и чудно. Левой, правой, левой, правой. Мы спешим. Раз, два, три…

Она вздрогнула и шумно сглотнула слюну. Спейд принялся растирать ей руку и бок, потом наклонился к ее уху:

– Чудесно. Молодчина. Раз, два, три, четыре. Быстрее, быстрее, быстрее, быстрее. Хорошо. Шагай, шагай. Вверх, вниз, вверх, вниз. Вот так. Поворачиваем. Левой, правой, левой, правой. Что они с тобой сделали – накачали наркотиком? Дали ту же дрянь, что и мне?

Веки ее дрогнули на миг, но золотисто-карих глаз она так и не открыла. Лишь прошептала еле различимое «да».

Они продолжали ходить по комнате: девушке теперь приходилось чуть ли не бегать; Спейд мял и тер ее кожу сквозь желтый шелк и говорил без остановки, не переставая внимательно следить за ней.

– Левой, правой, левой, правой, левой, правой, поворот. Молодчина. Раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре. Выше голову. Вот так. Раз, два…

Веки снова дрогнули и чуть открылись, обнажив на секунду мутные глаза, зрачки которых вяло двигались из стороны в сторону.

– Прекрасно, – сказал он твердым, уже не монотонным голосом. – Не закрывай. Открой глаза шире… шире! – Он встряхнул ее.

Она застонала и с трудом открыла глаза, хотя взгляд ее оставался мутным. Он поднял руку и несколько раз ударил ее по щекам. Она снова застонала и попыталась вырваться, но другой рукой он продолжал крепко держать ее – они по-прежнему ходили от стены к стене.

– Не останавливайся, – приказал он грубо и тут же спросил: – Кто ты?

Заплетающимся языком она произнесла: «Реа Гутман».

– Дочь?

– Да. – Теперь она уже говорила чуть увереннее.

– Где Бриджид?

Девушка конвульсивно дернулась и схватила его за руку. Он быстро отдернул ее – на тыльной стороне виднелась тонкая красная царапина около дюйма длиной.

– Что за черт? – прорычал он и начал осматривать ее руки. В левой руке не было ничего. Силой раскрыв сжатую в кулак правую, он увидел стальную трехдюймовую булавку с нефритовой головкой. – Что за черт? – снова прорычал он и сунул булавку ей под нос.

Увидев булавку, она захныкала и распахнула халат. Под ним была кремовая пижама; она откинула левую полу пижамной куртки и показала ему под своей левой грудью красные царапины и точки, оставленные булавкой.

– Не заснуть… ходить… до вашего прихода… Она сказала, вы придете… так долго. – Девушка покачнулась.

Спейд прижал ее сильнее левой рукой к себе и сказал:

– Пошли.

Она попыталась вырваться и снова сумела встать лицом к нему.

– Нет… сказать вам… спать… спасите ее…

– Бриджид? – спросил он.

– Да… ее отвезли… Бер… Берлингейм… двадцать шееть… Анчо… быстрее… будет поздно… – Она уронила голову на плечо.

Спейд грубо схватил ее за подбородок.

– Кто отвез ее туда? Твой отец?

– Да… Уилмер… Кэйро. – Лицо ее исказилось от напряжения, веки дрогнули, но не открылись. – Убьют ее. – Она снова уронила голову, и он снова поднял ее за подбородок.

– Кто застрелил Джакоби?

Она, казалось, не слышала вопроса. Силясь поднять голову и открыть глаза, она промямлила:

– Быстрее… она…

Он зверски тряхнул ее.

– Не засыпай до прихода врача.

От страха у нее открылись глаза и на мгновение прояснился взгляд.

– Нет, нет, – крикнула она хрипло. – Отец… убьет меня… поклянитесь он… не узнает… я сделала… для нее… обещайте… не скажете… спать… хорошо… утром…

Он снова тряхнул ее.

– Ты уверена, что справишься без врача?

– Да. – Голова ее снова упала на плечо.

– Где твоя кровать?

Она попыталась поднять руку, но не смогла. Потом, устало вздохнув, обмякла и начала падать.

Спейд подхватил ее, поднял на руки и, без труда прижимая к груди, направился к ближайшей из трех дверей. Он повернул ручку до отказа, пинком открыл дверь и оказался в коридорчике, который мимо открытой двери ванной вел в спальню. Заглянул в ванную, убедился, что она пуста, и понес девушку в спальню. Там тоже никого не было. Судя по разбросанной одежде и вещам на шифоньере, спальня принадлежала мужчине.

Спейд возвратился с девушкой на руках в комнату с зеленым ковром и попытал удачи в комнате напротив. Он снова оказался в коридорчике и мимо еще одной пустой ванной прошел в спальню, которая, судя по всему, принадлежала даме. Откинув одеяло, он положил девушку на кровать, разул ее, приподнял, чтобы снять желтый халат, поправил подушку под головой и укрыл одеялом.

Открыв окна, посмотрел на спящую. Дышала она тяжело, но достаточно ровно. Он нахмурился и, сжав губы, огляделся. Комната погружалась в сумерки. Он молча постоял минут пять. Наконец, недоуменно пожав своими могучими плечами, вышел, оставив наружную дверь незапертой.


Спейд вошел в здание телефонно-телеграфной компании «Пасифик» на Пауэлл-стрит и попросил телефонистку соединить его с номером «Давенпорт двадцать – двадцать».

– Больницу «Скорой помощи», пожалуйста… Алло, в номере 12-К отеля «Александрия» лежит девушка, которую накачали наркотиками… Да, пошлите кого-нибудь осмотреть ее… Это мистер Хупер из «Александрии».

Он положил трубку на рычаг и рассмеялся. Потом назвал другой номер и сказал в трубку:

– Алло, Фрэнк, это Сэм Спейд… Ты можешь дать мне машину с водителем, который умеет держать язык за зубами? Надо съездить за город… На пару часов… Хорошо. Пусть он поскорее приезжает за мной в закусочную «Джонз» на Эллис-стрит.

Потом попросил соединить его со своей конторой, молча подержал трубку около уха и опустил ее на рычаг.

Оттуда Спейд отправился в закусочную «Джонз», попросил официанта побыстрее принести ему отбивную с жареным картофелем и свежими помидорами, торопливо поел и уже пил кофе и курил сигарету, когда к его столу подошел довольно молодой коренастый человек в клетчатой кепке, надвинутой на светлые глаза. Грубоватое лицо вошедшего осветилось приветливой улыбкой.

– Все готово, мистер Спейд. Она по горло нажралась бензину и урчит от нетерпения.

– Прекрасно. – Спейд проглотил остатки кофе и вышел из закусочной вместе с коренастым человеком. – Знаешь в Берлингейме улицу, переулок или бульвар Анчо?

– Нет, но если она там есть, обязательно найдем.

– Давай так и сделаем, – сказал Спейд, садясь на переднее сиденье в темный седан. – Нам нужен дом двадцать шесть, и чем скорее, тем лучше, но торжественного прибытия к парадной двери изображать не будем.

– Усек.

Полдюжины кварталов они проехали молча. Наконец водитель сказал:

– Вашего компаньона, я слышал, убили, это верно?

–Угу.

Водитель прищелкнул языком.

– Тяжелая у вас работа. Моя куда спокойнее.

– И таксисты не живут вечно.

– Это верно, – согласился коренастый мужчина, – но неужели мне тоже придется умирать?

Спейд рассеянно смотрел вперед и на все последующие вопросы – пока водитель не оставил попытки завязать беседу – отвечал односложно.


В первой же аптеке Берлингейма водитель узнал, где находится Анчо-авеню. Десять минут спустя он остановил седан около темного перекрестка, выключил фары и махнул рукой вперед.

– Вон там, – сказал он. – На другой стороне, третий или четвертый дом.

Спейд сказал: «Ладно» – и вышел из машины.

– Не глуши мотор. Возможно, уезжать нам придется в спешке.

Перед вторым от угла домом Спейд остановился. На громадном по сравнению с забором воротном столбе висела табличка из светлого металла, на которой можно было с трудом разобрать цифры 2 и 6. Над ней была прикреплена еще одна табличка. Подойдя вплотную, Спейд разглядел объявление: «Продается и сдается внаем». Ворот между столбами не было.

По бетонной дорожке Спейд подошел к дому. Пару минут постоял неподвижно около крыльца. Из дома не доносилось ни звука. Если не считать еще одной блеклой таблички, прикрепленной к двери, дом выглядел непроницаемо черной большой коробкой.

Спейд поднялся по ступеням к двери и прислушался. Ни звука. Попытался заглянуть внутрь сквозь стекло двери. Хотя занавесок не было, их прекрасно заменял внутренний мрак. На цыпочках Спейд подкрался к одному окну, потом – к другому Непроницаемая тьма. Спейд попытался открыть окна. Они были заперты. Дернул дверь. Тоже заперта.

Спейд спустился с крыльца и, осторожно нащупывая ногой темную незнакомую землю, по зарослям сорняков обошел дом. Боковые окна были слишком высоки – он не смог до них дотянуться. Задняя дверь и еще одно окно рядом с ней также оказались заперты.

Спейд вернулся к воротам и, прикрывая ладонью огонек зажигалки, рассмотрел получше объявление: «Продается и сдается внаем». На табличке были напечатаны имя и адрес торговца недвижимостью из Сан-Матео, а ниже синим карандашом нацарапано: «Ключ в доме 31».

Спейд возвратился к седану и спросил водителя:

– Фонарик есть?

– А как же?! – Он дал фонарик Спейду. – Помощь нужна?

– Может, и понадобится. – Спейд сел в машину. – Мы сейчас подъедем к дому тридцать один. Фары можешь включить.

Дом тридцать один оказался квадратным серым зданием, стоящим наискосок от двадцать шестого. Окна нижнего этажа были освещены. Спейд подошел к крыльцу и позвонил. Дверь открыла темноволосая девочка лет четырнадцати-пятнадцати. Спейд, поклонившись, сказал с улыбкой:

– Мне нужен ключ от дома двадцать шесть.

– Сейчас позову папу, – сказала она и, крикнув: «Папа!» скрылась в доме.

Появился пухлый краснолицый мужчина с лысиной и большими усами, в руках он держал газету.

Спейд сказал:

– Мне хотелось бы получить ключ от двадцать шестого дома.

Пухлый мужчина смотрел на Спейда недоверчиво.

– Электричество отключили, – сказал он. – Вы там ничего не увидите.

Спейд хлопнул себя по карману.

– У меня есть фонарик.

Выражение лица пухлого мужчины стало еще недоверчивее. Он нервно откашлялся и смял в руке газету.

Спейд показал ему свою визитную карточку, сунул ее обратно в карман и тихо произнес:

– У меня есть сведения, что там могут кое-что прятать.

Пухлый мужчина мгновенно оживился.

– Обождите минутку, – сказал он. – Я пойду с вами. Вскоре он возвратился, держа в руках медный ключ с черно-красной биркой. Когда они проходили мимо машины, Спейд позвал водителя, и тот присоединился к ним.

– Кто-нибудь приезжал смотреть дом в последнее время? – спросил Спейд.

– Да вроде бы нет, – ответил пухлый мужчина. – Уже пару месяцев никто не обращался ко мне за ключом.

Мужчина с ключом шел впереди, пока они не поднялись на крыльцо дома двадцать шесть. Тут он сунул ключ в руку Спейда, пробормотал: «Ну вот мы и пришли» – и отступил в сторону.

Спейд отпер дверь и распахнул ее. Тишина и темень. Держа незажженный фонарь в левой руке, Спейд вошел в дом. За ним, не отставая, последовал таксист, а уж потом, на некотором расстоянии, пухлый мужчина. Они обыскали дом от подвала до чердака. В доме никого не было, и все говорило о том, что уже многие недели сюда никто не заходил.

Со словами «Спасибо, путешествие закончено» Спейд вышел из седана напротив «Александрии». В холле он подошел к конторке портье, стоявший за ней высокий молодой человек с загорелым серьезным лицом сказал:

– Добрый вечер, мистер Спейд.

– Добрый вечер. – Спейд отозвал молодого человека в сторону. – Гутманы из 12-К… они у себя?

Молодой человек ответил: «Нет», бросив быстрый взгляд на Спейда. Потом отвернулся в раздумье, снова посмотрел на Спейда и прошептал:

– Странные вещи происходили сегодня вечером с этими Гутманами, мистер Спейд. Кто-то позвонил в больницу «Скорой помощи» и сказал, что в их номере лежит больная девушка.

– А ее там не было?

– Нет, там вообще никого не было. Они все уехали раньше.

Спейд заметил:

– Что поделаешь, какие-то поганцы развлекаются. Спасибо.

Он вошел в телефонную будку, назвал номер и сказал в трубку:

– Алло… Миссис Перин?.. Эффи дома?.. Да, пожалуйста… Спасибо… Привет, ангел мой! Чем порадуешь?.. Прекрасно! Прекрасно! Расскажешь при встрече. Я буду у тебя минут через двадцать… Ладно.


Полчаса спустя Спейд звонил в дверь двухэтажного кирпичного дома на Девятой авеню. Дверь открыла Эффи Перин. Даже улыбка на мальчишеском лице не могла скрыть ее усталости.

– Привет, босс, – сказала она. – Входи. – Понизив голос, добавила: – Если мама что-нибудь скажет тебе, Сэм, будь паинькой. Она сейчас сама не своя.

Спейд ободряюще ухмыльнулся и похлопал ее по плечу.

Она схватилась за его рукав:

– Мисс О'Шонесси?

– Нет, – рявкнул он. – Меня надули. Ты уверена, что это был ее голос?

– Да.

Он скорчил гримасу.

– Какой-то бред собачий.

Она провела его в гостиную, вздохнула и, устало улыбаясь, плюхнулась на диван.

Он сел рядом с ней и спросил:

– Все в порядке? О свертке не говорили?

– Ни слова. Я рассказала им то, что ты мне велел, и они, видимо, решили, что звонок связан с этим делом и ты гоняешься за убийцей.

– Данди был?

– Нет. Хофф ОТар и еще кто-то, кого я не знаю. Говорил со мной и начальник окружного полицейского управления.

– В участок тебя таскали?

– О да, и задавали мне тысячу вопросов, но все они были… как бы сказать?., шаблонными.

Спейд потер ладони.

– Прекрасно, – сказал он и тут же нахмурился, – впрочем, к встрече со мной они придумают много новых. Во всяком случае, вонючка Данди постарается, да и Брайан тоже. – Он повел плечами. – А кто-нибудь еще, кроме полицейских, появлялся?

– Да. – Она выпрямилась. – Приходил мальчишка… тот, что приносил послание от Гутмана. В контору он не входил, но полицейские оставили дверь открытой, и я заметила его в коридоре.

– Ты ему ничего не сказала?

– Нет, конечно. Мы же с тобой договорились! Я не подала виду, что узнала его, и вскоре он исчез.

Спейд ухмыльнулся.

– Тебе чертовски повезло, душа моя, что фараоны пришли раньше.

– Почему?

– Потому что это опасный гаденыш. Убитого действительно звали Джакоби?

– Да.

Спейд пожал ей руку и встал.

– Мне пора бежать. А ты ложись спать. У тебя уже глаза слипаются.

Она поднялась с дивана.

– Сэм, что?..

Он не дал ей договорить, закрыв рот ладонью.

– В понедельник поговорим, – сказал он. – Я хочу улизнуть, пока твоя матушка не устроила мне очередную взбучку за то, что я вымазал в грязи ее чистого ягненочка.

Спейд подошел к своему дому в начале первого ночи. Как только он вставил ключ в дверь парадного, за спиной раздался быстрый перестук женских каблучков. Он отпустил ключ и мгновенно повернулся. По ступеням к нему поднималась Бриджид О'Шонесси. Она не столько обняла его, сколько повисла на нем и, задыхаясь, произнесла:

– О, я думала, ты никогда не придешь! – По ее изможденному, осунувшемуся лицу время от времени пробегала судорога, дрожь била ее с головы до ног.

Свободной рукой Спейд нащупал ключ, открыл дверь и почти внес девушку внутрь.

– Ты ждала меня здесь? – спросил он.

– Да. – У нее перехватило дыхание, поэтому каждое слово она произносила отдельно. – В… подворотне… на… той… стороне.

– Дойдешь сама? – спросил он. – Или, может, тебя донести?

Она покачала головой.

– Все… в порядке… мне… только… надо… сесть.

Они поднялись на лифте и подошли к его квартире. Она отпустила его рукав и стояла рядом, тяжело дыша и прижимая руки к груди, а он тем временем отпирал дверь. Войдя в квартиру, Спейд включил свет в прихожей. Захлопнув дверь, он снова обнял ее одной рукой и повел в гостиную. Неожиданно в гостиной зажегся свет.

Девушка вскрикнула и прижалась к Спейду.

В дверном проеме стоял толстяк Гутман и приветливо улыбался им. Сзади из кухни вышел мальчишка Уилмер. В его маленьких руках черные пистолеты выглядели неправдоподобно большими. Из ванной показался Кэйро. И у него в руке был пистолет.

Гутман сказал:

– Итак, сэр, сами можете убедиться, что все в сборе. Входите, устраивайтесь поудобнее и давайте поговорим.

## Глава 18. Козел отпущения


Спейд, обнимая Бриджид О'Шонесси, скупо улыбнулся и сказал:

– Отчего же не поговорить?

Гутман сделал три неуклюжих шага назад, освобождая проход. Его жирные складки заколыхались. Спейд и девушка вошли вместе. За ними следом – мальчишка и Кэйро. Кэйро остановился в дверях. Мальчишка спрятал один из своих пистолетов в карман и встал почти вплотную за спиной Спейда.

Спейд изловчился посмотреть через плечо на мальчишку.

– Пошел вон. Меня ты обыскивать не будешь.

Мальчишка сказал:

– Не дергайся. Заткни пасть.

Ноздри Спейда раздувались. Но голос был спокойным.

– Пошел вон. Если ты хоть пальцем дотронешься до меня, без пистолета нам уже не обойтись. Спроси своего босса, щенок, хочет ли он, чтобы меня застрелили еще до разговора.

– Оставь, Уилмер, – сказал толстяк. Он посмотрел на Спейда со снисходительной суровостью. – Поразительное упрямство. Что ж, давайте рассаживаться.

Спейд сказал: «Я ведь говорил вам, что этот сопляк мне не нравится» – и провел Бриджид О'Шонесси к дивану. Они сели рядом, она положила голову на его левое плечо, он обнял ее за плечи. Она перестала дрожать и задыхаться.

Гутман опустился в мягкое кресло-качалку. Кэйро сел в кресло у стола. Мальчишка садиться не стал. Он стоял в дверях, там, где ранее стоял Кэйро, держа пистолет дулом вниз, и смотрел из-под густых ресниц на грудь Спейда. Кэйро положил свой пистолет на стол рядом с собой.

Спейд снял шляпу и швырнул ее на другой конец дивана. Ухмыльнулся Гутману. Ухмылка эта, заострявшая и без того угловатые черты, была такой непристойной, что делала его похожим на сатира.

– А у вашей дочери чудный животик, – сказал он. – Но как же вам не жаль царапать такой живот булавками?!

Гутман улыбался вежливо и чуточку елейно.

Мальчишка в дверях сделал шаг вперед и чуть приподнял свой пистолет. Все присутствующие посмотрели на него. Как это ни странно, но в столь различных взглядах, какими смотрели на мальчишку Бриджид О'Шонесси и Джоэл Кэйро, было совершенно одинаковое неодобрение. Мальчишка зарделся, убрал выставленную ногу, выпрямился, опустил пистолет и встал так же, как раньше, – глядя в грудь Спейда.

Гутман снова повернулся со своей елейной улыбкой к Спейду и вкрадчиво замурлыкал:

– Да, сэр, это позор, но вы должны признать, что цели своей мы достигли.

Спейд нахмурился.

– Зачем такие сложности? Завладев соколом, я сам, естественно, хотел как можно скорее встретиться с вами. Вы платите наличными – чего же еще? Отправляясь в Берлингейм, я ожидал попасть на такую вот встречу. Кто же знал, что вы с получасовым опозданием пытаетесь убрать меня с дороги и мечетесь по городу в надежде найти Джакоби, пока он не нашел меня.

Гутман хихикнул. Казалось, только от удовольствия.

– Что ж, сэр, – сказал он, – так или иначе, наша встреча состоялась, если вы действительно хотели ее.

– Я действительно ее хотел. Как скоро вы можете сделать первый взнос и забрать у меня птицу?

Бриджид О'Шонесси села прямо и с удивлением посмотрела на Спейда. Спейд небрежно похлопал ее по плечу. Он неотрывно смотрел в глаза Гутману. Глаза Гутмана весело поблескивали меж жирных припухлостей.

– Что касается этого, сэр, – начал он и полез во внутренний карман пальто.

Кэйро, вцепившись в свои бедра, наклонился в кресле и тяжело задышал открытым ртом.

Гутман повторил: «Что касается этого, сэр» – и вынул из кармана белый конверт. Десять глаз – даже глаза мальчишки перестали прятаться за ресницами – уставились на него. Вертя конверт в своих пухлых руках, Гутман сначала внимательно посмотрел на совершенно чистую лицевую сторону, а потом на оборотную, не заклеенную, а всего лишь закрепленную маленьким бумажным языком. Потом поднял голову, дружески улыбнулся и бросил конверт на колени Спейду.

Конверт – не очень толстый, но достаточно тяжелый – ударился о живот Спейда и лег ему на колени. Спейд неторопливо поднял его и, сняв руку с плеч девушки, столь же неторопливо открыл. В конверте лежали тысячедолларовые банкноты – гладкие, хрустящие, новые. Спейд вынул их и пересчитал. Банкнот было десять. Он с улыбкой поднял голову.

– Мы договаривались о большей сумме.

– Да, сэр, договаривались, – согласился Гутман, – но тогда мы только говорили. А это настоящие деньги, звонкая, так сказать, монета. За один доллар наличными вы можете купить больше, чем за десять, о которых только договаривались. – Его припухлости затряслись от беззвучного смеха. Когда жировые складки и шары успокоились, он сказал уже более серьезным голосом: – Нас стало больше. – Движением головы он указал на Кэйро. – И… видите ли, сэр… одним словом… ситуация изменилась.

Пока Гутман говорил, Спейд подровнял пачку банкнот, положил ее в конверт и вставил язычок на место. Теперь, положив локти на колени, он наклонился вперед и, взяв конверт за угол двумя пальцами, болтал им между ногами. Ответ его толстяку прозвучал беззаботно:

– Конечно. Но хоть вы и объединились, сокол все же в моих руках.

Вцепившись уродливыми пальцами в ручки кресла, Кэйро подался вперед и своим тонким голоском чопорно произнес:

– Мне представляется излишним напоминать вам, мистер Спейд, что, хотя сокол и находится в ваших руках, вы сами, несомненно, находитесь в наших руках.

Спейд ухмыльнулся.

– Я стараюсь не позволять себе волноваться по этому поводу. – Он выпрямился, отложил конверт в сторону, на диван, и обратился к Гутману: – К вопросу о деньгах мы еще вернемся позднее. Есть еще одна проблема, решение которой не терпит отлагательств. Нам нужен козел отпущения.

Толстяк нахмурился, не понимая сказанного, но прежде чем он открыл рот, Спейд уже начал объяснять:

– Полиции необходима жертва… кто-то, на кого они могли бы списать эти три убийства. Мы…

Кэйро прервал Спейда срывающимся взволнованным голосом:

– Два… только два… убийства, мистер Спейд. Нет сомнения, что вашего компаньона убил Терзби.

– Ладно, два, – проворчал Спейд. – Какая разница? В любом случае мы должны скормить полиции одного…

Теперь вмешался Гутман. Он говорил со снисходительной улыбкой и добродушной уверенностью:

– Из того, что мы знаем о вас, сэр, можно с полной уверенностью заключить: нам нет нужды беспокоиться о таких вещах. Что касается отношений с полицией, мы вполне можем положиться на вас. Вы не нуждаетесь в нашей неквалифицированной помощи.

– Если вы так думаете, – откликнулся Спейд, – значит, вы знаете недостаточно.

– Перестаньте, мистер Спейд. Вам едва ли удастся убедить нас, что вы хоть немного боитесь полиции или что вы не сможете справиться…

Спейд фыркнул, выдохнув воздух одновременно через рот и нос. Согнулся, снова положив локти на колени, и раздраженно прервал Гутмана:

– Я ни капли не боюсь полицейских и знаю, черт возьми, как с ними можно справиться. Именно это я и пытаюсь вдолбить вам. Чтобы с ними справиться, им надо швырнуть жертву, человека, на которого они могли бы повесить все убийства.

– Хорошо, сэр, я допускаю, что это один из возможных путей, но…

– Никаких «но»! – возразил Спейд. – Это единственный выход. – Глаза его под багровеющим лбом горели неподдельным бешенством. Синяк на виске стал темно-каштановым. – Я знаю, о чем говорю. Я выпутывался из таких ситуаций раньше, надеюсь выпутаться и теперь. В разное время мне приходилось посылать к дьяволу всех, начиная с верховного судьи и ниже. И мне это сходило с рук. Мне это сходило с рук, потому что я никогда не позволял себе забывать, что час расплаты придет. Я никогда не забывал, что, когда придет час расплаты, я должен быть готов прийти в главное полицейское управление, гоня перед собой жертву, и сказать им: «Вот, болваны, ваш преступник». Пока я способен на это, я могу показывать язык любому фараону и плевать на все статьи закона, вместе взятые. Но стоит мне хотя бы один раз промахнуться, они утопят меня в дерьме. Но я пока не промахивался. И не промахнусь. Можете не сомневаться.

Гутман заморгал, и взгляд его на какое-то время потерял свою вкрадчивость, но улыбка на его жирном розовом лице, а также голос совершенно не изменились:

– В вашей системе рассуждения, сэр, много разумного – ей-богу, много! И если бы ее хоть как-нибудь можно было приложить к нашему случаю, я бы первый закричал: «Держитесь ее во что бы то ни стало, сэр». Но в нашем случае она как раз и не применима. Такое случается даже с лучшими из системы. Приходит время, когда необходимо делать исключения, и мудрый человек их делает. Именно так, сэр, обстоит дело в данном случае, и я вынужден напомнить, что вам хорошо заплачено за то исключение, которое вам придется сделать для нас. Конечно, если вы не сможете передать жертву полиции, забот у вас прибавится, но, – Гутман засмеялся и развел руками, – но вы не тот человек, который боится забот. Вы умеете постоять за себя и всегда, что бы ни случилось, в конце концов оказываетесь на коне. – Он сложил губы бантиком и прищурил глаз. – Вы справитесь, сэр.

Взгляд Спейда стал жестким, лицо суровым.

– Я знаю, о чем говорю, – сказал он тихим, намеренно спокойным тоном. – Это мой город и мои хитрости. Я, конечно, могу остаться на коне и в этот раз, но в следующий, когда кобылка окажется порезвее, меня так остановят, что я наглотаюсь собственных зубов. Меня это не устраивает. Вы, голубки, упорхнете в Нью-Йорк, Константинополь или куда-нибудь еще. А мне здесь жить и дело делать.

– Но вы можете… – начал Гутман.

– Не могу, – сказал Спейд убежденно. – И не буду. Не сомневайтесь. – Он сел прямо. Улыбка смыла суровость с его лица. Он заговорил быстро, стараясь быть спокойным и убедительным: – Слушайте, Гутман. То, что я предлагаю, выгодно всем. Если мы не дадим полиции козла отпущения, ставлю десять к одному, что рано или поздно они набредут на информацию о соколе. Тогда, где бы вы ни были, вам придется лечь на дно вместе с птичкой, что, согласитесь, не поможет вам сказочно разбогатеть. Дайте им козла отпущения, и они тут же отстанут.

– Вот в этом-то, сэр, и загвоздка, – ответил Гутман, беспокойство которого по-прежнему выдавали одни глаза. – А если не отстанут? А если козел отпущения как раз и выведет их на сокола? С другой стороны, они, по-моему, уже сейчас отстали, и самое лучшее, что мы можем сделать, – это спокойно уйти со сцены.

На лбу Спейда начала надуваться вена.

– Боже! Оказывается, вы тоже ничего не понимаете, – сказал он, сдерживая себя, – они не спят, Гутман. Они притаились и ждут. Попытайтесь понять это. Они знают, что я по уши увяз в этом деле. Все в порядке, пока я в состоянии своевременно предпринять необходимые шаги. Но если нет, мне крышка. – Его голос снова стал убедительно-вкрадчивым. – Послушайте, Гутман, неужели вы не понимаете, что нам совершенно необходимо подкинуть им жертву? Другого выхода нет. Давайте отдадим им сопляка. – Он кивнул беззлобно в сторону мальчишки в дверях. – Он же на самом деле застрелил и Терзби, и Джакоби – верно? В любом случае он просто создан для такой роли. Давайте соберем необходимые улики и отдадим его.

Мальчишка в дверях сжал уголки губ, могло показаться, что он едва заметно улыбнулся. Никакого другого эффекта предложение Спейда на него вроде бы не произвело. Смуглое лицо Джоэла Кэйро пожелтело. Открыв рот, он уставился на Спейда выпученными от удивления глазами; его женоподобная грудь нервно вздымалась. Бриджид О'Шонесси отпрянула от Спейда и извернулась так, чтобы видеть его лицо. Ее испуганное смятение в любой момент грозило смениться истерическим смехом.

Гутман сидел тихо и невозмутимо, пока вдруг не рассмеялся. Смеялся он долго и от души, в его елейно-приторных глазах плясали веселые искорки. Отсмеявшись, он сказал:

– Ей-богу, сэр, вы большой оригинал, очень большой! – Он вытащил из кармана белый носовой платок и вытер глаза. – Никогда не знаешь, что вы скажете или сделаете в следующий момент, – одно ясно, нечто потрясающее.

– Не вижу в этом ничего смешного. – Казалось, смех толстяка не произвел впечатления на Спейда. Он говорил так, как говорят с упрямым, но вполне разумным другом. – Это самый лучший выход. Когда полицейские…

– Но, дорогой мой, – возразил Гутман, – неужели вы не понимаете? Если бы я хоть на миг предположил такую возможность… нет, даже простое предположение более чем дико. Я люблю Уилмера как своего родного сына. Поверьте мне. Но если бы я даже на миг предположил такую возможность, что, по вашему мнению, в таком случае удержало бы Уилмера от того, чтобы выложить полиции все, что он знает о соколе и о каждом из нас?

Спейд ухмыльнулся, не разжимая губ.

– Если возникнет нужда, – сказал он мягко, – мы можем пристрелить его при попытке оказать сопротивление во время ареста. Но, я думаю, что так далеко нам заходить не понадобится. Пусть болтает что угодно. Обещаю, что все останется без последствий. Это нетрудно устроить.

Розовый лоб Гутмана покрылся складками. Он наклонил голову, смяв о воротничок свои подбородки, и спросил:

– Как? – Затем с поспешностью, от которой заколыхались все его жировые складки, он поднял голову, повернулся к мальчишке и громогласно захохотал. – Что ты думаешь об этом, Уилмер? Ведь правда забавно?

Темно-каштановые глаза мальчишки горели под густыми ресницами. Он ответил тихо, но отчетливо:

– Да, забавно… сукин сын.

Спейд тем временем говорил с Бриджид О'Шонесси:

– Как ты себя чувствуешь, ангел мой? Тебе лучше?

– Да, гораздо лучше, только, – она так понизила голос, что последние два слова нельзя было расслышать уже в полуметре от нее, – я боюсь.

– Не бойся, – сказал он беспечно и положил ладонь на ее колено в сером чулке. – Ничего страшного не происходит. Хочешь выпить?

– Не сейчас, спасибо. – Она снова понизила голос. – Будь осторожен, Сэм.

Спейд ухмыльнулся и посмотрел на Гутмана, который и сам уже смотрел на него. Толстяк добродушно улыбнулся и, помолчав немного, спросил:

– Как?

Спейд притворился дурачком.

– Что «как»?

Толстяк решил, что здесь уместно еще немного посмеяться, и только потом объяснил:

– Если ваше предложение, сэр… серьезно, то из чувства обычной вежливости мы, по крайней мере, должны выслушать вас. Так как же вы собираетесь устроить, чтобы Уилмер, – здесь он еще раз рассмеялся, – в случае ареста не смог нанести нам вреда?

Спейд покачал головой.

– Нет, – сказал он, – мне бы не хотелось злоупотреблять чьей-либо вежливостью, пусть даже и обычной. Забудем об этом.

Толстяк сморщил свое жирное лицо.

– Ну что вы, что вы! – запротестовал он. – Вы ставите меня в крайне неловкое положение. Мне не следовало смеяться, и самым почтительным и искренним образом я прошу меня простить. Мне бы не хотелось, чтобы у вас, мистер Спейд, создалось впечатление, будто я могу высмеять какое-либо из ваших предложений только потому, что я с ним не согласен, – вы должны знать, сколь глубоко я ценю и уважаю вашу проницательность. Имейте в виду, я не вижу никакой практической пользы в вашем предложении – даже отвлекаясь от того факта, что я отношусь к Уилмеру, как к родному сыну, – но тем не менее сочту за честь и за добрый знак того, что мои извинения приняты, если вы продолжите и расскажете все до конца.

– Ну что ж, – сказал Спейд, – так и быть, продолжу. Брайан – типичный окружной прокурор. Больше всего он озабочен тем, как выглядит его работа в отчетах. Он скорее закроет глаза на сомнительный случай, чем начнет расследование, которое ему невыгодно. Не знаю, фабриковал ли он дела на тех, кого считал невиновными, но не могу представить, как он заставляет себя поверить в невиновность людей, доказательства виновности которых он вполне способен наскрести. Чтобы наверняка доказать виновность одного преступника, он оставит на свободе полдюжины его сообщников, если они могут спутать ему карты.

– Именно такой вариант, – продолжал Спейд, – мы ему и предложим, и он ухватится за него обеими руками. Он не захочет ничего знать о соколе. Он наизнанку вывернется, лишь бы убедить себя, что все показания сопляка – чушь собачья, попытка запутать дело. Положитесь в этом на меня. Мне не составит труда показать ему, что если он начнет валять дурака и попытается заарканить всех, то получит такое дельце, в котором ни одно жюри присяжных не разберется, а если он возьмется за сопляка, обвинительный приговор у него в кармане.

Снисходительно улыбаясь, Гутман медленно качал головой из стороны в сторону.

– Нет, сэр, – сказал он, – боюсь, не получится, боюсь, ничего не получится. Не понимаю, как даже ваш окружной прокурор сможет связать вместе Терзби, Джакоби и Уилмера без того, чтобы…

– Вы не знаете окружных прокуроров, – сказал ему Спейд. – С Терзби как раз все просто. Он был бандитом, как и ваш сопляк. У Брайана уже есть версия на этот счет. Тут никаких проблем не будет. И потом, черт возьми, сопляка ведь можно повесить всего один раз! Зачем судить его за убийство Джакоби, когда он уже приговорен к смерти за убийство Терзби? Они просто закроют дело, приплюсовав ему и второе убийство. Если – что, видимо, соответствует действительности – он застрелил обоих из одного оружия, пули это покажут. Все будут счастливы.

– Да, но… – начал Гутман и вдруг замолчал, посмотрев на мальчишку.

Мальчишка отошел от двери на почти негнущихся, широко расставленных ногах и встал между Гутманом и Кэйро посередине комнаты. Он стоял, чуть наклонившись вперед и приподняв плечи. Пистолет он все еще держал дулом вниз, хотя костяшки его пальцев побелели от напряжения. Другая рука была тоже сжата в маленький плотный кулачок. Неистребимая детскость его черт, искаженных холодной яростью и нечеловеческой злобой, придавала всему его облику невыразимо зловещий вид. Задыхаясь от ярости, он сказал Спейду:

– А ну вставай, ублюдок, и вынимай свою пушку! Спейд смотрел на мальчишку с улыбкой. Улыбка была не очень широкой, но искренней и неподдельно веселой.

Мальчишка сказал:

– А ну вставай, ублюдок, и вынимай пистолет, если ты не трус. Хватит с меня твоих подначек.

Улыбка Спейда стала еще более веселой. Взглянув на Гутмана, он сказал:

– Надо же, какой грозный. – Голос его был столь же весел и спокоен, как и улыбка. – Может, вам стоит сказать ему, что, пока сокол не в ваших руках, стрелять в меня экономически невыгодно?

Лицо Гутмана пошло пятнами, вымученная улыбка напоминала гримасу. Он облизал свои сухие губы сухим языком. Голос его звучал чересчур хрипло и скрипуче для отеческого наставления, которое он хотел изобразить:

– Что ты, что ты, Уилмер, сейчас же прекрати. Зачем придавать такое значение пустякам? Ты…

Мальчишка, не отрывая взгляда от Спейда, проговорил, яростно скривив губы:

– Тогда заставь его заткнуться. Если он не отвяжется от меня, я пристрелю его, и ничто меня не остановит.

– Что ты, Уилмер, – сказал Гутман и повернулся к Спейду. – Ваш план, сэр, как я сразу же вам и заявил, не имеет никакого практического смысла. Давайте больше не будем говорить о нем.

Спейд переводил взгляд с Гутмана на мальчишку и обратно. Улыбка исчезла с его лица, которое приняло совершенно бесстрастное выражение.

– Я сам решу, о чем мне говорить, – сказал он им.

– Конечно, сами, – быстро вмешался Гутман, – и это одна из черт, которые мне больше всего нравятся в вас. Но план этот, как я уже сказал, не имеет никакого практического смысла, и, как вы убедились сами, обсуждать его дальше бесполезно.

– Сам я ни в чем не убедился, – ответил Спейд, – а вы убедить меня не смогли и, думаю, не сможете. – Он нахмурился. – Давайте начистоту. Может, я только время теряю, разговаривая с вами, Гутман? Я думал, вы здесь музыку заказываете. Может, мне поговорить с сопляком? У меня уже есть опыт, я это сумею.

– Нет, сэр, – откликнулся Гутман, – вы правы, ведя дело со мной.

– Ладно, – сказал Спейд. – У меня есть еще одно предложение. Оно хуже первого, но все же лучше, чем ничего. Хотите послушать?

– Всенепременно.

– Отдайте им Кэйро.

Кэйро торопливо схватил свой пистолет со стола. Он крепко сжимал его двумя руками. Дуло пистолета было направлено в пол рядом с диваном. Лицо Кэйро снова пожелтело. Черные глаза бегали от одного человека к другому. Они были настолько черными, что казались плоскими, двумерными.

Гутман, словно не веря своим ушам, переспросил:

– Что, простите?

– Сдайте в полицию Кэйро.

Гутман собрался было рассмеяться, но передумал. Наконец неуверенно воскликнул:

– Ну, ей-богу, сэр!

– Это, конечно, хуже, чем отдать им сопляка, – сказал Спейд. – Кэйро не бандит, да и пистолет у него поменьше того, из которого .застрелили Терзби и Джакоби. Чтобы сфабриковать улики против него, придется попотеть, но это все же лучше, чем вообще ничего не сдавать в полицию.

Кэйро закричал пронзительным от возмущения голосом:

– А может, мы отдадим вас, мистер Спейд, или мисс О'Шонесси, раз уж вы так хотите отдать им кого-то?

Спейд улыбнулся левантинцу и спокойно ответил:

– Вам всем нужен сокол. Он у меня. Козел отпущения – часть цены, которую я за него назначил. А что касается мисс О'Шонесси, – бесстрастный взгляд Спейда скользнул по ее бледному испуганному лицу и снова вернулся к Кэйро, при этом он едва заметно пожал плечами, – то, если вы думаете, что она подходит для этой роли, я готов обсудить ваше предложение самым тщательным образом.

Девушка схватилась за горло, сдавленно вскрикнула и еще больше отодвинулась от него.

Дергаясь от волнения, Кэйро закричал:

– Вы, кажется, забываете, что в вашем положении опасно на чем-либо настаивать.

Спейд издал грубый издевательский смешок.

Гутман попытался говорить твердо, но дружелюбно:

– Перестаньте, джентльмены, давайте продолжать нашу беседу на дружеской ноте. Но к словам Кэйро, – он уже обращался к одному Спейду, – стоит прислушаться. Вы должны принять во внимание…

– Я ни черта никому не должен. – Спейд бросал слова с той нахальной небрежностью, которая делала их более весомыми, чем любой надрыв или крик. – Если вы убьете меня, то как вы получите птицу? А если я знаю, что вы не можете себе позволить убить меня, не получив птички, то как вы можете запугать меня и заставить отдать ее вам?

Склонив голову набок, Гутман обдумывал вопросы. Глаза его блестели из-под набрякших век. Наконец ответ был готов:

– Видите ли, сэр, кроме убийства и угрозы убийства, есть и другие способы убеждения.

– Конечно, – согласился Спейд, – но пользы от них мало, если они не подразумевают угрозы смерти, которая только и держит жертву в повиновении. Понимаете? Если вы попытаетесь сделать что-нибудь, что мне не понравится, я терпеть не буду. Так что вы либо прекратите это, либо убьете меня, зная, что это непозволительная для вас роскошь.

– Я понимаю вас. – Гутман усмехнулся. – Но подобная тактика, сэр, требует здравого суждения от обеих сторон, поскольку в пылу борьбы люди склонны забывать о своих истинных интересах и позволяют эмоциям возобладать над разумом.

Спейд был сама улыбчивая вежливость.

– В том-то и фокус, – сказал он. – С одной стороны, я стараюсь играть достаточно смело, чтобы держать вас в кулаке, а с другой – слежу за тем, чтобы вы не взбесились и не оторвали мне башку вопреки вашим истинным интересам.

Гутман с восхищением произнес:

– Ей-богу, сэр, вы поразительный человек!

Джоэл Кэйро вскочил с кресла, пробежал мимо мальчишки и встал за спиной Гутмана. Наклонившись к его уху и прикрыв свой рот и ухо толстяка свободной рукой, он зашептал. Гутман слушал внимательно, закрыв глаза.

Посмотрев на Бриджид О'Шонесси, Спейд ухмыльнулся. Она слабо улыбнулась в ответ, но продолжала смотреть столь же оцепенело, как и раньше. Спейд повернулся к мальчишке:

– Ставлю два против одного, что они сейчас продают тебя с потрохами, сынок.

Мальчишка не ответил. Ноги его начали заметно дрожать. Спейд обратился к Гутману:

– Надеюсь, эти горе-головорезы не запугали вас, размахивая пистолетами.

Гутман открыл глаза. Кэйро перестал шептать и выпрямился за креслом толстяка.

Спейд сказал:

– Не бойтесь, пусть размахивают, мне уже приходилось отбирать эти игрушки у обоих, справлюсь и на этот раз. Сопляк помнит…

Задыхаясь от гнева, мальчишка крикнул: «Ну, все!» – и вскинул пистолет.

Гутман вытянул толстую руку, поймал мальчишку за запястье и, приподняв свое тучное тело из кресла-качалки, пригнул руку с пистолетом вниз, в это же время Джоэл Кэйро подбежал к мальчишке и схватил его за другую руку. Они боролись с мальчишкой, пригибая его руки вниз, а он свирепо, но безуспешно сопротивлялся. Из клубка борющихся тел доносились отдельные слова и выкрики: отрывки бессвязной речи мальчишки – «Ну все… пошел… ублюдок… убью»; Гутманово – «Ну что ты, что ты, Уилмер!», повторенное многократно; «Пожалуйста, не надо» и «Не делай этого, Уилмер» Джоэла Кэйро.

Спейд встал с дивана и подошел к борющимся. Мальчишка прекратил сопротивление под непомерной тяжестью навалившихся на него людей; Кэйро, все еще держа его за руку, говорил что-то успокаивающее. Спейд осторожно отстранил Кэйро и врезал мальчишке левой по челюсти. Голова его резко откинулась назад и вернулась в прежнее положение, поскольку Гутман и Кэйро продолжали держать его за руки. Гутман начал растерянное «Эй, что?..», а Спейд заехал мальчишке в челюсть правой.

Кэйро отпустил руку мальчишки, и тот сполз на громадный круглый живот Гутмана. Кэйро прыгнул на Спейда и вцепился ему в лицо скрюченными пальцами обеих рук. Спейд фыркнул и оттолкнул от себя левантинца. Кэйро снова наскочил на Спейда. В глазах у него стояли слезы, красные губы сердито кривились, образуя беззвучные слова.

Спейд засмеялся, проворчал: «Ну и петушок!» – и залепил Кэйро пощечину, от которой тот отлетел к столу. Придя в себя, Кэйро ринулся на Спейда в третий раз. Спейд вытянул вперед руки и уперся Кэйро ладонями в лицо. Не в силах дотянуться до лица Спейда, Кэйро бил Спейда по рукам.

– Хватит, – рыкнул Спейд. – Я вам сделаю «бо-бо».

Кэйро вскричал: «Жалкий трус!» – и отстал.

Спейд нагнулся и поднял с пола пистолеты Кэйро и мальчишки. Выпрямившись, он подцепил их указательным пальцем левой руки за дужки курков, и они повисли, позвякивая, дулами вниз.

Гутман положил мальчишку в кресло-качалку и стоял, глядя на него одновременно растерянно и озабоченно. Кэйро встал на колени перед креслом и принялся растирать безжизненно свисающую руку.

Спейд потрогал подбородок мальчишки.

– Кости целы, – сказал он. – Давайте положим его на диван. – Засунув одну руку ему за спину, а другую – под колени, он без видимых усилий поднял мальчишку и понес к дивану.

Бриджид О'Шонесси торопливо встала, и Спейд положил мальчишку на диван. Правой рукой он ощупал его одежду, нашел еще один пистолет, добавил его к двум другим в левой руке и отвернулся от дивана. Кэйро уже сидел в изголовье.

Спейд звякнул пистолетами и весело улыбнулся Гутману.

– А вот, – сказал он, – и наш козел отпущения.

Лицо Гутмана посерело. Уставившись в пол, он молчал.

Спейд сказал:

– Не валяйте дурака. Вы шептались с Кэйро и держали мальчишку, пока я мутузил его. Смешками вы теперь не отделаетесь – он вас просто пристрелит.

Гутман переступил с ноги на ногу и ничего не ответил.

Спейд продолжал:

– И еще одно. Или вы сейчас говорите мне «да», или я передаю сокола вместе со всей вашей шайкой в руки полиции.

Гутман поднял голову и пробормотал сквозь зубы:

– Мне это не нравится, сэр.

–Вам это действительно не понравится, – согласился Спейд. – Итак?

Толстяк вздохнул, скорчил кислую гримасу и ответил скорбным голосом:

– Можете забирать его.

Спейд сказал:

– Прекрасно.

## Глава 19. Происки русского


Мальчишка лежал на спине, и, если бы не ровное дыхание, можно было подумать, что жизнь покинула его маленькое тельце. Склонившись над ним, Джоэл Кэйро тер ему щеки и запястья, поглаживал волосы, что-то шептал и тревожно всматривался в белое безжизненное лицо.

Бриджид О'Шонесси стояла в углу между стеной и столом. Прикусив нижнюю губу, она исподтишка поглядывала на Спейда, когда тот не смотрел на нее. Но стоило ему повернуться к ней, как она тут же делала вид, что смотрит на Кэйро и мальчишку.

Лицо Гутмана, погрузившегося в тягостные раздумья, постепенно снова порозовело. Руки он засунул в карманы брюк. Стоя посередине комнаты, он бесстрастно наблюдал за Спейдом.

Спейд, поигрывая пистолетами, кивнул в сторону нагнувшегося Кэйро и спросил Гутмана:

– А с ним проблем не будет?

– Не знаю, – безмятежно ответил толстяк. – Это, сэр, зависит теперь всецело от вас.

Спейд позвал:

– Кэйро.

Левантинец повернул к нему смуглое озабоченное лицо.

Спейд сказал:

– Пусть он немного отдохнет. Мы решили сдать его в полицию. Давайте договоримся о деталях, пока он не пришел в себя.

Кэйро с горечью спросил:

– Вам мало того, что вы уже с ним сделали?

– Мало, – сказал Спейд.

Кэйро встал и подошел к толстяку.

– Пожалуйста, не соглашайтесь, мистер Гутман, – взмолился он. – Вы должны понимать, что…

Спейд прервал его:

– Это решено. Вопрос только в том, что вы сами собираетесь делать? Входите в долю? Выходите из игры?

С чуть печальной и задумчивой улыбкой Гутман все же кивнул.

– Мне это тоже не нравится, – сказал он левантинцу, – но мы уже ничего не можем сделать. Ничего.

Спейд спросил:

– Так что вы решили, Кэйро? Да или нет?

Кэйро облизал губы и медленно повернулся к Спейду.

– Предположим, – сказал он и поперхнулся. – Я могу?.. Могу я выбирать?

– Можете, – серьезно заверил его Спейд, – но имейте в виду, что, если вы отвечаете «нет», мы сдадим вас в полицию вместе с вашим дружком.

– Ну что вы, мистер Спейд, – запротестовал Гутман, – это не…

– Не такие уж мы идиоты, чтобы позволить ему улизнуть от нас, – сказал Спейд. Либо с нами, либо в тюрьму. Нельзя нам терять контроль над ситуацией. – Он хмуро взглянул на Гутмана и раздраженно крикнул: – Черт бы вас побрал! Ведь не первый раз в жизни воруете?! Экие девственники! Вам осталось только на колени бухнуться и начать молиться! – Он перевел взгляд на Кэйро. – Ну? Так как?

– Вы не оставляете мне никакого выбора. – Кэйро обреченно пожал своими узкими плечами. – Я говорю «да».

– Хорошо, – сказал Спейд и посмотрел на Гутмана и Бриджид О'Шонесси. – Садитесь.

Девушка села осторожно на угол дивана, в ногах лежащего без сознания мальчишки. Гутман снова сел в мягкое кресло-качалку, а Кэйро – в кресло у стола. Спейд положил пистолеты на стол и сел рядом. Бросив взгляд на свои наручные часы, он сказал:

– Два часа. Сокола я смогу получить, когда рассветет, а может, и чуть позже. Так что у нас уйма времени, чтобы обо всем договориться.

Гутман откашлялся.

– Где он? – спросил он и торопливо добавил: – Вообще-то, сэр, мне это безразлично. Меня беспокоит только вот какое соображение: мне кажется, это в интересах всех присутствующих, чтобы мы не теряли друг друга из виду до завершения нашей сделки. – Он бросил взгляд на диван, а потом с испугом на Спейда. – Конверт у вас?

Спейд покачал головой, взглянув на диван, а потом на девушку. Он улыбнулся одними глазами и сказал:

– Он у мисс О'Шонесси.

– Да, он у меня, – прошептала она, опуская руку в карман своего пальто. – Я подобрала его…

– Все нормально, – сказал ей Спейд. – Держи его у себя. – Потом обратился к Гутману: – Нам нет нужды терять друг друга из виду. Сокола мне могут принести и сюда.

– Это было бы превосходно, – промурлыкал Гутман. – Тогда, сэр, в обмен на десять тысяч долларов и Уилмера вы дадите нам сокола и час-другой отсрочки – чтобы мы покинули город к тому времени, когда вы сдадите его властям.

– Вам нечего прятаться, – сказал Спейд. – Я умею держать язык за зубами.

– Возможно, сэр, но все же нам не хотелось бы находиться в Сан-Франциско, когда ваш окружной прокурор начнет допрашивать Уилмера.

– Как знаете, – ответил Спейд. – Я могу, если хотите, продержать его у себя хоть целый день. – Он начал сворачивать сигарету. – А теперь давайте уточним детали. Зачем он застрелил Терзби? А также почему, где и как он изрешетил Джакоби?

Гутман, качая головой, снисходительно улыбнулся и замурлыкал:

– Ну что вы, сэр, это уж слишком. Мы дали вам деньги и Уилмера. Наша часть соглашения выполнена.

– Я ожидал этого, – сказал Спейд, поднося горящую зажигалку к сигарете. – Я действительно потребовал козла отпущения, но, пока он не загнан в угол, он еще не козел отпущения. А чтобы загнать его туда, я должен знать что к чему. – Он сурово нахмурил брови. – А вы-то почему о нем так печетесь? Если он улизнет, я вам не завидую.

Гутман наклонился вперед и потыкал толстым пальцем в пистолеты, лежавшие на столе около ног Спейда.

– Вот более чем достаточные улики его вины, сэр. И Терзби, и Джакоби были застрелены из этого оружия. Экспертам полицейского управления не составит труда определить, что смертоносные пули вылетели из этих вот стволов. Вы ведь сами только что говорили то же самое. Какие еще доказательства его вины вам требуются?

– Может, вы и правы, – согласился Спейд, – но дело сложнее, чем вам представляется. Я должен знать, что случилось. Как, по вашему мнению, я вывернусь, если отдельные части обвинения почему-либо не будут стыковаться между собой?

– Судя по всему, вы забыли, как совсем недавно сами убеждали нас, что сделать это проще простого, – сказал Кэйро. Он повернул свое возбужденное смуглое лицо к Гутману. – Вы видите! Я советовал вам не делать этого. Я не думаю…

– Сейчас уже никого не интересует, что вы оба об этом думаете, – отрезал Спейд. – Слишком далеко дело зашло, да и вы уже увязли в нем по уши. Так зачем он убил Терзби?

Гутман сцепил пальцы на животе и качнул свое кресло. Его голос и улыбка были откровенно разочарованными.

– С вами исключительно трудно иметь дело, – сказал он. – И я начинаю думать, что мы совершили ошибку, связавшись с вами. Ей-богу, сэр, совершили ошибку.

Спейд равнодушно махнул рукой.

– Дела ваши не так уж плохи. Вы остаетесь на свободе и получаете сокола. – Он взял сигарету в рот и добавил: – В любом случае, вы теперь знаете, что от вас требуется. Почему он убил Терзби?

Гутман перестал раскачиваться в кресле.

– Терзби был безжалостный головорез и союзник мисс О'Шонесси. Мы понимали, что, убрав его таким образом, мы не только лишаем ее защитника, но и побуждаем задуматься, не лучше ли забыть о существовавших между нами разногласиях. Вы видите, сэр, насколько я чистосердечен с вами?

– Да. Продолжайте в том же духе. Вы допускали, что сокол у него?

Гутман так затряс головой, что его круглые щеки буквально запрыгали.

– Ни на минуту, – ответил он. – Мы слишком хорошо знали мисс О'Шонесси, и, хотя тогда нам еще не было известно, что в Гонконге она отдала сокола капитану Джакоби, чтобы он привез его сюда на «Паломе», а сама со своим другом поплыла на более быстроходном корабле, мы ни на секунду не сомневались, что, если о местонахождении сокола знает только один из них, это наверняка не Терзби.

Спейд задумчиво кивнул и спросил:

– А прежде чем прикончить его, вы не пытались найти с ним общий язык?

– Да, сэр, разумеется, пытались. Я сам говорил с ним в тот вечер. Уилмер разыскал его за два дня до тех событий и попытался сесть ему на хвост, чтобы выйти на мисс О'Шонесси, но он был чрезвычайно осторожен, даже не зная, что за ним следят. Поэтому в тот вечер Уилмер пошел в его отель, выяснил, что он еще не приходил, и остался ждать его неподалеку. Я думаю, Терзби вернулся в отель сразу же после убийства вашего компаньона. И Уилмер привел его ко мне. Мы ничего не могли поделать с Терзби. Что бы мы ни предлагали, он оставался верен мисс О'Шонесси. Итак, сэр, Уилмер «проводил» его до отеля и сделал то, что сделал.

Спейд на минуту задумался.

– Звучит правдоподобно. А теперь Джакоби.

Гутман серьезно посмотрел на Спейда и сказал:

– Смерть капитана Джакоби всецело на совести мисс О'Шонесси.

Девушка вскрикнула и зажала рот рукой.

Голос Спейда оставался спокойным и твердым.

– Теперь это неважно. Расскажите, что произошло.

Пристально посмотрев на Спейда, Гутман улыбнулся.

– Как прикажете, сэр, – сказал он. – Кэйро, как вы знаете, после посещения вашей квартиры, а потом и полицейского управления стал снова со мной сотрудничать – я послал за ним. Мы решили, что объединение усилий принесет нам взаимную пользу. – Он улыбнулся левантинцу. – Мистер Кэйро – человек тонкого ума. Мысль о «Паломе» именно ему пришла в голову. Увидев в то утро в газетах сообщение о прибытии «Паломы», он вспомнил, что в Гонконге мисс О'Шонесси видели вместе с Джакоби. Кэйро тогда искал мисс О'Шонесси в Гонконге и сначала даже думал, будто она уплыла на «Паломе», правда, потом выяснил, что это не так. Как бы то ни было, сэр, когда он увидел в газете сообщение о прибытии «Паломы», он догадался, что в Гонконге она отдала сокола Джакоби, чтобы тот привез его сюда. Джакоби, конечно, не знал, что он везет, – мисс О'Шонесси достаточно предусмотрительна.

Он одарил девушку лучезарной улыбкой, два раза качнулся в кресле и продолжал:

– Мистер Кэйро, Уилмер и я нанесли капитану Джакоби визит, причем так удачно, что застали у него мисс О'Шонесси. Во многих отношениях это была очень трудная беседа, но в конце концов к полуночи нам удалось убедить мисс О'Шонесси пойти с нами на соглашение, во всяком случае, нам так казалось. После этого мы покинули корабль и отправились ко мне в отель, где я должен был расплатиться с мисс О'Шонесси и получить птицу. Но, сэр, мы, простые смертные, переоценили свои силы, решив, что можем справиться с ней. En route56 она, капитан Джакоби и сокол исчезли, как сквозь землю провалились. – Гутман весело рассмеялся. – Ей-богу, сэр, очень тонкая работа.

Спейд взглянул на девушку. Она смотрела на него широко открытыми умоляющими глазами. Он спросил Гутмана:

– Это вы подожгли корабль?

– Нет, специально не поджигали, – ответил толстяк. – Хотя, должен сказать, именно мы – точнее, Уилмер – вызвали этот пожар. Пока мы беседовали в каюте капитана, он искал сокола на корабле, видимо, был неосторожен со спичками.

– Это хорошо, – отозвался Спейд. – Если что-нибудь сорвется с Терзби и нам придется предъявить ему обвинение в убийстве Джакоби, мы тогда сможем на него повесить и поджог корабля. Ладно. Так как все-таки он его застрелил?

– Видите ли, сэр, мы метались по городу в поисках исчезнувших и нашли их только сегодня вечером. Впрочем, сначала мы не были уверены, что нашли их. Мы знали наверняка только то, что нашли жилище мисс О'Шонесси. Но, подойдя к двери и прислушавшись, мы убедились, что их там двое, и позвонили. Когда она спросила из-за двери, кто мы такие, и получила наш ответ, то из квартиры послышался звук открываемого окна. Мы, конечно, поняли, что это значит, и Уилмер со всех ног бросился вниз, чтобы перекрыть пожарную лестницу, выходящую во двор. И только он свернул в переулок, как нос к носу столкнулся с Джакоби, который удирал с соколом под мышкой. Ситуация была непростой, но Уилмер сделал все, что мог. Он выстрелил в Джакоби – и не единожды, – но Джакоби оказался крепким орешком: сам не упал и сокола из рук не выпустил. Разойтись они не могли, Джакоби сбил Уилмера с ног и убежал. И происходило все это, как вы понимаете, при свете дня. Поднявшись на ноги, Уилмер неподалеку увидел полицейского, так что мысль о преследовании Джакоби пришлось оставить. Уилмер нырнул в заднюю дверь соседнего с «Коронетом» здания, оттуда – на улицу и к нам. К счастью, сэр, он все это проделал никем не замеченный.

– Итак, сэр, – продолжал Гутман, – мы снова оказались в тупике. Закрыв окно за Джакоби, мисс О'Шонесси открыла дверь мистеру Кэйро и мне и… – Тут он замолчал, улыбнувшись воспоминанию. – Мы убедили ее – это самое точное слово, сэр, – рассказать нам, что Джакоби по ее просьбе отправился с соколом к вам. Маловероятно, что с такими ранениями он смог дойти до вашей конторы – я уж не говорю, что по пути его могли забрать в полицию, – но это был наш единственный шанс, сэр. И поэтому мы еще раз убедили мисс О'Шонесси оказать нам помощь. Мы… м-м-м… убедили ее позвонить к вам в контору, чтобы выманить вас оттуда до прихода Джакоби, и послали Уилмера за ним вдогонку. К сожалению, у нас ушло слишком много времени на то, чтобы собраться с мыслями и убедить мисс О'Шонесси…

Мальчишка на диване застонал и повернулся на бок. Несколько раз он открыл и закрыл глаза. Девушка поднялась с дивана и снова встала в угол между столом и стеной.

–…сотрудничать с нами, – закончил поспешно Гутман, – и вы получили сокола еще до того, как мы добрались до вас.

Мальчишка поставил одну ногу на пол, приподнялся на локте, вытаращил глаза, поставил на пол другую ногу, сел и огляделся. Увидев Спейда, он перестал таращить глаза.

Кэйро встал с кресла и подошел к мальчишке. Он обнял его одной рукой за плечи и начал говорить что-то. Мальчишка резко встал, сбросив с себя его руку. Он еще раз оглядел комнату и снова остановил взгляд на Спейде. Лицо его окаменело, тело напряглось так сильно, что, казалось, стало еще меньше.

Спейд сидел на углу стола, беззаботно болтая ногами.

– А теперь послушай меня, малыш, – сказал он. – Если ты подойдешь ко мне и начнешь сучить ручонками, я тебе врежу. Так что садись, молчи, веди себя прилично, и будешь жить долго.

Мальчишка повернулся к Гутману.

Гутман благодушно улыбнулся ему и сказал:

– Видишь ли, Уилмер, мне тяжело терять тебя, и я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя, как родного сына, но – видит бог! – если теряешь сына, можно родить другого, а мальтийский сокол только один.

Спейд засмеялся.

Кэйро снова подошел к мальчишке и зашептал ему на ухо. Мальчишка, не сводя холодного взгляда ореховых глаз с лица Гутмана, снова сел на диван. Левантинец сел рядом.

Гутман вздохнул, что никак не изменило благодушного выражения его лица. Он сказал Спейду:

– В молодости многого не понимаешь.

Кэйро снова обнял мальчишку за плечи, не переставая шептать ему на ухо. Спейд ухмыльнулся Гутману и обратился к Бриджид О'Шонесси:

– Было бы здорово, если бы ты поискала на кухне что-нибудь поесть для нас и сварила побольше кофе. Хорошо? Я не хочу покидать моих гостей.

– Разумеется, – сказала она и направилась к двери. Гутман перестал качаться.

– Одну минутку, дорогая. – Он вытянул вперед свою толстую руку. – Может, вы все-таки оставите здесь конверт? Как бы вам не посадить на него жирное пятно.

Девушка посмотрела вопросительно на Спейда. Он сказал безразличным тоном:

– Конверт все еще принадлежит ему.

Она опустила руку за вырез платья, вынула конверт и протянула его Спейду. Спейд бросил его на колени Гутману со словами:

– Можете сесть на него, если боитесь потерять.

– Вы меня неправильно поняли, – ответил Гутман вкрадчиво. – Я совсем не боюсь, просто дела следует делать по-деловому. – Он открыл конверт, вынул банкноты, пересчитал их и хмыкнул так громко и выразительно, что заколыхался его живот. – Вот, кстати, здесь осталось только девять бумажек. – Он разложил их на своих жирных ляжках. – Когда я передавал его вам, бумажек, как вы сами убедились, было десять. – Улыбался он широко, радостно и торжествующе.

Спейд взглянул на Бриджид О'Шонесси и спросил:

– Ну?

Она выразительно покачала головой. Но ничего не сказала, хотя губы ее беззвучно двигались. Вид у нее был испуганный.

Спейд протянул руку к Гутману, и тот вложил в нее деньги. Спейд пересчитал деньги – девять тысячедолларовых банкноти вернул их Гутману. Потом встал, лицо его приняло непроницаемо спокойное выражение. Он взял три пистолета со стола. Голос его звучал по-деловому:

– Мне необходимо разобраться в этом. Мы, – он кивнул в сторону девушки, не глядя на нее, – идем в ванную комнату. Дверь будет открыта. Чтобы выйти отсюда, если, конечно, не брать в расчет прыжков с четвертого этажа, необходимо пройти мимо этой двери. Лучше не пытайтесь.

– Ну что вы, сэр, – запротестовал Гутман, – нет никакой необходимости угрожать нам подобным образом. Это невежливо, а кроме того, еще и противоречит нашим намерениям – мы совсем не хотим уходить отсюда.

– Я многое узнаю, когда закончу. – Спейд был спокоен, но решителен. – Этот фокус путает мне все карты. Я должен найти ответ. Это займет немного времени. – Он дотронулся до локтя девушки. – Пошли.


В ванной Бриджид О'Шонесси обрела дар речи. Она положила обе руки ему на грудь и, приблизив лицо, зашептала:

– Я не брала этих денег, Сэм.

– А я тебя ни в чем и не подозреваю, – сказал он. – Просто я должен убедиться. Раздевайся.

– Тебе недостаточно моего честного слова?

– Нет. Раздевайся.

– Не буду.

– Ладно. Мы вернемся в комнату, и я заставлю их раздеть тебя.

Она отпрянула, зажав рот рукой. В округлившихся глазах застыл ужас.

– Заставишь раздеть меня? – спросила она, не отнимая руки ото рта.

– Заставлю, – сказал он. – Я должен знать, что случилось с этой банкнотой, и никакая девичья скромность меня не остановит.

– Ты меня не так понял. – Она снова положила руки ему на грудь. – Я не стесняюсь раздеваться перед тобой… понимаешь?., но не так. Неужели тебе не ясно, что если ты заставишь меня… то убьешь что-то важное между нами?

Спейд не повысил голоса.

– Я ничего такого не знаю. Знаю только, что я должен выяснить, где банкнота. Раздевайся.

Она посмотрела в его немигающие желто-серые глаза, лицо ее на миг порозовело, а потом снова побледнело. Она убрала руку с его груди и начала раздеваться. Он сел на край ванны, наблюдая за девушкой и за дверью. Из гостиной не доносилось ни звука. Она раздевалась быстро, без заминок, бросая одежду себе под ноги. Раздевшись донага, она отступила в сторону и взглянула на него. В ее гордом взгляде не было ни вызова, ни смущения.

Спейд положил пистолеты на крышку унитаза и, стоя лицом к двери, опустился перед ее одеждой на колено. Он поднимал вещь за вещью, тщательно осматривал и ощупывал ее пальцами. Тысячедолларовой банкноты он не нашел. Закончив осмотр, он встал и протянул ей охапку одежды.

– Спасибо, – сказал он. – Теперь я все знаю.

Она взяла свою одежду, не проронив ни слова. Он поднял пистолеты. Закрыв за собой дверь ванной, вернулся в гостиную.

Гутман улыбался ему дружески из кресла-качалки.

– Нашли? – спросил он.

Кэйро, сидевший на диване подле мальчишки, поднял на Спейда свои темные вопрошающие глаза. Мальчишка не пошевелился. Он сидел, уперев локти в колени и обхватив голову руками, и смотрел в пол.

Спейд сказал Гутману:

– Нет, не нашел. Это ваших рук дело.

Толстяк хмыкнул.

–Моих?

– Да, – ответил Спейд, позвякивая пистолетами. – Сами признаетесь или мне обыскивать вас?

– Обыскивать?..

– Вам придется признаться, – сказал Спейд, – или я обыщу вас. Третьего не дано.

Гутман взглянул на суровое лицо Спейда и громко рассмеялся.

– Ей-богу, сэр, я верю, что вы так и сделаете. Верю. Ну вы и тип, сэр, если вы позволите мне так выразиться.

– Ваших рук дело, – сказал Спейд.

– Да, сэр, моих. – Толстяк вынул мятую банкноту из жилетного кармашка, разровнял ее на громадной ляжке, вынул конверт с девятью купюрами из кармана пальто и положил в него десятую банкноту. – У меня неистребимая тяга к шуткам, и, кроме того, мне было очень интересно посмотреть, как вы поведете себя в такой ситуации. Должен сказать, что вы превосходно выдержали испытание. Никогда не поверил бы, что вы найдете такой простой и убедительный способ дознаться до истины.

Спейд усмехнулся презрительно, но без горечи.

– Таких выходок можно ожидать разве что от ровесников вашего сопляка.

Гутман хмыкнул.

Бриджид О'Шонесси, одетая, как раньше, только без шляпки и пальто, вышла из ванной, сделала шаг в сторону гостиной, передумала, пошла на кухню и включила свет.

Кэйро придвинулся поближе к мальчишке и снова начал шептать ему на ухо. Мальчишка раздраженно пожал плечами.

Спейд, скользнув взглядом по пистолетам в своей руке, посмотрел на Гутмана, вышел в прихожую и остановился около шкафа для одежды. Открыв дверцу шкафа, он положил пистолеты на верхнюю полку, закрыл дверцу, запер ее, опустил ключ в карман брюк и подошел к кухонной двери.

Бриджид О'Шонесси возилась с алюминиевой кофеваркой.

– Все нашла? – спросил Спейд,

– Да, – ответила она холодно, не поднимая головы. Потом отставила кофеварку в сторону и подошла к двери. Щеки ее зарделись, в укоряющих больших глазах стояли слезы. – Напрасно ты так со мной, Сэм, – сказала она тихо.

– Я должен был выяснить, ангел. – Он наклонился, поцеловал ее в губы и вернулся в гостиную.

Гутман улыбнулся Спейду и, протягивая ему белый конверт, сказал:

– Скоро он будет ваш; можете взять его прямо сейчас.

Спейд конверт не взял. Сев в кресло, он сказал:

– У нас еще много времени. Мы пока не договорились о деньгах. Десяти тысяч долларов мало.

– Десять тысяч – немалые деньги, – сказал Гутман.

– Вы верно цитируете меня, – ответил Спейд, – но бывают суммы и побольше.

– Да, сэр, бывают. Здесь вы правы. Но это немалые деньги, особенно если учесть, что вы получаете их за несколько дней весьма несложной работы.

– Вам кажется, что мне все далось очень просто? – спросил Спейд, пожимая плечами. – Впрочем, может, так оно и было, но это уже мое дело.

– Разумеется, – согласился толстяк. Скосив глаза, он кивнул в сторону кухни и понизил голос:

– Вы берете ее в долю?

– Это тоже мое дело, – сказал Спейд.

– Разумеется, – еще раз согласился толстяк, – но, – он заколебался, – хотите совет?

– Валяйте.

– Если вы дадите… беру на себя смелость утверждать, что какие-то деньги вы дадите ей в любом случае… так вот, если вы дадите ей меньше, чем она, по ее мнению, заслуживает, мой вам совет… берегитесь.

Спейд смотрел на него издевательски участливо.

– Может обидеться? – спросил он.

– Непременно, – ответил толстяк.

Спейд ухмыльнулся и начал сворачивать сигарету.

Спейд прикурил сигарету и обратился к Гутману:

– Давайте поговорим о деньгах, – сказал он, прикурив.

– С превеликим удовольствием, сэр, – откликнулся толстяк, – но должен честно предупредить, что, кроме этих десяти тысяч долларов, у меня сейчас нет ни цента.

Спейд выдохнул дым.

– Мне следовало получить двадцать тысяч.

– Воистину так. И я бы с радостью дал их вам, но десять тысяч долларов – это все, что я мог собрать, клянусь честью. Разумеется, сэр, вы понимаете, что это только первый взнос. Позднее…

Спейд засмеялся.

– Я знаю, что позднее вы заплатите мне миллион, но давайте пока сосредоточимся на первом взносе. Пятнадцать тысяч?

Гутман улыбнулся, нахмурился, покачал головой.

– Мистер Спейд, я вам искренне, чистосердечно, поклявшись честью джентльмена, сказал, что десять тысяч долларов – это все, чем я сейчас располагаю, до последнего пенни.

– Без дураков?

Гутман рассмеялся и ответил:

– Без дураков.

Спейд мрачно проворчал:

– Паршиво, но раз уж это все, что у вас есть, отдайте-ка их мне.

Гутман протянул ему конверт. Спейд пересчитал деньги, и в тот момент, когда он опускал его в свой карман, в комнату с подносом в руках вошла Бриджид О'Шонесси.


Мальчишка от еды отказался. Кэйро ограничился чашкой кофе. Девушка, Гутман и Спейд поели яичницы, ветчины, тостов и джему и выпили по две чашки кофе. Потом все устроились коротать остаток ночи.

Гутман закурил сигару и принялся читать «Знаменитые уголовные преступления в США», изредка посмеиваясь или комментируя забавлявшие его отрывки. Мальчишка до начала пятого сидел, обхватив голову руками. Потом он лег на диван ногами к Кэйро, лицом к окну и заснул. Бриджид О'Шонесси дремала в кресле у стола, слушала комментарии толстяка или вела со Спейдом разговоры ни о чем.

Спейд сворачивал и курил сигареты. Он был бодр, весел и полон сил.

В половине шестого он пошел на кухню и сварил еще кофе. Около шести мальчишка заворочался, проснулся и, зевая, сел на диване. Гутман, посмотрев на часы, спросил Спейда:

– Вы уже можете получить сокола?

– Дайте мне еще час.

Гутман кивнул и возвратился к чтению книги. В семь часов Спейд подошел к телефону и назвал телефонистке номер Эффи Перин.

– Алло, миссис Перин?.. Это мистер Спейд. Позовите, пожалуйста, Эффи к телефону… Да, важно… Спасибо. – Он тихо просвистел две строчки из песенки «En Cuba». – Привет, ангел мой. Извини, что разбудил… Да, очень. Слушай внимательно: в нашем абонентном ящике на центральном почтамте лежит конверт на имя Холланда, надписанный моим почерком. В конверте найдешь квитанцию камеры хранения на автостанции «Пиквик-стейдж» – я сдал туда сверток, который мы с тобой получили вчера. Забери его, пожалуйста, оттуда и принеси ко мне… Да, домой… Умница, только поторопись… Пока.

Без десяти восемь задребезжал звонок парадного. Спейд подошел к переговорному устройству и нажал на кнопку, открывающую замок. Гутман отложил книгу и, улыбаясь, встал с кресла.

– Вы не возражаете, если я провожу вас до двери? – спросил он.

– Валяйте, – ответил Спейд.

Гутман пошел за ним к входной двери. Спейд открыл дверь в тот момент, когда Эффи Перин выходила из лифта с коричневым свертком. Ее мальчишеское лицо светилось радостью, шла она почти вприпрыжку. На Гутмана она даже и не взглянула. Улыбнулась Спейду и протянула ему сверток.

Он взял его со словами:

– Большое спасибо, сударыня. Сожалею, что испортил вам день отдыха, но…

– Это далеко не первый день отдыха, что вы мне испортили, – ответила она со смехом и, когда стало ясно, что он не пригласит ее в дом, спросила: – Могу я еще чем-нибудь помочь?

Он покачал головой.

– Нет, спасибо.

Она сказала: «До свидания» – и направилась к лифту.

Спейд закрыл дверь и отнес сверток в гостиную. Лицо Гутмана пошло пятнами, щеки дрожали. Как только Спейд положил сверток на стол, к столу подошли Кзйро и Бриджид О'Шонесси. Оба не скрывали волнения. Мальчишка, бледный и одеревеневший от напряжения, поднялся на ноги, но остался у дивана, из-под пушистых ресниц наблюдая оттуда за другими.

Спейд отошел от стола со словами:

– Ну вот, прошу.

Толстые пальцы Гутмана быстро расправились со шпагатом, бумагой и стружкой, и вскоре он уже держал в руках черную птицу.

– Ага, – сказал он хрипло, – семнадцать лет я охотился за тобой. – В его глазах стояли слезы.

Кэйро облизал красные губы и сжал руки. Девушка закусила нижнюю губу. Она, Кэйро, Гутман, Спейд и мальчишка – все дышали тяжело. Воздух в комнате был холодный, спертый, прокуренный.

Гутман снова поставил птицу на стол и пошарил в своем кармане.

– Это она, – сказал он, – но все-таки проверим. – На его круглых щеках заблестел пот. Когда он вынимал из кармана и открывал золотой перочинный ножичек, пальцы его дрожали.

Кэйро и девушка стояли рядом, слева и справа от Гутмана. Спейд отступил в сторону – так он видел одновременно и мальчишку, и сгрудившихся у стола.

Гутман перевернул птицу вверх дном и несколько раз царапнул ножом край ее основания. Черная эмаль осыпалась маленькими завитками и обнажила потемневший металл. Острием ножа Гутман ковырнул металл, вырезав тонкую изогнутую стружку. Внутренний край стружки и узкий след от ножа на основании блестели мягким серым свинцовым оттенком.

Гутман задышал со свистом. Лицо его налилось кровью. Он перевернул птицу и ударил ее ножом по голове. И на голове нож уткнулся в свинец. Он выронил нож и птицу, которые со стуком упали на стол, и повернулся к Спейду.

– Подделка, – сказал он хрипло.

Лицо Спейда помрачнело. Он медленно кивнул и быстро схватил Бриджид О'Шонесси за руку. Он притянул ее к себе и грубо приподнял ее лицо.

– Хорошо, – прорычал он ей в лицо. – Вот и ты подшутила над нами. А теперь рассказывай.

Она закричала:

– Нет, Сэм, нет! Это та самая птица, которую я взяла у Кемидова. Я клянусь…

Джоэл Кэйро протиснулся между Спейдом и Гутманом, и слова полились из него визгливым потоком:

– Точно! Точно! Это Кемидов! Как я раньше не догадался! Мы считали его дураком, а он всех нас одурачил! – По щекам Кэйро текли слезы. – Ты испортил все дело! – завизжал он на Гутмана. – Ты испортил все идиотской попыткой купить у него птицу! Жирный идиот! Ты подсказал ему, что птица ценная, и надоумил выяснить, насколько она ценна, и подсунуть нам копию! Теперь понятно, почему ее так легко было украсть! Теперь понятно, почему он с такой готовностью услал меня искать ее по миру! Кретин! Жирный идиот! – Он зарыдал, закрыв лицо руками.

Челюсть Гутмана отвисла. Он тупо моргал, глядя в пустоту. Потом потряс головой – и, едва унялось колыхание его жировых складок, он уже снова был веселым общительным толстяком.

– Перестаньте, сэр, – сказал он добродушно, – зачем вы так?! Каждый может ошибиться, и, поверьте, для меня это не менее суровый удар, чем для любого из нас. Да, это происки русского, в этом нет никакого сомнения. Так что же вы, сэр, предлагаете? Стоять здесь, обливаясь слезами, и обзывать друг друга? А может, лучше, – он сделал здесь паузу, улыбнувшись, как херувим, – отправиться в Константинополь?

Кэйро отнял руки от лица и застыл, вытаращив глаза. Потом произнес, заикаясь:

– Так вы?.. – Удивление его было так велико, что он не смог закончить фразу.

Гутман потер свои пухлые руки. Голос его снова превратился в самодовольное горловое мурлыканье.

– За этой фигуркой я гоняюсь уже семнадцать лет. Если мне придется потратить на это еще один год… ну что ж, сэр… это выльется в дополнительную трату времени, равную всего, – подсчитывая, он молча шевелил губами, – пяти и пятнадцати семнадцатым процента.

Левантинец хихикнул и закричал:

– Я еду с вами!

Спейд вдруг отпустил запястье девушки и оглядел комнату. Мальчишки не было. Спейд вышел в прихожую. Входная дверь была открыта настежь. Спейд скорчил гримасу, закрыл дверь и вернулся в гостиную. Прислонившись к дверному косяку, он наблюдал за Гутманом и Кэйро. Посмотрев на Гутмана долгим хмурым взглядом, он произнес, подражая его горловому мурлыканью:

– Видите ли, сэр, должен вам сказать, что вы самая обычная шайка воров.

Гутман хихикнул.

– Нам нечем пока хвалиться, сэр, это факт, – сказал он. – Но мы все пока живы, и нет никакого смысла считать, что мир пошел прахом только потому, что мы столкнулись с небольшим препятствием. – Он вытащил из-за спины левую руку и протянул ее к Спейду розовой бугристой ладонью вверх. – Вынужден попросить у вас конверт обратно, сэр.

Спейд не пошевелился. Он сказал с каменным лицом:

– Свою часть договоренности я выполнил. Вы получили свою птицу Я не виноват, что она оказалась не той, о которой вы мечтали, что вам не повезло.

– Ну зачем же так, сэр? – сказал Гутман наставительно. – Нам всем не повезло, и неразумно ожидать, что основная тяжесть этого невезения должна лечь на плечи одного из нас, и… – он вытащил из-за спины правую руку, в которой держал маленький пистолет, украшенный серебром и золотом и инкрустированный перламутром. – Короче говоря, сэр, вынужден попросить вас вернуть мне мои десять тысяч долларов.

Ни один мускул не дрогнул на лице Спейда. Он пожал плечами и вытащил конверт из кармана. Прежде чем отдать его Гутману, подумал, открыл конверт и вынул оттуда одну банкноту. Положив ее в карман, закрыл конверт и протянул его Гутману.

– Этого должно хватить на оплату потраченного времени и погашение расходов, – сказал он.

Немного поколебавшись, Гутман, передразнивая Спейда, пожал плечами и взял конверт.

– А теперь, сэр, – сказал он, – мы попрощаемся с вами, если только, – жировые валики вокруг его глаз съежились, – вы не едете с нами в Константинополь. А почему бы вам и не поехать? Честно говоря, сэр, я бы хотел иметь вас рядом. Я люблю таких людей, как вы, – предприимчивых и рассудительных. Именно на вашу рассудительность я и рассчитываю, выражая уверенность, что вы сохраните в тайне все детали нашего маленького предприятия. Вы не можете не понимать, что любые юридические трудности, с которыми мы можем столкнуться в связи с последними событиями, в равной степени коснутся вас и очаровательной мисс О'Шонесси. Вы слишком умны, чтобы не понимать этого, сэр.

– Понимаю, – ответил Спейд.

– А я и не сомневался. Я настолько в вас уверен, что сейчас, когда у вас нет другой возможности, понимаю, что вы справитесь с полицией и без козла отпущения.

– Справлюсь, – ответил Спейд.

– А я и не сомневался. Ну что ж, сэр, как говорят, «уходя – уходи». Прощайте. – Он церемонно поклонился. – И вы, мисс О'Шонесси, прощайте. Rara аvis57 я оставляю вам на память.

## Глава 20. Если тебя повесят


Целых пять минут после того, как Каспер Гутман и Джоэл Кэйро вышли из парадного, Спейд стоял неподвижно, хмуро уставившись из-под насупленных бровей на ручку открытой двери. Складки у крыльев носа обозначились резче и покраснели. Он вытянул губы и чуть надул их. Вдруг решительно сжал их и шагнул к телефону На Бриджид О'Шонесси, которая стояла у стола, с беспокойством наблюдая за ним, он даже не взглянул.

Он взял телефон в руки, снова поставил его на полку и нагнулся к телефонной книге. Быстро перелистав страницы, нашел нужную, провел пальцем по колонке цифр, выпрямился и снова взял в руки телефонный аппарат. Назвав номер, спросил:

– Алло, сержант Полхаус на месте?.. Позовите его, пожалуйста. Это Сэмюэл Спейд… – Ожидая, он задумчиво смотрел в никуда. – Привет, Том. У меня есть кое-что для тебя… Да, целый мешок. Значит, так: Терзби и Джакоби застрелены мальчишкой, которого зовут Уилмер Кук. – Он тщательно описал молодого человека. – Мальчишка работает на Каспера Гутмана. – Он описал Гутмана. – Тип по имени Кэйро, которого вы застали у меня, тоже с ними… Да, верно… Гутман живет, или жил, в номере 12-К отеля «Александрия». Они только что ушли от меня, и вам надо пошевеливаться – они смываются из города; впрочем, погони за собой они не ожидают… С ними работает еще и девушка – дочь Гутмана. – Он описал Реа Гутман. – Будь осторожен с мальчишкой. Он, судя по всему, превосходно владеет огнестрельным оружием… Ты прав. Том, есть у меня и кое-какие вещественные доказательства. Например, пистолеты, из которых он, видимо, стрелял в Терзби и Джакоби… Верно. Не теряй времени – и удачи тебе!

Спейд медленно положил трубку на рычаг, а телефон – на полку. Облизал губы и бросил взгляд на свои руки. Ладони его взмокли. Он глубоко вздохнул, повернулся и в три больших быстрых шага оказался в гостиной.

Бриджид О'Шонесси, испуганная его неожиданным появлением, нервно засмеялась.

Высокий мощный мускулистый Спейд, стоя лицом к лицу с Бриджид О'Шонесси, сказал с суровым видом и холодной улыбкой:

– Как только их схватят, они заговорят – о нас. Мы сидим на пороховой бочке, до прихода полиции остались считанные минуты. Выкладывай все – быстро! Гутман послал тебя и Кэйро в Константинополь, так?

Она начала говорить, остановилась и прикусила губу.

Он положил ей руку на плечо.

– Черт бы тебя подрал, говори! Мы в одной лодке, и выпрыгнуть я тебе не позволю. Говори. Он послал тебя в Константинополь?

– Д-да, послал. Там я встретила Джо и… и попросила его помочь мне. Потом мы…

– Подожди. Ты попросила Кэйро помочь тебе стащить птицу у Кемидова?

– Да.

– Для Гутмана?

Она снова замолчала в нерешительности, поежилась под его грозным, пугающим взглядом, сглотнула и сказала:

– Нет, тогда нет. Мы думали, что достаем ее для себя.

– Хорошо. Потом?

– Потом я испугалась, что Джо обманет меня, поэтому поэтому я обратилась за помощью к Флойду Терзби

– И он помог. Дальше?

– Дальше мы достали сокола и уехали в Гонконг.

– С Кэйро? Или же вы избавились от него еще до этого?

– Да. Мы оставили его в Константинополе, в тюрьме… Что-то произошло с его чеком.

– Короче говоря, вы специально подставили его полиции, чтобы задержать там?

Она смущенно взглянула на Спейда и прошептала:

– Да.

– Ладно. Итак, ты и Терзби оказались с соколом в Гонконге.

– Да, и тогда… я плохо знала его… я не знала, можно ли ему доверять. Я думала, что так будет безопаснее… в общем, я встретила капитана Джакоби и, зная, что его пароход идет в Сан-Франциско, попросила его привезти для меня пакет… в пакете была птица. Я не могла доверять ни Терзби, ни Джо, кроме того… кто-нибудь, работающий на Гутмана, мог оказаться на пароходе, на котором мы собирались плыть… так что это показалось мне самым безопасным.

– Хорошо. Потом вы с Терзби приплываете сюда на одном из самых быстроходных судов. Что дальше?

– Дальше… дальше я боялась Гутмана. Я знала, что у него везде свои люди… связи… и что он сразу узнает, как мы провели его. И я боялась, что ему стало известно о нашем плане удрать из Гонконга в Сан-Франциско. Он был в Нью-Йорке, и я понимала, что, скажем, получив телеграмму, он сможет добраться до Сан-Франциско одновременно с нами или даже раньше. Так оно и случилось. Я тогда еще не знала, но боялась этого, а мне надо было дождаться капитана Джакоби. И я боялась, что Гутман найдет меня… или найдет Флойда и переманит его. Вот почему я пришла к вам и попросила последить за ним для…

– Вранье, – сказал Спейд. – Терзби был у тебя на крючке, и ты знала это. Очень уж он был охоч до женщин. Из его досье ясно, что… если и случались у него провалы, то только из-за женщин. А в его возрасте люди не меняются. Досье его ты могла и не знать, но то, что он никуда от тебя не денется, ты знала точно.

Она покраснела и робко посмотрела на него.

Он сказал:

– Ты хотела избавиться от него до прибытия Джакоби с добычей. На что ты рассчитывала?

– Я… я знала, что он уехал из Штатов с каким-то игроком. Я не знала, в чем там дело, но думала, что если это что-то серьезное и он увидит за собой слежку, то вспомнит о своих старых грехах, испугается и убежит. Я не думала…

– Ты сама сказала ему, что за ним следят, – сказал Спейд доверительно. – У Майлза было маловато мозгов, но все-таки он был не такой олух, чтобы его раскололи в первый же вечер.

– Да, я сказала. Когда мы пошли на прогулку в тот вечер, я притворилась, будто заметила, что мистер Арчер следит за нами и показала его Флойду. – Она зарыдала. – Но, пожалуйста, поверь мне, Сэм, я бы никогда этого не сделала, если бы знала, что Флойд убьет его. Я думала, он испугается и убежит из города. Мне и в голову не могло прийти, что он может вот так просто застрелить его.

Спейд по-волчьи ухмыльнулся одними губами и сказал:

– Если ты подумала, что Флойд не убьет Майлза, то ты, ангел мой, была права.

Лицо девушки выразило крайнее удивление.

Спейд сказал:

– Терзби не убивал его.

К удивлению ее теперь добавилась и растерянность.

Спейд продолжал:

– У Майлза было маловато мозгов, но – черт возьми! – он слишком долго работал сыщиком, чтобы вот так попасться человеку, которого он пас. В тупиковой улочке с пистолетом, заткнутым за пояс, и в плаще, застегнутом на все пуговицы? Исключено. Он был глуп, но не настолько. Два единственных выхода из переулка прекрасно просматриваются с Буш-стрит, если стоять над туннелем. Ты сама говорила, что Терзби был плохим актером. Он не сумел бы ни заманить Майлза в переулок, ни затащить его туда силой. Майлз был глуп, но не настолько.

Он провел языком за нижней губой и мило улыбнулся девушке. Потом сказал:

– Но он пошел бы туда с тобой, ангел мой, особенно если бы увидел, что там никого нет. Ты его клиент, так почему бы ему не бросить слежку за Терзби, если ты сама на этом настаиваешь, и почему бы не пойти туда, куда ты его зовешь? На эту глупость его хватило. Он ел тебя всю глазами, облизывал губы и улыбался – рот до ушей. И тебе ничего не стоило встать в темноте рядом с ним и продырявить его из револьвера, который ты в тот вечер взяла у Терзби.

Бриджид О'Шонесси попятилась от него, пока не наткнулась на стол. Бросив на него полный ужаса взгляд, она закричала:

– Не смей… не смей мне говорить такое, Сэм! Ты же знаешь, что я этого не делала. Ты знаешь…

– Хватит! – Он посмотрел на свои часы. – Полицейские ворвутся сюда с минуты на минуту, мы сидим на пороховой бочке. Говори!

Она прижала ко лбу тыльную сторону руки.

– Ах, как ты можешь обвинять меня в таком ужасном?..

– Хватит, я сказал тебе, – произнес он тихим раздраженным голосом. – Тут не место разыгрывать школьные страсти. Слушай меня. Мы оба рискуем попасть на виселицу. – Он схватил ее за руку и заставил встать перед собой. – Говори!

– Я… я… Как ты узнал, что он облизал свои губы и?.. Спейд хрипло рассмеялся.

– Я хорошо знал Майлза. Но это неважно. Зачем ты пристрелила его?

Она вырвала свою руку из цепких пальцев Спейда и, обхватив его шею двумя руками, наклонила его голову к себе. Тело ее, от колен до груди, прильнуло к нему. Он обнял ее и прижал к себе. Глаза ее с темными ресницами были полузакрыты. Говорила она грубым срывающимся голосом:

– Сначала я не хотела. Честное слово, не хотела. Я хотела только напугать Флойда, но когда Флойд не испугался, я…

Он шлепнул ее по плечу.

– Не ври. Ты попросила нас с Майлзом самим заняться твоим делом. Ты хотела, чтобы за Терзби следил человек, которого ты знаешь и который бы знал тебя и пошел бы с тобой в случае надобности. Револьвер ты взяла у Терзби заранее в тот вечер. И квартиру в «Коронете» ты сняла заблаговременно. Чемоданы твои уже были там, а не в отеле, и, осматривая твою квартиру, я нашел в ней счет, оплаченный почти за неделю до того дня, когда ты якобы сняла ее.

Она с трудом сглотнула и заговорила смиренно:

– Да, я солгала, Сэм. Я действительно собиралась его… если Флойд… я… я не могу говорить это, глядя тебе в глаза. Сэм. – Она опустила голову, прижалась к нему щекой и прошептала в ухо: – Я знала, Флойда не так-то просто напугать, но я думала, что если он заметит за собой слежку, то он либо… Я не могу, Сэм! – Она прижалась к нему, рыдая.

Спейд сказал:

– Ты рассчитывала, что Флойд сцепится с Арчером и один из них будет убит. Если убьют Терзби, то тем самым ты избавлена от него сразу, а если убьют Майлза, то уж ты позаботилась бы, чтобы Флойда поймали и опять-таки избавили тебя от него. Так?

– П-п-почти.

– А когда ты поняла, что Терзби не собирается биться с Майлзом, ты взяла у него револьвер и убила его сама. Так?

– Да… хотя и не совсем точно.

– Но достаточно точно. И такую возможность ты предусматривала с самого начала. Ты рассчитывала, что в этом случае убийство повесят на Флойда.

– Я… я думала, что его задержат по крайней мере до прибытия капитана Джакоби с соколом и…

– Но ты тогда еще не знала, что Гутман уже здесь и охотится за тобой. Этого ты не предполагала, иначе не избавилась бы от своего телохранителя. Ты поняла, что появился Гутман, как только узнала об убийстве Терзби. Тут ты живо сообразила, что нужен новый защитник, и вернулась ко мне. Так?

– Да, но… о, дорогой мой!., дело не только в этом. Я бы все равно рано или поздно пришла к тебе. Как только я увидела тебя, я сразу поняла…

Спейд нежно сказал:

– Ты ангел! Если тебе повезет, ты выйдешь из Сан-Квентина через двадцать лет и тогда обязательно придешь ко мне.

Она отстранилась от него, отвела голову назад и, совершенно сбитая с толку, посмотрела ему в глаза.

Белый как полотно Спейд сказал нежно:

– Видит бог, я надеюсь, они не повесят тебя, бесценная моя, за вот эту прелестную шейку. – Он ласково провел рукой по ее шее.

В тот же миг она вырвалась из его объятий, снова стукнулась о стол и, сжавшись в комок, обеими руками схватилась за горло. На осунувшемся лице горели безумные глаза. Она беззвучно открывала и закрывала пересохший рот. Потом сказала тихим хриплым голосом:

– Ты не… – Закончить она не смогла.

Лицо Спейда стало изжелта-белым. Губы его улыбались, вокруг искрящихся глаз собрались веселые морщинки. Говорил он мягко, вкрадчиво:

– Я сдам тебя в полицию. Есть шанс, что тебе сохранят жизнь. Это значит, что из тюрьмы ты выйдешь через двадцать лет. Ты ангел. Я буду ждать тебя. – Он откашлялся. – А если тебя повесят, я тебя никогда не забуду.

Она уронила руки и выпрямилась. Лицо ее разгладилось, успокоилось, лишь в глазах еще изредка вспыхивали искорки сомнения. Она с нежностью улыбнулась ему в ответ.

– Не надо, Сэм, не надо говорить такое даже в шутку. Ты так напугал меня! Я действительно подумала на миг, что ты… Ты так часто бываешь необуздан и непредсказуем, что… – Она осеклась. Резко подалась вперед и всмотрелась в его глаза. Щеки и губы ее затряслись, страх вернулся в глаза. – Что?.. Сэм! – Она снова схватилась руками за горло и съежилась.

Спейд засмеялся. Его изжелта-белое лицо покрылось капельками пота, и, хотя он все еще улыбался, вкрадчивые интонации сменились хриплым карканьем.

– Не дури. Ты проиграла. После того как заговорят эти пташки, один из нас должен проиграть. Меня бы они обязательно повесили. А тебе еще может и повезти. Согласна?

– Но… но, Сэм, ты не смеешь! После всего, что было между нами. Ты не можешь…

– Черта лысого я не могу.

Она судорожно вздохнула.

– Так ты играл со мной? Только притворялся… Чтобы заманить меня в ловушку? Я тебе совсем… не нравилась? Ты не любил… не… л-любишь меня?

– Люблю, – сказал Спейд. – Ну и что с того? – Мышцы, державшие улыбку на его лице, напряглись до предела. – Я тебе не Терзби. И не Джакоби. Мной ты вертеть не будешь.

– Это несправедливо, – закричала она. На глаза у нее навернулись слезы. – Несправедливо. Гадко. Ты знаешь, что это неправда. Как ты можешь?

– Могу, черт возьми, – сказал Спейд. – Ты легла со мной в постель, чтобы отвязаться от моих вопросов. Вчера ты выманила меня из конторы по требованию Гутмана, обманув по телефону моего секретаря. Вечером ты пришла сюда вместе с ними и осталась внизу поджидать меня. Ты была в моих объятиях, когда мышеловка захлопнулась, чем и лишила меня возможности выхватить свой пистолет, если бы он у меня был, или же побороться за чужой, приди мне такая идея в голову. И если они не взяли тебя с собой, то потому, что у Гутмана достаточно мозгов, чтобы не доверять тебе и прибегать к твоей помощи лишь в случаях крайней необходимости; да еще, пожалуй, потому, что, поскольку, как он считает, ты вертишь мной, как хочешь, я, чтобы не причинить вреда тебе, не трону и его.

Бриджид О'Шонесси сморгнула слезу. Сделав шаг вперед, она, прямая и гордая, посмотрела ему в глаза.

– Ты обвинил меня во лжи, – сказала она. – А теперь сам лжешь. Ты лжешь, если не хочешь признаться, что в глубине души чувствуешь, как, несмотря ни на что, я люблю тебя.

Спейд резко и быстро поклонился. Глаза наливались кровью, но в остальном его мокрое желтоватое лицо с застывшей улыбкой не изменилось.

– Пусть я это чувствую, – сказал он. – Что с того? Я должен доверять тебе? Тебе, сыгравшей такую милую шутку с… с моим предшественником Терзби? Тебе, хладнокровно, словно муху, пристрелившей Майлза, против которого, собственно, ты ничего не имела, с единственной целью – утопить Терзби? Тебе, надувшей Гутмана, Кэйро, Терзби – кого еще? Тебе, которая за все время нашего знакомства и получаса не могла честно играть со мной? И я тебе должен доверять? Нет, нет, дорогая. Я бы не доверился тебе, если бы и мог. Зачем?

Она не отвела взгляда от его глаз и ответила ему твердым голосом:

– Зачем? Если ты играл со мной, если ты не любишь меня, ответа на этот вопрос нет. А если бы любил, то ответа бы и не требовалось.

Глаза Спейда налились кровью, а деревянная улыбка превратилась в гримасу. Хрипло откашлявшись, он сказал:

– Чертовски неподходящее время для речей. – Он положил ей руку на плечо. Рука его подрагивала. – Мне плевать на то, кто кого любит. Мной ты вертеть не будешь. Я не пойду по стопам Терзби и, черт знает, кого еще. Ты убила Майлза и за это ответишь. Я мог бы помочь тебе, отпустив других и взяв на себя все трудности общения с полицией. Но сейчас уже поздно. Сейчас я тебе уже ничем не могу помочь. Да и не стал бы, если бы и мог.

Поверх его руки, лежавшей на ее плече, она положила свою.

– Тогда не помогай мне, – прошептала она, – но только не надо делать мне больно. Отпусти меня.

– Нет, – сказал он. – Я пропал, если не передам тебя полицейским, когда они сюда пожалуют. Только этим я еще могу спастись от тюрьмы.

– И ты ничем не хочешь пожертвовать ради меня?

– Мною ты вертеть не будешь.

– Не говори так, пожалуйста. – Она сняла его руку со своего плеча и поднесла ее к лицу. – Зачем тебе так поступать со мной, Сэм? Неужели мистер Арчер был тебе ближе, чем…

– Майлз, – сказал Спейд хрипло, – был сукин сын. Я понял это в первую же неделю нашей совместной работы и собирался вышвырнуть его, как только истечет срок контракта. Так что, убив его, ты мне ничем не навредила.

– Тогда в чем же дело?

Спейд высвободил свою руку. Он уже не улыбался и не гримасничал. На его мокром желтом лице залегли суровые складки.

– Послушай, – сказал он. – Толку у нас не будет. Ты никогда не поймешь меня, но я все же попытаюсь еще раз, последний. Слушай. Когда у тебя убивают компаньона, ты должен что-то сделать. И совершенно неважно, как ты к нему относился. Он был твоим компаньоном, и ты обязан сделать что-нибудь. Видишь ли, мы к тому же были детективами. И когда убивают кого-то из твоей конторы, отпускать убийцу – последнее дело. Для всех – для твоей конторы, для любого детектива, где бы он ни работал. Третье: я детектив и ожидать от меня, что я буду ловить преступников, а потом отпускать их на все четыре стороны, это все равно, что напустить собаку на кролика, но не позволять ей схватить его. Иногда такие вещи, конечно, случаются, но они противоестественны. Я мог отпустить тебя, только позволив улизнуть Гутману, Кэйро и мальчишке. Но…

– Ты это серьезно? – перебила она. – Может, ты думаешь, я поверю, будто все, что ты говоришь, достаточная причина, чтобы сдать меня…

– Дослушай, а потом и говори. Четвертое: отпустить тебя я могу, только отправившись вместе с остальными на виселицу. Дальше. У меня нет оснований доверять тебе, но допустим, я тебе доверился и сумел как-то выпутаться из этой истории – в этом случае я всю жизнь у тебя на крючке, и ты сможешь дергать за веревочку, когда захочешь. Это уже пятое. Шестое состоит в том, что, поскольку я тоже кое-что знаю о тебе, у меня нет гарантии, что тебе однажды не захочется продырявить и меня. Седьмое: мне даже и думать противно, что у тебя есть шанс – пусть даже и один из ста – обвести меня вокруг пальца. И восьмое – впрочем, хватит. И все это на одной чаше весов. Может, некоторые из соображений не очень серьезные. Не буду спорить. Но, посуди сама, сколько их! А что можно положить на другую чашу? Только то, что, может быть, ты любишь меня, а я, может быть, люблю тебя.

– Ты ведь наверняка знаешь, – прошептала она, – любишь меня или нет.

– Не знаю. Потерять от тебя голову немудрено. – Он жадно осмотрел ее с головы до ног и с ног до головы. – Но я не знаю, что такое любовь. И не уверен, что это знает кто-нибудь вообще. Но предположим, я знаю, что люблю тебя. Что с того? Через месяц все может кончиться. Со мной такое уже бывало раньше… и быстро кончалось. Что тогда? Тогда я буду думать, что ты обвела меня вокруг пальца. А если я отпущу тебя и попаду в тюрьму, то уж точно буду считать себя последним идиотом. А если я сдам тебя в полицию, то жалеть, конечно, буду чертовски… мне предстоят невеселые ночи… но это пройдет. Слушай. – Он взял ее за плечи, она выгнулась, и он склонился над ней. – Если тебя все это не убеждает, плюнь, а решим мы так: я не стану с тобой спать как раз потому, что все во мне хочет… хочет послать к дьяволу все последствия и сделать это… и еще потому… черт бы тебя подрал… что ты рассчитывала на свои чары, общаясь со мной, как и со всеми другими. – Он отпустил ее плечи, и руки его плетьми повисли вдоль тела.

Она взяла его лицо в свои ладони и снова притянула его к себе.

– Посмотри мне в глаза и скажи правду. Решился бы ты сотворить со мной такое, если бы сокол оказался настоящим и тебе выплатили твою долю?

– Какая сейчас разница? Не думай, что я такой продажный, каким хочу казаться. Такая репутация выгодна для дела – платят больше и легче общаться с противником.

Она продолжала молча смотреть на него.

Он слегка повел плечами и сказал:

– Что ж, куча денег была бы дополнительным грузом на другой чаше весов.

Она приблизила к нему свое лицо. Губы ее чувственно приоткрылись. Она прошептала:

– Если бы ты любил меня, на другой чаше весов больше бы ничего не требовалось.

Спейд сжал зубы и произнес сквозь них:

– Мной ты вертеть не будешь.

Она поцеловала его в губы, обняла, прильнула к нему всем телом. Когда в дверь позвонили, она была в его объятиях.

Обнимая Бриджид О'Шонесси левой рукой, Спейд открыл входную дверь. За дверью стояли лейтенант Данди, сержант Том Полхаус и еще два детектива.

Спейд сказал:

– Привет, Том. Взяли голубчиков?

– Взяли, – сказал Полхаус.

– Прекрасно. Заходите. А вот и еще одна пташка для вас. – Спейд подтолкнул девушку вперед. – Она убила Майлза. Есть у меня, кроме того, и кое-какие вещички – пистолеты мальчишки, пистолет Кэйро, черная статуэтка, из-за которой все и заварилось, а также банкнота в тысячу долларов, которой хотели подкупить меня. – Он посмотрел на Данди, нахмурился, наклонился вперед, чтобы заглянуть ему в лицо, и рассмеялся. – Что, черт возьми, стряслось с твоим приятелем, Том? На нем лица нет. – Спейд снова засмеялся. – Голову даю на отсечение, что, выслушав Гутмана, он решил, что наконец-таки взял меня за жабры.

– Перестань, Сэм, – проворчал Том. – Мы и не думали…

– Черта с два вы не думали, – сказал Спейд весело. – Ты-то, конечно, понимал, что я водил Гутмана за нос, а он шел сюда, облизываясь, и предвкушал, как будет вязать меня.

– Перестань, – снова поворчал Том, искоса поглядывая на своего начальника. – Нам все рассказал Кэйро. Гутман мертв. Когда мы приехали, мальчишка заканчивал дырявить его пулями.

– Это следовало ожидать, – кивнул Спейд.

Когда в понедельник утром, в начале десятого, Спейд вошел в свой кабинет, Эффи Перин бросила газету и поспешно вскочила с его кресла.

Он сказал:

– Доброе утро, ангел мой.

– То… что газеты пишут… правда? – спросила она.

– Да, сударыня. – Он бросил шляпу на стол и сел. Цвет лица у него был все еще нездоровый, но выглядел он вполне уверенно и бодро, а взгляд его слегка красноватых глаз был ясен.

Карие глаза девушки были странно расширены, рот кривился. Она стояла рядом, глядя на него сверху вниз.

Он поднял голову, ухмыльнулся и сказал с издевкой:

– Вот и верь женской интуиции.

Она спросила каким-то странным голосом:

– Это правда, что ты так с ней поступил, Сэм?

Он кивнул.

– Твой Сэм – детектив. – Он строго взглянул на нее. Обнял за талию, положив ладонь на бедро. – Она действительно убила Майлза, ангел мой, – сказал он тихо, – между делом, вот так. – Он щелкнул пальцами другой руки.

Она отстранилась от него почти с брезгливым выражением лица.

– Не надо, пожалуйста, не трогай меня, – сказала она, судорожно вздыхая. – Я знаю… я знаю, что ты прав. Ты прав. Но не прикасайся ко мне сейчас… не надо.

Спейд стал белее мела.

Кто-то повернул ручку входной двери. Эффи Перин быстро вышла в приемную, затворив за собой дверь. Когда она вскоре вернулась в кабинет, то опять закрыла ее за собой.

И сказала тихим тусклым голосом:

– Там Ива.

Спейд, глядя в стол, еле заметно кивнул.

– Да, – сказал он. – Пусть войдет.

Послесловие

Герои детективных произведений существуют в обстоятельствах чрезвычайных, постоянно смотрят в лицо опасности, рискуют жизнью, а когда и погибают. Это закон жанра. Их создатели – авторы криминальных историй, – сплетая головокружительные, леденящие кровь сюжеты, сами подчас живут размеренно, уютно, безбедно, не ведая и сотой доли тех забот, что выпадают на долю их персонажей. Это закон жизни. Что касается Дэшила Хаммета (1894-1961), то и в жизни, и в литературе он умел оставаться ярким исключением из всеобщего правила.

В далеком 1915 году, перепробовав множество самых разных занятий, он поступил на работу в агентство Пинкертона, старейшее частное детективное ведомство США, познакомившись с взаимоотношениями «полицейских и воров», что называется, из первых рук. Воспоминания самого Хаммета о его детективном прошлом достаточно противоречивы, хотя одно бесспорно: годы работы сыщиком стали для него неплохими университетами, столкнувшими его с американской повседневностью как она есть – без иллюзий и прикрас. В 1922 году он берется за перо и довольно быстро убеждается, что лучше всего получаются у него вещи с криминальным сюжетом.

20-е годы – «золотой век» классического интеллектуального детектива, основы которого были заложены еще в середине XIX века Эдгаром По и затем развиты Конан Дойлем. Снова и снова Великие Сыщики всех мастей брались за безнадежно запутанные таинственные преступления и, в который раз поразив читателей проницательностью, наблюдательностью и логикой, наводили порядок. Но Хаммету было решительно неинтересно переписывать «своим почерком» детективные прописи. Он весьма иронически относился к условностям жанра, приобретшим у его коллег статус незыблемых законов. Аналитический метод Шерлока Холмса не очень срабатывал в родной американской повседневности, где словно грибы после дождя росли преступные синдикаты, пользовавшиеся поддержкой многих чиновников из государственного аппарата. Вопрос «кто виноват?» в таких условиях терял свою актуальность: преступники и не особенно прятались, пребывая в не лишенной оснований уверенности, что у закона руки коротки, что их связей с нужными людьми хватит, чтобы избежать ненужной огласки, ну а насчет слишком любопытных и пронырливых любителей разгадывать тайны тоже волноваться не приходилось. На то и содержались на зарплате специальные телохранители, чтобы устранять тех, кто «мешает работать» их боссам.

Шерлоку Холмсу Конан Дойля и Эркюлю Пуаро Агаты Кристи жилось привольно: преступники редко осмеливались посягать на их святое право докапываться до истины. Герои-расследователи Хаммета, а затем и Чандлера, успешно развивавшего темы хамметовского «крутого детектива», постоянно рискуют жизнью или, во всяком случае, работой. Они находятся между двух огней – полицией, которая не любит частных детективов, «сующих нос не в свое дело», и преступниками, относящимися к убийству как к «производственной необходимости».

Если в классическом детективе преступник был одиночкой и изгоем, а общество в целом находилось на правильном пути и все социальные проблемы поддавались разумному рациональному разрешению, то Хаммет снова и снова привлекал внимание читателей к несостоятельности «американской мечты», которая снова и снова оборачивается «американской трагедией». Сталкивая обжигающую повседневность с канонами детективной игры, он высекал искры подлинного искусства, трагического по своей окраске. В его романе «Красная жатва» герой-расследователь воевал с гангстерским кланом, прибравшим к рукам целый город. В романе «Стеклянный ключ» писатель рассказал о трогательной дружбе политиков, бизнесменов и уголовников. У Хаммета тайна, как и положено по законам жанра, в конце проясняется, истина устанавливается и виновникам воздается по заслугам. Но, продвигаясь к «истине и справедливости», герои-расследователи несут на этом пути немало серьезных потерь и издержек. Одни теряют веру в «вечные ценности», другие – друзей, третьи понимают, что, сражаясь со злом, сами пользуются малодостойными методами, и потому их победы порой сильно окрашены горечью.

Социальный пафос детективной прозы Хаммета перекликается и с его гражданской позицией. В 30-е годы он вновь проявляет настойчивый интерес к общественной жизни. Выступает в поддержку республиканской Испании, позже сближается с американскими коммунистами, проявляет неподдельный интерес к учению Маркса. Тогда же он попадает под наблюдение ФБР.

В начале 50-х, во времена разгула маккартизма, Хаммет оказывается в фокусе внимания Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Он отказывается назвать фамилии тех, кто вносил деньги в фонд прогрессивного «Конгресса за гражданские права», одним из попечителей которого являлся, и проводит полгода в тюрьме. И после этого до самой смерти сохранял верность своим убеждениям, собственному пониманию того, что такое демократия, и никогда не «редактировал» свои взгляды в угоду моде.

Мастера детективной прозы обычно отличаются плодовитостью. По сравнению со своими коллегами Хаммет написал немного. В 1932 году выходит его роман «Худой человек», оказавшийся последним. Почему он бросил писать в зените славы, и по сей день остается загадкой и для «просто читателей», и для историков жанра. Важнее, впрочем, другое. В истории мирового детектива Дэшил Хаммет сыграл роль реформатора и обновителя. Он заметно расширил рамки жанра, убедительно показал, что проблемность не только не вредит настоящему детективу (как утверждали-законодатели детективной моды в 20-е и 30-е годы), но и не дает детективу выдохнуться, заштамповаться, потеряться в высосанных из пальца ситуациях. Разумеется, с тех пор много воды утекло, и открытия и находки Хаммета были подхвачены и размножены умелыми имитаторами и в США, и за их пределами. Возможно, многое «хамметовское» дошло и до нашего читателя через его эпигонов. И все же оригинал не спутать с копиями и «списками». Хаммет и сегодня современен. Остается его ирония, остается драматизм ситуации, в которой находится его расследователь, не гений, не затворник, свысока взирающий на глупую повседневность, но простой смертный, вынужденный зарабатывать на жизнь своим нелегким ремеслом, не ищущий острых ощущений, но волей обстоятельств вынужденный сталкиваться с труднейшими проблемами – не только криминальными, но и нравственными, – которые надо решать так, чтобы и победить, и сохранить уважение к себе – профессионалу и человеку.


Сергей Белов

Дэшил Хэммет

Проклятие Дейнов

Часть первая

Дейны

1. Восемь бриллиантов

Да, это был бриллиант – он блестел в траве метрах в двух от кирпичной дорожки. Маленький, не больше четверти карата, без оправы. Я положил его в карман и начал обыскивать лужайку, очень внимательно, только что на четвереньки не становился.

Я осмотрел примерно два квадратных метра, и тут парадная дверь у Леггетов открылась.

На крыльцо из тесаного камня вышла женщина и посмотрела на меня с благодушным любопытством.

Женщина моих лет – около сорока, русая, с приятным пухлым лицом и ямочками на румяных щеках. На ней было домашнее платье, белое в лиловых цветочках.

Я прервал изыскания и подошел к ней:

– Мистер Леггет дома?

– Да. – Голос у нее был такой же безмятежный, как лицо. – Он вам нужен?

Я сказал, что нужен.

Она улыбнулась мне и лужайке.

– Вы тоже сыщик?

Я не стал отпираться.

Она отвела меня в зелено-оранжево-шоколадную комнату на втором этаже, усадила в парчовое кресло и пошла за мужем в лабораторию. Дожидаясь его, я оглядел комнату и решил, что тускло-оранжевый ковер у меня под ногами, похоже, в самом деле восточный и в самом деле старинный, что ореховая мебель – не фабричной работы, а японские литографии на стенах отобраны не ханжой.

Эдгар Леггет вошел со словами:

– Извините, что заставил ждать, – не мог прервать опыт. Что-нибудь выяснили?

Голос у Леггета оказался грубым и скрипучим, хотя говорил он вполне дружелюбно. Это был смуглый человек лет сорока пяти, среднего роста, стройный и мускулистый. Если бы не глубокие резкие морщины, избороздившие лоб и протянувшиеся от носа к углам рта, его темное лицо было бы красивым. Широкий морщинистый лоб обрамляли темные вьющиеся волосы, довольно длинные. Светло-карие глаза за очками в роговой оправе блестели неестественно ярко. Нос у него был длинный, тонкий, с высокой переносицей. Губы узкие, резко очерченные, нервные, а подбородок маленький, но твердый. Одет он был опрятно, в белую рубашку и черный костюм – и костюм сидел на нем хорошо.

– Пока нет, – ответил я на его вопрос. – Я не полицейский – агентство «Континентал»... Нанят страховой компанией, и я только приступил.

– Страховой компанией? – Он удивленно поднял темные брови над темной оправой очков.

– Да. А разве...

– Ну конечно, – сказал он с улыбкой, прервав мои объяснения легким взмахом руки. Рука была длинная, узкая, с утолщавшимися на концах пальцами, некрасивая, как все натренированные руки. – Конечно. Камни должны быть застрахованы. Я об этом не подумал. Понимаете, алмазы не мои – Холстеда.

– Ювелиры Холстед и Бичем? Страховая компания мне подробностей не сообщила. Вы их не купили, а взяли на время?

– Для опытов. Холстед узнал о моих работах по окраске готового стекла и заинтересовался, нельзя ли применить мои методы к алмазам нечистой воды – для устранения желтоватого и коричневого оттенка и усиления голубого. Он просил меня попробовать и пять недель назад дал для опытов эти камни. Восемь штук, не особенно ценные. Самый большой весил чуть больше половины карата, были там и по четверть карата, и за исключением двух все – плохого оттенка. Их и украли.

– Значит, опыты были неудачны? – спросил я.

– По правде говоря, я ничего не добился. Задача оказалась посложнее, алмазы – не стекло.

– Где вы их держали?

– Обычно на виду – в лаборатории, разумеется. Но эти несколько дней – с последнего неудачного опыта – они были заперты в шкафчике.

– Кто знал об опытах?

– Кто угодно, все – тайны тут никакой нет.

– Их украли из шкафчика?

– Да. Сегодня утром мы встали – парадная дверь открыта, ящик взломан, а бриллиантов нет. Полицейские обнаружили вмятины и на кухонной двери. Они сказали, что вор проник через нее, а ушел через парадную. Ночью мы ничего не слышали. И ничего больше не пропало.

– Утром, когда я спустился, парадная дверь была приоткрыта. – Жена Леггета говорила с порога лаборатории. – Я пошла наверх, разбудила Эдгара, мы осмотрели дом, и оказалось, что бриллианты исчезли. Полицейские считают, что украл их, наверное, тот человек, которого я вчера видела.

Я спросил, какого человека она видела.

– Вчера ночью, около двенадцати, перед тем как лечь, я открыла окна в спальне. На углу стоял человек. Не могу сказать даже теперь, что он выглядел как-то подозрительно. Стоит и как будто кого-то ждет. Смотрел в нашу сторону, но мне не показалось, что он наблюдает за домом. По виду лет сорока с лишним, плотный, коренастый – приблизительно вашего сложения, – бледный... и у него были каштановые встопорщенные усы. В мягкой шляпе и пальто... темном, по-моему, коричневом. Полицейские считают, что Габриэла видела того же самого человека.

– Кто?

– Габриэла, моя дочь. Как-то раз она возвращалась домой поздно ночью – по-моему, в субботу ночью, – увидела здесь человека и подумала, что он спустился с нашего крыльца; но она не была в этом уверена и забыла о нем – вспомнила только после кражи.

– Я бы хотел с ней побеседовать. Она дома?

Миссис Леггет пошла за дочерью. Я спросил Леггета:

– В чем хранились бриллианты?

– Они были, конечно, без оправы и хранились в конвертиках – от Холстеда и Бичема, каждый в своем, а на конвертах карандашом написаны номер и вес камня. Конверты тоже исчезли.

Жена Леггета вернулась с дочерью, девушкой лет под двадцать, в белом шелковом платье без рукавов. Среднего роста и на вид субтильнее, чем на самом деле. Волосы у нее были вьющиеся, как у отца, и не длиннее, чем у него, но более светлые, каштановые. Острый подбородок, белая, необычайно нежная кожа и большие зеленовато-карие глаза – все остальное в лице было удивительно мелкое – и лоб, и рот, и зубы. Я поднялся, когда нас представили друг другу, и спросил, какого человека она видела.

– Я не уверена, что он шел от дома, – сказала она, – и даже с нашего участка. – Отвечала она угрюмо, как будто мои расспросы ей не нравились. – Я решила, что, может быть, и от нас, но видела только, как он шел по улице.

– Как он выглядел?

– Не знаю. Было темно. Я сидела в машине, он шел по улице. Я его не разглядывала. Ростом с вас. Не знаю, может, это вы и были.

– Не я. В субботу ночью?

– Да... то есть уже в воскресенье.

– В котором часу?

– Ну... в три, в начале четвертого, – с раздражением ответила она.

– Вы были одна?

– Не сказала бы.

Я спросил, с кем она была, и в конце концов все же услышал имя: домой ее привез Эрик Коллинсон. Я спросил, где мне найти Эрика Коллинсона. Она нахмурилась, помялась и ответила, что он служит в биржевой конторе «Спир, Кемп и Даффи». Затем сказала, что подыхает от головной боли и надеется, что я ее извиню, поскольку вопросов у меня к ней, видимо, больше нет. После чего, не дожидаясь моего ответа, повернулась и вышла из комнаты. Когда она повернулась, я обратил внимание, что уши у нее без мочек и странно заостряются кверху.

– А что ваши слуги? – спросил я у миссис Леггет.

– У нас только одна – Минни Херши, цветная. Ночует она не здесь, и думаю, что никакого отношения к краже не имеет. Она у нас почти два года, за ее честность я ручаюсь.

Я сказал, что хочу поговорить с Минни, и миссис Леггет позвала ее. Пришла маленькая жилистая мулатка с прямыми черными волосами и индейскими чертами лица. Она была очень вежлива и твердила, что к бриллиантам никакого отношения не имеет, да и о краже узнала только утром, когда пришла на работу. Она дала мне свой адрес – в негритянском районе Сан-Франциско.

Леггет и его жена отвели меня в лабораторию, большую комнату, занимавшую почти целиком третий этаж. На беленых стенах между окнами висели таблицы. Голый дощатый пол. Рентгеновский аппарат – или что-то похожее, – еще четыре или пять аппаратов, кузнечный горн, широкая раковина, большой цинковый стол, несколько эмалированных поменьше, штативы, полки с химической посудой, металлические бачки – лаборатория была загромождена изрядно.

Шкафчик, откуда вор украл алмазы, был стальной, зеленый, с шестью ящиками, запиравшимися одним замком. Второй ящик сверху – в нем и лежали камни – был выдвинут. На ребре передней стенки остались вмятины от ломика или зубила. Остальные ящики были заперты. Леггет сказал, что, когда взломали этот ящик, запор заклинило, и теперь придется звать слесаря, чтобы открыть остальные.

Мы спустились по лестнице и через комнату, где мулатка работала пылесосом, прошли в кухню. Черная дверь и косяк хранили такие же отметины, как ящик, – видимо, от того же оружия. Осмотрев дверь, я вынул из кармана алмаз и показал Леггету:

– Он из тех?

Леггет взял его у меня с ладони двумя пальцами, поднес к свету, повертел и сказал:

– Да. Вот мутное пятнышко на нижней грани. Где вы его нашли?

– Перед фасадом, в траве.

– Ага, наш взломщик впопыхах обронил добычу. Я сказал, что сомневаюсь в этом.

Леггет нахмурил за очками брови, посмотрел на меня прищурясь и резко спросил:

– Вы что думаете?

– Думаю, что его подбросили. Уж больно много знал ваш взломщик. Знал, в какой ящик лезть. На остальные времени не тратил. У нас говорят: «Работал свой», – это облегчает дело, когда мы можем найти жертву не сходя с места; но ничего больше я здесь пока не вижу.

На пороге появилась Минни, по-прежнему с пылесосом, и стала кричать, что она честная девушка и никто не имеет права ее обвинять, и пускай ее обыщут, если хотят, и квартиру обыщут, а если она цветная, то это еще не причина – и так далее, и так далее; расслышать удалось не все, потому что пылесос гудел, а сама Минни рыдала. По щекам у нее текли слезы.

Миссис Леггет подошла к ней, потрепала по плечу и сказала:

– Ну, хватит, хватит. Не плачь. Я знаю, что ты ни при чем, и все знают. Ну, хватит, хватит.

В конце концов девушка унялась, и миссис Леггет услала ее наверх.

Леггет сел на угол кухонного стола и спросил:

– Вы подозреваете кого-то в доме?

– Кого-то, кто был в доме, – безусловно.

– Кого?

– Пока никого.

– Иными словами, – он улыбнулся, показав белые и почти такие же мелкие, как у дочери, зубы, – всех... каждого из нас?

– Давайте посмотрим на лужайке, – предложил я. – Если найдем еще алмазы, я, пожалуй, откажусь от версии, что работал свой.

На полпути к выходу мы повстречали Минни Херши в бежевом пальто и лиловой шляпке – она шла прощаться с хозяйкой. Она сказала со слезами, что не будет работать в таком месте, где ее подозревают в воровстве. Честности у нее не меньше, чем у других, а то и побольше, чем у некоторых, и ее тоже нужно уважать, а если не уважают, она поищет в другом месте, она знает такие места, где ее не будут держать за воровку, после того как она проработала два года и ломтика хлеба с собой не унесла.

Миссис Леггет и упрашивала ее, и убеждала, и журила, и пыталась прикрикнуть, но все без толку. Служанка была непреклонна и отбыла.

Миссис Леггет посмотрела на меня со всей строгостью, какую могла придать своему добродушному лицу, и укоризненно сказала:

– Вот видите, что вы наделали.

Я сказал, что сожалею, и вместе с хозяином ушел осматривать лужайку. Других алмазов мы не нашли.

2. Длинноносый

Часа два я истратил на соседей, пытаясь что-нибудь разузнать о человеке, которого видели жена и дочь Леггета. Этот не прояснился, зато я услышал о другом. Первой мне рассказала о нем некая миссис Пристли – бледная инвалидка, жившая за три дома от Леггетов.

По ночам из-за бессонницы миссис Пристли нередко сидела возле окна на улицу. И дважды видела этого человека. Она сказала, что он высокий и, кажется, молодой, а на ходу выставляет вперед голову. Улица плохо освещена, и разглядеть цвет волос и одежду она не могла.

Впервые она увидела его неделю назад. Пять или шесть раз, с интервалами минут в пятнадцать – двадцать, он прошел взад и вперед по другой стороне улицы, повернув лицо так, как будто искал что-то на той стороне, где жила миссис Пристли – и Леггеты. Первый раз в ту ночь она увидела его между одиннадцатью и двенадцатью, а последний раз – наверное, около часу. Через несколько дней – в субботу ночью – она увидела его опять, на этот раз он не ходил, а стоял на углу и наблюдал за улицей. Через полчаса он ушел, и больше она его не видела.

Миссис Пристли знала Леггетов в лицо, но никакими сведениями о них не располагала – слышала только, что дочь у них немного взбалмошная. Люди они, кажется, симпатичные, но держатся особняком. Он поселился в доме в 1921 году, один, с экономкой, некоей миссис Бегг – теперь она, насколько известно миссис Пристли, живет в Беркли у людей по фамилии Фримандеры. Миссис Леггет и Габриэла переехали сюда только в 1923 году.

Миссис Пристли сказала, что вчера ночью не сидела у окна и поэтому не видела того человека, которого заметила на углу миссис Леггет.

Другой сосед, Уоррен Дейли, живший на другой стороне улицы, возле угла, где миссис Пристли видела постороннего, застал у себя в вестибюле человека, по-видимому, того же самого, в воскресенье, запирая на ночь дверь. Когда я к ним зашел, самого Дейли не было дома, но жена его рассказала об этом происшествии, а потом соединила меня с ним по телефону.

Дейли сказал, что человек стоял в вестибюле, то ли наблюдая за кем-то на улице, то ли от кого-то прячась. Как только Дейли открыл дверь, человек бросился бежать, не обращая внимания на крик Дейли: «Вы что тут делаете?» Дейли сказал, что незнакомцу тридцать два – тридцать три года, одет прилично, в темное, и у него длинный, тонкий, острый нос. Вот и все, что мне удалось вытрясти из соседей. Я отправился на Монтгомери-стрит в контору Спира, Кемпа и Даффи и спросил Эрика Коллинсона.

Это был молодой блондин, высокий, плечистый, загорелый, нарядный, с красивым неумным лицом человека, досконально изучившего поло, стрельбу, летное дело или что-нибудь в этом роде – а может быть, и два подобных предмета, – и почти ничего кроме. Мы сели на пухлый кожаный диванчик в комнате для посетителей; рабочий день на бирже кончился, и комната была пуста, если не считать худосочного парня, менявшего цифры на доске. Я рассказал Коллинсону о краже и спросил, что за человека они с мисс Леггет видели в субботу ночью.

– С виду обыкновенный, насколько мне удалось разглядеть. Было темно. Приземистый, плотный. Думаете, это он украл?

– Он шел от дома Леггетов? – спросил я.

– Во всяком случае, с участка. Вел себя нервно – мне показалось, он что-то там вынюхивал. Я хотел догнать его и спросить, что он здесь делает, но Габи не позволила. Это мог быть знакомый ее отца. Его вы не спрашивали? Он водится со странными типами.

– А не поздновато ли для гостя?

Он стал смотреть в другую сторону, и поэтому я спросил:

– Который был час?

– Да, пожалуй, полночь.

– Полночь?

– А что? Самое время. Час, когда разверзаются могилы и блуждают призраки.

– Мисс Леггет сказала, что это было в четвертом часу ночи.

– Вот видите! – ответил он, вежливо торжествуя, словно доказал мне что-то в споре. – Она полуслепая, а очки не носит, считает, что ей не идут. И вечно попадает впросак. В бридж с ней играть – наказание: путает двойки с тузами. Наверное, было четверть первого, она посмотрела на часы и перепутала стрелки.

– Да, жаль, – сказал я, а потом: – Спасибо, – и пошел в магазин Холстеда и Бичема на Гири-стрит.

Уотт Холстед оказался любезным лысым толстяком с усталыми глазами и слишком тугим воротничком. Я объяснил ему, чем занимаюсь, и спросил, хорошо ли он знает Леггета.

– Знаю его как порядочного клиента и наслышан как об ученом. Почему вы спрашиваете?

– История с кражей сомнительна... местами, по крайней мере.

– Нет, вы ошибаетесь. Ошибаетесь, если думаете, что человек его калибра может заниматься такими вещами. Слуга – пожалуйста; это возможно: такое часто бывает. Но Леггет – нет. У него репутация серьезного ученого, его работы по окраске удивительны... и, если сведения нашего кредитного отдела верны, человек он вполне обеспеченный. Я не хочу сказать, что он богач в современном смысле слова, но достаточно богат, чтобы не пачкаться из-за мелочей. Между нами говоря, мне известно, что сейчас на его счету в Национальном банке Симена более десяти тысяч долларов. Ну, а восемь бриллиантов стоили от силы тысячу двести – тысячу триста.

– В розницу? Значит, вам они обошлись в пятьсот или в шестьсот?

– Точнее сказать, – он улыбнулся, – в семьсот пятьдесят.

– Как случилось, что вы дали ему алмазы?

– Он наш клиент – я вам уже говорил, – и когда я узнал, что он делает со стеклом, я подумал, что было бы замечательно применить тот же метод к алмазам. Фицстивен – это в основном от него я узнал об опытах Леггета со стеклом – отнесся к идее скептически, но я думал, что попробовать стоит... и сейчас так думаю... и убедил Леггета этим заняться.

Фамилия Фицстивен показалась мне знакомой. Я спросил:

– Это какой Фицстивен?

– Оуэн, писатель. Вы его знаете?

– Да, но я не знал, что он здесь. Когда-то мы частенько виделись. Вы его адрес знаете?

Холстед нашел его мне в телефонной книге – писатель жил на Ноб-хилле.

От ювелира я отправился к Минни Херши. Район был негритянский, а это значило, что вероятность получить здесь точные сведения еще меньше, чем обычно.

Выяснить мне удалось следующее. Девушка приехала в Сан-Франциско из Винчестера в Виргинии четыре или пять лет назад и последние полгода жила с негром Тингли по кличке Носорог. Один сказал мне, что его зовут Эд, другой – что Билл, но оба сошлись на том, что он молодой, большой, черный и что его легко узнать по шраму на подбородке. Мне сообщили, что кормят его Минни и бильярд, что малый он ничего, пока не взбесится, и тогда с ним сладу нет, что увидеть его я могу почти каждый вечер, только пораньше, либо в парикмахерской Кролика Мака, либо в табачном магазине Гербера.

Узнав, где находятся эти заведения, я вернулся в центр, в управление уголовного розыска, размещавшееся во Дворце юстиции. Из той группы, что занимается ломбардами, не было никого. Я перешел коридор и спросил лейтенанта Даффа, отряжен ли кто на дело Леггета. Он сказал:

– Найдите О'Гара.

Я пошел посмотреть, нет ли О'Гара в общей комнате, хотя не мог понять, какое отношение он, сержант из отдела тяжких преступлений, может иметь к моей истории. Ни О'Гара, ни его напарника Пата Редди не было. Я закурил, попробовал угадать, кого убили, а потом решил позвонить Леггету.

– После меня полицейские агенты у вас не появлялись? – спросил я, услышав в трубке его грубый голос.

– Нет, но недавно позвонили из полиции и попросили жену и дочь прийти на Голден-Гейт-авеню для опознания. Они вышли несколько минут назад. Я с ними не пошел, потому что не видел предполагаемого вора.

– Куда именно на Голден-Гейт-авеню?

Номер дома он сказать не мог, но квартал запомнил – на углу Ван-Несс-авеню. Я поблагодарил его и отправился туда.

В указанном квартале, перед подъездом небольшого дома, я увидел полицейского в форме. Спросил у него, здесь ли О'Гар.

– В триста десятой, – сказал он.

Я поднялся на ветхом лифте. На третьем этаже, выходя из кабины, я столкнулся лицом к лицу с миссис Леггет и ее дочерью – они уходили.

– Надеюсь, теперь вы убедились, что Минни ни при чем, – с укором сказала миссис Леггет.

– Полиция нашла вашего человека?

– Да.

Я сказал Габриэле:

– Эрик Коллинсон говорит, что в субботу ночью вы вернулись в двенадцать или в начале первого, не позже.

– Эрик, – раздраженно бросила она, проходя мимо меня к лифту, – идиот.

Мать, шагнув в кабину, ласково упрекнула ее:

– Ну что ты, милая.

Я пошел по коридору к двери, где Пат Редди беседовал с двумя репортерами, сказал: «Здравствуйте», протиснулся мимо них в короткий коридорчик, а оттуда в убого обставленную комнату, где лежал на кровати мертвец.

Эксперт Фелс поднял голову от лупы, кивнул мне и продолжал изучать край тяжелого простого стола.

О'Гар, высунувшийся в открытое окно, повернулся к нам и проворчал:

– Опять, значит, будете путаться у нас под ногами?

О'Гар был грузный флегматичный мужчина лет пятидесяти и носил широкополую черную шляпу, как у шерифов в кино. Его круглая упрямая голова соображала очень неплохо, и работать с ним было удобно.

Я посмотрел на труп – человек лет сорока с тяжелым белым лицом, короткими волосами, тронутыми сединой, щеткой темных усов и короткими, массивными руками и ногами. Прямо над пупком у него было пулевое отверстие, и выше, в левой стороне груди, – другое.

– Это мужчина, – сказал О'Гар, когда я снова накрыл его одеялом. – Он мертвый.

– Что еще вам о нем рассказали? – спросил я.

– Похоже, этот и другой украли камни, а потом другой раздумал делиться. Конверты здесь, – О'Гар вынул их из кармана и прошелся по пачке большим пальцем, – а бриллиантов нет. Совсем недавно камушки отбыли по пожарной лестнице в кармане его компаньона. Люди видели, как парень улизнул, но потеряли его из виду, когда он нырнул в проулок. Высокий, с длинным носом. Вот этот, – он показал конвертами на кровать, – жил здесь неделю. Луис Аптон, бумаги выправлены в Нью-Йорке. Нам он неизвестен. В этой берлоге никто не видел, чтобы к нему кто-то приходил. Длинноносого никто будто бы не знает.

Вошел Пат Редди, крупный веселый парень – и настолько смекалистый, что это почти компенсировало недостаток опыта. Я рассказал ему и О'Гару, что мне удалось выяснить к этому часу.

– Длинноносый и покойник по очереди следили за домом Леггетов? – предположил Редди.

– Возможно, – ответил я, – но там свои замешаны. Сколько у вас тут конвертов?

– Семь.

– Значит, одного, где лежал подброшенный алмаз, не хватает.

– А что мулатка? – спросил Редди.

– Вечером собираюсь взглянуть на ее кавалера, – сказал я. – А ваши разузнают в Нью-Йорке про этого Аптона?

– Угу, – сказал О'Гар.

3. Что-то черное

На Ноб-хилле, в доме, который мне назвал Холстед, я сказал привратнику свою фамилию и попросил позвонить Фицстивену. Фицстивена я хорошо помнил: этот высокий, тощий, рыжеватый человек тридцати двух лет, с сонными серыми глазами и широким насмешливым ртом, одевался небрежно, прикидывался большим лентяем, чем был на самом деле, и любому занятию предпочитал разговоры. О каком бы предмете ни зашла речь, у Фицстивена всегда было вдоволь точных сведений и оригинальных идей – лишь бы только предмет был не совсем обычным.

Познакомился я с ним пять лет назад в Нью-Йорке, когда занимался шайкой мошенников-медиумов, нагревшей вдову торговца льдом и углем примерно на сто тысяч долларов. Фицстивен охотился в тех же угодьях за литературным материалом. Мы познакомились и объединили силы. Мне этот союз принес выгод больше, чем ему, потому что спиритическую лавочку Фицстивен знал вдоль и поперек, и с его помощью я закончил дело за две недели. Наши приятельские отношения продолжались еще месяц-другой, а потом я уехал из Нью-Йорка.

– Мистер Фицстивен просит вас подняться, – сказал привратник.

Квартира была на шестом этаже. Когда я вышел из лифта, Фицстивен стоял у себя в дверях.

– Глазам не верю, – сказал он, протянув худую руку. – Вы?

– Собственной персоной.

Он нисколько не изменился. Мы вошли в комнату, где пяток книжных шкафов и четыре стола почти не оставили места для людей. Повсюду валялись журналы и книги на разных языках, бумаги, газетные вырезки, гранки – все как в его нью-йоркской квартире.

Мы сели, кое-как разместили ноги между ножками столов и в общих чертах описали свою жизнь за то время, что не виделись. Фицстивен обитал в Сан-Франциско чуть больше года, выезжая только по выходным, да месяца два прожил отшельником за городом, когда заканчивал роман. Я перебрался сюда почти пять лет назад. Он сказал, что Сан-Франциско ему нравится, но, если возникнет идея вернуть Запад индейцам, он всей душой за это.

– А как литературные барыши? – спросил я.

Он посмотрел на меня пронзительно:

– Вы меня не читали?

– Нет. Что за странная идея?

– В вашем тоне проскользнуло что-то собственническое – так говорит человек, закупивший писателя доллара за два. Подобное мне редко приходится слышать – я еще не привык. Боже мой! Помните, один раз я предложил вам собрание моих книжек в подарок? – Он любил разговоры в таком духе.

– Ага. Но я на вас не в обиде. Вы тогда напились.

– Хересу... Хересу, у Эльзы Донн. Помните Эльзу? Она поставила перед нами только что законченную картину, и вы сказали: «Очень мило». Господи, как же она разъярилась! Вы изрекли это так искренне и вяло, словно были уверены, что она должна обрадоваться. Помните? Она нас выставила, но вы уже успели набраться. Впрочем, не настолько, чтобы взять книги.

– Боялся, что прочту их и пойму, – объяснил я, – и вы почувствуете себя оскорбленным.

Китайчонок принес нам холодного белого вина. Фицстивен сказал:

– А вы, значит, по-прежнему ловите незадачливых злодеев?

– Да. Из-за этого и на ваш след напал. Холстед говорит, что вы знаете Эдгара Леггета.

В сонных серых глазах что-то блеснуло, и он слегка выпрямился в кресле:

– Леггет что-то натворил?

– Почему вы так сказали?

– Я не сказал. Я спрашиваю. – Он снова обмяк в кресле, но блеск в его глазах не потух. – Ну хватит, рассказывайте. Оставим хитроумие: это не ваш стиль, дорогой мой. А будете упорствовать – только запутаетесь. Ну-ка, что натворил Леггет?

– У нас так не принято, – сказал я. – Вы сочинитель. Вам расскажи, сразу нафантазируете Бог знает что. Я помолчу, а вы говорите, чтобы не подгонять свою историю под мою. Давно с ним познакомились?

– Вскоре после того, как переехал сюда. Он меня очень занимает. В нем есть что-то непонятное, что-то темное, интригующее. Например, в физическом отношении он аскет – не курит, не пьет, ест мало, спит, по рассказам, три-четыре часа в сутки, но в душевном, духовном плане он сенсуалист – это слово вам что-нибудь говорит? – сенсуалист на грани извращенности. Вы считали, что у меня ненормальный интерес к фантастическому. Вам бы с ним пообщаться. В друзьях у него... нет, у него нет друзей... в его ближайшем окружении люди с самыми диковинными идеями: Маркар со своими безумными цифрами, которые вовсе не цифры, а границы областей в пространстве; Денбар Керт со своей алгебраистикой, Холдорны и их секта Святого Грааля, безумная Лора Джойнс, Фарнем...

– И вы, – вставил я, – с объяснениями и описаниями, которые ничего не объясняют и не описывают. Надеюсь, вам понятно, что все ваши слова для меня – пустой звук?

– Вот теперь я вас узнаю: очень похоже на вас. – Он ухмыльнулся и провел пятерней по рыжеватым волосам. – Расскажите, в чем дело, а я пока придумаю для вас эпитеты покрепче.

Я спросил, знает ли он Эрика Коллинсона. Он ответил, что да; но знать там нечего, кроме того, что он обручен с Габриэлой Леггет, что его отец – тот самый лесопромышленник Коллинсон, а сам Эрик – это Принстон, акции, облигации и ручной мяч, славный малый.

– Возможно, – сказал я, – но он мне врал.

– Вот что значит сыщик! – Фицстивен помотал головой и улыбнулся. – Вам попался кто-то другой – кто-то выдавал себя за Эрика. Рыцарь без страха и упрека не врет, а кроме того, для вранья требуется воображение. Вы просто... Постойте! Ваш вопрос касался женщины?

Я кивнул.

– Тогда понятно, – успокоил меня Фицстивен. – Извините. Рыцарь без страха и упрека всегда врет, если дело касается женщины, – врет даже без нужды и причиняет ей множество неудобств. Это – одно из рыцарских правил: охранять ее честь и тому подобное. А женщина кто?

– Габриэла Леггет, – ответил я и рассказал ему все, что знал о Леггетах, бриллиантах и мертвеце на Голден-Гейт-авеню. По ходу моего рассказа разочарование все сильнее проступало на его лице.

– Это ничтожно и скучно, – с обидой сказал он, когда я кончил. – Я примерял Леггета к романам Дюма, а вы предлагаете мне безделушку из О'Генри. Вы разочаровали меня своими бриллиантиками. Но, – глаза у него опять блеснули, – это может иметь продолжение. Преступник Леггет или не преступник, мелкое мошенничество со страховкой – не его масштаб.

– Вы хотите сказать, что он – из этих пресловутых стратегов уголовного мира? Никак вы газеты читаете? Кто же он, по-вашему? Король бутлегеров? Заправила международного преступного синдиката? Скупщик живого товара? Главарь торговцев наркотиками? Или переодетая королева фальшивомонетчиков?

– Не будьте кретином, – сказал он. – Нет, у него хорошие мозги, и в нем есть что-то черное. Есть что-то такое, о чем он не хочет думать, но чего не должен забывать. Я сказал вам, он жаден до всего невероятного, ошеломляющего, и вместе с тем он холодный как лед... нет: обжигающе холодный. Это невротик, который держит свое тело в форме, в готовности – к чему? – а свое сознание дурманит безумными идеями. И вместе с тем он холоден и трезв. Если человек хочет забыть свое прошлое, ему проще всего заглушить память через тело – чувственностью, если не наркотиками. Но, положим, прошлое не умерло, и человек должен быть в форме, чтобы совладать с ним, если оно ворвется в настоящее. В таком случае самое правильное – анестезировать разум непосредственно, а тело беречь и укреплять.

– Так что насчет прошлого?

Фицстивен покачал головой:

– Если я не знаю – а я не знаю, – это не моя вина. Прежде чем вы распутаете свое дело, вы поймете, как трудно получить информацию в их семействе.

– Вы пробовали?

– Конечно. Я писатель. Мой предмет – души и то, что в них происходит. Его душа меня интересует, и меня всегда задевало, что он не хочет вывернуть ее передо мной наизнанку. Например, я сомневаюсь, что его фамилия Леггет. Он француз. Как-то он сказал, что родом из Атланты, но он француз и внешне, и по складу ума, и по всему, кроме места жительства.

– А его семейство? – спросил я. – Габриэла со сдвигом, как по-вашему?

– Интересно. – Фицстивен посмотрел на меня с любопытством. – Вы это так брякнули или правда думаете, что она не в себе?

– Не знаю. Она странный, трудный человек. Кроме того, у нее звериные уши, почти нет лба, а глаза – то зеленые, то карие, непрерывно меняют цвет. Удалось вам что-нибудь разнюхать о ее жизни?

– И это вы, зарабатывающий разнюхиванием, смеете издеваться над моим интересом к людям и над моими попытками его удовлетворить?

– Есть разница, – сказал я. – Я разнюхиваю для того, чтобы поместить людей в тюрьму, и мне за это платят, хотя меньше, чем следовало бы.

– Нет разницы, – ответил он. – Я разнюхиваю, чтобы поместить людей в книгу, и мне за это платят, хотя меньше, чем следовало бы.

– Ну и что проку от этого?

– Бог его знает. А что проку сажать их в тюрьму?

– Уменьшает перенаселенность, – сказал я. – Посадите побольше народу, и в городах не будет транспортных проблем. Что вы знаете о Габриэле?

– Она ненавидит отца. Он ее обожает.

– Отчего же ненависть?

– Не знаю; может быть, от того, что он ее обожает.

– Ничего не понять, – пожаловался я. – Это просто литературщина. А жена Леггета?

– Вы, наверное, ни разу у нее не ели? У вас отпали бы всякие сомнения. Только безмятежная, прозрачная душа может достичь такого кулинарного искусства. Я часто спрашивал себя, что она думает об этих фантастических существах – муже и дочери, – но, скорее всего, она просто принимает их такими, как есть, и даже не замечает их странностей.

– Все это очень замечательно, но вы по-прежнему не сказали мне ничего определенного.

– Не сказал, – согласился он. – Именно так, мой милый. Я рассказал вам, что я знаю и что представляю себе, – и все это неопределенно. В том-то и дело – за год я не выяснил ничего определенного о Леггете. Не убеждает ли это вас – учитывая мою любознательность и незаурядное умение утолять ее, – что он скрывает нечто, и скрывает умело?

– Да? Не знаю. Знаю только, что потратил много времени и не узнал ничего такого, за что можно посадить в тюрьму. Пообедаем завтра вечером? Или послезавтра?

– Послезавтра. Часов в семь?

Я сказал, что заеду за ним, и ушел. Был уже шестой час. Обед я пропустил и поэтому пошел поесть к Бланко, а оттуда – в негритянский район, посмотреть на Тингли – Носорога.

Я нашел его в табачном магазине Гербера: он катал в зубах толстую сигару и рассказывал что-то четверке негров.

– ...говорю: «Нигер, ты себе языком могилу роешь», – цап его рукой, а его словно сдуло, нету его, только следы в бетоне, ей-богу, один от другого – два метра, и домой идут.

Покупая сигареты, я присмотрелся к нему. Он был шоколадного цвета, лет под тридцать, ростом около метра восьмидесяти и весом в девяносто с лишним, пучеглазый, с желтоватыми белками, широким носом, толстыми синими губами, синими деснами и неровным черным шрамом, сбегавшим от нижней губы за ворот полосатой бело-голубой рубашки. Костюм на нем был довольно новый и даже еще выглядел новым, а носил его Тингли с шиком. Говорил он густым басом, и, когда смеялся вместе со своими слушателями, звенело стекло в шкафах.

Я вышел из магазина, пока они смеялись, услышал, как смех смолк у меня за спиной, и, преодолев искушение оглянуться, пошел по улице туда, где жили Носорог и Минни. Он нагнал меня, когда я подходил к их дому.

Я ничего не сказал, и несколько шагов мы прошли бок о бок. Заговорил он:

– Это вы тут, что ли, про меня расспрашивали?

Кислый дух итальянского вина сгустился так, что стал видимым.

Я подумал и ответил:

– Да.

– Какое вам дело до меня? – спросил он, не враждебно, а так, как будто хотел это знать.

На другой стороне улицы из дома Минни вышла Габриэла Леггет, в коричневом пальто и коричневой с желтым шляпке, и, не поглядев в нашу сторону, пошла прочь. Она шагала быстро, прикусив нижнюю губу.

Я посмотрел на негра. Он смотрел на меня. В лице его ничего не переменилось: то ли он не видел Габриэлу Леггет, то ли просто не знал ее. Я сказал:

– Вам ведь нечего скрывать? Так какая вам разница, кто о вас спрашивает?

– Все равно, хотите узнать про меня – меня и спрашивайте. Это из-за вас Минни выгнали?

– Ее не выгнали. Она ушла.

– А чего ей слушать всякое хамство? Она...

– Пойдемте поговорим с ней, – предложил я и стал переходить улицу. Перед подъездом он обогнал меня, поднялся на один марш, прошел по темному холлу к двери и отпер ключом из связки, в которой их было штук двадцать.

Когда мы вошли в комнату, из ванной, в розовом кимоно, отороченном желтыми страусовыми перьями, похожими на сухие папоротники, появилась Минни Херши. Увидев меня, она широко раскрыла глаза. Носорог сказал:

– Минни, ты знаешь этого джентльмена?

– Д-да.

Я сказал:

– Не надо тебе было уходить от Леггетов. Никто не думает, что ты причастна к истории с бриллиантами. Что тут понадобилось мисс Леггет?

– Не было тут никакой мисс Леггет, – ответила она. – Не понимаю, о чем вы говорите.

– Она вышла отсюда, когда мы подходили.

– А-а! Мисс Леггет. Я думала вы сказали: миссис Леггет. Извините. Да. Мисс Габриэла была здесь. Спрашивала, не вернусь ли я к ним. Она меня очень уважает, мисс Габриэла.

– Вот и возвращайся, – сказал я. – Глупо, что ты ушла.

Носорог вынул изо рта горящую сигару и указал ею на девушку.

– Ушла от них, – загудел он, – и нечего тебе там делать. Нечего от них всякую гадость слушать. – Он засунул руку в брючный карман, вытащил толстую пачку денег, шлепнул ее на стол и пророкотал: – Чего тебе ходить в прислугах?

Обращался он к девушке, но глядел на меня – с улыбкой, блестя золотыми зубами. Девушка презрительно посмотрела на него и сказала:

– Паясничай перед ним, пьянь, – и, снова повернув ко мне коричневое лицо, серьезно, с нажимом, словно боясь, что ей не поверят, добавила: – В кости выиграл. Помереть мне, если нет.

Носорог сказал:

– Никого не касается, где я достал деньги. Достал, и все. У меня... – Он положил сигару на край стола, языком, похожим на коврик в ванной, смочил большой, как пятка, палец и стал отсчитывать на стол купюры. – Двадцать... тридцать... восемьдесят... сто... сто десять... двести десять... триста десять... триста тридцать... триста тридцать пять... четыреста тридцать пять... пятьсот тридцать пять... пятьсот восемьдесят пять... шестьсот пять... шестьсот десять... шестьсот двадцать... семьсот двадцать... семьсот семьдесят... восемьсот двадцать... восемьсот тридцать... восемьсот сорок... девятьсот сорок... девятьсот шестьдесят... девятьсот семьдесят... девятьсот семьдесят пять... девятьсот девяносто пять... тысяча пятнадцать... тысяча двадцать... тысяча сто двадцать... Тысяча сто семьдесят. Кому интересно, сколько у меня денег, – вот сколько у меня денег: тысяча сто семьдесят долларов. Кому интересно, где я их взял, – хочу – скажу, не хочу – не скажу. По настроению.

Минни сказала:

– Он их в кости выиграл, в клубе «Счастливый день». Помереть мне, если нет.

– Может, выиграл, – сказал Носорог, по-прежнему широко улыбаясь мне. – А если не выиграл?

– Загадки разгадывать не умею, – сказал я и, еще раз посоветовав девушке вернуться к Леггетам, вышел из квартиры. Минни закрыла за мной дверь. Пока я шел по холлу, слышно было, как она выговаривает Носорогу, а он басом смеется в ответ.

В закусочной «Сова» я раскрыл телефонный справочник на городе Беркли, нашел там только одного Фримандера и заказал его номер. Миссис Бегг была дома и согласилась принять меня, если я прибуду с ближайшим паромом.

Дом Фримандеров расположился в стороне от извилистого шоссе, поднимавшегося в гору к Калифорнийскому университету.

Миссис Бегг оказалась худой и ширококостной женщиной, с жидкими седоватыми волосами, туго стянутыми на костистой голове, жесткими серыми глазами и жесткими ловкими руками. Она была сурова и угрюма, но при этом достаточно откровенна, так что к делу мы перешли без особых предисловий и околичностей.

Я рассказал ей о краже, о том, что вору помогал или, по крайней мере, подсказывал кто-то, хорошо знакомый с домом Леггетов, и закончил:

– Мне сказала миссис Пристли, что вы были домоправительницей у Леггетов и, наверное, сможете мне помочь.

Миссис Бегг сомневалась, стоило ли мне ехать в другой город ради того, чтобы услышать ее рассказ, но, как честная женщина, которой скрывать нечего, выразила готовность оказать мне всяческое содействие. Начав, однако, она разогналась так, что чуть не заговорила меня насмерть. Если отбросить все, не относящееся к делу, я почерпнул из ее рассказа следующее.

Леггет взял ее в экономки через агентство по найму весной 1921 года. Сперва ей помогала прислуга, но для двоих работы было мало, и по предложению миссис Бегг прислугу отпустили. В быту Леггет был неприхотлив и почти все время проводил на верхнем этаже, где у него была лаборатория и маленькая спальня. В остальные комнаты он почти не наведывался, за исключением тех вечеров, когда к нему приходили приятели. Ей эти приятели не нравились, упрекнуть она их ни в чем не может, но что они говорили между собой – это просто стыд и срам. Эдгар Леггет человек приятный, лучшего хозяина и пожелать нельзя, сказала она, но до того скрытный, что бывает прямо не по себе. Он никогда не позволял ей подниматься на третий этаж, и дверь в лабораторию всегда была на замке. Раз в месяц приходил японец и убирался там под наблюдением Леггета. Наверное, у него были научные секреты, а может, и опасные вещества, и он не хотел, чтобы туда лазили, и все-таки от этого делалось не по себе. О личных и семейных обстоятельствах хозяина она ничего не знает и никогда не спрашивала, поскольку знает свое место.

В августе 1923 года – дождливым утром, ей запомнилось, – к дому подъехала женщина с пятнадцатилетней девочкой и множеством чемоданов. Она открыла им, и женщина спросила мистера Леггета. Миссис Бегг подошла к двери в лабораторию, позвала его, и он спустился. На своем веку миссис Бегг никогда не видела такого удивления. Увидев их, мистер Леггет сделался совершенно белый, и она думала, что он упадет, – так он задрожал. О чем Леггет говорил в то утро с женщиной и девочкой, она не знает, потому что тараторили на каком-то иностранном языке, хотя по-английски умеют не хуже любого, особенно эта Габриэла, когда ругается. Миссис Бегг ушла из комнаты и занялась своими делами. Довольно скоро на кухне появился мистер Леггет и сказал ей, что приехали к нему свояченица миссис Дейн и ее дочь, обеих он не видел десять лет и что они будут здесь жить. Позже миссис Дейн сказала ей, что они англичанки, но последние годы жили в Нью-Йорке. Миссис Дейн ей понравилась, она была женщина разумная и прекрасная хозяйка, но эта Габриэла – наказание господне. Миссис Бегг называла ее не иначе, как «этой Габриэлой».

С приездом Дейнов и при такой хозяйке, как миссис Дейн, миссис Бегг стала в доме лишней. Они поступили очень великодушно, сказала миссис Бегг, – помогли ей найти новую службу и проводили с хорошим денежным подарком. С тех пор она их не видела, но благодаря привычке следить за объявлениями о браках, смертях и рождениях в утренних газетах через неделю после своего ухода узнала, что Эдгар Леггет и Алиса Дейн поженились.

4. Туманные Харперы

На другое утро, в девять часов, явившись в агентство, я увидел в приемной Эрика Коллинсона. Его загорелое лицо побледнело, выглядело несвежим, и он забыл напомадить голову.

– Вы что-нибудь знаете о мисс Леггет? – спросил он, вскочив с места и бросившись мне навстречу. – Она не ночевала дома и до сих пор не вернулась. Ее отец говорит, что не знает, где она, но я уверен, что он знает. Он говорит мне «не волнуйтесь», но как я могу не волноваться? Вы что-нибудь знаете?

Я ответил, что не знаю, и сказал ему, что видел ее вчера вечером, когда она выходила от Минни Херши. Я дал ему адрес мулатки и посоветовал спросить у нее. Он нахлобучил шляпу и выбежал.

Я позвонил О'Гару и спросил, слышно ли что-нибудь из Нью-Йорка.

– Угу, – сказал он. – Аптон – фамилия оказалась правильная – когда-то был вашим коллегой, частным сыщиком, и даже держал агентство, но в двадцать третьем году его и некоего Гарри Рапперта посадили за попытку подкупа присяжных. Вы разобрались с черным?

– Не знаю. Носорог носит в кармане тысячу сто зеленых. Минни говорит, что они выиграны в кости. Может быть. Это вдвое больше того, что он выручил бы за камни Леггета. А что, если ваши люди проверят? Якобы он выиграл их в клубе «Счастливый день».

О'Гар пообещал заняться этим и повесил трубку.

Я послал телеграмму в наше нью-йоркское отделение с просьбой собрать сведения об Антоне и Рапперте, а потом пошел в муниципалитет и в кабинете регистратора стал листать журнал регистрации браков за август и сентябрь 1923 года. Искомое заявление было датировано 26 августа, в нем значилось, что Эдгар Леггет родился в Атланте, штат Джорджия, 6 марта 1883 года, и это его второй брак; об Алисе же Дейн – что она родилась в Лондоне 22 октября 1888 года и прежде замужем не была.

Когда я вернулся в агентство, меня опять подстерегал там Эрик Коллинсон, еще более встрепанный.

– Я видел Минни, – возбужденно начал он, – и она ничего мне не объяснила. Сказала, что вчера вечером Габи была у нее и просила вернуться на работу, а кроме этого ничего о ней не знает, но на ней... на руке у нее было кольцо с изумрудом – я точно знаю, что оно принадлежит Габи.

– Вы спросили об этом?

– Кого? Минни? Нет. Как можно? Это было бы... вы же понимаете.

– Правильно, – согласился я, вспомнив слова Фицстивена о рыцаре без страха и упрека, – мы всегда должны быть вежливыми. Я вас спрашивал, в котором часу вы привезли мисс Леггет домой позавчера ночью. Почему вы меня обманули?

От смущения его лицо сделалось еще более миловидным и еще менее осмысленным.

– Я сделал глупость, – забормотал он, – но я не... понимаете... я думал, что вы... я боялся...

Конца этому не было видно. Я подсказал:

– Вы решили, что час поздний, и не хотели, чтобы у меня сложилось о ней неправильное мнение?

– Да, вот именно.

Я выставил его, а сам пошел в комнату оперативников, где большой, разболтанный, краснолицый Мики Лайнен и тоненький, смуглый, франтоватый Ал Мейсон рассказывали друг другу байки о том, как в них стреляли, и хвастались, кто сильнее испугался. Я изложил им, что к чему в деле Леггета – насколько сам знал, а знал я совсем немного, как показал мне собственный рассказ, – и отправил Ала наблюдать за домом Леггетов, а Мики – посмотреть, как ведут себя Минни и Носорог.

Часом позже, когда я позвонил в дверь Леггетов, мне открыла хозяйка, и ее симпатичное лицо было невеселым. Мы прошли в зелено-оранжево-шоколадную комнату, и там к нам присоединился ее муж. Я изложил им то, что О'Гару удалось выяснить в Нью-Йорке об Аптоне, и сказал, что запросил по телеграфу дополнительные сведения о Рапперте.

– Ваши соседи видели, что возле дома околачивался какой-то человек, но это был не Аптон. Судя по описаниям, тот же самый человек выбрался по пожарной лестнице из комнаты, где убили Аптона. Приметы Рапперта мы получим.

Я следил за лицом Леггета. Оно не изменилось. Его блестящие карие глаза выражали интерес, и ничего больше. Я спросил:

– Ваша дочь дома?

Он ответил:

– Нет.

– Когда она вернется?

– Наверное, через несколько дней, не раньше. Она уехала за город.

– Где ее найти? – обратился я к миссис Леггет. – Мне надо задать ей кое-какие вопросы.

Миссис Леггет отвела глаза, посмотрела на мужа.

– Точно мы не знаем, – услышал я его металлический голос. – Из Лос-Анджелеса приехали ее друзья, мистер Харпер с женой, и пригласили ее прокатиться в горы. Я не знаю, какой они придумали маршрут и намерены ли где-нибудь остановиться.

Я стал спрашивать о Харперах. Леггет признался, что ему известно очень мало. Жену Харпера зовут Кармелой, сказал он, а у самого Харпера прозвище «Малыш», настоящее же его имя – не то Фрэнк, не то Уолтер. Лос-анджелесского адреса Харпера он тоже не знает. Кажется, у них есть дом где-то под Пасаденой, но в этом он не уверен, поскольку слышал, что они продали его или собирались продать. Пока он нес эту чушь, его жена сидела, уставясь в пол, и только дважды подняла голову, чтобы умоляюще взглянуть на него голубыми глазами. Я спросил ее:

– Вы что-нибудь знаете о них, кроме этого?

– Нет, – слабым голосом ответила она и снова бросила взгляд на мужа, который не обращал на нее внимания и спокойно смотрел мне в глаза.

– Когда они уехали? – спросил я.

– Рано утром, – ответил Леггет. – Харперы остановились в гостинице – не знаю в какой, и Габриэла ночевала с ними, чтобы выехать с утра пораньше.

Я был сыт Харперами.

– Кто-нибудь из вас, вы или ваша жена, знали что-нибудь об Антоне, сталкивались с ним до этой истории?

– Нет, – сказал Леггет.

Надо было бы задать еще кое-какие вопросы, но ответы я получал невразумительные и, решив, что с меня хватит, встал. Мне очень хотелось сказать Леггету, что я о нем думаю, однако это не сулило никакой прибыли. Он тоже поднялся и с вежливой улыбкой сказал:

– Сожалею, что причинил страховой компании столько хлопот, тем более что всему виной моя халатность. Хочу знать ваше мнение: как вы думаете, должен я взять на себя ответственность за потерю бриллиантов и возместить ущерб?

– В сложившейся ситуации, – ответил я, – думаю, что должны; но расследования это не остановит.

Леггет сказал:

– Благодарю вас. – Голос его был безразлично вежлив. – Я подумаю.

По дороге в агентство я зашел на полчаса к Фицстивену. Он сказал, что пишет статью в «Психопатологическое обозрение» (не помню, так ли в точности оно называлось, но похоже), где разоблачает гипотезу о подсознательном и бессознательном как западню и обман, как волчью яму для неосмотрительных и накладные усы для шарлатана, а также дыру в крыше психологии, из-за чего честные ученые теперь бессильны, или почти бессильны, выкурить из дома науки таких модных насекомых, как психоаналитик и бихевиорист. Он распространялся об этом минут десять, но наконец все же вернулся на землю со словами:

– А как у вас дела с неуловимыми бриллиантами?

– И так и сяк, – ответил я и рассказал ему о том, что выяснил и сделал за истекшее время.

– Вам, безусловно, удалось до предела все запутать, – поздравил он меня, когда я кончил.

– Будет еще хуже, прежде чем прояснится, – пообещал я. – Хотелось бы провести с миссис Леггет минут десять наедине. Без мужа, по-моему, с ней можно будет договориться. Вы не могли бы кое-что у нее выведать? Я хочу знать, почему уехала Габриэла, пусть нам даже не скажут куда.

– Попробую, – охотно согласился Фицстивен. – Скажем, завтра днем приду и попрошу книгу – хотя бы «Розовый крест» Уэйта. Они знают о моем интересе к таким предметам. Мистер Леггет будет в лаборатории, а я не захочу его беспокоить. Осведомлюсь у миссис Леггет между прочим – возможно, удастся что-то узнать.

– Спасибо, – сказал я. – Увидимся завтра вечером.

Остаток дня я занимался тем, что заносил свои догадки и находки на бумагу и пытался привести их в систему. Дважды звонил Эрик Коллинсон и спрашивал, нет ли вестей о его Габриэле. Ни от Мики Лайнена, ни от Ала Мейсона сообщений не было. В шесть часов я закончил рабочий день.

5. Габриэла

Следующий день принес события.

Рано утром пришла телеграмма из нашего нью-йоркского отделения. В расшифрованном виде она гласила:

ЛУИС АПТОН БЫВШИЙ ВЛАДЕЛЕЦ СЫСКНОГО АГЕНТСТВА ЗДЕСЬ ТЧК 1 СЕНТЯБРЯ 1923 АРЕСТОВАН ЗА ПОДКУП ДВУХ ПРИСЯЖНЫХ В ДЕЛЕ ОБ УБИЙСТВЕ ЦЕРКОВНОГО СТОРОЖА ТЧК ПЫТАЛСЯ ДОБИТЬСЯ ОПРАВДАНИЯ ВЫДАВ СООБЩНИКА ГАРРИ РАППЕРТА СЛУЖАЩЕГО АГЕНТСТВА ТЧК ОБА ОСУЖДЕНЫ ТЧК ОБА ОСВОБОЖДЕНЫ СИНГ-СИНГА 6 ФЕВРАЛЯ СЕГО ГОДА ТЧК СООБЩАЮТ РАППЕРТ УГРОЖАЛ УБИТЬ АПТОНА ТЧК РАППЕРТ ТРИДЦАТИ ДВУХ ЛЕТ МЕТР ВОСЕМЬДЕСЯТ ВЕС ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ШАТЕН ГЛАЗА КАРИЕ ЛИЦО ХУДОЕ ЖЕЛТОВАТОЕ НОС ДЛИННЫЙ ТОНКИЙ ХОДИТ СУТУЛЯСЬ ВЫСТАВИВ ПОДБОРОДОК ТЧК ФОТО ПОЧТОЙ.

По описанию Рапперт определенно был тем человеком, которого видели миссис Пристли и Дейли, и тем, который, вероятно, убил Аптона.

Мне позвонил О'Гар:

– Вашего черного, Носорога Тингли, вчера вечером взяли в ломбарде – пытался сдать драгоценности. Бриллиантов россыпью там не было. Мы с ним еще не разобрались, только опознали. Я послал человека к Леггетам с кое-каким его добром – проверить, не оттуда ли, но они сказали, нет.

Получалась какая-то ерунда. Я предложил:

– Проверьте у Холстеда и Бичема. Скажите им, что, по вашему мнению, они принадлежат Леггету. Не говорите, что он это отрицал.

Через полчаса сержант позвонил мне снова уже от ювелиров: Холстед уверенно опознал две вещи – нитку жемчуга и топазовую брошь. Леггет покупал их для дочери.

– Прекрасно, – сказал я. – А теперь можете вот что сделать. Отправляйтесь к Носорогу домой и прижмите его подругу, Минни Херши. Обыщите квартиру, а с ней самой – покруче; чем сильнее напугаете, тем лучше. Посмотрите, нет ли у нее на пальце кольца с изумрудом. Если есть или если увидите другие украшения, которые могли принадлежать Леггетам, заберите их; но долго там не оставайтесь и ее больше не тревожьте. Мы за ней наблюдаем. Только вспугните и уходите.

– Она у меня станет белая, – пообещал О'Гар.

Дик Фоли был в комнате оперативников, писал отчет об ограблении склада, которым занимался всю ночь. Я отправил его на помощь к Мики – наблюдать за мулаткой.

– Если она покинет квартиру после ухода полицейских, отправляйтесь за ней вдвоем, – сказал я, – и если она где-то задержится, один из вас звонит мне.

Я вернулся в свой кабинет и стал переводить сигареты. От третьей остался уже окурок, когда позвонил Эрик Коллинсон и спросил, не нашел ли я его Габриэлу.

– Не совсем, но надежда есть. Вы свободны? Тогда можете заглянуть ко мне, пойдем вместе – если выяснится, куда идти.

Он обрадованно сказал, что выходит.

Через несколько минут позвонил Мики Лайнен:

– Мулатка пришла в гости. – И он назвал мне дом на Пасифик-авеню.

Едва я положил трубку, телефон зазвонил снова.

– Говорит Уотт Холстед. Вы могли бы зайти к нам на минутку?

– Сейчас – нет. В чем дело?

– Это касается Эдгара Леггета, и я в недоумении. Утром полицейские принесли ювелирные изделия и спросили, известны ли они нам. Я узнал нитку жемчуга и брошь, купленные Леггетом в прошлом году для дочери; брошь – весной, бусы – под рождество. После ухода полицейских я, естественно, позвонил Леггету; он отнесся к моему звонку до чрезвычайности странно. Выслушал меня, а потом сказал: «Весьма благодарен вам за то, что вмешиваетесь в мои дела», – и повесил трубку. Как вы думаете, что с ним?

– Бог его знает. Спасибо. Сейчас я убегаю, но зайду к вам, как только будет возможность.

Я нашел телефон Оуэна Фицстивена, набрал номер и услышал протяжное «Алло».

– Поторопитесь идти за книгой, если хотите, чтобы от этого был прок, – сказал я.

– Почему? Что-то происходит?

– Происходит.

– В частности? – спросил он.

– Разное, но если кто хочет выведать тайны Леггета, то сейчас не время возиться со статейками о подсознательном.

– Хорошо. Бегу.

Пока я разговаривал с писателем, появился Эрик Коллинсон.

– Пошли, – сказал я, направившись к лифтам. – Надеюсь, что на этот раз тревога не ложная.

– Куда мы едем? – нетерпеливо спросил он. – Вы ее нашли? Она здорова?

Я мог ответить только на один его вопрос и ответил, назвав адрес на Пасифик-авеню, который мне дал Мики. Оказалось, что он знаком Коллинсону:

– Это дом Джозефа.

С нами в кабинете лифта было человек пять посторонних. Я ограничился неопределенным: «Вот как?»

За углом стоял его двухместный открытый «крайслер». Мы влезли и поехали к Пасифик-авеню, презирая прочий транспорт и светофоры.

Я спросил:

– Кто такой Джозеф?

– Очередная секта. Он глава. Называет свой дом Храмом Святого Грааля. Сейчас его секта в моде. Вы же знаете, как они плодятся и исчезают в Калифорнии. Мне не нравится, что Габриэла у него – если она действительно там... хотя не знаю... может быть, там нет ничего плохого. Он – как раз один из странных знакомых мистера Леггета. Вы уверены, что она там?

– Может быть. Она в секте?

– Да, она к ним ходит. Я бывал там с ней.

– Что за публика?

– Ну, как будто бы ничего, – с некоторой неохотой отозвался он. – Публика достойная: миссис Пейсон Лоренс, Коулманы, миссис Ливингстон Родман – такого сорта люди. Холдорны – Джозеф и его жена Арония, кажется, вполне достойные люди, но... мне не нравится, что Габриэла там бывает. – Правое колесо его «крайслера» едва не задело вагон трамвая. – Она подпала под их влияние, и я считаю, что это нехорошо на ней сказывается.

– Вы там бывали, какого рода эта лавочка? – спросил я.

– Не могу сказать, что это лавочка, – ответил он, морща лоб. – Я не очень хорошо знаю их учение и вообще не очень в этом разбираюсь, но на их службах бывал с Габриэлой – они не менее торжественны и даже более красивы, чем англиканские и католические. Не думайте, что это какая-то секта вроде Святых Вертунов или Дома Давида. Ничего похожего. Во всяком случае, обставлено все первоклассно. Холдорны люди более... словом, более культурные, чем я.

– Так чем же вы недовольны?

Он хмуро покачал головой.

– Даже не могу сказать. Мне это не нравится. Не нравится, что Габриэла исчезает, ничего никому не сказав. Вы думаете, ее родители знают, куда она отправилась?

– Нет.

– По-моему, тоже, – сказал он.

С улицы Храм Святого Грааля представлялся тем, чем и был первоначально, – жилым шестиэтажным домом из желтого кирпича. Внешне ничто не указывало на его изменившееся назначение. Я велел Коллинсону проехать мимо, к углу, где, расслабленно привалившись к каменной стенке, стоял Мики Лайнен. Как только мы остановились, он подошел.

– Черная ушла десять минут назад, – сообщил он, – Дик сопровождает. Из тех, кого ты описывал, никто как будто не выходил.

– Устраивайся в машине и следи за дверью, – велел я ему. А Коллинсону сказал: – Мы с вами идем туда. Разговаривать позвольте мне.

Когда мы подошли к двери Храма, мне пришлось, предупредить его:

– Постарайтесь не дышать так шумно. Может быть, все обойдется.

Я позвонил.

Дверь открылась немедленно: за ней стояла широкоплечая мясистая женщина лет пятидесяти. На добрых десять сантиметров выше меня – а во мне метр шестьдесят восемь. Лицо в мешочках и припухлостях, но ни в глазах, ни в губах – никакой мягкости и дряблости. Ее длинная верхняя губа была выбрита. Черное, очень черное платье закрывало ее тело от подбородка и мочек до самых ступней.

– Мы хотим видеть мисс Легтет, – сказал я.

Она сделала вид, что не понимает.

– Мы хотим видеть мисс Леггет, – повторил я, – мисс Габриэлу Леггет.

– Не знаю. – Говорила она басом. – Хорошо, войдите.

Без особого радушия она провела нас в маленькую сумрачную приемную, прилегавшую к вестибюлю, велела ждать и ушла.

– Кто этот тяжеловоз? – спросил я Коллинсона.

Он сказал, что не знает ее. Ему не сиделось на месте. Я сел. Опущенные шторы пропускали мало света, и я не видел комнату целиком, но ковер был толстый и мягкий, а мебель, насколько мне удалось разглядеть, тяготела скорее к роскоши, чем к строгости.

Если не считать шагов Коллинсона, в доме не раздавалось ни звука. Я взглянул на открытую дверь и увидел, что за нами наблюдают. Там стоял мальчик лет двенадцати или тринадцати и смотрел на нас большими темными глазами, будто светившимися в полутьме. Я сказал:

– Привет.

Коллинсон рывком обернулся на мой голос.

Мальчик ничего не ответил. Целую минуту он смотрел на меня не мигая, бессмысленным, совершенно обескураживающим взглядом, какой бывает только у детей, потом повернулся и ушел так же бесшумно, как появился.

– Кто он? – спросил я у Коллинсона.

– Наверное, Мануэль, сын Холдорнов. Я его раньше не видел.

Коллинсон расхаживал по комнате. Я сидел и смотрел в дверь. Наконец там появилась женщина и, ступая бесшумно по толстому ковру, вошла в приемную. Она была высокая, грациозная; ее темные глаза, казалось, тоже испускают свет, как у мальчика. Больше я пока ничего не мог разглядеть.

Я встал. Женщина обратилась к Коллинсону:

– Здравствуйте. Мистер Коллинсон, если я не ошиблась? – Более музыкального голоса я не слыхивал.

Коллинсон что-то пробормотал и представил меня женщине, назвав ее «миссис Холдорн». Она подала мне теплую твердую руку, а потом подошла к окну, подняла штору, и на пол лег прямоугольник сочного послеполуденного солнца, Пока я привыкал к свету и отмаргивался, она села и знаком предложила сесть нам.

Раньше всего я увидел ее глаза. Громадные, почти черные, теплые, опушенные густыми черными ресницами. Только в них я увидел что-то живое, человеческое, настоящее. В ее овальном, оливкового оттенка лице были и тепло и красота, но тепло и красота, будто не имевшие никакого отношения к действительности. Будто это было не лицо, а маска, которую носили так долго, что она почти превратилась в лицо. Даже губы – а губы эти стоили отдельного разговора – казались не плотью, а удачной имитацией плоти – мягче, краснее и, наверное, теплее настоящей плоти. Длинные черные волосы, разделенные посередине пробором и стянутые в узел на затылке, туго обтягивали голову, захватывая виски и кончики ушей. Она была высокая, налитая, гибкая, с длинной, сильной, стройной шеей; темное шелковое платье обрисовывало тело. Я сказал:

– Миссис Холдорн, мы хотим повидать мисс Леггет.

Она с любопытством спросила:

– Почему вы думаете, что она здесь?

– Это ведь не так важно, правда? – быстро ответил я, чтобы Коллинсон не успел вылезти с какой-нибудь глупостью. Она здесь. Мы хотели бы ее видеть.

– Не думаю, что это удастся, – медленно ответила она. – Ей нездоровится, она приехала сюда отдохнуть, в частности – от общества.

– Очень жаль, – сказал я, но ничего не поделаешь. Мы бы сюда не пришли, если бы не было необходимости.

– Это необходимо?

– Да.

Поколебавшись, она сказала:

– Хорошо, я узнаю. – Затем извинилась и покинула нас.

– Я не прочь и сам тут поселиться, – сказал я Коллинсону.

Он не понимал, что я говорю. Вид у него был возбужденный, лицо раскраснелось.

– Габриэле может не понравиться, что мы сюда пришли, – сказал он.

Я ответил, что это меня огорчит.

Вернулась Арония Холдорн.

– Мне, право, очень жаль, – сказала она, встав в дверях и вежливо улыбаясь, – но мисс Леггет не хочет вас видеть.

– Очень жаль, – сказал я, – но нам придется ее увидеть.

Она выпрямилась, и улыбка исчезла.

– Простите?

– Нам придется ее увидеть, – повторил я как можно дружелюбнее. – Это необходимо, я вам объяснил.

– Извините. – Даже холодность не могла испортить ее прекрасный голос. – Вы не можете ее видеть.

Я сказал:

– Мисс Леггет, как вам, вероятно, известно, – важный свидетель по делу о краже и убийстве. Нам надо ее видеть. Если вас это устраивает больше, я готов подождать полчаса, пока сюда придет полицейский со всеми полномочиями, которые вы сочтете необходимыми. И мы с ней увидимся.

Коллинсон произнес что-то невнятное, но похожее на извинения.

Арония Холдорн ответила незначительнейшим поклоном.

– Можете поступать как вам угодно, – холодно сказала она. – Я не согласна, чтобы вы беспокоили мисс Леггет против ее желания, и, если речь идет о моем разрешении, я вам его не даю. Если же вы настаиваете, помешать вам я не могу.

– Спасибо. Где она?

– Ее комната на пятом этаже, первая от лестницы, слева. – Она опять слегка наклонила голову и ушла.

Коллинсон взял меня под руку и забормотал:

– Не знаю, стоит ли мне... стоит ли нам идти. Габриэле это не понравится. Она не...

– Вы как хотите, – проворчал я, а я иду. Ей это может не понравиться, но мне тоже не нравится, что люди прячутся, когда я хочу спросить их о пропавших бриллиантах.

Он нахмурился, пожевал губами, сделал несчастное лицо, но со мной пошел. Мы отыскали лифт, поднялись на пятый этаж и по пурпурному ковру подошли к первой двери слева. Я постучал. Ответа не было. Я постучал снова, громче.

В комнате послышался голос. Вероятнее всего, женский, но мог принадлежать кому угодно. Он звучал настолько слабо, что мы не разобрали слов, и как бы придушенно – даже нельзя было понять, кто говорит. Я толкнул Коллинсона локтем и приказал:

– Позовите ее.

Он оттянул воротничок пальцем и прохрипел:

– Габи, это я, Эрик.

Ответа все равно не последовало. Я опять постучал:

– Откройте дверь.

Внутри что-то произнесли, я ничего не понял. Я снова крикнул и постучал. В коридоре открылась дверь, и высунулся старик с бледным лицом и жидкими волосами:

– Что происходит?

– Не ваше дело, – сказал я и опять постучал в дверь.

Голос внутри стал громче, мы уже слышали в нем жалобу, но слов по-прежнему разобрать не могли. Я повертел ручку, и оказалось, что дверь не заперта. Я еще погремел ручкой и приоткрыл дверь сантиметра на два. Голос стал более внятным. Я услышал мягкие шаги. Я услышал сдавленный всхлип. Я распахнул дверь.

Эрик Коллинсон издал горлом странный звук – будто где-то очень далеко кто-то душераздирающе кричал.

Габриэла Леггет стояла у кровати, держась одной рукой за белую спинку, и покачивалась. Она была белая как мел. Глаза, тусклые, без белков, смотрели в пустоту, а маленький лоб был наморщен. Казалось, она видит что-то впереди и пытается понять, что это. На ней был один желтый чулок, коричневая бархатная юбка, в которой она явно спала, и желтая рубашка. На полу валялись коричневые туфли, другой чулок, коричневая с золотом блузка, коричневый жакет и желто-коричневая шляпа.

Все остальное в комнате было белое: белые обои на стенах, белый потолок, крашенные белой эмалью стулья, кровать, двери, оконные рамы, даже телефон; белый войлок на полу. Мебель была не больничная, такую видимость ей придавала белая краска. В комнате было два окна и кроме той двери, которую я открыл, еще две. Левая вела в ванную, правая – в маленькую гардеробную.

Я втолкнул Коллинсона в комнату, вошел за ним и закрыл дверь. Ключа в ней не было, и скважины не было, и каких-либо признаков замка. Коллинсон глазел на девушку, раскрыв рот, и лицо у него стало такое же бессмысленное, как у нее, – разве только ужаса больше. Она прислонилась к спинке кровати и темными одурманенными глазами смотрела в никуда.

Я обнял ее одной рукой и усадил на кровать, а Коллинсону сказал:

– Соберите ее вещи. – Мне пришлось сказать это дважды, прежде чем он вышел из столбняка.

Коллинсон подал мне вещи, и я стал одевать ее. Он вцепился пальцами мне в плечо и запротестовал – таким тоном, будто я запустил лапу в церковную кружку:

– Нет! Нельзя же...

– Какого черта? – сказал я, оттолкнув его руку. – Хотите – одевайте сами.

Коллинсон покрылся потом, сглотнул и забормотал:

– Нет, нет! Как я могу... – И, не закончив, отошел к окну.

– Она предупреждала меня, что вы идиот, – сказал я ему вдогонку и обнаружил, что надеваю на нее коричневую с золотом блузку задом наперед. Помощи от Габриэлы было как от манекена, но, по крайней мере, она не сопротивлялась, когда я ее вертел, и сидела как посадили.

К тому времени, когда я облачил ее в пальто и шляпу, Коллинсон отошел от окна и стал засыпать меня вопросами. Что с ней? Не надо ли вызвать врача? Не опасно ли вести ее на улицу? А когда я поднялся, он забрал ее у меня и, поддерживая длинными сильными руками, залепетал:

– Габи, я Эрик. Ты меня узнаешь? Скажи что-нибудь. Что с тобой, милая?

– Накачалась наркотиком, больше ничего, – сказал я. Вы ее сейчас не теребите. Отвезем сперва домой. Берите под эту руку, я – под ту. Идти она может. Если на кого-нибудь наткнемся, знайте себе идите, я сам разберусь. Пошли.

Никто нам не встретился. Мы добрались до лифта, спустились на первый этаж и вышли через вестибюль на улицу, не увидев ни души.

На углу в «крайслере» нас ждал Мики.

– Ты свободен, – сказал я ему.

– Ладно, пока. – И он ушел.

Габриэлу мы усадили между нами, и Коллинсон завел мотор. Мы проехали три квартала. Тогда он сказал:

– Вы уверены, что ее надо везти домой?

Я ответил, что уверен. Он замолчал, а еще через пять кварталов повторил вопрос и добавил что-то насчет больницы.

– А может, в редакцию газеты? – огрызнулся я.

Еще три квартала в молчании, и опять началось:

– Я знаю одного врача...

– У меня есть дело, – сказал я. И у себя дома мисс Леггет в ее теперешнем виде будет мне в этом деле полезна. Поэтому она едет домой.

Он насупился и сердито напал на меня:

– Вы готовы ее унизить, опозорить, подвергнуть ее жизнь опасности ради какого-то...

– Ее жизнь в опасности не больше, чем моя и ваша. Просто она немного перебрала какой-то дряни. Сама перебрала. Не я ее угощал.

Та, о ком шла речь, была жива, дышала – и даже сидела между нами с открытыми глазами, – но от происходящего была так же далека, как если бы находилась в Финляндии.

Нам полагалось повернуть на следующем углу. Коллинсон, с отвердевшим лицом и устремленным вперед тяжелым взглядом продолжал ехать прямо и довел скорость до семидесяти километров.

– На следующем углу поверните, – приказал я.

– Нет, – ответил он и не повернул. На спидометре было восемьдесят, и прохожие уже поворачивались нам вслед.

– Ну? – сказал я, выпрастывая руку, прижатую к боку девушки.

– Мы едем по полуострову на юг, – твердо сказал он. – В таком состоянии она домой не вернется.

– Вот что? – проворчал я и быстро потянулся к приборному щитку. Он отбил мою руку и, держа руль левой, выставил правую, чтобы помешать мне, если я попытаюсь еще раз.

– Не надо, – предостерег он, увеличив скорость еще на десяток километров. – Вы знаете, что с нами будет, если вы...

Я обругал его, пространно, с досадой, от души. Он повернул ко мне лицо, полное праведного негодования – видимо, мои слова были не из тех, что приличны в обществе дамы.

И этого оказалось достаточно.

Голубой седан выскочил из поперечной улицы перед самым нашим носом. Коллинсон уже вернулся к своим водительским обязанностям и от столкновения уйти успел – только не успел сделать это аккуратно. От седана мы прошли сантиметрах в пяти, но нас занесло. Коллинсон сделал все, что мог, он попытался удержать машину, вывернул в сторону заноса, но в дело вмешался бордюрный камень. Высокий и твердый, он не пожелал посторониться. Мы налетели на него боком и опрокинулись как раз на фонарный столб. Столб переломился и грохнулся на тротуар. Открытый «крайслер» выбросил нас у его основания. Из сломанного столба с шумом вырывался светильный газ.

Коллинсон с наполовину ободранным лицом пополз на карачках выключить зажигание. Я сел и поднял на себе девушку: она лежала у меня на груди. Правая рука и плечо у меня не действовали, онемели. Девушка всхлипывала, но никаких повреждений, кроме неглубокой царапины на щеке, я у нее не увидел. Амортизатором ей послужило мое тело. А о том, насколько хорошо оно послужило, свидетельствовали боль в груди, в животе, в спине и непослушная рука. Прохожие помогли нам подняться. Коллинсон стоял, обняв девушку, и умолял ее ответить, жива ли она, и так далее. Удар отчасти привел ее в чувство, и тем не менее она не понимала, что с нами случилось. Я подошел, помог Коллинсону держать ее – хотя ни он, ни она в этой помощи не нуждались, – и горячо обратился к разбухавшей толпе:

Нам надо отвезти ее домой. Кто может...

Свои услуги предложил низенький толстяк в брюках гольф. Мы втроем забрались к нему на заднее сиденье, и я назвал адрес. Он заикнулся о больнице, но я сказал, что ей надо домой. Расстроенный Коллинсон даже не вмешивался. Через двадцать минут мы подъехали к дому Леггетов и извлекли девушку из машины. Я долго рассыпался в благодарностях, чтобы толстяк не вздумал проводить нас в дом.

6. Беглец с Чертова острова

Дверь в дом Леггета, да и то после второго звонка, нам открыл Оуэн Фицстивен. Никакой сонливости в его глазах не было: если жизнь казалась ему интересной, они всегда возбужденно поблескивали. Зная, какие события могут его заинтересовать, я понял – случилось что-то необычное.

– Где это вас так? – спросил он, оглядывая нашу одежду, окровавленную физиономию Коллинсона и царапину на щеке Габриэлы.

– Автомобильная авария, – ответил я. – Ничего серьезного. А куда делись остальные?

– Остальные, – сказал он с особым нажимом, – наверху в лаборатории, – и, обращаясь ко мне, добавил: – Отойдем-ка в сторону.

Я бросил Коллинсона и девушку у дверей в прихожей и прошел за Фицстивеном к лестнице. Он наклонился ко мне и шепнул на ухо:

– Леггет покончил с собой.

Я был скорее раздосадован, чем удивлен.

– Где он? – спросил я.

– В лаборатории. Там же мисс Леггет и полиция. Застрелился полчаса назад.

– Мы поднимаемся наверх все вместе, – сказал я.

– А есть нужда тащить туда Габриэлу? – спросил он.

– Есть, – раздраженно ответил я. – Ей, скорее всего, придется несладко, но сейчас она приняла наркотик и в таком состоянии легче перенесет удар. – Я повернулся к Коллинсону: – Пойдемте в лабораторию.

Оставив Фицстивена, чтобы он помог Коллинсону вести девушку, я отправился на третий этаж первым. В лаборатории было шесть человек: у дверей стоял высокий рыжеусый полицейский в форме; в дальнем конце комнаты, ссутулившись на стуле и прижав к глазам платок, тихонько всхлипывала миссис Леггет; у одного из окон О'Гар и Редди бок о бок склонились над пачкой листков, которые сержант держал в толстых лапах; у цинкового стола, крутя в руке пенсне на черной ленточке, стоял щеголеватый человек с землистым лицом, в темном костюме, а за столом, раскинув руки и навалившись плечами и головой на столешницу, сидел Эдгар Леггет.

Когда я вошел, О'Гар и Редди оторвались от бумажек.

Шагая к ним мимо стола, я увидел кровь, маленький черный пистолет рядом с рукой Леггета и семь неоправленных бриллиантов у его головы.

– Нате, взгляните, – сказал О'Гар и протянул мне из пачки четыре плотных белых листка, исписанных мелким, ровным и ясным почерком. Я было начал с интересом читать, но тут в дверях появились Фицстивен и Коллинсон с Габриэлой Леггет.

Коллинсон бросил взгляд на Леггета. Его лицо побелело, и он тут же загородил мертвеца от девушки своим крупным телом.

– Входите, – пригласил я.

– Мисс Леггет здесь не место, – резко сказал Коллинсон, собираясь увести ее.

– Нам нужны все до одного, – бросил я О'Гару. Тот кивнул круглой головой полицейскому. Полицейский положил на плечо Коллинсона руку и сказал:

– Придется войти обоим.

Фицстивен поставил для девушки стул у дальнего окна. Она села и окинула комнату – труп, миссис Леггет, всех нас – мутным, но уже не совсем бессмысленным взглядом. Коллинсон встал с ней рядом, свирепо уставившись на меня. Миссис Леггет даже не отняла от лица платок.

– Прочтем письмо вслух, – громко, чтобы слышали все, сказал я О'Гару.

Он прищурился, помялся и протянул мне остальные листки.

– Ну что ж, справедливо. Тогда сами и читайте.

Я начал:

В полицию

Мое настоящее имя – Морис Пьер де Мейен. Родился я шестого марта 1883 года во Франции, в городке Фекан, департамент Приморская Сена, но образование получил главным образом в Англии. В 1903 году я приехал в Париж изучать живопись и четыре года спустя познакомился с Алисой и Лили Дейн, дочками покойного офицера британского флота. Еще через год я женился на Лили, и в 1909 году у нас родилась Габриэла.

Вскоре после свадьбы я понял, что совершил ужасную ошибку – на самом деле я люблю не Лили, а Алису. Пока Габриэле не исполнилось пяти лет, то есть в самом трудном для детей возрасте, я хранил свои чувства в тайне, затем признался во всем жене и попросил развода. Она мне отказала.

Шестого июня 1913 года я убил Лили и уехал с Алисой и Габриэлой в Лондон, где меня вскоре арестовали, перевезли в Париж, судили и приговорили к пожизненному заключению на островах Салю. Алису тоже привлекли к суду, но оправдали, поскольку она не участвовала в убийстве, не знала о нем заранее, а в Лондон поехала со мной только ради Габриэлы, которую любила. Материалы дела находятся в Париже.

В 1918 году с другим заключенным по имени Жак Лабо я сбежал с островов, уплыл на хлипком самодельном плоту. Сколько дней нас носило по океану, сколько дней в конце путешествия мы сидели почти без воды и пищи, я не могу сказать, мы оба потеряли счет времени. Лабо не выдержал испытаний и умер. Он умер от голода и жары. Никто его не убивал. Если бы я и захотел, у меня не было сил убить даже самую слабую Божью тварь. Но после смерти Лабо еды на одного мне кое-как хватало, а потом плот прибило к берегу Гольфо-Тристе.

Назвав себя Уолтером Мартином, я устроился на работу в британскую компанию медных рудников в Ароа и через несколько месяцев стал личным секретарем Филипа Хауарта, местного управляющего. Вскоре после этого повышения некий лондонец Джон Эдж поделился со мной планом – он придумал, как обворовывать компанию на сто с лишним фунтов в месяц. Когда я отказался участвовать в афере, Эдж заявил, что знает, кто я такой, и пригрозил донести на меня властям. Он сказал, что поскольку между Венесуэлой и Францией нет договора о выдаче преступников, то на острова меня не вернут, но опасность поджидает с другой стороны: труп Лабо выбросило на берег, установить причину смерти можно, и мне, как беглому убийце, придется доказывать в венесуэльском суде, что я не убивал Лабо в их водах, чтобы самому выжить.

Все же я отклонил предложение и стал готовиться к отъезду. Тем временем Эдж убил Хауарта и ограбил сейф компании. Он убедил меня бежать с ним, доказав, что, если даже не заявит на меня, полицейское расследование все равно не сулит ничего хорошего. Тут он был прав, и я к нему присоединился. Через два месяца, в Мехико, я выяснил, почему Эдж так настойчиво добивался моего общества. Зная мое прошлое, он мог крепко держать меня в руках, а будучи высокого – неоправданно высокого – мнения о моих способностях, хотел подсовывать мне те дела, которые самому ему были не по зубам. Я твердо решил, что как бы ни повернулась жизнь, что бы ни случилось, никогда не возвращаться на Чертов остров. Однако становиться профессиональным преступником мне тоже не хотелось. Я попытался удрать из Мехико, но Эдж поймал меня, и в драке я его убил. Но убил при самозащите: он напал первым.

Приехав в 1920 году в Штаты, я поселился в Сан-Франциско, сменил имя – теперь на Эдгара Леггета – и, чтобы отвоевать себе место под солнцем, взялся за эксперименты с цветом, которые начал еще в Париже, когда изучал живопись. Я решил, что никому теперь не придет в голову отождествлять Эдгара Леггета с Морисом де Мейеном, и в 1923 году вызвал к себе Алису и Габриэлу – они жили тогда в Нью-Йорке. Мы с Алисой поженились. Однако прошлое не умерло, глухой стены между Леггетом и Мейеном не существовало. Ничего не зная о моей судьбе после побега и не получая от меня вестей, Алиса решила разыскать меня, для чего наняла частного сыщика Луиса Aптона. Аптон послал в Южную Америку некоего Рапперта, и тому удалось шаг за шагом проследить мой путь от Гольфо-Тристе до отъезда из Мехико после гибели Эджа; дальше мой след терялся. Но Рапперт, конечно, выведал про Лабо, Хауарта и Эджа, трех человек, в смерти которых я был неповинен, но за которых – по крайней мере, за одного – меня, с моим прошлым, наверняка бы засудили.

Как Аптон разыскал меня в Сан-Франциско, не знаю. Скорей всего, выследил через Алису и Габриэлу. В прошлую субботу он позвонил мне поздно вечером и потребовал заплатить ему за молчание. Свободных денег у меня не оказалось, поэтому я отложил встречу до вторника, а затем дал ему в качестве задатка бриллианты. Но я был в полном отчаянии. По опыту с Эджем я знал, каково быть во власти таких людей, и решил убить Аптона. Мне пришло в голову инсценировать кражу и заявить о ней в полицию. Я не сомневался, что Аптон тут же свяжется со мной. Тогда я назначу ему свидание и хладнокровно пристрелю, а уж придумать историю, оправдывающую убийство этого взломщика, у которого полиция к тому же найдет при обыске бриллианты, не составит мне труда.

Думаю, план удался бы. Но Рапперт, у которого были с Аптоном свои счеты, опередил меня и сам с ним расправился. Он знал мой путь от Чертова острова до Мехико и, ко всему прочему, уже выведал, то ли от самого Аптона, то ли шпионя за Аптоном, что Мейен и Леггет – одно лицо. Скрываясь от полиции после убийства, он явился ко мне, отдал бриллианты и потребовал вместо них денег и убежища.

Я его убил. Тело вы найдете в подвале. Из окна видно, что за домом следит агент. Другие ваши люди повсюду наводят обо мне справки. Мне не удалось избежать в рассказе противоречий и убедительно объяснить мои поступки, но теперь, когда я действительно под подозрением, надежды, что прошлое не всплывет, почти нет. Я всегда знал, что этот день настанет, – знал, даже когда пытался себя обмануть. Назад на Чертов остров я не вернусь. Моя жена и дочь ничего про Рапперта не знали и участия в убийстве не принимали.

Морис де Мейен.

7. Проклятие

Когда я кончил читать, несколько минут стояла тишина. Миссис Леггет отняла платок от глаз и тихо всхлипывала. Габриэла, дергая головой, оглядывала комнату; глаза ее то прояснялись, то снова затуманивались, а губы шевелились, словно она хотела что-то сказать и не могла.

Я подошел к столу, наклонился над трупом и проверил карманы. Во внутреннем кармане пиджака что-то лежало. Я сунул руку под мышку Леггета, расстегнул пуговицы и вытащил коричневый бумажник. Он был туго набит деньгами – позже мы насчитали там пятнадцать тысяч долларов. Показав содержимое бумажника всем присутствующим, я спросил:

– Еще какой-нибудь записки он не оставил?

– Нет, другой мы не нашли, – ответил О'Гар. – А в чем дело?

– И вы, миссис Леггет, тоже ничего не знаете?

Она отрицательно покачала головой.

– В чем дело? – переспросил О'Гар.

– Он не покончил с собой, – сказал я. – Его убили.

Габриэла Леггет пронзительно завизжала и вскочила со стула, тыча белым пальцем с длинным острым ногтем в сторону миссис Леггет:

– Это она, она его убила. Она ему говорит: «Приходи сюда», а сама одной рукой открывает дверь в кухню, а другой берет из сушки нож. Он вошел, и она всадила нож ему в спину. Я все видела. Это она убила. Я была раздета и, когда услышала шаги, спряталась в кладовке. Оттуда все и видела.

Миссис Леггет тоже вскочила на ноги, но пошатнулась и упала бы, если бы Фицстивен не успел поддержать ее. Выражение горя на ее припухшем лице сменилось замешательством.

Щеголеватый человек с землистым лицом – его звали доктор Риз, как я узнал позже – отчетливо и сухо произнес:

– Ножевой раны на теле нет. Смерть наступила от выстрела в висок из этого вот пистолета, причем с близкого расстояния и с наклоном дула вверх. Явное самоубийство.

Коллинсон усадил Габриэлу на стул и попытался успокоить. Она ломала руки и постанывала.

Я был не согласен с доктором и сказал об этом, думая тем временем уже о другом:

– Нет, убийство. В кармане у него деньги. Он собирался бежать. А в полицию написал для того, чтобы на жену и дочь не пало подозрение. Разве это письмо похоже на предсмертное? – спросил я О'Гара. Человек навсегда прощается с любимой женой и дочерью, но для них у него не находится ни слова, все письмо – сплошь для полиции.

– Может, вы и правы, – кивнул круглой головой полицейский. – Но если он готовится бежать, то почему не оставил им...

– Он бы что-то передал на словах или в записке, но не успел. Он собирался в дорогу, доделывал дела... может, он действительно решился на самоубийство, не исключено, хотя деньги и тон письма говорят, по-моему, об обратном. Но если и так, я все равно уверен, что его убили, прежде чем он кончил приготовления. Видно, слишком долго возился. Кто его обнаружил?

– Я, – всхлипнула миссис Леггет. – Я услыхала выстрел, бросилась наверх, а он, он уже... вот как сейчас. Я побежала вниз, к телефону, а тут звонок в дверь... пришел мистер Фицстивен. Я ему все рассказала. Да нет, какое убийство! Дома никого не было, кроме меня.

– Вы его и убили, – сказал я ей. – Он собрался уезжать и написал это письмо, чтобы взять на себя ваши преступления. И Рапперта в кухне вы зарезали. Именно о нем говорит Габриэла. Вы быстро сообразили, что письмо мужа похоже на письмо самоубийцы, и убили его, решив, что после смерти и этих признаний мы угомонимся и не станем дальше копаться в деле.

В ее лице я прочесть ничего не мог. Оно было искажено, но по какой причине – поди догадайся. Я набрал в грудь побольше воздуха и не то чтобы заорал, но и жалеть глотки тоже не стал:

– В рассказе вашего мужа полно вранья – пять-шесть примеров могу привести хоть сейчас. Из Нью-Йорка он вас с дочкой не вызывал. Вы его сами нашли. Миссис Бегг говорит, что, когда вы тут появились, лицо у Леггета прямо вытянулось – она такого удивления отродясь не видела. И бриллианты Аптону он не отдавал. Вся эта история, почему он их отдал и как собирался поступить дальше, – гроша ломаного не стоит: проста ничего лучшего, чтобы выгородить вас, не пришло ему в спешке на ум. Леггет откупился бы деньгами или вообще прогнал Аптона, не настолько он был глуп – отдавать чужие бриллианты и заваривать такую кашу.

Аптон разыскал вас в Сан-Франциско и пришел за деньгами к вам, а не к вашему мужу. Вы когда-то нанимали его, вас он и знал. Они с Раппертом проследили путь Леггета не до Мехико, а прямо до этого дома, и взяли бы вас за горло раньше, не упрячь их полиция в Синг-Синг за другие фокусы. Но только их выпустили, Аптон пришел сюда и открыл свои карты. Вы инсценировали ограбление, а на самом деле тайком от мужа передали бриллианты ему. Леггет считал, что бриллианты действительно украдены. В противном случае он – с его-то прошлым – вряд ли рискнул бы заявить в полицию.

Могу объяснить, почему вы ничего не сказали Леггету, почему старались скрыть, что шли по его следам от Чертова острова до самого Сан-Франциско. Все потому, что его подвиги в Южной Америке давали вам, в случае необходимости, дополнительную власть над ним. Вот вам и не хотелось, чтобы он знал, что вы знаете о Лабо, Хауарте и Эдже. Разве не так?

Возможности вставить в ответ хоть слово я ей не дал, зато дал полную волю своим голосовым связкам:

– Приехав сюда, Рапперт, видимо, встретился с вами, и вы подговорили его убить Аптона, тем более что ему самому не терпелось свести с другом счеты. А возможно, Рапперт появился у вас уже после убийства, и вы, решив избавиться сразу и от него, на кухне всадили ему нож в спину. Про девушку в кладовке вы не знали, зато прекрасно знали, что эту кашу вам не расхлебать. Убийство вряд ли скроешь. Дом уже под наблюдением. Так что оставалось одно. Вы пошли к мужу, рассказали ему все – или сколько сочли необходимым – и заставили взять ваши грехи на себя. Затем прямо у стола спустили курок.

– Он выгородил вас. Всегда выгораживал. – Мой голос гремел теперь во всю мощь. – Это вы убили свою сестру Лили, его первую жену, а Леггета просто подставили вместо себя. Вы сами увезли его в Лондон. С убийцей сестры вы бы никуда не поехали. Это вы его выследили и, приехав сюда, в Сан-Франциско, заставили на себе жениться. Это вы решили, что он женат не на той сестре, на какой нужно, и сами ее убили.

– Она убила, она... – закричала Габриэла Леггет, пытаясь вскочить со стула, но Коллинсон ее удержал. – Она...

Миссис Леггет выпрямилась во весь рост и улыбнулась, обнажив крепкие, тесно посаженные зубы желтоватого оттенка. Потом сделала два шага к середине комнаты, одну руку уперев в бок, другую свободно свесив. Безмятежная, по определению Фицстивена, хозяйка дома и прозрачная душа внезапно исчезла. Теперь пухлое лицо и гладкие формы этой начинающей стареть блондинки не вызывали представления о спокойной, хорошо обеспеченной жизни: под жирком угадывались крепкие, пружинистые мускулы, словно у притаившейся под деревьями кошки.

Я взял со стола пистолет и сунул в карман.

– Желаете знать, кто убил сестру? – вкрадчиво спросила она, глядя на меня. Зубы у нее постукивали, глаза горели, рот растягивала улыбка. – Вот она, наша наркоманка Габриэла. Она убила мать. Ее Морис и выгораживал.

Девушка что-то выкрикнула.

– Чепуха, – сказал я. Она была совсем маленькая.

– Не чепуха. Ей было пять лет. Она играла с пистолетом – вытащила его, пока мать спала, из ящика шифоньера. Пистолет выстрелил, и Лили не стало. Несчастный случай, конечно, но Морис, нежная душа, не хотел, чтобы девочка подрастала с мыслью о своей вине. К тому же его все равно признали бы виновным. Кое-кто знал, что мы с ним близки, что он спит и видит, как бы избавиться от жены. Да и во время выстрела он оказался у дверей спальни. Но все это его не пугало, главное – уберечь девочку от травмы, чтобы память об убийстве матери, пусть и случайном, не исковеркала ей жизнь.

Особенно тошнотворным было то, что она говорила с милой, улыбкой, изящно изгибая губы и осторожно, даже тщательно подбирая слова.

– С самого рождения, – продолжала миссис Леггет, – еще до того, как она пристрастилась к наркотикам, Габриэла была, скажем так, умственно не очень развитой, и к приходу лондонской полиции нам удалось вытравить из нее память об убийстве. Я говорю чистую правду. Это она убила мать, а Морис, по вашему выражению, лишь взял грех на себя.

– Что ж, правдоподобно, – согласился я, – но не очень последовательно. Может быть, сам Леггет и поверил вам, но я сомневаюсь. Просто вы хотите отомстить падчерице за то, что она рассказала об убийстве Рапперта.

Алиса Леггет оскалилась, лицо у нее побелело, зрачки расширились. Она было сделала ко мне шаг, но тут же взяла себя в руки, хохотнула, и огонь в ее глазах погас – скорее, не погас, а затаился где-то внутри. Подбоченившись, она беззаботно, даже кокетливо улыбнулась мне, хотя и в улыбке, и глазах, и в голосе проскальзывала бешеная ненависть:

– Отомстить? Тогда уж придется сказать все. Врать мне, как вы сейчас поймете, незачем. Я сама подстроила убийство Лили. Ясно? Я научила девочку, что делать, натаскала ее, натренировала, все тщательно отрепетировала. Ясно? Мы ведь с Лили были сестрами, настоящими сестрами, и... страшно ненавидели друг друга. Морис был близок с нами обеими – в буквальном смысле, – хотя жениться ни на одной не собирался. Зачем ему? Но мы жили бедно, а он – нет, потому-то Лили и хотела женить его на себе. А раз хотела она, хотела и я – ведь мы были настоящими сестрами. Только Лили первой удалось заманить его в ловушку. Звучит грубовато, зато точно.

Габриэла родилась месяцев через шесть-семь после свадьбы. Ну и счастливая получилась у нас семейка! Я жила вместе с ними, мы ведь были не разлей вода, и с самого раннего возраста Габриэла любила меня крепче, чем мать. Тут уж я постаралась: чего только тетушка Алиса не сделала бы для своей дорогой племянницы. Привязанность девочки выводила Лили из себя, но не потому, что она сама так уж сильно любила дочь, – просто мы были сестрами, и чего хотела одна, хотела другая, причем без всякой дележки.

Не успела Габи появиться на свет, а я уже решила, что и как сделаю, и через пять лет привела замысел в исполнение. В верхнем, замкнутом на ключ ящике шифоньера хранился маленький пистолет Мориса. Я открывала ящик, разряжала пистолет и учила Габи эдакой занятной игре. Растянувшись на кровати сестры, я притворялась, что сплю. Девочка подставляла к шифоньеру стул, вытаскивала пистолет, подкрадывалась и, приставив дуло к моей голове, спускала курок. Если она подкрадывалась без шума и как надо держала оружие в ручонках, я давала ей конфету, а заодно предупреждала, чтобы она никому не проболталась, особенно маме – ведь мы хотим преподнести ей сюрприз, удивить ее.

Вот и удивили, когда она как-то днем легла вздремнуть, приняв от головной боли таблетку аспирина. На этот раз, открыв шифоньер, я не стала разряжать пистолет. Затем разрешила девочке поиграть в эту игру с мамой, а сама спустилась к знакомым на этаж ниже. Никто не заподозрил бы теперь, что я повинна в трагической кончине любимой сестрички. Мориса, я знала, в середине дня дома не будет. Услышав выстрел, мы с соседями кинулись бы наверх и обнаружили, что, играя пистолетом, Габриэла нечаянно застрелила мать.

Девочки я не боялась. Умишко у нее был, как я уже говорила, слабенький, к тому же она мне доверяла, любила меня, а во время официального расследования я бы взяла ее на руки и уж как-нибудь да проследила, чтобы она не проговорилась о моей роли в этой... затее. Но Морис чуть все не испортил. Неожиданно вернувшись домой, он оказался у дверей спальни как раз в тот момент, когда девочка спустила курок. Еще полсекунды, и он бы успел спасти жену.

Нам, конечно, не повезло – Мориса посадили, зато ему и в голову никогда не приходило подозревать меня. А его желание сделать все, чтобы девочка забыла о несчастье, избавило меня от нервотрепки и дальнейших забот. Да, я действительно выследила его после побега с Чертова острова и, когда Аптон раздобыл его адрес, приехала к нему в Сан-Франциско. Я действительно женила его на себе, убедив, что только так мы сможем наладить исковерканную жизнь. Тут мне многое сыграло на руку: и моя явная преданность их семье, и необходимость держать правду в тайне от Габриэлы, ее любовь ко мне и ненависть к Морису, которую я осторожно и искусно разжигала, вроде бы неуклюже уговаривая девочку простить отцу убийство. В тот день, когда он женился на Лили, я поклялась, что отниму его. И отняла. Надеюсь, моя дорогая сестричка знает в аду про это.

Улыбка с ее лица сошла. Бешеная ненависть уже не пряталась в глубине глаз, не подрагивала в голосе – она выхлестнулась наружу.

Миссис Леггет казалась сейчас воплощением этой бешеной ненависти и единственным живым существом в лаборатории. Остальные восемь человек застыли, не видя, не воспринимая друг друга: все смотрели только на нее, слушали только ее.

Она отвернулась от меня и вытянула руку в сторону Габриэлы, сидевшей в другом конце комнаты. Голос у нее стал громким, хриплым, в нем звучало дикое торжество, а из-за частых пауз речь походила на какое-то заклинание:

– Ты – ее дочь и тоже проклята. У тебя такая же черная душа и такая же порченая кровь, как у нее, как у меня, как у всех Дейнов. Твои руки с детства в крови матери, и это тоже твое проклятие. У тебя вывихнутые мозги, ты не можешь без наркотиков – а это уже подарки от меня. Твоя жизнь будет черной, как была черной у меня и у твоей матери. Она будет черной у всех, с кем тебя сведет судьба, как была черной у Мориса. Твое...

– Хватит, – тяжело дыша, сказал Эрик Коллинсон. – Пусть замолчит.

Зажав уши ладонями, с исказившимся от ужаса лицом Габриэла Леггет вдруг страшно закричала и рухнула на пол.

Пат Редди был еще неопытной ищейкой, но мы с О'Гаром не имели права ни на мгновение спускать с миссис Леггет глаз, как бы страшно девушка ни кричала. И все же, пусть на долю секунды, мы отвернулись, и миссис Леггет этого хватило. Когда мы снова взглянули на нее, в ее руках был пистолет, и она сделала первый шаг к дверям.

Между ней и выходом никто не стоял: высокий полицейский в форме вместе с Коллинсоном хлопотал над Габриэлой. Путь был свободен, а повернувшись спиной к двери, она взяла под наблюдение и Фицстивена. Горящий взгляд над дулом вороненого пистолета перебегал с одного лица на другое.

– Не двигаться! – прошипела она и сделала еще один шаг к двери.

Пат Редди напружинил ноги, но я сдвинул брови и покачал головой. Ловить ее надо было в холле или на лестнице – здесь это грозило смертью. Не поворачиваясь к нам спиной, она переступила порог, резко выдохнула сквозь сжатые зубы и исчезла.

Оуэн Фицстивен выскочил за ней первым. Хотя полицейский загораживал мне дорогу, я оказался вторым. Она была уже у лестницы в другом конце тускло освещенного холла; Фицстивен быстро ее нагонял.

Когда я добежал до ступенек, он поймал миссис Леггет на площадке между этажами. Одну ее руку ему удалось прижать к телу, другая, с оружием, была свободна. Он хотел вырвать пистолет – не удалось. Она повернула ствол в его сторону, но тут, пригнувшись, чтобы не зацепить головой лестницу, я с разбега прыгнул вниз.

Я врезался в них, сбил обоих в угол, и пуля, предназначенная Фицстивену, ушла в ступеньку.

Мы оказались на полу. Я обеими руками попытался поймать пистолет, но не смог, и мне пришлось обхватить ее за талию. Рядом с моим подбородком сухие пальцы Фицстивена сжали ее руку с пистолетом.

Она извернулась и всем телом навалилась мне на правое плечо, пострадавшее в автомобильной аварии. Удержать ее не было сил. Она перекатилась на меня, приподнялась...

Выстрел грянул прямо над ухом, опалив мне щеку.

Миссис Леггет обмякла.

Когда О'Гар и Редди растащили нас, ее тело осталось неподвижным. Пуля пробила ей горло.

Я поднялся в лабораторию. Габриэла лежала на полу, доктор с Коллинсоном стояли рядом с ней на коленях.

– Посмотрите-ка миссис Леггет, – сказал я доктору. – Она на лестнице. По-моему, умерла, но все же посмотрите.

Доктор вышел. Растирая девушке руки – она все еще была без сознания, – Коллинсон глянул мне в глаза так, будто людей вроде меня необходимо держать в клетке.

– Ну что, довольны своей работой? – спросил он.

– Главное, что она сделана, – ответил я.

8. «Но» и «если бы»

В тот же вечер я обедал с Фицстивеном у миссис Шиндлер. В полуподвальном зале с низкими потолками мы запивали хороший обед хорошим пивом мистера Шиндлера. Как писатель, Фицстивен хотел разобраться в том, что он назвал психологией миссис Леггет.

– Зная теперь ее характер, нетрудно понять, почему она убила сестру, – сказал он. – Так же нетрудно понять убийство мужа, желание отравить после разоблачения жизнь племяннице и даже покончить с собой, лишь бы избежать ареста. Но спокойные годы между этими событиями как-то не вписываются в общую картину.

– Не вписывается как раз убийство мужа, – возразил я. – Остальное вполне логично. Он был ей нужен. Даже смерть сестры она подстроила так, чтобы покрепче привязать его к себе. Но тюрьма их разлучила. Тут уж ничего она не могла поделать, оставалось лишь надеяться, что когда-нибудь его выпустят – такая возможность всегда существует. Больше ничего ей в то время не требовалось. Габриэла была у нее заложницей на случай освобождения Леггета, жила она на его деньги вполне пристойно – так чего ей было суетиться? Узнав о побеге, она приехала в Америку и взялась за поиски. Сыщики нашли его, и она к нему явилась. Против брака он не возражал. Она наконец получила что хотела. Вот и успокоилась. Она была не авантюристка и не из тех, кто творит зло ради удовольствия. Обычная женщина, которая знает, чего хочет, и добивается цели любыми средствами. Заметьте, как терпеливо и долго она скрывала свою ненависть от девушки. В ее желаниях, кстати, тоже нет ничего необычного. Так что сложными психическими расстройствами тут и не пахнет. Элементарное звериное поведение с элементарным звериным непониманием разницы между добром и злом. Как все звери, она не любила, когда ей мешали, и царапалась, когда загоняли в угол.

Фицстивен глотнул пива и спросил:

– Значит, проклятие Дейнов вы сводите к первобытной, звериной наследственности?

– И того проще – к выдумке разъяренной женщины.

– Из-за таких, как вы, жизнь становится совсем пресной. – Он вздохнул в облаке сигаретного дыма. – Даже то, что Габриэла стала орудием в убийстве матери, не убеждает вас в существовании проклятия – пусть только в поэтическом смысле?

– Нет, не убеждает. К тому же я сомневаюсь, что она была этим орудием. А вот Леггет не сомневался. Очень уж он старался выгородить ее в своем письме. Но действительно ли он видел, как девочка убила мать? Об этом мы знаем только со слов миссис Леггет. С другой стороны, она в присутствии Габриэлы сказала, что воспитала девочку в вере, будто убийца – отец. Да, сам Леггет, скорей всего, не сомневался. Вряд ли он пошел бы на столько мытарств, если бы не стремился оградить дочку от чувства вины. Но с этого момента мы можем только строить предположения. Миссис Леггет он был нужен, и она своего добилась. Так какого черта его убивать?

– Вот те на! – посетовал Фицстивен. – В лаборатории вы дали один ответ, теперь другой. А чего мудрить? Сами же сказали, что письмо вполне могло сойти за предсмертное и после гибели Леггета гарантировать вдове безопасность.

– Тогда сказал, – признался я. – Но теперь, на трезвую голову и с дополнительными фактами в руках, – не могу. Она добивалась Леггета много лет, ждала его. Значит, он был ей дорог.

– Но она его вряд ли любила, во всяком случае, оснований предполагать любовь у нас нет. Так чем тут дорожить? Он был для нее вроде охотничьего трофея, а смерть на ценность трофея не влияет – образно говоря, можно сделать чучело и поставить в прихожей.

– Тогда почему она не подпустила к нему Аптона? Почему убила Рапперта? Зачем было брать на себя чужую ношу? Опасность-то грозила не ей. Нет, не будь он ей дорог, она бы не стала так рисковать и скрывать от мужа, что прошлое всплыло.

– Кажется, мне ясно, к чему вы клоните – раздумчиво произнес Фицстивен. – Вы считаете...

– Подождите. Есть кое-что еще. Раза два я разговаривал с Леггетом в присутствии его жены, и оба раза они друг с другом и словом не перемолвились. Алиса всячески давала мне понять, что, если бы не он, она бы многое рассказала об исчезновении дочери.

– Где вы нашли Габриэлу?

– После убийства Рапперта она забрала все свои деньги, все драгоценности, поручив Минни Херши сбыть их, убежала к Холдорнам. Несколько украшений Минни взяла себе – ее парень накануне выиграл в кости кучу денег, полиция это проверила. Потом она послала его продать оставшиеся драгоценности. В ломбарде его и задержали.

– Габриэла ушла из дома навсегда? – спросил Фицстивен.

– Понять ее можно. Отца она уже давно считала убийцей, а тут и мачеху застала на месте преступления. Кому захочется жить в такой семейке?

– Вы полагаете, Леггет с женой не ладил? Вполне может быть. Последнее время я виделся с ними редко, да и был не настолько близок, чтобы меня посвящали в ссоры. Вероятно, он кое-что узнал про нее... какую-то часть правды.

– Не исключено. Но, во-первых, узнал не много, иначе бы не взял на себя убийство Рапперта, во-вторых, узнал про что-то, что не связано с последними событиями. Когда я встретился с ним в первый раз, он был уверен, что бриллианты украли. Но если бы...

– А ну вас. Вы не успокоитесь, пока не присобачите ко всему на свете «но» и «если бы». Нет, причин сомневаться в рассказе миссис Леггет я не вижу. Она говорила добровольно, без всякого принуждения. Зачем ей было наговаривать на себя?

– Это вы про убийство сестры? Но ее уже оправдали на процессе: если не ошибаюсь, во Франции, как и у нас, дважды за одно преступление не судят. Так что ничего особенного она не наговорила.

– Так уж и ничего! – сказал он. – Выпейте-ка еще пива, а то душа у вас совсем ссохнется.

Габриэлу я увидел на дознании по делу Леггета – Рапперта, но она, кажется, меня даже не узнала. С ней пришел Мадисон Эндрюс, раньше адвокат, а теперь душеприказчик Леггета.

Газеты ухватились за рассказ миссис Легтет про трагедию в Париже в 1913 году и несколько дней только о ней и трещали. Поскольку бриллианты Холстеда и Бичема были найдены, агентство «Континентал» вышло из игры: на последней странице дела Леггета появилась запись – «Прекращено». Потом мне пришлось уехать в горы на золотой рудник – его владелец подозревал своих служащих в мошенничестве.

Я рассчитывал просидеть там не меньше месяца: подобные расследования обычно съедают кучу времени. Но на десятый день вечером мне по междугородному позвонил Старик, мой шеф.

– Я посылаю Фоли сменить вас, – сказал он. – Вы его не ждите. Возвращайтесь сегодняшним ночным поездом. Делу Леггета опять дан ход.

Часть вторая

Храм

9. Слепой в темном чулане

Мадисон Эндрюс был высоким, сухопарым человеком шестидесяти лет, с жестким, костистым лицом, красный цвет которого подчеркивал белизну лохматых седых бровей, усов и шевелюры. Одежду он любил свободную, жевал табак и дважды за последнее десятилетие оказывался ответчиком на бракоразводных процессах.

– Молодой Коллинсон, верно, наплел вам Бог знает чего, – сказал он. – По его мнению, я впал в детство. Так прямо мне и заявил.

– Я его не видел, – сказал я. – Приехал всего два часа назад и успел забежать только в свою контору.

– Конечно, она его невеста, – сказал Эндрюс. – Но отвечаю за нее все-таки я, и я решил прислушаться к мнению доктора Риза, ее врача. Риз сказал, что немного пожить у Холдорнов будет ей полезно – быстрее восстановится психика. Как тут не прислушаешься? Они скорей всего шарлатаны, но после смерти родителей Джозеф Холдорн – единственный человек, с кем Габриэла охотно разговаривает и в чьем обществе спокойно себя чувствует. Доктор считает, что запрет приведет лишь к обострению болезни. Не отвергать же его советы только потому, что они не по душе молодому Коллинсону?

– Само собой, – сказал я.

– У меня нет иллюзий по поводу этой секты, – продолжал он, защищаясь. – Такое же жульничество, как и в любом другом культе. Но нам нет дела до религиозных проблем. Нам нужно вылечить девушку. Даже если бы я не мог поручиться за полную безопасность Габриэлы в Храме, я и тогда рискнул бы отпустить ее. Главное, как я понимаю, – это ее здоровье, остальное – чепуха.

Он был явно чем-то обеспокоен. Я молча кивнул, пытаясь понять, что именно его беспокоит. Постепенно я все себе уяснил, хотя он и ходил кругами вокруг да около.

По совету доктора Риза и вопреки протестам Коллинсона он отпустил Габриэлу в Храм Святого Грааля. Холдорны были друзьями ее отца, у них гостила такая всеми уважаемая особа, как миссис Ливингстон Родман, да и сама девушка туда просилась. В общем, он отпустил ее шесть дней назад.

С собой она взяла мулатку Минни Херши. Доктор Риз навещал Храм каждый день. За первые четыре дня состояние Габриэлы улучшилось. На пятый день ее здоровье сильно обеспокоило его. Никогда еще она не находилась в таком оцепенении, в таком сумеречном состоянии: налицо были все симптомы какого-то шока, но никто ничего ему не рассказывал. Молчала Габриэла. Молчала Минни. Молчали Холдорны.

Ему негде было узнать, что случилось, – да и случилось ли что-нибудь.

Эрик Коллинсон требовал у доктора ежедневных отчетов, и Риз не скрыл от него правды о последнем визите. Коллинсон завелся. Он хотел, чтобы девушку немедленно увезли из Храма: по его мнению, Холдорны готовились ее убить. С Эндрюсом он разругался. Эндрюс считал, что у Габриэлы просто рецидив болезни, от которого она быстро оправится, если оставить ее в покое. Риз склонялся к той же точке зрения. Коллинсон возражал. Он пригрозил, что поднимет бучу, если ее тут же не заберут.

Все это и не давало Эндрюсу покоя. Адвокат, трезвый, практичный человек, как он будет выглядеть, если с его подопечной случится несчастье в том месте, куда он ее сам отправил? С другой стороны, он искренне верил, что пребывание в Храме ей на пользу. В итоге они с Коллинсоном пошли на компромисс. Габриэла останется там еще на несколько дней, но кто-нибудь присмотрит за ней, последит, чтобы Холдорны не морочили ей голову.

Риз предложил меня: на него произвел впечатление мой успех в расследовании смерти Леггета. Коллинсон был против: из-за моей жестокости девушка, мол, и оказалась в таком состоянии. В конце концов Коллинсон уступил," поскольку я знал Габриэлу и ее биографию, не ударил лицом в грязь в предыдущем деле и тому подобное. В общем, мой профессионализм перетянул на весах мою жестокость.

Тогда Эндрюс позвонил Старику, предложил солидную компенсацию за то, что меня сорвут с нового дела, и я оказался в городе.

– Холдорны о вас предупреждены, – закончил Эндрюс. – Пусть думают что угодно. Я им просто сказал, что, пока психика Габриэлы не придет в норму, мы с доктором Ризом хотим поселить у них надежного человека, на случай непредвиденных обстоятельств – охранять не только ее, но и всех остальных. Мои инструкции вам не нужны. Будьте поосмотрительнее – вот и все.

– Мисс Леггет знает, что я туда перебираюсь?

– Нет, и, думаю, говорить ей не стоит. Приглядывайте за ней как можно неназойливее. В теперешнем состоянии она вряд ли вас заметит и станет протестовать. Ну, а если станет... в общем, поживем – увидим.

Эндрюс дал мне записку к Аронии Холдорн.

Через полтора часа я уже сидел напротив миссис Холдорн в приемной Храма и наблюдал, как она ее читает. Отложив записку в сторону, миссис Холдорн протянула мне белую нефритовую сигаретницу с длинными русскими папиросами. Я сказал, что предпочитаю «Фатиму», и она подтолкнула ко мне настольную зажигалку. Когда мы оба прикурили, она сказала:

– Постараюсь устроить вас поудобнее. Мы совсем не дикари и не фанатики. Я потому и говорю, что многих людей это удивляет. Конечно, тут Храм, но обычные бытовые удобства, счастье и покой не могут, по нашему мнению, осквернить его. Вы, конечно, не из числа наших приверженцев, но я надеюсь, мы вас обратим... и не надо пожимать плечами. Как бы там ни было, докучать вам никто не собирается. Хотите присутствовать на нашей службе – милости просим, не хотите – не надо. Уходить и приходить можете, когда заблагорассудится. И я уверена, вы проявите к нам такое же уважение, как мы к вам, и, если ничего не будет грозить вашей... пациентке, не станете вмешиваться, какой бы странной та или иная сторона нашей жизни вам ни показалась.

– Не сомневайтесь, – заверил я.

Она улыбнулась, словно благодаря меня, аккуратно загасила папиросу в пепельнице и встала:

– Я покажу вам вашу комнату.

О моем предыдущем визите мы не проронили ни слова.

С саквояжем и шляпой в руках я проследовал за ней к лифту, и мы поднялись на пятый этаж.

– Здесь комната мисс Леггет. – Арония Холдорн показала на дверь, в которую мы с Коллинсоном рвались две недели назад. – А это ваша. – И она открыла дверь прямо напротив.

Моя комната оказалась точно такой же, как у Габриэлы, разве что без гардеробной. Запора на дверях тоже не было.

– А куда поселили служанку? – спросил я.

– На верхнем этаже есть комнаты для прислуги. Доктор Риз сейчас, кажется, у мисс Леггет. Я скажу ему, что вы прибыли.

Я поблагодарил. Миссис Холдорн вышла и закрыла за собой дверь.

Через пятнадцать минут пришел Риз.

– Рад вас видеть, – сказал он, пожав мне руку. Говорил он сухо, отчетливо выговаривая слова, а иногда подчеркивал сказанное взмахом руки, в которой держал пенсне на черной ленте. На носу у него пенсне я пока ни разу не видел. – Надеюсь, ваши профессиональные таланты не понадобятся, но все же хорошо, что вы тут.

– А в чем дело? – спросил я мягко, стараясь вызвать его на откровенность.

Он пристально посмотрел на меня и постучал пенсне по ногтю большого пальца на левой руке.

– Все дела, насколько я знаю, только по моей части. В остальном, по-моему, порядок, – сказал он и на прощанье снова пожал мне руку. – Думаю вам придется поскучать.

– А вам – нет?

Он было направился к двери, но тут остановился, нахмурил брови и опять постучал пенсне по ногтю.

– Нет. – Он поколебался, словно решая, стоит ли продолжать разговор, решил, что не стоит, и пошел к выходу.

– Я имею полное право знать, что вы обо всем этом думаете, – сказал я.

Он снова пристально посмотрел на меня.

– А я не знаю, что я об этом думаю. – Пауза. – Просто я недоволен. – Он и правда выглядел недовольным. – Зайду вечером.

Он вышел и закрыл дверь. Но через несколько секунд она распахнулась снова.

– Мисс Леггет очень больна, – сказал он и ушел.

– Ну и весело мне тут придется, – проворчал я и, сев у окна, закурил.

Постучала служанка в черном платье с белым передником и спросила, что мне подать на второй завтрак. Это была крепенькая розовая толстушка лет двадцати пяти, со светлыми волосами; ее голубые глаза глядели на меня с любопытством и юморком. Когда она принесла еду, я вытащил из саквояжа бутылку виски, глотнул из нее и перекусил. Всю вторую половину дня я провел в комнате.

В начале пятого мне удалось перехватить Минни, когда она выходила из комнаты Габриэлы. Увидев меня в дверях, она сделала круглые глаза.

– Заходи, – пригласил я. – Разве доктор Риз ничего обо мне не сказал?

– Нет, сэр. Вы... вы... Вам что-нибудь нужно от мисс Габриэлы?

– Просто слежу, чтобы с ней ничего не случилось. И если ты станешь мне рассказывать, что она говорит и делает, что говорят и делают другие, будет лучше и для твоей хозяйки – не придется ее беспокоить.

– Да, конечно, – с готовностью откликнулась мулатка, но, насколько я мог судить по ее смуглому лицу, идея сотрудничества пришлась ей не по вкусу.

– Как она сегодня?

– Повеселее, сэр. Ей здесь нравится.

– Как провела день?

– Не знаю, сэр... Провела и провела... вроде бы спокойно.

Уйма информации!

– По мнению доктора Риза, – сказал я, – мисс Габриэле лучше не знать, что я здесь.

– Конечно, сэр, я ничего ей не скажу, – пообещала она, но в ее словах было больше вежливости, чем искренности.

К вечеру зашла Арония Холдорн и пригласила меня вниз обедать. Столовая была обшита панелями из ореха и обставлена ореховой мебелью. За стол, включая меня, сели десять человек.

Джозеф Холдорн, высокий и стройный, как греческая статуя, был в черной шелковой мантии. Седые, длинные, чистые волосы. Пышная, ровно постриженная, седая борода. Представляя нас друг другу, Арония назвала его просто Джозефом, без фамилии. Точно так же к нему обращались и другие гости. Показав в улыбке ровные белые зубы, он протянул мне руку, сильную, теплую. На румяном, пышущем здоровьем лице не было ни морщинки. Очень спокойное – особенно ясные коричневые глаза, – это лицо почему-то примиряло вас с окружающим миром. Такое же успокоительное действие оказывал его густой баритон.

– Мы рады видеть вас у себя, – сказал он.

Обычная вежливость, без всякого подтекста, но я тут же поверил, что по какой-то причине он действительно рад меня видеть, и понял, почему Габриэла Леггет просилась сюда. Я ответил, что тоже рад, и, пока произносил эти слова, был вполне искренен.

Кроме самого Джозефа, его жены и сына, за столом сидели: миссис Родман – долговязая болезненная дама с тонкой кожей, выцветшими глазами и тихим голосом; ушедший в себя молодой человек по имени Флеминг – смуглый, худой, с черными усиками; майор Джеффриз – хорошо одетый, изысканно вежливый толстяк, лысый и желтоватый; его жена, вполне приятная особа, несмотря на игривость, которая была бы ей к лицу лет тридцать назад; мисс Хиллен, нервная, энергичная дама с острым подбородком и резким голосом; и, наконец, совсем молоденькая, смуглая и широкоскулая миссис Павлова, которая все время прятала глаза.

Еду подавали два филиппинца; она была отличной. Говорили за столом мало и совсем не о религии. Время прошло приятно.

После обеда я возвратился к себе. Постоял несколько минут у дверей Габриэлы, но ничего не услышал. Потом стал ходить по комнате из угла в угол, курить и ждать прихода доктора. Риз так и не появился. Видимо, его задержали какие-то непредвиденные дела, частые в жизни врачей, но я немного занервничал. Из комнаты Габриэлы никто не выходил. Дважды я подкрадывался на цыпочках к ее дверям. Первый раз там было тихо. Во второй до меня донеслось какое-то непонятное шуршание.

Вскоре после десяти я услышал, как мимо прошли несколько человек – наверное, обитатели Храма отправлялись спать.

В пять минут двенадцатого дверь Габриэлы скрипнула. Я открыл свою и увидел удалявшуюся по коридору Минни Херши. Мне захотелось ее окликнуть, но я сдержался. Прошлая попытка хоть что-то вытянуть из нее окончилась полным провалом, да и сейчас мне вряд ли хватило бы терпения уламывать ее.

К этому времени я уже оставил надежду увидеть доктора.

Я выключил свет, открыл дверь, уселся в темноте и стал смотреть на противоположную комнату, проклиная все на свете. Я ощущал себя слепцом, который ищет в темном чулане черную шляпу, хотя ее там вовсе нет.

Незадолго до полуночи, в пальто и шляпке, вернулась Минни Херши, видимо, с улицы. Меня она как будто не заметила. Я осторожно встал и попытался заглянуть в комнату, когда она открывала дверь, но ничего не разглядел.

Минни оставалась у Габриэлы до часу, потом вышла, бережно затворила за собой дверь и пошла по коридору на цыпочках. Глупая предосторожность – коридор и так был выстлан толстым ковром. Но как раз из-за этой глупости я опять занервничал. Я встал и тихонько окликнул ее:

– Минни.

Она, видимо, не услышала и продолжала так же, на носках, удаляться. Мне стало совсем не по себе. Я быстро догнал ее и остановил, схватив за худую руку.

Ее индейская физиономия была непроницаемой.

– Как она там? – спросил я.

– Нормально, сэр. Вам бы... оставьте ее в покое, – забормотала Минни.

– Ничего не нормально. Что она делает?

– Спит.

– Под наркотиком?

Она подняла злые вишневого цвета глаза, но тут же опустила их, ничего не ответив.

– Она тебя посылала за наркотиками? – не отставал я, крепче сжав ее запястье.

– Мисс Габриэла посылала меня за... за лекарством... да, сэр.

– Приняла и заснула?

– Да, сэр.

– Пошли, посмотрим, – сказал я.

Мулатка попыталась вырвать руку, но я держал крепко.

– Оставьте меня в покое, сэр, а то я закричу.

– Сначала сходим, посмотрим, а там, может быть, оставлю, – сказал я и, взяв ее за плечо другой рукой, повернул к себе. – Если собираешься кричать, то начинай.

Идти в комнату хозяйки Минни явно не хотелось, но и тащить ее не пришлось. Габриэла Леггет лежала на боку и спокойно спала – одеяло на плече мерно поднималось и опускалось. Маленькое бледное личико с каштановыми завитушками, свалившимися на лоб, казалось во сне детским и совсем больным.

Я отпустил Минни и вернулся к себе. Сидя в темноте, я понял, отчего люди начинают грызть ногти. Просидев так около часа, если не больше, я обругал себя старой бабой, снял ботинки, выбрал кресло поудобнее, положил ноги на другое кресло, накинул на себя одеяло и заснул перед открытой дверью, за которой виднелась дверь Габриэли.

10. Увядшие цветы

В каком-то полусне я разомкнул веки, решил, что задремал всего на мгновенье, сомкнул их, провалился опять в забытье, затем все-таки заставил себя проснуться. Что-то было не так.

Я с трудом открыл глаза, закрыл, открыл снова. Я понял, что было не так. И при открытых и при закрытых глазах – одинаково темно. Но это объяснимо: ночь темная, а окна моей комнаты не выходят на освещенную улицу. Нет... ведь, ложась, я оставил дверь открытой, и в коридоре горели лампы. Теперь света в дверном проеме, через который виднелся вход в комнату Габриэлы, не было.

Я уже достаточно опомнился и не стал резко вскакивать. Задержав дыхание, я прислушался – все тихо, только на руке тикают часы. Поднес светящийся циферблат к глазам – семнадцать минут четвертого. Я спал дольше, чем мне показалось, а свет в коридоре, видимо, погасили.

Голова у меня была тяжелой, во рту – помойка, тело затекло и онемело. Я откинул одеяло и через силу встал с кресла – мышцы не слушались. В одних носках я проковылял к выходу и наткнулся на дверь. Она была закрыта. Я распахнул ее – свет в коридоре горел, как прежде. Воздух там был удивительно свежим и чистым.

Я обернулся назад и принюхался. В комнате стоял цветочный запах, слабый, затхлый – так пахнут в закрытом помещении увядшие цветы. Ландыши, луноцветы, какие-то еще. Некоторое время я стоял, пытаясь выделить отдельные запахи, серьезно размышляя, не примешивается ли к ним слабый аромат жимолости. Я смутно припомнил, что мне снились похороны. Пытаясь восстановить в памяти сон, я прислонился к косяку и снова задремал.

Когда моя голова совсем свесилась, а шея заныла, я проснулся и кое-как разлепил глаза. Ноги казались чужими, деревянными. Я стал тупо гадать, почему я не в постели. Есть же какая-то причина, только какая? Мысли сонно ворочались в голове. Чтобы не упасть, я оперся рукой о стену. Пальцы коснулись выключателя. Ума нажать на кнопку у меня хватило.

Свет резанул по глазам. Прищурившись, я увидел знакомую комнату и вспомнил, что у меня тут дело, работа. Я отправился в ванную, подставил голову под холодную воду и немного пришел в себя, хотя в мозгах все еще была каша.

Выключив у себя свет, я пересек коридор и прислушался перед дверью Габриэлы. Ни звука. Я открыл ее и переступил порог. Мой фонарик осветил пустую кровать со сбитым в ноги одеялом. Вмятина от ее тела была на ощупь холодной. В ванной и гардеробной – ни души. Под кроватью валялись зеленые тапочки, на спинке стула висело что-то, похожее на зеленый халат.

Я вернулся в свою комнату за ботинками и пошел к главной лестнице, намереваясь прочесать дом сверху донизу. Я решил, что сперва буду действовать тихо, а если ничего не найду, что всего вероятнее, то подниму бучу – начну ломиться в двери и всех перебужу. Мне хотелось найти девушку как можно скорее, но, поскольку она исчезла уже давно, две-три минуты сейчас не играли роли: бегать сломя голову я не собирался, но и терять времени не стал.

Я был между третьим и вторым этажами, когда внизу что-то промелькнуло – уловить мне удалось только какое-то движение от входных дверей в глубь дома. Смотрел я в сторону лифта, а входную дверь загораживали перила. В просветах между стойками и мелькнуло что-то. Я сразу повернул голову, но было уже поздно. Мне показалось, я заметил чье-то лицо, но так показалось бы любому на моем месте, в действительности я видел лишь нечто светлое.

Когда я добрался до первого этажа, в вестибюле и коридорах было пусто. Я направился в глубину здания, но тут же замер. В первый раз с тех пор как я проснулся, до меня донесся посторонний звук. За входной дверью, на каменных ступеньках крыльца шаркнула подошва.

Я подкрался к дверям, взялся за замок и за щеколду, разом открыл их, распахнул левой рукой дверь, а правую опустил к пистолету.

На верхней ступеньке крыльца стоял Эрик Коллинсон.

– Какого дьявола вы тут делаете? – мрачно спросил я.

Возбужденно и сбивчиво он рассказал мне целую историю. Насколько я понял, Коллинсон каждый день звонил доктору Ризу и справлялся о здоровье Габриэлы. Сегодня, то есть уже вчера, ему не удалось застать доктора. Он даже позвонил в два часа ночи, но ему сказали, что доктора еще нет и никто из домашних не знает, где он и почему не пришел. После этого ночного звонка Коллинсон поехал к Храму с надеждой увидеть меня и выяснить, что с девушкой. Он и не собирался подходить к дому, пока не увидел, как я выглядываю из двери.

– Кого вы увидели?

– Вас.

– Когда?

– Вы выглянули всего минуту назад.

– Вы видели не меня, – сказал я. – Что ж вы все-таки видели?

– Кто-то высунулся. Я решил, это вы, и подошел – я сидел на углу в машине. С Габриэлой ничего не случилось?

– Ничего, – ответил я. Расскажи я ему, что она исчезла, он бы взбеленился. – Говорите потише. Значит, домашние Риза не знают, где он?

– Нет, и волнуются. Пусть себе, лишь бы Габриэла была здорова. – Он положил руку мне на плечо. – Можно мне поглядеть на нее? Хоть одну секунду. Я ни слова не произнесу. Она даже не узнает, что я здесь. Необязательно сейчас... но вы могли бы это устроить?

Малый он был высокий, крепкий, молодой, за Габриэлу готов в огонь и воду. Я понимал – что-то случилось. Только не знал что. Помощь мне могла понадобиться, так что прогонять его не стоило. С другой стороны, и рассказывать правду не стоило – начнет еще рвать и метать.

– Заходите, – сказал я. – Я должен осмотреть дом. Хотите сопровождать меня – прошу. Только тихо, а дальше – посмотрим.

Он вошел с таким видом, будто я – святой Петр, открывший ему врата рая. Я захлопнул за ним дверь и повел через вестибюль к главному коридору. Кругом никого не было. Но недолго.

Из-за угла вдруг появилась Габриэла Леггет. Шла она босиком. Тело прикрывала лишь желтая ночная рубашка, забрызганная чем-то темным. Обеими руками она держала перед собой большой кинжал, почти меч. Он был красный, влажный. Красными, влажными были и ее голые руки. На одной из щек виднелся кровавый мазок. Глаза были ясные, блестящие и спокойные, лобик – гладкий, губы решительно сжаты. Она подошла, глядя в мои, вероятно обеспокоенные, глаза с полной безмятежностью. Казалось, она ожидала меня здесь увидеть, знала, что я ей попадусь.

– Возьмите, – сказала она ровным голосом и протянула кинжал. – Это улика. Я его убила.

– Гм, – выдавил я.

Все еще глядя мне прямо в глаза, она добавила:

– Вы – сыщик. Заберите меня туда, где таких вешают.

Руками мне шевелить было легче, чем языком. Я взял у нее окровавленный кинжал – широкий, с большим обоюдоострым лезвием и бронзовой рукояткой в виде креста.

Из-за моей спины выскочил Эрик Коллинсон и, раскинув дрожащие руки, бормоча что-то нечленораздельное, пошел к девушке. Она со страхом отпрянула от него, прижалась к стенке и взмолилась:

– Не пускайте его ко мне.

– Габриэла! – крикнул он, протянув к ней ладони.

– Нет, нет. – Она тяжело дышала.

Чтобы загородить девушку, я встал перед ним, уперся рукой ему в грудь и рявкнул:

– Угомонитесь!

Он схватил меня за плечи сильными загорелыми пальцами и стал отпихивать. Я решил ударить его в подбородок тяжелой бронзовой рукояткой. Но так далеко дело не зашло: не спуская глаз с девушки, он вдруг забыл, что хотел спихнуть меня с дороги, и руки у него ослабли. Я толкнул его в грудь посильнее, оттеснил к другой стене коридора и отступил в сторону, чтобы видеть сразу обоих.

– Потерпите. Надо узнать, в чем дело, – сказал я ему и, повернувшись к девушке, показал на кинжал: – Что произошло?

Она уже успокоилась.

– Пошли, сейчас увидите, – сказала она. – Только, ради Бога, оез Эрика.

– Он не будет мешать, – пообещал я.

Она хмуро кивнула и повела нас по коридору за угол, к небольшой приоткрытой железной двери. Она вошла первой. Я за ней. За мной Коллинсон. В лицо нам повеял свежий ветерок. Я задрал голову и увидел на темном небе тусклые звезды. Я взглянул вниз, под ноги. В свете, проникавшем сквозь дверной проем, мне удалось разглядеть, что мы шагаем по белому мрамору или, скорее, по пятиугольным плитам под мрамор. Было темно, если не считать света из двери. Я вынул фонарик.

Неспешно ступая босыми ногами по холодным плитам, Габриэла повела нас к какому-то серому квадратному сооружению, неясно маячившему впереди. Потом остановилась и сказала:

– Здесь.

Я включил фонарик. Свет заиграл, рассыпался по широкому белому алтарю, отделанному хрусталем и серебром.

На нижней из трех ступенек, лицом вверх, вытянув руки по швам, лежал доктор Риз.

Казалось, он заснул. Одежда на нем была не измята, только пиджак и жилет расстегнуты. Рубашка потемнела от крови. В груди виднелись четыре одинаковые раны, как раз такой формы и размера, которые мог нанести этот большой кинжал. Из ран уже ничего не сочилось, но, когда я приложил руку ко лбу, он был теплым. На ступеньки и на пол натекла кровь, рядом валялось пенсне на черной ленточке, целое.

Я выпрямился и направил луч фонарика девушке в лицо. Она моргала, жмурилась, свет ей мешал, но лицо оставалось спокойным.

– Вы убили? – спросил я.

– Нет! – завопил Коллинсон, словно только что проснулся.

– Заткнитесь, – приказал я ему и подошел к девушке поближе, чтобы он не мог вклиниться между нами.

– Так вы или не вы? – переспросил я.

– А что тут странного? – спокойно спросила она. – Вы же слышали, что говорила мачеха о проклятии Дейнов, о том, что было и будет со мной и со всеми, с кем сведет меня судьба. Так чему удивляться? – И она показала на труп.

– Чушь собачья! – сказал я, пытаясь разгадать причину ее спокойствия. Я уже видел, как на нее действует наркотик, но здесь было что-то другое. Знать бы, что именно. – Зачем вы его убили?

Коллинсон схватил меня за руку и повернул к себе. Он был как в горячке.

– Что толку в разговорах? – закричал он. – Надо ее скорее увезти отсюда. Тело мы спрячем или положим в такое место, где на нее никто не подумает. Вам лучше знать, как это делается. Я увезу ее домой. А вы тут все устроите.

– Ну да! – сказал я. – Свалим убийство на здешних филиппинцев. Пусть их вместо нее повесят.

– Правильно. Вам лучше знать, как...

– Черта с два! – сказал я. – Ну и понятия у вас.

Его лицо пошло пятнами.

– Нет, мне... я не хочу, чтобы кого-то... вешали, – забормотал он. – Честное слово. Я о другом. Ведь можно устроить, чтобы он исчез. А? Я дам денег... Он бы мог...

– Заткните фонтан, – зарычал я. – Только время теряем.

– Но вы должны что-то сделать, – не отставал он. – Вас сюда прислали, чтобы с ней ничего не случилось. Вы должны.

– Умница.

– Я понимаю, что это трудно. Я заплачу...

– Хватит. – Я вырвал у него руку и повернулся к девушке. – Кто-нибудь при этом присутствовал?

– Никто.

Я посветил фонариком на алтарь, на труп, на пол, на стены, но ничего нового не обнаружил. Стены были белые, гладкие и сплошные, если не считать двери, через которую мы вошли, и такой же на противоположной стороне. Четыре побеленные стены поднимались прямо к небу.

Я положил кинжал рядом с телом Риза, выключил фонарик и сказал Коллинсону:

– Надо отвести мисс Леггет в комнату.

– Ради Бога, давайте увезем ее из этого дома, пока не поздно.

– Хороша она будет на улице босиком и в забрызганной кровью рубашке.

Я услышал какое-то шуршание и включил свет. Коллинсон стаскивал с себя пальто.

– Моя машина стоит на углу. Я отнесу ее на руках. – И он направился к девушке, протягивая пальто.

Габриэла забежала мне за спину и застонала.

– Не давайте ему до меня дотрагиваться.

Я хотел остановить его. Он отбил мою руку и пошел за ней. Она – от него. Я почувствовал себя чем-то вроде столба карусели, и ощущение мне не понравилось. Когда этот болван оказался передо мной, я саданул его в бок плечом, так что он отлетел к углу алтаря. Я подошел поближе.

– Хватит! – прорвало меня. – Если хотите помогать нам, то не валяйте дурака, делайте что говорят и оставьте ее в покое. Понятно?

Он выпрямился и начал:

– Но вы не имеете...

– Оставьте ее в покое. Оставьте в покое меня. Еще раз влезете – получите пистолетом по челюсти. Хотите получить прямо сейчас – скажите. Так как?

– Ладно, – пробормотал он.

Я повернулся к девушке, но она уже серой тенью, почти не шлепая босыми ногами, летела к двери. Я бросился за ней, громыхая по плитам ботинками, и поймал ее за талию уже в дверях. Но тут же получил удар по рукам и отлетел к стене, приземлившись на колено. Надо мной во весь рост высился Коллинсон и что-то орал. Из всего потока слов мне удалось разобрать только: «Черт вас подери».

Я встал с колена в самом чудесном настроении. Быть сиделкой при свихнувшейся барышне недостаточно, вдобавок получай тычки от ее жениха. Мне понадобились все мои актерские таланты, чтобы невозмутимо спросить Коллинсона:

– Ну зачем вы так?

Я подошел к стоявшей в дверях девушке.

– Пошли к вам в комнату.

– Только без Эрика, – потребовала она.

– Больше он не будет мешать, – снова пообещал я, надеясь, что на этот раз не ошибусь. – Пошли.

Она поколебалась, затем переступила порог. Коллинсон, с застенчивым, одновременно свирепым, а в целом очень недовольным лицом, вышел вслед за мной. Я прикрыл дверь и спросил Габриэлу, есть ли у нее ключ.

– Нет, – ответила она, будто вообще не знала о существовании ключей.

В лифте она все время пряталась от жениха за моей спиной, если, конечно, он еще состоял у нее в женихах. Сам Коллинсон напряженно смотрел в сторону. Я же вглядывался в лицо девушки, пытаясь понять, вернулся ли к ней после потрясения разум или нет. Первое предположение казалось вернее, но в душе я ему не доверял. По дороге нам никто не попался. Я включил в комнате свет. Закрыв дверь, я прислонился спиной к косяку. Коллинсон повесил пальто на стул, положил шляпу и замер, скрестив руки и не спуская глаз с Габриэлы. Она села на кровать и уставилась мне в ноги.

– Расскажите, что случилось, только побыстрее, – приказал я.

Она подняла на меня глаза и сказала:

– Мне хочется спать.

Вопрос о ее здравомыслии – для меня во всяком случае – был решен: нормой тут и не пахло. Но сейчас меня тревожило другое. Комната. С тех пор как я ушел, в ней что-то изменилось. Я закрыл глаза, попытался представить, как она выглядела раньше, открыл глаза снова.

– Можно мне лечь? – спросила Габриэла.

Я решил, что ее вопрос подождет, и стал внимательно осматривать комнату, предмет за предметом. Пальто и шляпа Коллинсона на стуле – больше ничего нового обнаружить не удалось. Все вроде бы нормально, но сам стул почему-то не давал мне покоя. Я подошел и поднял пальто. Под ним было пусто. Раньше здесь висело нечто похожее на зеленый халат, а теперь было пусто. Халата я нигде в комнате не заметил и даже не стал искать – безнадежно. Зеленые тапочки все еще валялись под кроватью.

– Не сейчас, – ответил я девушке. – Пойдите в ванную, смойте кровь и оденьтесь. Одежду захватите туда с собой. Ночную рубашку отдайте Коллинсону. – Я повернулся к нему. – Спрячьте ее в карман и не вынимайте. Из комнаты не выходить и никого не впускать. Я скоро приду. Пистолет у вас есть?

– Нет, – сказал он. – Но я...

Девушка встала с кровати, подошла ко мне ближе и перебила его.

– Не оставляйте нас одних, – сказала она серьезно. – Я не хочу. Я уже убила одного человека. Вам что, мало?

Говорила она горячо, но не возбужденно, и довольно рассудительно.

– Мне нужно ненадолго уйти, – сказал я, – одной вам оставаться нельзя. И кончен разговор.

– А вы понимаете, что делаете? – Голосок у нее был тоненький, усталый. – Вряд ли. Иначе бы не оставляли меня с ним. – Она подняла лицо, и я скорее прочел по губам, чем услышал: «Только не с Эриком. Пусть он уйдет».

Я от нее совсем одурел: еще немного, и мне придется лечь в соседнюю палату. Меня так и подмывало уступить ей, но я ткнул пальцем в ванную и сказал:

– Можете не вылезать оттуда, пока я не приду. Но он побудет здесь.

Она с безнадежностью кивнула и направилась в гардеробную. Когда она шла в ванную с одеждой в руках, на глазах у нее блестели слезы.

Я отдал пистолет Коллинсону. Его рука была деревянной и дрожала. Дышал он тяжело, шумно.

– Не будьте размазней, – сказал я ему. – Хоть раз помогите, вместо того чтобы мешать. Никого не впускайте и не выпускайте. Придется стрелять – не теряйтесь.

Он хотел что-то сказать, не смог и, сжав мне руку, чуть не искалечил ее от избытка чувств. Я вырвал у него ладонь и отправился вниз, к алтарю, где лежал доктор Риз. Попасть туда удалось не сразу. Железная дверь, через которую мы вышли несколько минут назад, была заперта. Но замок оказался довольно простым. Я поковырял в нем кое-какими инструментами из перочинного ножа и в конце концов открыл.

Зеленого халата я там не нашел. Не нашел я и тела доктора Риза. Оно исчезло. Кинжал тоже исчез. Вместо лужи крови на белом полу осталось лишь желтоватое пятно. Кто-то хорошенько прибрался.

11. Бог

Я вернулся в вестибюль: еще раньше я заметил там нишу с телефоном. Телефон был на месте, но не работал. Я положил трубку и отправился на шестой этаж к Минни Херши. Пока что помощи от нее я никакой не получил, но она, по-видимому, была предана хозяйке, а мне, за неимением телефона, требовался посыльный.

Я открыл ее дверь – тоже без замка, – вошел, затворил за собой. Включил фонарик, обхватив ладонью стекло. При свете, просачивавшемся между пальцами, я увидел мулатку – она крепко спала на кровати. Окна были закрыты, воздух спертый, со знакомым затхлым душком увядших цветов.

Я посмотрел на девушку. Она лежала на спине, дышала ртом, и лицо ее во сне приобрело еще большее сходство с индейским. Глядя на нее, я сам осоловел. Поднимать ее сейчас бесчеловечно. Может быть, ей снится... я тряхнул головой, пытаясь прогнать сонную одурь. Ландыши, луноцветы... увядшие цветы... А нет ли тут и жимолости? Этот вопрос почему-то казался важным. Фонарь тяжелел у меня в руке, стал чересчур тяжелым. Черт с ним... я его выпустил. Он упал на ногу... я удивился: кто тронул меня за ногу? Габриэла Леггет? Умоляет спасти ее от Эрика Коллинсона? Чушь какая-то... Или не чушь? Я опять пытался тряхнуть головой... пытался отчаянно. Она весила тонну, едва поворачивалась. Меня качнуло; чтобы не упасть, я выставил ногу. Нога была слабая, мягкая, подгибалась. Надо сделать еще шаг, иначе свалюсь; я сделал, с трудом поднял голову, разлепил веки, посмотрел, куда мне падать, увидел окно в пятнадцати сантиметрах от моего носа.

Меня потянуло вперед, и подоконник уперся в бедра, остановил падение. Мои руки лежали на подоконнике. Я пошарил внизу рамы – не знаю, нашарил ли ручки, но потянул вверх изо всех сил. Окно не поддавалось. Ручки были будто прибиты внизу. Кажется, тут я всхлипнул; а потом, правой ладонью упершись в подоконник, левой выбил стекло.

Уличный воздух шибанул в нос, как нашатырь. Я сунул лицо в дыру и, цепляясь обеими руками за подоконник, вбирал воздух ртом, носом, глазами, ушами, порами кожи и смеялся, а глаза щипало так, что лились слезы и затекали в рот. Я все глотал свежий воздух и вскоре почувствовал, что ноги меня держат, глаза видят, что я опять могу двигаться и думать, пусть не быстро и не четко. Мешкать было некогда. Я закрыл нос и рот платком и отвернулся от окна.

В каком-нибудь метре от меня, посреди черной комнаты стояло, извиваясь, нечто светлое, похожее на человеческую фигуру, но бесплотное.

Оно было высокое, но не такое высокое, как показалось сначала, – потому что оно не стояло на полу, а парило: между его ногами и полом был просвет сантиметров в тридцать. Да, у него и ноги были, но уж не знаю, какой формы. Не было у них формы – и у торса не было, и у рук, и у лица не было формы, постоянных очертаний. Они зыбились, разбухали и съеживались, вытягивались и сокращались, не очень сильно, но беспрерывно. Рука сливалась с телом, растворялась в теле, а потом появлялась, будто выливалась из него. Нос свешивался над разинутым бесформенным ртом, потом втягивался обратно, утопая между кисельными щеками, снова начинал расти. Глаза расширялись, сливались в один громадный глаз, занимавший всю верхнюю часть лица, потом он уменьшался, пропадал вовсе, потом глаза прорезывались снова на прежних местах. А ноги – то их было две, то три, то одна, скрученная штопором, точно живой и шаткий пьедестал. Все члены и черты лица непрерывно искажались, колебались, так что нельзя было уловить их натуральную, правильную форму. Похоже было, что человек, гримасничая, парит над полом. Человек с жутким зеленоватым лицом и бледным телом, неосязаемым, но видимым в темноте, текучим, зыбким, прозрачным, как вода прибоя.

Я сознавал, что я не в себе, нанюхался душной цветочной дряни. Но, как ни старался, не мог убедить себя, что не вижу этого существа. Оно было – дрожало, корчилось между мной и дверью, близко, только наклониться, только руку протянуть. Я не верю в сверхъестественное – ну и что из того? Оно было передо мной. Было, и я видел, что это не фокус с фосфорной краской, не человек в простыне. Мне надоело ломать голову. Я стоял, зажав платком рот и нос, не шевелясь и не дыша, и, может быть, даже кровь у меня в жилах остановилась. Оно было тут, и я был тут – и стоял, будто прирос к полу.

Потом оно заговорило; не могу утверждать, что я слышал слова: мне казалось, что я просто воспринял их всем телом.

– На колени, враг Божий. На колени.

Тут я вышел из оцепенения – облизал губы, хотя язык был еще суше их.

– Да колени, ненавистный Господу, пока на тебя не обрушился удар.

Последний довод я уже мог понять. Я отнял от рта платок и сказал: «Пошел к черту». Звучало это глупо, тем более что голос у меня сел.

Оно судорожно перекрутилось, всколыхнулось и подалось ко мне. Я бросил платок и протянул к нему обе руки. Схватил его – и не схватил. Мои руки достали тело – ушли в него до запястий, сжались. И захватили только сырую пустоту, ни теплую, ни холодную, вообще лишенную температуры.

– И та же сырая пустота облепила мне лицо, когда его лицо наплыло на мое. Я укусил лицо... – да... но зубы лязгнули впустую, хотя я видел и чувствовал, что мое лицо уже внутри его лица. И в руках у меня, вплотную к моей груди, корчилось, извивалось его тело, ерзало, вздрагивало и вдруг бешено завинчивалось, рвалось на части, которые жадно соединялись снова – все в черной пустоте.

Сквозь эту прозрачную материю я видел свои руки, сжавшиеся в сердцевине влажного тела. Я разжал их и согнутыми пальцами рванул вверх и вниз, раздирая его: я видел, что тело рвется и течет вслед за моими ногтями, но не ощущал ничего, кроме сырости.

Возникло новое ощущение, быстро усиливавшееся: на меня навалилась и душила какая-то немыслимая тяжесть. Существо было бесплотным, но страшно тяжелым, и этот груз придавливал меня, не давал вздохнуть. Ноги у меня подгибались. Я плюнул ему в лицо, вытащил руку из утробы и ударил в лицо. Кулак не встретил ничего, кроме сырости.

Я снова сунул левую руку ему в живот и стал рвать тело, так ясно видимое и так слабо осязаемое. Но тут я увидел кое-что новое – кровь на своей левой руке. Темная, густая, настоящая кровь капала на пол, текла между пальцами.

Я захохотал, потом, собравшись с силами, выпрямился под чудовищным грузом и снова стал рвать ему внутренности, хрипя: «Душу выну». Кровь еще сильнее полилась по пальцам. Я опять попробовал засмеяться, не смог – меня душило. И тяжесть на мне стала вдвое больше. Я попятился, привалился к стене, распластался по ней, чтобы не съехать на пол.

Воздух из разбитого окна, холодный, свежий, терпкий, хлынул сбоку, ударил в нос, и по разнице между ним и тем, чем я дышал в комнате, стало понятно, что давит на меня не тяжесть этого создания, а цветочная отрава, наполнившая дом.

Бледно-зеленая сырая тварь обволакивала мое лицо и тело. Кашляя, я продрался через нее к двери, распахнул дверь и вывалился в коридор, где было теперь так же черно, как в комнате.

Я упал, и что-то упало на меня. Но уже не бесплотное. Человек. В спину мне ударили колени – человечьи колени, острые. Кряхтенье, теплым воздухом обдавшее мне ухо, было человечье, удивленное. Рука, которую я сжал, была человечья, тонкая. Я благодарил Бога, что она тонкая. Коридорный воздух меня освежил, но бороться с атлетом я еще не был готов.

Я сжал его руку изо всех сил и затащил под себя, накатился сперва на нее, потом на самого человека. Накатываясь, я перебросил руку через его тело, и она столкнулась на полу с чем-то твердым, металлическим. Я ощупал предмет пальцами и узнал: это был длинный кинжал, которым закололи Риза. Тот, на кого я сейчас взгромоздился, очевидно, стоял за дверью и хотел зарезать меня, когда я выйду; спасло меня падение: он не только промахнулся кинжалом, но и споткнулся об меня. А сейчас, лежа ничком, прижатый к полу моими восьмьюдесятью пятью килограммами, он лягался, норовил долбануть меня головой и кулаками.

Схватив одной рукой кинжал, я перенес другую с его руки на затылок, вдавил его лицо в ковер, уже не суетясь, потому что сил у меня прибывало с каждым вздохом. Через минуту-другую я поставлю его на ноги и немного расспрошу.

Но такой передышки мне не дали. Что-то твердое ударило меня по плечу, потом по спине, потом стукнуло по ковру рядом с нашими головами. Кто-то охаживал меня дубинкой.

Я скатился с тощего. Прямо под ноги к тому, кто орудовал дубинкой. Я попытался захватить его за ногу, получил еще удар по спине, ногу не достал, а рука скользнула по юбке. От удивления я отдернул руку. Еще удар дубинкой – на этот раз по боку – напомнил мне, что церемонии тут не уместны. Я сжал руку в кулак и ударил по юбке. Кулак мой наткнулся на мясистую ляжку. В ответ раздалось рычание, ноги отодвинулись, и еще раз ударить я не успел. Я быстро встал на четвереньки и стукнулся головой о дерево. Дверь. Схватившись за ручку, я поднялся. В нескольких сантиметрах от меня в темноте свистнула дубинка. Я повернул ручку, нажал на дверь, вошел в комнату и тихо, почти беззвучно затворил дверь за собой.

В комнате у меня за спиной раздался голос, очень тихий, но очень серьезный:

– Выйдите сейчас же, буду стрелять.

Голос принадлежал светловолосой толстенькой служанке, и в нем слышался испуг. Я быстро нагнулся – на случай, если она вправду вздумает стрелять. За окном уже светало, и я увидел ее силуэт на кровати – она сидела, вытянув руки с маленьким черным предметом.

– Это я, – прошептал я.

– А, вы! – Но рука с черным предметом не опустилась.

– Вы с ними в доле? – спросил я и осторожно шагнул к кровати.

– Делаю что приказано и держу язык за зубами, а в бандиты к ним не нанималась.

– Хорошо. – Я сделал еще несколько шагов к кровати, уже быстрее. – Если связать простыни, смогу я опуститься из окна на следующий этаж?

– Не знаю. Ой! Что вы делаете!

Я держал ее пистолет – автоматический, калибра 8, 13 – одной рукой, а запястье – другой и выворачивал.

– Отпустите, – приказал я, и она отпустила.

Я отошел назад, поднял кинжал, который бросил возле спинки кровати.

Потом на цыпочках подкрался к двери и прислушался. Тишина. Я тихо открыл дверь и ничего не услышал, ничего не увидел в сумерках. Дверь Минни была открыта, наверное, с тех пор, как я вывалился из комнаты. Того, с чем я боролся, там не было. Я вошел к Минни и включил свет. Она лежала, как прежде, забывшись тяжелым сном. Я спрятал пистолет в карман, стянул одеяло, поднял Минни, перенес в комнату служанки, свалил к ней на кровать и сказал:

– Попробуйте привести ее в чувство.

– Проснется немного погодя: они все просыпаются.

– Вон что? – сказал я и пошел вниз, на пятый этаж, к Габриэле.

Комната Габриэлы была пуста. Шляпа и пальто Коллинсона исчезли, исчезла одежда, которую она унесла в ванную, и окровавленная ночная рубашка тоже.

Я стал осыпать эту парочку проклятьями, и хоть старался не обделить ни того, ни другого, больше все-таки досталось Коллинсону; потом выключил свет и побежал вниз по парадной лестнице – избитый, изодранный, растерзанный, с окровавленным кинжалом в одной руке, с пистолетом в другой – и на лице у меня, наверное, было такое же осатанение, как в душе. До второго этажа я ничего не слышал. А тут снизу донесся звук, напоминавший отдаленный гром. Сбежав по последнему маршу, я понял, что кто-то ломится в парадную дверь. Хорошо бы этот кто-то был в синем мундире. Я подошел к двери, отпер ее и распахнул.

С ошалелыми глазами, встрепанный и бледный, передо мной стоял Эрик Коллинсон.

– Где Габи? – задыхаясь, спросил он.

– Кретин, – сказал я и ударил его по лицу пистолетом.

Он согнулся, уперся руками в стены передней, постоял так и медленно выпрямился. Из угла рта у него текла кровь.

– Где Габи? – упрямо повторил он.

– Где вы ее оставили?

– Здесь. Я собирался ее увезти. Она просила. Послала меня разведать, нет ли кого на улице. Вернулся – дверь заперта.

– Чем вы думаете? – прорычал я. – Она вас обманула – все хочет спасти от идиотского проклятия. Я вам что велел делать? Ну ладно, надо искать ее.

Ни в одной из комнат, прилегавших к вестибюлю, ее не оказалось. Не погасив в них свет, мы побежали по главному коридору.

Из двери сбоку выскочил кто-то маленький в белой пижаме и повис у меня на поясе, чуть не опрокинув. Он издавал нечленораздельные звуки. Я оторвал его от себя и увидел, что это мальчик Мануэль. Слезы текли по его испуганному лицу и мешали ему говорить.

– Успокойся, – сказал я. – А то я не пойму ни слова.

Я разобрал:

– Он убить ее хочет.

– Кто кого хочет убить? – спросил я. – Говори медленнее.

Медленнее он говорить не стал, но я расслышал: «папа» и «мама».

– Папа хочет убить маму? – спросил я, потому что такая расстановка казалась более вероятной.

Он кивнул.

– Где?

Дрожащей рукой он показал на железную дверь в конце коридора. Я пошел туда, но остановился.

– Слушай, мальчик, – стал торговаться я. – Я хочу помочь твоей маме, но сперва мне надо узнать, где мисс Леггет. Ты знаешь, где она?

– Там, с ними, – крикнул он. – Скорей, скорей.

– Так. Пошли, Коллинсон. – И мы кинулись к железной двери.

Дверь была закрыта, но не заперта. Белый алтарь сверкал хрусталем и серебром под ярким лучом голубого света, протянувшимся наискось от карниза здания. С одной стороны на корточках сидела Габриэла, подняв лицо кверху. В этом резком свете ее лицо было мертвенно-белым и застывшим. На ступеньке, где мы нашли Риза, лежала теперь Арония Холдорн. На лбу у нее был кровоподтек. Руки и ноги спутаны широкой белой лентой, локти примотаны к телу. Одежды на ней почти никакой не осталось.

Рядом с ней, перед алтарем, стоял Джозеф в белом балахоне. Он стоял, раскинув руки и задрав к небу бородатое лицо. В правой руке у него был обыкновенный нож для мяса, с роговой ручкой и длинным изогнутым лезвием. Джозеф говорил в небо, но он стоял к нам спиной, и мы не могли разобрать слова. Когда мы вошли в железную дверь, он опустил руки и наклонился над женой. Нас разделяло метров десять. Я заорал:

– Джозеф!

Он выпрямился, обернулся, и я увидел, что нож у него в руке еще блестит, не испачкан.

– Кто рек «Джозеф», имя, которого больше нет? – спросил он, и, признаюсь честно, когда я глядел на него и слышал его голос – а остановились мы с Коллинсоном метрах в трех от алтаря, – у меня возникло чувство, что ничего особенно страшного произойти, наверное, не должно. – Здесь нет Джозефа, – продолжал он, не дожидаясь ответа на свой вопрос. – Знайте, ибо весь мир скоро узнает, что тот, кого вы звали Джозефом, был не Джозеф, а сам Бог. Теперь вы знаете и ступайте прочь.

Мне бы сказать: «Чушь» – и броситься на него. С любым другим я так и поступил бы. А тут не смог. Я сказал:

– Мне придется взять мисс Леггет и миссис Холдорн с собой, – и сказал нерешительно, чуть ли не виновато.

Он выпрямился во весь рост, лицо с белой бородой было сурово.

– Ступай, – велел он, – отыди от меня, пока дерзость не привела тебя к гибели.

Связанная на алтаре Арония Холдорн сказала мне:

– Стреляйте. Стреляйте скорее. Стреляйте.

Я обратился к Джозефу:

– Мне все равно, как тебя звать. Ты отправишься в кутузку. А ну брось нож.

– Богохульник, – загремел он и сделал шаг ко мне. – Сейчас ты умрешь.

Это должно было бы показаться смешным. Но мне не показалось.

Я завопил: «Стой!» Он шел ко мне. Я испугался. Я выстрелил. Пуля попала ему в щеку. Я видел отверстие. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он даже не моргнул. Он шел твердо, не торопясь, на меня. Я нажимал и нажимал спуск; еще шесть пуль попали ему в лицо и тело. Я видел раны. А он все шел и как будто не замечал их. Лицо и взгляд у него были суровые, но не злые. Подойдя ко мне, он поднял нож высоко над головой. Так ножом не дерутся; но он и не дрался: он намерен был обрушить на меня кару и на мои попытки помешать ему обращал так же мало внимания, как родитель, наказывающий ребенка.

Я же – дрался. Когда нож, сверкнув над нашими головами, устремился вниз, я нырнул под него, выставив согнутую руку против его вооруженной руки, и левой рукой воткнул кинжал ему в горло. Я давил на кинжал, покуда крестовина не уперлась в шею. Тут я выключился.

Я и не знал, что зажмурил глаза, – пока не открыл их снова. Раньше всего я увидел Эрика Коллинсона, который стоял на коленях возле Габриэлы, отворачивал ее лицо от слепящего луча и пытался привести ее в чувство. Потом увидел Аронию Холдорн: она лежала без сознания на ступени алтаря, а мальчик Мануэль плакал над ней и дрожащими руками пытался стянуть с нее путы. Потом я обнаружил, что стою, расставив ноги, а между ногами лежит мертвый Джозеф с кинжалом в горле.

– Слава Богу, что он не был Богом, – пробормотал я вполголоса.

Мимо меня пронеслось коричневое тело в белом: Минни Херши бросилась на пол рядом с хозяйкой, крича:

– Мисс Габриэла, я думала, этот дьявол ожил и снова напал на вас.

Я подошел к мулатке, взял ее за плечи, поднял и спросил:

– Как так? Разве ты его не убила?

– Да, сэр, но...

– Но ты думала, что он вернулся в другом обличье?

– Д-да, сэр. Я думала, что он – это... – Она запнулась, сжала губы.

– Это я?

Она кивнула, отвернувшись в сторону.

12. Нечестивый храм

К вечеру мы с Фицстивеном опять сидели у миссис Шиндлер за хорошим обедом, но на этот раз я рисковал остаться голодным. Любопытству Оуэна не было удержу – он засыпал меня вопросами, просил разъяснить ту или иную подробность, а когда я пытался передохнуть или положить в рот хоть кусок, требовал не отвлекаться.

– Могли бы захватить меня с собой, – посетовал он, когда нам принесли суп. – Я был знаком с Холдорнами, во всяком случае, раз или два встречался с ними у Леггетов. Чем не предлог, чтобы взять меня в Храм? Тогда бы я точно знал, что случилось и при каких обстоятельствах, а теперь завишу от ваших пересказов да от газетных версий, подогнанных под вкусы читателей.

– Мне хватило огорчений и с одним помощником, – сказал я. – С Эриком Коллинсоном.

– Сами виноваты. Зачем потащили его, когда под рукой был куда более надежный человек? Но давайте, мой милый, я весь внимание. Начинайте ваш рассказ, а я вам потом скажу, где вы наделали ошибок.

– С чем, с чем, а с этим вы справитесь, – согласился я. – Раньше Холдорны были актерами. Во многом я основываюсь на словах Аронии и за полную правду поручиться не могу. Финк молчит, а остальные – служанки, филиппинцы, повар-китаец и так далее – ничего, кажется, не знают. В свои фокусы Холдорны их, видно, не посвящали.

Актерами они, по ее словам, были средними и зарабатывали так себе. Но год назад Арония повстречала старого знакомого, с которым когда-то играла в одной труппе, – он сменил сцену на кафедру проповедника, преуспел на новом поприще и ездил теперь в дорогих машинах, а не в сидячих вагонах. Встреча дала ей пищу для раздумий. Начав размышлять в этом направлении, она, естественно, вскоре пришла к таким знаменитостям, как Эйми, Бухман58, Джеди59... забыл фамилию... и иже с ними. В конце концов ее осенило: «А чем мы хуже?» И вот Холдорны – скорее, одна Арония, Джозеф не отличался особым умом – надумали основать секту, культ, как бы возрождавший старую кельтскую церковь времен короля Артура... или что-то в этом духе.

– Из Артура Мэкина?60 – сказал Фицстивен. – Продолжайте.

– Лавочку свою они открыли в Калифорнии, поскольку все так делают, а Сан-Франциско выбрали из-за того, что здесь меньше конкурентов, чем в Лос-Анджелесе. С собой они прихватили замухрышку по имени Том Финк, который в разное время заведовал технической частью почти у всех известных фокусников и чародеев, и его жену, смахивающую на тяжеловоза.

Толпы обращенных были Холдорнам ни к чему – пусть клиентов будет поменьше, зато богатые. Но, пока им не удалось подцепить на крючок миссис Родман, дело шло туго. Заглотнув приманку, миссис Родман отдала в их распоряжение один из своих доходных домов и даже оплатила счет за его реконструкцию. Руководил реконструкцией специалист по сценическим эффектам Том Финк, и очень постарался. Он знал, как переделать ненужные теперь кухни в потайные комнаты и закутки, как приспособить для фокусов электропроводку, газовые и водопроводные трубы.

Технические подробности сейчас не объяснишь – чтобы расковырять дом, нужно время. Но они наверняка окажутся интересными. С одним изобретением я познакомился лично – с привидением, что Финк сотворил из мастерски освещенной струи пара. Обернутую войлоком трубу просовывали в комнату через плинтус под кроватью; нижнюю, неподсвеченную часть струи в темноте было не разглядеть, и получалось нечто похожее на человека, который дергался, извивался, менял очертания, а на ощупь казался каким-то волглым, без плотной субстанции. Можете мне поверить, впечатление призрак производил потрясающее, тем более что перед его появлением вы уже успевали нанюхаться особого газа. В комнату они накачивали то ли эфир, то ли хлороформ, но перебивали специфический запах каким-то цветочным ароматом.

Я честно сразился с призраком и даже решил, что пустил ему кровь, хотя на самом деле просто не заметил как, вышибая окно, поранил руку. Нет, он был хорош: несколько минут в его обществе показались мне вечностью.

Джозеф сорвался только в самом конце, а до тех пор обходилось без грубой работы. Службу – публичную сторону культа – они отправляли с достоинством, четко, сдержанно. Фокусы и трюки начинались только в спальнях гостей, при закрытых дверях. Сначала туда напускали ароматизированного газу. Затем перед жертвой появлялось привидение из подсвеченного пара, а из той же трубы – а может быть, из другой – раздавался голос, отдающий приказы или что-то сообщавший. Газ ослаблял у жертвы зрение и волю, усыплял подозрительность, и добиться послушания было несложно. Ловкая работа. Думаю, таким манером они неплохо стригли свою паству.

Встречаясь в комнате один на один с жертвой, призрак получал большую власть, которую Холдорны еще особым образом укрепляли. Разговоры на эту тему вроде бы никто не запрещал, но на самом деле они осуждались. Отношения с призраком расценивались как личное дело жертвы и ее Бога, дело сокровенное, требующее тайны. Упоминать о встречах, даже в беседе с Джозефом – если, само собой, не было веской причины, – считалось дурным тоном. Понимаете, как удобно? Холдорны, казалось, и не думают извлекать никакой выгоды, они знать не знают, что происходит во время этих встреч, их не касается, выполнила ли жертва приказ или нет. Жертва и Бог, мол, сами между собой разберутся.

– Лихо, – сказал Фицстивен, радостно улыбаясь. – Полная противоположность обычным культам и сектам, где всегда есть исповедь, публичное покаяние или какая-то иная форма разглашения таинства. Продолжайте.

Я было принялся за еду, но он сказал:

– А что с обращенными, с клиентами? Как они относятся к культу сейчас? Вы же наверняка с ними беседовали.

– Да, – ответил я. – Только, что возьмешь с этих людей? Половина все еще предана Аронии Холдорн. Я, к примеру, показал миссис Родман трубу, из которой появлялись призраки. Она разок ахнула, два раза сглотнула и... предложила отвести нас в церковь, где все символы и изображения, включая того, кто висит на кресте, сделаны из куда более плотного и прозаического материала, чем пар. Потом она спросила, не собираемся ли мы арестовать епископа за то, что в дароносице у него нет настоящей плоти и крови, – Господней там или какой другой. Я боялся, что О'Гар, добрый католик, даст ей по голове дубинкой.

– А Коулманов там не было? Ралфа Коулмана и его жены?

– Нет.

– Жаль, – сказал он, ухмыляясь. – Надо бы заглянуть к Ралфу и поговорить с ним. Сейчас-то он, конечно, где-нибудь прячется, но поискать его стоит. У Ралфа всегда находятся непрошибаемо логичные и убедительные оправдания для самых идиотских поступков. Он – специалист по рекламе.

Увидев, что я ем, Фицстивен нетерпеливо нахмурился:

– Говорите, мой милый, говорите.

– Вы ведь встречались с Джозефом Холдорном? – спросил я. – Что вы о нем думаете?

– Видел, кажется, дважды. Личность, несомненно, эффектная.

– Да. При нем было все. Разговаривали с ним?

– Нет. «Рад вас видеть», «Как поживаете?» – и только.

– Он смотрел на тебя, произносил обычные слова, а в душе что-то переворачивалось. Кажется, я не из тех, кого легко поразить, но ему это удалось. Черт, под конец я почти поверил, что он Бог! Ему ведь было чуть за тридцать, совсем молодой, а волосы и бороду он просто обесцветил – с сединой лучше получалась роль отца Джозефа. Арония говорит, что перед выходом на публику она его гипнотизировала, иначе он не производил нужного впечатления. Позже он научился гипнотизировать себя сам, без ее помощи, и последнее время просто не выходил из транса.

Пока Габриэла Леггет не перебралась в Храм, Арония не догадывалась об увлечении мужа. Для него, она считала, как и для нее самой, девушка – лишь очередная клиентка, причем очень перспективная из-за недавних бедствий. Но Джозеф влюбился, ему была нужна сама Габриэла. Я не знаю, много ли он успел и как обрабатывал ее с помощью всех этих трюков, но, думаю, пытался играть на страхе перед проклятием Дейнов. Доктор Риз в конце концов обнаружил неладное. Вчера он обещал заглянуть в Храм ближе к вечеру. И действительно пришел, но девушку не увидел, а я не увидел его – живого.

Перед тем как подняться к ней в комнату, он решил заглянуть к Джозефу и случайно услышал, как тот давал указания чете Финков. Добром это не кончилось. По глупости Риз сообщил Джозефу, что подслушал разговор. Джозеф посадил его под замок.

На Минни Холдорны поставили с самого начала. Она – цветная, значит, ей легче внушить всякую чертовщину, к тому же предана Габриэле Леггет. В итоге ей так заморочили голову призраками и голосами, что она не знала, на каком она свете. С ее помощью они и решили избавиться от Риза. Доктора усыпили и перенесли на алтарь. Минни внушили, что Риз сатана и хочет утащить ее хозяйку в ад, не дать ей сделаться святой. Бедная мулатка приняла все за чистую монету. Когда призрак объявил, что она избрана спасти хозяйку, а освященный кинжал лежит на столе, она до конца выполнила указания. Встала с постели, взяла кинжал, спустилась к алтарю и убила Риза.

Чтобы я не проснулся и не помешал ей, Холдорн с Финком напустили газ и в мою комнату. Но мне в ту ночь было тревожно, спал я в кресле посередине комнаты, а не на кровати рядом с трубой, поэтому пришел в себя задолго до утра.

К тому времени Арония уже сделала кое-какие открытия: первое – девушка интересует Джозефа совсем не с финансовой точки зрения, второе – муж взбесился, стал опасным маньяком. У него, по ее словам, и прежде было не особенно много мозгов, а теперь, из-за постоянного гипноза, ум совсем зашел за разум. Он так удачно надувал свою паству, что успехи вскружили голову. Все ему по силам, он решил, все сойдет с рук. Он мечтал убедить в своей божественности весь мир, как убедил горстку поклонников – разницы он не понимал. Джозеф и впрямь считал себя Богом, говорит Арония. Не думаю. По-моему, он знал, что никакой он не Бог, зато верил, что одурачить сможет кого угодно. Однако эти тонкости не меняют дела, важно одно – он сошел с ума и не видел пределов своему могуществу.

Миссис Холдорн утверждает, что узнала про убийство Риза не сразу. А пока что Джозеф через призрака вызвал Габриэлу к алтарю, где лежало тело доктора. Ему, видно, на самом деле не терпелось подчинить девушку, играя на ее страхе перед проклятием. Он задумал прийти к алтарю и устроить для нее какое-то представление. Но мы с Коллинсоном помешали. И Джозеф, и Габриэла услышали наши голоса у входных дверей; он затаился, а она пошла нам навстречу. Для Джозефа тем не менее все складывалось удачно: девушка действительно считала, что Риз погиб из-за проклятия Дейнов. Она призналась нам в убийстве и сказала, что заслуживает виселицы.

Как только я увидел труп, я понял, что это не ее работа. Очень уж аккуратно он лежал. Перед смертью Риза кто-то явно усыпил. К тому же дверь к алтарю была открыта, а про ключи Габриэла ничего не знала. Конечно, ее соучастие в убийстве нельзя было исключить, но убить его в одиночку она никак не могла.

Дом был специально оборудован для подслушивания, и Холдорны, муж и жена, оба слышали ее признание. Арония тут же начинает фабриковать улики. Она поднимается в комнату Габриэлы за халатом, берет с алтаря окровавленный кинжал, который я положил рядом с телом, заворачивает его в халат и сует сверток в угол, где полиции будет легко на него наткнуться. У Джозефа совсем другие планы. В отличие от жены, он против того, чтобы девушку сажали в тюрьму или в сумасшедший дом. Она ему нужна. Чувство вины и раскаяния должны отдать Габриэлу в его руки, а не в руки полиции. Тогда он прячет тело доктора в потайной комнате и посылает Финков прибраться у алтаря. Он уже слышал, как Коллинсон убеждал меня замять дело, и знает, что может рассчитывать на его молчание, но сейчас ему мешаю я – второй нормальный свидетель.

Запутался, убил – и выпутываться, скорей всего, придется тем же способом. Против помех у этого маньяка есть теперь простое средство – убийство. И вот с четой Финков – хотя их участие мы вряд ли сможем доказать – они снова берутся за Минни. Она послушно убила Риза, очередь – за мной. Правда, массовой резни никто из них не предвидел и не особенно к ней подготовлен. Кроме моего пистолета и пистолета служанки – а про него они даже не знают, – в доме нет огнестрельного оружия, да и кинжал всего один: в общем, хоть беги за кухонными ножами или слесарным инструментом. А ведь надо подумать еще о гостях – миссис Родман вряд ли будет в восторге, если ее ночью разбудит драка духовных наставников с хамом-сыщиком. Нет, удобнее всего сделать так, чтобы Минни потихоньку воткнула в меня кинжал.

Спрятанный Аронией халат с кинжалом они, кстати, уже нашли, и Джозеф сразу заподозрил жену в двойной игре. А когда он узнал, сколько цветочного газа напустила она в комнату Минни – и дюжина призраков не смогла бы разбудить мулатку, – то окончательно уверился в ее предательстве и решил убить: терять все равно нечего.

– Жену? – спросил Фицстивен.

– Да. А какая разница? На ее месте мог оказаться любой другой – во всей этой истории нет ни капли логики. И не ищите. Вы же прекрасно понимаете – ничего подобного быть не могло.

– А что же тогда было? – спросил он озабоченно.

– Не знаю. И никто не знает. Я рассказываю вам, что видел сам, и добавляю те факты из рассказа Аронии, которые не противоречат моим наблюдениям. Если взять их за основу, дело примерно так и происходило. Хотите верить – на здоровье. Лично я не верю. У меня такое ощущение, что я видел то, чего вообще не было.

– Ради Бога! – взмолился он. – Оставьте ваши «но» и «если» на потом. Доведите рассказ до конца, а уж дальше искажайте его, сколько душе угодно, – улучшайте, затуманивайте, путайте хоть до умопомрачения. Но сперва закончите – должен же я хоть раз услышать неисправленную версию.

– Вы действительно мне верите? – спросил я. Улыбаясь, он кивнул и заявил, что не только верит, но и получает удовольствие.

– Дитя малое, – сказал я. – Давайте-ка лучше расскажу вам про девочку и волка, который пришел в дом к ее бабушке и...

– До сих пор люблю эту историю, но сперва закончите свой рассказ. Джозеф решил убить жену...

– Хорошо. Осталось немного. Когда они уже взялись за Минни, я поднялся к ней в комнату – надо было кого-то послать за помощью. Пытаясь ее разбудить, я надышался газа, и помощь потребовалась мне самому. Что касается призрака, то его на меня напустили сами Финки, Джозефа с ними скорее всего уже не было – он в это время вел жену вниз. Зачем ему понадобилось связывать ее перед убийством у алтаря – трудно сказать: скорей всего, совсем спятил, действительно вообразил, что все сойдет ему с рук. А может, этот спектакль каким-то образом работал на его планы. Или бывшего актера одолела страсть к кровавой трагедии. Как бы там ни было, пока я возился с призраком, Джозеф, видимо, отправился с женой к алтарю.

Призрак заставил меня попотеть, а когда я отделался от него и вывалился в коридор, насели Финки. Это были они, точно знаю, хотя рассмотреть в темноте я ничего не мог. Кое-как отбившись, я добыл пистолет и спустился на этаж ниже. Габриэлы и ее жениха там уже не было. Коллинсона я вскоре отыскал: девушка выманила его на улицу и захлопнула перед носом дверь. В это время сын Холдорнов, мальчик лет тринадцати, прибежал сообщить, что папа вот-вот зарежет маму и что Габриэла находится с ними у алтаря. Холдорна я еле убил. Семь раз выстрелил. Конечно, пуля калибра 8,13 входит чисто, но я ведь всадил в него семь штук – стрелял в голову и грудь, с близкого расстояния, почти в упор, а он и ухом не повел. Вот до чего себя загипнотизировал! Свалить его удалось лишь ударом кинжала в горло.

Я замолчал.

– Ну и?.. – спросил Фицстивен.

– Что «ну и...»?

– Что было дальше?

– Ничего. Вот и весь рассказ. Я предупреждал, что в нем нет никакого смысла.

– А что делала Габриэла?

– Сидела у алтаря и любовалась подсветкой.

– Но почему она там сидела? Что ее туда привело? Пришла по своей воле или заставили? Как она там оказалась? Зачем?

– Не знаю. И она не знает. Я у нее спрашивал. Она вообще не помнит, что делала.

– Но от других-то вы что-нибудь узнали?

– Я и рассказываю, что узнал – в основном от Аронии Холдорн. Она с мужем основала секту, потом он сошел с ума и принялся убивать – ну и что она могла поделать? Финк говорить не будет. Он простой механик, работал у Холдорнов, соорудил всякие приспособления, устраивал фокусы, но что случилось прошлой ночью – об этом он не имеет никакого представления. Да, ночью шумели, но совать нос в чужие дела не в его правилах, а про убийство он впервые услышал, когда приехали полицейские и стали его допрашивать. Слуги вряд ли о чем-то знали, хотя наверняка догадывались. Мануэль, сынишка Холдорнов, сейчас до того напуган, что слова вымолвить не может, но от него мы тоже ничего не добьемся. Такая вот картина: Джозеф свихнулся и совершил убийство, а все остальные чисты перед законом, поскольку если и помогали ему, то непреднамеренно. Им грозит лишь небольшой срок за участие в храмовом мошенничестве. А признайся хоть один, что о чем-нибудь знал, и он сразу станет соучастником убийства. Естественно, никто на это не пойдет.

– Понятно, – медленно произнес Фицстивен. – Джозеф мертв, значит, виноват один Джозеф. Ну и что вы будете делать?

– Ничего, – ответил я. – Пусть попробует разобраться полиция. Мадисон Эндрюс объявил мне, что моя работа окончена.

– Но если вы недовольны результатами, если не выяснили полную правду, вам, казалось бы...

– Уже не мне. Я бы кое-что еще сделал, но Эндрюс нанял меня охранять Габриэлу в Храме. Теперь ее увезли, и выяснять, он считает, больше нечего. Если же девушке снова понадобится охрана, то голова пусть болит у мужа.

– У кого?

– У мужа.

Фицстивен стукнул кружкой по столу, так что выплеснулось пиво.

– Вот те на, – сказал он сердито. – Чего же было молчать? Бог знает, сколько всего вы мне не рассказали.

– Воспользовавшись суматохой, Коллинсон увез ее в Рино, где им не придется ждать разрешения на брак три дня, как в Калифорнии. Я и сам не знал – мне сказал Эндрюс часа через три-четыре после их отъезда. Он был несколько грубоват, что и послужило одной из причин нашего разрыва.

– А разве он против ее брака с Коллинсоном?

– Насколько я знаю – нет, но он считает, что надо это делать не сейчас и не таким манером.

– Я его понимаю, – сказал Фицстивен, когда мы встали из-за стола. – Эндрюс любит, чтобы все было так, как хочет он.

Часть третья

Кесада

13. Тропинка на скале

Эрик Коллинсон телеграфировал мне из Кесады:

НЕМЕДЛЕННО ПРИЕЗЖАЙТЕ ТЧК ОЧЕНЬ НУЖНЫ ТЧК БЕДА ОПАСНОСТЬ ТЧК ЖДИТЕ МЕНЯ ГОСТИНИЦЕ САНСЕТ ТЧК ОТВЕЧАТЬ НЕ НАДО ТЧК ГАБРИЭЛА НЕ ДОЛЖНА ЗНАТЬ ТЧК ПОСПЕШИТЕ ЭРИК КАРТЕР

Утром меня в Сан-Франциско не было. Я был в Мартинесе, торговался с бывшей женой Фила Лича, известного также под многими другими именами. Он заваливал Северо-Запад самодельной валютой, и мы разыскивали его с большим усердием. У его бывшей жены, телефонистки, милой, маленькой блондиночки, была сравнительно свежая фотография Фила, и она желала ее продать.

– Он меня так не уважал, что даже липовый чек на тряпки боялся выписать, – пожаловалась она. – Самой приходилось зарабатывать. Так почему мне теперь на нем не заработать, когда какая-нибудь шлюха купается в деньгах? Сколько вы за нее дадите?

Она, конечно, преувеличивала ценность этой фотографии, но в конце концов я с ней сторговался. Однако в город я вернулся уже в седьмом часу и на вечерний поезд не успел. Я собрал чемодан, вывел из гаража машину и поехал.

Кесада был городок с одной гостиницей, прилепившийся к скалистому склону молодой горы, которая спускалась к Тихому океану километрах в ста двадцати от Сан-Франциско. Берег под Кесадой, крутой, неудобный, усыпанный острыми камнями, для пляжа не годился, так что денег от курортников оседало мало. Какое-то время через его порт обильно тек в страну контрабандный ром, но эта деятельность замерла: бутлегеры смекнули, что с большей прибылью и меньшей морокой можно торговать отечественным пойлом. Кесада опять погрузилась в спячку.

Я прибыл туда в двенадцатом часу ночи, поставил машину в гараж и перешел на другую сторону улицы – в гостиницу «Сансет». Она представляла собой низкое, раздавшееся вширь желтое здание. В вестибюле сидел только ночной портье, маленький женоподобный человек на седьмом десятке, очень старавшийся показать мне, что ногти у него розовые и блестящие.

Когда я зарегистрировался, он дал мне конверт, надписанный рукой Эрика Коллинсона. Я разорвал его и прочел:

«Не уходите из гостиницы, пока не повидаетесь со мной. Э. К.».

– Давно это у вас? – спросил я.

– С восьми часов примерно. Мистер Картер ждал вас больше часа, пока не пришел последний автобус со станции.

– Он не у вас остановился?

– Нет, ну что вы. Они с молодой женой сняли дом Тукера над бухтой.

Коллинсон был не тот человек, к чьим инструкциям я стал бы прислушиваться. Я спросил:

– Как туда попасть?

– Ночью вы их ни за что не найдете, – уверил меня портье, – разве только кружной дорогой, через восточное шоссе, да и то если знаете местность.

– Да? А днем как туда попасть?

– Доходите по этой улице до конца, там развилка, и вы идете вправо, в сторону океана, вдоль обрыва. Это даже не дорога, а скорее тропа. До дома примерно пять километров, он на холмике, коричневый, обшит тесом. Днем его найти несложно, только надо все время держать вправо, к океану. А ночью вы ни за что, ни за что на свете не доберетесь...

– Спасибо, – сказал я, чтобы не слушать все это второй раз.

Он отвел меня в номер, пообещал разбудить в пять, и в двенадцать я уже спал.

Когда я вылез из постели, чтобы сказать в телефон: «Хорошо, спасибо», за окном занималось утро, тусклое, мглистое, холодное и противное. Пока я оделся и спустился на первый этаж, лучше оно не стало. Портье сказал, что раздобыть еду в Кесаде до семи утра нет никакой возможности.

Из гостиницы я дошел по улице до того места, где она превратилась в грунтовую дорогу, затем – до развилки и взял вправо, к океану. Эта дорога и сначала-то не была дорогой, а потом совсем превратилась в тропу, тянувшуюся по каменному выступу и все сильнее прижимавшуюся к берегу. Обрыв под ней становился все круче и круче, покуда она вообще не приняла вид неровной ступени на скале – местами в три-четыре метра шириной, а местами сужавшейся до полутора. Скала над тропой поднималась метров на двадцать с лишним, внизу – тридцатиметровой кручей обрывалась в океан. Ветер откуда-то со стороны Китая гнал туман над вершиной скалы и с шумом пенил воду у ее подножья.

Огибая угол, где скала была круче всего – и, по сути, превратилась в стометровую отвесную стену, – я остановился, чтобы рассмотреть маленькую неровную ямку на краю тропы. Ямка сантиметров в пятнадцать диаметром, с одной стороны от нее – маленькая, полукольцом, насыпь из свежей рыхлой земли, с другой стороны земля разбросана. Ямка как ямка – но даже такому закоренелому горожанину, как я, стало ясно: здесь недавно вырвали маленький куст.

Самого кустика видно не было. Я бросил сигарету, стал на четвереньки и заглянул с полки вниз. Кустик находился метрах в семи подо мной, он повис на макушке чахлого дерева, росшего почти параллельно обрыву, в корнях застряла свежая коричневая земля. Следующий предмет, который остановил мои глаза, тоже был коричневый – мягкая шляпа, лежавшая тульей вниз между двумя острыми серыми камнями, на полпути к воде. Я перевел взгляд на воду и увидел ноги.

Мужские ноги в черных туфлях и темных брюках. Ступни лежали на большом обкатанном камне в пятнадцати сантиметрах одна от другой, и обе были повернуты влево. Ноги наклонно торчали из воды, которая чуть-чуть не доставала до колен. Вот и все, что я мог разглядеть с тропинки.

Я спустился со скалы, но не в этом месте. Тут было крутовато для немолодого грузного человека. Я вернулся метров на двести назад, туда, где тропа проходила через кривую расщелину, наискось пересекавшую всю скалу снизу доверху. Я вернулся к расщелине и спустился по ней, спотыкаясь, оскальзываясь, потея и ругаясь, но добрался до подножья целый и невредимый, если не считать ободранных пальцев, испачканного костюма и погубленных туфель.

Каменный берег у подножья скалы был плохо приспособлен для прогулок, но я сумел пройти по нему, лишь дважды спустившись в воду, да и то по колено. Однако в том месте, где лежали ноги, мне пришлось зайти в Тихий океан по пояс, чтобы вытащить тело: оно лежало навзничь на покатой, сточенной стороне громадного камня, почти целиком находившегося в воде, и было покрыто вспененной водой до середины бедер. Я нащупал ногами удобную опору, взял его подмышки и вытащил.

Это был Эрик Коллинсон. Из разбитой спины сквозь одежду и кожу торчали кости. Затылок был проломлен. Я вытащил его из воды на сухие камни. В мокрых карманах оказались пятьдесят четыре доллара восемьдесят два цента, часы, нож, золотые ручка и карандаш, бумаги, несколько писем и записная книжка. Я расправил бумаги, письма и записную книжку; прочел; выяснил только одно: все, что в них написано, не имеет никакого отношения к его смерти. Ни на нем, ни рядом с ним я не нашел ни одной вещи, которая рассказала бы мне о его смерти больше того, что рассказал вырванный куст, застрявшая между камнями шляпа и положение его тела.

Я оставил его, вернулся к расщелине, пыхтя вскарабкался на тропу и снова подошел к тому месту, где был вырван куст. Никаких следов, отпечатков ног и тому подобного. Тропинка была твердая, каменная. Я отправился по ней дальше. Вскоре скала стала отходить от океана, а тропинка – спускаться по ее склону. Метров через восемьсот скала кончилась и превратилась в заросший кустами гребень, вдоль которого тянулась тропа. Солнце еще не взошло. Брюки неприятно липли к застывшим ногам. Вода хлюпала в порванных туфлях. Я еще ничего не ел. Сигареты у меня размокли. Левое колено болело – я вывернул ногу, когда спускался по расщелине. Проклиная сыскное дело, я поплелся дальше.

Тропинка ненадолго увела меня от моря, когда пересекала основание небольшого лесистого мыса, потом спустилась в лощину, потом пошла вверх по склону невысокого холма: наконец я увидел дом, который описывал портье. Дом был довольно большой, двухэтажный, коричневый, с тесовой кровлей и стенами; он стоял на бугре, близко к тому месту, где океан выгрыз из берега полуторакилометровый треугольный кусок. Фасад был обращен к морю. Я подходил к дому сзади. Людей я не видел. Окна первого этажа были заперты и закрыты занавесками. На втором этаже открыты. В стороне от дома стояли службы.

Я зашел с фасада. На затянутой сеткой террасе стояли плетеные стулья и стол. Сетчатая дверь была заперта изнутри на крючок. Я громко постучал. Я стучал минут пять с перерывами, но никто не появился. Тогда я обогнул дом и постучал в кухонную дверь. Под моим кулаком дверь приоткрылась. В кухне было темно и тихо. Я открыл дверь шире и еще раз постучал. Тишина. Я крикнул:

– Миссис Коллинсон!

Никто не отозвался. Я прошел через кухню в еще более темную столовую, отыскал лестницу, поднялся и стал заглядывать в комнаты.

В доме не было никого.

В одной из спален на полу лежал автоматический пистолет калибра 9,65. Рядом валялась стреляная гильза, под стулом у стены – еще одна, пахло пороховым дымом. В углу, в потолке – отверстие, какое могла бы оставить пуля, выпущенная из такого пистолета, внизу – несколько крошек штукатурки. Кровать была аккуратно застелена. По одежде в стенном шкафу, по вещам на столе и на бюро я понял, что это была спальня Эрика Коллинсона.

По тем же приметам нетрудно было понять, что соседней спальней пользовалась Габриэла. На ее кровати никто не спал, а если спали, то привели после этого в порядок. В стенном шкафу на полу валялось черное бархатное платье, некогда белый платок и пара черных замшевых туфель, мокрых и грязных, – платок тоже был мокрый, но от крови. В ванной комнате – прямо в ванне – лежали два полотенца, большое и поменьше, оба грязные, окровавленные и еще влажные. На туалетном столике – квадратик грубой белой бумаги, со сгибами. В одном сгибе застрял белый порошок. Я лизнул его кончиком языка – морфий.

Я вернулся в Кесаду, переобулся в сухие носки и туфли, позавтракал, купил сигарет и спросил портье – на этот раз франтоватого паренька, – кто тут отвечает за охрану порядка.

– Начальник полицейского участка Дик Коттон, – сказал мне парень, – но вчера вечером он уехал в Сан-Франциско. Помощник шерифа Бен Рилл. Вы, наверное, найдете его в конторе у отца.

– Где это?

– Рядом с гаражом.

Контора оказалась одноэтажным кирпичным зданием с витринами в надписях: Дж. Кинг Ролли, Недвижимость, Ссуды, Закладные, Акции и Облигации, Страховые, Векселя, Бюро по найму, Нотариальные акты, Перевозка и Хранение, – и много еще чего, я не запомнил.

Внутри за обшарпанной стойкой, положив ноги на обшарпанный стол, сидели двое. Один – лет пятидесяти с лишним, с выцветшими, неопределенных бежевых оттенков волосами, глазами и кожей – дружелюбный, вялый, в поношенной одежде. Другой на двадцать лет моложе, но через двадцать лет обещал стать копией первого.

– Мне нужен помощник шерифа.

– Я, – отозвался младший, сбросив ноги на пол. Он не встал. Вместо этого он вытянул ногу, зацепил ею стул, отодвинул от стены и вновь поместил ноги на стол. – Садитесь. Это папа, – повертел он большим пальцем в направлении старшего. – Можно говорить при нем.

– Эрика Картера знаете? – спросил я.

– Молодожен, что у Тукера? Я не знал, что его зовут Эриком.

– Эрик Картер, – подтвердил старший Ролли, – я ему составлял договор о найме.

– Он погиб. Ночью или сегодня утром упал с дороги на скале. Не исключено, что несчастный случай.

Отец удивленно посмотрел на сына бежевыми глазами. Сын посмотрел на меня бежевыми глазами вопросительно и произнес:

– Тц, тц, тц.

Я протянул ему свою карточку. Он внимательно прочел ее, перевернул, дабы убедиться, что на обороте ничего нет, и передал отцу.

– Пойдем посмотрим на него? – предложил я.

– Да надо, наверное, – согласился помощник шерифа и встал. Он оказался выше, чем я думал, – ростом с покойного Коллинсона – и, несмотря на расслабленность, отменно мускулистым. Я последовал за ним к пыльному автомобилю, стоявшему перед конторой. Ролли-старший с нами не пошел.

– Вам кто-то сказал про это? – спросил помощник шерифа, когда мы уже ехали.

– Я на него наткнулся. Знаете, кто такой Картер?

– Кто-то особенный?

– Вы слышали об убийстве Риза в сан-францисском храме?

– Ага, читал в газетах.

– Миссис Картер – это Габриэла Леггет, замешанная в деле, а Картер – Эрик Коллинсон.

– Тц, тц, тц.

– А ее отец и мачеха были убиты за несколько недель до этого.

– Тц, тц, тц, – отозвался он. – Что там у них вышло?

– Родовое проклятие.

– Ну? Правда?

Я не понял, серьезно ли задан этот вопрос, хотя вид у него был вполне серьезный. Я в нем еще не разобрался. Шут он или не шут, но он помощник шерифа по Кесаде, и это его бенефис. Ему положено знать факты. И пока мы тряслись на ухабистой дороге, я изложил ему все, что знал, от 1913 года в Париже до моей последней находки на скале.

– Когда они вернулись после женитьбы из Рино, Коллинсон ко мне зашел. Им нельзя далеко отлучаться, пока идет процесс над шайкой Холдорнов, а он хотел подыскать для жены тихое место: Габриэла еще не в себе. Вы знаете Оуэна Фицстивена?

– Писателя, что жил здесь в прошлом году? Ага.

– Ну вот, он и предложил это место.

– Знаю. Мне старик говорил. А зачем они поселились под чужой фамилией?

– Чтобы спрятаться от газетчиков и, может быть, – от чего-то вроде сегодняшнего.

Он глубокомысленно нахмурился и спросил:

– Значит, по-вашему, они чего-то похожего ждали?

– Ну, задним числом, конечно, легче всего сказать: «А я вам что говорил?» И все же считаю, в обеих историях, касавшихся этой женщины, мы ответов не нашли. А если нет ответа, кто знает, чего ждать дальше? Мне не очень понравилось, что они решили уединиться, когда над ней еще что-то висит, – если вправду висит, но Коллинсон настаивал. Я взял с него обещание, что он протелеграфирует мне, если заметит что-то странное. Вот он и протелеграфировал.

Ролли кивнул раза три или четыре, потом спросил:

– Почему вы думаете, что он не сам упал со скалы?

– Он меня вызвал. Что-то было неладно. Кроме того, слишком много накрутилось вокруг его жены – не верится, что тут одни случайности.

– Там ведь проклятие, – сказал он.

– Это конечно, – согласился я, вглядываясь в его невыразительное лицо. Ролли по-прежнему был для меня загадкой. – Но беда в том, что уж больно аккуратно оно сбывается. Первый раз с таким проклятием сталкиваюсь.

Минуты две он хмурился, взвешивая мое суждение, а потом остановил машину.

– Здесь нам придется вылезти: дальше дорога не такая хорошая. Хорошей, впрочем, она и раньше не была. А все ж таки слышишь иногда, что они сбываются. Такое иной раз бывает, что поневоле думаешь: нет, есть на свете... в жизни... всякое, не совсем понятное. – И когда мы уже зашагали, он нахмурился и подыскал подходящее слово. – Непостижимое, что ли.

Я не стал возражать.

По тропинке он шел первым и сам остановился у того места, где был вырван куст, – об этой подробности я ему не говорил. Я молчал, пока он смотрел сверху на тело Коллинсона, обшаривал взглядом каменную стену, а потом ходил взад и вперед по тропинке, нагнувшись и сверля землю своими рыжеватыми глазами.

Он бродил так минут десять, если не больше, потом выпрямился и сказал:

– Тут ничего не найти. Давайте спустимся.

Я пошел было назад к расщелине, но он сказал, что есть дорога полегче, впереди. Он оказался прав. Мы спустились к Эрику.

Ролли перевел взгляд с трупа на край тропы высоко над нашими головами и пожаловался:

– Прямо не пойму, как он мог сюда упасть.

– Он не сюда упал. Я его вытащил из воды, – ответил я и показал место, где лежало тело.

– Это уже больше похоже, – решил он.

Я сел на камень и закурил, а он бродил вокруг и разглядывал, трогал камни, ворошил гальку и песок.

Но ничего, по-моему, не нашел.

14. Разбитый «крайслер»

Мы снова вскарабкались на тропинку и пошли в дом Коллинсона. Я показал Ролли испачканные полотенца, платок, платье и туфли; бумажку с остатками морфия: пистолет на полу, дырку в потолке, стреляные гильзы.

– Вот эта гильза под стулом лежит на старом месте, – сказал я, – а та, что в углу, лежала в прошлый раз рядом с пистолетом.

– Значит, после вас ее передвинули?

– Да.

– Кому это могло понадобиться? – возразил он.

– Понятия не имею, но ее передвинули.

Ролли потерял к ней интерес. Он смотрел на потолок:

– Два выстрела, а дырка одна. Непонятно. Может быть, другая пуля ушла в окно.

Он вернулся в спальню Габриэлы Коллинсон и стал осматривать черное бархатное платье. Подол был кое-где порван, но пулевых отверстий он не обнаружил. Он положил платье и взял с туалетного столика бумажку с остатками морфия.

– А это, по-вашему, откуда взялось? – спросил он.

– Она его принимает. Этому ее тоже научила мачеха, помимо прочего.

– Тц, тц, тц. Похоже, что она могла убить.

– Ну да?

– Похоже, знаете. Она ведь наркоманка? Они поссорились, он вас вызвал... – Ролли умолк, поджал губы, потом спросил: – По-вашему, когда его убили?

– Не знаю, может быть, вечером, когда он шел домой, не дождавшись меня.

– Вы всю ночь были в гостинице?

– От одиннадцати с чем-то до пяти утра. Конечно, за это время я мог потихоньку выбраться и прихлопнуть человека.

– Да нет, я не к тому, – сказал он. – А какая она из себя, эта миссис Коллинсон-Картер? Я ее не видел.

– Лет двадцати; метр шестьдесят три – метр шестьдесят пять; на вид худее, чем на самом деле; каштановые волосы, короткие и вьющиеся; большие глаза, иногда карие, иногда зеленые; белокожая; лба почти нет; маленький рот и мелкие зубы; острый подбородок; уши без мочек и кверху заостряются; месяца два болела – и выглядит соответственно.

– Такую найти будет нетрудно, – сказал он и начал рыться в ящиках, сундуках, стенных шкафах. Я сам порылся в них, когда был здесь первый раз, и тоже не нашел ничего интересного.

– Непохоже, что она собирала вещи в дорогу или много взяла с собой, – заключил он, вернувшись в спальню, где я сидел перед туалетным столиком. Толстым пальцем он показал на серебряный туалетный прибор с монограммой. – Что значит Г. Д. Л.?

– До замужества ее звали Габриэла. Что-то там Леггет.

– Ну да. Она, наверное, на машине уехала? А?

– У них здесь была машина? – спросил я.

– В город он или пешком приходил, или приезжал в открытом «крайслере». Она могла уехать только по восточной дороге. Пойдем в ту сторону, выясним.

Я подождал на дворе, а он несколько раз обошел вокруг дома, но ничего интересного не увидел. Машину, судя по всему, держали перед сараем; он показал мне следы:

– Уехала сегодня утром.

Я поверил ему на слово. По грунтовой дороге мы дошли до гравийной, а еще через полтора километра увидели серый дом, окруженный кирпичными службами. Человек с костлявыми плечами, щуплый и слегка прихрамывавший, смазывал за домом насос. Ролли назвал его Дебро.

– Да, Бен, – ответил он Ролли. – Она проехала здесь часов в семь утра, неслась как угорелая. Ехала одна.

– В чем она была? – спросил я.

– В бежевом пальто, но без шляпы.

Я спросил, что он знает о Картерах, – он был их ближайшим соседом. Дебро не знал о них ничего. Раза два он говорил с Картером, и тот показался ему вполне симпатичным парнем. Однажды они с супругой хотели навестить миссис Картер, но Картер сказал, что ей нездоровится и она легла. И сам Дебро, и его жена видели ее только издали, в машине или на прогулке.

– Вряд ли кто из здешних с ней встречался, – закончил он, – ну, конечно, кроме Мери Нуньес.

– Мери у них работает? – спросил помощник шерифа.

– Да. В чем дело, Бен? Там что-то случилось?

– Он ночью упал со скалы, а она уехала и никому ничего не сказала.

Дебро присвистнул.

Ролли пошел в дом, звонить шерифу. Я остался на дворе с Дебро в надежде вытянуть из него что-нибудь еще – на худой конец, его мнение. Но ничего, кроме удивленных восклицаний, не добился.

– Сейчас пойдем поговорим с Мери, – сказал помощник шерифа, вернувшись во двор; а потом, когда мы ушли от Дебро, пересекли дорогу и через поле направились к купе деревьев:

– Странно, что ее там не было.

– Кто она?

– Мексиканка. Они все там в низине живут. Муж ее, Педро Нуньес, отбывает пожизненное в Фолсоме за убийство бутлегера Данна – это было при ограблении, два-три года назад.

– Здесь убил?

– Ага. В бухточке под домом Тукера.

Мы прошли под деревьями и спустились по склону туда, где вдоль ручья выстроились пять хибар, формой, размером и суриковыми крышами напоминавших товарные вагоны, – каждая со своим огородиком. Перед одной, на пустом ящике из-под консервированных супов, нянча смуглого младенца, сидела с кукурузной трубкой в зубах расплывшаяся мексиканка в розовом клетчатом платье. Между домами играли оборванные, грязные дети, драные грязные дворняги помогали им шуметь. На одном огороде смуглый мужчина в некогда синем комбинезоне едва шевелил мотыгой.

Ручей мы перешли по камням; дети, перестав играть, наблюдали за нами. Навстречу нам с лаем бросились собаки и рычали, тявкали вокруг, пока кто-то из ребят их не прогнал. Мы остановились перед женщиной. Ролли улыбнулся младенцу и сказал:

– Ишь, здоровенный какой негодяй растет!

Женщина вынула трубку изо рта, чтобы пожаловаться:

– Животиком мается все время.

– Тц, тц, тц. Где Мери Нуньес?

Чубук показал на соседнюю хибарку.

– Я думал, она работает у этих, в доме Тукера, – сказал Ролл и.

– Иногда, – безразлично отозвалась женщина.

Мы подошли к дому. В дверях появилась старуха в сером халате и глядела на нас, размешивая что-то в желтой миске.

– Где Мери? – спросил помощник шерифа.

Обернувшись, она сказала что-то кому-то в доме и отошла в сторону, уступая место в дверях другой женщине. Эта другая оказалась невысокой и плотной, лет тридцати или чуть больше, с умными черными глазами и широким плоским лицом. Она стягивала на груди темное одеяло, свисавшее до полу.

– Здравствуй, Мери, – приветствовал ее помощник шерифа. – Ты почему не у Картеров?

– Нездоровится, мистер Ролли. – Она говорила без акцента. – Знобит... дома сегодня сижу.

– Тц, тц, тц. Нехорошо. Врач тебя смотрел?

Она сказала, что нет. Ролли сказал, что надо показаться. Она сказала, что врач ей не нужен: ее часто знобит. Ролли сказал, что, может, оно и так, но тогда тем более надо показаться: лучше не рисковать и следить за своим здоровьем.

Да, сказала она, но врачи так дерут – мало того, что болеешь, еще им платить. Он сказал, что в конце концов без врача болезнь обойдется дороже, чем с врачом. Я уже стал думать, что это у них на весь день, но Ролли все-таки перевел разговор на Картеров и спросил у женщины, как она там работала.

Она сказала, что нанялась к ним две недели назад, когда они сняли дом. Ходила туда к девяти – раньше десяти они не вставали, – стряпала, убирала, а уходила вечером, вымыв посуду после обеда, – обыкновенно в половине восьмого. Известие о том, что Коллинсон (которого она знала как Картера) погиб, а его жена уехала, кажется, было для нее неожиданным. Она сказала, что вчера вечером Коллинсон отправился гулять один. Это было около половины седьмого, – пообедали вчера почему-то раньше. Сама она ушла домой в начале седьмого, а миссис Картер читала книгу на втором этаже.

Мери Нуньес не могла или не хотела сообщить ничего такого, что объяснило бы мне тревогу Коллинсона. Она твердила, что ничего о них не знает, только миссис Картер непохожа была на счастливую женщину, совсем непохожа. Она, Мери Нуньес, слава Богу, сама обо всем догадалась: миссис Картер любит кого-то другого, но родители выдали ее за Картера; этот другой, конечно, и убил Картера, а миссис Картер с ним сбежала. Иных оснований для этого вывода, кроме ее женской интуиции, у Мери не нашлось, поэтому я спросил о гостях Картеров.

Она сказала, что никаких гостей не видела.

Ролли спросил, ссорились ли Картеры. Она сказала было: «Нет», – но сразу спохватилась: ссорились часто и отношения у них были плохие. Миссис Картер не нравилось, когда муж был с ней рядом, и она несколько раз говорила – Мери это слышала, – что если он не оставит ее, она его убьет. Я попытался выяснить подробности и спросил, что было поводом для этих угроз и как именно выражалась миссис Картер, но Мери ничего не могла ответить. Определенно она помнила только одно: миссис Картер угрожала убить мистера Картера, если он не уедет.

– Теперь, можно сказать, все прояснилось, – с удовлетворением заметил Ролли, когда мы перешли через ручей обратно и поднимались к дому Дебро.

– Для кого прояснилось и что прояснилось?

– Что жена его убила.

– Думаете, она?

– И вы так думаете.

Я сказал:

– Нет.

Ролли остановился и устремил на меня озабоченный взгляд.

– Почему нет? Разве она не наркоманка? Да к тому же с придурью, как вы сами рассказывали. Разве она не сбежала? И ее вещи, что там остались, грязные и в крови. Разве не грозилась убить его? Ведь он испугался, вызвал вас?

– Угроз Мери не слышала, – сказал я. – Это были предостережения – о проклятии. Габриэла Коллинсон серьезно в него верила, а к мужу относилась так хорошо, что даже спасти хотела. Все это я с ней уже обсуждал. Она бы за него и не вышла, – когда он увез ее, она была сама не своя и не понимала, что делает. А потом ей стало страшно.

– Но кто же поверит?..

– Верить никого не просят, – проворчал я, двинувшись дальше. – Я говорю вам то, в чем я уверен. И если на то пошло, я не верю, что Мери Нуньес сегодня не была у них в доме. Может быть, к смерти Коллинсона она не имеет отношения. Может быть, она просто пришла туда, увидела, что их обоих нет, увидела окровавленные тряпки и пистолет – и не заметила, как задела ногой гильзу. Потом удрала домой и выдумала болезнь, чтобы ее не тягали; она уже имела это удовольствие, когда судили ее мужа. Может быть, и не так. Но девять женщин из десяти в ее положении поступили бы именно так; а чтобы я поверил в ее внезапную болезнь, мне нужны доказательства.

– Ладно, пускай она ни при чем – ну и что из этого?

Все ответы, которые мне приходили в голову, были непристойными и оскорбительными. Я решил держать их при себе.

У Дебро мы одолжили открытый автомобиль, расшатанный гибрид не менее чем трех марок, и поехали по восточной дороге в надежде проследить путь женщины в «крайслере». Первую остановку сделали перед домом местного жителя по имени Клод Бейкер. Это был долговязый человек с худым землистым лицом, которого три или четыре дня не касалась бритва. Жена, наверное, была моложе, но выглядела старше – усталая, бесцветная, худая женщина, в прошлом, может быть, и миловидная. Из шестерых детей Бейкера старшая была кривоногая, веснушчатая девочка десяти лет, младший – толстый и горластый малыш, которому не исполнилось и года. В промежутке были и мальчики, и девочки, но все до одного сопливые. Семья Бейкеров встречала нас на крыльце в полном составе. Они сказали, что не видели ее: в семь у них еще никто не встает. Картеров они знали в лицо, но и только. Вопросов они нам задали больше, чем мы им.

Вскоре после дома Бейкеров гравийная дорога превратилась в асфальтовую. Судя по следам, «крайслер» проехал тут последним. Еще через три километра мы остановились перед маленьким ярко-зеленым домом, окруженным розовыми кустами. Ролли крикнул:

– Харв! Эй, Харв!

В дверях появился дюжий мужчина лет тридцати пяти, сказал: «Здорово, Бен», – и между кустами роз прошел к нашей машине. Голос у него был низкий, а лицо тяжелое, так же как речь и движения. Фамилия его была Уидден. Ролли спросил, не видел ли он «крайслер».

– Да, Бен, я их видел. Они проехали сегодня утром в четверть восьмого. И гнали.

– Они? – спросил я.

– Их? – одновременно спросил Ролли.

– Там сидел мужчина с женщиной... или девушкой. Не разглядел как следует – быстро промелькнули. Правила она – мне показалось, маленькая, с каштановыми волосами.

– А мужчина какой из себя?

– Ну, с виду лет сорок, и тоже вроде не очень большой. Лицо румяное, в сером пальто и шляпе.

– Видели когда-нибудь миссис Картер? – спросил я.

– Молодую, что у бухты живет? Нет. Самого видел, а ее нет. Это она была?

Я сказал, что мы так думаем.

– Мужчина был не он, – сказал Уидден. – Этого я раньше не видел.

– А если снова увидите – узнаете?

– Да пожалуй... если мимо поедет, как тогда.

Через шесть километров после дома Уиддена мы увидели «крайслер». Он стоял в полуметре от дороги, с левой стороны, на всех четырех колесах, уткнувшись радиатором в эвкалипт. Стекла в нем вылетели, а передняя треть капота была смята гармошкой. Он был пуст.

Крови в кабине не обнаружилось. Местность вокруг казалась необитаемой.

Мы стали ходить около машины, вглядываясь в землю, и разыскания наши показали то, что ясно было с самого начала: машина налетела на эвкалипт. На дороге остались следы шин, а на земле возле автомобиля отпечатки, которые могли быть следами человека; но такие отпечатки можно найти в тысяче мест возле этой, да и любой дороги. Мы сели в машину и поехали дальше, спрашивая всех, кто попадался по пути; и все отвечали: «Нет, мы не видели ее» (или «их»).

– А что этот Бейкер? – спросил я у Ролли, когда мы повернули назад. – Дебро видел ее одну, а когда она проезжала мимо Уиддена, с ней был мужчина. Бейкеры ничего не видели, а ведь мужчина должен был подсесть где-то недалеко от них.

– Да, – ответил он раздумчиво, – могло и так быть, верно?

– Может, стоит еще с ними поговорить?

– Как хотите, – согласился он без энтузиазма. – Только в споры с ними меня не втягивайте. Он мой шурин.

Это меняло дело. Я спросил:

– Что он за человек?

– Клод, конечно, недотепа. Как говорит папаша, у него на ферме ничего не растет, кроме детей, но я никогда не слышал, чтобы он кому-нибудь сделал вред.

– Ну, раз так, мне ваших слов достаточно, – соврал я. – Не будем ему надоедать.

15. «Убил его я»

Из главного города округа прибыли шериф Фини – багровый толстяк с пышными каштановыми усами – и окружной прокурор Вернон – остролицый, нахрапистый, жадный до славы. Выслушав нас и осмотрев место происшествия, они согласились с мнением Ролли, что Коллинсона убила жена. Их поддержал вернувшийся из Сан-Франциско Дик Коттон – надутый и туповатый человек лет сорока с небольшим, начальник местной полиции. Коронер со своими присяжными пришел к тому же выводу, он порекомендовал следствию обратить внимание на Габриэлу, хотя в вердикте ограничился обычной фразой «убит неизвестным лицом или неизвестными лицами».

Смерть Коллинсона, как установили, произошла между восемью и девятью вечера в пятницу. Никаких ран, кроме полученных при падении, на теле не было. Пистолет, найденный в его комнате, принадлежал ему. Отпечатков пальцев на нем не оказалось. Кое-кто из начальников, видимо, подозревал, что стер их я, но вслух об этом не говорили. Мери Нуньес продолжала настаивать, что сидела из-за простуды дома. Ее слова подтвердила целая куча мексиканцев. Разбить их показания мне не удалось. Следов человека, которого Уидден видел в машине, мы не нашли. Я еще раз, в одиночку, расспросил Бейкеров, но результатов не добился. Жена Коттона, – она работала на почте, – хрупкая, застенчивая, с хорошеньким безвольным личиком и приятными манерами, сказала, что Коллинсон отправил телеграмму рано утром в пятницу. Он пришел бледный, с темными кругами под глазами, воспаленными веками, а руки у него тряслись. Ей показалось, что он пьян, но вином как будто не пахло. Из Сан-Франциско приехали отец и брат погибшего. Отец, Хьюберт Коллинсон, был крупным, спокойным человеком, по виду способным выкачать из лесов Тихоокеанского побережья сколько угодно миллионов. Лоренс Коллинсон оказался копией Эрика, только на год-другой постарше. По-моему, оба они считали Габриэлу виновницей его смерти, но старались скрыть свои мысли.

– Докопайтесь до правды, – сдержанно сказал мне Хьюберт Коллинсон и, таким образом, стал четвертым клиентом, обратившимся в наше агентство по этому делу.

Появился из Сан-Франциско и Мадисон Эндрюс. Мы разговаривали в моем номере. Он сел на стул у окна, отрезал от желтоватой пачки порцию табака, засунул в рот и заявил, что Коллинсон покончил самоубийством.

Примостившись на кровати, я прикурил «Фатиму» и позволил себе не согласиться:

– Если он прыгнул вниз по своей воле, то почему тогда вырван куст?

– Значит, несчастный случай. В темноте ходить по скалам небезопасно.

– Не верю я теперь в несчастные случаи, – сказал я. – Он послал мне SOS. А в его комнате кто-то стрелял.

Эндрюс наклонился вперед. Взгляд стал жестким и внимательным, как у адвоката, ведущего перекрестный допрос:

– Вы считаете, что виновата Габриэла?

Я так не думал.

– Он был убит. Его убили те... Две недели назад я вам сказал, что мы далеко не покончили с этим чертовым «проклятием» и единственный способ с ним покончить – хорошенько разобраться с Храмом.

– Да, помню, – сказал он, чуть ли не фыркая. – Вы выдвинули гипотезу, что между событиями у Холдорнов и смертью ее родителей есть связь. Но что это за связь, вы, по-моему, и сами не знали. Не кажется ли вам, что гипотеза выглядит... скажем... несколько надуманной.

– Вряд ли она надуманная! Убили отца, мачеху, личного врача, мужа – одного за другим, в течение двух месяцев, а служанка угодила в тюрьму. Одни близкие ей люди. Похоже, что работа шла по плану. А если план не выполнен, – я усмехнулся, – то теперь самый близкий Габриэле человек – вы.

– Вздор! – Он был очень раздражен. – О смерти родителей и смерти Риза нам известно буквально все, и никакой связи тут нет. Виновные в убийстве Риза или мертвы, или в тюрьме. Разве я не прав? Так чего разглагольствовать о каких-то связях между преступлениями, когда мы знаем, что их не существует.

– Ничего мы не знаем, – не сдавался я. – Знаем только, что они не обнаружены. Кому может быть выгодно случившееся?

– Насколько мне известно – никому.

– А если она умрет? Кто получит наследство?

– Не знаю. В Англии или Франции есть, кажется, дальние родственники.

– Да, тут нам ничего не светит, – проворчал я. – В любом случае ее саму убить не пытались. Расправляются только с близкими.

Эндрюс угрюмо напомнил мне, что сначала надо найти девушку, а уж потом судить, пытались ее убить или нет и насколько преуспели. Он был прав. Следы Габриэлы обрывались у эвкалипта, в который врезался «крайслер».

Прежде чем он ушел, я дал ему совет:

– Думайте как угодно, но искушать судьбу все же не стоит; этот план, возможно, существует, и, возможно, вы стоите в нем следующим пунктом. Береженого Бог бережет.

Спасибо он не сказал. Лишь язвительно спросил, не советую ли я ему нанять для охраны частного сыщика.

Мадисон Эндрюс предложил награду в тысячу долларов за информацию о местонахождении девушки. Хьюберт Коллинсон добавил такую же сумму и назначил еще две с половиной тысячи за поимку убийцы сына и необходимые улики. Половина населения округа превратилась в ищеек. Куда ни плюнь, всюду бродили, а то и ползали на четвереньках какие-то люди, прочесывая поля, долины, холмы и тропы, в лесу шпиков-любителей было больше, чем деревьев.

Фотографии девушки раздали по рукам и опубликовали в печати. Газеты от Сан-Диего до Ванкувера подняли суматоху, не жалея красок для портретов и заголовков. Более или менее свободные сыщики агентства «Континентал» из Сан-Франциско и Лос-Анджелеса, приехав на охоту в окрестности Кесады, проверяли выезды из городка и расспрашивали людей – все впустую. О результатах поисков трещало радио. На ноги подняли полицию и отделения агентства в других городах.

К понедельнику вся эта суета ничего не принесла. Во второй половине дня я вернулся в Сан-Франциско и пожаловался на неудачи Старику. Он вежливо выслушал, словно я рассказывал не особенно интересную и лично его не касающуюся историю, потом одарил меня обычной, ничего не значащей улыбкой и вместо помощи любезно заявил, что в конце концов я непременно во всем разберусь.

Затем он добавил, что звонил Фицстивен и пытался меня разыскать.

– Видимо, у него к вам важное дело. Он хотел отправиться в Кесаду, но я сказал, что жду вас здесь.

Я набрал номер Фицстивена.

– Приезжайте, – сказал он. – У меня кое-что есть. То ли новая загадка, то ли ключ к старой, – не пойму. Но кое-что есть.

Я поднялся на Ноб-хилл в фуникулере и уже через пятнадцать минут был у него в квартире.

– Ну, докладывайте, – сказал я, когда мы уселись в гостиной среди книжно-газетно-журнальной свалки.

– Габриэлу еще не нашли? – спросил он.

– Нет. Давайте-ка свою загадку. Только без литературщины, без заранее подготовленных кульминаций и прочего. Я для них недостаточно образован – только изжога всегда начинается. Рассказывайте просто и по порядку.

– Вас не переделаешь, – сказал он, пытаясь состроить кислую, разочарованную мину, хотя явно был возбужден. – Кто-то... голос был мужской... позвонил мне по телефону в пятницу ночью, в половине второго. «Фицстивен?» – спрашивает. «Да». Тогда он говорит: «Убил его я». Точные слова, тут я уверен, хотя слышимость была неважная. В трубке трещало, да и голос шел издалека.

Я не знал ни кто это... ни о чем он говорит. «Кого убили? – спрашиваю. – Кто звонит?» Ответа я не понял, уловил только слово «деньги». Он говорил что-то о деньгах, повторил несколько раз, но я расслышал только одно это слово. У меня сидели гости – Маркары, Тед и Сью Ван Слэки, Лора Джойнс с каким-то знакомым. Говорили о литературе. Я собрался ввернуть остроту о Кабелле61, что он, мол, такой же романтик, как деревянный конь – троянец, и этот пьяный шутник, или кто он там, оказался совсем некстати. Поскольку все равно не было слышно, я бросил трубку и вернулся к гостям.

Мне и в голову не приходило, что в звонке есть смысл, но вчера утром я прочел о смерти Коллинсона. Я был у Коулманов в Россе. Все-таки разыскал их и нагрянул в субботу на выходные. – Фицстивен улыбнулся. – Ралф сегодня явно радовался моему отъезду. – Он снова стал серьезным. – Даже узнав о Коллинсоне, я все еще не был убежден, что звонок важный. Дурацкая шутка, и все. Конечно, я бы в любом случае вам рассказал. Но вот, взгляните – нашел в почтовом ящике, когда приехал.

Он вытащил из кармана конверт и бросил мне. Дешевый белый конверт, какие продаются повсюду. Уголки грязные и загнутые, словно его долго таскали в кармане. Имя и адрес Фицстивена нацарапаны печатными буквами, твердым карандашом, и писала их неумелая рука – а может быть, автор просто хотел сойти за малограмотного. Судя по штемпелю, письмо было отправлено из Сан-Франциско в субботу в девять утра. Внутри лежал замусоленный клочок оберточной бумаги с одним предложением, выписанным тем же карандашом и тем же дрянным почерком:

ТОТ КОМУ НУЖНА МИССИС КАРТЕР МОЖЕТ ВЫКУПИТЬ ЕЕ ЗА 10 000 ДОЛЛАРОВ.

Ни даты, ни подписи, ни привета.

– Габриэлу видели в машине, одну, около семи утра в субботу, – сказал я. – Письмо же опустили в городе почти за сто тридцать километров от Кесады, и раз на штемпеле стоит девять часов, оно оказалось в ящике к первой выемке. Есть над чем поломать голову. И уже совсем странно, что оно адресовано не Эндрюсу, который ведет ее дела, не богатому свекру, а вам.

– И странно и нет, – ответил Фицстивен. Его худое лицо было возбуждено. – Кое-что можно объяснить. Кесаду порекомендовал Коллинсону я, так как жил там два месяца прошлой весной, когда заканчивал «Стену Ашдода»; дал я ему и записку, на визитной карточке, для Ролли – он отец помощника шерифа и торгует недвижимостью. Но представил я Коллинсона как Эрика Картера. Местный житель может не знать, что его жена – Габриэла Коллинсон, урожденная Леггет. В таком случае у него нет возможности связаться с ее родней, разве что через меня. Письмо и адресовано мне, но чтобы его передали заинтересованным лицам, оно начинается «тот кому...».

– Письмо, конечно, мог послать местный, – медленно произнес я. – Или похититель хочет выдать себя за местного и делает вид, что не знаком с Коллинсонами.

Верно. Насколько я знаю, ни у кого из местных моего городского адреса нет.

– А у Ролли?

– Если только узнал его от Коллинсона, записку я начеркал на обороте карточки.

– О звонке или о письме вы кому-нибудь рассказывали? – спросил я.

– Звонок упомянул при гостях ночью в пятницу – тогда я еще думал, что это шутка или ошибка. А письмо не показывал никому. Даже сомневался, стоит ли вообще показывать, и сейчас сомневаюсь. Меня что, будут теребить?

– Конечно. Но зачем расстраиваться? Вы же не любите узнавать о трагедиях по чужим рассказам. А пока мне нужны адреса ваших гостей. Если и они и Коулманы подтвердят, что вы находились с ними в пятницу и субботу, ничего страшного вам не грозит, хотя допроса с пристрастием в Кесаде не избежать.

– Отправимся туда сейчас?

– Я еду вечером. Встретимся утром в гостинице «Сансет». У меня как раз будет время потолковать с властями, чтобы они не засунули вас в каталажку прямо с дороги.

Я вернулся в агентство и позвонил в Кесаду. Поймать Вернона и шерифа не удалось, говорил я с Коттоном. Я передал ему полученную от Фицстивена информацию и пообещал утром привезти романиста на допрос.

Полицейский сказал мне, что поиски девушки идут пока безрезультатно. По сообщениям, ее видели – почти в одно и то же время – в Лос-Анджелесе, Юрике, Карсон-Сити, Денвере, Портленде, Тихуане, Огдене, Сан-Хосе, Ванкувере, Портервилле и на Гавайях. Все звонки, кроме самых идиотских, проверяются.

В телефонной компании мне дали справку, что звонок Фицстивену в ночь с пятницы на субботу был не междугородный, а из Кесады в Сан-Франциско в это время вообще никто не звонил.

Перед уходом из агентства я снова заглянул к Старику и попросил его убедить окружного прокурора, чтобы Аронию Холдорн и Тома Финка выпустили под залог.

– В тюрьме от них мало проку, – объяснил я. – А на свободе, если за ними последить, они, глядишь, на что-нибудь нас выведут. Прокурор, думаю, не станет возражать, у него все равно не выйдет предъявить им обвинение в убийстве.

Старик обещал похлопотать, а в случае их освобождения – отрядить людей для слежки.

Я отправился в контору Мадисона Эндрюса. Когда я рассказал ему о звонке, о письме и затем объяснил, что все это может значить, адвокат потряс седой шевелюрой и сказал:

– Верны ваши объяснения или нет – не знаю, но окружным властям придется бросить версию, будто Коллинсона убила Габриэла.

Я с сомнением покачал головой.

– В чем дело? – спросил он, вспыхивая.

– Наверняка решат, – предсказал я, – что письмо специально состряпано, чтобы ее выгородить.

– Вы так думаете? – На скулах у него заиграли желваки, а косматые брови поползли вниз, на глаза.

– Может, и не решат. Ведь если это уловка, то слишком уж наивная.

– Какая там уловка! – заговорил он на повышенных тонах. – Хватит чепухи. Никто из нас и не знал в то время об убийстве. Даже тело еще не успели найти...

– Конечно, – согласился я. – Поэтому-то, если письмо окажется липой, Габриэле несдобровать.

– Ничего не понимаю, – сказал он досадливо. – То вы утверждаете, что девушку кто-то преследует, то говорите о ней как об убийце. А что вы на самом деле думаете?

– Ни то, ни другое не исключено, – сказал я с не меньшей досадой. – И какое имеет значение, что думаю я? Решать будет суд присяжных, когда ее найдут. Проблема сейчас в другом: если письмо настоящее, то как вы поглядите на десять тысяч выкупа?

– Никак. Увеличу награду тем, кто ее отыщет, и назначу награду за арест похитителя.

– Неверный ход, – сказал я. – Награда и так уже обещана. Единственный способ улаживать дела с похитителями – соглашаться на их требования. Мне это и самому не по душе, но другого способа нет. Даже если он не зверь, страх, неуверенность, нервы, разочарование могут в любой момент превратить его в опасного маньяка. Сначала выкупите девушку, а уж потом начинайте драку. Требуют платить – плати сколько требуют.

С тревогой в глазах, но упрямо выпятив челюсть, он подергал себя за лохматые усы. Победила челюсть.

– Будь я проклят, если дам хоть доллар.

– Ваше дело. – Я встал и потянулся за шляпой. Моя задача – найти убийцу Коллинсона, а гибель девушки скорей всего мне только поможет.

Он не ответил.

Я пошел в контору Коллинсона-старшего. На месте его не оказалось, и я рассказал обо всем Лоренсу.

– Уговорите отца дать деньги, – закончил я. – Они должны быть готовы к тому времени, как похититель пришлет инструкцию.

– Отца не надо уговаривать, – сказал он не задумываясь. – Чтобы обеспечить ей безопасность, мы заплатим сколько угодно.

16. Ночная охота

Я сел в поезд, уходивший на юг в пять двадцать пять. В семь тридцать мне пришлось сойти в Постоне, пыльном городке раза в два больше Кесады, и в одиночестве полчаса трястись до места на обшарпанном автобусе. Когда я вылезал у гостиницы, зарядил дождь.

Из здания почты навстречу мне вышел Джек Сантос, журналист из Сан-Франциско.

– Привет. Есть что-нибудь новенькое? – спросил он.

– Возможно. Но сначала надо рассказать Вернону.

– Он у себя в номере, по крайней мере, был там десять минут назад. Кто-то получил письмо с требованием выкупа? Правильно?

– Да. Он уже успел сообщить?

– Начал Коттон, но Вернон ему помешал – сказал, что это пока не для печати.

– Почему?

– Единственная причина – сведения давал нам не он, а Коттон. – Уголки тонких губ Сантоса поползли вниз. – У них, у Вернона, Финн и Коттона, соревнование – чье имя и фото будут чаще мелькать в газетах.

– Чем-нибудь еще они занимаются?

– Когда? – спросил он с презрением. – Каждый тратит по десять часов в день, чтобы попасть на первую страницу, еще по десять – на то, чтобы туда не попал соперник, но ведь и спать еще нужно.

В гостинице я буркнул репортерам: «Ничего нового», снова оформил себе комнату, забросил в нее саквояж и пошел через холл к номеру 204. Дверь мне открыл Вернон. Он сидел один и занимался газетами, бело-зелено-розовой грудой валявшимися на кровати. Комната была сизой от сигарного дыма.

Тридцатилетний прокурор считал себя удачливым; у него были темные глаза, подбородок он выпячивал вперед, чтобы тот казался решительнее, чем на самом деле, и при разговоре выставлял напоказ зубы. Бодро пожав мне руку, он сказал:

– Рад, что вы вернулись. Заходите. Садитесь. Ничего нового нет?

– Коттон передал вам мои сведения?

– Да. – Красуясь передо мной, Вернон широко расставил ноги и засунул руки в карманы, – Насколько важными и подлинными вы их считаете?

– Я посоветовал Эндрюсу приготовить деньги. Он отказался. Их дадут Коллинсоны.

– Конечно, дадут, – сказал он таким тоном, будто я выдвинул гипотезу, а он ее подтвердил. – Дальше. – Он растянул губы, чтобы показать побольше зубов.

– Вот возьмите. – Я протянул ему письмо. – Фицстивен приедет сюда утром.

Решительно кивнув, он поднес письмо поближе к свету и с тщательностью осмотрел конверт и содержимое. Затем небрежно бросил все на стол.

– Явная фальшивка, – сказал он. – Что точно рассказал этот Фицстивен... так, кажется, его зовут?

Я передал рассказ Фицстивена слово в слово. Вернон лязгнул зубами, подошел к телефону и велел передать Финн, что он, мистер Вернон, окружной прокурор, желает его немедленно видеть. Через десять минут, вытирая с пышных каштановых усов капли дождя, в номер вошел шериф.

Вернон ткнул в его сторону пальцем и приказал мне:

– Расскажите теперь ему.

Я повторил рассказ Фицстивена. Шериф слушал напряженно, даже запыхтел, а его багровое лицо посинело. Когда я закончил, окружной прокурор прищелкнул пальцами:

– Отлично. Этот Фицстивен утверждает, что во время звонка у него в квартире находились гости. Шериф, запишите имена. Он утверждает, что на выходные поехал в Росс к... как его там... Ралфу Коулману. Отлично. Проследите, чтобы все было проверено. Надо выяснить, сколько правды в его словах.

Я дал Финн полученные от Фицстивена имена и адреса. Он записал их на обратной стороне квитанции из прачечной и, пыхтя, вышел, чтобы запустить на полные обороты окружную машину расследования.

У Вернона ко мне больше ничего не было. Я оставил его наслаждаться газетами и спустился на первый этаж. Женоподобный ночной портье поманил меня к стойке и сказал:

– Мистер Сантос просил передать, что у него сегодня играют.

Я поблагодарил и поднялся в номер к Сантосу. Кроме хозяина, там сидели еще три охотника за новостями и фотограф. Играли в покер. К половине первого, когда я выигрывал шестнадцать долларов, меня позвали к телефону. В трубке нахраписто зазвучал голос окружного прокурора:

– Зайдите ко мне как можно скорее.

– Иду.

Я взял пальто и шляпу.

– Расплатимся, – сказал я Сантосу. – Важный звонок. Мне всегда звонят, когда я выигрываю.

– Вернон? – сказал он, пересчитывая мои фишки.

– Да.

– Дело вряд ли серьезное, – усмехнулся он. – Иначе он вызвал бы Реда. – Сантос кивнул в сторону фотографа. – Чтобы читатели утренних газет могли полюбоваться, как он дает интервью.

У окружного прокурора собрались Коттон, Финн и Ролли. Коттон – среднего роста, с круглым, туповатым лицом и ямочкой на подбородке – стоял посреди комнаты в черных резиновых сапогах, плаще и шляпе, весь мокрый и перепачканный. Его круглые глаза самодовольно поблескивали. Фини, оседлав стул, мрачно пощипывал усы. Рядом с вялым добродушием разминал сигарету Ролли.

Вернон закрыл за мной дверь и раздраженно сказал:

– Коттон считает, что кое-что выяснил. Он считает...

Выпятив грудь, Коттон сделал шаг вперед и перебил его:

– Ничего я не считаю. Я точно знаю, что...

Вернон резко щелкнул пальцами между моим носом и носом полицейского и так же резко отчеканил:

– Ладно. Пойдем посмотрим.

Я заскочил к себе за плащом, пистолетом и фонариком. Мы вышли на улицу и влезли в заляпанную грязью машину. За руль сел Коттон. Рядом с ним Вернон. Остальные устроились на заднем сиденье. Дождь хлестал по брезентовой крыше, просачиваясь в щели.

– Черт! Лучшей ночки гоняться за призраками и не придумаешь, – проворчал шериф, пытаясь увернуться от капель.

– Зря Дик полез не в свое дело, – согласился Ролли. – Раз это не в Кесаде, то и нечего лезть. Не его забота.

– Лучше бы следил, что творится под носом, тогда не пришлось бы рыскать по берегу, – сказал Фини, и они с помощником в унисон хихикнули.

Смысл их разговора до меня не дошел.

– А что он затеял? – спросил я.

– Пустое, – сказал шериф. – Сами скоро убедитесь. Господи, я ему все начистоту выложу. Одного не пойму – как Вернон-то мог клюнуть?

Я опять ничего не понял и посмотрел в щель между занавесками. Темнота и дождь мешали любоваться пейзажем, но мне показалось, что мы направляемся куда-то по восточному шоссе. Поездка была гнусная – мокро, шумно, тряско. Остановились мы в таком же темном, мокром и грязном месте, какие только что проезжали.

Коттон погасил фары и выбрался из машины, мы – за ним, скользя и утопая по щиколотку в мокрой глине.

– Черт! Это уж слишком! – пожаловался шериф.

Вернон хотел что-то сказать, но полицейский уже шагал по дороге. Мы потащились следом, не видя друг друга, держась вместе на слух – по чавканью грязи под ботинками. Было темно.

Вскоре мы свернули»с дороги и перелезли через высокую проволочную ограду; грязь под ногами сменилась скользкой травой. Потом стали взбираться на холм. Дождь хлестал прямо в лицо. Шериф задыхался. Я взмок. Добредя до вершины, мы пошли вниз; где-то впереди бились о скалы волны. Спуск сделался круче, трава все чаще уступала место валунам. Коттон поскользнулся и упал на колени, об него споткнулся Вернон, но удержал равновесие, схватившись за меня. Пыхтение шерифа походило уже на стон. Мы повернули налево и двинулись гуськом по кромке прибоя. Потом еще раз забрали влево, поднялись вдоль склона и остановились под навесом – деревянной крышей, подпертой десятками столбов. Впереди на фоне почти черного неба черным пятном маячил дом.

– Подождите, гляну, здесь ли его машина, – шепнул Коттон и ушел.

Шериф громко перевел дух и пробурчал:

– Пропади они пропадом, эти экскурсии.

Ролли вздохнул.

Начальник полиции вернулся радостный.

– На месте ее нет, значит – уехал, – сказал он. – Пошли, там хоть не так сыро.

По грязной тропе, вьющейся среди кустов, мы зашагали к черному ходу. Пока Коттон влезал через окно в дом и открывал дверь, нам пришлось ждать на крыльце. Фонари, которые наконец были включены, осветили маленькую опрятную кухню. Мы вошли, оставляя за собой грязные следы.

Из нас только Коттон проявлял энтузиазм. Его лицо, от лба до ямочки на подбородке, напоминало лицо конферансье, который приготовил для публики замечательный сюрприз. Вернон поглядывал на него скептически, Финн – с отвращением, Ролли – равнодушно, а я – поскольку мне было невдомек, зачем мы пришли сюда, – наверное, с любопытством.

Оказалось, что мы пришли обыскивать дом. Но занимался делом лишь Коттон, другие в основном делали вид, что помогают ему. Дом был маленький. На первом этаже к кухне примыкала всего одна комната, и еще одна – неотделанная спальня – находилась на втором. По счетам от бакалейщика и налоговой квитанции в ящике стола я узнал, что дом принадлежит Харви Уиддену. Это был тот самый дюжий, медлительный человек, который видел в «крайслере» с Габриэлой Леггет неизвестного.

Внизу мы ничего интересного не обнаружили и поднялись на второй этаж. Через десять минут там кое-что нашлось. Ролли вытащил это кое-что из-под матраса. Небольшой плоский сверток в белом льняном полотенце.

Коттон опустил конец матраса – он его держал, чтобы Ролли было удобнее шарить, – и мы столпились вокруг них. Вернон взял у помощника шерифа сверток и развернул на кровати. Там оказалась пачка шпилек, кружевной платочек, серебряная щетка для волос, гребень с гравировкой «Г. Д. Л.» и пара черных лайковых перчаток, маленьких, явно женских.

Я был изумлен больше других.

– Г. Д. Л., – сказал я, чтобы хоть что-то сказать, – это видимо, Габриэла, среднюю букву не знаю, Леггет. Девичья фамилия миссис Коллинсон.

– Вы правы. Так оно и есть, – с торжеством сказал Коттон.

В дверях раздался хриплый бас:

– Где ордер на обыск? А если его нет, какого черта вы здесь делаете? Это называется кража со взломом, сами прекрасно знаете.

В дверях стоял Харви Уидден. Его массивная фигура в желтом макинтоше загородила весь проем. Тяжелое лицо было хмурым, злым.

– Уидден... – начал Вернон.

– Это он... – завопил начальник участка и, откинув полу плаща, выхватил пистолет.

Он выстрелил, но я успел толкнуть его под руку. Пуля ушла в стену.

Злость на лице Уиддена сменилась удивлением. Он отскочил назад и бросился вниз по лестнице. Коттон, пошатнувшийся от толчка, выпрямился, обругал меня и побежал за Уидденом. Вернон, Фини и Ролли молча смотрели им вслед.

– Люблю спортивные игры, – сказал я. – Но пока ничего не понимаю. Что происходит?

Никто не ответил.

– Эта щетка и гребень, – продолжал я, – лежали на столе миссис Коллинсон, когда мы с Ролли обыскивали ее дом.

Не отрывая взгляда от дверей, помощник шерифа неуверенно кивнул. Никакого шума с улицы не доносилось.

– У Коттона что, особые причины гадить Уиддену? – спросил я.

– Друзьями их не назовешь, – ответил шериф. (Я и сам это понял.) – Что будем делать, Вернон?

Окружной прокурор отвел глаза от двери, завернул вещи снова в полотенце и сунул сверток в карман.

– Пошли, – резко бросил он и затопал вниз по лестнице.

Парадная дверь была настежь. Коттона и Уиддена не было ни слышно, ни видно. У ворот под дождем мокнул «форд» Уиддена. Мы влезли в него. Вернон сел за руль и повел машину к дому в бухте. Там мы долго стучали в дверь; наконец ее открыл старик в заношенном белье – шериф оставил его сторожем.

Коттон, как рассказал нам старик, приходил сюда в восемь часов вечера, чтобы снова осмотреть дом. А с какой стати он, сторож, должен следить за начальником полиции? В общем, Коттону никто не мешал, но тот вроде бы ничего из имущества не взял, хотя кто его там знает.

Вернон и Финн устроили старику взбучку, и мы поехали назад в Кесаду.

На заднем сиденье рядом со мной сидел Ролли.

– Что собой представляет этот Уидден? – спросил я его. – И что нужно от него Коттону?

– Ну, во-первых, у Харви дурная репутация – был замешан в контрабанде ромом, когда она здесь процветала, да и вообще время от времени влипает в истории.

– Понятно. А во-вторых?

Помощник шерифа нахмурился, запнулся, подыскивая слова, но тут машина остановилась на углу темной улицы у обвитого виноградной лозой коттеджа. Окружной прокурор повел нас на крыльцо и позвонил.

Через некоторое время сверху донесся женский голос:

– Кто там?

Чтобы увидеть его владелицу, нам пришлось спуститься на нижние ступеньки – у окна на втором этаже стояла миссис Коттон.

– Дик не вернулся? – спросил ее окружной прокурор.

– Нет еще, мистер Вернон. Я уже беспокоюсь. Секундочку, я вам открою.

– Не надо, – сказал он. – Мы торопимся. Увижусь с ним утром.

– Ради Бога, подождите, – попросила она и исчезла в доме.

Через несколько секунд парадная дверь открылась. Голубые глаза миссис Коттон казались темными, она волновалась. На ней был розовый купальный халат.

– Не стоило трудиться, – сказал окружной прокурор, когда мы вошли в прихожую. – Ничего особенного. Мы с ним разминулись, и я просто хотел узнать, не вернулся ли он домой. Все в порядке.

– Он... Ее пальцы теребили складки халата на плоской груди. – Он не... не за Харви охотится... Харви Уидденом?

– Да, – сказал Вернон, не глядя на нее, и на этот раз даже не оскалил зубы. Фини и Ролли тоже держались натянуто.

Щеки миссис Коттон залила краска. Нижняя губа дрожала, мешая говорить:

– Не верьте ему, мистер Вернон. Ни единому слову не верьте. Харви не имеет никакого касательства к Коллинсонам, ни к ней, ни к нему. Дик хочет его оговорить. А Харви тут ни при чем.

Вернон смотрел себе под ноги и молчал. Фини и Ролли мрачно разглядывали через открытую дверь прихожей дождливую темень. Никто не открывал рта.

– Ни при чем? – Я вложил в вопрос куда больше сомнений, чем у меня было на самом деле.

– Да! – крикнула она, поворачиваясь ко мне. – Он просто не мог. Не имел возможности. – Лицо ее побледнело, в глазах появилась безысходность. – В ту ночь он был у меня... всю ночь... с семи вечера и до рассвета.

– А где находился муж?

– В городе, у матери.

– Дайте мне адрес.

Она сказала адрес на Ной-стрит.

– А кто-нибудь...

– Хватит, пошли, – вмешался шериф, все еще не отрывая глаз от дождя. – Вам что, мало?

Миссис Коттон снова повернулась к окружному прокурору и вцепилась ему в рукав.

– Не рассказывайте никому, мистер Вернон, ладно? – взмолилась она. – Не знаю, что сделаю, если все раскроется. Вам-то я должна была сказать, чтобы он не свалил вину на Харви. Пожалуйста, никому не рассказывайте, очень прошу.

Окружной прокурор дал клятву, что ни при каких обстоятельствах ни один из нас не проговорится, а шериф с помощником, покраснев, энергично закивали.

Но когда мы сели в машину, они забыли про смущение и снова превратились в полицейских ищеек. Через десять минут эти ищейки уже рассудили, что в пятницу вечером Коттон ни к какой матери в Сан-Франциско не поехал, а остался здесь, убил Коллинсона, потом скатал в город, чтобы позвонить Фицстивену и опустить письмо, вернулся и похитил Габриэлу; и с самого начала он фабриковал улики против Уиддена, с которым давно был не в ладах, так как подозревал его в связи с женой, о чем, кстати, вся Кесада давно знала.

Шериф, чье благородство только что помешало мне расспросить миссис Коттон поподробнее, теперь ржал, тряся пузом.

– Дела! – хохотал он. – Дик мухлюет с уликами, а Харви добывает себе алиби в его постели. Ну и физиономия у него будет, когда мы это выложим. Давайте отыщем его прямо сейчас.

– Не торопитесь, – посоветовал я. – Сначала выясним про поездку в Сан-Франциско. С нас не убудет. Пока против него есть только одно: попытка ложно обвинить Уиддена. Убийца и похититель вряд ли наделал бы столько глупостей.

Финн нахмурился и стал защищать свою версию:

– А может, ему больше всего на свете хотелось подложить свинью Харви?

– Все может быть, – сказал я. – Но лучше сейчас его не трогать и посмотреть, что он выкинет.

Финн был против. Ему не терпелось тут же сцапать начальника полиции, но Вернон нехотя поддержал меня. Мы высадили Ролли у его дома и вернулись в гостиницу.

В номере я заказал разговор со своим агентством в Сан-Франциско. Пока я ждал звонка, в дверь постучали. На пороге стоял Джек Сантос в пижаме, халате и тапочках.

– Хорошо прокатились? – спросил он, позевывая.

– Отлично.

– Что-нибудь свеженькое привезли?

– Только по секрету, не для печати: Коттон решил свалить вину на любовника жены и уже сфабриковал улики. А остальные большие люди думают, что Коттон как раз сам и провернул все дела.

– Теперь уж они точно попадут на первую страницу. – Сантос сел на кровать и задымил сигаретой. – Кстати, вы не слышали, что Фини был соперником Коттона в борьбе за руку и сердце почтовой красотки? Но она выбрала начальника участка – ямочка на подбородке одержала победу над усами.

– Не слышал, – признался я. – Ну и что из этого?

– Откуда мне знать? Парень из гаража рассказал.

– А давно?

– Давно ли они соперничали? Около двух лет назад.

Раздался звонок, и я сказал Филду – ночному дежурному в агентстве, чтобы он распорядился навести справки о визите Коттона на Ной-стрит. Пока я разговаривал, Сантос зевнул и ушел. Закончив, я лег спать.

17. За тупым мысом

На другое утро телефон разбудил меня около десяти. Звонил Мики Лайнен из Сан-Франциско: Коттон приехал к матери в субботу утром, между семью и половиной восьмого. Проспал пять или шесть часов – матери сказал, что всю ночь подстерегал взломщика, – а в шесть вечера уехал домой.

Когда я спустился в вестибюль, Коттон как раз вошел с улицы. Глаза у него были воспаленные, вид усталый, но по-прежнему решительный.

– Поймали Уиддена? – спросил я.

– Нет, черт его подери, не поймал. Слушайте, хоть он и сбег, хорошо, что вы толкнули меня под руку. Я... Сгоряча, бывает, совсем разум теряешь.

– Ну да. На обратной дороге мы заезжали к вам домой. Узнать, что с вами.

– Я еще не был дома, – сказал он. – Всю ночь охотился за этим подлецом. А где Вернон и Фини?

– Подушки давят. Вам бы тоже не мешало поспать. Если что – я вам позвоню.

Он отправился домой. Я пошел в кафе завтракать. Пока я сидел там, пришел Вернон. Он получил телеграммы из полицейского отделения Сан-Франциско и из конторы шерифа округа Марин, подтверждавшие алиби Фицстивена.

– Есть сообщение о Коттоне, – сказал я. – Он приехал к матери в семь или начале восьмого утра в субботу и уехал в шесть часов вечера.

– В семь или начале восьмого? – Вернону сообщение не понравилось. Если полицейский в это время был в Сан-Франциско, вряд ли он похитил Габриэлу. – Вы уверены?

– Нет, но более надежными сведениями пока не располагаем. А вот и Фицстивен. – Через дверь кафе я увидел худую спину романиста перед стойкой портье. – Извините, я сейчас.

Я вышел, привел к нашему столику Фицстивена и •представил его прокурору. Вернон встал, чтобы пожать ему руку, но был рассеян – видимо, его занимал сейчас один Коттон. Фицстивен сказал, что позавтракал перед отъездом из города, и заказал только чашку кофе. Тут меня позвали к телефону.

Голос Коттона, но настолько взволнованный, что я его едва узнал:

– Ради Бога, берите Вернона и Фини и давайте сюда.

– Что случилось? – спросил я.

– Скорее! Тут страшное дело. Скорее! – прокричал он и повесил трубку.

Я вернулся к столику и рассказал о разговоре Вернону. Он вскочил, опрокинув кофе Фицстивена. Фицстивен тоже встал и нерешительно посмотрел на меня.

– Поехали, – пригласил я его. – Может быть, одна из тех историй, которые вам так нравятся.

Машина Фицстивена стояла перед гостиницей. До дома полицейского было всего семь кварталов. Парадная дверь оказалась открытой. Вернон постучал в косяк на ходу, приглашения мы дожидаться не стали.

Коттон встретил нас в передней. Глаза у него были круглые и налиты кровью, лицо – застывшее и белое, как мрамор. Он попытался что-то сказать, но слова не проходили сквозь стиснутые зубы. Кулаком, сжимавшим коричневую бумажку, он показал за спину, на дверь.

Через дверной проем мы увидели миссис Коттон. Она лежала на синем ковре. На ней было голубое платье. Горло – в темных кровоподтеках. Губы и вывесившийся, распухший язык были темнее кровоподтеков. Глаза, широко раскрытые, выпученные, закатились под лоб – мертвые глаза. Я прикоснулся к руке, она была еще теплая.

Коттон вошел за нами в комнату, сжимая в кулаке коричневую бумажку. Это был неровно оторванный кусок оберточной бумаги, с обеих сторон исписанный нервными, торопливыми карандашными каракулями. Карандаш был мягче, чем на записке, полученной Фицстивеном, а бумага темнее.

Коттон стоял рядом со мной. Я взял у него бумажку и быстро прочел, пропуская ненужные слова:

«Ночью пришел Уидден... сказал, что муж за ним гонится... свалил на него убийство Коллинсона... я спрятала его на чердаке... говорит, если не скажу, что он был здесь в пятницу ночью, он пропал... если не скажу, его повесят... когда пришел мистер Вернон, Харви сказал: убью, если не скажешь... я так и сказала... но в ту ночь его здесь не было... я тогда не знала, что он виноват... потом сказал... пробовал увезти ее в четверг ночью... муж чуть не поймал его... пришел к нам в отделение после того, как Коллинсон отправил телеграмму, и прочел ее... зашел за ним и убил... уехал в Сан-Франциско, пил там... решил все равно похитить... позвонил человеку, который ее знал, чтобы выведать, с кого требовать деньги... был пьяный, толком говорить не мог... написал письмо и приехал обратно... повстречал ее на дороге... отвез за Тупой мыс, там бутлегеры раньше прятали ром... плыть на лодке... боюсь, что убьет меня... запер на чердаке... пишу, пока он внизу собирает еду... убийца... не буду ему помогать... Дэйзи Коттон».

Пока я читал, пришли шериф и Ролли. Лицо у шерифа было такое же белое и застывшее, как у Коттона.

Вернон оскалил зубы и зарычал Коттону:

– Это вы писали...

Фини выхватил у меня бумажку, взглянул на нее, помотал головой и хрипло сказал:

– Нет, это ее рука, точно.

Коттон лепетал:

– Нет, клянусь Богом, не я. Пакет я ему подбросил, признаю, но это все. Пришел домой, она лежит мертвая. Клянусь Богом!

– Где вы были в пятницу ночью? – спросил Вернон.

– Здесь, следил за домом. Я думал... я думал, он сюда... Но в ту ночь его здесь не было. Я караулил до рассвета, а потом уехал в город. Я не...

Последние его слова заглушил рев шерифа. Шериф махал запиской покойницы. Он ревел:

– За Тупым мысом! Чего мы ждем?

Он кинулся из дома, мы – за ним. Ролли повез Коттона к берегу на своей машине. Вернон, шериф и я поехали с Фицстивеном. Всю недолгую дорогу шериф плакал, и слезы капали на автоматический пистолет, лежавший у него на коленях.

На пристани мы пересели на бело-зеленый катер, которым правил румяный русоволосый парень по имени Тим. Тим сказал, что тайных бутлегерских складов под Тупым мысом не знает, но если там есть такой, он найдет. Катер у него шел с хорошей скоростью, но Финн и Коттону этого было мало. Они стояли на носу с пистолетами наготове, напряженно смотрели вперед и каждую минуту кричали Тиму, чтобы он прибавил.

Через полчаса мы обогнули закругленный выступ, звавшийся Тупым мысом, и Тим, сбросив скорость, повел катер ближе к высоким, острым камням, тянувшимся по самому урезу воды. Теперь мы смотрели во все глаза – глаза скоро заболели от напряжения и полуденного солнца, но мы продолжали смотреть. Два раза скалы на берегу расступались, и мы видели бухточки, с надеждой заходили туда, но обнаруживали, что это тупики, что они никуда не ведут и тайников тут быть не может.

Третья бухточка выглядела еще безнадежней, но теперь, когда Тупой мыс остался довольно далеко позади, нельзя было пропускать ничего. Мы вошли в бухточку, однако, приблизившись к берегу, решили, что она тоже глухая, и велели Тиму двигаться дальше. Пока паренек разворачивал катер, нас отнесло еще на метр в глубину бухты.

Коттон перегнулся на носу и закричал:

– Вот оно!

Он показал пистолетом на берег бухточки. Катер снесло еще на полметра. Вытянув шеи, мы разглядели, что сбоку от нас вовсе не берег, а высокий, узкий, зазубренный выступ скалы, отделенный от берега несколькими метрами воды.

– Правь туда, – скомандовал Фини.

Тим, нахмурясь, поглядел на воду, помешкал и ответил:

– Не пройдем.

В подтверждение его слов катер с неприятным скрежетом вдруг задрожал у нас под ногами.

– Какого черта? – рявкнул шериф. – Правь туда.

Тим взглянул на разъяренное лицо шерифа и подчинился.

Катер опять задрожал, только сильнее, и теперь, кроме скрежета под днищем, послышался такой звук, будто что-то рвалось: однако мы прошли в горло и повернули за каменный выступ. Мы оказались в клиновидном кармане, метров в семь шириной у входа и примерно в двадцать пять длиной, огражденном каменными стенами и недосягаемом с суши – проникнуть сюда можно было только так, как мы, – с моря. Вода (которая еще держала нас, но быстро набиралась в катер) покрывала лишь треть длины кармана. Остальные две трети были покрыты белым песком. На песке лежала маленькая лодка, наполовину вытащенная из воды. Пустая. Ни души кругом. И укрытия, кажется, никакого. Зато были следы на песке, большие и маленькие, а кроме того, пустые консервные банки и кострище.

– Его, – сказал Ролли, кивнув на лодку.

Наш катер уткнулся в берег рядом с ней. Мы спрыгнули и, разбрызгивая воду, бросились на сушу – Коттон первым, остальные за ним, цепью. Вдруг, словно из-под земли, в дальнем углу появился Харви Уидден с винтовкой в руках. На лице его были написаны гнев и крайнее изумление; то же самое прозвучало в голосе:

– Ах ты, подлая скотина... – Остальное заглушил выстрел его винтовки.

Коттон бросился на бок. Пуля миновала полицейского, просвистела между мной и Фицстивеном, задев поле его шляпы, и ударилась в камни у нас за спиной. Четыре наших пистолета ответили одновременно, и некоторые – не по одному разу.

Уидден повалился навзничь. Когда мы подошли к нему, он был мертв – три пули в груди, одна в голове.

Мы нашли Габриэлу Коллинсон: она сидела, забившись в нору – длинную треугольную пещеру с узким горлом; лаз был расположен в каменной стене под таким углом, что с берега не разглядишь. Там были одеяла, настланные поверх кучи сухих водорослей, консервы, керосиновый фонарь и еще одна винтовка.

Мелкое личико Габриэлы горело, а голос охрип: она простудилась. Вначале она была так напугана, что не могла связно говорить, и, по-видимому, не узнала ни Фицстивена, ни меня.

Катер наш вышел из строя. Лодка Уиддена могла безопасно увезти через прибой не больше трех человек. Тим и Ролли отправились на ней в Кесаду, за судном побольше. Туда и обратно полтора часа. Пока их не было, мы занимались Габриэлой, успокаивали ее, убеждали, что с ней друзья, что теперь ей нечего бояться. Испуг в ее глазах постепенно проходил, дышать она стала спокойнее, и ногти уже не так вонзались в ладони. Через час она начала отвечать на наши вопросы.

Она сказала, что ничего не знает о попытке Уиддена похитить ее в четверг ночью и о телеграмме, которую послал мне Эрик. В пятницу она просидела всю ночь, дожидаясь его с прогулки, а когда рассвело, в отчаянии пустилась на поиски. И нашла – как я. После этого она вернулась в дом и попыталась покончить с собой – застрелиться, чтобы положить конец проклятию.

– Два раза пробовала, – прошептала она, – и не сумела. Не сумела. Струсила. Не могла в себя целиться. В первый раз я попробовала стрелять в висок, а потом в грудь, но не хватило смелости. Оба раза я отдергивала пистолет перед выстрелом. А после второго раза уже и пробовать боялась.

Тогда она переоделась – сняла вечернее платье, перепачканное и порванное во время поисков, – и уехала из дому. Она не сказала, куда собиралась ехать. По-видимому, сама не знала. Может быть, никуда конкретно и не собиралась – просто уехала из того места, где проклятие настигло ее мужа.

Проехать она успела совсем немного, когда увидела встречную машину, которую вел человек, привезший ее сюда. Он поставил свою машину поперек дороги, преградил путь. Чтобы избежать столкновения, она свернула и налетела на дерево – и больше ничего не помнит до той минуты, когда проснулась в пещере. Так она и просидела в ней до сих пор. Почти все время одна. Ни сил, ни смелости, чтобы уплыть, у нее не нашлось, а другого пути отсюда не было.

Человек этот ничего не объяснял, ни о чем не спрашивал, да и не разговаривал почти – только: «Вот еда», или: «Пока не привезу воды, будете обходиться томатами из банок», или еще что-нибудь в таком же роде. Насколько она помнит, прежде он ей не встречался. Имени его не знает. Это был единственный человек, которого она видела после смерти мужа.

– Как он к вам обращался? – спросил я. – Миссис Картер или миссис Коллинсон?

Она задумчиво нахмурилась, потом покачала головой:

– Мне кажется, он ни разу не назвал меня по имени. Да и не разговаривал со мной без особой нужды. Я почти все время была одна.

– Сколько времени он здесь провел в последний раз?

– Приплыл перед рассветом. Меня разбудила лодка.

– Вы уверены? Это важно. Вы уверены, что он здесь с рассвета?

– Да.

Я сидел перед ней на корточках. Коттон стоял слева от меня, рядом с шерифом. Я поднял глаза на полицейского и сказал:

– Получается, что это вы, Коттон. В двенадцатом часу, когда мы увидели вашу жену, она была еще теплая.

Он выпучил на меня глаза и произнес запинаясь:

– Что? Что вы сказали?..

Я услышал, как справа от меня Вернон лязгнул зубами. Я сказал:

– Ваша жена боялась, что Уидден ее убьет, и написала записку. Но он ее не убивал. Он с раннего утра был здесь. Вы нашли записку и выяснили, что они были чересчур дружны. Ну, что вы после этого сделали?

– Это вранье, – крикнул он. – Тут ни слова правды. Я увидел ее уже мертвую. Я не...

– Вы ее убили, – рявкнул у меня над головой Вернон. – Вы ее задушили в расчете на то, что после записки подозрение падет на Уиддена.

– Это вранье, – снова крикнул полицейский и сделал ошибку, потянувшись к пистолету.

Фини ударил полицейского по голове и защелкнул на нем наручники раньше, чем он успел подняться.

18. Апельсин

– Все нелепо, – сказал я. – Полная галиматья. Когда мы схватим этого человека – мужчину или женщину, – окажется, что он ненормальный и ждет его не эшафот, а желтый дом.

– Очень характерно для вас, – ответил Оуэн Фицстивен. – Вы растеряны, ошеломлены, обескуражены. Признаете, что столкнулись с мастером, ищете преступника, который умнее вас? Да ни за что. Он вас перехитрил, следовательно, он идиот или сумасшедший. Ну, ей-богу же. Эта оценка и вам ведь не льстит.

– Но он должен быть ненормальным, – настаивал я. – Смотрите: Мейен женится...

– Вы что, – спросил он с отвращением, – снова будете декламировать вашу сагу?

– У вас непоседливый ум. В этом деле непоседливость мешает. Развлекая себя интересными мыслями, преступника не поймаешь. Надо сесть, разложить все собранные факты и крутить их, крутить, пока они не сцепятся.

– Ваша метода – вы и мучайтесь, – ответил он. – Но почему я должен страдать – убейте, не понимаю. Вчера вечером вы воспроизвели сказание о Мейене – Леггете – Коллинсоне раз пять во всех подробностях. И сегодня с завтрака ничем другим не занимались. С меня хватит. Нельзя превращать тайны в такое занудство.

– Черт возьми, после того как вы отправились на боковую, я просидел еще полночи и пересказывал всю историю самому себе. Надо крутить ее и крутить, мой милый, пока все не сцепится.

– Мне больше нравится школа Ника Картера? Неужели ни одна догадка не забрезжила у вас после этого кручения?

– Да, одна догадка появилась. Вернон и Фини напрасно решили, что Коттон помогал Уиддену в похищении, а потом его предал. По их мнению, Коттон составил план и убедил Уиддена выполнить черную работу, а сам прикрывал его, пользуясь своим официальным положением. Коллинсон помешал их затее и был убит. Тогда Коттон заставил жену написать записку – это и в самом деле липа, написано под диктовку, – убил жену и навел нас на Уиддена. Коттон первым выскочил на берег, когда мы подплыли к убежищу, – чтобы Уидден наверняка был убит при задержании и не успел заговорить.

Фицстивен провел длинными пальцами по рыжеватым волосам и спросил:

– Вы не считаете, что Коттоном могла двигать ревность?

– Могла. Но чего ради Уидден стал бы плясать под его дудку? Кроме того, как такой расклад согласуется с делами в Храме?

– А вы уверены, – спросил Фицстивен, – что не напрасно ищете между ними связь?

– Уверен. В течение нескольких недель убиты отец Габриэлы, мачеха, врач и муж – все самые близкие люди. Для меня этого достаточно, чтобы искать связь. Если вам нужны еще звенья, могу указать. Аптон и Рапперт, очевидные виновники первой трагедии, были убиты. Холдорн, виновник второй, был убит. Уидден – третьей, был убит. Миссис Леггет убила мужа; Коттон, по-видимому, убил жену; и Холдорн убил бы свою, если бы я не помешал. Габриэлу в детстве заставили убить мать; служанку Габриэлы заставили убить Риза и натравили на меня. Леггет оставил письмо, объяснявшее – не вполне удовлетворительно – все события, и был убит. То же самое произошло с миссис Коттон. Назовите любую из этих пар совпадением. Назовите любые две пары совпадениями. И все равно за этим виден человек, который действует по одной излюбленной схеме.

Фицстивен, задумчиво прищурясь, посмотрел на меня и согласился:

– Звучит убедительно. В самом деле, кажется, что действовал один ум.

– Свихнувшийся.

– Вам угодно настаивать на этом? – сказал он. – Но даже у вашего свихнувшегося должны быть мотивы.

– Почему?

– Ну что за гнусный способ рассуждений, – сказал он с добродушной досадой. – Если его мотивы не связаны с Габриэлой, почему преступления с ней связаны?

– А мы не знаем, все ли они с ней связаны, – возразил я. Мы знаем только о тех, которые связаны.

Он улыбнулся и сказал:

– Хлебом не корми, дай поспорить, а?

Я ответил:

– С другой стороны, преступления этого ненормального могут быть связаны с Габриэлой потому, что он с ней связан.

Серые глаза Фицстивена снова сделались сонными, он поджал губы и поглядел на дверь, отделявшую мою комнату от комнаты Габриэлы.

– Хорошо, – сказал он, снова повернувшись ко мне. – Кто же этот маньяк, близкий Габриэле?

– Самый ненормальный и самый близкий Габриэле человек – это сама Габриэла.

Фицстивен встал, прошел через всю комнату – я сидел на кровати – и торжественно потряс мне руку.

– Вы несравненны, – сказал он. – Вы меня изумляете. Потеете по ночам? Высуньте язык и скажите: «А-а».

– Предположим, – начал я, но тут в мою дверь тихонько постучали из коридора.

Я поднялся и открыл дверь. В коридоре стоял человек в мятом черном костюме, худой, моих лет и роста. Он робко смотрел на меня карими глазами и тяжело дышал носом – нос был в красных прожилках.

– Вы меня знаете, – виновато начал он.

– Да. – Я представил его Фицстивену: – Это Том Финк, один из помощников Холдорна в Храме Святого Грааля.

Укоризненно взглянув на меня, Финк стащил с головы мятую шляпу, прошел в другой конец комнаты и пожал руку Фицстивену. После этого он вернулся ко мне и, понизив голос, сказал:

– Я пришел сообщить вам одну вещь.

– Да?

Он мялся и вертел в руках шляпу. Я моргнул Фицстивену и вышел с Финком в коридор. Затворив за собой дверь, я спросил:

– Ну, что у вас?

Финк провел по губам языком, потом тыльной стороной костлявой руки. И все так же полушепотом ответил:

– Я пришел сообщить вам одну вещь, вам надо знать это.

– Да?

– Это насчет Уиддена, которого убили.

– Да?

– Он был...

Дверь моей комнаты разлетелась. Пол, стены, потолок – все вздрогнуло. Грохот был настолько силен, что его не слышало ухо, – он воспринимался всем телом. Тома Финка отбросило от меня. Меня швырнуло в другую сторону, но я успел кинуться на пол и отделался ушибом – просто стукнулся плечом о стену. Полет Финка остановил дверной косяк, затылок его пришелся на острый угол. Он упал лицом вниз и затих, только кровь лилась из головы. Я встал и побрел в номер. Фицстивен лежал посреди комнаты кучей тряпья и растерзанного мяса. Постель моя горела. Ни стекла, ни сетки в окне не осталось. Я отметил все это механически, когда уже ковылял к комнате Габриэлы. Дверь туда была распахнута – наверное, взрывом.

Габриэла на четвереньках стояла на кровати, головой к изножью, коленями на подушке. Ночная рубашка была разорвана у нее на плече. Зелено-карие глаза блестели из-под свесившихся на лоб каштановых локонов – безумные глаза животного в западне. На остром подбородке блестела слюна. Больше никого в комнате не было.

– Где сиделка? – прохрипел я.

Она ничего не ответила. В глазах, устремленных на меня, стыл ужас.

– Лезьте под одеяло, – приказал я. – Хотите схватить воспаление легких?

Она не пошевелилась. Я подошел к кровати, поднял одной рукой край одеяла, а другой стал укладывать ее, приговаривая:

– Ну-ка, укройтесь.

Она издала горлом какой-то странный звук, опустила голову и острыми зубами впилась мне в руку. Было больно. Я накрыл ее одеялом и вернулся в свою комнату. Пока я выталкивал тлеющий матрац в окно, начали собираться люди.

– Вызовите врача, – велел я первому из них, – и не входите сюда.

Едва я избавился от матраца, как сквозь толпу, уже заполнившую коридор, протолкался Мики Лайнен. Мики мигая посмотрел на останки Фицстивена, на меня и спросил:

– Что за чертовщина?

Углы его вялых, толстых губ опустились, изобразив нечто вроде перевернутой улыбки.

Я лизнул обожженные пальцы и сварливо сказал:

– Сам не видишь, что за чертовщина?

– Вижу. Опять неприятности. – Улыбка на его красном лице приняла нормальное положение. – Как же: где ты, там и они.

Вошел Бен Ролли.

– Тц, тц, тц, – произнес он, озирая комнату. – Как по-вашему, что тут произошло?

– Апельсин, – сказал я.

– Тц, тц, тц.

Вошел доктор Джордж и стал на колени перед телом Фицстивена. Джордж наблюдал за Габриэлой со вчерашнего дня, когда мы привезли ее из пещеры. Это был коротенький, средних лет мужчина, весь, кроме губ, щек, подбородка и переносицы, заросший черными волосами. Волосатыми руками он ощупывал Фицстивена.

– Что делал Финк? – спросил я у Мики.

– Ничего интересного. Я пристроился за ним вчера днем, как только его выпустили на солнышко. Из тюрьмы пошел в гостиницу на Герни-стрит и снял номер. Весь конец дня просидел в публичной библиотеке, читал в подшивках про неприятности нашей девицы – со вчерашнего дня и дальше, дальше назад. Потом поел, вернулся в гостиницу. Мог улизнуть от меня через черный ход. Если не улизнул, то ночевал в номере. Свет у него погас, и я ушел в двенадцать ночи, чтобы к шести часам быть обратно. Он появился в восьмом часу, позавтракал, на поезде приехал в Постои, там пересел на местный автобус – и в гостиницу, спросил тебя. Вот и все дела.

– Будь я проклят! – раздался голос врача. – Он не умер.

Я ему не поверил. У Фицстивена оторвало правую руку и почти всю правую ногу. Тело было исковеркано так, что даже не поймешь, много ли от него осталось; но от лица осталась только половина. Я сказал:

– Там в коридоре еще один, с разбитой головой.

– А, там ничего страшного, – пробормотал врач, не поднимая головы. – Но этот... нет, будь я проклят!

Он вскочил на ноги и стал отдавать распоряжения. Он был взволнован. Из коридора вошли двое. К ним присоединилась сиделка Габриэлы миссис Херман и еще один человек с одеялом. Они унесли Фицстивена.

– Который в коридоре, это Финк? – спросил Ролли.

– Да. – Я повторил ему то, что сказал мне Финк. – Он не успел закончить, помешал взрыв.

– А может быть, бомба была для него, именно чтобы он не успел кончить?

Мики сказал:

– Из Сан-Франциско за ним никто не ехал, кроме меня.

– Может быть, – сказал я. – Мик, пойди посмотри, что там с ним делают.

Мики вышел.

– Это окно было закрыто, – объяснил я Ролли. – Такого звука, как если бы что-то бросили в стекло, перед взрывом не было; и осколков стекла в комнате нет. Кроме того, на окне была сетка, значит, можно утверждать, что бомба попала сюда не через окно.

Ролли вяло кивнул, глядя на дверь в комнату Габриэлы. Я продолжал:

– Мы с Финком разговаривали в коридоре. Я побежал сюда и сразу в ее комнату. Если бы кто-то выскочил после взрыва из ее комнаты, я непременно бы увидел или услышал. Я видел ее дверь почти все время – сперва снаружи, из коридора, потом изнутри; перерыв был такой, что вы бы чихнуть не успели. Сетка на ее окне цела.

– Миссис Херман с ней не было? – спросил Ролли.

– Не было, хотя полагалось быть. Это мы выясним. Предполагать, что бомбу бросила миссис Коллинсон, бессмысленно. Со вчерашнего дня, с тех пор как мы привезли ее с Тупого мыса, она лежит в постели. Устроить так, чтобы бомбу оставили заранее, она тоже не могла: она не знала, что займет эту комнату. Кроме вас, Фини, Вернона, доктора, сиделки и меня, никто туда не заходил.

– Да разве я говорю, что это ее рук дело? – вяло возразил помощник шерифа. – А что она говорит?

– Пока ничего. Сейчас попробуем, но вряд ли мы много от нее услышим.

Мы и не услышали. Габриэла лежала на кровати, подтянув одеяло к самому подбородку, словно готова была нырнуть под него при малейшей опасности, и в ответ на все наши вопросы впопад и невпопад мотала головой.

Пришла сиделка, грудастая, рыжая женщина на пятом десятке; ее некрасивое веснушчатое лицо и голубые глаза производили впечатление честности. Она поклялась на гостиничной Библии, что покинула больную не больше чем на пять минут – только спустилась за конвертами и бумагой, чтобы написать письмо племяннику в Вальехо; больная в это время спала, а так она от нее ни разу не отходила. В коридоре ей никто не встретился, сказала она.

– Дверь вы оставили незапертой? – спросил я.

– Да, чтобы не будить ее, когда вернусь.

– Где бумага и конверты, которые вы купили?

– Я услышала взрыв и побежала обратно. – На лице ее выразился страх, и даже веснушки побледнели. – Вы что, думаете...

– Займитесь-ка лучше больной, – сказал я грубо.

19. Выродок

Мы с Ролли перешли в мою комнату и прикрыли смежную дверь. Он сказал:

– Тц, тц, тц. В ком, в ком, а в миссис Херман я не сомневался.

– А надо бы, раз сами ее порекомендовали, – заворчал я. – Кто она такая?

– Жена Тода Хермана. У него гараж. До замужества была медсестрой. Я считал ее надежной.

– У нее есть племянник в Вальехо?

– Ага. Шульц. Парнишка работает на Кобыльем острове. Как же она умудрилась впутаться в...

– Скорее всего, никуда она не впутывалась, иначе показала бы нам почтовую бумагу, за которой пошла. Сюда нужно поставить сторожа, чтобы никого не пускал, пока не приедет из Сан-Франциско эксперт по бомбам.

Помощник шерифа вызвал из коридора какого-то человека, и тот с важным видом занял свой пост. Спустившись в холл, мы нашли там Мики Лайнена.

– У Финка проломлен череп, – сообщил он. – Обоих раненых повезли в окружную больницу.

– Фицстивен еще жив? – спросил я.

– Да, и доктор думает, что, если больница у них хорошо оборудована, его спасут. Только зачем? В таком виде все равно не жизнь. Но нашему коновалу – сплошное развлечение.

– Аронию Холдорн тоже выпустили? – спросил я.

– Да. Ее пасет Ал Мейсон.

– Позвони Старику и справься, нет ли от Ала донесений. Расскажи ему, что здесь произошло, и узнай, нашли ли Эндрюса.

– Эндрюса? – спросил Ролли, когда Мики отправился к телефону. – А с ним что?

– Насколько мне известно – ничего. Просто не можем найти. Надо ему сообщить, что миссис Коллинсон вызволили. В конторе его не видели со вчерашнего утра, и никто не говорит, где он.

– Тц, тц, тц. А нет ли особой причины искать его?

– Не хочу нянчиться с девицей до конца жизни, – сказал я. – Он ведет ее дела, отвечает за нее, вот и передам с рук на руки.

Ролли неопределенно кивнул.

Мы вышли на улицу и принялись задавать всем людям подряд все вопросы, приходившие нам в голову. Ответы лишь подтвердили, что оттуда бомбу никто не кидал. Нашлось шесть человек, которые стояли неподалеку от окон во время взрыва или за секунду до него, и ни один не заметил ничего даже отдаленно похожего на попытку бросить бомбу.

После телефонных переговоров Мики передал, что из городской тюрьмы Арония Холдорн сразу уехала в Сан-Матео к семье Джеффризов и до сих пор гостит у них, а Дик Фоли надеется отыскать Эндрюса в Сосалито.

Из округа прибыли прокурор Вернон и шериф Фини со свитой репортеров и фотографов. Они развили бурную исследовательскую деятельность, но в результате добились лишь места на первых страницах всех газет Сан-Франциско и Лос-Анджелеса, чего, собственно, и добивались.

Габриэлу Леггет я перевел в другой номер, посадил в смежной комнате Мики Лайнена и оставил дверь незапертой. Она теперь могла отвечать Вернону, Финн, Ролли и мне. Узнать у нее удалось немного. Она спала, проснулась от грохота и от того, что кровать заходила ходуном, а потом появился я. Вот и все.

Ближе к вечеру подъехал Макгрог – эксперт полицейского управления в Сан-Франциско. Исползав паркет и изучив осколки того и обломки сего, он вынес предварительное заключение: бомба была маленькая, из алюминия, с нитроглицерином и фрикционным детонатором – устройство несложное.

– Сработано профессионалом или каким-нибудь любителем? – спросил я.

Макгрог сплюнул табак – он принадлежал к той породе людей, которые жуют сигареты, – и сказал:

– Думаю, что в апельсинах он разбирается, но хорошего материала под рукой не оказалось. Скажу точнее, когда изучу весь этот хлам в лаборатории.

– Часового механизма не было?

– Вроде бы нет.

Из окружного центра вернулся доктор Джордж с новостью – останки Фицстивена все еще дышат. Он так и светился от восторга. Мне пришлось заорать, чтобы до него дошли мои вопросы о Финке и Габриэле. Финк, сказал доктор, вне опасности, а у девушки простуда уже проходит, так что с постели ей можно встать. Я справился об ее нервах, но ему было не до того – не терпелось назад к Фицстивену.

– Хм, да, конечно, – бормотнул он, проскользнув мимо меня к машине. – Покой, отдых, поменьше волнений. – И испарился.

Вечером я ужинал в гостиничном кафе с Верноном и Фини. Оба подозревали, что я рассказал им про бомбу далеко не все, и целый вечер допрашивали, хотя прямо в сокрытии фактов не обвиняли.

После ужина я поднялся в свою новую комнату. Мики лежал с газетой на кровати.

– Пойди поешь, – сказал я. – Что наша детка?

– Встала. Как ты думаешь, у нее все шарики на месте?

– Она что-нибудь выкинула?

– Да нет. Просто в голову лезут мысли.

– Это от голода. Пойди перекуси.

– Слушаюсь, ваше детективное величество, – сказал он и ушел.

В соседней комнате было тихо. Я постоял у дверей, затем постучал.

– Войдите, – раздался голос миссис Херман.

Она сидела у кровати с пяльцами и вышивала на желтоватой тряпке каких-то ярких бабочек. Габриэла Леггет ссутулилась в качалке в другой стороне комнаты, хмуро разглядывая сжатые на коленях руки – сжатые так крепко, что побелели костяшки пальцев и расплющились подушечки. На ней был твидовый костюм, в котором ее похитили, уже очищенный от грязи, но все еще мятый. При моем появлении она даже не подняла головы. У миссис Херман от вымученной улыбки на щеках сдвинулись веснушки.

– Добрый вечер. – Я старался говорить повеселее. – Инвалидов, похоже, у нас поубавилось.

Габриэла не ответила, но сиделка тут же оживилась.

– И правда, – воскликнула она с наигранным воодушевлением. – Миссис Коллинсон, раз она встала с постели, больной уже не назовешь... даже немного жаль... хе-хе-хе... такой приятной пациентки у меня никогда не было... наши девушки, когда я стажировалась при клинике, часто говорили: чем приятнее пациентка, тем быстрее она уходит от нас, а всякие зануды живут... я хочу сказать, остаются на наших руках... чуть ли не до скончания века. Помню еще...

Я скорчил физиономию и показал головой на дверь. Слова застряли у нее в горле. Лицо покраснело, потом побледнело. Она бросила вышивку, поднялась и дурацки забормотала:

– Да, да, именно так. Мне надо проверить... ну вы знаете что... Извините, на несколько минут отлучусь.

Она быстро засеменила к двери, боком, словно боялась, что я подкрадусь и наподдам ей коленом.

Когда дверь закрылась, Габриэла подняла глаза и сказала:

– Он умер.

Она не спрашивала, а скорей утверждала, но по сути это был вопрос.

– Нет. – Я сел на стул миссис Херман и вытащил сигареты. – Жив.

– Не умрет? – Голос у нее был все еще хриплым от простуды.

– Врачи считают, выживет, – преувеличил я.

– Но останется... – Вопроса она не докончила. Ее хриплый голос показался мне довольно равнодушным.

– Да, останется полным калекой.

– Еще лучше, – сказала она, обращаясь скорее к самой себе, чем ко мне.

Я улыбнулся. Если я не переоцениваю свои актерские таланты, в моей улыбке было лишь веселое добродушие.

– Хорошо вам смеяться, – сказала она печально. – Но от этого не отшутишься. Не выйдет. Оно существует. И будет всегда. – Она посмотрела себе на руки и прошептала: – Проклятие.

С другой интонацией это слово могло бы показаться мелодраматическим, до смешного манерным. Но она произнесла его как-то машинально, без всяких эмоций, словно по привычке. Я представил, как она лежит в темноте под одеялом и часами шепчет себе это слово, шепчет его своему отражению в зеркале, когда одевается, – и так изо дня в день.

Я поежился и проворчал:

– Бросьте вы. Оттого, что стервозная баба выплеснула на вас свою злобу и ненависть, вовсе не следует...

– Нет, нет. Мачеха выразила словами то, что я чувствовала всегда. Я, правда, не знала, что это в крови у Дейнов, но что у меня в крови – знала. И как не знать? Вон сколько у меня следов вырождения. – Она подошла, приподняла обеими руками кудряшки со лба и висков и повернулась в профиль. – Посмотрите на уши – без мочек, кверху заостряются. У зверей такие уши, а не у людей. – Не опуская волосы, она снова повернулась ко мне лицом. – Теперь посмотрите на лоб – узенький, звериный. А зубы? – Она обнажила белые, острые зубки. – А лицо? – Ее пальцы скользнули вниз по щекам и сошлись под странно узким подбородком.

– Все? – спросил я. – Или раздвоенные копыта тоже покажете? Пусть вы правы, и все это не совсем обычно. Ну и что? В жилах вашей мачехи текла кровь Дейнов, и она была чудовищем, но где вы видели у нее следы вырождения? Нормальная, здоровая женщина – здоровее некуда.

– Это не довод, – досадливо помотала она головой. – Пусть внешне у нее было все в порядке. А я ненормальная и внешне и внутренне... умственно. Я... – Она присела рядом со мной на край кровати и, упершись локтями в колени, обхватила бледное, измученное лицо ладонями. – В отличие от других людей, я не умею ясно думать о самых простых вещах. В голове одна каша. О чем ни подумаешь, все тут же заволакивается туманом, налезают другие мысли, отвлекают, путаются... я теряю ниточку, ловлю ее в тумане, а только поймаю – все начинается сначала. Понимаете, как ужасно? Жить так годами и знать, что ничего не изменится, если не станет хуже.

– Нет, не понимаю, – сказал я. – По мне, это нормально. Никто не умеет ясно мыслить, разве что притворяется. Думать вообще чертовски трудно: всегда приходится ловить какие-то мельтешащие туманные обрывки и по возможности составлять из них целое. Потому-то люди и цепляются за свои мнения и взгляды – они им так тяжко достаются, что даже самые дурацкие, но готовые убеждения начинают казаться ясными, здравыми и не требующими доказательств. А стоит их растерять – и снова ныряй в туманную неразбериху, чтобы выудить новые.

Габриэла отняла ладони от лица и застенчиво улыбнулась:

– Странно, что раньше вы мне не нравились. – Она снова стала серьезной. – Однако...

– Никаких «однако», – сказал я. – Вы уже не маленькая, должны знать, что все люди, кроме совсем помешанных и совсем тупых, время от времени находят в себе признаки ненормальности. Чем больше в себе копаешься, тем больше на руках доказательств. А уж как вы в себе копались – такое мало кто выдержит. Ходить и твердить: я – сумасшедшая! Удивительно еще, что вы на самом деле не свихнулись.

– А может быть, свихнулась.

– Нет, вы – нормальный человек, можете мне поверить. Впрочем, не хотите – не верьте. Просто пошевелите мозгами. Ваша жизнь началась чертовски неудачно. С раннего возраста вы попали в плохие руки. Мачеха была чудовищем и сделала все, чтобы сгубить вас, а в конце даже убедила, что над вами тяготеет особое семейное проклятие. Я знаком с вами всего месяца два. За это время на вашу голову свалились все известные людям беды, к тому же, из-за веры в проклятие, вы считали себя виноватой в них. Так? Ну, и как это на вас сказалось? Почти все время вы находились в трансе, часто – в истерике, а когда был убит муж, решили покончить с собой... но оказались достаточно разумной, чтобы представить, как пуля будет раздирать тело.

Нет, милочка! Я всего лишь наемный сыщик, и ваши беды касаются меня постольку-поскольку, но кое-что из случившегося даже меня выбило из колеи. Кто, как не я, пытался укусить привидение в этом чертовом Храме? А я ведь не молод и ко всему притерпелся. Мало того, сегодня утром чуть ли не у вашей кровати взрывают бомбу с нитроглицерином. И что? Вечером вы уже на ногах, одеты и спорите со мной о своем здоровье.

Если вас и можно назвать ненормальной, то лишь в том смысле, что вы выносливее, здоровее и уравновешеннее обычных людей. И бросьте думать о наследственности Дейнов, подумайте о Мейене. Откуда у вас такая выносливость, как не от него? Почему он выжил на Чертовом острове, в Центральной Америке, в Мексике и не согнулся до самого конца? Вы похожи на него больше, чем на любого из знакомых мне Дейнов. И если есть у вас следы вырождения – хотя Бог знает, что это такое, – они тоже от него.

Моя речь пришлась Габриэле по душе. Глаза ее сделались почти счастливыми. Но пока я, выдохшись и спрятавшись за табачным дымом, искал другие слова, они опять потускнели.

– Я рада... и признательна, если, конечно, вы говорили искренне. – Она снова прижала ладони к щекам, а в ее голосе появилась безнадежность. – Не знаю, на кого я похожа, но мачеха все же права. И ничего тут не поделаешь. Вы же не станете отрицать, что над моей жизнью и жизнью всех, кто связан со мной, висит черное проклятие?

– А надо мной? Последнее время я только тем и занимаюсь, что торчу около вас, влез во все ваши дела, и ничего не случилось, во всяком случае, ничего серьезного.

– Вы – иное дело, – медленно произнесла она, морща лобик. – Мы с вами в других отношениях. Для вас это только работа.

Я засмеялся:

– Такой аргумент не пройдет. А Фицстивен? Он, конечно, знал вашу семью раньше, но здесь, в гостинице, оказался благодаря мне и поэтому был от вас еще дальше, чем я. Так почему не я пострадал первым? Может быть, бомба предназначалась мне? Вполне вероятно. Но тогда тут замешано не ваше неотвратимое проклятие, а люди, которые могут допустить промах.

– Вы ошибаетесь, – сказала она, уставившись в коленки, – Оуэн любил меня.

Я решил не выказывать удивления.

– Неужто вы... – начал я.

– Пожалуйста, не надо. Не заставляйте меня рассказывать. Особенно после того, что случилось утром. – Она выпрямилась, вздернула плечи и решительно продолжала: – Вы тут заговорили о неотвратимости. То ли вы не поняли, то ли притворяетесь и делаете из меня дурочку. Я вовсе не верю в неотвратимое проклятие, идущее от дьявола или от Бога, как в случае с Иовом, например. – Она теперь говорила с жаром и уже не хотела менять тему. – И не может ли быть... разве не существуют люди, которые... до мозга костей порочны и отравляют... могут вызывать самое плохое во всех, кто с ними общается?

– Существуют, – почти согласился я. – И могут, когда хотят.

– Нет, нет! Не важно, хотят или не хотят. Вызывают даже тогда, когда отчаянно не хотят. Именно так. Я любила Эрика, он был хороший, чистый. Вы сами это прекрасно знаете. Вы разбираетесь в людях, а с ним были хорошо знакомы. Я его любила, хотела, чтобы он был... Но когда мы поженились...

Она вздрогнула и протянула мне руки. Руки у нее были сухие, горячие, а кончики пальцев – словно лед. Мне пришлось крепко сжать их, чтобы ногти не вонзились мне в ладони.

– До замужества вы были девушкой?

– Да. Была. Я и сейчас...

– Тут не из-за чего волноваться. Как и у многих, у вас на этот счет идиотские понятия. К тому же вы привыкли к наркотикам. Правильно?

Она кивнула.

– А наркотики, – продолжал я, – подавляют половые потребности, притупляют желание, поэтому естественные, нормальные желания других людей начинают казаться ненормальными. Эрик же слишком сильно любил вас, был молод, видимо, неопытен, а значит – неловок. К чему выдумывать что-то ужасное?

– Дело не только в Эрике, – объяснила она. – Это касается всех мужчин. Не подумайте, что я хвастаюсь, будто много о себе понимаю. Я знаю, что некрасива. Но я не хочу быть порочной. Не хочу. Почему мужчины... Почему все, с кем я...

– Вы случаем не обо мне говорите? – спросил я.

– Нет. Вы же знаете, что нет. Зачем надо мной смеяться?

– Видите, есть исключения. Кто еще? Мадисон Эндрюс, например?

– Вы с ним мало знакомы или мало про него слышали, иначе бы не говорили.

– И то правда, – согласился я. – Но при чем тут проклятие? Значит, у него такая натура. Он что, был очень настойчив?

– Скорее смешон, – сказала она с горечью.

– Давно это было?

– Года полтора. Отцу и мачехе я ничего не сказала. Мне... мне было стыдно, что мужчины так ведут себя со мной, и...

– А откуда вам известно, – проворчал я, – что с другими женщинами они ведут себя по-другому? Откуда вы взяли, что вы такая уж особенная? Если бы у вас был необычайно острый слух, вы бы сейчас услышали, как тысячи женщин в Сан-Франциско жалуются на то же самое, и Бог знает, может, половина из них – даже искренне.

Она отняла у меня свои руки и выпрямилась. Щеки у нее порозовели.

– Сейчас я и на самом деле чувствую себя глупой.

– Не глупее, чем я. Я вроде бы считаюсь сыщиком. С самого начала я верчусь, как на карусели, вдогонку за вашим проклятием, прикидываю, как оно будет выглядеть, когда мы встретимся лицом к лицу, – и все не могу догнать. Но скоро догоню. Потерпите недельку-другую.

– Вы хотите сказать...

– Я докажу, что ваше проклятие – сплошная чушь, но только на это потребуется несколько дней, может быть, недель.

Глаза у нее стали круглыми, она дрожала, боясь мне поверить, хотя ей очень хотелось.

– Значит, договорились, – сказал я. – Как вы собираетесь жить?

– Я... я не знаю. Вы мне правду говорите? Неужели все это кончится? И я буду... Вы действительно...

– Да. Вам не трудно вернуться на некоторое время в дом над бухтой? Там вы будете в достаточной безопасности, а делу это поможет. Мы бы прихватили миссис Херман и одного-двух из наших людей.

– Хорошо, – согласилась она.

Я посмотрел на часы и встал:

– А сейчас ложитесь спать. Мы переберемся завтра. Спокойной ночи.

Она прикусила нижнюю губу, собираясь что-то сказать и одновременно стыдясь говорить, но наконец выдавила:

– Мне понадобится морфий.

– Само собой. Какая у вас дневная норма?

– Пять... десять гран.

– Совсем немного, – сказал я и как бы мимоходом спросил: – Он доставляет вам удовольствие?

– Боюсь, я слишком далеко зашла, чтобы об этом думать.

– Начитались газет Херста, – сказал я. – У нас там будет несколько свободных дней, так что, если хотите вылечиться, – я к вашим услугам. Дело несложное.

Она неуверенно рассмеялась, странно кривя губы.

– Уходите, – выкрикнула она. – С меня достаточно обещаний и уверений. Больше я сегодня не выдержу. И так будто пьяная. Пожалуйста, уходите.

– Хорошо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи... и спасибо.

Я прошел в свою комнату и закрыл дверь. Мики свинчивал с бутылки крышку. Колени у него были в пыли. Он придурковато улыбнулся и сказал:

– Обольститель! Чего ты добиваешься? Захотелось обзавестись семьей?

– Тише. Что нового?

– Окружные умники убрались восвояси. Когда я возвращался из кафе, рыжая сиделка торчала у замочной скважины. Я отогнал.

– И занял ее место? – спросил я, кивнув на его грязные колени.

Но Мики трудно смутить.

– Черт, нет, конечно, – ответил он. – Она торчала у другой двери, в коридоре.

20. Дом над бухтой

Я вывел из гаража машину Фицстивена и отвез Габриэлу с миссис Херман в дом над бухтой. Габриэла была в подавленном настроении. Она пыталась улыбаться, когда к ней обращались, но сама ни с кем не заговаривала. Я решил, что ее угнетает мысль о возвращении в дом, где она жила с Коллинсоном, но когда мы приехали, вошла она туда без видимой неохоты и от пребывания там мрачнее не стала.

После второго завтрака – миссис Херман оказалась хорошей стряпухой – Габриэла решила, что хочет погулять, и мы вдвоем пошли в мексиканский поселок к Мери Нуньес. Мексиканка пообещала вернуться на работу завтра. По-видимому, она хорошо относилась к Габриэле – но не ко мне.

Мы возвращались берегом, пробираясь между камней. Шли медленно. Габриэла хмурила брови. Заговорили мы только тогда, когда до дома оставалось полкилометра. Тут она села на круглый камень, нагретый солнцем.

– Вы помните, что сказали мне вчера вечером? – спросила она, причем от спешки слова набегали одно на другое. Вид у нее был испуганный.

– Да.

– Скажите еще раз, – попросила она, сдвинувшись на край камня. – Сядьте и скажите все, как тогда.

Я подчинился. Из слов моих получалось, что угадывать характер по форме ушей так же глупо, как по звездам, кофейной гуще или плевку на песке; каждый, кто взялся искать в себе признаки душевной болезни, найдет их сколько угодно, ибо всякое сознание, кроме самого тупого, – штука запутанная; что же до нее, Габриэлы, то от Дейнов в ней мало, а что есть, не очень ее испортило, – и уж если ей хочется думать, что характер передается по наследству, то в ней гораздо больше от отца; опять же, нет никаких признаков того, что она влияет на близких хуже, чем другие, да и вообще сомнительно, чтобы люди в большинстве своем так уж хорошо влияли на людей другого пола, а она вдобавок слишком молода, неопытна и занята собой, чтобы судить о своей исключительности в этом отношении; за несколько дней я берусь доказать, что беды ее проистекают не из какого-то проклятия, а из гораздо более заурядного, вещественного и уголовно наказуемого источника; с морфием же расстаться ей будет нетрудно – она еще не настолько втянулась, да и темперамент ее благоприятствует лечению.

Я развивал перед ней эти идеи минут сорок пять и, кажется, не ударил лицом в грязь. Страх понемногу уходил из ее глаз. Под конец даже появилась улыбка. Когда я умолк, она вскочила, сцепив руки, и засмеялась.

– Спасибо, спасибо, – залепетала она. – Прошу, не давайте мне в вас разувериться. Заставляйте верить, даже если... Нет. Неправильно. Сделайте так, чтобы я всегда вам верила. Погуляем еще.

Я чуть ли не бежал за ней всю дорогу до дому – и всю дорогу она тараторила. Мики Лайнен сидел на террасе. Габриэла ушла в дом, а я задержался.

– Тц, тц, тц, как говорит мистер Ролли. – Мики ухмыльнулся и помотал головой. – Надо рассказать ей, что стало с той несчастной доверчивой девушкой в Отравилле.

– Привез какие-нибудь новости из городка? – спросил я.

– Эндрюс объявился. Был в Сан-Матео, у Джеффризов, где живет Арония Холдорн. Она и сейчас там. Эндрюс гостил у них со вторника до прошлого вечера. Ал наблюдал за домом, но видел только, как он приехал и уехал; что он там делал, не знает. Самих Джеффризов нет – они в Сан-Диего. Эндрюса сейчас пасет Дик. Ал говорит, что холдорнская вдова из дому не выходила. Ролли сказал, что Финк очнулся, но про бомбу ничего не знает. Фицстивен пока дышит.

– Я, пожалуй, смотаюсь туда к концу дня, потолкую с Финком, – сказал я. – Сиди здесь. Да, и вот что: поуважительней со мной при миссис Коллинсон. Важно, чтобы она продолжала считать меня чем-то особенным.

– Привези выпить, – сказал Мики. – Трезвый не смогу.

Когда я вошел в палату, Финк лежал на высоких подушках. По его словам, он ничего не знал о бомбе, а явился в Кесаду только с одной целью: сообщить, что Харви Уидден – его пасынок, сын его скрывшейся жены, женщины-тяжеловоза.

– Ну и что из этого? – спросил я.

– Не знаю, что из этого, только он пасынок, и я думал, вам это будет интересно.

– С какой стати?

– В газетах пишут, будто бы вы сказали, что между здешними событиями и тамошними есть какая-то связь, а этот здоровый сыщик сказал, будто бы вы сказали, что я о чем-то умалчиваю. А мне неприятностей и так хватало – я решил пойти к вам и доложить про пасынка, чтобы вы не говорили, будто я не все сказал.

– Да? Тогда скажите, что вы знаете о Мадисоне Эндрюсе.

– Ничего я о нем не знаю. И самого его не знаю. Он у ней опекун какой-то? Я прочел в газетах. А его не знаю.

– Арония Холдорн знает.

– Она, может, и знает, а я – нет. Я просто работал у Холдорнов. Для меня это была просто работа, и больше ничего.

– А для вашей жены?

– То же самое – работа.

– Где жена?

– Не знаю.

– Почему она сбежала из Храма?

– Я вам уже говорил, не знаю. Боялась неприятностей... А кто бы не сбежал, подвернись такой случай?

Сестра, все время хлопотавшая рядом, мне надоела, и я пошел из больницы в суд, в контору окружного прокурора. Вернон широким жестом отодвинул стопку документов, энергично кивнул и оскалил зубы:

– Рад вас видеть, присаживайтесь.

Я сел и сказал:

– Беседовал с Финком. Ничего не добился – но нам нельзя с него слезать. Кроме как с ним, бомба попасть туда не могла.

– А мотивы? К тому же там находились вы. Говорите, что не спускали с него глаз, пока он был в комнате. Говорите, что ничего не заметили.

– Что из того? – спросил я. – Тут он мог меня перехитрить. Он же работал механиком у фокусников. Такой сумеет и бомбу сделать, и подложить ее так, чтобы никто не заметил. Это его специальность. Мы не знаем, что видел Фицстивен. Мне сказали, что он выкарабкается. А до тех пор давайте не слезать с Финка.

Вернон лязгнул зубами и сказал:

– Отлично, мы его задержим.

Я прошел по коридору в контору шерифа. Самого Фини не было, но его главный помощник – тощий, рябой человек по фамилии Суит – сказал, что, судя по тому, как Фини обо мне отзывался, он, Фини, хочет, чтобы мне оказывали всяческое содействие.

– Прекрасно, – сказал я. – В настоящее время меня интересует, как достать бутылки две... джина, виски – словом, чего получше.

Суит почесал кадык и ответил:

– Прямо не знаю, что вам сказать. Может быть, у лифтера? Пожалуй, его джин будет надежнее всего. Слушайте, Дик Коттон аж посинел, так хочет вас видеть. Поговорите с ним?

– Поговорю, хотя не понимаю зачем.

– Ладно, сходите и возвращайтесь.

Я вышел и вызвал лифт. Лифтер – с согнутой от старости спиной и пожелтелыми усами – прибыл в нем один.

– Суит сказал, что, может быть, вы знаете, где мне добыть пару бутылок белого, – сказал я.

– С ума он сошел, – проворчал лифтер, но, ничего не услышав от меня в ответ, продолжил: – Уходить будете этой дорогой?

– Да, немного погодя.

Он закрыл дверь. Я вернулся к Суиту. Суит провел меня по крытой галерее, соединявшей здание суда с тюрьмой в тылу, и оставил с Коттоном в маленькой железной камере. Два дня тюрьмы не принесли пользы полицейскому начальнику Кесады. Он посерел лицом, нервничал, а когда говорил, ямочка у него на подбородке дергалась. Сообщить он мне мог только одно: что он не виновен.

– Допускаю, но вы сами заварили эту кашу. – Ничего лучше я не придумал в ответ. – Все улики против вас. Не знаю, хватит их, чтобы вас приговорить, или нет, – зависит от вашего адвоката.

– Чего он хотел? – спросил Суит, когда я вернулся.

– Сказать мне, что не виновен.

Помощник опять почесал кадык и спросил:

– А что, для вас это важно?

– Ну да, ночи не сплю из-за этого. До свидания.

Я пошел к лифту. Лифтер сунул мне завернутую в газету четверть и сказал:

– Десятка.

Я заплатил ему, спрятал покупку в машине Фицстивена, нашел переговорный пункт и позвонил в аптеку Вика Далласа в Сан-Франциско.

– Мне нужно, – сказал я Вику, – пятьдесят гран М. и восемь порций этой твоей каломели-ипекакуаны-атропина-стрихнина-жостера. Я попрошу кого-нибудь из агентства забрать пакет сегодня вечером или завтра утром. Хорошо?

– Ну хорошо, раз хорошо, только, если кого-нибудь отравишь, не говори, где взял.

– Ага, – ответил я, – он потому отравится, что мне не выдали паршивого аптекарского диплома.

Я заказал еще один разговор с Сан-Франциско – с агентством – и поговорил со Стариком.

– Можете выделить мне еще одного оперативника? – спросил я.

– Свободен Макман, или он может подменить Дрейка. Кого предпочитаете?

– Макман годится. По дороге пусть заедет в аптеку Далласа и заберет пакет. Он знает, где это.

Старик сказал, что новых сведений об Аронии Холдорн и Эндрюсе не поступало. Я поехал обратно в дом над бухтой. У нас были гости. На дорожке стояли три пустых автомобиля, а на террасе вокруг Мики сидело и стояло с полдюжины газетчиков. Они накинулись на меня.

– Миссис Коллинсон здесь отдыхает, – сказал я. – Никаких интервью, никаких снимков. Оставьте ее в покое. Будут новости, дам знать – тем, кто от нее отстанет. Единственное, что могу сказать сейчас, – Финк задержан как виновник взрыва.

– Зачем приехал Эндрюс? – спросил Джек Сантос.

Для меня это не было сюрпризом: я ожидал, что он появится, коль скоро покинул убежище.

– Спросите у него, – предложил я. – Он занимается наследством миссис Коллинсон. Из того, что он приехал к ней, вы никакой сенсации не сделаете.

– Это правда, что они не ладят?

– Нет.

– Тогда почему он не объявился раньше – вчера или позавчера?

– Спросите у него.

– Правда ли, что он по уши в долгах или был в долгах до того, как занялся имуществом Леггетов?

– Спросите у него.

Сантос улыбнулся, поджал губы и сказал:

– А нам незачем: мы поспрашивали его кредиторов. Есть ли что-нибудь в слухах, будто дня за два до убийства Коллинсона у супругов была ссора из-за чересчур горячей дружбы миссис Коллинсон с Уидденом?

– Все есть, кроме правды, – ответил я. – Сочувствую. Вокруг такого сюжета можно было бы много нагородить.

– Может быть, еще не все потеряно, – сказал Сантос. – Правда ли, что она расплевалась с родней мужа и старик Хьюберт обещал снять с себя последнюю рубашку, лишь бы миссис Коллинсон расплатилась за свое участие в убийстве его сына?

Этого я не знал. Я сказал:

– Не будьте ослом. Хьюберт нас нанял, чтобы опекать ее.

– Правда ли, будто Том Финк и миссис Холдорн пообещали рассказать все как есть в случае, если их предадут суду?

– Вы смеетесь надо мной, Джек, – сказал я. – Эндрюс еще здесь?

– Да.

Я вошел в дом, позвал за собой Мики и спросил его:

– Дика видел?

– Он проехал мимо через минутку после Эндрюса.

– Выберись отсюда потихоньку и найди его. Скажи, чтобы не попадался на глаза газетчикам, пусть лучше потеряет ненадолго Эндрюса. Если узнают, что мы за ним следим, они очумеют и полезут на первые полосы, а мне это нежелательно.

По лестнице спускалась миссис Херман. Я спросил у нее, где Эндрюс.

– Наверху.

Я пошел туда. Габриэла в темном шелковом платье с глубоким вырезом сидела на краешке кожаной качалки, напряженно выпрямившись. Лицо у нее было белое и угрюмое. Двумя руками она растягивала носовой платок и смотрела на него. Когда я вошел, она подняла на меня глаза и как будто обрадовалась. Эндрюс стоял спиной к камину. Белые усы и брови на красном костистом лице, белые волосы – все топорщилось. Он перевел хмурый взгляд с Габриэлы на меня, но, кажется, не обрадовался. Я сказал: «Здравствуйте» – и оперся задом на край стола.

Он сказал:

– Я приехал, чтобы забрать миссис Коллинсон в Сан-Франциско.

Она молчала. Я спросил.

– Не в Сан-Матео?

– Как вас понимать? – Белые кустистые брови сползли еще ниже и наполовину прикрыли голубые глаза.

– А Бог его знает. Может быть, меня газетчики заразили нескромным любопытством.

Он едва заметно вздрогнул.

– Миссис Холдорн пригласила меня как юриста, – произнес он, взвешивая каждое слово. – Я поехал к ней с намерением объяснить, что в данных обстоятельствах не могу ни консультировать, ни представлять ее.

– Да мне-то что, – сказал я. – А если вам пришлось объяснять свою мысль тридцать часов, это опять же никого не касается.

– Вот именно.

– Но... я бы на вашем месте подумал, как теперь разговаривать с репортерами внизу. Вы же знаете, какие они подозрительные – без всяких на то оснований.

Он снова обратился к Габриэле и сказал тихо, но с оттенком раздражения:

– Так вы едете со мной, Габриэла?

– Я должна? – спросила она у меня.

– Нет, если не очень хотите.

– Я... Я не хочу.

– Тогда решено, – сказал я.

Эндрюс кивнул, подошел к ней, чтобы пожать руку, и сказал:

– Очень жаль, дорогая, но мне надо вернуться в город. Хорошо бы установить здесь телефон, чтобы вы могли со мной связаться в случае надобности.

Он отклонил ее предложение пообедать с нами, довольно любезно попрощался со мной и вышел. Я видел в окно, как он садился в машину, стараясь не обращать внимания на обступивших его газетчиков.

Когда я отвернулся от окна, Габриэла смотрела на меня нахмурясь.

– На что вы намекали, когда сказали ему о Сан-Матео? – спросила она.

– Он очень дружен с Аронией Холдорн? – спросил я.

– Понятия не имею. А что? Почему вы с ним так разговаривали?

– Приемы сыска. К тому же ходят слухи, что, занявшись вашим наследством, он заодно сумел поправить и свои дела. Может быть, это просто болтовня. Но не мешает припугнуть его, чтобы, пока не поздно, занялся приборкой – если он в самом деле мудрил. Какой вам смысл терять деньги в дополнение к остальным неприятностям?

– Значит... – начала она.

– У него есть неделя или дней пять, чтобы распутаться с вашими делами. Этого должно хватить.

– Но...

Нас прервала миссис Херман, позвав обедать.

Габриэла почти не прикоснулась к еде. Беседу вели в основном мы с ней, но потом я втянул в разговор Мики, и он стал рассказывать об одном своем деле в городе Юрика, где ему пришлось изображать иностранца, не понимающего по-английски. Поскольку другими языками, кроме английского, он не владеет, а в Юрике непременно встретишь представителя любой национальности на свете, ему было чертовски трудно скрыть, к какой именно национальности он принадлежит. Мики сделал из этого длинный и смешной рас сказ. Может быть, кое-что там было правдой: он всегда получал большое удовольствие, изображая из себя вторую половину полоумного.

После обеда мы с ним вышли прогуляться в сгущавшихся весенних сумерках.

– Макман приедет утром, – сказал я ему. – Будете с ним на стреме. Смены поделите как вам удобно, но один непременно должен быть на посту.

– Себе работку поприятней выбрал, – пожаловался он. – Ты что тут устраиваешь – западню?

– Возможно.

– Возможно. Ну да. Сам не знаешь, что затеваешь. Просто время тянешь – авось подфартит.

– Плоды умной стратегии тупицам всегда кажутся фартом. У Дика есть новости?

– Нет. Из дома Эндрюс приехал прямо сюда.

Парадная дверь открылась, и на террасу упал желтый свет. В желтом проеме появилась Габриэла в темной накидке, закрыла дверь и спустилась на дорожку.

– Вздремни, если хочешь, – сказал я Мики. – Я тебя вызову, когда вернусь. Тебе ведь до утра на часах стоять.

– Ну и миляга же ты. – Он засмеялся в темноте. – Ей-богу, миляга.

– Там в автомобиле четверть джина.

– Ну? Что же ты сразу не сказал, а мучил меня разговорами? – Он устремился прочь, и трава зашелестела у него под ногами.

Я вернулся на дорожку, подошел к Габриэле.

– Правда, красивая ночь? – сказала она.

– Но вам не стоит бродить в темноте, даже если неприятности ваши практически кончились.

– Я и не собиралась, – ответила она, взяв меня под руку. – А что значит: практически кончились?

– Осталось разобраться кое с какими мелочами – например, с морфием.

Она поежилась и сказала:

– Мне хватит только на сегодняшний вечер. Вы обещали...

– Утром прибудут пятьдесят гран.

Она молчала, как будто дожидаясь, что я еще скажу. Я больше ничего не сказал. Она помяла мне рукав.

– Вы говорили, что вылечить меня будет нетрудно. – Она произнесла это полувопросительно, словно думала, что я буду отпираться.

– Нетрудно.

– И что можно будет... – Она оборвала фразу.

– Заняться этим, пока мы здесь?

– Да.

– Хотите? – спросил я. – Если нет, то и смысла нет.

– Хочу ли я? – Она остановилась на дороге и повернулась ко мне. – Я бы отдала... – Она всхлипнула и не закончила фразу. Потом снова заговорила тонким, звенящим голосом: – Вы искренни со мной? То, что вы мне говорили... все, что говорили вчера вечером и сегодня, – это правда, или вы меня морочите? Я вам верю. Но вы... вы правду говорите? Или просто научились – для пользы дела – морочить людям голову?

Возможно, она была помешанной, но дурой не была. Я дал ответ, который счел сейчас наилучшим:

– Ваше доверие ко мне зиждется на моем доверии к вам. Если мое не оправдано, то и ваше тоже. Поэтому разрешите сперва задать вопрос: вы лгали мне, когда сказали: «Не хочу быть порочной?»

– Нет, не хочу. Не хочу.

– Хорошо, – сказал я с решительным видом, словно все сомнения теперь отпали. – Раз вы хотите избавиться от этой, дряни, мы избавимся.

– Сколько... сколько для этого надо времени?

– Ну, скажем, неделя. Для верности. Может быть, меньше.

– Нет, правда? Не больше?

– В решающей части – нет. Какое-то время после этого вам надо остерегаться, пока организм не перестроится, но от привычки вы уже избавитесь.

– Мне будет очень тяжело?

– Денька два будут плохие; но не такие плохие, как вам покажется, и отцовский характер поможет вам выдержать.

– А если, – медленно сказала она, – я пойму, что это мне не по силам, можно будет...

– Дать задний ход? Нет уж, – весело пообещал я. – Билет вы берете в один конец.

Она опять поежилась и спросила:

– Когда мы начнем?

– Послезавтра. Завтра угоститесь, как обычно, только не набирайтесь впрок. И не надо волноваться. Мне придется хуже, чем вам: мне придется вас терпеть.

– Но вы сделаете скидку... отнесетесь с пониманием... если в это время буду вести себя не совсем воспитанно? Даже если стану злобной?

– Не знаю. – Мне не хотелось заранее давать ей индульгенцию. – Что же это за воспитанность, если от небольших неудобств она превращается в злобу?

– Да, но... – Она запнулась, наморщила лоб и сказала: – А нельзя отослать миссис Херман? Я не хочу... не хочу, чтобы она видела меня.

– Утром ее отправлю.

– Если я... вы не будете пускать ко мне других, если... если буду безобразничать?

– Не буду пускать, – пообещал я. – Слушайте, по-моему, вы собираетесь устроить представление. Перестаньте об этом думать. Будьте паинькой. Без фокусов, прошу вас.

Она неожиданно засмеялась и спросила:

– А если буду фокусничать, побьете?

Я сказал, что возраст у нее вполне юный, отшлепать иногда не мешает.

21. Арония Холдорн

На другое утро в половине восьмого появилась Мери Нуньес. Мики Лайнен отвез миссис Херман в Кесаду, а обратно привез Макмана и запас еды.

Приземистый, широкоплечий Макман был отставным солдатом и сохранил военную выправку. За десять лет службы его угрюмое лицо с жестким ртом и тяжелой челюстью приобрело цвет мореного дуба. Он был отличный солдат: шел, куда послали, стоял, где поставили, делал, что приказали, – на другое у него не хватило бы воображения.

Он передал мне пакет от аптекаря. Десять гран морфия я отнес наверх Габриэле. Она завтракала лежа. Глаза у нее слезились, лицо было влажное и сероватое. Увидев у меня порошки, она отодвинула поднос и, поеживаясь, нетерпеливо протянула руки.

– Вернетесь через пять минут? – спросила она.

– Можете при мне. Я не покраснею.

– Зато я покраснею, – сказала она и покраснела.

Я вышел, закрыл дверь и, прислонившись к ней, услышал шелест бумажки и звяканье ложки в стакане с водой. Потом она позвала:

– Можно.

Я снова вошел. От порошка осталась только скомканная бумажка на подносе. Остальные исчезли. Габриэла лежала на подушках, полуприкрыв глаза, довольная, как кошка, наевшаяся золотых рыбок. Она лениво улыбнулась мне и сказала:

– Вы прелесть. Знаете, чего мне хочется? Поесть, пойти на море и весь день плавать под солнцем.

– Это будет вам полезно. Возмьмите Лайнена или Макмана. Одной выходить нельзя.

– А вы что будете делать?

– Поеду в Кесаду, потом в центр округа и, может быть, даже в Сан-Франциско.

– А мне с вами нельзя?

Я помотал головой:

– У меня дела, а вам надо отдыхать.

– Ну да, – сказала она и взяла с подноса кофе. Я повернулся к двери. – А остальной морфий? – Она говорила с чашкой у рта. – Вы надежно спрятали, никто не найдет?

– Никто. – Я улыбнулся ей и похлопал себя по карману пиджака.

В Кесаде я потратил полчаса на разговор с Ролли и чтение сан-францисских газет. Еще немного, и их вопросы и намеки в адрес Эндрюса перешли бы в разряд клеветы. Неплохо. Помощник шерифа ничего нового мне не сообщил.

Я отправился в центр округа. Вернон был в суде. Двадцатиминутная беседа с шерифом ничего не прибавила к моим познаниям. Я позвонил в агентство Старику. По его словам, наш клиент Хьюберт Коллинсон выразил удивление тем, что мы продолжаем операцию, – он счел, что со смертью Уиддена убийство его сына разъяснилось.

– Скажите ему, что не разъяснилось, – ответил я. – Убийство Эрика связано с несчастьями Габриэлы, и окончательно разобраться в одном мы не можем, пока не разобрались в другом. На это уйдет, наверное, еще неделя. В Коллинсоне не сомневайтесь, – уверил я Старика. – Он согласится, если вы ему объясните.

– Будем надеяться, – холодно сказал Старик, по-видимому, не слишком обрадованный тем, что пять агентов продолжают заниматься работой, за которую клиент, возможно, и не захочет платить.

Я поехал в Сан-Франциско, пообедал в «Сен-Жермене», зашел к себе, чтобы взять другой костюм, свежие рубашки и прочее, и вернулся в дом над бухтой в первом часу ночи. Когда я загонял машину под навес – мы все еще ездили на машине Фицстивена, – из темноты возник Макман. Он сказал, что происшествий не было. Мы вместе вошли в дом. Мики сидел на кухне и, зевая, наливал себе стакан перед тем, как сменить в карауле Макмана.

– Миссис Коллинсон уже легла? – спросил я.

– Свет у нее еще горит. Весь день просидела у себя в комнате.

Мы выпили втроем, а потом я поднялся наверх и постучался к Габриэле.

– Кто там? – спросила она.

Я ответил. Она сказала:

– Да?

– Утром не завтракайте.

– Вот как? – Затем, словно что-то вспомнив: – Ах, да, я решила больше не обременять вас своими болезнями. – Она открыла дверь и стояла передо мной, улыбаясь чересчур любезно и заложив пальцем книгу. – Как вы съездили?

– Хорошо. – Я вынул из кармана оставшийся морфий и, протянул ей. – Тогда мне незачем его носить.

Она не взяла порошки. И, смеясь мне в лицо, сказала:

– А вы в самом деле зверь, а?

– Вам же лечиться, не мне. – Я сунул порошки в карман. – Если вы... – Я замолчал и прислушался. В коридоре скрипнула половица. Потом раздался мягкий звук: как если бы босую ногу опустили на пол.

– Мери меня сторожит, – весело прошептала Габриэла. – Она постелила себе на чердаке, не захотела идти домой. Считает, что с вами и вашими друзьями мне жить небезопасно. Она предупредила меня, сказала, что вы... как же она выразилась?.. Ах, да – волки. Это правда?

– В общем, да. Не забудьте – утром не завтракать.

На другой день я дал ей первую порцию смеси Вика Далласа, а потом еще три с интервалами в два часа. Весь день она провела у себя в комнате. Это было в субботу.

В воскресенье Габриэла получила десять гран морфия и весь день была в хорошем настроении, считая себя почти что исцеленной.

В понедельник приняла оставшуюся часть далласовского снадобья, и день прошел примерно так же, как суббота. Из окружного центра вернулся Мики Лайнен с известием, что Фицстивен пришел в себя, но так слаб и так забинтован, что не смог бы говорить, даже если бы позволили врачи; Эндрюс опять навещал Аронию Холдорн в Сан-Матео; она, в свою очередь, хотела навестить в больнице Финка, но служба шерифа ее не пустила.

Вторник был богаче событиями.

Когда я принес Габриэле апельсиновый сок на завтрак, она встретила меня одетой. Глаза у нее блестели, она была возбуждена, разговорчива, то и дело смеялась, покуда я не обронил между прочим, что морфия ей больше не будет.

– То есть как, никогда? – На лице ее была паника, в голосе тоже. – Нет, вы серьезно?

– Да.

– Я умру. – На глазах выступили слезы, потекли по белому личику, и она заломила руки. Выглядело это по-детски трогательно. Пришлось напомнить себе, что слезы – один из симптомов абстиненции у морфиниста. – Так ведь неправильно. Я не рассчитывала получить сколько обычно. Я понимаю, что с каждым днем надо меньше. Но не сразу же. Вы пошутили. Это меня убьет. – При мысли, что ее убивают, она опять заплакала.

Я заставил себя рассмеяться так, будто я и сочувствую, и забавляюсь.

– Чепуха. Самым трудным для вас будет непривычная бодрость. Но денька через два все уляжется.

Она покусала губы, улыбнулась через силу и протянула ко мне обе руки.

– Я буду вам верить, – сказала она. – Я верю вам. Буду верить, что бы вы ни сказали.

Руки у нее были холодные и влажные. Я сжал их и ответил:

– Ну и отлично. А теперь в постель. Время от времени буду заглядывать, а если вам что-нибудь понадобится, позовите сами.

– Сегодня вы не уедете?

– Нет, – пообещал я.

Весь день она держалась довольно стойко. Правда, смех ее в промежутках между приступами чихания и зевоты звучал не очень жизнерадостно, но, главное, она пыталась смеяться.

В начале шестого приехал Мадисон Эндрюс. Я увидел, как он подъезжал, и встретил его на террасе. Его красноватое лицо сделалось бледно-оранжевым.

– Добрый вечер, – вежливо сказал он. – Я хочу видеть миссис Коллинсон.

– Я передам ей все, что пожелаете.

Он нахмурил белые брови, и лицу его отчасти вернулся прежний красный оттенок.

– Я хочу ее видеть. – Это был приказ.

– Она вас видеть не хочет. Надо что-нибудь передать?

Теперь краснота вернулась полностью. Глаза у него сверкали. Я стоял между ним и дверью. Он не мог войти, пока я так стоял. Казалось, он готов оттолкнуть меня с дороги. Меня это не пугало: он был на десять килограммов легче и на двадцать лет старше.

Он набычился и заговорил властным тоном:

– Миссис Коллинсон должна вернуться со мной в Сан-Франциско. Она не может здесь оставаться. Это нелепая ситуация.

– Она не поедет в Сан-Франциско, – сказал я. – Если надо, окружной прокурор задержит ее здесь как свидетельницу. Попробуете вытащить ее судебным решением – мы вам устроим другие хлопоты. Говорю это, чтобы вы знали нашу позицию. Мы докажем, что ей может грозить опасность с вашей стороны. Откуда нам знать, что вы не ловчили с наследством? Откуда нам знать, что вы не хотите воспользоваться ее нынешним подавленным состоянием и избежать неприятностей в связи с наследством? Да, может, вы вообще хотите отправить ее в сумасшедший дом, чтобы распоряжаться ее наследством.

Глаза у него сделались больные, хотя в остальном он выдержал залп неплохо. Сглотнув раз-другой и продышавшись, он спросил:

– Габриэла этому верит? – Лицо у него было пурпурное.

– При чем тут «верит»? – Я пытался говорить вежливо. – Я вам просто объясняю, с чем мы явимся в суд. Вы юрист. Вы же понимаете: между истиной и тем, что поступает в суд – или в газеты, – необязательно должна быть связь.

Теперь у него не только глаза были болезненными: краска ушла с лица, оно обмякло; однако он держался прямо и даже сумел ответить ровным голосом:

– Можете передать миссис Коллинсон, что на этой неделе я сдам в суд завещательные распоряжения, а также свой отчет по наследству и заявление о том, что слагаю с себя обязанности душеприказчика.

– Вот и отлично, – сказал я, но, когда старикан зашаркал к своей машине и медленно взобрался на сиденье, мне стало жалко его.

Габриэле я не сказал о его визите.

Теперь между приступами зевоты и чихания она потихоньку скулила, а из глаз у нее текли слезы. Лицо, грудь и руки были мокры от пота. Есть она не могла. Я накачивал ее апельсиновым соком. Звуки и запахи, даже самые слабые и приятные, действовали ей на нервы, и она все время дергалась на кровати.

– Мне будет еще хуже? – спросила она.

– Не намного. Перетерпеть вполне сможете.

Когда я спустился, меня поджидал внизу Мики Лайнен.

– Мексиканка ходит с пером, – любезно сообщил он.

– Да?

– Да. Я им шкурил лимоны, чтобы вонь отбить в твоем уцененном джине – или ты взял его напрокат, и хозяин знал, что он вернется, – все равно пить его никто не сможет? Ножичек сантиметров десять – двенадцать, нержавеющей стали, так что, когда она воткнет его тебе в спину, ржавчины на майке не останется. Я не мог его найти и спросил ее; она, натурально, сказала, что ничего не знает. Но поглядела на меня как-то по-другому, не как на отравителя колодцев, а поскольку с ней такое в первый раз, я понял, что она и взяла.

– Хорошо соображаешь, – сказал я. – Ладно, приглядывай за ней. Она не очень нас любит.

– Мне приглядывать? – Мики ухмыльнулся. – Я думал, каждый будет сам оглядываться, тем более что зуб она точит в особенности на тебя, значит, тебя, скорее всего, и подколет. Что ты ей сделал? Не такой же ты дурак, чтобы надсмеяться над чувствами мексиканской дамы?

Остроумным мне это не показалось; впрочем, я мог и ошибиться.

Арония Холдорн приехала под самый вечер на «линкольне», и негр-шофер завел сирену еще у ворот. Когда она взвыла, я сидел у Габриэлы. Беспардонный сигнал, по-видимому, сильно подействовал на ее натянутые нервы, и она чуть не выскочила из постели от ужаса.

– Что это? Что это? – взвизгивала она, стуча зубами и дрожа всем телом.

– Тихо, тихо, – успокаивал я. Из меня уже выработалась неплохая сиделка. – Просто автомобильный гудок. Гости. Сейчас сойду вниз и спроважу.

– Вы никого ко мне не пустите? – умоляюще спросила она.

– Нет. Лежите смирно, скоро вернусь.

Арония Холдорн стояла у лимузина и разговаривала с Макманом. В сумерках, между черным манто и черной шляпой, лицо ее было тусклой овальной маской – и только светящиеся глаза казались живыми. – Здравствуйте, – сказала она и протянула руку. Голос у нее был такой, что по спине у меня проходили теплые волны. – Я рада, что миссис Коллинсон на вашем попечении. И ей и мне вы были надежным защитником – мы обе обязаны вам жизнью.

Все это было чудесно, но такое я уже слышал. Я скромно отмахнулся от похвалы и упредил ее первый ход:

– Мне жаль, но она не сможет вас принять. Ей нездоровится.

– А-а, мне так хотелось увидеться с ней, пусть на минутку. Вы не думаете, что это улучшит ее самочувствие?

Я ответил, что мне самому жаль. Она, по-видимому, приняла это как окончательное решение, однако сказала:

– Я специально приехала из Сан-Франциско, чтобы повидать ее.

Я ухватился за этот повод:

– Разве мистер Эндрюс вам не сказал... – и повесил начало фразы в воздухе.

На это Арония Холдорн не ответила. Она повернулась и медленно пошла по траве. Мне не оставалось ничего другого, как пойти рядом с ней. Сумерки сгущались. Когда мы отошли от машины шагов на пятнадцать, она сказала:

– Мистеру Эндрюсу показалось, что вы его подозреваете.

– Он не ошибся.

– В чем вы его подозреваете?

– В манипуляциях с наследством. Учтите, я в этом не уверен, а только подозреваю.

– На самом деле?

– На самом деле, – сказал я, – больше ни в чем.

– Да? По-моему, и этого вполне достаточно.

– Для меня достаточно. Не думал, что и для вас тоже.

– Простите?

Мне не нравилось, как у меня развивается разговор с этой женщиной. Я ее опасался. Я сгреб известные мне факты, подсыпал сверху догадок и прыгнул с этой кучи в неизвестное:

– Освободившись из тюрьмы, вы позвали Эндрюса, вытянули из него все, что он знает, и, уяснив, что он мудрит с деньгами барышни, воспользовались этим, чтобы запутать следствие и навести подозрение на него. Наш старикан имеет слабость к прекрасному полу: легкая пожива для такой женщины, как вы. Не знаю, что вы собираетесь с ним делать, но вы завели его, а потом навели на него газетчиков. Ведь это вы, я думаю, шепнули им о его непомерных тратах? Бесполезно, миссис Холдорн. Бросьте. Ничего не выйдет. Да, вы можете его раззадорить, подстрекнуть на противозаконные поступки, втравить в поганую историю: он и сейчас сам не свой, так его обложили. Но что бы он теперь ни натворил, за этим не спрячешь того, что натворил кто-то другой раньше. Он обещал привести имущество в порядок и передать наследнице. Оставьте его в покое. Ничего не выйдет.

Мы прошли еще шагов десять, а она все не отвечала. Мы очутились на тропинке. Я сказал:

– Эта тропинка ведет на скалу, с нее столкнули Эрика Коллинсона. Вы его знали?

Она вздохнула судорожно, будто всхлипнула, но голос ее был по-прежнему ровен, спокоен, мелодичен:

– Знала, вам это известно. Зачем вы спрашиваете?

– Сыщики любят задавать вопросы, заранее зная ответ. Зачем вы сюда приехали, миссис Холдорн?

– Вы и на это знаете ответ?

– Знаю, что приехали по одной из двух причин или по двум причинам сразу.

– Да?

– Первая: хотели узнать, насколько мы близки к разгадке. Правильно?

– Естественно, я тоже не лишена любопытства, – призналась она.

– В этой части я вас удовлетворю. Я знаю разгадку.

Она остановилась на тропинке лицом ко мне, ее глаза светились в густых сумерках. Она положила руку мне на плечо: я был ниже ростом. Другая ее рука лежала в кармане манто. Она приблизила ко мне лицо и заговорила медленно и очень внятно:

– Скажите мне чистосердечно. Без уверток. Я не хочу причинять зло без нужды. Подождите, подождите – подумайте, перед тем как говорить, – и поверьте мне, для уверток, блефа и лжи сейчас не время. Так скажите правду: вы знаете разгадку?

– Да.

Она слегка улыбнулась, сняла руку с моего плеча и сказала:

– Тогда продолжать это фехтование не имеет смысла.

Я бросился на нее. Если бы она стреляла из кармана, она могла бы меня застрелить. Но она попыталась вытащить пистолет. Я успел схватить ее за руку. Пуля ушла в землю между нашими ногами. Ногти ее свободной руки сняли три красных ленты с моей щеки. Я уткнулся головой ей в шею, подставил бедро раньше, чем она ударила коленом, сильно прижал ее к себе и руку с пистолетом завернул ей за спину. Когда мы падали, она выронила пистолет. Я оказался сверху. И продолжал занимать эту позицию, пока не нащупал пистолет. Едва я поднялся, подбежал Макман.

– Все в порядке, пьяных нет, – сказал я ему, не вполне владея голосом.

– Пришлось стрелять? – спросил он, глядя на неподвижно лежавшую женщину.

– Нет, цела. Посмотри, чтобы шофер не рыпался.

Макман ушел. Арония села, подобрала ноги и потерла запястье. Я сказал:

– Вот и вторая цель вашего приезда; хотя я думал, что это предназначалось для миссис Коллинсон.

Арония поднялась молча. Я ей помогать не стал – она почувствовала бы, как у меня дрожат руки.

– Раз мы зашли так далеко, не вредно и даже полезно будет поговорить.

– Пользы теперь ни от чего не будет. – Она поправила шляпу. – Вы сказали, что все знаете. Тогда хитрости бесполезны, а помочь могли только хитрости. – Она поежилась. – Ну, что теперь?

– Теперь ничего, только постарайтесь помнить, что время отчаянных действий прошло. Такого рода истории делятся на три части: поимка, осуждение и наказание. Согласимся, что по поводу первого делать уже нечего, а... каковы калифорнийские суды и тюрьмы, вы сами знаете.

– Почему вы мне это говорите?

– Потому что не люблю, когда в меня стреляют, потому что, когда работа сделана, не люблю, чтобы болтались свободные концы. Я не стремлюсь к тому, чтобы вас осудили за участие в афере, но вы мешаете – суетесь и мутите воду. Отправляйтесь домой и сидите смирно.

Мы оба не произнесли ни слова, покуда не вернулись к ее лимузину.

Тут она повернулась, протянула мне руку и сказала:

– Я думаю... не знаю, но мне кажется, что теперь я вам обязана еще больше.

Я ничего не ответил и не подал руки. А она, может быть, потому, что рука все равно была протянута, спросила:

– Вы вернете мне пистолет?

– Нет.

– Тогда передадите миссис Коллинсон привет и сожаления, что я не смогла с ней увидеться?

– Да.

Она сказала: «До свидания», – и села в машину; я снял шляпу, и она уехала.

22. Признания

Парадную дверь мне открыл Мики Лайнен. Он глянул на мою расцарапанную физиономию и засмеялся:

– Ну и везет тебе с женщинами. Нужно сначала уговорить, а уж потом набрасываться. Поберег бы шкуру. – Он показал большим пальцем на потолок. – Поднимись к ней, урезонь. Черт-те что вытворяет.

Я поднялся в комнату Габриэлы. Она сидела посередке растерзанной постели, дергая себя за волосы. Ее потное лицо выглядело на все тридцать пять. Из горла рвались жалобные повизгивания.

– Нелегко приходится? – спросил я с порога.

Она подняла руки от волос.

– Я не умру? – Вопрос еле продрался сквозь стиснутые зубы.

– Ни в коем случае.

Она всхлипнула и легла. Я натянул на нее одеяло. Она пожаловалась, что в горле какой-то комок, челюсти ноют, а под коленками боль.

– Нормальные симптомы, – уверил я. – Долго это не протянется, потом опять будут судороги.

Кто-то зацарапал в дверь. Габриэла рывком приподнялась и запричитала:

– Не уходите!

– Только до двери, – пообещал я.

На пороге стоял Макман.

– Эта мексиканка Мери, – зашептал он, – шпионила за вами и за гостьей. Я заметил, как она вылезла из кустов, и шел за ней до нижней дороги. Там она остановила «линкольн», и минут пять – десять они разговаривали. Ближе подобраться я не смог и ничего не расслышал.

– Где она сейчас?

– В кухне. Вернулась. А та поехала дальше. Мики говорит, что мексиканка ходит с ножом и добра от нее не жди. Это что, правда?

– Обычно он не ошибается, – сказал я. – Она переживает за миссис Коллинсон, а нас считает врагами. И чего лезет не в свое дело? Видимо, подглядывала и поняла, что миссис Холдорн против нас, а значит – за Габриэлу. Вот и решила наладить связи. У миссис Холдорн, надеюсь, хватило ума сказать ей, чтобы вела себя пристойно. В любом случае нам остается только наблюдать. Выгонять ее – себе дороже: без поварихи не обойтись.

Когда Макман ушел, Габриэла вспомнила, что у нас были гости, и стала расспрашивать о них, а заодно о выстреле и моем расцарапанном лице.

– Была Арония Холдорн, – сказал я, – немного поскандалила. Но все обошлось. Она уже уехала.

– Миссис Холдорн приезжала, чтобы убить меня, – спокойно, но с уверенностью сказала девушка.

– Возможно. Она со мной не откровенничала. А зачем ей вас убивать?

Ответа я не получил.

Ночь получилась долгая и тяжелая. Я провел ее по большей части в комнате Габриэлы, в кожаной качалке, которую притащил из гостиной. Спала она всего часа полтора, в три захода. И каждый раз с криком просыпалась от кошмаров. Всю ночь до меня доносились из коридора шорохи – видимо, Мери Нуньес сторожила свою хозяйку.

Среда оказалась еще более долгой и тяжелой. От того, что я все время стискивал зубы, челюсти у меня к середине дня ныли не меньше, чем у Габриэлы. А она мучилась теперь вовсю. От света у нее резало глаза, от звуков – уши, от любого запаха тошнило. Шелковая ночная рубашка и простыни раздражали кожу. Каждый мускул не переставая дергался. Уверения, что она не умрет, уже не действовали: жить ей все равно не хотелось.

– Не сдерживайтесь, – предложил я. – Дайте себе волю. Я за вами присмотрю.

Она поймала меня на слове и словно сорвалась с цепи. На ее вопли к дверям прибежала Мери Нуньес и зашипела какие-то испанско-мексиканские ругательства. Я удерживал Габриэлу за плечи и тоже был весь в поту.

– Пошла вон, – рявкнул я на Мери.

Она сунула руку за пазуху и шагнула в комнату. Сзади возник Мики Лайнен, выдернул ее в коридор и захлопнул дверь.

Между приступами Габриэла лежала на спине и, тяжело дыша, дергаясь, с мукой и безнадежностью глядела в потолок. Иногда она закрывала глаза, но конвульсии не прекращались.

Во второй половине дня Ролли принес из Кесады новость: Фицстивен пришел в себя и смог ответить на вопросы Вернона. Он заявил, что не видел бомбы и не знает, когда и каким образом она попала в комнату, но после того, как мы с Финком вышли в коридор, ему вроде бы послышалось что-то похожее на звон осколков и глухой удар об пол у ног.

Я попросил Ролли сказать окружному прокурору, чтобы он не слезал с Финка и что завтра я постараюсь с ним встретиться. Ролли пообещал все это передать и ушел. Мы стояли с Мики на крыльце. Говорить нам было не о чем – ни слова за весь день. Только я закурил, из дома снова понеслись вопли. Мики отвернулся и что-то пробормотал, помянув черта.

Я нахмурился и зло спросил:

– Дело я делаю или нет?

– К чертям собачьим! Лучше бы не делал, – бросил он с такой же злостью и пошел прочь.

Послав его подальше, я вернулся в дом. Мери Нуньес поднималась по лестнице, но при моем появлении быстро отступила к кухне, окинув меня диким взглядом. Я ее тоже послал, потом двинулся наверх, где оставил Макмана охранять комнату. Он прятал от меня глаза – ради справедливости я послал и его.

Остаток дня Габриэла плакала и кричала, умоляя дать ей морфий. Вечером она полностью во всем призналась:

– Я вам сказала, что не хочу быть порочной. – Ее руки лихорадочно комкали простыню. – Вранье. Хочу. Всегда хотела и всегда была. Я думала и с вами сыграть ту же шутку, но сейчас мне не до вас, мне нужен только морфий. Повесить меня не повесят, это я знаю. А там все равно, лишь бы получить дозу.

Она грязно хохотнула и продолжала:

– Вы были правы: я вызывала в мужчинах самое плохое, потому что сама этого хотела. Хотела, и все тут. Не получилось лишь с доктором Ризом и Эриком. Почему – не знаю. Знаю только, что потерпела поражение, но они тем временем слишком хорошо меня узнали. Вот и умерли. Риза усыпил Джозеф, а убила я сама, но потом мы внушили Минни, что это ее работа. И убить Аронию подговорила Джозефа я – он выполнял любые мои просьбы и убил бы, если бы не вы. И Харви заставила убить Эрика. К чему мне брачные узы с хорошим человеком, который собирался сделать из меня хорошую женщину?

Она снова засмеялась и облизала губы. – Нам с Харви нужны были деньги, а у Эндрюса я много взять не могла – боялась, заподозрит. Тогда мы задумали добыть их, инсценировав похищение. Жаль, что Харви застрелили... великолепный был зверь. Что касается бомбы, она лежала у меня давно, уже несколько месяцев. Я ее выкрала из лаборатории отца, когда он проводил какие-то работы для кинокомпании. Бомба была маленькая, и я держала ее при себе на всякий случай. А потом решила подорвать вас. Между нами... мной и Оуэном... ничего не было... я все наврала, он меня совсем не любил. Убить я хотела вас... боялась, что докопаетесь до правды. Меня в тот час немного лихорадило, и, услышав, что два человека вышли из комнаты, а один остался, я решила... остались вы. И только когда приоткрыла дверь и бросила бомбу, увидела Оуэна. Ну, теперь вы довольны? А раз получили, что хотели, давайте морфий. Какой толк вести со мной игру дальше? Давайте его. Вы победили. Можете записать эти показания – я тут же подпишу. Лечить и спасать меня вам больше не имеет смысла. Давайте морфий.

Пришла пора смеяться мне:

– Может, еще признаетесь, что похитили Чарли Росса, а заодно подорвали «Мэн»?

Буча продолжалась не меньше часа, пока Габриэла не выдохлась. Время тянулось медленно. Спала она на этот раз часа два – на полчаса больше, чем в прошлую ночь. Мне тоже временами удавалось задремать в качалке.

Незадолго до рассвета я почувствовал на себе чью-то руку. Стараясь дышать ровно, я чуть-чуть приоткрыл глаза. В комнате было еще темно, но мне показалось, что Габриэла лежит на кровати, правда, спит она или нет, разглядеть не удалось. Голова моя во сне откинулась на спинку. Я не мог видеть ни ту руку, что лезла во внутренний карман пиджака, ни другую, левую, над моим плечом, но пахли они кухней, – значит, были смуглыми.

За качалкой стояла Мери Нуньес. Мики предупредил меня, что мексиканка носит нож. Я представил, как она держит его в левой руке. Но внутренний голос приказал мне не суетиться. Я опять закрыл глаза. Потом в пальцах у Мери зашелестела бумага, и рука убралась из моего кармана.

Я сонно пошевелил головой и переставил ноги. Когда дверь за ней без скрипа закрылась, я выпрямился и оглядел комнату. Габриэла спала. Я пересчитал пакетики – восьми не хватало.

Наконец Габриэла открыла глаза. Первый раз за все это время она проснулась спокойно. Лицо у нее было осунувшееся, но глаза – нормальные. Посмотрев на окно, она спросила:

– Уже день?

– Только светает. – Я дал ей апельсинового сока. – Сегодня можно поесть.

– Не хочу. Хочу морфий.

– Не дурите. Еда будет. Морфия не будет. Самое трудное позади, дальше пойдет легче, хотя вас еще немного поломает. Глупо требовать сейчас наркотик. Все ваши мучения коту под хвост. Вы уже фактически вылечились.

– Действительно вылечилась?

– Да. Осталось побороть страх, нервозность и воспоминания о том, как приятно было накачиваться.

– Это я смогу, – сказала она, – раз вы говорите, что смогу, значит, смогу.

Все утро она вела себя пристойно и только к середине дня на час-другой сорвалась. Но буйствовала не особенно сильно, и мне без труда удалось ее утихомирить. Когда Мери вошла со вторым завтраком, я оставил их наедине и пошел вниз.

Мики и Макман сидели в столовой. Во время еды оба не вымолвили ни словечка. Поскольку молчали они, молчал и я.

Когда я поднялся наверх, Габриэла в зеленом купальном халате сидела в качалке, которая две ночи служила мне постелью. Она успела причесаться и напудрить нос. Глаза были зеленые и чуть прищуренные, словно ей не терпелось сообщить что-то смешное.

– Сядьте, – сказала она с напускной торжественностью. – Мне надо с вами серьезно поговорить.

Я сел.

– Ради чего вы столько от меня вытерпели? – Она действительно говорила сейчас вполне серьезно. – В ваши обязанности это не входило, а приятного было мало. Я... я и не знаю, до чего противно себя вела. – Ее лицо и даже шея покраснели. – Я была омерзительной, гнусной. Представляю, как теперь выгляжу в ваших глазах. Почему... ради чего вы пошли на такое?

– Я вдвое старше вас, – сказал я. – Старик. И будь я проклят, если стану объяснять причины и делать из себя идиота. Но ничего омерзительного и гнусного для меня тут не было, я снова готов пройти через все это. И даже с радостью.

Она вскочила с качалки, глаза у нее стали темными, круглыми, а губы дрожали:

– Вы хотите сказать...

– Ничего я не хочу сказать. Но если вы будете скакать нагишом, в распахнутом халате, то заработаете бронхит. Бывшие наркоманки легко простужаются.

Она села, спрятала лицо в ладони и расплакалась. Я ей не мешал. В конце концов, не отнимая рук от лица, она хихикнула и попросила:

– Не могли бы вы уйти и оставить меня на весь день одну?

– Конечно. Если не будете раздеваться.

Я поехал в окружной центр, нашел больницу и долго спорил с персоналом, чтобы меня пустили в палату Фицстивена.

Фицстивен лежал весь в бинтах, из-под которых виднелся только один глаз, одно ухо и половина рта. Но этот глаз и эти губы мне улыбнулись.

– Пропади они пропадом, ваши гостиничные номера. – Голос звучал неясно, так как ему приходилось говорить одной стороной рта, а челюсть не двигалась, но жизнерадостности Фицстивену было не занимать. На тот свет он явно не собирался.

Я тоже улыбнулся и сказал:

– Какие уж теперь номера, разве что камера в Сан-Квентине. Выдержите сейчас допрос с пристрастием, или день-другой переждем?

– Самое время, – сказал он. – По лицу-то вам ничего не прочесть.

– Отлично. Тогда начнем. Первое: бомбу вам сунул в руку Финк, когда здоровался. Другим способом попасть в комнату она не могла. Он стоял ко мне спиной, и я не мог ничего заметить. Вы, конечно, не знали, что это бомба, и пришлось ее взять, как сейчас приходится все отрицать – иначе бы мы догадались, что вы были связаны с бандой в Храме, а у Финка есть основания покушаться на вас.

– Какая удивительная история, – сказал Фицстивен. – Значит, у Финка были основания. Что ж, и на том спасибо.

– И убийство Риза организовали вы. Остальные вам лишь помогали. Но когда Джозеф умер, вся вина пала на него, на этого якобы сумасшедшего. Другие участники оказались вне подозрений. Но тут вы вдруг приканчиваете Коллинсона, и неизвестно, что еще собираетесь выкинуть. Финк понимает: если вы не угомонитесь, то убийство в Храме в конце концов выплывет, и тогда ему тоже несдобровать. До смерти испугавшись, он решает остановить вас.

– Все занимательней и занимательней, – сказал Фицстивен. – Значит, и Коллинсона убил я?

– Чужими руками. Вы наняли Уиддена, но не заплатили ему. Тогда он похитил девушку, чтобы получить свои деньги. Он знал, что она вам нужна. Когда мы его окружили, пуля пролетела ближе всего от вас.

– Восхищен. Нет слов, – сказал Фицстивен. – Значит, Габриэла была мне нужна. А зачем? Какие мотивы?

– Вы, скорей всего, пытались сделать с ней что-то очень уж непотребное. Ей досталось от Эндрюса, даже с Эриком не повезло, но про них она могла еще говорить. Когда же я захотел выяснить подробности ваших ухаживаний, она задрожала и сразу замкнулась. Видно, она здорово вам вмазала, но вы ведь из тех эгоистов, которым такого не перенести.

– Ну и ну, – сказал Фицстивен. – Мне, знаете ли, часто приходило на ум, что вы вынашиваете абсолютно идиотские теории.

– А что тут идиотского? Кто стоял рядом с миссис Леггет, когда у нее в руках оказалось оружие? Где она его взяла? Да и гоняться за дамами по лестницам не в ваших правилах. А чья рука была на пистолете, когда пуля пробила ей горло? Я не слепой и не глухой. Вы сами признали, что за всеми трагедиями Габриэлы чувствуется одна рука, один ум. Вы как раз и обладаете таким умом, при этом ваша связь со всеми событиями очевидна, да и необходимый мотив был. С мотивом, кстати, у меня вышла некоторая задержка: я его не видел, пока не получил – сразу после взрыва – реальной возможности как следует поспрашивать Габриэлу. Задерживало меня и кое-что другое – я никак не мог связать вас с Храмом. Но тут помогли Финк и Арония Холдорн.

– Неужто Арония помогла? Интересно, что она затеяла. – Фицстивен говорил рассеянно, а его единственный серый глаз был слегка прикрыт, словно думал он сейчас о другом.

– Она делала все, чтобы выгородить вас: морочила нам голову, запутывала, пыталась науськать на Эндрюса, даже застрелить меня. Когда она поняла, что по следу Эндрюса мы не пойдем, я упомянул про Коллинсона. Она разыграла удивление, ахнула, всхлипнула – не упустила ни одной возможности, чтобы направить меня по ложному пути. Мне ее изворотливость даже по душе.

– Дама она упорная, – с отсутствующим видом процедил Фицстивен. Занятый своими мыслями, половину моей речи он пропустил мимо ушей. Затем отвернул голову, и прищуренный, задумчивый глаз уставился в потолок.

– Вот и конец Великому Проклятию Дейнов, – сказал я.

Уголком рта смеяться трудновато, но он все-таки рассмеялся:

– А если я скажу вам, мой милый, что я тоже Дейн?

– Как так?

– Моя мать и дед Габриэлы с материнской стороны были братом и сестрой.

– Черт! Вот это да!

– Уйдите пока и дайте мне подумать. Я еще не решил, как поступить. Сейчас я ни в чем не признаюсь. Понятно? Но чтобы спасти свою драгоценную шкуру, мне, видимо, придется упирать как раз на проклятие. И тогда, мой милый, вы сможете насладиться удивительной защитой, таким цирком, от которого радостно взвоют все газеты страны. Я стану настоящим Дейном, отмеченным проклятием всего нашего рода. Преступления моих двоюродных сестричек Алисы, Лили, племянницы Габриэлы и бог знает скольких еще Дейнов будут мне оправданием. Да и количество моих собственных преступлений сыграет свою роль – лишь сумасшедший способен столько совершить. И поверьте, я приведу их множество, если начну с колыбели. Поможет даже литература. Ведь признало же большинство критиков моего «Бледного египтянина» детищем дегенерата. А разве в «Восемнадцати дюймах» они не нашли все известные человечеству признаки вырождения? Все эти факты, мой милый, выручат меня. К тому же я буду размахивать культями – руки нет, ноги нет, тело и лицо покалечены: преступник с Божьей помощью и так достаточно наказан. Да и контузия от бомбы – разве не могла она вернуть мне разум, во всяком случае, выбить патологическую тягу к преступлениям? Я даже верующим стану. Идея меня привлекает. Но сначала надо все обдумать.

Измученный этой речью, он тяжело всасывал половинкой рта воздух, но в сером глазу светилось торжество.

– Что ж, скорей всего, дело выгорит, – сказал я, собираясь уходить. – Буду за вас болеть. Вам и так уже досталось. А потом, если кто и заслуживает снисхождения – так это вы.

– Снисхождения? – переспросил он, и взгляд у него потускнел. Он отвел глаз, потом снова смущенно посмотрел на меня. – Скажите правду, меня что, признают невменяемым?

Я кивнул.

– Черт! Тогда все уже не то, – пожаловался он, не без успеха пытаясь побороть смущение и принять свой обычный лениво-насмешливый вид. – Что за удовольствие, если я на самом деле псих.

Когда я вернулся в дом над бухтой, Мики и Макман сидели на крыльце.

– Привет! – сказал Макман.

– Новых шрамов в любовных сражениях не заработал? – спросил Мики. – Твоя подружка, кстати, про тебя спрашивала.

Поскольку меня снова приняли в общество людей, я понял, что Габриэла чувствует себя прилично.

Она сидела на кровати с подушками за спиной, лицо все еще – или заново – напудрено, глаза радостно поблескивают.

– Мне вовсе не хотелось усылать вас навсегда, нехороший вы человек, – пожурила она меня. – Я приготовила вам сюрприз и просто сгораю от нетерпения.

– Что за сюрприз?

– Закройте глаза.

Я закрыл.

– Откройте.

Я открыл. Она протягивала мне восемь пакетиков, которые Мери Нуньес вытащила из кармана пиджака.

– Они у меня с середины дня, – гордо заявила она. – На них следы моих пальцев и слез, но ни один не открыт. Честно говоря, удержаться было нетрудно.

– Я знал, что вы удержитесь, поэтому и не отобрал их у Мери.

– Знали? Вы так мне верите, что ушли, оставив их у меня?

Только идиот признался бы, что уже два дня в этих бумажках лежит не морфий, а сахарная пудра.

– Вы самый симпатичный человек на свете. – Она схватила мою руку, потерлась о нее щекой, потом отпустила и нахмурилась. – Только одно плохо. Все утро вы настойчиво давали мне понять, что влюблены.

– И что? – спросил я, стараясь держаться спокойно.

– Лицемер! Обольститель неопытных девушек! Надо бы вас заставить жениться или подать в суд за обман. Весь день я вам искренне верила, и это мне помогло, действительно помогло. А сейчас вы входите, и я вижу перед собой... – Она остановилась.

– Что видите?

– Чудовище. Очень милое чудовище, очень надежное, когда человек в беде, но все же чудовище, без таких человеческих слабостей, как любовь и... В чем дело? Я сказала что-то не то?

– Не то, – подтвердил я. – Готов поменяться местами с Фицстивеном в обмен на эту большеглазую женщину с хриплым голосом.

– О Боже, – сказала она.

23. Цирк

Больше мы с Оуэном Фицстивеном не говорили. От свиданий писатель отказывался, а когда его переправили в тюрьму и встреч было не избежать, хранил молчание. Внезапная ненависть – иначе не назовешь – вспыхнула в нем, по-моему, от того, что я считал его сумасшедшим. Он не возражал, чтобы весь мир, по крайней мере двенадцать представителей этого мира в суде присяжных, признали его ненормальным – и сумел-таки всех убедить, – но видеть меня в их числе ему не хотелось. Если он здоров, но, притворившись ненормальным, избежал за все свои дела наказания, то он как бы сыграл с миром шутку (назовем ее так). Если же он действительно ненормален и, не зная этого, еще и притворяется ненормальным, то шутка (назовем ее так) оборачивалась против него. Такого, во всяком случае с моей стороны, этот эгоист переварить не мог, хотя в глубине души он, мне кажется, считал себя нормальным. Как бы там ни было, но после беседы в больнице, где я сказал, что душевная болезнь спасет его от виселицы, он со мной больше не разговаривал.

Через несколько месяцев Фицстивен окреп; процесс над ним, как он и обещал, действительно стал цирком, а газеты действительно взвыли от радости. Судили его в окружном центре по обвинению в убийстве миссис Коттон. К тому времени нашлись два новых свидетеля, которые видели, как он выходил в то утро из задних дверей дома Коттона; третий свидетель опознал его машину, стоявшую ночью за четыре квартала от этого дома. Поэтому и городской и окружной прокуроры решили, что улики по делу миссис Коттон – самые надежные.

Его защитники заявили на процессе, что он «невиновен по причине невменяемости», в общем, сказали на своем волапюке что-то в этом духе. И поскольку убийство миссис Коттон было последним по счету, они смогли предъявить в качестве доказательств все предыдущие его преступления. Защиту адвокаты провернули ловко и убедительно, так что замысел Фицстивена – чем больше преступлений, тем скорее суд признает его ненормальным – вполне удался. Преступлений он и в самом деле совершил столько, сколько нормальному человеку не совершить.

Свою двоюродную сестру Алису Дейн Фицстивен, по его словам, встретил в Нью-Йорке, когда она жила там с маленькой падчерицей. Габриэла этого подтвердить не могла, но, вероятно, так оно и было. Их отношения, сказал писатель, они держали в тайне, так как Алиса разыскивала в то время отца девочки и не хотела, чтобы тот узнал про ее связи с опасным прошлым. Она, заявил Фицстивен, была в Нью-Йорке его любовницей, что тоже вполне возможно, но большого значения не имеет.

После отъезда в Сан-Франциско Алиса с ним переписывалась – просто так, без всякой цели. Тем временем он познакомился с Холдорнами. Секта была его идеей, он организовал ее на свои деньги и сам перетащил в Сан-Франциско, хотя скрывал свою причастность, поскольку все приятели, зная про его скептицизм, сразу заподозрили бы мошенничество. Эта секта, сказал он, служила ему одновременно и кормушкой, и забавой: его книги никто не покупал, а оказывать на людей влияние, особенно втайне, он обожал.

Арония Холдорн стала его любовницей. Джозеф всегда был лишь марионеткой, как в семейной жизни, так и в Храме.

Через общих друзей Алиса познакомила Фицстивена с мужем и Габриэлой. Габриэла превратилась уже в молодую женщину. Ее необычная внешность, которую Фицстивен объяснял теми же причинами, что и она сама, восхитила его, и он решил попытать счастья. Но ничего не добился. Из-за отпора ему еще сильнее захотелось совратить ее – такой уж он был человек. Алиса в этом деле ему помогала. Ненавидя девушку, она прекрасно знала любовника, потому и хотела, чтобы он добился своего. Она рассказала Фицстивену семейную историю. Леггет пока не догадывался, что дочери внушили, будто он убил ее мать. Он, конечно, чувствовал глубокую неприязнь Габриэлы, но причин этой неприязни не понимал. Ему казалось, что виновата во всем тюрьма и последующая трудная жизнь – они сделали его грубым, что, естественно, не нравилось молоденькой девушке, которая только недавно с ним познакомилась.

Правду он выяснил, лишь поскандалив с женой после того, как застал Фицстивена при очередной попытке «научить – собственные слова Фицстивена – Габриэлу жить». Леггет понял, на ком женился. «Учителю» от дома было отказано, но тот не оборвал с Алисой связей и ждал своего часа.

Этот час настал, когда в Сан-Франциско объявился Аптон и занялся вымогательством. Алиса пошла за советом к Фицстивену. Советы он дал гибельные. Он убедил ее договориться с Аптоном лично, не открывая мужу, что прошлое известно. Преступления Леггета, особенно в Центральной Америке и Мексике, сказал Фицстивен, дадут ей власть над ним – сейчас, когда муж возненавидел ее за дочку, это будет очень на руку. По его подсказке она инсценировала ограбление и передала алмазы Аптону. Фицстивена не интересовала судьба Алисы, ему хотелось лишь извести Леггета и завладеть Габриэлой.

Первого он добился: Алиса полностью сломала мужу жизнь и до самого конца – до погони на лестнице после того, как Фицстивен дал ей в лаборатории пистолет, – она считала, что все идет хорошо и план Фицстивена их обоих выручит: судьба мужа ее волновала не больше, чем ее судьба волновала Фицстивена. Писателю, понятное дело, пришлось ее убить, чтобы она его не выдала, узнав, что «отличный план» был просто мышеловкой.

Фицстивен утверждал, что убил Леггета собственной рукой. Покидая после смерти Рапперта дом, Габриэла написала в записке, что уходит навсегда. По мнению Леггета, их с женой больше ничто не связывало. Он ей сказал, что все кончено, но согласился перед отъездом написать для полиции письмо и взять ее грехи на себя. Фицстивен потребовал, чтобы она его убила, но Алиса не соглашалась. Тогда он убил Леггета сам. Он добивался Габриэлы и считал, что отец, даже скрываясь от закона, не отдаст ему дочь.

Убрав с дороги Леггета, а затем – чтобы избежать расследования – и Алису, Фицстивен почувствовал себя хозяином положения и бросился добывать Габриэлу. Холдорны были знакомы с Леггетами уже несколько месяцев и успели приручить девушку. Она и раньше останавливалась у них, теперь же они уговорили ее совсем переехать в Храм. О планах Фицстивена и его роли в трагедии Леггетов они ничего не знали и считали Габриэлу лишь очередной клиенткой – писатель регулярно таких клиентов поставлял. Но в тот день, когда я поселился в Храме, доктор Риз, разыскивая Джозефа, толкнул дверь, которой полагалось быть запертой, и застал Фицстивена за советом с Холдорнами.

Опасность была велика: Риза молчать не заставишь, а если бы связь Фицстивена с Храмом стала известна, то вполне могла всплыть и его вина в смерти Леггетов. Двумя людьми ему удавалось легко манипулировать – Джозефом и Минни. Риза они убили. Но тут Арония догадалась о его видах на девушку. От ревности она могла заставить его поступиться Габриэлой, а то и выдать полиции. Тогда Фицстивен внушает Джозефу, что, пока Арония жива, им обоим грозит виселица. Чтобы спасти ее, мне пришлось убить Джозефа, но тем самым на какое-то время я спас и Фицстивена: Арония с Финком вынуждены были молчать про Риза, иначе им самим предъявили бы обвинения в соучастии.

К этому времени Фицстивена уже было не остановить. Он теперь смотрел на Габриэлу как на свою собственность, купленную многими смертями. Каждая новая смерть увеличивала ее цену и значимость. Так что, когда Эрик Коллинсон увез Габриэлу и женился на ней, Фицстивен ни секунды не колебался. Эрику было суждено умереть.

За год до этих событий Фицстивен искал спокойный городок, чтобы закончить роман. Супруга Финка (женщина-тяжеловоз) посоветовала ему Кесаду. Она там родилась, и там жил Харви Уидден – ее сын от первого брака. Приехав туда на несколько месяцев, Фицстивен коротко сошелся с Уидденом. И теперь, перед следующим убийством, он вспомнил о приятеле – за деньги тот сделал бы что угодно.

Когда Коллинсон стал подыскивать тихое место, где Габриэла могла бы отдохнуть и подлечиться перед процессом Холдорнов, Фицстивен порекомендовал Кесаду. Место и в самом деле было тихое, вероятно, самое тихое во всей Калифорнии. Затем он предложил Уиддену тысячу долларов за убийство Коллинсона. Сначала Уидден отказался, но человек он был недалекий, а Фицстивен умел убеждать людей, и в конце концов они ударили по рукам.

Первое покушение Уидден предпринял в четверг ночью, но только напугал Коллинсона и вынудил его дать мне телеграмму. Прочитав ее на почте, Уидден решил поторопиться – теперь уже ради собственной безопасности – и, выпив для храбрости, пошел в пятницу вечером за Коллинсоном и столкнул его со скалы. Затем он хлебнул еще и, считая себя чертовски лихим малым, покатил в Сан-Франциско. Там он позвонил Фицстивену и сказал: «Я с ним расправился, легко и навсегда. Где мои деньги?

Звонок шел через коммутатор в доме, и неизвестно, кто мог услышать этот разговор. Фицстивен решил на всякий случай подстраховаться. Он сделал вид, что не понимает, кто звонит и о чем идет речь. Уиддену же показалось, что писатель просто хочет его надуть, и, зная, за кем тот охотится, он задумал похитить девушку и потребовать уже не тысячу, а десять тысяч. Хоть и под мухой, он сообразил изменить в письме почерк и так его составил, что Фицстивен не мог выдать автора полиции, не объяснив, откуда он его знает.

Писатель заволновался. Но, получив письмо, решил пойти ва-банк – авось удача, как и прежде, ему не изменит. Он рассказал мне о телефонном звонке и отдал письмо. Ко всему прочему, у него появился законный повод для поездки в Кесаду. Однако приехал он туда заранее, ночью перед нашей с ним встречей, и сразу явился к миссис Коттон, чтобы выведать, где Уидден – о их связи ему было известно. Уидден, как оказалось, прятался от полицейского прямо тут же. Он был человек недалекий, а Фицстивен, когда нужно, умел убеждать и быстро доказал Уиддену, что иначе говорить по телефону не мог, кстати, из-за его же, Уиддена, неосторожности. Потом Фицстивен рассказал, каким образом без всякого риска можно получить десять тысяч. Уидден ему поверил и вернулся в свое убежище за Тупым мысом.

Фицстивен остался с миссис Коттон один. Бедняжка знала слишком много, и то, что она знала, ей не нравилось. Песенка ее была спета: недавний опыт научил писателя, что убийство – самый надежный способ заткнуть человеку рот. История же с Леггетом подсказывала, Что его, Фицстивена, положение станет куда прочнее, если перед смертью миссис Коттон напишет заявление, где вполне убедительно, пусть и не очень достоверно, объяснит кое-какие неясности. Она догадывалась об его намерениях и помогать ему не собиралась. Но в конце концов к утру заявление под его диктовку было составлено. Заставил он ее писать не очень приятным способом, но все же заставил, а затем задушил – как раз перед возвращением мужа после ночной погони.

Выскользнув через заднюю дверь, Фицстивен отправился в гостиницу на встречу со мной и Верноном, ну а свидетели, видевшие его в то утро у дома Коттона, пришли в полицию лишь после того, как узнали его по фотографиям в газетах. Пока что Фицстивен поплыл с нами к убежищу Уиддена. Зная бесхитростность своего сообщника, он мог предугадать его реакцию на второе предательство. И, понимая, что Коттон с Фини при первой возможности без колебаний пристрелят Уиддена, решил еще раз положиться на удачу. Если же его расчет не оправдается, то, вылезая из лодки с пистолетом в руке, он споткнется и как бы нечаянно застрелит Уиддена. (Он помнил, как ловко расправился с миссис Леггет.) Конечно, его за это отругают, может быть, начнут подозревать, но ни в чем обвинить не смогут.

Фицстивену снова повезло. Увидев его с нами, Уидден вышел из себя, спустил курок, и мы Уиддена убили.

Таким вот рассказом этот сумасшедший, считавший себя нормальным человеком, пытался убедить суд в своей невменяемости – и преуспел. Другие обвинения были с него сняты. После процесса его отправили в сумасшедший дом в Напе. Но через год выпустили. Я не думаю, что врачи сочли Фицстивена здоровым, просто решили, что такой калека уже ни для кого не представляет опасности.

Арония Холдорн, я слышал, увезла его на один из островов в заливе Пьюджет-Саунд.

На процессе она давала показания как свидетель, не как подсудимая. Попытка Джозефа и Фицстивена убить ее сослужила Аронии добрую службу.

Миссис Финк мы так и не нашли.

За увечья, нанесенные Фицстивену, Тома Финка отправили в Сан-Квентин на срок от пяти до пятнадцати лет. Зла друг на друга они с писателем, казалось, не держали и при даче свидетельских показаний один другого выгораживали. Финк сказал, что мстил за смерть пасынка, правда, никто ему не поверил. Он просто боялся бурной деятельности Фицстивена и хотел, пока не поздно, ее остановить.

Выйдя после ареста из тюрьмы, Финк заметил, что Мики Лайнен за ним следит, испугался, но придумал, как обернуть эту слежку себе на пользу. Вечером он выскользнул из гостиницы через черный ход, достал необходимые материалы и всю ночь провозился над бомбой. В Кесаду он приехал якобы для того, чтобы сообщить о пасынке. Бомба была маленькая, из алюминиевой мыльницы, завернутой в белую бумагу. Передать ее незаметно от меня во время рукопожатия, а Фицстивену спрятать – не составило труда. Фицстивен решил, что это какая-то важная посылка от Аронии. Не взять ее он не мог, иначе привлек бы мое внимание и выдал свою связь с Храмом. Поэтому он спрятал посылку, а когда мы с Финком вышли в коридор, открыл – и очнулся только в больнице. Самому Финку опасаться было нечего: Мики не мог не подтвердить, что следил за ним от самой тюрьмы, а во время взрыва рядом находился я.

Фицстивен заявил, что рассказ Алисы Леггет про гибель Лили – сплошная чушь: она убила сестру сама, а врала, чтобы напакостить Габриэле. И хотя никаких доказательств он привести не мог, все, включая Габриэлу, с готовностью ему поверили. Меня было взял соблазн запросить нашего агента в Париже о подробностях этой истории, но я удержался. Дело касалось лишь Габриэлы, а она была сыта и тем, что уже удалось раскопать.

Заботились о ней теперь Коллинсоны. Они прибыли в Кесаду, как только прочли экстренные выпуски с обвинениями против Фицстивена. Признаться в том, что они ее подозревали в убийстве, им не пришлось, да и вообще никаких трудностей не возникло: когда Эндрюс сдал завещательные документы и на его место был нанят другой адвокат – Уолтер Филдинг, Коллинсоны по праву ближайших родственников просто взяли Габриэлу на попечение.

Два месяца в горах закрепили мое лечение, и в Сан-Франциско она вернулась совершенно изменившейся. Не только внешне.

– Не могу представить, что все это со мной действительно произошло, – сказала она мне, когда мы обедали с Лоренсом Коллинсоном в перерыве между утренним и вечерним заседаниями суда. – Возможно, событий было столько, что я стала бессердечной. Как вы думаете?

– Нет. Вы ведь почти все время ходили под морфием. Помните? Это вас и спасло. Притупило чувства. Не употребляйте больше наркотиков, и прошедшее останется лишь смутным сном. Но если захочется живо и ярко все вспомнить – что ж, стоит только принять...

– Нет, никогда! Хватит! – сказала она. – Не приму, даже если лишу вас удовольствия снова меня лечить... Он прямо-таки наслаждался, – обернулась она к Лоренсу, – проклинал меня, насмехался, чем только не грозил, а в конце, по-моему, даже пытался соблазнить. И если я вас временами шокирую, то надо винить его: он оказал на меня дурное влияние.

Она, судя по всему, действительно оправилась.

Лоренс засмеялся вместе с нами, но глаза у него остались холодными. Кажется, он считал, что я в самом деле оказал на нее дурное влияние.

Дэшил Хэммет

Стеклянный ключ


Глава первая. ТРУП НА КИТАЙСКОЙ УЛИЦЕ

I

Зеленые кости закувыркались по зеленому сукну, ударились о борт стола и отскочили назад. Одна сразу же остановилась, на ее верхней грани было шесть белых крапинок – два ровных рядка. Другая покатилась к центру. Когда она замерла, на ней белела одна-единственная точка.

Нед Бомонт тихо хмыкнул. Счастливчики собрали со стола деньги.

Гарри Слосс сгреб кости широкой волосатой рукой и подбросил их на ладони.

– Ставлю четвертной. – Он швырнул на стол две бумажки.

– Задайте ему жару, ребята, – сказал Нед Бомонт. – А мне пора подзаправиться. – Он пересек бильярдную и в дверях столкнулся с Уолтером Айвенсом. – Привет, Уолт! – Нед кивнул и хотел пройти, но Айвенс схватил его за локоть.

– Т-т-ы г-г-говорня с П-п-полем? – Когда Айвенс произнес «П-п-полем», с его губ брызнула тонкая струйка слюны.

– Я как раз иду к нему. – Голубые глаза на круглом белом лице Айвенса было заблестели, но Нед, сузив глаза, добавил: – Особенно ни на что не рассчитывай. Вот если бы ты мог немного обождать...

У Айвенса дрогнул подбородок.

– Н-н-о она д-д-должна родить в с-с-следующем месяце.

В темных глазах Неда промелькнуло удивление. Он высвободил свой локоть из руки коротышки Айвенса и отступил. Уголок рта под черными усиками дернулся.

– Сейчас трудное время, Уолт... В общем, лучше ни на что не рассчитывать до ноября. – Его глаза опять стали узкими и настороженными.

– Н-но, если т-ты ему с-скажешь...

– Я ему объясню все в самом наилучшем виде. Да ты ведь знаешь, он бы для тебя все сделал, но только сейчас у него самого положение не из легких. – Нед пожал плечами, лицо его помрачнело, лишь блестящие глаза попрежнему смотрели зорко и настороженно.

Айвенс облизнул губы и часто заморгал, потом глубоко вздохнул и, прижав руки к груди, попросил:

– Иди, я п-подожду т-тебя з-здесь.

II

Закурив тонкую, в зеленых крапинках сигарету, Нед Бомонт пошел наверх. На площадке второго этажа у портрета губернатора он свернул в коридор и постучал в широкую дубовую дверь в самом его конце.

Услыхав «Войдите!», он толкнул дверь и вошел.

Поль Мэдвиг был один. Он стоял у окна спиной к двери, руки в карманах брюк, и смотрел вниз на темную Китайскую улицу.

– А, вот и ты! – не спеша повернувшись, сказал он.

Полю Мэдвигу было сорок пять лет. Такой же высокий и крепкий, как Нед, он был фунтов на сорок тяжелее. Крупные, грубоватые черты румяного, по-своему красивого лица обрамляли светлые, гладко зачесанные волосы, разделенные посередине пробором. Одевался он, пожалуй, слишком франтовато, но костюмы его всегда были отлично сшиты, и он умел их носить.

Нед закрыл дверь.

– Одолжи мне денег, – попросил он.

Мэдвиг вынул из внутреннего кармана большой коричневый бумажник.

– Сколько?

– Пару сотен.

Мэдвиг дал ему одну стодолларовую бумажку, пять двадцатидолларовых и спросил:

– Кости?

– Да. – Нед положил деньги в карман. – Спасибо.

– Давненько ты не выигрывал, а? – Мэдвиг опять засунул руки в карманы брюк.

– Не так уж давно – месяц или полтора.

Мэдвиг улыбнулся:

– Срок немалый.

– Только не для меня. – В голосе Неда послышалось легкое раздражение.

Мэдвиг побренчал в кармане монетами.

– Как сегодня, крупная игра? – Он присел на угол стола и посмотрел на свои блестящие ботинки.

Нед с любопытством взглянул на белокурого Мэдвига и покачал головой.

– По мелочи. – Он подошел к окну. Над домами напротив нависло тяжелое, черное небо. Пройдя за спиной Мэдвига к телефону, Нед набрал номер.

– Привет, Верни, это Нед. Почем сегодня Пегги О'Тул?.. И это все?.. Ладно, поставь за меня по пятьсот в каждом... Еще бы... Бьюсь об заклад, что будет дождь, а если так, она как пить дать обштопает Крематория... Ладно, заметано. Я согласен, давай подороже... Пока!.. – Он положил трубку и снова повернулся к Мэдвигу.

– Почему бы тебе не переждать, раз уж ты попал в полосу невезенья? – спросил Мэдвиг.

Нед ухмыльнулся.

– Так будет еще хуже, – только затянет дело. Мне бы и сейчас не надо распыляться, а поставить все полторы тысячи в одном заезде. Проиграл бы – и дело с концом.

Мэдвиг засмеялся и поднял голову.

– Для этого надо характер иметь и выдержку.

Уголки губ Неда, а за ними и усики поползли вниз.

– А я смогу выдержать все, что надо, – ответил он на пути к двери.

Он уже взялся за ручку, когда раздался серьезный голос Мэдвига:

– Да, пожалуй, ты сможешь, Нед.

Нед обернулся.

– Что смогу? – спросил он раздраженно.

Мэдвиг перевел взгляд на окно.

– Все выдержать.

Нед пристально посмотрел на отвернувшегося Мэдвига. Тот неловко поежился под его взглядом и опять забренчал монетами в кармане. Тогда Нед изобразил на лице величайшее недоумение.

– Кто? Я?

Мэдвиг покраснел, привстал со стола и шагнул к Неду.

– Иди ты к черту, – сказал он.

Нед рассмеялся.

Застенчиво ухмыльнулся и Мэдвиг. Потом он вытер лицо платком с зеленой каймой и спросил:

– Почему ты не заходишь? Ма вчера сказала, что не видела тебя почти месяц.

– Может быть, забегу на этой неделе, как-нибудь вечерком.

– Обязательно, ты же знаешь, как она тебя любит. Приходи ужинать. – Мэдвиг спрятал платок.

Следя за Мэдвигом уголком глаза, Нед снова медленно двинулся к двери. Уже положив ладонь на дверную ручку, он спросил:

– Ради этого ты хотел меня видеть?

Мэдвиг нахмурился.

– Да, то есть... – Он откашлялся. – Ну... в общем, есть кое-что еще. – Наконец ему удалось справиться со своим смущением, он снова заговорил уверенно: – Ты больше меня понимаешь в таких вещах. В среду день рождения мисс Генри. Как ты думаешь, что мне ей подарить?

Нед отпустил ручку. Когда он опять стоял перед Мэдвигом, – в его глазах уже не было удивления. Выпустив облако дыма, он спросил:

– Они что-нибудь устраивают?

– Да.

– Тебя пригласили?

Мэдвиг покачал головой.

– Нет, но я там обедаю завтра вечером.

Нед посмотрел на сигару, потом снова поднял глаза на Мэдвига.

– Ты хочешь поддержать сенатора, Поль?

– Да, наверное, мы его поддержим.

Когда Нед задал следующий вопрос, улыбка его была такой же сладкой, как и голос:

– Зачем?

Мэдвиг улыбнулся.

– Если мы его поддержим, он в два счета победит Роуна, а тогда с его помощью мы без сучка без задоринки протащим весь наш список.

Нед затянулся и все так же сладко спросил:

– Без тебя, – он сделал ударение на местоимении, – смог бы без тебя сенатор проскочить на этот раз?

– Ни за что, – уверенно сказал Мэдвиг.

После небольшой паузы Нед снова задал вопрос:

– Он это знает?

– Уж кому это и знать, как не ему? А если бы и не знал... Да что с тобой, Нед? Какого черта!

Нед презрительно усмехнулся.

– Если бы он не понимал, тебя бы туда завтра не пригласили?

– Да что с тобой, Нед? Какого черта! – нахмурившись, повторил Мэдвиг.

Нед вынул изо рта сигару. Ее кончик был изжеван.

– Да нет, все в порядке. – На его лице появилось задумчивое выражение. – Ты считаешь, что нашему списку нужна его поддержка?

– Поддержка никогда не помешают, – небрежно бросил Мэдвиг. – Конечно, мы и без его помощи справились бы.

– Ты ему что-нибудь обещал?

Мэдвиг поджал губы.

– Все уже улажено.

Нед побледнел и опустил голову. Глядя на Мэдвига исподлобья, он сказал:

– Брось его, Поль. – Голос его звучал хрипло, приглушенно. – Пускай тонет.

Мэдвиг подбоченился.

– Вот это да, черт возьми! – удивленно воскликнул он.

Нед подошел к столу и тонкими дрожащими пальцами положил тлеющий кончик сигары в медную чеканную чашу.

Мэдвиг с нежностью смотрел ему в спину. Затем, когда тот повернулся, спросил:

– Что на тебя находит, Нед? То вроде все в порядке, то без всякой причины ты лезешь в бутылку.

Нед поморщился.

– Ладно, забудь об этом, – сказал он и тут же снова набросился на Мэдвига: – Ты думаешь, он будет плясать под твою дуду, когда его переизберут?

– Я с ним управлюсь. – В голосе Мэдвига была уверенность.

– Может быть, и так, но только не забывай, что ему ни разу в жизни не приходилось проигрывать.

Мэдвиг согласно кивнул.

– Конечно, вот поэтому нам и надо его держаться.

– Нет, Поль, – убеждал Нед. – Совсем наоборот. Ты сам подумай как следует, пошевели, мозгами. Скажи, эта красотка блондинка, его дочка, крепко подцепила тебя на крючок?

– Я собираюсь жениться на мисс Генри, – сказал Мэдвиг.

Нед округлил губы, как бы собираясь присвистнуть, но так и не свистнул. Его глаза сузились.

– Это одно из условий сделки?

Мэдвиг хитро ухмыльнулся.

– Кроме тебя и меня, об этом никто не знает.

На впалых щеках Неда выступили красные пятна. Он улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой.

– На меня ты можешь положиться, – сказал он, – я трепаться не буду. Но мой тебе совет: если тебе этого действительно так хочется, заставь их составить письменное обязательство, заверить его у нотариуса и внести солидную сумму в обеспечение неустойки, а того лучше – требуй, чтобы свадьбу сыграли до выборов. Тогда ты хоть будешь уверен в своем фунте мяса или... сколько она там весит?

Мэдвиг переступил с ноги на ногу. Не поднимая на Неда глаз, он сказал:

– Не понимаю, какого черта ты говоришь о сенаторе как о каком-нибудь бандюге. Он джентльмен и...

– Вот именно. Ты можешь прочесть об этом в журнале «Пост»: «Один из немногих аристократов, оставшихся на американской политической арене». И дочка его – аристократка. Поэтому я тебя и предупреждаю: пришей рубашку к брюкам, когда пойдешь к ним, а не то вернешься без штанов. Ты для них низшая форма животной жизни, и правила этики на тебя не распространяются.

Мэдвиг вздохнул.

– Брось, Нед. Чего ты так...

Но Нед что-то вспомнил. Глаза его злобно засверкали. Генри тоже аристократ, и ты, вероятно, именно поэтому запретил Опаль с ним хороводиться. А что получится, когда ты женишься на его сестре и он твоей дочери станет родственничком? Тогда он будет вправе снова к ней подкатиться?

Мэдвиг зевнул.

– Ты меня не так понял, Нед, – сказал он. – Я тебя обо всем этом не спрашивал. Я только хотел посоветоваться насчет подарка для мисс Генри.

Нед помрачнел.

– У тебя с ней далеко зашло? – спросил он бесстрастно.

– Заходить-то нечему. Я там был, наверное, раз шесть, к сенатору приходил. Иногда видел ее, иногда нет, кругом всегда люди, «здравствуйте» или «до свидания», вот и все. У меня как-то еще не было случая поговорить с ней.

На секунду в глазах Неда вспыхнули веселые огоньки. Он пригладил усики ногтем большого пальца и спросил:

– Завтра ты первый раз там обедаешь?

– Да, хотя думаю – не в последний.

– А на день рождения тебя не пригласили?

– Нет. – Мэдвиг заколебался. – Еще нет.

– Тогда мой совет тебе вряд ли понравится.

– А все-таки? – спросил Мэдвиг с бесстрастным лицом.

– Не дари ей ничего.

– А, иди ты!

Нед пожал плечами.

– Дело твое. Ты спросил – я ответил.

– Но почему?

– Подарки дарят только в том случае, если уверены, что они будут приняты с удовольствием.

– Но ведь все любят их получать...

– Конечно, но здесь дело сложнее. Когда ты кому-нибудь что-нибудь даришь, ты как бы во всеуслышание заявляешь: я, мол, уверен, что этому человеку приятно получить от меня подарок.

– Я тебя понял. – Мэдвиг встал, потер рукой подбородок и нахмурился. – Наверное, ты прав. – Затем его лицо просветлело. – Но будь я проклят, если упущу этот случай.

– Хорошо, – быстро сказал Нед. – Ну тогда цветы или что-нибудь в этом роде.

– Цветы? О Господи... Да я хотел...

– Конечно, ты хотел подарить машину или пару ярдов жемчуга. Позже тебе еще представится такая возможность. Начни пока с небольшого.

Мэдвиг поморщился.

– Ты прав, Нед. В этих вещах ты лучше разбираешься. Так, значит, цветы.

– И не очень много, – бросил Нед и, не переводя дыхания, продолжал: – Уолт Айвенс повсюду трезвонит, что ты, мол, должен выцарапать его брата из тюрьмы.

– Так пусть знает: Тим не выйдет до конца выборов.

– Ты допустишь, чтобы был суд?

– Да, – сказал Мэдвиг и с раздражением добавил: – Ты отлично знаешь, что я ничего не могу поделать. Уладить эту историю сейчас, когда мы хотим переизбрать своих кандидатов, когда все женские клубы и организации и так готовы нам глотку перегрызть, – нет уж, лучше камень на шею – и в воду.

Нед криво усмехнулся:

– Что-то нас не очень-то беспокоили женские клубы, пока мы не связались с аристократами.

– А теперь беспокоят. – Глаза Мэдвига потемнели, стали непроницаемыми.

– Жена Тима родит в следующем месяце, – сказал Нед.

Мэдвиг шумно и нетерпеливо вздохнул.

– Мало мне без того хлопот, – пожаловался он. – Почему они об этих вещах не думают заранее, прежде чем попадут в беду? Нет у них мозгов, ни у одного из них нет.

– Зато у них есть голоса.

– В этом-то все и дело, – проворчал Мэдвиг. Он сердито уставился в пол, потом опять поднял голову. – Как только голоса будут подсчитаны, мы о нем позаботимся, а до тех пор ничего не выйдет.

– Ребятам это не нравится, – заметил Нед, искоса поглядывая на Мэдвига. – С мозгами там они или без мозгов, но они привыкли, чтоб о них заботились.

Мэдвиг сжал челюсти.

– Ну и что? – Его глаза, круглые, темно-синие, неотрывно следили за глазами Неда.

Улыбаясь, Нед ответил ровным голосом:

– Ты сам знаешь, не очень много надо, чтобы они начали говорить, что пока ты не спутался с сенатором, все было иначе.

– Дальше.

Нед продолжал тем же ровным голосом, с той же улыбкой:

– А начав с этого, они быстро допрут, что Шед О'Рори до сих пор заботится о своих ребятах.

Мэдвиг, слушавший его очень внимательно, сказал: – Я знаю, что могу на тебя положиться, Нед, и уверен, что ты сумеешь заткнуть болтунам рот.

Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза. Прервал молчание Нед:

– Если мы позаботимся о жене Тима и о его ребенке, это поможет.

– Правильно. – Мэдвиг опустил подбородок, и глаза его посветлели. – Проследи за этим. Хорошо? Пусть они ни в чем не нуждаются.

III

Уолтер Айвенс ждал Неда Бомонта внизу. Глаза его блестели надеждой.

– Ну, чт-то он с-сказал?

– Ничего не выйдет, как я и говорил. После выборов будет сделано все, чтобы Тим вышел, а пока придется обождать.

Уолтер Айвенс уныло опустил голову, у него вырвался хриплый, низкий звук.

Нед положил ему на плечо руку.

– Не повезло. Никто лучше Пояя этого не понимает, но сейчас он ничего не может сделать. Он просил передать, чтобы она не оплачивала счетов. Посылайте их ему – за квартиру, магазины, доктора и больницу.

Уолтер Айвенс резко вскинул голову и обеими руками схватил руку Неда. Его глаза увлажнились.

– Черт в-возьми, это здорово. Но хотелось бы, чтобы он п-помог Т-тиму.

– Ну, может, еще подвернется случай. – Нед высвободил руку, сказал: – Еще увидимся, – и, обойдя Айвенса, пошел к бильярдной.

В бильярдной никого не было.

Нед взял шляпу и пальто и вышел на улицу. Серые косые струйки дождя поливали асфальт. Нед улыбнулся.

– Давайте, давайте, милашки! Заработайте мне мои три тысячи двести пятьдесят долларов!

Он вернулся в холл и вызвал такси.

IV

Нед Бомонт отдернул руки от трупа и поднялся. Голова убитого сползла с обочины, и свет фонаря на углу улицы упал на его лицо. Убитый был молод. На лице его застыла маска гнева, еще подчеркнутая темным рубцом, наискось пересекавшим лоб от брови до светлых вьющихся волос.

Нед огляделся. По одну сторону как будто бы никого не было. По другую – за пару кварталов, у клуба «Бревенчатая хижина», – из машины вылезли два человека. Они оставили автомобиль у дверей и вошли внутрь.

Несколько секунд Нед рассматривал автомобиль, затем резко вскинул голову, посмотрел в другую сторону и вдруг стремительно прыгнул в тень ближайшего дерева. Он тяжело дышал, и хотя на лбу его поблескивали капельки пота, он вздрогнул и поднял воротник пальто.

Нед простоял в тени полминуты, держась рукой за дерево, затем направился решительно к «Бревенчатой хижине». Он шагал все быстрее и уже почти бежал, пригнувшись вперед, когда заметил на другой стороне улицы человека, идущего ему навстречу. Он тут же сбавил шаг. Человек на противоположной стороне, не успев поравняться с Недом, вошел в дом. Когда Нед подошел к «хижине», он уже взял себя в руки, хотя и был бледнее обычного. Не останавливаясь, он взглянул на пустой автомобиль, взбежал по ступенькам, освещенным двумя фонарями, и вошел в клуб.

Из гардероба вышли Гарри Слосс и еще кто-то. В середине холла они остановились и одновременно сказали:

– Привет, Нед.

Слосс добавил:

– Я слышал, ты огреб сегодня на Пегги О'Тул.

– Да.

– И много?

– Три двести.

Слосс облизнулся.

– Неплохо. Наверно, не прочь сегодня поиграть?

– Позже, может быть. Поль здесь?

– Не знаю. Мы только что пришли. Особенно не задерживайся. Я обещал своей девчонке, что вернусь пораньше.

– Хорошо. – Нед направился к вешалке. – Поль здесь? – спросил он у гардеробщика.

– Да, пришел минут десять назад.

Нед посмотрел на часы. Половина десятого. Он поднялся на второй этаж. Мэдвиг в вечернем костюме сидел у стола, держа, руку на телефоне.

Увидев Неда, он отдернул руку и спросил:

– Как дела, Нед? – Его большое красивое лицо было румяно и спокойно.

– Бывает хуже, – сказал Нед, закрывая за собой дверь. Он сел на стул возле Мэдвига. – Как прошел обед у Генри?

В уголках глаз Мэдвига появились веселые морщинки.

– Бывает хуже.

Нед обрезал кончик сигары. Не поднимая головы, он взглянул на Мэдвига.

– Тейлор там был? – Его спокойный голос как-то не вязался с дрожащими руками.

– На обеде его не было. Почему ты спрашиваешь?

Нед вытянул ноги, откинулся поудобнее на стуле и небрежно махнул рукой, в которой держал сигару.

– Он мертв. Лежит в канаве, на улице, неподалеку отсюда.

– Вот как? – невозмутимо откликнулся Мэдвиг.

Нед наклонился вперед. На его худых щеках выступили желваки. Сигара, тонко хрустнув, переломилась в его пальцах.

– Ты понял, что я сказал? – спросил он раздраженно.

Мэдвиг неторопливо кивнул.

– Ну?

– Что ну?

– Его же убили.

– Ну и что? Ты что хочешь, чтобы я забился в истерике? – спросил Мэдвиг.

Нед выпрямился.

– Так вот – мне звонить в полицию?

Мэдвиг вскинул брови.

– А что – они не знают?

Нед в упор смотрел на Мэдвига.

– Когда я его увидел, вокруг не было ни души. Прежде чем что-то предпринять, я хотел поговорить с тобой. Значит, я могу сказать, что нашел его?

Мэдвиг опустил брови.

– А почему бы и нет? – сказал он безразлично.

Нед встал, сделал два шага к телефону, остановился и снова повернулся к Мэдвигу. Медленно, подчеркивая слова, он произнес:

– Шляпы его там не было.

– Она ему теперь не понадобится. – Мэдвиг нахмурился. – Ну и дурак же ты, Нед, черт тебя побери!

– Один из нас наверняка дурак – это точно, – сказал Нед и пошел к телефону.

V

Убийство Тейлора Генри. На Китайской улице обнаружен труп сына сенатора

Вчера вечером в начале одиннадцатого на Китайской улице близ Памела-авеню был найден мертвым Тейлор Генри, 26 лет, сын сенатора Ральфа Бэнкрофта Генри. Предполагают, что он стал жертвой грабителей.

Следователь Уильям Дж. Хупс заявил, что смерть молодого Генри наступила в результате пролома черепа и сотрясения мозга, явившихся следствием удара затылком об угол тротуара, после того как он был сбит ударом в лоб, нанесенным дубинкой или иным тупым предметом.

Первым, очевидно, обнаружил труп Нед Бомонт, проживающий в доме э914 по Рэндал-авеню, который тут же пошел в клуб «Бревенчатая хижина», находящийся за два квартала от места происшествия, чтобы позвонить об этом в полицию. Однако до того, как ему удалось связаться с управлением, тело нашел полицейский Майкл Смит, который и сообщил о происшествии.

Начальник полиции Фредерик М. Рейни немедленно отдал распоряжение о задержании всех подозрительных лиц в городе и заявил, что полиция найдет убийцу или убийц, чего бы это ни стоило.

Родственники Тейлора Генри показали, что он вышел из дому около половины десятого и...

Нед отложил газету, допил оставшийся в чашке кофе, поставил чашку с блюдцем на столик рядом с кроватью и откинулся на подушки. Лицо у него было бледное и утомленное. Он натянул одеяло до шеи, заложил руки за голову и мрачно уставился на гравюру в простенке между окнами спальни.

Полчаса Нед лежал неподвижно, шевелились только веки. Потом он снова взял газету и еще раз прочел статью. Чем дальше он читал, тем более недовольным становилось его лицо. Отложив газету, он поднялся с кровати, медленно и лениво накинул черно-коричневый с мелким узором халат поверх белой пижамы, облегающей его худое тело, всунув ноги в коричневые домашние туфли и, слегка покашливая, вышел в столовую.

Это была большая комната в старинном стиле, с высоким потолком, широкими окнами, с огромным зеркалом над камином и обитой красным плюшем мебелью. Вынув из шкатулки на столе сигару, он сел в огромное кресло. Ноги его покоились в квадратном пятне позднего утреннего солнца, а дым сигары, подплывая к солнечному лучу, внезапно становился густым и плотным. Нед нахмурился и, вынув сигару, стал покусывать ногти.

В дверь постучали. Он настороженно выпрямился.

– Войдите!

Вошел официант в белой куртке.

– А, это вы! – протянул Нед разочарованно и опять откинулся на красный плюш кресла.

Официант прошел в спальню, вышел оттуда с подносом грязной посуды и удалился. Нед швырнул окурок в камин и направился в ванную. Когда он вымылся, побрился и оделся, его походка обрела обычную живость, а лицо посвежело.

VI

Было около полудня, когда Нед Бомонт, пройдя восемь кварталов, подошел к бледно-серому многоквартирному дому на Линк-стрит. Нажав кнопку, он подождал, пока щелкнет дверной замок, вошел в вестибюль и поднялся лифтом на седьмой этаж.

Он позвонил в шестьсот одиннадцатую квартиру. Дверь тут же распахнулась. На пороге стояла миниатюрная девушка лет девятнадцати с темными сердитыми глазами и бледным сердитым лицом.

– Привет! – она улыбнулась и приветливо махнула рукой, как бы извиняясь. Голос у нее был тонкий и пронзительный. Она была в меховой шубке, без шляпы. Коротко остриженные блестящие волосы черным шлемом лежали на ее круглой головке. В ушах девушки поблескивали сердоликовые сережки. Она отступила назад, пропуская его в прихожую.

– А Берни уже встал? – спросил Нед, входя.

Ее лицо снова исказила злоба.

– Грязный ублюдок! – взвизгнула она.

Нед, не оборачиваясь, захлопнул за собой дверь.

Девушка подошла к нему, схватила его за руки и начала' их трясти.

– Знаешь, что я сделала ради этого подонка? – кричала она. – Я ушла из дома! Да еще из какого дома! Ушла от матери, от отца, который считал меня непорочной девой Марией! Они предупреждали меня, что он мерзавец. Все мне это говорили и были правы, а я, дура, не слушала. Теперь-то я знаю, что он такое. Он... – дальше пошли визгливые непристойности.

Нед, не двигаясь с места, угрюмо слушал девушку. Глаза у него стали совершенно больные. Когда, запыхавшись, она на секунду умолкла, он спросил:

– Так что же он сделал?

– Сделал? Он сбежал от меня, чтоб... – Конец фразы был нецензурным.

Нед дернулся. Он заставил себя улыбнуться, но улыбка получилась какая-то вымученная.

– Он ничего не просил передать мне?

Девушка лязгнула зубами и приблизилась к нему вплотную. Глаза ее округлились.

– Он вам что-нибудь должен?

– Я выиграл... – Он кашлянул. – Вчера в четвертом заезде я выиграл три тысячи двести долларов.

Она презрительно засмеялась.

– Попробуйте получить их теперь! Вот! – она протянула к нему руки. На левом мизинце блестело кольцо из сердолика. – И вот, – она потрогала свои сердоликовые сережки, – вот все, что он мне оставил! Из всех моих драгоценностей! Да и то потому, что они были на мне.

– И когда же это случилось? – спросил Нед странным, чужим голосом.

– Вчера вечером, хотя обнаружила я это только утром. Но вы не думайте, этот сукин сын еще пожалеет, что встретился со мной! – Она засунула руки за корсаж и поднесла к лицу Неда три смятые бумажки. Он потянулся было за ними, но она отдернула руку и шагнула назад.

Нед пожевал губами и опустил руку.

– Вы читали сегодня в газете о Тейлоре Генри? – спросила она возбужденно.

– Да. – Хотя Нед ответил довольно спокойно, его грудь бурно вздымалась.

– Знаете, что это? – Она опять протянула ему мятые бумажки.

Нед отрицательно покачал головой. Глаза его сузились и заблестели.

– Это долговые расписки Тейлора Генри, – заявила она торжествующе. – На тысячу двести долларов.

Нед хотел было что-то сказать, но сдержался, а когда наконец заговорил, его голос звучал совершенно бесстрастно:

– Теперь, когда он мертв, они не стоят ни черта.

Она снова сунула бумажки за корсаж и совсем близко подошла к нему.

– Слушайте, – сказала она, – они никогда ни черта не стоили. Поэтому он и мертв.

– Это твоя догадка?

– Как хотите, так. и считайте. Мне-то что. Но только я вам вот что скажу: Берни позвонил Тейлору в прошлую пятницу и сказал, что дает ему три дня сроку.

Нед пригладил ногтем усики.

– А ты это не со злости? – спросил он осторожно.

Она скорчила гримасу.

– Конечно, меня злость берет. Оттого я и собираюсь отнести их в полицию. Но если вы думаете, что я вру, вы последний идиот.

Неда не так легко было убедить.

– Где ты их взяла?

– В сейфе. – Она кивнула своей блестящей головкой в сторону комнаты.

– Когда он вчера смылся?

– Не знаю. Я пришла домой в половине десятого и ждала его почти всю ночь. Только к утру я заподозрила неладное. Начала шарить по квартире и увидела, что он забрал все деньги до последнего цента и все мои драгоценности, кроме тех, что были на мне.

Нед снова пригладил усики ногтем большого пальца.

– Как ты думаешь, куда он мог поехать?

Она топнула ногой и, замахав кулаками, снова начала поносить сбежавшего Берни пронзительным, злым голосом.

– Хватит, – сказал Нед. Он крепко схватил ее за запястье. – Если ты только можешь что орать, так лучше отдай расписки мне, я сумею ими распорядиться.

Она вырвала руки и закричала:

– Ничего я вам не отдам! Никому я их не отдам, только полиции, черт бы вас всех побрал!

– Ладно, валяй. Только куда же все-таки он мог уехать, Ли?

Ли злобно ответила, что куда он уехал, она не знает, но зато хорошо знает, куда она послала бы его.

– Давай, давай! – сказал Нед устало. – Шуточки для нас сейчас первое дело. Думаешь, он вернулся в Нью-Йорк?

– Откуда я знаю? – Внезапно глаза ее забегали.

На щеках Неда выступили красные пятна.

– Ну, что ты еще придумала? – спросил он подозрительно.

– Ничего, – ответила она невинным голоском. – А почему вы спрашиваете?

Он наклонился к ней и заговорил серьезно, веско подчеркивая каждое слово:

– Не воображай, что тебе удастся утаить эти расписки от полиции, Ли. Этот номер не пройдет.

– А я и не думаю, – сказала она.

VII

Из аптеки, которая помещалась в первом этаже того же дома, Нед Бомонт позвонил по телефону. Он вызвал полицейский участок и попросил лейтенанта Дулана.

– Алло! Лейтенант Дулан? Я говорю по просьбе мисс Ли Уилшир. Она находится сейчас в квартире Верни Диспейна, Линк-стрит, 1666. Похоже, что Диспейн внезапно скрылся вчера вечером, оставив долговые расписки Тейлора Генри... Да так... И еще она говорит, что слышала, как пару дней назад он угрожал Тейлору... Да, она хочет вас видеть как можно скорее... Нет, нет, лучше приезжайте или кого-нибудь пришлите... Да... Это не имеет значения. Вы меня не знаете. Она попросила меня позвонить, потому что не хочет говорить из его квартиры... – С минуту он молча слушал, затем повесил трубку и вышел из аптеки.

VIII

Нед Бомонт подошел к аккуратному кирпичному домику в конце Темз-стрит и позвонил. Лицо молодой негритянки, открывшей ему дверь, расплылось в широкой, приветливой улыбке.

– Здравствуйте, мистер Бомонт! – сказала она, гостеприимно распахивая дверь.

– Привет, Джун. Есть кто-нибудь дома?

– Да, сэр, они обедают.

Он прошел в столовую, где за столом, покрытым белой в красную клетку скатертью, друг против друга сидели Поль Мэдвиг и его мать. Тут же стоял третий стул. Тарелка и серебряный прибор перед ним были пустыми.

У матери Поля Мэдвига, высокой худой женщины лет семидесяти с лишним, были светлые, тронутые сединой волосы. Ее голубые, ясные, такие же молодые, как у сына, глаза стали еще моложе, когда она увидела входящего Неда. Тем не менее она нахмурилась и сказала:

– Наконец-то! Никчемный ты мальчишка! Совсем забыл старуху!

В ответ Нед дерзко ухмыльнулся.

– Ладно, ма, я уже вырос, и у меня есть свои дела. – Он махнул рукой Мэдвигу: – Привет, Поль!

– Садись. Джун наскребет тебе чего-нибудь поесть, – сказал Мэдвиг.

Нед нагнулся над худой рукой миссис Мэдвиг, собираясь поцеловать ее, но старуха рассерженно отдернула руку:

– Где это ты научился таким фокусам?

– Я же сказал, что я вырос. – Нед повернулся к Мэдвигу. – Благодарю, я недавно позавтракал. – Он посмотрел на пустой стул. – А где Опаль?

– Она лежит. Ей нездоровится, – ответила миссис Мэдвиг.

Нед кивнул, немножко обождал и, глядя на Мэдвига, вежливо спросил:

– Ничего серьезного, надеюсь?

Мэдвиг покачал головой.

– Что-то голова болит. Перетанцевала, наверное.

– Хорош отец! Даже не знает, отчего у дочери болит голова, – вставила миссис Мэдвиг.

Вокруг глаз Мэдвига собрались морщинки.

– Ну, ма, веди себя прилично. – Он повернулся к Неду. – Что нового?

Нед сел на свободный стул.

– Берни Диспейн удрал вчера вечером с моим выигрышем.

Мэдвиг вытаращил глаза.

– В его квартире остались долговые расписки Тейлора Генри на тысячу двести долларов, – продолжал Нед.

Мэдвиг прищурился.

– Ли говорит, что он звонил Тейлору в пятницу и дал ему три дня сроку для уплаты.

Мэдвиг потер подбородок.

– Кто эта Ли?

– Девчонка Берни.

– А-а! – И, видя, что Нед молчит, Мэдвиг спросил: – Он не сказал) что собирается делать, если Тейлор не заплатит?

– Не знаю. – Нед положил руку на стол и наклонился к Мэдвигу. – Поль, сделай меня на время шерифом или еще каким-нибудь официальным лицом, а?

– О Господи! – воскликнул Мэдвиг, заморгав глазами. – Для чего тебе это?

– Я хочу найти этого парня. А с удостоверением мне будет легче. Меньше шансов влипнуть в историю.

Мэдвиг посмотрел на него с тревогой.

– Что это тебя так разобрало?

– А три тысячи двести пятьдесят долларов?

– Ну ладно, – сказал Мэдвиг медленно. – А вчера что тебе мешало жить, когда ты еще не знал, что тебя обчистят?

Нед нетерпеливо махнул рукой.

– Ты хочешь, чтобы я спотыкался о трупы, и глазом не моргнув при этом? – спросил он. – Но речь сейчас о другом. Это теперь не в счет. Теперь мне нужен тот парень. Я должен до него добраться. Должен. – Лицо его было бледным, жестким. Голос звучал серьезно: – Слушай, Поль! Дело не только в деньгах, хотя три двести на дороге не валяются. Но если бы их было всего пять долларов, ничего бы не изменилось. Два месяца подряд я проигрывал. Это меня чуть не доконало. На что я гожусь, если фортуна повернулась ко мне спиной? Но вот я выиграл – и вроде бы все в порядке. Можно задрать хвост трубой и снова чувствовать себя человеком, а не побитой собакой. Деньги – это тоже важно, но дело не в них, а в том, как я себя чувствовал. Я все проигрывал и проигрывал. Понимаешь? Я уверенность в себе потерял. И вот, когда я уже подумал, что избавился от этого наваждения, Берни задает стрекача. Я этого не потерплю. Иначе мне крышка. Я его разыщу. Я и так поеду за ним, но ты здорово мне поможешь, если обеспечишь бумажкой.

Мэдвиг потрепал Неда по щеке.

– Ну и ну! – сказал он. – Конечно, я все устрою. Не хотел бы я, чтобы ты в это ввязывался, но раз такое дело, лучше всего сделать тебя специальным следователем окружной прокуратуры. Ты вроде будешь в подчинении у Фарра, но нос в твои дела он совать не посмеет.

Миссис Мэдвиг встала и собрала со стола.

– Если бы я не взяла себе за правило не вмешиваться в мужские дела, – сказала она строго, – я сказала бы вам парочку теплых слов. Занимаются Бог знает какими делами. которые очень просто могут их впутать в Бог знает какие неприятности.

Нед ухмылялся до тех пор, пока она не вышла из комнаты. Когда они остались одни, он словно стер ухмылку с лица и сказал:

– Ты можешь устроить, чтобы все было готово к полудню?

– Ага, – согласился Мздвиг, вставая. – Я позвоню Фарру. И если тебе еще что понадобится, ты знаешь – я к твоим услугам.

– Ага, – сказал Нед.

Мэдвиг вышел из комнаты.

Вошла Джун и начала убирать со стола.

– Мисс Опаль спит? – спросил Нед.

– Нет, сэр. Я только что отнесла ей чай с сухариками.

– Пожалуйста, узнайте, можно ли мне заглянуть к ней на минутку.

– Сейчас, сэр!

Когда негритянка вышла, Нед встал из-за стола и начал мерить шагами комнату. Щеки у него горели. Он остановился, только когда снова вошел Мэдвиг.

– Порядок, – сообщил Мэдвиг. – Если не будет Фарра, зайдешь к Барбероу. Он все оформит, и ему не обязательно объяснять, что к чему.

– Спасибо, – сказал Нед и оглянулся на стоящую в дверях Джун.

– Она говорит, чтобы вы зашли, – сказала негритянка.

IX

Комната Опаль Мэдвиг была выдержана в голубых тонах.

Когда Нед вошел, Опаль в серебристо-голубом халатике лежала на высоко взбитых подушках. Она была такая же голубоглазая, как отец и бабушка, с такими же, как у них, четкими чертами лица и длинными ногами. Ее розовая кожа была нежной, как у ребенка. Сейчас ее покрасневшие глаза припухли от слез.

Бросив сухарик на поднос, Опаль протянула Неду руку и улыбнулась, показав крепкие, белые зубы.

– Привет, Нед! – Голос ее дрожал.

Он не стал пожимать ей руку, а лишь слегка шлепнул по ней ладонью.

– Привет, малышка! – Он сел в ногах кровати, закинул одну за другую длинные ноги и вытащил из кармана сигару. – Тебе не станет хуже от дыма?

– Нет, курите, пожалуйста, – разрешила она.

Нед кивнул, положил сигару назад в карман и серьезно посмотрел ей прямо в лицо. Его глаза светились сочувствием. Голос звучал глухо:

– Я знаю, малышка, это тяжело.

Она уставилась на него по-детски невинным взглядом.

– Нет, что вы! Голова почти прошла, да и не так уж страшно она болела. – Голос ее стал тверже.

Нед криво усмехнулся.

– Я уже стал чужим?

Между бровей у нее пролегла небольшая складка.

– Я не понимаю, о чем вы, Нед.

Сурово глядя на нее, он процедил сквозь зубы:

– Я – о Тейлоре.

Поднос на ее коленях покачнулся, но лицо не изменило выражения.

– Да, но, видите ли, я не встречалась с ним уже несколько месяцев, с тех пор, как папа...

Нед Бомонт резко поднялся.

– Ну что ж, отлично – бросил он через плечо, направляясь к двери.

Девушка молчала.

Он вышел из комнаты и спустился вниз.

Поль Мэдвиг надевал в холле пальто. Он сказал:

– Я еду в центр, в контору, мне нужно уладить дело с контрактами по канализации. Если хочешь, я тебя подброшу к Фарру.

– Прекрасно, – сказал Нед, но тут сверху раздался голос Опаль:

– Нед! Нед!

– Сейчас! – крикнул он ей, потом обернулся к Мэдвигу: – Если ты торопишься, не жди.

Мэдвиг взглянул на часы.

– Мне нужно бежать. Увидимся вечером, в клубе.

– Угу, – пробормотал Нед и снова пошел наверх.

Поднос стоял теперь в ногах кровати.

– Закройте дверь, – попросила девушка. Когда он выполнил просьбу, она подвинулась и освободила ему место рядом с собой. – Зачем вы так?.. – спросила она с упреком,

– Ты не должна мне врать, – заявил он мрачно, присаживаясь на кровать.

– Но, Нед... – Ее голубые глаза буравили Неда.

– Когда ты последний раз видела Тейлора? – спросил он.

– Вы хотите знать, когда я с ним говорила? – И лицо и голос казались искренними. – Да уж несколько недель прошло, как...

– Ну что ж! – Нед снова поднялся.

Ему оставался один шаг до двери, когда она воскликнула:

– Нед, не надо, мне и так тяжело!

Он медленно повернулся, его лицо ничего не выражало.

– Разве мы не друзья? – спросила она.

– Ага, – ответил он без всякого энтузиазма. – Но об этом как-то забываешь, когда тебе врут.

Она повернулась на бок, положила голову на подушку и беззвучно заплакала. По подушке расползлось влажное серое пятно.

Он вернулся, сел рядом и обнял ее. Она положила голову к нему на плечо.

Несколько минут Опаль плакала молча. Затем оттуда, где ее рот был прижат к его пиджаку, донеслись заглушенные слова:

– Вы... вы знали, что я с ним встречалась?

– Да.

Она встревожилась, села прямо.

– А папа знал?

– Не думаю. Точно не знаю.

Она снова опустила голову ему на плечо, и ее следующие слова были едва слышны:

– О Нед, я вчера провела с ним полдня, до самого вечера.

Он обнял ее еще крепче, но не сказал ни слова.

– Кто, кто мог это сделать? – спросила она немного погодя.

Он поежился.

Внезапно она подняла голову. Теперь это уже была не слабая девушка.

– Вы знаете, Нед?

Он помедлил, провел языком по губам, а потом пробормотал:

– Думаю, что знаю.

– Кто?! – вскрикнула она.

Он снова помедлил, затем, избегая ее взгляда, спросил, четко выдавливая каждое слово:

– Ты обещаешь до времени никому об этом не рассказывать?

– Да, – быстро ответила Опаль, но когда Нед начал было говорить, она схватила его обеими руками за плечо. – Обождите. Я не могу ничего обещать, пока вы не пообещаете, что им это не сойдет с рук, что их поймают и накажут.

– Этого я обещать не могу. Этого никто не может обещать.

Она пристально вглядывалась в него, покусывая губы.

– Хорошо, обещаю. Кто?

– Он тебе когда-нибудь говорил, что должен много денег букмекеру по имени Берни Диспейн?

– Так это Диспейн?..

– Я так думаю, но ты мне ответь, он когда-нибудь говорил об этом...

– Я знала, что у него неприятности. Но он не говорил, какие именно. Правда, он сказал, что поскандалил с отцом из-за каких-то денег и что он в отчаянии, – это его слова.

– Он упоминал имя Диспейна?

– Нет. А что между ними было? Почему вы думаете, что это Диспейн?

– У него были долговые расписки Тейлора больше чем на тысячу долларов, а денег получить он никак не мог. Вчера Диспейн внезапно уехал. Сейчас его ищет полиция. – Он понизил голос, посмотрел на нее искоса. – Ты можешь кое-что сделать, чтобы помочь им поймать его.

– Что я должна сделать?

– Это, правда, не очень честно. Понимаешь, чтобы осудить Диспейна, нужны улики. Но ведь если он виноват, ты же согласишься помочь? Ну, в общем, надо сделать кое-что не совсем законное, чтобы наверняка прижать его.

– Все что угодно!

Он вздохнул и покусал губу.

– Что нужно сделать? – спросила она нетерпеливо.

– Я хочу, чтобы ты достала мне одну из его шляп.

– Что?!

– Мне нужна одна шляпа из шляп Тейлора. Ты сможешь ее достать?

Опаль ничего не понимала.

– Но зачем, Нед?

– Чтобы наверняка загнать Диспейна в угол. Это все, что я могу пока сказать. Сможешь ты ее достать или нет?

– Я... я думаю, что смогу, но я бы хотела...

– Когда?

– К вечеру, наверное, – сказала она, – но я бы хотела...

Он снова прервал ее:

– Тебе незачем знать все. Чем меньше людей знают об этом, тем лучше. То же самое про шляпу. – Он обнял ее и притянул к себе. – Ты его действительно любила, малышка, или только потому, что отец...

– Я его любила. – Она всхлипнула. – Я совершенно уверена. Я уверена.

Глава вторая. ФОКУС СО ШЛЯПОЙ

I

Нед Бомонт, сдвинув на затылок шляпу, которая была ему маловата, прошел вслед за носильщиком через вокзал Грэнд-сентрал к выходу на 42-ю улицу, а оттуда к темно-вишневому такси. Он расплатился с носильщиком, сел в машину, назвал гостиницу неподалеку от Бродвея, в районе сороковых улиц, и, закурив сигару, откинулся на спинку сиденья. Пока такси медленно тащилось в потоке машин, направлявшихся к бродвейским театрам, Нед успел изжевать свою сигару.

У Мэдисон-авеню зеленое такси, выскочившее из-за угла на красный свет, врезалось на полном ходу в вишневое такси Бомонта и отбросило его на стоявшую у тротуара машину. Нед сжался в углу под ливнем битого стекла.

Потом он выпрямился, стряхнул с себя осколки и вылез из машины прямо в гущу собравшихся зевак. Нет, он не ранен, заверил он их. Он ответил на вопросы полицейского, отыскал шляпу, которая была ему маловата, снова надел ее, велел перенести свои чемоданы в другое такси, назвал гостиницу новому водителю и всю дорогу сидел, угрюмо забившись в угол машины.

В гостинице, расписавшись в регистрационной книге, он спросил портье, нет ли ему писем, и получил две телефонограммы и два запечатанных конверта без почтовых штемпелей.

Коридорного, провожавшего его в номер, он попросил принести пинту хлебного виски. Когда коридорный вышел, Нед запер дверь на ключ и прочел телефонограммы. Они были помечены этим днем. Оба раза ему звонил Джек. Первая была принята в четыре часа пятьдесят минут дня, вторая – в восемь часов пять минут вечера. Он посмотрел на часы. Было уже восемь сорок пять.

Первая записка гласила: «В Химере». Вторая: «У Тома и Джерри. Позвоню позже».

Затем Нед распечатал один из конвертов. В нем было два листка, исписанных крупным, угловатым мужским почерком и датированных предыдущим днем.

«Она остановилась в „Матэне“, номер 1211, под именем Айлин Дэил из Чикаго. Еще с вокзала звонила несколько раз по телефону. Встретилась с мужчиной и женщиной, которые живут на 30-й улице в Истсайде. Они обошли много мест, в основном кабаков, наверно, ищут его, но пока им не везет. Фамилия мужчины и женщины – Брук. Я в 734-м номере».

Листок бумаги во втором конверте, исписанный тем же почерком, был помечен этим днем.

«Сегодня утром виделся с Дьюардом, он говорит, будто не знал, что Берни в городе. Позвоню позже».

Оба письма были подписаны – «Джек».

К тому времени, как коридорный принес ему виски, Нед успел умыться, вынуть из чемодана чистое белье, переодеться и закурить сигару. Расплатившись с коридорным, он принес из ванной стакан и пододвинул кресло к окну. Дожидаясь звонка, он сидел, курил, пил и бессмысленно смотрел на другую сторону улицы.

– Алло, – сказал он в трубку. – Да, Джек... Только что... Где?.. Ага... Ага, сейчас еду.

Он отхлебнул еще виски, сдвинул на затылок шляпу, которая была ему маловата, надел пальто, валявшееся на спинке стула, похлопал себя по карману, погасил свет и вышел.

Было десять минут десятого.

II

Миновав двустворчатую стеклянную дверь, над которой во всю высоту здания ярким электрическим сиянием сверкала вывеска «Том и Джерри», Нед Бомонт попал в узкий коридор. Единственная дверь в левой стене вела в маленький ресторан.

Человек, сидевший за столиком в углу, поднялся и поманил его пальцем. Человек был франтоватый, с лоснящимся, довольно красивым смуглым лицом.

Нед подошел.

– Привет, Джек, – сказал он, пожимая протянутую руку.

– Они наверху, девица и эти Бруки, – сказал Джек. – Вам бы лучше сесть здесь, спиной к лестнице. Если они вздумают уйти, я их засеку. И его тоже, если он придет. А вас он не разглядит – здесь полно народу.

Нед сел за столик.

– Они ждут его?

Джек пожал плечами.

– Не знаю. Во всяком случае, они тянут время. Хотите перекусить? Выпивки вы здесь внизу не получите.

– А мне выпить хочется, – сказал Нед. – А разве наверху не найдется укромного местечка, где нас не будет видно?

– Да это ведь просто забегаловка. Там, правда, есть парочка кабинок, они нас там, может, и не увидят, но если Берни придет, он сразу все усечет.

– Рискнем. Мне нужно выпить, а с ним, если он появится, я в конце концов смогу поговорить и тут.

Джек с любопытством посмотрел на Неда, потом отвел глаза и сказал;

– Дело ваше. Пойду посмотрю, есть ли свободная кабинка. – Он немного помедлил, снова пожал плечами и вышел.

Повернувшись в кресле всем телом, Нед следил, как франтоватый молодой человек поднимался по лестнице. Он не сводил глаз с лестницы до тех пор, пока Джек не спустился и не поманил его пальцем. Когда Нед подошел, он сказал:

– Свободна самая лучшая кабина, девица сидит спиной, так что вы сможете посмотреть на Бруков, когда будете проходить мимо.

Они поднялись наверх. Кабины – столики и скамейки, отделенные от зала невысокими перегородками, – были расположены справа от лестницы. Им пришлось повернуть головы, чтобы видеть через широкую арку бар и верхний зал ресторана.

Нед в упор смотрел в спину Ли Уилшир. Она была в палевом платье без рукавов и коричневой шляпке. Со спинки стула небрежно свисала меховая шубка. Он посмотрел на ее спутников. Слева от Ли развалился бледный мужчина с вытянутым подбородком и крючковатым носом, эдакое хищное животное лет сорока. Лицом к ней сидела полная рыжеволосая женщина с широко расставленными глазами. Она смеялась.

Нед прошел вслед за Джеком в кабину. Они сели по разные стороны стола. Нед – спиной к залу, ближе к выходу, под укрытием деревянного крыла перегородки. Пальто он снял, а шляпу снимать не стал.

Подошел официант.

– Виски, – заказал Нед.

– Джину с содовой, – заказал Джек.

Джек распечатал пачку сигарет, вытащил одну и, пристально разглядывая ее, процедил:

– Тут вы распоряжаетесь, а я работаю на вас. Не' должен сказать: это не самое удачное место для разговора с ним, раз у него есть тут дружки.

– Есть ли?

Джек сунул сигарету в уголок рта, и она, как дирижерская палочка, задвигалась в такт его словам:

– Ну, раз они его ждут именно здесь, он, наверное, постоянно тут околачивается.

Официант принес рюмки. Нед сразу же осушил свою и брезгливо пожаловался:

– Только по стеклу размазалось.

– Что правда, то правда, – согласился Джек и отхлебнул глоток джина. Потом поднес к сигарете спичку, прикурил и сделал еще один глоток.

– Вот что, – сказал Нед, – как только он здесь объявится, я его возьму в оборот.

– Ну что ж. Можно и так. – Красивое смуглое лицо Джека было непроницаемо. – А мне что делать?

– Ничего. Я сам справлюсь, – ответил Нед и кивнул официанту.

Бомонт заказал двойную порцию шотландского виски, Джек – еще раз джин с содовой. Не успели принести виски, как Нед осушил свою рюмку. Джек, оставив первую рюмку недопитой, начал потягивать из второй. Нед заказал еще одну двойную порцию и еще одну, а Джек все еще допивал свой джин.

И тут на лестничной площадке появился Берни Диспейн.

Джек, все время следивший за входом, увидел его и наступил Неду на ногу. Бомонт отвел взгляд от пустой рюмки, и в глазах его вспыхнул холодный жестокий огонек. Он оперся ладонями о стол и встал. Выйдя из кабины, он подошел вплотную к Диспейну.

– Отдавай мои деньги, Берни, – сказал он.

Человек, поднимавшийся вслед за Диспейном, втиснулся между ними и сильно ткнул Неда в живот левой рукой. Он был невысокого роста, но плечи у него были тяжелые и кулаки как чугунные гири.

Нед отлетел к перегородке, скрючившись от боли, колени у него подогнулись, но он не упал. На мгновение он так и застыл. Глаза его остекленели, лицо позеленело. Он пробормотал что-то неразборчивое и двинулся к лестнице.

Бледный, с непокрытой головой, он, шатаясь, спустился вниз, прошел через зал, вышел на улицу и остановился на обочине. Там его вырвало. Потом он влез в такси, которое стояло в нескольких метрах от входа, и велел водителю ехать в Гринвич Вилледж.

III

У дома с серыми каменными ступенями Нед Бомонт остановил такси. Из распахнутой подвальной двери на темную улицу выплескивался шум и свет. Через эту дверь он прошел в длинную узкую комнату, где два бармена в белых куртках смешивали напитки для десятка людей, сидящих вдоль длинной стойки, а два официанта обслуживали сидящих за столиками.

– Пропади я пропадом, да это же Нед! – воскликнул лысый бармен. Он перелил в высокий бокал какую-то розовую смесь и протянул через стойку мокрую руку.

– Привет, Мак, – откликнулся Нед.

Затем он обменялся рукопожатием с одним из официантов и с толстым краснощеким итальянцем, которого назвал Тони. Когда со взаимными приветствиями было покончено, Нед заявил, что он не прочь заказать выпивку.

– Ни черта подобного! – возмутился Тони. Он постучал по стойке пустым бокалом. – Не продавай сегодня этому парню ничего, даже стакана воды, – сказал он, когда бармены посмотрели на него. – Все, что он пожелает, – за счет заведения.

– Спорить не буду, лишь бы напоили. Двойную порцию виски!

Две девушки в другом конце комнаты поднялись со своих мест и крикнули:

– Ау-у, Нед!

– Сейчас вернусь, – пообещал Нед и направился к девушкам. Они обняли его, засыпали вопросами, познакомили со своими спутниками и усадили за свой столик.

Он сел и в ответ на их вопросы сообщил, что в НьюЙорк он вернулся на время, а не насовсем и пить будет шотландское виски двойными порциями.

Около трех часов утра они поднялись из-за стола. Из бара Тони они пошли в другой) похожий на первый как две капли воды, и там уселись за точно такой же столик и пили то же самое, что и прежде.

В половине четвертого один из мужчин встал и ушел, не попрощавшись. Минут через десять Нед, второй мужчина и обе девушки тоже поднялись. На углу они сели в такси, поехали в гостиницу возле Вашингтон-сквера и высадили там второго мужчину с одной из девушек.

Оставшаяся девушка, которую Нед называл Фединк, повезла его к себе, на 73-ю улицу. В квартире было очень жарко. Когда Фединк открыла дверь, теплый воздух волной рванулся им навстречу. Девушка сделала три шага, вздохнула и повалилась на пол.

Нед закрыл дверь и попытался ее разбудить, но она не просыпалась. С большим трудом он дотащил ее до спальни и уложил на покрытую цветастым покрывалом кушетку. Сняв с нее верхнюю одежду, он разыскал одеяло, прикрыл ее и распахнул окно. Потом прошел в ванную, где его снова вырвало. После этого он вернулся в гостиную, лег, не раздеваясь, на диван и уснул.

IV

Неда Бомонта разбудил телефон, зазвеневший над самой его головой. Он открыл глаза, спустил ноги на пол и огляделся. Увидев телефон, он успокоился к закрыл глаза.

Телефон продолжал звонить. Нед застонал, заворочался и снова открыл глаза. Высвободив левую руку, он поднес ее к глазам и прищурясь, посмотрел на часы. Стекла на циферблате не было и, стрелки остановились на без двенадцати минут двенадцать.

Еще поворочавшись, он устроился на левом боку, подсунув под голову согнутую в локте левую руку. Телефон продолжал звонить. Нед огляделся тоскливыми мутными глазами. В комнате горел свет. Через открытую дверь он видел укутанные одеялом ноги Фединк.

Он снова застонал и приподнялся, приглаживая рукой растрепавшиеся темные волосы, сжимая виски ладонями. Его губы пересохли и потрескались. Он провел по ним языком и скорчил гримасу. Затем он встал, покашливая, снял перчатки и пальто, бросил их на диван и прошел в ванную.

Выйдя из ванной, Нед подошел к кушетке и посмотрел на Фединк. Она спала тяжелым сном, уткнувшись лицом. в подушку. Одна ее рука в голубом рукаве была закинута высоко над головой. Телефон перестал звонить. Нед поправил галстук и вернулся в гостиную.

На столике между двумя креслами в открытой коробке лежали три сигареты «Мюрад» с золотым пояском. Он взял одну, пробормотал без тени юмора: «Пижонство», – нашел спички, закурил и направился в кухню. Там он выжал в высокий бокал сок из четырех апельсинов и выпил.

Потом он сварил и выпил одну за другой две чашки кофе. Когда он выходил из кухни, раздался безнадежно унылый голос Фединк:

– Где Тед? – Она слегка приоткрыла один глаз.

Нед подошел к ней.

– Кто такой Тед? – спросил он.

– Парень, с которым я была.

– А ты разве была с парнем? Откуда мне знать?

Она зевнула так, что хрустнули челюсти.

– Который теперь час?

– Этого я тоже не знаю. Утро, наверное.

Она потерлась лицом о подушку.

– Хороша же я! Вчера обещала выйти за него замуж, а потом бросила, чтобы притащить к себе домой первого попавшегося пьянчугу. – Она сжала в кулак и снова разжала затекшую руку. – А может, я и не дома?

– Во всяком случае, ключ от этой квартиры был у тебя, – ответил Нед. – Хочешь апельсинового соку и кофе?

– Ничего на свете не хочу, только умереть. Можешь ты уйти, Нед, и никогда больше не возвращаться?

– Мне это будет тяжело, – раздраженно сказал он, – но я попробую.

Он надел пальто, натянул перчатки, вынул из кармана помятую темную кепку, нахлобучил ее на голову и вышел.

V

Полчаса спустя Нед Бомонт был в своей гостинице и стучался в дверь 734-го номера. Через некоторое время из-за двери раздался сонный голос Джека.

– Кто там?

– Бомонт.

– А-а-а, сейчас, – Восторга в голосе не слышалось.

Джек открыл дверь и зажег свет. На нем была пижама в зеленую крапинку, из-под которой вылезали босые ноги. Глаза у него были заспанные, лицо раскрасневшееся и припухшее от сна. Он зевнул и снова лег в кровать, вытянувшись на спине и уставившись в потолок. Потом спросил без особого интереса:

– Как вы себя чувствуете сегодня?

Нед захлопнул дверь. Он стоял около кровати, мрачно взирая на лежащего в постели человека.

– Что произошло после моего ухода? – спросил он.

– Ничего не произошло. – Джек снова зевнул. – А может, вы хотите узнать, что делал я? – Он не стал дожидаться ответа. – Я тут же ушел и болтался на противоположной стороне улицы, пока они не вышли. Диспейн, и девица эта, и тот парень, что вам двинул. Они вышли вместе и отправились к Бакмену, сорок восьмая улица. Диспейн там окопался под именем Бартона Дьюи – номер девятьсот тридцать восемь. Я проторчал на улице до начала четвертого, а потом смылся. Они все еще там оставались, если, конечно, они меня не обдурили. – Он мотнул годовой в сторону кресла, стоящего в углу. – Вон ваша шляпа. Я подумал: может, она вам еще пригодится.

Нед прошел в угол комнаты, взял с кресла шляпу, которая была ему маловата, и надел ее, а мятую кепку засунул в карман пальто.

– Если хотите выпить, на столе есть джин, – заметил Джек.

– Нет, спасибо, – сказал Нед. – У тебя есть пистолет?

Джек отвел взгляд от потолка. Он сел на кровати, потянулся, в третий раз широко зевнул и спросил:

– А что вы намерены предпринять?

Казалось, он спрашивает просто из вежливости.

– Собираюсь повидаться с Диспейном.

Джек обхватил колени руками и замер на месте, уставившись на спинку кровати. Затем он медленно произнес:

– Мне кажется, вам этого делать не следует. Во всяком случае, сейчас.

– Нет, следует, и именно сейчас, – ответил Нед.

Тон его заставил Джека поднять глаза. Нед выглядел больным. Лицо его было желтовато-серого цвета. Мутные глаза с красными ободками век так опухли, что почти не было видно белков. Сухие, как будто обветренные губы сильно распухли.

– Всю ночь не спали? – спросил Джек.

– Немного подремал.

– Перебрали?

– Да. Так как насчет пистолета?

Джек высунул ноги из-под одеяла и опустил их на пол:

– Почему бы вам сначала не выспаться? А потом пойдем к нему. Сейчас вы не в форме.

– Пойду сейчас, – повторил Нед.

– Ну ладно, – сказал Джек, – только зря вы это затеяли. Они не какие-нибудь мальчики, чтобы идти против них в таком состоянии. Они люди серьезные.

– Где пистолет? – повторил Нед Бомонт.

Джек встал и начал расстегивать пижаму.

– Дай пистолет и валяй спи дальше. Я ухожу.

Джек застегнул расстегнутую было пуговицу и снова забрался в постель.

– Пистолет в шкафу, на верхней полке. Там же и патроны, если они вам нужны. – Он повернулся на бок и закрыл глаза.

Нед нашел пистолет, сунул его в задний карман, кинул «До скорой», погасил свет и вышел.

VI

Квадратный, выкрашенный желтой краской многоквартирный дом Бакмена занимал почти целый квартал. Нед Бомонт вошел в холл, назвал себя и сказал, что хочет подняться к мистеру Дьюи.

Пять минут спустя он вышел из лифта и зашагал по длинному коридору к открытой двери, в которой стоял Берни Диспейн.

У низкорослого жилистого Диспейна была несоразмерно большая голова. Длинные, пышные, подвитые волосы делали ее еще больше, создавая впечатление физического уродства. Глубокие борозды морщин резкими линиями разрезали его лоб и сбегали от крупного носа к широкому тяжелому подбородку. Только глаза у него были маленькие. Одну щеку украшал розовый шрам. Его синий костюм был тщательно отутюжен. Никаких драгоценностей он не носил.

Берни стоял в дверях, саркастически улыбаясь.

– Доброе утро, – приветствовал он Бомонта.

– Мне нужно поговорить с тобой, Берни, – ответил Нед.

– Я уже догадался об этом. Как только мне снизу сообщили, что ты поднимаешься, я сразу же сказал себе: «Держу пари, он хочет со мной поговорить».

На желтом отекшем лице Неда не дрогнул ни один мускул. Он молчал.

Диспейн еще шире ухмыльнулся.

– Ну, что же ты стоишь, мой мальчик? Входа, входи! – пригласил он и сделал шаг в сторону.

Дверь вела в маленькую прихожую. В комнате он увидел Ли Уилшир и того человека, который его ударил. Они упаковывали дорожные чемоданы, но прервали свое занятие, чтобы посмотреть на него.

Нед вошел. Диспейн захлопнул дверь в коридор и сказал:

– Наш Малышка Кид очень скор на расправу, а ты вчера так неожиданно налетел на меня, что он и подумал, будто ты нарываешься на неприятность, понял? Я его потом отругал. Так что, если ты его хорошенько попросишь, он может и извиниться.

Малышка Кид что-то сказал вполголоса Ли, которая злобно посмотрела на Неда.

Она ответила, ехидно рассмеявшись:

– Да, джентльмен до кончиков ногтей.

– Входите, мистер Бомонт, – продолжал Диспейн, – вы уже со всеми знакомы, не правда ли?

Нед прошел в комнату.

– Как брюхо? – полюбопытствовал Малышка Кид.

Нед ничего не ответил.

– Вот те и на! Ты же сказал, что пришел сюда переговорить, а сам рта не раскрываешь. Ну и дела! – воскликнул Диспейн.

– Я хочу поговорить с тобой; – сказал Нед. – Но только разве нужно этим людям присутствовать при нашем разговоре?

– Мне – нужно. Тебе – нет. Если они тебе мешают, уходи. Тебя никто не держит, – ответил Диспейн.

– У меня к тебе дело.

– Ах да! Ты говорил что-то о деньгах, – Диспейн с улыбкой повернулся к Малышке Киду. – Ведь он говорил что-то о деньгах, Малышка, а?

Малышка Кид сделал несколько шагов и встал у входной двери.

– Да, говорил, только я не помню, что, – ответил он сиплым, надтреснутым голосом.

Нед снял пальто и бросил его на спинку большого кресла. Затем он опустился в это кресло и сунул за спину шляпу.

– На этот раз я пришел по другому делу. Я... постой минутку. – Он вынул из внутреннего кармана пиджака документ, развернул его, пробежал глазами и продолжал: – Я здесь в качестве специального следователя окружной прокуратуры.

На какую-то долю секунды веселый блеск в глазах Диспейна погас, но он тут же нашелся:

– Ото, да ты вышел в люди! Когда я тебя видел в последний раз, ты ходил у Поля в холуях.

Нед сложил документ и сунул его обратно в карман.

– Ну что ж, давай, – продолжал Диспейн. – Покажи нам, как это делается. – Он уселся лицом к Неду и покачал своей огромной головой. – Уж не хочешь ли ты сказать, что приехал в Нью-Йорк издалека только затем, чтобы расспросить меня об убийстве Тейлора Генри?

– Да.

– Очень жаль. Мог не утруждать себя. – Диспейн широким жестом указал на лежащие на полу чемоданы. – Как только Ли сообщила мне, что произошло, я начал собираться, чтобы вернуться назад и посмеяться над вашей провокацией.

– Провокацией? Это ты Ли скажи! Она дала полиции эти сведения, – ответил Нед. Он сидел, лениво развалясь в кресле, одну руку держа за спиной.

– Еще бы, – вмешалась Ли сердито, – а что мне было делать, когда этот подонок их ко мне прислал?

– Ли, конечно, дура безмозглая, но те векселя ничего не значат, – сказал Диспейн. – Они...

– Это я-то дура? – взвизгнула Ли. – А кто примчался сюда, чтобы предупредить тебя? И это после того, как ты сбежал со всем, на что мог наложить свои вонючие лапы...

– Вот именно, – с любезной улыбкой подтвердил Диспейн. – Твой приезд и доказывает, что ты дура. Ты его на меня навела.

– Вот оно что? Раз ты так, я ничуть не жалею, что отдала полиции эти расписки. Ну, что ты на это скажешь?

– Я тебе все скажу, подожди только, пока гости уйдут, – ответил Диспейн и снова обратился к Неду: – Значит, честный Поль Мэдвиг решил отдать меня на съедение, да?

Нед улыбнулся.

– Улики против тебя никто не подтасовывает, Берни, и ты это знаешь. Ли дала нам ниточку, а остальное мы уж сами распутали.

– У вас только и есть, что те бумажки, которые она дала? Ведь больше ничего нет?

– У нас много чего есть.

– Например?

Нед снова улыбнулся.

– Я мог бы много тебе порассказать, Берни, но что-то нет настроения.

– Ерунда!

От дверей донесся сиплый голос Малышки Кида:

– Давай спустим этого болвана с лестницы – ехать пора!

– Обожди, – Диспейн нахмурился и снова обратился к Неду: – есть ордер на мой арест?

– Да я не...

– Да или нет? – Диспейн уже не шутил.

– Насколько мне известно, нет, – медленно проговорил Нед.

Диспейн резко отодвинул кресло и поднялся.

– Тогда убирайся к чертям собачьим, и живо, а не то я спущу на тебя Малышку.

Нед встал. Он взял пальто, перебросил его через руку, вынул из кармана измятую кепку и, держа ее в другой руке, серьезно заметил:

– Ты еще пожалеешь.

Медленно, с достоинством он вышел из квартиры. Вслед ему раздался сиплый смех Малышки и пронзительное улюлюканье Ли.

VII

Выйдя из дома Бакмена, Нед Бомонт бодро зашагал по улице. И хотя лицо его было по-прежнему усталым, но глаза весело блестели, а темные усики вздрагивали в едва заметной улыбке.

На первом же углу он лицом к лицу столкнулся с Джеком.

– Ты что здесь делаешь? – спросил он.

– Насколько мне известно, я все еще работаю на вас, вот я и пришел посмотреть, нет ли здесь для меня дела.

– Прекрасно! Добудь такси, они собираются смыться.

– Есть, – ответил Джек и отошел.

Нед остался на углу. Отсюда были видны центральный и боковые подъезды дома Бакмена.

Вскоре Джек вернулся с такси. Нед сел в машину и объяснил водителю, где встать.

– Что вы с ними сделали? – спросил Джек, когда машина остановилась.

– Да так, ничего особенного.

Прошло десять минут.

– Смотрите, – сказал Джек, указывая пальцем на такси, остановившееся у одного из боковых подъездов дома Бакмена.

Сначала из подъезда вышел Малышка Кид с двумя чемоданами. Когда он сел в такси, выбежали Диспейн и девушка. Машина тронулась.

Джек объяснил водителю, как ехать. Они поехали вслед за первой машиной. Их путь лежал по залитым утренним солнцем улицам. После многочисленных поворотов и петляний первая машина, наконец, остановилась на западной 49-й улице, у старого особняка из бурого, некрашеного кирпича. И снова Малышка Кид вышел первым. Он посмотрел направо, налево, подошел к двери дома, отпер ее. Затем вернулся к такси. Диспейн и девушка быстро вышли из машины и прошли в дом. Малышка с чемоданами проследовал за ними.

– Оставайтесь в машине, – бросил Нед Джеку.

– Что вы собираетесь делать?

– Попытать счастья.

Джек покачал головой.

– Не тот район, опять нарветесь на неприятности.

– Если я выйду с Диспейном, сматывайся. Достань другую машину и возвращайся к дому Бакмена. Держи его под наблюдением. Если я не выйду, решай сам, что делать. Нед открыл дверцу и вылез. Он весь дрожал от возбуждения. Глаза у него блестели. Он отмахнулся от Джека, который, высунувшись из окошка, пытался что-то еще сказать ему, и быстро пересек улицу.

Поднявшись на крыльцо, он нажал на ручку двери. Ручка легко поддалась. Дверь не была заперта. Он открыл ее и вошел, вглядываясь в полумрак неосвещенного вестибюля.

Дверь за ним захлопнулась, и на его голову опустился кулак Малышки. Удар сбил с него кепку и отшвырнул его к стене. Мотая головой, он сел, и второй удар пришелся по стене над его головой.

Ощерившись, Нед ударил Малышку Кида кулаком в пах. Короткий, резкий удар заставил того охнуть и отступить, так что Нед успел подняться и подготовиться. Неподалеку стоял, прислонившись к стене, Берни Диспейн, – рот его растянулся в хищной гримасе, глазки сузились.

– Врежь ему, Кид, врежь ему... – подзуживал он вполголоса. Ли Уилшир видно не было.

Следующие два удара Мартышки Кида пришлись Неду в грудь. Прижатый к стене, он закашлялся. От третьего, направленного в лицо, ему удалось увернуться. Выставив вперед руку, Нед оттолкнул Малышку и ударил его ногой в живот. Тот взревел от ярости и бросился на Неда, размахивая кулаками, но Нед выдвинул плечо и ногой отбросил Малышку в сторону. На этот раз Нед успел сунуть руку в задний карман и вытащить пистолет. Ему некогда было целиться – он, едва приподняв руку, нажал на спусковой крючок и угодил Малышке в правое бедро. Малышка Кид взвизгнул и упал на пол. На Неда смотрели налившиеся кровью испуганные глаза.

Нед отошел от него, сунул левую руку в карман и кинул Верни Диспейну:

– Ну-ка, выйдем на улицу, я хочу поговорить с тобой. – Выражение лица у него было решительное.

Наверху послышались шаги. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и в конце коридора раздались взволнованные голоса. Однако в вестибюль никто не вышел.

Диспейн смотрел на Неда не мигая, как зачарованный. Потом, не говоря ни слова, перешагнул через лежащего на полу Кида и вышел первым. Прежде чем последовать за ним, Нед опустил пистолет в правый карман.

– К тому такси, – сказал он Диспейну, указав на машину, из которой уже вылезал Джек. Когда они сели, он велел водителю трогать.

– Поезжайте пока прямо, а там я скажу.

Наконец к Диспейну вернулся дар речи.

– Это грабеж, – просипел он. – Я тебе дам все, что скажешь, потому что я не хочу умирать, но это грабеж.

Нед неприятно рассмеялся и покачал головой.

– Не забудь, что я вышел в люди и получил какой ни на есть пост в окружной прокуратуре.

– Но ведь против меня не выдвинули обвинения. Меня не разыскивают. Ты сам сказал...

– У меня были причины не говорить тебе правду. Тебя разыскивают.

– За что?

– За убийство Тейлора Генри.

– Ах, это? Да я, черт возьми, готов вернуться, если дело только в этом. Что у вас есть на меня? У меня были его векселя, это точно. И уезжал я в ту ночь, когда он был убит, точно. И когда он отказался платить, я припугнул его, точно. Но ведь от обвинения, построенного на таких уликах, любой мало-мальски толковый адвокат не оставит камня на камне. Господи, да раз я положил расписки в сейф еще до девяти тридцати, как показала Ли, разве это не доказательство, что в ту ночь я и не собирался получать с него долг?

– Нет. А кроме того, у нас есть против тебя еще кое-что.

– Больше ничего быть не может, – убежденно сказал Диспейн.

Нед усмехнулся.

– Ты ошибаешься, Берни. Помнишь, я был в шляпе, когда пришел к тебе?

– Вроде да.

– Помнишь, я вынул кепку из кармана пальто, кода уходил?

В глазах Берни мелькнули страх и замешательство.

– Вот черт! Ну и что? Куда ты гнешь?

– Я ищу улики. Ты не обратил внимания, что шляпа была мне мала?

Голос Диспейна стал хриплым:

– Я не заметил. Ради Бога, Нед, что ты имеешь в виду?

– А то, что шляпа эта не моя. Ты знаешь, что ту шляпу, которая была на Тейлоре, когда его убили, не нашли?

– Я не знаю. Я ничего не знаю о Тейлоре.

– Вот я тебе и объясняю. Та шляпа, что была на мне сегодня утром, – шляпа Тейлора. А теперь она запрятана между сиденьем и спинкой кресла в твоей квартире у Бакмена. Как ты думаешь, этого хватит, плюс к тому, что у нас против тебя уже есть, чтобы посадить тебя на электрический стул?

Из горла Диспейна готов был вырваться панический вопль, но Нед закрыл ему рот ладонью и рявкнул в самое ухо:

– Тихо!

По лицу Диспейна заструился холодный пот. Он прижался к Неду, схватил его за лацканы пальто и залепетал:

– Послушай, Нед, не продавай меня. Я отдам тебе все деньги, которые должен. С процентами. Только не делай этого. Я ведь не хотел тебя обмануть, Нед, ей-Богу! Просто у меня были затруднения с деньгами, и я решил одолжить немного из твоих. Ей-Богу, Нед. У меня сейчас всей суммы нет, но я продал камешки Ли и сегодня должен получить за них. Я верну тебе деньги, все до последнего цента. Сколько я тебе должен, Нед? Я все тебе отдам сегодня же утром.

Нед оттолкнул коротышку, так что тот отлетел в противоположный угол, и сказал:

– Три тысячи двести пятьдесят долларов.

– Три тысячи двести пятьдесят долларов. Ты их получишь. Все до последнего цента. Сегодня же. Сейчас же. – Диспейн посмотрел на часы. – Да, да, сейчас же. Как только доедем. Старик Стейн уже у себя. Только ты скажи, Нед, что ты меня отпустишь. Ради старой дружбы.

Нед задумчиво потирал руки.

– Я не могу тебя отпустить. Во всяком случае, сейчас. Я ведь служу в прокуратуре. А тебя разыскивают, чтобы допросить. Так что разговор может идти только о шляпе. Вот мое предложение: отдай мне мои деньги, а я уж позабочусь, чтобы никого в комнате не было, когда я ее обнаружу! И никто ничего не узнает. Иначе я постараюсь, чтобы при этом присутствовала вся нью-йоркская полиция в полном составе. Вот так. Хочешь – соглашайся, не хочешь – не надо.

– Боже мой, – застонал Берни, – скажи ему, пусть везет нас к старику Стейну, на...

Глава третья. ДИНАМИТ

I

Из нью-йоркского поезда Нед Бомонт вышел совсем другим человеком – цветущим и жизнерадостным. Только впалая грудь несколько портила впечатление. Ясноглазый и стройный, он прошел через зал ожидания пружинистой походкой, помахал рукой знакомой девушке в справочном бюро и вышел на улицу.

В ожидании носильщика с чемоданами он купил газету. В такси по дороге на Рэндал-авеню он открыл ее и увидел на первой же полосе: Убит второй брат

Френсис Ф. Уэст был убит неподалеку от того места, где погиб его брат.

Не прошло и двух недель, как в доме Уэстов на Ачленд-авеню вновь рызыгралась трагедия. Вчера ночью был застрелен Френсис Ф. Уэст, 31 год. Смерть настигла его за квартал от того места, где он был свидетелем гибели своего брата Нормана, сбитого машиной, принадлежавшей, как предполагают, бутлегерам.

Френсис Уэст, работавший официантом в кафе «Рокауэй», возвращался домой после полуночи, когда его, как утверждают свидетели той второй трагедии, догнал черный лимузин, несшийся по Ачленд-авеню на большой скорости. Когда он поравнялся с Уэстом, раздались выстрелы. Уэст упал, сраженный восемью пулями, и умер, прежде чем к нему успели подбежать. Машина с убийцами, не останавливаясь, набрала скорость и скрылась за углом Баумен-стрит. Разноречивые показания свидетелей затрудняют розыски машины. Сидящих в ней людей никто не разглядел.

Единственный из братьев, оставшийся в живых, Бойд Уэст, который также был свидетелем гибели Нормана, не знает, почему убили Френсиса. Он заявил, что ему неизвестно, были ли у него враги. Мисс Мари Шеперд, проживающая в доме э19 по Бейкер-авеню, которая должна была обвенчаться с Френсисом на будущей неделе, также не могла назвать никого, кто желал бы смерти ее жениху.

Тимоти Айвенс, задержанный по подозрению в том, что он вел машину, которая случайно сбила Нормана Уэста, отказался дать интервью репортерам, которые пришли в его камеру в городской тюрьме, где он содержится до суда.

Нед Бомонт медленно сложил газету и сунул ее в карман пальто. Только стиснутые губы и горящие глаза выдавали его волнение. Забившись в самый угол машины, он вертел в руках незажженную сигару.

Дома он, не раздеваясь, быстро прошел к телефону и набрал один за другим четыре номера и каждый раз спрашивал: нет ли здесь Поля Мэдвига и где можно его найти?

После четвертого звонка он отказался от своих попыток. Опустив трубку он вынул сигару, закурил, но тут же положил ее на край стола и взялся за телефон. Позвонив в городскую ратушу, он попросил соединит" его с окружным прокурором. Ожидая ответа, он подтянул ногой стул, сел и поднес сигару ко рту.

Наконец ему ответили.

– Алло, – сказал он, – можно попросить мистера Фарра?.. Нед Бомонт... Да. Спасибо. – Он затянулся и медленно выпустил дым. – Алло! Фарр?.. Вернулся несколько минут назад... Да. Могу я сейчас с вами повидаться?.. Так. Поль вам говорил об убийстве Уэста?.. Ага, вы не знаете, где он?.. Так вот, есть одно дельце, которое я хотел бы с вами обсудить... Ну, скажем, через полчаса... Есть.

Он положил трубку, встал и подошел к столику у двери посмотреть, нет ли ему писем. На столике лежало несколько журналов и девять писем. Он быстро просмотрел конверты, не открывая, бросил их обратно на столик, разделся в спальне и прошел в ванную, где побрился и принял душ.

II

Прокурор Майкл Джозеф Фарр был грузный человек лет сорока. Над его красным лицом, никогда не теряющим драчливого выражения, торчала щетка коротких красных волос. Он сидел за большим письменным столом, на полированной поверхности которого стояли только телефон и письменный прибор из зеленого оникса, украшенный нагой женской фигурой из металла, держащей в поднятых руках самолетик. По обе стороны от фигурки лихо торчали черные и белые авторучки.

Фарр обеими руками пожал руку Неда Бомонта и усадил его в кожаное кресло. Раскачиваясь на стуле, он спросил:

– Хорошо съездили? – Сквозь дружелюбный блеск его глаз проглядывало любопытство.

– Ничего, – ответил Нед. – Я насчет Френсиса Уэста. Теперь, когда его пристукнули, как обстоит дело с Тимом Айвенсом? Фарр вздрогнул, но быстро сделал вид, что он просто усаживается поудобнее.

По-моему, это ничего не меняет, – сказал он. – Ведь остался еще третий брат, который может дать показания против Айвенса. – Он разглядывал угол письменного стола, явно избегая встретиться глазами с Недом. – А почему вы спрашиваете? У вас есть какие-нибудь соображения?

Нед не отрывал взгляда от лица Фарра.

– Просто поинтересовался. Да, раз другой брат сможет опознать Тима, значит, все в порядке.

Фарр ответил, по-прежнему не поднимая головы:

– Конечно. – Он тихонько раскачивался на стуле. Его полные щеки дрожали, как желе. Потом он откашлялся, встал и, посмотрев на Неда, дружелюбно сказал: – Обождите минутку, мне нужно тут кое-что сделать. Они все забудут, если я перестану наступать им на пятки. Не уходите, я хочу поговорить с вами о Диспейне.

– Можете не спешить, – пробормотал Нед вдогонку прокурору. Все пятнадцать минут, пока Фарр отсутствовал, он спокойно курил.

Фарр вернулся хмурый.

Очень сожалею, что мне пришлось вас покинуть, – сказал он и снова сел. – У нас тут работы невпроворот. Просто вздохнуть некогда. Если так будет продолжаться... – Он развел руками.

– Ничего, ничего, не беспокойтесь. Есть какие-нибудь новости в связи с убийством Тейлора Генри?

– Нет, пока ничего. Как раз об этом я и хотел у вас спросить... Насчет Диспейна... – Фарр снова отвел глаза от Неда.

Насмешливая улыбка незаметно для собеседника тронула уголки рта Неда и тут же исчезла. Он сказал:

– Если разобраться, улики-то все липовые.

Фарр медленно кивал, не отрывая глаз от письменного стола.

– Может быть, но ведь он удрал из города в ту самую ночь. Это подозрительно.

– У него были на то особые причины, – сказал Нед, – весьма основательные. – Тень улыбки снова появилась и исчезла.

Фарр опять закивал, словно ему хотелось, чтобы его убедили.

– А вы не допускаете, что это он убил Генри?

Нед ответил небрежно:

– Думаю, что он тут ни при чем. Но такая возможность всегда существует. И у вас достаточно оснований, чтобы его задержать, если захотите.

Прокурор поднял голову и посмотрел на Неда. Смущенно улыбнувшись, он пробормотал:

– Если я сую нос не в свое дело, можете послать меня к чертовой матери. Но почему, ради Бога, скажите вы мне, Поль отправил вас в Нью-Йорк за Берни Диспейном?

Нед ответил не сразу. Он задумался. Потом пожал плечами:

– Поль не отправлял меня, он разрешил мне поехать.

Фарр молчал. Нед затянулся, выпустил дым и продолжал:

– Берни надул меня и удрал с моими деньгами. Это чистая случайность, что Тейлор Генри был убит .в тот самый день, когда Пегги О'Тул пришла к финалу первой. А я поставил на нее тысячу пятьсот долларов.

– Хорошо, хорошо, Нед, – быстро проговорил Фарр. – Меня ваши с Полем дела не касаются. Я, видите ли, не очень уверен, что Диспейн случайно не повстречал Генри на улице и не пристукнул его. Во всяком случае, я думаю его задержать на некоторое время. – Его толстые губы скривила подобострастная улыбка. – Не думайте, что я сую нос в дела Поля или в ваши, но... – его багровое лицо лоснилось от пота. Внезапно он нагнулся, выдвинул ящик стола, зашуршал там бумагой и протянул Неду маленький белый конверт, вскрытый с одного края. – Вот. – Голос его стал хриплым: – Посмотрите и скажите, что вы об этом думаете. Может, это просто вздор?

Нед взял конверт, но не стал его разглядывать. Его глаза, ставшие холодными и блестящими, продолжали в упор смотреть на прокурора.

Лицо Фарра побагровело еще сильнее: он миролюбиво поднял мясистую руку и заговорил:

– Я не придаю этому никакого значения, Нед, но... всякий раз, когда что-нибудь случается, мы получаем кучу всякой ерунды. В общем, прочтите и скажите.

Выждав еще мгновение, Нед отвел глаза от лица Фарра и посмотрел на конверт. Адрес был напечатан на машинке: Мистеру Дж. Фарру, окружному прокурору. Городская ратуша, лично

Штемпель на конверте показывал, что письмо было отправлено в прошлую субботу. Внутри на листке белой бумаги было три фразы без обращения и без подписи:

Почему, после того как Тейлор Генри был убит, Поль Мэдвиг украл одну из его шляп?

Куда девалась шляпа, которая была на Тейлоре Генри в момент убийства?

Почему человека, который утверждает, что он первым обнаружил труп Тейлора Генри, взяли к вам на службу?

Нед сложил бумажку, сунул ее обратно в конверт, бросил конверт на стол и разгладил усики ногтем большого пальца. Устремив на прокурора бесстрастный взгляд, он заговорил с ним столь же бесстрастным тоном:

– Ну и что?

Щеки Фарра опять задрожали. Он пытался нахмуриться, но в его глазах светилась немая мольба.

– Ради Бога, Нед, – сказал он проникновенно, – не думайте, что я придаю этому какое-либо значение. Нам приносят тюки таких писем каждый раз, когда что-нибудь происходит. Я просто хотел показать его вам.

– Значит, все в порядке, по крайней мере, до тех пор, пока вы так к этому относитесь, – сказал Нед Бомонт. Глаза его оставались бесстрастными, голос тоже. – Вы Полю об этом говорили?

– О письме? Нет, я его еще не видел. Да оно ведь и пришло-то только сегодня утром.

Нед взял конверт со стола и сунул его во внутренний карман пиджака. Прокурор проводил письмо затравленными глазами, но ничего не сказал.

Спрятав письмо, Нед вынул из другого кармана тонкую крапчатую сигару и сказал:

– На вашем месте я бы ему ничего не говорил. У него и без того хватает неприятностей.

– Конечно, конечно, – подхватил Фарр, прежде чем Нед успел закончить фразу.

После этого оба замолчали. Фарр снова уставился на угол стола, а Нед задумчиво смотрел ему в лицо. Молчание было прервано мягким жужжанием телефонного аппарата,

Фарр снял трубку.

– Да... да... – Его нижняя челюсть медленно поползла вперед, багровое лицо пошло пятнами. – Не может быть! – прорычал он. – Возьмите этого ублюдка и устройте ему очную ставку. Если он и тогда не признается, мы возьмемся за него по-другому... Да... Валяйте. – Он с силой швырнул трубку на рычаг и посмотрел на Неда взбешенными глазами.

Нед замер с сигарой в одной руке и горящей зажигалкой в другой. Глаза его заблестели, он провел языком по губам и усмехнулся.

– Что-нибудь новенькое? – спросил он ласково.

В голосе прокурора звучала ярость:

– Это Бойд Уэст, третий брат, который опознал Айвенса. Когда мы разговаривали, я подумал о нем и послал к нему людей спросить, может ли он опознать его еще раз. А он, сукин сын, видите ли, уже не уверен!

Нед кивнул, словно он это предвидел.

– Что же теперь будет?

– Ничего у него не выйдет! – прорычал Фарр. – Он его уже один раз опознал, и ему придется повторить это перед присяжными. Его сейчас приведут, я с ним побеседую, а к тому времени, как я с ним покончу, он у меня шелковым станет.

– Вот как? А если нет?

Письменный стол прокурора задрожал под ударом его кулака.

– Станет!

На Неда это, очевидно, не произвело впечатления. Он поднес зажигалку к сигаре. Выпустив изо рта струйку дыма, он спросил весело:

– Я тоже так думаю. А вдруг нет? Вдруг он посмотрит на Тима и скажет: «Я не уверен, что это он»?

Фарр снова стукнул кулаком по столу.

– После того как я с ним поработаю, не скажет. После этого он сможет только встать перед присяжными и сказать: «Это он».

Уже без тени юмора, спокойно и устало Нед сказал:

– Он откажется от своего первого показания. Вы это знаете, и тут ничего не поделаешь. Ведь правда? Это дело у вас не выгорит. А это значит, что ваше обвинение против Тима Айзенса провалилось. Вы нашли спиртное там, где он его оставил, но доказать, что именно он вел машину, когда она сбила Нормана Уэста, можно было только при помощи показаний двух братьев. Ну так вот, раз Френсис убит, а Бойд боится говорить, это дело не выгорит, и вы это знаете.

– Вы что, думаете, я так и поддамся? – заорал Фарр.

Нед решительным жестом остановил его:

– Поддадитесь вы или нет, все равно вы погорели, ясно?

– Ясно? Мне вот что ясно: я – прокурор этого города и этого округа! И я... – Гнев Фарра погас так же внезапно, как вспыхнул. Фарр откашлялся, проглотил слюну. Воинственное выражение в его глазах сменилось сначала замешательством, а потом и страхом. Он перегнулся через стол, слишком взволнованный, чтобы скрыть это, и сказал: – Конечно, если вы... если Поль, то есть я хочу сказать, что если есть какие-нибудь причины, почему не следует... Вы же знаете... тогда мы можем замять это дело.

Неприязненная усмешка тронула уголки рта Неда, его глаза поблескивали сквозь сигарный дым. Он медленно покачал головой и сказал подчеркнуто любезным голосом:

– Нет, Фарр, что вы, никаких причин нет. Поль обещал освободить Айвенса после выборов. Но хотите – верьте, хотите – нет, Поль никого не велел убивать. И даже если бы он это сделал, то уж, во всяком случае, не ради Айвенса. Айвенс того не стоит. Нет, Фарр, никаких причин нет. Мне бы не хотелось, чтобы вы так думали.

– Я вас умоляю, Нед, поймите меня правильно, – запротестовал Фарр. – Вы очень хорошо знаете, что в городе нет другого человека, который так стоял бы за Поля, за вас, как я. Вы это знаете. Я ведь ничего такого не хотел сказать. Вы должны понять, что всегда можете рассчитывать на меня.

– Вот и прекрасно, – сказал Нед без всякого энтузиазма и встал.

Фарр тоже встал, вышел из-за письменного стола и протянул Неду свою красную мясистую руку.

– Куда же вы торопитесь? – спросил он. – Почему вам не остаться здесь и не посмотреть, как будет вести себя Уэст, когда его приведут. Или... – он посмотрел на часы, – что вы делаете сегодня вечером? Не хотите пообедать со мной?

– К сожалению, не могу, – ответил Нед. – Мне надо идти. – Он позволил Фарру потрясти себя за руку и в ответ на настоятельную просьбу прокурора заходить почаще и предложение как-нибудь встретиться ответил: «Да, конечно», – и вышел.

III

Уолтер Айвенс стоял возле конвейера, когда вошел Нед Бомонт. Он работал бригадиром на фабрике деревянной тары. Уолтер сразу же увидел Неда и, помахав ему рукой, пошел навстречу по центральному проходу. По фарфорово-голубым глазам Уолтера и круглому лицу было видно, что он не слишком доволен.

– Привет, Уолт, – сказал Нед, полуобернувшись к двери, чтобы избежать необходимости пожать протянутую руку или нарочито ее не заметить. – Уйдем отсюда, здесь слишком шумно.

Айвенс что-то ответил, во его слова потонули в грохоте стучащих по гвоздям молотков. Они подошли к открытой двери, через которую вошел Нед. За дверью была широкая деревянная площадка, от которой вели вниз дощатые ступеньки.

Они остановились на площадке, и Нед спросил:

– Ты знаешь, что одного из свидетелей по делу твоего брата вчера убили?

– Д-д-д-а, я ч-ч-читал в газете.

– Ты знаешь, что другой теперь не уверен, что сможет опознать Тима?

– Н-н-нет, эт-того я не знал, Н-Нед.

Если он его не опознает, Тима отпустят, – сказал Нед.

– Д-да.

– Что-то ты не радуешься!

Айвенс вытер лоб рукавом рубашки.

– Я оч-ч-чень рад, Нед. Клянусь Б-б-богом, я оч-ч-чень рад!

– Ты знал Уэста? Того, которого убили?

– Н-н-нет, я только о-д-дин раз ходил к н-н-нему п-просить за Тима.

– Что он ответил тебе?

– Отк-к-казал.

– Когда это было?

Айвенс переступил с ноги на ногу и снова обтер лицо рукавом.

– Д-д-ва или т-т-три дня назад.

– А ты не знаешь, кто мог бы его убить? – спросил Нед тихо.

Айвенс покачал головой. Нед с минуту задумчиво смотрел мимо Айвенса. Шум гвоздильных машин вырывался из двери, со второго этажа доносилось жужжание пил. Айвенс глубоко вздохнул.

Нед с сочувствием заглянул в фарфорово-голубые глаза. Наклонившись к Айвенсу, он спросил:

– У тебя все в порядке, Уолт? Я хочу сказать, что обязательно найдутся люди, которые подумают, что это ты убил Уэста, чтобы спасти брата. У тебя есть...

– Я б-был в к-клубе весь вечер, с в-восьми д-до д-двух ночи, – ответил Уолт Айвенс так быстро, как ему позволяло заикание. – Гарри Слосс, и Бен Феррис, и Брейджер м-могут п-подтвердить.

Нед рассмеялся.

– Тебе повезло, Уолт, – сказал он весело.

Он повернулся спиной к Уолтеру и спустился по дощатым ступенькам на улицу, не ответив на дружелюбное «До свидания, Нед».

IV

Выйдя с фабрики, Нед Бомонт прошел квартала четыре до ближайшего ресторана и зашел в телефонную будку. Он снова начал разыскивать Поля и, не застав его, везде просил передавать, чтобы тот ему позвонил. Потом он нашел такси и поехал домой.

На столике у двери прибавилось несколько новых конвертов. Он повесил шляпу и пальто, зажег сигару и, захватив почту, устроился в самом большом из своих красных плюшевых кресел. Четвертый конверт, который он вскрыл, был похож на тот, что он взял у прокурора. В нем был один-единственный листик бумаги с тремя фразами без обращения и без подписи:

Вы нашли труп Тейлора Генри после убийства или присутствовали при самом убийстве?

Почему вы не сообщали о его смерти до тех пор, пока труп не был найден полицией?

Неужели вы думаете, что можно спасти виновных, фабрикуя улики против невиновных? Читая это послание, Нед Бомонд прищурился, нахмурил лоб и глубоко затянулся сигарой. Он сравнивал письма. Бумага была та же, шрифт и расположение трех фраз в обоих посланиях одинаковые. И даже штемпель на конвертах. Он сунул было конверты в карман, но тут же снова их вынул и начал внимательно перечитывать. Оттого, что он часто затягивался, сигара горела неровно, с одного конца. Поморщившись, он положил ее на край стола и начал нервно пощипывать усики. Потом опять спрятал конверты, откинулся в кресле и, глядя на потолок, начал грызть ногти. Он провел рукой по волосам, засунул палец между воротничком и шеей, как будто воротничок был ему тесен, снова выпрямился и вытащил конверты из кармана и снова спрятал их, даже не взглянув. Он пожевал нижнюю губу и, наконец, нетерпеливо встряхнувшись, начал читать остальную почту. Он все еще читал, когда зазвонил телефон.

Нед поднял трубку:

– Алло!.. А, привет, Поль! Ты где? Сколько ты там пробудешь? Прекрасно! Заезжай по дороге... Ладно, я буду ждать. – И снова углубился в чтение писем.

V

Поль Мэдвиг вошел в квартиру Неда Бомонта, когда колокола в серой церквушке напротив начали вызванивать к поздней обедне. Еще в дверях Поль радостно воскликнул:

– Здравствуй, Нед! Когда ты вернулся?

Серый твидовый костюм ладно сидел на его высокой фигуре.

– Сегодня утром, – ответил Нед, пожимая ему руку.

– Все в порядке?

Губы Неда раздвинула довольная улыбка.

– Я получил то, за чем ездил. Сполна.

– Вот и замечательно. – Мэдвиг швырнул шляпу на стул и сел в кресло возле камина.

Нед вернулся к своему креслу.

– Что произошло в мое отсутствие? – спросил он, поднимая наполненный до половины бокал, стоявший на столике у его локтя рядом с серебряным миксером.

– Распутали эту неразбериху с контрактами по канализации.

Нед отхлебнул коктейль и спросил:

– Много пришлось уступить?

– Слишком много. Такой прибыли, как ждали, уже не будет. Но лучше так, чем рисковать скандалом перед самыми выборами. Наверстаем на реконструкции улиц в будущем городе, когда пройдет закон о расширении пригородов.

Нед кивнул. Он посмотрел на вытянутые ноги Поля.

– С твидовым костюмом нельзя носить шелковые носки, – сказал он.

Мэдвиг поднял вытянутую ногу и посмотрел на свои щиколотки.

– Нельзя? А мне нравится носить шелк.

– Тоща не носи твидовые костюмы. Тейлора Генри уже похоронили?

– В пятницу.

– Ты был на похоронах?

– Да, – ответил Мэдвиг и добавил смущенно: – Сенатор попросил меня прийти.

Нед поставил бокал на стол, вытер губы белым носовым платком из нагрудного кармашка.

– Как поживает сенатор? – Он искоса взглянул на собеседника, не пытаясь скрыть смешинки в глазах.

Мэдвиг ответил, все еще смущаясь:

– Хорошо. Я провел с ним весь вечер.

– В его доме?

– Ага.

– А златокудрая сирена тоже там была?

Мэдвиг слегка сдвинул брови.

– И Дженет была там, – ответил он, засовывая носовой платок в карман.

Нед издал приглушенный смешок.

– Значит, она уже Дженет? Ты делаешь успехи.

К Мэдвигу вернулось самообладание. Он сказал спокойно:

– Я еще не потерял надежды жениться на ней.

– А она знает о твоих благородных намерениях?

– Побойся Бога, Нед, – запротестовал Мэдвиг. – Сколько еще ты будешь меня допрашивать?

Нед рассмеялся, взял со столика миксер, потряс его и налил себе еще один коктейль.

– Как тебе понравилось убийство Френсиса Уэста? – спросил он, откинувшись в кресле с бокалом в руках.

Мэдвиг, казалось, не сразу сообразил, о чем он спрашивает.

– А... это тот парень, которого застрелили вчера вечером на Ачленд-авеню?

– Тот самый.

Голубые глаза Мэдвига опять смотрели недоуменно.

– Я его не знал, – сказал он.

– Он был одним из свидетелей против брата Уолтера Айвенса. А теперь второй свидетель, Бойд Уэст, боится давать показания. Так что этому делу крышка.

– Вот и прекрасно, – сказал Мэдвиг. Но потом на его лице появилось сомнение. Он согнул ноги в коленях и наклонился вперед. – Боится? – переспросил он.

– Да, или, точнее сказать, запуган.

Лицо Мэдвига как бы застыло в напряженном внимании, а глаза превратились в голубые льдинки.

– Что ты хочешь сказать, Нед? – спросил он резко.

Нед допил коктейль и поставил бокал на столик.

– После того как ты сказал Уолту Айвенсу, что не сможешь освободить Тима до выборов, он пошел со своим горем к Шеду О'Рори, – сказал он нарочито монотонно, как будто повторял урок. – Шед послал своих бандитов к Уэстам, чтобы вынудить их отказаться от показаний против Тима. Один из братьев не испугался, и они убрали его.

– А какое дело Шеду О'Рори до горя Тима Айвенса? – мрачно возразил Мэдвиг.

Нед потянулся за миксером.

– Ладно, успокойся. Это только мои догадки. Забудь об этом, – сердито сказал он.

– Не валяй дурака, Нед. Ты знаешь, как я ценю твои догадки. Если хочешь что-нибудь сказать, давай говори.

Нед снова поставил миксер, так ничего и не налив себе.

– По-моему, я угадал правильно, ошибки нет. Все знают, что Уолт Айвенс работал на тебя в третьем районе, и он член твоего клуба и всякое такое, и что ты на все пойдешь, лишь бы вызволить его брата из беды. Ну так вот, теперь многие начинают думать, уж не ты ли велел запугать или убрать свидетелей, которые должны были выступить против его брата? Так будут думать, конечно, посторонние люди – ну, скажем, женские клубы – ты ведь стал их теперь побаиваться – и прочие достопочтенные граждане. А свои люди, которым в общем-то все равно, сделал ты это или нет, наверняка узнают правду. Вот это будет для них сюрприз! Один из твоих парней вынужден был обратиться за помощью к Шеду. И тот ему помог. Вот какую свинью подложил тебе Шед. А может, ты думаешь, он не посмеет подложить тебе свинью?

– Ну уж нет, я хорошо знаю эту гниду проклятую, – процедил Мэдвиг сквозь зубы. Насупившись, он рассматривал зеленые листья узора на ковре.

Внимательно посмотрев на собеседника, Нед продолжал:

– Можно посмотреть на это дело и с другой стороны. Может быть, ничего и не будет, но надо быть готовым, если Шед захочет раздуть это дело.

– Какое дело? – спросил Мэдвиг, поднимая голову.

– Уолт Айвенс провел вчера в клубе почти всю ночь до двух часов утра, а обычно он уходит в одиннадцать, если не считать дней выборов или банкетов. Понимаешь? Он готовил себе алиби в нашем клубе. А что, если... – голос Неда зазвучал тише, а его темные глаза округлились и посерьезнели, – а что, если Шед продаст Уолта и подкинет какие-нибудь улики в доказательство того, что Уолт убил Уэста? Тогда твои женские клубы и прочая шушера, которая любит поднимать крик по таким поводам, решит, что алиби подстроено и что мы покрываем Уолта?

– Гнида, – повторил Мэдвиг. Он встал и сунул руки в карманы брюк. – Господи, до чего бы я хотел, чтобы выборы уже были позади или чтобы до них было далеко!

– Тогда ничего подобного бы не случилось, – сказал Нед.

Мэдвиг направился было к центру комнаты.

– Черт бы его побрал! – пробормотал он и остановился, нахмурясь, около телефона, стоящего на столике у двери в спальню. Он тяжело дышал. Не глядя на Неда, он сказал сквозь зубы:

– Придумай, как выпутаться из этого положения. – Он сделал еще один шаг в сторону телефона и остановился. – Впрочем, не надо, – сказал он и посмотрел Неду прямо в глаза. – Я, пожалуй, вышвырну Шеда из нашего городка. Мне надоело с ним возиться. Я, пожалуй, покончу с ним сегодня, сейчас же.

– Это как же? – спросил Нед.

Мэдвиг ухмыльнулся.

– А вот так, – ответил он, – велю Рейни прикрыть «Конуру», «Райский сад» и прочие притоны, в которых заинтересованы Шед или его друзья. И велю Рейни провести облаву сегодня же ночью.

– Ты поставишь Рейни в затруднительное положение, – нерешительно возразил Нед. – Наша полиция не привыкла притеснять нарушителей сухого закона. Вряд ли им это понравится.

– Могут один раз нарушить свои правила для меня. Свой долг мне они все равно этим не покроют, – сказал Мэдвиг.

– Так-то оно так. – Видно было, что Нед сомневается. – Но закрыть все оптом – это все равно что вдребезги разнести динамитом крохотный сейфик, который можно без шума вскрыть отмычкой.

– А что ты можешь предложить?

Нед покачал головой:

– Пока ничего определенного, но, по-моему, лучше подождать денек-другой.

Теперь Мэдвиг покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Нужно действовать. В том, как взламывать сейфы, я ничего не понимаю, но как нужно драться – это я знаю. У меня свой метод... атаковать с налету. Я никак не мог обучиться боксу. Пробовал несколько раз, но мне всегда доставалось. Так что нам придется расправиться с мистером О'Рори по-моему – подорвать его динамитом.

VI

Жилистый человек в роговых очках веско произнес:

– Так что об этом вам тревожиться нечего. – Он самодовольно откинулся в кресле.

Сидевший по его левую руку крупный, широкий в кости мужчина с пушистыми каштановыми усами и лысой головой сказал, повернувшись к другому соседу:

– А по-моему, хорошего тут мало.

– Вот как? – Жилистый гневно посмотрел на ширококостного. – Так вот что я тебе скажу: Полю не надо будет ехать самому в мой участок, чтобы...

– Ерунда, – ответил ширококостный.

– А вы видели Паркера, Брин? – спросил ширококостного Мэдвиг.

– Да, – ответил Брин, – и он сказал – пять. Только я думаю, из него можно выколотить еще парочку.

– Еще бы! – презрительно вставил человек в очках.

Брин усмехнулся.

– Да? А ты мне скажи, из кого ты хоть половину выколотил?

В широкую дубовую дверь три раза постучали. Нед Бомонт встал со стула, на котором сидел верхом, подошел к двери и слегка приоткрыл ее.

За дверью стоял смуглый человек с низким лбом, в мятом синем костюме. Он не вошел в комнату, но его возбужденный шепот услышали все:

– Шед О'Рори внизу. Он хочет видеть Поля.

Нед прикрыл дверь, прислонился к ней спиной и посмотрел на Поля Мэдвига. Из десяти присутствующих только их двоих не взволновало сообщение низколобого субъекта. Остальные тоже старались казаться спокойным, но учащенное дыхание их выдавало.

Нед, будто не зная, что повторять ни к чему, сказал, явно любопытствуя, как прореагируют на его сообщение:

– Тебя хочет видеть О'Рори. Он внизу.

Мэдвиг посмотрел на часы.

– Передайте ему, что я сейчас занят. Но если он немного подождет, я его приму.

Нед кивнул и открыл дверь.

– Скажи ему, что Поль сейчас занят, – сказал он низколобому субъекту. – Но если он покантуется тут немного, Поль его примет, – и снова захлопнул дверь.

А Мэдвиг уже расспрашивал детину с квадратным желтым лицом, есть ли у них шансы заполучить побольше голосов по другую сторону Каштановой улицы. Тот отвечал, что они, конечно, получат больше, чем в прошлый раз, намного больше, но все же недостаточно, чтобы задавить противника. Во время разговора он то и дело скашивал глаза на дверь.

Нед снова оседлал свой стул у окна и закурил сигару.

А Мэдвиг уже расспрашивал следующего о том, какую сумму пожертвует на избирательную кампанию некий Хартвик. Тот, правда, не смотрел на дверь, но отвечал довольно бессвязно.

Однако ни спокойствие Мэдвига и Неда, ни их деловитость не могли рассеять напряженной атмосферы.

Через пятнадцать минут Мэдвиг поднялся и сказал:

– Конечно, успокаиваться еще рано, но дела идут неплохо. Работайте как следует – и мы своего добьемся. – Он встал у двери и по очереди пожимал руку своим подручным, которые уходили довольно поспешно.

.Когда они остались одни, Нед, не вставая со своего стула у окна, спросил:

– Мне что – остаться или сматываться?

– Оставайся, – Мэдвиг подошел к окну и выглянул на залитую солнцем Китайскую улицу.

– Так, значит, атакуем с налету? – спросил Нед после короткой паузы.

Мэдвиг, отвернувшись от окна, кивнул.

– По-другому я не умею. – И он улыбнулся Неду своей мальчишеской улыбкой. – Разве что еще и с наскоку.

Нед хотел было ответить, но тут дверь открылась, и в комнату вошел человек немногим выше среднего роста и ладно скроенный, что придавало его фигуре обманчиво хрупкий вид. Хотя волосы у него были совсем седые, ему вряд ли было больше тридцати пяти лет. С длинного, узкого, правильного лица смотрели ясные серо-голубые глаза. На нем было темно-синее пальто, надетое поверх темно-синего костюма, в руках, на которые были натянуты черные перчатки, он держал черный котелок.

Вслед за ним в комнату вошел кривоногий громила невысокого роста, длиннорукий, с плоским, сероватого цвета лицом и покатыми плечами, похожий на гориллу. Не снимая шляпы, он закрыл дверь и прислонился к ней, засунув руки в карманы клетчатого пальто.

Первый подошел к стулу, положил на него шляпу и начал не спеша снимать перчатки.

Мэдвиг любезно улыбнулся.

– Как поживаешь, Шед? – спросил он.

– Прекрасно, Поль, – отвел седой. – А ты как? – У него был приятный баритон. Едва заметный ирландский акцент придавал его речи особую музыкальность.

Мэдвиг кивнул в сторону сидящего на стуле Неда и спросил:

– Знаком с Бомонтом?

– Да, – ответил О'Рори.

– Да, – сказал Нед.

Они не кивнули друг другу, и Нед даже не потрудился встать со стула.

Шед О'Рори, наконец, снял перчатки, положил их в карман пальто и сказал:

– Политика есть политика, а дело есть дело. Я за все плачу, готов платить и впредь, но я хочу получать то, что мне причитается. – Его хорошо поставленный голос звучал спокойно.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Мэдвиг безразлично.

– Я хочу сказать, что половина полиции в нашем городе живет на деньги, которые получают от меня и моих друзей.

Мэдвиг сел за стол.

– Ну и что же? – небрежно бросил он.

– Я хочу получить то, что мне причитается. Я плачу за то, чтобы меня оставили в покое, и я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Мэдвиг усмехнулся.

– Ты что, жалуешься мне, что полицейские не соблюдают условий сделки и не хотят отработать твои денежки?

– Я вот что хочу сказать: Дулан вчера сообщил мне, что приказ о закрытии моих заведений исходит непосредственно от тебя.

Мэдвиг снова усмехнулся и повернулся к Неду.

– Что ты на это скажешь, Нед?

Нед кисло улыбнулся и ничего не ответил.

– Знаешь, что я по этому поводу думаю, – продолжал Мэдвиг, – я думаю, что Дулан слишком переутомился. Он устал. Я думаю, что следует дать капитану Дулану хороший длительный отпуск. Напомни мне об этом, Нед.

– Я плачу за то, чтобы меня не трогали, Поль, – повторил О'Рори. – Дело есть дело, а политика есть политика. Их не надо смешивать.

– Не выйдет, – ответил Мэдвиг.

Ясные глаза Шеда О'Рори мечтательно смотрели вдаль. Он грустно улыбнулся.

– Значит, борьба не на жизнь, а на смерть, – грустно сказал он. Голубые глаза Мэдвига стали непроницаемы.

– Это зависит от тебя, – сказал он ровным голосом.

О'Рори кивнул.

– Похоже, другого выхода нет, – сказал он с грустью. – Я не мальчик, чтобы позволять так с собой обращаться.

Мэдвиг откинулся в кресле и положил ногу на ногу, Он сказал просто и без нажима:

– Может, ты и взрослый, но слушаться будешь. – Он сжал губы и добавил, словно ему это только что пришло в голову: – Ты уже слушаешься.

Мечтательность и грусть мгновенно слетели с лица Шеда О'Рори. Он надел свою шляпу, поправил воротник пальто и, вытянув длинный белый палец в сторону Мэдвига, произнес:

– Я сегодня снова открываю «Конуру». Я не хочу, чтобы мне мешали. Если ты будешь мешать мне, тебе не поздоровится.

Мэдвиг потянулся к телефону и попросил, чтобы его соединили с начальником полиции.

– Алло, Рейни, – сказал он. – Да, прекрасно. Как семья?.. Вот и хорошо. Послушай, Рейни, до меня дошел слух, что Шед снова хочет открыть свой кабак сегодня вечером. Да. Врежь ему, чтоб он больше не рыпался... Вот именно. Ага... До свидания. – Он отодвинул телефон и повернулся к О'Ро ри: – Теперь ты понимаешь, как обстоят дела? Тебе конец, О'Рори. В этом городе тебе уже не подняться.

– Понимаю, – сказал О'Рори тихим голосом, повернулся, открыл дверь и вышел.

Кривоногий громила на минутку остановился, нахально плюнул на ковер и вызывающе посмотрел на Мэдвига и Бомонта. Затем тоже вышел.

Нед вытер руки носовым платком. Мэдвигу, который вопрошающе смотрел на него, он так ничего и не сказал. Взгляд его был мрачен.

Прошла минута.

– Ну? – спросил Мэдвиг.

– Ты не прав, Поль, – сказал Нед Бомонт.

Мэдвиг встал и подошел к окну.

– Господи Боже ты мой, да разве могу я тебе угодить? – пожаловался он, не оборачиваясь.

Нед встал со стула и двинулся к двери.

Мэдвиг обернулся.

– Опять собираешься какую-нибудь глупость выкинуть? – бросил он сердито.

– .Да, – ответил Нед и вышел из комнаты. Он спустился вниз, взял шляпу и вышел из клуба. Пройдя семь кварталов до вокзала пешком, он купил билет на ночной поезд в Нью-Йорк, взял такси и поехал домой.

VII

Грузная, расплывшаяся женщина в сером платье и круглолицый, коренастый подросток под руководством Неда Бомонта упаковывали сундук и три кожаных чемодана, когда зазвонил звонок.

Женщина, кряхтя, поднялась с колен и пошла к двери. Широко открыв ее, она сказала:

– Господи, мистер Мэдвиг, вы? Входите, входите.

– Как поживаете, миссис Дьювин? – спросил Мэдвиг, входя. – Вы с каждым днем молодеете. – Его взор скользнул по сундуку, чемоданам и остановился на мальчике. – Здравствуй, Чарли. Ишь, какой большой стал! Уже настоящий рабочий – того и гляди встанешь за бетономешалку, а?

Мальчик застенчиво улыбнулся.

– Здравствуйте, мистер Мэдвиг, – сказал он.

– Собираешься путешествовать? – обратился, наконец, Мэдвиг к Бомонту.

Нед вежливо улыбнулся.

– Да, – ответил он.

Мздвиг снова осмотрел комнату, чемоданы и сундук, взглянул на одежду, в беспорядке валявшуюся на креслах, на выдвинутые ящики шкафов. Женщина и мальчик снова принялись за работу. Нед вытащил из кучи белья на столе две слегка поношенные рубашки и отложил их в сторону.

– У тебя найдется полчаса времени, Нед? – спросил Мэдвиг.

– Времени у меня много.

– Тогда бери шляпу – пойдем.

Нед взял шляпу и пальто.

– Постарайтесь затолкать туда как можно больше, – сказал он женщине и направился вместе с Мэдвигом к двери. – А что останется, можно будет отправить позже.

Они вышли на улицу и молча прошли один квартал. Потом Мэдвиг спросил:

– Куда ты уезжаешь, Нед?

– В Нью-Йорк.

Они завернули в переулок.

– Навсегда? – спросил Мэдвиг.

– Отсюда, во всяком случае, навсегда.

Они открыли зеленую деревянную дверь в красной кирпичной стене, прошли узкий коридор и, миновав вторую дверь, очутились в баре. За стойкой сидели несколько человек. Они поздоровались с барменом и тремя из посетителей и направились в соседнюю комнатушку, где стояло четыре столика. Там никого не было. Они сели за один из столиков.

В дверь просунулась голова бармена.

– Как всегда, пива, джентльмены?

– Да, – ответил Мэдвиг и потом, когда бармен скрылся, обратился к Неду: – Почему?

– Мне надоели эти провинциальные штучки.

– Ты меня имеешь в виду?

Нед молчал.

Помолчал некоторое время и Мэдвиг. Потом вздохнул и сказал:

– Нечего сказать – ты нашел подходящее время, чтобы бросить меня одного.

Вошел бармен с двумя кружками светлого пива и вазой соленых сухариков. Когда дверь за ним закрылась, Мэдвиг воскликнул:

– Черт возьми, ну и характер же у тебя, Нед!

Нед пожал плечами.

– Я никогда этого не отрицал. – Он поднес кружку к губам.

Мэдвиг крошил в руках сухарик.

– Ты в самом деле хочешь уехать, Нед? – спросил он.

– Я уезжаю.

Мэдвиг бросил крошки сухариков на стол и вынул из кармана чековую книжку. Оторвав чек, он достал из другого кармана авторучку и заполнил его. Помахав чеком в воздухе, чтобы высохли чернила, он бросил его на стол перед Недом.

Нед посмотрел на чек и покачал головой.

– Мне не нужны деньги, и ты мне ничего не должен.

– Должен. Я тебе должен гораздо больше. Мне бы хотелось, чтобы ты взял этот чек.

– Хорошо, спасибо, – сказал Нед и положил чек в карман.

Мздвиг выпил пива, съел сухарик, поднес кружку к губам, но пить не стал.

– Ты чем-нибудь недоволен? – спросил он. Есть еще что-нибудь, кроме того, что произошло сегодня в клубе? Что ты затаил?

Нед покачал головой. .

– .Со мной так разговаривать нельзя. Я этого никому не спускаю.

– Но я ведь ничего такого не сказал, Нед.

Нед молчал.

Мэдвиг снова отхлебнул пива.

– Может, ты мне все-таки скажешь, почему ты считаешь, что я неправильно обошелся с О Тори?

– Тебе это не поможет.

– А ты попробуй.

– Ладно, только тебе это все равно не поможет, – сказал Нед и откинулся вместе со стулом, держа в одной руке кружку пива, а в другой сухарик. – Шед будет драться насмерть. Иначе ему нельзя. Ты его загнал в угол. Ты сказал, что ему в этом городе крышка. Значит, у него только один выход – драться. Если он провалит тебя на выборах, тогда, что бы он для этого не делал, все сойдет ему с рук. Если ты победишь, ему прийдется уйти. Ты натравил на него полицию. Ему придется драться с полицией, и он это сделает. Значит, в городе поднимется волна преступлений. Ты хочешь, чтобы вся городская администрация была переизбрана на второй срок. Значит, вызвав эту волну преступлений (готов побиться об заклад, что они с ней не справятся), ты ставишь их под удар. Как они будут выглядеть в глазах избирателей? Они...

– Ты считаешь, что я должен был ему уступить? – сердито спросил Мэдвиг.

– Этого я не считаю. Просто ты должен был оставить ему путь к отступлению. Нельзя было загонять его в угол.

Мэдвиг нахмурился еще больше.

– Я ничего не знаю о том, как ты дерешься, Нед. Я знаю только одно: когда загоняешь человека в угол, его надо прикончить. До сих пор такой метод всегда срабаты вал. – Он слегка покраснел. – Я, конечно, не Наполеон и не какой-нибудь великий человек, но я достиг своего положения сам, без всякой помощи. Ведь я начинал посыльным у Пекки Флада. А посмотри, кто я теперь!

Нед допил пиво.

– Я же говорил, что бесполезно тебе объяснять. Пусть будет по-твоему. Считай, что то, что годилось тогда у Пекки, сойдет и сейчас.

Раздраженный тон Мэдвига не скрывал его смущения.

– Ты не очень высокого мнения обо мне как о политическом боссе? Так ведь, Нед?

Теперь покраснел Нед.

– Я этого не говорил, Поль.

– Но ведь к этому все сводится, – настаивал Мэдвиг.

– Нет. Но на этот раз, мне кажется, тебя обошли. Сначала ты позволил этой семейке Генри уговорить себя поддержать сенатора на выборах. Вот когда у тебя была возможность уничтожить загнанного в угол врага. Но случилось так, что у этого врага есть дочь, и хорошее положение, и все такое прочее. Вот ты и...

– Прекрати! – рявкнул Мэдвиг.

С лица Неда исчезло всякое выражение. Он встал и со словами «мне пора» повернулся к двери.

Мэдвиг вскочил следом за ним и, положив ему руку на плечо, сказал:

– Подожди, Нед!

– Убери руку, – сказал Нед, не оборачиваясь.

Мэдвиг повернул Неда к себе.

– Послушай, Нед, – начал он.

– Пусти, – сказал Нед. Его губы побелели. Лицо окаменело.

Мэдвиг схватил его за плечи.

– Не будь идиотом... Ведь мы с тобой...

Левый кулак Неда пришелся как раз по губам Мэдвига. Тот опустил руки и отступил. Какое-то мгновение он стоял, открыв рот с выражением крайнего удивления на лице. Затем его лицо потемнело от гнева, а зубы сжались так, что на нижней челюсти вздулись желваки. Сжав кулаки, он подался к Неду. Нед потянулся за тяжелой стеклянной кружкой. Теперь он стоял лицом к лицу с Мэдвигом. Полные ярости, немигающие темные глаза не отрывались от голубых глаз Мэдвига.

Так они стояли друг против друга на расстоянии метра, один – светлый, высокий, очень сильный; другой – темноволосый, темноглазый, высокий и мрачный, и мертвую тишину комнаты нарушало лишь их дыхание. Из бара по другую сторону тонкой двери не доносилось ни звука – ни звона стаканов, ни шума голосов, ни всплеска воды.

Так прошло две минуты. Нед опустил руку и повернулся спиной к Мэдвигу. Лицо его не изменилось, только в глазах, которые уже не смотрели на Мэдвига, погас гнев. Они стали жесткими и холодными. Он неторопливо шагнул к двери.

Хриплый голос Мэдвига, казалось, вырвался из самой глубины его существа:

– Нед!

Нед остановился. Его лицо побледнело еще больше. Но он не обернулся.

– Сукин ты сын! – сказал Мэдвиг. – Психопат...

Тогда Нед медленно повернулся.

Мэдвиг протянул руку ладонью вверх и толкнул его в лицо. Нед потерял равновесие, переступил с ноги на ногу и схватился за стул.

– Надо бы тебя как следует вздуть, – добавил Мэдвиг.

Нед виновато усмехнулся и сел. Мэдвиг сел напротив и постучал кружкой по столу. Дверь отворилась, и бармен снова просунул голову.

– Еще пива, – сказал Мэдвиг.

Через открытую дверь из бара доносились обрывки разговоров, звон бокалов и стук кружек о деревянную стойку.

Глава четвертая. СОБАЧЬЯ КОНУРА

I

Нед Бомонт завтракал в постели, когда в квартиру постучали.

– Войдите! – крикнул он. Дверь в прихожей открылась и снова захлопнулась. – Кто там? – спросил Нед.

– Ты где, Нед? – донесся из гостиной низкий, сиплый голос, и, прежде чем Нед успел ответить, на пороге спальни появился коренастый парень с квадратным серым лицом, большим ртом и веселыми, слегка косящими черными глазками. – Шикарно живешь, – сказал он, не вынимая сигареты из толстых губ.

– Здорово, Виски, – приветствовал его Нед. – Присаживайся.

Виски осмотрелся.

– Классную берлогу ты себе оборудовал. – Он вынул изо рта сигарету и, не оборачиваясь, помахал ею через плечо в направлении гостиной. – Чего это там чемоданы понаставлены? Уезжать собираешься?

Тщательно прожевав и проглотив последний кусок яичницы, Нед ответил:

– Да вот подумываю.

– Ну? А куда? – спросил Виски, направляясь к креслу, стоящему напротив кровати.

– Скорее всего в Нью-Йорк.

– Что значит «скорее всего»?

– Во всяком случае, так значится на билете.

Виски стряхнул пепел на пол, снова сунул сигарету в рот и засопел.

– Надолго уезжаешь?

Рука Неда с чашкой кофе замерла на полпути. Он задумчиво посмотрел на прыщавого Виски.

– Билет у меня в один конец, – ответил не спеша он и поднес чашку к губам.

Виски прищурился, один черный глаз закрылся совсем, а другой – блестящая узенькая полоска – уставился на Неда. Он вынул сигарету изо рта и снова стряхнул пепел на пол.

– Почему бы тебе до отъезда не повидаться с Шедом? – спросил он. Его скрипучий голос звучал угодливо.

Нед опустил чашку и улыбнулся.

– Не такие уж мы друзья с Шедом, чтобы он обиделся, если я уеду не попрощавшись, – сказал он.

– Не в этом дело.

Нед поставил поднос на тумбочку возле кровати, повернулся на бок и приподнялся на локте. Натянув одеяло до шеи, он спросил:

– А в чем же дело?

– Дело в том, что вы с Шедом могли бы договориться.

Нед покачал головой.

– Не думаю.

– А может, ты ошибаешься? Разве так не бывает? – настаивал Виски.

– Бывает, конечно, – признался Нед. – Один раз я ошибся. В тысяча девятьсот двенадцатом году. Не помню только в чем.

Виски поднялся и подошел к тумбочке. Он бросил сигарету в грязное блюдце на подносе и, остановившись кровати, спросил:

– Почему бы тебе не попробовать, а, Нед?

Нед нахмурился.

– Пустая трата времени, Виски. Не думаю, что мы с Шедом сможем поладить.

Виски шумно втянул воздух и цыкнул зубом. Уголки толстых губ опустились вниз.

– Шед считает, что сможете.

Нед широко раскрыл глаза.

– Вот как? Так это он тебя прислал?

– Ну да, черт возьми' – ответил Виски. – Не сам же я пришел тебя упрашивать. Конечно, он прислал.

Глаза Неда снова сузились.

– Зачем?

– Да затем, что он считает, что вы сможете договориться.

– Да нет, я не о том. С чего он взял, что я захочу иметь с ним дело?

Виски поморщишься.

– Ты что, дурочку строишь?

– Нет.

– Тогда чего ты увиливаешь? Весь город знает, что вы с Полем вчера поцарапались в баре Карсона.

Нед кивнул.

– Ах вот что!

– Вот именно, – подхватил Виски. – Шед знает, что вы подрались из-за него. Ведь ты считаешь, что Поль зря прихлопнул его заведения? Ты теперь из Шеда веревки вить сможешь, если только будешь действовать с головой.

– Не знаю, – задумчиво произнес Нед. – Вообще-то я решил уехать отсюда, вернуться в большой город.

– Да ты пошевели мозгами, – прохрипел Виски. – Большой город никуда не денется и после выборов. Оставайся. У Шеда монеты полно, он сейчас не скупится, лишь бы завинтить Мэдвкга. Оставайся, и ты свой кус ухватишь.

– Ну что ж, – пожал плечами Нед, – потолковать вреда не будет.

– Конечно, не будет, черт возьми, – обрадовался Виски. – Где тут твои подгузнички? Сейчас мы тебя запеленаем и отправимся.

– Ладно, – сказал Нед и встал с постели.

II

О Тори поднялся с кресла.

– Рад вас видеть, Бомонт. Можете положить шляпу и пальто на любой стул. – Руки он не протянул.

– Доброе утро! – сказал Нед и снял пальто.

– Ну пока, ребята, увидимся позже, – сказал Виски, останавливаясь в дверях.

– Ладно, – кивнул О Тори, и Виски оставил их вдвоем.

Нед бросил пальто на валик дивана, положил сверху шляпу и сел рядом. Он с любопытством разглядывал О'Рори.

О Тори снова уселся в свое низкое кресло с золотым узором. Он закинул ногу на ногу и сложил на коленях руки, палец к пальцу. Его красивая, словно изваянная из мрамора голова склонилась на грудь, серо-голубые глаза смотрели на Неда исподлобья. Приятным низким голосом с легким ирландским акцентом он сказал:

– Я ваш должник, вы пытались отговорить Поля...

– Ничего вы мне не должны, – перебил его Нед.

– Не должен? – удивился О'Рори.

– Нет. Я тогда работал у него и думал о его пользе. Я считал, что он делает ошибку, и сказал об этом.

На лице ирландца заиграла мягкая улыбка.

– И он вскоре в этом убедится.

Воцарилась тишина. Из глубины своего кресла О'Рори, улыбаясь, смотрел на Неда. Нед с дивана смотрел на О'Рори бесстрастным взглядом.

Молчание нарушил О'Рори.

– Что именно вам сказал Виски?

– Ничего. Он сказал, что вы хотите меня видеть.

– Он не ошибся. – О'Рори развел свои тонкие пальцы в стороны. – Вы действительно окончательно порвали с Полем?

– Я полагаю, что вы об этом знаете, – ответил Нед. – Ведь именно поэтому вы и послали за мной.

– Слушать сплетни и знать точно – это не одно и то же. Что вы теперь намерены делать?

– У меня в кармане билет до Нью-Йорка. Я уже сложил чемоданы.

О'Рори поднял руку и провел ею по своим гладким седым волосам.

– Вы ведь сюда приехали из Нью-Йорка?

– Этого я никому не рассказывал.

О'Рори взмахнул рукой, как бы отметая подозрения Неда.

– Меня совершенно не интересует, кто откуда приехал, уверяю вас.

Нед промолчал.

– Зато мне вовсе не безразлично, куда вы отсюда поедете, – продолжал ирландец. – Если бы на то была моя воля, вы бы не уехали в Нью-Йорк. По крайней мере сейчас. Вам не приходило в голову, что вы можете с большой пользой для себя пожить здесь еще некоторое время?

– Нет, не приходило, – ответил Нед. – Во всяком случае, пока Виски не пришел ко мне.

– А что вы по этому поводу думаете теперь?

– Ничего не думаю. Жду, что вы скажете.

О'Рори снова провел рукой по волосам. Его умные серо-голубые глаза ласково смотрели на Неда.

– Сколько времени вы уже здесь живете? – спросил он.

– Год и три месяца.

– А как долго вы были правой рукой Поля?

– Год.

– Вы должны многое о нем знать, – кивнул О'Рори.

– Порядочно.

– Много такого, что я мог бы использовать.

– Что вы предлагаете? – произнес Нед ровным голосом.

О'Рори поднялся из глубокого кресла и направился к двери. Когда он открыл ее, в комнату, переваливаясь, проковылял огромный английский бульдог. О'Рори снова сел в кресло, а собака, не сводя угрюмых глаз с хозяина, улеглась на коврике у его ног.

О'Рори заговорил:

– Во-первых, вы получите возможность отплатить Полю.

– Мне это ни к чему, – сказал Нед.

– Так ли?

– Я считаю, что мы с ним квиты.

Откинув голову, О'Рори спросил вкрадчиво:

– Неужели вы бы не хотели немного насолить ему?

– Этого я не говорил, – ответил Нед с легким раздражением. – Я не прочь малость насолить ему, но в вашей помощи не нуждаюсь. Я и один справлюсь. Так что незачем платить мне из моего же кармана.

О'Рори ласково закивал.

– Это мне подходит. Лишь бы ему пришлось худо, – сказал он. – Скажите, зачем он прикончил молодого Генри?

Нед рассмеялся.

– Полегче, полегче. Вы еще не сказали, что вы предлагаете. Хороший у вас пес. Сколько ему?

– Стареет уже. Семь лет. – О'Рори вытянул ногу и потрогал собаку носком ботинка. Бульдог лениво пошевелил хвостом.

– Что вы скажете на такое предложение? После выборов я оборудую для вас самый лучший игорный дом в штате, и вы сможете хозяйничать в нем. Я обеспечу вам покровительство, вас никто и пальцем тронуть не посмеет^

– Ненадежное предложение, слишком много «если», – произнес Нед скучающим тоном. – Если вы выиграете на выборах. Да и вообще я не уверен, что захочу здесь оставаться после выборов или до них.

О'Рори перестал играть с собакой. Он снова взглянул на Неда, мечтательно улыбнулся и спросил:

– А на то, что мы победим, вы не рассчитываете?

Теперь заулыбался Нед.

– Пари держать не стал бы.

Все еще мечтательно улыбаясь, О'Рори продолжал:

– Идея перейти ко мне вас не очень-то прельщает, Бомонт?

– Вы правы. – Нед встал и взял в руки шляпу. – У меня и в мыслях этого не было, – сказал он небрежно. Лицо его было бесстрастно вежливым. – Я предупреждал Виски, что из этого ничего не выйдет. – Он протянул руку за пальто.

– Сядьте, – произнес О'Рори. – Мы еще не кончили разговора.

Нед остановился, поднял плечи, снял шляпу, положил ее вместе с пальто на диван и сел рядом.

О'Рори продолжал:

– Соглашайтесь, я дам вам десять тысяч наличными немедленно и еще десять вечером после выборов, если мы победим Поля, а также игорный дом, если захотите.

Нед поджал губы, насупился и мрачно посмотрел на О'Рори.

– Вы, конечно, хотите, чтобы я продал Поля.

– Я хочу, чтобы вы пошли в редакцию «Обсервера» и рассказали о том, как он управляет городом: вам известно о махинациях с подрядами на ремонт канализации, об афере с Шумейкером прошлой весной, о том, за что и как был убит Тейлор Генри, – в общем, вы раскроете всю подноготную.

– С канализационными подрядами ничего не вышло, – сказал Нед. Казалось, мысли его были заняты чем-то более серьезным. – Он испугался шумихи и отказался от прибылей.

– Ну ладно, – уступил О'Рори: он был слишком уверен в себе, чтобы настаивать. – Но ведь на убийстве Генри мы можем здорово сыграть.

– Да, тут ему не отвертеться, – сказал Нед, нахмурившись, – но я не уверен, можно ли использовать дело Шумейкера... – он запнулся, – не впутывая меня.

– Что вы! – перебил его О'Рори. – Это, конечно, исключается! Может быть, есть еще что-нибудь?

– Можно было бы поднять шум вокруг концессий на проведение дополнительных трамвайных линий и прошлогоднего скандала в секретариате округа. Тут придется, правда, покопаться, собрать материалы.

– Дело стоит того, – заметил О'Рори. – Мы поручим Хинклу из «Обсервера» обработать все это. Вы ему дайте факты, а уж статью он сварганит. Начнем с убийства Тейлора Генри. Это можно пустить в ход немедленно.

Нед пригладил усики ногтем большого пальца.

– Может быть, – пробормотал он.

Шед О'Рори рассмеялся.

– Вы хотите сказать, что начинать надо с десяти тысяч? – спросил он. – Ну что ж, это тоже верно. – Он встал, подошел к двери, через которую впустил собаку, и вышел, захлопнув дверь за собой. Собака осталась лежать на коврике перед креслом.

Нед закурил сигару. Собака повернула голову и посмотрела на него.

О'Рори вернулся с толстой пачкой зеленых стодолларовых бумажек, перехваченной бумажной лентой, на которой синими чернилами было написано 10000. Он перебросил пачку в другую руку и сказал:

– Хинкл уже здесь. Я велел, чтобы он шел прямо сюда.

Нед невольно нахмурился.

– Дайте мне хоть немного времени, чтобы собраться с мыслями.

– Да вы рассказывайте, как на ум придет. Он сам все приведет в порядок.

Нед кивнул. Он выпустил струю дыма и сказал:

– Ну что ж, можно и так.

О'Рори протянул деньги.

– Спасибо, – сказал Нед и, взяв пачку, сунул ее во внутренний карман. Пиджак вздулся на его плоской груди.

– Взаимно, – ответил О'Рори и вернулся в свое кресло.

Нед вынул изо рта сигару.

– Да, вот о чем я сейчас подумал. Неизвестно, от чего Поль больше расстроится: если все останется как есть или если в убийстве обвинят Уолта Айвенса?

О'Рори посмотрел на Неда с любопытством.

– Почему? – спросил он наконец.

– Поль не даст ему возможности использовать свое алиби.

– Вы хотите сказать, что он прикажет своим ребятам забыть, что Айвенс был в клубе?

– Вот именно.

О'Рори прищелкнул языком.

– А откуда он узнал, что я подложу Айвенсу свинью? – спросил он.

– Мы догадались.

О'Рори улыбнулся.

– То есть это вы догадались. Полю бы ни за что не додуматься.

Нед скромно опустил глаза.

– А как, собственно, вам удалось ему подложить свинью?

О'Рори усмехнулся.

– Мы послали этого болвана купить пистолеты в Брейвуде, потом пустили их в дело. – Серо-голубые глаза О'Рори было сузились, но тут же снова весело засверкали. – Впрочем, теперь) раз Поль твердо решил раздуть историю с Айвенсом, это уже не имеет значения. А ведь началось-то все с этого. Он потому и прицепился ко мне, правильно я говорю?

– Да, – ответил Нед, – хотя рано или поздно это все равно должно было случиться. Поль считает, что он поставил вас на ноги, дал вам ход и вы должны теперь тихонько сидеть под его крылышком и не рыпаться.

О'Рори снисходительно улыбнулся.

– Поль еще пожалеет, что поставил меня на ноги, – пообещал он. – Пусть он...

Открылась дверь, и в комнату вошел молодой человек в мешковатом сером костюме. Его не по возрасту морщинистое лицо с торчащими ушами и крупным носом выглядело неуместным. Неопределенного цвета волосы давно не видели ножниц.

– Входи, Хинкл, – сказал О'Рори. – Знакомься – Бомонт. Он тебе все расскажет. Когда напишешь, покажешь мне. Завтра же тиснем в газете первую порцию.

Хинкл обнажил в улыбке гнилые зубы. Он пробормотал какое-то неразборчивое приветствие.

Нед поднялся с дивана.

– Прекрасно. Пошли ко мне и примемся за работу.

О'Рори покачал головой.

– Здесь вам будет удобнее, – сказал он.

Нед улыбнулся, взял шляпу, пальто и сказал:

– Очень жаль, но я жду телефонных звонков и всякое такое. Где ваша шляпа, Хинкл?

Испуганный, Хинкл молчал и не двигался с места.

– Вам придется остаться здесь, Бомонт, – сказал О Тори. – Мы не можем допустить, чтобы с вами стряслась какая-нибудь беда. Здесь вы в полной безопасности.

Нед улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой.

– Если вы беспокоитесь о деньгах, – он сунул руку во внутренний карман и вытащил пачку, – можете подержать их у себя, пока материал не будет готов.

– Ни о чем я не беспокоюсь, – сказал О'Рори. – Но если Поль узнает, что вы были у меня, вам несдобровать, а я не хочу рисковать вашей жизнью.

– Придется вам взять деньги. Я ухожу, – сказал Нед.

– Нет, – сказал О'Рори.

– Да, – сказал Нед.

Хинкл повернулся и быстро исчез за дверью.

Нед направился к противоположной двери, к той, через которую он пришел сюда. Он шел прямо, неторопливо.

О'Рори сказал что-то собаке, лежащей у его ног. Она неуклюже вскочила на свои расползающиеся ноги и, обойдя Неда, встала у двери с угрожающим видом.

Нед улыбнулся, не разжимая губ, и повернулся к О'Рори. В руке он держал пачку стодолларовых бумажек. Он поднял руку и с маху швырнул пачку в ирландца.

– Можете ее употребить сами знаете на что.

Бульдог тяжело подпрыгнул, и его железные челюсти сомкнулись на кисти Неда. Нед, как волчок, крутанулся влево и опустился на одно колено, чтобы уменьшить тяжесть повисшей на его руке собаки.

О'Рори подошел к двери, в которой исчез Хинкл, открыл ее и сказал:

– Войдите сюда. – Затем он подошел к Неду, который, стоя на одном колене, пытался освободить зажатую в челюстях руку. Бульдог распластался на полу, но челюстей не разжимал.

В комнату вошел Виски, с ним еще двое. Один из них был тот самый похожий на гориллу кривоногий тип, который приходил с Шедом в клуб «Бревенчатая хижина». Другой – рыжеватый парень лет девятнадцати-двадцати, приземистый, розовощекий и угрюмый. Он обошел Неда и встал между ним и дверью. Кривоногий громила взял Неда за левую руку. Виски остановился посреди комнаты, между Недом и второй дверью.

Тогда О'Рори отозвал собаку.

Бульдог выпустил руку Неда и заковылял к хозяину.

Нед встал. Лицо его побледнело, по лбу катился пот. Он посмотрел на порванный рукав пиджака, на израненную кисть, на кровь, струйкой сбегавшую на пол. Его рука дрожала.

– Вы сами этого добивались, – произнес О'Рори своим хорошо поставленным, мелодичным голосом.

Нед отвел взгляд от своей руки и посмотрел на седого ирландца.

– Да, – сказал он, – но чтобы удержать меня здесь, этого недостаточно.

III

Нед Бомонт открыл глаза и застонал. Рыжеватый парень повернул голову и рявкнул:

– Заткнись, ублюдок!

– Оставь его, Ржавый. Пусть он попробует выбраться отсюда еще разок, тогда уж мы побалуемся, – проворчал горилла. – Посмотрев на распухшие суставы пальцев, он усмехнулся. – Тебе сдавать.

Нед пробормотал что-то о Фединк и приподнялся. Он лежал на узкой койке. Матрац под ним был залит кровью. Кровь запеклась на его распухшем, покрытом ссадинами лице, на укушенной собакой руке. Манжета рубашки прилипла к ране. В маленькой спальне, кроме койки, было только два стула, стол и комод. На выкрашенных в желтый цвет стенах висели три фривольные картинки в белых рамках и зеркало. Приоткрытая дверь вела в выложенную белым кафелем ванную. Вторая дверь была закрыта. Окон в комнате не было.

Человек-горилла и розовощекий парень играли в карты. На столе между ними лежало долларов двадцать бумажками и серебром.

Нед посмотрел на игроков, глаза его горели мрачной ненавистью. Он попытался встать. Сделать это было нелегко. Правая рука висела плетью. Левой рукой он по очереди перебросил через край непослушные ноги, дважды упал навзничь на матрац и с большим усилием, помогая себе левой рукой, снова поднялся.

Игроки не обращали на него внимания. Только один раз горилла оторвался от карт, искоса взглянул на него и бросил с усмешкой:

– Ну, как успехи, братец?

Наконец Неду удалось встать. Дрожа всем телом и держась левой рукой за койку, он дошел до ее конца. Там он выпрямился и, не отводя напряженного взгляда от своей цели, пошатываясь, двинулся к закрытой двери. Немного не дойдя до нее, он рухнул на колени, но последним усилием воли сумел ухватиться левой рукой за ручку двери и снова подняться на ноги.

Тогда человек-горилла не спеша опустил карты на стол и сказал:

– Ну вот! – Страшная рожа его расплылась в широкой улыбке, и сразу стало видно, что его удивительно красивые белые зубы были вставные. Он подошел к Неду.

Нед дергал ручку двери.

– На, фокусник, получай! – сказал горилла и, вложив в удар всю свою силищу, опустил кулак на лицо Неда. Нед отлетел к стене. Сначала он ударился головой, потом стукнулся плашмя всем телом и начал медленно оседать.

Розовощекий парень по прозвищу Ржавый продолжал сидеть за столом с картами в руках.

– Ты его так прикончишь, Джефф, – сказал он спокойно.

– Это его-то? – переспросил Джефф, сопровождая свой вопрос легким пинком по лежащему у его ног телу. – Его не так-то легко прикончить. Он парень крепкий. Кремень. Ему это нравится. – Он наклонился над потерявшим сознание Недом, взял его за лацкан пиджака и приподнял. – Тебе это нравится, а, малыш? – спросил он. Поддерживая Неда одной рукой, он еще раз ударил его кулаком в лицо.

Снаружи кто-то дернул ручку двери.

– Кто там? – крикнул Джефф.

– Это я, – донесся мелодичный голос Шеда О'Рори.

Джефф оттащил Неда в сторону и, вытащив из кармана ключ, отпер дверь.

В комнату вошли О'Рори и Виски. Ирландец посмотрел на распростертого на полу Неда, потом поднял глаза на Джеффа и, наконец, повернулся к Ржавому. Его серо-голубые глаза затуманились.

– Джефф его просто так, ради удовольствия отделал? – спросил он.

Розовощекий парень покачал головой.

– Этот Бомонт тот еще сукин сын, – отвечал он мрачно. – Каждый раз, как приходит в себя, что-нибудь придумывает.

– Я не хочу, чтобы вы его прикончили. Рано еще, – сказал О'Рори и снова посмотрел вниз, на Неда. – Попробуйте-ка привести его в чувство. Я хочу с ним поговорить.

Ржавый встал из-за стола.

– Не знаю, удастся ли. Уж больно он того...

Джефф был настроен более оптимистически.

– Ничего, – сказал он, – сейчас сделаем. Я тебя научу. Бери его за ноги. – Он просунул руки под плечи Неда, и они потащили обмякшее тело в соседнюю комнату. Опустив Неда в ванну, Джефф закрыл слив пробкой и пустил холодную воду из нижнего крана и из душа.

– Оглянуться не успеете, как он запоет, – пообещал Джефф.

Через пять минут, когда они вытащили Неда из ванны и поставили на ноги, он уже мог стоять. Они привели его назад в спальню. О'Рори сидел на стуле и курил. Виски куда-то исчез.

– Положите его на кровать, – приказал О'Рори.

Джефф и Ржавый подвели Неда к койке, повернули его кругом и, слегка подтолкнув, отняли руки. Нед опрокинулся на спину. Они приподняли его, усадили, и Джефф начал шлепать его по избитому лицу, приговаривая:

– Проснись, Рип Ван Винкль, проснись.

– Как же, проснется он, – мрачно проворчал Ржавый.

– Думаешь, нет? – весело спросил Джефф и снова шлепнул Неда по лицу.

Нед приоткрыл тот глаз, который еще мог открываться.

– Бомонт, – окликнул его О'Рори.

Нед приподнял голову и попытался оглянуться. Было неясно, видит ли он О'Рори.

О'Рори встал со стула и подошел к кровати. Он наклонился так, чтобы его лицо оказалось перед самыми глазами Неда, и спросил:

– Вы меня слышите, Бомонт?

Единственный открытый глаз Неда с тупой ненавистью смотрел на О'Рори.

– Бомонт, это я, О'Рори. Вы слышите меня? – переспросил ирландец.

– Да, – выдавил Нед, с трудом шевеля распухшими губами.

– Вот и хорошо. Теперь слушайте, что я вам скажу. Вы мне расскажете все, что знаете о Поле. – О'Рори говорил очень четко, не повышая голоса, который и сейчас не утратил своей мелодичности. – Если вы думаете отделаться молчанием – не выйдет. Вас будут обрабатывать, пока не заговорите. Вы меня поняли?

Нед улыбнулся. Его изуродованное лицо было похоже на страшную маску.

– Ничего не скажу, – выговорил он.

О'Рори отошел и сказал:

– Продолжайте.

Пока Ржавый колебался, горилла Джефф отбросил поднявшуюся было руку Неда и повалил его.

– Сейчас я испробую одну штуку. – Он подхватил ноги Неда и перекинул их через край койки. Затем наклонился, и руки его заработали.

Тело Неда судорожно задергалось, он застонал – раз, другой, третий – и замер.

Джефф выпрямился и отвел руки. Тяжело и шумно дыша, он проворчал, не то жалуясь, не то извиняясь:

– Сейчас ничего не выйдет, он опять скапутился.

IV

Когда к Неду Бомонту вернулось сознание, в комнате никого не было. Горел свет. Как и в прошлый раз, он с трудом, напрягая все свои силы, сполз с койки и упрямо двинулся к двери. Дверь была заперта. Когда он начал дергать ручку, дверь внезапно распахнулась и отбросила его к стене.

В комнату босой, в одном нижнем белье вошел Джефф.

– Ну и зануда же ты, – сказал он. – Все одно и то же. Тебе еще не надоели мои кулаки? – Он схватил Неда левой рукой за горло, а правой два раза ударил в лицо. Только на этот раз удары были не такими тяжелыми, как раньше. Потом он швырнул его на койку. – А теперь лежи смирно, – проворчал он.

Нед лежал не двигаясь. Глаза его были закрыты.

Джефф вышел и запер за собой дверь.

Превозмогая боль, Нед поднялся и добрался до двери. Он подергал ее. Потом отошел на два шага и попытался с разбегу высадить ее плечом. Это ни к чему не привело. Обессиленный, он упал. Нед не оставлял своих попыток, пока Джефф снова не открыл дверь.

– Никогда не встречал человека, которому бы так нравилось, чтобы его били. Да и мне еще никогда не было так приятно давать по морде, – сказал Джефф. Он отклонился вправо и ударил Неда кулаком в челюсть.

Отупевший от боли Нед даже не пытался увернуться. Удар отбросил его на другой конец комнаты. Он остался лежать там, где упал. Два часа спустя, когда в комнату вошел Виски, он лежал все на том же месте.

Принеся из ванной воды, Виски привел его в чувство и помог добраться до койки.

– Что ты делаешь? Где твоя голова? – увещевал он. – Эти кретины тебя убьют, они же ни черта не соображают.

Нед тупо посмотрел мутным, затянутым красной пленкой глазом.

– Ну и пусть, – сказал он, с трудом шевеля губами.

Нед спал, когда его разбудили О'Рори, Джефф и Ржавый. Говорить он снова отказался. Его снова избили, а когда он потерял сознание, швырнули обратно на койку.

Через несколько часов эта процедура повторилась. Есть ему не давали.

Когда Нед пришел в себя после очередного избиения, он на четвереньках дополз до ванной комнаты и там, на полу .за стойкой умывальника, обнаружил узкое лезвие от безопасной бритвы, покрытое толстым слоем ржавчины. Вытащить его из-за умывальника было очень трудно. На это ушло не менее десяти минут. Потом негнущиеся пальцы Неда никак не могли оторвать лезвие от кафельного пола. Он попытался перерезать себе горло, но лезвие выпало из его рук, оставив лишь две-три легкие царапины на подбородке. Всхлипывая от огорчения, Нед улегся на полу ванной комнаты и заснул.

Когда он проснулся, он уже мог стоять. Он ополоснул голову холодной водой, а затем выпил подряд четыре стакана. Его вырвало. Дрожа от холода, он вернулся в спальню и лег на забрызганный кровью матрац, но тут же снова поднялся. Шатаясь и спотыкаясь от нетерпения, он дошел до ванной, опустился на четвереньки и начал шарить по полу. Найдя, наконец, лезвие, он сел. Засовывая лезвие в жилетный карман, Нед нащупал там зажигалку. Он вынул ее и начал разглядывать. Его единственный открытый глаз хитро заблестел. Это был безумный блеск.

Нед встал на ноги и прошел в спальню. Он дрожал, его зубы выбивали мелкую дрожь. Когда он увидел под столом, за которым горилла и мрачный розовощекий мальчик играли в карты, старую газету, он хрипло засмеялся. Разорвав и скомкав газету, он поднес ее к двери и разложил на полу. В комоде он обнаружил оберточную бумагу, которой были выстланы ящики. Он скомкал ее и тоже положил рядом с газетой. Лезвием он вспорол матрац и вытащил из него грубую серую вату. Она тоже легла у двери. Теперь Нед уже не дрожал, не спотыкался, он ловко действовал обеими руками. Вскоре, однако, он устал перетаскивать вату частями и подтащил к двери все что осталось от матраца вместе с чехлом.

С третьей попытки зажигалка загорелась. Улыбаясь, Нед поднес ее к выросшей у двери куче. Некоторое время он стоял, склонившись над своим костром, но поднявшийся дым заставил его сначала отступить на шаг, потом еще. Кашляя, он прошел в ванную, намочил водой полотенце и обернул им голову, закрыв глаза, нос, рот. Шатаясь, он вернулся в спальню – призрак в клубах дыма, – споткнулся о койку и опустился на пол там, где его и нашел Джефф.

Джефф ворвался в спальню, чертыхаясь и кашляя, прикрывая рот и нос тряпкой. Открывшаяся дверь немного отодвинула горящую кучку. Раскидывая ногами бумагу и вату, он подскочил к Неду, схватил его за шиворот и вытащил из комнаты.

За дверью Джефф пинком заставил Неда подняться на ноги и, не выпуская из рук ворот его пиджака, потащил за собой в конец коридора. Там он толкнул его в какую-то комнату.

– Я тебе уши оборву, когда вернусь, ублюдок! – проревел он, еще раз пнул Неда ногой и, выскочив в коридор, захлопнул дверь и повернул ключ в замке.

Ухватившись руками за стол, Нед удержался на ногах. Сползшее с головы мокрое полотенце как шарф лежало на его плечах. Нед попытался выпрямиться и осмотрелся. В комнате было два окна. Он подошел к тому, что было поближе, и подергал его. Окно было закрыто. Нед повернул шпингалет, окно открылось. На улице была ночь. Перебросив через подоконник одну ногу, затем вторую, Нед перевернулся и, лежа животом на раме, начал опускаться. Повиснув на руках, он попытался нащупать ногами опору, ничего не нашел и разжал руки.

Глава пятая. БОЛЬНИЦА

I

Склонившись над Недом, сестра что-то делала с его лицом.

– Где я? – спросил он.

– В больнице Святого Луки. – Маленького роста, с большими карими глазами, сестра говорила тихим, с придыханием голосом. От нее пахло мимозой.

– Какой сегодня день?

– Понедельник.

– Месяц, год? – продолжал Нед. Сестра нахмурилась, и он сдался. – Ладно, неважно. Давно я здесь?

– Сегодня третий день.

– Где телефон? – Он попробовал сесть.

– Ничего не выйдет, – заявила сестра. – Вам нельзя разговаривать по телефону и вообще волноваться.

– Тоща позвоните вы. Вызовите Хартфорд 61-16 и попросите Поля Мэдвига. Скажите, что мне необходимо его немедленно увидеть.

– Мистер Мэдвиг приходит сюда каждый день после обеда, но вряд ли доктор Тейт разрешит вам с ним разговаривать. По правде говоря, вы и сейчас говорите больше, чем вам полагается.

– Теперь что? Утро? День?

– Утро.

– Не могу я так долго ждать. Позвоните ему немедленно.

– Сейчас придет доктор Тейт.

– Не нужен мне ваш доктор Тейт, – сказал Нед раздраженно. – Мне нужен Поль Мэдвиг.

– Будете делать то, что вам велят, – сказала сестра. – Лежите спокойно и ждите доктора Тейта.

Нед хмуро посмотрел на нее.

– Ну и сестра милосердия! Вам что, никогда не говорили, что с больными нельзя спорить?

Она пропустила его вопрос мимо ушей.

– А кроме того, вы мне делаете больно. У меня челюсть болит.

– Поменьше разговаривайте, тогда не будет болеть, – ответила сестра.

Нед помолчал немного, а потом спросил:

– А что со мной случилось? Или вы этого еще не проходили?

– Пьяная драка, наверное, – ответила девушка и не смогла сдержать улыбки. – Нет, правда, послушайте, вам нельзя так много разговаривать. И никого к вам не пустят, пока доктор не разрешит.

II

Сразу же после полудня пришел Поль Мэдвиг.

– Чертовски рад, что ты жив! – сказал он и обеими руками пожал левую, незабинтованную руку Неда.

– У меня все в порядке, – сказал Нед, – но тут есть одно срочное дело: надо отвезти Уолта Айвенса в Брейнвуд и поводить по магазинам, где торгуют оружием. Он...

– Ты мне уже говорил об этом, – вставил Мэдвиг, – все сделано.

Нед нахмурился.

– Говорил?

– Ну да! В то самое утро, когда тебя подобрали. Тебя сразу же отвезли в больницу, но ты не подпускал к себе врачей, пока тебе не дали поговорить со мной. Ну, я и приехал. Едва ты рассказал мне об Айвенсе, как тут же потерял сознание.

– Ничего не помню, – протянул Нед. – Так ты до них добрался?

– Да, Айвенсов мы схватили. И после того как Уолта опознали в Брейвуде, он раскололся. На предварительном слушании присяжные признали виновными Джеффа Гарднера и двух других, но Шеда притянуть к этому делу мы не сможем. Айвенса подбил некто Гарднер, все знают, конечно, что он без приказа О Тори и шагу не сделает, но одно дело – знать, другое – доказать.

– Джефф? Это тот, что похож на гориллу? Его уже взяли?

– Нет, Шед, видимо, припрятал его, когда ты сбежал. Ведь ты у них был?

– Ага. В «Собачьей конуре». Наверху, Я пошел туда, чтобы поставить капкан на эту ирландскую лису, и попался сам. – Нед нахмурился. – Помню, я пришел туда с Виски Вассосом, потом меня укусила собака, потом меня били Джефф и какой-то рыжий мальчишка. Пожар там еще был. Вот, пожалуй, и все. Кто меня нашел? Где?

– Полицейский. Ты полз на четвереньках, истекая кровью, посередине Колман-стрит. Это было в три часа утра.

– Тоже нашел себе занятие!

III

Маленькая сестра с большими глазами осторожно приоткрыла дверь и робко просунула голову.

– Входите! – сказал Нед Бомонт усталым голосом. – Мы что, в прятки играем? Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать. Вам не кажется, что вы уже вышли из этого возраста?

Сестра распахнула дверь и остановилась на пороге.

– Неудивительно, что вас излупили, – сказала она. – Я хотела узнать, проснулись ли вы. Там мистер Мэдвиг и... – придыхание в ее голосе стало заметнее, глаза загорелись ярче, – с ним леди.

Нед посмотрел с любопытством на нее.

– Что за леди? – насмешливо спросил он.

– Мисс Дженет Генри, – ответила она так, будто сообщала о приятной неожиданности.

Нед повернулся на бок и закрыл глаза. Уголки его губ задрожали, но голос стал безучастным.

– Скажите им, что я еще сплю.

– Как вы можете? Да и вообще они теперь догадались, что вы не спите. Иначе я бы уже давно вернулась.

Нед театрально застонал и приподнялся на локте.

– Придется отмучиться сейчас, – заворчал он. – А то прибежит в другой раз.

Сестра посмотрела на него с негодованием.

– Нам пришлось поставить полицейского у больницы, – сказала она презрительно, – чтобы отбиваться от женщин, которые вас осаждают.

– Вам легко говорить, – вздохнул Нед. – На вас, видно, фотографии сенаторских дочек в газетах производят неизгладимое впечатление, но это только потому, что вас они не преследовали. А мне они отравили всю жизнь. Они и их цветные фото. И всегда сенаторские дочки, одни сенаторские дочки. Нет, чтобы какая-нибудь там дочка члена палаты представителей, министра или, на худой конец, члена городского управления... Как вы думаете, в чем тут дело? А может, просто сенаторы более плодовиты, чем...

– И совсем не остроумно. Впрочем, все дело, видимо, в том, что женщины не могут устоять против вашей прически. Я их приведу, – добавила она и вышла.

Нед глубоко вздохнул, глаза его заблестели, губы растянулись в невольной улыбке. Однако, когда Дженет Генри вошла в палату, он поздоровался с ней небрежно, хотя и вежливо.

Она сразу же подошла к кровати.

– О мистер Бомонт, я так рада была узнать, что вы быстро поправляетесь. Я просто не могла не прийти. – Она взяла его за руку и улыбнулась. Ее карие с рыжими искорками глаза казались еще более темными из-за светлых волос. – Так что, если вам не по душе мой визит, пожалуйста, не ругайте Поля. Это я заставила его взять меня с собой.

Нед улыбнулся.

– Я страшно рад, что вы пришли. Это очень любезно с вашей стороны.

Поль Мэдвиг, вошедший вслед за Дженет, обошел кровать и встал с другой стороны. Он радостно улыбался, поглядывая то на Неда, то на девушку.

– Я знал, что ты будешь доволен, Нед. Я так ей и сказал. Как дела?

– Отлично. Пододвиньте стулья, садитесь.

– Мы не можем задерживаться, – возразил Мэдвиг. – Я должен встретиться с Маклафлином.

– А я – нет. – Дженет Генри опять улыбнулась Неду. – Можно, я останусь? Совсем ненадолго?

– Буду счастлив, – заверил ее Нед.

Мэдвиг, сияя от удовольствия, подвинул к кровати стул и усадил Дженет. Затем он взглянул на часы.

– Нужно бежать, – сказал он жалобно и пожал Неду руку. – Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, Поль. Спасибо.

– Ну, будь паинькой. – Мэдвиг повернулся было к Дженет, но вдруг остановился и снова обратился к Неду: – Как далеко, по-твоему, мне можно зайти в этом первом разговоре с Маклафлином?

Нед пожал плечами.

– Как угодно, при условии, что не будешь говорить прямо, в открытую. Этого он боится. Но если крутить вокруг да около, его можно хоть в убийцы нанять. Понимаешь, с ним нужно канитель разводить. В таком примерно роде: «Есть, мол, человек, по имени Смит, а живет он там-то и там-то. Так вот, если бы вдруг этот Смит заболел и не поправился бы, а вы заглянули бы как-нибудь ко мне, а мне, по счастливой случайности, пришел бы конверт на ваше имя, то откуда мне знать, что в нем лежат пятьсот долларов?»

Мэдвиг кивнул.

– Убивать мне никого не нужно. А вот голоса рабочих с железной дороги нам необходимы. – Он нахмурился. – Жалко, что ты валяешься, Нед.

– Через пару деньков встану. Кстати, ты сегодня «Обсервер» видел?

– Нет.

Нед поискал глазами.

– Кое-кто там покуражился. В центре первой полосы поместили, в рамке. Всю грязь, что смогли собрать. Без подписи. А заголовок шикарный: «Что собираются предпринять городские власти?» Потом перечисляются все преступления за полтора месяца, чтобы доказать, что волна преступлений растет. А рядом – коротенький списочек задержанных преступников. Вот, мол, смотрите, полиция бессильна. А больше всего визгов по поводу убийства Тейлора Генри.

Услыхав имя брата, Дженет Генри вздрогнула и неслышно вздохнула. Взглянув на нее, Мэдвиг предупреждающе кивнул Неду, но тот продолжал, словно не желая замечать, какое впечатление произвели его слова:

– Они совсем распоясались. Обвиняют полицию в том, что расследование было приостановлено на целую неделю, дабы дать возможность одному довольно влиятельному в политических кругах игроку свести счеты с другим. Это про меня и Диспейна. А потом задали такой риторический вопрос: что думает сенатор Генри о своих новых политических союзниках, которые используют убийство его сына в подобных целях?

Мэдвиг покраснел, взглянул на часы и заторопился.

– Я достану газету и прочту. А теперь мне нужно...

– Они также, – продолжал Нед безмятежно, – обвиняют полицию в налетах на притоны, которым она раньше покровительствовала. Это, мол, потому, что их владельцы не хотят раскошеливаться на огромные расходы по пред выборной кампании. Повод – твоя ссора с Шедом. Еще они обещают напечатать список тех злачных мест, которые продолжают процветать как ни в чем не бывало, потому что их владельцы выложили свою долю.

– Ладно, ладно, – смущенно забормотал Мэдвиг. -

Счастливо оставаться, Дженет. Пока, Нед, – кивнул он и вышел.

– За что вы меня не любите? – спросила Дженет.

– Вы ошибаетесь, – ответил он.

Она покачала головой.

– Нет. Я это чувствую.

– Не судите по моему поведению. У меня всегда были плохие манеры.

– Вы меня не любите, – настаивала она, не отвечая на его улыбку. – А я хочу, чтобы вы хорошо ко мне относившись.

Нед был сама скромность.

– Зачем вам это? – спросил он.

– Потому что вы лучший друг Поля.

– Поль – политик, – заметил Нед, искоса поглядывая на нее, – и друзей у него много.

– Но вы самый близкий. – Она нетерпеливо покачала головой и добавила: – Он сам так считает.

– А вы как считаете? – спросил он чуть насмешливо.

– Так же, – серьезно ответила Дженет, – иначе вы не попали бы в больницу. Ведь вы пошли на это ради него!

Он промолчал. Только слабая усмешка тронула его губы.

Когда она поняла, что Нед не склонен продолжать разговор на эту тему, Дженет повторила серьезным тоном:

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы хорошо ко мне относились.

– Может быть, так оно и есть.

– Нет! – покачала она головой.

Он снова улыбнулся. На этот раз его улыбка была молодой и обаятельной, в глазах светилась застенчивость, голос звучал робко и доверительно:

– Я вам скажу отчего вы так считаете, мисс Генри. Ну... в общем... понимаете, еще и года не прошло, как Поль подобрал меня, что называется, под забором. Поэтому с людьми вашего круга я еще не освоился, чувствую себя неловко, неуклюже. Ведь вы совсем из другого мира – высшее общество, фотографии в газетах и всякое такое... Вот. То, что вам кажется враждебностью, – на самом деле просто неотесанность.

Дженет поднялась.

– Вы издеваетесь надо мной, – констатировала она без всякой обиды в голосе.

Когда она ушла, Нед откинулся на подушки и уставился в потолок. Глаза его блестели.

Вошла сестра.

– Ну что вы там натворили?

Нед поднял голову, угрюмо посмотрел на нее и ничего не сказал.

– Она вышла отсюда чуть не плача, – продолжала сестра.

Нед снова опустил голову на подушку.

– Да, не тот я стал. Обычно сенаторские дочки уходили от меня, заливаясь слезами.

IV

В палату вошел молодой франт среднего роста со смазливым смуглым лицом.

Нед Бомонт приподнялся.

– Привет, Джек!

– Вы не так плохо выглядите, как я думал, – сказал Джек, подходя к кровати.

– Все на месте, на части не разобрали. Бери стул.

Джек сел и вынул пачку сигарет.

– У меня есть к тебе одно дельце. – Нед просунул руку под подушку и протянул Джеку конверт.

Джек прикурил и взял конверт. Это был простой белый конверт со штемпелем местной почты. Нед получил его два дня назад на адрес больницы Святого Луки. Внутри Джек обнаружил листок с напечатанными на машинке строчками:

Что вам известно о Поле Мэдвиге, чего не знает, но очень хотел бы узнать Шед О Тори?

Имеет ли это отношение к убийству Тейлора Генри?

Если нет, то почему вы так упорно старались сохранить это в тайне?

Джек аккуратно сложил листок, сунул его обратно в конверт и лишь затем, взглянув на Неда, спросил:

– За этим что-нибудь кроется?

– По-моему, нет. Я хочу, чтобы ты узнал, кто это писал.

Джек кивнул.

– Письмо можно взять?

– Да.

Джек сунул конверт в карман.

– У вас есть какие-нибудь соображения относительно того, кто мог его написать? – осведомился он.

– Абсолютно никаких.

Джек рассматривал горящий кончик сигареты.

– Предстоит нелегкая работенка!

– Знаю, – согласился Нед. – Я могу тебе только сказать, что за последнюю неделю таких анонимок появилось довольно много. У меня это третья. Я знаю, что Фарр получил по крайней мере одну. Кто их еще получал, не имею представления.

– А могу я взглянуть на другие?

– Эта единственная, что я сохранил. Да они все как близнецы – та же бумага, та же машинка, и в каждой по три вопроса.

Джек бросил на Неда испытующий взгляд:

– Но вопросы-то не совсем одинаковые.

– Не совсем. Но все бьют в одну точку.

Джек кивнул и затянулся сигаретой.

– Ты понимаешь, что сделать это надо осторожно, без шума? – предупредил Нед.

– Понятно. – Джек вынул изо рта сигарету. – Кстати, когда вы сказали про одну точку, вы имели в виду участие Мэдвига в убийстве?

– Да, – ответил Нед, не сводя глаз со смуглого франта, – только он в этом не замешан.

Смуглое лицо Джека было непроницаемо.

– Разумеется, – сказал он, вставая.

V

Сестра внесла большую корзину фруктов и по ставила ее на стол.

– Правда, мило? – спросила она у Неда Бомонта.

Тот осторожно кивнул головой.

Сестра вынула из корзины маленький полный конверт и подала его Неду.

– Держу пари, это от нее.

– На что?

– На что хотите!

Нед покачал головой с таким видом, будто подтвердились его самые мрачные подозрения.

– Заглянули? – спросил он.

– Ну, знаете ли... – возмутилась она.

Нед рассмеялся. Сестра замолчала, но лицо ее еще долго сохраняло обиженное выражение.

Он вынул из конверта визитную карточку Дженет Генри, на которой было написано лишь два слова: «Прошу Вас!»

– Вы выиграли, – нахмурив брови, сказал он сестре и постучал карточкой по ногтю большого пальца. – Угощайтесь, да берите побольше, чтобы выглядело так, будто я их ел.

Несколько часов спустя он написал письмо.

"Дорогая мисс Генри,

Вы просто ошеломили меня своей добротой, – сначала Ваш визит, затем эти фрукты. Даже не знаю, как и благодарить Вас. Надеюсь, что когда-нибудь мне представится возможность на деле выразить Вам свою признательность.

Кончив писать, он перечел письмо, разорвал его и переписал заново. На этот раз он переставил слова в третьем предложении. Теперь оно кончалось так: «...выразить свою признательность на деле».

VI

В это утро Нед был уже в халате и домашних туфлях. Когда вошла Опаль, он сидел за столом у окна палаты и, завтракая, просматривал последний выпуск «Обсервера». Сложив газету и бросив ее рядом с подносом, он поднялся.

– Привет, малышка, – сказал он сердечно.

– Почему вы мне не позвонили, когда вернулись из Нью-Йорка? – строго спросила она. Опаль была бледна и оттого выглядела старше своих лет. Ее широко открытые голубые глаза потемнели от волнения. Держалась она прямо, но без натянутости. Не замечая стула, который Нед поставил рядом с ней, она настойчиво повторила: – Почему вы не позвонили?

Он снисходительно рассмеялся:

– А тебе идет это платье.

– Нед, я прошу вас, пожалуйста...

– Так-то лучше, – сказал он. – Я собирался зайти, но... Так много событий произошло, пока меня тут не было, и еще больше, когда я вернулся. А к тому времени, как я с ними разделался, мы не поладили с Шедом О'Рори, и вот я попал сюда, – он махнул рукой, – в больницу.

Его легкомысленный тон не помог. Опаль оставалась серьезной.

– Этого Диспейна повесят? – спросила она резко.

Он снова засмеялся:

– Если мы будем разговаривать в таком тоне, ничего у нас не получится.

Она нахмурилась и повторила, но уже не таким повелительным тоном:

– Его повесят?

– Не думаю, – ответил он, покачав головой. – Видимо, Тейлора все-таки убил не он.

Она, казалось, ничуть не удивилась.

– Вы знали об этом, когда просили меня... помочь... достать эту улику против него?

– Конечно, нет, малышка, – улыбнулся он укоризненно. – За кого ты меня принимаешь?

– Неправда, знали. – Ее голос был таким же холодным и презрительным, как и сузившиеся голубые глаза. – Вам нужно было получить свой долг, вот вы и заставили меня помочь вам... Чтобы шантажировать этого Диспейна.

– Думай как хочешь, – ответил он безразлично.

Она сделала шаг в сторону. Ее подбородок задрожал, но она овладела собой, и на ее лице снова появилось решительное и независимое выражение.

– А вы знаете, кто убил? – спросила она, пытаясь заглянуть ему в глаза.

Он медленно покачал головой.

– Отец?

Нед моргнул.

– Ты хочешь спросить, знает ли Поль, кто убил Тейлора?

Она топнула ногой и закричала:

– Я хочу знать, не отец ли его убил!

Нед закрыл ей рот рукой.

– Замолчи, – пробормотал он, быстро взглянув на закрытую дверь.

Она оттолкнула его руку и отступила назад.

– Так это он убил?

– Если ты уж так лихо соображаешь, – глухо сказал он злым голосом, – так хоть не ори. Держи свои идиотские домыслы при себе. Никому нет до них никакого дела. Нечего оповещать об этом весь город.

Потемневшие глаза Опаль широко раскрылись.

– Значит, это все-таки он, – уверенно произнесла она тихим, безжизненным голосом.

Нед резко наклонился и приблизил к ней искаженное злобной улыбкой лицо.

– Нет, моя радость, – сказал он, с трудом сдерживая бешенство. – Нет, он не убивал Тейлора.

Не двигаясь с места, все такая же суровая, она твердо спросила:

– Если убил не он. не понимаю, какое значение имеет, что я говорю и как громко.

Уголки его губ насмешливо поползли вверх.

– Ты еще очень многого не понимаешь. И никогда не поймешь, если будешь себя так вести. – Он отошел от нее и сунул кулаки в карманы халата. Теперь уголки его губ опустились, лоб прорезали глубокие морщины, прищуренные глаза не отрывались от пола. – Кто внушил тебе эту нелепую мысль?

– И вовсе не нелепую, вы сами это прекрасно знаете.

Он нетерпеливо пожал плечами.

– Откуда ты это взяла?

– Ниоткуда, – она тоже пожала плечами. – Я... я сама поняла вдруг.

– Чепуха, – глядя исподлобья, резко бросил он, – ты читала сегодняшний «Обсервер»?

– Нет.

Он не отрывал от нее тяжелого, подозрительного взгляда.

Ее лицо слегка порозовело от досады.

– Да не читала я. А для чего вам это знать?

– Значит, нет? – спросил он все еще недоверчиво и задумался. Внезапно лицо его прояснилось. Он вынул правую руку из кармана и протянул к ней ладонью вверх. – Дай посмотреть письмо.

– Что? – Она взглянула на него округлившимися от удивления глазами.

– Письмо, – повторил он, – напечатанное на машинке, без подписи, с тремя вопросами.

Она в замешательстве опустила глаза и после секундного колебания открыла сумочку.

– Как вы узнали?

– Все в городе хотя бы одно такое получили, – ответил он небрежно. – Ты что, раньше не получала?

– Нет! – Она протянула ему смятый листок бумаги.

Он разгладил его и прочел:

"Неужели вы не знаете, что вашего возлюбленного убил ваш же отец?

А если не знаете, то зачем вы помогали ему и Неду Бомонту в их попытке приписать это преступление невинному человеку?

Отдаете ли вы себе отчет в том, что, помогая отцу уйти от суда, вы сами становитесь соучастницей преступления?"

Нед кивнул и беспечно улыбнулся.

– Все они на один лад. – Он скомкал листок и швырнул его в корзину для бумаги возле стола. – Вероятно, получишь еще, раз уж попала в список адресатов.

Закусив нижнюю губу, Опаль Мэдвиг испытующе посмотрела на спокойное лицо Неда блестящими, недобрыми глазами.

– О Тори, – продолжал Нед, – готовит материал для предвыборной кампании. У меня, как ты знаешь, были с ним неприятности. А все потому, что он думал, будто я порвал с твоим отцом и соглашусь за деньги помочь ему состряпать уголовный процесс против Поля. Шеду неважно, правда ли это, ему важно провалить кандидатов Поля. Я отказался.

Выражение ее глаз не изменилось.

– Из-за чего вы с папой подрались?

– Подрались? – переспросил он. – Допустим, что подрались, но это уж наше с ним дело, малышка!

– Конечно, подрались. В баре у Карсона. – Она решительно сжала губы. – После того как вы узнали, что именно он... убил Тейлора...

Нед засмеялся и спросил насмешливо:

– А раньше я это не знал?

Но она не реагировала на его насмешливый тон.

– Почему вы спросили про «Обсервер»? Что там напечатано?

– Такая же чепуха, как и в твоем письме. Если хочешь посмотреть, газета на столь. Ты еще начитаешься этой муры, пока идет предвыборная кампания. Хорошая же ты помощница отцу, если, не задумываясь, все принимаешь на веру..

Но Опаль не слушала его, и он, нетерпеливо махнув рукой, замолчал.

Девушка подошла к столу и взяла газету.

Он учтиво улыбнулся ей в спину.

– На первой странице «Открытое письмо мэру».

По мере того как она читала, ее колени, руки, губы дрожали все сильнее. Нед забеспокоился, нахмурился, но когда, отложив газету, она повернулась, ее стройное тело и красивое лицо были неподвижны, как у статуи. Почти не двигая губами, она сказала:

– Они не осмелились бы писать такое, если бы это была неправда.

– Это мелочь по сравнению с тем, что они еще напишут, – процедил Нед лениво, делая вид, что ее волнение его забавляет. Но в глазах его притаилась с трудом сдерживаемая злость.

Опаль окинула его долгим взглядом и, ничего не сказав, направилась к двери.

– Обожди, – сказал он.

Она остановилась и повернула к нему свое окаменевшее лицо.

– Политика – жестокая игра, малышка, – заговорил он с ласковой улыбкой. – Особенно на этот раз. «Обсервер» – по другую сторону баррикад, им наплевать, правду они печатают или нет, лишь бы это навредило Полю. Они...

– Не верю я вам, – заявила она. – Я знаю редактора мистера Мэтьюса – его жена всего на несколько лет старше меня, мы с ней вместе учились в школе и дружили. Я ни за что не поверю, что он может напечатать такое об отце, если у него нет достаточных оснований считать это правдой.

Нед посмеивался.

– Много ты знаешь! Мэтьюс по уши в долгах. Закладные на его фабрику и даже на его дом, если хочешь знать, в руках центральной компании. Компания эта принадлежит Виллу Роуну, а Роун выставил свою кандидатуру в сенат.

Опаль молчала. По-видимому, доводы Неда ее не убеждали.

Но он продолжал искренне и настойчиво:

– То. что здесь напечатано, – он стукнул пальцем по газете, – еще цветочки по сравнению с тем, что пойдет дальше. Они будут ворошить кости Тейлора до тех пор) пока не придумают чего-нибудь повернее. Нам придется читать такую чертовщину до конца выборов. Надо с этим примириться. А ты тем более должна держаться спокойно, ведь Поль-то сам не очень волнуется. Он политик...

– Он убийца, – сказала она тихо, но отчетливо.

– А дочь у него – дубина! – воскликнул он в ярости. – Перестань валять дурака!

– Мой отец – убийца, – повторила она.

– С ума ты сошла. Послушай меня, малышка. Твой отец не имеет абсолютно никакого отношения к убийству Тейлора... он...

– Я не верю вам, – сказала она мрачно. – Я никогда больше не буду вам верить.

Нед хмуро посмотрел на нее.

Она повернулась и пошла к двери.

– Обожди; – попросил он. – Дай мне...

Она вышла и закрыла за собой дверь.

VII

Нед Бомонт бросил яростный взгляд на захлопнувшуюуся дверь. Потом на его лоб набежали морщины, темные глаза сузились, губы под усиками сжались. Покусывая ногти и глубоко дыша, он погрузился в мрачные размышления.

За дверью послышались шаги. Он стряхнул с себя задумчивость и не спеша направился к окну, мурлыкая популярную песенку. Шаги миновали его дверь и затихли. Перестав напевать, он нагнулся к корзине, вытащил скомканное письмо и сунул его в карман халата.

Раскурив сигару, он подошел к столу и, щурясь от дыма, стал изучать первую полосу «Обсервера». Открытое письмо мэру

Сэр, «Обсервер» получил первостепенной важности сведения, которые, как мы полагаем, помогут приподнять завесу над тайной, окружающей недавнее убийство Тейлора Генри,

Эти сведения содержатся в нескольких данных под присягой показаниях, хранящихся в настоящее время в сейфе редакции. Суть этих показаний заключается в следующем:

1. Несколько месяцев назад Поль Мэдвиг с возмущением узнал, что Тейлор Генри ухаживает за его дочерью. Он поссорился с молодым человеком и запретил Опаль Мэдвиг с ним встречаться.

2. Тем не менее дочь Поля Мэдвига продолжала видеться с Тейлором Генри в квартире, специально снятой для этой цели.

3. В день, когда Генри был убит, молодые люди провели несколько часов в этой квартире.

4. Вечером того же дня Поль Мэдвиг посетил дом сенатора Генри, как полагают, с целью выразить свое возмущение молодому человеку или его отцу.

5. Когда за несколько минут до убийства Поль Мэдвиг покидал дом сенатора, у него был весьма рассерженный вид.

6. Не более чем за пятнадцать минут до того, как был обнаружен труп Тейлора Генри, его видели с Полем Мэдвигом на Китайской улице, недалеко от того места, где было совершено преступление.

7. И наконец, ни один агент сыскной полиции не занимается в, настоящее время поисками убийцы.

«Обсервер» считает необходимым сообщить Вам, а также всем избирателям и налогоплательщикам нашего округа об этих фактах. При этом «Обсервер» руководствуется лишь желанием помочь правосудию и не преследует никаких иных целей. Мы с удовольствием предоставим упомянутые выше показания, как и всю другую находящуюся в нашем распоряжении информацию Вам или любому другому правомочному должностному лицу. Мы готовы также, в интересах правосудия, воздержаться от опубликования дальнейших подробностей.

Однако «Обсервер» не может допустить, чтобы содержащиеся в показаниях свидетелей сведения игнорировались. Если официальные лица, избранные и назначенные блюстителями закона, не сочтут эти показания достаточно веским основанием для принятия необходимых мер, «Обсервер» оставляет за собой право опубликовать их полностью и тем самым вынести этот вопрос на рассмотрение высшей инстанции – граждан нашего города.

X. К. Мэтьюс, издатель.

Нед иронически хмыкнул и пустил на это высокопарное заявление густую струю дыма. Однако глаза его остались мрачными.

VIII

Вскоре после полудня к Неду в больницу пришла мать Поля Мэдвига.

Он обнял ее и расцеловал в обе щеки. Оттолкнув его, она сказала с напускной строгостью:

– Да хватит тебе! Ты хуже того эрдельтерьера, что у Поля.

– А я наполовину эрдельтерьер. Со стороны отца, – ответил Нед и помог ей раздеться.

Расправив черное платье, она подошла к кровати и села. Он кинул ее шубку на спинку стула и встал перед ней, расставив ноги и заложив руки в карманы халата.

– Выглядишь неплохо, – сказала она, критически оглядев его. – Хотя и не блестяще. А как ты себя чувствуешь?

– Превосходно. Я не выписываюсь исключительно изза медсестер. Уж больно хороши!

– Знаю я тебя! Ну, что уставился на меня, как кот на сливки? Мне даже не по себе становится. Садись. – Она похлопала по кровати рядом с собой.

Он сел.

– Поль считает, что ты совершил благородный, геройский поступок... Не знаю, что уж ты там такое совершил, но в одном я уверена: если бы ты вел себя хорошо, ты вообще не попал бы в эту переделку.

– Но, ма... – начал было Нед.

– Послушай, Нед, – прервала миссис Мэдвиг, сверля его взглядом своих голубых, молодых, как у сына, глаз. – Поль ведь не убивал этого сопляка?

Нед от удивления даже рот разинул.

– Нет, конечно.

– Я так и думала, – заявила старуха, – Поль всегда был хорошим мальчиком. Но я слышала, что по городу ходят всякие грязные слухи. Господи, и что это творится в вашей политике? Ничего не понимаю.

В изумленных глазах Неда запрыгали смешинки. Он не отводил взгляда от костистого лица старухи.

– Можешь пялить на меня свои глазищи сколько угодно, – сказала она, – но я никогда не могла понять ваши мужские затеи. Даже не пыталась. Бросила еще задолго до того, как ты появился на свет.

Он потрепал ее по плечу.

– Вы парень что надо, ма, – произнес он восхищенно.

Она отстранилась и осадила его строгим взглядом. – А ты сказал бы мне правду, если бы Поль действительно был убийцей? Он отрицательно покачал головой. – Тогда откуда мне знать, что он не убивал? Он рассмеялся. – Простая логика! Если бы он убил Генри, я бы все равно стал это отрицать. Но тогда на ваш вопрос о том, сказал ли бы я правду, если бы он был убийцей, я бы ответил «да». – Веселье в его глазах потухло. – Он действительно никого не убивал! – Нед улыбнулся одними губами. – Было бы хорошо, если б хоть один человек в городе, кроме меня, думал так же. И было бы совсем хорошо, если б этим человеком была его мать.

IX

Через час после ухода миссис Мэдвиг Неду Бомонту принесли пакет с книгами, к которому была приложена карточка Дженет Генри. Он писал записку с выражением глубокой признательности, когда пришел Джек. – Мне удалось кое-что раскопать, но я не уверен, что мои сведения придутся вам по вкусу, – сказал он, выпуская изо рта клубы дыма. Нед посмотрел на него задумчиво и разгладил усики указательным пальцем. Его голос звучал сухо: – Если ты узнал то, что я просил, тогда все в порядке. Садись и рассказывай. Аккуратно поддернув на коленях брюки, Джек сел, заложив ногу за ногу, бросил шляпу рядом с собой на пол и перевел взгляд с сигареты на Неда. – Похоже, что эти письма писала дочка Мэдвига. На какую-то долю секунды в глазах Неда мелькнуло удивление, но голос звучал все так же сухо: – Откуда ты это взял? Из внутреннего кармана Джек вынул и протянул Неду два одинаково сложенных, одинаковых по качеству и размеру листка бумаги. Нед развернул их и увидел, что на каждом были напечатаны три одинаковых вопроса. – Один из листков – тот самый, что вы мне вчера дали. Можете определить который? Нед отрицательно мотнул головой. – Они абсолютно одинаковые, – сказал Джек. – Второй я отпечатал на машинке в квартире, которую снимал Тейлор Генри на Чартер-стрит. Бумагу я взял там же. Насколько известно, существовало только два ключа от этой квартиры, один был у Опаль Мэдвиг, другой у Тейлора. Я узнал, что после его смерти она туда пару раз ходила. Продолжая рассматривать листки, Нед сердито кивнул. Джек прикурил новую сигарету от окурка старой, затем, подойдя к столу, затушил окурок и вернулся на место. Похоже было, что его совершенно не интересует, как реагирует на его сообщение Нед. После минутного молчания Нед приподнял голову и спросил: – Как тебе удалось все это узнать? Джек передвинул сигарету в угол рта. – О том, что существует эта квартира, я узнал из «Обсервера», как и полиция, кстати говоря. Но они добрались туда первыми. Правда, мне крупно повезло. Полицейский, которого оставили охранять квартиру, оказался моим приятелем – Фред Харли его зовут, – и я за десятку смог там все осмотреть. – Полиция в курсе? – спросил Нед, шелестя листиками. Джек пожал плечами. – Я им не рассказывал, Фреда Харли я прощупал, он ничего не знает. Его просто поставили присматривать за квартирой, пока они не решат, что делать дальше. Так что, может, знают, а может, нет. – Джек стряхнул пепел на пол. – Могу навести справки, если хотите. – Не стоит. Больше ничего интересного там не подвернулось? – А я больше ничего и не искал. Бросив быстрый взгляд на непроницаемое лицо молодого человека, Нед снова уставился на листки. – А что это за квартирка? – Чартер-стрит, дом двадцать четыре. Они там называли себя мистером и миссис Френч. Хозяйка утверждает, что, пока не явилась полиция, она не знала, кто они такие. Возможно, так оно и есть. В этих домах лишних вопросов не задают. Хозяйка говорит, что они там бывали довольно часто, в основном во второй половине дня. А за последнее время девушка тоже приходила раза два. Хотя точно хозяйка сказать не может, она могла и не заметить. – А она уверена, что это была Опаль Мэдвиг? – Описание сходится. – Джек помолчал, потом небрежно добавил: – С тех пор как его убили, эта женщина никого, кроме нас, там не видела. Нед снова поднял голову.

– А что, раньше к Тейлору приходили и другие?

Джек сделал уклончивый жест.

– Хозяйка не захотела говорить об этом. Сказала, не знает. Но я готов спорить, что врет.

– А по вещам не видно?

– Нет! – покачал головой Джек. – Женского барахла там мало: халатик, пижама, кое-какие туалетные принадлежности.

– А его вещей много?

– Костюм, пара ботинок, пижама, какое-то белье, носки – вот и все.

– А шляпы есть?

– Шляп нет, – улыбнулся Джек.

Нед встал и подошел к окну. Снаружи было почти совсем темно. По окну забарабанили крупные капли дождя. Нед снова повернулся.

– Большое спасибо. – Его взгляд рассеянно скользнул по смуглому лицу Джека. – Думаю, что скоро ты мне опять понадобишься. Может, сегодня же. Я позвоню.

– Хорошо. – Джек поднялся и вышел из палаты.

Нед открыл стенной шкаф, достал костюм и пошел в ванную переодеваться. Когда он выходил оттуда, в палату вошла сестра – высокая полная женщина с лоснящимся бледным лицом.

– Вы одеты? – воскликнула она встревоженно. – Но вам нельзя выходить, мистер Бомонт! Сейчас ночь, начинается дождь, и доктор Тейт...

– Знаю, знаю, – сказал он нетерпеливо и направился к двери.

Глава шестая. КОНЕЦ «ОБСЕРВЕРА»

I

Миссис Мэдвиг открыла дверь.

– Нед? Ты с ума сошел! Не успел выйти из больницы, а уже бегаешь как угорелый! Да еще под дождем!

– Такси не протекают. – Его улыбка вышла несколько кислой. – Поль дома? – Он ушел полчаса назад. В клуб, наверное. Но все равно заходи.

– А где Опаль? – спросил он, закрывая дверь и следуя за ней через прихожую.

– Ее тоже нет. Носится где-то с самого утра.

На пороге гостиной Нед остановился.

– Рад бы остаться, да не могу. Подъеду-ка я лучше в клуб и поищу там Поля. – Его голос звучал не совсем уверенно. Старуха живо обернулась к нему.

– И думать не смей! – ворчливо заявила она. – Посмотри на себя. Того и гляди схватишь простуду. Нет уж. Ты сядешь здесь у огня, а я приготовлю тебе горячий пунш.

– Не могу я, ма. У меня дела.

Голубые глаза миссис Мэдвиг вдруг заблестели, она испытующе посмотрела на Неда.

– А когда ты выписался из больницы?

– Только что.

Она нахмурилась и осуждающе покачала головой.

– Удрал! – Ясная голубизна ее глаз затуманилась. Она подошла к Неду совсем близко, ее лицо было почти на уровне его лица. – Полю что-нибудь грозит? – Ее голос прерывался, как будто в горле у нее пересохло; в глазах мелькнул испуг. – Или Опаль?..

– Мне надо срочно увидеть их, – сказан он почти неслышно.

Она застенчиво дотронулась до его щеки костлявыми пальцами.

– Ты хороший мальчик, Нед.

– Не волнуйтесь, ма. – Он обнял ее одной рукой. – Ничего страшного, бывает и хуже. Только... когда Опаль вернется, задержите ее, если сможете.

– А мне ты не мог бы рассказать? – спросила она.

– Не сейчас. Им лучше не знать, что вы подозреваете неладное.

II

Под проливным дождем Нед Бомонт отшагал пять кварталов до аптеки. Сначала он вызвал по телефону такси, затем попытался дозвониться до Мэтьюса, но безуспешно.

Тогда он назвал другой номер и попросил мистера Рамсена.

– Привет, Джек, – сказал он секунду спустя. – Это Бомонт. Ты не занят?.. Отлично. Тогда вот что. Я хочу знать, ходила ли сегодня девушка, о которой мы с тобой говорили, к Мэтьюсу из «Обсервера» и что она там делала потом... Верно. Хол Мэтьюс. Я пытался ему дозвониться домой и в редакцию, но все неудачно. Да, постарайся не поднимать шума. Только поскорее... Нет, я не в больнице. Буду ждать звонка дома. Ты знаешь мой номер...

Спасибо, Джек, и звони мне как можно чаще. Пока.

На улице его уже ждало такси. Он уселся и дал шоферу свой адрес, но потом постучал пальцем по стеклу и дал другой.

Вскоре такси остановилось у сероватого приземистого здания, стоящего посередине аккуратно подстриженной лужайки. Выходя из машины, Нед попросил шофера подождать его. Он позвонил. Дверь открыла рыжеволосая служанка.

– Мистер Фарр дома? – спросил у нее Нед.

– Сейчас узнаю. Как передать?

– Мистер Бомонт.

Окружной прокурор выбежал в приемную, протягивая гостю обе руки. Его обычно свирепое лицо расплылось в улыбке.

– Очень, очень рад вас видеть, Бомонт. Ну, давайте пальто, шляпу.

Нед улыбнулся и покачал головой.

– Некогда. Я только на секунду, по дороге из больницы.

– Значит, снова в форме? Великолепно!

– Чувствую я себя хорошо, – сказал Нед. – А у вас есть что-нибудь новенькое?

– Ничего особенного. Эти бандиты, что вас обработали, все еще на воле. Прячутся где-то. Но мы их переловим.

Нед пренебрежительно скривил рот.

– Я же не умер. Да они и не покушались на мою жизнь. Больше обычной драки вы им не пришьете. Ну как, вы получали еще какие-нибудь трогательные послания с тремя вопросами?

Окружной прокурор откашлялся.

– Да, да, получил одно или два.

– Сколько? – переспросил Нед с вежливым безразличием. Уголки его губ чуть тронула ленивая усмешка. В глазах поблескивали веселые искорки. Он пристально смотрел на Фарра.

Прокурор снова откашлялся.

– Три, – признался он неохотно. Но тут же оживился: – Вы уже слышали, как здорово прошел у нас предвыборный митинг?

– Письма были все о том же? – прервал его Нед.

– Хм... более или менее. – Прокурор облизнул губы и неловко поежился.

– Насколько более... или менее?

Фарр отвел глаза и посмотрел на галстук Неда, потом куда-то в сторону. Губы его пошевелились, но он не произнес ни звука.

Нед злорадно ухмыльнулся.

– Во всех этих письмах утверждается, что Тейлора Генри убил Поль? – спросил он вкрадчивым голосом.

Фарр подскочил. Потеряв над собой контроль, он испуганно посмотрел Неду в глаза.

– О Боже! – выдохнул он.

Нед засмеялся.

– А у вас, Фарр, нервишки пошаливают, – продолжал он все так же вкрадчиво. – Следите за собой, а то и сорваться недолго. Поль вам ничего не говорил? О ваших нервах?

– Н-нет!

– Может быть, он еще не заметил! – Нед поднял руку, посмотрел на часы и снова перевел взгляд на Фарра. – Вы уже нашли отправителя? – спросил он резко.

– Послушайте-ка, Нед... Я не... ну понимаете, это... – окружной прокурор запнулся и умолк.

– Ну? – подбодрил его Нед.

Прокурор сглотнул слюну.

– Кое-что мы разузнали, Нед, – сказал он безнадежным тоном. – Но говорить определенно еще рано. Может быть, за письмами ничего и не кроется...

Нед кивнул. Его лицо теперь выражало только дружелюбие, голос звучал ровно и не слишком холодно:

– Вы узнали, где эти письма были напечатаны и на какой машинке. Вот и все. Но этого недостаточно, чтобы догадаться, кто их автор. Не так ли?

– Все верно, Нед! – выпалил Фарр с чувством глубокого облегчения.

Нед сердечно пожал ему руку.

– Вот теперь я спокоен, – сказал он. – Ну, я побежал. И поверьте мне на слово, не стоит поступать опрометчиво. Вы не ошибетесь, если будете действовать не спеша, обдумывая каждый свой шаг.

– Спасибо, Нед, спасибо. – Голос окружного прокурора даже задрожал от избытка чувств.

III

В двадцать минут десятого в гостиной Неда Бомонта раздался телефонный звонок. Нед быстро подошел и снял трубку.

– Да?.. Привет, Джек... Да... Понял.. Где?.. Ага, прекрасно. На сегодня хватит. Большое спасибо.

Он положил трубку. По его бледным губам скользнула улыбка, глаза задорно заблестели.

Не успел Нед отойти от телефона, как снова раздался звонок. Поколебавшись, он взял трубку.

– Алло!.. А, Поль, привет! Да, мне надоело числиться в инвалидах... Ничего особенного. Просто подумал – дай заскочу... Нет, боюсь, что не смогу. Я не так хорошо себя чувствую, как полагал. Лучше я прилягу... Да, завтра, конечно... Пока.

На ходу надевая шляпу и плащ, Нед спустился вниз. Когда он открыл дверь на улицу, ветер хлестнул его струйками дождя. Он быстро зашагал к гаражу в конце квартала.

Войдя в застекленную коробку гаража, Нед застал там долговязого рыжеволосого парня, одетого в засмаленную белую спецовку. Откинувшись на стуле и задрав ногу на полку над электрическим камином, парень читал газету. Когда Нед сказал: «Привет, Томми», парень опустил газету и улыбнулся, сверкнув белыми зубами.

– Ну и погодка сегодня! .

– Нет ли у тебя подходящего драндулета? Такого, чтобы не застрял на проселке?

– Ну и счастливчик вы! Можете кататься, когда вам вздумается. А что, если бы не повезло с погодой? А вдруг бы дождь пошел?.. Хорошо, что у меня есть «бьюик», на который мне наплевать.

– А он не развалится по дороге?

– Все возможно, – сказал Томми, – особенно в такую ночь.

– Отлично. Заправь его. Как мне лучше в такую ночь проехать к Ленивому ручью?

– А там по ручью далеко?

Нед внимательно посмотрел на Томми.

– Примерно до того места, где он впадает в речку.

Томми кивнул.

– Берлога Мэтьюса? – спросил он.

Нед промолчал.

– Все зависит от того, какое именно место вам нужно.

– Да, мне к Мэтьюсу. – Нед нахмурился. – Только без трепа.

– А когда вы ко мне шли, вы на что рассчитывали? – резонно возразил Томми.

– Я спешу, – ответил Нед.

– Тогда поезжайте по новой дороге до Бартона, за мостом свернете на проселок, и если не увязнете, то у первого перекрестка поворачивайте на восток. Выедете на вершину холма как раз позади дома Мэтьюса. Если же проселком не выйдет, поезжайте по новой дороге до перекрестка, а потом придется немного вернуться назад по старой.

– Спасибо.

Когда Нед уже залез в «бьюик», Томми небрежно бросил:

– В дверном кармашке – запасной пистолет.

– Запасной? – переспросил Нед бесстрастным голосом и недоуменно посмотрел на долговязого парня.

– Приятной прогулки, – пожелал Томми.

Нед захлопнул дверцу и дал газ.

IV

Часы на приборном щитке показывали без двадцати восьми одиннадцать. Нед выключил фары и с трудом выбрался из машины. Косой дождь непрекращающимся потоком молотил по земле, по кустам, по деревьям, по машине. У подножия холма сквозь дождь и листву слабо мерцали желтые огоньки. Струйки воды потекли Неду за шиворот Он вздрогнул, поплотнее закутался в плащ и, спотыкаясь, стал продираться сквозь мокрые кусты вниз по склону.

Дождь и ветер подталкивали его в спину. Постепенно слабость прошла. Хотя он то и дело спотыкался о корни, ноги в общем слушались его, и он довольно уверенно продвигался к цели.

Наконец он почувствовал под ногами тропинку и, скользя, пошел по ней; ветки кустарника хлестали его по лицу с обеих сторон, не давая сбиться с пути. Тропинка увела его сначала влево, но потом, описав широкую дугу, он вышел к краю небольшого ущелья. Внизу с шумом бежала вода. Еще один поворот, и он очутился у двери дома, окна которого тускло светились желтым светом.

Ему открыл седовласый мужчина с безвольным, поблекшим лицом и серыми беспокойными глазами за толстыми стеклами очков в черепаховой оправе. На нем был аккуратный старомодный костюм из хорошего материала. На одной стороне высокого крахмального воротничка его белой рубашки расплылось несколько капель дождя. Открыв дверь, он отступил в сторону.

– Входите, входите, сэр, не стойте под дождем! – Голос его звучал дружелюбно, даже сердечно. – Ужасная ночь!

Нед слегка наклонил голову и переступил порог. Он оказался в огромной комнате, занимавшей весь первый этаж. Мебели в комнате было мало, да и та была немудрящая, без всяких претензий. Комната служила одновременно и кухней, и столовой, и гостиной.

Со скамеечки возле камина поднялась Опаль Мэдвиг и, держась неестественно прямо, посмотрела на Неда холодным, враждебным взглядом.

Когда он снял шляпу и стал расстегивать плащ, его узнали и другие.

– Неужто Бомонт?! – недоверчиво воскликнул мужчина, открывший дверь и округлившимися глазами посмотрел на Шеда О'Рори.

Шед О'Рори сидел на деревянном стуле посередине комнаты напротив камина. Он мечтательно улыбнулся и произнес своим музыкальным баритоном:

– Так оно и есть – Нед! Как поживаете?

По обезьяньей роже Джеффа Гарднера расползлась широкая ухмылка, обнажившая вставные зубы и почти совсем скрывшая маленькие красные глазки.

– Подумать только, Ржавый, – обратился он к розовощекому мальчишке, развалившемуся на скамейке рядом, – наш резиновый мячик снова к нам вернулся. Я же говорил, что ему нравится, когда его бьют.

Ржавый угрюмо нахмурился и что-то негромко проворчал в адрес Бомонта.

Тоненькая девушка в красном, сидевшая рядом с Опаль, с любопытством подняла на Неда заблестевшие глаза.

Нед снял плащ и положил его вместе со шляпой на длинный некрашеный комод у двери. Его худое лицо, на котором еще сохранились следы побоев, было спокойно, и только в глазах светилось отчаянное безрассудство.

– У меня сломалась машина, когда я проезжал мимо, мистер Мэтьюс. Я очень признателен вам за приют, – вежливо улыбнулся он хозяину дома.

– Что вы? Пожалуйста. Я очень рад, – растерянно бормотал Мэтьюс. Его испуганные глаза с мольбой глядели на Шеда О'Рори.

О'Рори любезно улыбнулся Неду, пригладил тонкой, бледной рукой свои седые волосы, но ничего не сказал.

Нед подошел к огню.

– Привет, малышка, – кивнул он Опаль.

Она не ответила и продолжала смотреть на него холодным, враждебным взглядом.

Он улыбнулся тоненькой девушке в красном.

– Миссис Мэтьюс, не так ли?

– Да, – сказала она мягким, воркующим голоском и протянула ему руку.

– Опаль говорила мне, что вы с ней были подругами в школе, – сказал Нед, пожимая ей руку. Затем он повернулся к Ржавому и Джеффу. – Привет, мальчики! Я так и знал, что мы скоро встретимся. – Его голос звучал беззаботно.

Ржавый молчал.

Джефф отвратительно осклабился.

– И я на это рассчитывал. Кулаки-то у меня уже зажили! Как по-твоему, почему мне так нравится тебя лупить?

– Слишком много ты болтаешь, – не поворачивая головы, сказал Шед О'Рори. – Если бы ты пореже раскрывал свою пасть, у тебя, может быть, и сейчас были бы целые зубы.

Миссис Мэтьюс что-то вполголоса сказала Опаль. Та покачала головой и снова уселась у огня.

Мэтьюс указал на стул по другую сторону камина.

– Садитесь, мистер Бомонт, посушите ноги, погрейтесь, – приговаривал он суетливо.

– Спасибо. – Нед подвинул стул поближе к огню и сел.

Шед О'Рори закурил сигарету.

– Как вы себя чувствуете, Нед? – спросил он.

– Неплохо.

– Прекрасно! – О'Рори повернул голову к сидящим на скамейке Джеффу и Ржавому. – Завтра можете возвращаться в город, мальчики. – Он опять повернулся к Неду и вежливо объяснил: – Мы не хотели рисковать, пока не знали наверняка, что вы выжили. А отвечать за драку – этим нас не испугаешь.

Нед кивнул.

– Скорее всего я и подавать на вас не буду. Но не забудьте, что вашего приятеля Джеффа разыскивают в связи с убийством Уэста. – Голос Неда звучал весело, но в глазах, прикованных к горящему в камине полену, на мгновение вспыхнул злой блеск. Когда же он перевел взгляд на Мэтьюса, в них засветилась насмешка. – Конечно, если бы я захотел, я мог бы доставить массу неприятностей мистеру Мэтьюсу за то, что он укрывает вас.

– Что вы, мистер Бомонт! Да я даже и не знал, что они здесь, – засуетился Мэтьюс, – я только сегодня приехал сюда. Я был удивлен не меньше... – Он внезапно осекся, охваченный паническим страхом, и, повернувшись к О'Рори, захныкал: – Вы знаете, что я вам рад. Но я хочу сказать... – Внезапно его лицо озарилось счастливой улыбкой. – Ведь я помогал вам непреднамеренно и, следовательно, не совершил ничего такого, за что должен нести судебную ответственность.

Ясные, серо-голубые глаза О'Рори без всякого интереса обратились в сторону издателя.

– Да, вы помогли нам непреднамеренно.

Улыбка Мэтьюса слиняла и угасла. Он начал теребить свой галстук и, наконец, отвел глаза от О'Рори.

– Все такие скучные сегодня, – сказала Неду миссис Мэтьюс. – Пока вы не пришли, было совсем ужасно.

Нед с любопытством посмотрел на нее. Ее темные глаза призывно блестели. Под его взглядом она наклонила голову и кокетливо надула свои красивые губки. Нед улыбнулся, поднялся и подошел к ней.

Опаль Мэдвиг продолжала неподвижным взглядом рассматривать пол перед камином. Мэтьюс, О'Рори и два его телохранителя следили за Недом и женой Мэтьюса.

– А почему они такие скучные? – спросил Нед и, поджав под себя ноги, сел на пол рядом с ней, спиной к огню.

– Не знаю, – ответила она игриво. – Когда Ход предложил мне прокатиться сюда с ним и Опаль, я думала, будет весело. А потом, когда мы приехали, мы застали здесь... – она сделала небольшую паузу и добавила с плохо скрываемым недоверием, – его друзей. У них тут какие-то секреты, говорят они намеками. А я ничего не понимаю. Это до того глупо! И Опаль не лучше их... Она...

– Перестань, Элойс, – вмешался Мэтьюс, пытаясь проявить власть. Но стоило жене посмотреть на него, и он смущенно отвел глаза.

– А мне все равно, – заявила она капризно. – Это правда. Опаль ведет себя не лучше вас всех. Ведь ты с ней собирался поговорить о каком-то деле. Поездку затеяли именно ради этого разговора. А сам молчишь. Не воображай, что я торчала бы здесь столько времени, если бы не гроза. И не подумала бы!

Опаль Мэдвиг покраснела, но глаз не подняла.

Элойс снова обернулась к Неду. Ее капризное личико стало кокетливым.

– Скучно. Поэтому я так вам и обрадовалась. Именно поэтому, а не из-за ваших прекрасных глаз.

Нед нахмурил брови в притворном негодовании.

Она тоже нахмурилась и уже совершенно серьезно спросила:

– У вас в самом деле сломалась машина? Или вы тоже приехали обсуждать с ними эти скучные тайны, из-за которых они так по-дурацки ведут себя? Ну, конечно же! Я уверена, вы приехали именно за этим.

Нед рассмеялся.

– А какая вам разница, зачем я приехал, если, увидев вас, я переменил свои планы?

– Переменили? – спросила она недоверчиво. – А откуда это видно?

– Я от вас ничего скрывать не буду, – весело пообещал он. – Вы действительно не знаете, что их гложет?

– Не имею ни малейшего представления. Но я абсолютно уверена, что это что-нибудь совершенно идиотское и скорее всего связанное с политикой.

– Вы умница. – Нед потрепал ее по руке. – Вы совершенно правы по всем пунктам. – Он обернулся, взглянул на О Тори и Мэтьюса и снова перевел на нее озорной взгляд. – Хотите, я вам кое-что расскажу?

– Нет.

– Во-первых, – сказал Нед, – Опаль считает, что Тейлора Генри убил ее отец.

Из горла Опаль Мэдвиг вырвался придушенный стон. Зажав рот ладошкой, она вскочила на ноги. Ее полные ужаса глаза остекленели, широко раскрылись.

Побагровев от злости, Ржавый вскочил на ноги, но Джефф толкнул его обратно на скамейку.

– Оставь его в покое! Все в порядке, – просипел он добродушно.

Ржавый больше не пытался встать.

Элойс Мэтьюс застыла, уставившись на Опаль ничего не понимающим взглядом.

У Мэтьюса отвисла нижняя губа и задергались веки.

Шед О'Рори подался вперед. Его тонкое продолговатое лицо стало бледным и суровым, глаза напоминали голубовато-серые льдинки, руки сжимали подлокотники кресла.

– Во-вторых, – спокойно продолжал Нед, не обращая внимания на охватившее всех волнение, – во-вторых, она...

– Не надо, Нед! – вскрикнула Опаль.

Не вставая с пола, Нед повернулся и взглянул на нее. Прижав руки к груди, она смотрела на него испуганными глазами. Все ее измученное, осунувшееся лицо молило о пощаде.

Некоторое время он молча изучал ее холодным, испытующим взглядом. Сразу стало слышно, как беснуется за окнами ветер, обрушивающий на дом потоки дождя, как ревет река. Нед заговорил. Голос его звучал отчужденно, безучастно:

– Разве ты не затем сюда приехала?

– Не надо, пожалуйста, – повторила она охрипшим голосом.

Губы Неда шевельнулись в слабой улыбке, но глаза оставались серьезными.

– А что, разве, кроме тебя и врагов твоего отца, никому нельзя об этом говорить? – спросил он.

Сжав руки в кулаки, она сердито вскинула голову и звонко выпалила:

– Он убил Тейлора!

Нед обернулся к Элойс Метьюс.

– Ну, что я вам говорил? – начал он, растягивая слова. – Считая отца убийцей, она пришла к вашему мужу, потому что прочла в газете ту ерунду, которую он напечатал сегодня. Конечно, у него и в мыслях не было, что Поль убийца. Но что ему остается делать? В его-то положении? Все закладные в руках центральной компании, а заправляет там кандидат Шеда. Хочешь не хочешь – делай что велят. А она...

Слабым голосом, в котором звучала безнадежность, Мэтьюс попытался остановить Неда:

– Вы это бросьте, Бомонт...

– Пусть говорит, – раздался спокойный, мелодичный баритон Шеда О'Рори. – Пусть выскажется.

– Спасибо, – небрежно поблагодарил его Нед, даже не обернувшись. – Опаль пошла к вашему мужу, чтобы он подтвердил ее подозрения, но что мог он ей сказать? Наврать что-нибудь? Ведь он ничего не знает, ваш муж. Он просто поливает Поля грязью, потому что так приказал Шед. Кое-что он, конечно, может сделать и самостоятельно. Он, скажем, может напечатать в завтрашнем номере историю о том, как Опаль пришла к нему и сказала, что уверена, будто отец убил ее возлюбленного. Вот шуму-то будет! «Дочь политического босса обвиняет своего отца в убийстве») «Опаль Мэдвиг утверждает, что сына сенатора убил ее отец!» Можете себе представить? Жирные черные буквы на первой полосе.

Элойс Мэтьюс с расширившимися зрачками и побелевшим лицом не дыша слушала Неда. Косой дождь стучал в стены и окна дома. Ржавый шумно вздохнул.

Нед провел кончиком языка по губам и улыбнулся.

– Он затем и привез ее сюда. Хочет спрятать, пока. не разорвется бомба. Может быть, он не знал, что Шед и его мальчики здесь. Это не имеет значения. Ему нужно было увезти ее, чтобы до выхода газеты никто не смог пронюхать, что она натворила. Я не думаю, что он решился бы привезти Опаль сюда против ее воли или силой удерживал бы ее здесь. Это было бы глупо при нынешней ситуации. Да это и не нужно. Она сама готова на все, лишь бы погубить отца.

– Я знаю: он убил Тейлора, – отчетливо прошептала Опаль.

Нед выпрямился, серьезно посмотрел на нее, а затем, покачав головой, улыбнулся, давая понять, что не хочет вступать в спор.

Элойс глядела на мужа с недоумением. Мэтьюс опустился на стул и, склонив голову, закрыл лицо руками.

Шед О'Рори достал сигарету, закинул ногу за ногу и вкрадчиво спросил:

– Ну, у вас все?

Даже не обернувшись к нему, Нед ответил:

– Да, все. Точка. Конец. – Голос его звучал спокойно, но лицо как-то сразу осунулось и постарело.

О'Рори закурил.

– Ну и что? Какое все это, черт возьми, имеет значение? Наступил наш черед задать вам жару, сделать вам подарок, и мы своего не упустим. Эту девицу никто сюда на веревке не тащил. Она сама пришла и все рассказала, пришла, потому что ей так хотелось. То же самое и вы. Она, вы и кто угодно другой можете идти куда хотите и когда хотите. – Он встал. – Лично я иду спать. Где вы меня уложите, Мэтьюс?

– Это ведь неправда, Хол. – В обращенных к мужу словах Элойс не было вопросительной интонации.

Помедлив, Мэтьюс опустил руки.

– Дорогая, улик против Мэдвига в сто раз больше, чем нужно, и мы совершенно правы, требуя, чтобы полиция хотя бы допросила его. А это – единственное, чего мы требуем, – заявил он, вновь обретая чувство собственного достоинства.

– Я совсем не это имела в виду.

– Но, дорогая, коща мисс Мэдвиг пришла... – он запнулся, поежился под ее взглядом и снова закрыл лицо руками.

V

Элойс Мэтьюс и Нед Бомонт были одни в большой комнате первого этажа. Они сидели перед камином неподалеку друг от друга. Элойс, наклонившись к огню, печально следила за догоравшим поленом. Нед, заложив ногу за ногу и перекинув руку через спинку стула, курил сигару, исподтишка наблюдая за ней.

Заскрипели деревянные ступеньки. Появился мистер Мэтьюс. Он едва начал раздеваться, не хватало только высокого воротничка. Распущенный галстук нелепо болтался поверх жилета. Опустившись до середины лестницы, он сказал:

– Дорогая, ты не хочешь прилечь? Уже полночь.

Элойс не шелохнулась.

– А вы, мистер Бомонт?

Услышав свое имя, Нед кинул на Мэтьюса безучастный, без тени сострадания взгляд и снова занялся сигарой и своими наблюдениями.

Мэтьюс еще немного потоптался и ушел наверх.

– Там в ящике комода есть виски. Тащите его сюда, – не отрывая взгляда от огня, попросила Элойс.

Нед принес виски, потом разыскал стаканы.

– Разбавить? – спросил он.

Она отрицательно покачала головой. Ее грудь тяжело вздымалась под красным шелком платья.

Нед налил стаканы до половины и вложил один из них ей в руку. Только тогда она, наконец, подняла голову и улыбнулась, скривив тонкие, ярко накрашенные губы. Ее глаза, в которых отражались красные блики, возбужденно блестели.

Нед улыбнулся ей сверху вниз.

Элойс подняла стакан.

– За моего муженька! – пролепетала она воркующим голоском.

– Не буду! – Он выплеснул свое виски в камин. Язычки пламени беспокойно затрепетали.

Восхищенно засмеявшись, Элойс вскочила.

– Налейте себе еще!

Он поднял с пола бутылку и снова наполнил свой стакан.

– За вас! – сказала она, поднимая стакан над головой.

Они выпили, и ее всю передернуло.

– Запейте водой, – посоветовал он.

Она покачала головой.

– Нет, лучше уж так. – Она встала рядом с ним и, повернувшись спиной к огню, взяла его за руку. – А что, если перетащить сюда скамью?

– Идея, – согласился Нед.

Они отодвинули стулья и принесли широкую, низкую скамью.

– Теперь погасите свет, – приказала она.

Когда он вернулся к камину, она сидела на скамье и разливала виски в стаканы.

– А теперь за вас! – предложил Нед; они выпили, и ее опять передернуло.

Он сел рядом. В ярком отблеске огня их лица казались розовыми.

Снова заскрипела лестница. Мэтьюс остановился на нижней ступеньке.

– Ну, пожалуйста, дорогая!

– Киньте в него чем-нибудь, – свирепо прошептала она.

Нед фыркнул.

Она взяла бутылку.

– Где ваш стакан?

Когда она наполнила стаканы, Мэтьюса уже не было. Элойс чокнулась с Недом. Пламя камина отражалось в ее глазах нестерпимым огнем. На лоб беспорядочно свесились пряди темных волос. Рот был полуоткрыт. Дышала она тяжело, словно ей не хватало воздуха.

– За нас! – прошептала она.

Они выпили. Выпустив стакан из рук, она прижалась к Неду и подставила ему губы; но тут ее снова передернуло. Стакан со звоном разбился о деревянный пол. Глаза Неда были хитро прищурены. Элойс зажмурилась.

Они сидели не шевелясь. Опять заскрипела лестница. Нед и теперь не шелохнулся, а Элойс только еще крепче обняла его своими тонкими руками. Он не мог видеть лестницы; теперь они оба тяжело дышали.

И опять раздался скрип ступеней. Немного погодя они отодвинулись друг от друга, но рук не разжали. Нед посмотрел на лестницу. Там никого не было.

Элойс провела рукой по его волосам. Острые ногти вонзились ему в затылок. Теперь ее глаза были приоткрыты – блестящие темные щелочки.

– Такова жизнь, – тихо сказала она с горьким, язвительным смешком. Она откинулась на скамейку и притянула Неда к себе.

В этот момент они услышали выстрел.

Нед мгновенно вырвался из ее объятий и вскочил на ноги.

– Где его комната? – спросил он резко.

Оцепенев от ужаса, Элойс только хлопала глазами.

– Где его комната? – повторил он.

Она слабо махнула рукой.

– Над нами.

В несколько прыжков Нед очутился наверху. Там он столкнулся с гориллой Джеффом. Джефф был совсем одет, только без ботинок. Он мотал головой, пытаясь прогнать сон. Увидев Неда, он вскинул правую руку к бедру, а левой попытался схватить его.

– Ну, в чем дело? – рявкнул он.

Нед увернулся и, поднырнув под протянутую к нему руку, всадил левый кулак в морду гориллы. Джефф, рыча, отлетел в сторону. Нед рванулся вперед. За ним, выскочив из своей комнаты; мчался О Тори.

Снизу раздался вопль миссис Мэтыос.

Нед распахнул дверь и замер. Мэтыос лежал на полу спальни под торшером. Из его открытого рта стекала тонкая струйка крови. Одна рука покоилась на груди, другая была откинута в сторону, словно указывая на черный револьвер, валявшийся у стены. На столе у окна стоял открытый пузырек с чернилами. Рядом лежали ручка и лист бумаги. К столу был придвинут стул.

Шед О'Рори оттолкнул Неда и опустился на колени у тела Мэтьюса. А Нед тем временем, метнув быстрый взгляд на лежащий на столе лист бумаги, сунул его в карман.

В комнату вошел Джефф, за ним полуголый Ржавый.

О'Рори выпрямился и безнадежно развел руками.

– В рот выстрелил, – сказал он. – Конец.

Нед повернулся и вышел из комнаты. В коридоре он столкнулся с Опаль Мэдвиг.

– Что случилось, Нед? – спросила она испуганно.

– Мэтьюс застрелился. Я спущусь вниз и побуду с Элойс, пока ты оденешься. Сюда не заходи. Интересного здесь мало.

Он пошел вниз.

Элойс лежала на полу возле скамьи.

Нед шагнул было к ней, но остановился и острым холодным взглядом окинул комнату. Затем он подошел к молодой женщине, опустился на колени и пощупал пульс. Элойс была в глубоком обмороке. Нед вынул из кармана бумагу, которую взял со стола наверху, и, не вставая с колен, повернулся к камину.

В свете догорающих углей он прочел:

"Я, Ховард Кийт Мэтьюс, находясь в здравом уме и твердой памяти, объявляю свою последнюю волю и завещаю всю свою недвижимую собственность и личное имущество моей любимой жене Элойс Брейден Мэтьюс, ее наследникам и правопреемникам.

Назначаю единственным душеприказчиком и исполнителем моей последней воли центральную компанию, что и удостоверяю собственноручной подписью..."

Не дочитав завещания до конца, Нед мрачно улыбнулся и порвал его. Потом он встал и бросил обрывки на тлеющие угли. Бумага ярко вспыхнула и через мгновение погасла. Кованой кочергой, лежавшей возле каминной решетки, он перемешал пепел с углем.

Затем он налил в свой стакан немного виски и подошел к Элойс. Он поднял запрокинутую голову и, разжав крепко стиснутые зубы, влил несколько капель ей в рот. Когда Опаль опустилась вниз, миссис Мэтьюс откашливалась; она уже почти пришла в себя.

VI

Шед О'Рори спускался по лестнице. Следом за ним шли Джефф и Ржавый. Все они были одеты. Нед Бомонт в плаще и шляпе стоял недалеко от двери.

– Куда это вы собрались, Нед? – спросил О'Рори.

– Надо разыскать телефон.

О'Тори кивнул.

– Неплохая мысль. Но сначала мне нужно кое о чем спросить вас. – Он шагнул вниз с последней ступеньки. Его телохранители неотступно следовали за ним,

– А именно? – спросил Нед и вынул из кармана руку. В ней был пистолет. О'Рори и его спутникам рука была видна, но от скамейки, где, обняв Элойс, сидела Опаль, пистолет заслоняло тело Неда. – Это на всякий случай. Чтобы не было никаких глупостей. Я спешу.

О'Рори остановился, хотя казалось, что он не замечает пистолета.

– Занятно, – проговорил он задумчиво. – Почему это на столе, где стоят открытые чернила и валяется ручка, мы не нашли ни одной написанной строчки.

Нед улыбнулся с притворным изумлением.

– Ну? Ни единой? – Продолжая смотреть на О'Рори и его спутников; сделал еще один шаг к двери. – Действительно занятно. Я готов обсуждать этот вопрос хоть всю ночь, но только потом; когда позвоню по телефону.

– Было бы лучше обсудить это сейчас, – сказал О'Рори.

– Извините, не могу! – Нед, не оборачиваясь, свободной рукой быстро нащупал щеколду и толкнул дверь. – Я скоро вернусь! – Он выскочил на улицу, захлопнув дверь за собой.

Дождь кончился. Свернув с тропинки, Нед побежал по высокой траве. Позади него еще раз хлопнула дверь. Где-то слева шумела река. Нед начал продираться к ней сквозь заросли мелкого кустарника. Позади него раздался негромкий, но отчетливый свист. С трудом вытаскивая ноги из жидкой грязи, Нед добрался до небольшой рощицы и, повернув от речки, побежал между деревьями. Свист раздался снова, теперь уже справа от него. За деревьями снова начинался невысокий кустарник. Пригнувшись, Нед нырнул в кусты. Хотя было совсем темно, он боялся, что его заметят.

Нед карабкался вверх по холму. Было скользко, кусты хлестали его по лицу, по рукам, цеплялись за одежду. Он все время спотыкался, падал. Свистков больше не было. Машину он не нашел, как не нашел и дороги, по которой приехал сюда.

Теперь Нед волочил ноги и спотыкался даже на ровном месте. Когда он, наконец, добрался до вершины и начал спускаться с другой стороны, ноги уже совсем не держали его. У подножия холма он нашел дорогу и повернул вправо. Глина большими тяжелыми комками прилипала к ботинкам, и ему то и дело приходилось останавливаться и счищать ее пистолетом.

Залаяла собака. Пошатываясь, Нед обернулся. Позади, метрах в двадцати от него, около дороги темнели неясные очертания дома, которого он раньше не заметил. Нед повернул назад и пошел к высоким воротам. Собака, казавшаяся в ночном мраке огромным чудовищем, бросилась на ворота, надрываясь от лая.

Нед нащупал засов, открыл ворота и, спотыкаясь, ввалился во двор. Не переставая лаять, собака отбежала и закрутилась на месте, делая вид, что собирается броситься на него.

С резким скрипом распахкулось окно.

– Эй, что это вы с собакой делаете, черт вас подери? – раздался сонный голос.

Выбившийся из сил Нед облегченно рассмеялся. Потом, помотав головой, ответил, стараясь придать своему голосу солидность:

– Я Бомонт из окружной прокуратуры. Мне нужно позвонить по телефону. Там внизу человек умер.

– Чего вы там несете, НЕ черта не разберу! – заорал сонный голос. – Да заткнись ты, Дженни! – Собака залаяла было с удвоенной энергией, но вскоре умолкла. – Ну что там такое?

– Мне нужен телефон. Я из окружной прокуратуры. Здесь недалеко человек покончил с собой.

– Ну да? – окно, скрипнув, захлопнулось.

Собака снова закружилась, залаяла. Нед швырнул в нее залепленным грязью пистолетом, и она убежала.

Дверь открыл краснорожий, круглый, похожий на бочонок коротышка в длинной ночной рубашке голубого цвета.

– Святая Мария, ну и видик у вас! – Он чуть не задохнулся от изумления, когда свет из двери упал на Неда.

– Телефон! – прохрипел Нед.

Он качнулся и краснорожий подхватил его.

– Ну вот! – воскликнул он и продолжал грубоватым тоном: – Скажи, куда звонить и чего говорить. Тебе не справиться.

– Телефон! – повторил Нед.

Краснорожий провел его через сени и открыл дверь.

– Сюда! Тебе чертовски повезло, что старухи нет дома. Она бы тебя и на порог не пустила. Ишь как вывалялся!

Нед упал на стул рядом с телефоном, но вместо того чтобы сразу взять трубку, он хмуро посмотрел на хозяина.

– Выйдите и закройте дверь.

Краснорожий, не успев даже войти в комнату, громко хлопнул дверью.

Нед поднял трубку, облокотился на стол и назвал номер Поля Мэдвига. Глаза слипались, и ему стоило больших усилий держать их открытыми. Наконец его соединили. Собрав всю свою волю, Нед заговорил ясным голосом:

– Привет, Поль. Нед говорит. Это не имеет значения. Слушай, Мэтьюс только что застрелился на своей даче. Завещания он не оставил... Ты меня слушай, это очень важно. При всех его долгах и при отсутствии завещания суду придется назначить душеприказчика. Понятно?.. Да. Проследи, чтобы дело попало к кому-нибудь из наших, скажем, к судье Фелипсу. Тогда «Обсервер» выйдет, из игры до конца выборов. Или будет на нашей стороне. Понятно?.. Хорошо, хорошо. Это еще не все. Слушай дальше. Сейчас тебе надо сделать вот что. В утреннем номере «Обсервера» – динамит, бомба. Не дай ей взорваться. Я бы на твоем месте вытащил Фелипса из постели и заставил бы его подписать приказ об аресте номера. Сделай все, чтобы задержать номер, пока мы не укажем служащим газеты их место. Они живо поймут, что теперь месяц-другой газетой будут заправлять наши люди... Не могу я сейчас объяснять, но это – бомба. Ни в коем случае нельзя выпускать номер в продажу. Бери Фелипса и поезжай посмотри сам. У тебя до утра осталось часа три... Правильно... Что? Опаль? Все в порядке. Она со мной... Да, я провожу ее домой... И позвони в полицию о Мэтьюсе. Мне нужно обратно. Пока.

Он бросил трубку на стол, встал и, шатаясь, побрел к двери. Со второй попытки он ее открыл, вывалился в коридор и не рухнул на пол только потому, что мешала стена.

К нему подскочил краснорожий.

– Обопрись на меня, приятель. Вот так. Я застелил тахту одеялом, так что на грязь нам теперь наплевать. Тебе будет удобно.

– Я хочу попросить у вас машину. Мне нужно обратно к Мэттюсу, – сказал Нед.

– Так это он?

– Да.

Краснорожий поднял брови и тонко присвистнул.

– Одолжите мне машину, – настаивал Нед.

– Ты соображаешь, братец, чего просишь? Да ты не сможешь ее вести.

– Пойду пешком, – пробормотал Нед, отталкивая от себя краснорожего.

Тот разъярился:

– Ну да, пешком, еще чего! Если потерпишь, пока я штаны натяну, я тебя отвезу, хотя вполне может случиться, что ты по дороге отдашь концы.

Когда краснорожий ввел, вернее, внес Неда в дом, Опаль Мэдвиг и Элойс Мэтьюс были одни в большой комнате первого этажа. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу – их испугали вошедшие без стука Нед и краснорожий.

Нед нетерпеливо стряхнул с себя поддерживающие его руки и окинул комнату мутным взглядом.

– Где Шед? – пробормотал он.

– Ушел, – ответила Опаль. – Они все ушли.

– Хорошо. Мне нужно поговорить с тобой наедине. Нед с трудом выговаривал слова.

Элойс Мэтьюс с криком бросилась к нему:

– Это вы его убили!

Нед глупо захихикал и попытался ее обнять.

Она завизжала и звонко ударила его ладошкой по лицу.

Он пошатнулся и упал навзничь, даже не согнувшись. Краснорожий пытался подхватить его, но не успел. Рухнув на пол, Нед уже не шевелился.

Глава седьмая. СВОРА

I

Отложив салфетку, сенатор Генри поднялся из-за стола. Стоя он казался моложе и выше ростом. У него была маленькая, на редкость правильная голова, покрытая редеющими прядями седых волос, и лицо патриция с дряблыми, обвисшими щеками и глубокими вертикальными морщинами. Однако дряхлость еще не коснулась его рта, а глубоко посаженные зеленовато-серые глаза сохранили молодой блеск.

– Надеюсь, ты позволишь мне ненадолго увести Поля к себе? – с изысканной учтивостью обратился он к дочери.

– Позволю, – ответила она, – с условием, что ты оставишь мне мистера Бомонта и пообещаешь не сидеть у себя наверху весь вечер.

Любезно улыбнувшись, Нед Бомонт склонил голову. Он и Дженет прошли в гостиную с белыми стенами, белым камином и мебелью из красного дерева, в которой зловещими бликами отражались догорающие в камине угли.

Дженет зажгла лампу, стоявшую на крышке рояля, и села на вращающийся табурет, спиной к клавиатуре. Подсвеченные сзади волосы золотистым нимбом вились вокруг ее головы. На ней было черное вечернее платье без единого украшения.

Наклонившись, Нед стряхнул на красные уголья пепел с сигары. Черная жемчужина в его галстуке заблестела, словно подмигивающий багровый глаз.

– Сыграйте мне что-нибудь, – попросил он.

– С удовольствием, если вы действительно этого хотите, хотя играю я не Бог весть как, но только позднее. Сейчас, пока есть возможность, я хочу поговорить с вами. – Она сидела совершенно прямо, сложив руки на коленях.

Нед учтиво улыбнулся, но промолчал. Он оставил свое место у камина и уселся неподалеку от нее на диванчик с круглой спинкой. В его внимательном взгляде совсем не было любопытства.

Повернувшись так, чтобы сидеть к нему лицом, Дженет спросила:

– Как себя чувствует Опаль? – Голос ее звучал тихо и задушевно.

– По-моему, хорошо, – беззаботно ответил Нед. – Впрочем, я не видел ее с прошлой недели. – Он поднес сигару ко рту, внезапно остановился, опустил руку и спросил так, словно этот вопрос неожиданно пришел ему в голову: – А почему вас вдруг заинтересовало ее здоровье?

Дженет удивленно подняла брови.

– А разве она не лежит в постели с нервным расстройством?

– Ах, это! – Нед безмятежно улыбнулся. – Неужели Поль не объяснил?

– Он сказал, что у нее нервное расстройство.

Улыбка Неда сделалась совсем кроткой.

– Наверное ему неприятно об этом говорить, – медленно. проговорил он, глядя на кончик сигары, потом поднял глаза на Дженет и слегка пожал плечами. – Здоровье Опаль в полном порядке. Просто она вбила себе в голову, что Поль убил вашего брата, а потом – что уж совсем глупо – стала болтать об этом на всех перекрестках. Разумеется, Поль не мог допустить, чтобы его родная дочь бегала по городу, обвиняя его в убийстве, вот он и запер ее дома до тех пор, пока она не выкинет эту дурь из головы.

– Вы хотите сказать... – Дженет запнулась, глаза ее заблестели, – что она... что ее... держат взаперти как пленницу?

– Ну, это уж чересчур романтично, – рассмеялся Нед, Опаль ведь еще ребенок. Детей в наказание запирают дома.

– Да, конечно, – торопливо согласилась Дженет. Она посмотрела на свои сложенные на коленях руки, потом снова подняла глаза на Неда. – Но с чего это пришло ей в голову?

– А разве она одна так думает? – Голос Неда был так же сдержанно вежлив, как и его улыбка.

Ухватившись руками за края табурета, Дженет подалась вперед. Ее лицо стало серьезным.

– Как раз об этом я и хотела спросить вас, мистер Бомонт. Разве люди действительно так думают?

Нед безмятежно кивнул головой.

Дженет с такой силой сжала руки, что у нее побелели суставы пальцев, голос ее звучал хрипло, словно у нее запершило в горле:

– Но почему?

Нед встал с диванчика, подошел к камину и бросил в огонь окурок сигары. Вернувшись на место, он скрестил свои длинные ноги и непринужденно откинулся на спинку.

– Наши противники считают, что будет совсем плохо, если люди поверят в это. – Ни голос, ни жесты, ни выражение лица – ничто не показывало, что тема разговора представляет для Неда какой-то интерес.

– Но, мистер Бомонт, с чего бы люди стали так думать, если бы не существовало доказательств или чего-то, что можно было бы выдать за доказательства.

– Конечно, кое-что есть, – ответил Нед. Он поглядел на нее с веселым любопытством. – Я полагал, что вы об этом знаете. – Кончиком пальца он аккуратно пригладил усики. – Неужели вы не получали ни одного из тех анонимных писем, которыми сейчас наводнен город?

Дженет вскочила с кресла; волнение исказило ее лицо.

– Да, как раз сегодня! – воскликнула она. – Я хотела показать его вам, чтобы...

Нед тихо рассмеялся и остановил ее быстрым движением руки.

– Не трудитесь. Все они похожи как две капли воды, а я уже насмотрелся на них.

Медленно и неохотно Дженет вернулась в кресло.

– Так вот, эти письма; тот вздор, который печатался в «Обсервере», пока мы не заставили эту газетенку умолкнуть; слухи, которые распускали наши противники... – Нед пожал худыми плечами. – Все это в сочетании с немногими имеющимися фактами и позволило раздуть целое дело против Поля.

– Значит, ему действительно грозит опасность? – спросила она, прикусив нижнюю губу.

Нед кивнул головой.

– Если Поль проиграет на выборах, если он утратит свой контроль над городом и штатом, его посадят на электрический стул, – ответил он со спокойной уверенностью.

Дженет побледнела, голос ее задрожал:

– Но если он победит, он будет в безопасности?

– Разумеется, – кивнул Нед.

– А он победит? – У Дженет от волнения перехватило дыхание.

– Думаю, что да.

– И тогда независимо от улик... – у нее прервался голос, – ...ему уже ничего не будет грозить?

– Его и судить не будут, – ответил Нед. Внезапно он выпрямился, зажмурил глаза, снова открыл их и пристально взглянул в ее бледное, взволнованное лицо. Радостный огонек блеснул в его глазах, довольная улыбка расползлась по лицу. Он рассмеялся – негромко, но от души и воскликнул: – Юдифь! Юдифь собственной персоной.

Дженет сидела не шевелясь, не дыша. Она ничего не понимала.

Вскочив с места, он зашагал по комнате из угла в угол, возбужденно разговаривая сам с собою, хотя время от времени он поворачивал голову и улыбался ей через плечо:

– Так вот в чем вся штука!

Она терпела Поля, даже была с ним любезна ради той политической поддержки, которую он оказывал ее отцу, но... всему есть предел. Впрочем, этого было достаточно – Поль и так был по уши в нее влюблен. Когда же она пришла к выводу, что Поль убил ее брата и может ускользнуть от расплаты, если только она сама... Нет, это просто очаровательно! Дочка Поля и девица, в которую он влюблен, вдвоем волокут его на электрический стул. Положительно Полю не везет с женщинами! В руках Неда появилась тонкая бледно-зеленая сигара. Он остановился перед Дженет, обрезал кончик сигары и сказал, не обвиняя ее, а как бы делясь с ней радостью открытия:

– Так это вы рассылали анонимные письма. Конечно же, вы! Они были напечатаны на пишущей машинке в комнате, где ваш братец встречался с Опаль. Один ключ был у него, другой у нее. Она не могла написать этих писем, слишком уж сильное впечатление они на нее произвели. Это вы их писали. Вы взяли ключ, который полиция вернула вам вместе с прочими вещами Тейлора, проникли в комнату и там напечатали их. Вот это мило! – Он снова принялся расхаживать по комнате. – Ну что ж, придется попросить сенатора пригласить команду дюжих медсестер и запереть вас по причине нервного расстройства. Среди дочерей наших политических деятелей это заболевание начинает перерастать в эпидемию, но мы должны обеспечить себе победу на выборах, и мы обеспечим ее, даже если в каждом доме окажется по нервнобольному пациенту. – Повернув голову, Нед дружелюбно улыбнулся.

Дженет прижала руки к горлу и застыла, не вымолвив ни слова.

– К счастью, сенатор не доставит нам хлопот, – продолжал Нед. – Ему на все наплевать, на вас и на покойного сына, лишь бы его переизбрали. А он знает, что без Поля он ничего не добьется. – Нед рассмеялся. – Так вот что заставило вас взять на себя роль Юдифи? Вы знаете, что, пока не пройдут выборы, вашего папочку с Полем водой не разольешь, даже если б он и считал Поля виновным. Что ж, это утешительные сведения для нас.

Когда Нед умолк, чтобы раскурить сигару, заговорила Дженет. Она отняла руки от горла и снова положила их на колени.

– Я не умею лгать, – сказала она холодным, спокойным голосом. – Я знаю, что Падь убил Тейлора. Да, я писала эти письма.

Нед вынул изо рта раскуренную сигару, вернулся к диванчику и уселся лицом к Дженет.

– Вы ненавидите Поля, – сказал он, – и все равно будете его ненавидеть, даже если я докажу вам, что он не убивал вашего брата.

– Да, буду, – ответила она, гладя ему прямо в глаза.

– В том-то и дело, – проговорил Нед, – вы не потому его ненавидите, что считаете убийцей брата. Наоборот, вы считаете его убийцей вашего брата только потому, что ненавидите его.

– Неправда, – медленно покачала она головой.

Нед скептически улыбнулся.

– Вы говорили на эту тему с вашим отцом?

Дженет слегка покраснела и закусила губу.

– И он заявил вам, что это просто нелепо, – с улыбкой продолжал Нед.

Ее щеки порозовели еще сильнее: она хотела что-то сказать, но не смогла.

– Если Поль убил вашего брата, ваш отец должен знать об этом.

Дженет опустила глаза и сказала с несчастным видом:

– Мой отец должен бы знать, но он отказывается верить в это.

– Он должен бы знать, – повторил Нед. Он сощурил глаза, – Поль говорил с ним в тот вечер относительно Тейлора и Опаль?

Дженет удивленно подняла голову.

– Разве вы не знаете, что произошло в тот вечер? – спросила она,

– Нет.

– Это не имело никакого отношения к Тейлору или Опаль. – Дженет говорила торопливо, захлебываясь от нетерпения, от желания поскорее высказать все. – Дело в том, что... – Она повернула голову к двери и осеклась. Из-за двери послышались раскатистый грудной смех и звук приближающихся шагов. Торопливо повернувшись к Неду, Дженет умоляющим жестом протянула руку. – Мне необходимо вам все рассказать, – прошептала она с неподдельным отчаянием, – не могли бы мы встретиться завтра?

– Хорошо.

– Где?

– Хотите у меня дома?

Дженет торопливо кивнула. Нед едва успел пробормотать свой адрес и услышать сказанное шепотом: «После десяти утра», как сенатор Генри и Поль Мэдвиг вошли в гостиную.

II

В половине одиннадцатого Поль и Нед распрощались с сенатором и его дочерью и, усевшись в «седан» Мэдвига, направились вдоль Чарльз-стрит. Когда они немного отъехали, Мэдвиг удовлетворенно вздохнул:

– Господи Иисусе, Нед, до чего же я рад, что вы с Дженет так славно поладили.

– Я с кем угодно могу поладить, – заметил Нед, покосившись на своего собеседника.

– Да, у тебя это здорово выходит, – добродушно рассмеялся Мэдвиг.

Губы Неда скривились в еле заметной улыбке.

– Мне необходимо будет завтра поговорить с тобой кое о чем. Где ты будешь, скажем, около полудня?

Мэдвиг свернул на Китайскую улицу.

– В конторе, – ответил он, – завтра ведь первое число. А почему бы нам не поговорить сейчас? Вся ночь впереди.

– Сегодня я еще не все знаю. Как поживает Опаль?

– Нормально, – мрачно буркнул Мэдвиг и внезапно взорвался: – Боже! Как бы мне хотелось разозлиться на нее по-настоящему! Мне бы легче было. – Они миновали освещенный участок. – Она не беременна, – внезапно выпалил Мэдвиг.

Нед молчал. Лицо его было непроницаемо.

Подъезжая к клубу, Мэдвиг сбавил скорость. Мучительно покраснев, он хрипло спросил:

– Как ты думаешь, Нед, она была его... – он шумно откашлялся, – его любовницей? Или все это было просто детской игрой?

– Не знаю. Мне это безразлично. Не расспрашивай ее, Поль.

Остановив машину, Мэдвиг еще несколько секунд сидел за рулем, глядя куда-то вдаль. Затем он снова откашлялся и тихо сказал:

– Все-таки неплохой ты парень, Нед.

– Угу, – согласился Нед, вылезая из машины.

Они вошли в клуб вместе и, небрежно кивнув друг другу, расстались на площадке лестницы под большим портретом губернатора Нед толкнул дверь в маленькую комнатушку в самом конце здания, где пятеро мужчин играли в покер, а трое других наблюдали за игрой. Игроки освободили для него место за столом, и к трем часам утра, когда игра закончилась, Нед выиграл около четырехсот долларов.

III

Дженет Генри пришла к Неду Бомонту незадолго до полудня. Весь последний час Нед слонялся по комнате, грызя ногти и куря сигарету за сигаретой. Но когда раздался звонок, он не спеша подошел к двери, спокойно открыл ее и улыбнулся Дженет с видом человека, которому устроили небольшой, но очень приятный сюрприз.

– Доброе утро, – сказал он.

– Я ужасно сожалею, что опоздала, – начала было Дженет, но Нед не дал ей договорить.

– Ну что вы, что вы, мы ведь условились встретиться в любое время после десяти утра.

Он проводил ее в гостиную.

– Мне здесь нравится! – воскликнула Дженет, внимательно рассматривая старомодную комнату с высокими потолками, широченными окнами, огромным зеркалом над камином и красной плюшевой мебелью. – Очаровательно. – Она поглядела на полуоткрытую дверь. – А там ваша спальня?

– Да. Хотите взглянуть?

– Очень.

Он показал ей сначала спальню, затем кухню и ванную.

– Великолепно, – сказала Дженет, когда они снова вернулись в гостиную. – Я не подозревала, что в нашем до отвращения современном городе еще сохранились такие квартиры.

Нед выразил свою признательность легким кивком.

– Мне самому она нравится. Кроме того, как вы сейчас убедились, здесь нет никого, кто мог бы нас подслушать – разве что кто-нибудь забрался в чулан, но это маловероятно.

Она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза.

– Мне эта мысль в голову не приходила. Мы можем ссориться, быть врагами, но если бы я не была уверена, что вы джентльмен, я бы не пришла сюда.

– Вы хотите сказать, – рассмеялся Нед, – что я выучился не надевать коричневых башмаков к синему костюму и все такое прочее?

– Я совсем не это имела в виду.

– Тогда вы ошиблись. Я игрок и мелкий приспешник политического босса.

– Я не ошиблась. – Ее глаза смотрели с немой мольбой. – Пожалуйста, не будем ссориться, по крайней мере, из-за пустяков.

– Простите, – Нед примирительно улыбнулся, – садитесь, пожалуйста.

Дженет уселась в красное плюшевое кресло. Нед придвинул второе кресло, чтобы сидеть к ней лицом.

– Итак, вы собирались рассказать мне, что произошло у вас дома в тот вечер, когда был убит ваш брат.

– Да, – еле слышно прошептала Дженет. Лицо ее зарделось, и она опустила глаза. Затем она подняла голову и смущенно посмотрела на Неда. – Я хочу рассказать вам все. – Ее голос прерывался от волнения. – Я знаю, что вы друг Поля и поэтому должны быть моим врагом, но... мне кажется, что когда вы узнаете, что произошло, когда вы узнаете всю правду – все будет по-другому... по крайней мере, вы тогда не будете моим врагом. Возможно, что вы... Нет, вы должны все знать. Тогда вы сами решите. А он ведь ничего не рассказал вам! Правильно? – Ее смущение сменилось решительностью.

– Я не знаю, что произошло у вас дома в тот вечер, – подтвердил Нед. – Он ничего мне не рассказывал.

Быстро нагнувшись к нему, она спросила:

– А разве из этого не следует, что он хотел что-то скрыть, что ему было что скрывать?

– Ну и что с того? – пожал плечами Нед. Голос его звучал спокойно и безразлично,

– Как вы не понимаете?.. Ладно, оставим это. Я расскажу вам все, что произошло, и тогда судите сами. – Она еще ближе наклонилась к нему и не отрываясь смотрела ему в глаза. – В тот вечер он впервые обедал у нас...

– Это я знаю, – прервал ее Нед, – и вашего брата не было дома.

– Его не было за столом, – подчеркнула Дженет, – но он был дома, в своей комнате. За столом были только я, папа и Поль. Тейлор в тот вечер не обедал дома. Он не хотел встречаться с Полем после их ссоры из-за Опаль.

Нед слушал внимательно и бесстрастно.

– После обеда мы с Паяем ненадолго остались вдвоем в... в той самой комнате, где мы с вами вчера беседовали, и он неожиданно обнял меня и попытался поцеловать.

Нед рассмеялся негромко, но от души, словно он никак не мог сдержать нахлынувшего на него веселья.

Дженет смотрела на него удивленно.

Перестав смеяться, Нед улыбнулся ей и попросил:

– Продолжайте, пожалуйста. Не обращайте на меня внимания. Я потом расскажу, почему мне вдруг стало смешно.

Но едва Дженет открыла рот, как он снова прервал ее:

– Постойте. А целуя вас, он ничего не говорил?

– Нет. То есть, может быть и говорил, но ничего вразумительного. – Ее лицо выражало полное недоумение. – А в чем дело?

Нед снова рассмеялся.

– Он должен был бы упомянуть о причитающемся ему фунте мяса. Это, вероятно, моя вина. Я приложил все усилия, чтобы убедить Поля не поддерживать вашего отца на выборах. Я говорил, что вас используют в качестве приманки, чтобы заручиться его поддержкой, и посоветовал – раз уж ему так хочется попасть на эту удочку – потребовать причитающйся ему фунт мяса вперед, потому что после выборов ему не видать награды.

Дженет широко раскрыла глаза; но недоумения в них уже не было.

– Мы разговаривали с ним в тот самый день, но я никак не думал, что мои доводы на него подействуют. Послушайте, – продолжая Нед, наморщив лоб, – что вы с ним сделали? Он ведь собирался предложение вам сделать. Его просто распирало от почтения к вам и всякого такого. Вы, должно быть, сами дали ему повод, раз он потерял голову.

– Я не давала ему довода, – медленно проговорила она, – хотя мне было нелегко в тот вечер. Всем нам тогда было не по себе. Я пыталась и виду не показать, как мне противно занимать его... – не кончив фразу, она развела руками.

– Что же случилось потом?

– Я, конечно, сразу же ушла. Я была в бешенстве.

– И вы ничего ему не сказали? – Глаза его выражали плохо скрываемое веселье.

– Нет, и он мне ничего не сказал. Я пошла наверх и на лестнице встретила папу. Когда я рассказывала ему о случившемся – а я была на него зла не меньше, чем на Поля, ведь все это из-за него произошло, он пригласил Поля к обеду, – мы услышали, как хлопнула входная дверь, и поняли, что Поль ушел. В этот момент из своей комнаты вышел Тейлор. – От волнения Дженет побледнела, лицо ее напряглось, голос звучал глухо: – Тейлор услыхал наши голоса и теперь хотел узнать, что произошло, но я оставила их вдвоем и ушла к себе. Я так злилась, что уже не могла больше разговаривать. И я не видела его больше, а потом папа пришел ко мне и сказал, что Тейлора... убили.

Она умолкла и, сцепив пальцы, выжидающе смотрела на Неда.

– Ну и что с того? – спокойно спросил Нед.

– Что с того? – удивленно повторила Дженет. – Разве вы ничего не поняли? Неужели вам не понятно, что брат бросился вслед за Полем, ввязался с ним в драку и Поль убил его. Тейлор был вне себя от ярости... Да, – лицо Дженет озарилось торжествующей улыбкой. – Еще одна деталь: шляпу Тейлора там не нашли. Он так торопился... боялся упустить Поля, что даже шляпу не надел. Он...

Покачав головой, Нед прервал ее.

– Не пойдет, – сказал он с полной уверенностью. – Полю не было нужды убивать Тейлора, и он никогда бы этого не сделал. Да он мог одной рукой справиться с Тейлором, а в драке он не теряет головы. Уж я-то знаю. Мне приходилось видеть, как Поль дерется. Я и сам с ним дрался. Не пойдет. – Он прищурил глаза, и лицо его застыло. – Но допустим, Поль убил его. Допустим, так случилось, хотя я и не верю в это. Все равно здесь речь будет идти не об убийстве, а о самообороне.

– Тогда зачем скрывать, что произошло? – презрительно спросила Дженет.

– Да ведь он хочет жениться на вас! – воскликнул Нед. – Если бы он признался, что убил вашего брата, это вряд ли помогло бы ему в достижении заветной цели. – Он усмехнулся. – Еще немного, и я стану рассуждать так же, как и вы. Нет, мисс Генри, Поль не убивал вашего брата.

Глаза Дженет сделались холодными. Она молча смотрела на Неда.

– У вас нет доказательств, – продолжал он задумчиво. – Вы просто прикинули что к чему и пришли к неправильному выводу, что ваш брат побежал вслед за Полем.

– Так оно и было, – настаивала она. – Тейлор просто не мог поступить иначе. Как еще можно объяснить то, что он оказался на Китайской улице с непокрытой головой?

– Ваш отец не видел, как Тейлор вышел из дома?

– Нет, он тоже ничего не знал, пока нам не сообщили...

– А он удовлетворен вашим объяснением? – прервал ее Нед.

– Мое объяснение – единственно возможное! – вскричала она. – Что бы он ни говорил, он должен признать, что я права. И вы тоже. – В ее глазах стояли слезы. – Не может быть, чтобы вы этого не понимали. Я не верю вам, мистер Бомонт. Не знаю, что вам было известно раньше. Вы нашли тело Тейлора. Может быть, вы еще что-нибудь там обнаружили, не знаю, но теперь вы знаете все.

У Неда задрожали руки. Глубже усевшись в кресле, он сунул их в карманы брюк. Лицо его было спокойным, только глубокие складки около рта, выдававшие нервное напряжение, обозначились еще резче.

– Да, я нашел его тело. Но больше там никого и ничего не было. Кроме этого, я ничего не знаю.

– Теперь знаете, – сказала она.

Губы Неда дрогнули под темными усиками. В глазах зажегся гневный огонек. Намеренно резким тоном он хрипло бросил:

– Я знаю только одно: тот, кто прикончил вашего братца, оказал человечеству большую услугу.

В первое мгновение она отшатнулась от него, прижав руки к горлу, но затем выражение ужаса исчезло с ее лица.

– Понимаю. – В ее голосе звучали сочувственные нотки. – Вы друг Поля. Вам тяжело сейчас.

Опустив голову, Нед пробормотал:

– Я сказал гадость, и к тому же глупую. – Он кисло улыбнулся. – Вот видите, я же предупреждал вас, что я не джентльмен. – Он перестал улыбаться и поднял голову. Глаза его глядели пристально и спокойно. – Но в одном вы правы: я действительно друг Поля. Им я и останусь, кого бы он там ни убивал.

Последовала длительная пауза, во время которой Дженет не сводила глаз с лица Неда. Когда она, наконец, заговорила, голос ее звучал глухо, безжизненно:

– Значит, все было напрасно? Мне казалось, что если я расскажу вам правду... – она осеклась. Ее лицо, руки, плечи выражали полную безнадежность.

Нед медленно покачал головой.

Вздохнув, она встала и протянула ему руку.

– Мне очень горько и обидно, но ведь нам не обязательно расставаться врагами, не правда ли, мистер Бомонт?

Он тоже встал. Протянутой руки он словно не заметил.

– Та половина вашей души, которая обманывала Поля и продолжает его обманывать, – мой враг.

Дженет не убирала руки.

– А другая половина, – спросила она, – та половина, которая не имеет к этому отношения?

Он взял ее руку и низко склонился над ней.

IV

Проводив Дженет, Нед Бомонт подошел к телефону и назвал номер.

– Здравствуйте, – сказал он. – Это говорит Бомонт. Скажите, мистер Мздвиг еще не появлялся?.. Когда он придет, передайте ему, пожалуйста, что я звонил и зайду повидаться с ним... Благодарю вас.

Нед посмотрел на часы. Было несколько минут второго. Он закурил сигару, уселся у окна и стал рассматривать серую церквушку напротив. Кольца дыма, отталкиваясь от оконного стекла, плавали над его головой сизыми облачками. Так он сидел и грыз сигару минут десять, пока не зазвонил телефон.

– Алло, – сказал он, сняв трубку. – Да, Гарри... Разумеется. Где ты находишься?.. Ладно, пойду. Жди меня там... Через полчасика. Отлично.

Швырнув окурок в камин, он надел пальто и шляпу и вышел. Пройдя пешком шесть кварталов, он зашел в ресторан, съел салат с булочкой, выпил чашку кофе, а затем прошел еще четыре квартала до маленькой гостиницы под названием «Мажестик». Юнец лифтер приветствовал Неда, назвав его по имени, и, поднимая его на четвертый этаж, спросил, что он может сказать о третьем заезде на сегодняшних скачках.

Подумав, Нед ответил:

– Полагаю, что Лорд Байрон выиграет.

– Очень надеюсь, что вы ошибаетесь, – сказал юнец, – я поставил на Шарманку.

– Все может быть. – Нед пожал плечами. – Но уж больно Шарманка отяжелела.

Пройдя по коридору, Нед постучал в дверь 417-й комнаты. Дверь открыл Гарри Слосс, плотный, широколицый, начавший лысеть человек лет тридцати пяти. Он был в одной рубашке, без пиджака,

– Секунда в секунду, – сказал он, открывая дверь. – Проходи.

Подождав, пока Гарри закроет дверь, Нед сказал:

– Выкладывай, что стряслось.

Гарри уселся на кровать и озабоченно поглядел на Неда.

– Знаешь, мне чертовски не нравится вся эта штука.

– Какая именно?

– А то, что Бен поперся в прокуратуру.

– Ладно, – раздраженно проговорил Нед. – Я не спешу, могу и подождать пока ты соберешься по порядку рассказать, в чем дело.

Гарри поднял свою широкую белую ручищу.

– Подожди, Нед, сейчас я тебе все объясню. Выслушай меня. – Он порылся в кармане и вытащил скомканную пачку сигарет. – Помнишь тот вечер, когда пристукнули этого парнишку Генри?

– Угу; – скучающим тоном произнес Нед.

– Помнишь, мы с Беном пришли в клуб как раз перед тем, как ты объявился?

– Да.

– Так вот, слушай; мы видели, как Поль ссорился с этим сопляком там, под деревьями.

Нед разгладил кончиком пальца свои усики и удивленно возразил:

– Но ведь я видел, как вы вылезли из машины перед клубом как раз в ту минуту, когда я обнаружил труп. Вы ведь подъехали с другой стороны. И к тому же, – он поднял палец, – Поль появился в клубе раньше вас.

– Все это верно, – закивал Слосс. – Только мы сначала проехали по Китайской улице до квартиры Пинки Клейна, но его не было дома, и тоща мы развернулись и поехали обратно в клуб,

– Так что же вы видели?

– Мы видели, как Поль ссорился с ним там, под деревьями.

– Вы это увидели, проезжая мимо?

Слосс снова утвердительно затряс головой.

– Но ведь было темно, – напомнил Нед. – -Я просто не понимаю, как вы могли на ходу разглядеть их лица. – Вы что, сбавили скорость или остановились?

– Мы не останавливались и скорость не сбавляли, но уж Поля-то я ни с кем не спутаю, – настаивал Слосс.

– Возможно, но откуда ты знаешь, что он стоял там с Тейлором Генри?

– С ним. Наверняка с ним. Мы достаточно ясно его видели.

– И к тому же еще вы видели, как они ссорились. Что ты хочешь этим сказать? Они дрались?

– Нет, но они стояли так, вроде они ссорились. Ты ведь сам знаешь: по тому) как люди стоят, можно понять, что они ссорятся.

– Разумеется, – невесело улыбнулся Нед. – Если один из них стоит у другого на голове. – Улыбка исчезла. – И Бен потащился с этим в прокуратуру?

– Да. Я не знаю, конечно, сам ли он туда пошел или же Фарр что-нибудь разнюхал и послал за ним, но только он раскололся у Фарра. Это вчера было.

– А как ты узнал об этом, Гарри?

– Фарр меня повсюду ищет, вот как я узнал об этом, – ответил Слосс. – Бен проболтался, что я был вместе с ним, и Фарр велел передать мне, чтобы я зашел, только я не хочу впутываться в эту историю.

– Еще бы! Но что ты скажешь Фарру, когда он тебя зацапает?

– Да не дам я себя зацапать! Поэтому-то я и вызвал тебя. – Слосс откашлялся и провел языком по пересохшим губам. – Я подумал, что, может быть, мне лучше смыться из города на пару недель, пока заваруха не уляжется, только для этого монета нужна.

Улыбнувшись, Нед покачал головой.

– Этого как раз и не следует делать. Если ты действительно хочешь помочь Полю, пойди к Фарру и скажи, что ты не разобрал, кто там стоял под деревьями, и вообще считаешь, что из вашей машины разглядеть что-нибудь толком было невозможно.

– Ладно, сделаем, – с готовностью согласился Слосс. – Но послушай, Нед, должен же я что-нибудь за это получить? В конце концов я ведь рискую... Ну, в общем, ты меня понимаешь?

Нед кивнул.

– После выборов мы подыщем тебе тепленькое местечко, такое, где работать придется не больше часа в день.

– Вот что, – Слосс встал. Его водянистые зеленоватые глаза смотрели с настойчивой мольбой, – я скажу тебе всю правду, Нед. Я совсем на мели. Не мог бы ты раздобыть мне вместо этого местечка немного деньжат? Мне они позарез нужны.

– Попробую. Поговорю с Полем.

– Сделай это для меня, Нед, и позвони, ладно?

– Ладно. Пока.

Из «Мажестика» Нед Бомонт отправился в городскую ратушу, где помещалась прокуратура, и заявил, что ему необходимо повидать мистера Фарра. Круглолицый молодой человек, к которому он обратился, вышел из приемной и минуту спустя возвратился с извиняющейся миной на лице.

– Мне очень жаль, мистер Бомонт, но мистер Фарр куда-то вышел.

– Когда он вернется?

– Не знаю. Его секретарша говорит, что он ничего ей не сказал.

– Что ж, придется рискнуть, – сказал Нед. – Подожду у него в кабинете.

Молодой человек загородил ему дорогу.

– Но это невозможно...

Нед улыбнулся ему своей самой очаровательной улыбкой и ласково спросил:

– Тебе уже надоело твое место, сынок?

Молодой человек нерешительно помялся и отступил в сторону. Нед прошел по внутреннему коридору и отворил дверь в кабинет окружного прокурора.

Фарр поднял голову от бумаг и вскочил с места.

– Как, это были вы? – вскричал он. – Черт побери этого мальчишку! Вечно он что-нибудь напутает. Сказал, что меня спрашивает какой-то мистер Бауман.

– Не беда, – кротко ответил Нед. – Ведь я попал к вам в конце концов.

Он позволил окружному прокурору несколько раз пожать себе руку и усадить в кресло.

– Какие новости? – бросил он небрежно, когда они оба удобно устроились.

– Никаких, – ответил Фарр, заложив большие пальцы рук в карманы жилета и раскачиваясь на стуле. – Все та же рутина, хотя, видит Бог, работы нам хватает

– Как дела с выборами?

– Могли бы быть и получше, – по багровому лицу окружного прокурора скользнула тень. – Но я думаю, что мы все-таки справимся.

– Что-нибудь стряслось? – беззаботно спросил Нед.

– Так, всякая всячина. Всегда могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. На то она и политика.

– Не можем ли мы, я... или Поль... чем-нибудь помочь?

Фарр покачал рыжей, коротко остриженной головой.

– Может быть, ваши затруднения вызваны слухами, что Поль имеет отношение к убийству Тейлора Генри?

В глазах Фарра мелькнул испуг. Он несколько раз мигнул и выпрямился.

– Видите ли, – нерешительно произнес он, – все считают, что мы давно должны были найти убийцу. Конечно, на сегодня это одно из самых главных наших затруднений, может быть, даже самое главное.

– Раскопали что-нибудь новенькое со времени нашей последней встречи?

Фарр снова мотнул головой. Его глаза смотрели настороженно.

– Продолжаете придерживать некоторые линии расследования? – с холодной усмешкой спросил Нед.

Прокурор заерзал в кресле. – Да, Нед, разумеется.

Нед одобрительно кивнул. Взгляд его сделался недобрым, в голосе зазвучало злорадство:

– Как насчет показаний Бена Ферриса? Их тоже придерживаете?

Фарр открыл рот, закрыл его, пожевал губами. В следующий момент его широко открытые от удивления глаза стали совершенно бесстрастными.

– Я не знаю, стоят ли чего-нибудь показания Ферриса: Думаю, что нет. Я придаю им так мало значения, Нед, что просто забыл о них.

Нед иронически засмеялся.

– Вы же знаете, – продолжал Фарр, – что я не стал бы скрывать от вас или Поля, если б узнал что-нибудь важное. Вы ведь достаточно хорошо меня знаете.

– Прежде знали, но тогда у вас нервы покрепче были, – ответил Нед. – Ну да ладно. Так вот, если вас интересует тот тип, который был в машине вместе с Беном, вы можете взять его сейчас в гостинице «Мажестик», номер четыреста семнадцать.

Фарр молча разглядывал зеленое сукно своего стола, пляшущую фигурку с самолетом на чернильном приборе. Лицо его осунулось.

Нед встал, улыбаясь одними губами.

– Падь всегда готов выручить своих ребят из беды, – произнес он. – Если вам нужна его помощь, он с удовольствием позволит себя арестовать по обвинению в убийстве Тейлора Генри.

Фарр не поднимал глаз.

– Не мне указывать Полю, что ему делать, – выдавил он.

– Гениальная мысль! – воскликнул Нед. Он перегнулся через стол и доверительно прошептал в самое ухо окружного прокурора. – А вот еще одна, не менее гениальная. Не вам делать то, чего Поль не велит...

Улыбаясь, он направился к дверям, но улыбка исчезла, едва он вышел на улицу.

Глава восьмая. ПОЦЕЛУЙ ИУДЫ

I

Нед Бомонт открыл дверь, на которой было написано «Восточная строительно-подрядная компания», и, обменявшись приветствиями с двумя молодыми девицами, сидевшими за столиками, прошел в следующее помещение, где находилось пять-шесть мужчин, а оттуда – в личный кабинет Поля Мэдвига. Поль сидел за обшарпанным столом, проглядывая бумаги, которые клал перед ним коротенький человечек, почтительно высовывавшийся из-за его плеча.

– Привет, Нед, – сказал Мэдвиг, поднимая голову, и добавил, обращаясь к человечку: – Принесешь мне этот хлам потом.

Коротышка собрал бумаги и со словами «Слушаюсь, сэр», «Здравствуйте, мистер Бомонт» вышел из кабинета.

– Что с тобой, Нед? – спросил Мэдвиг. – У тебя такой вид, словно ты не спал всю ночь. Присаживайся.

Нед снял пальто, положил его на кресло, бросил сверху шляпу и вытащил сигару.

– У меня все в порядке. Как жизнь? Что новенького? – Он уселся на край обшарпанного стола.

– Я хочу, чтобы ты повидался с Маклафлином, – сказал Мэдвиг. – Если кто-нибудь и способен призвать его к порядку, так это ты.

– Ладно. А что он?

Мэдвиг построил гримасу.

– Одному Богу известно. Я думал, он у меня по струнке ходить будет, а он что-то финтит.

В черных глазах Неда появился зловещий блеск. Он посмотрел на Мэдвига.

– Значит, и он тоже, хм...

После секундного колебания Мэдвиг спросил:

– Что ты хочешь этим сказать, Нед?

Однако Нед ответил на вопрос вопросом:

– Скажи, тебе нравится, как идут дела в последнее время?

Мэдвиг раздраженно пожал плечами, его глаза продолжали испытующе смотреть на Неда.

– Не так уж все плохо, черт возьми, – ответил он. – Обойдемся и без этой горстки голосов Маклафлина.

– Возможно, – ответил Нед, поджав губы, – но нам не выиграть, если мы будем и дальше терять голоса. – Он сунул в рот сигару и продолжал, не вынимая ее изо рта: – Ты отлично знаешь, что наши дела далеко не так хороши, как две недели назад.

Мэдвиг снисходительно усмехнулся.

– Господи! До чего же ты любишь причитать, Нед! Неужели ты все видишь только в черном свете? – И, не дожидаясь ответа, нравоучительно добавил: – В каждой политической кампании – а я их провел немало – всегда наступает момент, когда кажется, что все летит к чертовой матери. Однако ничего, обходится.

Нед зажег сигару, выпустил клуб дыма и сказал:

– Из этого не следует, что так будет и впредь. – Он ткнул сигарой в грудь Мэдвигу. – Если убийство Тейлора Генри не будет раскрыто немедленно, ты можешь не беспокоиться относительно исхода кампании. Кто бы ни взял верх, тебе крышка.

Голубые глаза Мэдвига затуманились. Однако на его лице не дрогнул ни один мускул и голос звучал по-прежнему спокойно:

– Куда ты гнешь, Нед?

– Весь город считает, что это ты его убил.

– Да? – Мэдвиг задумчиво погладил себя по подбородку. – Пусть это тебя не тревожит. Обо мне говорили вещи и похуже.

Нед кисло улыбнулся.

– И чего только тебе не довелось испытать за свою жизнь! – сказал он с ироническим восхищением. – Скажи, а электричеством ты ни разу не лечился?

– Нет, – рассмеялся Мэдвиг, – и не собираюсь.

– Ты очень близок к этому, Поль, – тихо проговорил Нед.

Мэдвиг снова рассмеялся.

– Господи помилуй! – воскликнул он с притворным испугом.

Нед пожал плечами.

– Ты сейчас очень занят? – спросил он. – Я тебе не слишком докучаю своей болтовней?

– Я слушаю тебя, – спокойно ответил Мэдвиг – Мне еще ни разу в жизни не приходилось жалеть, что я слушал тебя.

– Благодарю вас, сэр! Как по-твоему, с чего это Маклафлин начал крутить?

Мэдвиг пожал плечами.

– Он считает, что с тобой покончено, – продолжал Нед. – Всему городу известно, что полиция не ищет убийцу Тейлора, и это объясняют тем, что его убил ты. Маклафлин решил, что твоя карта бита. Избиратели не поддержат тебя на этот раз.

– Да? Так он думает, что они предпочтут, чтобы Шед заправлял городом? Он считает, что из-за подозрения в одном-единственном убийстве моя репутация стала хуже, чем у Шеда?

– Не пойму, кому ты морочишь голову, мне или себе? – рассердился Нед. – Какое отношение к этому имеет репутация Шеда? Он ведь не поддерживает своих кандидатов в открытую. А ты поддерживаешь. Именно твои кандидаты виновны в том, что полиция не расследует убийство Тейлора Генри.

Мэдвиг снова потер рукой подбородок и облокотился о стол. Его красивое, дышащее здоровьем лицо не выражало ни малейшего беспокойства.

– Вот мы все говорим о том, что думают другие. А ты что думаешь, Нед? Давай поговорим об этом. Ты тоже считаешь, что мне крышка?

– Вполне возможно, – решительно ответил Нед, – а если будешь сидеть сложа руки, то наверняка. – Он хитро улыбнулся. – А вот твои кандидаты победят в любом случае.

– Это нуждается в пояснениях, – флегматично отозвался Мэдвиг.

Нед перегнулся через стол и аккуратно стряхнул пепел в медную плевательницу, стоявшую возле стола.

– Они тебя продадут, – сказал он совершенно бесстрастно.

– В самом деле?

– А почему бы и нет? Ты позволил Шеду переманить у тебя всех подонков. Ты решил опереться на респектабельных граждан, на сливки общества. Так вот, респектабельные граждане начинают коситься на тебя. Тогда твои кандидаты разыгрывают грандиозный спектакль: тебя арестовывают по подозрению в убийстве, и достопочтенные избиратели приходят в телячий восторг от благородства отцов города. Подумать только, они не побоялись засадить в тюрьму своего босса, когда тот нарушил закон! Толкаясь и сбивая друг друга с ног, они бегут к избирательным урнам, чтобы вручить своим героям бразды правления еще на четыре года. Впрочем, и твоих ребят нельзя винить. Они знают, что таким путем они наверняка выиграют, а с тобой наверняка проиграют.

– Так ты не слишком полагаешься на них, Нед? – спросил Мэдвиг.

– Ровно столько, сколько и ты, – улыбнулся Нед. Его лицо снова стало серьезным. – Это уже не просто догадки, Поль. Сегодня днем я был у Фарра. Мне пришлось силой ворваться к нему, он хотел уйти от разговора, делал вид, что не занимается расследованием убийства. Потом начал вилять. – Нед презрительно скривил рот. – Представляешь, тот самый Фарр, который у меня через палочку прыгал.

– Что ж, это ведь только Фарр... – начал было Мэдвиг, но Нед не дал ему договорить.

– Да, только Фарр, и этим, кстати, все сказано. Рутледж, или Броди, или даже Рейни могли бы продать тебя на свой страх и риск, но если уж Фарр себе такое позволяет – значит, он уверен, что его поддержат остальные. – Глядя в невозмутимое лицо Мэдвига, Нед нахмурился. – Послушай, Поль, ты можешь в любой момент перестать мне верить...

Мэдвиг беззаботно помахал рукой.

– Когда это произойдет, я дам тебе знать. Но зачем тебя понесло к Фарру?

– Мне сегодня позвонил Гарри Слосс. Похоже, что они с Беном Феррисом видели, как ты ссорился с Тейлором на Китайской улице в ночь убийства; во всяком случае, так они говорят. – Ни голос, ни взгляд Неда ничего не выражали. – Бен пошел с этой историей к Фарру. А Гарри потребовал денег за то, чтобы не пойти. Вот тебе твои соратники, они умеют держать нос по ветру. Я давно уже замечал, что у Фарра сдают нервы, и отправился к нему, чтобы окончательно в этом убедиться.

– И ты убедился, что он собирается всадить мне нож в спину? – спросил Мэдвиг.

– Да.

Встав с кресла, Мэдвиг подошел к окну. Он стоял там добрых три минуты, засунув руки в карманы и глядя на улицу, и все это время Нед не сводил глаз с его широкой спины. Не поворачивая головы, Мэдвиг спросил:

– Что ты сказал Слоссу?

– Да так, поморочил ему голову.

Мэдвиг вернулся к столу, но не сел. Его румяное лицо налилось кровью. Других перемен в нем заметно не было. Голос звучал ровно:

– Как по-твоему, что нам теперь делать?

– Со Слоссом? Ровным счетом ничего. Второй парень уже все выложил Фарру. Что бы ни сделал Слосс, ничего не изменится.

– Я не о том. Что нам делать вообще?

Нед бросил сигару в плевательницу.

– Я уже сказал тебе. Если убийство Тейлора Генри не будет раскрыто немедленно, тебе крышка. Это единственное, чем стоит заняться.

Мэдвиг перевел взгляд с Неда на пустую стену. Его полные губы были плотно сжаты. На висках выступили капли пота. Глухим голосом он произнес:

– Это не поможет. Придумай что-нибудь еще.

У Неда задрожали ноздри, глаза потемнели.

– Другого выхода не", Поль. Все остальное будет на руку или Шеду, или Фарру и его шайке. Любой из них раздавит тебя.

– Должен же быть какой-то выход, Нед, – хрипло прошептал Мэдвиг. – Подумай, прошу тебя.

Нед встал со стола и вплотную подошел к Мэдвигу.

– Другого выхода у нас нет. Это единственный путь, и тебе придется пойти по нему, хочешь ты этого или нет, или же мне придется это сделать за тебя.

– Нет; – Мэдвиг энергично тряхнул головой; – не лезь в это дело!

– Это единственный раз, когда я тебя не послушаюсь, Поль, – ответил Нед.

Поль Мэдвиг взглянул Неду Бомонту прямо в глаза и произнес хриплым шепотом:

– Я убил его, Нед.

Нед втянул в себя воздух, потом выдохнул. Мэдвиг положил руки ему на плечи и заговорил глухо, едва слышно:

– Это несчастный случай, Нед. Когда я шел от них, он погнался за мной по улице. Понимаешь, у меня с Дженет вышла маленькая неприятность, вот он и бросился на меня с тростью. Сам не знаю, как это произошло, только я ударил его этой самой тростью по голове, не сильно – не мог я его сильно ударить, – а он упал и разбил себе голову о тротуар.

Нед кивнул. Его лицо стало сосредоточенным. Напряженным голосом он спросил:

– А трость куда ты дел?

– Я унес ее под пальто и сжег. Когда я сообразил, что он мертв, я пошел в клуб и вдруг обнаружил, что трость у меня в руках. Вот я и спрятал ее под пальто, а потом сжег.

– Что это была за трость?

– Массивная такая, сучковатая коричневая трость, очень тяжелая.

– А что стало с его шляпой?

– Не знаю, Нед. Должно быть, он потерял ее в драке, а потом кто-нибудь подобрал ее.

– Ведь на нем была шляпа?

– Да, конечно.

Кончиком пальца Нед разгладил свои усики.

– Ты не помнишь, мимо тебя проезжала машина с Феррисом и Слоссом?

– Не помню, – покачал головой Мэдвиг, – но это вполне возможно.

– Ты все испортил: у тебя был шанс добиться приговора – убийство с целью самозащиты.

– Знаю, Нед. Но я хочу жениться на Дженет больше всего на свете, а если это вскроется, у меня не будет никаких шансов, даже если удастся доказать, что это был несчастный случай.

Нед горько рассмеялся в лицо Мэдвигу.

– У тебя было бы больше шансов, чем сейчас.

Мэдвиг молча посмотрел на него.

– Она с самого начала решила, что это ты убил ее брата, – продолжал Нед. – Она ненавидит тебя. Она сделала все, чтобы отправить тебя на электрический стул. Это она первая навлекла на тебя подозрение анонимными письмами, которые рассылала всем заинтересованным лицам. Это она восстановила против тебя Опаль. Сегодня утром она пришла ко мне и сама рассказала об этом. Она пыталась и меня восстановить против тебя. Она...

– Довольно, – сказал Мэдвиг. Он выпрямился. Его голубые глаза смотрели холодно и враждебно. – В чем дело, Нед? Ты что, решил приударить за ней, же... – Он не кончил фразы и высокомерно посмотрел на Неда. – Впрочем, это не меняет дела. – Он небрежно указал на дверь. – Убирайся отсюда, подлец. Иуда ты! Это твой прощальный поцелуй, мы расстаемся.

– Я уйду, когда кончу говорить.

– Ты уйдешь, когда тебе велят. Я не верю ни единому твоему слову. Я не верю ничему из того, что ты сказал. И никогда не поверю.

– Как знаешь, – ответил Нед.

Он подобрал свое пальто и шляпу и вышел из комнаты.

II

Нед Бомонт вернулся домой бледный и осунувшийся. Он упал в плюшевое кресло, к виски, которое стояло рядом на столике, он и не притронулся. Угрюмо уставившись на свои черные ботинки, он грыз ногти. Зазвонил телефон. Он не двинулся с места. Сумерки постепенно вытеснили из комнаты дневной свет. Было уже совсем темно, когда он встал, подошел к телефону и назвал номер.

– Алло, попросите, пожалуйста, мисс Генри.

Ожидая ответа, он беззвучно что-то насвистывал.

– Это мисс Генри? Да... Я только что вернулся после разговора с Полем. Да, об этом... И о вас тоже... Да, вы были правы. Он поступил именно так, как вы рассчитывали. – Нед рассмеялся. – Не спорьте, вы рассчитывали на это. Вы знали, что он назовет меня лжецом, откажется со мной разговаривать и выгонит меня... Так он и сделал. Нет, нет, это ведь должно было когда-нибудь случиться. Нет, правда... думаю, что навсегда. Того, что было сказано, назад не воротишь. Да, весь вечер... Это будет чудесно... Пока.

Он налил стакан виски и залпом выпил его. Затем он прошел в спальню, поставил будильник на восемь часов и, не раздеваясь, лег на кровать. Какое-то время он лежал, глядя в потолок, потом уснул и проспал до тех пор, пока его не разбудил звонок будильника. Сонный, он прошел в ванную, зажигая по пути свет, умылся, пристегнул свежий воротничок и затопил камин в гостиной. Когда пришла Дженет Генри, он сидел в кресле и читал газету.

Дженет просто распирало от радости. Хотя она сразу же принялась уверять Неда, будто ей и в голову не приходило, что ее утренний визит к нему может иметь такие последствия и что она никак не рассчитывала на это, в ее глазах плясали радостные огоньки, а губы, произносившие слова извинений, то и дело расплывались в улыбке.

– Все это неважно, – сказал Нед. – Я бы поступил точно так же, даже зная все наперед. Наверное, в глубине души я это предчувствовал. Тут уж ничего не поделаешь. Если бы вы мне сказали, что этим может кончиться, я бы принял ваши слова за вызов и уж наверняка сделал бы это.

Она протянула ему обе руки.

– Я очень рада, – сказала она, – и не буду притворяться, что расстроена вашим разрывом.

– А вот мне грустно, – возразил он, забирая ее руки в свои, – но я бы и пальцем не шевельнул, чтобы избежать того, что произошло.

– И теперь вы знаете, что я была права. Это он убил Тейлора. – Она испытующе смотрела ему в лицо.

– Так он сказал, – кивнул Нед.

– И вы поможете мне? – Она сжала его руки и подошла совсем близко.

Нед колебался. Он видел ее нетерпение, и это сердило его.

– Это был несчастный случай, самозащита, – медленно проговорил он. – Я не могу...

– Нет, это было убийство! – вскричала она. – Конечно, теперь он будет утверждать, что защищался. Но пусть даже так, разве он не должен, как порядочный человек, явиться в суд и доказать свою невиновность?

– Он слишком долго ждал. Теперь этот месяц будет служить уликой против него.

– А кто в этом виноват? Неужели вы думаете, что он тянул бы так долго, если бы это действительно была самозащита?

– Он ждал ради вас. Он вас любит, – медленно проговорил Нед с особым ударением на последнем слове. – Он не хотел, чтобы вы считали его убийцей вашего брата.

– Но я с самого начала знала, что он убийца! – . воскликнула она. – А теперь весь город узнает об этом.

Нед угрюмо пожал плечами.

– Вы не хотите помочь мне?

– Нет.

– Но почему? Вы же порвали с ним.

– Я поверил его рассказу. Я понимаю, что суд теперь не поверит ему. Слишком поздно. Между нами все кончено, это правда, но я не предам его. – Нед облизнул пересохшие губы. – Оставьте его в покое. Похоже, что до него доберутся и без вашей помощи.

– Никогда, никогда я не оставлю его в покое, пока он не понесет заслуженную кару. – Она задохнулась, ее глаза потемнели от гнева. – Если вы действительно верите ему, вы можете, ничем не рискуя, взяться за расследование этого дела. Или вы боитесь найти доказательства того, что он солгал вам?

– Что вы имеете в виду? – осторожно спросил Нед.

– Хотите помочь мне выяснить истину? Хотите узнать, солгал он вам или нет? Ведь должны же быть где-то доказательства его вины! Если вы действительно ему поверили, почему вы так боитесь помочь мне?

Внимательно посмотрев на нее, Нед спросил:

– А если я соглашусь вам помочь и мы узнаем истину, вы обещаете ее принять, какой бы горькой она ни была?

– Обещаю, – с готовностью ответила она, – если и вы пообещаете мне то же самое.

– И вы будете держать язык за зубами, пока мы не узнаем всю правду.

– Обещаю.

– Уговор, – сказал он.

Дженет счастливо всхлипнула, слезы радости навернулись у нее на глаза.

– Садитесь, – сухо сказал Нед. – Нам необходимо выработать план действий. Вы еще не разговаривали с Полем после нашей ссоры?

– Нет.

– Значит, мы не знаем, как он сейчас к вам относится. А вдруг он подумал и решил, что я все же прав. В моих с ним отношениях это уже ничего не меняет – между нами все кончено, – но узнать это необходимо, и чем скорее, тем лучше. – Привычным движением Нед разгладил ногтем свои усики. – Придется подождать, пока он сам придет к вам. Если он колеблется, ваш звонок может только насторожить его. Насколько вы уверены в его чувствах к вам?

– Настолько, насколько женщина может быть уверена в мужчине. – Она смущенно рассмеялась. – Я понимаю, что звучит чересчур самонадеянно... но я действительно уверена, мистер Бомонт.

– Тоща нам, видимо, нечего опасаться с этой стороны, – кивнул Нед. – Впрочем, к завтрашнему дню вам следует выяснить это совершенно определенно. Вы ни разу не пробовали его прощупать?

– Нет, я все ждала...

– Ну, сейчас это отпадает. Как бы вы ни были в нем уверены, вам сейчас необходимо вести себя крайне осторожно. Может быть, вы вспомнили еще какие-нибудь обстоятельства?

Дженет покачала головой.

– Я понятия не имела, как приступить к этому делу. Вот почему мне была так нужна ваша помощь.

– А вам не приходило в голову нанять частного сыщика?

– Приходило, но я боялась нарваться на такого, который продал бы меня Полю. Я не знала, кому довериться.

– Я знаю одного, который может нам пригодиться. – Нед провел рукой по волосам. – А теперь мне нужно, чтобы вы узнали для меня две вещи. Во-первых, все ли шляпы вашего брата дома? Поль уверяет, что Тейлор был в шляпе. Однако, когда я его нашел, шляпы на нем не было. Так вот узнайте, сколько шляп было у вашего брата и все ли они на месте. – Нед криво усмехнулся, – не считая той, которую я взял напрокат.

Дженет даже не обратила на это внимания. Покачав головой, она огорченно развела руками.

– Это невозможно, – сказала она. – Мы отдали все его вещи, да и потом никто, кроме Тейлора, не знал, что у него было.

– Ну что ж, – пожал плечами Нед. – Я особенно и не рассчитывал на это. Теперь второе. Не пропадала ли у вашего брата – или вашего отца – трость? Меня в особенности интересует одна из них: массивная сучковатая трость коричневого цвета.

– У папы есть в точности такая, – живо откликнулась Дженет. – По-моему, она дома.

– Проверьте это. Ну и хватит с вас до завтра; впрочем, если удастся, можете еще выяснить, как к вам относится Поль.

– А при чем тут трость? – спросила она и встала.

– Поль утверждает, что ваш брат набросился на него с этой самой тростью и он, пытаясь отнять ее, нечаянно ударил Тейлора по голове. А потом будто бы Поль унес трость с собой и сжег ее.

– Я совершенно уверена, что все папины трости дома. – Ее лицо побледнело, глаза округлились.

– А у Тейлора была трость?

– Только черная, с серебряным набалдашником. – Она дотронулась до его руки. – Но если все тростя на месте, значит...

– Что-нибудь это да значит, – сказал Нед, сжав ее руку. – Только без фокусов, многозначительно предупредил, он.

– Обещаю! – воскликнула она. – Если бы вы только знали, .как мне была нужна ваша помощь и как я счастлива сейчас, получив ее, вы бы поняли, что можете мне доверять.

– Надеюсь, что могу, – сказал Нед, отпуская ее руку.

III

После ухода Дженет Нед Бомонт не мог найти себе места. Он был бледен, но глаза его сияли. Когда он, наконец, посмотрел на часы, было уже без двадцати минут десять. Нед надел пальто и отправился в «Мажестик». Ему сказали, что Гарри Слосса нет в номере. На улице он остановил такси. «Вест Роуд», – сказал он водителю, садясь в машину.

Таверна «Вест Роуд» стояла в стороне от шоссе Б трех милях за городской чертой. Скрытое деревьями белое квадратное здание ночью казалось серым. Окна первого этажа были ярко освещены. У подъезда стояло пять или шесть автомобилей. Очертания остальных смутно виднелись под длинным темным навесом.

Небрежно кивнув швейцару, Нед вошел в большой зал, где под экстравагантную музыку маленького оркестрика из трех человек танцевало несколько пар. Он прошел между столиками, обогнул площадку для танцев и остановился возле стойки в углу. Кроме толстого бармена с угреватым носом, там никого не было.

– Привет, Нед! – воскликнул бармен. – Давненько мы вас не видали.

– Привет, Джимми. Пытался исправиться. Сделай-ка мне манхэттен.

Бармен принялся смешивать коктейль. Музыка умолкла. Наступившую тишину прорезал визгливый женский голос.

– Я не желаю оставаться здесь вместе с этим ублюдком Бомонтом.

Нед повернулся и облокотился о стойку. Бармен застыл с бокалом в руках.

В центре танцплощадки стояла Ли Уилшир и угрюмо смотрела на Неда. Она держала под руку здоровенного юнца, одетого в синий, слишком тесный для него костюм. Парень тупо таращил глаза.

– Я ухожу отсюда, – громко повторила Ли, – если ты не выставишь вон того ублюдка.

Зал настороженно молчал.

Юнец мучительно покраснел. Попытки придать себе грозный вид только подчеркивали его растерянность.

– Если ты дрейфишь, – кричала Ли, – я сама ему врежу!

Нед улыбнулся.

– Как поживаешь, Ли? Встречала Берни с тех пор, как его выпустили?

Ли выругалась и шагнула к нему.

Юнец протянул руку и остановил ее.

– Сейчас я расправлюсь с этим ублюдком.

Он поправил воротничок, одернул пиджак и зашагал через танцплощадку к стойке.

– Кто позволил вам, – заорал он на Неда, – так разговаривать с порядочной девушкой?

Не отрывая посуровевшего взгляда от юнца, Нед протянул правую руку и положил ее на стоику ладонью вверх.

– Дай мне чем его треснуть, Джимми, – попросил он, – я сегодня не расположен драться на кулачках.

Рука бармена исчезла, под стойкой. Он вытащил маленький кистень к вложил его в раскрытую ладонь Неда. Не убирая руки со стойки, Нед сказал:

– Пооядочная девушка! И как ее только не обзывают! Последний парень, с которым я ее видел, называл ее безмозглой дурой.

Юнец вытянулся в струнку, глаза его забегали из стороны в стороку.

– Ладно, – буркнул он, – я тебя запомню. Мы с тобой еще встретимся там, где нам никто не помешает. – Он повернулся к Ли. – Пошли, плюнем на эту дыру.

– Валяй плюй, – сказала она язвительно. – Только разрази меня Господь, если я пойду с тобой. Меня мутит от тебя.

К ним подошел маленький толстый человечек.

– Мотайте отсюда оба, – гаркнул он, открывая полный рот золотых зубов, – да поживее!

– Корки, – весело крикнул ему Нед, – эта... порядочная девушка – со мной.

– Ладно! – Корки повернулся к юнцу. – Проваливай, приятель!

Юнец вышел.

Ли Уилшир вернулась к своему столику. Она сидела, подперев щеки ладонями, и не отрывала взгляда от скатерти. Нед уселся напротив и подозвал официанта.

– У Джимми остался мой манхэттен. И кроме того, я хочу есть. Ли, будешь ужинать?

– Нет, – ответила она, не поднимая глаз. – Я хочу шипучки.

– Отлично, – сказал Нед, – а я хочу бифштекс с грибами и овощами, если только у Тони найдутся свежие овощи – не из банок. Потом зеленый салат, помидоры под соусом рокфор и кофе.

– Все мужчины – сволочи, – с горечью сказала Ли, когда официант отошел от них, – Все до одного. Такая здоровая дылда – и трус. – Она беззвучно заплакала.

– А может, ты не умеешь выбирать? – предположил Нед.

– Вы бы уж молчали, – сказала она со злостью. – Особенно после того, как выкинули со мной этот фокус.

– Не выкидывал я с тобой никаких фокусов, – запротестовал Нед. – Если Берни пришлось сбыть твои стекляшки, чтобы расплатиться со мной, при чем тут я?

Снова заиграл оркестр.

– Мужчины никогда ни в чем не виноваты. – Ли вытерла глаза. – Пойдемте танцевать.

– Ну что ж, – согласился Нед без особой охоты.

Когда они вернулись обратно, на столике уже стояли шампанское и коктейль.

– Что поделывает Берни? – спросил Нед, прихлебывая из бокала.

– Понятия не имею. Я его еще не видела после того, как он вышел, и видеть не хочу. Еще один герой! Ох, и везло же мне на мужчин весь этот год. Он, да Тейлор, да еще этот ублюдок.

– Тейлор Генри? – переспросил Нед.

– Да, но только я почти не бывала с ним, – объяснила она скороговоркой, – ведь я тогда жила с Берни.

Нед задумчиво допил коктейль.

– Так ты одна из тех девиц, которые бегали к нему на Чартер-стрит?

– Да, – она с опаской поглядела на него.

– Надо выпить по этому поводу, – сказал Нед.

Он подозвал официанта, и Ли, успокоившись, принялась пудрить нос.

IV

Неда Бомонта разбудил дверной звонок. Еще не вполне очнувшись, он встал с кровати, прокашлялся, надел халат и шлепанцы и пошел открывать. Будильник показывал начало десятого.

Рассыпаясь в извинениях, вошла Джекет Генри.

– Я знаю, что еще безбожно рано, но я просто не могла больше ждать ни одной минуты. Я вчера вечером никак не могла вам дозвониться, а потом всю ночь из-за этого не спала. Все папины трости дома. Теперь вы видите, что Поль солгал.

– А среди них есть массивная сучковатая трость коричневого цвета?

– Есть. Это та, что майор Собридж привез папе в подарок из Шотландии. Папа никогда с ней не ходит. Она дома. – Дженет торжествующе улыбнулась.

Нед снова поморгал и провел рукой по взъерошенным волосам.

– Выходит, что солгал, – согласился он.

– А кроме того, – весело продолжала Дженет, – он ждал меня, когда я вчера вечером вернулась домой.

– Поль?

– Да. Он сделал мне предложение.

Сонливость Неда как рукой сняло.

– Он рассказал вам о нашей стычке?

– Ни слова.

– Что же вы ему ответили?

– Я сказала, что прошло еще слишком мало времени после смерти Тейлора и что мне пока неприлично даже думать о помолвке, но я не стала ему прямо отказывать. По-моему, он решил, что в принципе я не против.

Нед с любопытством посмотрел на нее.

Под его взглядом Дженет сникла. Ее лицо утратило веселую оживленность. Она робко дотронулась до его руки и сказала изменившимся голосом:

– Пожалуйста, не думайте, что я такая уж бессердечная, но я... Я так хочу довести то, что мы задумали, до конца, что все остальное уже не имеет для меня значения.

Нед облизнул губы и мягко заметил:

– Вот повезло бы Полю, если бы вы его любили так же сильно, как сейчас ненавидите. – В его голосе звучала печаль.

Дженет сердито топнула ногой.

– Не смейте! Никогда больше не смейте так говорить!

Нед нахмурился и раздраженно сжал губы.

– Пожалуйста, – с раскаянием добавила она, – я не могу этого слышать.

– Простите, – сказал Нед. – Вы уже завтракали?

– Нет, я спешила поделиться с вами моими новостями.

– Чудесно. Тоща– мы позавтракаем вместе. Что бы вы хотели? – спросил он, направляясь к телефону.

Заказав завтрак, Нед прошел в ванную комнату, почистил зубы, умылся и расчесал волосы. Когда он вернулся в гостиную, Дженет уже сняла шляпку и пальто и стояла у камина, куря сигарету. Она хотела что-то сказать ему, но тут раздался телефонный звонок. Нед снял трубку.

– Хэлло... Да, Гарри, я забегал к тебе вчера вечером, тебя не было. Я хотел спросить тебя о... ну, ты знаешь, о том человеке, который разговаривал с Полем под деревьями. На нем была шляпа?.. Была? Это точно?

А трость?.. Ладно... Нет, Гарри, я не смог ничего добиться у Поля. Тебе лучше самому попросить его. Да. Пока...

Когда он положил трубку, Дженет вопросительно подняла брови.

– Парень, который сейчас звонил, утверждает, что они с дружком видели, как Поль в тот самый вечер разговаривал с вашим братом. Он говорит, что ваш брат был в шляпе, но без трости. Впрочем, было совсем темно, а они ехали на машине. Не думаю, чтобы они могли толком что-нибудь разглядеть.

– Почему вас так интересует его шляпа? С ней связано что-нибудь важное?

– Не знаю, – пожал плечами Нед, – я ведь не профессиональный сыщик, но мне кажется, что это может так или иначе оказаться существенным.

– Вам удалось что-нибудь узнать со вчерашнего дня?

– Нет, я провел большую часть вечера, спаивая одну девицу, которая крутила с Тейлором, но это ничего не дало.

– Я ее знаю?

Он покачал головой, потом пристально взглянул на нее и сказал:

– Это не Опаль, не думайте.

– А вам не кажется, что мы могли бы что-нибудь узнать от нее?

– Нет. Опаль считает, что ее отец убил Тейлора из-за нее. Она пришла к такому выводу не потому, что ей были известны какие-либо факты. На нее повлияли ваши письма, статейки в «Обсервере» и тому подобная ерунда.

Дженет кивнула, но Неду было ясно, что его слова не убедили ее.

Им принесли завтрак. Они сидели за столом, когда снова зазвонил телефон. Нед встал и снял трубку.

– Хэлло... Да, ма... Что?! – несколько секунд он слушал, нахмурившись, потом сказал: – Ничего не поделаешь, придется их впустить. Я думаю, от этого вреда не будет. Нет, я не знаю, где он... Думаю, что не увижу. Не расстраивайтесь, ма, все обойдется. Конечно... До свидания.

Улыбаясь, Нед вернулся к столу.

– Фарру пришла в голову та же мысль, что и вам, – сказал он, усаживаясь. – Звонила мать Поля. К ним пришел следователь из прокуратуры, чтобы допросить Опаль. – Глаза его заблестели. – Ничего интересного они от нее не узнают, но это значит, что кольцо вокруг Поля сжимается.

– Почему она позвонила вам? – спросила Дженет.

– Поля нет дома, и она не может найти его.

– А разве она не знает о вашем разрыве?

– Как видно, нет. – Нед положил вилку. – Послушайте, вы твердо уверены, что хотите довести это дело до конца?

– Больше всего на свете хочу, – ответила она.

– А знаете, Поль ответил мне теми же словами, когда я спросил его, так ли уж он хочет жениться на вас, – с горькой усмешкой сказал Нед.

Дженет вздрогнула, лицо ее стало суровым, чужим.

– Я ведь совершенно не знаю вас, – продолжал Нед. – Почему я должен вам верить? Я видел сон, который мне не понравился.

Она насмешливо улыбнулась.

– Неужели вы верите в сны?

– Ни во что я не верю, – без улыбки ответил Нед. – Но я игрок, и такие вещи всегда на меня действуют.

– Так что же это был за сон, после которого вы перестали мне доверять? – с нарочито серьезным видом спросила она... – Я ведь тоже видела сон про вас. Расскажите мне ваш сон, а я расскажу вам свой.

– Мне снялось, что я ужу рыбу, – сказал Нед, – и вдруг на крючок попалась огромная радужная форель, совершенно невероятных размеров, и вы сказали, что хотите посмотреть, какая она, а сами взяли и бросили ее обратно в воду, прежде чем я успел вас остановить.

– И что же вы тогда сделали? – звонко рассмеялась она.

– Проснулся. Вот и все.

– Неправда, – сказала она.' – Не стала бы я выкидывать вашу рыбу. А теперь я расскажу вам свой сон. Мне снилось... – Вдруг она широко открыла глаза. – А когда вы видели этот сон? В ту ночь, когда обедали у нас?

– Нет, сегодня ночью.

– Какая жалость! Было бы куда многозначительней, если бы наши сны приснились нам в одну и ту же ночь и даже в один и тот же час и минуту. Мой сон приснился мне в ту ночь, когда вы были у нас. Мы с вами – это уже было во сне – заблудились в глухом лесу. Мы бродили по этому лесу, усталые и голодные, пока, наконец, не набрели на .маленькую хижину. Мы постучали в дверь, но никто не отозвался. Мы попробовали ее отворить. Она была заперта. Тогда мы заглянули в окошко. Там стоял большой стол, а на нем была масса всяких вкусных вещей, но мы не могли туда залезть, потому что на окне была железная решетка. Мы вернулись к двери и долго-долго стучали. В домике по-прежнему царило молчание. И тут мы подумали, что люди часто прячут ключи под коврик у двери. Смотрим, и правда под ковриком лежит ключ. Но когда мы открыли дверь, то увидели, что весь домик кишит змеями – мы их в окно не заметили, – и они все зашипели, поднялись и поползли на нас. Мы испугались, захлопнули дверь и стали слушать, как они шипят и бьются головами о порог. И тогда вы сказали: «Давайте откроем дверь и спрячемся, змеи уползут, а мы зайдем в дом». Так мы и сделали. Вы помогли мне забраться на крышу – она почему-то оказалась очень низкой, – а потом залезли сами и, перегнувшись вниз, отворили дверь. Мы лежали на крыше затаив дыхание и смотрели, как тысячи и тысячи змей, извиваясь, ползут в лес. Наконец уползли последние, и мы соскочили с крыши, вбежали внутрь, заперли за собой дверь и ели, ели, ели, и тут я вдруг проснулась, и оказалось, что я сижу в постели, смеюсь и хлопаю в ладоши.

– Мне кажется, что вы все это придумали, – сказал Нед после небольшой паузы.

– Почему вы так решили?

– Потому что ваш сон начался как кошмар, а кончился совсем наоборот, и вообще все сны, которые мне снились про еду, обычно кончались прежде, чем я успевал поднести что-нибудь ко рту.

Дженет расхохоталась.

– Нет, я не все придумала, но вы мне не поверили, и теперь, я вам не скажу, где правда, а где выдумка.

– Ну, хорошо. – Нед снова взял вилку, но есть не стал. – Интересно, а ваш отец ничего не знает? Не могли бы мы что-нибудь выудить из него, если бы мы ему рассказали то, что нам известно? – Нед задал этот вопрос с таким видом, словно ему это только что пришло в голову.

– Конечно, могли бы, – с жаром ответила она.

Нед задумчиво сощурил глаза.

– Я одного боюсь, как бы он не взорвался и не испортил нам всю музыку раньше времени. Он ведь у вас горячий, правда?

– Да, – неохотно призналась она, – но мы... – ее лицо внезапно просветлело, – я совершенно уверена, что если мы объясним ему, почему необходимо подождать, то он... Но ведь у вас уже все готово?

– Пока нет, – покачал он головой.

Дженет надула губки.

– Может быть, завтра, – сказал Нед.

– В самом деле?

– Я ничего не обещаю, – предупредил он, – но думаю, что к завтрашнему дню все будет готово.

Дженет протянула руку через стол и коснулась руки Неда.

– Но вы обещаете, что, как только все будет готово, вы дадите мне знать – будь то день или ночь?

– Ладно, обещаю, – ответил он с непроницаемым видом. – Но ведь вам совсем не обязательно лично присутствовать при этой сцене.

Она покраснела, но глаз не опустила.

– Я знаю, вы считаете меня чудовищем. Наверное, так оно и есть.

– Будем надеяться, что истина, когда мы докопаемся до нее, – пробормотал Нед, глядя себе в тарелку, – придется вам по вкусу.

Глава девятая. МЕРЗАВЦЫ

I

После ухода Дженет Нед Бомонт подошел к телефону и назвал номер Джека Рамсена.

– Послушай, Джек, ты не мог бы заглянуть ко мне? – спросил он, когда тот взял трубку. – Хорошо... жду.

К приходу Джека Нед успел переодеться. Они уселись друг против друга в плюшевые кресла, держа в руках по стакану виски с содовой, и закурили: Нед – сигару, Джек – сигарету.

– Ты слыхал о моем разрыве с Полем? – спросил Нед.

– Да, – небрежно обронил Джек.

– Ну и что ты об этом думаешь?

– Ровным счетом ничего. Я припоминаю, что совсем недавно вы тоже порвали друг с другом, а потом оказалось, что это ловушка для О'Рори.

Нед улыбнулся, словно он с самого начала ждал именно такого ответа.

– Стало быть, все считают это новым трюком?

– Многие, – лаконично ответил его щеголеватый собеседник.

Нед глубоко затянулся и медленно, с расстановкой спросил:

– А если я признаюсь тебе, что на этот раз мы порвали с ним по-настоящему, без дураков?

Джек промолчал. Лицо его ничего не выражало.

– Увы, это так, – сказал Нед. Он отхлебнул из стакана. – Сколько я тебе должен?

– Сорок монет за последнее дельце с девчонкой Мэдвига. За прошлое мы в расчете.

Нед вытащил из кармана брюк толстую пачку денег, отделил от нее четыре десятидолларовые ассигнации и протянул их Джеку.

– Благодарю, – кивнул тот.

– Итак, мы в расчете, – сказал Нед. Он глубоко затянулся и, цедя дым сквозь зубы, продолжал: – У меня есть для тебя еще одна работенка. Я хочу, чтобы Поля взяли за убийство Тейлора Генри. Он мне признался во всем, но нужны дополнительные доказательства. Хочешь поработать над этим со мной?

– Нет.

– Почему?

Смуглый молодой человек поднялся и поставил пустой стакан на стол.

– Вы знаете, что мы с Фредом основали здесь небольшое сыскное агентство. Дела идут неплохо. Еще пару лет, и мы начнем прилично зарабатывать. Вы мне нравитесь, Бомонт, но не настолько, чтобы из-за вас рассориться с человеком, который держит в руках весь город.

– Поль – человек конченый, – спокойно ответил Нед. – Вся его свора уже собралась хоронить его. В этот самый момент Фарр и Рейни...

– Так пусть они сами и занимаются этим, – прервал его Джек. – Я не собираюсь ввязываться в эту грязную историю, и вообще я только тоща поверю, что им под силу похоронить Поля, когда увижу его в гробу. Немножко потрепать его – это они могут, а вот на большее они не потянут. Да вы его сами знаете лучше меня. В одном мизинце Поля больше мужества, чем у всей этой шайки, вместе взятой.

– Да, в храбрости ему не откажешь, как раз это и может погубить его. Ну что ж, нет так нет.

– Нет, – повторил Джек и взял шляпу. – Что-нибудь другое – пожалуйста, а это – нет. – И он махнул рукой, как бы подводя черту под разговором.

Нед тоже поднялся с кресла.

– Я так и думал, что ты откажешься, – проговорил он без тени обиды в голосе. Он пригладил усики кончиком пальца и задумчиво посмотрел на Джека. – Кстати, ты не подскажешь мне, где бы я мог отыскать Шеда О'Рори?

Джек покачал головой.

– С тех пор как полиция в третий раз учинила налет на его притон и там в стычке прихлопнули двух фараонов, Шед скрывается, хотя и не похоже, чтобы полиция имела улики лично против него. – Он вынул изо рта сигарету. – Вы знакомы с Виски Вассосом?

– Да.

– Можно узнать у него; если вы его хорошо знаете, спросите у него. По вечерам он обычно околачивается в кабачке Тима Уокера.

– Спасибо, Джек. Попытаю счастья.

– Не за что, – ответил Джек. Он поколебался. – Мне чертовски жаль, что вы порвали с Полем. Уж лучше бы вы... – он оборвал себя и направился к двери. – Впрочем, вы сами знаете, что делать, – сказал он, не оборачиваясь, и вышел.

II

Нед Бомонт зашел в окружную прокуратуру. На этот раз его сразу провели к Фарру.

Фарр не сделал даже попытки приподняться с кресла и не протянул Неду руки.

– Здравствуйте, Бомонт. Присаживайтесь, – произнес он с ледяной вежливостью. Его задиристая физиономия, несколько поблекла. Глаза смотрели враждебно и настороженно.

Нед уселся поудобнее, закинул ногу на ногу и начал:

– Я забежал к вам рассказать о том, что произошло между мной и Полем вчера, когда я ушел отсюда.

– Ну? – холодно процедил Фарр.

– Я сообщил ему, что у вас поджилки трясутся, – сказал Нед со своей самой очаровательной улыбкой; вид у него был такой, словно он рассказывает забавный анекдот. – Я рассказал ему, как вы пыжитесь, стараясь пришить ему убийство Тейлора Генри. Я сказал, что единственный для него способ спасти шкуру – это отыскать настоящего убийцу. И знаете, что он мне ответил? Что он и есть этот самый убийца, только он назвал это несчастным случаем, или самозащитой, или чем-то еще в этом роде.

Фарр еще больше побледнел и сжал губы, но продолжал молчать.

– Вам не очень скучно меня слушать? – спросил Нед, приподнимая брови.

– Продолжайте, – еще холоднее ответил Фарр.

Нед откинулся на спинку стула и ухмыльнулся.

– Думаете, я морочу вам голову? Боитесь попасться в ловушку? – Он покачал головой. – Эх, Фарр, заячья душонка!

– Я готов выслушать сведения, которые вы пожелаете мне сообщить, – произнес Фарр, – но сейчас я очень занят и попрошу вас...

– Ладно, – рассмеялся Нед, – я только думал, что вы захотите оформить этот мой рассказ как свидетельское показание.

– Пожалуйста. – Фарр нажал перламутровую кнопку на столе.

В комнату вошла седоволосая женщина в зеленом платье.

– Мистер Бомонт хочет продиктовать показание, – сказал Фарр.

– Слушаю, сэр, – ответила женщина и присела сбоку за стол прокурора. Держа над блокнотом серебряный карандашик, она посмотрела на Неда пустыми глазами.

– Вчера днем в своем кабинете, – начал Нед, – Поль Мэдвиг рассказал мне, что в тот вечер, когда был убит Тейлор Генри, он обедал в доме сенатора Генри; что там у него вышла ссора с Тейлором Генри, и, когда он ушел, Тейлор Генри побежал за ним и замахнулся на него тяжелой сучковатой коричневой тростью; пытаясь вырвать эту трость, Мэдвиг случайно ударил ею Тейлора Генри по голове и сбил его с ног; затем он унес эту трость с собой и сжег ее. Он сказал, что единственной причиной, которая заставила его умолчать об этом, было желание скрыть происшедшее от Дженет Генри. Вот и все.

– Немедленно отпечатайте это, – приказал Фарр стенографистке. Женщина вышла.

– А я-то думал, что вас мой рассказ взволнует. – Нед вздохнул. – Мне казалось, что вы на себе волосы начнете рвать от восторга.

Окружной прокурор пристально смотрел на него, не говоря ни слова.

– Я рассчитывал, что вы, по крайней мере, задержите Поля, – не смущаясь, продолжал Нед, – и предъявите ему... – он взмахнул рукой, подыскивая слова, – мои обличительные показания. «Обличительные показания» – неплохо звучит, а?

– Позвольте мне самому решать, как вести расследование, – сдержанно ответил окружной прокурор.

Нед громко расхохотался, потом замолчал и молчал до тех пор, пока стенографистка не вернулась с отпечатанным экземпляром его заявления.

– Принести присягу на Библии? – спросил Нед.

– Не надо, будет достаточно, если вы просто подпишете.

Нед поставил свою подпись.

– А это совсем не так занятно, как я думал, – весело пожаловался он.

Квадратная челюсть Фарра выдвинулась вперед.

– Да уж, конечно, – произнес он с мрачным удовлетворением.

– Эх ты, Фарр, заячья душонка, – повторил Нед. – Берегись автомобилей, не переходи улицу при красном свете. – Он церемонно откланялся. – До новой встречи.

Выйдя из прокуратуры, Нед сердито сморщился.

III

Этим же вечером Нед Бомонт позвонил в дверь неосвещенного трехэтажного дома на Смит-стрит. Низенький человечек с маленькой головой и чрезмерно широкими плечами выглянул в щелку, сказал: «Входи» – и распахнул дверь.

Нед кивнул ему, прошел по тускло освещенному коридору мимо двух запертых дверей, отворил третью и спустился по деревянной лестнице в подвальчик, где была оборудована стойка и тихо играло радио.

Рядом со стойкой находилась стеклянная матовая дверь с надписью «Туалет». Дверь отворилась. Из нее вышел мрачный верзила. Всем своим обликом – покатыми плечами, длинными здоровенными ручищами, кривыми ногами и плоским приплюснутым лицом – он напоминал гориллу. Это был Джефф Гарднер.

Джефф увидел Неда, и его маленькие красноватые глазки радостно заблестели.

– Разрази меня Господь, это же Бомонт по кличке «Вдарь-меня-снова»! – заорал он, выставляя в улыбке все свои тридцать два зуба.

– Здорово, Джефф, – откликнулся Нед, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих.

Джефф вразвалку подошел к Неду, облапил его левой рукой, ухватил правой рукой за руку и радостно сообщил сидящим за столиками:

– Это самый шикарный парень из всех, о кого я обдирал свои кулаки, а уж я-то знаю в этом толк. – Он поволок Неда к стойке. – Мы только промочим горло, а потом я покажу вам, как это делается. Вот будет цирк, разрази меня Господь! – Он осклабился Неду прямо в лицо. – Что ты на это скажешь, мой мальчик?

– Шотландского, – флегматично ответил Нед, глядя на него в упор.

Джефф радостно заржал и снова обернулся к сидящим за столиками посетителям:

– Вот видите, я же говорил, что он любитель этого дела. Мне пшеничной, – кивнул он бармену.

Когда перед .ними поставили стаканы, Джефф отпустил правую руку Неда, но продолжал обнимать его за плечи. Они выпили. Потом Джефф снова ухватил Неда за запястье.

– Здесь наверху есть замечательная комната, – приговаривал он, – такая маленькая, что тебе негде будет падать. Ты будешь летать от одной стенки к другой, и нам не придется зря тратить время, пока ты будешь вставать с пола.

– Выпьем, я угощаю, – сказал Нед.

– Недурная идея, – согласился Джефф.

Они снова выпили.

Когда Нед расплатился, Джефф потащил его к лестнице.

– Простите нас, джентльмены! – крикнул он зрителям. – Мы ненадолго. Мы только прорепетируем наш номер и сразу вернемся. – Он ласково потрепал Неда по плечу. – Мы с моим приятелем.

Они поднялись на второй этаж и вошли в небольшую комнату, в которой едва хватало места для двух столиков, шести стульев и диванчика. На одном из столиков стояли пустые стаканы и тарелки с недоеденными бутербродами.

Джефф близоруко огляделся.

– Куда, черт побери, она делась? – Он отпустил Неда. – Ты здесь никакой шлюхи не видишь?

– Нет.

Джефф покачал головой и многозначительно произнес:

– Ушла. – Покачиваясь, он повернулся к двери и грязным пальцем нажал на кнопку звонка. – Присаживайся, – предложил он Неду, нелепо поклонившись и сделав рукой широкий жест.

Нед сел за тот из двух столиков, что был почище.

– Бери любой стул, какой пожелаешь, – продолжал Джефф, снова взмахнув рукой. – Этот не нравится, садись на другой. Я хочу, чтобы ты считал себя моим гостем, а не хочешь, так черт с тобой.

– Это прекрасный стул, – сказал Нед.

– Это паршивый стул, – возразил Джефф, – во всей этой дыре нет ни одного стоящего стула. Вот смотри. – Он взял один из стульев и отломал переднюю ножку. – И ты называешь это прекрасным стулом? Эх, Бомонт, ни черта ты не смыслишь в стульях! – Он отшвырнул от себя стул и бросил отломанную ножку на диванчик. – Но меня ты не проведешь. Я знаю, зачем ты сюда приперся. Думаешь, я пьян, да?

– Нет, ты не пьян, – улыбнулся Нед.

– Врешь ты все. Я пьянее тебя. Я самый пьяный во всей этой дыре. Я пьянее, чем сто чертей, и не смей говорить мне, что я не пьян... – он помахал перед носом Неда своим толстым грязным пальцем.

– Что вы будете пить, джентльмены? – спросил официант, появляясь в дверях.

Джефф обернулся к нему.

– Ты где был? Дрыхнешь? Я звонил тебе час назад.

Официант открыл было рот, но Джефф не дал ему говорить.

– Я привожу сюда своего лучшего друга, хочу с ним выпить, и что же, черт возьми? Целый час мы сидим и ждем какого-то паршивого официанта. Вот видишь, он уже дуется на меня.

– Чего вы желаете? – безучастно спросил официант.

– Я желаю знать, куда девалась девка, которая была со мной?

– Ах, эта? Она ушла.

– Куда ушла?

– Не знаю.

– Так узнай, да поживее, – нахмурился Джефф. – В этой чертовой дыре никто ничего не знает... – В его красноватых глазах зажегся хитрый огонек. – Постой, я подскажу тебе. Сбегай в женский туалет и поищи ее там.

– Там ее нет, – сказал официант, – она ушла совсем.

– Ах ты, ублюдок! – Джефф повернулся и посмотрел на Неда. – Что нам делать с этим паршивым ублюдком? Я привел тебя сюда, чтобы ты с ней познакомился, потому что знаю, что ты ей понравишься и она тебе тоже. Так нет! Мои друзья, оказывается, недостаточно хороши для этой девки! Ушла!

Нед молча закурил сигару.

– Ладно, тащи нам чего-нибудь выпить, – сказал Джефф, почесав в затылке, – мне – пшеничной.

– Мне – шотландского, – сказал Нед.

Официант ушел.

Джефф уставился на Неда.

– Только ты не воображай, будто я не понимаю, что ты затеваешь, – проворчал он.

– Ничего я не затеваю, – примирительно ответил Нед. – Просто мне хотелось повидаться с Шедом, вот я и подумал, что, может быть, встречу здесь Виски Вассоса и он поможет мне найти Шеда.

– А я, по-твоему, не знаю, где найти Шеда?

– Должен бы знать.

– Чего же ты меня не спросишь?

– И в самом деле. Где же он?

– Все ты врешь! – заорал Джефф, трахнув по столу своей могучей ручищей. – Плевать тебе на Шеда. Ты за мной охотишься.

Нед улыбнулся и отрицательно качнул головой.

– Врешь! – вопил горилла. – Ты же знаешь, черт тебя побери...

Дверь в комнату отворилась, и на пороге показался моложавого вида мужчина с пухлым ртом и большими круглыми глазами.

– Потише, Джефф. От тебя одного больше шума, чем от всех остальных, – сказал он.

Джефф повернул к нему голову.

– Посмотри на этого ублюдка, – сказал он, указывая пальцем на Неда, – он воображает, будто я не знаю, что он затевает. А я знаю. Он мерзавец, вот кто он. И я его сейчас отделаю так, что на нем живого места не останется...

– Ладно, но зачем же поднимать из-за этого такой шум, – рассудительно сказал стоящий в дверях человек. Он подмигнул Неду и вышел.

– Вот и Тим тоже стал мерзавцем, – мрачно пожаловался Джефф и сплюнул на пол.

Пришел официант с заказом.

– Будем здоровы, – сказал Нед и осушил свой стакан.

– Не желаю я пить за твое здоровье, – возразил Джефф мрачно, – ты мерзавец.

– Не валяй дурака.

– А ты врешь! Я пьян, но я понимаю, что у тебя на уме. – Он залпом выпил свою водку и вытер рот тыльной стороной ладони. – Я утверждаю, что ты мерзавец.

– Ну что ж, пусть будет по-твоему, – добродушно согласился Нед.

Джефф приблизил к нему свою гориллообразную рожу.

– Ты воображаешь, будто ты хитер, как дьявол, а?

Нед молчал.

– Думаешь, я не понимаю твоих фокусов. Решил накачать меня, думаешь, я тебе все выложу?

– Правильно, – небрежно бросил Нед. – Да, кстати, я слышал, будто тебя обвиняют в убийстве Фрэнсиса Уэста. Это верно, что ты пришил его?

– К черту Фрэнсиса Уэста!

– Я с ним не был знаком. – Нед пожал плечами.

– Ты мерзавец, – сказал Джефф.

– Выпьем за мой счет.

Горилла Джефф угрюмо кивнул и, откинувшись назад вместе со стулом, нажал на кнопку звонка.

– Все равно ты мерзавец, – сказал он, не снимая пальца с кнопки. Стул под ним угрожающе затрещал, и Джефф поспешил принять нормальное положение. Он поставил локти на стол и подпер кулаком подбородок. – Разве мне не все равно, кто меня продаст. Плевать я хотел! Ведь не поджарят же они меня за это дельце.

– Почему бы и нет?

– Почему? Он еще спрашивает! Все равно до выборов мне ничего не сделают, а потом Шед будет здесь хозяином.

– Может быть.

– Никаких «может быть»!

Вошел официант, и они снова заказали виски.

– А вдруг Шед не захочет тебя выручать? – задумчиво проговорил Нед, когда они остались одни. – Такое уже случалось.

– Черта с два! – насмешливо сказал-Джефф. – Я за ним такие штучки знаю...

Нед выпустил облако сигарного дыма.

– Что же ты о нем знаешь?

– Разрази меня Господь! – захохотала горилла. – Он воображает, будто я настолько пьян, что все ему выложу. – Он тяжело ударил по столу кулаком.

– Валяй, Джефф, выкладывай! – раздался спокойный мелодичный голос с легким ирландским акцентом. В дверях стоял Шед О'Рори. Его голубые глаза смотрели на Джеффа с едва заметным сожалением.

Джефф весело сощурился в его сторону.

– Здорово, Шед. Заходи, выпей с нами. Познакомься с мистером Бомонтом. Он мерзавец.

– Я тебе велел не вылезать из своей дыры, – не повышая голоса, сказал О Тори.

– Побойся Бога, Шед, я там так прокис, что боялся с тоски сам себя покусать. А потом разве этот кабак не дыра? Дыра и есть.

О Тори еще секунду смотрел на Джеффа, потом перевел взгляд на Неда.

– Добрый вечер, Бомонт.

– Привет, Шед.

О Тори ласково улыбнулся и, указав на Джеффа легким кивком головы, спросил:

– Много удалось из него выкачать?

– Ничего такого, чего бы я уже не знал, – ответил Нед, – шуму от него много, а толку чуть.

– Я считаю, что вы – пара мерзавцев, – заявил Джефф.

За спиной О Тори появился официант с подносом в руках.

– Не нужно, – сказал О'Рори, – хватит с них.

Официант удалился. Шед О'Рори вошел в комнату и прикрыл за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, он тихо произнес:

– Ты слишком много болтаешь языком, Джефф. Я уже предупреждал тебя.

Нед многозначительно подмигнул Джеффу.

– Что это ты мне подмигиваешь? – разозлился Джефф. Нед рассмеялся.

– Я с тобой разговариваю, Джефф, – сказал О'Рори.

– Слышу, не глухой.

– Смотри, как бы я не прекратил с тобой разговаривать.

– Не строй из себя мерзавца, Шед, – сказал Джефф, поднимаясь со стула. – Какого черта ты на меня взъелся? – Он обошел вокруг стола. – Послушай, Шед, мы с тобой всегда были дружками. Если бы ты только знал, как я тебя люблю. – Он протянул руки, пытаясь обнять О'Рори. – Конечно, я нализался, но...

– Садись, – сказал О'Рори ровным голосом.

Он уперся своей холеной рукой в грудь гориллы и с силой оттолкнул его.

Левый кулак Джеффа взвился. О'Рори отвернул голову вправо ровно настолько, чтобы кулак прошел мимо. Его узкое, тонко очерченное лицо оставалось совершенно спокойным. Правая рука быстро скользнула к бедру.

Нед вскочил со стула и, упав на колени, обеими руками ухватил Шеда за кисть.

Джефф схватил О'Рори за горло. Его приплюснутое гориллообразное лицо было перекошено зверской гримасой. Весь хмель словно соскочил с него.

– Взял пушку? – пропыхтел он.

– Да.

Нед поднялся на ноги и сделал шаг назад. Черный пистолет в его руке был направлен на О'Рори.

Глаза О'Рори помутнели, лицо налилось кровью, он не сопротивлялся.

Повернув голову через плечо, Джефф посмотрел на Неда и оскалил зубы в широкой идиотской улыбке. Его глазки весело блестели. Хриплым добродушным голосом он произнес:

– Сам понимаешь, теперь нам надо его прикончить.

– Не впутывай меня в эту историю, – проговорил Нед.

Голос его был спокоен, только ноздри слегка трепетали.

– Струсил? – ухмыльнулся Джефф. – Думаешь, Шед все простит и забудет. – Он облизнулся. – Правильно. Забудет. Я это устрою.

Осклабясь и тяжело дыша, Джефф стоял, повернувшись к Неду лицом, не глядя на человека, которого он держал за горло. Мышцы тяжелыми буграми вздулись под его пиджаком, капли пота потекли по перекошенному лицу. Он расставил пошире ноги. Спина его напряглась. Раздался звук и как будто что-то хрустнуло. Тело О'Рори обмякло и повисло в руках Джеффа.

Нед побледнел. Его лоб покрылся испариной.

– Крышка, – хрипло засмеялся Джефф. Отшвырнув ногой стул, стоявший на дороге, он бросил труп О'Рори на диванчик, лицом вниз. Затем вытер руки о штаны и повернулся к Неду.

– Ты знаешь, кто я? Я просто добродушный слюнтяй. Меня хоть ногами пинай, я и пальцем не пошевелю.

– Ты боялся его, – сказал Нед.

Джефф расхохотался.

– А хоть бы и так? Я не стыжусь этого. Его всякий боялся, кто в своем уме. Один ты у нас герой. – Он расхохотался и огляделся по сторонам. – Давай сматываться отсюда, пока кто-нибудь не приперся. – Он протянул руку. – Отдай мне пушку. От нее надо избавиться.

– Не дам, – отрезал Нед. Неторопливым движением он отвел руку вбок, направил пистолет Джеффу в живот. – Мы скажем, что ты оборонялся, что это была самозащита. Не бойся. Я с тобой. Как-нибудь выкрутимся на суде.

– Выдумал тоже! Вот умник! – воскликнул Джефф. – Ведь меня и без того разыскивают за убийство Уэста. – Его маленькие красные глазки торопливо перебегали с лица Неда на пистолет в его руке.

Тонкие губы Неда скривились в усмешке.

– Именно об этом я и подумал, – тихо сказал он.

– Не валяй дурака! – взревел Джефф, делая шаг по направлению к нему.

Нед быстро отскочил за стол.

– Я не расстроюсь, если мне придется всадить тебе пулю в живот, Джефф, – сказал он. – Я у тебя в долгу, помнишь?

Джефф остановился и почесал в затылке.

– Что же ты за мерзавец? – удивленно спросил он.

– Не хуже тебя, – ответил Нед и, поведя пистолетом, приказал: – Садись.

Джефф помялся и сел. Левой рукой Нед нажал на кнопку звонка. Джефф вскочил.

– Садись, – приказал Нед.

Джефф сел.

– Руки на стол! – скомандовал Нед.

– Да ты просто полоумный ублюдок, – печально покачал головой Джефф. – Неужели ты вправду воображаешь, что тебе дадут вытащить меня отсюда?

Нед переменил позицию так, чтобы держать под контролем одновременно и Джеффа и дверь.

– Самое лучшее для тебя – это вернуть мне пистолет и надеяться, что я забуду о случившемся, – сказал Джефф. – Разрази меня Господь, Нед, да ведь этот кабак для меня ну просто дом родной. Даже не думай, что у тебя здесь чтонибудь выйдет.

– Руки прочь от солонки! – скомандовал Нед.

Вошедший официант выпучил на них глаза.

– Позови сюда Тима, – сказал Нед.

Горилла открыл рот, собираясь что-то сказать.

– Заткнись! – посоветовал ему Нед.

Официант торопливо прикрыл за собой дверь.

– Не будь дураком, Нед, – настаивал Джефф. – Тебе же хуже будет. Прикончат тебя здесь. Да и какая тебе выгода продавать меня фараонам? Никакой. – Он облизнул пересохшие губы. – Послушай, Нед, я понимаю, что ты бесишься за тот раз, когда мы малость помяли тебе бока, но, черт подери, при чем тут я? Я ведь только выполнял приказ Шеда, и разве я сейчас не расквитался с ним за тебя?

– Если ты не уберешь свои лапы от солонки, – сказал Нед, – я продырявлю тебя насквозь.

– Ну и мерзавец же ты, – вздохнул Джефф.

Моложавый мужчина с пухлым ртом приоткрыл дверь, быстро вошел и прикрыл ее за собой.

– Джефф убил О'Рори, – сказал Нед. – Позвони в полицию. У тебя как раз хватит времени припрятать спиртное до их прихода. И не мешало бы найти доктора на случай, если он еще не умер.

– Если он не умер, – язвительно расхохотался Джефф, – можете называть меня папой римским. – Потом он перестал смеяться и фамильярно обратился к моложавому человеку: – Как тебе нравится этот тип, который считает, что ему сойдут с рук такие фокусы? Разъясни-ка ему, Тим, что здесь это не пройдет.

Тим расчетливо посмотрел сначала на труп, потом на Джеффа и, наконец, перевел свои холодные круглые глаза на Неда. Медленно взвешивая каждое слово, он сказал:

– Неприятная история для моего заведения. Может, вытащить его на улицу? Ни к чему приводить сюда фараонов.

Нед отрицательно покачал головой.

– Припрячь спиртное до их прихода, и все будет в порядке. Я беру это на себя.

Видя, что Тим колеблется, Джефф снова заговорил:

– Послушай, Тим, ты ведь меня знаешь...

– Заткнись, ради Бога! – раздраженно оборвал его Тим.

– Вот видишь, Джефф, после смерти Шеда тебя никто и знать не хочет, – улыбнулся Нед.

– Ах так! – горилла Джефф уселся поудобнее. – Ну, валяйте, бегите за фараонами. Теперь, когда я узнал, что вы за сукины сыны, я скорее подохну, чем попрошу вас о чем-нибудь.

– А иначе никак нельзя? – спросил Тим, не обращая внимания на Джеффа.

Нед снова покачал головой.

– Ладно, как-нибудь выкручусь, – решил Тим, поворачивая к двери.

– Проверь, нет ли у Джеффа пистолета? – попросил Нед,

– Не хочу, – сказал Тим. – Все это произошло здесь, но я к этому никакого отношения не имел и не собираюсь иметь.

Он вышел.

До прихода полиции Джефф сидел, положив руки на стол, и говорил без остановки. Он обзывал Неда всевозможными, большей частью непристойными прозвищами и многословно, с большим знанием дела, перечислял его пороки. Нед слушал его с вежливым интересом.

Первым в комнату вошел худощавый седой человек в форме лейтенанта полиции. Его сопровождали шестеро полицейских сыщиков.

– Здорово, Брет, – приветствовал лейтенанта Нед Бомонт. – Осторожнее, мне кажется, у него в кармане пистолет.

– Что здесь, собственно, происходит? – спросил Брет, глядя на труп, лежащий на диванчике.

Тем временем двое сыщиков, зайдя за спину Джеффа, схватили его.

Нед объяснил Брету, что произошло. Рассказ его в целом был правдивым, но создалось впечатление, будто О'Рори был убит во время драки, а не после того, как его обезоружили.

Пока Нед рассказывал, в комнату вошел врач, склонился над трупом и бегло осмотрел его. «Мертвый», – ответил он на вопросительный взгляд лейтенанта и вышел из комнаты.

Джефф добродушно переругивался с державшими его сыщиками. В ответ на каждое ругательство кто-нибудь из них отпускал ему зуботычину. Джефф смеялся и продолжал ругаться. Его фальшивые челюсти были выбиты, из уголка рта стекала струйка крови.

Нед передал лейтенанту пистолет О'Рори и встал.

– Мне сейчас поехать с тобой в участок? Или это подождет до утра?

– Лучше сейчас, – ответил Брет.

IV

Было уже далеко за полночь, когда Нед Бомонт вышел из полицейского участка. Он распрощался с двумя репортерами, вышедшими вместе с ним, сел в такси и назвал водителю адрес Поля Мэдвига.

Нижний этаж дома Мэдвига был освещен, и, когда Нед поднялся на крыльцо, ему отворила дверь миссис Мэдвиг. Она была в черном платье, ее плечи окутывала шаль.

– Привет, ма, – сказал Нед, – почему вы так поздно не спите?

– Я думала, это Поль, – сказала она разочарованно.

– А разве его нет дома? Мне необходимо поговорить с ним. – Он пристально посмотрел ей в глаза. – Что-нибудь стряслось?

– Зайди Нед, – попросила она, распахивая перед ним дверь.

Нед вошел.

– Опаль пыталась покончить с собой, – сказала миссис Мэдвиг, прикрыв за ним дверь.

– Что?

– Она перерезала себе вену на руке, прежде чем сиделка успела остановить ее. К счастью, она потеряла совсем немного крови, и ей ничего не грозит, если только она не вздумает повторить это.

– А где Поль? – спросил Нед упавшим голосом.

– Не знаю. Я никак не могу отыскать его. Он давно уже должен был вернуться домой. Ума не приложу, где он. – Она положила свою худую руку ему на плечо и понизила голос: – Это правда, что вы с Полем... – она осеклась.

– Да, между нами все кончено, – сказал Нед.

– Нед, мальчик мой, неужели это никак нельзя уладить? Ведь вы с ним... – у нее снова прервался голос.

Нед поднял голову. В его глазах стояли слезы.

– Нет, ма, – нежно сказал он, – этого уже не поправишь. Он вам все рассказал?

– Нет, но когда я объяснила ему, что звонила тебе по поводу следователя из прокуратуры, он попросил меня никогда больше не обращаться к тебе и сказал, что уже не считает тебя своим другом.

Нед откланялся.

– Передайте ему, ма, что я приходил поговорить с ним. Передайте ему, что я еду домой и всю ночь буду ждать его звонка. – Он снова откашлялся и добавил, плохо владея собою: – Скажите ему это.

Миссис Мэдвиг обняла Неда своими худыми руками.

– Ты славный мальчик, Нед. Я не хочу, чтобы вы с Полем ссорились. Лучшего друга у него не было никогда. Что произошло между вами? Неужели эта Дженет?..

– Спросите Поля, – с горечью прошептал он. – Я побегу, ма, если только я не могу вам или Опаль чем-нибудь помочь.

– Может быть, ты поднимешься к ней? Она еще не спит. Ей будет полезно поговорить с тобой. Опаль всегда слушалась тебя.

Он сглотнул слюну и покачал головой.

– Нет, ма, она... тоже не захочет видеть меня.

Глава десятая. СЛОМАННЫЙ КЛЮЧ

I

Нед Бомонт вернулся домой. Он выпил кофе, покурил, прочитал газету, просмотрел журнал, взялся за книгу. Время от времени он бросал чтение и начинал бесцельно слоняться по комнате. Телефон молчал. Дверной звонок тоже.

В восемь часов утра он принял ванну, побрился и надел свежую рубашку. Затем он заказал завтрак.

В девять утра он позвонил Дженет.

– Доброе утро... Спасибо, хорошо... Что ж, для фейерверка все готово... Да. Если ваш отец дома, может быть, мы сначала расскажем ему. Хорошо, только до моего прихода ни слова. Как только управлюсь... Буквально через пару минут. До встречи.

Он положил трубку, глядя куда-то вдаль, шумно хлопнул в ладоши и потер руки. Губы его были угрюмо поджаты, глаза горели. Он надел пальто и шляпу и, еле слышно насвистывая сквозь зубы какой-то модный мотивчик, направился к дому Генри широким, торопливым шагом.

– Мисс Генри ждет меня, – сказал он служанке, отворившей ему дверь.

– Да, сэр, – ответила она и провела его в большую, залитую солнцем комнату, где завтракали сенатор с дочкой.

Увидев Неда, Дженет вскочила со стула и подбежала к нему, протягивая руки.

– Здравствуйте.

Сенатор удивленно взглянул на дочь. Он величественно поднялся со своего места и пожал Неду руку.

– Доброе утро, мистер Бомонт. Очень рад вас видеть. Не желаете ли присоединиться?

– Благодарю вас, я уже позавтракал.

Дженет Генри вся дрожала от возбуждения; щеки ее побледнели, зрачки расширились. У нее был такой вид, словно она наглоталась наркотиков.

– Папа, мы должны кое-что тебе рассказать, – начала она прерывающимся голосом. – Это касается... – Она резко повернулась к Неду. – Скажите ему! Скажите ему все!

Нед покосился на нее, нахмурил брови и посмотрел прямо в глаза ее отцу. Сенатор по-прежнему стоял у стола.

Нед Бомонт сказал:

– У нас есть очень веские доказательства, включая собственное признание Поля Мэдвига в том, что он убил вашего сына.

У сенатора сузились глаза, и он тяжело оперся рукой о стол.

– Что же это за веские доказательства?

– Видите ли, сэр, главное из них – это, конечно, его признание. Он говорит, что в ту ночь ваш сын бросился за ним вдогонку и хотел ударить его массивной сучковатой тростью. Пытаясь вырвать у него эту трость, Мэдвиг случайно ударил ею вашего сына по голове. Он говорит, что унес эту трость с собой и сжег, но ваша дочь, – он слегка наклонил, голову в сторону Дженет, – утверждает, будто эта трость все еще находится в вашем доме.

– Трость дома! – воскликнула Дженет. – Это та самая, что тебе подарил майор Собридж.

Лицо сенатора сделалось бледным, словно мрамор, и таким же неживым.

– Продолжайте, – сказал он.

– Так вот, раз у вашего сына не было с собой трости, – продолжал Нед, слегка разводя руками, – отпадает басня о самозащите. Вчера я сообщил об этом Фарру. Фарр не будет зря рисковать. Вы знаете, что за человек Фарр, но ему не остается ничего другого, как арестовать Поля сегодня же.

Дженет удивленно взглянула на Неда, нахмурилась, хотела что-то сказать, но, сжав губы, промолчала.

Сенатор промокнул рот салфеткой, которую он все еще держал в левой руке, бросил ее на стол и спросил:

– А у вас есть... гм... другие доказательства?

– Разве этого мало? – наивно удивился Нед.

– Но ведь есть еще доказательства! – вмешаюсь Дженет.

– Так, всякая мелочь в подтверждение, – пренебрежительно ответил Нед. – Я могу сообщить вам подробности, но мне кажется, что и этого достаточно.

– Вполне, – ответил сенатор. Он провел рукой по лбу. – Никак не мог в это поверить, но видно, так оно и есть. Если мистер Бомонт, и ты, дорогая, простите меня... – повернулся он к дочери, – ...мне бы хотелось недолго побыть одному, чтобы привыкнуть к этой мысли. Нет, нет, оставайтесь здесь, я поднимусь к себе. – Он отвесил им изысканный поклон. – Пожалуйста, не уходите, мистер Бомонт. Я скоро вернусь. Мне надо хоть немного времени, чтобы свыкнуться с мыслью... что человек, с которым я работал плечом к плечу, оказался убийцей моего сына.

Он снова поклонился и вышел из комнаты, расправив плечи и высоко подняв голову.

Нед взял Дженет за руку и спросил, понизив голос:

– Послушайте, а он ничего не натворит?

Она удивленно посмотрела на него.

– Ну, например, он не может в ярости броситься искать Поля, чтобы ему отомстить? – объяснил Нед. – Это нам совсем ни к чему. Кто знает, чем это кончится.

– Не знаю, – растерялась Дженет.

– Этого нельзя допустить, – нетерпеливо поморщился Нед. – Здесь можно спрятаться где-нибудь около выхода, чтобы перехватить его, если он решится на крайности?

– Можно. – Ее голос звучал испуганно.

Она провела его через переднюю в маленькую полутемную от спущенных штор комнатку. Слегка приоткрыв дверь, они встали за ней, тесно прижавшись друг к другу. Всего два шага отделяло их от парадного входа. Они дрожали. Дженет пыталась что-то шепнуть Неду, но он заставил ее замолчать.

Вскоре они услышали тихие, приглушенные толстым ковром шаги и увидели сенатора Генри в пальто и шляпе, торопливо направляющегося к выходу.

– Минутку, сенатор, – окликнул его Нед, появляясь из своего убежища.

Сенатор обернулся. На его лице было выражение властной жестокости.

– Прошу вас извинить меня, – сказал он, высокомерно взглянув на Неда, – я спешу.

– Не пойдет, – ответил Нед, преграждая ему путь, – нам ни к чему лишние неприятности.

Дженет подбежала к отцу.

– Папа, не ходи! – воскликнула она. – Послушайся мистера Бомонта.

– Я уже выслушал мистера Бомонта, – ответил сенатор, – готов и дальше слушать его, если он может сообщить мне дополнительные сведения. Если таковых нет, прошу извинить меня. – Он улыбнулся Неду. – Я вас выслушал и теперь собираюсь действовать сам.

– Я думаю, что вам не следует сейчас встречаться с ним, – ответил Нед, спокойно выдержав высокомерный взгляд сенатора.

– Папочка, не ходи. – начала было Дженет, но сенатор взглядом заставил ее замолчать.

Нед откашлялся. Лицо его покрылось красными пятнами. Быстро протянув левую руку, он коснулся ею правого кармана сенатора.

Тот с оскорбленным видом отступил.

– Скверное дело, – кивнул Нед, словно разговаривая сам с собой. Он перевел глаза на Дженет. – У него в кармане пальто пистолет.

– Папа! – вскричала она и закрыла ладонью рот.

Нед упрямо поджал губы.

– Так вот, – обратился он к сенатору, – как хотите, но мы не позволим вам выйти отсюда с пистолетом в кармане.

– Не пускайте его, Нед, – взмолилась Дженет.

Сенатор возмущенно оглядел их.

– Мне кажется, вы забываетесь. Дженет, будь добра, пройди в свою комнату.

Девушка неохотно повернулась, сделала два шага и остановилась.

– Нет! Я не пущу тебя! Нед, не выпускайте его!

– Не пущу! – Пообещал Нед, облизывая сухие губы.

Холодно взглянув на него, сенатор взялся за дверную ручку.

Повернувшись, Нед накрыл его руку своей.

– Послушайте меня, сэр, – почтительно проговорил он. – Я не могу этого допустить. И не думайте, что я сую свой нос в ваши дела. – Он отпустил руку сенатора, полез во внутренний карман и вытащил грязную, истрепанную, сложенную в несколько раз бумажку. – Вот приказ, подписанный в прошлом месяце о моем назначении специальным следователем прокуратуры. – Он протянул бумажку сенатору. – Насколько мне известно, этот приказ не был отменен, так что... – он пожал плечами, – я не могу допустить, чтобы вы совершили убийство.

– Вы пытаетесь спасти жизнь этого убийцы, потому что он ваш друг, – проговорил сенатор, даже не взглянув в сторону Неда.

– Вы отлично знаете, что это не так.

– Хватит с меня, – произнес сенатор, поворачивая ручку двери.

– Если вы выйдете на улицу с пистолетом в кармане, я арестую вас.

– Папочка, не надо, – простонала Дженет.

Сенатор и Нед, тяжело дыша, сверлили друг друга глазами.

Сенатор заговорил первым.

– Не оставишь ли ты нас на несколько минут, моя дорогая? – обратился он к дочери. – Мне необходимо поговорить с мистером Бомонтом.

Дженет вопросительно взглянула на Неда. Тот кивнул.

– Хорошо, – сказала она, – если только ты пообещаешь, что не уйдешь до моего возвращения.

– Не уйду, – улыбнулся сенатор.

Мужчины проводили ее взглядом. У двери в комнату Дженет на мгновение оглянулась на них и вышла.

– Боюсь, что вы скверно влияете на мою дочь, – с горечью сказал сенатор. – Обычно она не бывает такой... упрямой.

Нед виновато улыбнулся, но промолчал.

– И как давно это продолжается? – спросил сенатор.

– Наше расследование? Я занимаюсь им только второй день. А ваша дочь – с самого начала. Она все время считала Поля убийцей своего брата.

– Что?! – Сенатор так и остался стоять с разинутым ртом.

– Она с самого начала считала Поля убийцей Тейлора. Она ненавидит Поля и всегда ненавидела его. Разве вы не знали об этом?

– Ненавидит его? – Сенатор задохнулся от изумления. – Неужели? О Боже!

– Вы и вправду этого не знали? – с любопытством спросил Нед.

Сенатор с шумом выдохнул воздух.

– Пройдемте сюда, – сказал он и первым вошел в полутемную комнату, где перед этим прятались Дженет с Недом. Он зажег свет, а Нед тем временем прикрыл за собой дверь. Затем они повернулись лицом друг к Другу.

– Я хочу поговорить с вами как мужчина с мужчиной, мистер Бомонт. Думаю, что на время мы можем забыть о вашем официальном положении. – Произнося последние слова, он слегка улыбнулся.

– Ладно, – кивнул Нед, – тем более что Фарр, наверное, тоже забыл о нем.

– Вот именно. А теперь послушайте меня, мистер Бомонт, я не кровожадный человек, но мне невыносима мысль о том, что убийца моего сына безнаказанно бродит на свободе, в то время как...

– Я уверен, что его арестуют. У них нет другого выхода. Улики свидетельствуют против него, и это всем известно.

– Поговорим как политик с политиком, – холодно усмехнулся сенатор. – Неужели вы думаете, что я поверю, будто Полю что-нибудь грозит в нашем городе, что бы он там ни совершил?

– Да, Полю Мэдвигу крышка. Его все предали. Вся его свора. Единственное, что их пока удерживает, – это привычка вытягиваться в струнку, стоит ему только щелкнуть бичом. Но подождите, они живо наберутся смелости.

Улыбнувшись, сенатор Генри покачал головой.

– Позвольте мне не согласиться с вами. Не забывайте, что вас еще не было на свете, когда я начал заниматься политикой.

– Не спорю.

– Так поверьте мне: они никогда не наберутся смелости, и ждать этого бесполезно. Поль их хозяин, и, сколько бы они ни огрызались на него, он все равно останется их хозяином.

– Я держусь другого мнения. Поль – конченый человек. А теперь вернемся к вашему пистолету. Ни к чему это. Лучше отдайте его, – он протянул руку.

Сенатор сунул правую руку в карман. Нед быстро шагнул к нему и левой рукой сжал ему запястье.

– Лучше отдайте, – повторил он.

Сенатор свирепо посмотрел на него.

– Ну что ж, другого выхода у меня нет, – сказал Нед и после непродолжительной борьбы, во время которой был опрокинут стул, отнял у сенатора старинный никелированный револьвер. Когда он засовывал его в карман брюк, отворилась дверь и на пороге появилась Дженет с побледневшим лицом и широко раскрытыми глазами.

– Что случилось? – вскричала она.

– Ваш отец не хочет слушать доводов рассудка, – проворчал Нед. – Пришлось силой отобрать у него револьвер.

– Вон из моего дома! – взревел сенатор; лицо его дергалось, он тяжело дышал.

– И не подумаю, – отчеканил Нед. Его усики начали слегка подрагивать, глаза загорелись гневом. Он протянул руку и грубо втянул Дженет в комнату. – Садитесь и слушайте меня. Вы этого хотели, так получайте же. – Он повернулся к сенатору. – Я буду говорить долго, так что вам тоже лучше присесть.

Но Дженет и ее отец остались стоять. Лица их были одинаково бледными, только у Дженет на лице было выражение панического ужаса, а у ее отца – холодной настороженности.

– Это вы убили вашего сына, – сказал Нед, обращаясь к сенатору.

Тот не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

Несколько секунд Дженет тоже стояла неподвижно, затем ее лицо исказилось, и она медленно опустилась на пол. Она не упала, нет, просто у нее подогнулись колени, и она осталась сидеть на полу, опершись о него рукой и испуганно переводя взгляд с Неда на отца.

Мужчины даже не посмотрели в ее сторону.

– Вы сейчас собирались застрелить Поля, – продолжал Нед, – только затем, чтобы он не смог рассказать, как вы убили своего сына. Вы отлично понимаете, что это сойдет вам с рук. Как же! Праведный гнев джентльмена старой закалки и все" такое прочее. Вы перед всем миром собирались сыграть эту роль, которую только что прорепетировали перед нами.

Сенатор молчал.

– Вы прекрасно знаете, что, как только Поля арестуют, он перестанет вас покрывать. Он никогда не позволит, чтобы Дженет считала его убийцей своего брата. – Нед горько рассмеялся. – Подумать только, какая ирония судьбы. – Он замолчал и пригладил волосы. – На самом же деле произошло следующее, – снова заговорил он, – когда Тейлор услышал, что Поль поцеловал Дженет, он бросился за ним, схватив трость и надев шляпу. Впрочем, эти детали несущественны. Когда вы подумали, что их ссора может зачеркнуть ваши надежды на переизбрание...

– Это абсурд, – хриплым голосом прервал его сенатор. – Я не позволю, чтобы в присутствии моей дочери...

– Конечно же, это абсурд, – криво усмехнулся Нед. – Это так же абсурдно, как и то, что вы принесли обратно трость, которой убили вашего сына, и вернулись в его шляпе, потому что впопыхах забыли надеть свою, но этот абсурд выдает вас с головой.

– А как же быть с признанием Поля? – язвительно спросил сенатор.

– Да очень просто, – ответил Нед. – Мы сделаем вот что. Дженет, будьте добры, позвоните ему и попросите его немедленно прийти сюда. Когда он придет, мы расскажем ему, как ваш отец собирался его застрелить, и послушаем, что он на это скажет.

Дженет вздрогнула, но не двинулась с места. Ее глаза смотрели пустым, невидящим взглядом.

– Это просто нелепо, – возмутился сенатор, – разумеется, мы не сделаем ничего подобного.

– Позвоните ему, Дженет, – повелительно повторил Нед.

Девушка поднялась и все с тем же невидящим взглядом направилась к двери, не обратив внимания на резкий окрик отца.

Тогда сенатор переменил тон.

– Подожди, моя дорогая, – сказал он и обратился к Неду: – Я хочу поговорить с вами с глазу на глаз.

– Хорошо, – согласился Нед и посмотрел на Дженет, нерешительно остановившуюся на пороге.

Но Дженет опередила его.

– Я никуда не уйду. Я должна все знать! – упрямо воскликнула она.

Нед кивнул и снова повернулся к ее отцу.

– Она права.

– Дженет, родная моя, – заговорил сенатор, – я ведь хочу пощадить тебя...

– А я не хочу, чтобы меня щадили. Я хочу знать правду.

– Тогда я ничего не скажу! – воскликнул сенатор, картинно всплеснув руками.

– Позвоните Полю, Дженет.

– Не надо, – остановил ее сенатор, прежде чем она успела сдвинуться с места. – Я не заслужил, чтобы со мной поступали так жестоко, но... – он вытащил из кармана платок и вытер им вспотевшие ладони. – Ладно. Я расскажу вам все, как было, и за это попрошу вас об одолжении, в котором вы не сможете мне отказать. – Он бросил взгляд в сторону дочери. – Раз ты так настаиваешь, входи и закрой дверь.

Дженет закрыла дверь и присела на стул, напряженно выпрямившись.

Сенатор заложил руки за спину. Во взгляде, который он бросил на Неда, не было неприязни.

– В тот вечер я бросился вслед за Тейлором, потому что я не хотел рисковать дружбой Поля из-за дурацкой вспыльчивости моего сына. Я догнал их на Китайской улице. Поль уже вырвал у Тейлора трость. Между ними происходило бурное объяснение. Я попросил Поля оставить нас одних и предоставить мне самому управиться с сыном. Поль послушал меня и, передав мне трость, пошел прочь. Но тут Тейлор заговорил со мной в таком оскорбительном тоне, в каком ни один сын не имеет права разговаривать с отцом. Он даже оттолкнул меня, пытаясь броситься вдогонку за Полем. Я до сих пор не знаю толком, как это вышло, но я ударил его тростью, – он упал и разбил голову о тротуар. Поль сразу же вернулся – он еще не успел далеко отойти, – и мы обнаружили, что Тейлор мертв. Тогда Поль настоял, чтобы мы оставили его там, на улице, и скрыли происшедшее. Он заявил, что скандал испортит нам всю избирательную кампанию, и я... в общем я дал себя уговорить. Это он подобрал шляпу Тейлора и надел ее на меня: я выскочил из дому с непокрытой головой. Он заверил меня, что всегда сможет прекратить полицейское расследование, если на кого-нибудь из нас падет подозрение. Потом, точнее говоря, на прошлой неделе, когда по городу начали ходить слухи, будто Поль убил Тейлора, я встревожился и отправился к нему. Я сказал, что во всем признаюсь, но он высмеял меня и заявил, что вполне в состоянии позаботиться о себе сам. – Сенатор вытащил из-за спины руку с носовым платком и вытер лицо. – Вот, собственно, и все.

– И ты оставил его валяться там, посреди улицы?! – воскликнула Дженет, с трудом выговаривая слова.

Сенатор вздрогнул, но ничего не ответил.

– Целая предвыборная речь, – промолвил Нед после непродолжительного размышления, – капелька правды и вагон красноречия. – Он поморщился. – Вы хотели просить об одолжении.

Сенатор опустил голову, потом поднял ее и посмотрел Неду в глаза.

– Я бы хотел попросить вас об этом наедине.

– Нет.

– Прости меня, моя дорогая, – обратился сенатор к дочери и снова повернулся к Неду: – Я сказал вам правду, но я хорошо понимаю, в каком двусмысленном положении я оказался. Я прошу вас как о милости вернуть мне мой револьвер и оставить меня на пять минут... нет, всего на минуту... одного в этой комнате.

– Нет.

Сенатор умоляюще прижал руку к груди.

– Хотите улизнуть от расплаты? – сказал Нед. – Не выйдет.

II

Нед Бомонт проводил к двери Фарра, седовласую стенографистку и двух полицейских сыщиков, уводивших сенатора.

– Не хотите пойти с нами? – спросил Фарр.

– Нет, но я еще загляну к вам.

Фарр с энтузиазмом потряс ему руку.

– Заглядывайте ко мне почаще, Нед, – попросил он. – Вы откалываете жуткие фокусы... но раз все кончилось благополучно, я не сержусь.

Нед улыбнулся ему, обменялся прощальным кивком с сыщиками, раскланялся со стенографисткой и закрыл дверь. Он прошел в белую гостиную, где на диванчике с круглой спинкой лежала Дженет. Она поднялась ему навстречу.

– Они ушли, – буднично сказал Нед.

– А он?..

– Он продиктовал полное признание, гораздо более подробное, чем то, что слышали мы.

– Вы скажете мне правду?

– Хорошо.

– Что они с ним... – она запнулась, – что ему грозит?

– Ничего особенного. Возраст и положение спасут его. Скорее всего его обвинят в непредумышленном убийстве и оправдают или же приговорят условно.

– А вы тоже считаете, что это был несчастный случай?

Нед отрицательно покачал головой. Глаза его смотрели холодно.

– Я думаю, что, когда его переизбрание оказалось под угрозой, он потерял голову и убил собственного сына.

Дженет не спорила. Она нервно сжимала и разжимала пальцы.

– А это правда... что он собирался застрелить Поля?

– Разумеется. Он встал бы в позу джентльмена старой школы, мстящего за сына, там, где закон оказался бессильным, и ему бы все сошло с рук. Он знал, что Поль перестанет играть в молчанку, как только его арестуют. Поль молчал из тех же соображений, из которых он поддерживал вашего отца на выборах, – ему нужны были вы. Взяв на себя вину убийства вашего брата, он бы потерял вас навсегда. Ему плевать, что о нем думают другие, но если бы он узнал, что вы подозреваете его, он бы оправдался в ту же секунду.

– Я ненавидела его, – скорбно покачала она головой. – Я навлекла на него беду, но я и сейчас ненавижу его. – Она всхлипнула. – Почему так устроена жизнь, Нед?

– Не задавайте мне загадок, – раздраженно отмахнулся он.

– А вы обманули меня, обвели вокруг пальца, принесли мне столько горя, но я все равно не в силах вас ненавидеть.

– Еще одна загадка.

– Нед, а вы давно знали... про отца?

– Трудно сказать. Где-то в подсознании эта мысль крутилась у меня чуть ли не с самого начала. Ничем другим я не мог объяснить дурацкого поведения Поля. Если бы он убил Тейлора, он сразу бы признался мне в этом. ' У него не было никаких причин скрывать от меня свое преступление. А вот преступление сенатора – это другое дело. Он знал, что я недолюбливаю сенатора. Я заявил ему об этом без обиняков. Он боялся, что я выдам вашего отца. В том, что я никогда не выдам его, он был уверен. И когда я заявил, что собираюсь докопаться до истины, он заткнул мне рот фальшивым признанием.

– А почему вы недолюбливали отца?

– Терпеть не могу сводников.

Она покрылась румянцем и отвела глаза.

– А почему вы меня недолюбливаете? – спросила она сдавленным голосом.

Нед молчал.

– Отвечайте! – воскликнула Дженет, закусив губу.

– Вы – славная девушка, но не пара Полю, и вы бессердечно играли с ним. Вы и ваш отец морочили ему голову. Я пытался открыть ему глаза. Я объяснил ему, что вы оба смотрите на него как на низшее существо, как на животное, с которым все средства хороши. Я пытался втолковать ему, что сенатор всегда все получал без борьбы и в трудную минуту потеряет либо голову, либо человеческий облик. Но Поль был так влюблен в вас... – Нед сжал зубы и повернулся к роялю.

– Вы презираете меня, – хрипло проговорила она. – Считаете меня продажной женщиной.

– Я не презираю вас, – возразил Нед, не поднимая на нее глаз. – За все, что вы сделали, вы получили сполна. Да и все мы тоже.

– Теперь вы с Полем снова станете друзьями, – сказала она после долгого молчания.

Он резко повернулся и, посмотрев на часы, сказал:

– Я должен проститься.

Дженет с испугом вскинула на него глаза.

– Разве вы собираетесь уезжать?

– Я еще успею на четырехчасовой поезд.

– Навсегда?

– Если только меня не заставят выступить свидетелем на суде. Но я думаю, мне удастся отвертеться.

Она порывисто протянула ему обе руки.

– Возьмите меня с собой.

Нед часто заморгал.

– Вы действительно хотите уехать или это просто истерика? – Он чуть покраснел. – Впрочем, не все ли равно. Если хотите, я возьму вас с собой, – сказал он, прежде чем она успела ответить. – А что будет со всем этим? – Он хмуро обвел рукой комнату.

– Какое мне до этого дело? – с горечью сказала она. – Об этом кредиторы позаботятся.

– Тогда подумайте вот еще о чем, – с расстановкой проговорил Нед. – Все будут считать, что вы бросили своего отца в беде.

– Ну и пусть. Я действительно бросаю его. Мне все равно, что обо мне будут говорить, если только вы возьмете меня с собой... – Она всхлипнула. – Я бы никогда не уехала от него, если бы он не оставил Тейлора валяться там, на мостовой...

– Не надо об этом, – прервал ее Нед. – Если хотите ехать, идите собирайтесь. Берите только то, что уместится в двух чемоданах. За остальными вещами, если понадобится, можно будет прислать потом.

Дженет неестественно рассмеялась и выбежала из комнаты. Нед закурил сигару, сел к роялю и стал тихо наигрывать какую-то мелодию.

Дженет вернулась в гостиную в черном пальто и черной шляпке. В руках она держала два чемодана.

III

Они поехали к Неду на такси. Большую часть пути они молчали. Но вдруг Дженет прервала молчание:

– Я вам не сказала – в том сне ключ был стеклянный, и он сломался, едва мы открыли дверь, потому что замок был очень тугой.

– А дальше? – он искоса взглянул на нее.

Она поежилась.

– Мы не смогли запереть змей в хижине, и они поползли на нас, и тут я закричала и проснулась.

– Это был всего-навсего сон. Забудьте его. А в моем сне вы все-таки выбросили рыбу. – Он невесело улыбнулся.

Такси остановилось. Они поднялись наверх. Дженет предложила помочь ему уложить вещи, но Нед отказался.

– Сам управлюсь. Сидите и отдыхайте. У нас есть еще целый час до отхода поезда.

Дженет уселась в красное плюшевое кресло.

– А куда вы... куда мы едем? – робко спросила она.

– Для начала в Нью-Йорк.

Нед успел уложить только один чемодан, когда позвонили в дверь.

– Вам лучше пройти в спальню, – сказал он и отнес туда ее чемоданы. Выйдя в гостиную, он плотно прикрыл за собой дверь.

Затем он открыл входную дверь.

– Я пришел сказать тебе, что ты был прав, и я теперь понял это, – сказал Поль Мэдвиг.

– Но ты не пришел ночью.

– Нет, тоща я еще не знал этого. Я вернулся домой, как только ты ушел.

– Входи, – кивнул ему Нед, делая шаг в сторону.

Едва войдя в гостиную, Мэдвиг сразу же заметил чемодан Неда, но все же огляделся кругом, прежде чем спросить:

– Уезжаешь?

– Да.

Мэдвиг уселся в кресло, в котором перед этим сидела Дженет. Он выглядел усталым и постаревшим.

– Как чувствует себя Опаль?

– Бедняжка, но теперь все в порядке, слава Богу.

– Эти ты во всем виноват.

– Господи, Нед, неужто я и сам не понимаю? – Мэдвиг вытянул ноги и принялся рассматривать носки своих ботинок. – Надеюсь, ты не думаешь, что я горжусь собой. – Он помолчал. – Мне кажется, Опаль была бы рада повидать тебя перед твоим отъездом, – сказал Мэдвиг после короткой паузы.

– Придется тебе передать ей и ма мой прощальный привет. Я уезжаю четырехчасовым поездом.

Мэдвиг поднял на него тоскливый взгляд.

– Ты прав, видит Бог, ты прав, Нед. – Он снова уставился на свои ботинки.

– А что ты собираешься делать со своей продажной сворой? Загонишь их на место? Или они уже сами приползли, поджав хвосты?

– Кто? Фарр и прочие крысы?

– Ага.

– Я их проучу. – Мэдвиг говорил решительно, но энтузиазма в его голосе не чувствовалось. Он не отрывал глаз от своих ботинок. – Пусть это будет мне стоить четырех лет, но за это время я наведу порядок в своем собственном доме и сколочу организацию, на которую можно будет положиться.

Нед поднял брови.

– Собираешься провалить их на выборах?

– Провалить? Да от них мокрого места не останется. Теперь, когда Шеда нет, пусть его шайка берет власть. Среди них нет ни одного опасного противника. Через четыре года я верну себе город, а пока наведу порядок в своем доме.

– Ты мог бы победить и теперь.

– Не желаю я побеждать с этими ублюдками.

– Ну что ж, – кивнул Нед, – это, пожалуй, самый лучший путь. Правда, для этого нужны мужество и терпение.

– Это все, что у меня есть, – жалобно сказал Мэдвиг. – Мозгов-то у меня никогда не было. – Он перевел глаза с ботинок на камин. – Разве тебе обязательно уезжать, Нед? – спросил он еле слышно.

– Обязательно.

– Пусть я последний дурак, – Мэдвиг шумно откашлялся, – но мне не хотелось бы думать, что ты уезжаешь, затаив на меня злобу.

– Я не таю на тебя злобы, Поль.

Мэдвиг быстро поднял голову.

– Пожмешь мне руку?

– Разумеется.

Вскочив с места, Мэдвиг схватил Неда за обе руки и крепко, до боли, сжал их.

– Не уезжай, Нед. Останься со мной... Видит Бог, как ты мне нужен сейчас. Но даже если б и не это, я сделаю все, чтобы загладить прошлое.

– Заглаживать нечего, Поль.

– Так ты останешься?..

– Не могу. Я должен ехать.

Мэдвиг отпустил его руки и печально уселся в кресло.

– Что ж, поделом мне.

Нед нетерпеливо дернулся.

– Это не из-за прошлого. – Он прикусил губу. Потом он решительно выпалил: – У меня Дженет.

Мэдвиг смотрел на него удивленно.

Дверь в спальню отворилась, и в комнату вошла Дженет. Ее лицо было бледным и осунувшимся, но она высоко держала голову.

– Поль, – сказала она, вплотную подойдя к нему, – я причинила вам много горя. Я...

В первый момент он сделался таким же бледным, как она, но тут же кровь снова прилила к его щекам.

– Не надо, Дженет, – хрипло прошептал он, – что бы вы ни сделали... – разобрать конец фразы было невозможно.

Сжавшись, она отступила назад.

– Дженет уезжает со мной, – проговорил Нед.

У Мэдвига отвисла челюсть. Он тупо посмотрел на Неда, и кровь снова отхлынула от его щек. Бледный как полотно, он начал бормотать какие-то слова, из которых можно было разобрать только одно – «счастья», а затем неуклюже повернулся и вышел, не закрыв за собой дверь.

Дженет посмотрела на Неда Бомонта. Он стоял, не сводя глаз с раскрытой двери.

Дэшил Хэммет

Худой мужчина

Дэшил Хэммет (родился в 1894 – умер в 1961 гг.) был одним из основателей (другим был Раймонд Чандлер) обожаемого миллионами читателей «крутого детектива». До того как стать писателем, он перепробовал множество профессий: в 1915 г. поступил на работу в старейшее частное детективное ведомство США агентство Пинкертона, затем начал писать и, испробовав себя в литературе, быстро освоился в жанре детектива. Однако, быстро оказавшись в зените славы, Хэммет вдруг перестал публиковаться. В середине 30-х годов он стал популярной фигурой среди голливудской кинематографической элиты, а в конце 30-х годов начал вдруг проявлять интерес к общественной жизни США, выступил в поддержку республиканской Испании, стал редактором журнала левой ориентации, в 1940 году возглавил организацию «Конгресс за гражданские права», сблизился с коммунистами (хотя окончательно так и не перешел на их позиции) и попал под надзор ФБР, сидел в тюрьме и т. д...

Роман «Тонкий человек» (в другом варианте – «Худой человек») был последним литературным произведением, опубликованным Хэмметом при жизни.

I

Когда я, облокотившись о стойку бара на Пятьдесят второй улице, ждал, пока Нора закончит рождественские покупки, девушка, сидевшая за одним из столиков в компании еще трех человек, встала и направилась ко мне. Это была невысокая блондинка, и независимо от того, начинали ли вы ее рассматривать с лица или с фигуры, облаченной в голубой костюм спортивного покроя, результаты осмотра в любом случае оказывались удовлетворительными.

– Вы – Ник Чарльз, верно? – спросила она.

– Да, – ответил я. Она протянула мне руку.

– Я – Дороти Уайнант. Меня вы, конечно, не помните, но наверняка должны помнить моего отца, Клайда Уайнанта. Вы...

– Да-да, – сказал я, – теперь я и вас припоминаю, только ведь тогда вам было всего двенадцать-тринадцать лет, верно?

– Да, это было восемь лет назад. Послушайте, вы помните те истории, что мне рассказывали? Это все была правда?

– Возможно, и нет. Как ваш отец?

– А я как раз хотела вас об этом спросить. Она рассмеялась. Видите ли, мама с ним развелась, и с тех пор мы ничего о нем не слышим, за исключением тех случаев, когда его имя опять появляется в газетах в связи с очередным изобретением. А вы никогда с ним не видитесь?

Мой стакан был пуст. Я спросил ее, что она будет пить, она ответила – виски с содовой, я заказал два виски и сказал:

– Нет, все это время я жил в Сан-Франциско.

– Я хотела бы его повидать, – медленно проговорила она. – Мама закатит страшный скандал, если узнает об этом, но мне бы хотелось его повидать.

– Так в чем же дело?

– Там, где мы жили раньше, на Риверсайд Драйв, его уже нет, так же как нет его имени в телефонном или адресном справочниках.

– Попробуйте связаться с его адвокатом, – посоветовал я.

Лицо ее просветлело.

– А кто он?

– Раньше это был парень по имени Мак... и как-то там еще... Постойте... Маколэй, да-да, Герберт Маколэй. Он жил в районе Сингер-Билдинг.

– Дайте мне монетку, – попросила девушка и направилась к телефону. Вернулась она, довольно улыбаясь.

– Я нашла его. Он живет прямо за углом, на Пятой авеню.

– Ваш отец?

– Нет, адвокат. Он говорит, что отца сейчас нет в городе. Я хочу к нему заглянуть. – Она подняла свой стакан. – За семейные встречи. Послушайте, а почему бы вам...

В этот момент на меня прыгнула Аста, толкнув в живот передними лапами. Нора, держа в руках другой конец поводка, сказала:

– Она прекрасно провела время: перевернула столик с игрушками в магазине «Лорд и Тэйлор», у «Сакса» до смерти напугала какую-то толстушку, лизнув ее ногу, и была удостоена ласки трех полицейских.

Я представил женщин друг другу и продолжил:

– Дороти, отец был одно время моим клиентом, а она тогда была всего вот такого роста. Неплохой парень, но со сдвигом.

– Я была им просто очарована, – сказала Дороти, имея в виду меня, – представляете – настоящий живой детектив! Я постоянно таскалась за ним и заставляла, рассказывать о его приключениях. Он плел невероятные небылицы, а я верила каждому его слову.

– Ты выглядишь усталой, Нора, – сказал я.

– Да, я устала. Давайте присядем.

Дороти Уайнант сказала, что ей нужно вернуться за свой столик. Она пожала руку Норе:

– Вы обязательно должны заглянуть к нам, мы живем в гостинице Кортлэнд, а маму теперь зовут миссис Йоргенсен.

– Спасибо, с удовольствием, а вы, в свою очередь, должны как-нибудь зайти к нам, мы остановились в гостинице «Нормандия» и пробудем в Нью-Йорке еще недельку-другую.

Дороти погладила собаку по голове и ушла. Мы нашли свободный столик. Нора сказала:

– Она мила.

– Наверное, если такие как она в твоем вкусе.

– А какие в твоем вкусе? – усмехнулась она.

– Только такие как ты, дорогая – долговязые брюнетки с волевым подбородком.

– А как насчет той рыжей, с которой ты вчера улизнул от Куиннов?

– Ну, это глупо, – сказал я. – Она просто хотела показать мне французские гравюры.

II

На следующий день мне позвонил Герберт Маколэй:

– Привет. Я и не знал, что ты опять в городе; мне сказала об этом Дороти Уайнант. Как насчет обеда?

– А который час?

– Половина двенадцатого. Я что, тебя разбудил?

– Да, – сказал я, – но это не страшно. Может, заглянешь ко мне, и пообедаем здесь? У меня похмелье, и что-то не особенно тянет куда-то выбираться... Отлично. Тогда, скажем, в час.

Я выпил рюмочку с Норой, собиравшейся в парикмахерскую мыть волосы, затем еще одну после душа и, когда вновь зазвонил телефон, чувствовал себя лучше.

Незнакомый женский голос спросил:

– Мистер Маколэй у вас?

– Пока нет.

– Простите за беспокойство, но не могли бы вы передать, чтобы он, как только доберется до вас позвонил в контору? Это очень важно.

Я пообещал, что передам.

Через десять минут пришел Маколэй. Он представлял собою высокого, кудрявого, розовощекого, довольно приятного мужчину примерно моего возраста (сорок один год), хотя и выглядел моложе. Считалось, что адвокат он весьма неплохой. Я несколько раз работал на него, когда Жил в Нью-Йорке, и мы всегда прекрасно ладили. Мы пожали руки, похлопали друг друга по плечу, он спросил, как мне жилось в этом мире, я ответил «отлично», спросил о том же его, он ответил «отлично», и я сказал что ему нужно позвонить в контору.

Когда он отошел от телефона, лицо его было озабоченным.

– Уайнант опять в городе, – сказал он, – и хочет, чтобы я с ним встретился.

Я обернулся, держа в руках только что наполненные стаканы.

– Ну что ж, обед может...

– Пусть лучше он сам подождет, – сказал Маколэй и взял у меня один из стаканов.

– Он все такой же ненормальный?

– Дело совсем не шуточное, – серьезно сказал Маколэй. – Ты слышал, что в двадцать девятом его почти год продержали в лечебнице?

– Нет.

Он кивнул, сел, поставил стакан на столик подле себя и слегка наклонился вперед.

– Чарльз, что затевает Мими?

– Мими? Ах да, его жена, его бывшая жена. Не знаю. А что, она непременно должна что-то затевать?

– Это вполне в ее духе, – сухо сказал он и добавил с расстановкой: – И я полагал, что ты будешь в курсе.

Мне все стало ясно. Я сказал:

– Послушай, Мак, я не занимался детективной работой шесть лет, с тысяча девятьсот двадцать седьмого года.

Он пристально смотрел на меня.

– Клянусь тебе, – заверил я его. – Через год после моей женитьбы отец жены умер и оставил ей в наследство лесопилку, узкоколейную железную дорогу и еще кое-что, вот я и ушел из агентства, чтобы за всем этим присматривать. В любом случае я не стал бы работать на Мими Уайнант или Йоргенсен, или как там ее зовут – она никогда не любила меня, а я никогда не любил ее.

– О, я и не думал, что ты... – Неопределенно помахав рукой в воздухе, Маколэй замолчал и взял свой стакан. Отпив из него, он сказал:

– Мне просто любопытно. Представь себе: три дня назад, во вторник, мне звонит Мими и пытается разыскать Уайнанта; вчера звонит Дороти, говорит, что это ты сказал ей позвонить, а затем приходит ко мне сама; к тому же я думал, что ты до сих пор занимаешься сыском, вот мне и стало любопытно – с чего бы это все вдруг?

– А они тебе не сказали?

– Само собой, сказали – им просто хотелось вспомнить старые добрые времена. Что-то здесь кроется.

– Вы, юристы, подозрительные ребята, – сказал я. – Может, им только этого и хотелось – этого, да денег. А с чего весь сыр-бор? Он что, скрывается?

Маколэй пожал плечами.

– Я знаю не больше твоего. Не видел его с октября. – Он опять отпил из стакана. – Как долго ты будешь в городе?

– Уеду после Нового года, – сказал я и направился к телефону, чтобы попросить у администрации меню.

III

В тот вечер мы с Норой пошли на премьеру «Медового месяца» в Малом театре, а потом на вечеринку к каким-то людям по имени не то Фримэн, не то Филдинг, не то как-то еще. Когда она разбудила меня на следующее утро, чувствовал я себя довольно скверно. Она дала мне газету и чашку кофе и сказала:

– Прочти вот это.

Я терпеливо прочел два-три абзаца, отложил газету и отхлебнул кофе.

– Очень забавно, конечно, – сказал я, – но в данную минуту я охотно променял бы все напечатанные интервью мэра О'Брайэна и очерк об индийском кинематографе в придачу, на глоток вис...

– Да не то, дурачок. – Она ткнула пальцем в газету: – Вот это.


СЕКРЕТАРША ИЗОБРЕТАТЕЛЯ УБИТА В СВОЕЙ КВАРТИРЕ

ОБНАРУЖЕНО ИЗРЕШЕЧЕННОЕ ПУЛЯМИ ТЕЛО ДЖУЛИИ ВУЛФ; ПОЛИЦИЯ РАЗЫСКИВАЕТ ЕЕ РАБОТОДАТЕЛЯ КЛАЙДА УАЙНАНТА


"Вчера ранним вечером изрешеченное пулями тело Джулии Вулф, тридцатидвухлетней секретарши известного изобретателя Клайда Уайнанта, было найдено в квартире покойной по адресу: Пятьдесят четвертая улица, 411. Тело обнаружила миссис Кристиан Йоргенсен, бывшая жена изобретателя, которая пришла в указанную квартиру с Целью узнать нынешний адрес разведенного с нею мужа. Миссис Йоргенсен, вернувшаяся в понедельник из Европы, где она провела последние шесть лет, сообщила полиции, что, позвонив у двери покойной, она услышала слабый стон, о чем известила мальчика-лифтера Мервина Холли, который вызвал домоуправляющего Уолтера Мини. Когда они вошли в квартиру, мисс Вулф лежала в спальне, на полу, раненая в грудь четырьмя пулями тридцать второго калибра. Не приходя в сознание, она скончалась до прибытия полиции и медицинской помощи.

Герберт Маколэй, адвокат Уайнанта, сообщил полиции, что не видел изобретателя с октября месяца. По его словам, накануне Уайнант позвонил ему по телефону и назначил встречу, на которую, однако, не явился; в то же время адвокат заявил, что не имеет никаких сведений о местонахождении своего клиента. В течение последних восьми лет, отметил Маколэй, мисс Вулф работала на изобретателя. Адвокат сказал, что не имеет информации о личной жизни и семье покойной и не в состоянии пролить свет на загадку ее убийства.

Пулевые ранения не могли быть нанесены самой жертвой, сообщил нам...".


Дальше следовало стандартное полицейское заявление для печати.

– Думаешь, ее убил он? – спросила Нора, когда я вновь отложил газету.

– Кто, Уайнант? Я бы не удивился. Он же совсем чокнутый.

– Ты знал ее?

– Да. Как насчет капельки чего-нибудь крепкого, чтобы убить меланхолию?

– Что она собой представляла?

– Довольно многое, – сказал я. – Недурна собою, весьма разумна и весьма выдержанна – а все эти качества были просто необходимы, чтобы ужиться с таким типом, как он.

– Она с ним жила?

– Да. Прошу тебя, мне бы хотелось чего-нибудь выпить. То есть, так обстояло дело, когда я знавал их.

– Почему бы тебе сначала не позавтракать? Она любила его, или речь шла только о деловых отношениях?

– Я не знаю. Еще слишком рано для завтрака.

Когда Нора, выходя, открыла дверь, в комнату вбежала собака, вскочила передними лапами на постель и уткнулась мордой мне в лицо. Я погладил ее по голове и попытался припомнить то, что Уайнант однажды сказал мне о женщинах и собаках (что-то совсем не связанное с поговоркой о женщине, спаниеле и каштановом дереве). Я никак не мог вспомнить, о чем именно шла речь, однако мне казалось, что постараться припомнить его слова было зачем-то надо.

Нора вернулась с двумя стаканами в руках и вопросом на устах:

– А как он выглядит?

– Высокий – более шести футов – и, наверное, самый худой из всех, кого я видел. Сейчас ему, должно быть, около пятидесяти; когда я его знал, он был почти совсем седой. Прическа, которую не мешало бы подровнять, криво остриженные пятнистые усы, постоянно обкусанные ногти. – Я оттолкнул собаку и потянулся за стаканом.

– Звучит прелестно. Чем вы с ним занимались?

– Парень, который на него работал, обвинил Уайнанта в том, что тот будто бы украл у него то ли какую-то идею, то ли изобретение. Его звали Розуотер. Он пытался припугнуть Уайнанта, угрожая застрелить его самого, взорвать дом, похитить детей, перерезать горло жене – и бог знает что еще – если тот не признается в содеянном. Мы так его и не поймали – наверное, спугнули, и он исчез. Как бы то ни было, угрозы прекратились, и ничего страшного не случилось.

Нора отвлеклась от виски и спросила:

– А Уайнант действительно украл это изобретение?

– Ай-яй-яй, – сказал я. – Сегодня как-никак Рождество: постарайся же думать о ближних только хорошее.

IV

В тот день я вывел Асту на прогулку, объяснил двум прохожим, что она – шнауцер, а вовсе не помесь шотландской овчарки с ирландским терьером, заглянул в бар к Джиму на пару коктейлей, встретил на улице Ларри Краули и привел его с собой в «Нормандию». Нора разливала коктейли для Куиннов, Марго Иннес, незнакомого мужчины, чье имя я не уловил, и Дороти Уайнант.

Дороти сказала, что хочет со мной поговорить, и мы перешли со своими коктейлями в спальню.

Она сразу же приступила к делу.

– Ник, вы думаете, это отец убил ее?

– Нет, – сказал я. – Почему я должен так думать?

– Ну, полиция же... Послушайте, она была его любовницей, да?

– Когда я знал их, – согласно кивнул я.

Глядя на свой стакан, она сказала:

– Он мой отец. Я никогда его не любила. Я никогда любила маму. – Она посмотрела на меня. – Я не люблю Гилберта. – Гилберт был ее братом.

– Пусть это тебя не беспокоит. Многие не любят своих родственников.

– А вы их любите?

– Моих родственников?

– Моих. – Она бросила на меня нахмуренный взгляд. – И перестаньте разговаривать со мной так, будто мне все еще двенадцать.

– Дело не в этом, – объяснил я. – Просто я пьян.

– Правда?

Я покачал головой.

– Что касается тебя, то здесь все в порядке – ты просто была испорченным ребенком. Без остальных же я бы вполне обошелся.

– Что же с нами не так? – спросила она, причем не с тем выражением, с каким выдвигают аргумент в споре, а так, будто действительно хотела это знать.

– Разные вещи. Твои...

Харрисон Куинн открыл дверь и сказал:

– Ник, пошли поиграем в пинг-понг.

– Чуть позже.

Прихвати с собой малютку. – Он плотоядно посмотрел на Дороти и вышел.

Она сказала:

– Я полагаю, вы не знаете Йоргенсена.

– Я знаю некоего Нельса Йоргенсена.

– Везет же некоторым. Нашего зовут Кристиан. Он просто милашка. Это в мамином духе – развестись с сумасшедшим и выйти замуж за жиголо. – На глаза ее навернулись слезы. Она всхлипнула и спросила:

– Что мне делать, Ник? – У нее был голос испуганного ребенка. Я обнял ее за плечи и понес какую-то бессмыслицу, звучавшую, как я надеялся, утешительно. Она плакала у меня на груди. Подле кровати зазвонил телефон. Из соседней комнаты доносились звуки передававшегося по радио модного шлягера «Вознесись и сияй». Стакан мой был пуст. Я сказал:

– Уйди от них.

Она опять всхлипнула.

– От тебя не уйдешь.

– Наверное, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Пожалуйста, не издевайтесь надо мной, – смиренно попросила она.

Нора, вошедшая, чтобы снять трубку телефона, вопросительно посмотрела на меня. Я скорчил ей гримасу поверх головы Дороти.

Когда Нора сказала «алло» в телефонную трубку, девушка быстро от меня отпрянула и покраснела.

– Я... Простите меня, – заикаясь, выдавила она из себя, – я не хотела...

Нора сочувственно улыбнулась ей. Я же сказал:

– Не валяй дурака.

Девушка вытащила носовой платок и принялась вытирать им глаза.

Нора говорила по телефону:

– Да... Я посмотрю, дома ли он. Простите, а кто его спрашивает? – Она зажала рукой трубку и сообщила мне: – Это человек по имени Норман. Ты хочешь с ним говорить?

Я сказал, что не знаю и взял трубку.

– Алло.

Грубоватый мужской голос произнес:

– Мистер Чарльз?.. Мистер Чарльз, насколько я понимаю, вы были раньше связаны с Транс-Американским детективным агентством.

– Кто это? – спросил я.

– Мое имя Альберт Норман, мистер Чарльз, и оно, вероятно, ни о чем вам не говорит, но я хотел бы сделать одно предложение. Уверен, что вы не...

– Какого рода предложение?

– Я не могу обсуждать его по телефону, однако, если бы вы уделили мне полчаса вашего времени, смею вас заверить, что...

– Извините, – сказал я, – но я чертовски занят и...

– Но, мистер Чарльз, дело... – В этот момент в трубке раздался громкий звук: его можно было принять и за выстрел, и за стук упавшего тяжелого предмета или же за какой-либо иной громкий резкий звук. Я несколько раз произнес «алло» и, не получив ответа, повесил трубку.

Нора уже усадила Дороти перед зеркалом и при помощи пудры и губной помады приводила ее в порядок.

– Какой-то страховой агент, – сказал я и пошел в гостиную чего-нибудь выпить.

За это время пришло еще несколько человек. Я поговорил с ними. Харрисон Куинн встал с дивана, на котором он сидел с Марго Иннес, и сказал:

– Теперь – пинг-понг.

Аста подпрыгнула и толкнула меня передними лапами в живот. Я выключил радио и налил себе коктейль. Мужчина, имя которого я не уловил, вещал:

– Вот наступит революция, и всех нас поставят к стенке в первую же очередь. – Похоже, эта мысль ему нравилась.

Куинн подошел ко мне, чтобы вновь наполнить свой стакан. Он бросил взгляд на дверь спальни.

– Где ты нашел эту маленькую блондиночку?

– Когда-то я качал ее на своем колене.

– На котором? – спросил он. – Можно я его потрогаю?

Из спальни вышли Нора и Дороти. Я увидел на радиоприемнике вечернюю газету и взял ее в руки. Заголовки гласили:


ДЖУЛИЯ ВУЛФ – БЫВШАЯ ПОДРУГА РЭКЕТИРА

АРТУР НАНХЕЙМ ОПОЗНАЕТ ТЕЛО

УАЙНАНТ ДО СИХ ПОР НЕ НАЙДЕН


Нора, стоя у меня за спиной, тихо сказала:

– Я пригласила ее поужинать с нами. Будь ласков с ребенком, – (Норе было двадцать шесть), – она ужасно расстроена.

– Как скажешь. – Я обернулся. В другом конце комнаты Дороти смеялась над тем, что рассказывал ей Куинн. – Но учти: ты суешь свой нос в чужие проблемы и потому не жди, что я поцелую то место, где тебе сделают больно.

– Хорошо, не буду. Милый мой дурачок, не надо читать это здесь. – Она отняла у меня газету и засунула ее за радиоприемник.

V

В ту ночь Нора не могла уснуть. Она читала мемуары Шаляпина, пока я не задремал, а потом разбудила меня вопросом:

– Ты спишь?

Я ответил, что сплю.

Она зажгла две сигареты – одну для меня и одну для себя.

– А у тебя не возникает желания опять время от времени заниматься детективной работой – просто так, из интереса? Ну, понимаешь, когда подвернется что-нибудь особенное, вроде, скажем, дела Линдб...

– Дорогая, я полагаю, что ее убил Уайнант, – сказал я, – и полиция поймает его без моей помощи. Как бы то ни было, для меня это не имеет никакого значения.

– Ты суешь свой нос в дела, которые...

– Я хотела тебя спросить: а его жена знала, что эта мисс Вулф была его любовницей?

– Не знаю. Она ее не любила.

– А что из себя представляет жена?

– Не знаю... Женщина как женщина.

– Симпатичная?

– Когда-то была очень.

– Старая?

– Сорок – сорок два. Ну хватит, Нора. Тебе это ни к чему. Оставь Чарльзам чарльзовы проблемы, а Уайнантам – уайнантовы.

– Наверное, мне действительно поможет, если я выпью. – Она надула губы.

Я выбрался из постели и смешал коктейль. Когда я вернулся в спальню, зазвонил телефон. Я посмотрел на, лежавшие на столе, часы. Было около пяти часов утра.

Нора говорила в трубку:

– Алло... Да, это я. – Она скосила глаза в мою сторону. Я отрицательно помотал головой: нет, не надо. – Да... Да, конечно... Разумеется. – Она положила трубку и улыбнулась мне.

– Ты очаровательна, – сказал я. – Ну, что теперь?

– Дороти поднимается к нам. По-моему, она пьяна.

– Это здорово. – Я взял свою пижаму. – А то я, испугался, было, что придется лечь спать.

Наклонившись, она искала тапочки.

– Не будь таким занудой. Можешь спать целый день. – Она нашла тапочки и, сунув в них ноги, поднялась. – Она действительно так боится свою мать, как говорит?

– Если в ней есть хоть капля здравого смысла, то да. Мими – это яд.

Нора искоса посмотрела на меня потемневшими глазами и медленно спросила:

– Что ты от меня скрываешь?

– Ах, черт! – сказал я. – А я надеялся, что ты никогда не узнаешь. На самом деле Дороти – моя дочь. Понимаешь, я просто не знал, что делаю, Нора. Была весна в Венеции, я был так молод, и луна сияла над...

– Остряк. Ты есть хочешь?

– Как ты. Что тебе заказать?

– Сэндвич с рубленой говядиной, побольше луку и кофе.

Пока я звонил в, работавшую круглосуточно закусочную, пришла Дороти. Когда я вернулся в гостиную, она с трудом встала и сказала:

– Мне страшно неудобно, Ник, что я продолжаю беспокоить вас с Норой, но я не могу сегодня пойти домой в таком виде. Не могу. Я боюсь. Не знаю, что будет, если я пойду. Пожалуйста, не прогоняйте меня. – Она была очень пьяна. Аста обнюхивала ее лодыжки.

Я сказал:

– Тс-с-с. Никто тебя не прогоняет. Сядь. Через несколько минут принесут кофе. Где ты так нагрузилась?

Она села и тупо покачала головой.

– Не знаю. Где только я не была после того, как ушла от вас. Вот только дома не была, потому что не могу идти домой в таком виде. Посмотрите, что у меня есть. – Она опять встала и достала из кармана пальто обшарпанный пистолет. – Посмотрите-ка. – Она размахивала нацеленным прямо на меня пистолетом, а Аста радостно виляла хвостом и прыгала, пытаясь до него дотянуться.

Нора с шумом втянула в себя воздух. По спине у меня бегали мурашки. Я оттолкнул собаку и отнял у Дороти пистолет.

– Что это за кривляние? Сядь. – Я положил пистолет в карман халата и пихнул Дороти в кресло.

– Не сердитесь на меня, Ник, – заныла она. – Оставьте его у себя. Я не хочу причинять вам беспокойства.

– Где ты его взяла? – спросил я.

– В баре на Десятой авеню. Я отдала за него незнакомому мужчине свой браслет – тот, что с бриллиантами и изумрудами.

– А потом отыграла его в рулетку, – сказал я. – Он до сих пор на тебе.

Она уставилась на браслет.

– А я думала, что и правда его обменяла.

Я посмотрел на Нору и покачал головой. Нора сказала:

– О, Ник, перестань к ней придираться. Она...

– Он ко мне не придирается, Нора, совсем нет, – быстро проговорила Дороти. – Он... Он – единственный человек в мире, к кому я могу обратиться за помощью.

Я вспомнил, что Нора так и не прикоснулась к своему стакану виски с содовой, поэтому пошел на кухню и выпил его. Когда я вернулся, моя жена сидела на подлокотнике кресла Дороти и обнимала ее одной рукой. Дороти хлюпала носом; Нора говорила:

– Но Ник вовсе не сердится, милая. Ты ему нравишься. – Она посмотрела на меня. – Ты ведь не сердишься, правда, Ники?

– Нет, я просто обиделся. – Я сел на диван. – Где ты взяла пистолет, Дороти?

– У незнакомого мужчины, я же вам говорила.

– У какого мужчины?

– Я же сказала: у мужчины в баре.

– И взамен ты отдала ему свой браслет.

– Я думала, что отдала, но... посмотрите – он все еще у меня.

– Я это заметил.

Нора успокаивающе похлопала девушку по плечу.

– Конечно же, браслет до сих пор у тебя.

– Когда мальчик из закусочной принесет кофе, сказал я, – я подкуплю его, чтобы он никуда не уходил. Не собираюсь оставаться один с парочкой сумасш...

Нора грозно посмотрела на меня и сказала девушке:

– Не обращай на него внимания. Он сегодня всю ночь такой противный.

Девушка сказала:

– Он думает, что я глупая, пьяная дурочка. Нора опять похлопала ее по плечу.

– Но зачем тебе пистолет? – спросил я.

Дороти выпрямилась в кресле и посмотрела на меня расширенными пьяными глазами.

– Для него, – возбужденно прошептала она, – если он ко мне полезет. Я испугалась, потому что была пьяна. С этого все началось. А потом я испугалась и его тоже, и поэтому приехала сюда.

– Ты имеешь в виду своего отца? – спросила Нора, стараясь скрыть, прозвучавшее в ее голосе, возбуждение.

Девушка покачала головой.

– Мой отец – Клайд Уайнант. А я имею в виду отчима. – Она уронила голову Норе на грудь.

Нора произнесла «О-о!» таким тоном, будто абсолютно все поняла, затем сказала: – Бедная девочка, – и многозначительно посмотрела на меня.

– Давайте все выпьем, – сказал я.

– Я не буду. – Нора вновь нахмурилась. – И Дороти, думаю, тоже не хочет.

– Хочет. Это поможет ей уснуть. – Я налил ей умопомрачительную дозу виски и проследил, чтобы она все выпила. Это сработало замечательно: когда принесли наши сэндвичи и кофе, она крепко спала.

– Теперь ты доволен? – спросила Нора.

– Теперь я доволен. Уложим ее, прежде чем поесть.

Я отнес девушку в спальню и помог Норе раздеть ее.

У Дороти было прекрасное тело.

Мы вернулись к нашей еде. Я вытащил из кармана пистолет и осмотрел его. Видно было, что с ним обращались не очень бережно. В пистолете было два патрона – один в стволе и один в обойме.

– Что ты хочешь с ним делать? – спросила Нора.

– Ничего – до тех пор, пока не выясню, не из него ли была убита Джулия Вулф. Он тоже тридцать второго калибра.

– Но она сказала...

– Что купила его в баре... у незнакомого мужчины... за браслет. Я слышал.

Нора забыла про сэндвич и подалась вперед. Глаза ее, теперь почти черные, сияли.

– Ты полагаешь, что она взяла его у отчима?

– Да, я так полагаю, – сказал я, но получилось это у меня слишком честно.

Нора сказала:

– Ты просто несносный грек. Но, может, она и правда взяла его у отчима: тебе-то откуда знать? К тому же, ты ведь не веришь в историю, которую она тут рассказала.

– Послушай, дорогая, завтра я куплю тебе целую кипу детективных историй, только не надо ломать свою милую головку над всякими тайнами сегодня. Она просто-напросто хотела сказать, что Йоргенсен ждал ее возвращения домой, чтобы попытаться соблазнить ее, а еще она боялась, что, будучи такой пьяной, сама не устоит и сдастся!

– Но ее мать!

– Эта семейка – не чета другим. Ты можешь...

Дороти Уайнант, моргая от яркого света, нетвердо стоя в дверях и одетая в слишком длинный для нее халат, сказала:

– Пожалуйста, можно я немного побуду с вами? Мне там одной страшно.

– Конечно.

Она подошла и калачиком свернулась рядом со мной на диване, а Нора пошла искать, чем ее укрыть.

VI

На следующий день мы все трое сидели за завтраком, когда приехали Йоргенсены. На их телефонный звонок ответила Нора; положив трубку, она постаралась сделать вид, что нисколько не заинтригована.

– Это твоя мать, – сказала она Дороти. – Она внизу. Я сказала, чтобы она поднималась.

– Черт возьми. Лучше бы я ей не звонила, – сказала Дороти.

– В общем-то, мы вполне можем пожить и в прихожей, – сказал я.

– Он шутит, – сказала Нора и похлопала Дороти по плечу.

В дверь позвонили. Открывать пошел я.

Прошедшие восемь лет никак не отразились на внешности Мими. Она стала лишь чуть более зрелой и эффектной. Мать выглядела более яркой блондинкой, нежели дочь, и была крупнее Дороти. Она засмеялась и протянула мне руку.

– Счастливого Рождества. Ужасно приятно после стольких лет вновь тебя увидеть. Это мой муж. Мистер Чарльз – Крис.

– Рад видеть тебя, Мими, – сказал я и пожал руку Йоргенсену. На вид он был лет на пять моложе жены: высокий, прямой, худой, с тщательностью одетый загорелый мужчина; прямые волосы его были прилизаны, а усы напомажены.

Он поклонился всем телом.

– Рад познакомиться, мистер Чарльз. – У него был тяжелый тевтонский акцент; рука была гладкой и мускулистой.

Мы вошли в номер. Когда с представлениями было покончено, Мими извинилась перед Норой за неожиданный визит.

– Но мне так хотелось опять повидать вашего мужа! К тому же, единственный известный мне способ вовремя попасть куда-нибудь с этой гадкой девчонкой – это притащить ее туда самой. – Она одарила своей улыбкой и Дороти. – Пора одеваться, милая.

Милая, с набитым тостами ртом, пробурчала, что ей совершенно непонятно, почему она должна терять целый День у тетушки Элис, даже если этот день – Рождество.

– Готова поспорить, что Гилберт не едет.

Мими сказала, что Аста – прелестный песик, и спросила, есть ли у меня хоть какие-либо идеи насчет того, где может находиться ее бывший муж.

– Нет.

Она продолжала играть с собакой.

– С его стороны было безумием, полным безумием исчезнуть в такой момент. Неудивительно, что полиция сначала подумала, будто он замешан в этом деле.

– А что полиция думает сейчас? – спросил я.

Она посмотрела на меня.

– Ты не читал газет?

– Нет.

– Это человек по имени Морелли, гангстер. Он убил ее. Он был ее любовником.

– Они его поймали?

– Пока нет, но это он убил. Мне так нужно видеть Клайда, а Маколэй совсем не хочет помочь. Он говорит, что не знает, где Клайд, но это же смешно! Ведь мой бывший муж наделил его всякими там адвокатскими полномочиями, и я отлично знаю, что он поддерживает связь с Клайдом. Как ты думаешь, Маколэю можно доверять?

– Он – адвокат Уайнанта, и я не вижу причин к тому, чтобы ты, вдруг, стала ему доверять, – сказал я.

– Я так и думала. – Она слегка подвинулась на диване. – Присядь. Мне нужно задать тебе массу вопросов.

– Может, сначала что-нибудь выпьем?

– Что угодно, только не яичный ликер. У меня от него печень побаливает.

Когда я вернулся из кладовой, Нора и Йоргенсен проверяли друг на друге свои познания во французском, Дороти по-прежнему делала вид, что ест, а Мими опять играла с собакой. Я раздал напитки и сел рядом с Мими.

– У тебя очаровательная жена, – сказала она.

– Мне она тоже нравится.

– Скажи мне прямо, Ник: ты думаешь, Клайд действительно сумасшедший? Я имею в виду, сумасшедший настолько, что следует в этой связи что-нибудь предпринять?

– Откуда мне знать?

– Я так волнуюсь за детей! – сказала она. – У меня-то на него больше нет никаких прав – он позаботился об этом, когда мы разводились, – но у детей есть. У нас сейчас ни гроша в кармане, и я за них волнуюсь. Если он сумасшедший, то вполне может плюнуть на все и оставить их без единого цента. Как ты думаешь, что я должна делать?

– Подумываешь о том, чтобы упрятать его в психушку?

– Не-ет, – протянула она, – но я хотела бы поговорить с ним. – Она положила ладонь мне на руку. – Ты можешь найти его.

Я покачал головой.

– Ты ведь поможешь мне, Ник? Когда-то мы были друзьями. – Ее большие голубые глаза мягко и призывно светились.

Дороти подозрительно наблюдала за нами из-за стола.

– Ради бога, Мими, – сказал я, – в Нью-Йорке тысячи и тысячи детективов. Найми одного из них. Я этим больше не занимаюсь.

– Я знаю, однако... Дорри вчера вечером была сильно пьяна?

– Может, я и сам был пьян. Мне показалось, что с ней все в порядке.

– Ты не находишь, что она – весьма симпатичная девушка?

– Я всегда так и думал.

Мими на минуту задумалась над моим ответом, а затем сказал а:

– Она ведь совсем еще ребенок, Ник.

– А это тут при чем?

Она улыбнулась.

– Дорри, может, начнем одеваться?

Дороти мрачно повторила, что не понимает, почему она должна терять целый день у тетушки Элис. Йоргенсен повернулся к своей жене:

– Миссис Чарльз настолько добра, что предлагает нам...

– Да, – сказала Нора, – почему бы вам не остаться на некоторое время у нас? Скоро придут разные гости. Конечно, будет не так уж весело, но...

– Принеси тетушке извинения по телефону, – предложил Йоргенсен.

– Я позвоню, – сказала Дороти.

Мими кивнула.

– Будь с ней поласковей.

Дороти пошла в спальню. Казалось, будто все сильно повеселели. Нора поймала мой взгляд и радостно мне подмигнула; пришлось сделать вид, что я страшно доволен так как Мими в тот момент смотрела на меня.

– На самом деле, ты ведь не хотел, чтобы мы остались, верно, Ник? – спросила Мими.

– Конечно, хотел.

– Скорее всего, ты врешь. Тебе же вроде нравилась бедняжка Джулия?

– "Бедняжка Джулия" в твоих устах звучит просто потрясающе. Да, она мне нравилась.

Мими вновь положила ладонь мне на руку.

– Она поломала мою жизнь с Клайдом. Естественно, я ненавидела ее – тогда, – но это было так давно. В пятницу, когда я пошла к ней, я не держала против нее зла. К тому же, Ник, я видела, как она умирала. Она не заслуживала смерти. Это было ужасно. Неважно, какие чувства я испытывала раньше: сейчас кроме жалости ничего не осталось. Я сказала «бедняжка Джулия» от чистого сердца.

– Мне непонятно, что ты затеваешь. Мне вообще непонятно, что вы все затеваете.

– "Мы все", – повторила она. – А что, Дороти пыталась...

Из спальни вышла Дороти.

– Я все уладила. – Она чмокнула мать в губы и уселась рядом с ней.

Мими, смотря в зеркальце, чтобы выяснить не размазалась ли у нее на губах помада, спросила:

– Она сильно бурчала по этому поводу?

– Нет, я все уладила. А что нужно сделать, чтобы заполучить чего-нибудь выпить?

– Нужно подойти вон к тому столику, где стоят бутылки и лед, и налить себе чего-нибудь, – сказал я.

– Ты слишком много пьешь, – ответила Мими.

– Но ведь не так же много, как Ник. – Дороти направилась к столику.

Мими покачала головой.

– Ох, уж эти дети! Так значит, ты очень хорошо относился к Джулии Вулф, верно?

– Вам налить, Ник? – спросила Дороти.

– Спасибо, – сказал я и добавил, обращаясь к Мими: – Я относился к ней достаточно неплохо.

– Ты чертовски скользкий человек, – пожаловалась она. – Скажи, например, тебе она нравилась так же, как и я?

– Ты имеешь в виду те два-три раза, когда мы скоротали по паре часов в обществе друг друга?

Смех ее звучал неподдельно.

– Вот это достойный ответ!

Она повернулась к Дороти, направлявшейся к нам со стаканами.

– Надо будет купить тебе голубой халат именно такого оттенка. Он очень тебе идет.

Я взял у Дороти один из стаканов и сказал, что мне пора одеваться.

VII

Когда я вышел из ванной, Нора и Дороти находились в спальне; Нора расчесывала волосы, а Дороти сидела на краю кровати, держа в руках чулок.

Изображение Норы в настольном зеркале послало мне воздушный поцелуй. Она выглядела очень счастливой.

– Вы любите Ника, да, Нора? – спросила Дороти.

– Он – старый глупый грек, но я к нему привыкла.

– Но Чарльз – не греческое имя.

– Настоящее имя – Чараламбидес, – объяснил я. – Когда мой старик перебрался сюда, придурок, оформлявший документы на Эллис Айлэнд, сказал, что Чараламбидес – это слишком длинно – запутаешься, пока напишешь, – и сократил имя до «Чарльз». Старику было безразлично: пусть зовут как угодно, хоть «Икс», вот они его и впустили.

Дороти пристально посмотрела на меня.

– Я никак не могу понять, когда вы говорите правду, а когда врете. – Она начала было натягивать на ногу чулок, затем остановилась. – А что нужно от вас маме?

– Ничего. Она пыталась вытянуть из меня информацию. Ей хотелось знать, что ты говорила и делала вчера вечером.

– Я так и думала. И что же вы ей сказали?

– Что мог я ей сказать? Ты ничего особенного не говорила и не делала.

Наморщив лоб, она задумалась над моим ответом, но когда заговорила снова, то уже на другую тему.

– Я и не знала, что между вами и мамой что-то было. Конечно, тогда я была совсем еще ребенком, и не поняла бы, в чем дело, если бы и заметила что-либо, однако я даже не знала, что вы называете друг друга по имени.

Нора, смеясь, отвернулась от зеркала.

– Вот теперь что-то начинает проясняться. – Она махнула Дороти расческой. – Продолжай, дорогая.

Дороти простодушно сказала:

– Ну, я ведь не знала.

Я вытаскивал из рубашки булавки, которыми ее скололи в прачечной.

– А что ты знаешь теперь? – спросил я.

– Ничего, – медленно сказала она, и лицо ее начало краснеть, – но я догадываюсь. – Она уткнулась глазами в свой чулок.

– Догадываешься, – проворчал я. – Ты, конечно, дрянная девчонка, но не надо так смущаться. Если в голову тебе приходят только гадкие мысли, тут уж ничего не поделаешь.

Она подняла голову и рассмеялась, однако, задавая следующий вопрос, вновь посерьезнела.

– Как вы думаете, я буду очень похожа на маму?

– Я бы не удивился.

– Вы действительно так думаете?

– Ты хочешь, чтобы я сказал «нет»? Нет.

– И вот с этим я вынуждена жить, – радостно сказала Нора. – И ничего с ним не сделаешь.

Я первым закончил одеваться и вышел в гостиную. Мими сидела у Йоргенсена на коленях. Она встала и спросила:

– Что тебе подарили на Рождество?

– Нора подарила мне часы. – Я показал их Мими.

Она сказала, что они прелестны, и была права.

– А что ты ей подарил?

– Ожерелье.

Йоргенсен спросил: «Можно?» и, поднявшись, налил себе выпить.

В дверь позвонили. Я впустил Куиннов и Марго Иннес и представил их Йоргенсенам. Наконец, закончив свой туалет, Нора и Дороти вышли из спальни, и Куинн сразу же привязался к Дороти. Пришел Ларри Краули с девушкой по имени Дэнис, а несколько минут спустя явилась чета Эджес. Я выиграл у Марго в кости тридцать два доллара. Девушке по имени Дэнис пришлось удалиться в спальню и на некоторое время прилечь. Чуть позже шести Элис Куинн, с помощью Марго Иннес, удалось оторвать мужа от Дороти, и она увела его куда-то, где их уже ждали. Ушли супруги Эджес. Надев сначала свое пальто, Мими одела мужа и дочь.

– Конечно, я сообщаю об этом слишком поздно, но, может, вы нашли бы время завтра вечером приехать к нам на ужин?

– Конечно, – сказала Нора.

Мы пожали друг другу руки, каждый сказал что-то вежливое, и они ушли.

Нора закрыла за ними дверь и прислонилась к ней спиной.

– Бог ты мой, как он симпатичен, – сказала она.

VIII

До того момента я вполне отчетливо представлял себе, что делаю и какое место занимаю во всей этой Вулфово-Уайнантово-Йоргенсеновой истории (ответами на возникающие вопросы были, соответственно, «ничего» и «никакое»), однако, когда часа в четыре на следующее утро по дороге домой мы заехали в ресторан на чашку кофе, Нора развернула газету и в колонке сплетен наткнулась на такую строчку: «Ник Чарльз, бывший „ас“ из Транс-Американского детективного агентства, прибыл с Побережья, чтобы раскрыть тайну убийства Джулии Вулф»; а когда часов шесть спустя я открыл глаза и уселся в постели, то увидел, что Нора трясет меня за плечо, а в дверях спальни стоит незнакомый мужчина с пистолетом в руке.

Незваный гость был плотным, смуглым, моложавым, с широкими скулами и узко посаженными глазами. На нем были черная шляпа-котелок, прекрасно сидевшее черное пальто, темный костюм и черные ботинки; складывалось впечатление, что все это он купил в магазине не более пятнадцати минут назад. Ни на что не нацеленный черный пистолет тридцать восьмого калибра удобно лежал в его руке.

– Он вынудил меня впустить его, Ник, – оправдывалась Нора. – Он говорит, что должен...

– Мне нужно поговорить с вами, – сказал мужчина с пистолетом. – Больше мне ничего не надо, но это я должен сделать обязательно. – У него был низкий хриплый голос.

К тому времени я уже окончательно проморгался и проснулся. Я посмотрел на Нору. Она была возбуждена, но явно не испугана: с тем же выражением лица она могла бы наблюдать, как всего лишь на полголовы опережая остальных приходит к финишу лошадь, на которую она сделала ставку.

– Хорошо, говорите, – сказал я – но, может, сначала уберете пистолет?

Его нижняя губа растянулась в улыбке.

– Не надо мне демонстрировать, что вы – кремень. Мне о вас рассказывали. – Он убрал пистолет в карман пальто. – Я – Шеп Морелли.

– Никогда о вас не слышал.

Он шагнул в комнату и покачал головой из стороны в сторону.

– Я не убивал Джулию Вулф.

– Может, и не убивали, но принесли эту новость вы не туда, куда следует. Я не имею к этому делу никакого отношения.

– Я не видел ее уже три месяца, – сказал он. – Мы завязали друг с другом.

– Скажите об этом полиции.

– К чему бы мне ее убивать? Она всегда была передо мной чиста, как стеклышко.

– Все это очень здорово, – сказал я, – только вы ошиблись номером телефона.

– Послушайте, – он сделал еще один шаг по направлению к кровати. – Стадси Берк говорит, что когда-то вы были «о'кей». Именно поэтому я здесь. А полиция...

– Как поживает Стадси? – спросил я. – Мы не виделись с тех пор, как он загремел за решетку то ли в двадцать третьем, то ли в двадцать четвертом.

– У него все в порядке. Он хотел бы вас повидать. Теперь он владеет заведеньицем на Сорок девятой восточной улице – «Питирон Клаб» называется. И все же скажите, чего это закон ко мне привязался? Они думают, что я убил ее? Или просто хотят повесить на меня что-нибудь другое?

Я покачал головой.

– Я бы сказал вам, если бы сам знал. Не верьте газетам, они вас дурачат: я в стороне от этой истории. Спросите полицию.

– Хитро придумано. – Его нижняя губа опять растянулась в улыбке. – Хитрее я бы и сам за всю жизнь не придумал. Особенно если учесть, что капитан полиции, после небольшого спора, который у нас с ним вышел уже три недели валяется в больнице. Ребята очень обрадуются, если я загляну к ним и начну задавать вопросы. Их дубинки, наверное, просто дрожат от нетерпения. – Он протянул руку вперед, ладонью вверх. – Я пришел к тебе без всяких задних. Стадси говорит, что ты – без всяких задних. Так и будь без всяких задних!

– Я и стараюсь быть «без всяких задних», – заверил я его. – Если бы хоть что-нибудь знал, то...

Во входную дверь три раза резко пробарабанили костяшками пальцев. Прежде, чем стук затих, пистолет был уже в руке Морелли. Казалось, будто его взгляд заметался во всех направлениях сразу. Исходившим из самой груди голосом, в котором появились металлические нотки, он прорычал:

– Что такое?

– Не знаю. – Я приподнялся в постели чуть повыше и кивнул на пистолет в его руке. – С этой штукой чего тебе бояться? – Пистолет был нацелен точно мне в грудь. В ушах у меня застучала кровь, а губы неожиданно словно вспухли. – Пожарной лестницы нет, – сказал я и протянул руку к, сидевшей на дальнем конце кровати Норе.

По двери вновь застучали чьи-то пальцы, и кто-то крикнул зычным голосом:

– Открывайте! Полиция!

Нижняя губа Морелли наползла на верхнюю, целиком поглотив ее, а белки его глаз, казалось, стали проступать сквозь радужную оболочку.

– Ах ты, крыса, – медленно проговорил он, будто ему было жаль меня, затем слегка передвинул ноги так, чтобы обе подошвы плотно прилегали к полу.

Во входной двери загремел ключ.

Я ударил Нору левой рукой, отбросив ее в дальний угол комнаты. Мне показалось, что подушка, которую я правой рукой швырнул в пистолет Морелли, совсем не имеет веса: она медленно, словно лист папиросной бумаги, плыла в воздухе. Ни до, ни после того момента мне не доводилось слышать более громкого звука, чем выстрел из пистолета Морелли. Растянувшись на полу, я почувствовал толчок в левую сторону груди. Я поймал лодыжку Морелли и, не разжимая пальцев, резко повернулся всем телом, увлекая его за собой; он колотил меня по спине пистолетом, пока я не высвободил одну руку и, в свою очередь, не принялся наносить ему удары, целясь, по возможности, ниже пояса.

В комнату вбежали люди и растащили нас в стороны.

Через пять минут нам удалось привести в себя Нору.

Она села, держась за щеку, и стала оглядываться по сторонам, пока не увидела, стоящего в наручниках между двумя полицейскими Морелли. Лицо гангстера представляло собой страшное месиво: полицейские не отказали себе в удовольствии хорошенько над ним поработать. Нора сверкнула на меня глазами:

– Идиот, – сказала она, – совсем не обязательно было вышибать из меня сознание. Я знала, что ты скрутишь его, но мне хотелось посмотреть, как ты это сделаешь.

Один из полицейских рассмеялся.

– Вот это да! – восхищенно сказал он. – Не женщина, а кремень!

Нора улыбнулась ему и поднялась на ноги. Посмотрев на меня, она перестала улыбаться.

– Ник, с тобой...

Я сказал, что, по моему мнению, ничего страшного не случилось, и расстегнул то, что осталось от моей пижамы. Пуля, выпущенная из пистолета Морелли, оставила на левой стороне моей груди борозду шириной дюйма в четыре. Из раны обильно струилась кровь, но сама рана была не очень глубокой.

Морелли сказал:

– Не повезло. На пару бы дюймов повыше – и все было бы совсем иначе, и при том гораздо лучше.

Полицейский, который восхищался Норой – это был крупный мужчина лет сорока восьми – пятидесяти, с волосами песочного цвета, одетый в серый, неважно сидящий на нем костюм, – наотмашь ударил Морелли по лицу.

Кейзер, управляющий гостиницы «Нормандия», сказал, что вызовет доктора и направился к телефону. Нора бросилась в ванную за салфетками.

Я наложил на рану салфетку и прилег на кровать.

– Со мной все в порядке. Давайте не будем суетиться до прихода врача. С чего это вы, ребята, решили к нам заглянуть?

Полицейский, ударивший Морелли, сказал:

– До нас дошли слухи, будто ваш номер стал чем-то вроде места встреч между членами семьи Уайнанта, его адвокатом и всеми остальными, вот мы и решили приглядеть за ним на случай, если вдруг здесь кто-нибудь появится, ну, а сегодня утром, когда Мак – то бишь, наш сыщик, который за этим местечком в тот момент вроде как приглядывал, – увидел, что сюда впорхнула вот эта пташка. Он нам позвонил, мы взяли с собой мистера Кейзера и пришли сюда – к счастью для вас.

– Точно, к счастью для меня – а то ведь, не дай бог, меня могли и не ранить.

Он подозрительно посмотрел мне в лицо. Глаза его были бледно-серыми и слезились.

– Эта пташка – ваш приятель?

– Впервые его вижу.

– Чего он от вас хотел?

– Хотел сказать мне, что не убивал Джулию Вулф.

– А вам до этого что за дело?

– Да нет у меня до этого никакого дела.

– А почему он думал, что вам есть до этого дело?

– Спросите его. Я не знаю.

– Я спросил вас.

– А я ответил.

– Тогда я задам вам еще один вопрос: вы собираетесь подавать заявление в том, что он в вас стрелял?

– Это еще один вопрос, на который я сейчас не могу ответить. Возможно, это был несчастный случай.

– О'кей, нам некуда спешить. Мне кажется, что придется задать вам гораздо больше вопросов, чем мы предполагали. – Он повернулся к одному из своих товарищей (всего их было четверо). – Надо обыскать эту конуру.

– Только после предъявления ордера, – сказал я ему.

– Это вы так думаете. Давай, Энди. – Они начали обыскивать номер.

Пришел доктор – страдающий от насморка бесцветный маленький человечек, – поцокал языком, уткнулся носом в мою рану, остановил кровотечение, наложил повязку и сказал, что если я полежу в постели пару дней, то все будет в порядке. Доктору никто не дал никаких объяснений. К Морелли полиция его не подпустила. Когда он уходил, лицо его было еще более бесцветным и озадаченным.

Большой полицейский с волосами песочного цвета вернулся в гостиную, держа одну руку за спиной. Он подождал, пока уйдет доктор, а затем спросил:

– У вас есть разрешение на хранение оружия?

– Нет.

– Тогда что вы делаете вот с этим? – Из-за спины он вытащил пистолет, который я отнял у Дороти Уайнант.

Я ничего не мог ему ответить.

– Вы слышали о законе Салливана? – спросил он.

– Да.

– Тогда вы знаете, в каком положении находитесь. Это ваш пистолет?

– Нет.

– Чей же?

– Я постараюсь вспомнить.

Он убрал пистолет в карман и сел на стул рядом с кроватью.

– Послушайте, мистер Чарльз. Наверное, мы оба неправильно себя ведем. Я не хочу быть грубым с вами и не думаю, что вам хочется грубить мне. Эта рана в груди вряд ли улучшает ваше самочувствие, поэтому я не буду вас больше беспокоить, пока вы немного не отдохнете. Тогда, вероятно, мы сможем потолковать нормально.

– Спасибо, – сказал я, и был действительно ему благодарен. – Давайте что-нибудь выпьем.

– Конечно, – сказала Нора и поднялась с края кровати.

Большой полицейский с волосами песочного цвета проводил ее взглядом, когда она выходила из комнаты. Он торжественно покачал головой; голос его также звучал торжественно:

– Видит бог, сэр, вы – счастливый человек. – Неожиданно он протянул руку. – Меня зовут Гилд, Джон Гилд.

– Мое имя вы знаете. – Мы пожали друг другу руки.

Нора вернулась с сифоном, бутылкой виски и стаканами на подносе. Она попыталась угостить и Морелли, однако Гилд остановил ее.

– Это очень любезно с вашей стороны, мисс Чарльз, но арестованным запрещается давать алкогольные напитки или наркотики, если только они не рекомендованы врачом. – Он посмотрел на меня. – Разве не так?

Я сказал, что так. Остальные выпили.

Наконец, Гилд поставил пустой стакан и поднялся.

– Мне придется забрать пистолет с собой, но вы об этом не беспокойтесь. У нас будет масса времени, чтобы поговорить, когда вы поправитесь. – Он взял Нору за руку и неуклюже поклонился. – Надеюсь, вас не обидело то, что я недавно сказал: я имел в виду...

Нора умеет очень мило улыбаться. Она одарила полицейского самой милой из своих улыбок.

– Обидело? Мне это польстило!

Она проводила полицейских и их пленника до двери. Кейзер ушел уже несколько минут назад.

– Он очень мил, – сказала она, вернувшись из прихожей. – Сильно болит?

– Нет.

– Это я во всем виновата, да?

– Чушь. Как насчет того, чтобы выпить еще капельку виски?

Она налила мне еще.

– Я бы на твоем месте сегодня много не пила.

– Я не буду, – пообещал я. – Пожалуй, я не отказался бы от рыбы на завтрак. И поскольку с заботами, похоже, на некоторое время покончено, ты могла бы попросить привести снизу нашего нерадивого сторожевого пса. А также сказать телефонистке, чтобы ни с кем не соединяла: возможно, будут звонить газетчики.

– Что ты собираешься сказать полиции по поводу пистолета Дороти? Ведь тебе придется им что-то сказать, верно?

– Пока не знаю.

– Скажи мне правду, Ник: я очень глупо себя вела?

– В самый раз, – я покачал головой.

– Ах, ты гадкий грек, – рассмеявшись, сказала она и направилась к телефону.

IX

Нора говорила:

– Ты просто выпендриваешься, вот и все. И ради чего? Я и так знаю, что пули от тебя отскакивают, совсем не нужно мне это доказывать.

– Мне вовсе не повредит, если я встану.

– Тебе также не повредит, если ты полежишь в постели хотя бы один день. Доктор сказал...

– Если бы он что-нибудь понимал в медицине, то вылечил бы сначала свой насморк. – Я сел и спустил ноги на пол. Аста пощекотала их языком.

Нора принесла мои тапки и халат.

– Ну, хорошо, герой, вставай и истекай кровью на ковре.

Я осторожно встал на ноги; если бы я не делал резких движений левой рукой и держался подальше от передних лап Асты, похоже, все было бы в порядке.

– Ты сама посуди, – сказал я. – Мне не хотелось, связываться с этими людьми – до сих пор не хочется – и много ли пользы это нам принесло? В общем, я не могу так просто плюнуть на все, что произошло. Мне нужно разобраться.

– Давай уедем отсюда, – предложила она. – Поедем на Бермуды или в Гавану на недельку-другую, или же вернемся на Побережье.

– Мне все равно пришлось бы рассказать полиции какую-нибудь историю про то, откуда у меня пистолет. А вдруг окажется, что это именно тот пистолет, из которого ее убили? Если они еще не знают, то скоро узнают.

– Ты правда думаешь, что это тот пистолет?

– Я просто гадаю, дорогая. Сегодня мы пойдем к ним на ужин и...

– Никуда мы не пойдем. Ты что, совсем спятил? Если тебе нужно кого-нибудь увидеть, пусть он сам сюда приходит.

– Это не одно и то же. – Я обнял ее. – Не волнуйся из-за этой царапины, со мной все в порядке.

– Ты выпендриваешься, – сказала она, – тебе хочется показать людям, что ты – герой, которого не остановят никакие пули.

– Не будь врединой.

– Я буду врединой. Не допущу, чтобы ты... Я закрыл ей рот ладонью.

– Мне нужно взглянуть на Йоргенсенов, когда они вместе и у себя дома, мне нужно повидать Маколэя, а еще мне нужно поговорить со Стадси Берком. В последнее время мне слишком часто наступали на мозоль. Я должен кое в чем разобраться.

– В тебе столько дурацкого ослиного упрямства, – пожаловалась она. – Ну что ж, сейчас еще только пять часов. Полежи, пока не придет пора одеваться.

Я удобно устроился в гостиной на диване. По нашей просьбе снизу принесли газеты. Морелли, похоже, стрелял в меня (дважды согласно одной из газет и трижды согласно другой), когда я попытался арестовать его за убийство Джулии Вулф, и состояние мое было настолько критическим, что о посетителях или о переезде в больницу не могло быть и речи. В газетах напечатали фотографии Морелли и одну мою, тринадцатилетней давности, где я был снят в прелестной забавной шляпе в те дни, когда, как мне припоминалось, работал над делом о взрыве на Уолл-Стрит. Остальные статьи об убийстве Джулии Вулф были, по большей части, довольно неопределенными. Мы как раз читали их, когда пришла наша постоянная юная посетительница Дороти Уайнант.

Я услышал ее болтовню еще у двери, когда Нора ей открыла:

– Они ни за что не хотели сообщать вам о моем приходе, поэтому я прошмыгнула тайком. Пожалуйста, только не прогоняйте меня. Я буду помогать ухаживать за Ником. Я буду делать все, что угодно. Пожалуйста, Нора.

Норе, наконец, удалось вставить слово:

– Проходи в комнату.

Дороти вошла и выпучила на меня глаза.

– Н-но в газетах писали, что вы...

– Неужели я похож на умирающего? Что с тобой случилось? – ее распухшая нижняя губа была рассечена, на одной скуле был синяк, на другой щеке – две царапины от ногтей, а глаза покраснели и опухли.

– Меня мама побила, – сказала она. – Посмотрите. – Она бросила пальто на пол, оторвала от платья пуговицу, вытащила из рукава одну руку и, чуть приспустив платье, показал мне спину. На руке у нее темнели синяки, а всю спину крест-накрест пересекали длинные красные рубцы от ремня. Она заплакала.

– Вот видите? Нора обняла ее.

– Бедняжка.

– За что она тебя побила? – спросил я.

Она отвернулась от Норы и опустилась на колени возле моего дивана. Подошла Аста и принялась ее обнюхивать.

– Она подумала, что я приходила... приходила к вам разузнать насчет отца и Джулии Вулф. – Речь ее прерывалась рыданиями. – Она сама за этим сюда и приходила... чтобы узнать... и решила, с ваших слов, что я пришла по другому поводу. Вы... вы внушили ей – так же, как и мне, – будто вам нет дела до случившегося, и все было в порядке, пока мама не увидела сегодняшние газеты. Тогда она поняла, что вы лгали, будто не имеете с этим делом ничего общего, и начала меня бить, чтобы я призналась, о чем вам здесь наболтала.

– И что ты ей сказала?

– Что я могла ей сказать? Я не могла... рассказать ей про Криса... ничего не могла рассказать.

– А он присутствовал при этом?

– Да.

– И позволил ей так тебя избить?

– Но он... он никогда ей не мешает.

Я обратился к Норе:

– Ради бога, давай что-нибудь выпьем!

– Сию минуту, – сказала Нора, подняла пальто Дороти, повесила его на спинку стула и направилась в кладовую.

Дороти сказала:

– Пожалуйста, позвольте мне остаться здесь, Ник. Я не буду обузой, честное слово, к тому же вы сами говорили, что мне лучше уйти от них. Вы ведь помните, что говорили, а мне больше некуда идти. Ну пожалуйста!

– Успокойся. Над этим надо поразмыслить. Видишь ли, я сам боюсь Мими не меньше твоего. А что, по ее мнению, ты должна была мне рассказать?

– По-видимому, она знает, что-то о... об убийстве и думает, будто я тоже знаю... Но я не знаю, Ник, клянусь, что не знаю!

– Здорово ты мне помогла, – пожаловался я. – И все же послушай, сестричка: кое-что ты, тем не менее, знаешь, вот с этого мы и начнем. Выкладывай все с самого начала, в противном случае я не играю.

Она сделала движение, будто собиралась перекреститься.

– Клянусь, я все расскажу.

– Вот и отлично. А теперь давай выпьем. – Мы взяли у Норы по стакану. – Ты сказала ей, что уходишь?

– Нет, я ничего не сказала. Может быть, она и не знает еще, что меня нет в моей комнате.

– Это уже несколько лучше.

– Вы не заставите меня вернуться? – заплакала она.

Держа в руках стакан, Нора сказала:

– Ребенку нельзя там оставаться, Ник, если ее так бьют.

– Тс-с-с. Я не знаю, – сказал я. – Я подумал, что раз уж мы едем туда ужинать, то Мими лучше не знать о...

Дороти уставилась на меня, полными ужаса, глазами, Нора сказала:

– Не думай, что теперь тебе удастся заставить меня туда поехать.

Затем Дороти быстро проговорила:

– Но мама не ждет вас. Я даже не знаю, будет ли она дома. В газетах написали, будто вы при смерти. Она думает, что вы не приедете.

– Тем лучше, – сказал я. – Мы увидим их.

Она приблизила ко мне побледневшее лицо, в возбуждении расплескав на мой рукав немного виски.

– Не ездите. Вам нельзя сейчас туда ехать. Послушайте меня. Послушайте Нору. Вам нельзя ехать. – Она повернула бледное лицо и взглянула на Нору. – Правда? Скажите ему, что нельзя.

Нора, не отрывая взгляда темных глаз от моего лица,

сказала:

– Погоди, Дороти. Ему, должно быть, виднее, что лучше. В чем дело, Ник?

Я скорчил ей гримасу.

– Я просто иду на ощупь. Если вы говорите, что Дороти останется здесь – пусть остается. Думаю, она может спать с Астой. Но во всем остальном вам придется оставить меня в покое. Я не знаю, что буду делать, потому что не знаю, что делают со мной. Мне нужно выяснить. И я должен выяснить это тем способом, каким мне удобно.

– Мы не будем вмешиваться, – сказала Дороти. – Правда, Нора?

Ничего не ответив, Нора продолжала смотреть на меня.

– Где ты взяла тот пистолет? – спросил я. – И на сей раз давай без беллетристики.

Дороти облизнула губы, лицо ее порозовело. Она откашлялась.

– Смотри мне, – сказал я. – Если расскажешь очередную небылицу, я позвоню Мими, чтобы она приехала и забрала тебя домой.

– Дай ей шанс, – сказала Нора. Дороти опять откашлялась.

– Можно... можно, я расскажу вам о том, что случилось со мной в раннем детстве?

– Это имеет какое-то отношение к пистолету?

– Не совсем, однако это поможет вам понять, почему я...

– Не сейчас. Как-нибудь в другой раз. Где ты взяла пистолет?

– Зря вы не даете мне рассказать. – Она опустила голову.

– Где ты взяла пистолет?

Голос ее был едва слышен.

– У мужчины в баре.

Я сказал:

– Я знал, что в конце концов мы докопаемся до правды.

Нора нахмурилась и покачала головой, а я продолжил.

– Ну хорошо, предположим, так оно и было. В каком баре?

Дороти подняла голову.

– Я не знаю. Кажется, это было на Десятой авеню. Ваш приятель, мистер Куинн, наверное, знает. Это он меня туда привел.

– Ты встретилась с ним после того, как ушла вчера от нас?

– Да.

– Случайно, я полагаю?

Она с упреком посмотрела на меня.

– Я пытаюсь рассказать вам правду, Ник. Я пообещала ему встретиться в заведении под названием «Палма Клаб». Он написал мне адрес. После того, как я распрощалась с вами и Норой, мы встретились там и поехали по разным местам, и закончили все в том самом месте, где я взяла пистолет. Это было весьма сомнительное заведение. Спросите его, если не верите мне.

– Это Куинн достал для тебя пистолет?

– Нет. К тому моменту он отключился и уже спал, уронив голову на стол. Я оставила его там. Работавшие в баре сказали, что доставят его домой без всяких проблем.

– А пистолет?

– Я подхожу к этому. – Она залилась краской. – Куинн сказал, что в том заведении собираются гангстеры. Тогда-то я и предложила туда поехать. Когда он уснул, я разговорилась с одним мужчиной, который показался мне жутким и отчаянным. Я была им очарована. И мне не хотелось ехать домой, мне хотелось вернуться сюда, но я не знала, пустите ли вы меня. – Теперь лицо ее стало пунцовым, и от смущения она путалась в словах. – И тогда я подумала, что, может, если я... если вы подумаете, что я оказалась в ужасном положении... к тому же мне казалось, что так я буду выглядеть менее глупо... В общем, я спросила этого жуткого отчаянного гангстера – или кем он там был, – не может ли он продать мне пистолет или подсказать, где его купить. Он подумал, что я шучу и сначала рассмеялся, но я сказала, что не шучу, и тогда он, продолжая ухмыляться, пообещал разузнать, а когда вернулся, то сказал, что может мне его достать и спросил, сколько я заплачу. Денег у меня было немного, но я предложила браслет, однако браслет, по-видимому, не произвел на него впечатления, поскольку он отказался от него и сказал, что возьмет только наличные; тогда, в конце концов, я отдала ему двенадцать долларов – все, что у меня было, не считая одного доллара, который я оставила на такси, – он вручил мне пистолет, и я приехала сюда и наврала, что боюсь возвращаться домой из-за Криса. – В конце рассказа она говорила так быстро, что слова едва поспевали одно за другим, затем облегченно вздохнула, словно была рада, что рассказ, наконец, окончен.

– Значит, Крис не пытался за тобой ухаживать?

Она закусила губу.

– Пытался, но не так... не так настойчиво. – Она положила обе ладони мне на руки, лицо ее почти касалось моего. – Вы должны мне верить. Я бы не смогла вам все это рассказать, не смогла бы выставить себя такой дешевой вруньей, если бы все это было не правдой.

– Если тебе не верить, то дело кажется более правдоподобным, – сказал я. – Двенадцать долларов – недостаточная сумма. Впрочем, на время мы об этом забудем. Ты знала, что Мими в тот день собиралась навестить Джулию Вулф?

– Нет. Тогда я не знала даже, что она разыскивает отца. В тот день они не сказали, куда идут.

– Они?

– Да, Крис вышел из дома вместе с ней.

– В котором часу это было?

Она наморщила лоб.

– Должно быть, около трех, во всяком случае после двух тридцати, поскольку я помню, что опаздывала на встречу с Элси Хэмилтон – мы договорились с ней пойти за покупками, – и в тот момент в спешке одевалась.

– Домой они вернулись вместе?

– Не знаю. Они оба уже были дома, когда я пришла.

– В котором часу это было?

– После шести. Ник, неужели вы думаете, будто они... Ах, я вспомнила одну фразу, которую она произнесла, пока одевалась. Не знаю, что сказал ей Крис, но мама ему ответила тем тоном Ее Королевского Величества, каким, вы знаете, она иногда говорит: «Если я спрошу, она мне расскажет». Больше я ничего не слышала. Вам это может пригодиться?

– Что она рассказала тебе об убийстве, когда ты вернулась домой?

– О, она просто рассказала о том, как нашла ее, как сильно расстроилась, ну, еще о полиции и все такое прочее.

– Она была сильно потрясена?

Дороти покачала головой.

– Нет, просто возбуждена. Вы же знаете маму. – С минуту она смотрела на меня, затем медленно спросила:

– Неужели вы думаете, что она имеет к этому какое-то отношение?

– А что ты думаешь?

– Такое мне в голову не приходило. Я просто думала об отце. – Чуть позже она мрачно сказала: – Если он сделал это, то потому что он – сумасшедший, однако и она могла бы убить кого-нибудь, если бы захотела.

– Совсем не обязательно, что это сделал один из них, – напомнил я ей. – Полиция, похоже, выбрала Морелли. Зачем ей понадобилось разыскивать твоего отца?

– Из-за денег. Мы на мели: Крис все потратил. – Уголки ее рта опустились. – Полагаю, мы все ему помогли, но он истратил большую часть. Мама боится, что если у нее совсем не будет денег, он уйдет.

– Откуда ты об этом знаешь?

– Я слышала, как они разговаривали.

– Думаешь, он и правда уйдет?

Она уверенно кивнула.

– Если у нее не будет денег. Я посмотрел на часы и сказал:

– Остальное придется отложить до нашего возвращения. Как бы то ни было, сегодня можешь остаться здесь. Располагайся как дома и позвони в ресторан, чтобы ужин принесли сюда. Вероятно, тебе лучше никуда не выходить.

Она жалобно посмотрела на меня и ничего не сказала.

Нора похлопала ее по плечу.

– Не знаю, каковы его намерения, Дороти, но раз он говорит, что нам надо ехать туда на ужин, то, видимо, знает, о чем идет речь. Он не стал бы...

Дороти улыбнулась и рывком поднялась с пола.

– Я вам верю и больше не буду вести себя глупо.

Я позвонил вниз администратору и попросил доставить нашу почту. В пакете были пара писем для Норы, одно для меня, несколько запоздалых рождественских открыток и записок с просьбой перезвонить по телефону, а также телеграмма из Филадельфии:


НЬЮ-ЙОРК

ГОСТИНИЦА «НОРМАНДИЯ»

НИКУ ЧАРЛЬЗУ

ПРОШУ СВЯЗАТЬСЯ ГЕРБЕРТОМ МАКОЛЭЕМ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ УСЛОВИЙ ВАШЕГО УЧАСТИЯ РАССЛЕДОВАНИИ УБИЙСТВА ДЖУЛИИ ВУЛФ ТЧК ВСЕ НЕОБХОДИМЫЕ ИНСТРУКЦИИ ПЕРЕДАЮ ЕМУ ТЧК УВАЖЕНИЕМ

КЛАЙД МИЛЛЕР УАЙНАНТ.


Вместе с запиской о том, что телеграмма получена мною несколько минут назад, я вложил ее в конверт и отправил с посыльным в Бюро по расследованию убийств Полицейского департамента.

X

В такси Нора спросила:

– Ты уверен, что чувствуешь себя нормально?

– Конечно.

– И это тебе не повредит?

– Со мной все в порядке. Что ты думаешь о рассказе Дороти?

Некоторое время она колебалась.

– Ты ведь не веришь ей, правда?

– Боже упаси – по крайней мере, до тех пор, пока сам все не проверю.

– Ты больше смыслишь в подобных вещах, нежели я, – сказала она, – однако мне кажется, что девушка, во всяком случае, пыталась рассказать правду.

– Еще и не то можно услышать от людей, которые пытаются рассказать правду. Это нелегко дается, если ты уже избавился от такой привычки.

Она сказала:

– Готова поспорить, что вы многое знаете о природе Человека, мистер Чарльз. Не так ли? Вы должны мне как-нибудь рассказать о вашем опыте на поприще детектива.

– Купить пистолет за двенадцать долларов в баре... Что ж, может быть, однако... – сказал я.

Мы проехали пару кварталов в молчании. Затем Нора спросила:

– Что же с ней на самом деле происходит?

– Ее отец – сумасшедший: девушка полагает, что она тоже.

– Откуда ты знаешь?

– Ты спросила. Я ответил.

– Хочешь сказать, что ты гадаешь?

– Хочу сказать, что именно в этом ее проблема; я не знаю, безумен ли Уайнант на самом деле, и если да, то унаследовала ли она какую-то долю его безумия, однако она полагает, что ответ на оба вопроса утвердительный, и это заставляет ее откалывать всякие номера.

Когда мы остановились перед входом в гостиницу «Кортлэнд», Нора сказала:

– Это ужасно, Ник. Кто-то должен...

Я сказал, что не знаю: может быть, Дороти и права.

– Вполне вероятно, что в данную минуту она вырезает кукольные платьица для Асты.

Мы попросили доложить о нашем приходе Йоргенсенам, и после некоторой задержки нам предложили подняться. Мими встретила нас в коридоре, прямо у лифта, встретила с распростертыми объятиями и обильными словоизлияниями.

– Ох, уж эти мерзкие газеты! Они довели меня до истерики своей чепухой насчет того, что ты у порога смерти. Я звонила дважды, но внизу отказались соединить с вашим номером или сообщить о твоем состоянии. – Она взяла меня за обе руки. – Я так рада, Ник, что все это оказалось ложью, хотя вам и предстоит сомнительное удовольствие провести сегодняшний вечер с нами. Естественно, я не ждала вас и... Да ты побледнел! Тебя действительно ранили!

– Слегка, – сказал я. – Мне оцарапало пулей грудь, но ничего серьезного нет.

– И несмотря на это ты приехал на ужин! Это очень лестно, однако, боюсь, в то же время и глупо. – Она повернулась к Норе. – Вы уверены, что было разумно позволить ему...

– Я не уверена, – сказала Нора, – но он хотел приехать.

– Мужчины – такие идиоты, – сказала Мими и обняла меня. – Они либо делают из мухи слона, либо совершенно игнорируют такие вещи, которые могут... Впрочем, проходите. Давай-ка я тебе помогу.

– Мне не так плохо, – заверил я ее, однако она настояла на том, чтобы довести меня до кресла и обложить со всех сторон полдюжиной подушек.

Вошел Йоргенсен, пожал мне руку и сказал, что рад видеть меня в лучшем здравии, нежели то, которое изобразили в газетах. Он склонился над Нориной рукой.

– Если бы вы позволили мне отсутствовать еще с минуту, я бы закончил приготовление коктейлей. – Он вышел.

Мими сказала:

– Не знаю, где Дорри. Наверное, забилась куда-нибудь и сердится. У вас нет детей, верно?

– Нет.

– Вы много теряете, хотя временами дети могут доставлять крупные неприятности. – Мими вздохнула. – Полагаю, я недостаточно строга. Когда приходится ругать Дорри, она, похоже, думает, что я – настоящее чудовище. – Лицо ее просветлело. – А вот и второе мое дитятко. Ты ведь помнишь мистера Чарльза, Гилберт? А это – мисс Чарльз.

Гилберт Уайнант был на два года младше сестры и представлял собою длинного, неуклюжего светлого юношу восемнадцати лет; подбородок под его слегка обвислыми губами почти отсутствовал. Величина необыкновенно чистых голубых глаз и длина ресниц придавали его облику нечто девичье. Про себя я выразил надежду, что он перестал быть тем постоянно хныкающим занудой, каким был в детстве.

Йоргенсен принес напитки, и Мими настояла, чтобы я рассказал о перестрелке. Я рассказал, изобразив события еще более бессмысленными, чем они были на самом Деле.

– Но зачем он к тебе приходил? – спросила она.

– Бог его знает. Я бы и сам не прочь узнать об этом.

Полиция тоже.

– Я где-то читал, что когда преступников-рецидивистов обвиняют в том, чего они не делали – даже в незначительном проступке – то они переживают гораздо больше, нежели простые люди, – сказал Гилберт. – Вы думаете, это правда, мистер Чарльз?

– Вероятно.

– За исключением тех случаев, – добавил Гилберт – когда речь идет о каком-нибудь большом деле, ну, понимаете, о таком, какое они и сами хотели бы совершить.

Я опять сказал, что это вероятно. Мими сказала:

– Не старайся быть вежливым с Гилом, Ник, когда он несет чепуху. В его голове намешано столько всякого чтива. Дорогой, сделай нам еще по коктейлю.

Гилберт вышел за миксером. Нора и Йоргенсен перебирали в углу граммофонные пластинки.

Я сказал:

– Сегодня я получил телеграмму от Уайнанта. Настороженным взглядом Мими обвела комнату, затем наклонилась вперед и почти шепотом спросила:

– Что он говорит?

– Он хочет, чтобы я выяснил, кто убил Джулию. Телеграмма была отправлена сегодня в полдень из Филадельфии.

Она тяжело дышала.

– И ты собираешься заняться этим?

Я пожал плечами.

– Я передал телеграмму в полицию.

Гилберт вернулся с миксером. Йоргенсен и Нора поставили на проигрыватель пластинку с «Маленькими фугами» Баха. Мими быстро выпила свой коктейль и попросила Гилберта смешать ей еще один.

Он сел и обратился ко мне:

– Я хочу вас спросить: можно определить наркомана просто на взгляд? – Он дрожал.

– Очень редко. А что?

– Просто любопытно. Даже если это неизлечимый наркоман?

– Чем дальше он зашел, тем больше шансов заметить, что с ним не все в порядке, но зачастую нельзя быть уверенным, что дело тут в наркотиках.

– И еще, – сказал он. – Гросс говорит, что когда тебя ударят ножом, ты в первый момент чувствуешь лишь нечто вроде толчка, а боль приходит только потом. Это так?

– Да, если тебя ударили довольно сильно довольно острым ножом. То же самое в случае с пулей: сначала чувствуешь только удар – а когда пуля маленького калибра и в стальной оболочке, то и удар почти не замечаешь. Все остальное начинается после того, как в рану проникает воздух.

Мими допила третий по счету коктейль и сказала:

– Я считаю, что вы оба ведете себя неприлично и гадко, особенно принимая во внимание то, что случилось сегодня с Ником. Гил, попробуй найти Дороти, ты же знаешь кое-кого из ее подруг. Позвони им. Думаю, она вот-вот появится, но все же я за нее беспокоюсь.

– Она у нас, – сказал я.

– У вас? – Удивление ее могло быть и неподдельным.

– Она пришла сегодня днем и попросила разрешения некоторое время пожить у нас.

Мими кротко улыбнулась и покачала головой.

– Ох, уж эта молодежь! – Улыбка сошла с ее лица. – Некоторое время?

Я кивнул.

Гилберт, который явно ждал удобного момента, чтобы задать мне очередной вопрос, не проявил ни малейшего интереса к разговору между его матерью и мною.

Мими опять улыбнулась и сказала:

– Прошу прощения за ее назойливость по отношению к тебе и твоей жене, однако, признаюсь, я вздохнула с облегчением, когда узнала, что она сидит там, а не болтается невесть где. Когда вы вернетесь, она уже перестанет дуться. Отправьте ее домой, ладно? – Она налила мне коктейль. – Вы были к ней очень добры.

Я ничего не сказал.

Гилберт начал было говорить:

– Мистер Чарльз, а преступники – я имею в виду, профессиональные преступники – обычно...

– Не перебивай, – сказала Мими. – Вы отправите ее домой, не правда ли? – Она говорила вежливо, однако тем тоном, который Дороти назвала тоном Ее Королевского Величества.

– Она может остаться, если хочет. Норе ваша девочка нравится.

Она погрозила мне полусогнутым пальцем.

– Но я не позволю так ее портить. Надо думать, она наговорила про меня всякой ерунды?

– Она что-то говорила о каких-то побоях.

– Вот-вот, – снисходительно сказала Мими, словно это подтверждало ее правоту. – Нет, вам придется отослать ее домой, Ник.

Я допил коктейль.

– Ну? – спросила она.

– Она может остаться у нас, если хочет, Мими. Нам нравится, когда она с нами.

– Это смешно. Ее место дома. Я хочу, чтобы она была здесь. – Голос ее звучал несколько резче. – Она еще только ребенок. Вы не должны потакать ее дурацким капризам.

– Я ничего не сделаю. Если она хочет остаться, она останется.

Злость в голубых глазах Мими выглядела очень привлекательно.

– Это мой ребенок, и она еще не достигла совершеннолетия. Вы были к ней очень добры, но то, что вы делаете сейчас – совсем не доброта, ни для нее, ни для меня, и я не намерена с этим мириться. Если вы не отправите ее домой, я предприму необходимые шаги, чтобы вернуть дочь. Мне не хотелось бы занимать столь твердую позицию в этом вопросе, но учти, – Мими наклонилась вперед и с расстановкой произнесла: – Чтобы сегодня же она была дома!

Я сказал:

– Не станешь же ты затевать со мной драку, Мими. Она взглянула на меня так, словно собиралась признаться мне в любви и спросила:

– Это угроза?

– Ну хорошо, – сказал я. – Сообщи в полицию, и пусть меня арестуют за похищение детей, растление малолетних и хулиганство.

Пронзительным, срывающимся от ярости голосом она проговорила:

– И скажи своей жене, чтобы не лапала моего мужа!

Рука Норы, выбиравшей вместе с Йоргенсеном следующую грампластинку, лежала у него на рукаве. Они повернулись и с удивлением посмотрели на Мими.

– Нора, миссис Йоргенсен хочет, чтобы ты не трогала руками мистера Йоргенсена, – сказал я.

– Ради Бога, простите, пожалуйста. – Нора улыбнулась Мими, затем посмотрела на меня, на лице у нее появилось очень искусственное выражение озабоченности, и звенящим, словно у читающей наизусть стихотворение школьницы, голосом она сказала:

– О, Ник, ты такой бледный! Я вижу, ты совсем выбился из сил, и тебе опять будет худо. Сожалею, миссис Йоргенсен, но, думаю, мне лучше отвезти его домой и немедленно уложить в постель. Вы извините нас, я надеюсь?

Мими сказала, что извинит. Все проявили по отношению друг к другу чудеса вежливости. Мы спустились вниз и взяли такси.

– Итак, – сказала Нора, – ты договорился до того, что лишил себя ужина. Что теперь будем делать? Поедем домой и поужинаем с Дороти?

Я покачал головой.

– Какое-то время я бы обошелся без Уайнантов. Поехали в ресторан к Максу: я бы поел устриц.

– Ладно. Ну как, узнал что-нибудь?

– Ничего.

Она задумчиво сказала:

– Обидно, что этот парень так симпатичен.

– А что он из себя представляет?

– Просто говорящая кукла. Обидно.

Мы поужинали и вернулись в «Нормандию». Дороти нигде не было. Нора прошла по всем комнатам и позвонила вниз администратору. Никто не оставил для нас ни записки, ни информации.

– Ну и что? – спросила она. Не было еще и десяти вечера.

– Может, и ничего, – сказал я. – А может, и кое-что. Думаю, она появится около трех утра, пьяная, с пулеметом, который ей продали в Детском мире.

Нора сказала:

– К черту Дороти. Одевай пижаму и ложись.

XI

На следующий день, когда около полудня Нора разбудила меня, моя рана беспокоила меня гораздо меньше.

– Мой милый полицейский желает тебя видеть, – сказала она. – Как ты себя чувствуешь?

– Ужасно. Очевидно, вчера я лег спать трезвым. – Я оттолкнул Асту и встал.

Когда я вошел в гостиную, Гилд поднялся, держа в руках стакан с виски, и улыбнулся всем своим широким желтоватым лицом.

– Что ж, мистер Чарльз, сегодня вы выглядите достаточно бодрым.

Я пожал ему руку, сказал, что действительно чувствую себя весьма неплохо, и мы уселись. Он добродушно нахмурился.

– И все же, напрасно вы меня разыгрываете.

– Разыгрываю?

– Конечно: разъезжаете по городу, встречаетесь с людьми после того, как я отложил все вопросы и предоставил вам возможность отдохнуть. А я вроде как рассчитывал, что это даст мне преимущество в разговоре с вами, если можно так выразиться.

– Я не подумал, – сказал я. – Простите. Видели ту телеграмму, что я получил от Уайнанта?

– Ага. Мы сейчас прорабатываем ее в Филадельфии.

– А как насчет того пистолета, – начал было я, – мне...

Он остановил меня.

– Какого пистолета? Эту штуку больше нельзя называть пистолетом. Ударный механизм разбит, все внутренности проржавели, затвор заклинило. Если кто-то хотя бы пытался стрелять из него за последние шесть месяцев, то можете считать меня Папой римским. Давайте не будем тратить время на разговоры об этом куске металлолома.

Я рассмеялся.

– Это многое объясняет. Я взял его у пьянчужки, который сказал, что купил пистолет в баре за двенадцать долларов. Теперь я ему верю.

– Чего доброго, ему как-нибудь продадут нашу мэрию. Скажите честно, мистер Чарльз, вы работаете над делом Вулф или нет?

– Вы же видели телеграмму от Уайнанта.

– Видел. Значит, на него вы не работаете. И все же, я повторяю вопрос.

– Я более не являюсь частным детективом. Я вообще не занимаюсь детективной работой.

– Это я уже слышал. И все же, я спрашиваю еще раз.

– Ну хорошо. Нет.

Он подумал с минуту и сказал:

– Тогда я спрошу иначе: вас интересует это дело?

– Я знаком с людьми, которых оно касается, поэтому, естественно, интересует.

– И это все?

– Да.

– И вы не собираетесь начать работать над ним?

Зазвонил телефон, и Нора направилась к аппарату, чтобы ответить.

– Честно говоря, не знаю. Если меня по-прежнему будут втравливать в это дело, то не могу сказать, насколько далеко все зайдет.

Гилд покивал головой сверху вниз.

– Понимаю. Не стану скрывать, я хотел бы видеть вас участвующим в этом деле – и при том на правильной стороне.

– Вы имеете в виду, не на стороне Уайнанта. Он убил ее?

– Этого я не могу сказать, мистер Чарльз, но нет необходимости объяснять, что он ничем не помог нам найти того, кто ее убил.

В дверях появилась Нора.

– Тебя к телефону, Ник.

Звонил Герберт Маколэй.

– Привет, Чарльз. Как себя чувствует наш раненый?

– Нормально, спасибо.

– Ты получил весточку от Уайнанта?

– Да.

– Я получил от него письмо, где он сообщает, что отправил тебе телеграмму. Ты слишком плох, чтобы...

– Нет, я встаю и вполне могу выходить. Если ты будешь в конторе во второй половине дня, я загляну.

– Отлично, – сказал он. – Я буду здесь до шести.

Я вернулся в гостиную. Нора приглашала Гилда пообедать с нами, пока мы будем завтракать. Он сказал, что эта очень любезно с ее стороны. Я сказал, что перед завтраком мне необходимо выпить. Нора вышла, чтобы заказать еду и приготовить напитки.

Гилд покачал головой и сказал:

– Она – очень замечательная женщина, мистер Чарльз.

Я торжественно кивнул.

– Если, предположим, вас в это дело втравят, как вы выражаетесь, то я предпочел бы быть уверенным, что вы работаете с нами, нежели против нас, – сказал он.

– Я тоже.

– Значит, договорились, – сказал Гилд. Он слегка поерзал на стуле. – Вряд ли вы меня помните, однако когда раньше вы работали в этом городе, я был постовым на Сорок третьей улице.

– Конечно же, – вежливо солгал я. – Мне фазу показалось, что где-то я вас... Без формы внешность сильно меняется.

– Пожалуй, да. Мне бы хотелось знать наверняка, что вы не утаиваете ничего, о чем бы мы уже не знали.

– У меня нет подобного намерения. Я не знаю, что именно знаете вы. Я же вообще мало знаю. Не видел Маколэя со дня убийства и даже газет не читал.

Телефон вновь зазвонил. Нора вручила нам напитки и пошла отвечать на звонок.

– В том, что нам известно, ничего особенно секретного нет, – сказал Гилд, – и если вы готовы слушать, то я не против рассказать вам об этом. – Он попробовал коктейль и с одобрением кивнул. – Только сначала я хотел бы задать один вопрос. Когда вы ездили к Йоргенсенам прошлым вечером, вы рассказали ей о том, что получили от него телеграмму?

– Да, и сообщил ей, что передал телеграмму вам.

– Что она сказала?

– Ничего. Стала задавать вопросы. Она пытается найти его.

Он слегка наклонил голову набок и чуть прикрыл один глаз.

– Вы ведь вряд ли всерьез рассматриваете возможность того, что они в сговоре, верно? – Он поднял руку. – Поймите, я не представляю, с какой стати и для чего им быть в сговоре, я просто спрашиваю.

– Все вероятно, – сказал я, – однако, по-моему, можно быть относительно уверенным в том, что они не работают вместе. А в чем дело?

– Думаю, вы правы, – сказал он и неопределенно добавил: – Есть тут однако пара моментов. – Он вздохнул. – Как и обычно. Ну что ж, мистер Чарльз, теперь вот что мы знаем наверняка, и если вы сможете время от времени добавлять что-нибудь – пусть даже незначительное – по ходу моего рассказа, буду вам очень благодарен.

Я пробормотал что-то о намерении сделать все возможное.

– Итак, примерно третьего октября этого года Уайнант сообщает Маколэю, что ему на некоторое время необходимо уехать из города. Он не говорит адвокату, куда едет и зачем, но у Маколэя складывается впечатление, что Уайнант хочет сохранить в тайне свою работу над каким-то изобретением – позднее Джулия Вулф подтверждает правильность этой догадки, – и адвокат полагает, что Уайнант прячется где-то в горах Адирондак, однако, когда позже Маколэй спрашивает об этом Джулию, она отвечает, будто знает не больше, чем он сам.

– Она была в курсе того, над каким изобретением он работал?

Гилд покачал головой.

– Согласно Маколэю – нет, ясно только, что для этой работы ему требовалось большое помещение, а также дорогостоящие приспособления и оборудование, поскольку именно о деньгах он вел переговоры с Маколэем. Он хотел устроить все так, чтобы Маколэй сосредоточил в своих руках его акции, ценные бумаги и прочие средства и был готов, когда понадобится, перевести их в деньги, а также взял под контроль его банковские счета и все остальное, обеспечив возможность распоряжаться ими, как если бы Маколэй был самим Уайнантом.

– Хм-м, значит, полный контроль адвоката над всеми средствами, да?

– Совершенно верно. И еще: когда ему нужны были деньги, он требовал наличные.

– Он всегда отличался нелепыми представлениями, – сказал я.

– Именно так о нем все и отзываются. Похоже, он не хотел рисковать, предоставляя кому бы то ни было шанс выследить его по чекам, или не желал, чтобы там, в горах, знали, что он – Уайнант. Именно поэтому он не взял с собой секретаршу – даже не сообщил ей, куда едет, если она сказала правду, – и отпустил бороду. – Левой рукой Гилд погладил то место, где должна была находиться воображаемая борода.

– "Там, в горах", – процитировал я. – Значит, он был на Адирондаке?

Гилд передернул плечом.

– Я сказал так просто потому, что Адирондак и Филадельфия – единственные места, упоминания о которых мы имеем. Мы ищем в горах, но ничего не знаем. Может, искать нужно в Австралии.

– И сколько денег наличными понадобилось Уайнанту?

– Это я могу сказать точно. – Он достал из кармана пачку замусоленных, помятых, истрепанных бумаг, выбрал конверт, выглядевший чуть грязнее прочих, и засунул остальные бумаги обратно в карман. – На следующий день после разговора с Маколэем он сам снял с банковского счета пять тысяч наличными. Двадцать восьмого – разумеется, октября, вы понимаете, – Маколэй по его просьбе получил еще пять тысяч, затем еще две с половиной тысячи – шестого ноября, одну тысячу – пятнадцатого, семь с половиной – тридцатого, полторы тысячи – шестого (имеется в виду декабря), тысячу – восемнадцатого и пять тысяч – двадцать второго, то есть, за день до ее убийства.

– Почти тридцать тысяч, – сказал я. – Неплохой у него был банковский счет.

– Точнее, двадцать восемь тысяч пятьсот. – Гилд положил конверт в карман. – Но, как вы понимаете, это еще не все. Несколько раз по его звонку Маколэй продавал разные бумаги, чтобы добыть деньги. – Он опять пощупал карман. – У меня, если хотите взглянуть, есть список того, что он продал.

Я сказал, что не хочу.

– Каким образом он передавал деньги Уайнанту?

– Каждый раз, когда ему нужны были деньги, Уайнант писал секретарше, а она получала их у Маколэя. У него есть ее расписки.

– А как она передавала их Уайнанту?

Гилд покачал головой.

– Она сказала Маколэю, будто встречалась с Уайнантом в тех местах, которые тот назначал, но Маколэй полагает, что она знала, где он находится, хотя всегда отрицала это.

– Может, те последние пять тысяч были при ней, когда ее убили, а?

– Что могло бы превратить дело в ограбление, если только он, – водянистые серые глаза Гилда были почти закрыты, – не убил ее, когда пришел за ними.

– Или же, – предложил я, – если кто-то еще, убивший ее по другой причине, не нашел деньги и не решил, что неплохо прихватить их с собой.

– Конечно, – согласился он. – Подобные вещи случаются сплошь и рядом. Иногда случается даже, что люди, обнаружившие тело, прежде чем сообщить в полицию, прихватывают с собой кое-какую мелочь. – Он поднял большую ладонь. – Само собой, касательно миссис Йоргенсен – такой дамы, как она, – надеюсь, вы не думаете, что я...

– К тому же, – сказал я, – она ведь была не одна, верно?

– Одна она там была очень недолго. Телефон в квартире не работал, и лифтер с домоуправляющим спускались вниз, чтобы позвонить из конторы. Однако, поймите меня в этом вопросе правильно: я не говорю, что миссис Йоргенсен сделала что-нибудь предосудительное. Не станет же такая дама, как она...

– А что случилось с телефоном? – спросил я.

В прихожей зазвонил звонок.

– В общем, – сказал Гилд, – не знаю, что и думать по этому поводу. В телефоне...

Он оборвал фразу, так как в комнату вошел официант и принялся накрывать на стол.

– Насчет телефона, – сказал Гилд, когда мы уселись за стол. – Как я сказал, не знаю, что и думать по этому поводу. В телефоне, прямо в самой трубке, застряла пуля.

– Случайное попадание или?..

– С таким же успехом я могу спросить и вас. Пуля из того же пистолета, что и те четыре, которые попали в нее, но промахнулись ли этой пулей, когда стреляли в секретаршу, или специально метили в телефон, сказать не могу. Такой способ заткнуть телефон кажется мне несколько шумным.

– Кстати, – сказал я. – Слышал ли кто-нибудь стрельбу? Тридцать второй калибр – не ахти какое оружие, но кто-то же должен был услышать выстрелы.

– Конечно, – сказал он с отвращением. – То место просто кишит людишками, которым сегодня кажется, будто они что-то слышали, но тогда они ничего не предприняли, и, видит Бог, их рассказы о том, что именно они слышали, не очень-то совпадают один с другим.

– Обычно так и бывает, – сочувственно сказал я.

– Мне ли этого не знать, – Он сунул вилку с едой в рот. – О чем я говорил? Ах, да, о Уайнанте. Он отказался от квартиры и, когда уехал, сдал свои вещи на хранение. Мы их просмотрели – вещи – но пока не нашли ничего, что указывало бы, куда он уехал или над чем работал, хотя, как мы надеялись, осмотр вещей мог бы нам помочь. Не больше нам повезло и с его мастерской на Первой авеню. Она, с момента его отъезда была постоянно заперта за исключением тех случаев, когда секретарша заходила туда на час-другой дважды в неделю, чтобы разобраться с его почтой и другими вещами. В почте, поступившей после того, как ее убили, для нас нет ничего интересного. Также ничего полезного не нашли мы и в ее квартире. – Гилд улыбнулся Норе. – Наверное, для вас все это Должно быть слишком скучным, миссис Чарльз.

– Скучным? – Она удивилась. – Я слушаю, затаив дыхание.

– Дамам обычно нравятся более красочные истории, – сказал он и кашлянул. – С этаким ореолом. Как бы то ни было, мы не нашли никаких намеков на то, где он находился, как вдруг в прошлую пятницу он звонит Маколэю и назначает на два часа в холле гостиницы «Плаца» встречу. Маколэя в конторе не было, поэтому Уайнант просто оставил для него информацию.

– Маколэй был здесь, – сказал я, – обедал со мной.

– Он сказал мне об этом. В общем, Маколэй не может добраться до гостиницы раньше, чем почти уже в три часа, не находит там Уайнанта и узнает, что Уайнант там не проживает. Адвокат пытается дать его описание, с бородой и без нее, однако никто из служащих отеля не припоминает, что видел изобретателя. Маколэй звонит в свою контору, но Уайнант туда не перезванивал. Тогда адвокат звонит Джулии Вулф, и она говорит ему, будто даже не знала, что Уайнант в городе, чему Маколэй не верит, поскольку он только вчера передал ей пять тысяч долларов для Уайнанта, и, по его расчетам, Уайнант приехал как раз за ними, однако адвокат просто говорит секретарше «спасибо», вешает трубку и продолжает заниматься своими делами.

– Какими делами, например? – спросил я.

Гилд перестал жевать кусок хлеба, который только что положил в рот.

– Между прочим, думаю, нам не помешает об этом знать. Я выясню. Нам показалось, что его не в чем подозревать, поэтому мы не позаботились об этом сразу, однако всегда не мешает знать, у кого есть алиби, а у кого нет.

Я отрицательно покачал головой в ответ на вопрос, который он не решился задать.

– Не вижу, в чем его следовало бы подозревать за исключением того, что он – адвокат Уайнанта и, вероятно, знает больше, чем говорит.

– Конечно, я понимаю. Что ж, наверное, для того люди и прибегают к помощи адвокатов. Теперь касательно секретарши: возможно, ее настоящее имя – совсем не Джулия Вулф. Пока у нас не было возможности выяснить наверняка, однако мы узнали, что она была не совсем тем человеком, кому он, исходя из общепринятых понятий, мог бы спокойно доверить все эти деньги – я имею в виду, если он знал о ее прошлом.

– У нее была судимость?

Он покивал головой сверху вниз.

– Очень милый расклад получается. Года за два перед тем, как эта дама начала работать на него, она отсидела шесть месяцев на Западе, в Кливленде, по обвинению в мошенничестве под именем Роды Стюарт.

– Полагаете, Уайнант знал об этом?

– Спросите что-нибудь полегче. Не похоже, иначе вряд ли он позволил бы ей спокойно разгуливать со всеми этими деньгами, хотя кто его знает. Говорят, он был без ума от нее, а вы знаете, до чего могут дойти мужчины. Она время от времени развлекалась с Шепом Морелли и его ребятами.

– У вас действительно есть улики против Морелли? – спросил я.

– В этом деле нет, – с сожалением сказал он, – но мы разыскивали его за кое-что другое. – Он слегка сдвинул песочного цвета брови. – Хотел бы я знать, что заставило его явиться к вам сюда. Конечно, от этих хануриков можно ожидать чего угодно, и все же хотелось бы знать.

– Я рассказал вам все, что мне известно.

– Не сомневаюсь в этом, – заверил меня Гилд. Он повернулся к Норе. – Надеюсь, вы не думаете, что мы слишком грубо обошлись с ним, однако, понимаете, приходится...

Нора улыбнулась, сказала, что прекрасно понимает и налила кофе в его чашку.

– Спасибо, мэм.

– Что такое «ханурики»? – спросила она.

– Алкоголики или наркоманы.

Она посмотрела на меня.

– А что, Морелли был...

– Нагрузился по самые уши, – сказал я.

– Почему ты мне не сказал? – пожаловалась она. – Я всегда пропускаю самое интересное. – Она встала из-за стола, чтобы ответить на телефонный звонок.

– Вы собираетесь возбуждать против него дело за то, что он в вас стрелял? – спросил Гилд.

– Нет, если только это не нужно вам.

Он покачал головой. Голос его звучал равнодушно, хотя в глазах промелькнуло что-то вроде любопытства.

– Думаю, пока у нас на него достаточно материала.

– Вы говорили о секретарше.

– Да, – сказал он. – В общем, мы выяснили, что она часто не ночевала у себя иногда по два-три дня подряд. Может, в это время она встречалась с Уайнантом. Не знаю. Нам не удалось пробить брешь в показаниях Морелли о том, что он не видел ее последние три месяца. Что вы думаете по этому поводу?

– То же, что и вы, – ответил я. – Уайнант исчез как раз около трех месяцев назад. Может, здесь что-то кроется, а может и нет.

Вошла Нора и сказала, что звонит Харрисон Куинн. Он сообщил, что продал некоторые ценные бумаги, которые я записал в графу «убыли», и назвал мне цены.

– Ты видел Дороти Уайнант? – спросил я его.

– С тех пор, как оставил ее у вас, не видел, но сегодня после обеда встречаюсь с ней в «Пальме», мы идем пить коктейли. Вообще-то, если хорошенько подумать, она просила тебе не говорить об этом. Ну, что скажешь о золотых акциях, Ник? Ты много потеряешь, если не войдешь в дело. Эти дикари с Запада, как только соберется Конгресс, устроят нам такую инфляцию это уж наверняка, а даже если и не устроят, в любом случае все этого ожидают. Я тебе на прошлой неделе сказал, что уже ходят разговоры о необходимости достичь соглашения...

– Хорошо, – сказал я и дал ему указание приобрести некоторое количество акций «Доум Майнз» по двенадцать долларов.

Затем он вспомнил, что видел в газетах сообщения о моем ранении. Он говорил об этом очень неопределенно и обратил мало внимания на мои заверения, что со мной все в порядке.

– Полагаю, сие означает, что пару дней никакого пинг-понга не будет, – сказал он с искренним, по всей видимости, сожалением. – Послушай, у тебя ведь были билеты на сегодняшнюю премьеру. Если ты не можешь пойти, то я...

– Мы пойдем. В любом случае, спасибо.

Он рассмеялся и, попрощавшись, положил трубку. Когда я вернулся в гостиную, официант убирал со стола. Гилд удобно устроился на диване. Нора говорила:

– ...приходится каждый год уезжать на рождественские праздники, поскольку те родственники, которые у меня еще остались, слишком всерьез относятся к Рождеству, и если мы дома, то либо они едут в гости к нам, либо мы вынуждены ехать в гости к ним, а Ник этого не любит.

В углу Аста лизала лапы.

– Я отнимаю у вас массу времени, – Гилд посмотрел на часы. – Мне не хотелось навязываться...

Я сел и сказал:

– Мы как раз подошли к самому убийству, не так ли?

– Как раз. – Он расслабился и опять уселся на диван. – Это произошло в пятницу двадцать третьего в какое-то время до трех-двадцати пополудни, когда миссис Йоргенсен пришла туда и нашла ее. В известной степени трудно сказать, сколько времени она лежала там, умирая, прежде чем ее обнаружили. Мы знаем только, что с ней все было в порядке, и она ответила на телефонный звонок – с телефоном, кстати, тоже все было в порядке, – около половины третьего, когда секретарше позвонила миссис Йоргенсен; с ней по-прежнему ничего не случилось и около трех, когда звонил Маколэй.

– Я не знал, что миссис Йоргенсен звонила.

– Это факт. – Гилд откашлялся. – У нас не было никаких подозрений на этот счет, вы понимаете, но мы проверили, потому что таков порядок, и от телефонистки в отеле «Кортлэнд» узнали, что около двух-тридцати она соединяла с квартирой секретарши миссис Йоргенсен.

– А что сказала миссис Йоргенсен?

– Сказала, что хотела узнать, где Уайнант, но Джулия Вулф ответила, что будто бы не знает, и тогда миссис Йоргенсен, полагая, что та лжет и что она сможет вытянуть из нее правду при личной встрече, спросила, может ли она заглянуть на минуту, и Джулия ответила: «Конечно». – Нахмурившись, Гилд посмотрел на мое колено. – В общем, она туда поехала и нашла секретаршу уже почти мертвой. Люди, проживающие в доме, не помнят, что видели, как кто-либо входил в квартиру Вулф или выходил из нее, но это и понятно. Кто Угодно мог войти, выйти и остаться незамеченным. Пистолета там не было. Не было также никаких следов взлома, а к вещам в квартире никто не прикасался, как я и говорил. Я имею в виду, что квартиру, похоже, не обыскивали. На руке у нее было кольцо с бриллиантом стоимостью, по всей видимости, в несколько сотен, а в сумочке оказалось тридцать с чем-то долларов. Жильцы дома знают Уайнанта и Морелли – оба они частенько туда заходили, – но уверяют, что не видели ни того, ни другого довольно давно. Дверь на пожарную лестницу была заперта, а по самой лестнице, похоже, в последнее время не ходили. – Он повернул руки ладонями вверх. – Вот, пожалуй, и весь наш урожай.

– Никаких отпечатков пальцев?

– Только принадлежащие ей самой и людям, которые убирают квартиры в том доме, насколько удалось установить. Ничего полезного для нас.

– И никаких сведений от ее друзей?

– Похоже, у нее не было друзей – близких, по крайней мере.

– А что насчет этого – как бишь его – Нанхейма который опознал в ней подругу Морелли?

– Он просто знал секретаршу в лицо, поскольку видел ее несколько раз в обществе Морелли, и узнал ее фотографию в газете.

– А кто он?

– С ним все в порядке. Нам все о нем известно.

– Вы ведь не станете утаивать от меня информацию после того, как я дал обещание ничего не утаивать от вас?

– Что ж, – сказал Гилд – если это останется между нами: он – парень, который время от времени делает кое-какую работу для нашего департамента.

– О-о.

Он поднялся.

– Как ни прискорбно, но дальше нам продвинуться не удалось. Вы можете нам чем-нибудь помочь?

– Нет.

С минуту он пристально смотрел на меня.

– А что вы думаете об этом?

– Насчет бриллиантового кольца: было ли оно обручальным кольцом?

– Надето оно было на безымянный палец. – После небольшой паузы он спросил: – А что?

– Может, полезно было бы знать, кто его подарил. Я увижу Маколэя сегодня во второй половине дня. Если что-нибудь подвернется, позвоню. Похоже, что это сделал Уайнант, но...

Гилд добродушно проворчал:

– Вот-вот, «но». – Он пожал руку Норе и мне, поблагодарил за виски, обед и гостеприимство, за нашу доброту в целом и ушел.

Я сказал Норе:

– Я не из тех, кто способен предположить, будто есть мужчины, которые могут устоять перед твоими чарами и не вывернуться ради тебя наизнанку, однако, не будь слишком уверена, что этот парень не водит нас за нос.

– Значит, вот до чего мы уже докатились, – сказала она – Ты ревнуешь меня к полицейским.

XII

Письмо Клайда Уайнанта Маколэю являло собой весьма примечательный документ. Оно было чрезвычайно неумело отпечатано на простой белой бумаге и в углу помечено: Филадельфия, штат Пенсильвания, 26 декабря 1932 года. Текст его гласил:


Дорогой Герберт!

Я телеграфирую Нику Чарльзу, который, как ты помнишь, работал на меня несколько лет назад и сейчас находится в Нью-Йорке, чтобы он связался с тобой по поводу ужасной смерти бедной Джулии. Я хочу, чтобы ты сделал все от тебя зависящее62убедил его разыскать убийцу. Мне безразлично, сколько это будет стоить – заплати ему!

Я хочу, чтобы ты, помимо всего, что известно тебе самому, сообщил Нику кое-какие факты. Не думаю, что ему следует сообщать эти факты полиции, однако, он будет знать, как поступить наилучшим образом, и я хочу, чтобы ты предоставил Нику полную свободу действий, поскольку мое доверие к нему безгранично. Возможно, стоит просто показать ему это письмо, которое после этого следует обязательно уничтожить. Теперь факты.

Когда в прошлый четверг вечером я встретился с Джулией, чтобы забрать у нее тысячу долларов, она сказала, что хочет оставить работу у меня. По ее словам, в течение некоторого времени ей сильно не здоровится, и врач рекомендовал уехать куда-нибудь и отдохнуть; теперь, когда вопрос с поместьем ее дядюшки улажен, она может и хочет так сделать. Раньше я ни слова не слышал от Джулии о проблемах со здоровьем и, полагая, что она скрывает истинную причину, попытался вытянуть из нее правду, однако она упорно стояла на своем. Я также ничего не знал о смерти ее дядюшки. Она сказала, что речь идет о дядюшке Джоне из Чикаго. Думаю, в случае необходимости это можно проверить. Мне не удалось убедить ее изменить решение, поэтому она должна была уехать в последний день месяца. Мне показалось, что она чем-то озабочена или напугана, но она сказала, будто это не так. Сначала мне стало жаль, что Джулия уезжает, но затем я перестал жалеть, так как раньше я всегда мог всецело ей доверять, а теперь уже не смог бы, поскольку она, как я полагал, мне лгала.

Следующий факт, который мне хотелось бы довести до сведения Чарльза: что бы ни говорили по поводу действительно бывшего правдой некоторое время назад, – отношения между Джулией и мною63представляли собою во время убийства (и были таковыми свыше года) не более, чем отношения между работником и работодателем. Они явились результатом обоюдного согласия.

Далее, я считаю целесообразным установить настоящее местопребывание Виктора Розуотера, с которым у нас несколько лет назад были неприятности, так как эксперименты, проводимые мною сегодня, имеют непосредственное отношение к работе, от коей я, согласно заявлению Розуотера, отстранил его обманным путем; к тому же, я считаю его достаточно безумным и способным в порыве ярости убить Джулию за отказ сообщить ему, где меня можно найти.

Четвертое – и самое главное: не была ли моя жена в контакте с Розуотером? Откуда ей стало известно, что я работаю над экспериментами, в осуществлении которых он мне когда-то помогал?

Пятое: необходимо немедленно убедить полицию, что я ничего не могу сообщить им по поводу убийства, дабы они не предпринимали никаких попыток найти меня – попыток, могущих привести к преждевременной огласке и раскрытию тайны моих экспериментов, что на данном этапе считаю весьма опасным. Наилучшим образом можно избежать этого, немедленно разгадав загадку убийства Джулии, каковую цель я и преследую.

Время от времени я буду выходить на связь с тобой; если же возникнут обстоятельства, требующие срочного контакта со мной, помести в «Таймс» следующее объявление:

«Абнер. Да. Банни».

После этого я сделаю все необходимое, чтобы связаться с тобой. Надеюсь, ты вполне понимаешь, насколько важно убедить Чарльза взяться за эту работу, поскольку он уже в курсе неприятностей с Розуотером и знаком с большинством заинтересованных лиц.

Искренне твой,


Я положил письмо на стол Маколэю и сказал:

– Звучит вполне логично. Ты помнишь, по какому поводу они поссорились с Розуотером?

– По поводу каких-то изменений в структуре кристаллов. Я могу уточнить. – Маколэй взял первую страницу письма и нахмурился. – Он пишет, что в тот вечер получил от нее тысячу долларов. Я передал ей пять тысяч; по ее словам, именно столько было ему нужно.

– Четыре тысячи дохода от так называемого «поместья дядюшки Джона»? – предположил я.

– Похоже на то. Странно: никогда бы не подумал, что она способна обокрасть его. Надо будет выяснить насчет остальных денег, которые я ей передавал.

– Ты знал, что она отбывала приговор в Кливлендской тюрьме по обвинению в мошенничестве?

– Нет. Это правда?

– Так утверждает полиция. Под именем Роды Стюарт. Где Уайнант ее нашел?

– Понятия не имею, – покачал он головой.

– Тебе известно что-нибудь по поводу того, откуда она родом, кто ее родственники и все такое прочее?

Он вновь покачал головой.

– С кем она была обручена?

– Я и не знал, что она была обручена.

– На безымянном пальце у нее было надето кольцо с бриллиантом.

– Для меня это новость, – сказал Маколэй. Он прикрыл глаза и задумался. – Нет, не припомню, чтобы она носила обручальное кольцо. – Он поставил локти на стол и улыбнулся мне. – Итак, каковы шансы привлечь тебя к тому, что он хочет?

– Слабые.

– Я так и думал. – Он передвинул руку, прикоснувшись к письму. – Ты так же как и я представляешь, что он должен чувствовать. Что бы могло заставить тебя изменить решение?

– Я не...

– Если бы я убедил его встретиться с тобой, это помогло бы? Я могу ему сказать, что только при этом условии ты взялся бы...

– Я хочу с ним поговорить, – сказал я, – однако ему пришлось бы говорить гораздо более откровенно, нежели он пишет.

Маколэй медленно спросил:

– Ты намекаешь на то, что думаешь, будто он убил ее?

– Я ничего об этом не знаю, – сказал я. – Не знаю даже того, что известно полиции, и как подсказывает мне интуиция, у них недостаточно улик для ареста, даже если они смогут найти его.

Маколэй вздохнул.

– Не очень-то весело быть адвокатом душевнобольного. Постараюсь заставить его прислушаться к доводам рассудка, хотя знаю, что это бесполезно.

– Я хотел спросить, каково сейчас его финансовое положение? Оно по-прежнему такое же неплохое, как и раньше?

– Почти. Конечно, экономический кризис не обошел его, как и всех нас, да и авторские доходы от использования технологии горячей обработки с тех пор, как металлы потеряли былое значение почти иссякли, однако он до сих пор может рассчитывать на пятьдесят или шестьдесят тысяч годового дохода от своих патентов на глассин и звукоизоляционные материалы, плюс кое-что еще, поступающее от всяких мелких... – Он прервал фразу и спросил: – Ты, случаем, не сомневаешься в его способности заплатить тебе за работу?

– Нет, просто любопытно. – В голову мне пришел другой вопрос: – У него есть родственники, помимо бывшей жены и детей?

– Сестра, Элис Уайнант, которая с ним даже не разговаривает около... должно быть, лет уже четырех или пяти.

Про себя я предположил, что это была та самая тетушка Элис, к которой Йоргенсены не поехали на Рождество.

– А почему они разругались?

– Он дал интервью одной из газет, где сказал, будто не думает, что пятилетний план в России обязательно обречен на провал. Надо сказать, выразился он при этом ничуть не крепче, чем я процитировал.

Я рассмеялся.

– Да они же...

– Тетушка Элис будет еще почище, чем он. Она все забывает. Когда брату удалили аппендицит, на следующий день после операции они с Мими ехали в такси и по дороге встретили похоронную процессию, которая двигалась со стороны больницы. Мисс Элис схватила Мими за руку и сказала: «О Боже! А вдруг это он... как там бишь его зовут?»

– Где она живет?

– На Мэдисон авеню. Адрес есть в телефонном справочнике. – С минуту он колебался. – Мне кажется, что не стоит...

– Не собираюсь ее тревожить. – Прежде, чем я успел произнести что-нибудь еще, зазвонил телефон.

Маколэй приложил трубку к уху и сказал:

– Алло... Да, это я... Кто?.. Ах, да... – Мышцы вокруг его рта напряглись, а глаза чуть расширились. – Где? – Некоторое время он слушал. – Да, конечно. А я успею? – Он бросил взгляд на часы, которые носил на левой руке. – Хорошо, увидимся в поезде. – Он положил трубку.

– Это был лейтенант Гилд, – сказал он. – Уайнант пытался покончить жизнь самоубийством в Аллентауне, штат Пенсильвания.

XIII

Когда я вошел в «Пальма Клаб», Дороти и Куинн сидели за стойкой бара. Они не видели меня, пока я не подошел к Дороти и не сказал:

– Привет, ребята.

Дороти была одета так же, как и в тот день, когда я увидел ее последний раз. Она взглянула на меня, на Куинна, и лицо ее вспыхнуло.

– Значит, вы ему сказали.

– Девочка в дурном настроении, – радостно сказал Куинн. – Я купил для тебя эти акции. Советую приобрести еще и сказать мне, что ты пьешь.

– Как всегда. Ты замечательный гость: уходишь, ни словом не обмолвившись.

Дороти вновь посмотрела на меня. Царапины у нее на лице побледнели, синяк едва проступал, а опухоль на губах исчезла.

– Я вам верила, – сказала она. Казалось, она вот-вот заплачет.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы знаете, что я имею в виду. Я верила вам, даже когда вы поехали на ужин к маме.

– А почему бы тебе и не верить?

– Она весь день в дурном настроении, – сказал Куинн. – Не дергай ее. – Он положил ладонь ей на руку. – Ну, ну, дорогая, не надо...

– Замолчите, пожалуйста. – Она отняла у него руку. – Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, – сказала мне она. – Вы с Норой оба смеялись надо мной, когда были у мамы, и...

Я начал понимать, что произошло.

– Она тебе так сказала, и ты ей поверила? – Я рассмеялся. – Прожив с ней двадцать лет, ты все еще попадаешься на удочку ее лжи? По всей видимости, она позвонила тебе после нашего отъезда: мы поссорились и долго там не задерживались.

Она повесила голову и сказала тихим, жалким голосом:

– Ну и дурочка же я! Послушайте, давайте поедем сейчас к Норе. Я должна перед ней оправдаться. Я такая идиотка. Так мне и надо, если она никогда больше...

– Конечно. У нас много времени. Давайте сначала выпьем.

– Брат Чарльз, позвольте пожать вашу руку, – сказал Куинн. – Вам удалось вернуть солнечный свет в жизнь нашей малышки, нашего сокровища, и... – Он опорожнил свой стакан. – Поехали к Норе. Напитки там ничуть не хуже, а обойдутся нам дешевле.

– Почему бы вам не остаться здесь? – спросила она.

Он расхохотался и покачал головой.

– Мне? Никогда! Может, тебе удастся уговорить Ника остаться здесь, но я еду с тобой. Мне целый день пришлось терпеть твое ворчание: теперь я намерен купаться в солнечных лучах.

Когда мы добрались до «Нормандии», вместе с Норой у нас был Гилберт Уайнант. Он поцеловал сестру, пожал руку мне и – после представления – Харрисону Куинну.

Дороти тут же приступила к пространным, чистосердечным и не слишком связным объяснениям перед Норой.

– Хватит, – сказала Нора. Тебе незачем передо мной извиняться. Если Ник сказал тебе, что я рассердилась или обиделась, или что-нибудь еще в этом роде, то он просто лживый грек. Позволь мне взять твое пальто.

Куинн включил радиоприемник. Удар гонга возвестил пять часов тридцать одну минуту пятнадцать секунд по Западному стандартному времени.

– Побудь барменом: ты знаешь, где хранится все необходимое, – сказала Нора Куинну и проследовала за мною в ванную. – Где ты нашел ее?

– В баре. Что здесь делает Гилберт?

– Сказал, что приехал проведать ее. Она не пришла вчера домой, и он думал, что она все еще здесь. – Нора засмеялась. – Однако, он не удивился, когда не застал ее. По словам Гилберта, Дороти вечно где-то шатается, у нее дромомания, которая происходит от комплекса на почве отношений с матерью и представляет собою весьма интересное явление. Он говорит, что, согласно утверждению Штекеля, больные дромоманией также часто проявляют клептоманиакальные наклонности, и он специально оставлял в разных местах вещи, чтобы посмотреть, не украдет ли она их, но, насколько ему известно, пока она ничего не украла.

– Замечательный парнишка. А он ничего не сказал о своем отце?

– Нет.

– Может, еще не слышал. Уайнант пытался совершить самоубийство в Аллентауне. Гилд и Маколэй туда поехали, чтобы увидеться с ним. Не знаю, стоит сообщать детям или нет. Интересно, не замешана ли Мими в его визите к нам?

– Мне так не кажется, однако, если ты думаешь...

– Я просто размышляю, – сказал я. – Он давно здесь?

– Около часа. Забавный мальчик. Он учит китайский, пишет книгу о проблемах знания и веры – не на китайском – и высоко ценит Джека Оуки.

– Я тоже его ценю. Ты пьяна?

– Не очень.

Когда мы вернулись в гостиную, Дороти и Куинн танцевали под песенку «Эди была леди».

Гилберт отложил журнал, который просматривал, и вежливо выразил надежду, что я поправляюсь после ранения.

Я сказал, что поправляюсь.

– Насколько я помню, – продолжил он, – мне никогда не было очень больно, по настоящему больно. Конечно, я пытался сам причинить себе боль, но это не одно и то же. Это просто вызывало во мне чувство дискомфорта, раздражения и обильное потовыделение.

– Это почти одно и то же, – сказал я.

– Правда? А мне казалось, что ощущения должны быть более... ну, более сильными. – Он придвинулся чуть ближе ко мне. – Именно о подобных вещах мне ничего не известно. Я так молод, и у меня не было возможности... Мистер Чарльз, может, вы слишком заняты или просто не хотите, и тогда, надеюсь, так и скажете, но я был бы очень признателен, если бы вы как-нибудь мне позволили поговорить с вами, когда вокруг не будет столько народа, и нас не станут прерывать. Мне хотелось бы задать вам столько разных вопросов, ответить на которые из всех, кого я знаю, можете только вы, и...

– Я не уверен, смогу ли, – сказал я, – но буду рад попытаться в любое удобное для тебя время.

– Вы и правда не против? Вы не просто из вежливости так говорите?

– Нет, я действительно не против, только вот не уверен, смогу ли помочь настолько, насколько ты ожидаешь. Это зависит от того, что именно ты хочешь знать.

– Ну, например, о каннибализме, – сказал он. – Я не имею в виду в таких местах, как Африка или Новая Гвинея, а, скажем, в Соединенных Штатах. Это часто случается?

– Не в наши дни, насколько мне известно.

– Но, значит, раньше такое бывало?

– Не могу сказать, как часто, но время от времени случалось, пока страна окончательно не была освоена. Погоди-ка, я приведу тебе пример. – Я направился к книжному шкафу, взял книгу Дюка «Знаменитые преступления Америки», которую Нора купила в букинистическом магазине, нашел нужное место и вручил книгу Гилберту – Там всего три или четыре страницы.


АЛЬФРЕД Г. ПЭКЕР, «ПОЖИРАТЕЛЬ ЛЮДЕЙ», КОТОРЫЙ УБИЛ ПЯТЕРЫХ СВОИХ КОМПАНЬОНОВ В ГОРАХ КОЛОРАДО, СЪЕЛ ИХ ОСТАНКИ И ПРИСВОИЛ ИХ ДЕНЬГИ.


"Осенью 1873 года отряд из двадцати отважных мужчин отправился из Солт-Лейк-Сити, штат Юта, на поиски золота в бассейне реки Сан-Хуан. Наслушавшись историй о, добывавшихся прямо из земли, сказочных богатствах, исполненные надежд путешественники с легким сердцем пустились в путь, однако, по мере того, как недели сменялись неделями, а перед глазами смельчаков по-прежнему простирались лишь голые равнины да снежные горные вершины, надежды оставляли их. Чем дальше углублялись они в незнакомую местность, тем менее гостеприимной она им казалась, и, наконец, отчаяние овладело путниками, когда они поняли, что единственным их вознаграждением будут голод и смерть.

Отчаявшись, первопроходцы совсем уж были готовы покориться судьбе, как вдруг увидели вдалеке индейский лагерь, и хотя не было никакой уверенности относительно того обращения, которое ожидало их в руках «краснокожих», они согласились между собой, что любая смерть предпочтительней смерти от голода, и решили пойти на риск.

Когда они приблизились к лагерю, их встретил индеец, показавшийся им дружелюбным, который и отвел их к вождю Ураю. К великому удивлению путников, индейцы обращались с ними весьма бережно и настояли, чтобы они задержались в лагере до тех пор, пока полностью не оправятся от выпавших на их долю лишений.

Наконец, отряд решил предпринять еще одну попытку, избрав целью путешествия контору «Лос Пинос». Урай пытался отговорить их от этой попытки, и ему удалось повлиять на десятерых членов отряда, отказавшихся продолжить путешествие и решивших вернуться в Солт-Лейк-Сити. Оставшиеся десять твердо стояли на своем, поэтому Урай снабдил их провизией и рекомендовал двигаться по берегу реки Ганнисон, названной в честь лейтенанта Ганнисона, которого убили в 1852 году (смотрите жизнь Джо Смита, мормона).

Альфред Г. Пэкер, ставший предводителем продолжившего путь отряда, хвастал познаниями в топографии той местности и не ставил под сомнение свою способность легко найти дорогу. Когда отряд его проехал небольшое Расстояние, Пэкер сказал, будто недавно вблизи поселения, расположенного на реке Рио-Гранде, открыты богатые прииски, и вызвался проводить своих спутников туда.

Четверо из отряда настаивали на том, чтобы продолжить путь, следуя указаниям Урая, однако Пэкер убедил пятерых компаньонов по имени Суон, Миллер, Нун, Белл и Хамфри последовать за ним к приискам, тогда как остальные четверо направились дальше по берегу реки.

Из этой четверки двое умерли от голода и лишений но двое других, перенеся неописуемые тяготы, добрались в конце концов в феврале 1874 года до конторы «Лос Пинос». Контору возглавлял генерал Адамс, и несчастным был оказан самый сердечный прием. Вновь набравшись сил, они вернулись к цивилизации.

В марте 1874 года генерал Адамс был вызван по делам в Денвер. Однажды холодным, заснеженным утром, когда он все еще находился в отъезде, рабочие конторы, сидевшие за завтраком, были напуганы появлением в дверях одичавшего человека, который жалобно просил пищи и убежища от непогоды. Лицо человека было вполне сносным, хотя и ужасающе распухло, а вот желудок совсем не удерживал пищу, которую ему давали. Он заявил, что имя его – Пэкер, и что пятеро компаньонов, пока он был болен, бросили его, оставив, однако, ружье, с которым он и пришел в контору.

Воспользовавшись гостеприимством рабочих конторы и прожив с ними десять дней, Пэкер отбыл в местечко под названием Сакуаче, заявив, будто намеревается добраться до Пенсильвании, где живет его брат. В Сакуаче Пэкер сильно пил и, по всей видимости, не испытывал недостатка в деньгах. В состоянии опьянения он рассказывал множество противоречивых историй относительно судьбы пятерых своих попутчиков, возбудив таким образом подозрения в том, что он избавился от бывших компаньонов преступным путем.

В это время генерал Адамс остановился в Сакуаче по пути из Денвера обратно в «Лос Пинос» и, когда он находился в доме Отто Миэрса, ему посоветовали арестовать Пэкера и расследовать деяния последнего. Генерал решил доставить Пэкера назад в контору; по пути они остановились в усадьбе майора Дауни, где встретили тех самых десятерых членов отряда, которые, вняв советам индейского вождя, отказались продолжить путешествие. Тогда выяснилось, что значительная часть утверждений Пэкера является ложью, поэтому генерал пришел к выводу о необходимости всестороннего расследования дела, и Пэкер был связан и доставлен в контору, где содержался под строгим надзором.

Второго апреля 1874 года в контору примчались два необычайно взволнованных индейца, державших в руках полоски плоти, которые они называли «мясом белого человека» и которые они нашли, по их утверждению, неподалеку от конторы. Поскольку полоски эти лежали на снегу, а погода была чрезвычайно холодной, они до сих пор неплохо сохранились.

Когда Пэкер увидел останки, лицо его страшно побледнело, и с глухим стоном он повалился на пол. Ему ввели стимулирующие лекарства, и он, умоляя о милосердии, сделал заявление, которое, в основном, приводится ниже:

"Когда я и пятеро моих спутников покинули лагерь Урая, по нашим расчетам у нас было достаточно провизии для долгого и изнурительного путешествия, однако пищевые припасы быстро истощились, и вскоре перед нами замаячила угроза голодной смерти. В течение нескольких дней мы поддерживали себя кореньями, которые выкапывали из земли, но поскольку они были мало питательными, а звери и птицы попрятались из-за страшного холода, положение стало отчаянным. В глазах людей появилось странное выражение, и мы все стали подозрительными по отношению друг к другу. Однажды я отправился за дровами для костра и, вернувшись, обнаружил, что мистера Суона, самого старшего в отряде, убили ударом по голове, и теперь разделывали тело, готовясь съесть его. Принадлежавшие Суону деньги в сумме около двух тысяч долларов, поровну разделили между собой.

Этой пищи хватило лишь на несколько дней, а затем я предложил убить и съесть Миллера, в теле которого содержалось гораздо больше плоти, нежели в телах всех остальных. Череп его размозжили в тот момент, когда он нагнулся, чтобы поднять ветку хвороста. Следующими жертвами стали Хамфри и Нун. Тогда мы с Беллом заключили торжественное соглашение, что, будучи единственными, оставшимися в живых, мы станем поддерживать друг друга и скорее умрем с голоду, нежели причиним друг другу вред. Однажды Белл сказал: «Я больше не могу», и бросился на меня, словно изголодавшийся тигр, пытаясь в то же время нанести мне удар прикладом ружья. Я отразил этот удар и убил его топором. Затем я разрезал плоть его на полоски и, взяв их с собой, продолжил путь. Завидев с вершины холма контору, я выбросил полоски плоти, которые у меня оставались, и должен признать, сделал это с сожалением, ибо уже почувствовал пристрастие к человеческому мясу, особенно к той его части, что находится в области груди".

Рассказав эту жуткую историю, Пэкер дал согласие проводить отряд во главе с X. Лотером к останкам убитых спутников. Он довел отряд до каких-то высоких, недоступных горных вершин и заявил, что сбился с пути, поэтому было решено оставить поиски и на следующий день отправиться обратно.

В ту ночь Пэкер и Лотер спали рядом друг с другом, и Пэкер напал на последнего с целью совершить убийство и бежать, однако его схватили, связали и после того, как отряд добрался до конторы, передали в руки шерифа.

В начале июня того же года художник по имени Рейнолдс из Пеории, штат Иллинойс, делавший зарисовки на берегу озера Кристоваль, обнаружил лежавшие в тсуговой рощице, останки пятерых мужчин. Тела четверых из них лежали в ряд, пятое же – обезглавленное – было найдено неподалеку. В затылках у Белла, Суона, Хамфри и Нуна зияли раны, оставленные ружейными пулями, когда же было найдено тело Миллера, то оказалось, что оно изувечено, очевидно, ударом, лежавшего неподалеку ружья, приклад которого был расколот в месте соединения с ружейным ложем.

Внешний вид останков явно свидетельствовал о том, что Пэкер виновен не только в убийстве, но и в каннибализме. Вероятно, он говорил правду, когда утверждал, что отдает предпочтение человеческому мясу, находящемуся в области груди, так как у всех его пятерых спутников мясо было срезано до самых ребер именно в том месте.

У места, где лежали останки, была обнаружена утоптанная тропинка, которая вела к находящейся невдалеке хижине. В хижине были найдены одеяла и другие предметы, принадлежавшие пятерым жертвам; все здесь указывало на то, что Пэкер после убийства провел в хижине много дней и часто наведывался к тому месту, где лежали останки для пополнения запасов человеческого мяса.

После этих открытий шериф запросил разрешения арестовать Пэкера по обвинению в убийстве пяти человек, однако во время отсутствия шерифа Пэкер бежал.

О нем не было никаких сведений в течение девяти лет, а точнее, до двадцать девятого января 1883 года, когда генерал Адамс получил письмо из Чейенне, штат Вайоминг, в котором некий золотоискатель из Солт-Лейк-Сити писал, что столкнулся в Чейенне лицом к лицу с Пэкером. Писавший утверждал, что там Пэкер известен под именем Джон Шварце и, согласно имеющимся подозрениям, замешан в операциях шайки преступников. Сыщики приступили к расследованию, и двенадцатого марта 1883 года шериф округа Ларами Шарплесс арестовал Пэкера, а семнадцатого марта шериф округа Хинпейл Смит доставил пленника обратно в Солт-Лейк-Сити.

На суде, который начался третьего апреля 1883 года, против него было выдвинуто обвинение в убийстве Израэля Суона, совершенном первого марта 1874 года. Было доказано, что все члены отряда за исключением Пэкера имели при себе значительные суммы денег. Обвиняемый повторял прежнее свое заявление, в коем утверждал, будто убил только Белла, причем сделал это в целях самозащиты.

Тринадцатого апреля суд присяжных признал Пэкера виновным и приговорил его к смертной казни. Пэкеру, который немедленно подал апелляцию в Верховный суд, была дана отсрочка в исполнении приговора. Тем временем, дабы уберечь подсудимого от расправы толпы, его переместили в Ганнисонскую тюрьму.

В октябре 1885 года Верховный суд дал согласие на новый процесс по делу Пэкера, и на сей раз было решено предъявить ему обвинение в убийстве пяти человек. Он был признан виновным по всем пунктам и приговорен по каждому из них к восьми годам лишения свободы, что вместе составило сорок лет.

Пэкеру была дарована амнистия первого января 1901 года, и он умер на ферме близ Денвера двадцать четвертого апреля 1907 года".


Пока Гилберт читал, я приготовил себе коктейль. Дороти прекратила танцевать и подошла ко мне.

– Вам он нравится? – спросила она, дернув головой в сторону Куинна.

– Вполне нормальный человек.

– Возможно, но иногда он бывает непроходимо глупым. Вы не спросили, где я была прошлой ночью. Разве вам все равно?

– Это не мое дело.

– Но я кое-что для вас разузнала.

– Что именно?

– Я была у тетушки Элис. Она не совсем в своем уме, но невероятно мила. Тетушка сказала, что получила сегодня от моего отца письмо, где он предостерегает ее от мамы.

– Предостерегает? Сегодня? А что именно он написал?

– Я не видела письма. Тетушка Элис уже несколько лет ярится на отца, поэтому она порвала его послание. Она говорит, что он стал коммунистом, а коммунисты, по ее убеждению, убили Джулию и, в конце концов, убьют и его. Она считает, что все дело в какой-то тайне, которую выдали отец и Джулия.

– О, Бог ты мой! – сказал я.

– Только не вините меня. Я лишь передаю вам то, что она мне сказала. Я же говорила, что она не вполне в своем уме.

– Она сказала, будто прочитала всю эту чушь в письме отца?

Дороти покачала головой.

– Нет. Она сказала только, что нашла там предостережение. Если я правильно припоминаю, то, по ее словам, он писал, чтобы тетушка ни при каких обстоятельствах не доверяла маме и всем, кто с ней связан, а это, полагаю, включает всех нас.

– Постарайся припомнить еще что-нибудь.

– Но больше ничего и не было. Это все, что она мне сказала.

– А откуда было отправлено письмо? – спросил я.

– Она не знает; ясно только, что оно пришло авиапочтой. По словам тетушки, ей это совершенно безразлично.

– А что она думает о письме? То есть, она что, всерьез восприняла предостережение?

– Она сказала, будто отец – опасный радикал – так и сказала, слово в слово, – и что бы он ни говорил, ее это совершенно не интересует.

– А насколько всерьез отнеслась к предостережению ты?

Она посмотрела на меня долгим взглядом и, прежде чем ответить, облизнула губы.

– Мне кажется, он...

К нам подошел Гилберт с книгой в руках. Похоже, он был разочарован рассказом, который я ему дал.

– Очень интересно, конечно, – сказал он, – но это не патологический случай, если вы понимаете, о чем я говорю. – Он обнял сестру за талию. – Ему просто пришлось выбирать между голодной смертью и тем, что он сделал.

– Можно сказать и так, но только в том случае, если ты предпочитаешь ему верить.

– О чем вы? – спросила Дороти.

– Об одной книге, – ответил Гилберт.

– Расскажи ему о письме, которое получила тетушка, – сказал я Дороти.

Она рассказала.

Когда она закончила, он состроил нетерпеливую гримасу.

– Это глупо. На самом деле мама не опасна. Она просто задержалась в своем развитии. Большинство из нас переросло этические и моральные условности и тому подобное. Мама же до них еще не доросла. – Он нахмурился и задумчиво поправил себя: – Она может быть опасной, но только так же, как бывает опасен ребенок, играющий со спичками.

Нора и Куинн танцевали.

– А что ты думаешь о своем отце? – спросил я. Гилберт пожал плечами.

– Я не видел его с тех пор, как был ребенком. У меня насчет него есть теория, но в основном она состоит из догадок. Хотел бы я... Главное, что я хотел бы знать – не импотент ли он.

– Он пытался сегодня совершить самоубийство в Аллентауне, – сказал я.

– Это неправда! – крикнула Дороти так громко, что Куинн и Нора перестали танцевать; Дороти повернулась и рывком приблизила свое лицо к лицу брата. – Где Крис? – требовательно спросила она.

Гилберт перевел взгляд с ее лица на мое, а затем быстро опять взглянул на нее.

– Не будь дурой, – холодно сказал он. – Крис шатается где-то со своей подругой, с этой Фентон.

Казалось, будто Дороти ему не поверила.

– Она его ревнует, – объяснил мне Гилберт. – Все тот же комплекс на почве отношений с матерью.

– Кто-нибудь из вас хоть раз видел Виктора Розуотера, с которым у отца были проблемы в то время, когда мы впервые с вами встретились? – спросил я.

Дороти покачала головой. Гилберт сказал:

– Нет. А что?

– Так, просто пришло в голову. Я тоже никогда его не видел, но описание, которое мне дали, с незначительными изменениями вполне бы могло подойти вашему Крису Йоргенсену.

XIV

В тот вечер мы с Норой пошли на открытие Городского концертного зала Радио, через час сочли, что вполне насытились представлением и ушли.

– Куда? – спросила Нора.

– Все равно. Хочешь, разнюхаем, что это за «Пигирон Клаб», о котором говорил Морелли? Тебе понравится Стадси Берк. Когда-то он был «медвежатником». Стадси уверяет, будто однажды вскрыл сейф Хейгерстаунской тюрьмы, куда его посадили на тридцать дней за дурное поведение.

– Пошли, – сказала она.

Мы спустились вниз по Сорок девятой улице и после того, как расспросили двух водителей такси, мальчишек, торгующих газетами, и одного полицейского, нашли нужное заведение. Швейцар сказал, будто знать не знает никаких Берков, но обещал пойти посмотреть. Ко входу вышел Стадси.

– Как поживаешь, Ник? – спросил он. – Заходите.

Стадси представлял собою крепко сложенного мужчину, уже слегка пополневшего, но ничуть не обрюзгшего. Ему наверняка было не меньше пятидесяти, однако выглядел он лет на десять моложе. Под жиденькой прической неопределенного цвета находилось широкое, рябое, некрасивое, но обаятельное лицо; даже залысины не в состоянии были создать видимость хотя бы относительно высокого лба. Говорил Стадси глубоким раскатистым басом.

Я пожал ему руку и представил его Норе.

– Надо же, жена, – сказал он. – Подумать только. Клянусь Богом, ты будешь пить шампанское, в противном случае тебе придется со мной драться.

Я сказал, что драться нам не придется, и мы вошли.

Заведение Стадси имело уютно запущенный вид. Время наплыва посетителей еще не пришло: в баре сидело только три человека. Мы уселись за столик в углу, и Стадси подробно проинструктировал официанта, какую именно бутылку вина принести. Затем, он внимательно осмотрел меня и кивнул.

– Женитьба пошла тебе на пользу. – Он почесал подбородок. – Давненько я тебя не видел.

– Давненько, – согласился я.

– Это он отправил меня за решетку, – сказал Стадси Норе.

Нора сочувствующе поохала.

– Он был хорошим сыщиком?

Стадси наморщил свой низкий лоб.

– Говорят, хорошим, но я не знаю. Меня-то он поймал случайно: в тот раз я ударил с правой.

– Зачем ты натравил на меня этого дикаря Морелли? – спросил я.

– Ты же знаешь итальянцев, – сказал Стадси, – они такие истеричные. Я не думал, что он выкинет подобный номер. Он нервничал из-за того, что легавые пытались пришить ему убийство этой девки Джулии, а тут мы читаем в газете, будто ты каким-то боком замешан в дело, ну, я и говорю ему: «Ник – это парень, который, может быть, и не продаст родную мать, а тебе вроде как хочется с кем-нибудь потолковать», вот он и решил потолковать с тобой. А что бы ты на моем месте сделал: состроил ему козью морду?

– Морелли позволил, чтобы его засекли, когда он пробирался в гостиницу, а потом возложил всю вину на меня. Как он меня нашел?

– У него есть друзья, к тому же ты ведь не прятался, верно?

– Я был в городе всего неделю, а в газетах ни слова не написали о том, где я остановился.

– Правда? – заинтересованно спросил Стадси. – А где ты был все это время?

– Теперь я живу в Сан-Франциско. Как он меня нашел?

– Классный город. Я уже несколько лет там не бывал, но город просто классный. Не могу тебе сказать, Ник. Спроси его. Это его дело.

– Не считая того, что послал его ко мне ты.

– В общем, да, – сказал он, – не считая того, конечно; однако, видишь ли, тем самым я делал тебе рекламу. – Стадси произнес это совершенно серьезно.

– Молодчина, – сказал я.

– Откуда мне было знать, что ему такое стукнет в голову? и потом он ведь не сильно тебя ранил, правильно?

– Может, и не сильно, но пользы мне это совсем не принесло, и я... – Мне пришлось прервать фразу, так как подошел официант с шампанским. Мы попробовали и сказали, что шампанское великолепно, хотя оно было очень плохим. – Думаешь, он убил секретаршу? – спросил я.

Стадси уверенно покачал головой из стороны в сторону.

– Абсолютно исключено.

– Этого парня не так уж трудно уговорить нажать на спусковой крючок, – сказал я.

– Я знаю – эти иностранцы такие истеричные – однако, в тот день он все время был здесь.

– Все время?

– Все. Готов подтвердить это под присягой. Ребята с девочками веселились наверху, и я точно знаю, что он весь день не вылезал оттуда и уж тем более не выходил из клуба. Кроме шуток, он запросто может это доказать.

– Отчего же тогда он нервничал?

– А я знаю? Я и сам все время задаю себе тот же вопрос. Но ты ведь знаешь этих иностранцев.

– Еще бы, – сказал я. – Они такие истеричные. Как ты думаешь, не мог ли он послать одного из своих дружков проведать Джулию?

– Думаю, ты составил о парне неверное представление, – сказал Стадси. – Я знавал эту девку. Время от времени она наведывалась сюда. Они просто развлекались вместе. Он не настолько сходил по секретарше с ума, чтобы разделаться с ней подобным образом. Точно тебе говорю.

– Она тоже «сидела на игле»?

– Не знаю. Несколько раз я видел, как она принимала наркотики, но, может, она делала это ради приличия: так, кольнется разок с ним за компанию...

– А с кем еще она развлекалась?

– Ни с кем, насколько мне известно, – с безразличием ответил Стадси. – Есть тут одна крыса по имени Нанхейм, который приходил сюда и волочился за ней, но, насколько я разумею, он так ничего и не добился.

– Так вот, значит, откуда Морелли узнал мой адрес.

– Не говори глупостей. Если бы Морелли и обратил на него внимание, то лишь для того, чтобы врезать ему как следует. А с какой стати ему было сообщать полиции о том, что Морелли знал эту девку? Он что – твой приятель?

Я поразмыслил и сказал:

– Я его не знаю. Ходят слухи, что время от времени он шестерит для полиции.

– М-м-м. Спасибо.

– Спасибо за что? Я ничего не сказал.

– Справедливо. А теперь скажи-ка мне: с чего весь этот сыр-бор поднялся, а? Ведь ее убил Уайнант, разве не так?

– Многие так думают, – сказал я, – однако, можешь поставить два против одного, что это сделал не он.

Стадси покачал головой.

– Это – твой хлеб, и я не собираюсь здесь с тобой тягаться. – Лицо Берка просветлело. – Но, между прочим, я с удовольствием сделаю кое-что другое, и мы, если хочешь, заключим пари на деньги. Знаешь, в тот раз, когда ты скрутил меня, я действительно ударил с правой, и мне всегда было любопытно, удастся ли тебе это повторить. Как-нибудь, когда ты поправишься, я бы с удовольствием...

Я рассмеялся и сказал:

– Нет-нет, я не в форме.

– Я и сам растолстел, как боров, – настаивал он.

– К тому же, мне еще и повезло: ты потерял равновесие, а я твердо стоял на ногах.

– Ты просто щадишь мое самолюбие, – сказал Стадси, а затем, задумавшись, добавил: – Хотя, если уж на то пошло, тебе, пожалуй, и правда больше повезло. Ну что ж, раз ты не хочешь... Ну-ка, давайте сюда ваши бокалы.

Нора решила, что желает попасть домой рано и в трезвом состоянии, поэтому мы распрощались со Стадси и его заведением чуть позже одиннадцати. Он проводил нас до такси и крепко пожал нам руки.

– Вечер был весьма расчудесный, – сообщил он.

Мы также сказали что-то вежливое и уехали.

Нора полагала, что Стадси очарователен.

– Я не понимаю и половины того, что он говорит.

– Стадси – отличный парень.

– Ты не сказал ему, что бросил сыскную работу.

– Он бы подумал, что я пытаюсь втереть ему очки, – объяснил я. – Для прохиндея вроде Стадси легавый всегда остается легавым, и я предпочитаю солгать ему, нежели дать ему повод заподозрить меня во лжи. У тебя есть сигарета? В известном смысле он действительно мне доверяет.

– А ты сказал правду насчет того, что Уайнант ее не убивал?

– Не знаю. По-моему, правду.

В «Нормандии» меня ждала телеграмма от Маколэя из Аллентауна:


УПОМЯНУТЫЙ ЧЕЛОВЕК НЕ ЯВЛЯЕТСЯ УАЙНАНТОМ И НЕ ПЫТАЛСЯ СОВЕРШИТЬ САМОУБИЙСТВО ТЧК.

XV

На следующее утро, воспользовавшись услугами стенографистки, я избавился от большей части накопившейся почты, переговорил по телефону с нашим адвокатом в Сан-Франциско – мы пытались спасти от банкротства одного из клиентов нашей лесопилки, – около часа прокорпел над планом, который должен был снизить наши государственные налоги, и к двум часам, когда закончил на сегодня работу и вышел к обеду с Норой, чувствовал себя настоящим добропорядочным и занятым бизнесменом.

После обеда Нора уехала к знакомым играть в бридж, а я отправился к Гилду: раньше мы успели поговорить с ним по телефону.

– Значит, тревога была ложной? – спросил я после того, как мы пожали друг другу руки и удобно уселись на стульях.

– Точно так. Он оказался таким же Уайнантом, как я сам. Вы знаете, как это обычно бывает: мы сообщаем Филадельфийской полиции, что он отправил оттуда телеграмму, передаем по радио его описание, и всю следующую неделю для половины штата Пенсильвания любой человек, который худ и носит бакенбарды – Уайнант. Этого парня звали Барлоу, он – безработный плотник, и, насколько нам удалось установить, подстрелил его какой-то черномазый с целью ограбления. Барлоу пока еще нельзя много говорить.

– А не мог его подстрелить некто, сделавший ту же ошибку, что и Аллентаунская полиция? – спросил я.

– Вы имеете в виду, некто, полагавший, что он – Уайнант? Думаю, подобное могло случиться – если вам это чем-то может помочь. Может?

Я сказал, что не знаю.

– Маколэй рассказал вам о письме, которое он получил от Уайнанта?

– Он не сообщил мне, о чем шла речь в письме.

Я рассказал. Я рассказал ему также все, что знал о Розуотере.

– А вот это интересно, – сказал он.

Я рассказал ему о письме, которое Уайнант отправил своей сестре.

Он спросил:

– Вам не кажется, что он переписывается со многими людьми?

– Я думал об этом. – Я сказал ему, что описание Виктора Розуотера с незначительными изменениями вполне подошло бы Кристиану Йоргенсену.

Он произнес:

– Такого человека как вы послушать не грех. Не думайте, будто я собираюсь вас прерывать.

Я сказал, что выложил ему все известные мне факты.

Он откинулся на спинку стула и скосил на потолок свои бледно-серые глаза. – В этой связи нужно кое-что предпринять, – наконец сказал он.

– Этого парня из Аллентауна подстрелили, случаем, не из пистолета тридцать второго калибра? – спросил я.

С минуту Гилд смотрел на меня с любопытством, затем покачал головой.

– Сорок четвертого. У вас есть какие-то соображения?

– Нет. Просто прокручиваю в голове известные факты.

Он сказал:

– Очень хорошо вас понимаю, – и опять откинулся на спинку стула, глядя в потолок. Когда он вновь заговорил, то думал, по всей видимости, о чем-то другом. – Алиби Маколэя, о котором вы спрашивали, в полном порядке. Мы знаем наверняка, что он тогда опаздывал на встречу и находился в конторе одного человека по имени Херманн на Пятьдесят седьмой улице с пяти до двадцати минут четвертого, то есть в то время, которое нас интересует.

– Что там вы сказали насчет пяти минут четвертого?

– Ах да, вы ведь об этом еще не знаете. В общем, мы нашли парня по имени Каресс, который содержит на Первой авеню прачечную и красильню; он звонил ей в пять минут четвертого и спрашивал, не будет ли у нее для него работы, она сказала «нет» и сообщила, что, вероятно, скоро Уедет. Таким образом, интересующее нас время сводится к промежутку между пятью и двадцатью минутами четвертого. Вы ведь не всерьез подозреваете Маколэя?

– Я подозреваю всех, – сказал я. – Где вы были пятью и двадцатью минутами четвертого?

Он рассмеялся.

– Между прочим, – сказал он, – я, пожалуй, единственный из всей компании, у кого нет алиби. Я был в кино.

– А у всех остальных алиби есть?

Он покивал головой сверху вниз.

– Йоргенсен вышел из дома вместе с миссис Йоргенсен примерно без пяти минут три и тайком отправился на Семьдесят третью восточную улицу к девушке по имени Ольга Фентон – мы обещали не говорить об этом жене, – где оставался примерно до пяти. Чем занималась миссис Йоргенсен, мы знаем. Когда они вышли из дома, их дочь одевалась; пятнадцать минут спустя она взяла такси и поехала прямо в магазин «Бергдорф-Гудмэн». Сын весь день находился в библиотеке. – Бог ты мой, ну и книжки он читает! Морелли торчал в одном заведении в районе Сороковых улиц. – Гилд засмеялся. – А где были вы?

– Свое алиби я приберегу до тех пор, пока оно действительно мне не понадобится. Ни одна из этих историй не представляется надежной на все сто процентов, однако настоящие алиби редко бывают таковыми. А как насчет Нанхейма?

Гилд, похоже, удивился.

– Почему вы о нем вспомнили?

– Я слышал, будто он был неравнодушен к секретарше.

– Где вы об этом слышали?

– Так, слышал.

Он нахмурился.

– Полагаете, источник вполне надежный?

– Да.

– Что ж, – медленно произнес Гилд, – его-то мы всегда можем проверить. Но скажите-ка, какое вам дело до всех этих людей? Разве вы не думаете, что убил Уайнант?

Я высказал то же предположение, которое высказывал в разговоре со Стадси.

– Можете поставить два против одного, что это сделал не он.

Нахмурившись, он довольно долго молча смотрел на меня, а затем сказал:

– В любом случае, это мысль. И кто же ваш кандидат?

– До этого я пока еще не дошел. Поймите, я ничего не знаю и не хочу сказать, будто Уайнант не убивал. Я лишь хочу сказать, что не все факты свидетельствуют против него.

– Причем, говоря так, вы ставите два против одного. Что именно против него не свидетельствует?

– Можете назвать это интуицией, если хотите, – сказал я, – однако...

– Я никак не хочу это называть, – сказал он. – По-моему, вы – проницательный сыщик, и я хочу выслушать то, что вы имеете сказать.

– В основном я имею массу вопросов. Например, сколько, времени прошло с тех пор, как лифтер высадил миссис Йоргенсен на этаже Джулии Вулф, до того момента, когда она позвонила ему и сказала, что слышала стоны?

Гилд поджал губы и вновь разомкнул их, чтобы спросить:

– Вы думаете, она могла?.. – Остальная часть вопроса повисла в воздухе.

– Я думаю, она могла. Мне хотелось бы знать, где был Нанхейм. Мне хотелось бы знать ответы на вопросы, поставленные в письме Уайнанта. Мне хотелось бы знать, куда делась разница в четыре тысячи долларов между той суммой, которую Маколэй передал секретарше, и той, которую она, похоже, передала Уайнанту. Мне хотелось бы знать, откуда у нее было обручальное кольцо.

– Мы делаем все, что в наших силах, – сказал Гилд. – Что до меня, то в данный момент мне хотелось бы знать, почему Уайнант, если он не убивал, не хочет явиться к нам и ответить на вопросы.

– Одна из причин может заключаться в том, что миссис Йоргенсен с удовольствием бы опять упрятала его в психушку. – В голову мне пришла другая мысль. – Герберт Маколэй работает на Уайнанта и вы, случаем, не ограничились лишь тем, что поверили Маколэю на слово, когда он заявил вам, что тот человек в Аллентауне – не Уайнант?

– Нет. Тот моложе Уайнанта, почти совсем без седины в волосах – следов краски тоже не обнаружено – и совсем не похож на фотографии, которые у нас есть. – Казалось, Гилд нисколько не сомневается. – У вас на ближайшие час с небольшим нет никаких дел?

– Нет.

– Отлично. – Он встал. – Я дам ребятам задание поработать над тем, что мы обсуждали, а мы с вами, пожалуй, нанесем кое-кому визит.

– Великолепно, – сказал я, и он вышел из кабинета.

В корзине для бумаг лежал экземпляр «Таймс». Я выудил его из корзины и открыл страницу с колонками объявлений. Среди них было объявление Маколэя:

«Абнер. Да. Банни».

Когда Гилд вернулся, я спросил:

– Как насчет помощников Уайнанта – кто там работал у него в мастерской? С ними побеседовали?

– Угу, но они ничего не знают. Они получили расчет в конце той недели, когда он уехал – помощников всего двое – и с тех пор они не видели Уайнанта.

– Над чем они работали перед тем, как мастерскую закрыли?

– Над какой-то краской или чем-то еще в том же духе – какой-то стойкий краситель зеленого цвета. Не знаю. Могу выяснить, если хотите.

– Вряд ли это так уж важно. Большая у него мастерская?

– Выглядит вполне прилично, насколько я могу судить. Думаете, мастерская имеет какое-то отношение к делу?

– Все может быть.

– Угу. Ну что, пойдем, пожалуй.

XVI

– Прежде всего, – сказал Гилд, когда мы вышли из его кабинета, – заглянем к мистеру Нанхейму. Он должен быть дома: я наказал ему никуда не отлучаться, пока сам не позвоню.

Квартира мистера Нанхейма находилась на четвертом этаже мрачного, пропитанного сыростью и запахами здания, в котором отчетливо раздавались, доносившиеся с Шестой авеню звуки. Гилд постучал в дверь.

В квартире послышались торопливые шаги, и кто-то спросил:

– Кто там? – Голос принадлежал мужчине и звучал гнусаво и слегка раздраженно.

Гилд ответил:

– Джон.

Дверь торопливо распахнул маленький, болезненного вида мужчина лет тридцати пяти-тридцати шести, одеяние которого составляли только майка, синие трусы и черные шелковые носки.

– Я не ждал вас, лейтенант, – заныл он. – Ведь вы сказали, что позвоните. – Казалось, он был напуган. У него были маленькие, темные, близко посаженные глаза и широкий рот с тонкими, нервными губами. Нос был необычайно мягким – длинный, обвислый, он, казалось, не имеет костей.

Гилд коснулся рукой моего локтя, и мы вошли. Через открытую дверь слева виднелась неприбранная постель. Комната, в которой мы оказались, представляла собой убогую, грязную, заваленную одеждой, газетами и грязной посудой гостиную. В нише с правой стороны находились раковина и плита. Между ними стояла девица, державшая в руке небольшую сковороду. Это была широкая, пышнотелая рыжая женщина лет приблизительно двадцати восьми, приятной, но довольно вульгарной и неряшливой наружности. Она была одета в помятое розовое кимоно и поношенные розовые домашние туфли со сбившимися бантами. Угрюмо она наблюдала за нами.

Гилд не представил меня Нанхейму и не обратил ни малейшего внимания на женщину.

– Садитесь, – сказал полицейский и отодвинул в сторону валявшуюся на краю дивана одежду.

Я чуть сдвинул, лежавшую в кресле-качалке газету, и сел. Поскольку Гилд не снял шляпу, я поступил так же.

Нанхейм подошел к столу, где стояли более чем наполовину опустошенная пинтовая бутылка виски и пара стаканов, и сказал:

– Глотнете?

Гилд скорчил гримасу.

– Только не этой блевотины. С чего это ты сказал мне, будто знал дамочку Вулф всего лишь в лицо?

– Так оно и было, лейтенант, это правда. – Дважды он искоса бросал на меня взгляд и тут же отводил его в сторону. – Может, как-нибудь при встрече я и поздоровался с ней или спросил, как дела, или же еще что-нибудь в этом духе, но не более того. Это правда.

Женщина, стоявшая в нише, саркастически расхохоталась, однако лицо ее оставалось невеселым. Нанхейм резко повернулся к ней.

– Смотри мне, – сказал он срывающимся от ярости голосом, – попробуй вставить хоть слово, и я тебе зубы повышибаю.

Женщина размахнулась и швырнула ему в голову сковороду. Сковорода пролетела мимо и со звоном ударилась о стену. На стене, на полу и на мебели появились свежие пятна от яичного желтка и жира.

Он бросился на женщину. Чтобы поставить ему подножку, мне даже не пришлось подниматься с кресла. Он растянулся на полу. Женщина взяла в руки кухонный нож.

– Хватит, – проворчал Гилд. Он тоже не поднялся с места. – Мы пришли сюда вовсе не для того, чтобы посмотреть ваш базарный спектакль – нам надо с тобой поговорить. Вставай и веди себя прилично.

Нанхейм медленно поднялся на ноги.

– Она, когда пьяна, доводит меня до бешенства, – сказал он. – Сегодня она весь день мотает мне нервы. – Он подвигал правой рукой. – Кажется, я вывихнул запястье.

Женщина, ни на кого не взглянув, прошла мимо нас, зашла в спальню и хлопнула дверью.

– Может, если бы ты бросил увиваться за другими женщинами, у тебя было бы поменьше неприятностей с этой, – сказал Гилд.

– Кого вы имеете в виду, лейтенант? – На лице у Нанхейма было написано невинное удивление и, пожалуй, даже обида.

– Джулию Вулф.

Теперь на болезненном лице маленького человечка было написано возмущение.

– Это ложь, лейтенант. Любой, кто скажет, будто я хоть раз...

Гилд прервал его, обратившись ко мне:

– Если хотите ткнуть ему в рожу, я не стану вас отговаривать на основании того, что у него повреждена рука: он даже не сможет вам как следует ответить.

Вытянув вперед обе руки, Нанхейм повернулся ко мне.

– Я не хотел сказать, что вы лжете. Я просто имел в виду, что, может быть, кто-то ошибся, когда...

Гилд вновь перебил его:

– Разве ты бы не переспал с ней, если бы такой шанс представился?

Нанхейм облизнул нижнюю губу и с опаской посмотрел на дверь спальни.

– Вообще-то, – медленно произнес он предусмотрительно тихим голосом, – она, конечно, была классной штучкой. Думаю, я не отказался бы.

– Но ты никогда не пытался снять ее?

С минуту Нанхейм колебался, затем передернул плечами и сказал:

– Вы же знаете, как это бывает. Когда крутишься то здесь, то там, пытаешься воспользоваться почти любой подвернувшейся возможностью.

Гилд недовольно посмотрел на него.

– Напрасно ты не сказал мне об этом с самого начала. Где ты был в тот день, когда ее убрали?

Маленький человечек подскочил, словно его укололи булавкой.

– Боже милостивый, лейтенант, неужели вы думаете, что я имею к этому делу какое-то отношение? С чего это мне понадобилось бы убивать ее?

– Где ты был?

Тонкие губы Нанхейма нервно подергивались.

– Какой был день, когда ее?..

Он оборвал фразу, так как дверь в спальню открылась.

Из спальни, держа в руке чемодан, вышла пышнотелая женщина. Она была полностью одета для выхода на улицу.

– Мириам, – сказал Нанхейм.

Она посмотрела на него мутным взглядом и сказала:

– Терпеть не могу подлецов, но если бы я их любила, я бы терпеть не могла подлецов-стукачей, а если бы даже я и любила подлецов-стукачей, то тебя все равно бы терпеть не могла. – Она повернулась к входной двери.

Гилд, поймав Нанхейма за руку, чтобы не дать ему броситься вслед за женщиной, повторил:

– Где ты был?

Нанхейм крикнул:

– Мириам! Не уходи. Я исправлюсь, я сделаю все, что угодно. Не уходи, Мириам.

Она вышла и захлопнула дверь.

– Пустите меня, – умолял Нанхейм Гилда. – Пустите, я приведу ее назад. Я жить без нее не могу. Я только приведу ее назад и расскажу вам все, что захотите. Пустите, я должен ее вернуть.

Гилд сказал:

– Чушь. Садись. – Он подтолкнул маленького человечка к стулу. – Мы пришли сюда не затем, чтобы смотреть, как вы с этой бабой танцуете ритуальные танцы. Где ты был в тот день, когда убили секретаршу?

Нанхейм закрыл лицо руками и зарыдал.

– Если будешь и дальше прикидываться, – сказал Гилд, – Я тебе таких тумаков наваляю...

Я плеснул в стакан немного виски и протянул его Нанхейму.

– Спасибо вам, сэр, спасибо. – Он выпил виски, закашлялся и, вытащив грязный носовой платок, принялся вытирать им лицо. – Я не могу так сразу вспомнить, лейтенант, – заныл он. – Может, я был в заведении Чарли, а может, и здесь. Мириам наверняка вспомнит, если вы позволите мне вернуть ее.

Гилд сказал:

– К черту Мириам. Как тебе нравится идея попасть в кутузку за то, что не можешь вспомнить?

– Дайте мне одну минуту, я вспомню. Я не прикидываюсь, лейтенант. Вы же знаете, я всегда выкладываю вам все до последнего. Сейчас мне просто плохо. Посмотрите на мое запястье. – Он протянул правую руку и показал нам запястье, которое начало опухать. – Погодите одну минуту. – Он опять закрыл лицо руками.

Гилд подмигнул мне, и мы принялись ждать момента, когда память маленького человечка вновь заработает.

Неожиданно Нанхейм отнял руки от лица и громко засмеялся.

– Черт возьми! Поделом мне было бы, если бы вы меня зацапали! В тот день я был... Погодите, я вам покажу. – Он направился в спальню.

Через несколько минут Гилд позвал:

– Эй, мы не собираемся торчать тут до утра. Давай поскорее.

Ответа не было.

Когда мы вошли в спальню, она оказалась пуста, а открыв дверь в ванную, мы обнаружили, что и ванная тоже пуста. Окно в ванной было отворено, за ним виднелась пожарная лестница.

Я ничего не сказал и постарался не выразить своим видом то, что думаю.

Гилд сдвинул шляпу со лба чуть назад, сказал:

– Зря он это сделал, – и направился к телефону в гостиной.

Пока он звонил, я покопался в тумбочках и шкафах, ничего не нашел. Искал я не слишком тщательно и оставил это занятие, как только Гилд привел полицейскую машину в действие.

– Надеюсь, мы быстро его найдем, – сказал он. – У меня есть новости. Мы установили, что Йоргенсен и Розуотер – одно и то же лицо.

– А как вы это установили?

– Я послал человека побеседовать с той девушкой, которая подтвердила его алиби, с Ольгой Фентон, и он, в конце концов, вытянул из нее эту информацию. Правда, он говорит, что относительно алиби ему ничего не удалось добиться. Я поеду к ней и попытаюсь расколоть ее сам. Хотите составить компанию?

Я посмотрел на часы и сказал:

– Я бы с удовольствием, но уже поздно. Розуотера еще не задержали?

– Приказ уже отдан. – Он задумчиво посмотрел на меня. – И уж теперь-то мы заставим его говорить!

Я ухмыльнулся.

– А теперь что вы думаете по поводу того, кто ее убил?

– Я спокоен, – сказал он. – Дайте мне достаточно фактов, с помощью которых можно будет кое-кого поприжать, и я быстренько предъявлю вам того, кто это сделал.

На улице он пообещал держать меня в курсе событий, мы пожали друг другу руки и расстались. Через несколько секунд он догнал меня и попросил передать привет Норе.

XVII

Дома я передал Норе привет от Гилда и рассказал ей о сегодняшних новостях.

– У меня тоже есть для тебя новости, – сказала она. – Заходил Гилберт Уайнант и был сильно разочарован, не застав тебя. Он просил передать, что должен рассказать тебе что-то «чрезвычайно важное».

– Может быть, он обнаружил, что у Йоргенсена комплекс неполноценности на почве отношений с его матерью.

– Думаешь, ее убил Йоргенсен?

– Я думал, будто знаю, кто это сделал, – сказал я, – однако, сейчас все так перемешалось, что можно лишь гадать.

– И каков результат твоего гадания?

– Мими, Йоргенсен, Уайнант, Нанхейм. Гилберт Дороти, тетушка Элис, Морелли, ты, я или Гилд. А может, это сделал Стадси. Как насчет того, чтобы приготовить что-нибудь выпить?

Она смешала несколько коктейлей. Я допивал второй или третий, когда она, ответив на телефонный звонок, вернулась в комнату и сказала:

– Твоя подружка Мими желает с тобой поговорить.

Я подошел к телефону.

– Привет, Мими.

– Я ужасно сожалею, что была так груба в тот вечер, Ник, но я страшно расстроилась и, потеряв контроль над собой, выставила себя такой дурой. Пожалуйста, прости меня. – Она проговорила все это очень быстро, словно стараясь как можно скорее покончить с извинениями.

– Ничего, – сказал я.

Едва дав мне произнести эти три слога, она уже вновь говорила, однако на сей раз не так спешно и более откровенно:

– Могу я тебя увидеть, Ник? Случилось что-то ужасное, что-то... Я не знаю, что делать, к кому обратиться.

– А в чем дело?

– Не могу говорить об этом по телефону, но ты должен сказать мне, как быть. Мне необходимо положиться на чей-нибудь совет. Не мог бы ты приехать?

– Прямо сейчас?

– Да. Пожалуйста.

– Хорошо, – сказал я и вернулся в гостиную. – Поеду повидаюсь с Мими. Она говорит, что попала в переделку, и ей нужна помощь.

– Будь предельно осторожен, – рассмеялась Нора. – Она перед тобой извинилась? Передо мной извинилась.

– Да, выпалила все на одном дыхании. Дороти дома или до сих пор у тетушки Элис?

– По словам Гилберта, до сих пор у тетушки Элис. Долго ты там будешь?

– Не дольше, чем необходимо. Скорее всего, полиция сцапала Йоргенсена, и Мими хочет знать, могу ли я помочь.

– Они могут что-нибудь с ним сделать? Я имею в виду, если он не убивал Джулию Вулф.

– Наверное, можно припомнить, выдвинутые против него старые обвинения – угрозы по почте, попытка вымогательства. – Оторвавшись от виски, я задал себе и Норе вопрос: – Интересно, знают ли друг друга Йоргенсен и Нанхейм? – Я поразмыслил немного, однако не нашел ничего, что могло бы превратить это предположение в нечто большее, нежели простая вероятность. – Ну что ж, я поехал.

XVIII

Мими встретила меня с распростертыми объятиями.

– Это было невероятно, невероятно мило с твоей стороны – простить меня, Ник, но ты ведь всегда был невероятно милым. Ума не приложу, что на меня нашло в понедельник вечером.

– Забудем об этом, – сказал я.

Лицо ее было несколько розовее обычного и выглядело моложе из-за того, что мышцы лица были напряжены. Голубые глаза ярко сияли. Руки ее, лежавшие на моих руках, были холодны. Она была сильно взволнована, но я не мог определить, какого рода волнение ее обуревало.

Мими сказала:

– Со стороны твоей жены также было невероятно мило...

– Забудем об этом.

– Ник, что могут сделать за сокрытие улик, доказывающих причастность другого человека к убийству?

– Если захотят, могут обвинить в их укрывательстве – на юридическом языке это называется не обещанное заранее укрывательство следов преступления.

– Даже если ты добровольно изменишь решение и предоставишь им улики?

– Все равно могут. Хотя обычно они этого не делают.

Она оглянулась по сторонам, словно пытаясь удостовериться, что в комнате больше никого нет, и сказала:

– Джулию убил Клайд. Я нашла вещественное доказательство и спрятала его. Что со мной сделают?

– Может, и ничего, просто устроят тебе головомойку – если ты передашь вещественное доказательство полиции. Он был когда-то твоим мужем: вы – достаточно близкие друг другу люди, и вряд ли найдется суд, который станет вменять тебе в вину попытку покрыть его – если только, конечно, у судей не будет причин подозревать, что ты руководствовалась иными соображениями.

Холодно и надменно она спросила:

– У тебя есть подобные подозрения?

– Не знаю, – сказал я. – Я склонен думать, что ты хотела использовать это доказательство вины Уайнанта чтобы, как только вы с ним увидитесь выжать из него денег, однако сейчас появились какие-то новые обстоятельства, заставившие тебя изменить решение.

Она согнула пальцы правой руки так, что ладонь ее стала напоминать когтистую лапу, и замахнулась, целясь острыми ногтями мне в лицо. Губы ее были подобраны, обнажая оскал плотно сжатых зубов.

Я поймал ее руку.

– В последнее время женщины стали грубее, – сказал я, стараясь придать своему голосу оттенок грусти. – Я только что расстался с дамочкой, которая швырнула одному парнишке в голову сковороду.

Она засмеялась, однако выражение ее глаз не изменилось.

– Ты всегда подозреваешь меня в самом плохом, не так ли?

Я отпустил ее руку, и она потерла то место, где оставили следы мои пальцы.

– Кто та женщина, которая бросила сковороду? – спросила она. – Я ее знаю?

– Это сделала не Нора, если ты имела в виду ее. Полиция еще не арестовала Виктора-Кристиана Розуотера-Йоргенсена?

– Что?

Я поверил в ее замешательство, хотя и ее реакция и тот факт, что я в нее поверил, удивили меня.

– Йоргенсен – это Розуотер, – сказал я. – Ты ведь помнишь его. Я думал, тебе известно.

– Ты имеешь в виду того ужасного человека, который...

– Да.

– Я не верю. – Мими встала; пальцы ее подергивались. – Не верю, не верю. – Лицо ее побелело от страха" искаженный голос звучал неестественно, словно голос чревовещателя. – Я не верю.

– Ну, тогда все в порядке, – сказал я.

Мими не слушала меня. Повернувшись ко мне спиной, она подошла к окну и стояла там, не оборачиваясь. Я сказал:

– Внизу перед входом в машине сидят два, похожих на полицейских человека, которые, наверное, должны взять его, когда...

Она обернулась и резким голосом спросила;

– Ты уверен, что Розуотер – это он? – Следов страха на ее лице уже почти не было, а голос звучал, по крайней мере, по-человечески.

– Полиция уверена.

Мы смотрели друг на друга, и каждый из нас был занят своими мыслями. Мими, как мне думалось, боялась вовсе не того, что Йоргенсен убил Джулию Вулф, и даже не того, что его могут арестовать: она боялась, что единственная причина, по которой Йоргенсен женился на ней, заключалась в какой-то его игре против Уайнанта.

Когда я расхохотался – не потому, что сама эта мысль показалась мне забавной, а потому, что она пришла мне в голову так неожиданно, – Мими вздрогнула и неуверенно улыбнулась.

– Я не поверю, – на сей раз тихим, мягким голосом сказала она, – пока он сам мне не признается.

– А когда признается – что потом?

Она чуть повела плечами, нижняя губа ее задрожала.

– Он ведь мой муж.

Наверное, слова ее прозвучали забавно, однако меня они разозлили. Я сказал:

– Мими, это я, Ник. Ты помнишь меня – Ни-ик?

– Я знаю, ты всегда думаешь обо мне только плохое, – мрачно сказала она. – Ты полагаешь, я...

– Ну ладно, ладно. Оставим это. Давай вернемся к тем уликам против Уайнанта, которые ты нашла.

– Ах, это, – сказала она и отвернулась. Когда она вновь повернулась ко мне, губа ее опять дрожала. – Я солгала, Ник, я ничего не нашла. – Она приблизилась ко мне. – Клайд не имел права писать те письма Маколэю и Элис, пытаясь внушить всем подряд недоверие ко мне; я подумала, что он получит по заслугам, если я придумаю что-нибудь ему во вред, так как я и правда полагала... то есть, полагаю, что Джулию убил он, и только благодаря...

– И что же ты придумала?

– Я... я пока еще не придумала. Мне сначала хотелось узнать, что со мной сделают – ну, ты понимаешь, то, о чем я тебя спрашивала. Можно было бы, например, соврать, будто Джулия, когда я осталась с ней наедине, а остальные ушли звонить, на минутку пришла в себя и сказала мне, что это сделал Клайд.

– Ты не говорила, будто услышала что-то и промолчала, ты сказала, будто нашла что-то и спрятала.

– Но я действительно еще не решила, что именно я.

– Когда ты узнала о письме Уайнанта Маколэю?

– Сегодня днем, – сказала она; – сюда приезжал человек из полиции.

– Он ничего не спрашивал тебя о Розуотере?

– Он спросил, знаю ли я его и не знавала ли прежде, и я полагала, что говорю правду, когда ответила «нет».

– Может, ты так и полагала, – сказал я, – однако, я думаю, что ты впервые говорила правду, когда уверяла, будто нашла какое-то доказательство вины Уайнанта.

Мими широко раскрыла глаза.

– Я не понимаю.

– Я тоже, но все, вероятно, было так: ты, видимо, нашла что-нибудь и решила попридержать находку, возможно, с целью продать это Уайнанту; затем, когда из-за его писем люди начали смотреть на тебя с оглядкой, ты решила поставить крест на идее получить с него деньги и захотела одновременно отплатить Клайду и обезопасить себя, передав это доказательство полиции; теперь, в конце концов, когда ты узнала, что Йоргенсен является Розуотером, ты опять делаешь невинное лицо и утаиваешь доказательство, на сей раз не ради денег, а ради того, чтобы поставить Йоргенсена в самое тяжелое положение, какое только возможно в качестве наказания за то, что он женился на тебе обманным путем, затеяв игру против Уайнанта, а вовсе не по любви.

Она спокойно улыбнулась и спросила:

– Ты и правда думаешь, что я на все способна, верно?

– Это неважно, – сказал я. – Для тебя должно быть важным то, что ты, возможно, окончишь жизнь в какой-нибудь тюрьме.

Вопль, который она издала, был негромким, но ужасным, а страх, отразившийся на ее лице пару минут назад, не шел ни в какое сравнение с тем ужасом, что искажал ее черты сейчас. Она схватила меня за лацканы и, прильнув к ним, залепетала:

– Не говори так, пожалуйста, не надо! Скажи, что ты так не думаешь! – Мими вся дрожала, поэтому я обнял ее, чтобы она не упала.

Мы не слышали, как подошел Гилберт, пока он не кашлянул и не спросил:

– Мама, с тобой все в порядке?

Мими медленно убрала руки с моих лацканов, отступила на шаг и сказала:

– Твоя мама – такая глупышка! – Она все еще дрожала, однако нашла в себе силы улыбнуться мне и сказать игривым голосом: – Жестокий, ты так меня напугал!

Я ответил, что сожалею об этом.

Гилберт положил пальто и шляпу на стул и с вежливым интересом смотрел то на одного из нас, то на другого. Когда стало ясно, что никто из нас не собирается ему что-либо объяснять, он опять кашлянул и сказал:

– Я страшно рад вас видеть. – Он подошел и пожал мне руку.

Я сказал, что тоже рад его видеть.

Мими произнесла:

– У тебя усталые глаза. Готова поспорить, что ты опять весь день читал без очков. – Она покачала головой и обратилась ко мне. – Он такой же неразумный, как и его отец.

– Есть какие-нибудь новости от отца? – спросил Гилберт.

– После ложной тревоги насчет его самоубийства – никаких, – сказал я. – Надо думать, ты в курсе, что это была ложная тревога.

– Да. – Он поколебался. – Мне бы хотелось поговорить с вами несколько минут, прежде чем вы уйдете.

– Конечно.

– Но ты можешь поговорить с ним сейчас, дорогой, – сказала Мими. – Разве у вас есть секреты, о которых я не должна знать? – Говорила она довольно непринужденно и уже перестала дрожать.

– Тебе это будет скучно. – Он взял шляпу и пальто, кивнул мне и вышел из комнаты.

Мими вновь покачала головой и сказала:

– Я совсем не понимаю этого ребенка. Интересно, какие выводы он сделал из нашей немой сцены. – Казалось, она была не особенно обеспокоена. Затем, уже более серьезным тоном добавила: – Почему ты сказал так, Ник?

– Насчет того, что ты окончишь жизнь в?..

– Нет, давай не будем. – Ее передернуло. – Я не хочу об этом слышать. Ты не можешь остаться на ужин? Вероятно, я буду совсем одна.

– Извини, не могу. Ну, так что там насчет улики, которую ты нашла?

– На самом деле я ничего не нашла. Это была ложь. – Стараясь меня убедить, она нахмурилась. – Не смотри на меня так. Это действительно была ложь.

– Значит, ты вызвала меня только для того, чтобы мне солгать? – спросил я. – Почему же тогда ты передумала?

Она хихикнула.

– Наверное, я и правда нравлюсь тебе, Ник, иначе бы ты не вел себя по отношению ко мне так враждебно.

Подобная логика была мне недоступна. Я сказал:

– Ну что ж, посмотрю, чего хочет Гилберт, и отправлюсь восвояси.

– Может, останешься?

– Извини, не могу, – опять сказал я. – Где мне его найти?

– Вторая дверь на... Криса действительно арестуют?

– Это зависит, – сказал я, – от объяснений, которые он даст полиции. Ему придется говорить весьма откровенно, чтобы выкрутиться.

– О, он сможет... – Она оборвала фразу, подозрительно посмотрела на меня и спросила: – Ты не водишь меня за нос? Он действительно тот самый Розуотер?

– Полиция в этом вполне уверена.

– Но полицейский, который был сегодня здесь, не задал ни единого вопроса о Крисе, – возразила она. – Он лишь спросил, знаю ли я...

– Тогда они еще небыли уверены, – объяснил я. – Это было всегда лишь предположение.

– А сейчас они уверены?

Я кивнул.

– Как они узнали?

– От одной его знакомой, – сказал я.

– От кого именно? – Глаза Мими слегка потемнели, однако голосом она вполне владела.

– Что-то не припомню ее имя, – солгал я, но затем вновь вернулся на стезю правды. – От той, которая подтвердила его алиби в день убийства.

– Алиби? – возмущенно спросила она. – Ты хочешь сказать, что полиция поверит на слово такой женщине?

– Какой женщине?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Не знаю. Ты с ней знакома?

– Нет, – сказала она так, словно я ее оскорбил. Мими прищурила глаза и понизила голос почти до шепота. – Ник, ты думаешь, это он убил Джулию?

– С чего бы он стал это делать?

– Предположим, он женился на мне, чтобы отомстить Клайду, – сказала она, – и. – ... Знаешь, а ведь он настаивал на том, что мы должны приехать сюда и попытаться вытянуть из Клайда деньги. Может, предложение исходило и от меня – не помню – но он настаивал. А потом, скажем, он случайно столкнулся с Джулией. Она, конечно же, была с ним знакома, так как они работали на Клайда в одно и то же время. И в тот день он знал о моем намерении навестить Джулию и боялся, что если я ее разозлю, она может выдать его, и... Такое ведь могло случиться?

– В этом нет ни капли здравого смысла. Помимо всего прочего, в тот день вы с Крисом вышли из дома вместе. Он не успел бы...

– Но мое такси ехало ужасно медленно, – сказала она, – и потом, я ведь могла где-нибудь по пути остановиться... Кажется, я останавливалась. Кажется, я останавливалась у аптеки, чтобы купить аспирин. – Она энергично кивнула. – Я точно помню, что останавливалась.

– И он знал, что ты остановишься, ибо ранее ты ему об этом сообщила, – предположил я. – Нельзя продолжать в том же духе, Мими. Убийство – вещь серьезная. В подобных делах людей не ставят под удар только потому, что они сыграли с тобой шутку.

– Шутку? – сверкнув на меня глазами, спросила она. – Ах этот... – Она принялась награждать Йорген-сена обычными в таких случаях непристойными, грязными и оскорбительными эпитетами; голос ее при этом становился все громче и громче, и вот, наконец, она уже кричала прямо мне в лицо.

Когда Мими остановилась, чтобы перевести дыхание, я сказал:

– Ругаешься ты, конечно, здорово, но...

– У него даже хватило наглости намекнуть, будто Джулию могла убить я, – сказала она. – Он побоялся прямо спросить, однако постоянно намекал на это, пока я совершенно определенно не заявила, что... ну, в общем, что я этого не делала.

– Ты ведь совсем не то собиралась сказать. Что же это ты совершенно определенно ему заявила?

Она топнула ногой.

– Не перебивай меня!

– Ладно, черт с тобой. Я приехал сюда не по собственному желанию, – сказал я и направился за шляпой и пальто.

Она побежала за мной и поймала меня за руку.

– О, Ник, прости, пожалуйста. Это все мой мерзкий характер. Не понимаю, что на меня...

Вошел Гилберт и сказал:

– Я немного пройдусь с вами.

Глядя на него, Мими нахмурилась.

– Ты подслушивал.

– Как мог я не подслушивать, если ты так кричала? – спросил он. – Ты не дашь мне немного денег?

– К тому же, мы не окончили наш разговор, – сказала она.

Я посмотрел на часы.

– Уже поздно, Мими. Мне нужно бежать.

– Может, приедешь после того, как закончишь все дела?

– Если не будет слишком поздно. Не жди меня.

– Я всегда здесь, – сказала она. – Неважно, который будет час.

Я сказал, что постараюсь. Она дала Гилберту немного денег, и мы с ним спустились вниз.

XIX

– Я подслушивал, – сказал Гилберт, когда мы вышли из здания. – Мне кажется, что если ты занимаешься изучением людей, и у тебя есть шанс, то не подслушивать – глупо, поскольку в твое отсутствие люди всегда ведут себя совершенно иначе, чем при тебе. Конечно, им не нравится, когда они узнают об этом, однако... – Он улыбнулся. – Вряд ли животным и птицам нравится, когда за ними шпионят натуралисты.

– И много тебе удалось подслушать? – спросил я.

– О, вполне достаточно – по-моему, я не пропустил ничего существенного.

– И что ты об этом думаешь?

Он поджал губы, наморщил лоб и рассудительно произнес:

– Трудно сказать. Мама иногда успешно утаивает факты, но у нее плохо получается выдумывать их. Забавно – вы, наверное, обратили на это внимание – тот, кто больше всего лжет, делает это почти всегда наиболее неуклюже, и его легче обвести вокруг пальца, чем всех остальных. Логично предположить, что они-то уж точно будут настороже и распознают любую ложь, однако как раз им можно внушить практически все. Наверное, вы обратили на это внимание, не так ли?

– Да.

Он сказал:

– Вот что я хотел вам сообщить: вчера вечером Крис не явился домой. Потому-то мама и расстроена больше обычного; а когда сегодня утром я забрал почту, то обнаружил там, адресованное ему письмо, в котором, как мне показалось, могло быть что-нибудь любопытное, и я аккуратно вскрыл его. – Он достал из кармана письмо и протянул мне. – Лучше прочитайте его сейчас, а на случай, если Крис вернется, хотя, по-моему, он вряд ли уже вернется, опять его запечатаю и положу в завтрашнюю почту.

– Почему ты так думаешь? – спросил я, взяв письмо.

– Ну, он ведь и правда Розуотер...

– Ты говорил с ним об этом?

– У меня не было возможности. С тех пор, как вы сообщили мне об этом, я его не видел.

Я посмотрел на письмо, которое держал в руке. На конверте стоял почтовый штемпель: Бостон, Массачусетс, двадцать седьмое декабря 1932 года, а адрес был надписан женским почерком, в котором было что-то детское: «Мистеру Кристиану Йоргенсену, гостиница „Кортлэнд“, Нью-Йорк».

– Что надоумило тебя вскрыть его? – спросил я, вынимая письмо из конверта.

– Я не верю в интуицию, – ответил Гилберт, – но, по всей видимости, существуют такие вещи как разные запахи, звуки или, быть может, особенности почерка, которые не поддаются анализу и в которых не отдаешь себе отчета, однако они – эти вещи – иногда влияют на твои решения. Не знаю, что именно на меня повлияло – я просто почувствовал: это письмо может содержать ценную информацию.

– И часто тебя одолевают подобные чувства при виде семейной почты?

Он бросил на меня быстрый взгляд, словно пытаясь убедиться, не разыгрываю ли я его, и сказал:

– Не часто, но мне уже приходилось вскрывать их письма. Я же говорил вам, что занимаюсь изучением людей.

Я принялся читать письмо:


"Дорогой Вик!

Ольга написала мне, что ты опять находишься в Соединенных Штатах под именем Кристиан Йоргенсен и женат на другой женщине. Ты прекрасно знаешь, Вик, что это несправедливо, так же, как несправедливо было бросить меня на все эти годы, не подавая никаких признаков жизни. И не присылая денег. Я понимаю, что тебе необходимо было уехать в связи с неприятностями, которые ты имел с мистером Уайнантом, однако он, я уверена, уже давно забыл обо всем, и, по-моему, ты мог бы мне написать, поскольку, как тебе хорошо известно, я всегда была твоим другом и по-прежнему готова в любой момент сделать для тебя все, что в моих силах. Я не хочу сердить тебя, Вик, но мне необходимо с тобой увидеться. В воскресенье и понедельник по случаю Нового года я буду свободна от работы в магазине и приеду в Нью-Йорк в субботу вечером, чтобы поговорить с тобой. Напиши мне, в какое время и где ты будешь ждать меня, поскольку я не хочу причинять тебе неприятностей. Можешь быть в этом уверен, и напиши мне сразу же, чтобы я успела получить письмо вовремя.

Твоя настоящая жена,


В письме был и обратный адрес.

Я сказал:

– Так-так-так, – и вложил письмо обратно в конверт. – И тебе удалось преодолеть искушение рассказать об этом матери?

– О, я знал, какова будет ее реакция. Вы же видели, что она вытворяла из-за тех пустяков, о которых вы ей сообщили. Как вы думаете, что мне следует предпринять по этому поводу?

– Тебе следует разрешить мне рассказать обо всем полиции.

Он с готовностью кивнул.

– Согласен, раз вы полагаете, что так будет лучше. Если хотите, можете показать им письмо.

– Спасибо, – сказал я и положил письмо в карман.

Он произнес:

– И вот еще что: у меня было немного морфия, около двадцати гран – я с ним экспериментировал, – и кто-то украл его.

– Каким образом экспериментировал?

– Принимал. Изучал эффект.

– Ну и как тебе понравился эффект? – спросил я.

– О, я и не рассчитывал, что он мне понравится. Мне просто хотелось знать, каков он. Я не люблю вещей, одурманивающих мозг. Поэтому я почти не пью и даже не курю. Хотя, собираюсь попробовать кокаин, поскольку предполагается, что он делает ум острее, верно?

– Предполагается. Кто, по-твоему, умыкнул морфий?

– Я подозреваю Дороти, так как на ее счет у меня есть теория. Поэтому я собираюсь к тетушке Элис на ужин: Дороти все еще у нее, и мне хочется проверить. Я могу вытянуть из сестры что угодно.

– Вообще-то, если она все время была там, – спросил я, – каким образом ей удалось...

– Вчера вечером она ненадолго заезжала домой, – ответил он, – а кроме того, я не знаю точно, когда морфий пропал. Сегодня я впервые за последние три-четыре дня открыл коробку, в которой он хранился.

– Дороти знала о том, что он у тебя есть?

– Да. Это одна из причин, по которой я подозреваю ее. Не думаю, что кто-либо еще мог его украсть. На Дороти я тоже экспериментировал.

– Ну и как, ей понравилось?

– О да, понравилось, однако, она бы и без того его взяла. Но я хотел спросить вас о другом: могла ли она пристраститься к наркотику за такое короткое время?

– Насколько короткое?

– Неделя... нет... десять дней.

– Вряд ли, если только она сама себя в этом не убедила. Много ты ей давал?

– Нет.

– Дай мне знать, когда все выяснишь, – сказал я. – Здесь я возьму такси. До скорого.

– Вы ведь еще приедете к нам сегодня, да?

– Если смогу. Может, тогда и увидимся.

– Да, – сказал он, – и огромное вам спасибо.

У ближайшей аптеки я остановился, чтобы позвонить Гилду, не ожидая, что застану его на службе, и надеясь узнать номер его домашнего телефона. Оказалось однако, что он все еще был там.

– Работаете допоздна, – сказал я.

Его «ага» прозвучало весьма оптимистично. Я прочел ему письмо Джорджии и продиктовал ее адрес.

– Хороший улов, – сказал он.

Я сообщил, что Йоргенсен со вчерашнего дня не появлялся дома.

– Думаете, мы найдем его в Бостоне? – спросил он.

– Либо там, – предположил я, – либо где-нибудь на юге – не знаю, как далеко ему удалось за это время удрать.

– Поищем и там, и там, – по-прежнему оптимистично сказал Гилд. – А у меня для вас тоже есть одна новость. Нашего друга Нанхейма с ног до головы начинили пулями тридцать второго калибра примерно через час после того, как он улизнул от нас; теперь он мертв – мертвее не бывает. Стреляли, похоже, из того же пистолета, из которого прикончили секретаршу Вулф. – В данный момент эксперты сравнивают пули. Думаю, сейчас Нанхейм жалеет, что не остался и не поговорил с нами.

XX

Когда я вернулся домой, Нора держала в одной руке кусок холодной утки, а другой рукой собирала картинку-головоломку.

– Я думала, ты остался жить у нее, – сказала она. – Ты ведь был когда-то сыщиком: найди мне коричневатый кусочек, напоминающий по форме улитку с длинной шеей.

– Кусочек утки или головоломки? Слушай, давай не поедем сегодня к супругам Эдж: они такие скучные.

– Хорошо, но они обидятся.

– Вряд ли нам так сильно повезет, – пожаловался я. – Они бы обиделись на Куиннов или...

– Харрисон звонил. Он просил передать, что теперь самое время прикупить акций «Макинтайр Поркьюпайн» – кажется, так они называются – вдобавок к твоему пакету «Доум Майнз». Он говорит, что акции опустились до двадцати с четвертью. – Нора коснулась пальцем картинки-головоломки. – Тот фрагмент, который я ищу, должен подойти вот сюда.

Я нашел нужный ей фрагмент и почти слово в слово передал все, о чем мы говорили и что делали у Мими.

– Я тебе не верю, – сказала она. – Ты все придумал. Таких людей не бывает. Слушай, откуда они появились? Может, они – первые представители нового вида чудовищ?

– Я просто передаю тебе, что происходит, и не берусь ничего объяснять.

– Да и как бы ты все это объяснил? Складывается впечатление, будто у них в семье нет ни единого человека – особенно теперь, когда Мими ополчилась на своего Криса, – который хоть в малейшей степени питал бы дружеские чувства по отношению к кому-либо из остальных, и, тем не менее, в чем-то они очень похожи друг на друга.

– Может, как раз этим-то все и объясняется, – предположил я.

– Хотела бы я взглянуть на тетушку Элис, – сказала она. – Ты собираешься передать письмо Джорджии в полицию?

– Я уже звонил Гилду, – ответил я и рассказал ей о Нанхейме.

– И что из этого следует? – спросила она.

– Прежде всего, если Йоргенсен уехал из города – а я думаю, он уехал, – и в Нанхейма стреляли из того же пистолета, что и в Джулию – а это вполне вероятно, – то полиции придется искать еще и сообщника, раз они хотят обвинить в чем-нибудь самого Йоргенсена.

– По-моему, если бы ты был хорошим сыщиком, ты смог бы объяснить мне все гораздо доходчивей. – Она вновь занялась головоломкой. – Ты еще поедешь сегодня к Мими?

– Сомневаюсь. Может, оставишь на время эту игрушку, и мы поужинаем?

Зазвонил телефон, и я сказал, что подойду сам. Звонила Дороти Уайнант.

– Алло. Ник?

– Привет, Дороти. Как дела?

– Сюда только что приехал Гилберт и спросил меня о... ну, вы знаете о чем, и мне хотелось сказать вам, что это я его взяла, однако с единственной целью – не дать брату превратиться в наркомана.

– И что ты с ним сделала?

– Гилберт заставил меня вернуть его, и он мне не верит, но я взяла его только по этой причине, честное слово.

– Я тебе верю.

– А, может, вы тогда скажете об этом Гилу? Если вы мне верите, то и он поверит, поскольку думает, что о подобных вещах вы знаете все.

– Скажу, как только его увижу, – пообещал я.

Она сделала паузу и затем спросила:

– Как Нора?

– Кажется, в порядке. Хочешь с ней поговорить?

– В общем, да, но я хочу еще спросить вас кое о чем. А мама... она ничего вам обо мне не говорила, когда вы у нее сегодня были?

– Насколько я помню, ничего. А в чем дело?

– А Гил?

– Только в связи с морфием.

– Вы уверены?

– Абсолютно, – сказал я. – В чем дело?

– Да нет, ни в чем... раз вы уверены. Все это глупо.

– Ну, ладно. Я позову Нору. – Я прошел в гостиную. – Дороти хочет с тобой поговорить. Не приглашай ее на ужин.

Когда Нора, поговорив по телефону, вернулась, во взгляде ее было что-то странное.

– Ну и что же она тебе сообщила? – спросил я.

– Ничего. Просто поинтересовалась, как дела и все такое прочее.

Я сказал:

– Если ты обманываешь старших, Бог тебя накажет.


Мы поужинали в японском ресторанчике на Пятьдесят восьмой улице, а затем я позволил Норе уговорить себя поехать, в конце концов, к супругам Эдж.

Хэсли Эдж представлял собою высокого костлявого мужчину лет пятидесяти с небольшим, совершенно лысого, с помятым желтым лицом. Он называл себя «кладбищенским вором по профессии и по призванию» – единственная его шутка, если только он и впрямь при этом шутил, – а означало сие, что он – археолог; Хэсли очень гордился своей коллекцией боевых топоров. С ним вполне можно было общаться при условии, если вам удавалось примириться с мыслью, будто вы случайно присутствуете при составлении подробной описи его оружейной коллекции – топоров каменных, медных, бронзовых, обоюдоострых, многогранных, многоугольных, зубчатых, молотковых, тесальных, месопотамских, венгерских, скандинавских, причем все эти топоры были в весьма ветхом состоянии. А возражали мы по поводу его жены. Имя ее было Леда, однако он звал жену Тип. Она была очень маленькой, а ее волосы, глаза и кожа, хотя от природы и имели разные оттенки, казались одинаково грязноватыми. Она редко сидела в нормальной позе – чаще всего она пристраивалась где-нибудь, словно курица на насесте – и имела привычку по-птичьи слегка поворачивать голову набок. У Норы была теория, будто однажды, когда Эдж раскопал очередное древнее захоронение, оттуда выскочила Тип, а Марго Иннес всегда называла ее не иначе как гномом. Однажды Тип сказала мне, что полагает, будто ни одно литературное произведение, написанное за последние двадцать лет, не войдет в историю, поскольку «в них нет ничего психиатрического». Жили они в приятном трехэтажном особняке на окраине Гринвич-Виллидж, и напитки у них были превосходные.

Когда мы приехали, в доме уже находилось более десятка гостей. Тип представила нас тем, кого мы не знали, а затем оттеснила меня в угол.

– Почему ты не сказал мне, что люди, с которыми я познакомилась у вас на Рождестве, замешаны в деле, связанном с убийством? – спросила она, наклонив голову влево так, что ее ухо почти касалось плеча.

– Я и сам об этом не знал. И потом, что такое дело об убийстве в наше время?

Она наклонила голову вправо.

– Ты даже не сказал мне, что взялся за это дело.

– Что я тебе не сказал? А-а, понимаю, о чем идет речь. Так вот: я за него не брался. И если меня подстрелили, то это лишь подтверждает, что я – невинный посторонний наблюдатель.

– Сильно болит?

– Чешется. Я забыл сегодня переменить бинты.

– Наверное, Нора ужасно перепугалась?

– Все перепугались: и Нора, и я, и тот парень, который в меня стрелял. Вон там стоит Хэсли – я с ним еще не говорил.

Когда я бочком обходил ее, стараясь улизнуть, она произнесла:

– Харрисон обещал привести сегодня их дочь.

В течение нескольких минут мы беседовали с Эджем – в основном о местечке в Пенсильвании, которое он собирался купить, – а потом, взяв себе стакан с виски, я стал слушать Ларри Краули и Фила Теймса, рассказывавших друг другу неприличные анекдоты, пока к нам не подошла какая-то женщина и не задала Филу – он преподавал в Колумбийском университете – один из тех вопросов о технократии, какие было модно задавать в ту неделю. Мы с Ларри отошли в сторону и приблизились к месту, где сидела Нора.

– Будь осторожен, – сказал она мне. – Наш гном непоколебимо настроена на то, чтобы выведать у тебя все, связанные с убийством Джулии Вулф, подробности.

– Пусть выведывает их у Дороти, – сказал я. – Она придет вместе с Куинном.

– Я знаю.

– Он с ума сходит по этой девушке, вы не находите? – сказал Ларри. – Он говорил мне, что собирается развестись с Элис и жениться на ней.

– Бедная Элис, – сочувственно сказала Нора. Ей не нравилась Элис.

Ларри сказал:

– Это еще как посмотреть. – Ему нравилась Элис. – Вчера я видел парня, женатого на матери Дороти. Ну, того, высокого, с которым мы познакомились у вас.

– Йоргенсена.

– Точно. Он выходил из ломбарда, что почти на углу Шестой авеню и Сорок шестой улицы.

– Ты поговорил с ним?

– Я был в такси. К тому же, по-моему, человек проявляет вежливость, когда притворяется, будто не замечает, выходящего из ломбарда знакомого.

Обращаясь сразу ко всем, Тип громко произнесла: «Ш-ш-ш», и Леви Оскант принялся играть на фортепиано. Пока он играл, прибыли Куинн и Дороти. Куинн был пьян как сапожник, да и Дороти, судя по всему, пила не одну минеральную воду.

Она подошла ко мне и прошептала:

– Я хочу уйти отсюда вместе с вами и Норой.

Я сказал:

– Тогда тебе не удастся здесь позавтракать.

Обернувшись ко мне, Тип произнесла:

– Ш-ш-ш!

Мы вновь стали слушать музыку. С минуту Дороти ерзала возле меня, а затем опять зашептала:

– Гил сказал, что вы сегодня еще собираетесь заехать к маме. Это правда?

– Сомневаюсь.

Нетвердой походкой к нам подошел Куинн.

– Привет, старина. Привет, Нора. Передала Нику той рекомендации? (Тип сказала ему: «Ш-ш-ш!». Он не обратил на нее никакого внимания. Некоторые из гостей с облегчением вздохнули и принялись разговаривать). Послушай, старина, ты ведь держишь средства в банке «Голден Гет Траст» в Сан-Франциско, верно?

– Кое-какие деньги у меня там имеются.

– Убери их оттуда, старина. Сегодня я слышал, что этот банк весьма ненадежен.

– Ладно. Правда, там у меня не так уж и много.

– Да? Что же ты делаешь со всеми остальными деньгами?

– Мы с французами скупаем золото.

Он торжественно покачал головой.

– Вот из-за таких-то ребят как ты страна и катится в задницу.

– Причем такие ребята как я не собираются катиться в задницу вместе с нею, – ответил я. – Откуда у тебя царапины?

– Это Элис. Она всю неделю на меня дуется. Я бы давно уже сошел с ума, если бы не пил.

– А из-за чего она дуется?

– Из-за того, что я пью. Она полагает... Он наклонился ко мне и доверительно понизил голос. – Послушай. Вы – единственные мои друзья, и я скажу тебе, что хочу сделать. Я хочу развестись и жениться на...

Он попытался обнять Дороти. Она оттолкнула его руку и сказала:

– Вы ведете себя глупо и назойливо. Лучше оставьте меня в покое.

– Она думает, что я веду себя глупо и назойливо, – сообщил мне Куинн. – Знаешь, почему она не хочет выходить за меня замуж? Готов поспорить, что не знаешь. Дело в том...

– Замолчите! Замолчите же, пьяный дурак! – Обеими руками Дороти начала бить его по лицу. Она покраснела, а голос ее звучал пронзительно. – Если вы хоть раз это повторите, я убью вас!

Я оттащил Дороти от Куинна; Ларри поймал его, Удержав от падения. Куинн захныкал:

– Она ударила меня, Ник. – По щекам его бежали слезы.

Дороти уткнулась мне в грудь лицом и, по всей видимости, тоже плакала.

Нашими зрителями стали все, кто там присутствовал. Подбежала Тип; лицо ее сияло от любопытства.

– В чем дело, Ник?

– Все в порядке, – ответил я. – Просто подвыпившая парочка решила позабавиться. Я позабочусь о том, чтобы доставить их домой.

Тип такое объяснение не устраивало: она хотела задержать их по крайней мере до тех пор, пока не узнает, что же все-таки случилось. Она уговаривала Дороти прилечь, предлагала принести что-нибудь – интересно, что именно хотела она принести? – для Куинна, который к тому моменту уже едва стоял на ногах.

Мы с Норой их увели. Ларри вызвался проводить нас, однако мы решили, что в этом нет необходимости. Куинн, когда мы ехали к нему домой, спал в одном углу такси, в другом, набычившись, молчала Дороти, а Нора сидела между ними. Я примостился на откидном сиденье и по дороге думал о том, что мы все же недолго пробыли у Эджей.

Нора и Дороти оставались в такси, пока я затаскивал Куинна по лестнице. Он совершенно не мог идти.

Когда я позвонил, дверь открыла Элис. На ней была пижама зеленого цвета, а в руке она держала щетку для волос. Она устало посмотрела на Куинна и произнесла усталым голосом:

– Заноси это в спальню.

Я занес это в спальню и положил на кровать. Оно промычало нечто нечленораздельное и неуверенно подвигало рукой в воздухе, однако глаза его оставались закрытыми.

– Я раздену его, – сказал я и развязал у Куинна на груди галстук.

Элис облокотилась на спинку кровати.

– Пожалуйста, если тебе так хочется. Я давно уже бросила этим заниматься.

Я снял с Куинна пиджак, жилет и рубашку.

– Где он отключился на сей раз? – без особого интереса спросила Элис. По-прежнему стоя у спинки кровати, она теперь расчесывала щеткой волосы.

– У Эджей. – Я расстегнул его брюки.

– Он был там с этой стервочкой Уайнант? – Вопрос прозвучал небрежно.

– Там было много народу.

– Да, – сказала она. – Он вряд ли бы остановил свой выбор на уединенном месте. – Она пару раз провела щеткой по волосам. – Значит, ты полагаешь, что рассказывать мне о подобных вещах будет с твоей стороны не по-товарищески?

Ее муж слегка пошевелился и промычал:

– Дорри...

Я снял с него ботинки.

Элис вздохнула.

– Я еще время помню, когда он был молодым и сильным. – Она смотрела на мужа до тех пор, пока я не снял с него всю одежду и не укрыл его одеялом. Затем она вновь вздохнула и сказала:

– Я приготовлю тебе выпить.

– Только не наливай много: Нора ждет меня в такси. Она разомкнула губы, словно собираясь произнести что-то, сомкнула их и вновь разомкнула, чтобы сказать:

– Ладненько.

Вместе с ней я направился в кухню. Через некоторое время она произнесла:

– Это не мое дело, Ник, однако, что все же обо мне думают люди?

– То же, что и обо всех остальных: одним ты нравишься, другим нет, а третьи к тебе и вовсе равнодушны.

Она нахмурилась.

– Я не совсем это имела в виду. Какие есть мнения по поводу того, что я продолжаю жить со своим мужем, тогда как он не пропускает ни одной промелькнувшей перед его глазами юбки?

– Не знаю, Элис.

– Но что ты думаешь по этому поводу?

– Думаю, ты знаешь, что делаешь, и что бы ты ни делала, это касается только тебя.

Она недовольно посмотрела на меня.

– Ты никогда не говоришь ничего лишнего, не правда ли? – Она с горечью улыбнулась. – Ты ведь знаешь, что я не ухожу от него только из-за денег, верно? Быть может, для тебя это не так много значит, однако для меня это значит много – так уж я была воспитана.

– Но ведь ты всегда можешь подать на развод и на алименты. Тебе следует...

– Допивай поскорее и убирайся отсюда, – устало сказали Элис.

XXI

В такси Нора подвинулась, освобождая для меня место между собою и Дороти.

– Я бы выпила кофе, – сказала она. – Заедем в ресторан к Ребену?

– Хорошо, – ответил я и назвал водителю адрес.

Дороти застенчиво спросила:

– Что сказала его жена?

– Она просила тебя поцеловать.

Нора сказала:

– Перестань издеваться.

Дороти произнесла:

– На самом деле он мне не нравится, Ник. Я не буду больше с ним встречаться, честное слово. – Казалось, она совсем уже протрезвела. – Дело в том... в общем, мне было так одиноко, а с ним я чувствовала себя вроде как в компании...

Я открыл было рот, чтобы ответить, однако Нора пихнула меня в бок.

– Ничего, успокойся, – сказала она. – Харрисон всегда слегка придуривался.

– Я не хочу ничего усложнять, – сказал я, – однако, по-моему, он действительно влюблен в Дороти.

Нора опять пихнула меня в бок. В полутьме кабины Дороти попыталась разглядеть выражение моего лица.

– Вы... вы не... вы не издеваетесь надо мной, Ник?

– Ты вполне этого заслуживаешь.

– Сегодня мне рассказали еще одну историю о нашем гноме, – сказала Нора, всем своим видом показывая, что не намерена терпеть ни малейших отклонений от заданной ею темы. – Гном – это миссис Эдж, – объяснила она Дороти. – Леви говорит... – История действительно могла вызвать улыбку у того, кто знал Тип. Нора продолжала о ней распространяться до тех пор, пока мы не выбрались из такси у ресторана Ребена.

В ресторане мы увидели Герберта Маколэя, сидевшего за одним столиком с пухленькой темноволосой девушкой в красном платье. Я помахал ему рукой и, после того как мы сделали заказ официанту, подошел к их столику.

– Ник Чарльз – Луиза Джекобз, – произнес он. – Присаживайся. Какие новости?

– Йоргенсен и Розуотер – одно и то же лицо, – сообщил я.

– Да ну!

Я кивнул.

– И у него, похоже, есть жена в Бостоне.

– Хотел бы я на него взглянуть, – медленно произнес он. – Я знал Розуотера. Хотелось бы удостовериться.

– Полиция, по-моему, вполне уверена. Не знаю, удалось ли им его задержать. Думаешь, это он убил Джулию?

Маколэй выразительно покачал головой.

– Трудно представить, что Розуотер – насколько я знал его – мог кого-либо убить, несмотря на все его угрозы. Ты ведь помнишь, я никогда не принимал их всерьез. Что еще нового? – Когда я замялся, он сказал: – С Луизой все в порядке. Можешь говорить смело.

– Дело не в том. Просто мне пора возвращаться за свой столик. Я хотел спросить, получил ли ты ответ на объявление в утреннем выпуске «Тайме»?

– Пока нет. Посиди еще, Ник, мне о многом хотелось бы тебя спросить. Ты ведь рассказал полиции о письме Уайнан...

– Приезжай завтра на обед, и мы все обсудим. Мне пора вернуться за свой столик.

– А кто та блондинка? – спросила Луиза Джекобз. – Я видела ее с Харрисоном Куинном.

– Дороти Уайнант.

– Ты знаешь Куинна? – спросил меня Маколэй.

– Десять минут назад я укладывал его в постель.

Маколэй ухмыльнулся.

– Надеюсь, ты поддерживаешь с ним знакомство на этом же – чисто приятельском – уровне.

– Что ты имеешь в виду?

От ухмылки Маколэя повеяло грустью.

– Когда-то он был моим маклером, и его советы почти довели меня до банкротства.

– Чудесно, – сказал я. – Теперь он мой маклер, и я руководствуюсь его советами.

Маколэй и девушка расхохотались. Я притворился, будто тоже смеюсь от души и вернулся к своему столику.

Дороти произнесла:

– До полуночи еще далеко, а мама сказала, что будет ждать вас. Почему бы нам всем не поехать к ней?

Нора полностью была поглощена тем, что наливала себе в чашку кофе.

– Зачем? – спросил я. – Что это вам взбрело в голову?

При всем желании было трудно найти два более невинных лица, чем лица Дороти и Норы.

– Да ничего, Ник, – сказала Дороти. – Мы просто подумали, что это будет мило. Еще рано, и...

– И мы все любим Мими.

– Не-ет, однако...

– Еще слишком рано, чтобы ехать домой, – сказала Нора.

– Можно поехать в какой-нибудь бар, – предложил я, – или ночной клуб, или же в Гарлем.

Нора скорчила гримасу.

– Все твои предложения сводятся к одному.

– Хотите, поедем в заведение Барри и попытаем счастья в фараон?

Дороти хотела было сказать «да», однако, увидев, что Нора опять скорчила гримасу, промолчала.

– Все дело в том, что мне совсем не хочется опять видеть Мими, – сказал я. – Для одного дня я общался с ней более чем предостаточно.

Нора вздохнула, демонстрируя свое безграничное терпение.

– Ну ладно, раз уж мы, как обычно, обречены провести остаток вечера в каком-нибудь питейном заведении, то я предпочла бы поехать к твоему дружку Стад си, если только ты не позволишь ему поить нас тем омерзительным шампанским. Стадси очень мил.

– Я постараюсь, – пообещал я и спросил Дороти: – Гилберт сообщил тебе, что застал меня и Мими в двусмысленном положении?

Она попыталась перехватить взгляд Норы, однако Нора была занята тем, что рассматривала свою тарелку.

– Он... он не совсем так об этом рассказывал.

– А он рассказал тебе о письме?

– От жены Криса? Да. – Голубые глаза ее заблестели. – Мама просто в ярость придет, когда узнает!

– Тебе, похоже, эта мысль нравится.

– Вы так думаете? А разве она когда-нибудь пыталась вызвать во мне...

Нора сказала:

– Ник, прекрати издеваться над ребенком.

Я прекратил.

XXII

В «Пигирон Клаб» дела шли прекрасно. Там было полно народу, в воздухе стояли дым и гвалт. Стадси вышел из-за кассы, чтобы нас поприветствовать.

– Я не зря надеялся, что вы заглянете. – Он пожал руку мне и Норе и широко улыбнулся Дороти.

– Есть что-нибудь интересное? – спросил я.

Он поклонился.

– Когда находишься рядом с такими дамами, все интересно.

Я представил его Дороти.

Он отвесил ей поклон, проговорил что-то витиеватое насчет «любого, кто приходится другом Нику», и остановил официанта.

– Пит, поставь сюда столик для мистера Чарльза.

– Ты каждый вечер устраиваешь здесь такую давку? – спросил я.

– Я тут ни при чем, – ответил он. – Попав сюда один раз, они обязательно приходят снова. Может, у меня и нет черных мраморных плевательниц, зато у посетителей не возникает желания сразу же выплюнуть то, что они здесь покупают. Хотите, присядем к стойке, пока нам ставят столик?

Мы сказали, что хотим и заказали напитки.

– Ты уже слышал про Нанхейма? – спросил я.

Прежде чем решить, какой дать ответ, он некоторое время смотрел на меня, а затем сказал:

– Ага, слышал. Его девушка сегодня здесь, – он мотнул головой, указывая на противоположную сторону помещения, – наверное, отмечает это событие.

Поверх головы Стадси я осмотрел другую сторону помещения и, наконец, обнаружил крупную рыжеволосую Мириам, сидевшую за столиком в компании пяти-шести мужчин и женщин.

– Слышал, кто это сделал?

– Она говорит, что полиция – он слишком много знал.

– Это просто смешно, – сказал я.

– Смешно, – согласился он. – А вот и ваш столик. Усаживайтесь. Я сейчас вернусь.

Мы перенесли свои стаканы за столик, который официанты втиснули между двумя другими столами, занимавшими место, коего вполне хватило бы лишь для одного из них, и устроились настолько удобно, насколько это было возможно.

Нора отхлебнула из своего стакана; ее передернуло.

– Как ты думаешь, может, сюда добавили той самой «горькой вики», которую так любят вставлять в кроссворды?

– Ой, смотрите! – произнесла Дороти.

Мы посмотрели и увидели направлявшегося к нам Шепа Морелли. Внимание Дороти привлекло его лицо. В тех местах, где не было шрамов, лицо сильно опухло, а цвет его варьировался от насыщенно-пурпурного под одним глазом до нежно-розового, в каковой был окрашен кусочек пластыря, приютившийся у него на подбородке.

Морелли подошел к нашему столику и наклонился над ним, опершись о столешницу обоими кулаками.

– Послушайте, – сказал он. – Стадси говорит, что я должен принести извинения.

Нора пробормотала: «Надо же, каков наш старина Стадси», а я спросил:

– Да?

Морелли покрутил головой, на которой не было живого места.

– Я не привык извиняться за свои поступки – меня либо принимают таким, каков я есть, либо не принимают вовсе, – однако, не скрою, я сожалею, что потерял голову и выпалил в вас; надеюсь, рана не слишком вас беспокоит, и если я могу что-либо сделать, то...

– Забудем. Присядьте и выпейте чего-нибудь. Мистер Морелли – мисс Уайнант.

Глаза Дороти расширились; она была явно заинтересована.

Морелли нашел стул и сел за столик.

– Надеюсь, вы тоже не станете держать зло против меня, – сказал он Норе.

Она ответила:

– Ну что вы, это было так интересно.

Он подозрительно посмотрел на нее.

– Выпустили под залог? – спросил я.

– Ага, сегодня после обеда. – Он осторожно потрогал лицо рукой. – Вот так и появляются новые шрамы. Мне пришлось еще в течение некоторого времени оказывать сопротивление при аресте, прежде чем они отпустили меня на все четыре стороны.

Нора возмущенно произнесла:

– Это ужасно. Вы хотите сказать, что они и в самом деле...

Я похлопал ее по руке.

Морелли сказал:

– От них трудно ожидать чего-либо другого. – Он растянул распухшую нижнюю губу, изображая, должно быть, скорбную улыбку. – Все не так страшно, когда этим занимаются двое или трое из них.

Нора повернулась ко мне.

– Ты тоже принимал участие в подобных вещах?

– Кто? Я?

Держа в руках стул, к нам подошел Стадси.

– Здорово они его разукрасили, а? – сказал он, кивнув в сторону Морелли. Мы подвинулись, и он уселся. Затем Стадси снисходительно ухмыльнулся, бросив взгляд на Нору и на ее стакан. – Думаю, в забегаловках на вашей хваленой Парк Авеню вряд ли подают лучшие напитки – зато здесь вы платите всего пятьдесят центов за маленькую порцию.

Улыбка Норы выглядела довольно жалко, но все же это была улыбка. Под столом она наступила мне на ногу. Я спросил Морелли:

– Вы знали Джулию Вулф, когда она жила в Кливленде?

Он искоса посмотрел на Стадси, который, откинувшись на спинку стула, обозревал помещение, где прямо на глазах росли его доходы.

– И когда ее звали Рода Стюарт? – добавил я. Он посмотрел на Дороти.

– Можете говорить спокойно, – сказал я. – Она – Дочь Клайда Уайнанта.

Стадси прекратил обозревать помещение и во весь рот улыбнулся Дороти.

– Правда? А как поживает ваш папочка?

– Но я же его не видела с тех пор, когда была маленькой девочкой, – сказала она.

Морелли смочил кончик сигареты и вставил ее между распухшими губами.

– Я сам из Кливленда. – Он зажег спичку. Глаза его были тусклыми – он изо всех сил старался, чтобы они казались тусклыми. – Тогда ее звали совсем не Рода Стюарт, а Нэнси Кейн. – Он опять взглянул на Дороти. – Ваш отец об этом знал.

– А вы знаете моего отца?

– Мы однажды с ним беседовали.

– О чем? – спросил я.

– О ней. – Спичка в его руке догорела до самых пальцев. Морелли бросил ее, зажег новую, прикурил и вопросительно посмотрел на меня, подняв брови и наморщив лоб. – Думаете, можно?

– Конечно. Здесь нет никого, перед кем бы вы не могли говорить.

– О'кей. Он страшно ревновал. Я хотел набить ему морду, но она не позволила. Она была права: ведь Уайнант был источником ее доходов.

– Как давно это было?

– Шесть-восемь месяцев назад.

– А вы видели его после того, как ее убили?

Он покачал головой.

– Я вообще видел его всего пару раз, и та встреча, о которой я вам рассказываю, была последней.

– Она утаивала от него деньги?

– Мне она об этом не рассказывала. Думаю, что утаивала.

– Почему?

– У нее была голова на плечах – и совсем не глупая притом. Где-то же она доставала деньги. Однажды мне понадобилось пять тысяч. – Он щелкнул пальцами. – Наличными.

Я решил не спрашивать, вернул ли он ей эти пять тысяч.

– Быть может, он сам их ей дал. – Конечно – быть может.

– Вы рассказали об этом полиции? – спросил я.

Он презрительно усмехнулся.

– Они надеялись, что смогут выбить из меня информацию. Спросите их, что они сейчас по этому поводу думают. Вы – нормальный парень, а не... – Он оборвал фразу и взял пальцами сигарету, до того зажатую между губами. – Опять этот мальчик уши развесил, – проговорил Морелли и, протянув руку, дотронулся до уха мужчины, который, сидя за одним из столиков, между коими мы приютились, все дальше и дальше откидывался назад, приближаясь к нам.

Мужчина подскочил и повернул испуганное, бледное, помятое лицо в сторону Морелли.

– Втяни-ка свое ушко – хватит полоскать его в наших стаканах.

Заикаясь, мужчина пробормотал:

– Я не-не имел в виду н-ничего дурного, Шеп. – Он вдавил живот в край стола, стараясь как, можно дальше отодвинуться от нас, что, однако, не помогло ему удалиться за пределы слышимости.

Морелли сказал:

– Многие люди никогда не имеют в виду ничего дурного, но это не мешает им делать всякие гадости. – Он вновь обратился ко мне. – Я готов рассказать вам все – малышки нет в живых, и ей ничто уж не повредит, – но этим костоломам из полиции не удастся вытянуть из меня ни слова.

– Отлично, – сказал я. – Расскажите мне о ней: где вы познакомились, чем она занималась до того, как связалась с Уайнантом и где он ее нашел.

– Мне нужно выпить. – Он, не вставая со стула, повернулся и позвал: – Эй, гарсон – ты, с брюшком на спине!

Официант, которого Стадси назвал Питом – на спине у него было нечто вроде горба, – протолкался сквозь толпу и, улыбаясь и с обожанием глядя на Морелли склонился над нашим столиком.

– Что угодно? – Он громко цыкнул зубом. Мы заказали напитки, и официант удалился. Морелли сказал:

– Мы с Нэнси жили по соседству. Старый Кейн владел кондитерской лавкой на углу улицы. Время от времени она приворовывала для меня сигареты. – Он рассмеялся. – Однажды ее папаша чуть дух из меня не вышиб за то, что я научил ее при помощи куска проволоки доставать из телефона-автомата монетки. Он был, что называется, старой закалки. А мы, пожалуй, еще только в третий класс ходили. – Он опять засмеялся хриплым басом. – За углом строили жилые дома, и чтобы отплатить ему, я хотел стащить со стройки кое-какие материалы, подбросить их в его подвал, а затем сообщить о материалах постовому полицейскому Шульцу, однако она не позволила мне этого сделать.

Нора сказала:

– Похоже, в детстве вы были просто лапонькой.

– Точно, – с умилением проговорил он. – Послушайте, однажды, когда мне было не больше пяти...

Женский голос над нашими головами произнес:

– Я так и знала, что это вы.

Я поднял глаза и увидел рыжеволосую Мириам, которая явно обращалась ко мне. Я сказал:

– Привет.

Подбоченившись, она мрачно смотрела на меня.

– Итак, вы решили, что он слишком много знает.

– Может, Нанхейм и правда много знал, однако он удрал по пожарной лестнице, зажав ботинки под мышкой, прежде чем успел нам хоть что-нибудь рассказать.

– Чушь!

– Ну хорошо. Какие же из тех сведений, которыми он располагал, по-вашему, нас больше всего не устраивали?

– Он знал, где находится Уайнант.

– Правда? И где же он находится?

– Я не знаю. Об этом знал Артур.

– Жаль, что он нам не сказал. Мы...

– Чушь! – опять сказала она. – Вы знаете, и полиция тоже знает. Кого вы хотите одурачить?

– Я никого не пытаюсь одурачить. Я не знаю, где находится Уайнант.

– Вы работаете на него, а полиция работает с вами. Не надо делать из меня дурочку. Бедняга Артур думал, что эти сведения принесут ему много денег. Он и не представлял, к чему все это приведет.

– Он говорил вам, что знает? – спросил я.

– Я не настолько тупа, как вы думаете. Он сказал мне, что располагает кое-какими сведениями, которые принесут ему большие деньги, и я видела, чем все это обернулось. По-моему, не так уж трудно угадать, что получится, если сложить два и два.

– Иногда получается четыре, – сказал я, – а иногда двадцать два. Я не работаю на Уайнанта. И не надо опять говорить «чушь». Вы хотите помочь...

– Нет. Он был стукачом и пытался провести людей, которым сам же стучал. Он получил по заслугам, однако, не думайте, будто я забуду, что оставила его наедине с вами и Гилдом, и вскоре после того его нашли мертвым.

– Я наоборот хочу, чтобы вы ничего не забывали. Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить, не было ли...

– Мне надо идти, – сказала она и удалилась. Походка ее была в высшей степени грациозна.

– Не хотел бы я иметь дело с этой дамочкой, – задумчиво сказал Стадси. – Она горше самого горького лекарства.

Морелли подмигнул мне.

Дороти коснулась моей руки.

– Я не понимаю, Ник.

– Ничего, – сказал я и обратился к Морелли: – Вы рассказывали о Джулии Вулф.

– Ага. В общем, старый Кейн выгнал Нэнси из дома после того, как в возрасте лет пятнадцати-шестнадцати она попала в какую-то историю с учителем колледжа. Нэнси сошлась с парнишкой по имени Фэйс Пепплер – он был бы умницей, если бы не болтал так много. Помнится, однажды мы с Фэйсом... – Он оборвал фразу и откашлялся. – В общем, Фэйс и Нэнси держались вместе – с ума сойти! – лет пять или шесть, не считая того времени, когда он служил в армии, а она жила с другим парнем, имени которого я не припомню – он приходился двоюродным братом Дику О'Брайэну, был костлявым, темноволосым и любил выпить. Но как только Фэйс пришел из армии, Нэнси вернулась к нему, и они опять были неразлучны, пока их не сцапали за то, что они пытались шантажировать какого-то чудака из Торонто. Фэйс взял все на себя и помог ей отделаться шестью месяцами – основной срок впаяли ему. Не так давно я слышал, что он до сих пор в тюрьме. Я виделся с Нэнси после того, как она вышла – она взяла у меня взаймы пару сотен, чтобы уехать из города. Затем я получил от нее весточку, когда она вернула те две сотни: Нэнси писала, что теперь ее зовут Джулия Вулф, и ей нравится жить в большом городе: а Фэйсу, я знаю, она писала постоянно. И вот, в двадцать восьмом году, перебравшись сюда, я решил ее навестить. Она...

Мириам вернулась и встала рядом с нашим столиком, подбоченившись так же, как и в прошлый раз.

– Я поразмыслила над вашими словами. Вы, наверное, думаете, что я совсем тупая.

– Нет, – сказал я, но получилось это не очень правдиво.

– У меня есть подозрение, что я не настолько тупа, чтобы поверить тем побасенкам, которыми вы меня пытались тут накормить. Я пока еще вижу то, что находится У меня прямо перед носом.

– Ну хорошо.

– Ничего хорошего! Вы убили Артура и...

– Не так громко, девочка. – Стадси поднялся и взял ее за руку. Голос его звучал успокаивающе. – Пошли. Я хочу с тобой поговорить. – Он повел ее к стойке бара.

Морелли опять подмигнул.

– Ему такие нравятся. Итак, я навестил ее, когда перебрался сюда, и она рассказала, что работает с Уайнантом, что он без ума от нее, и, что она вообще недурно устроилась. Судя по всему, за те шесть месяцев, которые она сидела в Огайо ее обучили стенографии, и Джулия решила, что это, возможно, открывает перед ней кое-какие перспективы – ну, понимаете, вдруг ей удастся устроиться на работу в таком месте, где однажды все выйдут, оставив ее наедине с открытым сейфом. Одно агентство направило ее поработать пару дней на Уайнанта, и она сочла, что, по всей видимости, выжмет из него больше, если останется с ним и будет тянуть помаленьку, нежели чем, прихватив все, подвернувшееся под руку, тут же улизнет, и потому она постаралась сделать все как надо и прочно охомутала Уайнанта. У нее хватило ума сказать ему, что она отсидела и теперь пытается завязать и все такое прочее, чтобы не испортить себе малину в случае, если он вдруг узнает о судимости, поскольку, по словам Джулии, адвокат Уайнанта косо на нее поглядывал и в любой момент мог покопаться в ее прошлом. Не знаю точно, чем она там занималась, вы понимаете, так как это было ее дело, и она не нуждалась в моей помощи, и потом, хоть мы и были в какой-то степени дружками-приятелями, она бы вряд ли стала рассказывать мне что-нибудь такое, о чем я мог бы однажды захотеть побеседовать с ее боссом. Поймите, она не была моей девушкой или чем-нибудь еще в этом роде – мы просто были старыми друзьями, которые еще в детстве играли вместе. В общем, я встречался с ней время от времени – мы нередко заглядывали сюда, – пока Уайнант не поднял из-за этого страшный шум, и тогда она сказала, что собирается наши встречи прекратить, так как не желает терять теплое местечко из-за нескольких коктейлей, выпитых в моем обществе. Вот так оно и было. Это произошло, кажется, в октябре, и Джулия сдержала свое слово. С тех пор я ее ни разу не видел.

– С кем еще она встречалась? – спросил я. Морелли покачал головой.

– Не знаю. Она не очень любила рассказывать о своих отношениях с людьми.

– На руке у нее было обручальное кольцо с бриллиантом. Вам что-нибудь о нем известно?

– Ничего кроме того, что получила она его не от меня. Джулия не надевала кольцо, когда мы с ней встречались.

– Как вы думаете, не собиралась ли она опять сойтись с Пепплером после его выхода из тюрьмы?

– Возможно. Похоже, она не очень страдала от того, что он сидит, однако ей нравилось работать с ним, и думаю, они вполне могли бы опять объединиться.

– А как насчет двоюродного брата Дика О'Брайана – ну, того долговязого черноволосого пьянчужки? Что с ним стало?

Морелли удивленно воззрился на меня.

– Откуда я знаю?

Стадси вернулся один.

– Может, я ошибаюсь, – усаживаясь, сказал он, – но мне кажется, что из этой гусыни можно еще что-нибудь сделать, если взяться как следует.

– Особенно если взяться за горло, – сказал Морелли.

Стадси добродушно ухмыльнулся.

– Нет. Она хочет чего-нибудь добиться: например, усердно посещает уроки пения.

Морелли взглянул на свой пустой стакан и сказал:

– Должно быть, твои адские напитки оказывают благотворное воздействие на ее голосовые связки. – Он обернулся и крикнул Питу: – Эй, ты, с рюкзаком на спине, принеси еще одну. Завтра нам надо петь в хоре.

Пит сказал:

– Сию минуту, Шеппи. – Когда Морелли к нему обращался, выражение апатии и скуки исчезало с морщинистого сероватого лица официанта.

Невероятно толстый светлый мужчина – до такой степени светлый, что казался альбиносом, – сидевший за одним столиком с Мириам, подошел и тонким, дрожащим, почти женским голосом обратился ко мне:

– Значит, вы и есть тот самый парень, кто провернул это дело с малышом Артуром Нанхей...

Морелли ударил толстяка в жирный живот настолько сильно, насколько способен был ударить, не вставая при этом места. Неожиданно вскочив на ноги, Стадси перегнулся через Морелли и заехал своим огромным кулачищем толстяку в лицо. Горбатый Пит зашел толстяку за спину и изо всех сил стукнул его по голове пустым подносом. Толстяк упал на спину, повалив троих посетителей и столик. К этому моменту оба бармена были уже рядом с нами. Когда толстяк попытался подняться, один из барменов ударил его дубинкой, после чего толстяк повалился лицом вперед и плюхнулся на четвереньки, а другой бармен, засунув ладонь сзади ему за воротник, принялся душить его, накручивая воротник на руку. С помощью Морелли они подняли толстяка на ноги и выставили его из бара.

Пит посмотрел им вслед и поцыкал зубом.

– Ох уж этот треклятый Спэрроу! – воскликнул он, обращаясь ко мне. – Когда он пьян, лучше держать с ним ухо востро.

У соседнего столика – того, что перевернулся, – Стадси помогал посетителям подняться на ноги и собрать их вещи.

– Это плохо, – говорил он, – плохо для бизнеса, однако, кто знает, где нужно провести черту? У меня здесь не разбойничий притон, но и не семинария для юных барышень.

Дороти была бледна и напугана, а Нора удивленно таращила глаза.

– Сумасшедший дом какой-то, – сказала она. – Зачем они это сделали?

– Я знаю не больше твоего, – ответил я.

Морелли и оба бармена вновь вошли в бар; казалось, они весьма довольны собою. Морелли и Стадси вернулись на свои места за нашим столиком.

– А вы, ребята, импульсивны, – сказал я.

– Импульсивны, – повторил Стадси и захохотал: – Ха-ха-ха!

Морелли оставался серьезным.

– Каждый раз, когда этот парень что-нибудь затевает, приходится начинать первым. Когда он разойдется, обычно бывает слишком поздно. Мы уже видели его в таком состоянии, правда, Стадси?

– В каком состоянии? – спросил я. – Он ведь ничего не сделал.

– Верно, не сделал, – медленно произнес Морелли, – однако, все дело в предчувствии, которое иногда насчет него возникает. Разве нет так, Стадси?

– Ага, – сказал Стадси. – Он такой истеричный.

XXIII

Когда мы, пожелав Стадси и Морелли спокойной ночи, покинули «Пигирон Клаб», было уже около двух часов.

Дороти плюхнулась на сиденье в углу и сказала:

– Сейчас мне будет плохо. Я чувствую. – Похоже было, что она говорит правду.

Нора сказала:

– Ну и напитки. – Она положила голову мне на плечо. – Твоя жена пьяна, Ники. Послушай, ты должен объяснить мне, что там произошло. Не сейчас, завтра. Я не поняла ровным счетом ничего из того, что там творилось и о чем говорилось. Они просто очаровательны.

Дороти сказала:

– Послушайте, я не могу ехать к тетушке Элис в таком состоянии. У нее будет припадок.

Нора сказала:

– Не надо им было так избивать того толстяка, хотя, наверное, во всем этом и был какой-то особый жестокий юмор.

Дороти сказала:

– Думаю, мне лучше поехать к маме. Хотя тетушка Элис все же будет иметь счастье видеть меня, поскольку я забыла ключ, и мне придется ее разбудить.

Нора сказала:

– Я люблю тебя, Ники, потому что от тебя приятно пахнет, и ты знаешь таких замечательных людей.

– Для вас ведь будет не очень не по пути, если вы завезете меня к маме? – попросила Дороти.

Я сказал: «Нет», и дал водителю адрес Мими.

– Поехали к нам, – предложила Нора.

– Не-ет, лучше на надо, – отказалась Дороти.

– Почему не надо? – спросила Нора, и Дороти ответила:

– Ну, мне кажется, что лучше не стоит. – Беседа продолжалась в том же духе, пока наша машина не остановилась перед гостиницей «Кортлэнд».

Я вышел и помог Дороти выбраться. Она повисла у меня на руке всем своим весом.

– Пожалуйста, давайте поднимемся только на одну минутку.

Нора сказала:

– Только на одну минутку, – и вылезла из такси.

Я попросил водителя подождать. Мы поднялись. Дороти позвонила, и Гилберт, в пижаме и домашнем халате, открыл дверь. Он предупреждающе поднял руку и тихим голосом сказал:

– У нас полиция.

Из гостиной донесся голос Мими:

– Кто там, Гил?

– Мистер и Миссис Чарльз и Дороти.

Когда мы входили в прихожую, Мими вышла нам навстречу.

– Никогда еще не была так рада кого-либо видеть! Я просто не знала, что мне делать. – На ней был розовый сатиновый халат, накинутый поверх ночной рубашки, лицо ее тоже порозовело, и его никак нельзя было назвать несчастным. Она не обратила ни малейшего внимания на Дороти и крепко сжала мою и Норину руки. – Но теперь я больше не буду волноваться и предоставлю все тебе, Ник. Ты подскажешь глупой женщине, что делать.

– Бред! – тихо, но с большим чувством пробормотала за моей спиной Дороти.

Мими не подала виду, что расслышала ремарку дочери. По-прежнему держа нас за руки, она потащила меня и Нору в гостиную, не переставая щебетать:

– Вы ведь знакомы с лейтенантом Гилдом. Он был очень мил, но я, должно быть, слишком долго испытывала его терпение. Я была настолько... ну, в общем... настолько поражена! Однако, теперь вы здесь, и...

Мы зашли в гостиную.

– Привет, – сказал мне Гилд и добавил, обращаясь к Норе: – Добрый вечер, мэм. – Сопровождавший его человек – тот самый, которого Гилд называл Энди, и который помогал ему обыскивать наши комнаты в день визита Морелли, – кивнул и что-то проворчал в наш адрес.

– В чем дело? – спросил я.

Гилд искоса посмотрел на Мими, затем взглянул на меня и сообщил:

– Бостонская полиция обнаружила Йоргенсена – или Розуотера, или как там его еще – в квартире его первой жены и по нашей просьбе задала ему кое-какие вопросы. В главной своей части ответы сводятся, к тому, что он не имеет никакого отношения к убийству Джулии Вулф, равно как и к ней самой, и что миссис Йоргенсен может это доказать, поскольку она утаивала какие-то улики против Уайнанта. – Он опять скосил глаза, задержав взгляд на Мими. – А дамочка вроде как не хочет говорить мне ни «да», ни «нет». Честно говоря, мистер Чарльз, ума не приложу, что о ней и думать.

Это мне было понятно. Я сказал:

– Возможно, она напугана, – и Мими тут же попыталась придать своему лицу выражение испуга. – Он был разведен со своей первой женой?

– По словам первой жены, нет.

Мими сказала:

– Готова поспорить, что она лжет.

Я сказал:

– Тс-с-с. Он собирается возвращаться в Нью-Йорк?

– Похоже, нам придется требовать его выдачи, если мы захотим забрать его к себе. Ребята из Бостона говорят, что он с пеной у рта требует адвоката.

– Так ли уж он вам нужен?

Гилд передернул большими плечами.

– Только в том случае, если его возвращение поможет нам продвинуться в расследовании убийства. Мне мало дела до старых обвинений в двоеженстве, и я совсем не горю желанием преследовать человека за поступки, которые меня совершенно не касаются.

Я спросил у Мими:

– Итак?

– Могу я поговорить с тобой наедине?

Я взглянул на Гилда, который сказал:

– Все что угодно, если это поможет следствию.

Дороти коснулась моей руки.

– Ник, выслушайте сначала меня. Я... – Она замолчала. Все внимательно смотрели на нее.

– Что? – спросил я.

– Я... Я хотела бы первой с вами поговорить.

– Говори.

– Я имею в виду наедине.

Я похлопал ее по руке.

– Потом.

Мими провела меня в свою спальню и тщательно закрыла дверь. Я сел на кровать и закурил сигарету. Мими оперлась спиной о дверь и улыбнулась мне очень нежной, Доверчивой улыбкой. Прошло с полминуты.

Затем она сказала:

– Я ведь нравлюсь тебе, Ник, – и когда я ничего не ответил, спросила: – Верно?

– Нет.

Она рассмеялась и отошла от двери.

– Ты хочешь сказать, что не одобряешь моего поведения. – Она уселась на кровати рядом со мной. – Но я ведь нравлюсь тебе по крайней мере настолько, чтобы ты не отказал мне в помощи, да?

– Это зависит.

– Зависит от че...

Открылась дверь, и вошла Дороти.

– Ник, мне необходимо...

Мими вскочила и вплотную приблизилась к дочери.

– Убирайся отсюда, – сквозь зубы процедила она.

Дороти вздрогнула, но сказала:

– Я не уйду. Тебе не удастся...

Мими наотмашь ударила Дороти по губам тыльной стороной ладони.

– Убирайся отсюда!

Дороти вскрикнула и поднесла руку к губам. Не отнимая руки ото рта и не спуская с лица Мими взгляда расширенных, испуганных глаз, она попятилась и выскользнула из комнаты.

Мими опять закрыла дверь.

– Было бы здорово, если бы ты как-нибудь приехала к нам в гости и захватила с собой коллекцию твоих милых, очаровательных плеток, – сказал я.

Казалось, она не слышит меня. Глаза ее были темны и задумчивы, губы слегка растянуты в полуулыбке. Когда она заговорила вновь, голос ее звучал более глубоко и гортанно, нежели обычно.

– Моя дочь влюблена в тебя.

– Ерунда!

– Она влюблена и страшно ревнует. У нее просто судороги начинаются, когда я приближаюсь к тебе на расстояние десяти футов. – Мими говорила так, словно думала о чем-то другом.

– Ерунда. Может, у нее и осталось легкое похмелье от того состояния опьянения мною, в котором она находилась, когда ей было двенадцать, но никак не более.

Мими покачала головой.

– Ты не прав, ну да ладно. – Она вновь села рядом со мной на кровать. – Ты должен помочь мне выкрутиться из этой истории. Я...

– Ну конечно же, – сказал я. – Ты ведь маленький хрупкий цветок, нуждающийся в защите сильного мужчины.

– А, ты об этом? – Она махнула рукой в сторону двери, через которую несколько минут назад удалилась Дороти. – Неужели ты хочешь сказать... Но ты ведь отнюдь не впервые такое слышишь... Да и видишь тоже, если уж на то пошло. Не стоит беспокоиться о подобных пустяках. – Она улыбнулась той же полуулыбкой – темные, задумчивые глаза, слегка растянутые губы. – Если тебе нравится Дороти, можешь делать, что хочешь, только не надо разводить по этому поводу сантиментов. Однако, хватит об этом. Конечно же, я вовсе не хрупкий цветок. Ты никогда так не думал.

– Не думал, – согласился я.

– Ну вот, – как бы ставя точку, сказала она.

– Что – «ну вот»?

– Перестань кокетничать, – сказала она. – Ты знаешь, что я имею в виду. Ты так же прекрасно понимаешь меня, как я понимаю тебя.

– Почти так же, однако кокетничать начала ты, когда...

– Я знаю. Это была игра. Теперь я не играю. Йоргенсен выставил меня дурой, Ник, полной дурой, а теперь у него неприятности, и он ждет, что я ему помогу. Я помогу ему. – Она положила руку мне на колено, и ее острые ногти впились в мою ногу. – Полиция мне не верит. Как мне заставить их поверить в то, что он лжет, и что я не знаю об убийстве ничего кроме того, о чем уже рассказала?

– Вероятно, у тебя ничего не выйдет, – медленно проговорил я, – особенно если учесть, что Йоргенсен всего лишь повторяет то, о чем ты рассказала мне несколько часов назад.

Она задержала дыхание и опять впилась в меня ногтями.

– Ты сообщил им об этом?

– Пока нет. – Я снял ее руку со своего колена.

Она облегченно вздохнула.

– И, разумеется, теперь уже не сообщишь, верно?

– Почему не сообщу?

– Потому что это неправда. И он, и я солгали. Я вовсе ничего не находила в квартире Джулии.

Я сказал:

– Мы вернулись к тому же, на чем остановились совсем недавно, и я верю тебе так же мало, как верил тогда. А как насчет новых условий, к которым мы пришли? Насчет того, что ты понимаешь меня, я понимаю тебя, никакого кокетства, никакой игры, никаких шуточек?

Она беззаботно похлопала меня по руке.

– Ну ладно. Я действительно нашла кое-что – ничего особенного, просто кое-что – и не собираюсь показывать это полиции, чтобы помочь Йоргенсену. Ты ведь понимаешь мое состояние. Ник. Ты бы чувствовал себя также...

– Может быть, – сказал я, – но в создавшейся ситуации у меня нет причин действовать с тобой заодно. Твой Крис мне не враг. Я ничего не выигрываю, помогая тебе бросить на него тень.

Она вздохнула.

– Я много думала об этом. Полагаю, те деньги, которые я могла бы тебе дать, вряд ли тебя сильно заинтересуют, – она криво улыбнулась, – равно как и мое прекрасное белое тело. Но неужели тебе не хочется спасти Клайда?

– Совсем необязательно.

Она рассмеялась.

– Не понимаю, что означают твои слова.

– Они могут означать и то, что, по моему мнению, он не нуждается в той, чтобы его спасали. У полиции не так много против него улик. Он ненормальный, он был в городе в день убийства Джулии, а она его обкрадывала. Этого недостаточно для того, чтобы арестовать Уайнанта.

Она опять рассмеялась.

– А если я внесу свою лепту?

– Не знаю. В чем она состоит? – спросил я и продолжил, не дожидаясь ответа, на который и не рассчитывал. – Как бы то ни было, ты валяешь дурака, Мими. Крис в твоих руках за двоеженство. Подай на него в суд за это. Не стоит...

Она мило улыбнулась и сказала:

– Но я хочу оставить это про запас на тот случай, если он...

– Если он открутится от обвинения в убийстве, да? Знаешь, ничего не выйдет, девушка. Тебе удастся продержать его в тюрьме дня три. К тому времени районный прокурор снимет с него показания, проверит их и придет к выводу, что Йоргенсен не убивал Джулию, и что ты пыталась выставить районного прокурора посмешищем, а когда ты предъявишь свои жалкие обвинения в двоеженстве, прокурор пошлет тебя ко всем чертям и откажется возбудить дело.

– Но он не может так поступить, Ник!

– Может и поступит, – заверил я ее, – а если ему удастся раскопать доказательства, что ты скрывала какие-то улики, он осложнит тебе жизнь настолько, насколько это будет возможно.

Она пожевала нижнюю губу и спросила:

– Ты честно говоришь?

– Я в точности излагаю тебе, что произойдет, если только районные прокуроры не изменили своих повадок с тех пор, как я имел с ними дело.

Она опять пожевала нижнюю губу.

– Я не хочу, чтобы он так просто отделался, – наконец сказала она, – и не хочу создавать никаких неприятностей себе. – Она взглянула на меня. – Если ты обманываешь меня, Ник...

– У тебя нет выбора кроме как верить мне или не верить.

Мими улыбнулась, коснулась ладонью моей щеки, поцеловала меня в губы и встала.

– Ну что ж, придется тебе поверить. – Она прошлась по комнате из конца в конец. Глаза ее сияли, казалось, она находится в состоянии радостного возбуждения.

– Я позову Гилда, – сказал я.

– Нет, погоди. Я предпочла бы сначала услышать твое мнение об этом.

– Хорошо, но только давай без всяких клоунских штучек.

– Ты боишься своей собственной тени, – сказала она, – ну да ладно, никаких штучек не будет.

Я сказал, что это было бы здорово, и спросил, не хочет ли она, наконец, показать мне, найденную в квартире Джулии улику.

– А то остальные совсем уже заждались.

Мими обошла кровать, приблизилась к стенному шкафу, открыла дверцу, отодвинула в сторону часть одежды и засунула руку в, лежавшее у задней стенки, белье.

– Забавно, – сказала она.

– Забавно? – Я встал. – Это же настоящая хохма. Гилд будет по полу кататься, когда узнает об этом. – Я направился к двери.

– Не будь таким противным, – сказала она. – Я уже нашла. – Она повернулась ко мне, держа в руке смятый носовой платок. Когда я подошел поближе, Мими развернула платок и показала мне примерно трехдюймовую цепочку от часов, один конец которой был сломан, а другой прикреплен к маленькому золотому ножику. Носовой платок был женский, и на нем виднелись коричневые пятна.

– Ну? – спросил я.

– Джулия держала эту цепочку в руке. Я заметила ее, когда все, оставив меня одну в комнате, вышли, и я, зная, что цепочка принадлежит Клайду, взяла ее.

– Ты уверена, что она принадлежит ему?

– Да, – нетерпеливо сказала Мими. – Видишь ли, звенья цепочки изготовлены из золота, серебра и меди. Ее сделали по заказу Клайда из первых образцов, добытых при помощи изобретенного им высокотемпературного способа получения металлов. Любой, кто хорошо знаком с Уайнантом, опознает цепочку – другой такой быть не может. – Она повернула ножик обратной стороной и показала выгравированные на нем инициалы: К.М.У. – Это его инициалы. Ножик я никогда у него не видела, однако, цепочку узнала бы с первого взгляда. Клайд с ней не расставался.

– Ты настолько хорошо ее помнила, что могла бы описать цепочку, даже если бы не увидела ее опять?

– Конечно.

– Это твой платок?

– Да.

– А пятна на нем – это кровь?

– Да. Цепочка была зажата в руке Джулии – я уже говорила тебе, – а на руках ее была кровь. – Мими нахмурилась. – А разве ты... Такое впечатление, что ты мне не веришь.

– Не то чтобы не верю, – сказал я, – однако, по-моему, на сей раз ты должна постараться говорить только правду.

Мими топнула ногой.

– Ах ты... – Она рассмеялась, и выражение гнева сошло с ее лица. – Иногда ты бываешь страшным занудой. На сей раз я говорю правду, Ник. Я описала тебе все, что случилось в точности так, как оно и случилось.

– Надеюсь. Давно пора. Ты уверена, что Джулия на минутку не приходила в себя, чтобы сообщить тебе кое-что, пока ты была с ней наедине?

– Опять ты пытаешься разозлить меня. Конечно, уверена.

– Хорошо, – сказал я. – Жди здесь. Я позову Гилда, однако, если ты скажешь ему, что цепочка была в руке Джулии, а сама Джулия не совсем еще умерла, то он задумается, не пришлось ли тебе слегка потревожить секретаршу, чтобы отнять у нее цепочку.

Она широко распахнула глаза.

– Так что я должна ему сказать?

Я вышел и закрыл за собой дверь.

XXIV

Нора, казавшаяся чуть сонной, вела в гостиной светскую беседу с Гилдом и Энди. Отпрысков Уайнанта в комнате не было.

– Идите, – сказал я Гилду. – Первая дверь налево. По-моему, она для вас созрела.

– Удалось ее расколоть? – спросил он.

Я кивнул.

– И что вы узнали?

– Давайте посмотрим, что узнаете вы, а потом сравним вашу информацию с моей и увидим, как все это будет сочетаться, – предложили.

– О'кей. Идем, Энди. – Они вышли.

– Где Дороти? – спросил я.

Нора зевнула.

– Я думала, что она с тобой и с Мими. Гилберт где-то здесь. Всего несколько минут назад он был в гостиной. Мы долго еще здесь пробудем?

– Уже недолго. – Я вернулся в коридор, прошел мимо двери в комнату Мими, увидел открытую дверь в другую спальню и заглянул туда. Там никого не было. Дверь напротив была заперта. Я постучал.

Голос Дороти произнес:

– Кто там?

– Ник, – сказал я и вошел.

Она лежала на краю постели полностью одетая, сбросив лишь тапочки. Рядом с ней на кровати сидел Гилберт. Губы Дороти слегка опухли, однако это могло быть и результатом того, что она плакала: глаза ее покраснели. Она подняла голову и мрачно уставилась на меня.

– Ты все еще хочешь со мной поговорить? – спросил я.

Гилберт встал с постели.

– Где мама?

– Беседует с полицией.

Он что-то пробормотал – я не уловил, что именно – и вышел из комнаты.

Дороти содрогнулась.

– Меня от него тошнит, – сказала она, а затем, словно опомнившись, снова мрачно уставилась на меня.

– Ты все еще хочешь со мной поговорить?

– Почему вы вдруг так против меня настроились?

– Не говори глупостей. – Я сел на место, где только что сидел Гилберт. – Тебе известно что-либо о том ножике и цепочке, которые якобы нашла твоя мать?

– Нет. Где нашла?

– Что ты хотела мне сказать?

– Ничего... Теперь ничего, – злорадно сказала она, – кроме того, что вы, по крайней мере, могли бы стереть с ваших губ ее губную помаду.

Я стер помаду. Она выхватила у меня носовой платок, затем перекатившись на другую половину кровати, взяла со столика спичечный коробок и зажгла спичку.

– От него сейчас такая вонь поднимется, – сказал я.

– Наплевать, – сказала Дороти, однако спичку задула.

Я взял у нее платок, подошел к окну, открыл его, выбросил платок, закрыл окно и вернулся к кровати.

– Вот так, раз уж ты считаешь, что от этого тебе станет легче.

– Что мама говорила... обо мне?

– Она сказала, что ты в меня влюблена.

Дороти рывком уселась на кровати.

– А что сказали вы?

– Я сказал, что просто-напросто нравился тебе, когда ты была еще ребенком.

Нижняя губа ее задрожала.

– Вы... Вы полагаете, что все дело в этом?

– А в чем же еще?

– Не знаю. – Дороти заплакала. – Они все так издевались надо мной из-за этого... И мама, и Гилберт, и Харрисон... Мне...

Я обнял ее за плечи.

– К черту их всех.

Через некоторое время она спросила:

– Мама влюблена в вас?

– Черт возьми, нет! Она ненавидит меня больше, чем кто-либо другой!

– Но она всегда как-то...

– Это у нее условный рефлекс. Не обращай на него внимания. Мими просто ненавидит мужчин – всех мужчин.

Дороти перестала плакать. Она наморщила лоб и сказала:

– Не понимаю. А вы ее ненавидите?

– Как правило, нет.

– А сейчас?

– Не думаю. Она ведет себя глупо, сама же полагает, будто поступает очень умно, и это действует мне на нервы, однако, не думаю, что я ее ненавижу.

– А я ненавижу, – сказала Дороти.

– Ты мне об этом говорила на прошлой неделе. Я хотел тебя спросить: ты знаешь – или, быть может, видела когда-нибудь – того самого Артура Нанхейма, о котором мы говорили в баре сегодня вечером?

Она сердито посмотрела на меня.

– Вы пытаетесь уклониться от темы нашего разговора.

– Я просто хочу знать. Он знаком тебе?

– Нет.

– Его имя упоминалось в газетах, – напомнил я ей. – Именно он рассказал полиции, что Морелли был приятелем Джулии Вулф.

– Я не запомнила его имени, – сказала она. – И не припоминаю, чтобы мне до сегодняшнего вечера приходилось о нем слышать.

– Ты никогда его не видела?

– Нет.

– Иногда он называл себя Альбертом Норманом. Это тебе что-нибудь говорит?

– Нет.

– Ты знаешь кого-нибудь из тех людей, которых мы видели сегодня у Стадси? Или же что-нибудь о них?

– Нет. Честное слово, Ник, я бы сказала, если бы знала хоть что-нибудь полезное для вас.

– Независимо от того, кто бы от этого пострадал?

– Да, – немедленно ответила Дороти и тут же добавила: – Что вы имеете в виду?

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Дороти закрыла руками лицо: голос ее был едва слышен.

– Я боюсь, Ник... Я... – В дверь постучали, и она отдернула руки от лица.

– Войдите, – крикнул я.

Энди открыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть в щель голову. Он постарался ничем не выразить обуревавшего его любопытства и сказал:

– Лейтенант желает с вами поговорить.

– Сейчас иду, – пообещал я.

Он приоткрыл дверь чуть пошире.

– Лейтенант ждет. – Энди, по всей видимости, попытался многозначительно мне подмигнуть, однако угол рта его оказался гораздо более подвижным нежели веко, и в результате лицо его исказила страшная гримаса.

– Я скоро вернусь, – сказал я Дороти и вышел вслед за Энди.

Он закрыл за мной дверь и наклонился к моему уху.

– Мальчишка подсматривал в замочную скважину, – прошептал он.

– Гилберт?

– Ага. Он успел отскочить от двери, когда услышал мои шаги, но он подглядывал, это как пить дать.

– Уж он-то вряд ли был шокирован тем, что увидел, – сказал я. – Как вам показалась миссис Йоргенсен?

Энди вытянул губы, сложив их трубочкой, и с шумом выдохнул воздух.

– Ну и дамочка!

XXV

Мы вошли в спальню Мими. Она сидела в глубоком кресле у окна и, казалось, была весьма довольна собою. Она весело мне улыбнулась и сказала:

– Теперь душа моя чиста. Я созналась во всем.

Гилд стоял у стола, вытирая лицо носовым платком.

На висках у него все еще поблескивали капельки пота, а лицо лейтенанта выглядело старым и усталым. Ножик и цепочка, а также носовой платок, в который они были завернуты, лежали на столе.

– Закончили? – спросил я.

– Я не знаю, и это факт, – ответил Гилд. Он повернул голову и обратился к Мими: – Как вы считаете, мы закончили?

Мими засмеялась.

– Не представляю, что еще мы могли бы сделать.

– Что ж, – медленно и как бы нехотя произнес Гилд, – в таком случае, с вашего позволения, я хотел бы пару минут побеседовать с мистером Чарльзом. – Он аккуратно сложил носовой платок и сунул его в карман.

– Можете беседовать здесь. – Мими встала с кресла. – А я пока пойду поболтаю с миссис Чарльз. – Проходя мимо меня, она игриво дотронулась до моей щеки кончиком пальца. – Не позволяй им говорить обо мне всякие гадости, Ник.

Энди распахнул перед ней дверь, затем снова закрыл после того, как она вышла, опять сложил губы трубочкой и с шумом выдохнул воздух.

Я прилег на кровать.

– Итак, – сказал я, – какие дела? Гилд откашлялся.

– По ее словам, она нашла вот эту цепочку и ножик на полу, куда они упали, и скорее всего, после того, как секретарша вырвала их у Уайнанта; она также рассказала нам о причинах, по которым до сих пор прятала улику. Между нами говоря, все это довольно бессмысленно, если рассуждать логически, однако, быть может, в данном случае не стоит рассуждать логически. По правде говоря, я до сих пор не знаю, что и думать по поводу этой женщины, честное слово не знаю.

– Главное, – посоветовал я ему, – не дать ей измотать себя. Когда вы ловите ее на лжи, она признает это и пытается накормить вас очередной ложью, а когда вы ловите ее в следующий раз, она опять признает это и вновь кормит вас новыми байками, и так далее. Большинство людей – даже женщины – теряют вкус ко лжи после того, как вы поймаете их три-четыре раза к ряду, и начинают либо говорить правду, либо молчать, но с Мими все происходит иначе. Она продолжает свои попытки, и вам следует быть начеку, в противном случае вы к своему удивлению вдруг начнете ей верить, причем не потому, что она станет, наконец, говорить правду, а просто потому, что вам надоест ей не верить.

Гилд сказал:

– Гм-м-м. Может быть. – Он засунул палец за воротник. Казалось, он сильно смущен. – Послушайте, вы думаете, это она убила секретаршу?

Энди, как я вдруг заметил, смотрел на меня так пристально, что глаза его едва не вылезали из орбит. Я сел и спустил ноги на пол.

– Хотел бы я знать. Конечно, вся эта история с цепочкой смахивает на вранье, но... Мы можем установить, Действительно ли у него была такая цепочка, а может, и сейчас еще есть. Если Мими помнит эту цепочку настолько хорошо, насколько утверждает, то она вполне могла объяснить ювелиру, каким образом изготовить еще одну такую же, а что касается ножика, то любой может купить подобную вещицу и выгравировать на ней какие угодно инициалы. Многое говорит против того, что она зашла так далеко. Если она подбросила точную копию цепочки, то скорее всего оригинал тоже у нее – возможно, он у нее уже давно, – однако, все это вам, ребята, предстоит проверить.

– Мы делаем все, что можем, – терпеливо сказала Гилд. – Итак, вы полагаете, что это сделала она?

– Вы имеете в виду убийство? – Я покачал головой. – Пока я еще не зашел так далеко в своих предположениях. Как насчет Нанхейма? Пули совпадают?

– Совпадают, они из того же пистолета, что и в случае с секретаршей – все пять.

– В него стреляли пять раз?

– Да, и с довольно близкого расстояния, так что одежда кое-где обгорела.

– Сегодня вечером в одном баре я видел его девушку – ту самую, рыжеволосую, – сообщил я. – Она говорит, что Нанхейма убили мы с вами, потому что он слишком много знал.

– Гм-м-м. А что это за бар? – спросил Гилд. – Вероятно, мне захочется с ней потолковать.

– "Пигирон Клаб" Стадси Берка, – сказал я и дал ему адрес. – Морелли тоже там ошивается. Он рассказал мне, что настоящее имя Джулии Вулф – Нэнси Кейн, и у нее есть дружок, Фэйс Пепплер, который в настоящее время сидит в Огайо.

По тону, которым Гилд произнес «да?», я понял, что он уже знает о Пепплере и о прошлом Джулии.

– А что еще вам удалось выяснить во время ваших прогулок?

– Один мой приятель – Ларри Краули, пресс-агент – видел вчера днем, как Йоргенсен выходил из ломбарда неподалеку от Сорок шестой улицы.

– Да?

– Похоже, мои новости не производят на вас особого впечатления. Я...

Дверь открылась, и вошла Мими с подносом, на котором стояли стаканы и бутылки с виски и минеральной водой.

– Мне подумалось, что вы не откажетесь выпить, – бодрым тоном произнесла она.

Мы поблагодарили ее.

Она поставила поднос на стол, сказала: «Прошу извинить за вторжение», улыбнулась нам улыбкой, выражавшей снисходительное терпение, с каким женщины обычно относятся к мужским собраниям, и вышла из комнаты.

– Вы что-то хотели сказать, – напомнил мне Гилд.

– Просто если вы, ребята, полагаете, будто я что-то от вас утаиваю, то так и скажите. До сих пор мы работали вместе, и я не хотел бы...

– Нет, нет, – торопливо сказал Гилд, – дело совсем не в этом, мистер Чарльз. – Он слегка покраснел. – Мне пришлось... Дело в том, что в последнее время комиссар не слезает с нас, требуя действий, и мне пришлось в известной степени форсировать расследование. Второе убийство значительно осложнило положение. – Он повернулся к подносу на столе. – Вам виски с водой или без?

– Без воды, спасибо. Есть какие-нибудь зацепки?

– В общем, тот же самый пистолет и большое количество пуль, как и в случае с секретаршей, но это, пожалуй, и все. Убийство было совершено в коридоре меблированных комнат, которые находятся между двумя магазинами. Жильцы уверяют, будто не знают ни Нанхейма, ни Уайнанта, ни кого бы то ни было из тех, кто имеет отношение к делу. Дверь была открыта, войти в дом мог кто угодно, однако, если хорошенько поразмыслить, это мало что нам дает.

– И никто ничего не видел и не слышал?

– Ясное дело, они слышали выстрелы, но не видели того, кто стрелял. – Он протянул мне стакан с виски.

– Вам удалось найти стреляные гильзы? – спросил я.

Он покачал головой.

– Ни в прошлый раз, ни сейчас. Возможно, стреляли из револьвера.

– И в обоих случаях убийца разрядил его полностью – считая пулю, угодившую в телефон, – если предположить, что он, подобно многим, оставлял пустой ту ячейку в барабане, где должен находиться первый патрон.

Гилд опустил стакан, который совсем уж было поднес к губам.

– Надеюсь, вы не намекаете на то, будто это дело каким-то боком связано с выходцами из Китая, – проворчал он, – лишь на том основании, что они поступают подобным образом?

– Нет, однако сейчас любые зацепки могут оказаться полезными. Вы установили, где был Нанхейм в тот день, когда убили Джулию?

– Ага. Он ошивался возле дома секретарши – по крайней мере, часть дня. Его видели перед парадным подъездом и у черного входа, если верить людям, которые в тот момент не придали этому значения, и у которых нет оснований лгать по этому поводу. Кроме того, по словам одного из лифтеров, в день перед убийством он поднимался к ее квартире. Парнишка говорит, что Нанхейм тут же спустился вниз, и лифтер не знает, заходил он в саму квартиру или нет.

– Понятно, – сказал я. – Может, Мириам в конце концов была права, может, он действительно слишком много знал. А вы выяснили что-нибудь по поводу разницы в четыре тысячи между той суммой, которую передал Джулии Маколэй и той, которую Клайд Уайнант, по его словам, от нее получил?

– Нет.

– Морелли уверяет, что у нее всегда было много денег. Он говорит, что однажды она одолжила ему пять тысяч наличными.

Гилд приподнял брови.

– Да?

– Да. Он также говорит, что Уайнант знал о ее судимости.

– Похоже, – медленно произнес Гилд, – Морелли много вам рассказал.

– Он вообще любит поговорить. Вы узнали подробнее, над чем работал Уайнант после отъезда или же над чем он собирался работать перед тем, как уехать?

– Нет. Вы, как я вижу, проявляете интерес к его мастерской.

– А что в этом странного? Он – изобретатель, и мастерская – его рабочее место. Я бы как-нибудь с удовольствием на нее взглянул.

– В любой момент. Расскажите мне еще о Морелли и о том, как вам удается его разговорить.

– Он вообще любит поговорить. Вам известен парень по имени Спэрроу? Здоровый, толстый, бледный парень с голосом, как у гомосексуалиста?

Гилд нахмурился.

– Нет. А что?

– Он был там – с Мириам – и хотел устроить мне взбучку, но ему не дали.

– А зачем это ему вдруг понадобилось?

– Не знаю. Может, Мириам сказала ему, будто я помог убрать Нанхейма – вам помог.

Гилд произнес:

– А-а. – Ногтем большого пальца он почесал подбородок и посмотрел на часы. – Кажется, мы слегка припозднились. Что если вы выберете время и заглянете ко мне завтра – точнее, сегодня?

Я сказал: «конечно» вместо того, что собирался сказать, кивнул ему и Энди и вышел в гостиную.

Нора спала на диване. Мими отложила книгу, которую читала, и спросила:

– Секретное совещание закончилось?

– Да. – Я подошел к дивану.

– Пусть она немного поспит, Ник, – сказала Мими. – Ты ведь задержишься до тех пор, пока не уйдут твои полицейские друзья, верно?

– Ладно. Я хочу еще поговорить с Дороти.

– Но она спит.

– Ничего. Я ее разбужу.

– Но...

В гостиную вошли Гилд и Энди, пожелали нам доброй ночи, Гилд с сожалением посмотрел на спящую Нору, и они ушли.

Мими вздохнула.

– Я устала от полицейских, – сказала она. – Помнишь этот рассказ?

– Да.

Вошел Гилберт.

– Они и правда думают, будто это сделал Крис?

– Нет, – сказал я.

– А кого они подозревают?

– Я мог ответить на этот вопрос вчера. Сегодня уже не могу.

– Но это же смешно, – запротестовала Мими. – Они прекрасно знают, и ты прекрасно знаешь, что ее убил Клайд. – Когда я ничего не ответил, она повторила еще более резким голосом: – Ты прекрасно знаешь, что ее убил Клайд.

– Он не убивал, – сказал я.

В глазах Мими засветились торжествующие огоньки.

– Теперь понятно: ты все же работаешь на него, да? Мое «нет» отскочило от нее, как от стенки горох.

Вопрос Гилберта прозвучал не так, словно он собирался вступить в дискуссию, а так, будто он просто хотел знать ответ:

– А почему он не мог убить?

– Он мог, но не убивал. Иначе разве стал бы он писать эти письма, наводящие подозрение на Мими – единственного человека, который помогал Клайду тем, что скрывал главную улику, свидетельствующую против него самого?

– Но, может, он не знал об этом. Может, он думал, будто полиция просто сообщает в газеты не все, что ей известно. Они ведь часто так поступают, верно? Или, быть может, отец хотел скомпрометировать мать, чтобы полиция не поверила ей, если...

– Вот именно, – сказала Мими. – Именно этого он и хотел, Ник.

Я сказал Гилберту:

– Ведь ты не думаешь, будто Джулию убил Уайнант.

– Нет, я не думаю, будто это сделал он, однако, меня интересует, почему вы так не думаете... понимаете... ваш метод.

– А меня интересует твой.

Он слегка покраснел, в улыбке его сквозило некоторое смущение.

– О, но я... Дело тут в другом...

– Он знает, кто убил Джулию, – стоя в дверях, проговорила Дороти. Она все еще была одета. Девушка пристально смотрела на меня, словно боялась взглянуть на кого-либо из остальных. Лицо ее побледнело, а тонкий свой стан она держала неестественно прямо.

Нора открыла глаза, приподнялась, опершись локтем о диван, и сонным голосом спросила:

– Что?

Никто ей не ответил. Мими сказала:

– Ну же, Дорри, давай не будем устраивать здесь идиотских драматических представлений.

Дороти произнесла:

– Можешь побить меня после того, как они уйдут. Уверена, ты так и сделаешь. – Она сказала это, не отрывая взгляда от моего лица.

Мими попыталась сделать вид, будто не имеет представления, о чем говорит ее дочь.

– Кто же, по мнению Гилберта, убил Джулию? – спросил я.

Гилберт сказал:

– Дорри, ты ведешь себя как последняя дура, ты...

Я перебил его:

– Оставь ее. Дайте ей сказать то, что она хочет сказать. Кто убил Джулию, Дороти?

Она бросила взгляд на брата, опустила глаза, плечи ее сгорбились. Уставив глаза в пол, она едва слышно проговорила:

– Я не знаю. Он знает. – Она опять подняла взгляд на мое лицо и задрожала. – Неужели вы не видите, что я боюсь? – Она заплакала. – Я боюсь их. Заберите меня отсюда, и я все вам расскажу. Я их боюсь!

Повернувшись ко мне, Мими рассмеялась.

– Ты сам на это напрашивался. Так тебе и надо!

Гилберт покраснел.

– Это так глупо, – пробормотал он.

Я сказал:

– Хорошо, я заберу тебя, но мне хотелось бы, чтобы ты объяснилась теперь, пока мы все в сборе.

Дороти покачала головой.

– Я боюсь.

– Не стоит так с ней нянчиться, Ник, – сказала Мими. – Она от этого делается только хуже. Ей...

– Что скажешь? – спросил я у Норы.

Нора встала и потянулась, не поднимая рук. Порозовевшее лицо ее было прекрасным, каким бывало всегда в первые минуты после пробуждения. Она сонно мне улыбнулась и заявила:

– Поехали домой. Мне не нравятся эти люди. Собирайся, Дороти, бери шляпу и пальто.

– Дороти, иди спать, – приказала Мими.

Зажав пальцами левой руки рот, Дороти глухо прорыдала:

– Не позволяйте ей бить меня, Ник!

Я наблюдал за Мими: на лице у нее играла спокойная улыбка, однако ноздри ее вздымались и опускались в такт дыханию, а дышала она так громко, что я отчетливо это слышал.

Нора подошла к Дороти.

– Пойдем, тебе надо умыться и...

Мими издала гортанный звук, напоминающий рычание, мышцы ее шеи напряглись, она вся подобралась словно для прыжка.

Нора встала между Мими и Дороти.

Когда Мими двинулась вперед, одной рукой я поймал ее за плечо, другой обвил из-за спины ее талию и приподнял Мими над полом. Она завизжала и принялась лупить меня кулаками и наносить мне болезненные удары по ногам твердыми, острыми, высокими каблуками своих туфель.

Нора вытолкнула Дороти из комнаты и стала в дверях, наблюдая за нами. Лицо ее было весьма оживленным. Это я видел ясно и отчетливо: все остальное поплыло словно в тумане. Когда на мои плечи градом посыпались слабые, неуклюжие удары, я обернулся и увидел наносящего их Гилберта, однако видел я его как сквозь пелену и почти не почувствовал соприкосновения в тот момент, когда отпихнул его в сторону.

– Прекрати, Гилберт. Мне бы не хотелось делать тебе больно. – Я отнес Мими к дивану, бросил ее на спину, уселся на ее колени, а руками сжал ее запястья.

Гилберт снова набросился на меня. Я попытался ногой ткнуть его в коленную чашечку, однако прицел был взят слишком низко, и мой удар угодил Гилберту в ногу, лишив его равновесия. Он повалился на пол. Я вновь брыкнул ногой в его сторону, промахнулся и сказал:

– С тобой мы можем подраться и после. Принеси воды.

Лицо Мими побагровело. Глаза ее – огромные, остекленевшие, безумные – вылезали из орбит. Сквозь плотно сжатые зубы со свистом вырывалось дыхание, у рта пузырилась слюна, а вены и мышцы на побагровевшей шее – как и на всем ее извивающемся теле – вздулись настолько, что, казалось, вот-вот лопнут. Из-за пота, выступившего на ее горячих запястьях, мне было трудно удерживать ее руки.

В такой обстановке было приятно увидеть, появившуюся рядом со мной со стаканом в руке Нору.

– Плесни ей в лицо, – сказал я.

Нора плеснула. Мими разжала зубы, судорожно вдохнула воздух и закрыла глаза. Она принялась отчаянно мотать головой из стороны в сторону, однако силы в ее извивающемся теле поубавилось.

– Еще раз, – сказал я.

После второго стакана воды Мими протестующе принялась отплевываться, и стремление к борьбе окончательно ее покинуло. Она, полностью расслабившись и тяжело дыша, неподвижно лежала на диване.

Я разжал, сжимавшие ее запястья, руки и встал. Гилберт, прислонившись к столу, стоял на одной ноге и потирал другую, ту, которую я ушиб. Бледная Дороти с вытаращенными глазами маячила в дверях и никак не могла решить, следует ли ей войти в комнату или же убежать подальше и спрятаться. Нора, стоя рядом со мной с пустым стаканом в руке, спросила:

– Думаешь, с ней все в порядке?

– Конечно.

Наконец, Мими открыла глаза и заморгала, пытаясь избавиться от попавшей в глаза воды. Я вложил ей в руку носовой платок. Она вытерла лицо, судорожно вздохнула и села на диване. Затем, все еще часто моргая, обвела взглядом комнату. Увидев меня, Мими слабо улыбнулась. Улыбка ее была виноватой, однако ничто в ней хотя бы отдаленно не напоминало угрызений совести. Мими неуверенной рукой коснулась своей прически и сказала:

– Я чуть было совсем не утонула.

– В один прекрасный день, – сказал я, – ты впадешь в такую истерику, прекратить которую будет уже невозможно.

Она перевела взгляд на своего сына.

– Гил, что с тобой случилось? – спросила она.

Он торопливо отдернул руку от своей ноги и опустил ступню на пол.

– Я... м-м-м... ничего, – заикаясь, пробормотал он. – Со мной все в порядке. – Гилберт пригладил волосы и поправил галстук.

– О, Гил, – рассмеялась Мими, – неужели ты и правда пытался защитить меня? Да еще от Ника? – Она засмеялась громче. – Это было невероятно мило с твоей стороны, но и невероятно глупо! Ведь он – настоящее чудовище, Гил. Никто бы не смог... – Приложив мой платок к губам, она принялась раскачиваться то вперед, то назад.

Я искоса бросил взгляд на Нору. Губы ее были плотно сжаты, а глаза почти почернели от гнева. Я коснулся ее руки.

– Давай-ка убираться отсюда. Гилберт, дай своей матери что-нибудь выпить. Через пару минут она придет в себя.

Дороти, держа в руках шляпу и пальто, на цыпочках прокралась ко входной двери. Мы с Норой разыскали наши пальто и шляпы и последовали за ней, оставив смеющуюся в мой носовой платок Мими в гостиной на диване.

В такси, которое везло нас в «Нормандию», никому разговаривать особенно не хотелось. Нора размышляла, Дороти до сих пор казалось сильно напуганной, а я просто устал – денек выдался весьма насыщенный.

Когда мы попали домой, было уже почти девять часов. Аста бурно нас приветствовала. Я улегся на пол и играл с собакой, пока Нора готовила кофе. Дороти порывалась рассказать мне о том, что с ней произошло, когда она была ребенком.

– Не надо, – сказал я. – Ты уже пыталась рассказать об этом в понедельник. Наверное, это что-нибудь очень смешное, да? Но уже поздно. А вот о чем ты мне боялась рассказать дома у твоей матери?

– Но вы бы скорее поняли, если бы позволили мне...

– Это ты тоже говорила в понедельник. Я не психоаналитик и совсем не разбираюсь в значении тех или иных впечатлений, полученных в раннем возрасте. Мне совершенно на них наплевать. К тому же я устал – мне весь день пришлось таскать мешки с песком.

Она надула губы.

– По-моему, вы стараетесь сделать так, чтобы мне как можно труднее было вам все рассказать.

– Послушай, Дороти, – сказал я, – ты либо знаешь что-нибудь, о чем боялась рассказать в присутствии Мими и Гилберта, либо не знаешь. Если знаешь – выкладывай. Я сам спрошу тебя, если что-нибудь в твоем рассказе сочту непонятным.

Она теребила на своей юбке складку, угрюмо на нее уставившись, однако, когда подняла взгляд, глаза ее возбужденно сияли. Громким шепотом, который трудно было бы не услышать, даже в самом дальнем углу комнаты, она произнесла:

– Все это время Гил виделся с нашим отцом. Он встречался с ним и сегодня, и отец сказал ему, кто убил мисс Вулф.

– Кто?

Она покачала головой.

– Он мне не сказал. Он рассказал только это.

– И об этом ты боялась сообщить мне в присутствии Гилберта и Мими?

– Да. Вы бы поняли, если бы позволили мне рассказать...

– ...о том, что случилось с тобой в раннем детстве. Нет, не позволю. Оставим это. Что еще он тебе сказал?

– Ничего.

– И о Нанхейме ничего?

– Нет, ничего.

– Где твой отец?

– Гил мне не сказал.

– Когда он с ним встречался?

– Он не сказал. Пожалуйста, не сердитесь, Ник. Я сообщила вам все, о чем он мне говорил.

– Что-то уж больно много он тебе наговорил, – проворчал я. – Когда вы с ним об этом беседовали?

– Сегодня вечером. Он как раз говорил об этом, когда вы вошли в мою комнату, и честное слово, больше ничего мне не сказал.

– Было бы здорово, – произнеся, – если бы кто-нибудь из вас однажды ясно и определенно о чем-нибудь высказался – не так важно, о чем.

Вошла Нора и принесла кофе.

– Чем ты теперь обеспокоен, сынок? – спросила она.

– Всякими разностями, – сказал я, – загадками, враньем; а ведь я уже слишком стар, чтобы находить во всем этом удовольствие. Давай уедем в Сан-Франциско.

– Еще до Нового года?

– Завтра. Или сегодня.

– С удовольствием. – Она протянула мне чашку. – Если хочешь, мы можем полететь самолетом и тогда будем там накануне Нового года.

Дрожащим голосом Дороти произнесла:

– Я не лгала вам, Ник. Я рассказала вам все, что... Пожалуйста, ну пожалуйста, не сердитесь на меня. Мне так... – Она перестала говорить и зарыдала.

Я погладил Асту по голове и застонал.

Нора сказала:

– Мы все вымотались и потому нервничаем. Давайте отправим собаку на ночь вниз, уляжемся и поговорим после того как отдохнем. Идем, Дороти, я принесу тебе кофе в спальню и дам ночную рубашку.

Дороти встала и сказала мне:

– Спокойной ночи. Простите, что я такая глупая. – Она вышла вслед за Норой.

Вернувшись, Нора уселась рядом со мной на пол.

– Наша Дороти все никак не наплачется, – сказала она. – Я согласна, что в данный момент жизнь для нее не очень приятна, и все же... – Нора зевнула. – Что за страшную тайну она тебе открыла?

Я рассказал ей о том, что сообщила мне Дороти.

– Похоже, это просто очередная басня.

– Почему?

– А почему нет? Пока они кормили нас только баснями.

Нора опять зевнула.

– Может быть, такое объяснение вполне удовлетворит сыщика, но для меня оно звучит недостаточно убедительно. Слушай, а почему бы нам не составить список всех подозреваемых, всех мотивов и зацепок, а потом их не проверить...

– Вот ты этим и займись. Я иду спать. А что такое «зацепка», мамочка?

– Это, например, когда Гилберт на цыпочках подходит к телефону в гостиной, где я в одиночестве лежу на диване, и думая, что я сплю, говорит телефонистке, чтобы она нас ни с кем до утра не соединяла.

– Так-так.

– Или, – сказала Нора, – это когда Дороти вдруг обнаруживает, что ключ от квартиры тетушки Элис все время был при ней.

– Так-так.

– Или когда Стадси вдруг начинает пихать Морелли ногой под столом после того, как Морелли совсем уж было собрался рассказать тебе о вечно пьяном двоюродном брате этого... как там его?.. Дика О'Брайена, которого знавала Джулия Вулф.

Я поднялся и поставил наши чашки на стол.

– Не понимаю, как здравомыслящий сыщик, не будучи женатым на тебе, может надеяться, что у него хоть что-нибудь получится в работе, однако, на сей раз ты все же перегибаешь палку. По-моему, совсем не стоит ломать голову над тем, почему Стадси пихал Морелли. Меня куда больше занимает вопрос, зачем они так отделали Спэрроу: затем ли, чтобы не дать ему меня изувечить или же затем, чтобы не дать ему кое-что мне рассказать? Я хочу спать.

XXVI

Нора растолкала меня в четверть одиннадцатого.

– Подойди к телефону, – сказала она. – Звонит Маколэй и говорит, что это важно.

Я вошел в спальню – в эту ночь я спал в гостиной – и подошел к телефону. Дороти крепко спала.

– Алло, – тихо проговорил я в трубку.

– Еще слишком рано для того, чтобы пообедать вместе, – сказал Маколэй, – но мне необходимо немедленно тебя увидеть. Я могу сейчас подъехать?

– Конечно. Приезжай, и мы позавтракаем вместе.

– Я уже завтракал. Ты завтракай один, а я буду минут через пятнадцать.

– Хорошо.

Дороти чуть приоткрыла глаза и сонным голосом пробормотала:

– Должно быть, уже поздно. – Она повернулась на другой бок и опять погрузилась в забытье.

Я ополоснул холодной водой лицо и руки, почистил зубы, причесался и вернулся в гостиную.

– Маколэй сейчас приедет, – сказал я Норе. – Он уже завтракал, но можешь заказать ему кофе. А я хочу куриную печенку.

– А я приглашена на ваш утренник, или же мне лучше...

– Конечно. Ты ведь никогда не видела Маколэя, да? Довольно неплохой парень. Однажды меня прикомандировали на несколько дней к его подразделению, стоявшему под Во, а после войны мы стали время от времени навещать друг друга. Пару раз он подбрасывал мне работу, включая и ту, с Уайнантом. Как насчет капельки спиртного, чтобы расправиться с меланхолией?

– Почему бы тебе сегодня не остаться трезвым?

– Мы приехали в Нью-Йорк вовсе не для того, чтобы ходить здесь трезвыми. Хочешь, пойдем сегодня вечером на хоккей?

– С удовольствием. – Она налила мне виски и отправилась заказывать завтрак.

Я посмотрел утренние газеты. В них были сообщения об убийстве Нанхейма и о том, что Йоргенсен задержан Бостонской полицией, однако гораздо больше места было отведено под новости, касающиеся дела, которое бульварная пресса окрестила «Войной между бандами Дьявольской кухни», а также ареста «Принца» Майка Фергюсона и показаний «Джефси», замешанного в похищении Линдберга.

Маколэй и посыльный, приведший Асту, прибыли одновременно. Асте Маколэй нравился, поскольку, играя с собакой, он позволял ей наваливаться на себя всем телом, а она никогда не была сторонником слишком нежных игр.

Сегодня утром вокруг рта Маколэя были заметны морщины, а розоватый румянец на его щеках проступал не так явственно, как обычно.

– С чего это у полиции появились новые идеи? – спросил он. – Неужели они думают... – Он оборвал себя на полуслове, когда в комнату вошла Нора. Она уже оделась.

– Нора, позволь тебе представить Герберта Маколэя, – сказал я. – Моя жена.

Они пожали друг другу руки и Нора произнесла:

– Ник позволил мне заказать для вас только кофе. Может, я...

– Нет, спасибо, я только что позавтракал.

– Ну, что там насчет полиции? – спросил я.

Маколэй колебался.

– Нора знает практически все, что знаю я, – заверил я, – поэтому если речь не идет о чем-нибудь для тебя...

– Нет-нет, ничего подобного, – сказал он. – Просто... ну, в общем... это в интересах самой же миссис Чарльз. Я бы не хотел ее расстраивать.

– Тогда выкладывай. Ее расстраивают только те вещи, о которых она ничего не знает. Какие новые идеи появились у полиции?

– Сегодня утром ко мне заходил лейтенант Гилд, – сказал Маколэй. – Сначала он показал мне обрывок цепочки от часов с закрепленным на ней ножиком и спросил, видел ли я их раньше. Я видел: они принадлежали Уайнанту. Я сказал ему, что, по-моему, видел: по-моему, они очень похожи на цепочку и ножик, которые были у Уайнанта. Тогда он спросил, знаю ли я, каким образом они могли попасть к кому-нибудь другому, и после того как Гилд в течение некоторого времени ходил вокруг да около, до меня вдруг дошло, что под «кем-нибудь другим» он подразумевает тебя или Мими. Я ответил ему, что Уайнант мог дать их любому из вас, что вы могли украсть их или найти на улице, либо вам мог их дать кто-нибудь, кто украл их или нашел на улице, либо же вы могли получить их от кого-нибудь, кому их передал сам Уайнант. Существуют и другие способы, посредством которых вы могли бы их заполучить, сказал я Гилду, однако, он уже понял, что я издеваюсь над ним, и не позволил мне рассказать об этих способах.

У Норы на щеках выступили красные пятна, а глаза ее потемнели.

– Идиот! – сказала она.

– Ну, ну, – сказал я. – Вероятно, мне следовало предупредить тебя: подобные настроения появились у него уже вчера вечером. Похоже, моя старая приятельница Мими подбросила ему пару намеков. На что еще направил он свое недремлющее око?

– Он хотел знать о... В общем, он так спросил: «Как вы думаете, Чарльз и эта секретарша Вулф все еще продолжали всякие там шуры-муры? Или же это осталось в далеком прошлом?»

– Это уж точно Мимина подача, – сказал я. – И что ты ему ответил?

– Ответил, что не знаю, продолжали ли вы «все еще» свои шуры-муры, ибо впервые слышу, будто между вами вообще когда-либо были шуры-муры, и напомнил ему, что в любом случае ты давно не живешь в Нью-Йорке.

Нора спросила меня:

– А у вас были шуры-муры?

– Не пытайся выставить Мака лжецом, – сказал я. – И что он на это ответил?

– Ничего. Он спросил, знал ли, по моему мнению, Йоргенсен про тебя и Мими, а когда я в свою очередь спросил, что именно мог он знать про тебя и Мими, Гилд обвинил меня в том, что я разыгрываю невинность – цитирую его дословно – так что мы не очень далеко продвинулись. Он также интересовался, где и когда, с точностью до секунды и сантиметра, мы с тобой встречались.

– Прелестно, – сказал я. – У меня паршивое алиби.

Вошел официант и принес наш завтрак. Мы поговорили о том о сем, пока он не накрыл на стол и не удалился.

Затем Маколэй сказал:

– Тебе нечего бояться. Я собираюсь передать Уайнанта в руки полиции. – Он произнес эти слова нетвердым, сдавленным голосом.

Я спросил:

– Ты уверен, что Джулию убил он? Я, например, не уверен.

Маколэй просто сказал:

– Я знаю. – Он откашлялся. – Даже если существует один шанс из тысячи в том, что я ошибаюсь – а такого шанса существовать не может, – Уайнант все равно безумен, Чарльз. Он не должен оставаться на свободе.

– Возможно, ты и прав, – начал я, – и если ты знаешь...

– Я знаю, – повторил он. – Я видел его в тот день, когда он убил Джулию, должно быть, не более чем минут через тридцать после того, как он сделал это, хотя тогда еще я не знал о преступлении, вообще не знал, что она убита. Я... ну, в общем... теперь-то я знаю.

– Ты встретил его в конторе Херманна?

– Что?

– Предполагается, что в тот день примерно с трех до четырех ты находился в конторе человека по имени Херманн, расположенной на Пятьдесят седьмой улице. По крайней мере, так мне сообщили в полиции.

– Правильно, – сказал он. – То есть; так им и было сказано. На самом же деле случилось следующее: после того, как мне не удалось встретиться с Уайнантом или же узнать о нем что-либо в «Плазе», а также после двух безрезультатных звонков в свою контору и домой Джулии, я решил махнуть на него рукой и направился к Херманну. Он – горный инженер и один из моих клиентов; совсем незадолго перед тем я закончил работу над некоторыми статьями по корпорации, которые составлял для него, и нам необходимо было внести в эти статьи кое-какие мелкие поправки. Дойдя до Пятьдесят седьмой улицы, я вдруг почувствовал, что за мной следят – тебе известно это ощущение. Мне трудно было представить себе причину, по которой кто-либо мог следить за мной, однако, я как-никак адвокат, и потому подобные причины могут существовать. Как бы то ни было, мне захотелось удостовериться в правильности своего ощущения, поэтому я повернул на восток от Пятьдесят седьмой и дошел до Мэдисон авеню, и все же не был до конца уверен. Я заметил маленького человечка с желтоватым цветом лица, которого, как мне показалось, видел еще у «Плазы», однако... Мне подумалось, что скорее всего я обнаружу слежку, если возьму такси, поэтому я так и сделал, велев таксисту ехать на восток. Машин на улице было слишком много, и потому я не заметил, взял ли тот маленький человечек или кто-нибудь еще такси следом за мной, и велел таксисту повернуть на юг у Третьей улицы, затем снова на восток у Пятьдесят шестой и вновь на юг у Второй авеню; к тому времени я уже был вполне уверен, что за нами следует желтое такси. Конечно же, я не мог рассмотреть, сидит ли в нем мой маленький человечек – для этого такси находилось слишком далеко от нас. И вот тогда-то, когда мы остановились у следующего перекрестка на красный свет, я увидел Уайнанта. Он сидел в такси, направлявшемся на запад по Пятьдесят шестой улице. Естественно, меня это не очень удивило: мы находились всего лишь в двух кварталах от дома Джулии, и я сделал вывод, что она просто не хотела, чтобы я знал о присутствии Уайнанта в ее квартире в тот момент, когда я звонил ей по телефону, и что теперь Уайнант направляется на встречу со мной к «Плазе». Он никогда не отличался чрезмерной пунктуальностью. Поэтому я сказал водителю, чтобы он повернул на запад, однако на Лексингтон авеню – мы отставали от них всего на полквартала – такси Уайнанта повернуло на юг. Это было совсем не по пути к «Плазе» и даже не по пути к моей конторе, и потому я решил плюнуть на Уайнанта и вновь заняться преследовавшим меня такси... но его там больше не было. Всю дорогу по пути к Херманну я смотрел в заднее окошко, но не смог обнаружить никаких признаков слежки.

– Который был час, когда ты увидел Уайнанта? – спросил я.

– Должно быть, минут пятнадцать-двадцать четвертого. Было уже без двадцати четыре, когда я добрался до Херманна, а Уайнанта я видел, пожалуй, минутами двадцатью-двадцатью пятью ранее. В общем, секретарша Херманна – Луиза Джекобз, та самая девушка, с которой ты видел меня вчера вечером – сказала мне, что у ее шефа весь день шло совещание, однако, он, по-видимому освободится через несколько минут; так оно и случилось, и минут через десять-пятнадцать мы с ним управились, и я вернулся в свою контору.

– Насколько я понимаю, ты находился недостаточно близко к Уайнанту, чтобы определить, был ли тот возбужден, не пахло ли от него порохом, или не было ли при нем цепочки от часов и все такое прочее.

– Верно. Мне, когда он проехал мимо, удалось рассмотреть лишь его профиль, однако, не думай, будто я не уверен, что это был Уайнант.

– Не буду. Продолжай, – сказал я.

– Он больше так и не позвонил. Примерно через час после того, как я вернулся, позвонили из полиции – Джулия умерла. Ты должен понять следующее: тогда я ни единой минуты не верил в то, что ее убил Уайнант. Ты способен понять это – ведь ты до сих пор не веришь, что убил он. Поэтому, когда я приехал в участок, и полицейские стали задавать мне вопросы об Уайнанте, и было ясно, что они подозревают его, я сделал то, что сделали бы ради своих клиентов девяносто девять адвокатов из ста – я ни словом не обмолвился о том, что видел Уайнанта по соседству с квартирой Джулии примерно в то время, когда предположительно было совершено убийство. Я рассказал им то же, что и тебе – будто у меня с ним была назначена встреча, а он так и не пришел, – а затем дал им понять, будто от «Плазы» я поехал прямиком к Херманну.

– Это вполне понятно, – согласился я. – Не имело смысла что-либо сообщать полиции до тех пор, пока ты не услышал его объяснения по поводу случившегося.

– Вот именно, а потом все дело заключалось в том, что мне так и не довелось услышать его объяснения. Я ожидал, что он объявится, позвонит мне, в конце концов, но от него ничего не было слышно – до четверга, когда я получил то его письмо из Филадельфии, а в письме ни слова не говорилось о нашей несостоявшейся встрече в пятницу, ни слова о... впрочем, ты читал это письмо. Что ты о нем думаешь?

– Ты имеешь в виду, похоже ли оно на письмо, написанное человеком, которого терзают угрызения совести?

– Да.

– Не особенно, – сказал я. – Примерно такого письма можно и ожидать от него в случае, если он не убивал Джулию – никакой озабоченности по поводу подозрений на его счет со стороны полиции за исключением того, что это может отразиться на его работе, желание прояснить дело, избежав при этом каких-либо неудобств лично для него – словом, не слишком блестящее письмо, если бы оно было написано кем-нибудь другим, однако вполне соответствующее тем причудам, которые отличают его от других людей. Я могу себе представить, как Уайнант отправляет письмо, и ему даже в голову не приходит, что самым разумным было бы отчитаться в своих действиях в день убийства перед полицией. Насколько ты уверен, что, когда ты его увидел он ехал от Джулии?

– Теперь я вполне уверен. Тогда же мне это показалось вероятным. Затем я подумал, что он, возможно, был в своей мастерской. Она находится на Первой авеню, всего лишь в нескольких кварталах от места, где я его видел, и хотя мастерская была закрыта со времени его отъезда, мы в прошлом месяце возобновили ее аренду, так что все было готово к его возвращению, и он вполне мог поехать туда в тот день. Полиция не обнаружила там ничего, по чему можно было с уверенностью судить о том, был он в мастерской или нет.

– Я хотел спросить тебя: говорили, будто бы он отрастил бороду. Была ли у него...

– Нет – я видел все то же длинное, худое лицо с теми же общипанными, белесыми усами.

– И еще: был такой парень по имени Нанхейм, которого вчера убили – маленький, с...

– Я как раз собирался об этом сказать.

– Я подумал о том маленьком человечке, который, как тебе показалось, следил за тобой.

Маколэй уставился на меня.

– Ты полагаешь, это мог быть Нанхейм?

– Не знаю. Я просто подумал.

– И я не знаю, – сказал он, – Я никогда не видел Нанхейма, насколько мне...

– Он представлял собою невысокого мужчину, не более пяти футов и трех дюймов ростом, а весил, пожалуй, фунтов сто двадцать. Я бы сказал, что ему было лет тридцать пять-тридцать шесть. Желтоватый цвет лица, темные волосы и такие же темные, довольно близко посаженные глаза, большой рот, длинный обвислый нос, торчащие, словно крылья летучей мыши, уши... бегающий взгляд.

– Это вполне мог быть он, – сказал Маколэй, – хотя я не видел его с близкого расстояния. Думаю, полиция позволит мне взглянуть на него, – он пожал плечами, – впрочем, теперь это не имеет значения. О чем я говорил? Ах да, о том, что никак не мог связаться с Уайнантом. Это поставило меня в неловкое положение, поскольку полиция полагала, будто я поддерживаю с ним контакт и не говорю по этому поводу правды. Ты ведь тоже так считал, верно?

– Да, – признался я.

– И ты тоже, как и полиция, наверное, подозревал что в день убийства я все же встречался с ним в гостинице «Плаза» или в другом месте.

– Это представлялось вероятным.

– Да. И, конечно же, вы были отчасти правы. По крайней мере, я видел его, да еще в таком месте и в такое время, что, узнай об этом полиция, его бы, вне всяких сомнений, немедленно сочли виновным, и потому, солгав поначалу несознательно, косвенным образом, я стал затем лгать прямо и преднамеренно. Херманн весь тот день безвылазно провел на совещании и не мог знать, как долго я ждал, пока он освободится. Луиза Джекобз – моя хорошая приятельница. Не вдаваясь в детали, я объяснил ей, что если она скажет, будто я появился у них в конторе через одну-две минуты после того, как пробило три, то может помочь мне выручить клиента, и она с готовностью согласилась. Я также объяснил ей, что в случае, если возникнут какие-либо непредвиденные неприятности, она всегда сможет обезопасить себя, сказав, будто не обратила внимания, в котором точно часу я прибыл, однако на следующий день я случайно упомянул о своем прибытии именно в это время, и у нее не было причин сомневаться в моей честности; таким образом вся вина возлагалась на меня. – Маколэй глубоко вздохнул. – Теперь все это неважно. Важно то, что сегодня я получил от Уайнанта весточку.

– Очередное нелепое письмо? – спросил я.

– Нет, он позвонил и я назначил ему на сегодняшний вечер встречу – с тобой и со мной. Я сказал ему, что ты, если не увидишься с ним, ничего для него не сделаешь, поэтому он обещал встретиться с нами сегодня вечером. Естественно, я собираюсь пригласить и полицию; мне уже трудно оправдать тот факт, что я покрываю его подобным образом. Я могу добиться того, что его оправдают, признав невменяемым, и затем изолируют. Это все, что я могу – да и хочу – сделать.

– Ты уже сообщил полиции?

– Нет. Он позвонил лишь после того, как они ушли. К тому же, сначала я хотел поговорить с тобой. Я хотел сказать тебе, что не забыл, чем я тебе обязан и...

– Ерунда, – сказал я.

– Совсем не ерунда. – Он повернулся к Норе. – Я полагаю, он никогда не говорил вам, что спас мне однажды жизнь, в окопе под...

– Он сошел с ума, – сказал я Норе. – Он выстрелил в одного парня и промахнулся, а я выстрелил и не промахнулся, только и всего. – Я вновь обратился к Маколэю: – А может, пусть полиция еще немного подождет? Предположим, ты и я встретимся сегодня с Уайнантом и выслушаем его. Мы можем придержать его и, если убедимся, что он – убийца, забить тревогу в конце встречи.

– Ты до сих пор сомневаешься, верно? – Маколэй слабо улыбнулся. – Что ж, если ты пожелаешь, я готов пойти на это, хотя такой шаг мне представляется... Впрочем, быть может, ты передумаешь, когда я расскажу тебе о нашем телефонном разговоре.

В гостиную, зевая, вошла Дороти, одетая в слишком длинные для нее Норины ночную рубашку и халат.

– Ах! – воскликнула она, увидев Маколэя, а затем, узнав его, произнесла: – Ой, здравствуйте, мистер Маколэй. Я не знала, что вы здесь. Есть новости о моем отце?

Маколэй посмотрел на меня. Я покачал головой. Он ответил Дороти:

– Пока нет, но, возможно, сегодня мы что-нибудь узнаем.

– Зато Дороти уже кое-что случайно узнала. Расскажи Маколэю о Гилберте, – сказал я.

– Вы имеете в виду, о... о моем отце? – уставившись в пол, неуверенно спросила она.

– О Бог ты мой, конечно, нет! – сказал я.

Лицо ее залилось краской, она с упреком посмотрела на меня, а затем торопливо сказала Маколэю:

– Гил виделся вчера с отцом, и отец сказал ему, кто убил мисс Вулф.

– Что?

Она энергично четыре или пять раз кивнула головой. Глазами, в которых читалось изумление, Маколэй посмотрел на меня.

– Совсем не обязательно, что это действительно произошло, – напомнил я ему. – Это Гил так говорит.

– Понятно. Тогда, по-твоему, он мог...

– Тебе ведь не так часто с тех пор, как заварилась эта каша приходилось беседовать с членами этой семейки, верно? – спросил я.

– Верно.

– Захватывающее занятие, доложу я тебе. У них у всех сдвиг на почве секса, и это глубоко укоренилось в их подсознании. Они начинают...

– Вы просто отвратительны! – сердито сказала Дороти. – Я изо всех сил стараюсь...

– Чем ты недовольна? – спросил я. – На сей раз я делаю тебе поблажку: я склонен верить, что Гил действительно так тебе и сказал. Не требуй от меня слишком многого.

– И кто же убил Джулию? – спросил Маколэй.

– Не знаю. Об этом Гил мне не сказал.

– А твой брат часто виделся с отцом?

– Не знаю, насколько часто. Он просто сказал, что виделся с ним.

– А он говорил что-нибудь о... о человеке по имени Нанхейм?

– Нет. Ник спрашивал меня об этом. Гилберт ни о чем больше мне не говорил.

Я поймал Норин взгляд и сделал ей знак. Она поднялась и произнесла:

– Пойдем в другую комнату, Дороти, надо дать ребятам шанс заняться их сверхважными делами.

Дороти явно хотела остаться, однако, она все же вышла вслед за Норой. Маколэй сказал:

– После того, как она подросла, у нее есть на что посмотреть. – Он откашлялся. – Надеюсь, твоя жена не...

– Не беспокойся. С Норой все в порядке. Ты собирался рассказать мне о своем разговоре с Уайнантом.

– Он позвонил сразу после того, как ушли полицейские, и сказал, что видел мое объявление в газете «Таймс» и хотел бы знать, чего мне надо. Я объяснил ему, что ты не горишь желанием впутываться в его неприятности, не переговорив предварительно с ним, и мы условились встретиться сегодня вечером. Потом он спросил, видел ли я Мими и я сообщил ему, что видел ее пару раз после того, как она вернулась из Европы, и что видел также его дочь. И тогда он сказал следующее: «Если моя жена попросит денег, выдай ей любую сумму в разумных пределах».

– Черт меня побери, – сказал я. Маколэй кивнул.

– То же самое подумал и я. Когда я спросил его, с какой стати, он ответил, будто, прочитав утренние газеты, убедился, что Мими оказалась жертвой Розуотера, а не его союзницей, и у него есть основания рассчитывать на ее «доброе расположение» к нему, Уайнанту. Я начал догадываться, в чем дело, и сообщил ему, что Мими уже отдала ножик и цепочку полицейским. Угадай, что он на это ответил.

– Сдаюсь.

– Промямлив что-то нечленораздельное – причем буквально несколько слов, заметь, – он вдруг как ни в чем не бывало заявил: «Те самые цепочку и ножик, которые я оставил у Джулии, чтобы она отдала их в ремонт?»

– А что ты ответил? – рассмеялся я.

– Это меня озадачило. Пока я соображал, что ответить, он сказал: «Как бы то ни было, мы можем подробно обсудить это во время нашей сегодняшней встречи». Я спросил, где и когда мы увидимся, и он ответил, что ему придется в десять вечера еще раз позвонить мне домой. Он сразу заторопился, хотя перед этим, похоже, никуда не спешил, и у него не нашлось времени, чтобы ответить на все появившиеся у меня вопросы, поэтому он повесил трубку, а я позвонил тебе. Что ты теперь скажешь по поводу его невиновности?

– Теперь я не так уверен, как раньше, – медленно ответил я. – Насколько ты уверен, что в десять часов он с нами свяжется?

Маколэй пожал плечами.

– Я знаю об этом не больше твоего.

– В таком случае я бы на твоем месте не беспокоил полицию до тех пор, пока мы не схватим нашего безумного приятеля и не будем готовы передать его в их руки. Они вряд ли воспылают к тебе горячей любовью, услышав твою историю, и если даже не упекут тебя сразу в каталажку, то устроят веселенькую жизнь, особенно когда Уайнант – не дай Бог – оставит нас сегодня вечером с носом.

– Я знаю, и все же мне хотелось бы сбросить со своих плеч это бремя.

– Несколько часов погоды не делают, – сказал я. – Никто из вас не упоминал в разговоре ту несостоявшуюся встречу в «Плазе»?

– Нет. У меня не было возможности спросить его. Что ж, если ты считаешь, что надо подождать, я подожду, но...

– Давай подождем до вечера, по крайней мере, до тех пор, как он позвонит тебе – если позвонит – а затем решим, следует ли посвящать во все полицию или нет.

– Ты полагаешь, он не позвонит?

– Не уверен, – сказал я. – Он не явился на последнюю встречу с тобой и, похоже, стал темнить, когда узнал, что Мими отдала полиции цепочку и ножик. Я не слишком оптимистично настроен. Однако, там видно будет. Мне, наверное, следует прийти к тебе домой часам к девяти, да?

– Приходи к ужину.

– Не могу, но постараюсь прийти как можно раньше на случай, если он поспешит со звонком. Нам нельзя будет терять времени. Где ты живешь?

Маколэй дал мне свой адрес в Скарсдейле и поднялся.

– Попрощайся за меня с миссис Чарльз и поблагодари... Да, кстати, надеюсь, ты вчера вечером не истолковал превратно мое замечание насчет Харрисона Куинна. Я имел в виду только то, что сказал – то есть, то, что мне не повезло, когда я воспользовался его советом в биржевых делах. Я не собирался намекать, будто здесь что-то не так – ты понимаешь, – или будто он не принес денег другим своим клиентам.

– Я понимаю, – сказал я и позвал Нору.

Они с Маколэем пожали друг другу руки, обменялись вежливыми фразами, он слегка потрепал Асту, сказал: «Постарайся прийти как можно раньше», и ушел.

– Плакал твой сегодняшний хоккейный матч, – сказал я, – если только кто-нибудь еще не составит тебе компанию.

– Я пропустила что-нибудь интересное? – спросила Нора.

– Ничего особенного. – Я рассказал ей о том, что сообщил мне Маколэй. – И не спрашивай, что я думаю по этому поводу. Я не знаю. Знаю, что Уайнант – сумасшедший, однако он действует не так, как действовал бы сумасшедший или убийца. Он действует как человек, ведущий какую-то свою игру. Одному лишь Всевышнему известно, что это за игра.

– Мне кажется, – сказала она, – что он покрывает кого-то еще.

– А почему ты думаешь, что это не он убил Джулию?

– Потому что так думаешь ты, – удивилась Нора.

– Неотразимый аргумент, – сказал я. – А что это за «кто-то еще»?

– Пока я не знаю. И хватит надо мной смеяться: я много размышляла над делом. Это вряд ли может быть Маколэй, поскольку Уайнант, покрывая кого-то, пытается использовать его помощь, и...

– И это вряд ли могу быть я, – предположил я, – поскольку он хочет использоваться мою помощь.

– Правильно, – сказала она, – и ты окажешься в очень глупом положении, если будешь издеваться надо мной, а я тем временем разгадаю загадку раньше тебя. И это вряд ли может быть Мими или Йоргенсен, поскольку Уайнант пытался их скомпрометировать. Далее, это вряд ли может быть Нанхейм, поскольку он, по всей видимости, был убит тем же человеком, и, помимо всего прочего, сейчас нет никакой необходимости покрывать его. И это вряд ли может быть Морелли, поскольку Уайнант ревновал к нему, и между ними произошла ссора. – Глядя на меня, Нора нахмурилась. – Хорошо бы тебе побольше узнать об этом здоровенном толстяке по имени Спэрроу и о той крупной рыжеволосой женщине.

– А как насчет Дороти и Гилберта?

– Я как раз собиралась тебя о них спросить. Как ты думаешь, Уайнант по отношению к ним питает сильные отцовские чувства?

– Нет.

– Наверное, ты просто пытаешься отбить у меня всякую охоту к расследованию. Что ж, зная их, трудно поверить в вину любого из них, однако, я попыталась все личные впечатления отбросить в сторону и руководствоваться логикой. Вчера вечером перед тем, как лечь в постель, я составила список всех...

– Ничто так не спасает от бессонницы, как упражнения в логике. Это может сравниться лишь...

– Не надо разговаривать со мной таким покровительственным тоном. Результаты твоей работы пока трудно назвать ошеломляющими.

– Я не хотел тебя обидеть, – сказал я и поцеловал ее. – Это новое платье?

– Ага! Увиливаешь от темы, трус несчастный!

XXVII

Перед обедом я зашел к Гилду и сразу после того, как мы пожали друг другу руки принялся его обрабатывать.

– Я пришел без адвоката. Мне показалось, что если я приду один, это произведет более благоприятное впечатление.

Он наморщил лоб и покачал головой, словно я обидел его.

– Что вы, дело совсем не в этом, – терпеливо проговорил он.

– Похоже, что как раз в этом.

Он вздохнул.

– Никогда бы не подумал, что вы сделаете ту же ошибку, которую делают многие, поскольку полагают, будто мы... Вы ведь знаете: мы должны отработать все варианты, мистер Чарльз.

– Где-то я слышал нечто подобное. Что же вы хотите знать?

– Я лишь хочу знать, кто убил ее... и его.

– Попробуйте спросить Гилберта, – предложил я.

Гилд поджал губы.

– А почему именно его?

– Он рассказал сестре, что знает, кто это сделал, а узнал он якобы от Уайнанта.

– Вы хотите сказать, что он встречался со своим стариком?

– Она уверяет, что он так сказал. У меня не было возможности спросить его самого.

Гилд скосил на меня свои водянистые глаза.

– Что же там у них происходит, мистер Чарльз?

– В семье Йоргенсенов? Вы, по-видимому, знаете не хуже моего.

– Не знаю, – сказал он, – и это факт. Я просто совсем не могу их понять. Например, миссис Йоргенсен: что она из себя представляет?

– Блондинка.

– Вот-вот, и это все, что я знаю, – угрюмо кивнул он. – Но послушайте, вы их знаете уже давно, и то, что она рассказывает про вас и про себя...

– А также про меня и про свою дочь, про меня и про Джулию Вулф, про меня и про королеву Великобритании. С женщинами я сущий дьявол.

Он поднял руку.

– Я не хочу сказать, будто верю всему, что она говорит, и незачем обижаться. Вы заняли неправильную позицию, если позволите так выразиться. Вы ведете себя так, словно думаете, что мы охотимся за вами, а это не соответствует действительности, совершенно не соответствует действительности.

– Возможно, однако, вы двурушничаете со мной с тех пор, как в прошлый...

Твердый взгляд его бледно-серых глаз уперся в мое лицо, и Гилд спокойно сказал:

– Я – полицейский и должен выполнять свою работу.

– Довольно справедливо. Вы велели мне зайти сегодня. Чего вы хотели?

– Я не велел вам зайти, я просил вас.

– Ну хорошо. Чего вы хотите?

– Я не хочу того, что мы имеем сейчас, – сказал он. – Я не хочу ничего подобного. До сих пор мы с вами говорили как мужчина с мужчиной, и мне бы хотелось продолжать в том же духе.

– Вы сами все испортили.

– По-моему, это не факт. Послушайте, мистер Чарльз, вы готовы не сходя с места присягнуть или хотя бы просто дать мне честное слово, что вы всегда нам выкладывали все, как на духу?

Бессмысленно было говорить «да» – он все равно бы мне не поверил. Я сказал:

– Практически, все.

– Вот именно – практически, – проворчал Гилд. – Каждый из вас рассказывает мне практически всю правду. А мне бы нужен какой-нибудь непрактичный придурок, который выложит все до конца.

Мне было жаль его: я хорошо понимал его чувства. Я сказал:

– Быть может, никто из тех, с кем вы говорили, не знает всей правды.

Он скорчил отвратительную гримасу.

– Весьма вероятно, не так ли? Послушайте, мистер Чарльз. Я беседовал со всеми, кого смог обнаружить. Если вы найдете мне еще кого-нибудь, я побеседую и с ними. Вы хотите сказать, я не говорил с Уайнантом? Неужели вы полагаете, что полиция не работает круглые сутки и не делает все возможное, чтобы разыскать его?

– Но ведь есть еще сын Уайнанта, – предложил я.

– Есть еще сын Уайнанта, – согласился Гилд. Он позвал Энди и смуглого кривоногого полицейского по имени Клайн. – Приведите сюда этого щенка, Уайнантова сына: я хочу потолковать с ним. – Они вышли. Гилд сказал: – Вот видите, мне нужны люди, с которыми можно было бы побеседовать.

– Сегодня у вас скверновато с нервами, не так ли? – произнес я. – Вы не собираетесь доставить сюда из Бостона Йоргенсена?

Он пожал большими плечами.

– Я вполне удовлетворен его показаниями. Не знаю. А вы хотели изложить мне по этому поводу свое мнение?

– Еще бы.

– Я и правда что-то слегка нервный сегодня, – сказал он. – Мне прошлой ночью так и не удалось сомкнуть глаз. Собачья жизнь. И чего это я так держусь за нее? Можно было бы купить где-нибудь участок земли, поставить железную ограду, раздобыть несколько пар черно-бурых лисиц и... В общем, по его словам, когда вы, ребята, в тысяча девятьсот двадцать пятом году напугали его, Йоргенсен, бросив жену на произвол судьбы, удрал в Германию – надо сказать, он не очень любит вспоминать об этом – и поменял имя, чтобы как можно больше затруднить ваши поиски; по той же причине он не хотел устраиваться на постоянную работу – он называет себя то ли техником, то ли как-то еще в том же роде, – поэтому факты, которыми мы здесь располагаем, довольно скудны. Йоргенсен говорит, будто брался за всякую работу, какую только мог найти, но насколько я себе представляю, в основном он жил за счет женщин – надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, – причем богатенькие среди них попадались нечасто. В общем, году в двадцать седьмом или двадцать восьмом Йоргенсен оказывается в Милане – есть такой городишко в Италии – и в Парижском «Геральде» читает, что эта Мими, недавно разведенная с Клайдом Миллером Уайнантом, приехала в Париж. Он не знаком с ней лично, как, впрочем, и она с ним, однако, Йоргенсен знает, что она – головокружительная блондинка, которая любит мужчин и веселую жизнь и к тому же не обладает слишком трезвым рассудком. Ему приходит в голову, что после развода она, должно быть, урвала изрядный кусок Уайнантовского состояния; с его точки зрения, он имеет право наложить руки на часть этих денег, возмещая те убытки, которые причинил ему Уайнант – таким образом, он лишь возьмет себе то, что ему все равно причитается. Поэтому он наскребает денег на билет до Парижа и направляется туда. Пока все звучит правдоподобно?

– Вполне.

– Мне тоже так показалось. В общем, Йоргенсен без особого труда знакомится с ней в Париже – то ли сам, то ли через кого-то, то ли как-то еще – ну, а дальше – еще проще. Она влюбляется в Йоргенсена – по его словам, не сходя с места, с полуоборота – и прежде, чем он успевает что-либо сообразить, Мими уже строит планы относительно их женитьбы. Естественно, он и не пытается ее отговаривать. Вместо алиментов она выжала из Уайнанта кругленькую сумму – двести косых, черт побери! – и могла вторично выйти замуж не опасаясь, что Уайнант прекратит платить алименты, ну а Йоргенсен посредством женитьбы прямиком попадал на ложе, устланное денежными купюрами. Итак, они женятся. По его словам, это была довольно «хитрая» женитьба, которая состоялась где-то в горах между Испанией и Францией; обвенчал их испанский священник на территории, принадлежащей, в общем-то, Франции, благодаря чему женитьбу нельзя считать законной; мне, впрочем, кажется, что Йоргенсен таким образом просто пытается заранее опровергнуть обвинение в двоеженстве. Как бы то ни было, лично мне на это наплевать. Суть в том, что Йоргенсен прибирает денежки к рукам и вовсю ими пользуется, пока денежки не кончаются, И обратите внимание: все это время, уверяет он, Мими и не подозревает, что он может быть кем-нибудь другим, кроме как Кристианом Йоргенсеном, с которым она познакомилась в Париже, и так ничего и не узнает до тех пор, пока мы не хватаем его в Бостоне. Это тоже звучит правдоподобно?

– Вполне, – сказал я, – кроме разве что истории с женитьбой, как вы сами заметили, однако, даже это может быть правдой.

– Вот-вот, да и какая, в конце концов, разница? Итак, приближается зима, банковский счет истощается, и Йоргенсен совсем уж собирается улизнуть от нее, прихватив с собой все, что осталось от деньжат, как вдруг Мими предлагает вернуться в Америку и попытаться выжать из Уайнанта кое-что еще. По его мнению, мысль вполне справедливая, если только осуществима в принципе, она же уверяет, что мысль вполне осуществима, они садятся на корабль и...

– А вот здесь у него концы с концами не совсем сходятся, – сказал я.

– Почему вы так думаете? Он не собирается ехать в Бостон, где, как известно, живет его первая жена, и рассчитывает держаться подальше от тех немногих людей, кто знает его и особенно от Уайнанта; к тому же, кто-то сообщает Йоргенсену о существовании статьи о сроке давности, согласно которой по истечении семи лет все его проблемы исчезают. Он полагает, что почти ничем не рискует. Они не собираются оставаться здесь надолго.

– И все же эта часть его рассказа мне не нравится, – упрямо произнес я, – ну да ладно, продолжайте.

– В общем, на второй день их пребывания здесь – пока они все еще разыскивают Уайнанта – ему крупно не везет. На улице он случайно сталкивается с подругой своей первой жены – с этой Ольгой Фентон – и она узнает его. Йоргенсен пытается уговорить ее не сообщать первой жене, и ему удается на пару дней сбить ее с толку при помощи какой-то детективной истории, которую он придумывает на ходу – Боже милостивый, ну и воображение у этого парня! – однако, он не может долго водить ее за нос, она идет к своему исповеднику, рассказывает ему все и спрашивает, как ей поступить, он советует сообщить первой жене, она так и делает, а при следующей встрече с Йоргенсеном рассказывает ему про содеянное, он мчится в Бостон в надежде уговорить жену не поднимать скандала, и мы его там арестовываем.

– А зачем он ходил в ломбард? – спросил я.

– Это вписывается в его рассказ. Он говорит, что ближайший поезд на Бостон отходил буквально через несколько минут, у него с собой не было денег, заскочить домой он уже не успевал и к тому же не горел желанием объясняться со своей второй женой, не утихомирив предварительно первую, – а банки были закрыты, вот он и заложил свои часы. Все сходится.

– А вы видели эти часы?

– Могу на них взглянуть, если надо. А что?

– Я просто полюбопытствовал. Вам не приходило в голову, что эти часы могли когда-то висеть на сломанном конце той цепочки, которую вам вручила Мими?

Гилд выпрямился на стуле.

– Черт побери! – Затем он подозрительно скосил на меня глаза и спросил: – Вам об этом что-нибудь известно, или вы...

– Нет. Я просто полюбопытствовал. А что Йоргенсен говорит по поводу убийств? Кто, по его мнению, их совершил?

– Уайнант. Йоргенсен признает, что в течение какого-то времени он полагал, будто их могла совершить Мими, однако, она убедила его в обратном. По его словам, она так и не сказала ему, какими уликами против Уайнанта располагала. Возможно, в этой части он просто пытается себя обезопасить. По-моему, вряд ли могут быть сомнения в том, что они намеревались использовать улику, чтобы выжать из Уайнанта деньги.

– Значит, вы не думаете, что цепочка и ножик были ею подброшены?

Уголки его рта поползли вниз.

– Она могла их подбросить, чтобы иметь возможность его шантажировать. Чем вам не нравится такая версия?

– Для простого человека вроде меня это чуть-чуть сложновато, – сказал я. – Вы уже выяснили, сидит ли Фэйс Пепплер до сих пор в тюрьме в Огайо?

– Ага. Он выходит на следующей неделе. Кстати, это объясняет наличие у секретарши кольца с бриллиантом. Он попросил своего приятеля, который находится на свободе, переслать ей это кольцо. Похоже, после его освобождения они собирались пожениться и завязать, или что-то еще в этом роде. Во всяком случае, администрация тюрьмы говорит, что они писали друг другу письма с подобным содержанием. Пепплер уверяет администрацию, будто не может сообщить ничего для нас полезного, а администрация не припоминает, содержалась ли в письмах какая-либо информация, которая могла бы нас заинтересовать. Конечно, даже эти скудные данные уже помогают нам прояснить мотив. Скажем, Уайнант ревнив, а она носит это кольцо и собирается уйти к Пепплеру. Тогда он... – Гилд оборвал себя на полуслове и снял трубку телефона. – Да, – сказал он в трубку. – Да... Что? Конечно... Конечно, только пусть там кто-нибудь останется... Правильно. – Он отодвинул телефон в сторону. – Опять заваривается каша по поводу этого убийства, совершенного вчера на Двадцать девятой улице.

– А-а, – протянул я. – А мне послышалось имя Уайнанта. Вы знаете, как далеко иногда разносятся голоса из телефонной трубки.

Гилд покраснел и закашлялся.

– Наверное, на том конце сказали что-то созвучное. Да-да, кажется, что-то созвучное и правда было сказано. Кстати, чуть не забыл: мы поинтересовались для вас тем парнем по кличке Спэрроу.

– И что вам удалось узнать?

– Похоже, ничего для нас существенного. Его зовут Джим Брофи. Судя по всему, он стремился произвести впечатление на ту девчушку, которую мы встретили у Нанхейма, она была на вас обижена, а он напился до такой степени, что решил, будто выиграет в ее глазах, если даст вам в зубы.

– Отличная мысль у него возникла, – сказал я. – Надеюсь, вы не причинили неприятностей Стадси.

– Он кто – ваш приятель? Может, вы не в курсе, но он – бывший заключенный с внушительным послужным списком.

– Я знаю. Однажды я сам его посадил. – Я взялся за свои пальто и шляпу. – Вы слишком заняты. Пожалуй, я побегу и...

– Нет-нет, – сказал Гилд. – Побудьте здесь, если у вас есть время. Скоро я займусь кое-какими делами, которые могут вас заинтересовать, к тому же вы, вероятно, не откажетесь мне помочь в беседе с отпрыском Уайнанта.

Я вновь уселся.

– Может, хотите выпить? – предложил Гилд, открыв ящик своего стола, однако, мне никогда не везло с виски, которое предлагалось мне полицейскими, и потому я ответил:

– Нет, спасибо.

Телефон вновь зазвонил, и Гилд произнес в трубку:

– Да... Да... Ничего. Поднимайтесь. – На сей раз из трубки до меня не донеслось ни слова.

Он покачался взад-вперед на стуле и положил ноги на стол.

– Послушайте, – сказал он. – Я ведь не шутил, когда говорил насчет разведения черно-бурых лисиц, и мне хотелось бы узнать, что вы думаете о Калифорнии как о возможном месторасположении фермы?

Я никак не мог решить, стоит ли подать ему идею о приобретении фермы для разведения львов и страусов где-нибудь в южных штатах, когда дверь распахнулась и толстый рыжий полицейский ввел в комнату Гилберта Уайнанта. Один глаз его настолько опух, что не открывался, а на левой штанине его брюк зияла рваная дыра, сквозь которую виднелось колено.

XXVIII

Я сказал Гилду:

– Когда вы говорите, чтобы кого-нибудь привели, его приводят несмотря ни на что, верно?

– Погодите, – сказал Гилд. – Все не так просто, как вам представляется. – Он обратился к толстому рыжему полицейскому: – Давай, Флинт, рассказывай.

Флинт вытер губы тыльной стороной руки.

– Этот пацан – просто звереныш, точно вам говорю. На вид он не такой уж крепкий, но, черт возьми, сопротивлялся отчаянно, могу поклясться. А как он бегает!

– Ты, как я вижу, настоящий герой, – проворчал Гилд, – и я поговорю с комиссаром, чтобы тебя немедленно наградили медалью, однако, это мы обсудим чуть позже. А сейчас ближе к делу.

– Я вовсе не хотел сказать, будто совершил какой-то подвиг, – запротестовал Флинт. – Я просто...

– Мне наплевать, что ты там совершил, – сказал Гилд. – Я хочу знать, что совершил он.

– Так точно, сэр, я как раз собирался рассказать об этом. Я сменил Моргана сегодня в восемь утра, и все шло гладко и тихо как обычно, ни одна тварь не шевелилась, по словам Моргана, и так все продолжалось минут до десяти третьего, а потом я вдруг слышу, как в двери поворачивается ключ. – Флинт пожевал губами, предоставляя нам возможность выразить наше изумление.

– Это происходило в квартире секретарши Вулф, – объяснил мне Гилд. – У меня было что-то вроде предчувствия.

– Да еще какое предчувствие! – едва не впадая в экстаз от восхищения, воскликнул Флинт. – Бог ты мой, какое предчувствие! – Гилд сверкнул на него глазами, и он торопливо забормотал: – Да, сэр, ключ, а потом открывается дверь, и заходит вот этот пацан. – Он с гордостью и обожанием посмотрел на Гилберта. – Испуган он был страшно, а когда я бросился на него, он подскочил и кинулся наутек что твой заяц, и поймать его мне удалось аж на первом этаже, а там, разрази меня гром, он принялся так брыкаться, – что мне пришлось залепить ему в глаз, чтобы унялся. На вид-то он совсем хлипкий, но...

– Что он делал в квартире? – спросил Гилд.

– Он не успел ничего там сделать. Я...

– Ты хочешь сказать, что набросился на него, не дождавшись, пока он покажет, зачем туда явился? – Вены на шее у Гилда вздулись так, что, казалось, воротничок его рубашки вот-вот лопнет, а лицо полицейского приобрело такой же оттенок, какой имели волосы Флинта.

– Я подумал, что лучше не рисковать.

Глазами, полными одновременно ярости и изумления, Гилд посмотрел на меня. Я же изо всех сил старался сохранять непроницаемое выражение лица. Задыхающимся голосом Гилд сказал:

– Достаточно, Флинт. Подожди за дверью.

Рыжий полицейский был, по-видимому, озадачен. Он медленно произнес:

– Слушаюсь, сэр. Вот его ключ. – Он положил ключ на стол перед Гилдом и направился к двери. У двери он повернул голову и сказал через плечо: – Пацан уверяет, будто он – сын Уайнанта. – Он радостно захихикал.

Все еще задыхающимся голосом Гилд спросил:

– Вот как, неужели?

– Ага. Где-то я его уже видел. По-моему, он входил в шайку Большого Шорти Долана. Кажется, я встречал его в...

– Убирайся! – прорычал Гилд, и Флинт выскочил за дверь. Гилд издал стон, идущий из самой глубины души. – Этот детина совсем меня достал. Шайка Большого Шорти Долана! – С видом безнадежного отчаяния он помотал головой из стороны в сторону и обратился к Гилберту:

– Ну что, сынок?

Гилберт сказал:

– Я знаю, мне не следовало этого делать.

– Неплохое начало, – добродушно сказал Гилд. Лицо его постепенно принимало нормальный оттенок. – Мы все совершаем ошибки. Подвигай к себе стул, и мы посмотрим, как нам поступить, чтобы вытащить тебя из этой передряги. Может, что-нибудь приложить к твоему глазу?

– Нет, спасибо, все в порядке. – Гилберт подвинул стул на два или три дюйма в сторону Гилда и сел.

– Этот громила ударил тебя просто от нечего делать?

– Нет-нет, я сам виноват. Я... я оказал сопротивление.

– Что ж, – сказал Гилд, – никто не любит попадать под арест, я полагаю. Ну, так в чем же дело?

Здоровым глазом Гилберт посмотрел на меня.

– Ты попал в тяжелое положение, а лейтенант Гилд хочет помочь тебе, – сказал я Гилберту. – Ты сам облегчишь свою участь, если поможешь ему.

Гилд одобрительно кивнул.

– Это факт. – Он поудобнее устроился на стуле и доброжелательным тоном спросил: – Откуда у тебя ключ?

– Отец прислал мне его в письме. – Гилберт достал из кармана белый конверт и протянул его Гилду.

Я зашел лейтенанту за спину и через его плечо взглянул на конверт. Марки на нем не было, а адрес был напечатан на машинке: "Мистеру Гилберту Уайнанту, гостиница «Кортлэнд».

– Когда ты получил это письмо? – спросил я.

– Оно лежало на стойке администратора, когда я вернулся вчера часов около десяти вечера. Я не спросил служащего, как долго оно там находилось, но, по-моему, когда я выходил вместе с вами, его там еще не было, иначе мне бы его передали.

В конверт были вложены две страницы, на которых уже знакомым шрифтом был неумело напечатан текст. Мы с Гилдом принялись читать вместе:


Дорогой Гилберт!

Если на протяжении всех этих лет я не делал попыток вступить с тобой в контакт, то только потому, что так пожелала твоя мать; теперь же я нарушаю молчание и обращаюсь к тебе за помощью, поскольку большая нужда заставляет меня пойти против желаний твоей матери. Кроме того, теперь ты уже взрослый мужчина, и мне кажется, что лишь ты один можешь решить, следует ли нам по-прежнему оставаться чужими друг другу или же мы должны действовать, руководствуясь теми родственными узами, которые нас объединяют. Полагаю, тебе известно то двусмысленное положение, в котором я нахожусь сейчас в связи с так называемым убийством Джулии Вулф, и надеюсь, ты сохранил еще хотя бы отчасти доброе расположение ко мне, позволяющее тебе, по крайней мере, верить в то, что я совершенно невиновен в этом преступлении и никак не замешан (и это действительно правда) в данном деле. Я обращаюсь к тебе за помощью, тем самым раз и навсегда демонстрируя полиции и всем другим свою невиновность, и я уверен, что даже если бы не мог рассчитывать на твое доброе расположение, то мог бы все же рассчитывать на твое желание сделать все возможное, дабы сохранить незапятнанным имя, принадлежащее в равной степени тебе, твоей сестре и вашему отцу. Я обращаюсь к тебе также и потому, что, пользуясь услугами компетентного адвоката, верящего в мою невиновность, предпринимающего все возможное, чтобы доказать ее, и питающего надежды на помощь со стороны мистера Ника Чарльза, я тем не менее не могу просить их пойти на то, что в принципе является незаконным актом, и кроме тебя у меня нет никого, кому бы я осмелился довериться. Я хочу, чтобы ты сделал следующее: необходимо завтра пойти в квартиру Джулии Вулф, находящуюся на Пятьдесят четвертой восточной улице, 411, войти в нее, воспользовавшись ключом, который я вкладываю в этот конверт, отыскать между страницами книги «Хорошие манеры» некий документ (или заявление), прочесть его и немедленно уничтожить. Ты должен убедиться, что документ полностью уничтожен, и от него ничего не осталось кроме разве что пепла, а прочитав его, ты поймешь, почему это необходимо сделать, и почему я доверяю тебе выполнение этой задачи. В случае, если в силу каких-то причин нам потребуется изменить наши планы, я позвоню тебе по телефону сегодня ночью. Если же я не позвоню сегодня, то позвоню завтра вечером, чтобы узнать, удалось ли тебе выполнить мои инструкции, а также чтобы договориться о встрече. Я нисколько не сомневаюсь, что ты осознаешь ту огромную ответственность, которую я возлагаю на твои плечи, и что мое доверие будет полностью оправдано.

Твой отец.


Размашистая, сделанная чернилами подпись Уайнанта находилась под словами «твой отец».

Гилд ждал, пока я скажу что-нибудь. Я ждал, пока что-нибудь скажет он. Через несколько минут такого молчания лейтенант спросил Гилберта:

– А он звонил?

– Нет, сэр.

– Откуда ты знаешь, – спросил я. – Разве ты не велел телефонистке ни с кем ваш номер не соединять?

– Я... да, велел. Поскольку вы были там, я боялся, что, если он позвонит, вы узнаете, кто это; отец же, как мне подумалось, мог просто передать мне что-нибудь через телефонистку, однако, он так и не позвонил.

– Значит, ты не виделся с ним?

– Нет.

– И он не сообщал тебе, кто убил Джулию Вулф?

– Нет.

– И ты солгал Дороти?

Он опустил голову, уставился в пол и кивнул головой.

– Я... Это... Наверное, я на самом деле сказал так из ревности. – Он посмотрел на меня; теперь лицо его было пунцовым. – Понимаете, раньше Дороти, глядя на меня, полагала, будто практически обо всем я знаю больше, нежели все остальные, и она, видите ли, обращалась ко мне, если хотела узнать что-либо, и всегда поступала так, как я ей говорил, а потом, когда она стала часто видеться с вами, все изменилось. Она уже смотрела снизу вверх на вас и уважала вас больше... то есть, это вполне естественно, и было бы глупо с ее стороны так не делать, поскольку здесь никакого сравнения и быть не может, но я... я, наверное, ревновал и осуждал... ну, не то чтобы осуждал – ведь я и сам смотрел на вас снизу вверх, – однако, мне хотелось как-нибудь вновь произвести на нее впечатление – вы, пожалуй, назовете это бравадой, – и, получив письмо отца, я соврал, будто регулярно встречаюсь с ним, и будто он рассказал мне о том, кто совершил эти убийства, так как я надеялся, что она подумает, будто мне известно то, чего не знаете даже вы. – Гилберт, словно выбившись из сил, остановился и вытер лицо носовым платком.

Мне снова удалось одержать верх в молчаливом поединке с Гилдом, и он, наконец, произнес:

– Ну что ж, по-моему, ничего такого страшного ты не натворил, сынок, если только ты уверен, что не утаиваешь какие-нибудь факты, о которых нам следует знать.

Мальчик покачал головой.

– Нет, сэр, я ничего не утаиваю.

– А тебе ничего не известно о цепочке и ножике, которые твоя мать передала нам?

– Нет, сэр, я и узнал-то о них только после того, как мама вам их отдала.

– Как она себя чувствует? – спросил я.

– О, с ней все в порядке, по-моему, правда, она сказала, что сегодня не будет вставать с постели.

Глаза Гилда сузились.

– А что с ней случилось?

– Истерика, – сказал я ему. – Они вчера поссорились с дочерью, и Мими сорвалась.

– Поссорились на почве чего?

– Кто их знает – обычная ссора между женщинами из-за сущих пустяков.

– Хм-м-м, – протянул Гилд и почесал подбородок.

– Флинт сказал правду о том, что у тебя не было возможности отыскать тот документ? – спросил я у Гилберта.

– Да. Я не успел даже дверь закрыть, как он на меня набросился.

– Гениальные детективы со мной работают, – проворчал Гилд. – А он не кричал: «Ату его!», когда на тебя бросился? Ну да ладно. Что ж, сынок, я могу сделать две вещи, и на которой из них остановлюсь, зависит только от тебя. Я могу задержать тебя на некоторое время, а могу и отпустить в обмен на обещание, что, если отец с тобой свяжется, ты тут же дашь мне знать, и расскажешь, о чем он будет с тобой говорить и где назначит встречу.

Я заговорил прежде, чем Гилберт успел открыть рот:

– Вы не можете этого от него требовать, Гилд. Речь ведь идет о его родном отце.

– Не могу, вот как? – Нахмурившись, он посмотрел на меня. – А разве это не в интересах его отца, если он действительно невиновен?

Я ничего не ответил.

Постепенно лицо Гилда просветлело.

– Ну ладно, сынок, тогда, предположим, я возьму с тебя слово. Если твой отец или кто-нибудь еще попросит тебя что-либо сделать, ты скажешь им, что не можешь, поскольку дал мне честное слово?

– Вот это звучит разумно, – сказал я.

– Да, сэр, даю вам слово, – ответил Гилберт.

Гилд сделал широкий жест рукой.

– О'кей. Ну, тогда беги.

Мальчик встал и сказал:

– Большое вам спасибо, сэр. – Он повернулся ко мне. – Вы не собираетесь сегодня...

– Подожди меня на улице, – сказал я, – если не спешишь.

– Я подожду. До свидания, лейтенант Гилд, и еще раз спасибо. – Гилберт вышел.

Гилд схватил телефонную трубку и приказал немедленно найти книгу «Хорошие манеры» и принести ее к нему вместе со всем содержимым. Сделав это, он заложил руки за голову и принялся покачиваться на стуле.

– Итак?

– Кто его знает, – сказал я.

– Послушайте, неужели вы до сих пор полагаете, что это сделал не Уайнант?

– Какая разница, что я там полагаю? Вместе с показаниями Мими у вас против него много улик.

– Разница довольно большая, – заверил он меня. – Мне бы очень хотелось знать, что вы думаете и почему вы так думаете.

– Моя жена считает, что он кого-то покрывает.

– Вот как? Хм-м-м. Я никогда не относился к числу тех, кто приуменьшает значение женской интуиции, а миссис Чарльз, если вы позволите мне так выразиться, чрезвычайно умная женщина. А кого, по ее мнению, Уайнант покрывает?

– Когда я в последний раз с ней разговаривал, она еще не решила.

Гилд вздохнул.

– Что ж, вероятно, тот документ, за которым он послал парнишку, что-нибудь да прояснит.

Однако документ ничего не прояснил: людям Гилда в квартире убитой женщины так и не удалось найти ни его, ни экземпляра «Хороших манер».

XXIX

Гилд опять вызвал рыжего Флинта и принялся с пристрастием его допрашивать. Рыжий полицейский обильно потел, потеряв фунтов десять веса, однако, продолжал утверждать, что у Гилберта не было возможности ни к чему в квартире прикоснуться, и что за время его, Флинта, дежурства из комнаты не могла пропасть ни одна пылинка. Он не помнил, чтобы ему на глаза попадалась книга под названием «Хорошие манеры», но он и не относился к числу людей, которые обычно запоминают книжные названия. Флинт изо всех сил старался помочь и выдвигал идиотские предположения до тех пор, пока Гилд не прогнал его прочь.

– Парнишка, по-видимому, ждет меня на улице, – сказал я, – на случай, если вы считаете, что дальнейшая беседа с ним может быть полезной.

– А вы как считаете?

– Вряд ли.

– Ну, тогда ладно. И все же, черт возьми, кто-то забрал эту книгу, и я переверну...

– Почему? – спросил я.

– Что – «почему»?

– Почему вы уверены, что она была там, и что кто-то непременно ее забрал?

Гилд почесал подбородок.

– Что вы хотите этим сказать?

– Уайнант не пришел на встречу с Маколэем в «Плазе» в день убийства, не совершал самоубийства в Аллентауне, он пишет, что получил от Джулии Вулф только тысячу долларов, когда мы думаем, что он должен получить пять тысяч, он сообщает, будто они с ней были лишь друзьями, когда мы считаем, что они были любовниками, он слишком часто нас разочаровывает, и потому мне трудно верить ему на слово.

– Факт тот, что я бы его скорее понял, – сказал Гилд, – если бы он либо явился к нам, либо пустился в бега. А то, что он, внося сумятицу в дело, появляется то здесь, то там, не укладывается ни в какие рамки.

– Вы наблюдаете за его мастерской?

– Мы вроде как присматриваем за ней. А что?

– Не знаю, – честно признался я. – Просто он указал нам на массу вещей, которые никуда нас не привели. Может, нам следует обратить внимание на те вещи, о которых он ничего не говорит, а мастерская – одна из таких вещей.

– Хм-м-м, – произнес Гилд.

– Оставляю вас наедине с этой блестящей идеей, – сказал я и надел пальто и шляпу. – Предположим, мне нужно будет связаться с вами поздно вечером: каким образом я смогу это сделать?

Он дал мне свой номер телефона, мы пожали друг другу руки, и я ушел.

Гилберт Уайнант ждал меня в коридоре. Никто из нас не проронил ни слова, пока мы не сели в такси. Затем он спросил:

– Лейтенант думает, что я говорил правду, не так ли?

– Конечно. А разве это не так?

– О, так, однако, люди не всегда тебе верят. Вы ничего не скажете маме о том, что произошло?

– Нет, если только ты сам меня не попросишь.

– Спасибо, – сказал он. – Как вы думаете, где перед молодым человеком открывается больше возможностей: на востоке или на западе?

Отвечая, я представил себе, как Гилберт работает на лисьей ферме у Гилда.

– Сейчас трудно сказать. Хочешь поехать на запад?

– Не знаю. Мне бы хотелось чем-нибудь заняться. – Он принялся возиться со своим галстуком.

Следующие пару кварталов мы проехали в молчании.

Затем Гилберт сказал:

– Мне бы хотелось задать вам еще один странный вопрос: что вы думаете обо мне? – Похоже, он задал этот вопрос еще более серьезно, чем несколько дней тому назад Элис Куинн.

– Ты совершенно нормальный, – ответил я ему, – и в то же время совершенно ненормальный.

Он отвернулся и посмотрел в окно.

– Я так безнадежно молод.

Мы опять помолчали. Затем он кашлянул, и у его рта появилась тонкая струйка крови.

– Этот здоровяк сильно тебя зашиб, – сказал я.

Он стыдливо кивнул и приложил к губам носовой платок.

– Я не очень сильный.

У «Кортлэнда», выходя из такси, Гилберт упорно отказывался от моей помощи и уверял, что дойдет и сам, однако я поднялся вместе с ним наверх, поскольку иначе он бы наверняка не сказал ни слова о состоянии своего здоровья Мими.

Я позвонил прежде, чем он успел достать свой ключ, и Мими открыла дверь. Увидев у Гилберта синяк, она выпучила глаза.

– Ему здорово досталось, – сказал я. – Уложи его в постель и вызови врача.

– Что случилось?

– Уайнант втравил его в одно дело.

– В какое?

– Не стоит об этом беспокоиться, пока мы не приведем Гилберта в порядок.

– Но Клайд был здесь, – сказала она. – Поэтому я тебе и звонила.

– Что?

– Он правда был здесь. – Она энергично кивнула головой. – И спрашивал, где Гил. Он просидел здесь с час или даже больше и ушел всего минут десять назад.

– Ну хорошо, давай уложим Гилберта в постель.

Гилберт упрямо настаивал на том, что ему не нужна помощь, поэтому я оставил его наедине с матерью в ванной и прошел к телефону.

– Звонил кто-нибудь? – спросил я Нору, когда на другом конце провода услышал ее голос.

– Так точно, сэр. Месье Маколэй и Гилд, кроме того мадам Йоргенсен и Куинн просили, чтобы вы с ними связались. От детей пока звонков не поступало.

– Когда звонил Гилд?

– Минут пять назад. Ты не будешь возражать, если сегодня пообедаешь в одиночестве? Ларри пригласил меня на новый спектакль Осгуда Перкинса.

– Хорошо. Увидимся позже. Я позвонил Маколэю.

– Встреча отменяется, – сказал он. – У меня новости от нашего друга, и одному лишь Господу Богу известно, что он замышляет. Слушай, Чарльз, я иду в полицию. С меня хватит.

– Думаю, теперь другого выхода не остается, – сказал я. – Я и сам собирался звонить в полицию. Я у Мими. Он был здесь десять минут назад. Мы только что с ним разминулись.

– Что он там делал?

– Я как раз собираюсь попытаться это выяснить.

– Ты серьезно хотел звонить в полицию?

– Конечно.

– Тогда, может, ты так и сделаешь, а я сейчас приеду?

– Договорились. До скорого.

Я позвонил Гилду.

– После вашего ухода появились кое-какие новости, – сказал он. – Вам удобно будет обсуждать их там, где вы сейчас находитесь?

– Я у миссис Йоргенсен. Мне пришлось доставить парнишку домой. Ваш рыжий здоровяк так зашиб его, что у Гилберта где-то внутри открылось кровотечение.

– Я убью эту гориллу! – прорычал Гилд. – Тогда нам лучше сейчас не говорить.

– У меня тоже есть кое-какие новости. По словам миссис Йоргенсен, Уайнант был здесь сегодня почти в течение часа и ушел всего за несколько минут до того, как приехал я.

Несколько секунд он молчал, а затем сказал:

– Ничего не предпринимайте. Я сейчас же приеду.

Когда я искал номер телефона Куиннов, в гостиную вошла Мими.

– Ты думаешь, у Гилберта серьезные ушибы? – спросила она.

– Не знаю, но лучше немедленно вызвать врача. – Я подвинул к ней телефон. Когда она, позвонив, положила трубку на место, я сказал: – Я сообщил полиции, что Уайнант был здесь.

Она кивнула.

– Потому я тебе и звонила, чтобы спросить, следует им сообщать или нет.

– Я также звонил Маколэю. Он скоро приедет.

– Он не имеет права отнимать их у меня! – возмущенно сказала она. – Клайд передал мне их добровольно – они принадлежат мне.

– Что принадлежит тебе?

– Эти облигации, эти деньги.

– Какие облигации? Какие деньги?

Она подошла к столу и выдвинула ящик.

– Видишь?

В ящике лежали три пачки, перехваченных широкими резинками облигаций, поверх которых лежал розовый чек на десять тысяч долларов компании «Парк Эвенью Траст», выписанный на имя Мими Йоргенсен, подписанный Клайдом Милером Уайнантом и датированный третьим января тысяча девятьсот тридцать третьего года.

– Датирован пятью днями раньше действительного срока, – сказал я. – Что за чушь?

– Он сказал, что сейчас на его счету не наберется такой суммы, и он, вероятно, не сможет в течение еще двух-трех дней сделать новый вклад.

– По этому поводу разразится настоящая буря, – предупредил я ее. – Надеюсь, ты к ней готова.

– Я не понимаю, почему, – запротестовала она. – Не понимаю, почему мой муж – мой бывший муж – не имеет права обеспечить меня и своих детей, если он этого хочет.

– Хватит, Мими. Чем ты его купила?

– Купила?

– Ну да. Что ты пообещала сделать в ближайшие несколько дней? Ведь он пригрозил устроить все так, что если ты этого не сделаешь, деньги по чеку получить будет невозможно, верно?

Она состроила гримасу, выражавшую нетерпение.

– В самом деле, Ник, иногда со своими дурацкими подозрениями ты производишь впечатление недоумка.

– Я учусь быть недоумком. Еще три урока, и можно будет получать диплом. Но помни, я предупреждал тебя вчера, что ты, возможно, окончишь свои дни в...

– Прекрати, – крикнула она и закрыла мне рот своей ладонью. – Зачем ты постоянно твердишь это? Ты ведь знаешь, меня это сводит с ума, и... – Голос ее смягчился, и в нем появились льстивые интонации. – Ты же видел, что мне пришлось пережить в последние дни, Ник. Неужели ты не можешь быть хоть чуточку добрее?

– Не беспокойся насчет меня, – сказал я. – Беспокойся насчет полиции. – Я опять подошел к телефону и позвонил Элис Куинн. – Это Ник. Нора сказала, что ты...

– Да. Ты не видел Харрисона?

– Нет, с тех пор, как привез его к тебе, не видел.

– Если увидишь, не говори ему о том, что я нагородила тебе вчера вечером, ладно? Я сказала это не всерьез, совсем не всерьез.

– Я и не думал, что ты говорила всерьез, – заверил я ее. – Кроме того, я в любом случае ничего бы ему не сказал. Как он себя сегодня чувствует?

– Он ушел.

– Что?

– Он ушел. Он меня бросил.

– Он и раньше уходил. Он вернется.

– Я знаю, но на сей раз мне страшно. Он не поехал в контору. Надеюсь, он просто напился где-то и... но на сей раз мне страшно. Ник, ты думаешь, он и правда любит эту девушку?

– По-моему, он сам полагает, что любит.

– Он тебе так говорил?

– Если бы и сказал, то это ничего бы не значило.

– Как ты думаешь, имеет смысл с ней поговорить?

– Нет.

– Может, ты с ней побеседуешь? Ты думаешь, она его любит?

– Нет.

– Что с тобой? – раздраженно спросила она.

– Нет. Я не дома.

– Что? А, ты имеешь в виду, что звонишь из какого-то места, где тебе неудобно говорить?

– Правильно.

– Ты... ты у нее дома?

– Да.

– А она там?

– Нет.

– Ты думаешь, она с ним?

– Не знаю. Не думаю.

– Может, позвонишь мне, когда сможешь спокойно говорить, или, еще лучше, навестишь меня?

– Конечно, – пообещал я и повесил трубку.

Голубые глаза Мими насмешливо наблюдали за мной.

– Кое-кто всерьез обеспокоен проказами моей дочурки? – Не дождавшись от меня ответа, она рассмеялась и спросила: – Дороти до сих пор строит из себя убитую горем деву?

– Наверное.

– Она всегда будет изображать саму невинность, – пока рядом будут люди, готовые ей верить. И ты, Ник – подумать только! – попался на ее удочку, ты, который боится верить даже в... ну... в то, например, что я всегда стараюсь говорить только правду.

– Это мысль, – сказал я. Прежде, чем я успел продолжить, в дверь позвонили.

Мими открыла врачу – он представлял собой кругленького, пухленького, слегка сгорбленного пожилого мужчину, с пингвиньей походкой, – и провела его к Гилберту.

Я опять открыл ящик стола и посмотрел на облигации; их общая номинальная стоимость, прикинул я, составляла тысяч шестьдесят, а на бирже за них дали бы сразу примерно четверть или треть этой цены.

Когда в дверь вновь позвонили, я задвинул ящик и впустил Маколэя. Он выглядел усталым. Не снимая пальто, он уселся и сказал:

– Ну что ж, говори – я готов к самому худшему. Что ему здесь было нужно?

– Пока не знаю, Мими только успела показать мне облигации и чек.

– Об этом мне известно. – Он покопался в кармане и протянул мне письмо:


"Дорогой Герберт!

Сегодня я передам миссис Мими Йоргенсен ценные бумаги, перечисленные ниже, а также чек «Парк Эвенью Траст» на десять тысяч долларов, датированный третьим января. Прошу тебя позаботиться о том, чтобы к этому дню на счету было достаточно денег для выдачи по чеку. Я мог бы предложить, чтобы ты продал еще какие-нибудь акции, однако полностью полагаюсь на твое решение. Судя по всему, я не смогу сейчас оставаться в Нью-Йорке и, вероятно, вернусь сюда только через несколько месяцев, но время от времени я буду давать о себе знать. Прошу извинить за то, что не могу задержаться до вечера и встретиться с тобой и Чарльзом.

Клайд Миллер Уайнант"


Под размашистой подписью находился список облигаций.

– Как оно к тебе попало? – спросил я.

– С посыльным. Как ты думаешь, за что он заплатил ей?

Я покачал головой.

– Я пытался выяснить. Она сказала, что он хотел «обеспечить ее и своих детей».

– Это вероятно, как вероятно и то, что она говорит правду.

– Я хотел спросить насчет облигаций, – сказал я. – Мне казалось, что все его состояние находится в твоих руках, верно?

– Мне тоже так казалось, но этих облигаций у меня не было, и я даже не знал, что они существуют. – Он поставил локти на колени и подпер голову руками. – Если сложить все те вещи, о которых я не знаю...

XXX

В гостиную вошли Мими и врач. Слегка натянуто Мими сказала Маколэю:

– О, добрый день. – Они пожали друг другу руки. – Это доктор Грант – мистер Маколэй – Мистер Чарльз.

– Как себя чувствует пациент? – спросил я.

Доктор Грант откашлялся и сказал, что, по его мнению, с Гилбертом ничего страшного не произошло – синяки, небольшое кровотечение, разумеется – однако, ему следует полежать в постели. Он опять откашлялся, сказал, что был счастлив с нами познакомиться, и Мими проводила его к выходу.

– Что случилось с парнем? – спросил меня Маколэй.

– Уайнант послал его черт знает зачем в квартиру Джулии, а там он напоролся на усердного полицейского.

Мими вернулась в гостиную.

– Мистер Чарльз уже рассказал вам об облигациях и о чеке? – спросила она Маколэя.

– Я получил записку от Уайнанта, где он сообщает, что передает их вам, – сказал Маколэй.

– Тогда, наверное, не возникнет никаких...

– Сложностей? Думаю, не возникнет.

Она слегка расслабилась, а глаза ее чуть потеплели.

– Я и не понимала, почему они должны возникнуть, но он, – она указала пальцем на меня, – любит меня пугать.

Маколэй вежливо улыбнулся.

– Могу я спросить, сообщил ли мистер Уайнант что-либо о своих планах?

– Он говорил что-то о том, что, вроде бы, собирается куда-то уехать, но, боюсь, я не слишком внимательно слушала. Не припоминаю, сказал ли он мне, куда и когда уезжает.

Демонстрируя свой скептицизм, я издал ворчание; Маколэй притворился, будто верит ей.

– А вы не припоминаете, говорил ли он что-нибудь о Джулии Вулф или о своих проблемах, или же о чем-нибудь еще, хоть как-то связанном с убийством? – спросил он.

Она энергично помотала головой.

– Ни слова, я точно помню, ни единого слова. Я спрашивала его об этом, но вы же знаете, каким несносным он бывает, когда на него находит. Мне так ничего и не удалось из него вытянуть по этому поводу, кроме нечленораздельного ворчания.

Я задал вопрос, который Маколэй, будучи слишком воспитанным, не осмеливался задать:

– А о чем он говорил?

– Практически, ни о чем, только о нас самих и о детях, в особенности о Гилберте. Ему очень хотелось увидеть Гила, и он прождал почти целый час, надеясь, что тот придет. Он также расспрашивал о Дороти, но, как мне показалось, не проявлял при этом особого интереса.

– А не говорил ли он о том, что писал Гилберту?

– Ни слова. Если хотите, могу повторить весь наш разговор. Я не знала, что он собирался приехать, он даже не позвонил снизу. Просто-напросто в дверь позвонили, а когда я открыла, там стоял Клайд; он еще больше постарел с тех пор, как я видела его в последний раз, и, кажется, еще больше похудел; я сказала: «О, Клайд», или что-то еще в этом духе, а он спросил: «Ты одна?» Я ответила, что одна, и он вошел. Потом он...

В дверь опять позвонили, и она направилась в прихожую.

– Что ты об этом думаешь? – тихим голосом спросил Маколэй.

– Когда я начну верить Мими, – ответил я, – надеюсь, у меня хватит здравого смысла не признаваться в этом.

Мими вернулась в гостиную с Гилдом и Энди. Гилд кивнул мне, пожал Маколэю руку, повернулся к Мими и сказал:

– Что ж, мэм, мне придется просить вас рассказать...

Маколэй перебил его:

– А что если сначала я расскажу вам свои новости, лейтенант? Эти события произошли раньше, и...

Гилд махнул адвокату своей ручищей.

– Валяйте. – Он уселся на диван.

Маколэй рассказал ему то, что рассказывал мне еще утром. Когда он упомянул о том, что я был в курсе этих событий с самого утра, Гилд бросил на меня укоризненный взгляд, и потом, в течение всего рассказа, полностью меня игнорировал. Гилд не прерывал Маколэя, кратко и ясно излагавшего события. Дважды Мими хотела сказать что-то, но умолкала и продолжала слушать. Закончив рассказ, Маколэй протянул Гилду письмо, в котором речь шла о чеке и облигациях.

– Это принес мне сегодня посыльный.

Гилд внимательно прочитал письмо и обратился к Мими:

– Теперь вы, миссис Йоргенсен.

Она рассказала ему то, что уже рассказывала нам о визите Уайнанта, подробно, когда Гилд терпеливо ее расспрашивал, останавливалась на деталях, однако, при этом упорно утверждала, будто Уайнант, по поводу Джулии Вулф или ее убийства, не сказал ни слова, будто, передавая ей чек и облигации, он просто сказал, что хочет обеспечить ее и своих детей, и будто она не знает, куда и когда он уезжает, хотя Уайнант вроде и упоминал об этом. Казалось, явное всеобщее недоверие к ее словам нисколько не смущает Мими. Она закончила свой рассказ с улыбкой на губах и сказала:

– Во многих отношениях он очень мил, хотя, конечно, совершенно безумен.

– Вы хотите сказать, что он в полном смысле слова сумасшедший, – спросил Гилд, – а не просто человек со странностями?

– Да.

– Почему вы так думаете?

– О, с ним надо пожить, чтобы убедиться, насколько он безумен в действительности, – легкомысленно ответила она.

Гилда ее рассказ, судя по всему, не удовлетворил.

– Во что он был одет?

– На нем был коричневый костюм, коричневое пальто, шляпа, коричневые же, по-моему, ботинки, белая рубашка, серый галстук то ли с красными, то ли с красно-коричневыми фигурками.

Дернув головой, Гилд сделал знак Энди.

– Позвони.

Энди вышел.

Гилд почесал подбородок и, нахмурившись, погрузился в мысли. Мы все за ним наблюдали. Убрав руку от подбородка, он посмотрел сначала на Мими, потом на Маколэя и, словно не замечая моего присутствия, спросил:

– Кто-нибудь из вас знает человека с инициалами Д. В. К.?

Маколэй медленно покачал головой.

– Нет. А что? – спросила Мими. Гилд, наконец, посмотрел на меня.

– А вы?

– Не знаю.

– А что? – повторила Мими.

– Постарайтесь припомнить, – сказал Гилд. – Скорее всего, он должен был иметь дела с Уайнантом.

– Как давно?

– Сейчас трудно сказать. Может, несколько месяцев тому назад, а может, и несколько лет. Он, по всей видимости, должен быть довольно крупным, широколицым мужчиной с толстым животом и, вероятно, хромым.

Маколэй вновь покачал головой.

– Никто, напоминающий ваше описание, мне на ум не приходит.

– Мне тоже, – сказала Мими, – но я умираю от любопытства. Скажите же нам, в чем дело.

– Разумеется, скажу. – Гилд вытащил из нагрудного кармана сигару, посмотрел на нее и положил обратно. – Под полом в мастерской Уайнанта обнаружен труп мужчины, имевшего подобную внешность.

– Ого! – сказал я.

Мими зажала руками рот и ничего не сказала. Глаза ее округлились и словно остекленели. Маколэй, нахмурившись, спросил:

– Вы уверены? Гилд вздохнул.

– Вы же понимаете, что в подобном случае я бы не стал строить догадки, – сказал он устало.

Маколэй покраснел и смущенно улыбнулся.

– Это был, конечно, глупый вопрос. Как вам удалось его обнаружить?

– Ну, мистер Чарльз неоднократно намекал, что нам следует обратить внимание на мастерскую, поэтому, полагая, что мистер Чарльз – человек, которому наверняка известно намного больше, нежели он рассказывает другим, я сегодня утром послал своих людей покопаться в мастерской. Мы уже обыскивали ее раньше и ничего там не нашли, но на сей раз я приказал разобрать этот сарай на части, поскольку присутствующий здесь мистер Чарльз говорил, что нам следует обратить на него внимание. И присутствующий здесь мистер Чарльз был прав. – Гилд холодно и недружелюбно посмотрел на меня. – В конце концов, они заметили, что небольшой участок цементного пола выглядит чуть менее затоптанным, чем остальная его поверхность, и поэтому взломали цемент на этом участке; там-то и покоились бренные останки мистера Д. В. К. Что вы об этом думаете?

Маколэй сказал:

– Я думаю, что Чарльзу в голову пришла чертовски удачная догадка. – Он повернулся ко мне. – Каким образом ты...

Гилд перебил его.

– Мне кажется, вы неправильно выразились. Называя это простой догадкой, вы не оцениваете по достоинству тонкий ум присутствующего здесь мистера Чарльза.

Маколэя озадачил тон, которым Гилд произнес эту фразу. Он вопросительно посмотрел на меня.

– Меня ставят в угол за то, что я не рассказал лейтенанту Гилду о, состоявшемся сегодня утром, нашем разговоре, – объяснил я.

– Дело помимо всего прочего и в этом тоже, – спокойно согласился Гилд.

Мими рассмеялась, а когда Гилд сурово взглянул на нее, одарила его извиняющейся улыбкой.

– Каким образом был убит мистер Д. В. К.? – спросил я.

Гилд замялся, словно не мог решить, стоит ли отвечать на мой вопрос, затем слегка пожал широкими плечами и сказал:

– Пока я не знаю, каким образом и как давно. Я еще не видел сам труп, вернее, то, что от него осталось, а медицинский эксперт, когда я в последний раз с ним разговаривал, еще не закончил работу.

– Вы сказали, «то, что от него осталось»? – спросил Маколэй.

– Вот именно. Его распилили на куски и похоронили в известняковом или каком-то другом растворе, так что, согласно полученному мною докладу, плоти на нем почти не осталось, однако, вещи его связали в узел и положили рядом с ним, и те из вещей, которые лежали внутри, довольно неплохо сохранились, поэтому мы можем по ним кое-что узнать. Кроме того, там находился обломок трости с резиновым наконечником. Поэтому мы и решили, что он, наверное, был хромой, и... – Вошел Энди, и Гилд оборвал себя на полуслове. – Ну что?

Энди с мрачным видом покачал головой.

– Похоже, никто не видел, как он приходил или уходил. Это напоминает шутку про парня, который был настолько худым, почти прозрачным, что ему приходилось дважды становиться на одно и то же место, чтобы отбросить тень.

Я рассмеялся – не над шуткой – и сказал:

– Уайнант не настолько худ, однако, он достаточно худ, почти прозрачен, скажем, так же прозрачен, как бумага, из которой сделан этот чек и на которой написаны все эти письма.

– Что такое? – требовательно спросил Гилд; лицо его покраснело, а глаза стали сердитыми и подозрительными.

– Он мертв. И мертв уже давно, а живым он бывал только на бумаге. Я готов поспорить даже на деньги, что это его кости находились под полом рядом с одеждой толстого, хромого мужчины.

Маколэй наклонился ко мне.

– Ты в этом уверен, Чарльз? Гилд прорычал, обращаясь ко мне:

– Что за номер вы еще задумали?

– Готов поспорить, если хотите. Кому пришло бы в голову столько возиться с трупом, а потом оставить такую вещь, от которой легче всего избавиться – одежду – совершенно нетронутой, если только он не...

– Но одежда не была совершенно нетронутой. Она...

– Естественно. Это навело бы на подозрения. Ее следовало частично уничтожить, оставив невредимым лишь то, что внушило бы вам мысль, какую необходимо было внушить. Готов побиться об заклад, что инициалы находились на видном месте.

– Не знаю, – уже менее сердито сказал Гилд. – Они выгравированы на пряжке ремня.

Я расхохотался.

Суровым голосом Мими произнесла:

– Но это же смешно, Ник. Разве это мог быть Клайд? Ты ведь знаешь, что сегодня он был здесь. Ты знаешь, что он...

– Тс-с-с. С твоей стороны очень глупо играть ему на руку, – сказал я ей. – Уайнант мертв, твои дети, по всей видимости, являются его наследниками, а это даст тебе больше денег, чем лежит сейчас в ящике стола. Зачем тебе соглашаться на меньшую часть, когда ты можешь забрать все?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала Мими. Она сильно побледнела.

Маколэй произнес:

– Чарльз полагает, будто Уайнанта здесь сегодня не было, а облигации и чек ты получила от кого-то другого, или, возможно, сама их украла. Так? – спросил он меня.

– Почти.

– Но это же смешно, – настаивала Мими.

– Подумай хорошенько, Мими, – сказал я. – Представь себе, что Уайнанта убили три месяца назад, а труп его выдали за труп другого человека. Предполагается, будто он уехал, поручив управление своими делами Маколэю. Таким образом, все его состояние полностью остается в руках Маколэя на веки вечные или, по крайней мере, до тех пор, пока Маколэй его не потратит, поскольку ты не в силах даже...

Маколэй поднялся и сказал:

– Не знаю, к чему ты клонишь, Чарльз, но я...

– Успокойтесь, – сказал ему Гилд. – Пусть он договорит.

– Он убил Уайнанта, он убил Джулию и он же убил Нанхейма, – заверил я Мими. – Чего ты хочешь? Стать следующей жертвой в его списке? Ты должна прекрасно сознавать, что после того, как ты пришла ему на помощь, сказав, будто видела Уайнанта живым – ведь это же его слабое место, поскольку до сих пор лишь он один уверял, будто видел Уайнанта после октября месяца, – он не станет рисковать и ждать, пока ты передумаешь; не станет, потому что куда проще убрать тебя при помощи того же пистолета и возложить вину на Уайнанта. И ради чего ты идешь на это? Ради каких-то вшивых облигаций, ради жалких крох, тогда как ты можешь через своих детей прибрать к рукам все состояние, если мы докажем, что Уайнант мертв.

Мими повернулась к Маколэю и сказала:

– Ах ты крыса!

Разинув рот, Гилд воззрился на нее, удивившись ее последней ремарке гораздо больше, нежели всему тому, что было сказано ранее.

Маколэй сделал резкое движение. Я не стал дожидаться и смотреть, что он будет делать, а ударил его в подбородок левой рукой. Удар получился неплохой, он попал, куда надо и уложил Маколэя на пол, однако, я почувствовал жгучую боль в левом боку и понял, что рана, оставленная пулей Морелли, открылась.

– Чего вы еще ждете? – прорычал я Гилду. – Может, упаковать его для вас в целлофан?

XXXI

Когда я вошел в свой номер в гостинице «Нормандия», было уже почти три часа утра. Нора, Дороти и Ларри Краули сидели в гостиной, Нора и Ларри играли в трик-трак, а Дороти читала газету.

– Их и в самом деле убил Маколэй? – немедленно спросила Нора.

– Да. В утренних газетах есть что-нибудь об Уайнанте?

Дороти ответила:

– Нет, только о том, что Маколэй арестован. А что?

– Маколэй убил и его тоже.

– Правда? – спросила Нора.

– Черт меня побери! – произнес Ларри.

Дороти заплакала. Нора удивленно посмотрела на нее. Всхлипывая, Дороти пробормотала:

– Я хочу домой, к маме.

Ларри предложил без особого энтузиазма:

– Буду рад отвезти тебя домой, если...

Дороти сказала, что хочет уехать. Нора суетилась вокруг нее, однако, при этом не пыталась уговаривать ее остаться. Ларри, старавшийся не показывать слишком явно свое нежелание провожать Дороти, взял шляпу и пальто. Они вышли.

Нора закрыла за ними дверь и прислонилась к ней спиной.

– Объясните мне все, мистер Чараламбидес, – сказала она.

Я покачал головой.

Она уселась рядом со мной на диване.

– Ну же, давай. И если ты пропустишь хотя бы одно слово, я сделаю...

– Прежде, чем я скажу хоть слово, мне придется выпить.

Она выругалась и принесла мне стакан с виски.

– Он сознался?

– С какой стати он будет сознаваться? Он не может рассчитывать на снисхождение, будучи замешанным в убийстве первой степени. Районный прокурор вряд ли позволит ему отделаться обвинением в убийстве второй степени – слишком уж много было убийств, и, по крайней мере, два из них Маколэй совершил преднамеренно.

– Но он точно совершил их?

– Конечно.

Она отодвинула в сторону мою руку со стаканом, который я совсем уж было поднес к губам.

– Хватит с меня отговорок, рассказывай все по порядку.

– Ну, судя по всему, Маколэй и Джулия в течение некоторого времени обкрадывали Уайнанта. Маколэй проиграл слишком много денег на бирже и узнал о прошлом Джулии, как и намекал Морелли; вот они и объединились против старика. Сейчас мы проверяем счета Маколэя и Уайнанта, и нам, очевидно, не составит особого труда проследить по финансовым документам, как деньги переходили с одного счета на другой.

– Значит, вы не знаете наверняка, воровал ли Маколэй у Уайнанта?

– Конечно же, мы знаем. Иначе и быть не может. Скорее всего, Уайнант третьего октября собирался куда-то ненадолго уехать, поскольку он действительно снял со счета в банке пять тысяч, но не закрыл свою мастерскую и не отказался от квартиры. Это спустя несколько дней сделал за него Маколэй. В ночь на третье октября Уайнант был убит у Маколэя дома в Скарсдейле. Мы знаем это, потому что утром четвертого октября, когда женщина, которая днем готовила для Маколэя, а вечером уходила к себе домой, явилась на работу, Маколэй встретил ее у порога и под смехотворным предлогом уволил на месте, выплатив деньги за две недели вперед и не позволив при этом переступить порог его дома – очевидно, из боязни, что она обнаружит труп или пятна крови.

– Каким образом вы узнали об этом? И не вздумай опускать подробности.

– При помощи обычной рутины. Естественно, схватив его, мы сразу направились к нему в контору, а затем на дом, чтобы опросить всех, кто на него работал – сама знаешь, как это делается: «Где вы были в ночь на шестое июля тысяча восемьсот девяносто четвертого года», и так далее, – и новая кухарка сообщила, что работает на Уайнанта только с восьмого октября: ну, а дальше было совсем просто. Кроме того, мы обнаружили столик, на котором остались плохо отмытые пятна, и мы надеемся, что это пятна человеческой крови. Ребята из экспертизы сейчас соскабливают со столика верхний слой; посмотрим, что они из этого выжмут. – (Позднее оказалось, что это были пятна бычьей крови).

– Значит, вы не уверены, что он...

– Хватит повторять одно и то же. Конечно же, мы уверены... Иначе и быть не может. Уайнант узнал, что Джулия и Маколэй обкрадывают его, и, ко всему прочему, решил – справедливо или несправедливо – будто Джулия еще и изменяет ему с Маколэем – а мы знаем, что Уайнант был очень ревнивым, – поэтому с теми доказательствами, которыми располагал, пошел выяснять с адвокатом отношения, и Маколэй, боясь угрожавшей ему тюрьмы, убил старика. Только не надо говорить, будто мы не уверены. Иначе просто быть не могло. В общем, он оказывается с трупом на руках, а от трупа избавиться труднее всего. Можно, я остановлюсь на секунду и сделаю глоток виски?

– Только один, – сказала Нора. – Но ведь это лишь гипотеза, верно?

– Можешь называть это, как угодно. Меня оно вполне устраивает.

– Но я думала, что человека всегда считают невиновным до тех пор, пока не докажут обратное, и если возникают серьезные сомнения, то...

– Это касается присяжных, а не сыщиков. Ты вычисляешь парня, который, по-твоему, совершил убийство, сажаешь его в каталажку, оповещаешь всех окружающих, будто полагаешь, что он виновен, помещаешь его фотографию во всех газетах, районный прокурор строит дело на тех фактах, которыми ты располагаешь, а ты тем временем там и сям собираешь дополнительные сведения, а потом начинают приходить люди, увидевшие фотографию в газетах – включая и тех, кто никогда не счел бы парня виновным, если бы ты его не арестовал, – и рассказывают о подозреваемом всякие вещи, и, в конце концов, ты сажаешь его на электрический стул. – (Два дня спустя одна женщина в Бруклине признала в Маколэе некоего Джоржа Фоули, снимавшего у нее в течение последних трех месяцев квартиру).

– Но все это выглядит так шатко...

– Когда убийство спланировано при помощи математических правил, – сказал я, – то и раскрыть его можно только при помощи математических правил. Но большинство убийств – включая, в частности, и это – не имеет к математике никакого отношения. Я не собираюсь оспаривать твои представления о том, что правильно, а что неправильно, однако, когда я говорю, будто он расчленил труп и перевез его в город в сумках, я лишь высказываю наиболее вероятное предположение. Это должно было произойти шестого октября или чуть позднее, ибо именно тогда он уволил двух, работавших в мастерской Уайнанта механиков – Прентиса и Мак-Нотона – и закрыл мастерскую. Итак, он похоронил Уайнанта под полом, положил рядом с ним одежду полного мужчины, трость хромого человека и ремень с инициалами Д. В. К., позаботившись о том, чтобы они не слишком пострадали от раствора извести – или другого раствора, которым он воспользовался с целью до неузнаваемости изменить внешний вид трупа, – и вновь зацементировал пол над могилой. Пока мы занимаемся полицейской рутиной и опросом свидетелей, у нас есть весьма неплохие шансы на то, что нам удастся выяснить, где он купил или каким-то другим способом достал одежду, трость и цемент. – (Позднее мы установили, где он взял цемент – Маколэй купил его у торговца углем и деревом, жившего в Верхнем городе – но наши попытки обнаружить происхождение остальных вещей успеха не имели).

– Надеюсь, – не очень оптимистично произнесла она.

– Значит, с этим мы покончили. Возобновив аренду мастерской и не проводя там никаких работ – якобы поддерживая ее в готовности к возвращению Уайнанта – он может быть уверен – достаточно уверен – что могилу никто не обнаружит, а если кто-нибудь случайно и обнаружит, то подумает, будто толстый мистер Д. В. К. – к тому времени плоть Уайнанта, разъеденная раствором, исчезнет, а по костям невозможно определить, толстым был человек или худым, – убит Уайнантом, и это в свою очередь объяснит, почему Уайнант скрывается. Провернув все это, Маколэй подделывает доверенность на то, чтобы распоряжаться состоянием Уайнанта и с помощью Джулии принимается переводить деньги покойного Клайда на свой счет. Теперь я опять начинаю теоретизировать. Джулии не нравится это убийство, она напугана, и Маколэй не слишком уверен, что она его не выдаст. Поэтому он заставляет ее порвать с Морелли, мотивируя разрыв ревностью Уайнанта. Он опасается, что в минуту слабости она может признаться Морелли, а по мере того, как приближается время выхода из тюрьмы близкого дружка Джулии Фэйса Пепплера, Маколэй начинает все больше и больше нервничать. Он чувствовал себя в безопасности, пока Пепплер оставался в тюрьме, поскольку Джулия вряд ли стала бы писать ему что-нибудь в письмах, которые проходят через руки администрации, но теперь... В общем, Маколэй начинает строить планы, и вдруг разыгрывается настоящее светопреставление. В город приезжает Мими с детьми и начинает охотиться за Уайнантом, затем приезжаю я и поддерживаю с ними регулярные контакты, и Маколэй думает, будто я помогаю им. Он не хочет рисковать и решает убрать Джулию. Пока рассказ тебе нравится?

– Да, но...

– Дальше будет хуже, – заверил я ее. – В тот день по пути к нам на обед он останавливается и звонит себе в контору, притворившись, будто он – Уайнант, и назначает ту самую встречу в гостинице «Плаза», желая убедить всех в присутствии Уайнанта в городе. Уйдя от нас, он направляется в «Плазу», расспрашивает там людей, не видели ли они Уайнанта, чтобы подкрепить свою историю фактами, затем с той же целью звонит в свою контору и спрашивает, не поступало ли новостей от Уайнанта, и, наконец, звонит Джулии. Она сообщает ему, что ждет Мими, и что та заподозрила ее во лжи, когда Джулия сказала ей, будто не знает, где находится Уайнант; при этом Джулия, по всей видимости, была сильно напугана. Тогда он решает, что должен опередить Мими и не позволить ей расспрашивать Джулию, и он опережает. Маколэй быстро едет туда и убивает Джулию. Стрелок он отвратительный. Во время войны я видел, как он стреляет. Скорее всего, он не попал в нее первой пулей – той, что угодила в телефон – и не смог прикончить ее последующими четырьмя, однако, вероятно, подумал, что она мертва, к тому же ему в любом случае необходимо было убираться оттуда до приезда Мими, поэтому Маколэй оставил на полу цепочку Уайнанта, которую привез с собой, чтобы подбросить в качестве решающей улики – кстати, факт, что он хранил цепочку в течение трех месяцев наводит на мысль, что он с самого начала планировал убить Джулию, – и направился в контору инженера Херманна, где, воспользовавшись благоприятной ситуацией, обеспечил себе алиби. Он не предвидел – да и не мог предвидеть – две вещи: то, что его, когда он будет выходить из квартиры Джулии, увидит, ошивавшийся неподалеку в надежде поближе сойтись с секретаршей, Нанхейм, – а, может, даже и услышит выстрелы, – и то, что Мими, замыслив заняться шантажом, припрячет цепочку в надежде использовать ее для оказания нажима на своего бывшего мужа. Поэтому Маколэю пришлось ехать в Филадельфию и посылать оттуда телеграмму мне, а также письма себе и – чуть позже – тетушке Элис – если Мими подумает, будто Уайнант пытается бросить на нее подозрение, она придет в ярость и передаст полиции улику против Уайнанта. Впрочем, ее желание насолить Йоргенсену чуть не портит все дело. Кстати, Маколэй знал, что Йоргенсен – это Розуотер. Сразу после убийства Уайнанта он нанял сыщиков, которые занялись сбором информации о Мими и ее семье – ведь их заинтересованность в получении наследства делала их потенциально опасными, – и сыщики установили, кем являлся Йоргенсен. Мы нашли их отчеты среди других бумаг Маколэя. Естественно, он делал вид, будто собирает эту информацию по просьбе Уайнанта. Затем он начал беспокоиться из-за меня, из-за того, что я не верил, будто Уайнант виновен, и...

– А почему ты не верил?

– А с какой стати ему было писать письма, компрометирующие Мими – единственного человека, который помогает ему, скрывая важную улику? Поэтому-то я и полагал, будто цепочка была подброшена; возможно, я даже проявил слишком большую готовность поверить в то, что ее подбросила Мими. Маколэй беспокоился также из-за Морелли, поскольку не хотел, чтобы подозрение падало на тех, кто мог, выгораживая себя, навести подозрение на кого-нибудь еще. С Мими все было в порядке, потому что в конечном итоге она бросила подозрение на Уайнанта, но с остальными дело обстояло хуже. Только при такой ситуации, когда подозрение падало на одного лишь Уайнанта, Маколэй мог чувствовать себя спокойно, будучи уверенным в том, что никто не заподозрит, будто Уайнант мертв, а если Маколэй не убивал Уайнанта, то у него не было причин совершать остальные убийства. Наиболее очевидной вещью во всем этом деле, ключом ко всему этому делу являлось то, что Уайнант должен был быть мертв.

– Ты хочешь сказать, будто догадывался об этом с самого начала? – с подозрением глядя на меня, спросила Нора.

– Нет, дорогая, хотя мне должно быть стыдно, что я не догадался сразу, однако, как только я услышал о трупе под полом, я готов был спорить, что это труп Уайнанта, даже если бы все медицинские эксперты поклялись, будто труп женский. Это должен был быть Уайнант. Иначе быть просто не могло.

– По-моему, ты страшно устал. Наверное, поэтому ты так и говоришь.

– Кроме того, Маколэя беспокоил также Нанхейм. Наведя полицию на Морелли – дабы просто продемонстрировать свою полезность – Нанхейм отправился к Маколэю. Здесь я опять гадаю, милая. Мне тогда позвонил мужчина, назвавшийся Альбертом Норманом, и наш разговор был прерван шумом на том конце провода. Думаю, Нанхейм пошел к Маколэю и потребовал определенную сумму за молчание, а когда Маколэй попытался блефовать, Нанхейм сказал, что покажет ему, где раки зимуют, и позвонил мне, чтобы назначить со мной встречу и выяснить, не куплю ли я у него эту информацию: тогда Маколэй вырвал у него телефон и как-то откупился от Нанхейма – возможно, просто обещанием, – однако, после того, как мы с Гилдом побеседовали с Нанхеймом, и он сбежал от нас, он позвонил Маколэю и потребовал окончательного расчета – возможно, речь шла о довольно круглой сумме, – пообещав уехать из города подальше от нас, везде сующих свой нос сыщиков. Мы знаем, что он звонил в тот день – телефонистка Маколэя припомнила, как позвонил некий мистер Альберт Норман, и Маколэй сразу же после разговора с ним ушел, – так что нечего строить мину по поводу этого моего... э-э... умозаключения. У Маколэя хватало ума не доверять Нанхейму, даже если бы он ему заплатил, поэтому он заманил Нанхейма в вероятно заблаговременно выбранное место и разделался с ним, устранив, таким образом, еще одну проблему.

– Вероятно, – сказала Нора.

– В нашем деле это слово приходится употреблять довольно часто. Письмо Гилберту было написано с единственной целью показать, что у Уайнанта был ключ от квартиры Джулии, а послал он парня в квартиру лишь для того, чтобы тот попал в руки полицейских, которые обязательно выжали бы из него информацию о письме и о ключе. Затем Мими, наконец, отдает цепочку, однако, тем временем появляется еще одна проблема. По наущению Мими у Гилда возникают некоторые подозрения на мой счет. Мне кажется, что когда Маколэй приехал ко мне сегодня утром со своей фальшивой историей, он намеревался заманить меня в Скарсдейл и убрать, вписав таким образом мое имя под номером три в список жертв Уайнанта. Возможно, он просто передумал, возможно, ему показалось, будто я что-то подозреваю, поскольку слишком легко согласился поехать к нему без полицейских. Как бы то ни было, ложь Гилберта относительно того, что он встречался с Уайнантом, навела Маколэя на другую мысль. Если бы ему удалось убедить кого-нибудь сказать, будто он видел Уайнанта, и каким-то образом заставить его не отрекаться от своих слов впоследствии... А вот этот момент мы уже точно установили.

– Слава Богу.

– Маколэй приехал к Мими сегодня – он поднялся двумя этажами выше ее квартиры и затем спустился по лестнице, чтобы лифтеры впоследствии не могли припомнить, как он выходил у ее дверей, – и сделал Мими предложение. Он сказал, что никаких сомнений относительно вины Уайнанта быть не может, однако, полиции вряд ли удастся поймать его. В то же время все состояние Уайнанта находится в его, Маколэя, руках. Он никак не может его присвоить, однако, может устроить так, что присвоит состояние она – если поделится с ним. Он даст ей облигации, которые лежат у него в кармане, и чек, но Мими должна будет сказать, что передал их ей Уайнант, а еще она отправит письмо – которое тоже лежит у него в кармане – ему, Маколэю, якобы от Уайнанта. Он заверил Мими, что Уайнант, будучи в бегах, не сможет опротестовать этот дар, и что кроме ее и детей в состоянии никто не заинтересован, и потому вопросов относительно их сделки не возникнет. Мими не очень благоразумна, когда у нее появляется шанс получить деньги, поэтому предложение это ее вполне устраивало, а Маколэй получил то, что хотел – свидетеля, который видел Уайнанта живым. Он предупредил ее, что все подумают, будто Уайнант заплатил ей за какие-то услуги, но если она просто будет это отрицать, то никто ничего не докажет.

– Значит, он просто готовил почву, когда сказал тебе сегодня утром, будто Уайнант велел ему выдать Мими любую сумму, какую она попросит?

– Возможно: а, может, такая идея у него тогда еще только вызревала. Теперь ты удовлетворена тем, что мы против него имеем?

– Да, в какой-то степени. Улик против него довольно много, но все они не слишком убедительны.

– Достаточно убедительны, чтобы отправить его на электрический стул, – сказал я, – а это самое главное. В эту версию вписываются все детали, и мне трудно представить себе какую-либо другую версию, которая бы все так учитывала. Естественно, неплохо было бы найти еще пистолет и пишущую машинку, на которой он печатал письма от Уайнанта; они должны находиться в таком месте, где он легко мог ими воспользоваться в случае необходимости. – (Позднее мы нашли пистолет и машинку в бруклинской квартире, которую он снимал под именем Джорджа Фоули).

– Может, ты и прав, – сказала Нора, – однако, мне всегда казалось, что сыщики ждут до тех пор, пока все мельчайшие подробности не...

– А потом удивляются, каким образом подозреваемый успел добраться до самой отдаленной из тех стран, с которыми у нас нет договора о выдаче преступников.

– Ну ладно, ладно. Ты все еще хочешь уехать завтра в Сан-Франциско? – рассмеялась она.

– Нет, если только ты туда не торопишься. Давай еще немного побудем здесь. Из-за всех этих приключений мы здорово отстали в употреблении спиртных напитков.

– Я согласна. Как ты думаешь, что теперь будет с Мими, Дороти и Гилбертом?

– Ничего нового. Они по-прежнему останутся Мими, Дороти и Гилбертом, так же как мы с тобой останемся Чарльзами, а Куинны – Куиннами. Убийство не так сильно меняет чью-либо жизнь за исключением убитого и – иногда – убийцы.

– Может быть, – сказала Нора, – однако, это вызывает чувство неудовлетворенности.

Рэймонд Чандлер

Долгое прощание. Обратный ход

Долгое прощание

## Глава 1


Когда я впервые в жизни увидал Терри Леннокса, он был пьян и сидел в роллс–ройсе модели «Серебряный призрак» возле ресторана «Танцзал». Служитель гаража только что отогнал машину и придерживал дверцу открытой, потому что левая нога Терри Леннокса болталась снаружи, словно он забыл о ее существовании. Лицо у него было моложавое, но волосы – белые, как бумага.

Судя по глазам, он накачался под завязку, но в остальном это был обыкновенный симпатичный молодой человек в смокинге, который явно потратил слишком много денег в заведении, предназначенном исключительно для этой цели.

Рядом с ним сидела молодая женщина. Ее волосы отливали восхитительным темно–рыжим цветом, на губах блуждала смутная улыбка, а на плечи была накинута голубая норка, в сочетании с которой роллс–ройс казался почти обычным автомобилем. Правда, только почти. Такое даже норке не под силу.

Служитель выглядел как нормальный полубандит, на белой форменной куртке было вышито красным название ресторана. Он уже явно томился.

– Слушайте, мистер, – сказал он раздражительно, – вам не очень трудно убрать ногу, тогда и дверцу закроем, а? Или, может, открыть, чтобы падать было полегче?

Женщина наградила его таким взглядом, который мог пронзить насквозь и выйти из спины еще дюйма на четыре. Он и ухом не повел. Когда имеешь дело с посетителями «Танцзала», быстро теряешь иллюзии насчет того, как влияют на характер людей деньги, выигранные в гольф.

На стоянку вплыла открытая иностранная машина низкой посадки. Из нее вышел человек и прикурил от автомобильной зажигалки длинную сигарету. Одет он был в клетчатую рубашку, желтые штаны и сапоги для верховой езды. Кадя своим благовонным дымом, он проследовал мимо, даже не повернув головы к роллс–ройсу. Наверное, считал, что такое уже давно не в моде. Поднявшись на террасу ресторана, он задержался и вставил в глаз монокль.

– У меня есть замечательное предложение, дорогой, – сказала женщина обольстительным голосом. – Поедем к тебе на такси, а там пересядем в твою машину. Такой дивный вечер, прокатимся до побережья в Монтесито. У моих знакомых там сегодня танцы возле бассейна.

Седой парень вежливо ответил:

– Мне страшно жаль, но машины у меня больше нет. Был вынужден ее продать. – По его голосу и манере говорить можно было подумать, что он не пил ничего крепче апельсинового сока.

– Ты ее продал, дорогой? То есть как? – Она всего чуть–чуть отодвинулась от него, но вопрос звучал так, словно она уже оказалась на другом конце света.

– Пришлось, – сказал он. – Надо было чем–то питаться.

– Ах, так. – Теперь ее уже покрывала ледяная корка. Когда насчет доходов седоволосого все стало ясно, служитель приободрился.

– Слушай–ка, ты, – заявил он, – мне другую машину отгонять надо. До новых встреч.

Он распахнул дверцу. Пьяный немедленно соскользнул с сиденья и шлепнулся задом об асфальт. Тут пришла моя очередь выйти на сцену. Вообще–то связываться с пьяными никогда не стоит. Даже если он тебя знает и любит, он всегда может сорваться с цепи и заехать тебе по зубам. Я взял его под мышки и поставил на ноги.

– Огромное спасибо, – вежливо произнес он. Женщина скользнула за руль.

– Становится вылитый англичанин, когда налакается, – сказала она голосом из нержавеющей стали. – Спасибо, что помогли.

– Сейчас посажу его на заднее сиденье, – сказал я.

– Мне ужасно жаль, но я уже опаздываю. – Она включила сцепление, и роллс–ройс плавно тронулся с места. – Он просто бродячий пес, – добавила она с ледяной улыбкой. – Может, найдете, куда его пристроить. Он вообще–то почти? бездомный.

Роллс не спеша выехал на Сансет–бульвар, свернул направо и исчез. Я все еще смотрел ему вслед, когда вернулся служитель. И я по–прежнему держал пьяного, который уже спал крепким сном.

– Что ж, можно и так, – сказал я белой куртке.

– Это точно, – цинично откликнулся служитель. – Чего же такое добро на алкоголика тратить – фигурку и все прочее?

– Знаете его?

– Слышал, как эта дамочка называла его Терри. Больше ни черта не знаю, хоть обыщите. Правда, я здесь всего две недели.

– Не приведете мою машину? – Я отдал ему квитанцию.

Когда он подкатил в моем «олдсмобиле», мне уже казалось, что я держу на руках мешок со свинцом. Белая куртка помогла мне запихнуть клиента на переднее сиденье. Тот открыл один глаз, поблагодарил нас и снова погрузился в сон.

– Никогда не встречал таких вежливых пьяниц, – сказал я белой куртке.

– Всякого бывают вида, размера и воспитания, – отвечал он. – И все как один подонки. А этому вроде бы операцию делали на морде.

– Вроде бы так. – Я дал ему доллар, он поблагодарил. Насчет пластической операции он был прав. Правая сторона лица у моего нового друга словно застыла, а побелевшая кожа была исполосована тоненькими шрамами. Операция, и нешуточная.

– Что с ним делать–то будете?

– Отвезу к себе, заставлю протрезвиться, чтобы вспомнил, где живет.

– Ну и фраер! – Белая куртка ухмыльнулась мне в лицо. – Лично я бы скинул его в канаву и поехал бы к себе. От этих алкашей одно беспокойство, а толку чуть. У меня своя теория. При теперешней конкуренции надо силы беречь – самому пригодятся.

– Верная теория! Большого успеха вы с ней добились.

До него не сразу дошло, а когда он начал звереть, то моя машина была уже на ходу.

Конечно, в чем–то он оказался прав. Терри Леннокс доставил мне массу беспокойства. Но, в конце концов, у меня беспокойная профессия.

В том году я жил на авеню Юкка в районе Лаврового Ущелья. Мой домишко стоял на холме; в конце моей улицы был тупик. Вверх по склону вела длинная деревянная лестница, напротив была эвкалиптовая роща. Дом был меблирован и принадлежал женщине, которая уехала в штат Айдахо пожить со своей овдовевшей дочерью. Квартплата оказалась невысокой, потому что, во–первых, хозяйка оставила за собой право вернуться неожиданно, в любое время, а во–вторых, из–за лестницы. Хозяйка старела, и взбираться наверх становилось ей не по силам.

Я кое–как приволок пьяного наверх. Он рвался идти сам, но ноги у него были резиновые, он все время извинялся и, не договорив, засыпал на ходу. Я отпер дверь, втащил его в комнату, уложил на длинном диване, бросил сверху плед и дал ему проспаться. Час он прохрапел на славу. Затем внезапно проснулся и пожелал пройти в уборную. Вернувшись, стал всматриваться в меня с прищуром и осведомился, где он, черт побери, находится. Я объяснил. Он сказал, что его зовут Терри Леннокс, живет он на квартире в районе Вествуд, и дома его никто не ждет. Говорил ясно, язык не заплетался.

Он сообщил, что не отказался бы от черного кофе. Я принес чашку кофе, и он стал прихлебывать, аккуратно придерживая блюдце.

– Как я сюда попал? – спросил он, озираясь.

– Накачались в «Танцзале», выпали в осадок из роллс–ройса. Ваша подружка сделала вам ручкой.

– Разумеется, – подтвердил он. – Несомненно, она имела на то все основания.

– Вы англичанин?

– Жил в Англии. Но родился не там. Если вы позволите вызвать такси, я, пожалуй, двинусь.

– Такси уже ждет.

Спуск по лестнице он одолел сам. По пути в Вествуд говорил мало ? только благодарил и извинялся за причиненные хлопоты. Возможно, ему так часто приходилось повторять это разным людям, что это выходило автоматически.

Квартира у него была тесная, душная и какая–то безликая. Казалось, он въехал в нее только сегодня. На журнальном столике возле жесткого зеленого дивана стояло полбутылки виски, миска с растаявшим льдом, три пустых бутылочки из–под газировки, два стакана и стеклянная пепельница, полная окурков с губной помадой и без губной помады. Ни одной фотографии на стене, абсолютно никаких личных вещей. Словно гостиничный номер, который снимают для встречи или прощания, для того чтобы выпить и поговорить или чтобы переспать. Нежилое какое–то помещение.

Он предложил мне выпить. Я сказал – нет, спасибо. И садиться не стал.

Тут он снова меня поблагодарил. Интонацией дал понять, что это не бог знает какая услуга, но и не такой уж пустяк. Его слегка трясло, и он немножко стеснялся, но вежлив был до предела. Он стоял в дверях квартиры, пока не пришел автоматический лифт, и я не уехал. Чего–чего, а воспитания ему было не занимать.

О той женщине он больше не сказал ни слова. Ни слова не сказал и о том, что у него нет работы, ни надежд на нее и что едва ли не последний его доллар был истрачен в «Танцзале» на эту светскую пташку высокого полета, которая даже не потрудилась убедиться, что его на зацапали в полицию или не обчистил, выкинув потом на пустыре, жулик–таксист.

Спускаясь в лифте, я вдруг было решил вернуться и отобрать у него виски. Но потом раздумал соваться в чужие дела, да и что толку? Когда им нужно, они всегда добудут себе выпивку.

По пути домой я покусывал нижнюю губу. Считается, что я размазня, но было что–то такое в этом парне, что меня зацепило. Уж и не знаю, что – разве что седые волосы, и шрамы на лице, и мягкий голос, и вежливость. Не более того. Я подумал, что вряд ли доведется увидеть его снова. Он был просто бродячий пес, как сказала та женщина.

## Глава 2


Снова я увидел его вскоре после Дня Благодарения, в ноябре. В витринах на Голливудском бульваре уже начали выставлять всякий хлам к Рождеству по диким ценам, а еженедельные газеты уже принялись вопить, как ужасна будет судьба тех, кто не успеет заранее купить подарки. Да она и так и эдак будет ужасна, дело известное.

В трех кварталах от своей конторы я увидел, как посреди улицы притормозила полицейская машина, и два блюстителя закона уставились из окна в одну точку, куда–то возле витрины. В этой точке оказался Терри Леннокс ? или то, что от него осталось, и в останках этих было мало привлекательного.

Он стоял, прислонившись к стене. Подпорка ему была необходима. Грязная рубашка, расстегнутая у ворота, местами торчала из–под пиджака. Он не брился дня четыре. Нос у него заострился. Он был так бледен, что длинные тонкие шрамы почти не были видны. А глаза, как две дырки в сугробе. Ребята в машине явно примерялись его зацапать, потому я быстро подошел и взял его под руку.

– А ну, пошли, – сказал я свирепо. Украдкой я ему подмигнул. – Идти можете? Или вы на бровях?

Он взглянул на меня мутными глазами и улыбнулся своей кривой улыбкой.

– Был на бровях, – выдохнул он. – А сейчас какая–то… пустота.

– Ну–ка, ножками, ножками. А то сейчас в вытрезвитель поедете.

Он поднапрягся, и я сумел подвести его сквозь кучку зевак к краю тротуара. Здесь была стоянка такси, и я распахнул дверцу.

– Его очередь, – сказал таксист, ткнув большим пальцем в сторону машины, стоящей впереди. Тут он обернулся и увидел Терри. – Если повезет, – тут же добавил он.

– Давай быстро. Мой друг болен.

– Угу, – хмыкнул таксист. – Пусть в другом месте болеет.

– Даю пятерку, – сказал я. – И попрошу улыбочку.

– Ладно уж, – отозвался он и засунул за зеркальце журнал с марсианином на обложке. Я открыл заднюю дверцу, усадил Терри Леннокса, и тут окно загородила патрульная машина. Из нее вылез седой полисмен и подошел к нам. Я обогнул такси, встретив его на полпути.

– Минутку, приятель. Что у нас тут такое? Этот джентльмен в грязном бельишке вам кто, близкий друг?

– Близкий не близкий, но друг ему сейчас не помешает. Он не пьян.

– Не пьян, значит, с финансами туго, – сказал блюститель и протянул руку. Я вложил в нее свое удостоверение. Он взглянул и вернул обратно. – Так, так, – произнес он. – Частный сыщик клиента себе нашел. – Голос у него стал резче. – О вас мы теперь кое–что узнали, мистер Марлоу. А как насчет друга?

– Его зовут Терри Леннокс. Работает в кино, – Замечательно. – Он просунулся в такси и воззрился на Терри, забившегося в угол. – Не похоже, чтобы он недавно работал. Не похоже, чтобы он недавно ночевал под крышей. Скорее похоже, что он бродяга, и лучше бы нам его забрать, – Не может быть, чтобы вы еще не выполнили свою норму приводов,? заметил я. – Это в Голливуде–то!

Он не сводил с Терри глаз.

– Как зовут вашего друга, приятель?

– Филип Марлоу, – медленно произнес Терри. – Он живет на авеню Юкка, в Лавровом Ущелье.

Блюститель извлек голову из окна, обернулся ко мне.

– Вы ему могли это сейчас сказать.

– Мог бы, но не говорил. Секунду–другую он смотрел мне в глаза.

– На этот раз покупаю, – объявил он. – Но заберите его отсюда. – Он сел в машину, и они отъехали.

Я влез в такси, мы проехали три с лишком квартала до стоянки и пересели в мой автомобиль. Я протянул таксисту пятерку. Он набычился и затряс головой.

– Давай по счетчику или, если хочешь, накинь до доллара. Я сам раз попал в такую передрягу. Во Фриско. Только меня никто в такси не катал. Вот уж бессердечный городок.

Он получил свой доллар, сказал спасибо и уехал.

Мы подрулили к закусочной, где прямо в машину подавали котлеты, от которых и собака бы не отказалась. Я впихнул в Терри Леннокса пару котлет и бутылку пива и повез его домой. Лестница снова оказалась ему не по зубам, но все же он вскарабкался по ней, улыбаясь и пыхтя. Через час он был выкупан, побрит и снова похож на человека. Мы сидели, держа в руках очень слабые напитки.

– Повезло, что вы вспомнили, как меня зовут, – сказал я.

– Собрался с мыслями, – отозвался он. – Я тогда вас нашел в телефонной книге. Чтобы не забыть.

– Что же не позвонили? Я здесь живу постоянно. И контора у меня есть.

– Не хотел беспокоить.

– Похоже, вам надо было кого–то побеспокоить. Похоже, не так уж у вас много друзей.

– Почему, друзья есть, – сказал он. – Вроде бы. – Он повертел стакан на столе. – Не так легко просить о помощи, особенно, когда сам во всем виноват.?

Он устало улыбнулся. – Может быть, брошу пить. Наверно, все так говорят?

– На это уйдет года три.

– Три года? – Он был поражен.

– Средняя норма. Все вокруг изменится. Придется привыкать к тому, что цвета станут не такие яркие, звуки не такие громкие. Срываться будете, на это может уйти время. Люди, которых вы хорошо знали, покажутся чужими.

Многие из них даже станут вам несимпатичны, да и вы им тоже.

– Ну, тут мало что изменится, – заметил он. Он повернулся и поглядел на стенные часы. – У меня в камере хранения на автовокзале Голливуда лежит чемодан, который стоит двести долларов. Если бы можно было его оттуда взять, я бы его заложил, купил себе другой подешевле и взял бы билет на автобус до Вегаса. Там я могу устроиться на работу.

Я ничего не ответил, только кивнул, потягивая свое питье.

– Вы считаете, что эта мысль могла осенить меня и пораньше, – спокойно сказал он.

– Я считаю, что тут все не так просто, но это не мое дело. Насчет работы – это наверняка или надежды?

– Наверняка. Парень, которого я очень хорошо знаю по армии,? управляющий большим клубом в Вегасе, клуб «Черепаха». Он, конечно, наполовину гангстер, все они там такие, зато наполовину хороший человек.

– Могу наскрести вам на проезд и немножко сверх того. Но не люблю вкладывать деньги в зряшное дело. Лучше позвоните ему сперва.

– Спасибо, но это не нужно. Рэнди Старр меня не подведет. Такого не бывало. А под залог чемодана дают пятьдесят долларов. По опыту знаю.

– Послушайте, я вам дам деньги. И я не слюнтяй добренький. Так что берите, что дают, и будьте умницей. Хочу вас сбагрить куда–нибудь поживее. У меня насчет вас предчувствие.

– Серьезно? – Он посмотрел в свой стакан. Питье он еле пригубил. – Мы видимся всего второй раз, и оба раза вы ко мне отнеслись чертовски порядочно. Какое предчувствие?

– Такое, что в следующий раз вы впутаетесь в беду, из которой мне вас не вытащить. Не знаю, откуда это взялось, но факт есть факт.

Он легонько коснулся правой стороны лица кончиками пальцев.

– Может быть, из–за этого. Наверное, тут есть что–то жутковатое. Но это рана, полученная в честном бою, – вернее, ее последствия.

– Не в этом дело. Это ерунда. Я частный сыщик. Ваши проблемы мне распутывать не надо. Но они существуют. Можете считать, что у меня на них нюх. Хотите повежливее – считайте, что я разбираюсь в человеческих характерах. Возможно, эта женщина бросила вас в «Танцзале» не просто потому, что вы напились. Может, у нее было предчувствие.

Он слегка улыбнулся.

– Я раньше был на ней женат. Ее зовут Сильвия Леннокс. Женился из–за денег.

Я хмуро глянул на него и встал.

– Пожарю яичницу. Вам надо поесть.

– Погодите, Марлоу, Вы, наверное, удивитесь, почему же я не попросил у нее сотню–другую. Знаете, что такое гордость?

– Не смешите меня, Леннокс.

– Это так смешно? У меня гордость особая. Это гордость человека, у которого больше за душой ничего нет. Извините, если я вам неприятен.

Я пошел на кухню, пожарил яичницу с беконом, сделал кофе и тосты. Мы поели в столовой на веранде. Когда дом строился, такие веранды были в моде.

Я сказал, что иду к себе в контору и на обратном пути заберу его чемодан. Он дал мне квитанцию. Щеки у него слегка порозовели, и глаза уже не прятались так глубоко.

Перед уходом я поставил на стол возле дивана бутылку виски.

– Потренируйте на этом свою гордость, – предложил я. – И позвоните в Вегас, сделайте одолжение.

Он молча улыбнулся и пожал плечами. Спускаясь по лестнице, я все еще злился, непонятно почему. Также мне было непонятно, почему человек голодает и слоняется по улицам, но не закладывает свой гардероб. Он играл по каким–то своим правилам.

Такого роскошного чемодана я в жизни не видел. Сделан из высветленной свиной кожи, в свои лучшие времена был нежно–кремового цвета. Застежки золотые. Английское производство. Здесь – если здесь такие вообще продавались – он бы стоил скорее восемьсот, а не двести долларов.

Я предъявил его хозяину. Потом посмотрел на столик, где стояла бутылка.

Терри к ней не притрагивался. Был так же трезв, как и я. Курил, но без особого удовольствия.

– Я позвонил Рэнди, – сообщил он. – Он рассердился, что я не позвонил раньше.

– Вез подсказки не можете, – заметил я. – Подарок от Сильвии? – Я кивнул на чемодан. Он рассеянно смотрел в окно.

– Нет. Это мне подарили в Англии, задолго до нашего знакомства. Очень, очень давно. Я бы хотел оставить его здесь, а у вас взять на время какой–нибудь старый.

Я достал из бумажника пять двадцаток и бросил перед ним на стол.

– Вещи в залог не беру.

– При чем здесь залог? Вы не ростовщик. Просто не хочу брать его с собой в Вегас. И не нужно мне так много денег.

– Ладно. Деньги берите, чемодан остается здесь. Но учтите, сюда могут залезть воры.

– Это не важно, – равнодушно отозвался он. – Пусть залезают.

Он переоделся, и около шести часов мы съездили пообедать в ресторан Муссо. Без выпивки. На бульваре Кауэнга он сел в автобус, а я поехал домой, размышляя на разные темы. Пустой чемодан лежал у меня на кровати, где он перекладывал из него вещи в мой саквояж. В замке торчал золотой ключ. Я запер чемодан, привязал ключ к ручке и поставил его на верхнюю полку в платяной шкаф. Мне показалось, что в нем что–то есть, но это было не мое дело.

Вечер был тихий, дом казался опустевшим. Я расставил шахматы и разыграл французскую защиту против Стейница. Он, правда, побил меня на сорок пятом ходу, но и я заставил его попотеть.

В девять тридцать зазвонил телефон. Голос в трубке мне уже приходилось слышать.

– Это мистер Филип Марлоу?

– Да, это Марлоу.

– Это Сильвия Леннокс, мистер Марлоу. В прошлом месяце мы познакомились вечером возле «Танцзала». Потом, как я слышала, вы были очень любезны и доставили Терри домой.

– Доставил.

– Вы, наверное, знаете, что мы в разводе, но я все–таки беспокоюсь. Он съехал с квартиры в Вествуде, никто не знает, куда.

– Я в тот вечер заметил, как вы беспокоились.

– Слушайте, мистер Марлоу, я была за ним замужем. Я не очень люблю пьяниц. Возможно, я не проявила к нему внимания, но, может быть, у меня были важные дела. Вы частный детектив, и, если хотите, это можно поставить на деловую основу.

– Ни на какую основу ничего не надо ставить, миссис Леннокс. Он сейчас едет в автобусе в Лас–Вегас. У него там друг, который обещал ему работу.

Внезапно она очень оживилась.

– Неужели в Лас–Вегас! Как это трогательно с его стороны. Мы там поженились.

– Наверное, он забыл, – сказал я, – иначе поехал бы в другое место.

Вместо того, чтобы бросить трубку, она рассмеялась мелодичным тихим смехом.

– Вы всегда так грубите своим клиентам?

– Вы не клиент, миссис Леннокс.

– Пока нет, но кто знает? А своим приятельницам тоже грубите?

– Тот же ответ. Этот парень был на пределе, голодал, жил в грязи, без гроша. Вам стоило шевельнуть пальцем, чтобы его найти. Ему от вас тогда ничего не было нужно, да и теперь, наверное, тоже.

– А вот об этом, – холодно заметила она, – вы знать не можете. Спокойной ночи.

И трубка была повешена.

Конечно, она была кругом права, а я не прав. Но я этого не чувствовал.

Чувствовал только злость. Если бы она позвонила на полчаса раньше, я бы от этой злости расколотил Стейница в пух и прах – только он уже пятьдесят лет как умер, а шахматная партия была из задачника.

## Глава 3


За три дня до Рождества я получил чек на сто долларов из банка в Лас–Вегасе. Вместе с ним пришла записка на листке с названием гостиницы. Он благодарил меня, желал мне счастливого Рождества, всяческих удач и надеялся на скорую встречу. Постскриптум свалил меня с ног. «Мы с Сильвией начинаем здесь наш второй медовый месяц. Она просит вас не сердиться на нее за то, что она решилась на вторую попытку».

Остальное я узнал из газеты, из раздела, который ведут эти дешевые снобы, светские хроникеры. Обычно я этого не читаю, разве только когда не на что позлиться.

«Ваша корреспондентка вся трепещет от известия из Лас–Вегаса, что эти милые Терри и Сильвия Леннокс снова впряглись в одну упряжку. Она – младшая дочь мультимиллионера Харлана Поттера, хорошо известного в Сан–Франциско и, конечно, на курорте Пеббл–бич. Сильвия пригласила Марселя и Жанну Дюо заново отделать весь особняк в Энсино, от подвала до крыши, по самому умопомрачительному последнему крику. Может быть, вы помните, дорогие мои, что Курт Вестерхайм, предыдущий муженек, преподнес Сильвии к свадьбе эту скромную хижину в восемнадцать комнатушек. Как, вы спрашиваете, а куда же девался Курт? Отвечаю – он в Сент–Тропесе, и как будто надолго. Там же живет некая французская герцогиня с очень–очень голубой кровью и двумя просто обворожительными детьми. Вы хотите знать, что думает об этом повторном браке Харлан Поттер? Тут можно только гадать. Мистер Поттер ведь никогда и ни за что не дает интервью. Всему есть пределы, мои милые».

Я отшвырнул газету в угол и включил телевизор. После этой собачьей блевотины даже борцы смотрелись прилично. Но факты, вероятно, были изложены точно. В светской хронике рисковать опасно.

Я представил себе эту восемнадцатикомнатную хижину, пошедшую в придачу к нескольким поттеровским миллионам, не говоря уж о том, как ее разделали эти Дюо в новейшем символико–фаллическом духе. Но никак не удавалось представить себе Терри Леннокса – как он в шортах слоняется вокруг одного из своих бассейнов и по переносному радио приказывает дворецкому заморозить шампанское и поджарить куропаток. Почему не удавалось, я не понимал. Если этому парню приятно играть роль комнатной собачки, мне–то что? Я только не хотел его больше видеть. Но знал, что придется – хотя бы из–за этого проклятого чемодана с золотыми застежками…

Это случилось в сырой мартовский вечер. В пять часов он вошел в мою убогую обитель для размышления. Выглядел старше, был очень трезв, строг и блистательно спокоен. Был похож на боксера, который научился стойко держаться под ударом. Он был без шляпы, в перламутрово–белом дождевике, в перчатках, седые волосы были приглажены, как перья на птичьей грудке.

– Пойдемте выпьем в какой–нибудь тихий бар, – сказал он, как будто мы не виделись всего минут десять. – Если, конечно, у вас есть время.

Мы не стали пожимать рук. Мы ни разу еще этого не делали. Англичане, в отличие от американцев, не обмениваются постоянными рукопожатиями, и Терри Леннокс, хотя и не был англичанином, соблюдал их правила.

Я сказал:

– Заедем ко мне, заберите ваш роскошный чемодан. Он мне надоел.

Он покачал головой.

– Будьте любезны, подержите его у себя.

– Зачем?

– Просто так. Вы не против? Это память о временах, когда я еще не был полным ничтожеством.

– Да ну вас к чертям, – ответил я. – Впрочем, дело ваше.

– Если вы беспокоитесь из–за того, что его могут украсть…

– И это дело ваше. Так как насчет выпивки?..

Мы отправились в бар Виктора. Он отвез меня туда на машине марки "

Юпитер–Джоуэтт», ржавого цвета, с легким парусиновым верхом, всего на два места. Обивка была из светлой кожи, а отделка, кажется, из серебра. Я не слишком увлекаюсь машинами, но от этой проклятой штуки у меня все–таки потекли слюнки. Он сказал, что на второй передаче она выжимает шестьдесят пять миль в час. Коротенький рычаг скоростей едва доходил ему до колен.

– Четыре скорости, – сказал он. – Автоматическое переключение для такой модели еще не придумали. Да оно и ни к чему. Она сразу включает на третью, даже в гору, а при нашем уличном движении больше и не нужно.

– Свадебный подарок?

– Просто подарок. Знаете — «я случайно увидела эту штучку в витрине».

Балуют меня.

– Это приятно, – заметил я. – Если взамен ничего не требуют.

Быстро взглянув на меня, он снова перевел глаза на мокрую мостовую.

Дворники нежно шелестели по стеклу.

– Взамен? Обязательно требуют, приятель. Может, вы думаете, что я несчастлив?

– Прошу прощения, забылся.

– Я богат. На кой черт нужно еще и счастье? – В голосе у него слышалась какая–то незнакомая грусть.

– Как у вас со спиртным?

– Шик–блеск, старина. По непонятной причине держусь. Пока что, во всяком случае.

– Может быть, вы и не были настоящим алкоголиком. В баре Виктора мы сели в уголок и стали пить «лимонную корочку».

– Не умеют здесь смешивать этот коктейль, – сказал он. – Просто берут джин, лимонный сок, добавляют сахара и горькой. А настоящая «лимонная корочка» – это джин пополам с соком зеленого лимона, и больше ничего. Дает мартини сто очков вперед.

– Я по выпивке не большой специалист. Как вас принял Рэнди Старр? У нас он тут слывет крутым парнишкой.

Он откинулся на спинку и задумался.

– Наверное, так и есть. Наверное, все они такие. Но по нему этого не видно. Я знаю парочку таких же ребят в Голливуде, которые нарочно выпендриваются, Рэнди не дает себе этого труда. У себя в Лас–Вегасе он респектабельный бизнесмен. Будете там, зайдите к нему. Вы подружитесь.

– Вряд ли. Не люблю бандитов.

– Не придирайтесь к словам, Марлоу. Мы живем в таком мире. Таким он стал после двух войн, таким и останется. Мы с Рэнди и еще одним парнем однажды вместе попали в переделку. Это нас и связывает.

– Тогда почему вы не попросили его помочь, когда вам было плохо?

Он допил и помахал официанту.

– Потому что он не смог бы мне отказать. Официант принес по второй порции, и я сказал:

– Это все пустые разговоры. Если парень у вас в долгу, вы о нем подумайте. Надо же дать ему шанс расквитаться. Он медленно покачал головой.

– Вы, конечно, правы. Я же попросил у него работу. Но это была работа.

А просить одолжение или подачек – нет.

– Но вы же приняли их от чужого человека. Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Чужой человек может притвориться, что не слышит, и пройти мимо.

Мы выпили по три «лимонные корочки», и он был ни в одном глазу.

Настоящего пьяницу уже развезло бы. Так что он, видно, вылечился.

Петом он отвез меня обратно в контору.

– Мы ужинаем в восемь пятнадцать, – сообщил он. – Только миллионеры могут себе это позволить. Только у миллионеров слуги сегодня такое терпят. Будет масса очаровательных гостей.

С тех пор он вроде как привык заглядывать ко мне около пяти. Мы ходили в разные бары, но чаще всего к Виктору. Может быть, для него это место было с чем–то связано, не знаю. Пил он немного, и сам этому удивлялся.

– Должно быть, это, как малярия, – заметил он. – Когда накатывает, кошмарное дело. Когда проходит, словно ничего и не было.

– Не понимаю одного – зачем человеку вашего положения пить с простым сыщиком.

– Скромничаете?

– Просто удивляюсь. Я парень довольно приятный в общении, но вы–то живете в другом мире. Я даже не знаю точно – где, слышал только, что в Энсино. Семейная жизнь у вас должна быть вполне приличная.

– У меня нет семейной жизни.

Мы снова пили «лимонные корочки». В баре было почти пусто. Только у стойки на табуретках поодаль друг от друга сидело несколько пьяниц – из тех, что очень медленно тянутся за первой рюмкой, следя за руками, чтобы чего–нибудь не опрокинуть.

– Не понял. Объяснять будете?

– Большая постановка, сюжет не имеет значения, как говорят в кино.

Наверно, Сильвия вполне счастлива, хотя и не обязательно со мной. В нашем кругу это не столь важно. Если не надо работать или думать о ценах, всегда найдешь чем заниматься. Веселого в этом мало, но богатые этого не знают. Им удовольствия неизвестны. У них нет никаких сильных желаний – разве, может быть, захочется переспать с чужой женой, но разве это можно сравнить с тем, как жене водопроводчика хочется новые занавески для гостиной?

Я ничего не ответил. Решил послушать дальше.

– В основном, я убиваю время, – продолжал он, – а умирает оно долго.

Немножко тенниса, немножко гольфа, немножко плаванья и верховой езды, а также редкое удовольствие созерцать, как друзья Сильвии стараются продержаться до обеда, когда можно снова начать борьбу с похмельем.

– В тот вечер, когда вы уехали в Вегас, она сказала, что не любит пьяниц.

Он криво усмехнулся. Я уже так привык к его шрамам, что замечал их только, если у него вдруг менялось выражение, и становилось заметно, что с одной стороны лицо неподвижно.

– Это она про пьяниц, у которых нет денег. Когда деньги есть, то это просто люди, которые не прочь выпить. Если их рвет на веранде, это забота дворецкого.

– Вам не обязательно все это выносить. Он допил коктейль одним глотком и встал.

– Мне пора бежать, Марлоу. Кроме того, я надоел и вам, и, видит бог, сам себе тоже.

– Мне вы не надоели. Я привык слушать. Может, когда–нибудь до меня дойдет, почему вам нравится быть комнатной собачкой.

Он осторожно потрогал свои шрамы кончиками пальцев и слегка улыбнулся.

– Интересно не то, почему я сижу на шелковой подушке и терпеливо жду, когда меня погладят, – интересно, зачем я ей нужен, вот что.

– Вам нравится шелковая подушка, – сказал я, вставая. – И шелковые простыни, и звонок, по которому входит дворецкий со своей холуйской улыбочкой.

– Возможно. Я вырос в сиротском приюте в Солт Лейк Сити.

Мы вышли на утомленную вечернюю улицу, и он заявил, что хочет пройтись.

Приехали мы в моей машине, и на этот раз мне удалось первым схватить счет и заплатить. Я смотрел, как он уходит. Седые волосы на мгновение блеснули в полосе света от витрин, а потом он растворился в легком тумане.

Он больше нравился мне пьяным, нищим, побитым жизнью, голодным и гордым. А может, мне просто нравилось смотреть на него сверху вниз? Понять его было трудно. В моей профессии иногда надо задать вопросы, а иногда ? дать человеку постепенно закипеть, чтобы он потом сразу выплеснулся. Любой хороший сыщик это знает, Похоже на шахматы или бокс. Некоторые нужно загнать в угол и не давать им обрести равновесие. А с другими побоксируешь, и, глядишь, они принимаются бить сами себя.

Если бы я попросил, он рассказал бы мне всю свою жизнь. Но я ни разу даже не спросил, что случилось у него с лицом. Если бы я попросил, а он бы рассказал, то, возможно, это сберегло бы парочку жизней. Но не обязательно.

## Глава 4


В последний раз мы пили в баре в мае месяце, раньше обычного, часа в четыре. Он похудел, казался усталым, но оглядывался вокруг с тихой довольной улыбкой.

– Люблю бары, когда они только что открылись. Когда внутри еще прохладно, воздух свежий, все сияет и бармен последний раз смотрится в зеркало – не сбился ли у него галстук и хорошо ли приглажены волосы. Люблю ровные ряды бутылок за стойкой, и сверкающие стаканы, и предвкушение. Люблю смотреть, как он смешивает самый первый коктейль и ставит его на соломенную подставку, а рядом кладет сложенную салфетку. Люблю потягивать питье медленно. Первая спокойная рюмка в тихом баре – это прекрасно.

Я с ним согласился.

– Спиртное как любовь, – сказал он. – Первый поцелуй – волшебство, второй – близкое знакомство, третий – обычное дело. После этого женщину раздевают.

– Разве это плохо? – спросил я.

– Это волнение порядка, но это нечистое чувство – нечистое в эстетическом смысле. Я не против секса. Он необходим и далеко не всегда безобразен. Но над ним все время надо работать. Чтобы придать ему обаяние, создана миллиардная индустрия, и все миллиарды идут в дело.

Он огляделся и зевнул.

– Я стал плохо спать. Хорошо здесь. Но скоро сюда набьется пьянь, с громкими разговорами, со смехом, и эти чертовы бабы станут махать руками, кривляться, звенеть своими чертовыми браслетами и демонстрировать свой стандартный шарм, который вскоре начнет ощутимо попахивать потом.

– Спокойно, – сказал я. – Да, они живые люди, они потеют, покрываются грязью, ходят в уборную. А вам чего нужно – золотых бабочек, порхающих в розовом тумане?

Он допил, перевернул стакан и стал смотреть, как на краю медленно собралась капля, задрожала и упала.

– Жаль мне ее, – медленно произнес он. – Она такая законченная сука.

Может быть, я даже по–своему хорошо к ней отношусь. Когда–нибудь я ей понадоблюсь. Ведь я единственный, кто не старается ее как–то употребить. А меня–то, может, и не окажется под рукой.

Я молча смотрел на него. Потом сказал:

– Здорово вы собой торгуете.

– Знаю. Я слабак – ни характера, ни самолюбия. Поймал на карусели медное колечко и потрясен, что оно, оказывается, не золотое. У таких, как я, бывает один главный момент в жизни, один взлет на трапеции. А дальше только и стараешься не свалиться с тротуара в канаву.

– О чем речь–то? – Я извлек трубку и начал ее набивать.

– Она напугана. Жутко боится.

– Чего?

– Не знаю. Мы теперь почти не разговариваем. Может быть, своего старика. Харлан Поттер – жестокий сукин сын. Снаружи – сплошная викторианская добродетель. Внутри – настоящий гестаповец. Сильвия ? потаскуха. Он это знает, возмущен и ничего не может поделать. Но он выжидает, следит, и если Сильвия вляпается в крупный скандал, он ее сломает пополам, а половинки закопает за тысячу миль друг от друга.

– Но вы ее муж.

Он приподнял пустой стакан и стукнул им по краю стола. Стакан разбился с резким звоном. Бармен пристально поглядел на нас, но промолчал.

– Вот так, приятель. Вот так. Я ее муж, это точно. Записано в брачном свидетельстве. Я – это три белые ступеньки, и большая зеленая дверь, и медный молоток, которым надо постучать – один длинный, два коротких, – и тогда горничная пустит вас в стодолларовый бордель.

Я встал и бросил на стол деньги.

– Болтаете слишком много, – сказал я, – черт бы вас побрал. Больше вас ни на что не хватает. Пока.

Я ушел, оставив его за столом. Он был потрясен и бледен – насколько это можно разобрать при освещении в баре. Он что–то сказал мне вслед, но я не остановился.

Через десять минут я уже жалел об этом. Но через десять минут fe уже был далеко. В контору он больше не приходил. Совсем, ни разу. Видно, я попал ему в самое больное место.

После этого я не видел его целый месяц. А когда увидел снова, было пять часов утра, едва начинало светать. Настойчивый звонок в дверь выдернул меня из постели. Я протащился по коридору, по гостиной и открыл дверь. Он стоял на пороге, и вид у него был такой, словно он не спал неделю. На нем было легкое пальто с поднятым воротником, он дрожал. На глаза была надвинута темная шляпа.

В руке у него был револьвер.

## Глава 5


Револьвер не был направлен на меня, Терри Леннокс просто держал его в руке. Это было иностранное оружие, среднего калибра, наверняка не «кольт» и не «сэвидж». Все это вместе – бледное изможденное лицо, шрамы, поднятый воротник, нахлобученная шляпа, револьвер – было словно взято напрокат из старомодного зубодробительного гангстерского фильма.

– Вы везете меня в Тихуану к самолету в десять пятнадцать, – сказал он.?

Паспорт и виза у меня есть, все в порядке, кроме транспорта. По некоторым причинам я не могу сесть на поезд, ни в автобус, ни в самолет в Лос–Анджелесе. Пятьсот долларов достаточно за проезд? Я стоял в дверях и не пускал его.

– Пятьсот плюс эта пушка? – спросил я. Он рассеянно взглянул на револьвер. Потом уронил его в карман.

– Это мера предосторожности, – сообщил он. – Для вас. Не для меня.

– Тогда входите. – Я шагнул в сторону, он вошел и рухнул в кресло.

В гостиной было еще темно, потому что у хозяйки под окном разросся густой кустарник. Я зажег лампу и вытащил сигарету. Прикурил. Поглядел на него. Взъерошил себе волосы, которые и так были взъерошены. Изобразил усталую ухмылку.

– Какого черта не даете поспать в такое прекрасное утро? Десять пятнадцать, говорите? Времени полно. Пошли на кухню, я сварю кофе.

– Вы, ищейка! Я попал в беду. – «Ищейка». Впервые он меня так назвал. Но это шло к тому, как он явился, как был одет, к револьверу и всему прочему.

– Денек будет – пальчики оближешь. Теплый ветерок. Слышно, как на той стороне шепчутся старые добрые эвкалипты. Вспоминают славные времена в Австралии, когда под ними резвились кенгуру, а медвежата коала играли в чехарду. Да, до меня дошло, что у вас неприятности. Поговорим об этом после кофе. Я туго соображаю с утра. Обратимся к мистеру Хиггинсу и мистеру Янгу.

– Слушайте, Марлоу, сейчас не время для…

– Чего вы испугались, старина? Лучше мистера Хиггинса и мистера Янга на свете нет. Они делают кофе «Хигтинс–Янг». Это дело их жизни, их гордость и услада. Когда–нибудь я добьюсь для них почета и уважения. Пока что они получают от нас только деньги. Разве в этом счастье?

Продолжая болтать, я направился на кухню. Включил горячую воду и снял с полки кофеварку. Отмерил и насыпал кофе в ее верхнюю часть. От воды уже шел пар. Я залил ее в нижнюю колбу хитроумного аппарата и поставил на огонь.

Сверху водрузил кофе и прикрутил крышку, чтобы держалась.

Тут и он пришел. На секунду прислонился к косяку, потом пролез в уголок и шлепнулся на стул. Его все еще трясло. Я достал с полки бутылку брэнди «Старик–дедушка» и налил ему порцию в большой стакан. Я понимал, что нужен именно большой. И то ему потребовались обе руки, чтобы поднести его к губам.

Он глотнул, со стуком поставил стакан и откинулся назад, так что спинка затрещала.

– Чуть в обморок не свалился, – пробормотал он. – Как будто неделю глаз не смыкал. Сегодня ночью не спал совсем.

Кофе уже почти закипал. Я прикрутил пламя. Вода поднялась и зависла на миг у основания стеклянной трубки. Я прибавил огонь, чтобы трубку залило, а затем снова быстро убавил. Помешал кофе, прикрыл его. Поставил таймер на три минуты. Педантичный парень, этот Марлоу. Когда варит кофе, ничто его не должно отвлекать. Даже револьвер в руке полубезумного человека.

Я налил ему еще брэнди.

– Сидите, сидите, – посоветовал я. – Просто посидите молча.

Со второй порцией он уже справился одной рукой. Я быстро сполоснулся в ванной. Тут как раз зазвонил таймер. Я выключил газ и поставил кофеварку на соломенную подставку. Почему я так скрупулезно все отмечал? Потому что в этой напряженной атмосфере каждая мелочь превращалась в событие, каждый шаг приобретал значение. Это был один из тех сверхнеустойчивых моментов, когда все автоматические жесты, такие давние и привычные, становятся отдельными волевыми актами. Словно учишься заново ходить после полиомиелита. Ничего не получается само собой, абсолютно ничего.

Кофе осел, в колбу ворвался воздух, жидкость забулькала и успокоилась.

Я отвинтил вертушку и поставил ее в углубление на раковину.

Налив две чашки, я добавил ему брэнди.

– Вам черный, Терри. – Себе я положил два куска сахару и плеснул сливок.

Я уже выходил из штопора. Открыл холодильник и достал пакет сливок я уже бессознательно.

Я сел напротив него. Он не двигался. Застыл в своем углу, словно кол проглотил. Затем без всякого предупреждения упал головой на стол и зарыдал.

Он не прореагировал, когда я перегнулся через стол и выудил револьвер у него из кармана. Это был маузер – 7,65, настоящий красавчик. Я понюхал дуло.

Открыл магазин. Все патроны на месте.

Терри поднял голову, увидел кофе и начал медленно пить, не глядя на меня.

– Я никого не застрелил, – сообщил он.

– Если и застрелили, то давно. Здесь следов нету. Из этого вы вряд ли кого прикончили.

– Я вам все расскажу, – начал он.

– Минуточку. – Я быстро, обжигаясь, допил кофе и налил себе еще.?

Слушайте внимательно. Будьте очень осторожны со своими рассказами. Если действительно хотите, чтобы я отвез вас в Тихуану, вам нельзя касаться двух вещей. Первое… да вы слушаете?

Он еле заметно кивнул, бесстрастно глядя в стену у меня над головой.

Шрамы сегодня были очень заметны. Кожа у него была мертвенно–белая, и все равно шрамы выделялись.

– Первое, – медленно повторил я. – Если вы совершили преступление или то, что считается преступлением по закону, – я имею в виду что–то серьезное, – мне этого говорить нельзя. Второе. Если вы знаете, что такое преступление совершил кто–то другой, то и про это мне нельзя говорить. Если хотите, чтобы я отвез вас в Тихуану. Ясно?

Он посмотрел мне в глаза. Взгляд был твердый, но безжизненный. Кофе ему помог. Лицо еще не порозовело, но он уже пришел в себя. Я налил ему еще чашку и опять плеснул спиртного.

– Я же сказал, что попал в передрягу, – произнес он.

– Это я слышал. Не хочу знать, в какую. Мне надо зарабатывать на жизнь.

Лицензию на частный сыск могут и отобрать.

– А если бы я вас силой заставил, под прицелом? – осведомился он.

Я усмехнулся и подтолкнул к нему пистолет по столу. Он посмотрел на него, но трогать не стал.

– До самой Тихуаны, Терри, вы бы меня под прицелом не довезли. Да еще надо пересечь границу, потом подняться в самолет. А ведь мне иногда приходилось иметь дело с оружием. Забудем этот вариант. Хорош бы я был, объясняя полиции, как вы меня до того напугали, что я послушался. Конечно, если тут вообще есть о чем объясняться с полицией – мне ведь неизвестно.

– Слушайте, – сказал он. – В дверь постучат только в полночь, а то и позже. Прислуга побоится ее беспокоить, когда она спит. Но часов в двенадцать горничная все–таки постучит и войдет. А ее в комнате не будет.

Я отхлебнул кофе и промолчал.

– Горничная увидит, что постель не тронута, – продолжал он. – Тогда она сообразит, где надо искать. За главным особняком, в глубине, есть дом для гостей. Со своим гаражом и всем прочим. Сильвия провела ночь там. И там ее найдет горничная. Я нахмурился.

– Мне надо осторожно выбирать, о чем вас можно спрашивать, Терри. А не могла она провести ночь где–то еще?

– Все ее вещи будут разбросаны по комнате. Никогда ничего не вешает.

Горничная поймет, что она накинула на пижаму халат и пошла в дом для гостей.

Больше некуда.

– Не обязательно, – заметил я.

– Говорю вам, в дом для гостей. Черт побери, неужели вы думаете, они не знают, что там происходит? Прислуга всегда знает.

– Ладно, замнем это, – решил я. Он провел пальцем по здоровой щеке, оставив на ней красную полоску.

– А в доме для гостей, – продолжал он медленно, – горничная увидит…

– Вдрызг пьяную Сильвию, в полном отпаде, в отключке, – резко подсказал я.

– Да? – Он задумался над этим. Долго шевелил мозгами. – Конечно,? произнес он, – так и будет. Сильвия не алкоголичка. Когда она хватит лишнего, вырубается надолго.

– Тут и поставим точку, – сказал я. – Только вот что еще. Выдаю экспромт.

В последний раз, когда мы вместе выпивали, я был с вами грубоват, бросил вас в баре, если помните. Очень уж я на вас разозлился. Потом, все обдумав, я сообразил, что вы просто пытались шутовством заглушить дурное предчувствие.

Вы говорите, что у вас есть паспорт и виза. Визу в Мексику так сразу не получишь. Они не всех к себе пускают. Значит, вы не сегодня надумали удрать.

Я и то думал, сколько вы еще продержитесь.

– Наверное, меня удерживали какие–то обязательства – вдруг я ей и вправду понадоблюсь, а не только как прикрытие от старика. Кстати, я вам ночью звонил.

– Не слышал, я сплю крепко.

– Потом я пошел в турецкие бани. Пробыл там пару часов, принял паровую ванну, холодный душ Шарко, массаж и кое–кому оттуда позвонил. Машину оставил на углу Ла Бреа и Фаунтен. Оттуда шел пешком. Никто не видел, как я сворачивал к вам на улицу.

– Нужно ли мне знать, кому вы звонили?

– Во–первых, Харлану Поттеру. Старик улетел вчера в Пасадену по делам.

Так что дома его не было. Еле разыскали. Но в конце концов соединили. Я сказал, что прошу извинения, но уезжаю. – Излагая это, он смотрел вбок, в окно, где куст жасмина старался пробиться сквозь проволочную сетку.

– Как он это принял?

– Сказал, что ему очень жаль. Пожелал удачи. Спросил, нужны ли деньги.?

Терри хрипло засмеялся. – Деньги. Первое слово у него в букваре. Я сказал, что денег у меня полно. Потом я позвонил сестре Сильвии. Поговорил почти так же. Вот и все.

– Вот что мне надо вас спросить. Вы когда–нибудь в этом доме для гостей заставали ее с мужчиной? Он покачал головой.

– И не пытался. Но это было бы нетрудно. Обычное дело.

– У вас кофе стынет.

– Больше не хочу.

– Значит, у нее было много мужчин? И все–таки вы женились на ней снова.

Я понимаю, что она дамочка хоть куда, но все–таки…

– Говорил же я вам – я ничтожество. Черт побери, почему я ушел от нее в первый раз? Почему после этого, каждый раз при виде ее, я напивался вдрызг?

Почему, валяясь в канаве, не просил у нее денег? У нее до меня было пять мужей. И каждый вернулся бы, стоило пальчиком поманить. И дела тут не только в ее миллионах.

– Да, она хоть куда, – сказал я, взглянув на часы. – Почему обязательно в десять пятнадцать из Тихуаны?

– На этот рейс всегда есть места. В Лос–Анджелесе никто не хочет лететь на ?Дугласе? над горами, когда можно прямо здесь сесть в поезд и через семь часов быть в Мехико–сити. Но там, куда мне нужно, поезд не останавливается.

Я встал и прислонился к раковине.

– Теперь подобьем баланс, только не перебивайте. Сегодня утром вы явились ко мне в сильном волнении и попросили отвезти в Тихуану к раннему рейсу. У вас в кармане был револьвер, но этого я мог и не знать. Вы сказали, что терпели, сколько могли, но вчера вечером ваше терпение лопнуло. Вы застали свою жену мертвецки пьяной, с мужчиной. Вы ушли, направились в турецкие бани, где пробыли до утра, позвонили оттуда двум ближайшим родственникам жены и поставили их в известность. Куда вы хотели уехать, меня не касается. У вас были законные документы на въезд в Мексику. Мы друзья, и я пошел вам навстречу без особых раздумий. Почему бы и нет? Денег за это вы мне не платили. Машина у вас была, но в таком состоянии вы не могли сесть за руль. Это тоже ваше дело. Вы человек эмоциональный, в войну были тяжело ранены. Наверно, надо бы мне забрать вашу машину и приткнуть куда–нибудь в гараж для сохранности.

Он пошарил в карманах и подтолкнул через стол кожаный футляр для ключей.

– Как звучит? – осведомился он.

– Смотря кто слушает. Это еще не все. Вы не взяли ничего, кроме одежды, что на вас, и некой суммы, полученной вами от тестя. Все остальные ее подарки вы бросили, в том числе и то роскошное сооружение, что стоит на углу Ла Бреа и Фаунтен. Вы хотели уйти чистым и как можно дальше. Ладно. Годится.

Бреюсь и одеваюсь.

– Почему вы это делаете, Марлоу?

– Можете пропустить стаканчик, пока я бреюсь.

Я вышел, а он остался сидеть, сгорбившись, в углу. Пальто и шляпу так и не снял. Но заметно ожил.

Я пошел в ванную и побрился. Когда я завязывал галстук в спальне, он вошел и остановился в дверях.

– Вымыл чашки на всякий случай, – сообщил он. – Но я вот что подумал.

Может быть, лучше вам позвонить в полицию.

– Сами звоните. Мне им рассказывать нечего.

– Хотите позвоню?

Я резко обернулся и свирепо уставился на него.

– Черт бы вас побрал! – закричал я почти в голос. – Угомонитесь вы или нет?

– Извините.

– Вот–вот. Такие, как вы, всегда извиняются и всегда слишком поздно.

Он повернулся и ушел обратно в гостиную.

Я оделся и запер дверь, ведущую в глубину дома. Войдя в гостиную, я увидел, что он заснул в кресле, уронив голову набок, в лице ни кровинки, весь обмякший от усталости. Вид у него был жалкий. Когда я тронул его за плечо, он открыл глаза медленно, словно возвращаясь откуда–то очень издалека.

Когда он пришел в себя, я спросил:

– Как быть с чемоданом? С тем, из свиной кожи? Он все еще у меня в шкафу.

– Он пустой, – ответил он равнодушно. – И слишком бросается в глаза.

– Вы будете еще больше бросаться в глаза без багажа.

Я пошел в спальню и достал эту кремовую штуку с верхней полки. Прямо у меня над головой, на потолке, была откидная дверца на чердак. Я открыл ее, дотянулся как можно дальше, и забросил футляр для ключей за пыльную балку, или стропило, или как их там.

Я слез с чемоданом в руках, обтер его от пыли и запихал в него ненадеванную пижаму, зубную пасту, новую зубную щетку, пару дешевых полотенец, губку, набор носовых платков, дешевый тюбик крема для бритья и бритву – из тех, что дают даром в придачу к пакетику лезвий. Все новое, обыкновенное, незаметное, хотя, конечно, лучше бы там лежало его собственное барахло. Добавил бутылку виски, прямо в обертке. Закрыв чемодан, я оставил ключ в замке и понес в гостиную. Терри опять спал. Я не стал его будить, открыл дверь, отнес чемодан в гараж и положил в машину перед задним сиденьем. Вывел машину, запер гараж и поднялся обратно по лестнице, чтобы разбудить его. Потом запер дом, и мы двинулись в путь.

Я ехал быстро, но без превышения скорости. В дороге мы почти не разговаривали. И поесть не остановились. Времени было не так уж много.

У пограничников не оказалось к нам никаких вопросов.

На ветреном поле возле тихуанского аэропорта я подрулил поближе к кассе и стал ждать, пока Терри возьмет билет. Пропеллеры ?Дугласа? уже медленно вращались, разогревая моторы. Статный красавец–пилот в серой форме болтал с группой из четырех человек. Один был двухметрового роста и держал в руке охотничье ружье в футляре. Возле него стояли девушка в брюках, пожилой коротышка и седая женщина, такая высокая, что рядом с ней он совсем исчезал.

Неподалеку ожидало еще трое–четверо пассажиров, явно мексиканцы. Больше лететь вроде никто не собирался. Трап уже подогнали к самолету. Но никто не торопился. Затем по трапу спустилась стюардесса–мексиканка и заняла выжидательную позицию. Объявлений по громкоговорителю у них, видимо, не полагалось. Мексиканцы полезли в самолет, но пилот все еще болтал с американцами.

Рядом со мной стоял большой ?паккард?. Я вылез и заглянул в него ? водительские права лежали на виду. Может быть, когда–нибудь я и научусь не лезть, куда меня не просят. Вытащив голову из окна, я заметил, что высокая женщина смотрит в мою сторону.

Тут по пыльной щебенке подошел и Терри.

– Все в порядке, – сказал он. – Прощаемся здесь.

Он протянул руку, я ее пожал. Вид у него уже был неплохой, только усталый, чертовски усталый.

Я достал из машины чемодан свиной кожи и поставил его на щебенку.

Он сердито взглянул на него.

– Сказано вам, он мне не нужен, – отрезал он.

– Там бутылка приличной выпивки, Терри. И еще пижама и всякая дребедень. Без опознавательных знаков. Не нужен, сдайте на хранение. Или выбросите.

– У меня есть свои соображения, – заносчиво объявил он.

– У меня тоже.

Внезапно он улыбнулся. Потом подхватил чемодан и другой рукой сжал мне руку выше локтя.

– Ладно, приятель. Вы начальник. И помните, если придется туго, поступайте как знаете. Вы мне ничем не обязаны. Мы просто выпивали вместе, немножко подружились, и я слишком много болтал про свои дела, Я оставил пять сотенных у вас в банке с кофе. Не сердитесь.

– Вот это вы зря.

– Мне и половины своих денег не потратить.

– Удачи вам, Терри.

Двое американцев поднимались в самолет. Из аэропорта вышел приземистый малый с широким смуглым лицом и стал махать нам руками и указывать пальцем.

– Идите на посадку, – сказал я. – Я знаю, что вы не убивали. Потому я и здесь.

Он весь подобрался и напрягся. Потом, повернувшись к самолету, медленно оглянулся.

– Мне очень жаль, – сказал он тихо. – Но тут вы ошибаетесь. Я пойду по полю очень медленно. Вы вполне успеете меня задержать.

Он зашагал вперед. Я смотрел вслед. Малый у аэропорта все еще ждал, но без особого нетерпения, У мексиканцев нетерпение – редкость. Нагнувшись, похлопал по чемодану свиной кожи и улыбнулся Терри. Затем он отступил, и Терри вошел в здание. Скоро он появился из другой двери, там, где таможня.

Так же медленно он шел по щебенке к трапу. Здесь остановился и посмотрел в мою сторону. Он не помахал. Я тоже. Потом он поднялся в самолет, и трап втянули внутрь.

Я влез в свой ?олдсмобилъ?, завел его, дал задний ход, развернулся и стал выезжать, со стоянки. Высокая женщина и коротышка остались на поле.

Женщина достала платок, чтобы помахать. Самолет покатился в дальний конец поля, подымая тучу пыли. Там он развернулся, и моторы взревели на полную катушку. Он двинулся вперед, постепенно набирая скорость.

Пыль за ним так и клубилась. Потом самолет взлетел. Я смотрел, как он медленно подымается в пыльный воздух и исчезает в чистом синем небе, в юго–восточном направлении.

Потом я уехал. На границе никто на меня и не взглянул, словно мое лицо заслуживало не больше внимания, чем стрелки на циферблате.

## Глава 6


Дорога от Тихуаны длинная и одна из самых скучных в штате. Тихуана ? никчемное местечко, здесь не интересуются ничем, кроме доллара. Парнишка с огромными грустными глазами, который бочком подбирается к вашей машине и клянчит: ?Пожалуйста, мистер, десять центов?, тут же, без запинки, будет предлагать вам на продажу свою сестренку. Пограничные городишки все на одно лицо, так же, как портовые. Сан Диего? Один из самых красивых заливов в мире, а в нем всего–навсего военный флот и несколько рыбачьих лодчонок.

Ночью это – сказка. Прибой шелестит нежно, словно старушка, поющая церковный гимн. Но Марлоу некогда – надо домой, считать серебряные ложечки.

Шоссе на север монотонное, как матросская песня. Въезжаешь в городок, вниз по холму, вдоль берега, потом в другой городок, вниз по холму, вдоль берега.

Было уже два часа, когда я вернулся, и они ждали меня в темной машине, без опознавательных знаков, без красной мигалки, правда, с двойной антенной, но такие бывают и не на полицейских машинах. Я успел подняться до середины лестницы, когда они вылезли и окликнули меня – обычная парочка в обычных костюмах, с обычной тяжелой неспешностью в движениях, словно весь мир вокруг притих и ждет их указаний.

– Это вы – Марлоу? У нас к вам разговор.

Он блеснул мне в глаза значком. Рассмотреть я ничего не успел – это мог быть и значок инспектора по защите растений. Волосы у него были пепельные, вид настырный. Его партнер был высокий, недурен собой, чистенький и какой–то особо противный – бандит с образованием. У них были внимательные и цепкие глаза, терпеливые и выжидающие глаза, холодные и надменные глаза, полицейские глаза. Им такие выдают на параде при выпуске из полицейского училища.

– Сержант Грин, центральный отдел расследования убийств. Это полицейский сыщик Дейтон.

Я поднялся к дому и отпер дверь. С полицией большого города рукопожатий не полагается. Сойдет и так.

Они уселись в гостиной. Я открыл окна, зашелестел ветерок. Беседу вел Грин.

– Есть такой Терри Леннокс. Знаете его?

– Иногда выпиваем вместе. Он живет в Энсино, женат на богатой. Дома у него я ни разу не был.

– Иногда выпиваете, – промолвил Грин. – Как часто, к примеру?

– ?Иногда? звучит неопределенно. Так оно и есть. Когда раз в неделю, а когда и раз в два месяца.

– С женой его знакомы?

– Видел раз мельком, еще до их женитьбы.

– В последний раз когда и где его видели?

Я достал из ящика трубку и набил ее. Грин подался вперед, поближе ко мне. Высокий откинулся на спинку, держа наготове шариковую ручку над блокнотом с красным обрезом.

– Тут мне вроде положено сказать ?А в чем дело??, а вам ответить ?Вопросы задаем мы?.

– Вот и отвечайте.

Я раскурил трубку. Табак был сыроват. На раскуривание ушло кое–какое время и три спички.

– У меня время есть, – сказал Грин, – но ожидать вас пришлось долго. Так что поживее, мистер. Мы знаем, кто вы такой. А вы знаете, что мы не прохлаждаться приехали.

– Просто вспоминаю, – откликнулся я. – Мы часто заходили к Виктору, реже – в ?Зеленую лампу?, а еще к ?Быку и Медведю?, это местечко в конце Стрипа, подделка под английскую таверну…

– Хватит вилять.

– Кого убили?

Слово взял сыщик Дейтон. Голос у него жесткий, так в нем и слышалось ??Давай без дураков?.

– Ваше дело отвечать, Марлоу. Мы проводим допрос, как положено.

Остальное вас не касается.

Я устал и, наверное, от этого был раздражен. А может, и чувствовал за собой вину. Но этого парня я и так бы возненавидел с первого взгляда. Просто увидал бы его в кафетерии издали – и то сразу бы потянуло двинуть ему по зубам.

– Пошел бы ты, – посоветовал я ему. – Заливай это малолетним нарушителям.

Да и те обхохочутся.

Грин хмыкнул. В лице у Дейтона вроде ничего не изменилось, но он вдруг сделался на десять лет старше и на двадцать лет омерзительнее. Он выдохнул через нос с легким присвистом.

– Дейтон у нас на юриста учится, – сообщил Грин. – С ним дурака не поваляешь.

Я медленно встал и подошел к книжному шкафу. Достал переплетный экземпляр уголовного кодекса Калифорнии. Протянул его Дейтону.

– Покажите, пожалуйста, где здесь написано, что я обязан отвечать на ваши вопросы?

Он не шевельнулся. Оба мы знали, что он собирается мне врезать. Но он выжидал удобного момента. Значит, не рассчитывал на поддержку Грина, на то, что Грин его покроет.

Он сказал:

– Все граждане обязаны помогать полиции. Всеми способами, вплоть до физических воздействий, а в особенности – отвечать на некомпрометирующие их вопросы, которые сочтет нужным задать полиция.

– В жизни, конечно, так и есть, – заметил я. – Достигается путем прямого или косвенного запугивания. А в законах об этом ничего не сказано. Никто не обязан нигде, никогда и ничего сообщать полиции.

– Да ладно вам, – нетерпеливо сказал Грин. – Вы же виляете, не видим мы, что ли? Садитесь. Убили жену Леннокса. У них в Энсино, в доме для гостей.

Леннокс смылся. Во всяком случае, найти его не могут. Вот мы и ищем человека, подозреваемого в убийстве. Довольно с вас?

Я бросил кодекс в кресло и снова сел на диван напротив Грина.

– А при чем тут я? Я же сказал – никогда в доме у них не был.

Грин похлопал себя по ляжкам – верх–вниз – и слегка усмехнулся. Дейтон сидел неподвижно, пожирая меня глазами.

– А при том, что уж сутки как ваш номер телефона записан на блокноте у него в комнате, – заявил Грин. – Это блокнот–календарь, и вчерашний листок оторван, но на сегодняшнем остались вмятины. Мы не знаем, когда он вам звонил. Мы не знаем, куда он делся, когда и почему. Вот и спрашиваем, чего уж проще.

– Почему в доме для гостей? – осведомился я, не надеясь на ответ, но он ответил. Он слегка покраснел.

– Похоже, она там часто бывала. По ночам. С гостями. Прислуге кое–что видно из окон. Машины шныряют взад–вперед, иногда поздно, иногда и очень поздно. Мало вам? Не валяйте дурака. Леннокс – наша кандидатура. Он пошел туда около часу ночи. Дворецкий случайно видел. Вернулся один, минут через двадцать. Больше никто не проходил. Свет все горит. Утром Леннокса поминай, как звали. Дворецкий идет в дом для гостей. Дамочка на постели, голая, как русалка, и между прочим, по лицу он ее опознать не мог. Не было там лица.

Расквашено подчистую бронзовой статуэткой в виде обезьяны.

– Терри Леннокс такого бы не сделал, – сказал я. – Конечно, она ему наставляла рога. Это старая история. Она всегда любила гульнуть. Они развелись, потом снова поженились. Наверно, радости ему было мало, но с чего бы он вдруг так взбесился?

– А вот уж этого никто не знает, – терпеливо пояснил Грин. – Такое все время случается. И с мужчинами, и с женщинами. Парень терпит, терпит, терпит. А потом вдруг – бац! Сам, наверное, не знает, почему на него именно тут накатило. Но факт есть факт, и вот вам покойник. Тут и нам дело находится. Вот мы и задаем вам простой вопрос. А вы кончайте темнить, а то заберем.

– Ничего он вам не скажет, сержант, – язвительно заметил Дейтон. – Он же законы читает. И думает, как многие, что закон в книжке.

– Ты давай записывай, – откликнулся Грин, – не напрягай мозги. Будешь паинькой, разрешим тебе спеть ?Матушку Мак–Кри? на полицейской вечеринке.

– Пошли вы к черту, сержант, при всем уважении к вашему званию.

– А вы давайте подеритесь, – предложил я Грину. – Он будет падать – я поймаю.

Дейтон очень аккуратно отложил блокнот и ручку. Встал с радостным блеском в глазах. Подошел ко мне вплотную.

– Встань, умник. Если я в колледже учился, еще не значит, что на меня может тявкать всякая гнида.

Я начал подниматься, и не успел – он меня ударил. Влепил мне чистый хук слева, потом справа. В голове у меня раздался звон почище церковного. Я шлепнулся обратно и помотал головой. Дейтон не отходил. Теперь он улыбался.

– Давай еще разок, – сказал он. – Неудобно ты стоял. Не по правилам.

Я взглянул на Грина. Он изучал свой большой палец, словно там была заусеница. Я молчал и не двигался, ожидая, когда он поднимет глаза. Если бы я встал, Дейтон заехал бы мне снова. Он так и так мог мне заехать. Но если бы я встал и он меня стукнул, теперь я бы живого места от него не оставил, потому что по ударам стало ясно, что он боксер. Лупил он правильно, но так ему было меня не одолеть.

Грин сказал рассеянно:

– Ах ты, наша умница, он только этого и дожидался. Теперь из него слова не вытянешь.

Потом он поднял глаза и спокойно произнес:

– Еще раз, для порядка, Марлоу. Когда последний раз видели Терри Леннокса, где, как, о чем говорили и откуда вы сейчас приехали, скажите или нет?

Дейтон стоял, расслабившись, плотно упираясь ногами в пол. Глаза у него светились мягким, приятным блеском.

– А как насчет того парня? – полюбопытствовал я, не обращая на него внимания.

– Какого еще парня?

– Который был с ней в доме для гостей. Она ведь была голая. Не пасьянс же она там раскладывала.

– Это потом, когда найдем мужа.

– Дивно. Неужели будете вкалывать, искать, раз уже знаете, кто убил?

– Не расколетесь, заберем вас, Марлоу.

– Как свидетеля?

– Черта с два как свидетеля. Как подозреваемого. Подозрение в содействии убийству после совершения преступления. Помогли бежать подозреваемому. Думаю, вы отвезли его куда–то. А доказывать мне и не надо.

Наш хозяин сейчас не в духе. Правила из книжки он знает, но память иногда подводит. Вам несладко придется. Так или иначе, а показания мы от вас получим. Чем больше будете упираться, тем точнее мы будем знать – это то, что нужно.

– Он на все на это положил, – промолвил Дейтон. – Он ведь книжку читал.

Для него это все дерьмо.

– Для всех это дерьмо, – спокойно отозвался Грин. – Но результаты дает.

Поехали, Марлоу. Забираю вас.

– Ладно, забирайте, – отозвался я. – Терри Леннокс был мне друг. У меня в эту дружбу кое–что вложено от души, и не так уж мало, чтобы плюнуть на все по приказу полиции. У вас на него уже дело заведено, наверно, вы знаете больше, чем говорите. Против него – мотив, возможность и тот факт, что он удрал. Мотив – чепуха, давно выдохся, это было условие сделки между нами. Я не поклонник таких сделок, но такой уж он парень – слабоватый и очень добрый. Остальное вообще ерунда. Просто, если он узнал, что ее убили, то сообразил, что для вас он прямо подарок. Если будет предварительное слушание дела и меня вызовут, вот тогда мне придется отвечать на вопросы. А вам я отвечать не обязан. Вы вроде славный малый, Грин. Вот напарник ваш, у которого комплекс власти, только и умеет значком щеголять. Если хотите подсидеть меня как следует, дайте ему еще раз меня стукнуть. Я ему карандашик сломаю.

Грин встал и грустно воззрился на меня. Дейтон не шелохнулся. Такие быстро выдыхаются. Каждый раз должны брать тайм–аут, чтобы погладить себя по головке для бодрости.

– Я позвоню нашим, – сказал Грин. – Но я знаю, что мне ответят. Дрянь ваше дело, Марлоу. Совсем дрянь. Не путайся, черт побери, под ногами. – Это последнее было адресовано Дейтону. Дейтон отошел и взял свой блокнот.

Грин подошел к телефону и не спеша снял трубку. На заурядном его лице долгая и неблагодарная служба проложила глубокие складки. В этом–то и беда с полицейскими. Привыкаешь их ненавидеть от души и вдруг натыкаешься на такого, что похож на человека.

Капитан велел меня привезти и в выражениях не стеснялся.

Мне надели наручники. Дом обыскивать не стали, проявили небрежность.

Наверное, решили, что я человек опытный и ничего опасного для себя дома не держу. В чем и ошиблись. Потому что, немного попыхтев, они нашли бы ключ от машины Терри Леннокса. Рано или поздно нашлась бы и машина, они примерили бы к ней ключи и сообразили, что Терри побывал в моем обществе.

Но, как выяснилось позже, это значения уже не имело. Никакая полиция машину не нашла. Ее украли в ту же ночь, перегнали, вероятно, в Эль Пасо, снабдили новыми ключами и поддельными документами, а потом продали в Мехико–Сити. Обычная процедура. Деньги чаще всего возвращаются сюда в виде героина. Политика добрососедства в представлении жуликов.

## Глава 7


В том году шкипером отдела по расследованию убийств был некто капитан Грегориус, из той породы, что встречается все реже, но еще далеко не вымерла. Преступления они раскрывают при помощи яркого света, удара ногой по почкам, коленом между ног, кулаком в солнечное сплетение и дубинкой по позвоночнику. Полгода спустя его обвинили в лжесвидетельстве, выкинули со службы без суда, а потом его затоптал насмерть здоровенный жеребец у него на ранчо в Вайоминге.

Но пока что я был его добычей. Он сидел за столом, сняв китель и закатав рукава рубашки почти до плеч. Лыс он был, как колено, и вокруг талии уже заплыл жиром, как всякий мускулистый мужчина в пожилом возрасте. Глаза у него были серые, как рыбья чешуя. Крупный нос покрыт сеткой лопнувших капилляров. Он пил кофе довольно звучно. Короткие сильные руки густо поросли волосами. Из ушей торчали седые пучки волос. Он подвигал что–то у себя на столе и взглянул на Грина.

Грин сообщил:

– Против него только то, что разговаривать не хочет, шкипер. Нашли его по телефону. Ездил куда–то, куда – не говорит. Леннокса знает хорошо. Когда видел его в последний раз, тоже не говорит.

– Ишь, упрямый, – равнодушно молвил Грегориус. – Это мы исправим. – Ему как будто было все равно. Может, и вправду. Видал он таких упрямых. – Тут прокурор почуял уже большие заголовки в газетах. Можно понять, учитывая, кто папаша этой дамочки. Придется этому парню нос почистить.

Он смотрел на меня, как на окурок или пустой стул, без всякого интереса – так, торчит что–то перед глазами.

Дейтон почтительно доложил:

– Совершенно очевидно, что он специально создал ситуацию, которая позволила ему отказаться от допроса. Он цитировал нам статьи закона и вынудил меня нанести ему удар. Признаю нарушение, капитан.

Грегориус перевел на него тусклые глаза.

– Легко тебя вынудить, если такому отребью это удалось. Кто снял с него наручники? Грин сказал, что это он.

– Наденьте обратно, – велел Грегориус. – Туже. Это его подбодрит.

Грин начал надевать мне наручники.

– За спину! – рявкнул Грегориус. Грин сковал мне руки за спиной. Я сидел на жестком стуле.

– Туже, – повторил Грегориус. – Чтоб почувствовал. Грин сделал туже. Руки у меня стали неметь. Наконец Грегориус поглядел на меня.

– Теперь можешь говорить. Только быстро.

Я ничего не ответил. Он откинулся иа спинку и усмехнулся. Его рука медленно потянулась к чашке с кофе и обхватила ее. Он слегка подался вперед.

Чашка дернулась, но я успел свалиться боком со стула. Руки совсем затекли.

Пальцы не чувствовали ничего, а выше наручников начало болеть.

Грин помог мне сесть на стул. Спинка и часть сиденья были залиты кофе, но почти вся чашка выплеснулась на пол, – Не любит кофе, – изрек Грегориус. – Ишь, быстрый какой. Хорошая реакция.

Все молчали. Грегориус оглядел меня рыбьими глазами.

– У нас тут, мистер, лицензия сыщика стоит не больше визитной карточки.

Теперь давай свои показания. Сперва устно. Потом запишем. И ничего не пропускать. Значит, полный отчет о передвижениях, с девяти часов вчерашнего вечера. Но полный! Наш отдел расследует убийство, и главный подозреваемый скрылся. Ты с ним связан. Парень застает свою жену с другим и разбивает ей голову вдребезги бронзовой статуэткой. Не оригинально, мы такое уже видали, но сработало. Если ты думаешь, что при таком деле какой–то чертов сыщик может цитировать законы, тебя ждет мало что хорошего. По юридическим книжкам ни один полицейский в стране толку не добивался. У тебя есть информация, мне она нужна. Ты мог бы сказать – ?нет?, а я мог бы тебе не поверить. Но ты даже ?нет? не сказал. Так что дурачком не прикидывайся, дружище. Не пройдет.

Ну, поехали.

– А наручники снимете, капитан? – спросил я. – Если я буду давать показания.

– Возможно. Давай покороче.

– Если я скажу, что не видел Леннокса все прошлые сутки, не говорил с ним и понятия не имею, где он – это вас устроит, капитан?

– Возможно, если я поверю.

– Если я скажу, что видел его, укажу, где и когда, но понятия не имел, что он кого–то убил, и вообще ни о каком преступлении не слышал и не знаю, где он сейчас находится, – это ведь совсем вас не устроит?

– Если расскажешь подробно, может, я и послушаю. Значит: где, когда, как он выглядел, о чем беседовали, куда он направлялся. Из этого что–нибудь может выйти.

– С вашими методами, – сказал я, – выйдет только то, что вы сделаете из меня сообщника.

У него заходили желваки на скулах. Глаза были цвета грязного льда.

– Ну?

– Не знаю, – сказал я. – Мне нужно посоветоваться с адвокатом. Я бы хотел помочь. А что если нам вызвать сюда кого–нибудь от прокурора?

Он издал короткий хриплый смешок. Очень короткий. Потом медленно встал и обошел вокруг стола. Нагнулся ко мне, опираясь толстой рукой о крышку, и улыбнулся. Затем, не меняя выражения лица, ударил меня по шее чугунным кулаком.

Он бил почти без замаха. У меня чуть не отлетела голова. Во рту стало горько. Вкус желчи смешался со вкусом крови. Не слышно было ничего, кроме дикого шума в голове. Он наклонился поближе, по–прежнему опираясь левой рукой о стол и по–прежнему улыбаясь. Голос его доносился откуда–то очень издалека.

– Старею. А раньше со мной шутки были плохи. Удар держишь хорошо, приятель. Я с тобой закончил. Вот в городской тюрьме у нас трудятся ребятки, место которым на скотобойне. Может, мы их зря держим, они ведь не такие чистенькие красавчики, как наш Дейтон. У них нет четверых ребятишек и розочек в саду, как у Грина. Они любят развлечься по–своему. Что делать, рабочей силы не хватает. Ну, надумал, что будешь говорить? Сделаешь одолжение?

– В наручниках не могу, капитан. – От боли я это еле выговорил.

Он еще ближе подался ко мне, в нос шибанула вонь пота и гнилых газов.

Потом он выпрямился, обошел вокруг стола и поместил в кресло свой увесистый зад. Взял линейку–треугольник и провел по ней большим пальцем, как по лезвию. Взглянул на Грина.

– Чего ждете, сержант?

– Приказа, – выдавил из себя Грин, словно ему звук собственного голоса был противен.

– Объяснять надо? А еще считаетесь опытным работником. Мне нужны подробные показания о передвижениях этого человека за последние двадцать четыре часа. Пока только за эти сутки. Я хочу знать, что он делал каждую минуту этих суток. Показания, подписанные, заверенные свидетелями и зарегистрированные. Даю на это два часа. Потом доставить его обратно сюда ? чтоб был чистый, аккуратный, без следов. И вот еще что, сержант.

Он помолчал и бросил на Грина взгляд, от которого покрылась бы инеем свежеиспеченная картофелина.

– В следующий раз, когда я задам подозреваемому вежливый вопрос, вы не будете здесь маячить с таким видом, будто я ему ухо оторвал.

– Слушаюсь, сэр, – Грин повернулся ко мне. – Пошли, – хрипло сказал он.

Грегориус оскалился. Зубы ему не мешало бы почистить, и как следует.

– Ну, реплику под занавес, приятель.

– Слушаюсь, сэр, – вежливо отозвался я. – В ваши планы это вряд ли входило, но вы оказали мне услугу. С подачи сыщика Дейтона. Вы решили за меня одну проблему. Никто не любит предавать друзей, но вам я не предал бы и врага. Вы не просто горилла, вы еще и бездарны. Не умеете провести обычный допрос. Я качался на лезвии ножа и меня можно было склонить в любую сторону.

Но вы оскорбили меня, плеснули кофе мне в лицо и подняли на меня руку, когда я ничем не мог ответить. Теперь я вам не скажу даже, который час на ваших собственных стенных часах.

По какой–то странной причине он сидел молча и дал мне договорить. Затем ухмыльнулся.

– Не любишь полицию, дружок. В этом все дело, ищейка, не любишь полицию.

– Есть такие места, капитан, где на полицию не смотрят с ненавистью. Но в таком месте вы не были бы полицейским.

Он и это проглотил. Наверно, мог себе это позволить. Вероятно, ему приходилось выслушивать кое–что и почище. Потом у него на столе зазвонил телефон. Он взглянул на него и шевельнул рукой. Дейтон тут же метнулся к столу и снял трубку.

– Кабинет капитана Грегориуса. Сыщик Дейтон у аппарата.

Он послушал. Между красивых бровей у него образовалась морщинка. Он тихо сказал:

– Минуточку, пожалуйста, сэр. Он протянул трубку Грегориусу.

– Начальник полиции Олбрайт, сэр. Грегориус нахмурился.

– Да? А этому сопливому ублюдку что нужно? – Он взял трубку, подержал ее и разгладил физиономию. – Грегориус, начальник.

Он помолчал, слушая.

– Да, он здесь, у меня, начальник. Задаю ему разные вопросы. Не хочет нам помочь. Отказывается… Как вы сказали? – От внезапной злобы его лицо скривились в тугой узел. Лоб побагровел. Но голос не изменился ни на йоту.?

Если это прямой приказ, он должен поступить от начальника отдела, сэр…

Конечно, я подчиняюсь вплоть до подтверждения. Конечно… Да вы что… Никто его и пальцем не тронул. Да, сэр. Слушаюсь.

Он положил трубку на рычаг. Мне показалось, что рука чуть–чуть дрожала.

Глаза его скользнули вверх, на меня, потом на Грина.

– Снимите наручники, – велел он безжизненным голосом.

Грин отпер наручники ключом. Я потер руки, ожидая иголочек кровообращения.

– Отправьте его в окружную тюрьму, – медленно произнес Грегориус. – По подозрению в убийстве. Прокурор перехватил у нас это дело. Хорошенькая система.

Никто не шевельнулся. Грин стоял возле меня, тяжело дыша. Грегориус поглядел на Дейтона.

– Чего ждешь, розанчик? Мороженого, что ли? Дейтон чуть не захлебнулся.

– Вы мне ничего не приказывали, шкипер.

– Говори мне ?сэр?, черт побери! Шкипер я для сержанта и выше. Не для тебя, щенок. Не для тебя. Вон отсюда!

– Слушаюсь, сэр. – Дейтон быстро вышел за дверь. Грегориус тяжело поднялся, прошел к окну и стал к нам спиной.

– Давайте, шевелитесь, – пробормотал Грин мне на ухо.

– Забрать его отсюда, пока я ему башку не пробил, – велел Грегориус в окно.

Грин подошел к двери и открыл ее. Я сделал шаг. Грегориус внезапно рявкнул:

– Стоп! Закрыть дверь!

Грин закрыл и прислонился к ней.

– Иди сюда, ты! – рявкнул Грегориус.

Я не двинулся. Стоял и смотрел на него. Грин тоже не шелохнулся.

Наступила мрачная пауза. Потом Грегориус очень медленно пересек комнату и подошел ко мне совсем вплотную. Толстые жесткие руки он засунул в карманы.

Стоял, покачиваясь на каблуках.

– И пальцем не тронули, – выдохнул он еле слышно, словно про себя. Глаза у него были пустые, отсутствующие. Губы судорожно кривились.

Потом он плюнул мне в лицо.

И отступил.

– Это все, спасибо.

Повернулся и ушел снова к окну. Грин опять открыл дверь. Я вышел, нащупывая в кармане платок.

## Глава 8


Камера номер три в уголовном секторе оборудована двумя койками, как в пульмановском вагоне, но сектор был не слишком переполнен, и камера досталась мне одному. В уголовном секторе с тобой обращаются сносно. Дают два одеяла, не грязных и не чистых, и комковатый матрас толщиной в два дюйма – стелить на металлическую сетку. Есть унитаз, раковина, бумажные полотенца и кусок каменного серого мыла. Кругом чисто, дезинфекцией не пахнет. Уборку делают примерные заключенные. Их всегда хватает.

Тебя осматривают тюремщики, глаза у них зоркие. Если ты не псих, не алкоголик и не притворяешься таковым, тебе оставляют сигареты и спички. До предварительного суда ты одет в свое. После – в тюремное, без галстука, без пояса, без ботиночных шнурков. Ты садишься на койку и ждешь. Больше делать нечего.

В секторе для пьяниц не так хорошо. Нет ни койки, ни стула, ни одеяла, ничего. Лежишь на бетонном полу. Сидишь на унитазе и блюешь себе на колени.

Это уже предел страданий. Видал я и такое.

Хотя было еще светло, под потолком горели лампочки. Глазок на внутренней стороне стальной двери был заплетен стальной решеткой. Светом управляли снаружи. В девять вечера его гасили. Никто не входил в коридор, ничего не говорил. Ты мог быть на середине фразы в газете или журнале. Без щелчка, без предупреждения – сразу темнота. И до летнего рассвета делать нечего – разве что спать, если можешь, курить, если есть что, и думать, если есть о чем, и если от этого тебе не становится еще хуже.

В тюрьме у человека нет индивидуальности. Он представляет собой мелкую проблему – куда поместить? – и несколько записей в сводках. Никого не интересует, кто его любит, кто ненавидит, как он выглядит, как прожил жизнь.

Никто на него не реагирует, если он не доставляет беспокойства. Никто не причиняет ему зла. От него требуется только, чтобы он тихо отправился в нужную камеру и тихо там сидел. Не с чем бороться, не на что злиться.

Тюремщики – спокойные люди, не злобные и не садисты. Все, что вы читали о том, как заключенные вопят, колотят по решеткам, гремят ложками, а охрана врывается к ним с дубинками – все это про большие федеральные тюрьмы.

Хорошая тюрьма – одно из самых тихих мест в мире. Если пройти ночью по коридору, заглядывая за решетки, можно увидеть фигуру под коричневым одеялом, всклокоченную голову, глаза, уставившиеся в пустоту. Можно услышать храп. Изредка – стоны, вызванные кошмарным сном. Жизнь в тюрьме приостановлена, в ней нет ни цели, ни смысла. В одной из камер можно увидеть человека, который не спит и даже не пытается уснуть. Он сидит на краю койки и ничего не делает. Может быть, он взглянет на тебя, а может, и нет. Ты смотришь на него. Он ничего не говорит, и ты тоже. Разговаривать не о чем.

Сбоку в коридоре иногда бывает еще одна стальная дверь, она ведет в ?смотровую?. Одна стена в ?смотровой? – проволочная, покрашенная черным. На задней стенке – деления для измерения роста. В потолке – прожектор. Ты входишь туда – как правило, утром, перед тем, как капитан сменяется с ночного дежурства. Становишься к мерке для роста, тебя заливает светом, за проволокой света нет. Но там полно народу: полиция, сыщики, граждане, которых ограбили, или побили, или под прицелом выкинули из машины, или выманили у них сбережения. Ты их не видишь и не слышишь. Слышен только голос капитана. Он разносится громко и ясно. Тобой командуют, как цирковой собачкой. Капитан циничен, опытен и утомлен. Он – постановщик спектакля, который побил все рекорды по числу представлений в истории, но уже потерял для него интерес.

– Давай теперь ты. Встать прямо. Живот втянуть. Выше подбородок.

Развернуть плечи. Голову ровней. Смотреть перед собой. Нале–во. Напра–во.

Снова лицом, вытянуть руки вперед. Ладонями вниз. Закатать рукава. Шрамов нет. Волосы темно–русые, с проседью. Глаза карие. Рост шесть футов и полдюйма, Вес примерно сто девяносто фунтов. Имя – Филип Марлоу. Род занятий – частный детектив. Так, так, Марлоу, приятно познакомиться. Все. Следующий.

– Премного благодарен, капитан. Спасибо, что уделили мне время. Вы забыли мне приказать, чтобы я открыл рот. Там несколько хорошеньких пломбочек и одна классная фарфоровая коронка. На восемьдесят семь долларов.

И в нос вы мне забыли заглянуть, капитан. Там полно замечательной соединительной ткани. Оперировали перегородку, врач кромсал ее, как мясник.

Тогда на это уходило часа два. Сейчас, говорят, делают за двадцать минут.

Заработал это на футбольном поле, капитан, – хотел блокировать мяч и слегка просчитался. Блокировал ногу того парня после того, как он уже ударил по мячу. Пятнадцатиметровый штрафной, и такой же длины кровавый бинт извлекли у меня из носа, дюйм за дюймом, на другой день после операции. Я не хвастаюсь, капитан. Просто рассказываю. Мелочи – это самое интересное.

На третий день тюремщик отпер мою камеру незадолго до полудня.

– Ваш адвокат пришел. Бросайте окурок, только не на пол.

Я спустил окурок в унитаз. Меня отвели в комнату для свиданий. Там стоял высокий и бледный темноволосый человек и смотрел в окно. Человек обернулся. Подождал, пока закроется дверь. Потом сел возле своего портфеля в конце изрезанного дубового стола, который плавал еще в Ноевом ковчеге. Ною он достался уже подержанным. Адвокат открыл серебряный портсигар, положил перед собой и окинул меня взглядом.

– Садитесь, Марлоу. Сигарету хотите? Меня зовут Эндикотт. Сюэлл Эндикотт. Мне даны указания представлять вас, без затрат с вашей стороны. Вы ведь хотите отсюда выбраться?

Я сел и взял сигарету. Он поднес мне зажигалку.

– Рад видеть вас снова, мистер Эндикотт. Мы познакомились, когда вы работали прокурором. Он кивнул.

– Не помню, но вполне возможно. – Он слегка улыбнулся. – Та работа была не совсем по мне. Наверное, во мне маловато тигриного.

– Кто вас прислал?

– Не имею права сказать. Если вы согласитесь на мои адвокатские услуги, об оплате позаботятся.

– Понятно. Значит, они его нашли.

Он промолчал, не спуская с меня глаз. Я затянулся сигаретой. Он курил эти новые, с фильтром. На вкус они были, как туман, процеженный через вату.

– Если вы говорите о Ленноксе – а это, конечно, так, – промолвил он, – то нет, его не нашли.

– Тогда почему такая таинственность, мистер Эндикотт? Почему нельзя узнать, кто вас прислал?

– Это лицо желает остаться неизвестным. Имеет на это право. Вы согласны?

– Не знаю, – сказал я. – Если они не нашли Терри, зачем меня здесь держат? Никто меня ни о чем не спрашивает, даже близко не подходит.

Он нахмурился, разглядывая свои длинные и холеные пальцы.

– Этим делом занимается лично прокурор Спрингер. Может быть, он пока слишком занят. Но вам полагается предъявить обвинение и провести предварительное слушание. Я могу взять вас на поруки до суда. Вы, вероятно, знаете законы.

– Меня задержали по подозрению в убийстве. Он раздраженно передернул плечами.

– Это перестраховка. Они, вероятно, имеют в виду сообщничество. Вы ведь отвезли куда–то Леннокса?

Я не ответил. Бросил на пол безвкусную сигарету и насупился.

– Допустим, что отвезли – это предположение. Чтобы объявить вас сообщником, они должны доказать, что вы поступили так намеренно. То есть якобы знали, что совершено преступление, и Леннокс хочет скрыться от правосудия. Все равно вас можно взять на поруки. На самом деле вы, конечно, свидетель. Но в нашем штате свидетеля можно держать в тюрьме только по предписанию суда. Он не является свидетелем, пока этого не подтвердит судья.

Однако полиция всегда находит способ поступить, как ей угодно.

– Вот именно, – сказал я. – Сыщик по имени Дейтон меня стукнул. Капитан по имени Грегориус плеснул в меня кофе, ударил меня по шее, едва не порвав артерию – видите, как распухло? – а когда звонок от начальника полиции Олбрайта помешал ему отдать меня костоломам, плюнул мне в лицо. Вы совершенно правы, мистер Эндикотт. Эти ребята всегда поступают, как им угодно.

Он с подчеркнутым вниманием взглянул на часы.

– Так хотите выйти на поруки или нет?

– Спасибо, пожалуй, нет. Тот, кого берут на поруки, для общественного мнения уже почти виновен. Если его потом оправдывают, значит, у него был ловкий адвокат.

– Это глупо, – заявил он с раздражением.

– Ладно, пусть глупо. Я дурак. Иначе я бы здесь не сидел. Если вы связаны с Ленноксом, передайте, чтобы он перестал обо мне беспокоиться. Я здесь не ради него. Я здесь ради себя. И не жалуюсь. Это условия игры. Такой у меня бизнес – люди приходят ко мне со своими неприятностями – большими или маленькими, но они не хотят обращаться с ними в полицию. Пойдут они ко мне. если любой костоправ с полицейским значком может вывернуть меня наизнанку и сделать из меня слабака?

– Я вас понял, – медленно произнес он. – Но позвольте внести одну поправку. Я не связан с Ленноксом. Почти не знаком с ним. Я служитель правосудия, как все адвокаты. Если бы я знал, где Леннокс, то не стал бы скрывать это от прокурора. В лучшем случае я мог бы, предварительно с ним переговорив, передать его властям в условленном месте.

– Никто другой не стал бы посылать вас сюда мне на подмогу.

– Вы обвиняете меня во лжи? – Он потянулся под стол, потушить окурок.

– Припоминаю, что вы, кажется, из Виргинии, мистер Эндикотт. У нас в стране исторически сложилось убеждение насчет виргинцев. Мы их считаем цветом южного рыцарства и чести.

Он улыбнулся.

– Неплохо сказано. Хорошо бы, если было так на самом деле. Но мы теряем время. Будь у вас крупица здравого смысла, вы бы сказали полиции, что не видели Леннокса уже неделю. Не обязательно, чтобы это было правдой. Под присягой вы рассказали бы, как обстоит дело в действительности. Врать полиции законом не возбраняется. Она ничего другого и не ожидает. Им гораздо приятнее, когда вы им лжете, но не отказываетесь говорить. Отказываясь, вы оспариваете их власть. Что вы надеетесь этим доказать?

Я не ответил. Отвечать, собственно, было нечего. Он встал, взял шляпу, защелкнул портсигар и спрятал его в карман.

– Вы для них разыграли целый спектакль, – холодно произнес он.?

Настаивали на своих правах, ссылаясь на закон. Зачем было хитрить, Марлоу?

Вы же человек бывалый. Закон и справедливость – вещи разные. Юстиция ? далеко не идеальный механизм. Если нажимать только на нужные кнопки, да еще если вам повезет, то в результате можно иногда добиться справедливости.

Закон с самого начала был задуман именно как механизм. По–моему, вы не настроены принимать ничью помощь. Так что я отбываю. Передумаете, дайте мне знать.

– Я потяну еще денек–другой. Если они поймают Терри, им будет все равно, как он там сбежал. Их будет интересовать только суд, из которого они устроят настоящий цирк. Убийство дочери мистера Харлана Поттера – этот материал пойдет на первых страницах по всей стране. Такой артист, как Спрингер, может въехать на этой волне прямо в кресло генерального прокурора, а оттуда – в губернаторское, а оттуда… – Я умолк, и конец фразы повис в воздухе.

Эндикотт иронически улыбнулся.

– Вижу, вы не слишком–то знаете мистера Харлана Поттера, – заметил он.

– А если они не возьмут Леннокса, зачем им докапываться, как он сбежал, мистер Эндикотт? Это дело захотят забыть как можно скорее.

– Вы все вычислили, Марлоу?

– Времени много было. Про мистера Харлана Поттера я знаю только, что он стоит около ста миллионов и владеет девятью–десятью газетами. А где же реклама?

– Реклама? – голос у него стал совсем ледяной.

– Ara. Ни одна газета не взяла у меня интервью. А я–то собирался поднять большой шум в прессе. Полезно для бизнеса. Частный сыщик садится в тюрьму, но не продает приятеля.

Он подошел к двери, взялся за ручку и обернулся.

– Смешной вы, Марлоу. Как ребенок. Конечно, на сто миллионов можно купить много рекламы. Но если действовать с умом, друг мой, можно купить еще больше молчания.

Он открыл дверь и вышел. Потом явился помощник шерифа и отвел меня обратно в камеру номер три в уголовном секторе.

– Недолго вы у нас задержитесь, раз Эндикотт на вас работает,? дружелюбно заметил он, запирая меня на замок.

Я ответил, что он, надеюсь, прав.

## Глава 9


Тюремщик в первую ночную смену был крупный блондин с мясистыми плечами и располагающей ухмылкой.

Возраста он был среднего и давно изжил в себе как жалость, так и злобу.

Главное – без проблем отбыть свои восемь часов. Похоже, что он вообще жил без проблем. Он отпер мою дверь.

– Гости к вам. От прокурора. Не спится, что ли?

– Рановато мне спать. Который час?

– Десять четырнадцать. – Встав на пороге, он оглядел камеру. Одно одеяло было расстелено на нижней койке, другое свернуто вместо подушки. В мусорной корзинке – пара использованных бумажных полотенец, на краю раковины ? маленький рулон туалетной бумаги. Он одобрительно кивнул.

– Личные вещи есть?

– Только моя личность.

Он оставил дверь камеры открытой. Мы прошли по тихому коридору до лифта и спустились в приемную. У стола регистрации стоял толстяк в сером костюме и курил трубку из кукурузного початка. У него были грязные ногти, и от него пахло.

– Я Спрэнклин из прокуратуры, – сообщил он грозно. – Мистер Гренц требует вас наверх. – Он пошарил у себя на боку и извлек пару браслетов.

– Примерьте, подойдут вам?

Тюремщик и регистратор веселились от души.

– В чем дело, Спрэнклин? Боишься, он тебя пристукнет в лифте?

– Зачем мне неприятности, – проворчал он. – От меня тут сбежал один. Мне за это хвоста накрутили. Пошли, парень.

Регистратор подвинул ему бланк, он расписался с росчерком.

– Рисковать ни к чему, – сообщил он. – В этом городе и не такое бывает.

Патрульная машина привезла пьяного с окровавленным ухом. Мы направились к лифту.

– Вляпался ты, парень, – поведал мне Спрэнклин в лифте. – Здорово вляпался. – Это вроде как было ему приятно. – В этом городе можно как следует вляпаться.

Лифтер обернулся и подмигнул мне. Я усмехнулся.

– Ты дурака не валяй, парень, – сурово велел мне Спрэнклин. – Я одного тут пристрелил. Удирать хотел. Накрутили мне хвоста за это.

– Вам, видать, и так и этак крутят. Он задумался.

– Ara, – сказал он. – Куда ни кинь, а хвоста накрутят. Такой уж это город. Никакого уважения.

Мы вышли и через двойную дверь прошли в прокуратуру. Телефонный коммутатор был отключен на ночь. В приемной никого не было. В одном–двух кабинетах горел свет. Спрэнклин открыл дверь небольшой комнаты, где помещались письменный стол, картотека, пара жестких стульев и коренастый человек с энергичным подбородком и глупыми глазами. Лицо у него было красное, и он стал заталкивать что–то в ящик стола.

– Стучаться надо, – рявкнул он на Спрэнклина.

– Извиняюсь, мистер Гренц, – пробурчал Спрэнклин. – Я за заключенным следил. Он втолкнул меня в кабинет.

– Наручники снять, мистер Гренц?

– Какого черта ты их вообще надевал, – сварливо осведомился Гренц, глядя, как Спрэнклин отпирает наручники. Связка ключей у него была величиной в грейпфрут, и он долго копался, пока не нашел нужный.

– Ладно, катись, – велел Гренц. – Подожди там, заберешь его обратно.

– У меня вроде дежурство кончилось, мистер Гренц.

– Кончится, когда я скажу.

Спрэнклин побагровел и протиснул свой толстый зад в коридор. Гренц проводил его свирепым взглядом, а когда дверь закрылась, перевел этот взгляд на меня. Я пододвинул стул и сел.

– Я не велел садиться, – проревел Гренц.

Я выудил из кармана сигарету и взял ее в зубы, – И курить не разрешал, – проревел Гренц.

– Мне в тюрьме разрешают курить. Почему здесь нельзя?

– Потому что это мой кабинет. Здесь я хозяин. – Над столом поплыл резкий запах виски.

– Пропустите еще глоточек, – посоветовал я. – Успокаивает. А то мы пришли, помешали.

Он со стуком откинулся на спинку стула. Лицо налилось краской. Я чиркнул спичкой и прикурил. Минута тянулась долго. Потом Гренц вкрадчиво сказал:

– Так, так, крепкий парень. Выпендриваемся? А я тебе вот что скажу.

Приходят сюда такие, всех размеров и в разном виде, а выходят отсюда все одного размера – наименьшего. И в одном виде – в согнутом.

– Зачем вы хотели меня видеть, мистер Гренц? И не стесняйтесь, если желаете приложиться к бутылке. Я сам люблю пропустить глоток, если устал, нервничаю и переработал.

– Вас вроде не очень волнует история, в которую вы влипли.

– А я ни во что не влил.

– Это мы посмотрим. Пока что мне нужны от вас очень подробные показания. – Он повел пальцем на диктофон, стоявший на подставке у стола.?

Сейчас запишем, завтра перепечатаем. Если первый заместитель будет вашими показаниями доволен, он может выпустит вас под подписку о невыезде.

Поехали. – Он включил диктофон. Голос у него был холодный, решительный и нарочно мерзкий. Но правая рука подбиралась обратно к ящику стола. Красные прожилки на носу ему было рановато иметь по возрасту, но они у него были, а белки глаз были нехорошего цвета.

– До чего же от этого устаешь, – заметил я.

– От чего устаешь? – огрызнулся он.

– От жестких человечков в жестких кабинетиках со своими жесткими разговорчиками, которые ни черта не значат. Я проторчал пятьдесят шесть часов в секторе для уголовников. Никто на меня не жмет, не показывает свою власть. Им это пока не нужно. Это у них в запасе, когда потребуется. А почему я туда попал? Меня взяли по подозрению. Что это за чертова система, когда человека пихают за решетку, потому что какой–то полицейский не добился ответа на вопрос? Какие у него были улики? Номер телефона в блокноте. А что он доказал, посадив меня? Ни черта, только, что у него есть власть. Теперь и вы туда же – добиваетесь, чтобы я ощутил, сколько власти от вас исходит в этой папиросной коробке, которую вы именуете своим кабинетом. Посылаете за мной, на ночь глядя, своего запуганного прихвостня. Может, думаете, если я просидел пятьдесят шесть часов наедине со своими мыслями, то разрыдаюсь у вас на груди и попрошу погладить меня по головке, а то в этой большой нехорошей тюрьме так чертовски одиноко? Кончайте вы, Гренц. Пропустите глоток и будьте человеком. Допускаю, что вы просто делаете, что положено. Но для начала снимите кастет. Если вы важная персона, он вам не нужен, а если нужен, значит, вы не такая важная персона, чтобы на меня давить.

Он сидел, слушал и глядел на меня. Потом кисло усмехнулся.

– Красивая речь, – заявил он. – Ну, пар мы выпустили, теперь давайте показания. Будете отвечать на вопросы или сами расскажете?

– Это я для сотрясения воздуха говорил, – сообщил я. – Люблю звук собственного голоса. Я не буду давать показаний. Вы юрист и знаете, что я не обязан.

– Вероятно, – неприветливо отозвался он. – Я закон знаю. И полицейскую работу тоже. Даю вам шанс оправдаться. Не хотите – плакать не буду. Завтра в десять утра могу вызвать вас в суд для предварительного слушания. Может, вас выпустят на поруки, хотя я буду против, но если выпустят, то не даром.

Дороговато обойдется. Вот так можем устроить.

Он посмотрел на какую–то бумагу, прочел ее и перевернул лицом вниз.

– По какому обвинению? – осведомился я.

– Статья тридцать вторая. Сообщничество. Уголовное преступление. Можно заработать до пяти лет в Квентине.

– Вы сначала Леннокса поймайте, – осторожно заметил я. У Гренца что–то было в заначке, я это чувствовал. Что именно – неизвестно, но было точно.

Он откинулся, взял ручку и медленно покатал ее между ладонями. Потом улыбнулся с явным наслаждением.

– Леннокса трудно спрятать, Марлоу. Обычно для розыска нужна фотография, да еще четкая. Но когда у парня располосовано шрамами пол–лица… Не говоря уже о том, что ему всего тридцать пять, а он весь седой. У нас есть четыре свидетеля, а может, еще найдутся.

– Свидетели чего? – Во рту у меня стало горько, словно меня опять ударил капитан Грегориус. Это напомнило про шею, которая распухла и все еще болела. Я осторожно потер больное место.

– Не прикидывайтесь, Марлоу. Судья из верхнего суда Сан–Диего и его жена как раз провожали сына с невесткой на этот самолет. Все четверо видели Леннокса, а жена судьи заметила машину, в которой он приехал, и кто с ним был. Вам остается только молиться.

– Мило, – отозвался я. – Где вы их раскопали?

– Специально объявили по радио и телевидению. Дали полное описание Леннокса, только и всего. Судья позвонил сам.

– Неплохо сработано, – рассудительно заметил я. – Только этого маловато, Гренц. Вам нужно еще поймать его и доказать, что он совершил убийство. А потом доказать, что я про это знал.

Он щелкнул пальцем по телеграфному бланку.

– Выпью все–таки, – решил он. – Слишком много работы по ночам. – Он открыл ящик, поставил на стол бутылку и стаканчик. Налил до краев и лихо опрокинул. – Хорошо, – сказал он. – Сразу легче. Вам, извините, предложить не могу, пока вы под стражей. – Заткнув бутылку, он оставил ее, но недалеко.?

Так говорите, придется что–то доказывать? Ну, а если у нас есть признание, приятель? Тогда как?

Чей–то очень холодный палец легонько прополз у меня по позвоночнику, словно ледяное насекомое.

– А тогда – на что вам мои показания? Он усмехнулся.

– Любим аккуратность в делах. Леннокса привезут сюда и будут судить.

Нам все пригодится. Да дело не в том даже, что нам от вас нужно. А в том, на каких условиях мы, может быть, согласимся вас выпустить – если окажите содействие.

Я не сводил с него глаз. Он немножко повозился в бумагах, покрутился на стуле, взглянул на бутылку. Проявив большую силу воли, оставил ее в покое.

– Может, вас интересует весь сценарий? – внезапно осведомился он, бросив на меня искоса хитрый взгляд. – Что ж, умник, вот как было дело – чтоб не думали, что вас здесь разыгрывают.

Я потянулся к столу, и он решил, что это за бутылкой. Схватил ее и убрал в ящик. Я–то просто хотел положить окурок в пепельницу. Откинувшись, я запалил новую сигарету. Он быстро заговорил.

– Леннокс сошел с самолета в Масатлане – это пересадочный пункт, городок с населением тысяч в тридцать пять. Часа на два–три он исчез. Потом высокий человек – смуглый, черноволосый, весь в ножевых шрамах, взял билет до Торреона на имя Сильвано Родригеса. По–испански он говорил хорошо, но недостаточно хорошо для человека с такой фамилией. А для такого темнокожего мексиканца он был слишком высокого роста. Пилот о нем сообщил. В Торреоне полиция его проворонила. Мексиканские фараоны не слишком шустрые. Только и умеют стрелять по людям. Пока они раскачивались, этот человек нанял самолет чартерным рейсом и улетел в горный городок Отатоклан – летний курорт на озере. Пилот чартерного рейса проходил военную подготовку в Техасе. Хорошо говорил по–английски. Леннокс притворился, что его не понимает.

– Если это был Леннокс, – вставил я.

– Не торопись, приятель. Да он это был. В общем, сходит он в Отатоклане, и регистрируется в гостинице, на этот раз как Марио де Серва.

При нем был револьвер, маузер ?7,65, на что в Мексике, конечно, внимания обращают мало. Но пилоту он чем–то не показался, и он стукнул местным властям. Они поместили Леннокса под наблюдением. Созвонились с Мехико–сити, да и приступили к делу.

Гренц взял со стола линейку и посмотрел вдоль нее – бессмысленное действие, которое позволило ему не глядеть на меня.

Я сказал:

– Так–так. Умница какой, этот чартерный пилот, внимательный к клиентам.

Мерзкая история. Он резко перевел взгляд на меня.

– Нам нужны, – заявил он сухо, – быстрый суд и признание в непредумышленном убийстве, которое мы примем. В некоторые стороны дела мы не станем вникать. В конце концов, такая влиятельная семья.

– То есть Харлан Поттер. Он коротко кивнул.

– По мне, бред это все. Уж Спрингер бы тут разгулялся. Здесь все есть.

Секс, скандал, деньги, неверная жена–красотка, муж – раненый герой войны ? он ведь на войне эти шрамы заполучил? – черт, это месяц не сходило бы с первых страниц. Все газеты в стране слюной бы изошли. А мы поскорей запихиваем это с глаз долой. – Он пожал плечами. – Ладно, раз шеф так хочет, его дело. Так будут показания? – Он обернулся к диктофону, который все это время тихо гудел и мерцал огоньком.

– Выключите, – сказал я.

Он развернулся и одарил меня злобным взглядом.

– Так понравилось в тюрьме?

– Не так уж там паршиво. Приличных знакомств не заведешь, но можно и без них прожить. Образумьтесь, Гренц. Вы пытаетесь сделать из меня стукача.

Может, я упрям или даже сентиментален, но я еще и практичен. Допустим, вы обратились бы к частному сыщику – да, да, понимаю, что вас от этого воротит – но, допустим, у вас не было бы другого выхода. Пошли бы вы к такому, который стучит на своих друзей?

Он смотрел на меня с ненавистью.

– И вот еще что. Не смущает вас, что Леннокс как–то слишком явно маневрировал? Если он хотел, чтобы его поймали, зачем было так хлопотать?

Если же не хотел, у него хватило бы мозгов не выдавать себя в Мексике за мексиканца.

– То есть как? – теперь Гренц уже рычал.

– А так, что, может, вы пичкаете меня белибердой собственного сочинения. Что не было никакого Родригеса с крашеными волосами и никакого Марио де Серва в Отатоклане, и вы так же знаете, где искать Леннокса, как то, где зарыт клад пирата Черной Бороды.

Он снова извлек из ящика бутылку. Налил себе глоток и опять быстро выпил. Медленно расслабился. Повернулся и выключил диктофон.

– Хотел бы я встретиться с тобой на суде, – проскрежетал он. – Люблю обрабатывать таких умников. Ты от этого дельца не скоро отмоешься, дорогуша.

Есть, спать и гулять с ним будешь. А сделаешь шаг в сторону, мы тебя и прихлопнем. Теперь займемся делом, от которого у меня с души воротит.

Он пошарил по столу, подвинул к себе бумагу, лежавшую лицом вниз, перевернул ее и подписал. Когда человек пишет собственную фамилию, это всегда видно. Какой–то особенный жест. Затем он встал, обошел вокруг стола, распахнул дверь своей папиросной коробки и заорал, призывая Спрэнклина.

Толстяк явился. Гренц отдал ему бумагу.

– Это я подписал приказ о вашем освобождении, – сообщил он. – Как слуге общества мне иногда приходится выполнять неприятные обязанности. А интересно вам, почему я его подписал?

Я поднялся.

– Если хотите, скажите.

– Дело Леннокса закрыто, мистер. Нет больше такого дела. Сегодня днем у себя в гостинице он написал полное признание и застрелился. В Отатоклане, как вы уже слышали.

Я стоял, глядя в пустоту. Краешком глаза я увидел, как медленно пятится Гренц, словно боится, что я его стукну. Наверно, жуткий у меня был вид.

Затем он снова очутился у себя за столом, а Спрэнклин вцепился мне в плечо.

– Давай шевелись, – жалобно проныл он. – Хоть раз в жизни можно человеку дома заночевать?

Я вышел вместе с ним и закрыл дверь. Закрывал я ее осторожно, словно там, в кабинете, лежал мертвец.

## Глава 10


Я нашел копию квитанции на свои личные вещи, отдал ее и расписался на первом экземпляре. Пожитки я рассовал по карманам. Через регистрационную стойку перевесился какой–то человек. Когда я отходил, он распрямился и заговорил со мной. Роста он был под два метра и худой, как проволока.

– Подвезти вас домой.

В тусклом свете он казался старо–молодым, усталым и циничным, но на жулика не смахивал.

– Сколько возьмете?

– Даром. Я Лонни Морган из ?Еженедельника?. Кончил работу.

– А, полицейский репортер, – отозвался я.

– Всего на неделю. Обычно околачиваюсь в мэрии.

Мы вышли из здания и нашли на стоянке его машину. Я взглянул на небо.

Можно было разглядеть звезды, хоть и мешало городское зарево. Вечер был прохладный и приятный. Я вдохнул его в себя. Потом влез в машину, и мы отъехали.

– Я живу в Лавровом Ущелье, – сказал я. – Подбросьте меня, куда вам удобно.

– Сюда–то привозят, – заметил он, – а как вы домой доберетесь, их не волнует. Меня интересует это дело, какое–то оно противное.

– Дела вроде бы больше нет, – сообщил я. – Сегодня днем Терри Леннокс застрелился. По их словам. По их словам.

– Как это кстати, – произнес он, глядя вперед через ветровое стекло.

Машина тихо катилась по тихим улицам. – Это поможет им строить стену.

– Какую стену?

– Кто–то строит стену вокруг дела Леннокса, Марлоу. Вы ведь не дурак, сами видите. Не дают они обыграть это дело. Прокурор сегодня вечером отбыл в Вашингтон. На какое–то совещание. Уехал, выпустив их рук самую аппетитную рекламу за последние годы. Почему?

– Меня спрашивать без толку. Я был сдан на хранение.

– Потому что кто–то ему это компенсирует, вот почему. Не грубыми средствами, конечно, не наличными. Кто–то пообещал ему что–то для него выгодное. Только одному человеку, связанному с этим делом, такое под силу.

Отцу этой женщины.

Я откинул голову на спинку.

– Непохоже, – ответил я. – А как же пресса? Харлану Поттеру принадлежат несколько газет, но ведь есть и конкуренты?

Он бросил на меня быстрый насмешливый взгляд и снова перевел его на дорогу.

– Работали когда–нибудь в газете?

– Нет.

– Газетами владеют и издают их люди богатые. Все богачи – члены одного клуба. Конечно, конкуренция существует, и жестокая – за тиражи, за сенсации, за исключительное право публикации. Пока она не вредит престижу, привилегиям и положению владельцев. Если вредит – крышка захлопывается. Дело Леннокса, друг мой, прихлопнуто крышкой. Это дело, друг мой, если его подать с умом, повысило бы тиражи до небес. В нем есть все, что нужно. На суд съехались бы лучшие журналисты со всей страны. Только суда–то не будет. Потому что Леннокс устранился, и дело не завертится. Я же говорю – это очень кстати.

Для Харлана Поттера и его семейства.

Я сел прямо и в упор поглядел на него.

– По–вашему, тут что–то нечисто? Он иронически скривил губы.

– Не исключено, что Ленноксу помогли с самоубийством. – Ну, там ? сопротивление аресту. У мексиканской полиции обычно руки чешутся спустить курок. Хотите маленькое пари, на выгодных условиях – что дырки от пуль никто не считал.

– По–моему, вы ошибаетесь, – сказал я. – Я Терри Леннокса хорошо знал. Он давно уже махнул на себя рукой. Если бы его привезли сюда живым, он позволил бы им делать, что хотят. Признался бы в непредумышленном убийстве.

Лонни Морган покачал головой. Я заранее знал, что он скажет.

– Это не прошло бы. Если бы он ее застрелил или череп проломил – тогда да. Но слишком уж это было по–зверски. У нее лицо разбито в кашу. В лучшем случае его обвинили бы в убийстве второй степени, и то галдеж бы поднялся.

Я сказал:

– Может, вы и правы.

Он снова взглянул на меня.

– Значит, вы его знали. Верите во все это?

– Я устал. Мозги не ворочаются.

Наступило долгое молчание. Потом Лонни Морган спокойно заметил:

– Будь у меня ума побольше, чем у простого газетчика, я бы решил, что он ее вовсе и не убивал.

– Тоже мысль.

Он сунул в зубы сигарету и прикурил, чиркнув спичкой о щиток. Молча затянулся. На худом его лице было сосредоточенное и хмурое выражение. Мы доехали до Лаврового Ущелья, я сказал ему, где свернуть с бульвара и где поворот на мою улицу. Машина взобралась в гору и остановилась у подножия лестницы.

Я вылез.

– Спасибо, Морган. Выпить хотите?

– В следующий раз. Вам, наверное, лучше побыть одному.

– Это я успею. На это время всегда есть.

– Вам надо с другом попрощаться, – произнес он. – Видно, это была настоящая дружба, раз вы дали из–за него упрятать себя за решетку.

– Кто это вам сказал? Он слегка усмехнулся.

– Мало ли что я знаю, да напечатать не могу. Пока. До встречи.

Я захлопнул дверцу, он развернулся и покатил вниз. Когда хвостовые огни исчезли за поворотом, я вскарабкался по лестнице, подобрал газеты с порога и открыл себе дверь в пустой дом. Зажег все лампы и открыл все окна. Воздух был затхлый.

Я сварил кофе, выпил его и достал из банки пять сотенных бумажек. Они были туго свернуты и засунуты сбоку под кофе. Я походил взад–вперед с чашкой в руке, включил телевизор, выключил, посидел, постоял и снова сел. Проглядел газеты, накопившиеся на крыльце. Дело Леннокса сперва подавалось с помпой, но уже сегодня утром ушло с первых страниц. Была фотография Сильвии, а Терри не было. Был моментальный снимок с меня, о существовании которого я и не подозревал. ?Частный детектив задержан для допроса?. Выло большое фото дома Ленноксов в Энсино. Псевдоанглийское строение, с огромной островерхой крышей, а на мытье окон, должно быть, уходило не меньше ста долларов. Оно стояло на бугре посреди участка акра в два, что для Лос–Анджелеса немало.

Был снимок и дома для гостей – миниатюрной копии большого здания. Его окружали густые деревья. Оба снимка были явно сделаны издалека, а потом увеличены. Фотографин того, что газеты именовали ?комнатой смерти?, не было.

Все это я видел раньше, в тюрьме, но теперь читал и смотрел другими глазами. Понять можно было одно – что убили богатую и красивую женщину и что прессу близко не допускали. Значит, влияние старика было пущено в ход уже давно. Уголовные репортеры, конечно, скрежетали зубами, но впустую. Все сходилось. Если Терри дозвонился тестю в Пасадену в ту самую ночь, как ее убили, то вокруг дома был расставлен десяток охранников еще до того, как про убийство узнала полиция.

Не сходилось лишь одно – то, как именно ее убили. Ни за какие деньги я не поверил бы, что Терри мог такое сделать.

Я выключил свет лампы и сел у открытого окна. В листве пересмешник выдал несколько трелей и, очень довольный собой, отошел ко сну. У меня зачесалась шея, тогда я побрился, принял душ и лег. Я лежал на спине, вслушиваясь в темноту, словно вдали зазвучит голос спокойный и терпеливый, который все объяснит. Голоса не было, я знал, что и не будет. Никто не собирался объяснять мне дело Леннокса. Да это было и ни к чему. Убийца сознался и ушел из жизни. Даже предварительного слушания не будет.

Очень кстати – как выразился Лонни Морган из ?Еженедельника?. Если Терри Леннокс убил свою жену – прекрасно. Теперь его не нужно судить и вытаскивать на свет все некрасивые подробности. Если он ее не убивал – тоже прекрасно. Мертвец – лучший козел отпущения на свете. Он не будет оправдываться.

## Глава 11


Утром я снова побрился, затем оделся, поехал своей обычной дорогой в город, поставил машину на обычном месте. Если служитель на стоянке и знал, что я теперь лицо известное, то скрыл это очень ловко. Я поднялся наверх, пошел по коридору и достал ключи от конторы. За мной наблюдал какой–то смуглый парень пижонского типа.

– Ты Марлоу?

– Ну?

– Будь на месте, – сказал он. – С тобой поговорить хотят. – Он отклеил спину от стены и удалился неспешной походкой.

Я вошел к себе и подобрал с пола почту. Часть лежала на столе, куда ее положила вечером уборщица. Распахнув окна, я вскрыл конверты и выбросил ненужное, то есть практически все. Переключив входной звонок на другую дверь, набил трубку и стал сидеть, ждать, не раздастся ли крик о помощи.

Я думал о Терри Ленноксе как–то отвлеченно. Он был уже далеко – седые волосы, лицо в шрамах, легкое обаяние и гордость на свой особый лад. Я его не судил, не анализировал – ведь не спрашивал я его раньше, как его ранило или угораздило жениться на Сильвии. Он был словно человек, с которым знакомишься на пароходе. Вроде бы хорошо узнаешь, но в то же время и не знаешь вовсе. И исчез он похоже – попрощались на пирсе, пока, старина, будем держать связь – но ты знаешь, что ни ты, ни он больше не объявятся. Очень возможно, что вы с ним никогда уже не встретитесь. А если и встретитесь, это будет абсолютно другой человек – член фешенебельного клуба. Как бизнес? Да неплохо. Хорошо выглядите. Вы тоже. Я в весе слишком прибавил. Ох, не говорите. Помните нашу поездку на ?Франконии? (или как ее там?). Еще бы, прекрасно прокатились, правда?

Черта с два, прекрасно. Ты подыхал со скуки. Только потому и заговорил с соседом, что рядом не было никого поинтереснее. Может, и у нас с Терри Ленноксом так было? Нет, не совсем так. Во мне жила часть Терри. Я вложил в него время, и деньги, и три дня в каталажке, не говоря уже про хук в челюсть и удар по шее, который я чувствовал при каждом глотке. А теперь он умер, и я не мог вернуть ему его пять сотен. От этого я разозлился. Всегда злишься на мелочи.

Звонок в дверь и по телефону раздались одновременно. Я взял сперва трубку – звонок в дверь означал всего лишь, что кто–то вошел в мою тесную приемную.

– Мистер Марлоу? С вами будет говорить мистер Эндикотт.

Он подошел к телефону.

– Это Сюэлл Эндикотт, – представился он, будто не знал, что его чертова секретарша уже довела это до моего сведения.

– Доброе утро, мистер Эндикотт.

– Приятно услышать, что вас выпустили. Наверное, ваша идея – не оказывать сопротивления – оказалась правильной.

– Это не моя идея. Просто упрямство.

– Сомневаюсь, что вы снова услышите об этом деле.

Но если услышите и вам понадобится помощь, дайте мне знать.

– Вряд ли. Он умер. Поди докажи, что мы с ним вообще встречались. Потом надо доказать, что я знал о преступлении. А потом – что он преступник и скрывается от закона.

Он прочистил горло.

– Может быть, – осторожно заметил он, – вам не сказали, что он оставил полное признание?

– Сказали, мистер Эндикотт. Я сейчас говорю с юристом. Разрешается ли мне произнести, что и подлинность, и правдивость этого признания тоже еще надо доказывать?

– Боюсь, что у меня нет времени для юридических дискуссий, – отрезал он. – Я улетаю в Мексику для выполнения довольно грустного долга.

Догадываетесь, какого?

– Гм. Смотря кого вы представляете. Вы ведь так и не сказали, помните?

– Прекрасно помню. Ну, до свидания, Марлоу. Мое предложение о помощи остается в силе. Но позвольте дать вам еще и совет. Не будьте слишком уверены, что у вас все в порядке. Ваш бизнес очень уязвим.

Он повесил трубку. Я посидел минутку, не снимая руки с телефона и насупившись. Затем стер с лица хмурое выражение, встал и открыл дверь в приемную.

Возле окна сидел человек и листал журнал. На нем был серо–голубоватый костюм в еле заметную клеточку, на скрещенных ногах – черные мокасины, удобные, как домашние туфли – такие не протирают на каждом шагу дырки в носках. Белый платок был сложен квадратиком, и за ним виднелся краешек темных очков. Волосы у него были густые, темные и волнистые. Загорел он до черноты. Он вскинул на меня глаза, блестевшие, словно у птицы, и растянул в улыбке губы под ниточкой усов. Галстук у него был темно–коричневый, прекрасно вывязанный, рубашка сверкала белизной.

Он отбросил журнал.

– Ну и дерьмо печатают, – сообщил он. – Это я про Костелло читал. Многие знают насчет Костелло. Столько же, сколько я про Елену Прекрасную.

– Чем могу вам быть полезен?

Он неторопливо смерил меня взглядом.

– Ишь, Тарзан на красном самокате, – сказал он.

– Что?

– Ты, Марлоу, Тарзан на красном самокате. Потрепали они тебя прилично?

– Так себе. Вам до этого какое дело?

– А после звонка Олбрайта Грегориусу трогали тебя?

– Нет. После – нет. Он быстро кивнул.

– Ну, ты и нахал – самого Олбрайта попросил вызво лить тебя от этого жлоба.

– Я спрашиваю, какое вам до этого дело. Кстати, я не знаком с начальником полиции Олбрайтом и ни о чем его не просил. С какой стати ему за меня заступаться?

Он угрюмо уставился на меня. Потом медленно встал – грациозно, как пантера. Прошелся по комнате, заглянул в кабинет. Дернул в мою сторону подбородком и вошел туда. Такие парни всюду хозяева. Я вошел следом и закрыл дверь. Он стоял у окна, насмешливо обозревая помещение.

– Мелочь ты, – изрек он. – Совсем мелкая рыбешка. Я сел на стол, ожидая, что будет дальше.

– Сколько имеешь в месяц, Марлоу? Я промолчал и закурил трубку.

– Семь пятьдесят, наверное, твой потолок, – заявил он, Я уронил обгорелую спичку в пепельницу и выпустил клуб дыма.

– Мелочь ты пузатая, Марлоу. Грошовый деятель. Тебя разглядеть – лупу надо. – Я ничего не сказал и на это. – И душа у тебя дешевая. Весь дешевый, до дна. Столкнулся с парнем, глотнули по рюмке – другой, почесали языком, сунул ты ему пару монет, когда он был на мели, и сам купился на это с потрохами.

Как примерный ученик, который ?Френка Мэрривела? начитался. Нет у тебя ни закваски, ни мозгов, ни связей, ни воображения, а туда же – выпендриваешься и думаешь, что к тебе обниматься полезут. Тарзан на красном самокате. – Он утомленно улыбнулся. – По моим понятиям, в тебе только и есть, что на грош пустого места.

Он перегнулся через стол и тыльной стороной руки хлестнул меня по лицу, – не больно, небрежно и презрительно, все с той же улыбочкой. Я не шевельнулся и тут. Тогда он медленно опустился на место, оперся локтем о стол, а загорелой рукой подпер загорелый подбородок. Птичьи блестящие глаза уставились на меня, и в них не было ничего, кроме блеска.

– Знаешь, кто я, дешевка?

– Вы Менендес. Ребята зовут вас Менди. У вас заведение на Стрипе.

– Да? А как я всего добился?

– Откуда мне знать? Наверное, начинали сутенером в мексиканском борделе.

Он извлек из кармана золотой портсигар и прикурил коричневую сигарету от золотой зажигалки. Выпустил едкий дым и кивнул. Положил портсигар на стол и погладил его кончиками пальцев.

– Я большой и плохой, Марлоу. Делаю кучу денег. Куча денег нужна, чтобы подмазывать ребят, которые нужны, чтобы делать кучу денег и подмазывать других нужных ребят. У меня домишко в Бель–Эре, стоит девяносто кусков, и отделка уже обошлась во столько же. У меня красавица–жена, блондинка, и двое ребятишек учатся в частных школах на Востоке. У моей жены камешков на сто пятьдесят кусков и на семьдесят пять мехов и тряпок. У меня дворецкий, две горничные, повар, шофер, не считая этой макаки, которая ходит за мной по пятам. Меня везде знают. Все у меня лучшее: лучшая еда, лучшая выпивка, лучшие номера в гостинице. У меня земля во Флориде и морская яхта с командой в пять человек. У меня ?бентли?, два ?кадиллака? и ?крайслер? для моего парнишки. Через пару лет дочка тоже такой получит. А у тебя что?

– Немного, – сказал я. – В этом году у меня есть целый дом, где я живу один.

– Женщины нет?

– Я живу сам по себе. Вдобавок у меня есть то, что здесь перед вами, потом двенадцать сотен в банке и несколько тысяч в облигациях. Довольно с вас?

– Какой у тебя потолок был за один раз?

– Восемьсот пятьдесят.

– Черт, с какой же мелочью я дело имею!

– Хватит выламываться и говорите, что вам нужно. Он потушил недокуренную сигарету и тут же закурил новую. Откинулся на спинку, скривив рот.

– Мы втроем сидели в укрытии и ели, – сказал он. – Холодище жуткий, снег кругом. Ели из банок. Холодное. Обстреливали нас из минометов, немножко и артиллерия. Синие мы были, прямо посинели от холода – Рэнди Старр, и я, и этот Терри Леннокс. И вот шлепается нам под ноги минометный снаряд и не разрывается, шут его знает, почему. Эти фрицы выкидывали такие фокусы.

Чувство юмора у них ненормальное. Иногда думаешь – пронесло, а через три секунды он как жахнет! Терри хватает эту штуку, и не успели мы с Рэнди опомниться, выскакивает из укрытия. Одним махом. Как хороший футболист.

Кидается лицом на землю, отшвыривает снаряд, а тот и грохнул на лету. Почти все осколки прошли над ним, но щеку ему все же обстругало. Тут фрицы пошли в атаку, а нас уже и след простыл.

Менендес замолчал и уставился на меня своими блестящими темными глазками.

– Спасибо, что рассказали, – сказал я.

– Понимаешь шутки, Марлоу. Ты в порядке. Мы с Рэнди потом потолковали и решили: от того, что стряслось с Терри Ленноксом, у любого парня мозги бы поехали. Мы–то долго думали, что он погиб, так нет ведь. Он к фрицам попал.

Полтора года они над ним трудились. Поработали неплохо, но измучили его вдрызг. Больших денег нам стоило, пока мы узнали, и больших денег стоило его найти. Но мы прилично подзаработали после войны на черном рынке. Могли себе позволить. За то, что Терри нам жизнь спас, получил он наполовину новое лицо, седые волосы да расшатанные нервишки. На Востоке стал прикладываться к бутылке, забирали его время от времени, в общем, совсем расклеился. Что–то у него засело в башке, да мы так и не узнали, что. Вдруг – бац! – он женится на этой богатой дамочке и снова в седле. У нас с Рэнди никак не получалось ему помочь. Только вот немного поработал он в Вегасе, а больше ничего от нас не хотел. А когда вляпался в настоящее дерьмо, пришел не к нам, а к тебе, дешевка, к парню, на котором вся полиция верхом ездит. Теперь вот и он сыграл в ящик, и даже не попрощался, не дал шанса ему отплатить. Я мог бы его вывезти из страны быстрее, чем шулер колоду тасует. А он идет плакать в жилетку тебе. Обидно. К дешевке идет, к парню, на котором полиция верхом ездит.

– Они верхом ездят на ком пожелают. Что вы теперь от меня хотите?

– Чтоб ты отвалил, – твердо произнес Менендес.

– Куда отвалил?

– Не пробуй нажиться на деле Леннокса или рекламу себе на нем делать.

Теперь все, с концами. Терри нет, и мы не хотим, чтобы его память ворошили.

Парень и так намучился.

– Бандит с нежными чувствами, – сказал я. – Умереть можно.

– Закрой поддувало, дешевка. Менди Менендес спорить не любит. Он приказывает. Зарабатывать ты на этом не будешь. Усек?

Он встал. Беседа была закончена. Взял со стола свои перчатки. Они были из белоснежной кожи. Казалось, он их ни разу и не надевал. Шикарный тип, этот мистер Менендес. Но при все своем шике опасный, как сто чертей.

– За рекламой не гонюсь, – сказал я. – И никто мне не предлагал ни цента.

Да и кто станет предлагать, и за что?

– Кончай прикидываться, Марлоу. Ты три дня просидел в клоповнике не потому, что ты такой хороший. Тебе кой–что отстегнули. Кто – не скажу, но догадываюсь. И тот, про кого я думаю, может всегда подкинуть еще. Дело Леннокса закрыто и останется закрытым, даже если… – он запнулся и хлестнул перчатками по столу.

– Даже если Терри ее не убивал, – сказал он.

Его удивление было таким же фальшивым, как позолота на обручальном кольце, что покупают накануне уик–энда. – Тут я бы с тобой спорить не стал, дешевка. Да только непохоже на то. Но если бы даже было так – и если бы сам Терри все устроил, как сейчас – так оно и останется.

Я ничего не ответил. Он лениво усмехнулся.

– Тарзан на красном самокате, – проворчал он. – Крепкий паренек. Пускает меня к себе и дает ходить по себе ногами. Первый встречный может его нанять за пару центов и ездить на нем верхом. Ни монеты, ни семьи, ни будущего, один пшик. До встречи, дешевка.

Я сидел молча, стиснув челюсти, не сводя глаз с его золотого портсигара, блестевшего на углу стола. Я чувствовал себя постаревшим и усталым. Медленно встав, я потянулся за портсигаром.

– Вы вот это забыли, – сказал я, огибая стол.

– У меня таких полдюжины, – осклабился он. Подойдя поближе, я подал ему портсигар. Он небрежно протянул за ним руку.

– А вот таких полдюжины не хочешь? – осведомился я и ударил его в живот что было сил.

Он охнул и перегнулся пополам. Портсигар упал на пол. Прижавшись спиной к стене, он судорожно задергал руками и с трудом пытался втянуть в себя воздух. С него лил пот. Очень медленно, с большим усилием, он выпрямился, и мы снова оказались лицом к лицу. Я протянул руку и провел пальцем ему по скуле. Он вынес это молча. Наконец ему удалось скривить смуглое лицо в улыбку.

– Не думал, что тебя на это хватит, – заявил он.

– В другой раз приходи с револьвером – или не зови меня дешевкой.

– У меня холуи есть, чтобы револьверы таскать.

– Приводи его, понадобится.

– Сильно надо постараться, чтобы ты рассердился, Марлоу.

Я пододвинул ногой золотой портсигар, нагнулся, поднял его и передал Менендесу. Он взял его и уронил в карман.

– Сначала я стал тебя вычислять, – сказал я, – Зачем тебе надо было время тратить, являться сюда, изводить меня. Потом мне это надоело. Все бандиты однообразны. Как будто играешь в карты, а в колоде – одни тузы. Все у тебя вроде есть, и ничего у тебя нет. Только и умеешь, что собой любоваться.

Понятно, почему Терри не пошел к тебе за помощью. Это все равно, что взаймы просить у шлюхи.

Он осторожно потрогал живот двумя пальцами.

– Вот это ты зря сказал, дешевка. Доиграешься.

Он подошел к двери, открыл ее. Телохранитель оторвался от стены напротив и повернулся к нему. Менендес дернул подбородком. Телохранитель вошел в контору и стал, равнодушно разглядывая меня.

– Хорошенько погляди на него, Чик, – велел Менендес. – Чтоб узнал, в случае чего. Может, у тебя к нему дело будет.

– Видал я таких, шеф, – сказал прилизанный смуглый парень, почти не размыкая губ – их любимая манера. – С ним больших хлопот не будет.

– Не подпускай его к брюху, – произнес Менендес с кислой ухмылкой. – У него правый хук будь здоров. Телохранитель презрительно усмехнулся мне в лицо.

– Куда ему так близко подобраться.

– Ну, пока, дешевка, – попрощался со мной Менендес и вышел.

– До встречи, – надменно бросил телохранитель. – Я Чик Агостино. Теперь увидишь меня – узнаешь.

– Как рваную газету, – сказал я. – Напомни, чтобы я тебе на личико не наступил.

На скулах у него заходили желваки. Затем он резко повернулся и вышел вслед за своим боссом.

Дверь медленно закрылась на пневматических петлях. Я прислушался, но не услыхал их шагов по коридору. Они ступали мягко, как кошки. Просто для проверки минуту спустя я снова открыл дверь и выглянул наружу. Но коридор был пуст.

Я вернулся к столу, сел и немного поразмышлял, почему Менендес, влиятельный здешний рэкетир, не пожалел труда, явился самолично ко мне в контору и предупредил, чтобы я не лез, куда не просят, – буквально через несколько минут после того, как я получил такое же предупреждение, только в других словах, от Сьюэела Эндикотта.

Ни до чего не додумавшись, я решил хотя бы довести дело до конца. Сняв телефонную трубку, я заказал разговор с клубом ?Черепаха? в Лас–Вегасе:

Филип Марлоу вызывает м–ра Рэнди Старра. Прокол, М–ра Старра нет в городе, не желаю ли я поговорить с кем–нибудь другим? Я не желаю. Мне и со Старром–то не так уж приспичило беседовать. Так, мимолетная прихоть. Он был слишком далеко и не мог меня стукнуть.

Три дня после этого ничего не происходило. Никто меня не бил, не стрелял в меня и не велел по телефону соваться, куда не следует. Никто не обращался с просьбой разыскать блудную дочь, сбежавшую жену, потерянное жемчужное ожерелье или пропавшее завещание. Я сидел на месте, уставившись в стену. Дело Леннокса свернулось почти так же внезапно, как возникло.

Состоялось короткое предварительное слушание, на которое меня не вызвали.

Провели его в необычное время, без присяжных, никого не оповестив.

Следователь вынес вердикт – что смерть Сильвии Поттер Рестерхайм Ди Джорджно Леннокс последовала от руки ее мужа Теренса Уильяма Леннокса, впоследствии скончавшегося на территории за пределами юрисдикции данного следственного органа. Признание Терри, вероятно, было зачитано и внесено в протокол.

Следствие, вероятно, сочло, что его проверили достаточно тщательно.

Тело выдали для погребения. Его отвезли самолетом на север и похоронили в семейном склепе. Прессу не приглашали. Никто не давал интервью – особенно м–р Харлан Поттер, который не давал интервью вообще никогда. Увидеть его было не легче, чем далай–ламу. Обладатели ста миллионов долларов живут особой жизнью, за частоколом из слуг, телохранителей, секретарей, адвокатов и послушных управляющих. Предполагается, что они едят, спят, одеваются, что им стригут волосы. Но наверняка это неизвестно. Все, что вы про них читаете или слышите, обработано специальной командой, которая получает большие деньги за то, что создает и поддерживает нужный образ – простой, чистый и надежный, как стерильная игла.

Истине он не обязан соответствовать. Он обязан соответствовать известным фактам, а факты эти можно пересчитать по пальцам.

Когда клонился к вечеру третий день, зазвонил телефон, и состоялась моя беседа с человеком, сказавшим, что его зовут Говард Спенсер, что он ненадолго приехал в Калифорнию как представитель одного нью–йоркского издательства, что он хотел бы кое–что со мной обсудить – и нельзя ли нам встретиться завтра в одиннадцать утра в баре гостиницы ?Биверли–Ритц?.

Я спросил, что обсудить.

– Довольно деликатную проблему, – сказал он. – Но абсолютно в рамках этики. Если мы не придем к соглашению, я, естественно, оплачу вам потерянное время.

– Спасибо, м–р Спенсер, этого не нужно. А кто меня вам рекомендовал ? какой–нибудь мой знакомый?

– Он про вас слышал, в том числе и про ваше недавнее столкновение с законом. Должен сказать, м–р Марлоу, что именно это меня и заинтересовало.

Мое дело, однако, никак не связано с этой трагедией. Просто… хотя, давайте поговорим все–таки не по телефону, а за столиком.

– Вас действительно не смущает, что я сидел в клоповнике?

Он засмеялся. И звук голоса, и смех у него были приятные.

– С моей точки зрения, м–р Марлоу, это лучшая рекомендация. Собственно, не тот факт, что вы побывали, по вашему выражению, в клоповнике, а то, что вы, видимо, чрезвычайно скрытный человек и не поддаетесь давлению.

Этот парень говорил, четко выделяя каждую запятую, словно в тяжеловесном романе. Во всяком случае, когда разговаривал по телефону.

– Ладно, м–р Спенсер, я буду утром в баре.

Он поблагодарил и повесил трубку. Я задумался, кто бы мог мне это подбросить. Решил, что Сьюзел Эндикотт, и позвонил ему, проверить. Но его уже неделю как не было в городе. Вообще–то, какая разница. Даже в моем бизнесе бывает, что какой–то клиент остался мной доволен. А работа мне пригодилась бы, потому что нужны были деньги – по крайней мере, так я считал до вечера, пока не вернулся домой и не обнаружил письмо с вложенным в него портретом Мэдисона.

## Глава 12


Письмо лежало в красно–белом ящике в виде скворечника у подножия моей лестницы. Деревянный дятел на скворечнике торчал вертикально, – значит, в ящик опустили письмо – но я и тут не стал бы заглядывать внутрь, потому что на этот адрес мне почта никогда не приходила. Однако дятел недавно лишился клюва, и излом был свежий. Какой–нибудь шустрый мальчик стрельнул в него из своего атомного ружьишка.

На конверте был штамп ?Correo Aereo? и куча мексиканских марок, а почерк я, наверное, не узнал бы, если бы в последнее время так много не думал о Мексике. Число на штемпеле я разобрать не мог. Его ставили от руки, и чернил на подушечке явно не хватало. Письмо было толстое. Я поднялся по лестнице. Уселся в гостиной и стал читать. Вечер казался очень тихим. Может быть, письмо от мертвеца приносит с собой особую тишину.

Начиналось оно без даты и без обращения.

?Я сижу у окна на втором этаже, в номере не слишком чистой гостиницы, в городе под названием Отатоклан – это горный городишка у озера. Прямо под окном – почтовый ящик, и когда официант принесет кофе, который я заказал, он заберет письмо и снизу покажет мне его, а потом опустит в прорезь. За это он получит бумажку в сто песо, для него это куча денег.

К чему все эти выкрутасы? К тому, что за дверью безотлучно караулит смуглый тип в остроконечных туфлях и грязной рубашке. Он чего–то ждет, чего – не знаю, но меня не выпускает. Это неважно, главное, чтобы письмо было отправлено. Посылаю эти деньги вам, потому что мне они не нужны, а местная жандармерия обязательно их прикарманит. Это не значит, что я с вами расплачиваюсь. Считайте, что этим я прошу прощения за все ваши неприятности и выражаю уважение к приличному человеку. Я, как обычно, сделал все не правильно, но у меня еще остается револьвер. Думаю, что по главному вопросу вы уже пришли к верному выводу. Убить ее я мог бы – и, возможно, убил, но то, другое, я бы сделать не мог никогда. Такое зверство не по моей части. Так что дело явно нечисто. Но это не имеет никакого значения. Теперь главное избежать ненужного и бесполезного скандала. Ее отец и сестра не сделали мне ничего плохого. Им еще жить да жить, а мне жизнь опротивела до крайности. Подонка из меня сделала не Сильвия, я и до нее таким был. Не могу понять, почему она за меня пошла. Наверно, просто из каприза. По крайней мере, она умерла молодой и красивой. Говорят, разврат мужчину старит, а женщине сохраняет молодость. Много чего болтают. Говорят, что богатые от всего могут уберечься и что у них в мире не бывает зимы. Я среди них жил ? это одинокие и скучающие люди.

Я написал признание. Мне слегка не по себе и довольно страшно. Про такое пишут в книгах, но там все не правда. Когда это случается с тобой, когда у тебя ничего не осталось, кроме револьвера в кармане, когда тебя загнали в грязную гостиницу в чужой стране, и выход у тебя только один ? поверьте, старина, ничего тут нет возвышенного или драматического. Это просто мерзко, страшно, грязно и уныло.

Так что не забудьте это все и меня заодно. Но сперва выпейте за меня у Виктора ?лимонную корочку?. А когда будете в следующий раз варить кофе, налейте и мне чашку, добавьте в нее виски, прикурите мне сигарету и положите возле чашки. А потом забудьте всю эту историю. Терри Леннокс передачу закончил, точка. Так что – прощайте.

В дверь стучат. Наверно, идет официант с кофе. Если это не он, придется стрелять. Мне, в общем, нравятся мексиканцы, только тюрьмы их не по душе.

Пока. Терри?.

Вот и все. Я сложил письмо и засунул обратно в конверт. Значит, это все–таки оказался официант с кофе. Иначе письмо не дошло бы. И вложенный в него портрет Мэдисона тоже. Портрет президента Мэдисона – это банкнота в пять тысяч долларов.

Он лежал на столе, зеленый и хрустящий. Я таких никогда не видел. Да и не всякому банковскому клерку они попадаются. Возможно, типы вроде Рэнди Старра и Менендеса носят их при себе на мелкие расходы. Если попросить в банке такой билет, вряд ли он там найдется. Они затребуют его из федерального резервного банка. На это может уйти несколько дней, В обращении по всей стране их не больше тысячи штук. Мой красиво сиял. Словно небольшое самостоятельное светило.

Я долго сидел, глядя на него. Потом убрал его в папку для писем и пошел на кухню, варить этот кофе. Все, что он меня просил, я сделал, пусть это и звучит сентиментально. Налил две чашки, добавил каплю виски, поставил его чашку туда, где он сидел в последнее утро. Прикурил ему сигарету и положил рядом на пепельницу. Я смотрел, как поднимаются пар от кофе и тонкая струйка дыма от сигареты. За окном в кустах суетилась какая–то птица, тихонько чирикая сама с собой и время от времени всплескивая крыльями.

Потом пар от кофе перестал идти, а сигарета – дымиться и превратилась просто в окурок на ободке пепельницы. Я выбросил ее в мусорное ведро под раковиной, вылил кофе, вымыл и убрал чашку.

Вот и все. За пять тысяч долларов и больше можно было сделать.

Немного погодя я отправился в кино на последний сеанс. Смысла в фильме не было никакого. Я почти не видел, что происходило на экране. Просто шум и большие лица. Вернувшись домой, я расставил на доске очень скучную партию Руи Лопеса, но и в ней смысла оказалось не больше. Тогда я лег спать.

Но сон не приходил. В три часа ночи я бродил по комнате и слушал произведение Хачатуряна для тракторного завода. У него это называлось скрипичным концертом. Я бы назвал это шлепаньем ослабевшего ременного привода и в конце концов послал его к черту.

Для меня бессонная ночь такая же редкость, как встреча с толстым почтальоном. Если бы не завтрашнее свидание с м–ром Говардом Спенсером в ?Ритц–Биверли?, я бы усидел бутылку и вырубился напрочь. А если мне еще раз повстречается вежливый пьяница в роллс–ройсе ?серебряный призрак?, я срочно отбуду в нескольких направлениях. Нет опаснее ловушек, чем те, что мы ставим себе сами.

## Глава 13


В одиннадцать утра я сидел в третьей кабинке справа – если считать от двери в обеденный зал. Я поместился спиной к стене и видел всех, кто входил и выходил. Утро было ясное, без смога, даже без тумана, и за стеклянной стеной бара сверкал под солнцем плавательный бассейн, тянувшийся снаружи вдоль всего ресторана. На верхнюю площадку вышки подымалась по лесенке девушка в белом купальнике, с соблазнительной фигурой. Я смотрел на белую полоску кожи между краем купальника и загорелыми ляжками. Смотрел плотоядно.

Потом она скрылась под навесом, а через секунду мелькнула в воздухе, сделав в прыжке полтора оборота. Высоко взметнулись брызги, и в воздухе на миг повисла радуга, почти такая красивая, как сама девушка. Выйдя из воды, девушка сняла белую шапочку и потрясла своей обесцвеченной прической.

Подрагивая задом, она направилась к белому столику и уселась рядом с молодцом в белых спортивных штанах, темных очках и с таким ровным загаром, какой бывает только у служителей при бассейне. Он перегнулся и похлопал ее по ляжке. Она распахнула рот величиной с пожарное ведро и засмеялась. На этом мой интерес к ней исчерпался. Смеха я не слышал, но мне хватило и этой дыры, разверзшейся на лице, когда она расстегнула зубы.

В баре было почти пусто. Через три кабинки от меня пара ловкачей пыталась всучит друг другу акции ?Двадцатого века – Фоке?, расплачиваясь вместо денег широкими жестами. На столике у них стоял телефон, и каждые две–три минуты они разыгрывали спектакль, узнавая, не подкинул ли кто Зануку какую–нибудь блестящую идею. Оба были молоды, смуглы, напористы и полны жизненных сил. В телефонный разговор они вкладывали столько мышечной активности, сколько я потратил бы, чтобы втащить толстяка на четвертый этаж.

На табурете у стойки сидел грустный человек. Он беседовал с барменом, который протирал стакан и слушал с той улыбкой, что бывает, когда людям хочется не улыбаться, а заорать во весь голос. Клиент был среднего возраста, хорошо одет и пьян. Поговорить ему хотелось, но даже если бы и не хотелось, из него все равно бы текли слова. Он был вежлив, дружелюбен, и язык у него еще не слишком заплетался, но было ясно, что по утрам он вставал в обнимку с бутылкой и не расставался с ней до ночи. Таким он останется на всю жизнь, и вся его жизнь будет в этом. Узнать, как он до этого дошел, невозможно – даже если он сам расскажет, все будет не правдой, В лучшем случае, слабым воспоминанием о правде. В каждом тихом баре мира есть такой грустный человек.

Я взглянул на часы и увидел, что влиятельный издатель опаздывает уже на двадцать минут. До получаса я решил подождать, а потом уйти. Нельзя позволять клиенту хозяйничать. Если он садится вам не шею, то решает, что вы подставляете шею и другим, а он вас не для того нанимал. Не так уж я сейчас нуждался в работе, чтобы прислуживать какому–то болвану с восточного побережья. Знаем мы этих начальников, что сидят в обшитых деревом кабинетах где–нибудь на восемьдесят пятом этаже, при селекторе, на столе кнопки в два ряда, а у секретарши такие большие, красивые и зовущие глаза. Такой тип велит вам явиться ровно в десять, а сам вплывает два часа спустя, окутанный облаком винных паров, и если вы не встречаете его смиренно–радостной улыбкой, он впадает в такой пароксизм руководящего негодования, что требуется месяц на курорте Акапулько, чтобы снова привести его в форму.

Мимо проплыл пожилой официант, бросил вопросительный взгляд на мой разбавленный виски. Я покачал головой, он кивнул своим седым бобриком, и тут явилась Мечта. Когда она вошла, мне на миг почудилось, что в баре все стихло, что ловкачи перестали ловчить, а пьяный – бормотать, и стало так, словно дирижер постучал по пульту, воздел руки и замер.

Она была стройная, довольно высокая, одета в белый полотняный костюм с шарфом в черный горошек. Волосы у нее были бледно–золотые, как у сказочной принцессы. Им было уютно в крошечной шляпке, словно птице в гнезде. Глаза были редкого цвета – васильковые, а ресницы длинные и, может быть, слишком светлые. Она подошла к столику напротив меня, стягивая на ходу белую перчатку с раструбом, и пожилой официант уже отодвигал столик с таким усердием, какого мне ни от одного официанта не видать. Она села, засунула перчатки за ремешок сумочки и поблагодарила его такой нежной, такой восхитительно–ясной улыбкой, что его чуть не хватил удар. Она что–то заказала, очень тихо. Он бросился исполнять, вытянув шею. Теперь у него появилась цель в жизни.

Я не сводил с нее глаз. Она меня на этом поймала. Потом перевела взгляд на полдюйма выше, и меня не стало на свете. Но где бы я ни был, дыхание у меня перехватило.

Блондинки бывают разные, слово ?блондинка? теперь звучит почти комически. Все виды блондинок хороши по–своему, за исключением разве что этих, с металлическим оттенком, – на самом деле они такие же блондинки, как зулусы, а характер мягкий, как тротуар. Есть миниатюрная хорошенькая блондинка, которая щебечет и чирикает, есть и крупная, статная, под сине–ледяным взглядом которой хочется встать по стойке ?смирно?. Есть блондинка, которая выдает вам тот еще взгляд из–под ресниц, и дивно благоухает, и мерцает, и виснет у вас на руке, но когда вы доводите ее до дома, ее сразу одолевает страшная усталость. Она так беспомощно разводит руками и жалуется на проклятую головную боль, и вам хочется ее стукнуть, но мешает радость, что головная боль обнаружилась, прежде чем вы вложили в страдалицу слишком много времени, денег и надежд. Потому что эта головная боль всегда будет наготове – вечное оружие, такое же смертоносное, как кинжал итальянского ?браво? или отравленный напиток Лукреции.

Есть мягкая, податливая блондинка–алкоголичка, которой все равно, что на ней надето, лишь бы норка, и куда ее ведут, лишь бы это был ресторан ?Звездное небо?, и там было много сухого шампанского. Есть маленькая задорная блондинка – она хороший товарищ, и хочет платить за себя сама, и вся лучится светом и здравым смыслом, и знает борьбу дзюдо, так что может швырнуть шофера грузовика через плечо, оторвавшись для этого всего на секунду от чтения передовицы в ?Сатердей ревью?. Есть бледная, бледная блондинка, страдающая малокровием – не смертельным, но неизлечимым. Она очень томная, похожа на тень, голос ее шелестит откуда–то из глубины, ее нельзя и пальцем тронуть – во–первых, потому, что вам не хочется, а во–вторых, потому, что она все время читает то Данте в оригинале, то Кафку, то Кьеркегора, то изучает старо–прованский язык. Она обожает музыку, и когда нью–йоркский филармонический оркестр играет Хиндемита, может указать, которая из шести виолончелей опоздала на четверть такта. Я слышал, что Тосканини это тоже может. Она и Тосканини, больше никто.

И, наконец, есть шикарный выставочный экземпляр – эта переживет троих крупных рэкетиров, потом сходит замуж за парочку миллионеров (по миллиону с головы) и успокоится на бледно–розовой вилле в Кап Антиб, где у нее будет автомобиль ?альфа–ромео? в комплекте с шофером и механиком и конюшня из потрепанныхаристократов; онабудетобщатьсясними рассеянно–снисходительно, словно пожилой герцог, желающий доброй ночи своему дворецкому.

Мечта за столиком напротив не имела с ними ровно ничего общего. Она не подпадала ни под какую категорию, была далека и чиста, как вода в горной речке, и так же неуловима, как цвет этой воды. Я все еще пялился на нее, когда возле моего локтя раздался голос:

– Я неприлично опоздал. Прошу прощения. Вот что меня задержало. Меня зовут Говард Спенсер. Вы, конечно, Марлоу.

Я обернулся и взглянул на него. Он был средних лет, пухленький, одет так, словно не придавал этому значения, но чисто выбрит, а редкие волосы на широком черепе были старательно прилизаны. На нем был яркий двубортный жилет, какие в Калифорнии редко кто носит – разве что приезжие с Востока.

Очки у него без оправы, и он похлопывал по потертому, видавшему виды портфелю, который, очевидно, его и задержал.

– Тут три свеженьких длиннющих рукописи. Проза. Неудобно терять, пока мы их не отвергли. – Он сделал знак пожилому официанту, который только что поставил перед Мечтой высокий стакан с чем–то зеленым.

– Моя слабость – джин с апельсиновым соком. Вообще–то, несуразное питье. Составите компанию? Прекрасно. Я кивнул, и пожилой официант удалился.

Указав на портфель, я спросил:

– Откуда вы знаете, что не будете их печатать?

– Хорошую рукопись автор не потащил бы ко мне в гостиницу. Отправил бы агенту в Нью–Йорке.

– Тогда зачем вы их принимаете?

– Во–первых, чтобы не обижать людей. Во–вторых, в надежде на тот один шанс из тысячи, ради которого живет каждый издатель. Но чаще всего, где–нибудь на коктейле вас знакомят с кучей народу, и кто–то из них написал роман, а вы полны любви к роду человеческому – вот и заявляете, что с удовольствием прочтете рукопись. Затем она с такой пугающей быстротой оказывается у вас в гостинице, что приходится ее полистать. Но вряд ли вас так уж интересуют издатели и их проблемы.

Официант принес заказ. Спенсер схватил стакан и отхлебнул здоровый глоток. Золотоволосую девушку напротив он не замечал. Все его внимание было направлено на меня. В связные он годился.

– Если нужно для работы, – отозвался я, – могу иногда и книжку почитать.

– Здесь живет один из наших самых известных авторов, – небрежно заметил он. – Может быть, вы его читали. Роджер Уэйд.

– М–м…

– Понимаю. – Он грустно улыбнулся, – Не любите исторических романов. Но расходятся они потрясающе.

– Тут и понимать нечего, м–р Спенсер. Попалась мне как–то одна его книжка. По–моему, требуха. Ничего, что я так в лоб?

Он усмехнулся.

– Нет, что вы. Вы тут не одиноки. Но дело в том, что сейчас его раскупают автоматически. А при нынешних производственных расходах никакой издатель не может обойтись без парочки таких авторов.

Я взглянул на золотую девушку. Она допила свой лимонад, или как его там, и посмотрела на микроскопические часики. Бap понемногу заполнялся, но до настоящего шума была еще далеко. Два ловкача по–прежнему размахивали руками, а к солисту на табурете присоединилась пара приятелей. Я перевел взгляд обратно на Говарда Спенсера.

– Это вы и хотели обсудить? – спросил я, – Этого самого Роджера УэЙда?

Он кивнул. Присматривался он ко мне очень тщательно.

– Расскажите немного о себе, м–р Марлоу. Если, конечно, не возражаете.

– Что вам рассказать? Я частный детектив, лицензию получил довольно давно. Одинокий волк, холост, не слишком молод, небогат. Несколько раз сидел в тюрьме, бракоразводных дел не веду. Люблю выпивку, женщин, шахматы.

Полицейские меня недолюбливают, но с двумя–тремя мы ладим. Родился в Санта–Розе, родители умерли, братьев и сестер нет. Если меня пришибут в темном переулке – а с людьми моей профессии, да теперь и не только моей, это случается все чаще, – ни для кого это не будет катастрофой.

– Понятно, – произнес он. – Но это не совсем то, что я хотел бы узнать.

Я допил джин с апельсиновым соком. Он был невкусный. Я усмехнулся.

– Вот еще что забыл, м–р Спенсер. У меня в кармане лежит портрет Мэдисона.

– Портрет Мэдисона? Боюсь, что я не…

– Купюра в пять тысяч долларов, – пояснил я. – Всегда ношу ее при себе.

Как талисман.

– Боже правый, – прошептал он. – Разве это не опасно? Вы страшно рискуете.

– А кто сказал, что есть граница, за которой все опасности одинаковы?

– Кажется, Уолтер Бейджхот. Он имел в виду верхолазов. – Тут он улыбнулся. – Извините, но все–таки издатель всегда остается издателем. Вы мне подходите, Марлоу. Ставлю на вас. А иначе вы просто послали бы меня к черту, верно?

Я улыбнулся в ответ. Он подозвал официанта и заказал еще выпить.

– Значит так, – начал он. – У нас крупные неприятности из–за Роджера Уэйда. Он не может закончить книгу. Потерял работоспособность, и это неспроста. Прямо разваливается на глазах. Дикие запои, приступы ярости.

Иногда исчезает на несколько дней. Недавно сбросил жену с лестницы, она сломала пять ребер, попала в больницу. Причем отношения у них вполне нормальные. Но в пьяном виде он теряет рассудок. – Спенсер откинулся на спинку и окинул меня мрачным взглядом. – Нам нужно, чтобы он дописал книгу.

От нее очень много зависит. В какой–то степени даже мое положение в издательстве. Но дело не только в этом. Надо спасать очень одаренного писателя, который еще не развернулся в полную силу. С ним бог знает, что творится. В этот раз он даже отказался со мной встретиться. Вероятно, вы думаете, что тут нужен психиатр. Миссис Уэйд так не считает. Она убеждена, что он абсолютно в своем уме, но чем–то страшно обеспокоен. Может быть, его шантажируют. Уэйды женаты пять лет. Возможно, всплыло что–то из его прошлого. Например – в порядке бреда – он сбил кого–то машиной, а теперь ему это припомнили. В общем, мы не знаем, но хотим узнать. И готовы хорошо заплатить, чтобы эти неприятности кончились. Если это клинический случай ? что ж, так тому и быть. Если нет, то в чем дело? И, кроме того, нужно охранять миссис Уэйд. В следующий раз он может ее убить. Это вещи непредсказуемые.

Перед нами поставили стаканы. Я к своему не притронулся и только смотрел, как он сразу отхлебнул половину. Не сводя с него глаз, я закурил.

– Вам нужен не сыщик, – сказал я. – Вам нужен волшебник. Какого черта я тут могу поделать? Если знать, когда на него найдет, и если удастся с ним справиться, его можно сбить с ног и уложить в постель. Но ведь для этого надо оказаться на месте вовремя. А это, сами понимаете, один шанс из ста.

– Он примерно вашего роста, – возразил Спенсер, – но не в такой хорошей форме. А находится поблизости вы могли бы все время.

– Вряд ли. Пьяницы – люди хитрые. Он обязательно дождется, когда меня не будет. Нет, в санитары я не гожусь.

– Я не говорю про санитара. Роджер Уэйд никогда бы этого не потерпел.

Он просто талантливый человек, который сошел с рельсов и потерял самоконтроль. Слишком много денег заработал на этой халтуре для недоумков.

Но для писателя единственное спасение – это писать. Если талант есть, он пробьется.

– Ладно, понял, – сказал я устало. – Будем считать, что он потрясающий парень. И чертовски опасный. У него есть страшная тайна, которую он пытается утопить в вине. Это дело не для меня, м–р Спенсер.

– Понятно. – Он взглянул на часы, озабоченно нахмурившись, отчего лицо его сразу съежилось и постарело. – Что ж, сделал все, что мог.

Он потянулся за своим толстым портфелем. Я посмотрел в сторону Золотой девушки. Она собиралась уходить. Седой официант, изогнувшись, подал ей счет.

Она рассчиталась долларами и обворожительной улыбкой, отчего он расцвел, словно поздоровался за руку с самим господом богом. Она надела белые перчатки, и официант оттащил столик чуть не на середину зала, чтобы дать ей пройти.

Я бросил взгляд на Спенсера. Он хмуро уставился на пустой стакан.

Портфель лежал у него на коленях.

– Слушайте, – сказал я. – Если уж так хотите, я съезжу, посмотрю на этого парня. Поговорю с его женой. Но думаю, что он меня вышвырнет из дому.

Спенсер не успел ответить, как чей–то голос произнес:

– Я так не думаю, м–р Марлоу. По–моему, наоборот, вы ему понравитесь.

Я поднял голову и встретился взглядом с васильковыми глазами. Она стояла возле нашей кабинки. Я поднялся и, не успев выбраться из–за стола, застрял у стены в неуклюжей позе.

– Не вставайте, пожалуйста, – сказала она голосом, изготовленным из материала, что идет на летние облака. – Я, конечно, должна перед вами извиниться, но мне было важно присмотреться к вам заранее. Меня зовут Эйлин Уэйд.

Спенсер сварливо заметил:

– Его наше предложение не интересует, Эйлин. Она ласково улыбнулась:

– По–моему, вы ошибаетесь.

Я пришел в себя. Сколько можно стоять на согнутых коленях с разинутым ртом – что я, примерная выпускница, что ли? Хотя посмотреть было на что.

Вблизи от нее и вправду ноги подламывались.

– Я не говорил, что меня не интересует это дело, м–с Уэйд. Я сказал ? может быть, не слишком внятно – что, по–моему, толку от меня не будет, а вреда я могу наделать чертову уйму. Это может оказаться жуткой ошибкой.

Она сделалась очень серьезной, улыбки как не бывало.

– Вы слишком поторопились с решением. Нельзя судить о людях по их поступкам. Если уж судить, то по характеру.

Я задумчиво кивнул. Вообще–то я как раз так и думал про Терри Леннокса.

Судя по фактам, он был далеко не подарок – не считая фронтового подвига, если Менендес сказал правду – но факт – это еще не все. К нему невозможно было не питать симпатии. Много ли за целую жизнь вам встречается людей, о которых можно так сказать?

– А для этого человека надо узнать, – мягко добавила она.

– До свидания, м–р Марлоу. Если вдруг передумаете… – Она быстро открыла сумочку и протянула мне визитную карточку. – И спасибо за то, что пришли.

Она кивнула Спенсеру и пошла прочь. Я смотрел, как она шла через бар и дальше, по застекленному переходу в ресторан. Походка у нее была замечательная. Я увидел, как она свернула под арку, ведущую в вестибюль.

Потом белая юбка последний раз мелькнула и скрылась за углом. Тогда я опустился на стул и припал к джину с апельсиновым соком.

Спенсер за мной наблюдал. В глазах у него было что–то жесткое.

– Неплохо сработано, – заметил я. – Но все–таки надо было на нее поглядывать, хоть изредка. Чтоб такая мечта целых двадцать минут сидела рядом, а вы ее не замечали…

– Да, это глупо. – Он попытался улыбнуться через силу. Ему явно не нравилось, как я на нее смотрел. – У людей странные представления о частных сыщиках. Как подумаешь, что вот заявится к тебе домой такой человек…

– Не думайте, что к вам домой заявится данный человек, – возразил я.?

Или научитесь сочинять получше. Как можно поверить, будто кто–нибудь – даже в пьяном виде – мог сбросить такую прелесть с лестницы и переломать ей пять ребер?

Он залился краской. Крепче вцепился в портфель.

– Думаете, я солгал?

– Какая разница? Вы свое дело сделали. Да и сами, может быть, не совсем ровно дышите к этой даме. Он вскочил.

– Мне не нравится этот тон, – заявил он. – И все меньше нравитесь вы сами. Прошу вас, забудьте мое предложение. Надеюсь, этого хватит за заботы.

Он швырнул на стол двадцатку, затем добавил несколько долларовых бумажек для официанта. Постоял мгновение, глядя на меня сверху вниз. Глаза у него сверкали, лицо все еще пылало. – Я женат, у меня четверо детей, – выпалил он.

– Поздравляю.

У него булькнуло в горле, он повернулся и пошел прочь. Шагал довольно быстро. Я посмотрел ему вслед, потом отвел глаза. Допил свой джин, достал пачку, вытряс сигарету, взял в зубы и прикурил. Подошел старик–официант, взглянул на деньги.

– Еще что–нибудь желаете, сэр?

– Нет. Это все вам.

Он медленно пересчитал их.

– Здесь бумажка в двадцать долларов, сэр. Джентльмен ошибся.

– Он грамотный. Говорю, это все вам.

– Тогда спасибо большое. Вы вполне уверены, сэр?..

– Вполне.

Он кивнул и затрусил прочь с озадаченным видом. Бар заполнялся. Мимо проплыла парочка изящных полудевственниц, помахивая знакомым направо и налево. Оказалось, что они знакомы с двумя ловкачами в дальней кабинке. В воздухе запорхали возгласы ?Привет, милый? и ярко–красные ногти, Я хмуро выкурил полсигареты и встал. Повернулся, чтобы забрать сигареты со стола, и что–то резко ткнуло меня сзади. Только этого мне не хватало. Я круто развернулся – передо мной красовался крепенький обаяшка в шикарном костюмчике. Рука этого любимца общества была простерта вперед, он сиял улыбкой два на шесть дюймов, словно удачно что–то продал.

Я ухватился за простертую руку и крутанул его как следует.

– Чего толкаешься – здесь тесно для твоей широкой натуры?

Он выдернул руку и ощетинился.

– Не лезь, фраер. А то ведь можно и зубы расшатать.

– Ха–ха, – ответил я. – Можно, да не тебе. Тоже мне, чемпион по боксу.

Он сжал мясистый кулак.

– Побереги маникюр, киска, – посоветовал я. Он взял себя в руки.

– Пошел ты, остряк–самоучка, – огрызнулся он. – Поболтаем в другой раз, когда у меня голова не так будет забита.

– Чем, трухой?

– Пошел отсюда, – оскалился он. – А то новую челюсть придется вставлять.

Я ухмыльнулся.

– Перезвони, старик, когда исправишь диалог. Он сразу перестал злиться и захохотал.

– Ты что, из кино, парень?

– Ara, прямо с ночного сеанса.

– Небось, от полиции там прятался, – заметил он и отошел, посмеиваясь.

Все это было жутко глупо, но помогло разрядиться. Я вышел в вестибюль гостиницы и остановился у двери, надеть темные очки. Только в машине я вспомнил про визитиую карточку, которую дала мне Эйлин Уэйд. На ней адрес и телефон. ?Миссис Роджер Стириз Уэйд, улица Беспечной Долины, дом 1247. Тел.

Беспечная Долина 5–6324?.

Про Беспечную Долину я был наслышан; знал, что раньше у въезда в нее были ворота с охраной, имелась своя полиция, и казино на озере, и пятидесятидолларовые девочки для развлечений. Когда казино закрыли, там установилась власть тихих денег. Тихие деньги превратили это местечко в мечту домовладельца. Озеро принадлежало местному клубу, и если вас в него не принимали, можно было не мечтать о забавах на воде. Это был по–настоящему закрытый район – не просто дорогой, а только для избранных.

Я бы оказался в Беспечной Долине так же к месту, как луковица в мороженом. Попозже днем мне позвонил Говард Спенсер. Злость у него прошла, он извинился, признал, что не совсем правильно вел себя, и спросил, не передумал ли я.

– Я подъеду, если он сам меня попросит. Только так.

– Понятно. Но, может быть, за дополнительное вознаграждение…

– Слушайте, м–р Спенсер, – нетерпеливо перебил его я, судьбу не подкупишь. Если м–с Уэйд его боится, пусть уезжает. Это ее проблема. Никто не в силах двадцать четыре часа в сутки охранять ее от собственного мужа.

Такой охраны нет на свете. Но вам ведь и этого мало. Вы еще хотите узнать, как, когда и от чего этот парень свихнулся, а потом еще привести его в порядок – чтобы он хотя бы книгу успел дописать. Но уж это зависит только от него. Если и вправду захочет кончить эту проклятую книгу, сам завяжет со спиртным. Слишком много, черт побери, вы требуете.

– Все это – одна и та же проблема, – возразил он. – Но я, кажется, понял.

Слишком тонкое это для вас дело, не в вашем духе. Что ж, до свидания.

Сегодня вечером я улетаю в Нью–Йорк.

– Мягкой вам посадки.

Он поблагодарил и повесил трубку, Я забыл сказать, что отдал его двадцатку официанту. Хотел было перезвонить, но решил, что довольно с него и этого.

Закрыв контору, я собрался к Виктору, выпить ?лимонную корочку?, как просил Терри в своем письме. Но тут же передумал. Настроение было не то.

Вместо этого я поехал в ресторан Лоури, заказал мартини, баранину на ребрышках и йоркширский пудинг.

Вернувшись домой, я включил телевизор и стал смотреть бокс. Оказалось неинтересно – танцоры какие–то, им не на ринг, а в балет. Только и делали, что молотили воздух, приплясывая и ныряя в сторону, чтобы партнер потерял равновесие. А уж били – задремавшую старушку не разбудишь таким ударом.

Толпа негодующе завывала, судья хлопал в ладоши, пытаясь их расшевелить, но они все раскачивались, переминались и посылали длинные левые хуки в воздух.

Я переключился на другую программу и стал смотреть детектив. Действие происходило в платяном шкафу, лица на экране были усталые, знакомые донельзя и некрасивые. Диалог был хуже некуда. Сыщику для смеху дали цветного слугу.

Это было лишнее – над ним самим можно было обхохотаться. А от рекламы в промежутках стошнило бы и козла, вскормленного на колючей проволоке и битых пивных бутылках.

Все это я выключил и закурил длинную, туго набитую сигарету с ментолом.

Она оказалась милостива к моему горлу. Табак был хороший. Я забыл посмотреть, какой марки. Когда я совсем собрался на боковую, позвонил сержант Грин из отдела по расследованию убийств.

– Решил, что надо вам сообщить – пару дней назад вашего друга Леннокса похоронили в том мексиканском городке, где он умер. Туда ездил адвокат их семьи и все устроил. На этот раз вам здорово повезло, Марлоу. Когда в следующий раз приятель попросит помочь ему удрать за границу, не соглашайтесь.

– Сколько в нем было дырок от пуль?

– Чего–чего? – Рявкнув это, он умолк. Потом сказал, тщательно подбирая слова:

– Одна, сколько же. Обычно и одной хватает, чтобы голову размозжить.

Адвокат привез отпечатки пальцев и все, что было у него в карманах. Еще что–нибудь вас интересует?

– Да, но этого вы не знаете. Интересует, кто убил жену Леннокса.

– Да вы что, разве Гренц не сказал, что Леннокс оставил признание? Это же было в газетах. Или вы газет не читаете?

– Спасибо, что позвонили, сержант. От души вам благодарен.

– Слушайте, Марлоу, – проскрежетал он. – Если не выбросите это из головы, хлопот не оберетесь. Дело окончено, убрано и пересыпано нафталином. Вам еще чертовски повезло. У нас в штате за сообщничество можно пять лет схватить. И вот еще что. Я на этой работенке давно и усвоил крепко: не всегда тебя сажают за то, что ты сделал. Важно, какой вид этому сумеют придать на суде.

Спокойной ночи.

Он бросил трубку. Я положил ее на рычаг, размышляя о том, что честный полисмен, когда у него совесть нечиста, старается тебя запугать. И нечестный тоже. Почти все так себя ведут, в том числе и я.

## Глава 14


На следующее утро в дверь позвонили, когда я смахивал тальк с уха.

Открыв дверь, я уперся взглядом прямо в сине–лиловые глаза. На этот раз она была в коричневом костюме, с шарфом цвета стручкового перца, без шляпки и без серег. Она показалась мне немного бледной, но непохоже было, чтобы ее опять сталкивали с лестницы. Она нерешительно улыбалась.

– Простите, что беспокою вас дома, м–р Марлоу. Вы, наверное, еще даже не завтракали. Но очень не хотелось ехать к вам в контору, а обсуждать по телефону личные дела я ненавижу.

– Понимаю. Входите, м–с Уэйд. Кофе выпьете?

Она вошла в гостиную и села на диван, смотря прямо перед собой. Ноги плотно сдвинула, сумку положила на колени. Держась довольно чопорно. Я открыл окна, поднял жалюзи и убрал с журнального столика грязную пепельницу.

– Спасибо. Кофе черный, пожалуйста. Без сахара.

Я пошел в кухню и положил на зеленый металлический поднос бумажную салфетку. Она смотрелась не лучше, чем целлулоидный воротничок. Я ее скомкал и достал нечто вроде полотенца с бахромой, которое входит в набор с треугольными салфеточками. Набор этот мне достался как приложение к меблировке. Я нашел две кофейные чашки с розочками, налил их и принес поднос в комнату. Она отпила глоток.

– Очень вкусно, – сказала она. – Вы хорошо готовите кофе.

– Последний раз я пил кофе с гостями прямо перед тюрьмой, – заметил я.?

Вы, наверное, знаете, что я был в клоповнике, м–с Уэйд.

Она кивнула.

– Конечно. Они ведь заподозрили, что вы помогли ему бежать?

– Не знаю, мне не сказали. Мой номер телефона нашли у него дома в блокноте. Они задавали вопросы, а я не отвечал – мне не понравилось, как их задавали. Но вам это вряд ли интересно.

Она осторожно поставила чашку, откинулась назад и улыбнулась. Я предложил ей сигарету.

– Спасибо, я не курю. Почему же, мне интересно. Один наш сосед был знаком с Ленноксами. Наверное, Леннокс сошел с ума. По рассказам, на него все это не похоже.

Я набил трубку и закурил.

– Думаю, да, – ответил я. – Наверное, спятил. Его на войне тяжело ранили.

Но теперь он умер, все кончено. Вы ведь не о нем пришли говорить.

Она медленно покачала головой.

– Он был вашим другом, м–р Марлоу. У вас, конечно, есть о нем четкое мнение. А вы, по–моему, человек очень убежденный.

Размяв табак в трубке, я снова поднес к ней спичку. Я не торопился и не сводил глаз со своей гостьи.

– Послушайте, м–с Уэйд, – сказал я наконец. – Мое мнение ничего не значит. Такое случается каждый день. Самые неподходящие люди совершают самые невероятные преступления. Симпатичные старушки подсыпают яду целой семье.

Чистенькие мальчики грабят и стреляют. Банковские служащие, беспорочно прослужив двадцать лет, оказываются ворами. А известные, удачливые и на вид благополучные писатели напиваются и их жены попадают в больницу. Мы чертовски мало знаем, что делается в душе даже у наших лучших друзей.

Я думал, что она вспылит, но она только поджала губы и прищурилась.

– Зря Говард Спенсер вам сказал, – заметила она. – Я сама виновата. Надо было держаться от Роджера подальше. Теперь–то я знаю, что если человек пьет, его ни за что нельзя останавливать. Вам, наверное, это хорошо известно.

– Словами его, конечно, не остановишь, – согласился я. – Иногда, если повезет и если хватит силенок, можно помешать ему искалечить себя и других.

Но это, если повезет.

Она спокойно потянулась за чашкой. Руки у нее были такие же красивые, как она вся. Ногти прекрасной формы, отполированы и покрыты очень светлым лаком.

– Говард сказал вам, что на этот раз не виделся с моим мужем?

– Ara.

Допив кофе, она аккуратно поставила чашку на поднос. Повертела в руках ложечку. Потом продолжила, не глядя на меня:

– Но он не сказал вам, почему – он сам этого не знал. Я очень хорошо отношусь к Говарду, но он типичный начальник, хочет всем руководить. Считает себя хозяином.

Я молча ждал. Снова наступила пауза. Она быстро взглянула на меня и сразу отвела глаза. Очень тихо произнесла:

– Моего мужа нет дома уже три дня. Не знаю, где он, Я пришла попросить, чтобы вы нашли его и привезли домой. Конечно, такое бывало и раньше. Однажды он доехал на машине до самого Портленда, там в гостинице ему стало плохо, и без врача он не мог протрезвиться. Чудо, что он вообще туда добрался. В тот раз он три дня ничего не ел. А в другой раз оказался в Лонг Биче, в турецких банях. А в последний раз – в каком–то частном и, по–моему, подозрительном санатории. Это было почти три недели назад. Он не сказал мне, что это за место и как оно называется – просто объяснил, что прошел там курс лечения и поправился. Но вернулся без сил и смертельно бледный. Я мельком видела человека, который привез его домой. Высокий, молодой, одет в какой–то изысканный ковбойский костюм – такие носят только на сцене или в цветном фильме. Он высадил Роджера возле дома, сразу дал задний ход и уехал.

– Есть такие, что прикидываются ковбоями, – заметил я. – Все свои заработки до последнего цента тратят на эти наряды. Женщины по ним с ума сходят. А они этим пользуются.

Она открыла сумку, и достала сложенный листок.

– Я привезла вам чек на пятьсот долларов, м–р Марлоу. Возьмете его в задаток?

Она положила сложенный чек на стол. Я взглянул на него, но не притронулся.

– Зачем? – спросил я. – Вы говорите, что его нет уже три дня. Почему вы думаете, что он не вернется сам, как раньше? Что особенного случилось на этот раз?

– Он больше не выдержит, м–р Марлоу. Это его убьет. Промежутки между запоями стали короче. Я очень волнуюсь. Не просто волнуюсь, а боюсь. Мы женаты пять лет. Роджер всегда любил выпить, но не был алкоголиком. Что–то здесь не чисто. Я хочу, чтобы его нашли. Сегодня ночью я спала всего час.

– Как по–вашему – почему он пьет?

Лиловые глаза смотрели на меня в упор. Сейчас она казалась хрупкой, но отнюдь не беспомощной. Прикусив нижнюю губу, она покачала головой.

– Может быть, из–за меня, – наконец выдохнула она почти шепотом. – Разве не бывает, что мужчина разлюбил жену?

– Я в психологии дилетант, м–с Уэйд. Сыщику приходится быть всем понемножку. Я бы сказал, что он, скорее, разлюбил свою писанину.

– Вполне возможно, – ответила она спокойно. – Наверно, со всеми писателями это случается. Он, кажется, действительно не может закончить книгу. Но ведь он пишет не для того, чтобы наскрести на квартплату.

По–моему, причина не в этом.

– А какой он трезвый? Она улыбнулась.

– Ну, тут я вряд ли объективна. По–моему, очень хороший.

– А когда пьян?

– Ужасный. Злой, умный и жестокий. Считает себя остряком, а на самом деле просто неприятен.

– Вы забыли сказать – и агрессивен. Она вскинула рыжеватые брови.

– Это было только раз, м–р Марлоу. И слишком уж это раздули. Я бы не стала говорить Говарду Спенсеру. Роджер сам ему рассказал.

Я встал и покружил по комнате. День обещал быть жарким. Уже и сейчас было жарко. Я опустил жалюзи на том окне, куда било солнце. Потом выложил ей все напрямик.

– Вчера я посмотрел статью о нем в справочнике ?Кто есть кто?. Ему сорок два года, женат до вас не был, детей нет. Родители из Новой Англии, учился в Эндовере и Пристоне. Был на войне, послужной список хороший.

Написал двадцать толстых исторических романов, где полно секса и драк на шпагах, и все они, черт бы их побрал, – бестселлеры. Заработал он, видно, на них прилично. Если бы он разлюбил жену, то, скорее всего, так бы и сказал и подал на развод. Если он спутался с другой женщиной, вы, вероятно, об этом узнали бы, и, уж во всяком случае, он не стал бы напиваться по этому поводу.

Если вы поженились пять лет назад, значит, тогда ему было тридцать семь.

Думаю, что он уже кое–что знал про женщин. Конечно, не все, потому что всего не знает никто.

Я замолчал, взглянул на нее, а она мне улыбнулась. Значит, не обиделась, Я продолжал.

– Говард Спенсер намекнул – почему, понятия не имею, что с Роджером Уэйдом что–то случилось в прошлом, задолго до вашей женитьбы, а теперь это всплыло и ударило по нему всерьез. Спенсер говорил о шантаже. Вы ничего об этом не знаете?

Она медленно покачала головой.

– Если вы спрашиваете, знала ли я, что Роджер платит кому–то большие деньги, – не знала и знать не могла. Я в его денежные дела не вмешиваюсь. Он мог бы выплатить большую сумму без моего ведома.

– Ладно, я с м–ром Уэйдом не знаком и не могу представить, как бы он реагировал, если бы к нему явился вымогатель. Если он вспыльчив, то и шею ему мог бы сломать. Если бы такая тайна могла повредить его работе, или положению в обществе, или – предположим худшее, привлечь к нему интерес блюстителей закона – что ж, может быть, он и стал бы платить, хотя бы поначалу. Но все это ничего нам не дает. Вы хотите, чтобы он нашелся, вы волнуетесь, страшно волнуетесь. Но где же мне его искать? Ваши деньги мне не нужны, м–с Уйэд. Пока что, во всяком случае.

Она снова полезла в сумочку и извлекла пару страничек желтого цвета.

Похоже было, что их печатали под копирку, одна была скомкана. Она расправила их и вручила мне.

– Одну я нашла у него на письменном столе, – пояснила она. – Очень поздно ночью – вернее, очень рано утром. Я знала, что он запил и наверх не поднимался. Часа в два ночи я спустилась посмотреть, что с ним, не лежит ли он без чувств на полу, ну и вообще… Его не было. Вторая страница валялась в корзине для бумаг, вернее, висела, зацепившись за край.

Я взглянул на первый, нескомканный листок. На нем было всего несколько машинописных строк. Они гласили: ?Не хочется любить самого себя, а больше любить некого. Подпись: Роджер (Ф. Скотт Фитцджеральд) Уэйд. Р. S. Вот почему я так и не закончил ?Последнего магната?.

– Понимаете, о чем тут речь, м–с Уэйд?

– Это он просто разыгрывал роль. Он большой поклонник Скотта Фитцджеральда. Всегда говорил, что Фитцджеральд – лучший в мире писатель–пьяница, а Кольридж – лучший поэт–наркоман. Обратите внимание, как напечатано, м–р Марлоу. Четко, ровно, без помарок.

– Обратил. Обычно люди в пьяном виде собственного имени не могут написать. – Я развернул скомканный листок. Тоже машинопись и тоже без ошибок.

Здесь было написано: ?Вы мне не нравитесь, доктор В. Но сейчас вы самый нужный мне человек?.

Пока я разглядывал текст, она сказала:

– Понятия не имею, кто такой доктор В. У нас нет знакомых врачей с фамилией на ?В?. Наверное, это тот, у кого Роджер лечился в последний раз.

– Когда ковбойчик привез его домой? И ваш муж ничего не упоминал – ни имен, ни названий? Она покачала головой.

– Ничего. Я уже смотрела по справочнику. Там десятки врачей на эту букву. И вообще, это может быть не фамилия, а имя.

– А может, он даже и не врач, – заметил я. – Тогда вашему мужу понадобились бы наличные. Обычно врач берет чеки, шарлатан – никогда. Чек может оказаться уликой. И заламывают эти ребята будь здоров. Лечение на полном пансионе у них дома обходится в приличную сумму. Не говоря уж об иголочках.

Она удивилась.

– Иголочках?

– Все эти подозрительные типы держат своих пациентов на наркотиках. Так легче с ними управляться. Сбивают их с копыт часов на десять–двенадцать, потом они приходят в себя и уже не буянят. Но если применять наркотики без лицензии, можно попасть на полный пансион к дяде Сэму. Так что приходится брать подороже.

– Понимаю. У Роджера могло быть с собой несколько сот долларов. Он всегда держит деньги в письменном столе. Не знаю зачем. Просто причуда.

Сейчас там денег нет.

– Ладно, – сказал я. – Попробую найти этого доктора В. Не знаю уж как, но постараюсь. Заберите свой чек, м–с Уэйд.

– Но почему? Разве вам не…

– Спасибо, это потом. И я бы предпочел получить его от м–ра Уэйда. Ему это все вряд ли понравятся.

– Но если он болен и беспомощен…

– Мог бы сам обратиться к своему врачу или вас попросить. Он этого не сделал – значит, не хотел.

Она убрала чек в сумочку и встала. Вид у нее был очень подавленный.

– Наш врач отказался его лечить, – грустно призналась она.

– Врачей сотни, м–с Уэйд. Любой согласился бы помочь ему хотя бы раз.

Многие стали бы лечить и подольше. В медицине сейчас конкуренция будь здоров.

– Понимаю. Конечно, вы правы. – Она медленно направилась к двери, я за ней. Открыл ей дверь.

– Вы ведь и сами могли вызвать врача. Почему вы этого не сделали?

Она обернулась ко мне. Глаза у нее блестели. Может, от слез? Да, хороша она была – ничего не скажешь.

– Потому, что я люблю мужа, м–р Марлоу. На все готова, чтобы ему помочь. Но я ведь знаю, что он за человек. Если бы каждый раз, как он выпьет лишнее, я вызывала врача, у меня уже не было бы мужа. Нельзя обращаться со взрослым мужчиной как с простудившимся ребенком.

– Можно, если он пьяница. Даже нужно.

Она стояла совсем близко. Я чувствовал запах ее духов. А может, мне это показалось. Она духами не обливалась с ног до головы. Возможно, это просто был летний аромат.

– А что, если у него в прошлом и правда было что–то постыдное? ? произнесла она, извлекая из себя слово за словом, как будто они горчили на вкус. – Даже преступление. Мне–то это безразлично. Но я не хочу, чтобы это обнаружилось при моей помощи.

– А когда Говард Спенсер нанимает для этого меня – тогда, значит, все в порядке?

Она очень медленно улыбнулась.

– Думаете, я верила, что вы примете предложение Говарда, вы, человек, который сел в тюрьму, чтобы не предавать друга?

– За рекламу спасибо, только сел я не поэтому. Помолчав, она кивнула, попрощалась и пошла вниз по лестнице. Я смотрел, как она открывает дверцу машины, – это был обтекаемый ?ягуар?, серый, на вид совсем новенький. Доехав до конца улицы, она развернулась на кругу. Спускаясь с холма, помахала мне.

Мелькнула перчатка, машина нырнула за угол и исчезла.

Прямо перед домом рос куст красного олеандра. В нем послышалась возня и тревожный писк птенца–пересмешника. Я разглядел его на верхней ветке ? вцепился в нее, хлопая крыльями, словно не мог удержать равновесия. С кипариса за домом раздалось резкое предупреждающее чириканье. Писк сразу умолк, толстый птенец притих.

Я вошел в дом и закрыл дверь, чтобы он мог продолжить свой урок. Птицам тоже надо учиться.

## Глава 15


Будь ты хоть семи пядей во лбу, для начала поисков надо что–то иметь: имя, адрес, район, что–то из прошлого или настоящего – какую–то точку отсчета. У меня был всего лишь желтый скомканный листок со словами: ?Вы мне не нравитесь, доктор В. Но сейчас вы самый нужный мне человек?. При такой наводке цель должна была быть не меньше по размеру, чем Тихий океан. Можно было потратить месяц, изучая списки доброго десятка медицинских ассоциаций округа, и прийти к большому круглому нулю. У нас в городе шарлатаны плодятся быстрее морских свинок. На сто миль вокруг муниципалитета протянулись восемь округов, и в каждом городке каждого округа есть врачи. Одни настоящие, другие имеют лицензии на то, чтобы удалять мозоли или прыгать у вас на позвоночнике. Среди настоящих врачей есть преуспевающие, а есть и бедные, часть соблюдает врачебную этику, а часть не может себе позволить этой роскоши. Пациент с приличным доходом, в начальной стадии белой горячки, мог оказаться просто подарком для какого–нибудь старикана, прогоревшего на приписывании витаминов и антибиотиков. Но для начала нужна была хоть малейшая зацепка. У меня ее не было, у Эйлин Уэйд – тоже, или она о ней не догадывалась. Даже если бы я нашел подходящего человека с тем самым инициалом, не исключено, что это просто миф, сотворенный Роджером Уэйдом. Он мог выдумать эту букву ?В?, накачавшись спиртным. Скотта Фитцджеральда мог приплести просто так, на прощание.

В такой ситуации глупый человек идет за помощью к умному. Вот и я позвонил одному знакомому из организации Карне. Это шикарное агентство в Беверли Хиллз, которое специализируется на защите интересов транспортного бизнеса и защищает их всеми способами, вплоть до балансирования на грани закона. Знакомого звали Джордж Питерс, и он сказал, что уделит мне десять минут, если я приеду прямо сейчас.

Агенство занимало половину второго этажа в одном из этих нежно–розовых четырехэтажных зданий, где двери лифта вам открывает фотоэлемент, где тихие и прохладные коридоры, места на автостоянках помечены фамилиями начальников, а у аптекаря в вестибюле вывихнута кисть от того, что он без конца насыпает во флакончики таблетки снотворного.

Входная дверь была темно–серая, а на ней металлические буквы, четкие и острые, словно новенький нож: ?Организация Карне. Президент Джеральд К, Карне?. Ниже, буквами поменьше: ?Вход?. Все это напоминало крупный трест.

Приемная была маленькая и уродливая, но уродство рассчитанное и дорогое. Мебель ярко–красная и темно–зеленая, стены тускло–зеленые, а картинки на них – в зеленых рамах на три тона темнее. Картинки изображали парней в красных фраках, верхом на здоровенных лошадях, которые так и рвались перемахнуть через высокие изгороди. Висели здесь и два зеркала без рам, окрашенные в очень нежный, но достаточно омерзительный розовый цвет.

Журналы на полированном столике были самые свежие, каждый номер в прозрачной пластиковой обложке. Декоратор, который обставлял эту комнату, цветобоязнью явно не страдал. Сам он, вероятно, носил алую рубашку, лиловые штаны, полосатые ботинки и пурпурные подштанники, на которых оранжевым были вышиты его инициалы.

Все это было только витриной. С клиентов агентства Карне брали минимум сотню per diem и обслуживали на дому. Ни в каких приемных они сроду не бывали. Карне был раньше полковником военной полиции – здоровенный цветущий малый, с характером жестким, как доска. Он как–то предлагал мне работу, но я ни разу не дошел до такого отчаяния, чтобы согласиться. На свете есть сто девяносто видов подлости, и Карне знал их все назубок.

Матовая стеклянная перегородка раздвинулась, выглянула секретарша. У нее была чугунная улыбка и глаза, которые способны пересчитать деньги у тебя в заднем кармане.

– Доброе утро. Что вам угодно?

– Я к Джорджу Питерсу. Меня зовут Марлоу. Она заглянула в зеленую кожаную книгу.

– Он вам назначил, м–р Марлоу? Не вижу вашей фамилии в списке на сегодня.

– Я по личному делу. Только что договорился с ним по телефону.

– Понятно. Как пишется ваша фамилия, м–р Марлоу? И, будьте добры, ваше имя.

Я сказал. Она записала на длинном узком бланке и пробила его на контрольных часах.

– К чему вся эта показуха? – осведомился я.

– Для нас нет мелочей, – холодно ответствовала она. – Полковник Карне говорит, что самый заурядный факт может вдруг оказаться очень важным.

– Или наоборот, – заметил я, но до нее не дошло. Покончив со своей бухгалтерией, она подняла глаза и объявила:

– Я доложу о вас м–ру Питерсу.

Я сказал, что счастлив. Через минуту в обшивке открылась дверь, и Питерс поманил меня внутрь. Коридор был серый, словно на линкоре, по обеим сторонам шли кабинетики, похожие на тюремные камеры. У него в кабинете был звуконепроницаемый потолок, серый стальной стол и два таких же стула, серый диктофон на серой подставке, телефон и чернильный прибор того же цвета. На стенах висели две фотографии в рамках – на одной Карне красовался в форме и в белой каске, на другой – в штатском, за письменным столом и с непроницаемым видом. В рамку был также вставлен небольшой лозунг, стальными буквами на сером фоне. Он гласил:

ОПЕРАТИВНИК КАРНЕ ОДЕВАЕТСЯ, РАЗГОВАРИВАЕТ И ВЕДЕТ СЕБЯ КАК ДЖЕНТЛЬМЕН ВСЕГДА И ВЕЗДЕ. ИСКЛЮЧЕНИЙ ИЗ ЭТОГО ПРАВИЛА НЕТ.

Двумя большими шагами Питерс пересек комнату и сдвинул в сторону одну из фотографий. За ней в серую стену был вставлен серый микрофон. Вытащив его, Питерс отсоединил провод и запихнул микрофон обратно. И опять прикрыл фотографией.

– Меня бы за ваш визит уже выперли с работы, – объявил он, – да наш сукин сын поехал по делам какого–то актеришки – забрали за вождение машины в пьяном виде… Все микрофоны подключены к его кабинету. Заведение прослушивается насквозь. Я тут было предложил ему установить за зеркалом в приемной инфракрасную кинокамеру. Не клюнул. Наверное, потому, что у кого–то уже такая есть.

Он уселся на жесткий серый стул. Я рассматривал его. Неуклюжий, длинноногий человек, с худым лицом и редеющими волосами. Кожа у него была усталая, дубленая – видно, много бывал на воздухе в любую погоду. Глаза сидели глубоко, расстояние от носа до рта почти такой же длины, как и сам нос. Когда он улыбался, вся нижняя часть лица утопала в двух глубоких складках, тянувшихся от ноздрей к уголкам губ.

– Как вы можете это терпеть? – осведомился я.

– Садитесь, старина. Дышите глубже, не повышайте голоса и не забывайте, что оперативник фирмы Карне по сравнению с дешевой ищейкой вроде вас – то же самое, что Тосканини по сравнению с обезьяной шарманщика. – Он ухмыльнулся и помолчал. – Терплю, потому, что мне плевать. Платят прилично. А если Карне начнет обращаться со мной как с заключенным той английской тюряги, где он был начальником во время войны, я тут же возьму расчет и смоюсь. Что у вас стряслось? Я слыхал, вас тут недавно потрепали.

– Я не жалуюсь. Хотел бы заглянуть в ваши досье на ребят, у которых окошечки с решетками. Знаю, что у вас такие есть. Мне Эдди Дауст рассказывал, когда ушел отсюда.

Он кивнул.

– У Эдди нервы оказались слабее, чем требуется для фирмы Карне. Досье, о котором вы говорите, совершенно секретные. Ни при каких обстоятельствах секретную информацию нельзя сообщать посторонним. Сейчас я их притащу.

Он вышел, а я стал смотреть на серую корзину для бумаг, серый линолеум и серые кожаные уголки пресс–папье. Питерс вернулся с серой картонной папкой. Положил ее на стол и раскрыл.

– Мать честная, почему у вас здесь все такое серое?

– Цвет нашего флага, старина. Дух организации. Но у меня есть кое–что и другого цвета.

Открыв ящик стола, он извлек оттуда сигару длиной дюймов в восемь.

– Подарок, – объявил он. – От пожилого английского джентльмена, который прожил сорок лет в Калифорнии и до сих пор вместо ?телеграмма? говорит ?каблограмма?. В трезвом виде это почтенный старец, не лишенный внешнего обаяния. И на том спасибо. У большинства населения, включая Карне, и внешнего–то ни капли. В Карне столько же обаяния, сколько в подштанниках сталевара.

В нетрезвом виде клиент имеет странную привычку выписывать чеки на банки, которые о нем слыхом не слыхали. Но всегда выворачивается и с моей любезной помощью ни разу не попал в каталажку. Выкурим на пару, как индейские вожди, замышляющие хорошую резню.

– Сигары не курю.

Питерс с грустью посмотрел на огромную сигару.

– Я, вообще, тоже, – сказал он. – Подумывал преподнести ее Карне, Но для одного человека она великовата, даже если этот один человек – Карне. – Он нахмурился. – Замечаете? Слишком много я говорю про Карне. Нервишки, наверно. – Он бросил сигару обратно в ящик и взглянул на открытую папку. – Так что нам требуется?

– Я разыскиваю зажиточного алкоголика, который привык к комфорту и может себе его позволить. До подделки чеков он пока не дошел, насколько я знаю. Довольно агрессивен, жена о нем беспокоится. Она думает, что он укрылся в подпольном лечебном заведении, но не знает где. Единственное, что у нас есть, – инициал некоего доктора В. Клиент пропал три дня назад.

Питерс задумался.

– Это не так уж давно, – сказал он. – Чего тут волноваться?

– Если я его найду, мне заплатят. Он покачал головой.

– Не совсем понял, но будь по–вашему. Сейчас посмотрим. – Он начал листать папку. – Не так–то это просто, – заметил он. – Эти люди на месте не сидят. Всего по одной букве найти… – Он вытащил из папки листок, через несколько страниц другой, а за ним и третий. – У нас здесь таких трое,? объявил он. – Д–р Эймос Варли, остеопат. Большое заведение в Альтандене.

Выезжает или раньше выезжал на ночные вызовы за пятьдесят долларов. Две профессиональные медсестры. Года два назад имел неприятности в калифорнийском бюро по наркотикам, они проверяли его рецептурную книгу.

Информация довольно устаревшая.

Я записал фамилию и альтанденский адрес.

– Затем имеется д–р Лестер Вуканич. Ухо, горло, нос, на Голливудском бульваре, в здании Стоквелл–Билдинг. Тут дело ясное. Принимает, в основном, у себя, специализируется вроде бы по хроническому гаймориту. Обычная история. Вы приходите с жалобой на головную боль, – пожалуйста, он промоет вам лобные пазухи. Сперва, конечно, надо обезболить новокаином. Но если вы ему понравились, то вместо новокаина… Усекли?

– Конечно. – Я записал и этого.

– Прекрасно, – продолжал Питерс и стал читать дальше. – Разумеется, у него главная проблема – снабжение. Поэтому наш доктор Вуканич любит ловить рыбку в море, возле Энсенады, куда и летает на собственном самолете.

– Странно, что он еще не засыпался, если сам доставляет наркотики,? заметил я.

Питерс, поразмыслив, покачал головой.

– Ничего странного. Если жадность не погубит, он может держаться вечно.

По–настоящему ему опасен только недовольный клиент – прошу прощения, пациент, – но он, конечно, знает, как с ними управляться. Пятнадцать лет сидит все в том же кабинете.

– Где, черт побери, вы все это узнаете? – осведомился я.

– Мы – организация, дитя мое. Не то что вы – одинокий волк. Кое–что выбалтывают сами клиенты. Кое–что приносит агентура. Карне денег не жалеет.

Умеет втереться в доверие к кому угодно.

– Представляю, как ему понравилась бы наша беседа.

– Да пошел он… Последний номер нашей программы – человек по фамилии Верингер. Оперативник, который составлял на него досье, давно уволился.

Однажды на ранчо Верингера в Ущелье Сепульведа умерла некая поэтесса, видимо, покончила с собой. У него там что–то вроде колонии для писателей и прочих, кто желает жить в уединении и в особой атмосфере. Цены умеренные. На вид все благопристойно. Называет себя доктором, но не практикует. Может, на самом деле он доктор философии. Не знаю, почему он сюда попал. Разве что из–за этого самоубийства. – Он проглядел газетную вырезку, наклеенную на белый листок. – Да, она перебрала морфия. Но не говорится, что Верингер был в курсе.

– Мне нравится Верингер, – заявил я. – Очень нравится.

Питерс закрыл папку и похлопал по ней ладонью.

– Вы этого не видели, – напомнил он. Встал и вышел из комнаты. Когда он вернулся, я уже стоял у двери. Начал было его благодарить, но он отмахнулся.

– Слушайте, – сказал он, – ваш клиент может скрываться где угодно.

Я сказал, что понимаю.

– Кстати, я тут кое–что слышал про вашего друга Леннокса – может, вам интересно. Один из наших ребят лет пять–шесть назад видел в Нью–Йорке парня, который по описанию вылитый Леннокс. Но фамилия у него была другая. Марстон.

Конечно, это может быть ошибка. Тот парень все время не просыхал, так что трудно сказать. Я сказал:

– Симневаюсь, чтобы это был он. Зачем ему менять фамилию? Он воевал, имя можно проверить по послужному списку.

– Этого я не знал. Наш оперативник сейчас в Сиэтле. Когда вернется, можете с ним поговорить, если хотите. Его зовут Аштерфелт.

– Спасибо за все, Джордж. Я собирался на десять минут, а вышло…

– Может, когда–нибудь вы мне поможете.

– Организация Карне, – заявил я, – никогда не просит чужой помощи.

Он сделал непристойный жест большим пальцем. Оставив его в металлической серой камере, я удалился. Приемная теперь смотрелась прекрасно. После этого тюремного блока яркие цвета были очень к месту.

## Глава 16


На дне Ущелья Сепульведа, в стороне от шоссе, стояли два желтых прямоугольных столба. На одном была укреплена створка из пяти перекладин.

Ворота были открыты, над ними на проволоке висело объявление: ?Частное владение. Въезда нет?. Воздух был теплый, тихий, напоен кошачьим запахом эвкалиптов.

Я въехал в ворота, поднялся по усыпанной гравием дороге на пологий склон холма, по другой стороне спустился в неглубокую долину. Здесь было жарко, градусов на пять–десять жарче, чем на шоссе. Дорога заканчивалась петлей вокруг газона, огороженного выбеленными камнями. Слева был пустой плавательный бассейн. Ничего нет бесприютнее пустого бассейна. С трех сторон его окружала запущенная лужайка, усеянная шезлонгами с сильно выгоревшими подушками. Подушки были разноцветные – синие, зеленые, желтые, оранжевые, ржаво–красные. Швы на них кое–где разошлись, пуговицы отскочили, и в этих местах вздулись пузыри. С четвертой стороны виднелась проволочная ограда теннисного корта. Трамплин над пустым бассейном казался разболтанным и усталым. Обивка на нем торчала клочьями, а металлические крепления обросли ржавчиной.

Я доехал до петли на дороге и остановился у деревянного дома с покатой крышей и широкой верандой. Двойные двери были затянуты сеткой. На ней дремали большие черные мухи. От дома между вечнозелеными и вечно пыльными калифорнийскими дубами расходились тропинки. Среди дубов по склону холма были разбросаны маленькие коттеджи, некоторые были почти целиком скрыты зеленью. У тех, которые я разглядел, был запущенный нежилой вид. Двери закрыты, окна занавешаны какой–то унылой тканью. На подоконниках явно лежал толстый слой пыли.

Я выключил зажигание и посидел, прислушиваясь и не снимая рук с руля.

Ни звука. Это место казалось мертвым, как мумия фараона, разве что дверь за сеткой была открыта, и в полумраке комнаты что–то двигалось. Потом раздалось негромкое четкое посвистывание, за сеткой обозначилась фигура мужчины, он распахнул ее и стал спускаться по ступенькам. Глаз от него было не оторвать.

На нем была плоская черная ковбойская шляпа с плетеным ремешком под подбородком. На нем была белая шелковая рубашка, безупречно чистая с отложным воротником, тугими манжетами и пышными свободными рукавами. Шею обматывал черный шарф с бахромой – один конец короткий, другой свисал почти до пояса. На нем был широкий черный кушак и черные брюки – угольно–черные, на бедрах в обтяжку, простроченные золотом по боковому шву до разреза; внизу они расходились широким клешем, и вдоль разреза по обеим сторонам шли золотые пуговицы. На ногах у него были лакированные танцевальные туфли.

Сойдя с лестницы, он остановился и взглянул на меня, продолжая насвистывать.

Он был гибкий, как хлыст. Из–под длинных шелковистых ресниц смотрели глаза дымного цвета, самые большие и самые пустые, какие я видел в жизни. Черты лица тонкие и правильные, но резкие. Прямой нос, красивый припухлый рот, на подбородке ямочка, и маленькие уши, аккуратно прилегающие к голове. Кожа была того бледного оттенка, который не поддается загару.

Он встал в позу, подбоченившись левой рукой, а правой описал в воздухе изящную дугу.

– Приветствую, – промолвил он. – Чудный денек, правда?

– Для меня жарковато.

– Я люблю, когда припекает. – Заявление было решительным, окончательным и обсуждению не подлежало. Мои вкусы его не интересовали. Усевшись на ступеньку, он извлек откуда–то длинную пилочку и стал обтачивать ногти. – Вы из банка? – спросил он не подымая глаз.

– Мне нужен доктор Верингер.

Он перестал орудовать пилкой и поглядел в жаркую даль.

– Это кто такой? – осведомился он без особого любопытства.

– Хозяин здешних мест. Чего скромничаете? Как будто не знаете, черт побери. Он снова занялся ногтями.

– Чего–то путаешь, старичок. Здесь хозяин – банк. Конфисковали ? просрочена закладная, что ли. Не помню подробностей.

Он взглянул на меня, давая понять, что подробности его не интерсуют. Я вышел из ?олдсмобиля? и прислонился к горячей дверце, потом перешел подальше, где можно было дышать.

– И какой же это банк?

– Если не знаешь, значит, ты не оттуда. Если не оттуда, значит, тебе здесь делать нечего. Скатертью дорожка, красавчик. Катись, да поживее.

– Мне нужен доктор Верингер.

– Заведение закрыто, старичок. Читал объявление? Сюда нельзя. Какой–то лопух забыл закрыть ворота.

– Вы сторож?

– Вроде того. Кончай допросы, старичок. А то у меня характер вспыльчивый.

– И что же будет, если рассердишься – танго со мной станцуешь?

Он внезапно и ловко поднялся на ноги. Улыбнулся одними губами.

– Похоже, пора закинуть тебя в атомобильчик, – сказал он.

– Это потом. Где сейчас найти д–ра Верингера?

Он сунул пилку в карман рубашки и вытащил вместо нее что–то другое.

Быстрое движение, и на кулаке блеснул кастет. Кожа у него на скулах натянулась, в глубине больших мутных глаз вспыхнул огонек.

Он небрежно двинулся ко мне. Я отступил назад, держа дистанцию. Он насвистывал, но звук стал высоким и пронзительным.

– Драться не надо, – сообщил я ему. – Чего мы не поделили? Да и красивые штанишки могут лопнуть.

Двигался он быстро, как молния. Одним легким прыжком очутился возле меня и стремительно, словно змеиный язык, выбросил вперед левую руку. Я ожидал удара по голове и вовремя увернулся, но он, оказывается, хотел схватить меня за правое запястье. Хватка у него была что надо. Он дернул меня, я зашатался, и кастет взлетел в воздух. Тресни он меня разок по затылку, я бы очнулся в больнице. Вырываться не годилось – он заехал бы мне сбоку или по плечу. Остался бы я и без того и без другого. В такой передряге остается лишь одно.

Я поддался его рывку. Но успел сзади блокировать его левую ногу, вцепился ему в рубашку и услышал, как она рвется. Удар пришелся мне по затылку, но не кастетом. Я резко повернулся влево, перебросил его через бедро, но он по–кошачьи приземлился на ноги, пока я не успел обрести равновесие. Теперь он ухмылялся, наслаждаясь дракой. Любил свою работу. И снова кинулся на меня стремглав.

Откуда–то раздался громкий густой голос:

– Эрл! Прекрати сейчас же! Сию минуту, слышишь?

Бравый ковбой остановился. По лицу у него блуждала какая–то дурная улыбка. Он сделал быстрое движение, и кастет исчез за широким поясом.

Я обернулся и увидел плотного приземистого человека в гавайской рубашке, который, размахивая руками, мчался к нам по тропинке. Он подбежал, слегка задыхаясь.

– Ты с ума сошел, Эрл?

– Мне такого говорить нельзя, док, – мягко предупредил Эрл. Улыбнувшись, он отошел и уселся на ступеньку дома. Снял плоскую шляпу, извлек гребенку и с отсутствующим выражением принялся расчесывать густые темные волосы. Через секунду–другую он начал тихонько насвистывать.

Солидный человек в расписной рубашке стоял и смотрел на меня. Я стоял и смотрел на него.

– Что здесь происходит? – проворчал он. – Кто вы такой, сэр?

– Марлоу. Я ищу доктора Верингера. Паренек, которого вы называете Эрлом, решил со мной поиграть. Все от жары, наверное.

– Я доктор Верингер, – произнес он с достоинством. Он обернулся. – Иди в дом, Эрл.

Эрл медленно встал. Задумчиво осмотрел д–ра Верингера пустыми мутными глазищами. Потом поднялся по ступенькам и распахнул сетчатую дверь. Туча мух сердито зажужжала и снова уселась на сетку, когда дверь закрылась.

– Марлоу? – вновь обратился ко мне д–р Верингер. – А чем могу быть вам полезен, м–р Марлоу?

– Эрл сказал, что вы теперь не у дел.

– Совершенно верно. Я жду выполнения некоторых юридических формальностей, а затем уеду. Мы здесь с Эрлом одни.

– Очень жаль, – сказал я разочарованно. – Я думал, что у вас живет человек по имени Уэйд.

Он вскинул брови, которые могли бы заинтересовать торговца щетками.

– Уэйд? Возможно, у меня есть такой знакомый – это распространенная фамилия – но с какой стати ему здесь жить?

– Лечится у вас.

Он нахмурился. Человеку с такими бровями нетрудно нахмуриться как следует.

– Я врач, сэр, но сейчас не практикую. Какое лечение вы имеете в виду?

– Этот парень алкоголик. Время от времени сходит с копыт и пропадает.

Иногда возвращается домой сам, иногда его привозят, а иногда приходится его искать.

– Я вручил ему свою визитную карточку. Он ознакомился с ней без всякого удовольствия.

– Что такое с вашим Эрлом? – осведомился я. – Решил, что он Рудольф Валентине?

Он снова пустил в ход брови. Замечательное украшение. Местами из них торчали завитки дюйма в полтора длиной. Он пожал мясистыми плечами.

– Эрл абсолютно безобиден, м–р Марлоу. Просто иногда уходит в воображаемый мир. Это все – скажем так – игра.

– Сказать–то все можно, док. Как бы он не доигрался.

– Полно вам, Марлоу. Вы преувеличиваете. Эрл любит наряжаться. Совсем как дитя.

– Значит, псих, – заметил я. – Здесь у вас что–то вроде лечебницы?

– Нет, что вы. Раньше это был пансионат для людей искусства. Я предоставлял им жилье, возможности для упражнений и развлечений и, главное, уединение. За умеренную плату. Артисты, как вы, вероятно, знаете, обычно не слишком богаты. К артистам я, конечно, причисляю также писателей, музыкантов и так далее. Для меня это было приятным занятием, но теперь все кончено.

Сказав это, он погрустнел. Брови поникли, уголки губ тоже. Дай этим бровям волю, они бы до подбородка доросли.

– Это я знаю, – сказал я. – Читал в вашем досье. И про самоубийство тоже.

Она что, была наркоманка? Поникший доктор встрепенулся.

– В каком досье? – отрывисто спросил он.

– У нас есть досье на тех, кого мы называем ?окошечки с решетками?, док. Из них в припадке не выпрыгнешь. Маленькие частные лечебницы, где держат алкоголиков, наркоманов и безобидных маньяков.

– Чтобы открыть такое заведение, полагается официальная лицензия,? хрипло произнес д–р Верингер.

– Ara. По крайней мере, в теории. На практике об этом иногда забывают.

Он надулся. Что–что, а достоинство у этого типа было.

– Ваше предположение оскорбительно, м–р Марлоу. Не имею понятия, как могло мое имя попасть в упомянутое вами досье. Вынужден просить вас удалиться, – А как насчет Уэйда? Может, он здесь под другой фамилией?

– Здесь нет никого, кроме Эрла и меня. Мы совершенно одни. А теперь извините, но…

– Я бы хотел это проверить.

Иногда их удается разозлить, и в гневе они могут проболтаться. Но с д–ром Верингером это не прошло. Он продолжал хранить достоинство. И в этом ему помогали брови. Я взглянул в сторону дома. Оттуда доносились звуки музыки, что–то танцевальное. И еле слышное прищелкивание пальцами.

– Пари держу, он там танцует, – заметил я. – Это танго. Спорим, танцует сам с собой? Ну и паренек!

– Прошу вас удалиться, м–р Марлоу. Или надо обращаться за помощью к Эрлу, чтобы выставить вас с моей территории?

– О'кей, я уезжаю. Не обижайтесь, доктор. В списке было всего три фамилии на ?В?, мне показалось, что вы больше всех подходите. У нас была единственная ниточка ??д–р В?. Перед отъездом он нацарапал это на листке ?д–р В?.

– Существует десятки врачей на ?В?, – спокойно заявил д–р Верингер.

– Да, конечно. Но у нас в картотеке всего трое. Спасибо за беседу, доктор. Вот Эрл меня немножко беспокоит.

Я повернулся, пошел к машине и сел в нее. Не успел я закрыть дверцу, как д–р Верингер оказался рядом. Он нагнулся к окошечку с любезным выражением лица.

– Я не обижаюсь, мистер Марлоу. Понимаю, что ваша профессия требует настойчивости. Что именно вас беспокоит в Эрле?

– Уж очень он фальшивый. Если видишь в чем–то фальшь, начинаешь искать ее повсюду. У него ведь маниакально–депрессивный психоз, верно? И сейчас маниакальная стадия.

Он молча смотрел на меня. Вид у него был степенный и учтивый.

– У меня жили многие интересные и талантливые люди, м–р Марлоу. Не все они были так уравновешенны, как, допустим, вы. Талантливые люди части неврастеничны. Но я не занимаюсь лечением алкоголиков или психопатов, даже если бы у меня была к этому склонность. Эрл мой единственный помощник, а он вряд ли годится для ухода за больными.

– А для чего, по–вашему, он годится, доктор? Кроме танцев и других выкрутас?

Он нагнулся ко мне и заговорил тихо и доверительно:

– Родители Эрла были моими близкими друзьями, м–р Марлоу. Теперь их уже нет, а о нем кто–то должен заботиться. Эрлу надо вести тихую жизнь, подальше от городского шума и соблазнов. Он неуравновешен, но вполне безобиден. Как вы видели, я легко им управляю.

– Отважный вы человек, – сказал я. Он вздохнул. Брови мягко колыхнулись, как усики насторожившегося насекомого.

– Я пошел на это, – промолвил он. – Хотя это нелегко. Думал, что Эрл сможет помогать в моем деле. Он великолепно играет в теннис, плавает и ныряет, как спортсмен, и может протанцевать ночь напролет. Почти всегда он ? сама любезность. Но время от времени случались… инциденты. – Он помахал широкой ладонью, словно отгоняя неприятные воспоминания. – В конце концов пришлось выбирать: расставаться либо с Эрлом, либо с этим местом.

Он вытянул перед собой руки, развел их в стороны и уронил. Глаза его увлажнились слезами.

– Я продал эти владения, – заявил он. – Эта долина скоро будет застроена.

Появятся тротуары, фонари, дети на самокатах и орущее радио. Появится даже… – он испустил скорбный вздох, – телевидение. – Он обвел руками окрестности. – Надеюсь, они пощадят деревья, но боюсь, что надежды мало.

Вместо них вырастут телеантенны. Но мы с Эрлом будем уже далеко.

– До свидания, доктор. Душа за вас болит.

Он протянул руку. Она была влажна, но очень твердая.

– Благодарю за сочувствие и понимание, м–р Марлоу. Сожалею, что не могу помочь в поисках м–ра Слайда.

– Уэйда, – сказал я.

– Извините, конечно, Уэйда. До свидания и удачи вам, сэр.

Я включил мотор и выехал обратно на дорогу. Я был огорчен, но не до такой степени, как хотелось бы д–ру Верингеру.

Миновав ворота, я немного проехал по шоссе и остановился за поворотом, откуда мою машину не было видно. Вылез и пошел обратно. Дойдя до места, откуда можно было наблюдать за воротами, я встал под эвкалиптом возле ограды из колючей проволоки и стал ждать.

Прошло пять минут или чуть больше. Потом, по дороге, шурша гравием, спустилась машина. Я ее не видел, только слышал. Я отступил подальше в кусты. Раздался скрип, потом стук тяжелого засова и звяканье цепи. Взревел мотор, и машина пустилась обратно вверх по дороге.

Когда все стихло, я вернулся к своему ?олдсу? и доехал до разворота.

Проезжая мимо владений д–ра Верингера, я увидел, что ворота заперты и перегорожены цепью. На сегодня прием гостей был окончен.

## Глава 17


Я проехал двадцать с лишним миль до города и пообедал. За едой все это стало казаться глупостью. Так людей не ищут. Так можно познакомиться с интересными типами вроде Эрла и д–ра Верингера, но кого ищешь, не найдешь.

Зря расходуешь резину, бензин, слова и нервную энергию. Это даже хуже, чем поставить все деньги в рулетку на одну и ту же цифру. Эти три фамилии на ?В? давали мне столько же шансов откопать нужного человека, сколько обыграть в кости знаменитого шулера Ника Грека.

Ну, ладно, первый раз всегда бывает прокол, тупик, ниточка, которая вроде ведет, а потом рвется у тебя прямо под носом. Но зачем он сказал ?Слэйд? вместо ?Уэйд??

Неглупый же человек. Так легко имена знакомых не забывают. Или если уж забывают, то насовсем.

Конечно, так–то оно так… Но ведь знакомы они были недолго. За кофе я стал думать про докторов Вуканича и Варли. Стоит, не стоит? На них уйдет целый день. А потом я позвоню в особняк Уэйдов в Беспечной Долине, и мне скажут, что глава семьи вернулся в свою обитель и все обстоит блестяще.

С д–ром Вуканичем было проще. Он принимал в пяти–шести кварталах отсюда. Но клиника д–ра Варли была у черта на рогах, в холмах Альтадены ? длинная, жаркая, скучная поездка. Стоит, не стоит?

В конце концов, я решил, что стоит, по трем веским причинам. Во–первых, никогда нелишне разузнать кое–что про людей, которые предпочитают держаться в тени. Во–вторых, не мешало бы добавить сведений в папку, которую добыл для меня Питерс – просто в знак благодарности. В–третьих, мне нечего было делать.

Я заплатил по счету, оставил машину и пошел пешком по северной стороне улицы к Стоквелл–Билдингу. Это оказалось древнее здание с табачным ларьком у входа. Лифт с ручным управлением дергался и неохотно останавливался, где нужно. Коридор на шестом этаже был узкий, в двери вставлено матовое стекло.

По сравнению с домом, где моя контора, здесь было запущено и грязно. Дом был битком набит врачами, дантистами, незадачливыми проповедниками Христианской Науки, адвокатами из тех, что желаешь своему противнику. Врачи и дантисты явно еле перебивались. Не слишком умелые, не слишком чистоплотные, не слишком любезные, три доллара, деньги сестре, пожалуйста; усталые, разочарованные люди, которые знают свое место, понимают, какие у них пациенты и сколько из них можно выжать. ?Пожалуйста, не обращайтесь с просьбой о кредите. Доктор принимает, доктора нет?. ?Да, миссис Казински, коренной зуб у вас расшатался. Если желаете новую акриловую пломбу, ничем не хуже золота, могу поставить за 14 долларов. Новокаин желаете? Еще два доллара?. ?Доктор принимает, доктора нет?. ?С вас три доллара. Деньги сестре, пожалуйста?.

В таком здании всегда есть несколько ребят, которые зарабатывают настоящие деньги, но по виду этого не скажешь. Они вписались в этот убогий фон, он для них, как защитная окраска. Жулики–адвокаты, которые мухлюют с выкупом на поруки. Абортмахеры, выдающие себя за кого угодно. Торговцы наркотиками притворяются урологами, дерматологами, врачами любой специальности, где лечение требует частных визитов и регулярно применяется местное обезболивание.

У д–ра Лестера Вуканича была тесная, убого обставленная приемная, где ожидало человек десять, и всем им было явно не по себе. Выглядели они обычно. Никаких особых примет. Наркомана, который умеет себя держать у руках, не отличишь от бухгалтера–вегетарианца. Мне пришлось прождать три четверти часа. Пациенты входили в две двери. Опытный отоларинголог, если у него хватает места, может управляться с четырьмя страдальцами сразу.

Наконец вошел и я. Меня усадили в коричневое кожаное кресло. На столе, покрытом полотенцем, лежали инструменты. У стены булькал стерилизатор.

Быстро вошел д–р Вуканич в белом халате и с круглым зеркальцем на лбу. Сел рядом со мной на табуретку.

– Насморки, гайморит? Острые боли? – он взглянул на папку, которую подала ему сестра.

Я сказал, что боли ужасные. В глазах темно. Особенно по утрам. Он понимающе кивнул.

– Типичная картина, – промолвил он и надел стеклянный наконечник на штуку, похожую на авторучку. Штуку он запихал мне в глотку.

– Закройте рот, но не прикусывайте, пожалуйста. – С этими словами он выключил свет. Окна в комнате не было. Где–то шелестел вентилятор.

Д–р Вуканич извлек свою стеклянную трубку и снова включил свет.

Внимательно посмотрел на меня.

– Все чисто, м–р Марлоу. Если у вас болит голова, с носоглоткой это не связано. Я бы даже сказал, что вас никогда в жизни не беспокоила эта область. Когда–то у вас, видимо, была операция перегородки.

– Да, доктор. Стукнули, когда играл в футбол. Он кивнул.

– Там остался крошечный осколок кости, который неплохо бы удалить. Но вряд ли он мешает вам дышать. Он откинулся назад и обхватил колено руками.

– Чем же я могу быть вам полезен? – осведомился он. Напоминал он белую мышь, больную туберкулезом.

– Я хотел посоветоваться насчет одного приятеля. Он в плохом состоянии.

По профессии писатель. Масса денег, но нервы никуда. Нуждается в помощи.

Пьет день и ночь. Его бы поддержать, но его врач отказывается.

– В каком смысле отказывается? – спросил д–р Вуканич.

– Этому парню всего–навсего нужен иногда укол, чтобы успокоить нервы.

Может быть, мы с вами договоримся? За деньгами он не постоит.

– Извините, м–р Марлоу. Такими вещами не занимаюсь. – Он встал. – И позвольте заметить, слишком уж грубо вы подходите к делу. Если ваш друг пожелает, я его приму. Но только если он нуждается в лечении по моей части.

С вас десять долларов, м–р Марлоу.

– Да ладно вам, док. Вы у нас в списке.

Доктор Вуканич прислонился к стене и закурил. Он никуда не спешил.

Выпустил дым и стал на него смотреть. Я подал ему визитную карточку, решив, что это будет интереснее. Он взглянул на нее.

– И что же это за список? – осведомился он.

– Список ребят в зарешеченных окошечках. Я–то думаю, что моего друга знаете. Его зовут Уэйд. Я–то думаю, что вы его где–то держите в чистенькой комнатке. Он исчез из дома.

– Вы осел, – сообщил мне д–р Вуканич. – Я не занимаюсь грошовыми делишками вроде излечения алкоголиков за четыре дня. Кстати, их так и не вылечишь. У меня нет никаких чистеньких комнат, и с вашим другом я не знаком – даже если он существует на свете. С вас десять долларов наличными. Или хотите, вызову полицию и пожалуюсь, что вы требовали у меня наркотиков?

– Вот здорово, – сказал я. – Давайте.

– Вон отсюда, шантажист дешевый. Я встал с кресла.

– Значит, я ошибся, доктор. Последний раз, когда этот парень удрал, он прятался у доктора с фамилией на букву ?В?. Все было шито–крыто. Клиента увезли поздно ночью и привезли обратно, когда он оклемался. Даже не подождали, когда он вошел в дом. А теперь он опять подорвал, и мы, конечно, стали рыться в досье, искать ниточку. Нашли трех врачей с фамилиями на ?В?.

– Интересно, – заметил он с бледной улыбкой. По–прежнему не спешил. – По какому же принципу вы их отбираете?

Я смотрел на него в упор. Правой рукой он осторожно поглаживал изнутри левое предплечье. На лице выступил легкий пот.

– Извините, доктор. Своих секретов не раскрываем.

– Простите, я сейчас. У меня тут другой пациент, который…

Оборвав фразу, он вышел. В дверях просунулась медсестра, окинула меня беглым взглядом и скрылась.

Затем бодрым шагом вошел д–р Вуканич. Он был спокоен и улыбался. Глаза у него блестели.

– Как? Вы еще здесь? – Он удивился или прикинулся удивленным. – Я полагал, наша беседа закончена.

– Я ухожу. Показалось, что вы просили меня подождать, Он хмыкнул.

– Знаете что, м–р Марлоу? В удивительное время мы живем. Всего за пятьсот долларов я могу сделать так, что вы окажетесь в больнице с переломанными костями. Смешно, правда?

– Обхохочешься, – согласился я. – В вену колетесь, док? Вон как вы повеселели. Я направился к двери.

– Hasta luego, amigo, – бойко напутствовал он меня. – Не забудьте мою десятку. Отдайте медсестре.

Не успел я выйти, как он подошел к внутреннему телефону и что–то сказал. В приемной по–прежнему томились те же десять человек – или в точности на них похожих. Сестра уже была тут как тут.

– Десять долларов, пожалуйста, м–р Марлоу. Мы берем сразу и наличными.

Я зашагал к двери, пробираясь между ног пациентов. Она сорвалась с места и обежала стол кругом. Я открыл дверь.

– А что бывает, если не платят? – полюбопытствовал я.

– Узнаете, что, – злобно отвечала она.

– Понятно. Вы здесь на работе. Я тоже. Там осталась моя визитка.

Загляните в нее, узнаете, что у меня за работа.

Я шагнул через порог. Пациенты смотрели на меня неодобрительно. Так у врача себя не ведут.

## Глава 18


Доктор Эймос Варли оказался птицей совсем другого полета. Его дом был большой и старый, в большом старом саду, в тени больших старых дубов. Этакое массивное сооружение с пышной лепниной над верандой. Балюстрада опиралась на фигурные столбики, похожие на ножки старомодного рояля. На веранде в шезлонгах сидело несколько ветхих стариков, укрытых пледами.

В двойные двери вставлено цветное стекло. Вестибюль просторный и прохладный, на натертом паркете ни одного ковра. В Альтадене летом жарко.

Она прилепилась к горам, и ветер через нее перелетает поверху. Восемьдесят лет назад люди знали, как надо строить в здешнем климате.

Медсестра в хрустящем белом одеянии взяла у меня карточку, и вскоре до меня снизошел д–р Эймос Варли. Он оказался крупным и лысым. Улыбка у него была бодрая, на длинном белом халате ни пятнышка. Двигался он бесшумно на мягких каучуковых подошвах.

– Чем могу быть вам полезен, м–р Марлоу? – Такой голос, густой и приятный, смягчает боль и успокаивает мятущиеся души. Вот и доктор, не надо волноваться, все будет прекрасно. Он, видимо, умел обращаться с пациентами ? сверху сплошной мед, под медом бронированная плита.

– Доктор, я ищу человека по имени Уэйд, богатого алкоголика, который пропал из дома. Судя по прошлому опыту, он забился куда–то в тихое заведение, где с такими умеют обращаться. Моя единственная наводка – инициал врача, буква ?В?. Вы мой третий доктор В., и я уже теряю надежду.

Он снисходительно улыбнулся.

– Всего лишь третий? Но в Лос–Анджелесе и окрестностях, наверное, не меньше ста врачей с фамилией на букву ?В?.

– Это точно, но не у всех есть контакты с зарешеченными окошечками. У вас, как я заметил, несколько окон сбоку зарешечены.

– Старики, – сказал д–р Варли грустно, и грусть его была полновесна и внушительна. – Одинокие старики, подавленные, несчастные старики, м–р Марлоу.

Иногда… – он сделал выразительный жест рукой – выбросил ее наружу, задержал в воздухе, затем изящно уронил, – так трепеща падает на землю сухой лист.?

Алкоголиков я не лечу, – тут же уточнил он. – Так что, извините…

– Прошу прощения, доктор. Вы просто оказались у нас в списке. Вероятно, по ошибке. Пару лет назад у вас были неприятности с отделом по борьбе с наркотиками.

– Вот как? – он удивился, как бы с трудом припоминая. – А, это все из–за помощника, которого я по доверчивости взял на работу. Он пробыл у нас очень недолго. Сильно злоупотреблял моим доверием. Помню, как же.

– Я–то слышал другое, – заметил я. – Наверно, плохо понял.

– А что именно вы слышали, м–р Марлоу? – Он все еще был любезен и не переставал улыбаться.

– Что вам пришлось сдать на проверку книгу рецептов на наркотики.

Я попал почти в точку. Вид у него стал не то чтобы грозный, но несколько слоев обаяния слетело прочь. В голубых глазах появился ледяной блеск.

– А откуда у вас эта фантастическая информация?

– Из крупного сыскного агентства, имеющего возможность добывать такие сведения.

– Несомненно, шайка дешевых шантажистов.

– Почему же дешевых, доктор? Они берут сто долларов в день. Во главе ? бывший полковник военной полиции. Он по мелочам не работает, доктор.

– Я ему выскажу, что я о нем думаю, – заявил доктор Варли с холодной брезгливостью, – Его имя? – Солнечные улыбки д–ра Варли померкли. Сияние дня сменилось на мрачные сумерки.

– Не подлежит разглашению, доктор. Но не берите в голову. Значит, фамилия Уэйд вам неизвестна?

– Вы, кажется, знаете, как пройти к выходу, м–р Марлоу?

Позади открылась дверь маленького лифта. Медсестра выкатила инвалидное кресло. В кресле сидел больной старик – вернее, то что от него осталось.

Глаза у него были закрыты, кожа синеватая. Он был тщательно укутан. Сестра молча провезла его по натертому паркету в боковую дверь. Д–р Варли проворковал:

– Старики. Больные старики. Одинокие старики. Не приходите сюда, м–р Марлоу. Я могу рассердиться. Когда меня сердят, я бываю неприятным. Иногда даже очень неприятным.

– Обещаю, доктор. Спасибо за прием. Ловко вы тут насобачились справлять их на тот свет.

– Что такое? – Он шагнул ко мне, и остатки меда растаяли на глазах.

Мягкие черты его лица мгновенно окаменели.

– В чем дело? – осведомился я. – Вижу, что моего клиента здесь нет.

Здесь только те, у кого уже нет сил давать сдачи. Больные старики. Одинокие старики. Ваши слова, доктор. Ненужные старики, зато у них есть деньги и жадные наследники. Вероятно, многие отданы судом под опеку.

– Вы меня раздражаете.

– Легкое питание, антидепрессанты, строгое обращение. Посадите его на солнце, уложите его в постель. Вставьте решетки в окна, на случай, если у него еще остались силенки. Они любят вас, доктор, все как один. Умирают, держа вас за руку и глядя в ваши грустные глаза. Такие искренние.

– Вот именно, – тихо и грозно прорычал он. Руки у него сжались в кулаки.

Надо было мне заткнуться. Но уж очень меня от него тошнило.

– Конечно, это грустно, – продолжал я. – Терять хорошего клиента, который аккуратно платит. Особенно, если с ним можно не слишком церемониться.

– Кто–то должен этим заниматься, – сказал он. – Кто–то должен заботиться об этих несчастных стариках, м–р Марлоу.

– Кто–то должен и выгребные ямы чистить. По сравнению с вашей, это чистая и честная работа. Пока, д–р Варли. Когда мне покажется, что я занимаюсь грязным делом, вспомню про вас. Это придаст мне сил.

– Сволочь паршивая, – процедил д–р Варли сквозь крупные белые зубы. – Шею бы тебе сломать. Я уважаемый человек и делаю благородное дело.

– Угу. – Я устало взглянул на него:

– Знаю. Только от него несет смертью.

Он так меня и не ударил. Повернувшись, я зашагал к выходу. У широких двойных дверей оглянулся, – Он не шевельнулся. Был занят – снова обмазывал себя толстым слоем меда.

## Глава 19


Я приехал обратно в Голливуд вконец измочаленным. Обедать было слишком рано и слишком жарко. У себя в конторе я включил вентилятор. Он не добавил прохлады, просто гонял воздух взад–вперед. На бульваре за окном шумел бесконечный поток машин. Мысли у меня слиплись, словно мухи на клейкой бумаге.

Три попытки, три прокола. Только и делал, что все время беседовал с врачами.

Я позвонил Уэйдам. Голос, вроде бы с мексиканским акцентом, сообщил, что мистера Уэйда нет. Я назвал свою фамилию. Он как будто записал ее без ошибок. Сказал, что он у них служит.

Я позвонил в агентство Карне, Джорджу Питерсу. Может, у него были еще фамилии врачей. Его не было на месте. Я назвался вымышленным именем и оставил свой настоящий телефон. Время еле ползло, как больной таракан. Я чувствовал себя песчинкой в пустыне забвения. Ковбоем, у которого в обоих пистолетах кончились заряды. Три попытки, три прокола. Ненавижу число ?три?.

Приходишь к мистеру А. Без толку. Приходишь к мистеру Б. Без толку.

Приходишь к мистеру В. То же самое. Через неделю узнаешь, что надо было идти к мистеру Г. Но только ты не знал, что он есть на свете, а когда узнал, то клиент уже передумал и отменил расследование.

Докторов Вуканича и Варли можно было вычеркнуть. Варли работает слишком по–крупному, чтобы возиться с алкашами, Вуканич подонок, ходит по канату без страховки – колется прямо у себя в офисе. Сестры, конечно, знают. И кое–кто из пациентов. Чтобы его прихлопнуть, достаточно одного телефонного звонка.

Уэйд, пьяный и трезвый, близко к нему не стал бы подходить. Может, он и не ума палата – чтобы добиться успеха не обязательно быть гигантом мысли – но и не настолько глуп, чтобы связываться с Вуканичем.

Оставался последний шанс – д–р Верингер. У него и места хватало, и, вероятно, терпения. И жил он уединенно. Но между Ущельем Сепульведа и Беспечной Долиной дистанция порядочная. Как они встретились? Где познакомились? Если Верингер и вправду хозяин этого места, и у него уже есть на него покупатель, значит, он не бедствует. Это навело меня на мысль. Я позвонил знакомому, работавшему на фирме по торговле недвижимостью, выяснить, чей это участок. Ничего не вышло. Телефон молчал. У них уже кончился рабочий день.

Я решил, что и мой рабочий день окончен, поехал в ресторан Руди, записался у церемониймейстера и стал ждать великой части в баре. Мне уделили порцию виски и порцию музыки – вальсы Марека Вебера. Затем меня пустили за бархатный канат и подали ?всемирно известный? бифштекс Руди. Это котлета на дощечке из обожженного дерева, обложенная картофельным пюре с соусом, а еще к ней полагаются жареный лук колечками и салат – из тех, что мужчины покорно жуют в ресторанах, но со скандалом отказываются есть дома.

Потом я поехал домой. Не успел открыть дверь, как зазвонил телефон.

– Это Эйлин Уэйд, м–р Марлоу. Вы просили позвонить.

– Просто хотел узнать, как там у вас дела. Я весь день беседовал с врачами, но ни с кем не подружился.

– К сожалению, все по–прежнему. Его до сих пор нет. Я совсем извелась.

Значит, у вас никаких новостей. – Голос у нее был тихий и безжизненный.

– У нас округ большой и густонаселенный, м–с Уэйд.

– Сегодня вечером будет уже четверо суток.

– Верно, но это не так уж много.

– Для меня – много. – Она помолчала. – Я все думаю, пытаюсь что–нибудь вспомнить. Может быть, хоть что–то всплывет. Роджер любит поговорить на самые разные темы.

– Имя ?Верингер? вам незнакомо, м–с Уэйд?

– Боюсь, что нет. А должно быть знакомо?

– Вы сказали, что однажды м–ра Уэйда привез домой высокий молодой человек в ковбойском костюме. Вы бы узнали этого молодого человека, м–с Уэйд?

– Наверное, да, – произнесла она нерешительно. – Если бы увидела в той же ситуации. Но я его видела только мельком… Это его зовут Верингер?

– Нет. М–с Уэйд. Верингер – коренастый пожилой человек, который содержит, вернее, содержал нечто вроде пансиона на ранчо в Ущелье Сепульведа. У него работает молодой человек по имени Эрл. А Верингер называет себя доктором.

– Это замечательно, – порывисто сказала она. – Вы на верном пути?

– Пока что чувствую себя мокрой курицей. Позвоню вам, когда что–нибудь узнаю. Я просто хотел проверить, не вернулся ли Роджер, и не вспомнили ли вы чего–нибудь важного.

– Боюсь, от меня вам мало пользы, – грустно заметила она. – Звоните, пожалуйста, в любое время, даже очень поздно.

Я обещал звонить, и мы повесили трубки. На этот раз я взял с собой револьвер и карманный фонарик на трех батарейках. Револьвер был небольшой, но серьезный, 32–го калибра, с коротким дулом и тупоконечными патронами. У юного Эрла, кроме кастета, могли оказаться в запасе другие игрушки. Этот псих явно способен в них поиграть.

Я снова выехал на шоссе и пустился по нему во весь дух. Вечер был безлунный, и скоро должно было совсем стемнеть. Это мне и было нужно.

Ворота снова оказались запертыми на засов с цепью. Я проехал мимо и остановился подальше. Под деревьями еще было светло, но быстро темнело. Я перелез через ворота и стал подниматься по склону, пытаясь найти тропинку.

Далеко внизу, в долине, слабо вскрикнул перепел. Где–то стонал голубь, жалуясь на тяготы жизни. Тропинки не было, а может, я не мог ее обнаружить, поэтому я выбрался на дорогу и пошел с краю по щебенке. Эвкалипты сменились дубами, я перевалил через гребень холма и увидел вдали огоньки. Потратив три четверти часа, обойдя бассейн и теннисный корт, я вышел на такое место, откуда хорошо просматривался дом в конце дороги. В окнах горел свет, и я слышал, как в доме играет музыка. А подальше за деревьями, виднелся свет еще в одном коттедже. В остальных было темно. Тогда я двинулся по тропинке вниз, и тут внезапно за домом вспыхнул прожектор. Я замер, как вкопанный.

Прожектор, однако, не стал шарить вокруг. Он был направлен прямо вниз и отбрасывал широкий круг света на заднее крыльцо и кусок земли. Потом со стуком распахнулась дверь, и вышел Эрл, Тут я понял, что приехал по нужному адресу.

Сегодня Эрл был ковбоем, и в прошлый раз Уэйда привозил домой именно ковбой. Эрл крутил лассо. На нем была темная, простроченная белым рубаха, вокруг шеи небрежно повязан шарф в горошек. На широком кожаном поясе с серебряной чеканкой висели две кожаные кобуры, оттуда торчали револьверы с рукоятками из слоновой.кости. Элегантные брюки для верховой езды заправлены в новые сверкающие сапоги, крест–накрест прошитые белым. Белое сомбреро сдвинуто на затылок, а на груди болтался витой серебряный шнур с незавязанными концами.

Он стоял в ярком свете прожектора и крутил вокруг себя веревку, ловко переступая через нее – актер без публики, высокий, стройный красавчик–ковбой, который разыгрывал спектакль и наслаждался вовсю. Эрл ?

Меткая Пуля, Гроза Округа Кочайз. Он был бы вполне на месте в одном из этих пансионатов в духе Дикого Запада, где даже телефонистки являются на работу в верховых сапогах.

Внезапно он что–то услышал – или сыграл, что услышал. Бросив веревку, выхватил из кобуры оба револьвера и вскинул их, держа большие пальцы на курках. Вгляделся в темноту. Я боялся шелохнуться. Проклятые револьверы могли быть заряжены. Но прожектор слепил его, и он ничего не увидел.

Револьверы скользнули обратно в кобуру, он подобрал веревку, небрежно смотал ее и ушел в дом. Свет исчез, и я тоже.

Кружа среди деревьев, я подобрался к освещенному коттеджу на склоне. Из него не доносилось ни звука.

Я прокрался к забранному сеткой окну и заглянул внутрь. На ночном столике возле кровати горела лампа. В кровати лежал на спине человек в пижаме – расслабившись, вытянув руки поверх одеяла и глядя в потолок широко раскрытыми глазами. Роста он вроде был невысокого. Часть лица была в тени, но я рассмотрел, что он бледен, что ему не мешало бы побриться и что не брился он как раз дня четыре. Руки с растопыренными пальцами были неподвижны. Казалось, что он уже несколько часов не двигался.

На дорожке по ту сторону коттеджа послышались шаги. Заскрипела дверь, и на пороге возникла плотная фигура д–ра Верингера. Он что–то нес – вроде бы большой стакан томатного сока. Включил торшер. Желтые блики легли на его гавайскую рубашку. Человек на кровати не обратил на него никакого внимания.

Д–р Верингер поставил стакан на ночной столик, придвинул стул и сел.

Взяв пациента за кисть, пощупал пульс.

– Как вы себя чувствуете, м–р Уэйд? – Голос у него был ласковый и вкрадчивый.

Человек на кровати не ответил и не взглянул на него, уставившись в потолок.

– Ну, ну, м–р Уэйд. Что это за настроение? Пульс у вас всего чуть–чуть чаще, чем надо. Вы еще слабы, но в остальном…

– Тейдзи, – внезапно произнес человек на кровати, – скажи этому сукину сыну, что если он сам знает, как я себя чувствую, то нечего и лезть с вопросами. – Голос у него был ровный, красивого тембра, но раздраженный.

– Кто такой Тейдзи? – терпеливо осведомился д–р Верингер.

– Мой адвокат. Вон там, в углу. Доктор Верингер посмотрел наверх.

– Вижу паучка, – сообщил он. – Перестаньте ломаться, м–р Уэйд. Со мной–то зачем?

– ?Тегенария доместика?, прыгающий домашний паук. Люблю пауков. Они почти никогда не носят гавайских рубашек.

Д–р Верингер облизал губы.

– У меня нет времени для шуток, м–р Уэйд.

– С Тейдзи не пошутишь. – Уэйд повернул голову – медленно, словно она весила тонну, и презрительно уставился на д–ра Верингера. – Тейдзи чертовски серьезная самочка. Подползает, и стоит вам отвернуться, прыгает быстро и молча. А вот она и совсем рядом. Последний прыжок – и вас высасывают досуха, доктор. Тейдзи вас есть не станет. Она просто сосет, пока не останется одна кожа. Если вы будете и дальше ходить в этой рубашке, доктор, могу только пожелать, чтобы она до вас добралась поскорее.

Д–р Верингер откинулся на спинку стула.

– Мне нужны пять тысяч долларов, – спокойно произнес он, – Когда я могу их получить?

– Вы получите шестьсот пятьдесят, – сварливо отвечал Уэйд. – Не считая мелочи. Что за цены в этом чертовом бардаке?

– Это копейки, – сказал д–р Верингер. – Я предупреждал, что расценки повысились.

– Вы не предупреждали, что теперь выше Гималаев.

– Не будем торговаться, Уэйд, – отрывисто произнес д–р Верингер. – В вашем положении не стоит паясничать. Кроме того, вы злоупотребили моим доверием.

– Каким еще доверием?

Д–р Верингер размеренно побарабанил по ручкам кресла.

– Вы позвонили мне посреди ночи, – заявил он. – В ужасном состоянии.

Сказали, что покончите с собой, если я не приеду. Я не хотел приезжать – вы знаете, почему. У меня нет лицензии на медицинскую практику в этом штате. Я пытаюсь продать это ранчо, чтобы хоть что–то выручить. Мне нужно заботиться об Эрле, а у него как раз приближался плохой цикл. Я сказал, что это будет стоить дорого. Вы продолжали настаивать, и я приехал. Мне нужны пять тысяч долларов.

– Я тогда обалдел от спиртного, – сказал Уэйд. – Ничего не соображал. Вам и так чертовски щедро уплачено.

– А также, – медленно продолжал д–р Верингер, – вы рассказали обо мне своей жене. Сообщили, что я вас забираю.

Вид у Уэйда стал удивленный.

– Ничего подобного, – возразил он. – Я ее даже не видел. Она спала.

– Значит, это было в другой раз. Сюда приехал частный сыщик с расспросами. Откуда он узнал про вас, если ему не сказали? Я от него отделался, но он может вернуться. Поезжайте домой, м–р Уэйд. Но сперва отдайте мои пять тысяч.

– Мозгов вам все–таки не хватает, док. Если бы моя жена знала, где я, зачем ей частный сыщик? Она приехала бы сама – если, конечно, я ее интересую. Привезла бы Кэнди, нашего слугу. Ваш Голубенький разобраться бы не успел, в каком фильме он сегодня играет главную роль, как Кэнди уже располосовал бы его вдоль и поперек.

– Злой язык у вас, Уэйд. И вообще вы злой.

– Злой, не злой, а пять тысчонок–то мои, док. Доберитесь–ка до них.

– Вы выпишите мне чек, – решительно заявил д–р Верингер. – Сейчас же.

Потом оденетесь, и Эрл отвезет вас домой.

– Чек? – Уэйд едва не расхохотался. – А больше ничего не хотите? И в каком банке вы по нему получите? Д–р Верингер спокойно улыбнулся.

– Вы собираетесь запретить выплату, м–р Уэйд. Но этого не будет. Уверяю вас.

– У, толстый жулик! – взвыл Уэйд. Д–р Верингер покачал головой.

– Где–то я и жулик, а где–то и нет. Как у большинства людей, во мне есть разное. Эрл отвезет вас домой.

– Ну уж нет. У меня от него мурашки, – заявил Уэйд. Д–р Верингер не спеша встал, протянул руку и похлопал лежащего по плечу.

– При мне Эрл совершенно безобиден, м–р Уэйд. Я знаю, как с ним управляться.

– Как, например? – сказал чей–то голос, и в дверях возник Эрл в своем наряде под Роя Роджерса. Д–р Верингер обернулся к нему с улыбкой.

– Уберите от меня этого психа! – завопил Уэйд, теперь уже с настоящим страхом.

Эрл засунул пальцы под свой роскошный пояс. Лицо у него абсолютно ничего не выражало. Тихонько насвистывая сквозь зубы, он медленно вошел в комнату.

– Не надо его так называть, – быстро сказал д–р Верингер и повернулся к Эрлу. – Все в порядке, Эрл. Я сам займусь м–ром Уэйдом. Помогу ему одеться, а ты пока пригони машину поближе к коттеджу. М–р Уэйд еще очень слаб.

– Сейчас будет еще слабее, – объявил Эрл свистящим голосом. – Уйди с дороги, жирный.

– Ну, ну, Эрл… – доктор протянул руку и схватил своего красавца за локоть. – Ты ведь не хочешь обратно в Камарилло, верно? Стоит мне слово сказать, и…

Он не успел закончить. Эрл рванулся прочь, и на правой руке у него блеснул кастет. Бронированный кулак сокрушил челюсть д–ру Верингеру. Тот свалился, словно подстреленный. От его падения весь коттедж затрясся. Я рывком взял старт.

Через секунду я распахнул дверь. Эрл развернулся, присев. Он явно меня не узнал. В горле у него булькало. Он сразу бросился на меня.

Я выхватил револьвер и показал ему. Никакого впечатления. Его собственные пистолетики либо не были заряжены, либо он про них забыл. Ему хватало и кастета. Он был уже совсем рядом.

Я выстрелил поверх кровати в открытое окно. Грохот револьвера в маленькой комнате прозвучал сильнее обычного. Эрл застыл на месте. Потом, скособочившись, взглянул на дыру в оконной сетке. Затем на меня. Лицо у него постепенно оттаяло, и он усмехнулся.

– Чего случилось–то? – бодро осведомился он.

– Брось кастет, – велел я, глядя ему в глаза. Он с изумлением взглянул на свои пальцы. Стащил насадку и небрежно швырнул в угол.

– Теперь пояс с оружием, – сказал я. – Револьвер не трогать, только пряжку.

– Они не заряжены, – сообщил он с улыбкой. – Ты чего, они даже не настоящие, бутафория.

– Пояс. И поживее.

Он посмотрел на мой, 32–го калибра с коротким дулом.

– А у тебя взаправдашний? Ну да, конечно. Сетка ведь. Да, сетка.

Человека с кровати как ветром сдуло. Он стоял позади Эрла. Быстро протянув руку, он вытащил из кобуры сверкающий револьвер. Эрлу это не понравилось. По лицу было видно.

– Не лезьте к нему, – сердито велел я. – Положите обратно.

– А ведь правда, – сказал Уэйд, – фальшивые. – Он отступил и бросил блестящий револьвер на стол. – Черт, какая слабость. Я весь как переломанный.

– Снимайте пояс, – произнес я в третий раз. – С такими, как Эрл, надо все доводить до конца. Говорить коротко и не менять решений.

Он наконец–то снял пояс вполне покладисто. Потом, держа его в руках, подошел к столу, забрал револьвер, вложил в кобуру, а пояс снова надел. Я не спорил. Он охнул, быстро скрылся в ванной и вернулся со стеклянным кувшином, полным воды. Воду он вылил д–ру Верингеру на голову. Д–р Верингер забормотал и перевернулся. Потом застонал. Потом схватился за челюсть. Стал вставать на ноги. Эрл ему помогал.

– Вы уж простите, док. Я, небось, размахнулся, не видел, куда бью.

– Все в порядке, ничего не сломано, – сообщил Верингер, отмахиваясь от него. – Подгони Машину, Эрл. И не забудь ключ от ворот.

– Подогнать машину, слушаюсь. Будет сделано. Ключ от ворот. Понял.

Будет сделано, док. Насвистывая, он вышел из комнаты. Уэйд присел на край, его трясло.

– Это вы тот самый сыщик? – спросил он. – Как вы меня нашли?

– Расспросил кое–кого, – объяснил я. – Если хотите домой, можете одеваться.

Д–р Верингер прислонился к стене, потирая челюсть.

– Я ему помогу, – сказал он невнятно. – Чем больше помогаешь людям, тем больше получаешь по зубам.

– Вполне вас понимаю, – заметил я. Я вышел, оставив их наедине.

## Глава 20


Когда они вышли из дома, машина стояла у дверей, но Эрла не было. Он подогнал машину, выключил фары и пошел обратно к главному коттеджу, не сказав мне ни слова. По–прежнему насвистывал какой–то полузабытый мотив.

Уэйд осторожно влез на заднее сиденье, я сел рядом. Д–р Верингер уселся за руль. Челюсть у него, наверно, ныла, голова болела, но виду он не подавал и молчал. Мы перевалили за гребень холма и доехали до конца дороги. Эрл уже успел здесь побывать, ворота были отперты и распахнуты. Я сказал Верингеру, где моя машина, и он подвез нас к ней. Уэйд пересел в нее и сидел молча, уставившись в пространство. Верингер вышел, обогнул машину и подошел к окну с другой стороны. Он спокойно произнес:

– Насчет моих пяти тысяч долларов, м–р Уэйд. Вы обещали мне чек.

Уэйд сполз пониже и откинулся затылком на спинку.

– Я еще подумаю.

– Вы обещали. Мне нужны эти деньги.

– Это называется вымогательство, Верингер, плюс угрозы. Но теперь меня есть кому защитить.

– Я вас кормил и обмывал, – упорно продолжал Верингер. – Вставал к вам ночью. Я о вас заботился, я вас вылечил – по крайней мере, на время.

– На пять тысяч это не тянет, – презрительно ухмыльнулся Уэйд. – Вы из меня и так немало выдоили. Верингер не уступал.

– Мне обещали, что помогут устроиться на Кубе. Вы богаты, м–р Уэйд.

Богатые должны помогать бедным. У меня Эрл на руках. Чтобы не упустить этот шанс, мне нужны деньги. Я верну все до цента, когда смогу.

Я ерзал на сиденье. Хотелось курить, но я боялся, что Уэйду станет плохо от дыма.

– Черта с два вы вернете, – утомленно произнес Уэйд. – Не успеете. Ваш Голубенький в одну прекрасную ночь прикончит вас во сне.

Верингер отступил на шаг. Лица я не видел, но голос у него изменился.

– Это не самая плохая смерть, – сказал он. – Надеюсь, ваша будет пострашнее.

Он вернулся к своей машине и сел в нее. Выехал в ворота и скрылся. Я дал задний ход, развернулся и направился к городу. Когда мы проехали милю–другую, Уэйд пробормотал:

– С чего я должен давать этому толстому болвану пять тысяч?

– Ни с чего.

– Тогда почему я чувствую себя сволочью, что не дал?

– Кто ж его знает.

Он слегка повернулся и взглянул на меня.

– Он ходил за мной, как за ребенком. Не оставлял одного – боялся, что придет Эрл и меня изобьет. Выгреб у меня из карманов все до последнего цента.

– Вероятно, вы ему разрешили.

– Вы что, на его стороне?

– Кончайте вы, – сказал я. – Для меня это просто работа.

Мы помолчали еще пару миль. Когда проехали первый пригород. Уйэд опять заговорил, – Может, я дам ему эти деньги. Он разорился, все перешло банку. Он не получит за ранчо ни цента. А все из–за этого психа. Что он с ним возится?

– Не могу вам сказать.

– Я писатель, – заявил Уэйд. – Значит, я должен разбираться в людях. Ни черта ни в ком не разбираюсь.

Я свернул, дорога пошла вверх, и впереди засверкали огоньки бесконечной долины Сан–Фернандо. Мы съехали на северо–западное шоссе, ведущее к Вентуре.

Вскоре миновали Энсин о. Я остановился у светофора и взглянул вверх, где высоко на склоне светились окна больших домов. В одном из них раньше жили Ленноксы. Мы поехали дальше.

– Поворот совсем близко, – сказал Уэйд. – Знаете?

– Знаю.

– Кстати, вы не сказали, как вас зовут.

– Филип Марлоу.

– Хорошо звучит. – Внезапно он резко изменил тон. – Минутку. Это не вы были замешаны в деле Леннокса?

– Я.

В машине было темно, но он стал пристально всматриваться в меня. Позади остались последние дома на главной улице Энсино.

– Я ее знал, – сообщил Уэйд. – Немного. Его никогда не видел. Странная эта история. Полиция, говорят, вас потрепала?

Я не ответил.

– Может, вы не хотите об этом говорить? – сказал он.

– Возможно. А вас почему это интересует?

– Я же писатель, черт побери. Это потрясающий сюжет.

– На сегодня возьмите отгул. У вас, наверно, еще слабость не прошла.

– О'кей, Марлоу. О'кей. Я вам не нравлюсь. Понял. Я свернул, и впереди замаячили невысокие холмы с просветом посередине – это была Беспечная Долина.

– Дело не в том, нравитесь вы мне или нет, – сказал я. – Ни то, ни другое. Я вас не знаю. Ваша жена попросила найти вас и доставить домой. На этом моя миссия закончится. Не знаю, почему она выбрала именно меня. Я уже сказал – это просто работа.

Мы обогнули склон и очутились на широкой, хорошо вымощенной дороге. Он сказал, что дом будет через милю, справа. Назвал номер дома, который я знал и без него. Этот парень, несмотря на свое состояние, так и рвался поговорить.

– Сколько она вам платит? – поинтересовался он.

– Об этом речи не было.

– Сколько бы ни заплатила, все будет мало. Я вам страшно обязан. Вы здорово поработали, приятель. Я того не стою.

– Это вам сейчас так кажется. Он засмеялся.

– Знаете что, Марлоу? Пожалуй, вы мне симпатичны. В вас сволочизм есть – и во мне тоже.

Мы подъехали к дому. Он был двухэтажный, обшитый дранкой, крыша веранды опиралась на тонкие колонны. Длинная лужайка тянулась от дома до густых зарослей кустарника, огороженного белым забором.

Над входом горел свет. Я въехал на асфальтированную дорожку и остановился возле гаража.

– Сами дойдете?

– Конечно. – Он вылез из машины. – Хотите зайти, выпить или просто так?

– Спасибо, в другой раз. Подожду, пока вам откроют. У него участилось дыхание.

– Пока, – отрывисто произнес он.

Он осторожно двинулся по мощеной тропинке к дому. На секунду ухватился за белую колонну, потом толкнул дверь. Она открылась, он вошел. Дверь осталась открытой, на зеленую лужайку падал свет. Внутри сразу послышались голоса. Я дал задний ход и стал отъезжать. Кто–то меня окликнул.

Я поднял глаза и увидел, что на пороге стоит Эйлин Уэйд. Я не остановился, и она побежала вслед. Пришлось затормозить. Я выключил фары и вылез. Когда она подошла, я сказал:

– Надо было мне вам позвонить, но я боялся от него отойти.

– Конечно. Сложно это все оказалось?

– Ну… не просто визит вежливости.

– Зайдите, пожалуйста, и расскажите мне подробно.

– Его надо уложить спать. Завтра будет как новенький.

– Его уложит Кэнди, – сказала она. – Сегодня он пить не будет, если вы об этом.

– Ив мыслях не было. Спокойной ночи, м–с Уэйд.

– Вы, наверно, устали. Сами не хотите выпить? Я закурил. Казалось, что я не пробовал табака уже пару недель. Просто наслаждение.

– Можно мне разок затянуться? Она подошла поближе, и я передал ей сигарету. Она вдохнула дым, закашлялась и со смехом отдала ее обратно.

– Чистое дилетанство, как видите.

– Значит, вы знали Сильвию Леннокс, – сказал я. – Вы потому и решили меня нанять?

– Кого я знала? – в голосе звучало удивление.

– Сильвию Леннокс. – Отобрав назад сигарету, я затянулся как следует.

– А, эту женщину, которую… убили, – произнесла она тревожно. – Нет, мы не были знакомы. Но я про нее слыхала. Разве я вам не говорила?

– Простите, уже забыл, что вы мне говорили.

Она притихла, стройная, высокая, в белом платье. Свет из открытой двери падал сзади на волосы, они мягко поблескивали.

– Почему вы спросили, связано ли это с тем, что я вас – как вы выразились – наняла? – Когда я замешкался с ответом, она добавила:

– Может, Роджер сказал, что они были знакомы?

– Когда я назвал свое имя, он вспомнил об этом деле. Сразу про меня не сообразил, только потом. Он так много наговорил, что я и половины не помню.

– Понятно. Я побегу, м–р Марлоу, а то вдруг мужу что–то понадобится.

Так что если вы не хотите зайти…

– Это вам на память, – сказал я.

Я обнял ее, притянул к себе и запрокинул ее лицо. И крепко поцеловал в губы. Она не сопротивлялась и не отвечала. Спокойно отстранившись, она посмотрела на меня.

– Не надо было этого делать, – произнесла она. – Это нехорошо. Вы слишком славный человек.

– Верно. Очень нехорошо, – согласился я. – Но я целый день был таким славным, верным, послушным псом. Вы меня соблазнили на одно из глупейших дел в моей жизни, и, черт побери, оно оказалось словно по нотам расписано.

Знаете что? По–моему, вы с самого начала знали, где он находится или, по крайней мере, знали, что доктора зовут Верингер. Вы просто хотели, чтобы я познакомился с вашим мужем и впутался в эту историю. Чтобы почувствовал себя ответственным за него. Может, я сошел с ума?

– Конечно, сошли, – холодно заявила она. – Никогда не слышала такой возмутительной чепухи. – Она повернулась, чтобы уйти.

– Минутку, – сказал я. – От этого поцелуя шрама не останется. Вам только так кажется. И не говорите, что я такой славный. Лучше бы я был мерзавцем.

Она оглянулась.

– Почему?

– Если бы у Терри Леннокса не было такого славного друга, как я, он сейчас был бы жив.

– Да, – спокойно произнесла она. – Почему вы так уверены? Спокойной ночи, м–р Марлоу. И большое вам спасибо почти за все.

Она пошла вдоль газона. Я проводил ее глазами. Дверь закрылась. Свет у крыльца погас. Я помахал в пустоту и уехал.

## Глава 21


На следующее утро я встал поздно, поскольку заработал накануне большой гонорар. Выпил лишнюю чашку кофе, выкурил лишнюю сигарету, съел лишний кусок канадского бекона и в трехсотый раз поклялся себе, что никогда больше не буду пользоваться электробритвой. Все это пустило день по привычной колее. В конторе я очутился около десяти, взял почту, вскрыл конверты и оставил все валяться на столе. Я широко открыл окна, чтобы выветрить запах пыли и копоти, который скопился за ночь и висел в неподвижном воздухе, в углах комнаты, между створками жалюзи. На углу стола распростерся дохлый мотылек.

По подоконнику ползла пчела с посеченными крыльями и жужжала слабо и устало, словно знала, что все без толку, скоро конец, она сделала слишком много вылетов и до улья ей уже не добраться.

Я знал, что день будет бестолковый. У всех бывают такие дни. На тебя сваливаются одни чокнутые – идиоты, у которых мозги заклеены жвачкой, механики, у которых шариков не хватает, домохозяйки, у которых не все дома.

Первым оказался здоровенный блондин хамского вида по фамилии Кюиссенен или что–то в этом же финском роде. Он втиснул массивный зад в кресло для посетителей, водрузил на стол две мозолистые лапы и поведал, что работает на экскаваторе, живет в Калвер–сити, а чертова баба из соседнего дома хочет отравить его собаку. Каждое утро, выпуская собаку погулять, он обыскивает весь двор, потому что соседка забрасывает к нему фрикадельки. Пока что он нашел их девять штук, и во всех был зеленоватый порошок – мышьячная отрава против сорняков.

– Сколько возьмете посторожить и поймать ее на этом деле? – Он уставился на меня не мигая, словно рыба в аквариуме.

– А сами почему не можете?

– Мне надо на жизнь зарабатывать, мистер. Вот сижу здесь, и то теряю по четыре двадцать пять в час.

– В полицию не обращались?

– Обращался и в полицию. Может, на будущий год они и соберутся. Сейчас слишком заняты – лижут задницу ?Метро–Голдвин–Майер?.

– А в ОЗЖ? К кошатникам?

– Кто такие?

Я рассказал про ?кошатников? – Общество защиты животных. Он остался равнодушен. Знал он про ОЗЖ. Пошли бы они подальше. Животные мельче лошади их не интересуют.

– На дверях написано, что вы расследуете, – сварливо заявил он. – Так какого лешего, идите и расследуйте. Полсотни, если вы ее поймаете.

– Извините, – отозвался я. – Я сейчас занят. К тому же две недели прятаться в сусличьей норке у вас на заднем дворе не по моей части – даже за полсотни.

Он хмуро встал.

– Важная шишка, – сказал он. – Деньги ему не нужны. Брезгует спасти жизнь паршивой собаке. Ну хрен с тобой, важная шишка.

– У меня свои неприятности, м–р Кюиссенен.

– Поймаю – отверну ей шею к черту, – пообещал он, и я не усомнился, что так и будет. Он слону заднюю ногу мог бы отвернуть. – Потому я и хотел, чтоб кто–то другой за это взялся. Мешает ей, что бедняга гавкает, когда машина возле дома проходит. У, сука кривомордан! – Он направился к двери.

– Вы уверены, что она именно на эту собаку нацелилась? – осведомился я у его спины.

– Еще бы не уверен. – Он был уже на полпути, когда до него дошло. Он резко развернулся. – А ну, повтори, умник.

Я только покачал головой. Не хотел с ним связываться. Он мог дать мне по голове моим же письменным столом. Фыркнув, он удалился, едва не снеся дверь с петель.

Следующим номером нашей программы оказалась женщина, не старая и не молодая, не слишком чистая и не слишком грязная, на вид бледная, обтрепанная, сварливая и глупая. Девушка, с которой она вместе снимала квартиру – по ее понятиям, всякая работающая женщина есть девушка – таскала деньги у нее из сумочки. То доллар, то пятьдесять центов, но порядочно. Она считала, что всего пропало долларов двадцать. Такими деньгами она бросаться на могла. Бросаться деньгами на переезд в другую квартиру тоже не могла.

Бросаться деньгами на сыщика не могла. Она подумала, может, я припугну сожительницу, ну, по телефону, что ли, не называя имен.

На то, чтобы это изложить, у нее ушло минут двадцать. Рассказывая, она не переставала комкать матерчатую сумку.

– Это может сделать любой ваш знакомый, – сказал я.

– Ну, вы как–никак сыщик.

– У меня нет лицензии на запугивание людей, о которых я ничего не знаю.

– А я ей скажу, что у вас была. Как будто я кого–то другого подозреваю.

Просто скажу, что вы за это взялись.

– Я бы не советовал. Если назовете мое имя, она может мне позвонить.

Если позвонит, я скажу ей правду.

Она вскочила, прижимая к животу свою обтрепанную сумку.

– Вы не джентльмен, – визгливо заявила она.

– Где написано, что я должен быть джентльменом?

Она удалилась, бормоча себе под нос.

После ленча я принял м–ра Болдуина У. Эдельвейса. В подтверждение этого у него имелась визитная карточка. Он был управляющим агентства по продаже швейных машин. Это был маленький, усталый человек, лет сорока восьми ? пятидесяти, с маленькими ручками и ступнями. Рукава коричневого костюма слишком длинные, поверх тугого белого воротничка повязан лиловый галстук в черный ромбик. Он присел на край стула и воззрился на меня грустными черными глазами. Шевелюра у него была тоже черная, густая и пышная, без единого седого волоса. Аккуратно подстриженные усы имели рыжеватый оттенок. Он мог бы сойти за тридцатипятилетнего, если не смотреть на кисти рук.

– Меня зовут Болдуин, но можете называть просто Балдой, – объявил он.?

Все так зовут. Так мне и надо. Я еврей, женат на христианке, двадцати четырех лет, красавице. Она уже пару раз убегала из дома.

Он достал фотографию и показал мне. Возможно, ему она казалась красавицей. На снимке была неряшливая женщина со слабовольным ртом.

– Чем могу помочь, м–р Эдельвейс? Бракоразводными делами не занимаюсь.?

Я попытался отдать ему фото. Он отмахнулся. – Клиент для меня всегда ?мистер?

– добавил я. – Во всяком случае, пока он не наврет с три короба.

Он усмехнулся.

– Врать не привык, это не бракоразводное дело.

Я просто хочу, чтобы Мейбл вернулась. Но она не вернется, пока я ее не найду. Может, для нее это такая игра.

Он стал рассказывать о ней терпеливо, без злости. Она пила, погуливала, была, по его понятиям, не самой лучшей женой, но, может быть, его слишком строго воспитали. Сердце у нее, по его словам, было из чистого золота, и он ее любил. Понимал, что сам он – не предел мечтаний, просто честный работяга, который тащит домой все, что заработал. Счет в банке у них был общий. Она сняла с него все деньги, но это его не удивляло. Он примерно представлял, с кем она удрала, и если он прав, то человек этот, конечно, обчистит ее и бросит.

– Зовут Керриган, – сказал он. – Монро Керриган. Я против католиков ничего не имею. Плохих евреев тоже полно. Этот Керриган парикмахер, когда работает. Против парикмахеров тоже ничего не имею. Но много среди них лентяев, да и на скачках играют. Ненадежные люди.

– Она вам напишет, когда ее обчистят?

– Ей жутко стыдно бывает. Как бы чего с собой не сделала.

– Тут надо розыск объявлять, м–р Эдельвейс. Подайте заявление.

– Нет, я против полиции ничего не имею, но это не дело. Унизительно будет для Мейбл.

Мир, казалось, так и кишел людьми, против которых м–р Эдельвейс ничего не имел. Он выложил на стол деньги.

– Двести долларов, – сказал он. – Первый взнос. Так будет лучше.

– Это опять повторится, – сказал я.

– Конечно, – он пожал плечами и мягко развел руками. – Но – двадцать четыре года, а мне скоро пятьдесят. Как же может быть иначе? В конце концов она успокоится. Плохо, что детей нет. Она не может иметь детей. У евреев любят большую семью. Так Мейбл это знает. Вот и мучается.

– Умеете вы прощать, м–р Эдельвейс.

– Ну, я не христианин, – заметил он. – То есть, я против христиан ничего не имею, вы же понимаете. Но уж такой я. Это не просто слова. Я так живу.

Ох, забыл самое главное.

Он достал открытку и положил ее на стол рядом с деньгами.

– Из Гонолулу она это прислала. В Гонолулу жизнь дорогая. У моего дяди там ювелирная торговля. Сейчас он уже старый. Живет в Сиэтле.

Я снова взял фотографию.

– Это мне понадобится, – сообщил я. – И копии придется снять.

– Так и знал, м–р Марлоу, что вы это скажете. Так я уже приготовился.?

Он извлек конверт, в нем было пять экземпляров фото. – Керриган у меня тоже есть, только моментальный снимок.

Он полез в другой карман и вручил мне другой конверт. Я взглянул на Керригана. У него была смазливая жуликоватая физиономия, что меня не удивило. Три экземпляра Керригана.

М–р Болдуин Эдельвейс оставил еще одну визитную карточку, на которой были его имя, адрес, номер телефона. Он выразил надежду, что это обойдется не слишком дорого, но был готов сразу предоставить нужные средства и сказал, что будет ждать от меня известий.

– Двух сотен хватит, если она все еще в Гонолулу, – сказал я. – Теперь мне нужно подробное описание их обоих, чтобы передать по телефону. Рост, вес, возраст, цвет волос, шрамы или особые приметы, что на ней было надето и сколько денег она забрала из банка. Если такое уже случалось, м–р Эдельвейс, значит, вы знаете, что мне нужно.

– Странное у меня предчувствие насчет этого Керригана. Нехорошее.

Еще полчаса я вытягивал из него и записывал нужные сведения. Потом он молча встал, молча пожал мне руку, поклонился и молча вышел из кабинета.

– Передайте Мейбл, что все в порядке, – только и сказал он на прощанье.

Дело оказалось нетрудное. Я послал телеграмму в сыскное агенство в Гонолулу, а вслед за ней, авиапочтой – фотографии и те сведения, что в телеграмму не уместишь. Мейбл нашли в шикарном отеле, где она работала уборщицей, мыла ванны, полы и так далее. Керриган поступил точь–в–точь по предчувствию м–ра Эдельвейса – обчистил ее во сне и смылся, оставив расплачиваться за гостиницу. Она заложила кольцо, которое Керриган не сумел отобрать у нее по–хорошему. Этого ей хватило, чтобы рассчитаться в гостинице, но на дорогу домой денег уже не было. Так что Эдельвейс вскочил в самолет и помчался за ней.

Не заслуживала она такого мужа. Я послал ему на счет двадцать долларов плюс оплату длинной телеграммы. Двести долларов заграбастало агентство в Гонолулу. Поскольку у меня в сейфе лежал портрет Мэдисона, я мог позволить себе работать по грошовым расценкам.

Так прошел один день из жизни сыщика. Не совсем типичный день, но и не такой уж нетипичный. Зачем я этим занимаюсь, никто не знает. Разбогатеть на этом нельзя, удовольствия тоже мало. Время от времени в тебя стреляют, лупят или швыряют за решетку. Случается, что и убивают. Каждый месяц ты говоришь себе, что пора бросить, пока еще из тебя песок не сыплется, и заняться чем–нибудь приличным. Потом в дверь звонят, и на пороге опять возникает очередной гость с очередной проблемой, очередной бедой и скромной суммой денег.

– Входите, м–р Тягомот. Чем могу быть полезен?

Хотел бы знать, что меня здесь держит.

Три дня спустя, ближе к вечеру, мне позвонила Эйлин Уэйд и пригласила на завтра к себе домой на коктейль. Соберется несколько друзей. Роджер хочет меня видеть и поблагодарить как следует. И не буду ли я так любезен прислать счет?

– Вы мне ничего не должны, м–с Уэйд. Я мало что сделал, и мне уже заплачено.

– Я, наверное, показалась вам дурочкой со своими викторианскими замашками, – заметила она. – В наше время поцелуй не много значит. Так вы придете?

– Боюсь, что да. Хотя и не надо бы.

– Роджер совсем здоров. Работает.

– Прекрасно.

– Какой у вас сегодня мрачный голос. Наверное, относитесь к жизни слишком серьезно.

– Бывает что и так. А что?

Она ласково засмеялась, простилась и положила трубку. Я немножко посидел, пытаясь относиться к жизни серьезно. Потом попробовал вспомнить что–нибудь забавное, чтобы посмеяться от души. Ни то, ни другое не получилось. Тогда я достал из сейфа и перечитал прощальное письмо Терри Леннокса. Оно напомнило, что я так и не побывал у Виктора и не выпил за Терри «лимонную корочку». Время было самое подходящее – в баре сейчас тихо, как он любил. При мысли о Терри мне стало и грустно, и досадно. Добравшись до бара, я чуть не проехал мимо. Но сдержался. Слишком много денег он мне прислал. Дураком меня выставил, но щедро заплатил за это удовольствие.

## Глава 22


У Виктора было так тихо, что, казалось, можно услышать звук перепада между жарой и прохладой. На табурете у стойки сидела женщина. На ней был дорогой черный костюм – наверно, из какого–нибудь орлона, специально для лета. Перед ней стоял стакан бледно–зеленого напитка, и она курила сигарету в длинном янтарном мундштуке с тем сосредоточенным видом, который объясняется иногда неврастенией, иногда сексуальной озабоченностью, а иногда просто диетическим голоданием.

Я сел через два табурета от нее, и бармен кивнул мне, но не улыбнулся.

– «Лимонную корочку», – сказал я. – Без горькой настойки.

Он положил передо мной салфеточку.

– Знаете что? – сказал он с гордостью. – Я запомнил, что вы со своим другом говорили как–то вечером, и достал–таки бутылку лимонного сока. Потом вас долго не было, и я ее только сегодня открыл.

– Мой друг уехал, – сообщил я. – Сделайте двойной, если можно. И спасибо за внимание.

Он отошел. Женщина в черном бегло взглянула на меня и перевела глаза на свой стакан.

– Здесь так редко это заказывают, – произнесла она так тихо, что я не сразу понял, к кому она обращается. Но она снова поглядела в мою сторону.

Глаза у нее были темные, очень большие. Такого яркого лака на ногтях я в жизни не видел. Но на искательницу приключений не похожа, и в голосе ни тени кокетства.

– Я имею в виду «лимонные корочки», – пояснила она.

– Меня к ним приятель приучил, – сказал я.

– Наверно, англичанин.

– Почему?

– Сок зеленого лимона. Это типично английское – так же, как вареная рыба с этим жутким томатным соусом, словно повар полил ее собственной кровью.

– А по–моему, это пришло из тропиков, откуда–нибудь из Малайи.

«Лимонную корочку» хорошо пить в жару.

– Может быть, вы и правы.

Она снова отвернулась. Бармен поставил передо мной стакан. Сок придал коктейлю мутность и зеленовато–желтоватый оттенок. Я попробовал. Сладко и терпко. Женщина в черном наблюдала за мной. Приподняла стакан, словно хотела чокнуться. Мы оба выпили. Тут я понял, что она пьет то же самое. Следующий ход был таким банальным, что я не стал его делать. Остался сидеть на месте.

– Он не был англичанином, – заметил я после паузы. – Кажется, только жил там во время войны. Мы иногда сюда заходили в это время. Пока народу немного.

– Сейчас хорошо, – согласилась она. – В баре только и можно сидеть в это время. – Она допила коктейль. – Может быть, я знала вашего друга, – сказала она. – Как его звали?

Я не сразу ответил. Закурил, глядя как она вытряхивает окурок из янтарного мундштука и вставляет новую сигарету. Поднес ей зажигалку.

– Леннокс, – сказал я.

Поблагодарив, она окинула меня быстрым пытливым взглядом. Потом кивнула.

– Да, я очень хорошо его знала. Может быть, даже слишком хорошо.

Бармен придвинулся ближе и посмотрел на мой стакан.

– Еще две порции, – попросил я. – Отнесите за столик.

Я слез с табуретки и остановился в ожидании. Может, она откажется. Мне было, в общем, все равно. Могут же в этой сексуально озабоченной стране мужчина с женщиной просто познакомиться и поговорить, не думая о постели. А если она решила, что я к ней пристаю, так и черт с ней.

Она поколебалась, но недолго. Взяла со стойки черные перчатки, черную замшевую сумку с золотой застежкой, прошла к столику в углу и молча села. Я уселся напротив.

– Меня зовут Марлоу.

– А меня Линда Лоринг, – спокойно ответила она. – Вы, кажется, сентиментальны, м–р Марлоу?

– Почему? Оттого, что я пришел выпить «лимонную корочку»? А вы сами?

– Может быть, я люблю этот коктейль.

– Может быть, я тоже. Но уж слишком это большое совпадение.

Она загадочно улыбнулась. На ней были изумрудные серьги и изумрудная брошка. Судя по огранке, камни были настоящие – плоские, со скошенными краями. И даже при тусклом освещении они мерцали внутренним блеском.

– Значит, вот вы какой, – произнесла она. Официант принес и поставил стакан. Когда он отошел, я сказал:

– Да, я знал Терри Леннокса, иногда выпивал с ним, он мне нравился. Это была случайная дружба, как бы на стороне. Я никогда не бывал у него дома, не общался с его женой. Видел ее только раз на стоянке.

– И все–таки это была дружба, правда?

Она протянула руку за стаканом. На пальце кольцо с изумрудом в бриллиантовой оправе. На вид я дал бы ей лет тридцать или чуть больше.

– Может быть, – согласился я. – Беспокоил меня чем–то этот парень. До сих пор беспокоит, А вас?

Она облокотилась о столик и посмотрела на меня бесстрастным взглядом.

– Я же говорю, что хорошо его знала. Слишком хорошо, чтобы за него беспокоиться. У него была богатая жена, при которой он жил в роскоши. Взамен она просила только, чтобы он оставил ее в покое.

– Разумное требование, – заметил я.

– Не надо иронизировать, м–р Марлоу. Бывают такие женщины. Ничего не могут с собой поделать. И он все знал с самого начала. Если бы в нем победила гордость, дверь всегда была открыта. Зачем было ее убивать?

– Совершенно верно.

Она выпрямилась и взглянула на меня сурово. Губы у нее дрогнули.

– Потом он сбежал, и вы, говорят, ему помогли. Наверное, еще и гордитесь этим.

– Ну что вы, – возразил я. – Я это сделал только ради денег.

– Не смешно, м–р Марлоу. Честно говоря, не знаю, зачем я здесь с вами сижу.

– Это легко поправить, м–с Лоринг. – Я потянулся за стаканом и осушил его одним махом. – Я думал, вы расскажете про Терри что–нибудь новое. Мне неинтересно обсуждать, почему Терри Леннокс разбил жене лицо в кровавую кашу.

– Как это грубо, – сердито сказала она.

– Вам не нравится? Мне тоже. И я не пил бы здесь «лимонную корочку», если бы считал, что Терри это сделал.

Она встрепенулась. Помолчав, медленно произнесла:

– Он покончил с собой и оставил подробное признание. Что вам еще нужно?

– У него был револьвер, – объяснил я. – В Мексике этого достаточно, чтобы какой–нибудь нервный блюститель всадил в него пулю. В Америке тоже полно полицейских, которые могут за это убить. Иногда они стреляют прямо через дверь, если им не открывают сразу. Что касается признания, я его не читал.

– Ну, конечно, мексиканская полиция его подделала, – язвительно сказала она.

– Это им не по зубам, особенно в таком городишке, как Отатоклан. Нет, признание, наверное, настоящее, но это не доказательство, что он убил жену.

Для меня, по крайней мере. Мне оно доказывает одно – что у него не было другого выхода. В такой переделке некоторые люди – называйте их слабыми, мягкими, сентиментальными, как вам больше нравится, – могут пойти на то, чтобы спасти других людей от очень шумного и неприятного скандала.

– Это невероятно, – возразила она. – Из–за этого не кончают с собой и не подставляют себя нарочно под пули. Сильвии уже не было в живых. Что касается ее сестры и отца, они не нуждались в защите от скандала. Люди с деньгами, м–р Марлоу, вполне могут сами за себя постоять.

– Ладно, я ошибся с этим признанием. Может, я вообще во всем ошибаюсь.

Вы, кажется, очень рассердились. Хотите, я уйду, а вы спокойно допьете свою «лимонную корочку».

Внезапно она улыбнулась.

– Извините. Вы, кажется, говорите всерьез. Я было подумала, что вы не столько Терри пытаетесь оправдать, сколько себя. Теперь я вижу, что это не так.

– В чем мне оправдываться? Я сделал глупость, получил за нее сполна. Не спорю – его признание меня выручило. Если бы его привезли сюда и судили, мне, наверное, тоже что–нибудь пришили. В лучшем случае, это стоило бы мне таких денег, что век не расплатиться.

– Не говоря о вашей лицензии, – сухо заметила она.

– Наверное. Раньше вообще любой блюститель с похмелья мог ее отнять.

Теперь стало немножко по–другому. Вас вызывают в комиссию штата, которая ведает лицензиями. Они не большие поклонники городской полиции.

Пригубив коктейль, она медленно произнесла:

– Теперь, когда все позади, вам не кажется, что все было сделано правильно? Ведь не было ни суда, ни заголовков в газетах, никого не стали обливать грязью – просто ради сенсации, не думая ни о правде, ни о правилах честной игры, ни о чувствах ни в чем не повинных людей.

– А я о чем толкую? А вы сказали — «это невероятно».

Она откинулась назад, прислонившись затылком к изгибу диванной спинки.

– Да, невероятно, если только ради этого Терри Леннокс покончил с собой. Но суд принес бы всем только горе – это несомненно.

– Я бы еще выпил, – заявил я и помахал официанту. – Чувствую ледяной ветерок у себя на затылке. Вы, случайно, не родственница Поттеров, м–с Лоринг?

– Сильвия Леннокс – моя сестра, – просто ответила она. – Я думала, вы знаете.

Подрулил официант, получил от меня срочное задание. М–с Лоринг, покачав головой, сказала, что больше не хочет. Когда официант отбыл, я сказал:

– Старик Поттер – извините, м–р Харлан Поттер – так ловко замял это дело, что я вообще мог не знать ни про какую сестру.

– Вы преувеличиваете. Мой отец не всесилен, м–р Марлоу, – и уж вовсе не так жесток, У него действительно очень старомодные взгляды на частную жизнь.

Он никогда не дает интервью даже собственным газетам. Никогда не фотографируется, не выступает с речами, путешествует чаще всего в машине или в собственном самолете со своими людьми. Но при этом он очень человечен.

Терри ему нравился. Он говорил, что Терри ведет себя как джентльмен двадцать четыре часа в сутки, а не только пятнадцать минут от приезда гостей до первого коктейля.

– Под конец он вроде как сорвался. Я имею в виду Терри.

Официант притащил третью «лимонную корочку». Я попробовал и стал водить пальцем по стакану.

– Смерть Терри была для отца большим ударом, м–р Марлоу. Вы сейчас опять будете иронизировать. Не надо, пожалуйста. Отец понимал, что кое–кому покажется, будто все это разыграно, как по нотам. Он бы предпочел, чтобы Терри просто исчез. Если бы Терри попросил ему помочь, по–моему он бы откликнулся.

– Вряд–ли, м–с Лоринг. Ведь убили его родную дочь, Она раздраженно дернула плечом и холодно взглянула на меня.

– Боюсь, это прозвучит жестоко, но отец поставил крест на Сильвии. При встречах он с ней почти не разговаривал. Если бы он захотел высказаться, хотя этого никогда не будет, то я уверена, он бы заявил, что сомневается, будто ее убил Терри. Так же, как вы. Но раз Терри нет в живых, какая разница? Они с Сильвией могли погибнуть в авиакатастрофе, при пожаре, разбиться в машине. Если ей было суждено умереть, то уж лучше сейчас. Через десять лет она превратилась бы в старую ведьму, помешанную на сексе, вроде тех жутких женщин, которые иногда являются на приемы в Голливуде. Отбросы международного высшего света.

Я вдруг дико разозлился, сам не знаю на что. Встал, заглянул за перегородку. Соседняя кабинка была пуста. Подальше какой–то парень в одиночестве тихо читал газету. Я плюхнулся обратно на сиденье, оттолкнул стакан и перегнулся к ней поближе. Правда, мне хватило ума не повышать голос.

– Черт побери, м–с Лоринг, что вы мне вкручиваете? Что Харлан Поттер ? это славный добряк, который не знает, как нажать на прокурора, чтобы прекратить следствие по делу об убийстве? Говорите, он сомневается в виновности Терри? Тогда почему он не дает никому пальцем пошевельнуть, чтобы найти настоящего убийцу? Пустил в ход все – и политическое влияние своих газет, и счет в банке, и тех девятьсот молодцов, которые на ушах стоят, стараясь угадать, чего ему завтра захочется. Разве не он устроил так, что в Мексику поехал только свой, домашний адвокат и больше никто ни из прокуратуры, ни из полиции? А ведь там надо было проверить, вправду ли Терри пустил себе пулю в лоб, или его пришил для забавы какой–нибудь индейский стрелок. Ваш старик стоит сто миллионов, м–с Лоринг. Не знаю, как он их нажил, но чертовски хорошо знаю, что для этого надо создать себе мощную организацию. Он не слюнтяй. Он жестокий, беспощадный человек. В наше время такие деньги иначе не наживешь. И дело он имеет с самыми разными людишками.

С некоторыми необязательно знакомиться за руку, но они всегда тут, если нужно для бизнеса.

– Вы говорите глупости, – сердито бросила она. – Не желаю вас больше слушать.

– Еще бы. Такие песенки вам не по вкусу. Но все–таки послушайте. В ночь, когда убили Сильвию, Терри разговаривал по телефону с вашим стариком.

О чем? Что старик ему сказал? «Беги–ка ты, старина, в Мексику и застрелись там. Пусть все останется в кругу семьи. Я знаю, что моя дочь – потаскуха и что любой из ее пьяных подонков мог соскочить с катушек и разможжить ее хорошенькое личико. Но это неважно, старина. Этот парень попросит прощения, когда протрезвится. Тебе жилось, как у Христа за пазухой, а теперь пора платить по счетам. Славное имя Поттеров надо сохранить в лилейно–белой чистоте. Она за тебя вышла потому, что ей нужно было прикрытие. Теперь, когда она умерла, оно нужно вдвойне. Ты и есть это прикрытие. Сумеешь спрятаться и больше не возникать – прекрасно. Но если тебя найдут, придется сойти со сцены. Привет, увидимся в морге».

– Неужели вы вправду думаете, – осведомилась женщина в черном ледяным голосом, – что мой отец может так говорить?

Я откинулся назад и язвительно засмеялся.

– Диалог, если угодно, можно слегка подправить. Она собрала свои пожитки и подвинулась к краю дивана.

– Хочу вас предостеречь, – выговорила она медленно и очень тщательно, – и хочу, чтобы вы это поняли. Если вы так думаете о моем отце и если вы будете с кем–то делиться своим мнением, ваша карьера в этом городе, и в этом или другом бизнесе, может оборваться скоро и очень неожиданно.

– Замечательно, м–с Лоринг. Замечательно. Меня предупредила полиция, меня предупредили бандиты, а теперь еще и вы. Разными словами, но об одном и том же. Не лезь в это дело. Я пришел сюда выпить «лимонную корочку», выполнить просьбу друга. И что же? Посмотрите на меня. Фактически я уже в могиле.

Она встала и отрывисто кивнула.

– Три коктейля. Двойных. Вы просто напились.

Я бросил на столик слишком много денег и тоже встал.

– Вы тоже выпили полтора, м–с Лоринг. Зачем? Вас попросили или просто потянуло? Ведь и у вас язык слегка развязался.

– Кто знает, м–р Марлоу? Кто знает? Разве мы знаем что–нибудь? Там у бара какой–то человек за нами наблюдает. Это знакомый?

Я обернулся, удивившись ее зоркости. На крайней табуретке у двери сидел худой смуглый тип.

– Его зовут Чик Агостино, – сообщил я. – Оруженосец бандита по имени Менендес. Давайте сшибем его с ног и попрыгаем на нем.

– Вы и правду пьяны, – быстро сказала она и двинулась прочь.

Я пошел следом. Человек на табуретке отвернулся, стал смотреть прямо перед собой. Поравнявшись с ним, я зашел сзади и быстро провел руками ему по бокам. Наверное, я все–таки был немножко пьян.

Резко крутанувшись, он соскочил с табуретки.

– Эй ты, без рук! – пролаял он. Краем глаза я увидал, что м–с Лоринг остановилась на пороге и оглянулась.

– А где же пистолеты, м–р Агостино? Какой вы храбрый! Уже темно. Вдруг на вас нехороший карлик нападет?

– Катись отсюда! – злобно бросил он.

– Из какой книжки вы украли это оригинальное выражение?

Губы у него задергались, но он не шевельнулся. Покинув его, я проследовал за м–с Лоринг на улицу. Под тентом стоял седовласый цветной шофер, беседуя со служителем с автостоянки. Он прикоснулся к козырьку, исчез и вернулся в шикарном «кадиллаке». Открыл дверцу, и м–с Лоринг в него села.

Шофер закрыл машину, словно шкатулку с драгоценностями. Обошел вокруг и влез на свое место.

Она опустила окно и выглянула с легкой улыбкой.

– Всего доброго, м–р Марлоу. Все было мило… правда, ведь?

– Мы неплохо повоевали.

– Это вы повоевали – и, в основном, сами с собой.

– Дурная привычка, м–с Лоринг. Вы живете поблизости?

– Не совсем. Я живу в Беспечной Долине. За озером. Мой муж – врач.

– Вы случайно не знаете неких Уэйдов? Она нахмурилась.

– Да, я знаю Уэйдов. А что?

– Просто так. Мои единственные знакомые в Беспечной Долине.

– Понятно. Что ж, еще раз до свидания, м–р Марлоу. Она откинулась на подушки, «кадиллак» вежливо заурчал и скользнул в поток машин на Сансет–Стрип. Обернувшись, я чуть не налетел на Чика Агостино.

– Что за куколка? – ухмыляясь, осведомился он. – И в Другой раз помни, со мной шутки плохи.

– Тебе с такой в жизни не познакомиться, – заявил я.

– Ладно, умник. Номерок–то я записал. Менди интересуется такими пустяками.

Рывком распахнулась дверца подъехавшей машины, из нее вывалился человек размером два метра на полтора, бросил на Агостино всего один взгляд, сделал всего один шаг и вцепился одной рукой ему в горло.

– Сколько раз вам, дешевому жулью, говорить, – не сметь околачиваться там, где я обедаю!

Он встряхнул Агостино и запустил им об стенку. Чик сполз по стене, закашлявшись.

– В следующий раз, – проревел непомерный человек, – я в тебя, сволочь, пулю всажу, и уж будь уверен, тебя найдут с пистолетом в руке.

Чик потряс головой, не отвечая. Здоровенный человек пробороздил мимо взглядом и ухмыльнулся.

– Славная погодка, – заметил он и прошествовал к Виктору.

Чик потихоньку встал на ноги и пришел в себя.

– Кто твой дружок? – поинтересовался я.

– Большой Вилли Магоун, – сказал он невнятно. – Легавый из «борьбы с пороком». Думает, гад, у него есть сила.

– А на самом деле? – вежливо осведомился я.

Он равнодушно посмотрел на меня и пошел прочь. Я вывел машину со стоянки и поехал домой. В Голливуде всякое случается – все, что угодно.

## Глава 23


Впереди шел «ягуар» низкой посадки. Обогнув холм, он сбросил скорость, чтобы я не задохнулся гранитной пылью на плохо вымощенном участке дороги у въезда в Беспечную Долину. По–моему, этот участок нарочно оставили в таком виде, чтобы отвадить воскресных туристов, избалованных ездой по гладеньким супершоссе. Мелькнул яркий шарф и огромные черные очки. Мне небрежно ? по–соседски – помахали рукой. Потом облако пыли осело на обочине, прибавив еще один слой к белому налету, покрывавшему кустарник и выжженную траву.

Затем я обогнул гранитный склон, начался нормальный асфальт, и все вокруг стало чистенькое и ухоженное. У дороги толпились дубы, словно им было любопытно поглядеть на проезжающих, под ними попрыгивали воробьи с розовыми головками и клевали что–то такое, что станет клевать только воробей.

Потом пошли тополя. Эвкалиптов не было. Потом густая рощица южных кленов, из–за которых выглядывал белый дом. Потом девушка, которая вела под уздцы лошадь. На девушке были джинсы и яркая рубашка, и она жевала веточку.

У лошади был разгоряченный вид, но не взмыленный, и хозяйка ласково с ней ворковала. За каменной оградой садовник вел газонокосилку по огромной волнистой лужайке. Вдали красовался внушительный особняк колониальной архитектуры. Где–то играли на рояле упражнения для левой руки.

Потом все это осталось позади, ярко блеснуло озеро, и я начал всматриваться в номера на столбиках у ворот. Дом Уэйдов я видел только раз в темноте. При дневном свете он казался не таким большим. Возле дома было полно машин, поэтому я остановился на обочине и пошел пешком. Дверь открыл дворецкий–мексиканец в белой куртке. Это был стройный, красивый мексиканец, куртка сидела на нем элегантно, похоже было, что он получает полсотни в неделю, не изнуряя себя трудом.

Он сказал:

– Buenas tardes, Senor, – и ухмыльнулся, словно удачно пошутил. – Su nombre de Usted, por favor?

– Марлоу, – ответил я, – чего ты выламываешься, Кэнди? Мы с тобой разговаривали по телефону, забыл?

Он снова усмехнулся, и я вошел. Шла обычная вечеринка с коктейлями ? все говорят слишком громко, никто никого не слушает, хлещут выпивку напропалую, глаза блестят, лица румяные, или бледные, или потные, смотря, кто сколько принял и сколько может выдержать. Рядом со мной сразу возникла Эйлин Уэйд в чем–то светло–голубом, что ее отнюдь не портило. Казалось, что стакан она держит в руке просто для порядка.

– Как я рада, что вы пришли, – церемонно произнесла она. – Роджер ждет вас у себя в кабинете. Ненавидит вечеринки. Он работает.

– При таком бедламе?

– Это ему не мешает. Кэнди подаст вам выпить – или, может быть, хотите сами пойти к бару?

– Хочу сам, – сказал я. – Простите за тот вечер. Она улыбнулась.

– По–моему, вы уже извинились. Это пустяки.

– Никакие не пустяки.

Улыбка исчезла у нее с лица, едва она, кивнув, отвернулась и отошла. В углу, возле огромных стеклянных дверей, я углядел бар. Передвижной, на колесиках. Я двинулся к нему, стараясь ни на кого не налететь, и тут кто–то сказал:

– О, да это м–р Марлоу.

Я обернулся и увидел м–с Лоринг. Она сидела на диване рядом с чопорным мужчиной в очках без оправы и с козлиной бородкой, похожей на след от сажи.

У нее был скучающий вид. Он сидел молча, скрестив руки, и хмурился в пространство.

Я подошел. Она улыбнулась и протянула мне руку.

– Это мой муж, доктор Лоржнг. Эдвард, это м–р Филип Марлоу.

Парень с бородкой мельком глянул на меня и еле заметно кивнул. Других движений не произвел. Видимо, экономил энергию для более важных дел.

– Эдвард очень устал, – сказала Линда Лоринг. – Эдвард всегда очень устает.

– С врачами это бывает, – заметил я. – Принести вам что–нибудь выпить, м–с Лоринг? Или вам, доктор?

– Ей уже хватает, – изрек он, ни на кого не глядя. – Я не пью. Чем больше смотрю на пьющих, тем больше этому радуюсь.

– Вернись, малютка Шеба, – мечтательно произнесла м–с Лоринг.

Резко повернувшись, он угрюмо посмотрел на нее. Я ретировался в направлении бара. В обществе мужа Линда Лоринг казалась другим человеком. В голосе и выражении лица сквозила язвительность, которой в недавнем нашем разговоре я не чувствовал, хотя она и злилась.

У бара стоял Кэнди. Спросил, что я желаю выпить.

– Пока ничего, спасибо. Меня просил зайти м–р Уэйд.

– Es muy occupado. Senor. Очень занят. Я решил, что любовь к Кэнди мне не грозит. Я молча взглянул на него, и он тут же добавил:

– Но я иду посмотреть. De pronto, Senor. Он осторожно пробрался сквозь толпу и моментально вернулся.

– О'кей, приятель, пошли, – бодро пригласил он.

Я последовал за ним в глубину дома. Он открыл дверь. Я вошел, он прикрыл ее за мной, и шум сразу затих. Комната была угловая – большая, тихая, прохладная. За стеклянной дверью виднелись розовые кусты, в окне сбоку установлен кондиционер. С порога было видно озеро и Уэйд – он растянулся на длинном кожаном диване. На солидном письменном столе светлого дерева стояла пишущая машинка, рядом с ней – стопа желтой бумаги.

– Молодец, что пришли, Марлоу, – протянул он лениво. – Располагайтесь.

Пропустили уже глоток–другой?

– Нет еще. – Я сел и посмотрел на него. На вид он был еще бледный и потрепанный. – Как ваша работа?

– Прекрасно, только утомляюсь быстро. Жалко, что после четырехдневного запоя так паршиво себя чувствуешь. Иногда в это время лучше всего пишется. В нашем деле стоит заклиниться от напряжения – и конец, ничего не выходит.

Главное, чтоб легко работалось – тогда получается. Все, кто говорит наоборот, врут, как сивый мерин.

– Может быть, это зависит от человека, – заметил я. – Флоберу нелегко работалось, а писал он прилично.

– О'кей, – сказал Уэйд и сел. – Значит, Флобера читаете, значит, вы интеллектуал, критик, ценитель литературы. – Он потер лоб. – Я завязал, и это омерзительно. Мне противен любой человек со стаканом в руке. Надо идти туда и улыбаться всем этим гнусным гадам. Все они знают, что я алкоголик.

Всем интересно, что же я пытаюсь утопить в вине. Какая–то фрейдистская сволочь объяснила, что пьянство – это способ спастись бегством. Любой десятилетний ребенок это знает. Если бы у меня, боже избави, был десятилетний сын, он бы спрашивал: «Папочка, от чего ты бежишь, когда напиваешься?»

– Я так понял, что у вас это недавно началось, – сказал я.

– Просто в последнее время хуже стало, но выпить всегда был не дурак. В молодости легче отходишь. А когда уже за сорок, тут дело другое.

Я откинулся и закурил.

– О чем вы хотели со мной поговорить?

– А вы как думаете – от чего я убегаю, Марлоу?

– Понятия не имею. Информации недостаточно. Кроме того, все от чего–нибудь убегают.

– Но не все напиваются. А вы от чего убегаете? От своей молодости, или от угрызений совести, или от сознания, что вы мелкий деятель мелкого бизнеса?

– Понятно, – сказал я. – Вам нужно кого–то оскорбить. Давайте, старина, не стесняйтесь. Когда будет больно, я скажу.

Он усмехнулся и взъерошил короткие вьющиеся волосы. Затем ткнул себя пальцем в грудь.

– Полюбуйтесь на мелкого деятеля мелкого бизнеса, Марлоу. Все писатели – подонки, а я самый подонистый. Я написал двенадцать бестселлеров, и если удастся закончить этот бред, что лежит на столе, возможно, будет и тринадцатый. И ни один из них не стоит пороха, которым надо бы их всех взорвать к чертовой матери. У меня прелестный дом в весьма респектабельном районе, где хозяин весьма респектабельный мультимиллионер. У меня прелестная жена, которая меня любит, и прелестный издатель, который меня любит, а сам я люблю себя больше всех. Я эгоист, сукин сын, шлюха или сутенер от литературы – что вам больше нравится – отъявленный мерзавец. Итак, чем вы можете мне помочь?

– А чем надо?

– Почему вы не обижаетесь?

– На что обижаться–то? Просто слушаю, до чего вы себя ненавидите. Это скучно, но для меня не оскорбительно.

Он хрипло засмеялся.

– Вы мне нравитесь, – сообщил он. – Давайте выпьем.

– Здесь не буду, дружище. Я вам не пара. Не желаю смотреть, как вы развяжете. Помешать вам нельзя, но и помогать я не обязан.

Он встал, – Не обязательно пить здесь. Пошли туда. Полюбуемся на избранное общество, в котором приходится вращаться, когда разбогател и переехал к ним поближе.

– Ладно вам, – сказал я. – Бросьте это. Кончайте. Они такие же, как все.

– Ara, – упрямо продолжал он. – Вот в этом–то беда. Кому они нужны такие?

Высший класс здешних мест, а чем они лучше шоферни, которая хлещет дешевый виски? Даже хуже.

– Кончайте, – повторил я. – Хотите накачаться – давайте. Но не вымещайте это на других, которые тоже зашибают, но при этом не отлеживаются у д–ра Верингера и не сбрасывают в чокнутом виде своих жен с лестницы.

– Ara, – произнес он и внезапно сделался спокоен и задумчив, – Вы прошли испытание, дружище. Не хотите здесь пожить немножко? Большую пользу бы мне принесли просто своим присутствием.

– Не понимаю, какую.

– Зато я понимаю. Просто чтоб вы были здесь. Тысяча в месяц вас заинтересует? Я зверею, когда напиваюсь. Не хочу звереть. Не хочу напиваться.

– Я вам помешать не смогу.

– Поживите месяца три. Я бы кончил проклятую книгу и уехал отдыхать куда–нибудь подальше. Залег бы в горах Швейцарии и очистился душой и телом.

– Книгу? Вам так деньги нужны?

– Нет. Просто раз начал, надо закончить. Иначе мне крышка. Я вас как друга прошу. Для Леннокса вы не то сделали.

Я встал, подошел к нему вплотную и взглянул в упор ему в глаза.

– Я Леннокса довел до смерти, мистер. Его из–за меня убили.

– Чушь. Не сентиментальничайте, Марлоу. – Он провел рукой по горлу. – У меня эти чувствительные барышни вот где сидят.

– Чувствительные? – спросил я. – Или просто добрые?

Он отступил и наткнулся на край дивана, но удержался на ногах.

– А ну вас к черту, – сказал он ровным голосом. – Нет, так нет. Вы–то тут ни при чем. Просто мне нужно кое–что узнать, дозарезу нужно. Вы не знаете, что это, да, может, я и сам не знаю. Но что–то есть, точно, и мне это нужно узнать.

– Про кого? Про вашу жену? Он выпятил губу, потом прикусил.

– Кажется, про меня самого, – сказал он. – Пошли, мы ведь выпить хотели.

Он подошел к двери, распахнул ее, и мы вышли.

Если он хотел, чтобы мне стало не по себе, ему это удалось на пять с плюсом.

## Глава 24


Когда он открыл дверь в гостиную, в лицо нам ударил гул голосов. Он, казалось, стал еще громче. Примерно на два стаканчика громче. Уэйд стал здороваться направо и налево, и гости как будто обрадовались его появлению.

Но к этому времени они уже обрадовались бы и появлению знаменитого убийцы Фила из Филадельфии с его самодельным топориком. Жизнь превратилась в большое эстрадное шоу.

По пути к бару мы столкнулись с д–ром Лорингом и его женой. Доктор шагнул вперед, навстречу Уэйду. Лицо у него было перекошено от ненависти.

– Рад вас видеть, доктор, – дружелюбно сказал Уэйд. – Привет, Линда. Вы где пропадали последнее время? Впрочем, это дурацкий вопрос. Я сам…

– М–р Уэйд, – произнес Лоринг дребезжащим голосом, – я должен вам кое–что сказать. Просто и решительно. Оставьте мою жену в покое.

Уэйд взглянул на него с интересом.

– Доктор, вы устали. И ничего не пьете. Позвольте вам что–нибудь предложить.

– Я не пью, м–р Уэйд. Как вам прекрасно известно.

Я пришел сюда с единственной целью, и теперь она выполнена.

– Что ж, понятно, – сказал Уэйд все так же дружелюбно. – Поскольку вы мой гость, мне сказать нечего – только, что вы, по–моему, слегка рехнулись.

Разговоры вокруг стола притихли. Мальчики и девочки навострили ушки.

Интересное кино. Д–р Лоринг вынул из кармана пару перчаток, расправил, взял одну за палец и сильно хлестнул ею Уэйда по лицу.

Уэйд и глазом не моргнул.

– Пистолеты и кофе на рассвете? – спокойно осведомился он.

Я посмотрел на Линду Лоринг. Лицо у нее пылало от гнева. Она медленно повернулась к доктору.

– Боже, какой ты плохой актер, милый. Перестань изображать идиота, милый. Или сам хочешь получить пощечину?

Лоринг резко обернулся к ней и занес перчатки. Уэйд встал между ними.

– Спокойно, док. У нас жен бьют только за закрытыми дверями.

– Что касается вас, мне это прекрасно известно, – презрительно фыркнул Лоринг. – Не вам меня учить хорошим манерам.

– Я беру только способных учеников, – сказал Уэйд. – Жаль, что вам пора уходить. – Он повысил голос. – Кэнди! Que el doctor Loring salga de aqui en el Actol – Он снова обернулся к Лорингу:

– Если не понимаете по–испански, доктор, это значит, что выход там. – Он указал на дверь.

Лоринг смотрел на него, не двигаясь с места.

– Я вас предупредил, м–р Уэйд, – произнес он ледяным тоном. – И кое–кто меня слышал. Больше предупреждать не буду.

– Не надо, – отрывисто сказал Уэйд. – Но в следующий раз пусть это будет на нейтральной территории. Чтобы у меня была свобода действий. Извините, Линда. Но вы за ним замужем. – Он осторожно потер щеку, по которой его ударил Лоринг. Линда Лоринг горько улыбнулась и пожала плечами.

– Мы уходим, – объявил Лоринг. – Пошли, Линда. Она снова уселась и взяла стакан. Окинула мужа взглядом, полным спокойного презрения.

– Это ты уходишь, – сказала она. – Не забудь, что у тебя еще несколько визитов.

– Ты едешь со мной, – яростно бросил он. Она отвернулась. Он резко перегнулся и схватил ее за руку. Тогда Уэйд взял его за плечо и повернул к себе.

– Спокойно, док. Всех не победишь.

– Уберите руки!

– Сейчас, только успокойтесь, – сказал Уэйд. – У меня хорошая идея, доктор. Почему бы вам не пойти к хорошему доктору?

Кто–то громко рассмеялся. Лоринг напрягся, словно зверь перед прыжком.

Уэйд почувствовал это, спокойно повернулся и двинулся прочь. Чем и оставил доктора в дураках. Если бы он кинулся за Уэйдом, это было бы еще глупее. Ему оставалось только уйти, что он и сделал. Быстро, не глядя по сторонам, прошел к двери, которую Кэнди уже держал открытой настежь. Вышел, Кэнди с равнодушным выражением лица захлопнул дверь и вернулся к бару. Я подошел и попросил виски. Куда скрылся Уэйд, я не видел. Я повернулся спиной к гостям, которые загудели с новой силой, и стал прихлебывать свой виски.

К бару подскочила миниатюрная женщина с волосами цвета глины и лентой вокруг лба, поставила стакан на стойку и что–то пробормотала. Кэнди кивнул и налил ей новую порцию.

Маленькая женщина обернулась ко мне.

– Коммунизмом интересуетесь? – осведомилась она. Глаза у нее остекленели, красным язычком она облизывала губы, словно от шоколадных крошек. – По–моему, это все интересно, – продолжала она. – Но когда спрашиваешь мужчин, они сразу лезут с руками.

Я кивнул, рассматривая поверх стакана ее курносый носик и обожженную солнцем кожу.

– Вообще–то я не против, если без грубостей, – заявила она, схватив стакан. Обнажив в улыбке передние зубы, она втянула в себя полпорции разом.

– На меня не рассчитывайте, – предупредил я.

– Как вас зовут?

– Марлоу.

– Марло или Марлоу?

– На конце «у».

– Ах, Марлоу, – вдохнула она. – Такое красивое, грустное имя. – Она поставила почти пустой стакан, закрыла глаза, запрокинула голову и развела руки в сторону, едва не заехав мне в глаз. Дрожащим от волнения голосом она продекламировала:

+++

Не эти ли глаза послали флот на битву

И башни Трои пламенем объяли?

Приди, о несравненная Елена,

Мне подари бессмертье поцелуя!++++

Открыв глаза, она вцепилась в стакан и подмигнула.

– У тебя недурно получается, старина, давно пишешь стихи?

– Да не очень.

– Можешь меня поцеловать, если хочешь, – игриво предложила она.

Сзади к ней подошел парень в чесучовом пиджаке и рубашке с отложным воротником, улыбаясь мне поверх ее головы. У него были короткие рыжие волосы, а лицо, как сморщенное легкое. В жизни не видал такого урода. Он легонько похлопал маленькую женщину по макушке.

– Пошли, котенок, домой пора. Она яростно накинулась на него.

– Тебе что, не терпится поливать свои проклятые бегонии? – завопила она.

– Тише, котенок…

– Руки прочь, насильник чертов! – заорала она изо всех сил и плеснула ему в лицо остатки из стакана. Там было не больше чайной ложки виски и пару кусочков льда.

– Черт побери, бэби, я твой муж! – заорал он в ответ, хватаясь за платок и вытирая лицо. – Дошло? Муж твой.

Она страстно зарыдала и бросилась ему в объятия. Я обошел их и выбрался вон. На всех коктейлях одно и то же, вплоть до диалога.

Гости струйками вытекали из дома на вечерний воздух. Замирали голоса, заводились моторы, люди перебрасывались прощальными возгласами, словно мячиками. Я вышел через стеклянные двери на выложенную камнем веранду.

Отсюда склон сбегал к озеру, неподвижному, словно спящая кошка. К небольшому причалу была привязана белым фалом весельная лодка. У дальнего берега, который был не так уж далеко, лениво, как конькобежец, описывала круги черная водяная курочка. От нее даже ряби не шло по воде.

Я растянулся в алюминиевом шезлонге, зажег трубку и стал покуривать, размышляя, какого черта я здесь делаю. Роджер Уэйд явно мог держать себя в руках, когда хотел. Встречу с Лорингом он провел на высоте. Я бы, пожалуй, понял, если бы он заехал Лорингу по его острому подбородочку. Конечно, это было бы против правил, но Лоринг позволил себе гораздо больше.

По правилам – пока их не отменили – нельзя в комнате, полной народу, угрожать человеку и бить его по лицу перчаткой, особенно если рядом стоит твоя жена и ты фактически обвиняешь ее в том, что она погуливает. Если учесть, что Уэйд только что вышел из крепкой схватки с крепкими напитками, он оказался на высоте. И даже более того. Правда, я не видел его пьяным. Не знаю, каков он в пьяном виде. Я даже не был уверен, что он алкоголик.

Разница тут большая. Тот, кто иногда просто выпивает лишнего, в пьяном виде остается сам собой. Алкоголик – настоящий алкоголик – абсолютно меняется.

Угадать, как он себя поведет, невозможно. Можно лишь точно сказать, что вы столкнетесь с совершенно незнакомым человеком.

Позади раздались легкие шаги. Эйлин Уэйд спустилась с террасы и села рядом на краешек шезлонга.

– Ну, что вы скажете? – спросила она спокойно.

– О джентльмене, который любит помахать перчатками?

– Да нет. – Она нахмурилась. Потом засмеялась. – Ненавижу, когда устраивают сцены. Хотя врач он прекрасный. Он уже закатывал такие сцены чуть ли не всем нашим соседям. Линда Лоринг не потаскуха. И выглядит, и разговаривает, и держится по–другому. Не знаю, почему д–р Лоринг так себя ведет.

– Может, он бывший пьяница, – сказал я. – Многие после лечения впадают в ханжество.

– Возможно, – сказала она и стала смотреть на озеро. – Как здесь тихо.

Казалось, писателю должно быть здесь хорошо – если писателю вообще бывает где–нибудь хорошо. – Она обернулась ко мне. – Значит, Роджер вас не уговорил?

– Смысла нет, м–с Уэйд. Ничем не могу помочь. Я ведь уже объяснял.

Чтобы вовремя прийти на помощь, надо не спускать с него глаз ни на минуту. А это невозможно, даже если забросить все другие дела. Человек может сорваться с цепи в мгновение ока. Кстати, по–моему, на него это не похоже. Он мне кажется вполне уравновешенным.

Она взялась за край соседнего шезлонга и подалась вперед.

– Если бы он дописал книгу, все, наверное, уладилось бы.

– Тут я не могу ему помочь. Она смотрела вниз, себе на руки.

– Можете, раз он вам верит. Это самое главное. Или вам противно жить у нас и получать за это деньги?

– Ему нужен психиатр, м–с Уэйд. Только хороший, не шарлатан.

Она встрепенулась.

– Психиатр? Зачем?

Я выбил пепел из трубки и подержал, чтобы она остыла.

– Я, конечно, дилетант, но могу сказать. Ему кажется, что в подсознании у него скрыта какая–то тайна, и он не знает какая. Это может быть сознание вины – собственной или чужой. Он считает, что пьет оттого, что не может вспомнить. Наверное, это событие произошло, когда он был пьян, вот он и напивается, чтобы снова впасть в это состояние, в полную отключку. Это задача для психиатра. Дальше. Если это не так, тогда он напивается просто потому, что любит пить или не может с собой справиться, а тайну выдумал себе в оправдание. Но писать и уж, во всяком случае, закончить книгу, он не может из–за пьянства. Итак, вывод: не может дописать, потому что сам оглушает себя выпивкой. А если наоборот?

– Нет, это – нет, – сказала она. – Роджер очень талантливый. Я совершенно уверена, что его лучшие книги еще впереди.

– Я же сказал, что рассуждаю, как дилетант. Вы как–то заметили, у меня в гостях, что он, может быть, разлюбил свою жену. А если и тут наоборот?

Она поглядела в сторону дома, потом повернулась к нему спиной. Я поглядел туда же. В дверях стоял Уэйд и смотрел на нас. Я увидел, как он зашел за стойку бара и стал доставать оттуда бутылку.

– Не останавливайте его, – быстро сказала она. – Никогда этого не делаю.

Никогда. Наверное, вы правы, м–р Марлоу. Делать нечего – он должен сам от этого избавиться.

Трубка остыла, я спрятал ее в карман.

– Раз уж мы так глубоко копаем – как насчет моего вопроса?

– Я люблю своего мужа, – просто сказала она. – Может быть, не так, как в молодости. Но люблю. Молодость бывает только раз. Человек, которого я тогда любила, умер. Погиб на войне. У него, как ни странно, были те же инициалы, что у вас. Теперь это не важно – правда, иногда мне кажется, что он не умер.

Тело так и не нашли. Но это часто случалось.

– Она пристально и испытующе взглянула на меня.

– Иногда – не часто, конечно, – в тихом баре, или в пустом вестибюле хорошей гостиницы, или на пароходной палубе, рано утром или очень поздно вечером, мне начинает казаться, будто он ждет меня где–то в тени, в уголке, и я сейчас его увижу. – Она помолчала, опустив глаза. – Это так глупо, мне даже стыдно. Мы очень любили друг друга – той безумной, непонятной, невероятной любовью, которая бывает раз в жизни.

Она умолкла, словно в забытьи, глядя на озеро. Я снова обернулся к дому. Уэйд стоял в дверях со стаканом в руке. Я перевел взгляд на Эйлин, Для нее я сейчас не существовал. Я встал и пошел к дому. Стакан в руке Уэйда был налит до краев. Глаза у него были нехорошие.

– Как продвигаются дела с моей женой, Марлоу? – Губы у него дернулись.

– Я за ней не ухаживаю, если вы об этом.

– Именно об этом. Вы тут вечером лезли к ней целоваться. Много про себя воображаете. Не выйдет, приятель. Нос не дорос.

Я хотел его обойти, но он загородил путь широким плечом.

– Не торопитесь, старина. Посидите еще. У нас в гостях так редко бывают сыщики.

– Скоро совсем не будет, – сказал я. Он запрокинул стакан и, отпив глоток, нагло ухмыльнулся.

– Рано вы начали, сопротивляемость у вас низкая, – заметил я. – Впрочем, что толку в словах.

– О'кей, дорогой воспитатель. Неужели не слыхали, что пьяницу воспитывать – гиблое дело? Пьяницы не перевоспитываются, друг мой. Они разлагаются. Местами это очень противно. – Он снова поднес стакан к губам и допил почти до дна. – А местами жутко. Но говоря изысканным языком нашего милейшего доктора Лоринга, этой паршивой сволочи с черным саквояжем, оставьте в покое мою жену, Марлоу. Конечно, вы на нее положили глаз. Все кладут. Хотите с ней переспать. Все хотят. Проникнуть в ее мечты, ощутить аромат ее воспоминаний. Может, и я хочу. Но проникнуть некуда, приятель. Там пусто, пусто, пусто. Останетесь один в темноте.

Он допил и перевернул стакан вверх дном.

– Вот так, Марлоу. Пусто. Ничего там нет. Уж я–то знаю.

Поставив стакан на край стойки, он зашагал к лестнице, стараясь держаться прямо. Опираясь на перила, поднялся на несколько ступенек, остановился и сверху посмотрел на меня с невеселой улыбкой.

– Простите за дешевый сарказм, Марлоу. Вы славный малый. Жаль, если с вами что–нибудь случится, – Что, например?

– Может, вы еще не слыхали о вечном волшебстве ее первой любви – о парне, который без вести пропал в Норвегии? Вы бы не хотели пропасть без вести, а, дружище? Вы мой личный родной сыщик. Вы нашли меня, когда я затерялся среди дикого величия Ущелья Сепульведа. – Он поводил ладонью по отполированным перилам. – От души было бы жаль, если бы и вы затерялись. Как это тип, который сражался в рядах британцев. Он так затерялся, что неизвестно, был ли он на самом деле. Может, она его просто выдумала для забавы?

– Откуда мне знать?

Он продолжал смотреть на меня, на переносице обрисовались глубокие морщины, рот горько скривился.

– Откуда нам всем знать? Может, она и сама не знает. Малыш устал. Малыш слишком долго играл в поломанные игрушки. Малыш хочет баиньки.

Он ушел наверх.

Вскоре появился Кэнди и начал прибираться в баре – ставил стаканы на поднос, проверял, что осталось в бутылках – не обращая на меня внимания. Во всяком случае, так мне казалось. Потом он сказал;

– Сеньор. Один хороший выпивка остался. Жалко его пропадать. – Он показал на бутылку.

– Вот ты и выпей.

– Gracias, Senor, no me gusta. Un vaso Cerveza, no mas. Стакан пива ? мой предел.

– Молодец.

– Хватит и одного алкаша в доме, – заметил он, не сводя с меня глаз. – Я говорю хорошо по–английски, нет?

– Конечно, замечательно.

– Но думаю по–испански. Иногда думаю про нож. Босс – парень что надо.

Ему помощь не требуется, hombre. Я за ним присматриваю, понял?

– Хоршо же ты присматриваешь, фраер.

– Hijo de la flauta, – процедил он сквозь зубы. Подхватил поднос со стаканами и вскинул его на плечо, поддерживая ладонью как заправский официант.

Я подошел к двери и вышел на улицу, размышляя о том, почему выражение «сын флейты» превратилось в испанском языке в ругательство. Долго размышлять не стал. Слишком много других тем для размышлений. Беда семейства Уэйдов была не в пьянстве. За пьянством скрывалось что–то другое.

Попозже вечером, между половиной десятого и десятью, я набрал номер Уэйдов. После восьми гудков повесил трубку, но телефон тут же зазвонил. Это была Эйлин Уэйд.

– Только что кто–то звонил, – сказала она. – Почему–то решила, что это вы. Как раз собиралась в душ.

– Да, это я, но звонил просто так, м–с Уэйд. Когда я уходил, Роджер был какой–то странный. Наверно, я теперь за него как бы отвечаю.

– С ним все в порядке, – сказала она. – Крепко спит. По–моему, он все–таки разволновался из–за доктора Лоринга. Наверно, наболтал вам всяких глупостей.

– Сказал, что устал и хочет спать. На мой взгляд, это разумно.

– Если он больше ничего не сказал – тогда конечно. Что же, спокойной ночи, м–р Марлоу, и спасибо за звонок.

– Я не говорю, что он больше ничего не сказал. Наступила пауза, затем:

– Нам всем иногда приходят в голову бредовые мысли. Не относитесь к Роджеру слишком всерьез, м–р Марлоу. В конце концов, у него богатое воображение. Это естественно. Не надо было ему начинать пить так скоро.

Пожалуйста, постарайтесь обо всем забыть. Наверное, он вам к тому же и нагрубил.

– Нет, не нагрубил. Разговаривал вполне разумно. Ваш муж хорошо в себе разбирается. Это редкий дар. Некоторые люди всю жизнь изо всех сил утверждают собственное достоинство, которого у них и в помине нет. Спокойной ночи, м–с Уэйд.

Она повесила трубку, а я достал шахматную доску. Набил трубку, расставил фигуры, как на параде, проверил, чисто ли все выбриты, все ли пуговицы на месте и разыграл партию Горчакова–Менинкина. Семьдесят два хода, неудержимая сила атакует неподвижный объект, битва без оружия, война без крови, а все вместе – такая усердная и бесполезная трата умственных способностей, какую встретишь разве что в рекламных агентствах.

## Глава 25


Неделя прошла спокойно, я занимался бизнесом, хотя заниматься было особенно нечем. Однажды утром позвонил Джордж Питерс из агентства Карне и рассказал, что он случайно проезжал по Ущелью Сепульведа и из чистого любопытства заглянул к д–ру Верингеру. Однако доктора там уже не было. Там трудилось полдюжины землемеров, наносили участок на карту. Никто из них слыхом не слыхивал про доктора Верингера.

– У бедняги все оттяпали, – сообщил Питерс. – Я проверил. Ему дали тысчонку отступного, чтобы не возиться, а землю поделили на жилые участки, и кто–то заработает на этом миллиончик. Вот в чем разница между уголовщиной и бизнесом. Для бизнеса надо иметь капитал. Иногда мне кажется, что другой разницы нет.

– Замечание циничное и верное, – сказал я, – но на крупную уголовщину тоже требуются капиталы.

– А кто их предоставляет, дружище? Уж наверно, не те ребята, что грабят винные лавки. Пока. До встречи.

Уэйд позвонил мне в четверг, без десяти одиннадцать вечера. Язык у него еле ворочался, но я все–таки его узнал. В трубке слышалось тяжелое, отрывистое дыхание.

– Мне плохо, Марлоу. Совсем паршиво. Якоря не держат. Можете приехать побыстрей?

– Конечно, только дайте мне на минутку м–с Уэйд.

Он не отвечал. Раздался громкий треск, потом мертвое молчание, а немного спустя какое–то постукивание. Я что–то крикнул, ответа не было. Шло время. Наконец, щелчок – трубку положили – и длинный гудок.

Через пять минут я был уже в пути. Я домчался туда за полчаса, сам не знаю как. Через холмы я перелетал на крыльях, приземлился на бульваре Вентура при красном свете, ухитрился сделать левый поворот, проскочил между грузовиками и вообще вел себя как последний дурак. Через Энсино я пронесся со скоростью почти сто километров, освещая фарами припаркованные машины, чтобы никто не вздумал вылезти с моей стороны. Везло мне так, как бывает, когда на все наплевать. Ни полиции, ни сирен, ни красных мигалок. Перед глазами стояло то, что, возможно, происходило сейчас в доме Уэйдов – не самые приятные видения. Она была наедине с пьяным маньяком; она валялась у лестницы со сломанной шеей; она скорчилась за запертой дверью, а кто–то, завывая, пытался эту дверь взломать; она бежала босиком по залитой лунным светом дороге, а за ней гнался здоровенный негр с топором.

Все оказалось не так. Когда машина подлетела к дому, во всех окнах горел свет, а она стояла на пороге с сигаретой в зубах. Я вышел и пошел к ней по мощеной дорожке. На ней были брюки и рубашка с отложным воротничком.

Она поглядела на меня. Все было спокойно, волновался один я.

Мои первые слова были такими же идиотскими, как и все мое поведение.

– Я думал, вы не курите.

– Что? Нет, вообще не курю. – Она вынула сигарету изо рта, оглядела, бросила и наступила на нее. – Только изредка. Он звонил д–ру Верингеру.

Голос ее звучал отчужденно и безмятежно, как звучат по ночам голоса над водой. Она была совершенно спокойна.

– Не может быть, – сказал я. – Д–р Верингер там больше не живет. Это он мне звонил.

– Правда? Я слышала, как он просил кого–то приехать побыстрее. Решила, что это д–р Верингер.

– Где он сейчас?

– Он упал, – сказала она. – Должно быть, качался на стуле и поскользнулся. Это и раньше бывало. Разбил обо что–то голову. До крови, но не сильно.

– Что же, прекрасно, – сказал я. – Зачем нам много крови? Я спрашиваю, где он сейчас?

Она серьезно поглядела на меня. Потом указала пальцем.

– Где–то там. На обочине или в кустах у забора. Я наклонился и всмотрелся в нее.

– Черт побери, неужели вы не поискали? – Тут я решил, что она в шоке.

Потом бросил взгляд на лужайку. Ничего не увидел, но у забора была густая тень.

– Нет, не поискала, – невозмутимо отвечала она. – Идите сами ищите. С меня хватит. Не могу больше. Сами ищите.

Она повернулась и вошла в дом, оставив дверь открытой. Далеко она не ушла. Через три шага просто свалилась на пол, как подкошенная. Я подхватил ее на руки и уложил на один из двух больших диванов, стоявших друг против друга возле длинного светлого столика. Я пощупал у нее пульс. Не могу сказать, чтобы он был очень слабый или неровный. Глаза у нее были закрыты, веки по краям голубые. Я оставил ее лежать и вышел на улицу.

Он оказался именно там, куда она показывала. Лежал на боку в тени шиповника. Пульс бился быстро, толчками, дыхание неровное. Затылок был в чем–то липком. Я позвал его, потряс. Похлопал по щекам. Он замычал, но в себя не пришел. С трудом посадив его, я закинул его руку себе на плечо, повернулся спиной, взвалил его на себя и попытался ухватить его за ногу. Не вышло. Тяжелый был, как цементная плита. Мы оба шлепнулись на траву, я передохнул и сделал новую попытку. Наконец, кое–как взвалив его на закорки, я поплелся по лужайке к распахнутой двери. Расстояние до дома было, как до Китая и обратно. Каждая из обеих ступенек крыльца оказалась в три метра высотой. Шатаясь, я добрался до дивана, стал на колени и скатил тело на подушки. Когда я выпрямился, мне показалось, что позвоночник треснул по крайней мере в трех местах.

Эйлин Уэйд исчезла. Вся комната была в моем распоряжении. Но мне было уже не до того, кто куда делся. Я сел, поглядев на Уэйда, ожидая, чтобы он вздохнул. Потом осмотрел его голову. Волосы слиплись от крови. На вид не так уж страшно, но повреждение головы – дело серьезное.

Потом рядом возникла Эйлин Уэйд. Она разглядывала его так же отчужденно и спокойно, как прежде.

– Извините за обморок, – произнесла она. – Не знаю, с чего бы это.

– Наверное, надо вызвать врача.

– Я позвонила д–ру Лорингу. Он мой домашний врач. Он отказался приехать.

– Тогда позвоните кому–нибудь еще.

– Нет, он приедет, – сказала она. – Не хотел, но приедет, как только сможет.

– Где Кэнди?

– У него сегодня выходной. Четверг. У кухарки и у Кэнди выходные по четвергам. Здесь так принято. Можете уложить его в постель?

– Один не смогу. Принесите плед или одеяло. Вечер теплый, но ему ничего не стоит подцепить воспаление легких.

Она сказала, что принесет плед. Я подумал, что это чертовски любезно с ее стороны. Но мысли путались. Я надорвался, втаскивая Уэйда в дом.

Мы накрыли его пледом, и через пятнадцать минут явился д–р Лоринг при полном параде – крахмальный воротничок, очки без оправы и выражение лица, будто его попросили вытереть собачью блевотину.

Он осмотрел окровавленную голову.

– Неглубокий порез и синяк. Сотрясение исключено. По дыханию можно будет судить о состоянии. Он потянулся за шляпой. Взял свой саквояж.

– Укройте его потеплее, – велел он. – Голову можно осторожно обмыть.

Проспится, и все пройдет.

– Я один не донесу его наверх, доктор, – сказал я.

– Значит, оставьте здесь. – Он равнодушно скользнул по мне взглядом.?

Спокойной ночи, м–с Уэйд. Как вам известно, алкоголика я не лечу. Даже если бы лечил, ваш муж моим пациентом не будет. Вы, конечно, это понимаете.

– Никто вас не просит его лечить, – сказал я. – Я прошу помочь перенести его в спальню, чтобы я мог его раздеть.

– А вы кто такой? – осведомился д–р Лоринг ледяным голосом.

– Меня зовут Марлоу. Я здесь был недавно в гостях. Ваша жена нас познакомила.

– Интересно, – заметил он. – А откуда вы знаете мою жену?

– Какая разница, черт побери? Я хочу только…

– Меня не интересует, что вы хотите, – оборвал он. Повернулся к Эйлин, отрывисто кивнул и направился к выходу. Я стал у него на пути, загородив дверь.

– Минутку, док. Должно быть, давненько вы не перечитывали интересное произведение под названием «Клятва Гиппократа». М–р Уэйд мне позвонил, а я живу довольно далеко. Но ему явно было плохо, и я примчался сюда, невзирая на правила уличного движения. Я нашел его без сознания, притащил сюда. Не стану врать, что он легкий, как перышко. Но у слуги сегодня выходной, а больного надо перенести наверх. Картина вам ясна?

– Уйдите с дороги, – процедил он сквозь зубы. – Иначе я позвоню шерифу и вызову полицию. Как врач…

– Как врач вы куча блошиного дерьма, – сказал я и отступил в сторону.

Он залился краской – не сразу, зато до ушей. Желчь явно подступила ему к горлу. Но он открыл дверь и вышел, аккуратно прикрыв ее за собой.

На прощанье взглянул на меня. Такого мерзкого взгляда и такого мерзкого лица я в жизни не видел.

Когда я обернулся к Эйлин, она улыбалась.

– Над чем смеетесь? – рявкнул я.

– Над вами. Вы всем говорите, что думаете? Разве вы не знаете, кто такой д–р Лоринг?

– Знаю, И кто он такой, и что он такое. Она взглянула на часики.

– Наверное, Кэнди уже вернулся, – сказала она. – Пойду посмотрю. Он живет в комнате за гаражом.

Она ушла, а я сел и стал смотреть на Уэйда. Знаменитый писатель похрапывал. Лицо у него вспотело, но плед я снимать не стал. Через минуту–другую вернулась Эйлин с Кэнди.

## Глава 26


На мексиканском красавце была спортивная рубашка в черно–белую клетку, черные брюки без пояса, с безупречной складкой, черные с белым замшевые туфли без единого пятнышка. Густые черные волосы, зачесанные назад, блестели от лосьона или крема.

– Сеньор, – произнес он, отвесив мне легкий иронический поклон.

– Помогите м–ру Марлоу отнести моего мужа наверх, Кэнди. Он упал и поранился. Извините, что я вас потревожила.

– De nada, Senora, – отвечал Кэнди с улыбкой.

– Тогда я прощаюсь, – сказала мне Эйлин. – Я страшно устала. Кэнди сделает все, что нужно.

Она стала медленно подниматься по лестнице. Мы с Кэнди провожали ее глазами.

– Мировая дамочка, – доверительно сообщил он. – Ночевать останешься?

– Вряд ли.

– Es, lasiraa. Дамочка одинокая, скучает.

– Не распускай язык, малыш. Отнесем–ка вот это в спальню.

Он взглянул на Уэйда, храпевшего на диване.

– Pobrecito, – грустно пробормотал он, словно ему и вправду было жаль хозяина, – Borracho como una cuba.

– Он, может, и вправду пьян, как свинья, но уж точно не «бедняжечка»,? заметил я. – Бери за ноги.

Мы подняли Уэйда, и хотя нас было двое, он показался мне тяжелым, как свинцовый гроб. Когда мы шли наверху по галерее мимо закрытой двери, Кэнди указал на нее подбородком.

– La Senora, – прошептал он. – Постучи очень тихо, может, она пустит.

Я ничего не ответил, потому что он был мне еще нужен. Мы втащили тело в следующую дверь и свалили на кровать. Затем я взял Кэнди за руку пониже плеча – там, где можно сделать больно, если нажать как следует. Я нажал как следует. Он поморщился, лицо у него напряглось.

– Тебя как звать, мексикашка?

– Руки прочь, – огрызнулся он. – И я тебе не мексикашка. Меня зовут Хуан Гарсия де Сото йо Сото–майор. Я чилиец.

– О'кей, дон Хуан. Но не зарывайся. Не поливай грязью людей, у которых работаешь.

Он вырвался и отступил, сверкая злыми черными глазами. Скользнув рукой за пазуху, он извлек длинный тонкий нож. Поставил его острием на ладонь и, почти не глядя, подержал на весу. Потом убрал руку и поймал повисший в воздухе нож за рукоятку. Все это очень быстро, без усилий. Вскинув руку, он сделал резкий выпад, нож мелькнул в воздухе и вонзился, дрожа, в оконную раму.

– Cuidado, Senor, – сказал он с язвительной улыбкой. – И лапы держи при себе. Со мной шутки плохи.

Он не спеша подошел к окну, вырвал нож из рамы, подкинул в воздух, сделал оборот кругом и поймал его сзади. С легким щелчком нож исчез у него под рубашкой.

– Недурно, – заметил я. – Только показухи слишком много.

Он пошел на меня, презрительно улыбаясь.

– Знаешь, как локти ломают? – продолжал я. – Вот так. Схватив за правую кисть, я дернул его на себя, зашел сбоку, а согнутую руку подставил под его локтевой сустав. Используя руку как точку опоры, я легонько нажал. – Стоит налечь посильнее, – объяснил я, – и локоть треснет. А это дело нешуточное. На полгода забудешь, как ножик метать. А если дернуть покрепче, так и навсегда.

Сними ботинки с м–ра Уэйда.

Я отпустил его, и он усмехнулся.

– Неплохой трюк, – сказал он. – Я запомню. Он нагнулся к Уэйду и замер.

На подушке было кровавое пятно.

– Кто хозяина порезал?

– Не я, дружище. Он упал и расшибся. Рана неглубокая. Доктор уже смотрел. Кэнди медленно вздохнул.

– Ты видел, как он упал?

– Это без меня случилось. Ты что, так любишь хозяина?

Он не ответил. Снял с Уэйда ботинки. Потихоньку мы его раздели, и Кэнди нашел где–то зеленую с серебряным пижаму. Мы натянули пижаму на Уэйда, уложили его в постель и хорошенько укрыли. Он был по–прежнему весь мокрый и храпел. Кэнди грустно взглянул на него, покачивая напомаженной головой.

– Кому–то надо с ним посидеть, – заявил он. – Пойду переоденусь.

– Иди спать. Я здесь побуду. Понадобишься, я позову. Он посмотрел мне в глаза.

– Смотри за ним хорошо, – сказал он тихо. – Очень хорошо.

Он вышел из комнаты. Я пошел в ванную, взял мокрую губку и толстое полотенце. Легонько повернув Уэйда на бок, постелил полотенце на подушку и обмыл кровь с головы, стараясь, чтобы рана не открылась снова. Стал виден неглубокий порез дюйма два длиной. Пустяки. Тут д–р Лоринг не наврал. Не помешало бы наложить швы, но, может, и не обязательно. Я нашел ножницы и выстриг волосы вокруг раны, чтобы заклеить ее пластырем. Потом повернул Уэйда на спину и обтер ему лицо губкой. Наверное, это было ошибкой.

Он открыл глаза. Сперва взгляд его был блуждающий и туманный, потом прояснился, и он увидел меня. Рука задвигалась, потянулась к голове, нащупала пластырь. Он что–то промычал, потом голос тоже прояснился.

– Кто меня ударил? Вы? – Он продолжал ощупывать пластырь.

– Никто вас не бил. Вы упали.

– Упал? Когда? Где?

– Там, откуда звонили. Вы звонили мне. Я услышал, как вы упали. По телефону.

– Я звонил вам? – Он слабо усмехнулся. – Вы что, скорая помощь, приятель? Сколько времени?

– Около часу ночи.

– Где Эйлин?

– Пошла спать. Ей сегодня досталось.

Он молча это обдумал. В глазах мелькнуло страдание.

– А я не… – Он умолк и поморщился.

– Насколько я знаю, вы ей ничего не сделали. Если вас это волнует.

Просто выбрались из дома и свалились без чувств у забора. Хватит разговоров.

Спите.

– Спите, – повторил он тихо, нараспев, словно ребенок, зубрящий урок. – А что это такое?

– Может, дать вам снотворное? Есть у вас снотворное?

– Ящик в тумбочке.

Я открыл ящик и нашел пластиковый флакон с красными капсулами. Секонал, 1,5 грана. Выписан д–ром Лорингом. Славный наш д–р Лоринг. Рецепт на имя м–с Роджер Уэйда.

Я вытряхнул оттуда две штуки, убрал флакон и налил в стакан воды из термоса, стоявшего на тумбочке. Уэйд сказал, что и одной капсулы хватит.

Проглотил ее, запил водой, откинулся на подушку и снова уставился в потолок.

Шло время. Я сидел в кресле и смотрел на него, не похоже, чтобы его клонило ко сну. Он медленно заговорил:

– Я тут кое–что вспомнил. Сделайте мне одолжение, Марлоу. Я написал какой–то бред, не хочу, чтобы Эйлин это увидела. Листок на машинке под футляром. Разорвите его, пожалуйста.

– Пожалуйста. Больше ничего не вспомнили?

– Эйлин в порядке? Вы уверены?

– Да. Просто устала. Успокойтесь, Уэйд. Хватит вам думать. Зря я с вами разболтался.

– Он говорит: хватит вам думать. – Голос уже стал сонным. Бормотал, словно про себя. – Хватит думать, хватит видеть сны, хватит любить, хватит ненавидеть. Прощайте, милый принц. Где там вторая таблетка?

Я дал ему таблетку и воды. Он снова улегся, повернув–шися на этот раз ко мне лицом.

– Слушайте, Марлоу, я написал одну штуку и не хочу, чтобы Эйлин…

– Я уже слышал. Займусь этим, когда вы заснете…

– Ara. Спасибо. Хорошо, что вы здесь. Очень славно. Наступила длинная пауза.

– Убивали когда–нибудь человека, Марлоу?

– Да.

– Мерзкое чувство, правда?

– Некоторым нравится.

Веки, наконец, сомкнулись. Потом он снова встрепенулся, но взгляд был рассеянный.

– Как это может нравиться?

Я не ответил. Веки снова опустились, очень медленно, как занавес в театре. Он захрапел. Я подождал еще немного. Потом притушил свет и вышел из комнаты.

## Глава 27


Возле спальни Эйлин я остановился и прислушался. Оттуда не доносилось ни звука, и я не стал стучать. Если захочет узнать, как он себя чувствует, сама спросит. В гостиной внизу было светло и пусто. Часть света я выключил.

Стоя рядом с входной дверью, поглядел наверх, на галерею. Гостиная посередине уходила ввысь до самой крыши. Наверху ее пересекали открытые балки, которые поддерживали галерею. Галерея была широкая, по обе стороны от нее шли крепкие перила высотой примерно в метр. Поручни и столбики перил обтесаны прямоугольно, под форму балок. Вход в столовую вел через прямоугольную арку с двойными резными дверями. Над ней, по моим предположениям, располагались комнаты для слуг. Эта часть второго этажа была отгорожена стенкой, и, значит, из нее спускались в кухню по другой лестнице.

Спальня Уэйда находилась в углу, прямо над его кабинетом. Дверь из нее я оставил открытой, свет оттуда падал на высокий потолок, и я снизу видел верхнюю часть двери.

Я выключил все, кроме одного торшера, и пошел в кабинет. Дверь оказалась приоткрыта, но горел торшер возле кожаного дивана и лампа под абажуром на письменном столе. Рядом на тяжелой подставке стояла пишущая машинка и были разбросаны желтые листки. Я сел в кресло и стал изучать обстановку. Мне нужно было понять, как он поранил голову. Я пересел на его место у стола, справа от телефона. Пружина вращающегося стула оказалась очень слабой. Сильно откинувшись, можно было упасть и удариться головой об угол стола. Я смочил платок и потер стол. Следов крови не обнаружилось. На столе было много всякой всячины, в том числе два бронзовых слона, между которыми стоял ряд книг, и старомодная квадратная чернильница. Я потер и их – без результата. Вообще все это не имело смысла. Если его кто–то и стукнул, то не обязательно чем–то из этих вещей. Да и стукнуть вроде было некому. Я встал и зажег верхние светильники. Углы комнаты выступили из тени, и, конечно, сразу выяснилось, в чем дело. У стены на боку лежала четырехугольная металлическая корзина для бумаг, содержимое ее валялось рядом. Сама она не могла туда попасть, значит, ее отшвырнули ногой. Я провел по ее острым углам влажным платком. На этот раз на нем появились красно–коричневые пятна крови. Вот и весь секрет. Уэйд упал, ударился об острый угол корзины – наверное, просто проехался по ней головой – поднялся и лягнул эту чертову штуку так, что она отлетела к стене. Все очень просто.

Затем он, вероятно, успел еще приложиться к бутылке. Выпивка стояла на столике возле дивана. Одна пустая бутылка, другая – полная на три четверти, термос с водой и серебряная миска с растаявшим льдом. Стакан всего один, довольно вместительный.

Выпив, он почувствовал себя немножко лучше. Заметил, как сквозь туман, что трубка снята и, вероятно, не смог вспомнить, почему. Тогда он просто подошел и положил ее на рычаг. По времени все как будто сходилось. В телефоне есть что–то повелительное. Современный человек, воспитанный на технике, любит его, ненавидит и боится. Но обращается с ним всегда уважительно, даже когда пьян. Телефон – это фетиш.

Любой нормальный человек, прежде чем вешать трубку, сказал бы в нее «алло», просто на всякий случай. Но если он отуманен выпивкой и падением со стыда, мог и не сказать. Впрочем, не имеет значения. Трубку могла повесить жена: услышала звук падения, грохот корзины об стену и вошла в кабинет. Но последняя порция спиртного уже бросилась ему в голову, он, шатаясь, вышел из дому, побрел по лужайке и свалился без сознания там, где я его и нашел.

Кто–то к нему ехал. Он уже не соображал, кто. Может быть, добрый доктор Верингер.

Прекрасно. А что же сделала его жена? Останавливать его или уговаривать было бесполезно, а, может быть, и страшно. Значит, надо звать кого–то на помощь. Слуг в доме не было. Значит, надо звонить по телефону. И кому она позвонила. Милому д–ру Лорингу? Я почему–то решил, что она его вызвала уже после моего приезда. Но она не сказала когда.

С этого момента начиналось что–то непонятное. Понятно было бы, если бы она пошла искать мужа, нашла и убедилась, что ничего страшного нет. Ничего не случилось, если человек полежит на земле в теплый летний вечер. Поднять его она не могла. Тут я–то еле справился. Но странно, что она стояла на пороге, курила и весьма смутно представляла, куда он делся. Или не так уж странно? Я не знал, как она с ним намучилась, чего от него можно ожидать в таком состоянии, сильно ли она его боялась. «С меня хватит, – сказала она, когда я приехал. – Идите ищите его сами». Потом вошла в дом и свалилась в обморок.

Все это выглядело подозрительно, но делать было нечего. Приходилось допустить, что, если такое случалось часто, она, зная, что ей с ним не совладать, пускала все на самотек. Пусть себе является, пока кто–нибудь не приедет и не выручит.

И все же что–то меня беспокоило. В том числе и то, что она, не говоря худого слова, ушла к себе, пока мы с Кэнди перетаскивали его наверх. Она ведь сказала, что любит мужа. Они женаты пять лет, в трезвом виде он очень хороший – это ее собственные слова. В пьяном виде – дело другое, тут приходится держаться подальше, потому что он опасен. Ладно, забудем об этом.

И все–таки это меня беспокоило. Если она так уж испугалась, то не стояла бы на пороге с сигаретой. Если испытывала только горечь и отвращение, то не упала бы в обморок.

Что–то за этим скрывалось. Может быть, другая женщина? Тогда она узнала об этом совсем недавно. Линда Лоринг? Возможно. Д–р Лоринг этого не исключал и объявил об этом на весь свет.

Я решил об этом больше не думать и снял футляр с машинки. На ней действительно лежало несколько листков желтой бумаги с напечатанным текстом, которые я должен был уничтожить, чтобы не увидела Эйлин. Я отнес их на диван и решил, что могу себе позволить сопровождать чтение выпивкой. К кабинету примыкала маленькая ванная. Я сполоснул высокий стакан, налил в него огненной воды и уселся читать. Понаписано там было черт знает что. А именно:

## Глава 28


«Полнолуние было четыре дня назад, на стене квадрат лунного света, он смотрит на меня, словно подслеповатый мутный глаз, око стены. Шутка.

Чертовски глупое сравнение. Писатели. Все–то у них похоже на что–то другое.

Голова у меня легкая, как взбитые сливки, только вкус другой. Опять сравнение. Блевать хочется от одной мысли о своем чертовом ремесле. И вообще хочется блевать. Наверно, это желание сбудется. Не торопите меня. Дайте время. В солнечном сплетении все ползают, и ползают, и ползают червяки. Надо бы пойти лечь, но там, под кроватью, темный зверь, он будет шурша ползать кругами, выгибаться и стукаться об кровать, и тогда я заору, но этого не услышит никто, кроме меня самого. Вопль во сне, вопль в кошмаре. Бояться нечего, я не боюсь, потому что бояться нечего, но все равно, однажды я лежал вот так в постели, а темный зверь выделывал свои штуки, стукаясь снизу об кровать, и у меня наступил оргазм. Это было противнее всех тех гнусностей, что я совершал.

Я грязный. Мне нужно побриться. Руки трясутся. Я потею. Чувствую, что мерзко пахну. Рубашка под мышками мокрая, и на груди и на спине тоже. Рукава в складках на локтях влажные. Стакан на столе пуст. Теперь, чтобы его налить, нужны обе руки. Может, сумею глотнуть прямо из бутылки. Вкус у этой дряни тошнотворный. И ничего это не даст. Все равно не смогу даже заснуть, и весь мир будет стонать от жуткой пытки истерзанных нервов. Неплохая выпивка, а, Уэйд? Давай еще.

Первые два–три дня еще ничего, зато потом наоборот. Мучаешься, делаешь глоток, и ненадолго становится лучше, но цена все растет и растет, а получаешь за нее все меньше и меньше, и потом всегда приходит момент, когда остается одна тошнота. Тогда ты звонишь Верингеру. Ну, Верингер, вот и я.

Нет больше Верингера. Он уехал на Кубу или умер. Педик его убил. Бедный старина Верингер, что за судьба, умереть в постели с педиком, да еще с таким. Ладно, вставай. Поехали туда, где мы никогда не были, а если и побываем, то никогда не вернемся. Есть в этой фразе какой–нибудь смысл? Нет.

О'кей, я за нее денег не прошу. Здесь короткая пауза для длинной рекламы.

Итак, получилось. Встал. Ну и молодец. Подошел к дивану, и вот стою на коленях, опустив на него руки, а лицом уткнувшись в них, и плачу. Потом я молился и презирал себя за то, что молюсь. Пьяница третьей степени, презирающий сам себя. Чему ты молишься, болван? Когда молится здоровый, значит, верит. Когда больной, он просто напутан. На хрен молитву. Это мир сделал ты, ты один, а если тебе немножко помогли, то и это твоих рук дело.

Хватит молиться, кретин. Вставай и пей. Ни на что другое времени уже нет.

Взял все–таки. Обеими руками. И в стакан налил. Не пролил почти ни капли. Теперь только бы проглотить, чтобы не вырвало. Лучше разбавить водой.

Теперь потихоньку поднимай. Осторожно, не сразу. Тепло как. Жарко. Если бы только не потеть. Стакан пустой. Снова стоит на столе.

Луна подернулась дымкой, но я все–таки поставил стакан, осторожно, осторожно, словно ветку розы в высокую вазу. Розы кивают головами в росе.

Может быть, я роза. Ну и росы на мне, братцы! Теперь пора наверх. Может, принять неразбавленного на дорогу? Нет? Ну, как скажешь. Взять с собой.

Чтобы было на что надеяться, если доберусь. За восхождение по лестнице положена премия. Дань уважения мне от меня. Я так красиво себя люблю, и что самое приятное – у меня нет соперников.

Через два интервала. Был там, спустился обратно. Не нравится мне наверху. У меня от высоты сердцебиение. Но все же стучу по клавишам машинки.

Какой же фокусник это подсознание. Если бы только оно работало по расписанию. Наверху тоже был лунный свет. Возможно, та же самая луна.

Однообразная какая. Приходит и уходит, как молочник, и лунное молоко всегда одинаковое. Лунное молоко всегда – стоп, приятель. Что–то у тебя заело.

Сейчас не время влезать в описания луны. Тебя самого описать – хватит на всю проклятую долину.

Она спала на боку, беззвучно. Поджав колени. Слишком тихо спит, подумал я. Во сне всегда издаешь какие–то звуки. Может, не спит, только старается уснуть. Подойти бы поближе, я бы понял. Но мог упасть. У нее открылся один глаз – или мне показалось? Она посмотрела на меня – а, может, нет? Нет. Она бы села и сказала: «Тебе плохо, дорогой? Да, мне плохо, дорогая. Но не обращай внимания, дорогая, потому что это плохо – мое плохо, а не твое, и спи спокойно, красавица, и не помни ничего, и никакой грязи от меня к тебе, и пусть ничего к тебе не пристанет мрачного, и серого, и гадкого».

Паршивец ты, Уэйд. Три прилагательных, паршивый ты писатель. Неужели, паршивец, не способен выдать поток сознания без трех прилагательных, черт тебя побрал? Я снова спустился, держась за перила. Внутренности подпрыгивали на каждом шагу, я успокаивал их обещаниями. Добрался до первого этажа, потом до кабинета, потом до дивана, и подождал, когда успокоилось сердце. Бутылка тут как тут. У Уэйда бутылка всегда под рукой. Никто ее не прячет, не запирает. Никто не говорит: «Может быть, хватит, дорогой? Тебе будет плохо, дорогой». Никто так не говорит. Просто спит на боку, нежио, как розы.

Я даю Кэнди слишком много денег. Ошибка. Надо было начать с орешков и постепенно дойти до банана. Потом несколько монеток, потихоньку, полегоньку, чтобы все время ждал еще. А если кинуть сразу большой кусок, он привыкает. В Мексике можно месяц прожить, купаясь в роскоши и пороке, на то, что здесь тратишь в один день. А что бывает, когда он привыкает? Ему начинает вечно не хватать, и он все время ждет еще. Может, это ничего. А может, надо было убить эту глазастую сволочь. Из–за меня уже умер хороший человек, чем он хуже таракана в белой куртке?

Забыть Кэнди. Притупить иголку всегда легко. Того, другого, я не забуду никогда. Это выжжено на моей печени зеленым пламенем.

Пора звонить. Теряю контроль. Они прыгают, прыгают. Надо скорей кого–нибудь позвать, пока эти розовые не заползали у меня по лицу. Скорей позвать, позвать, позвать. Вызвать Сью из Сиу–Сити. Алло, барышня, дайте междугородную. Алло, междугородняя, дайте Сью из Сиу–Сити. Ее номер? Нет номера, только имя. Поищите, она гуляет по 20–й улице, на теневой стороне под высокими хлебными деревьями с торчащими колосьями… Ладно, междугородная, ладно. Отменяем всю программу, только хочу вам сказать, вернее, спросить: «Кто будет платить за все шикарные приемы, которые Гифорл закатывает в Лондоне, если вы отмените мой заказ? Да, вы отмените мой заказ?

Да, вы считаете, что с работы вас не выгонят. Вы считаете. Дайте–ка поговорю прямо с Гиффордом. Соедините меня. Камердинер как раз принес ему чай. Если он не может говорить, пошлем кого–нибудь, кто может.

Зачем же я все это написал? Что я пытался выбросить из головы?

Позвонить, надо позвонить сейчас же. Очень плохо, очень, очень…».

Вот и все. Я сложил листки вчетверо и спрятал их во внутренний карман, за блокнот. Подошел к стеклянным дверям, распахнул их и вышел на террасу.

Лунный свет был для меня слегка подпорчен. Но в Беспечной Долине стояло лето, а лето до конца не испортишь. Я смотрел на неподвижное бесцветное озеро, думая и прикидывая. Затем я услышал выстрел.

## Глава 29


Теперь свет падал на галерею из двух дверей – Эйлин и его. Ее спальня была пуста. Из другой двери доносились звуки борьбы, я одним прыжком очутился на пороге и увидел, что она перегнулась через кровать и борется с ним. В воздухе мелькнул черный блестящий револьвер, его держали две руки, большая мужская и маленькая женская, но и та, и другая – не за рукоятку.

Роджер сидел в постели и отталкивал Эйлин. На ней был светло–голубой халат, простеганный ромбиком, волосы разметались по лицу. Ухватившись обеими руками за револьвер, она резко выдернула его у Роджера. Я удивился, что у нее хватило на это силы, хотя он и был одурманен. Он упал на подушку, выпучив глаза и задыхаясь, а она отступила на шаг и налетела на меня.

Она стояла, прислонившись ко мне, и крепко прижимала револьвер к груди обеими руками. Ее сотрясали рыдания. Я потянулся за револьвером.

Она резко развернулась, словно только сейчас поняла, что это я. Глаза у нее широко раскрылись, она обмякла и выпустила револьвер. Это было тяжелое неуклюжее оружие, марки «Уэбли», без бойка. Дуло было еще теплое.

Поддерживая ее одной рукой, я сунул револьвер в карман и взглянул на Уэйда поверх ее головы. Никто не произнес пока ни слова.

Потом он открыл глаза, и на губах у него проступила знакомая усталая улыбка.

– Ничего страшного, – пробормотал он. – Просто случайный выстрел в потолок.

Я почувствовал, как она напряглась. Потом отстранилась от меня. Глаза у нее были ясные и внимательные. Я ее не удерживал.

– Роджер, – произнесла она вымученным шепотом, – неужели дошло до этого?

Он тупо уставился перед собой, облизал губы и ничего не ответил. Она подошла к туалетному столику, оперлась на него. Механически подняв руку, откинула волосы с лица. По всему ее телу пробежала дрожь.

– Роджер, – снова прошептала она, качая головой, – бедный Роджер. Бедный, несчастный Роджер. Он перевел взгляд на потолок.

– Мне приснился кошмар, – медленно сказал он. – Над кроватью стоял человек с ножом. Кто – не знаю. Чуть–чуть похож на Кэнди. Это же не мог быть Кэнди.

– Конечно, не мог, дорогой, – тихо сказала она. Отойдя от туалетного столика, она присела на край кровати. Протянула руку и стала гладить ему лоб. – Кэнди давно пошел спать. И откуда у него нож?

– Он мексиканец. У них у всех ножи, – сказал Роджер тем же чужим, безликим голосом. – Они любят ножи. А меня он не любит.

– Вас никто не любит, – грубо вмешался я. Она быстро обернулась.

– Не надо, пожалуйста, не надо так. Он не знал. Ему приснилось.

– Где был револьвер? – проворчал я, наблюдая за ней и не обращая на него никакого внимания.

– Ночной столик. В ящике. – Он повернул голову и встретился со мной глазами.

В ящике не было револьвера, и он знал что мне это известно. Там были таблетки, всякая мелочь, но револьвера не было.

– Или под подушкой, – добавил он. – У меня все путается. Я выстрелил один раз, – он с трудом поднял руку и указал? вон туда.

Я взглянул вверх. В потолке вроде и вправду было отверстие. Я подошел ближе, чтобы получше разглядеть. Да, похоже на дырку от пули. Пуля из этого оружия могла пройти насквозь, на чердак. Я вернулся к постели и сверху окинул его суровым взглядом.

– Чушь. Вы хотели покончить с собой. Ничего вам не приснилось. Вы изнемогали от жалости к себе. Револьвера не было ни в ящике, ни под подушкой. Вы встали, принесли его, легли обратно в постель и решили поставить точку на всей этой гадости. Но вам, видно, храбрости не хватило.

Вы выстрелили так, чтобы ни во что не попасть. Тут прибежала ваша жена ? этого–то вы и хотели. Жалости и сочувствия, приятель. Больше ничего. И боролись–то вы невзаправду. Если бы не позволили, она не отняла бы у вас револьвер.

– Я болен, – сказал он. – Но, может, вы и правы. Какая разница?

– Разница вот какая. Вас могут положить в психушку. А тамошний персонал не добрее, чем охранники на каторге в Джорджии.

Эйлин внезапно встала.

– Хватит, – резко бросила она. – Он действительно болен, и вы это знаете.

– Ему нравится быть больным. Я просто напоминаю, к чему это может привести.

– Сейчас не время ему объяснять.

– Идите к себе в комнату. Голубые глаза сверкнули.

– Как вы смеете…

– Идите к себе в комнату. Если не хотите, чтобы я вызвал полицию. О таких вещах полагается сообщать. Он криво усмехнулся.

– Вот–вот, зовите полицию, – сказал он, – как вы сделали с Терри Ленноксом.

На это я и глазом не моргнул. Я по–прежнему наблюдал за ней. Теперь она казалась ужасно усталой, и хрупкой, и очень красивой. Вспышка гнева прошла.

Я протянул руку и коснулся ее плеча.

– Все в порядке, – сказал я. – Он больше не будет. Идите спать.

Она бросила на него долгий взгляд и вышла. Когда она исчезла за порогом, я сел на край кровати, на ее место.

– Еще таблетку?

– Нет, спасибо. Могу и не спать. Гораздо лучше себя чувствую.

– Так как насчет стрельбы? Просто разыграли дурацкий спектакль?

– Может, и так. – Он отвернулся. – Что–то на меня нашло.

– Если действительно хотите покончить с собой, помешать вам никто не сможет. Я это понимаю. Вы тоже.

– Да. – Он по–прежнему смотрел в сторону. – Вы сделали, о чем я вас просил – насчет этой ерунды на машинке?

– Угу. Странно, что вы не забыли. Безумное сочинение. Странно, что напечатано без помарок.

– Всегда так печатаю, пьяный или трезвый – до известного предела, конечно.

– Не волнуйтесь насчет Кэнди, – сказал я. – И не думайте, что он вас не любит. Я тоже зря сказал, что вас не любит никто. Хотел разозлить Эйлин, вывести ее из себя.

– Зачем?

– Она сегодня один раз уже падала в обморок. Он легонько покачал головой.

– С ней этого никогда не бывает.

– Значит, притворялась.

Это ему тоже не понравилось.

– Что это значит – что из–за вас умер хороший человек? – спросил я.

Он задумчиво нахмурился.

– Просто чушь. Я же сказал – мне приснилось…

– Я говорю о той чуши, что там напечатана. Тут он повернул ко мне голову с таким трудом, словно она весила тонну.

– Тоже сон.

– Зайдем с другого конца. Что знает про вас Кэнди? – Пошли вы знаете куда, – ответил он и закрыл глаза. Я встал и прикрыл дверь.

– Вечно убегать не получится, Уэйд. Конечно, Кэнди способен на шантаж.

Вполне. И способен делать это по–хорошему – любить вас и в то же время тянуть из вас монету. В чем тут дело – женщина?

– Поверили этому дураку Лорингу, – сказал он, не открывая глаз.

– Да нет. А вот как насчет ее сестры – той, которую убили?

Я стрелял вслепую, но попал в цель. Глаза у него распахнулись. На губах вскипел пузырек слюны.

– Значит, вот почему вы здесь? – спросил он медленно, шепотом.

– Ерунда. Меня пригласили. Вы же сами и пригласили.

Голова его перекатывалась по подушке. Секонал не помог, его пожирало нервное возбуждение. Лицо покрылось потом.

– Я не первый любящий муж, который изменяет жене. Оставьте меня в покое, черт бы вас взял. Оставьте меня.

Я пошел в ванную, принес полотенце и протер ему лицо, презрительно ухмыляясь. Я вел себя, как наипоследняя сволочь. Дождался, когда человек свалится, и стал бить его ногами. Он слаб. Не может ни сопротивляться, ни дать сдачи.

– Надо будет об этом потолковать, – предложил я.

– Я еще с ума не сошел, – отвечал он.

– Это вам так кажется.

– Я живу в аду.

– Конечно. Это и так ясно. Интересно только, почему. Нате, примите. – Я достал из ночного столика еще одну таблетку секонала и налил воды. Он привстал на локте, потянулся за стаканом на добрых десять сантиметров. Я вставил стакан ему в руку. Ему удалось проглотить таблетку и запить. Потом он откинулся назад, весь обмяк, с равнодушным усталым лицом. Даже нос заострился. Вполне мог сойти за мертвеца. Сегодня он никого с лестницы сталкивать не будет. А может быть, и вообще никогда.

Когда глаза его стали закрываться, я вышел из комнаты. Револьвер оттягивал мне карман, хлопал по бедру. Я снова отправился вниз. Дверь Эйлин была открыта. В комнате было темно, но при лунном свете ясно вырисовывался ее силуэт на пороге. Она как будто позвала кого–то по имени, но не меня. Я подошел к ней поближе.

– Не так громко, – попросил я. – Он опять заснул.

– Я всегда знала, что ты вернешься, – тихо сказала она. – Пусть и через десять лет.

Я уставился на нее. Кто–то из нас явно свихнулся.

– Закрой дверь, – продолжала она тем же ласковым голосом. – Все эти годы я берегла себя для тебя.

Я вошел и закрыл дверь. Почему–то мне показалось, что это неплохая мысль. Когда я обернулся, она уже валилась мне на руки. Конечно, я ее подхватил. А что было делать, черт побери? Она крепко прижалась ко мне, и ее волосы коснулись моего лица. Дрожа, она подставила губы для поцелуя. Рот приоткрылся, зубы разомкнулись, кончик языка метнулся вперед. Затем она уронила руки, что–то дернула, халат распахнулся, и она оказалась нагой, словно голая правда, только не такой целомудренной.

– Отнеси меня на постель, – выдохнула она.

Что я и сделал. Обнимая ее, я почувствовал кожу, мягкую кожу, нежную податливую плоть. Я поднял ее на руки, пронес несколько шагов до постели и опустил. Она так и не разомкнула рук у меня на шее. Из горла у нее вырывался свистящий звук. Потом она забилась и застонала. Кошмар какой–то. Эрос во мне взыграл, как в жеребце. Я терял самообладание. Не каждый день получаешь такие предложения от такой женщины.

Спас меня Кэнди. Послышался легкий скрип, я резко обернулся и увидел, что дверная ручка поворачивается. Вырвавшись, я бросился к двери. Распахнул ее, выскочил на галерею. Мексиканец мчался вниз по лестнице. На полпути остановился, обернулся и бесстыдно ухмыльнулся мне в лицо. Потом исчез.

Я вернулся к двери и прикрыл ее – на сей раз снаружи. Женщина на постели издавала какие–то странные звуки, но теперь это были лишь странные звуки, и не более. Чары были разрушены.

Я быстро спустился по лестнице, вошел в кабинет, схватил бутылку виски и запрокинул ее. Когда уже не мог больше глотать, прислонился к стене, тяжело дыша, и стал ждать, чтобы пары жгучей жидкости ударили мне в голову.

С ужина прошло много времени. Со всех нормальных событий прошло много времени. Виски подействовали быстро и сильно, и я стал жадно пить дальше, пока комната не подернулась туманом, мебель не закружилась, а свет от лампы не засиял, как лесной пожар или летняя молния. Тогда я растянулся на кожаном диване, пытаясь удержать бутылку на груди. Кажется, она была пуста. Она скатилась с меня и шлепнулась на пол.

Это было последнее, что я точно помню.

## Глава 30


Луч солнца защекотал мне щиколотку. Я открыл глаза и увидел, как на фоне голубого неба, в дымке, тихо покачивалась верхушка дерева. Я перевернулся и щекой ощутил холодок кожи. Тут по голове мне жахнули топором.

Я сел. На мне был плед. Я бросил его и опустил ноги на пол. Поморщившись, взглянул на часы. Они показывали половину седьмого без одной минуты.

Я встал на ноги. Для этого потребовалось немало. Понадобилась сила воли. Характер. Всего этого у меня уже не так много, как раньше. Суровые трудные годы сильно сказались.

Я дотащился до ванной, содрал с себя галстук и рубашку, обеими руками плеснул холодной воды в лицо и на голову. Как следует облившись, свирепо растерся полотенцем. Надел рубашку и галстук, потянулся за пиджаком, и об стену стукнулся револьвер, лежавший в кармане. Я вынул его, отвинтил барабан и высыпал патроны себе на ладонь – пять штук и одну почерневшую гильзу.

Потом подумал – какой смысл, их так легко добыть, если нужно. Поэтому я вложил их обратно, отнес револьвер в кабинет и убрал его в ящик письменного стола.

Подняв глаза, я увидел, что на пороге стоит Кэнди, в белой куртке с иголочки, черные блестящие волосы зачесаны назад, глаза злые.

– Кофе подать?

– Спасибо.

– Я свет выключил. Хозяин в порядке. Я закрыл его дверь. Ты зачем напился?

– Пришлось.

Он презрительно усмехнулся.

– Не вышло с ней, да? Отфутболила она тебя, легавый.

– Считай, как хочешь.

– Ты сегодня не такой уж страшный, легавый. И вообще не страшный.

– Неси этот кофе! – заорал я.

– Hijo de la puta!

Одним прыжком я подскочил и схватил его выше локтя. Он не шевельнулся.

Надменно смотрел на меня, и все тут. Я рассмеялся и выпустил его.

– Верно, Кэнди. Я совсем не страшный.

Он повернулся и вышел, но тут же возник снова с серебряным подносом, на котором стоял маленький серебряный кофейник, сахар, сливки, лежала аккуратная треугольная салфетка. Он поставил все на журнальный столик, убрал пустую бутылку и прочие причиндалы. Вторую бутылку подобрал с пола.

– Свежий. Только что сварил, – сообщил он и ушел.

Я выпил две чашки черного кофе. Потом попробовал закурить. Получилось.

Я все еще принадлежал к роду человеческому. Затем в комнате снова очутился Кэнди.

– Завтрак хочешь? – осведомился он угрюмо.

– Нет, спасибо.

– Тогда выметайся. Ты нам здесь не нужен.

– Кому это – нам?

Он открыл коробку и угостился сигаретой. Закурив, нагло выпустил дым мне в лицо.

– За хозяином я ухаживаю, – заявил он.

– И прилично получаешь? Он нахмурился, потом кивнул.

– Ara, хорошие деньги.

– А сколько сверху – за то, что не треплешься про что не надо?

Он снова перешел на испанский.

– No entendido.

– Прекрасно сечешь. Сколько вытянул из него? Спорю, не больше, чем пару косых.

– Что это такое – пара косых?

– Двести монет. Он ухмыльнулся.

– Ты дай мне пару косых, легавый. Тогда не скажу хозяину, что ты ночью был у нее в комнате.

– На эти деньги целый грузовик таких, как ты, можно купить.

Он равнодушно пожал плечами.

– Хозяин если взбесится, с ним не сладишь. Лучше заплати, легавый.

– Дешевка мексиканская, – презрительно сказал я. – По мелочи работаешь.

Да любой мужчина, когда выпьет, не прочь поразвлекаться на стороне. К тому же она про это и так знает. Нет у тебя ничего на продажу, В глазах у него вспыхнула искра.

– Ты сюда больше не ходи, умник.

– Я поехал.

Поднявшись, я обошел вокруг стола. Он сдвинулся, чтобы на оказаться ко мне спиной. Я следил за его рукой, но ножа при нем как будто не было.

Подойдя поближе, я хлестнул его наискось по лицу.

– Я не позволю прислуге называть себя шлюхиным сыном, понял? У меня здесь есть дела, и я буду приходить, когда мне вздумается. А ты придержи язык. А то схлопочешь пистолетом по морде. Тогда твое красивое личико будет не узнать.

Он никак не отреагировал, даже на пощечину, хотя, наверно, это было для него смертельным оскорблением. На этот раз он застыл неподвижно, с каменным лицом. Затем, не сказав ни слова, забрал кофейник, поднос и понес его вон.

– Спасибо за кофе, – сказал я ему в спину.

Он не сбавил шага. Когда он ушел, я пощупал щетину на подбородке, встряхнулся и решил, что пора двигаться. Семейством Уэйдов я был сыт по горло.

Когда я проходил по гостиной, на лестнице появилась Эйлин в белых брюках, босоножках и светло–голубой рубашке. Она посмотрела на меня с огромным–изумлением.

– Я не знала, что вы здесь, м–р Марлоу, – сказала она так, словно последний раз мы виделись неделю назад, когда я заезжал выпить чаю.

– Я положил револьвер в письменный стол, – сообщил я.

– Револьвер? – До нее, казалось, не сразу дошло. – Ах, да, ночь была довольно сумбурная, правда? Но я думала, что вы уехали домой.

Я подошел поближе. На шее у нее, на тонкой золотой цепочке, висело что–то вроде кулона – синий с золотом на белой эмали. Синяя эмалевая часть напоминала крылья, но сложенные. На белой эмали – золотой кинжал, пронзающий свиток. Надпись я прочесть не мог. Все вместе было похоже на военный значок.

– Я напился, – сказал я. – Нарочно и некрасиво. От одиночества.

– Не надо было сидеть в одиночестве, – сказала она, и глаза у нее были ясные, как небо. В них не мелькнуло ни тени притворства.

– Это кто как считает, – заметил я. – Я уезжаю и не уверен, что вернусь.

Слышали, что я сказал про револьвер?

– Вы положили его в письменный стол. Может быть, лучше убрать его в другое место? Но он ведь невсерьез стрелялся, правда?

– Этого я не могу сказать. В следующий раз может попробовать и всерьез. Она покачала головой.

– Не думаю. Уверена, что нет. Вы так мне помогли ночью, м–р Марлоу. Не знаю, как вас отблагодарить.

– Мне показалось, что знаете. Она покраснела. Потом рассмеялась.

– Мне приснился очень страшный сон, – произнесла она медленно, глядя поверх моего плеча. – Что человек, которого я когда–то знала, очутился здесь, в этом доме. Он уже десять лет как умер. – Она осторожно коснулась эмалево–золотого кулона. – Поэтому я сегодня это надела. Это его подарок.

– Мне самому приснился любопытный сон, – сказал я. – Но рассказывать не буду. Дайте мне знать, как пойдут дела у Роджера и не смогу ли я чем помочь.

Она опустила взгляд и посмотрела мне в глаза.

– Вы сказали, что больше не вернетесь.

– Это еще не точно. Может быть, и придется. Надеюсь, что нет. У вас здесь что–то сильно не ладится, и далеко не во всем виновато спиртное.

Она глядела на меня, сведя брови.

– Что это значит?

– По–моему, вы понимаете.

Она старательно это обдумала. Пальцы все еще тихонько теребили кулон.

Она тихо, кротко вздохнула.

– Всегда появляется другая женщина, – сказала она. – Рано или поздно. Но не всегда это так уж страшно. Мы смотрим на вещи по–разному, правда? Может быть, даже говорим о разном.

– Возможно, – ответил я. Она все еще стояла на лестнице, на третьей ступеньке снизу. По–прежнему теребила кулон. По–прежнему выглядела, как золотая мечта. – Особенно, если вы считаете, что другая женщина – это Линда Лоринг.

Она выпустила кулон и спустилась на одну ступеньку.

– Д–р Лоринг, кажется, тоже так считает. – Заметила она равнодушно.?

Наверное, у него больше информации.

– Вы говорили, что он устраивает подобные сцены половине ваших соседей.

– Я так сказала? Ну, что ж… значит, тогда этого требовали приличия.

Она опустилась еще на ступеньку.

– Я небрит, – сообщил я.

Она вздрогнула. Потом засмеялась.

– Я от вас не ожидаю порывов страсти.

– А чего вы вообще ожидали от меня, м–с Уэйд, – в самом начале, когда убедили меня поехать его искать? Почему вы выбрали меня, что во мне такого?

– Вы доказали, что умеете хранить верность, – спокойно сказала она.?

Хотя это было, наверно, нелегко.

– Тронут. Но думаю, что дело не в этом. Она сошла с последней ступеньки и теперь смотрела на меня снизу вверх.

– А в чем же?

– А если в этом, то это чертовски неудачное объяснение. Хуже не бывает.

Она слегка нахмурилась.

– Почему?

– Потому, что надо быть уж совсем дураком, чтобы таким образом доказать свою верность во второй раз.

– Знаете, – сказала она почти весело, – у нас какой–то очень загадочный разговор.

– Вы очень загадочный человек, м–с Уэйд. Пока, желаю удачи, и если Роджер вам не совсем безразличен, найдите–ка ему хорошего врача – и побыстрее.

Она снова засмеялась.

– Ну, вчера приступ был легкий. Вы бы видели его, когда дела по–настоящему плохи. Сегодня днем он уже сядет за работу.

– Черта с два.

– Уверяю вас. Я так хорошо его знаю. Я выдал ей напоследок с размаху, и прозвучало это гнусно.

– Вы ведь на самом деле не хотите его спасти, верно? Только притворяетесь, что спасаете.

– А это, – сказала она натянуто, – очень жестоко с вашей стороны.

Обойдя меня, она скрылась за дверью столовой. Большая комната опустела, я прошел к двери на улицу и вышел. В солнечной спокойной долине стояло замечательное летнее утро. Долина была слишком далеко от города с его смогом и отрезана невысокими горами от океанской сырости. Попозже будет жарко, но это будет приятная, утонченная жара для избранных, не такая грубая, как пекло в пустыне, не такая липкая и противная, как в городе. Беспечная Долина была идеальным местом для жизни. Идеальным. Славные люди в славных домах, славные машины, славные лошади, славные собаки, возможно, даже славные дети.

Но человек по имени Марлоу хотел только одного – убраться отсюда. И побыстрее.

## Глава 31


Я поехал домой, принял душ, побрился, переоделся и снова почувствовал себя чистым. Я приготовил завтрак, съел его, помыл посуду, подмел кухню и заднее крыльцо, набил трубку и позвонил на телефонную «службу дежурства».

Там сказали, что звонков мне не было. Зачем ехать в контору? Там не окажется ничего нового, кроме очередного мертвого мотылька и очередного слоя пыли. В сейфе лежит мой портрет Мэдисона. Можно было бы поехать, поиграть с ним и с пятью хрустящими стодолларовыми бумажками, которые все еще пахли кофе. Можно было, но не хотелось. Что–то во мне скисло. Эти деньги на самом деле были не мои. За что они заплачены? Сколько верности нужно мертвецу? Чушь какая–то; я смотрел на жизнь сквозь туман похмелья.

Утро было из тех, что тянутся вечно. Я выдохся, устал, отупел, и минуты одна за другой падали в пустоту с легким шуршанием, словно отгоревшие ракеты. В кустах за окном чирикали птицы, по Бульвару Лаврового Ущелья шли машины бесконечным потоком. Обычно я их даже не слышал. Но сейчас я был беспокоен, зол, раздражен и издерган. Я решил избавиться от похмелья.

Обычно по утрам я не пью. Для этого в Южной Калифорнии слишком мягкий климат. Недостаточно быстро идет обмен веществ. Но на этот раз я смешал себе большую порцию холодного, сел в шезлонг, расстегнув рубашку, и начал листать журнал – нашел бредовый рассказ про парня, у которого были две жизни и два психиатра, один – человек, а один – вроде насекомого из улья. Этот парень все ходил от одного к другому, и сюжет был дурацкий, но, по–моему, чем–то смешной. Я пил осторожно, не торопясь, следя за собой.

Было уже около полудня, когда зазвонил телефон, и голос в трубке сказал:

– Это Линда Лоринг. Я звонила вам в контору, и ваша «служба дежурства» сказала, что вы, может быть, дома. Мне бы хотелось вас увидеть.

– Зачем?

– Предпочла бы объяснить лично. Вы ведь иногда бываете в конторе?

– Угу. Иногда. Хотите дать мне заработать?

– Я об этом не подумала. Но если желаете, чтобы вам заплатили, я не возражаю. Могу быть у вас в конторе через час.

– Это здорово.

– Что с вами? – резко бросила она.

– Похмелье. Но меня не совсем развезло. Я приеду. Если вы не хотите приехать сюда.

– Контора меня больше устраивает.

– А то у меня здесь тихо и славно. Улица тупиковая, соседей поблизости нет.

– Это меня не интересует – если я вас правильно поняла.

– Никто меня не понимает, м–с Лоринг. Я загадочный. О'кей, поползу на свой насест.

– Спасибо вам большое. – Она повесила трубку. Добирался я долго, потому что по пути остановился и съел сандвич. Я проветрил контору, перевел звонок на входную дверь, а когда просунул голову в приемную, она уже сидела в том же кресле, что Менди Менендес, и листала журнал – вполне возможно, тот же самый. Сегодня на ней был бежевый габардиновый костюм, и выглядела она весьма элегантно. Она отложила журнал, серьезно взглянула на меня и сказала:

– Ваш бостонский папортник надо полить. И, по–моему, пересадить в другой горшок. Слишком много воздушных корней.

Я придержал ей дверь. К черту бостонский папоротник. Когда она вошла и дверь захлопнулась, я подвинул ей кресло для посетителей и она, как все обычно делают, оглядела контору. Я сел за письменный стол со своей стороны.

– Ваше заведение дворцом не назовешь, – заметила она. – У вас и секретарши даже нет?

– Жизнь убогая, но я привык.

– И, вероятно, не слишком доходная?

– Ну, не знаю. По–разному. Хотите посмотреть на портрет Мэдисона?

– На что?

– На бумажку в пять тысяч долларов. Задаток. Он у меня в сейфе. – Я встал, повернул ручку, открыл сейф, отпер внутренний ящик и вытряхнул из конверта купюру на стол. Она поглядела на нее с некоторым изумлением.

– Обстановка еще ни о чем не говорит, – сообщил я. – Я однажды работал на старика, который стоил миллионов двадцать наличными. Даже ваш родитель стал бы с ним здороваться. Контора у него была еще хуже моей, только он был глуховат и потолок сделал звуконепроницаемым. А пол – вообще коричневый линолеум, даже без ковра.

Она взяла портрет Мэдисона, повертела и положила на место.

– Вы получили его от Терри, да?

– Ну и ну, все–то вы знаете, м–с Лоринг. Она отодвинула деньги и нахмурилась.

– У него был такой. С тех пор, как они с Сильвией поженились во второй раз, он всегда носил его с собой. Называл его «мои шальные деньги». На теле его не нашли.

– Мало ли почему не нашли.

– Я знаю. Но часто ли люди носят при себе билет в пять тысяч долларов?

И кто из тех, кто мог бы заплатить вам такие деньги, стал бы давать их одной бумажкой?

Отвечать не имело смысла. Я просто кивнул. Она продолжала отрывисто:

– И чего он от вас за это хотел, м–р Марлоу? Не скажите? По пути в Тихуану у него было время поговорить. Тогда в баре вы ясно дали понять, что не верите его признанию. Он что, дал вам список любовников своей жены, чтобы вы поискали среди них убийцу?

На это я тоже не ответил, но по другой причине.

– А Роджера Уэйда случайно не было в этом списке? – резко спросила она. – Если Сильную убил не Терри, значит, это был агрессивный, неуправляемый человек, безумец или патологический пьяница. Только такой убийца мог, по вашим же страшным словам, размазать ей лицо в кровавую кашу. Не потому ли вы так носитесь с Уэйдами – приезжаете, как сиделка, по первому вызову, когда он напивается, разыскиваете его, когда он пропадает, привозите домой в беспомощном виде?

– Давайте уточним пару пунктов, м–с Лоринг. Может быть, Терри и дал мне – а может быть, и нет – это прекрасный образец граверного искусства. Но он не давал мне никакого списка и не называл никаких имен. Он ничего не просил от меня, кроме того, что, по вашему мнению, я и сделал – отвезти его в Тихуану. Мою встречу с Уэйдами устроил нью–йоркский издатель, которому до зарезу нужно, чтобы Роджер Уэйд закончил свою книгу, а для этого – чтобы он не пил, а для этого, в свою очередь, надо выяснить, есть ли какие–нибудь особые причины, по которым он пьет. Если есть и если их можно обнаружить, значит, надо попытаться их устранить. Я говорю попытаться, потому что из этого может ничего и не выйти. Но попробовать можно.

– Могу объяснить вам в двух словах, почему он пьет, – заявила она презрительно. – Все дело в этой худосочной белобрысой кривляке, на которой он женат.

– Ну, не знаю, – сказал я. – Худосочной я бы ее не назвал.

– Да? Как интересно. – У нее появился блеск в глазах.

Я подошел к сейфу и убрал деньги в запертый сейф и набрал комбинацию.

– Впрочем, – сказала она мне в спину, – сильно сомневаюсь, что с ней вообще кто–нибудь спит. Я вернулся и сел на угол стола.

– В вас появляется стервозность, м–с Лоринг. С чего бы это? Может, сами неровно дышите к нашему другу–алкоголику?

– Какая гадость, – вспылила она. – Просто гадость. Вероятно, из–за этой дурацкой сцены, которую устроил мой муж, вы решили, что имеете право меня оскорблять. Нет, я не дышу неровно к Роджеру Уэйду. И никогда этого не было – даже, когда он не пил и вел себя нормально. Тем более сейчас, когда он превратился бог знает во что.

Я шлепнулся в кресло, потянулся за спичками и пристально посмотрел на нее. Она взглянула на часы.

– Смотрю, я на вас, богатых, что же вы за люди, – сказал я. – Считаете, что вам позволено говорить что угодно, любые мерзости, и это в порядке вещей. Вы отпускаете презрительные шуточки насчет Уэйда и его жены перед человеком, которого почти не знаете, но стоит мне дать вам сдачи, это уже оскорбление. Ладно, не будем заводиться. Каждый пьяница в конце концов связывается с распутной женщиной. Уэйд пьяница, но вы не распутная женщина.

Это просто случайное предположение, которым ваш остроумный муж захотел повеселить гостей. Он сказал это не всерьез, просто для смеху. Значит, вас вычеркиваем и ищем распутную женщину в другом месте. Далеко ли нам придется ходить, м–с Лоринг, в поисках женщины, которая вас настолько интересует, что вы приехали сюда обменяться со мной парой ядовитых реплик? Она, должно быть, вам не безразлична – иначе зачем вы здесь?

Она сидела абсолютно тихо, глядя перед собой. Прошло полминуты, они тянулись долго. Уголки рта у нее побелели, а руки вцепились в габардиновую, в тон костюму, сумку.

– Значит, вы времени не теряли? – произнесла она наконец. – Как удобно, что этому издателю пришло в голову к вам обратиться! Значит, Терри не назвал вам имен! Ни одного. Но ведь это и не важно, правда, Марлоу? У вас ведь безошибочный инстинкт. Можно узнать, что вы собираетесь делать дальше?

– Ничего.

– Зачем же бросать такой талант на ветер! Как это можно примирить с вашим обязательством по отношению к портрету Мэдисона? Что–то ведь вы можете сделать.

– Строго между нами, – сказал я, – вы впадаете в сентиментальность. Итак, Уэйд знал вашу сестру. Спасибо, что сказали, хоть и не прямо. Я уже догадался. Ну и что? Он всего–навсего один экспонат из коллекции, которая, вероятно, было довольно богатой. Оставим это. И давайте выясним, зачем же вы хотели меня видеть. А то мы это как–то упустили.

Она встала. Снова взглянула на часы.

– У меня внизу машина. Можно вас попросить поехать ко мне домой на чашку чая?

– Дальше, – сказал я. – Выкладывайте.

– Что здесь подозрительного? У меня будет гость, который хотел бы с вами познакомиться.

– Ваш старик?

– Я его так не называю, – спокойно произнесла она. Я встал, прислонившись к столу.

– Дорогая моя, вы иногда просто прелесть. Правда. Ничего, если я возьму револьвер?

– Неужели вы боитесь старого человека? – Она сморщила губы.

– Почему бы и нет? Держу пари, что и вы боитесь его, и даже очень. Она вздохнула.

– Боюсь, что это так. И всегда так было. Он умеет нагнать страху.

– Может, лучше взять два револьвера, – сказал я и тут же об этом пожалел.

## Глава 32


В жизни я не видел такого несуразного дома. Это была квадратная серая коробка в три этажа, с крутой крышей, прорезанная двадцатью или тридцатью двойными окнами, а вокруг и между ними была налеплена масса украшений, словно на свадебном торте. Вход окаймляли двойные каменные колонны, но гвоздем программы была внешняя винтовая лестница с каменными перилами, увенчанная башенкой, откуда, вероятно, все озеро было, как на ладони.

Двор был вымощен камнем. К нему прямо напрашивалась длинная подъездная аллея, обсаженная тополями, и парк с оленями, и дикорастущий сад, и терраса на трех уровнях, и несколько сот роз за окном библиотеки, и длинная зеленая лужайка, уходящая в лес, тишину и спокойную пустоту. В наличии же имелась известковая стена, окружавшая уютный участок акров в десять – пятнадцать, что в нашей тесной маленькой стране составляет приличный кусок недвижимости.

Вдоль подъездной аллеи шла живая изгородь из кругло подстриженных кипарисов.

Тут и там виднелись группы разных декоративных деревьев, не похожих на калифорнийские. Импортный товар. Тот, кто строил это жилье, попытался перетащить атлантическое побережье через скалистые горы. Старался изо всех сил, но безуспешно.

Эймос, пожилой цветной шофер, мягко притормозил «кадиллак» у подъезда с колоннами, выскочил и обошел кругом, подержать дверцу для м–с Лоринг. Я вылез первым и помог ему ее держать. Я помог ей выйти. С тех пор, как мы сели в машину у моего дома, она со мной почти не разговаривала. Казалась усталой и нервной. Может быть, ее угнетал этот дурацкий архитектурный шедевр. От него бы и шакал перестал хохотать, впал в депрессию и застонал, как голубь.

– Кто это построил? – осведомился я. – И на кого он так сердится?

Она, наконец, улыбнулась.

– Разве вы не видели этот дом раньше?

– Никогда не заезжал в долину так далеко. Она повела меня на другую сторону аллеи и указала вверх.

– Человек, который это построил, выпрыгнул из башенки и упал там, где вы стоите. Это был французский граф по имени Ля Турелль, и, в отличие от большинства французских графов, у него было много денег. Женат он был на Районе Дезборо, которая и сама была не из нищих. Во времена немого кино она зарабатывала тридцать тысяч в неделю. Ля Турелль построил этот дом для семейной жизни. Предполагается, что это уменьшенная копия замка Де Блуа. Вы это, конечно, знаете.

– Наизусть, – согласился я. – Теперь припоминаю. Когда–то была газетная сенсация. Она от него ушла, и он покончил с собой. И в завещании было что–то странное, верно?

Она кивнула.

– Он оставил бывшей жене несколько миллионов на булавки, а поместье должно было сохраняться в прежнем виде. Ничего нельзя было менять, каждый вечер должны были накрывать роскошный стол к ужину, и никого не пускали в дом, кроме слуг и адвокатов. Конечно, завещание было оспорено. Потом от участка отрезали кусок, а когда я вышла за д–ра Лоринга, отец преподнес мне это поместье как свадебный подарок. Должно быть, он потратил целое состояние, просто чтобы привести его в жилой вид. Ненавижу это место. Всегда ненавидела.

– Разве вам обязательно здесь жить? Она устало пожала плечами.

– Время от времени приходится. Хотя бы одна дочь должна демонстрировать отцу какое–то постоянство. Д–ру Лорингу здесь нравится.

– Еще бы. Парню, который мог закатить такую сцену в доме у Уэйдов, должно нравится носить пижаму с гетрами.

Она вскинула брови.

– Ну, спасибо за то, что вы проявили такой интерес, м–р Марлоу. Думаю, что на эту тему сказано достаточно. Пойдемте? Отец не любит, когда его заставляют ждать.

Мы снова пересекли аллею, поднялись по каменным ступеням, половина больших двойных дверей бесшумно распахнулась, и весьма надменный и дорогостоящий персонаж отступил вбок, пропуская нас в дом. Холл был больше, чем вся жилая площадь моего дома. Пол был выложен мозаикой, а сзади виднелись окна с витражами; если бы не пропускали свет, мне удалось бы разглядеть, что еще там было. Из холла мы прошли через двери в слабо освещенную комнату, не меньше двадцати метров длиной. Здесь в ожидании молча сидел человек. Он окинул нас холодным взглядом.

– Я опоздала, отец? – торопливо спросила м–с Лоринг. – Это м–р Филип Марлоу. М–р Харлан Поттер.

Человек посмотрел на меня и опустил подбородок на полдюйма.

– Позвони, чтобы подали чай, – велел он. – Садитесь, м–р Марлоу.

Я сел и поглядел на него. Он изучал меня, как энтомолог жука. Никто не произнес ни слова. Молчание все тянулось, пока не подали чай. Его принесли на огромном серебряном подносе и поставили на китайский столик. Линда села за стол и стала разливать.

– Две чашки, – сказал Харлан Поттер. – Ты можешь идти пить чай в другую комнату, Линда.

– Хорошо, отец. Вы с чем пьете, м–р Марлоу?

– С чем угодно, – сказал я. Голос мой, прокатившись эхом вдаль, отозвался слабо и одиноко.

Она подала чашку старику, потом мне. Затем молча встала и вышла из комнаты. Я смотрел ей вслед. Прихлебнул чаю и достал сигарету.

– Не курите, пожалуйста. Я подвержен астме.

Я вложил сигарету обратно в пачку. Пристально посмотрел на него. Не знаю, как себя чувствуешь, когда цена тебе около ста миллионов, но веселого в нем было мало. Это был огромный человек, ростом в добрых метр девяносто и соответствующего сложения. Одет в серый твидовый костюм, плечи не подложены.

Этого и не требовалось. На нем была белая рубашка и темный галстук, из верхнего кармана торчал не платок, а футляр для очков. Черный, кожаный, как и его ботинки. Волосы тоже черные, совсем без проседи, зачесаны на бок а–ля генерал Мак–Артур. Под ними, как я решил, нет ничего, кроме голого черепа.

Брови густые и тоже черные. Голос, казалось, доносился откуда–то издалека.

Чай он пил так, словно ненавидел этот напиток.

– Мы сэкономим время, м–р Марлоу, если я изложу вам свою позицию. Я считаю, что вы вмешиваетесь в мои дела. Если я прав, то намереваюсь это прекратить.

– Я слишком мало знаком с вашими делами, чтобы в них вмешиваться, м–р Поттер.

– Не согласен.

Он отпил еще чаю и отставил чашку. Откинулся в своем большом кресле и располосовал меня на части жесткими серыми глазами.

– Естественно, я знаю, кто вы. Знаю, как вы зарабатываете на жизнь ? когда вам это удается – и как были связаны с Терри Ленноксом. Мне доложили, что вы помогли Терри уехать из страны, что вы сомневаетесь в его виновности и что в последнее время вы вступили в контакт с человеком, который был знаком с моей умершей дочерью. С какой целью – мне не объяснили. Объясните.

– Если у этого человека есть имя, – сказал я, – назовите его.

Он улыбнулся, но явно не в знак симпатии ко мне.

– Уэйд, Роджер Уэйд. Кажется, что–то вроде писателя. Как мне сказали, автор довольно непристойных книг, которые не вызывают во мне желания их прочесть. Насколько я понимаю, этот человек еще и буйный алкоголик. Это могло навести вас на странные мысли.

– Может быть, вы разрешите мне иметь собственные мысли, м–р Поттер?

Они, разумеется, ничего не значат, но кроме них у меня ничего нет.

Во–первых, я не верю, что Терри убил свою жену. С одной стороны, из–за того, каким способом ее убили, а с другой – потому, что он вообще не такой человек. Во–вторых, я не вступал в контакт с Уэйдом. Меня попросили пожить у него в доме и попытаться удержать его от пьянства, пока он не кончит работу над книгой. В–третьих, если он буйный алкоголик, я этого не заметил.

В–четвертых, моя первая встреча с ним состоялась по просьбе его нью–йоркского издателя, и в то время я понятия не имел, что Роджер Уэйд был хотя бы знаком с вашей дочерью. В–пятых, я отказался от этой работы, и тогда м–с Уэйд попросила меня найти ее мужа, который проходил где–то курс лечения.

Я нашел его и привез домой.

– Очень методично, – сухо заметил он.

– Мой методичный рассказ еще не кончен, м–р Поттер. В–шестых, вы или кто–то по вашему поручению прислал адвоката по имени Сьюэлл Эндикотт, чтобы вызволить меня из тюрьмы. Он не сказал, кто его послал, но на горизонте никто другой не маячил. В–седьмых, когда я вышел из тюрьмы, бандит по имени Менди Менендес попробовал меня припугнуть, предупредив, чтобы я не совал нос куда не следует, и, расписав мне в красках, как Терри спас жизнь ему и игроку из Лас Вегаса по имени Рэнди Старр. Это как раз может быть и правдой.

Менендес притворился обиженным, что Терри обратился с просьбой помочь уехать в Мексику не к нему, а к такой мелюзге, как я. Он, Менендес, сумел бы это сделать гораздо лучше, ему это было раз плюнуть.

– Разумеется, – признес Харлан Поттер с ледяной улыбкой, – у вас не создалось впечатления, что м–р Менендес и м–р Старр принадлежат к числу моих знакомых.

– Этого я не знаю, м–р Поттер. Каким образом люди наживают такие деньги как у вас, – за гранью моего понимания. Следующим, кто посоветовал мне держаться подальше от лужайки перед зданием суда, была ваша дочь, м–с Лоринг. Мы случайно познакомились в баре и разговорились, потому что оба пили «лимонные корочки», любимый напиток Терри, мало известный в здешних местах. Я не знал, кто она такая, пока она мне не сказала. Я немножко объяснил ей, как отношусь к Терри, а она дала мне понять, что моя карьера скоро окончится крахом, если я вас разозлю. Вы разозлились, м–р Поттер?

– Когда это произойдет, – холодно сказал он, – вам не придется об этом спрашивать. У вас не будет сомнений.

– Так я и думал. Я вообще–то жду, когда ко мне наведается банда хулиганья, но пока что их не было. Полиция меня тоже не трогает. А могла бы.

Меня могли прилично потрепать. Значит, м–р Поттер, вам нужно только, чтобы все было тихо. Чем же я вас теперь растревожил?

Он усмехнулся. Кисловато, но все–таки усмехнулся. Сплел длинные желтые пальцы, положил ногу на ногу и откинулся поудобнее в кресле.

– Недурной ход, м–р Марлоу, и я дал вам его сделать. Теперь послушайте.

Вы совершенно правильно считаете: мне нужно, чтобы все было тихо. Вполне возможно, что ваша связь с Уэйдами – случайная, нечаянная и ненамеренная.

Пусть так. Для меня семья – это ценность, хотя в наш век она почти утратила значение. Одна моя дочь вышла за напыщенного болвана из Бостона, другая несколько раз вступала в идиотские браки. В последний раз – с приятным в обхождении нищим, который позволял ей вести бесполезную и безнравственную жизнь, пока внезапно, без всякой причины, не перестал владеть собой и не убил ее. Вы не можете в это поверить из–за жестокости, с которой это было сделано. Вы не правы. Он застрелил ее из маузера, того самого, который взял с собой в Мексику. А застрелив, сделал то, что нам известно, чтобы замаскировать пулевое ранение. Признаю, это было жестоко, но вспомните, что он воевал, был тяжело ранен, много страдал и видел, как страдают другие.

Может быть, у него не было намерения убивать. Возможно, между ними произошла потасовка, так как револьвер принадлежал моей дочери. Это было небольшое, но мощное оружие, калибра 7,65 мм, модели ППК. Пуля прошла через голову насквозь и застряла в стене за занавеской. Нашли ее не сразу, а сообщать об этом публично не стали вовсе. Теперь рассмотрим ситуацию. – Он прервался и поглядел на меня в упор. – Вам крайне необходимо закурить?

– Простите м–р Поттер. Я вынул ее автоматически. Сила привычки. – Я во второй раз убрал сигарету на место.

– Терри только что убил жену. С довольно узкой полицейской точки зрения мотив у него был достаточный. Но он мог выставить превосходную версию – что револьвер принадлежал ей, что он пытался отнять его, но безуспешно, и что она застрелилась сама. Хороший адвокат мог построить на этом сильную защиту.

Вероятно, его бы оправдали. Если бы он тогда же мне позвонил, я бы ему помог. Но, прибегнув к зверству, чтобы скрыть след выстрела, он закрыл себе этот путь. Ему пришлось бежать, и даже это он сделал неумело.

– Согласен, м–р Поттер. Но ведь сперва он позвонил вам в Пасадену, верно? Он мне об этом сказал. Высокий человек кивнул.

– Я сказал, чтобы он скрылся, а я посмотрю, что еще можно сделать. Я не хотел знать, где он находится. Поставил это условием. Я не мог прикрывать преступника.

– Звучит недурно, м–р Поттер.

– Кажется, я уловил саркастическую ноту? Впрочем, неважно. Когда я узнал подробности, делать уже было нечего. Я не мог допустить такого судебного процесса, в который превратилось бы слушание этого дела.

Откровенно говоря, я был очень рад, когда узнал, что он застрелился в Мексике и оставил признание.

– Еще бы, м–р Поттер. Он насупился.

– Осторожнее, молодой человек. Я не люблю иронии. Теперь вам понятно, что я не могу допустить никаких дальнейших расследований? Понятно, почему я употребил свое влияние, чтобы официальное расследование прошло как можно скорее и было как можно менее гласным?

– Конечно. Если вы убеждены, что он ее убил.

– Разумеется, он ее убил. С какой целью – вопрос другой. Теперь это уже не важно. Я не люблю быть на виду и не намереваюсь менять свои привычки. Я всегда предпринимал большие усилия, чтобы избежать гласности и рекламы. У меня есть влияние, но я им не злоупотребляю. Прокурор округа Лос–Анджелес ? честолюбивый человек, достаточно разумный, чтобы не губить свою карьеру ради минутной шумихи. Вижу у вас в глазах блеск, Марлоу. Притушите его. Мы живем в так называемом демократическом обществе, где правит большинство народа.

Прекрасный идеал, если бы его можно было осуществить на деле. Кандидатов избирает народ, но выдвигают их партийные машины, а партийным машинам, чтобы работать, нужны большие деньги. Кто–то должен их предоставить, и этот жертвователь, будь то частное лицо, финансовая группа, профсоюз и так далее, ожидает в ответ некоторых одолжений. Я и мне подобные ожидаем, что нам дадут оградить свою жизнь от постороннего вмешательства. Я владею газетами, но не люблю их. От них исходит постоянная угроза такого вмешательства. Их вечный скулеж насчет свободы печати означает, что они, за несколькими достойными исключениями, стремятся свободно торговать скандалами, преступлениями, сексом, сенсациями, ненавистью, грязными намеками, а также политической и финансовой пропагандой. Газета – это бизнес, основанный на прибылях от рекламы. Отсюда необходимость больших тиражей, а от чего зависят тиражи, вам известно.

Я встал и обошел вокруг кресла. Он следил за мной с холодным вниманием.

Я снова сел. Мне нужно было, чтобы чуть–чуть повезло. И даже не чуть–чуть, черт побери.

– О'кей, м–р Поттер, так что же дальше?

Он не слушал. Хитро погрузился в собственные мысли.

– Странная вещь – деньги, – продолжал он. – В больших количествах они обретают собственную жизнь, даже собственную совесть. Их власть становится очень трудно контролировать. Человек всегда был продажным животным. Рост населения, огромная стоимость войн, постоянное давление налогов – все это делает его еще более продажным. Средний человек устал и напуган, а усталый напуганный человек не может позволить себе роскошь иметь идеалы. Ему надо покупать еду для семьи. В наше время наблюдается катастрофический упадок личной и общественной морали. Как можно иметь людей высокого качества, если их жизнь основана на отсутствии качества? Качество несовместимо с массовым производством. Оно не нужно, потому что слишком долговечно. Вместо качества жизни предлагают стиль жизни – коммерческий обман, направленный на искусственное устаревание вещей. Массовое производство не могло бы каждый год продавать свои товары, если бы не заставляло то, что куплено в этом году, выходить из моды. У нас самые сверкающие кухни и самые белоснежные ванные в мире. Но в прелестной сверкающей кухне средняя американская домохозяйка не может приготовить еду, которая была бы не съедобна, а прелестная белоснежная ванная – прежде всего, склад дезодорантов, слабительных, снотворного и продуктов того жульнического бизнеса, который именуется косметической индустрией. Мы выпускаем самую прекрасную упаковку в мире, м–р Марлоу. То, что внутри – в основном отбросы.

Он вынул большой белый платок и коснулся им висков. Я сидел, разинув рот, размышляя, что же внутри у него самого. Он ненавидел все вокруг.

– Жарковато здесь для меня, – сказал он. – Я привык к более прохладному климату. Похож на передовицу, которая забыла, о чем в ней идет речь.

– Я понял, о чем речь, м–р Поттер. Вам не нравится то, что происходит в мире, и вы используете свою власть, чтобы отгородить себе уголок и жить в нем по возможности так, как жили, по вашим воспоминаниям, люди пятьдесят лет назад, до эры массового производства. У вас сто миллионов долларов, и все, что вы себе на них купили – это раздражение.

Он растянул платок за два конца, потом скомкал и запихал в карман.

– И что же? – отрывисто спросил он.

– Вот и все, больше ничего. Вам все равно, кто убил вашу дочь, м–р Поттер. Вы давно списали ее со счетов как негодный товар. Даже если Терри Леннокс ее не убивал, а настоящий убийца гуляет на воле, вам все равно. Вы не хотите, чтобы его поймали, потому что снова начнется скандал, будет суд, защита взорвет ваше уединение, и оно разлетится выше Эмпайр Стейт Билдинга.

Если, конечно, убийца не будет так любезен и не покончит с собой до суда.

Желательно на Таити, или в Гватемале, или посреди пустыни Сахара. Где–нибудь подальше, чтобы округ пожалел денег и не послал кого–нибудь проверить, что произошло.

Он внезапно улыбнулся, широкой грубоватой улыбкой, в которой было даже некоторое дружелюбие.

– Чего вы хотите от меня, Марлоу?

– Если это значит – сколько денег, то ничего. Я сюда не напрашивался.

Меня привезли. Я сказал правду о том, как познакомился с Роджером Уэйдом. Но он все–таки знал вашу дочь, и за ним все–таки числится агрессивность, хотя я ее не замечал. Вчера ночью он пытался застрелиться. Ему что–то не дает покоя. У него здоровенный комплекс вины. Если бы я искал, кого заподозрить, он вполне подошел бы. Я понимаю, что он всего–навсего один из многих, но других я не знаю.

Он встал. Огромный, как гора. И неласковый. Он подошел и остановился передо мной.

– Всего один телефонный звонок, м–р Марлоу, и вы лишитесь лицензии. Не идите против меня. Я этого не потерплю.

– Два телефонных звонка, и я окажусь в канаве, да еще затылка у меня будет не хватать. Он резко рассмеялся.

– Это не мои методы. Вероятно, при вашей причудливой профессии это, естественно, приходит в голову. Я уделил вам слишком много времени. Позвоню дворецкому, он вас проводит.

– Этого не требуется, – сказал я и тоже встал. – Я пришел, мне объяснили.

Спасибо за прием. Он протянул руку.

– Благодарю, что пришли. По–моему, вы довольно честный парень. Не лезьте в герои, молодой человек. От этого никакой прибыли.

Я ответил на рукопожатие. Зажал он мне руку, словно гаечным ключом.

Теперь он улыбался благосклонно. Он был Мистер Главный, победитель, все под контролем.

– Может быть, я как–нибудь обращусь к вам по делу, – сообщил он. – И не думайте, что я покупаю политиков или полицейских. Мне этого не приходится делать. До свидания, м–р Марлоу. Еще раз спасибо, что пришли.

Он стоял и смотрел, как я выхожу из комнаты. Едва я дотронулся до парадной двери, откуда–то из тени выскочила Линда Лоринг.

– Ну? – спокойно осведомилась она. – Как вы поладили с отцом?

– Прекрасно. Он объяснил мне про цивилизацию. То есть, как она выглядит с его точки зрения. Он еще даст ей посуществовать. Только пусть будет осторожна и не нарушает его личную жизнь. Иначе он, пожалуй, позвонит Господу Богу и отменит заказ.

– Вы безнадежны, – заявила она.

– Я? Это я безнадежен? Дорогая дама, присмотритесь к своему старику. По сравнению с ним я голубоглазый младенец с новенькой погремушкой.

Я вышел, Эймос ждал меня в «кадиллаке». Он отвез меня обратно в Голливуд. Я предложил ему доллар, но он не взял, Я предложил ему в подарок сборник стихов Т. С. Элиота. Он сказал, что у него уже есть.

## Глава 33


Прошла неделя, а от Уэйдов не было никаких известий. Погода была жаркая и липкая, едкая пелена смога расползалась на запад до самого Беверли Хиллз.

С высоты холма Мулхоллэнд было видно, как она окутала город, словно болотный туман. Попав в смог, вы ощущали его вкус и запах, и от него щипало глаза.

Все кругом ходили злые. В Пасадене, куда укрылись привередливые миллионеры после того, как Беверли Хиллз был осквернен нашествием киношников, отцы города вопили от ярости. Смог был виноват во всем. Если канарейка отказывалась петь, разносчик молока опаздывал, болонку кусали блохи, а у старика в крахмальном воротничке случался сердечный приступ по дороге в церковь, все это было из–за смога. Там, где я жил, обычно ясно было ранним утром и почти всегда по вечерам. Иногда и целый день выдавался ясный, никто не понимал почему.

Именно в такой день – это оказался четверг – мне позвонил Роджер Уэйд.

– Как поживаете? Это Уэйд. – Голос у него был хороший.

– Прекрасно. А вы?

– Трезв как будто. Вкалываю в поте лица. Нам бы надо поговорить. И, по–моему, я вам должен деньги.

– Ошибаетесь.

– Ладно, как насчет ленча сегодня? Вы бы не выбрались к нам после двенадцати?

– Это можно. Как там Кэнди?

– Кэнди? – Он вроде как удивился. Видно, в ту ночь вырубился напрочь.?

Ах, да, он тогда ночью помогал вам уложить меня в постель.

– Именно. Заботливый паренек – когда захочет. А как м–с Уэйд?

– Тоже прекрасно. Поехала сегодня в город за покупками.

Мы повесили трубки, я посидел и покачался на своем вращающемся кресле.

Надо было мне спросить, как продвигается книга. А может быть, им чертовски надоели эти вопросы.

Через некоторое время мне опять позвонили, незнакомый голос.

– Это Рой Аштерфелт. Джордж Питерс сказал, чтобы я вам позвонил, Марлоу.

– А, да, спасибо. Вы тот парень, который был знаком с Терри Ленноксом в Нью–Йорке. Когда он называл себя Марстоном.

– Верно. Закладывал он тогда прилично. Но это тот самый, точно. Его ни с кем не спутаешь. Здесь я однажды видел его в ресторане Чейзена с женой. Я был с клиентом. Клиент знал их. К сожалению, имени клиента назвать не могу.

– Понимаю. Сейчас, наверно, это уже неважно. Как звали Марстона по имени?

– Погодите минутку, почешу в затылке. Ara, Фрэнк. Фрэнк Марстон. И вот еще что, если вас это интересует. На нем был значок британской армии. Знаете — «подстреленная утка» в их варианте.

– Понятно. И что с ним дальше стало?

– Не знаю. Я уехал на Запад. В следующий раз увидел его уже здесь, он женился на этой взбалмошной дочке Харлана Поттера. Но дальше вы знаете сами.

– Их обоих уже нет в живых. Но спасибо, что рассказали.

– Не за что. Рад помочь. Это вам что–нибудь дает?

– Абсолютно ничего, – сказал я, бесстыдно солгав. – Я никогда не расспрашивал про его жизнь. Однажды он сказал, что вырос в приюте. А ошибиться вы никак не могли?

– Эти седые волосы, лицо в шрамах – ну уж нет, братец. Я, конечно, могу забыть лицо, но не такое.

– А он вас здесь видел?

– Если видел, то ухом не повел. Я ничего другого и не ждал. Да и вообще мог меня запамятовать. В Нью–Йорке–то он всегда был налит до бровей.

Я еще раз поблагодарил, он ответил – не за что, рад был помочь, и мы повесили трубки.

Я немного поразмышлял под немузыкальное сопровождение уличного движения за окном. Шум был слишком сильный. Летом в жаркую погоду все звучит слишком громко. Я встал, закрыл окно и позвонил сержанту Грину из отдела по расследованию убийств. Он проявил любезность, оказавшись на месте.

– Слушайте, – сказал я, покончив с формальностями, – я узнал кое–что насчет Терри Леннокса, и это меня удивляет. Один мой знакомый знал его в Нью–Йорке под другим именем. Вы проверяли, где он служил в войну?

– Таких, как вы, ничем не проймешь, – раздраженно заявил Грин. – Сказано вам, не высовывайтесь. Это дело закрыто, заперто, припечатано свинцом и утоплено в море. Ясно?

– На прошлой неделе я встречался с Харланом Поттером в доме его дочери, в Беспечной Долине. Хотите проверить?

– И чем вы занимались? – язвительно осведомился он. – Даже если допустить, что это правда.

– Беседовали. Он меня пригласил. Я ему нравлюсь. Кстати, он сказал что его дочь застрелили из маузера ППК, калибр 7,65. Это для вас новость?

– Дальше.

– И револьвер его собственный, приятель. Может быть, это кое–что меняет. Но не волнуйтесь. Не буду шарить по темным углам. У меня к вам дело личное. Где он получил свои ранения?

Грин молчал. Я услышал, как там у него хлопнула дверь. Потом он спокойно произнес:

– Может быть, его порезали в драке где–нибудь в Мексике.

– Бросьте, Грин, у вас же есть его отпечатки пальцев. Вы, конечно, отправили их в Вашингтон. И, конечно, получили ответ. Я всего–навсего спрашиваю, где он служил в войну.

– Кто сказал, что он вообще воевал?

– Ну, во–первых, Менди Менендес. Леннокс вроде бы спас ему жизнь и как раз тогда был ранен. Он попал в плен к немцам, и они перекроили ему лицо.

– Менендес? Вы верите этому сукину сыну? У вас с головой не в порядке.

Леннокс вообще не воевал. Ни в каком послужном списке его нет ни под каким именем. Вы довольны?

– Как прикажете, – ответил я. – Но не понимаю, с чего Менендес стал приезжать ко мне, врать с три короба и предупреждать, чтобы я не совал нос куда не надо, потому что они с Рэнди Старр из Вегаса – друзья Леннокса, и они не хотят, чтобы вокруг этого дела шла болтовня. В конце концов, Леннокса тогда уже на свете не было.

– Откуда я знаю, что в голове у бандита? – раздраженно спросил Грин.?

Может, пока Леннокс не женился на богатой и не остепенился, он был с ними в деле. Он одно время в клубе у Старра заведовал игорным залом. Там он с ней и познакомился. Улыбочка, поклон и смокинг. Следил, чтобы клиенты были довольны, и приглядывал за подставными игроками. Он с его шиком годился для такой работенки.

– Обаяния у него не отнимешь, – заметил я. – Вот в полиции это не требуется. Премного обязан, сержант. Как поживает капитан Грегориус?

– Ушел на пенсию. Вы что, газет не читаете?

– Уголовную хронику – нет. Слишком мрачно, сержант. – Я уже хотел попрощаться, но он меня остановил. – Что было от вас нужно м–ру Капиталу?

– Просто посидели, попили чайку. Визит вежливости. Сказал, что, может быть, подкинет мне работу. А также намекнул, – просто намекнул, между строк,? что любому блюстителю, который будет ко мне заедаться, не поздоровится.

– Он еще не начальник полиции, – сообщил Грин.

– С этим он не спорит. Сказал, что даже не покупает у начальников и прокуроров. Просто, когда он дремлет, они лежат и мурлыкают у него на коленях.

– Пошли вы к черту, – сказал Грин и бросил трубку. Трудное дело быть полицейским. Никогда не знаешь, кого можно топтать ногами, а кого нет.

## Глава 34


Разбитый участок дороги от шоссе до поворота у холма колебался в раскаленном от полуденной жары воздухе. Кусты, разбросанные вокруг на выжженной земле, уже были выбелены гранитной пылью. От них несло чем–то тошнотворным. Веял горячий едкий ветерок. Я снял пиджак и закатал рукава, но дверца так нагрелась, что на нее нельзя было положить руку. Под дубом истомленно дремала лошадь на привязи. На земле сидел загорелый мексиканец и что–то ел из газеты. Перекати–поле лениво прошуршало через дорогу и уткнулось в обломок гранита, а сидевшая на камне ящерица исчезла, словно ее и не было.

Затем я обогнул холм. Здесь начался гладкий асфальт и другая страна.

Через пять минут я подъехал к дому Уэйдов, поставил машину, прошел по мощеной дорожке и позвонил в дверь. Открыл ее сам Уэйд, в коричнево–белой клетчатой рубашке с короткими рукавами, светло–голубых джинсах и домашних туфлях. Он загорел и выглядел хоть куда. На пальце у него было чернильное пятно, а на носу след сигаретного пепла.

Он провел меня в кабинет и уселся за письменный стол. На нем лежала толстая стопа желтой бумаги, вся исписанная. Я повесил пиджак на стул и сел на диван.

– Спасибо, что приехали, Марлоу. Выпьете?

У меня на лице появилось выражение, какое бывает, когда вам предлагает выпить алкоголик. Я сам это почувствовал. Он ухмыльнулся.

– Я пью кока–колу, – сообщил он.

– Понятливый вы, – сказал я. – Мне тоже сейчас не хочется. Выпью с вами кока–колы.

Он нажал на что–то ногой, и вскоре появился Кэнди. Вид у него был угрюмый. На нем были голубая рубашка, оранжевый шарф и никакой белой куртки.

Двухцветные черно–белые туфли, элегантные габардиновые брюки с высокой талией.

Уэйд велел принести кока–колу. Кэнди пристально взглянул на меня и удалился.

– Книга? – спросил я, указывая на исписанную кипу.

– Ara. Дерьмо.

– Да ладно вам. Сколько сделали?

– Почти две трети накропал. Чертовски мало. Слыхали, откуда писатель узнает, что он выдохся?

– Ничего про писателей не слыхал. – Я набил трубку.

– Когда начинает для вдохновения перечитывать свою прежнюю писанину.

Это точно. Здесь пятьсот страниц на машинке, больше ста тысяч слов. У меня книги толстые. Читатель любит толстые книги. Эти кретины думают, чем больше слов, тем лучше. Не решаюсь перечитать. И наполовину забыл, что я там насочинял. Просто боюсь взглянуть на собственную работу.

– А выглядите хорошо, – заметил я. – Прямо не верится. Вы, оказывается, сами не знали, какая у вас сила воли.

– Сейчас мне нужна не сила воли. Мне нужно такое, чего волей не добьешься. Вера в себя. Я писатель–неудачник, который потерял веру. У меня прекрасный дом, прекрасная жена и прекрасная репутация на книжном рынке. Но ни самом деле я хочу одного – напиться и забыть.

Он потер рукой подбородок и уставился перед собой.

– Эйлин говорит, я пытался застрелиться. Это правда?

– А вы не помните? Он покачал головой.

– Ни черта, помню только, что упал и разбил голову. А потом очнулся в постели. И вы рядом. Эйлин что, позвонила вам?

– Ara. Она вам не сказала?

– Она всю неделю не слишком разговорчива. Наверно, ей уже вот докуда дошло. – Он приставил ладонь к подбородку. – Спектакль, который Лоринг здесь устроил, тоже сыграл свою роль.

– М–с Уэйд сказала, что ей это все равно.

– А что ж она еще может сказать? Между прочим, это все выдумки, но она, наверно, мне не верит. Этот парень патологически ревнив. Стоит посидеть с его женой за выпивкой в уголке, немножко посмеяться, поцеловать ее на прощанье, как он тут же решает, что вы с ней спите. А причина в том, что он сам с ней не спит.

– Что мне нравится в Беспечной Долине, – заметил я, – так это, что все здесь живут благополучной, нормальной жизнью.

Он насупился. Тут открылась дверь, вошел Кэнди с двумя бутылочками кока–колы и налил стаканы. Один он поставил передо мной, не удостоив меня взглядом.

– Ленч давай через полчаса, – сказал Уэйд, – а где у нас белая куртка?

– Выходной у меня, – ответил Кэнди с каменным лицом. – Я не кухарка, босс.

– Ничего, обойдемся холодной закуской или сандвичами с пивом, – сказал Уэйд. – У кухарки тоже выходной, Кэнди. А у меня друг пришел на ленч, – Думаете, что он вам друг? – презрительно осведомился Кэнди. – Жену свою спросите. Уэйд откинулся в кресле и улыбнулся.

– Придержи язык, малыш. Тебе у нас неплохо живется. Часто я прошу одолжений, а?

Кэнди смотрел в пол. Через секунду поднял голову и усмехнулся.

– Ладно, босс. Надену куртку. Наверно, будет ленч. Он бесшумно повернулся и вышел. Уэйд смотрел, как за ним закрывается дверь. Пожав плечами, взглянул на меня.

– Раньше мы их называли прислугой. Теперь зовем помощниками по хозяйству. Интересно, когда мы начнем подавать им завтрак в постель. Слишком много я ему плачу. Избаловался.

– Платите за работу или за что–то еще?

– За что, например? – резко бросил он.

Я встал и передал ему сложенные желтые листы, – Прочтите–ка. Очевидно, вы не помните, что просили меня это разорвать.

Они были на машинке, под футляром.

Он развернул желтые странички, откинулся и стал читать. В стакане шипела нетронутая кока–кола. Читал он медленно, хмуро. Дойдя до конца, снова сложил листки и провел пальцем по краю.

– Эйлин это видела? – осторожно спросил он.

– Не знаю. Возможно.

– Бред какой, верно?

– Мне понравилось. Особенно про то, что из–за вас умер хороший человек.

Он снова развернул бумагу, злобно разодрал ее на длинные полоски и швырнул в корзину.

– В пьяном виде можно написать и сделать что угодно, – медленно произнес он. – Все это глупость. Кэнди меня не шантажирует. Он ко мне привязан.

– Может, вам лучше опять напиться. Вспомнили бы, о чем речь. И вообще, вдруг много что вспомнили бы. Мы уже об этом говорили – в ту ночь, когда раздался выстрел. Вероятно, секонал отшиб вам память. Но рассуждали вы вполне трезво. А теперь притворяетесь, что не помните, как сочинили эту штуку. Неудивительно, что вы не можете написать свою книгу, Уэйд.

Удивительтно, как вы вообще живете.

Он потянулся вбок и открыл ящик стола. Его рука, пошарив там, вынырнула с чековой книжкой. Он открыл ее и достал ручку.

– Я должен вам тысячу долларов, – спокойно сказал он. Сделал запись в книжке. Потом на втором листке. Вырвал чек, обошел вокруг стола и бросил его передо мной. – Теперь все в порядке?

Я откинулся, глядя на него, не притронулся к чеку и не стал отвечать.

Лицо у него было напряженное и измученное. Запавшие глаза ничего не выражали.

– Вероятно, вы думаете, что я ее убил и подставил Леннокса, – медленно сказал он. – Она и вправду была потаскуха. Но женщине не разбивают голову просто за то, что она потаскуха. Кэнди знает, что я у нее бывал. Самое смешное – я думаю, что он не скажет. Могу ошибаться, но так мне кажется.

– Это неважно, – сказал я. – Друзья Харлана Поттера его и слушать бы не стали. Кроме того, ее убили не этой бронзовой штукой. Ей прострелили голову из ее собственного револьвера.

– Может, у нее и был револьвер, – произнес он отрешенно. – Но я не знал, что ее застрелили. Об этом не писали.

– Не знали или забыли? – спросил я. – Да, об этом не писали.

– Чего вы от меня добиваетесь, Марлоу? – Голос у него стал сонный, почти ласковый. – Что я должен сделать? Рассказать жене? Полиции? Что в этом толку?

– Вы сказали, что из–за вас умер хороший человек.

– Это значит только, что если бы начали настоящее следствие, меня могли бы привлечь как одного – но только одного – из подозреваемых. И в моей жизни многое разрушилось бы.

– Я пришел не для того, чтобы обвинять вас в убийстве, Уэйд. Вас самого грызут сомнения. Известно, что вы проявляли агрессивность к своей жене.

Напившись, вы теряете рассудок. Что за довод — «женщине не разбивают голову оттого, что она потаскуха». Но ведь кто–то это сделал. А на парня, которого сделали козлом отпущения, это гораздо меньше похоже, чем на вас.

Он подошел к открытой стеклянной двери и остановился, глядя, как дрожит горячий воздух над озером. Отвечать ничего не стал. Не двинулся с места и тогда, когда раздался легкий стук в дверь и Кэнди вкатил тележку, покрытую хрустящей белой скатертью, на которой стояли блюда под серебряными крышками, кофейник и две бутылки пива.

– Пиво открыть, босс? – спросил он Уэйда.

– Принеси мне бутылку виски, – ответил Уэйд, не оборачиваясь.

– Извиняюсь, босс. Виски нету.

Уэйд резко обернулся и заорал на него, но Кэнди и глазом не моргнул.

Вытянув шею, он взглянул на чек, лежавший на журнальном столике. Разобрав, что там написано, посмотрел на меня и прошипел что–то сквозь зубы. Потом перевел взгляд на Уэйда.

– Я ухожу. У меня выходной.

Он повернулся и ушел. Уэйд засмеялся.

– Я и сам достану, – резко произнес он и вышел.

Я снял крышку с блюда и увидел аккуратные треугольные сандвичи. Взял один, налил себе пива и съел сандвич стоя. Вернулся Уэйд с бутылкой и стаканом. Он сел на диван, налил приличную порцию и одним махом выпил, У заднего крыльца послышался шум мотора. Наверное, это уехал Кэнди. Я взял второй сандвич.

– Садитесь поудобнее, – предложил Уэйд. – Будем убивать время до вечера.?

Он уже оживился. В голосе появилась бодрость.

– Что, Марлоу, не нравлюсь вам?

– Вы уже спрашивали, я вам ответил.

– Знаете что? Беспощадный же вы сукин сын. На все пойдете, чтобы докопаться до правды. С вас станет переспать с моей женой, пока я валяюсь пьяный и беспомощный за стенкой.

– Вы верите всему, что вам рассказывает этот специалист по метанию ножей?

Он налил себе еще виски и посмотрел его на свет.

– Нет, не всему. Красивый цвет у виски, правда? Утонуть в золотом потоке – не так уж плохо. «Исчезнуть в полночь и без всякой муки». Как там дальше? Ах, простите, вы же не знаете. Большая литература; Вы ведь, кажется, сыщик? Напомните–ка, зачем вы здесь оказались.

Он отпил глоток и ухмыльнулся. Потом увидел на столе чек. Взял его и прочел, держа поверх стакана.

– Выписан какому–то человеку по имени Марлоу. Интересно, почему и за что. Как будто моя подпись. Глупо с моей стороны. Слишком уж я доверчивый.

– Хватит ломать комедию, – грубо сказал я. – Где ваша жена?

Он вежливо поднял глаза.

– Моя жена будет дома в положенный час. Несомненно, к тому времени я отключусь, и она сможет развлекать вас, как ей заблагорассудится. Дом будет в вашем распоряжении.

– Где револьвер? – внезапно спросил я. Он вроде бы удивился. Я сказал, что в прошлый раз положил его в стол.

– Теперь его здесь нет, точно, – сказал он. – Можете поискать в ящиках, если угодно. Только копирку не воруйте.

Я подошел к столу и обшарил его. Нет револьвера. Интересная новость!

Возможо, его спрятала Эйлин.

– Слушайте, Уэйд, я спрашиваю, где ваша жена. По–моему, ей нужно приехать домой. Не ради меня, друг мой, а ради вас. Кто–то должен при вас побыть, а я не стану ни за какие коврижки.

Он бессмысленно смотрел в пространство, все еще держа чек. Поставив стакан, разорвал чек вдоль, потом еще раз и еще, а клочки бросил на пол.

– Очевидно, сумма слишком мала, – заметил он. – Дорого же вы берете за услуги. Даже тысяча долларов и моя жена в придачу вас не устраивают. Жаль, но прибавить не могу. Себе вот добавлю. – Он похлопал по бутылке.

– Я пошел, – заявил я.

– Но почему? Вы же хотели, чтобы я что–то вспомнил. Здесь, в бутылке, моя память. Имейте терпение, старина. Вот накачаюсь как следует и расскажу вам про всех женщин, которых убил.

– Ладно, Уэйд. Посижу еще немножко. Но не с вами. Если понадоблюсь, запустите стулом в стенку.

Я вышел, оставив дверь открытой. Прошел через большую гостиную, во внутренний дворик, поставил шезлонг в тень и растянулся в нем. Холмы за озером окутывала голубая дымка. От невысоких гор на западе потянуло океанским бризом. Он очищал воздух от пыли и жары. В Беспечной Долине стояло идеальное лето, как и положено. Фирма «Райские Кущи, Инк.», число акций строго ограничено. Только для лучших людей. Никаких уроженцев Центральной Европы. Только сливки, верхний слой, милые, прелестные люди. Вроде Лорингов и Уэйдов. Чистое золото.

## Глава 35


Я пролежал так полчаса, пытаясь сообразить, что делать дальше. Часть моей души желала, чтобы он напился в дымину – посмотреть, что получится. Я думал, что ничего страшного с ним не случится в его собственном кабинете и в его собственном доме. Он мог снова упасть и разбиться, но для этого нужно пить долго. Он вливал в себя виски, как в бочку. И почему–то пьяные никогда сильно не расшибаются. Его снова могло обуять чувство вины. Скорее всего, на сей раз он просто заснет.

Другая часть души хотела бежать отсюда навсегда, но к этому внутреннему голосу я никогда не прислушивался. Если бы прислушивался, то остался бы в родном городке, работал бы в скобяной лавке, женился на дочке хозяина, завел пятерых ребятишек, читал бы им по воскресеньям юмористический раздел из газеты, давал подзатыльники за непослушание и собачился бы с женой из–за того, сколько им выделить карманных денег и какую программу разрешать смотреть по телевидению. Я мог бы даже разбогатеть – в масштабах городка: восьми комнатный дом, две машины в гараже, курица по воскресеньям и «Ридерз Дайджест» на столике в гостиной, у жены чугунный перманент, а у меня бетонные мозги. Нет уж, друзья, угощайтесь сами. Мне подавайте большой, мрачный, грязный, преступный город.

Я встал и вернулся в кабинет. Он сидел, вяло уставившись перед собой тусклыми глазами. Бутылка виски была уже наполовину пуста. Он взглянул на меня, как лошадь глядит через забор.

– Вам чего?

– Ничего. Все в порядке?

– Не приставайте. У меня на плече сидит человечек, рассказывает мне сказки.

Я взял с тележки еще сандвич и стакан пива. Прожевал сандвич и выпил пиво, прислонившись к письменному столу.

– Знаете что? – внезапно спросил он вполне ясным голосом. – У меня когда–то был секретарь. Для диктовки. Отказался от него. Мешало, что он сидит и ждет, когда я начну творить. Ошибка. Надо было бы его оставить.

Пошли бы слухи, что я гомосексуалист. Умники, которые не умеют писать и поэтому пишут рецензии, раздули бы это и сделали мне рекламу. Ворон ворону глаз не выклюет, понимаете. Все до единого педики, черт бы их побрал.

Педераст в наш век – главный арбитр по вопросам искусства, приятель.

Извращенцы теперь – главные люди.

– Почему теперь? Их вроде всегда хватало. Он на меня не посмотрел.

Говорил сам с собой. Но слышал, что я сказал.

– Конечно, еще тысячи лет назад. Особенно в эпохи расцвета искусств.

Афины, Рим, Ренессанс, елизаветинский период, романтизм во Франции – всюду их полно. Читали «Золотую ветвь»? Нет, слишком толстая книга для вас. Ну, хоть сокращенный вариант. Надо прочесть. Доказывает, что наши сексуальные привычки – чистая условность, вроде черного галстука к смокингу. Вот я. Пишу про секс, но у меня он весь в оборочках и нормальный.

Он взглянул на меня и усмехнулся.

– Знаете что? Я обманщик. В моих героях по два с половиной метра росту, а у героинь мозоли на заду от валяния в постели с задранными коленями.

Кружева и оборочки, шпаги и кареты, элегантность и беспечность, дуэли и благородная смерть. Все вранье. Они употребляли духи вместо мыла, зубы у них гнили, потому что их никогда не чистили, от ногтей пахло прокисшей подливкой. Французское дворянство мочилось у стен в мраморных коридорах Версаля, а когда вы, наконец, сдирали с прекрасной маркизы несколько слоев белья, первым делом оказывалось, что ей надо бы принять ванну. Об этом и надо писать.

– Что ж не пишете? Он фыркнул.

– Тогда жить пришлось бы в пятикомнатном доме в Комптоне, и то, если повезет. – Он потянулся к бутылке и похлопал по ней. – Скучаешь, подружка, поговорить тебе не с кем.

Он встал и вышел из комнаты, почти не шатаясь. Я стал ждать, ни о чем не думая. На озере затарахтела моторная лодка. Вскоре она появилась в поле зрения – нос высоко задран над водой, а на буксире шел крепкий загорелый парень на акваплане. Я подошел к стеклянным дверям и увидел, как она сделала лихой разворот. Слишком быстро, чуть не перевернулась. Парень на акваплане заплясал на одной ноге, теряя равновесие, потом свалился в воду. Лодка затормозила, человек подплыл к ней ленивым кролем, потом обратно по буксиру и перекатился животом на акваплан.

Уэйд вернулся со второй бутылкой виски. Моторка набрала скорость и ушла вдаль. Уэйд поставил новую бутылку рядом со старой. Сел и насупился.

– Черт побери, неужели вы все это выпьете? Он прищурился.

– Катись отсюда. Иди домой, помой там пол в кухне или еще что. Свет загораживаешь. – Язык у него опять еле ворочался. Успел приложиться в кухне, как обычно.

– Нужен буду, позовите.

– Я еще так низко не опустился, чтоб ты мне был нужен.

– Ладно, спасибо. Побуду, пока не вернется м–с Уэйд. Знаете такого ?

Фрэнка Марстона?

Он медленно поднял голову. Глаза у него разъезжались. Видно было, с каким трудом он берет себя в руки. Но на сей раз получилось. Лицо его утратило всякое выражение.

– Никогда не слыхал, – сказал он тщательно и очень медленно. – Кто он такой?

Когда я заглянул к нему в следующий раз, он спал с открытым ртом.

Волосы влажные от пота, виски от него несло на милю. Губы растянуты, словно в гримасе, язык, обложен и на вид совсем сухой.

Одна из бутылок была пуста. В стакане на столе оставалось около двух дюймов виски, а другая бутылка была полна на три четверти. Пустую я поставил на тележку, выкатил ее из комнаты, потом вернулся, закрыл стеклянные двери и опустил жалюзи. Моторная лодка могла вернуться и разбудить его. Я прикрыл дверь в кабинет.

Тележку я привез на кухню – белую с голубым, просторную и пустую. Я так и не наелся. Съел еще один сандвич, допил пиво, потом налил себе чашку кофе.

Пиво выдохлось, но кофе был еще горячий. Затем я опять вышел во дворик.

Прошло довольно много времени, и озеро снова вспорола моторка. Было почти четыре часа, когда я услышал далекий гуд перешедший в оглушительный вой.

Надо бы запретить это по закону. Может, и есть такой закон, но парень в моторке плевать на него хотел. Бывают люди, которые обожают нарушать чужой покой. Я спустился к берегу.

На этот раз трюк удался. Водитель на повороте притормозил, и загорелый малый на акваплане откинулся назад, борясь с центробежной силой. Доска почти вышла из воды, скользя на одном краю, затем моторка выровняла курс, спортсмен удержался на акваплане, они умчались, и тем все кончилось. Волны от моторки подкатились к моим ногам? Они бились об опоры причала и подбрасывали вверх–вниз лодку на привязи. Когда я повернул обратно к дому, они еще не успокоились.

Войдя во дворик, я услышал, что со стороны кухни доносится перезвон курантов. Когда он раздался снова, я решил, что звонок–куранты может быть только у парадной двери. Я подошел к ней и открыл.

На пороге стояла Эйлин Уэйд, глядя в другую сторону. Обернувшись, она сказала:

– Прошу прощения, я забыла ключ. – Затем увидела, что это я. – Ах, я думала, это Роджер или Кэнди.

– Кэнди нет. Сегодня четверг.

Она вошла, и я закрыл дверь. Она поставила сумку на стол между диванами. Выглядела холодно и отчужденно. Сняла белые кожаные перчатки.

– Что–нибудь случилось?

– Ну, он слегка выпил. Ничего страшного. Спит на диване в кабинете.

– Он вам сам позвонил?

– Да, но не поэтому. Пригласил меня на ленч. К сожалению, мне пришлось есть одному.

– Так. – Она медленно опустилась на диван. – Знаете, я совсем забыла, что сегодня четверг. Кухарка тоже выходная. Как глупо.

– Кэнди перед уходом подал нам ленч. Ну, я, пожалуй, побегу. Надеюсь, моя машина вам не помешала подъехать? Она улыбнулась.

– Нет, проезд широкий. Чаю хотите? Сейчас сделаю.

– Хорошо. – Не знаю, почему я это сказал. Никакого чаю я не хотел.

Сказал, и все.

Она сбросила полотняный жакет. Шляпы на ней не было.

– Только взгляну, как там Роджер.

Я смотрел, как она идет к двери в кабинет и открывает ее. Постояв чуть–чуть на пороге, она закрыла дверь и вернулась.

– Все еще спит. Очень крепко. Мне нужно на минутку наверх. Сейчас приду.

Я смотрел, как она забрала жакет, перчатки и сумку, поднялась по лестнице и вошла к себе в комнату. Дверь закрылась. Я решил, что надо пойти в кабинет и убрать бутылку. Если он спит, она ему не нужна.

## Глава 36


От того, что стеклянные двери были закрыты, в комнате было душно, а от того, что опущены жалюзи – полутемно. В воздухе стоял едкий запах, а тишина была слишком неподвижной. От двери до дивана было не больше пяти метров, и не успел я пройти половину, как уже понял, что на диване лежит мертвец.

Он лежал на боку, лицом к спинке, подвернув под себя согнутую руку, а другой словно прикрывая глаза от света. Между его грудью и спинкой дивана натекла лужица крови, а в ней лежал бескурковый револьвер Уэбли. Одна сторона его лица превратилась в кровавую массу.

Я нагнулся, вглядываясь в уголок широко открытого глаза, в обнаженную руку, за сгибом которой виднелось почерневшее, вздувшееся отверстие в голове. Оттуда еще сочилась кровь.

Я не стал его трогать. Кисть руки была еще теплая, но он был, несомненно, мертв. Я оглянулся в поисках записки, какого–нибудь клочка.

Кроме рукописи на столе, ничего не было. Они не всегда оставляют записки.

Машинка была открыта. В ней ничего не оказалось. В остальном все выглядело вполне нормально. Самоубийцы готовятся к смерти по–разному: кто напивается, кто устраивает роскошные обеды с шампанским. Кто умирает в вечернем костюме, кто вовсе без костюма. Люди убивают себя на крыше зданий, в ванных комнатах, в воде, под водой. Они вешаются в барах и травятся газом в гаражах. На этот раз все оказалось просто. Я не слышал выстрела, но он мог прозвучать, когда я был у озера и смотрел, как парень на акваплане делает поворот. Там было очень шумно. Почему так было нужно Роджеру Уэйду, я не знал. Может, он об этом и не думал. Роковой импульс просто совпал с тем, что моторист прибавил газу. Мне это не понравилось, но никому не было дела, что мне нравилось, а что нет.

Клочки чека по–прежнему валялись на полу, но я не стал их подымать.

Разорванные в полоски листы, исписанные им в ту знаменитую ночь, лежали в корзине. Вот это я забрал. Достал их, убедился, что они все на месте, и спрятал в карман. Корзина была почти пуста, что облегчило Задачу.

Допытываться, где же он взял револьвер, не имело смысла. Он мог лежать в любом укромном месте. В кресле или на диване, под подушкой. Мог быть на полу, за книгами, где угодно.

Я вышел и закрыл дверь. Прислушался. Из кухни что–то доносилось. Я пошел туда. На Эйлин был синий передник, а чайник только что засвистел. Она прикрутила пламя и взглянула на меня мельком и равнодушно.

– С чем будете пить чай, м–р Марлоу?

– Ни с чем, прямо так.

Я прислонился к стене и достал сигарету, просто, чтобы занять чем–то руки. Размял, скрутил ее, сломал пополам и бросил половинку на пол. Она проводила ее глазами. Я нагнулся и поднял ее. Обе половинки скатал в шарик.

Она заварила чай.

– Всегда пью со сливками и с сахаром, – сообщила она через плечо.?

Странно, потому что кофе я люблю черный. Научилась пить чай в Англии. Там вместо сахара был сахарин. Когда началась война, сливки, конечно, исчезли.

– Вы жили в Англии?

– Работала. Прожила там все время блитца. Познакомилась с одним человеком… но это я вам рассказывала.

– Где вы познакомились с Роджером?

– В Нью–Йорке.

– И поженились там же? Она обернулась, наморщив лоб.

– Нет, поженились мы не в Нью–Йорке. А что?

– Просто беседую, пока чай настаивается.

Она посмотрела на окно над раковиной. Отсюда было видно озеро. Она прислонилась к раковине и стала вертеть сложенное в руках полотенце.

– Это необходимо прекратить, – сказала она, – но я не знаю как. Может быть, его надо отправить на лечение. Но я вряд ли смогу. Ведь придется подписывать какие–то бумаги, да?

С этим вопросом она повернулась ко мне.

– Он и сам мог бы это сделать, – ответил я. – То есть раньше мог бы.

Зазвонил таймер. Она повернулась обратно к раковине и перелила чай из одного чайника в другой. Потом поставила его на поднос, где уже стояли чашки. Я подошел, взял поднос и отнес его в гостиную, на столик между диванами. Она села напротив и налила нам чаю. Я взял чашку и поставил перед собой, остудить. Смотрел, как она кладет себе два куска сахару и сливки.

Потом пробует.

– Что значат ваши последние слова? – внезапно спросила она. – Что он мог сделать раньше – лечь куда–то на лечение?

– Это я просто так, наобум. Вы спрятали револьвер, как я вас просил?

Помните, утром, после того, как он разыграл наверху эту сцену.

– Спрятала? – повторила она, нахмурившись. – Нет. Я этого никогда не делаю. Это не помогает. Почему вы спрашиваете?

– А сегодня вы забыли ключи от дома?

– Я же сказала, что да.

– Но ключ от гаража не забыли. В таких домах, как ваш, ключи от гаража и парадной двери обычно одинаковые.

– Я не брала с собой никакого ключа от гаража, – сказала она резко.?

Гараж открывается отсюда. У входной двери есть переключатель. Мы часто оставляем гараж открытым. Или Кэнди идет и закрывает его.

– Понятно.

– Вы говорите что–то странное, – заметила она с явным раздражением. – Так же, как в то утро.

– В этом доме я все время сталкиваюсь со странными вещами. По ночам раздаются выстрелы, пьяные валяются на лужайке, приезжают врачи, которые не оказывают помощи. Прелестные женщины обнимают меня так, словно приняли за кого–то другого, слуги мексиканцы бросаются ножами. Жаль, что так вышло с револьвером. Но вы ведь на самом деле не любите мужа, правда? Кажется, я это уже говорил.

Она медленно поднялась с места, спокойная, как ни в чем не бывало, но цвет лиловых глаз изменился, из них исчезло выражение любезности. Потом у нее задрожали губы.

– Там что–нибудь… что–нибудь случилось? – спросила она очень медленно и посмотрела в сторону кабинета.

Не успел я кивнуть, как она сорвалась с места. Мгновенно очутилась у двери, распахнула ее и вбежала в кабинет. Если я ожидал дикого вопля, то просчитался. Ничего не было слышно. Чувствовал я себя паршиво. Надо было не пускать ее туда и начать с обычной болтовни насчет дурных новостей: приготовьтесь, сядьте, пожалуйста, боюсь, что произошло нечто серьезное.

Чушь собачья. Когда, наконец, покончишь с этим ритуалом, выясняется, что ни от чего не уберег человека. Иногда сделал даже хуже.

Я встал и пошел за ней в кабинет. Она стояла у дивана на коленях, прижима к груди его голову, запачканная его кровью. Она не издавала ни звука. Глаза у нее были закрыты. Не выпуская его головы, она раскачивалась на коленях, далеко откидываясь назад.

Я вышел, нашел телефон и справочник. Позвонил шерифу в ближайший участок. Не важно было в какой, они все равно передают такие вещи по радио.

Потом я пошел в кухню, открыл кран и бросил желтые разорванные листки, спрятанные у меня в кармане, в электрический измельчитель мусора. За ними выбросил туда же заварку из другого чайника. Через несколько секунд все исчезло. Я закрыл воду и выключил мотор. Вернулся в гостиную, распахнул входную дверь и вышел из дома.

Должно быть, полицейская машина курсировала поблизости, потому что помощник шерифа прибыл через шесть минут. Когда я провел его в кабинет, она все еще стояла на коленях у дивана. Он сразу направился к ней.

– Простите, мэм, понимаю ваше состояние, но не надо его трогать.

Она повернула голову, с трудом поднялась на ноги.

– Это мой муж. Его застрелили. Он снял фуражку и положил на стол.

Потянулся к телефону.

– Его зовут Роджер Уэйд, – сказала она высоким ломким голосом. – Он знаменитый писатель.

– Я знаю, кто он такой, мэм, – ответил помощник шерифа? и набрал номер.

Она посмотрела на свою кофточку.

– Можно пойти наверх переодеться?

– Конечно. – Он кивнул ей, поговорил по телефону, повесил трубку и обернулся. – Вы говорите, его застрелили. Значит, его кто–то застрелил?

– Я думаю, что его убил этот человек, – сказала она, не взглянув на меня, и быстро вышла из комнаты.

Полицейский на меня посмотрел. Вынул записную книжку. Что–то в ней пометил.

– Давайте вашу фамилию, – небрежно произнес он, – и адрес. Это вы звонили?

– Да, – я сообщил ему фамилию и адрес.

– Ладно, подождите лейтенанта Олза.

– Берни Олза?

– Ara. Знаете его?

– Конечно. Давно. Он работал в прокуратуре.

– Это уж когда было, – сказал полицейский. – Теперь он заместитель начальника отдела по расследованию убийств при шерифе Лос–Анджелеса. Вы друг семьи, м–р Марлоу?

– Судя по словам м–с Уэйд, вряд ли. Он пожал плечами и слегка улыбнулся.

– Не волнуйтесь, м–р Марлоу. Оружие при себе имеете?

– Сегодня – нет.

– Я лучше проверю. – Он проверил. Потом поглядел в сторону дивана. – В таких случаях жены иногда теряют голову. Подождем лучше на улице.

## Глава 37


Олз был плотный, среднего роста, с коротко стриженными выцветшими волосами и выцветшими синими глазами. У него были жесткие светлые брови, и раньше, пока он еще не бросил носить шляпу, многие удивлялись, когда он ее снимал – насколько выше оказывался лоб, чем можно было предположить. Крутой суровый полисмен с мрачным взглядом на жизнь, но по сути очень порядочный парень. Капитанский чин он заслужил давным–давно. Раз пять сдавал экзамены и оказывался в тройке лучших. Но шериф не любил его, а он не любил шерифа.

Он спустился со второго этажа, потирая скулу. В кабинете уже давно мелькали вспышки фотоаппарата. Люди входили и выходили. А я сидел в гостиной с детективом в штатском и ждал.

Олз присел на краешек стула, свесив руки по бокам. Он жевал незажженную сигарету. Задумчиво посмотрел на меня.

– Помните старые времена, когда в Беспечной Долине была сторожевая будка и частная полиция? Я кивнул.

– И игорные дома.

– Конечно. Это уж обязательно. Вся эта долина по–прежнему в частных руках. Как раньше Эрроухед и Изумрудный залив. Давненько у меня не случалось, чтобы репортеры так прыгали вокруг. Кто–то, должно быть, замолвил словечко шерифу Петерсону. По телетайпу не стали сообщать.

– Да уж, позаботились, – заметил я. – Как м–с Уэйд?

– Слишком спокойна. Наверно, наглоталась таблеток. У нее их целая аптека – даже демерол. Скверная штука. Не везет вашим друзьям в последнее время, а? Умирают один за другим.

На это я не стал отвечать.

– Самоубийство из огнестрельного оружия – это всегда интересно,? небрежно сообщил Олз. – Так легко их инсценировать. Жена говорит, что его убили вы. Почему она так считает?

– Это она не в буквальном смысле.

– Больше здесь никого не было. Она говорит – вы знали, где лежал револьвер, знали, что Уэйд пьет, знали, что недавно ночью он выстрелил, и ей пришлось силой отнимать оружие. Да и сами вы здесь были в ту ночь.

– Сегодня днем я обыскал его письменный стол, оружия там не было. Я ее предупреждал, чтобы она его убрала из стола. Теперь она говорит, что это все равно не помогает.

– А когда это «теперь»? – осведомился Олз.

– После ее возвращения домой и до моего звонка в полицию.

– Вы обыскали стол. Зачем? – Олз поднял руки и положил их на колени. На меня он посмотрел равнодушно, словно ответ его не интересовал.

– Он опять начал пить. И я решил, пусть лучше револьвер лежит где–нибудь подальше. Но в ту ночь он не пытался покончить с собой. Это был просто спектакль.

Олз кивнул. Вынул изо рта изжеванную сигарету, бросил в пепельницу и взял другую.

– Я бросил курить, – сказал он. – Кашель одолел. Но не отпускает проклятая привычка. Обязательно должен держать сигарету в зубах. Вам что, поручали за ним присматривать, когда он один оставался?

– Ничего подобного. Сегодня он пригласил меня на ленч. Мы поговорили, настроение у него было неважное – не клеилось с работой. Решил приложиться к бутылке. Считаете, мне надо было ее отнять?

– Пока что ничего не считаю. Пытаюсь понять. Вы сколько выпили?

– Я пил пиво.

– В неудачный день вы сюда попали, Марлоу. За что был выписан чек? Тот, что он подписал, а потом разорвал?

– Все хотели, чтобы я переехал сюда жить и держал его в узде. Все – это он сам, его жена и его издатель по имени Говард Спенсер. Он, наверное, в Нью–Йорке. Можете у него проверить. Я отказался. Тогда м–с Уэйд приехала ко мне, сказала, что ее муж сбежал во время запоя, она волнуется, просит его найти и доставить домой. Это я сделал. Дальше – больше. Скоро мне пришлось тащить его в дом вон с той лужайки и укладывать в постель. Я ничего этого не хотел, Берни. Просто как–то все само раскручивалось.

– С делом Леннокса это не связано?

– О господи. Дела Леннокса больше нет.

– Это уж точно, – сухо заметил Олз, потирая себе колени. С улицы вошел сыщик и что–то сказал другому. Потом подошел к Олзу.

– Приехал какой–то д–р Лоринг, лейтенант. Говорит, его вызывали. Он врач хозяйки.

– Впустите его.

Сыщик вышел, появился д–р Лоринг со своим аккуратным черным саквояжем, облаченный в костюм из легкой ткани. Он был холоден и элегантен. Прошел мимо меня не глядя.

– Она наверху? – осведомился он у Олза.

– Ara, в спальне. – Олз встал. – От чего вы лечите ее демеролом, док?

Д–р Лоринг нахмурился.

– Я прописываю своим пациентам то, что считаю нужным, – холодно сказал он. – Объяснять не обязан. Кто говорит, что я даю м–с Уэйд демерол?

– Я. Там наверху флакон с вашей фамилией на этикетке. У нее в ванной настоящая аптека. Может, вы не знаете, док, но у нас в участке целая выставка этих таблеточек. Снегири, краснушки, желтки, балдейки – полный набор. Демерол, пожалуй, хуже всех. Говорят, на нем жил Геринг. Когда его поймали, принимал по восемнадцать штук в день. Армейские врачи отучали его три месяца.

– Я не знаю, что означают эти слова, – надменно заявил д–р Лоринг.

– Не знаете? Жаль. Снегири – амитал натрия. Краснушки – секонал. Желтки – нембутал. Балдейки – барбитурат с добавкой бензедрина. Демерол ? синтетический наркотик, образует очень стойкое привыкание. Вы их так легко раздаете налево и направо? У этой дамы разве что–нибудь серьезное?

– Для ранимой женщины муж–пьяница – весьма серьезное несчастье, – сказал д–р Лоринг.

– Но его вы не стали лечить? Жаль. М–с Уэйд наверху, док. Простите, что задержал.

– Вы ведете себя вызывающе, сэр. Я буду жаловаться.

– Жалуйтесь, – согласился Олз. – Но до этого сделайте вот что.

Обеспечьте, чтобы у дамы была ясная голова. У меня к ней ряд вопросов.

– Я сделаю то, что ей будет показано по состоянию здоровья. Вы что, разве не знаете, кто я такой? И чтобы все было ясно – м–р Уэйд не являлся моим пациентом. Я не лечу алкоголиков.

– Зато их жен лечите, – огрызнулся на него Олз. – Да, я знаю, кто вы такой, док. У меня уже душа в пятках. Меня зовут Олз, лейтенант Олз.

Д–р Лоринг пошел наверх. Олз снова сел и ухмыльнулся мне.

– С таким требуется деликатное обхождение, – сообщил он.

Из кабинета появился человек и подошел к Олзу. Худой, серьезный, в очках, с высоким лбом.

– Лейтенант.

– Выкладывайте.

– Ранение контактное, типичное для самоубийства, с большим расширением от давления глаз. Глазные яблоки выпячены по той же причине. Не думаю, что с наружной стороны на револьвере остались отпечатки. На него попало слишком много крови.

– Могли его убить во сне или в беспамятстве? – спросил Олз.

– Конечно, но показаний к этому нет. Револьвер – бескурковый Уэбли. Что характерно, очень туго взводится, но очень легко разряжается. Отлетел в сторону в результате отдачи. Пока что согласен с версией самоубийства.

Ожидаю высокого процента алкоголя в крови. Если он достаточно высок…? человек замолчал и выразительно пожал плечами… – может быть, начну сомневаться в этой версии.

– Спасибо. Судебному следователю позвонили? Человек кивнул и удалился.

Олз зевнул и посмотрел на часы. Потом на меня.

– Хотите смыться?

– Конечно, если вы разрешите. Я думал, что нахожусь под подозрением.

– Это удовольствие у вас еще впереди. Околачивайтесь поблизости, где вас легко найти, вот пока и все. Вы когда–то у нас служили, знаете, как бывает. Иногда приходится работать быстро, пока улики на месте. На этот раз все наоборот. Если это убийство, кому это выгодно? Жене? Ее здесь не было.

Вам? Конечно, вы были один в доме и знали, где револьвер. Идеальная раскладка. Только мотива нет, но тут, возможно, надо учесть, что жы человек опытный. На мой взгляд, если бы вам пришло в голову кого–нибудь убить, вы могли бы это сделать не так явно.

– Спасибо, Берни. Вообще–то, мог бы.

– Прислуги не было. У них выходной. Остается вариант случайного посетителя. Но он должен был знать, где у Уэйда револьвер; появиться как раз, когда тот был так пьян, что заснул и отключился; спустить курок, когда шум моторки заглушил выстрел, и удрать до вашего возвращения. Судя по тому, что мне пока известно, такой вариант не проходит. Единственный, у кого были средства и возможность, вряд ли пустил бы их в ход – по той простой причине, что он единственный. Я встал, собираясь уходить.

– О'кей, Берии. Я буду дома весь вечер.

– Только вот еще что, – задумчиво произнес Олз. Этот самый Уэйд был знаменитый писатель. Большие деньги, большая слава. Мне–то самому его дерьмовые книжки не по душе. В бардаке и то попадаются люди приятнее, чем его персонажи. Это вопрос вкуса, я полицейский, не мне судить. У него был прекрасный дом в одном из лучших мест в стране. Красивая жена, полно друзей, никаких забот. Интересно, что же его так достало, если он пустил себе пулю в лоб? А ведь что–то достало, черт побери. Если вы знаете, то имейте в виду ? придется это выложить. Ну, пока.

Я подошел к двери. Охранявший ее человек оглянулся на Олза, тот сделал знак и меня выпустили. Я сел в машину. Разные служебные автомобили перекрыли всю подъездную дорогу, и мне пришлось выехать на лужайку, чтобы их обогнуть.

У ворот меня осмотрел другой полицейский, но ничего не сказал. Я надел темные очки и поехал к шоссе. Дорога была пустая и тихая. Вечернее солнце освещало вылизанные лужайки и просторные дорогие дома.

В одном из таких домов, в луже крови умер человек, имевший кое–какую известность, но ленивая тишина Беспечной Долины ничем не была нарушена.

Газеты проявили столько же интереса, сколько к событиям в Тибете.

На повороте, где заборы двух участков подходили к самой обочине, стояла темно–зеленая машина. Из нее вышел еще один помощник шерифа и поднял руку. Я остановился. Он подошел к окну.

– Будьте добры, ваши права.

Я достал бумажник и подал ему в раскрытом виде.

– Только права, пожалуйста. Мне не разрешается трогать ваш бумажник.

Я вынул права и вручил ему.

– Что случилось? Он заглянул в машину и отдал права обратно.

– Ничего, – сказал он. – Обычная проверка. Простите, что побеспокоил.

Он махнул, чтобы я проезжал, и пошел к своей машине. Полицейские дела.

Никогда не говорят, в чем дело. А то вы догадаетесь, что они и сами не знают.

Я доехал до дому, угостился парой холодных стаканчиков, съездил пообедать, вернулся, распахнул окна, расстегнул рубашку и стал ждать, что произойдет. Ждал я долго. Было уже девять часов, когда Берни Олз позвонил, велел мне приехать и по пути не прохлаждаться, цветочков не собирать.

## Глава 38


В приемной шерифа, на жестком стуле у стены, уже сидел Кэнди. Под его ненавидящим взглядом я прошел в большую квадратную комнату, где шериф Петерсен вершил правый суд, окруженный подношениями благодарной общественности за двадцать лет беспорочной службы. Стены сплошь были увешаны фотографиями лошадей, и на каждой фотографии шериф Петерсен присутствовал лично. Углы его резного письменного стола были сделаны в форме лошадиных голов. Отполированное копыто в оправе служило чернильцей, в другое такое же был насыпан белый песок и воткнуты ручки. На обоих – золотые пластинки с надписями каких–то памятных дат. На девственно чистом блокноте лежал пакет табака «Билл Дерхэм» и пачка коричневой папиросной бумаги. Петерсен курил самокрутки. Он мог свернуть сигарету одной рукой, сидя верхом на лошади, что часто и делал, особенно когда выезжал перед парадом на большой белой кобыле, в мексиканском седле, красиво изукрашенном мексиканским серебром. В этих случаях он надевал плоское мексиканское сомбреро. Наездник он был прекрасный, и лошадь всегда точно знала, где трусить смирно, где взбрыкнуть, чтобы шериф, величественно улыбаясь, привел ее в чувство одной рукой. Этот номер был отработан что надо. У шерифа был красивый ястребиный профиль, и хотя под подбородком слегка обозначалась дряблость, он знал, как держать голову, чтобы не было слишком заметно. В каждый свой фотопортрет он вкладывал много труда. Ему шел уже шестой десяток, и отец его, родом из Дании, оставил ему в наследство кучу денег. Шериф не был похож на датчанина – волосы темные, кожа смуглая. Бесстрастной величавостью он скорее напоминал деревянную фигуру индейца – рекламу табачной лавки, и по уму немногим от него отличался. Но мошенником его не называли ни разу. Под его началом служили мошенники, и они дурачили его так же, как всех остальных, но к шерифу Петерсену ничего такого не приставало. Его просто снова и снова избирали шерифом без всяких усилий с его стороны, он гарцевал на парадах на белой лошади и допрашивал подозреваемых под взглядом фотокамер. Так гласили надписи под фотографиями. На самом деле он никогда никого не допрашивал, потому что не умел. Просто садился за стол, сурово глядя на подозреваемого и демонстрируя камере свой профиль. Сверкали вспышки, фотографы подобострастно благодарили шерифа, подозреваемого уводили, так и не дав ему рта открыть, а шериф уезжал на свое ранчо в долине Сан–Фернандо. Туда ему легко было дозвониться. Если не удавалось связаться с ним лично, ты мог побеседовать с кем–нибудь из его лошадей. Время от времени, поближе к выборам, какой–нибудь неопытный политик, пытаясь отобрать у шерифа Петерсена его пост, начинал называть его «Цирковым наездником», или «Репутацией, построенной на профиле», но из этого ничего не получалось. Шерифа Петерсена все равно избирали опять – как живое свидетельство, что у нас в стране можно вечно занимать крупный выгодный пост, если у тебя рыльце не в пушку, фотогеничная внешность и язык держится за зубами. А уж если хорошо смотришься на лошади, цены тебе нет.

Когда мы с Олзом вошли, шериф Петерсен стоял у окна, а фотографы гуськом удалялись через другую дверь. На шерифе была белая шляпа «стетсон».

Он свертывал сигарету. Уже намылился домой. Он сурово взглянул на нас.

– Кто это? – осведомился он густым баритоном.

– Это Филип Марлоу, шеф, – ответил Олз. – Тот, что был в доме Уэйдов; когда застрелился хозяин. Будете с ним фотографироваться?

Шериф внимательно изучил меня.

– Не стоит, – изрек он, поворачиваясь к высокому мужчине с усталым лицом и с седеющими стальными волосами. – Если понадобится, я буду на ранчо, капитан Эрнандес.

– Слушаюсь, сэр.

Петерсен прикурил сигарету от кухонной спички. Чиркнул ее об ноготь.

Шериф Петерсен зажигалок не признает. Мы такие: сами крутим, одной рукой прикуриваем.

Он попрощался и отбыл. За ним вышел тип с бесстрастным лицом и жесткими черными глазами – его личный телохранитель. Капитан Эрнандес подошел к столу, сел в огромное шерифское кресло, а стенографист в углу отодвинул столик от стены, чтобы не тыкаться в нее локтем. Олз присел к столу, вид у него был вполне довольный.

– Ну, Марлоу, – отрывисто произнес Эрнандес. – Выкладывайте.

– А почему меня не сфотографировали?

– Вы же слышали, шериф не захотел.

– Да, но почему? – жалобно заныл я. Олз рассмеялся.

– Не притворяйтесь, сами знаете почему.

– Неужели потому, что я высокий, смуглый и красивый, он не хочет со мной сниматься?

– Прекратите, – холодно распорядился Эрнандес. – Давайте показания. С самого начала.

Я рассказал с самого начала: моя встреча с Говардом Спенсером, знакомство с Эйлин Уэйд, ее просьба найти Роджера, приглашение к ним в дом, разговоры с Уэйдом, и как я нашел его без чувств под кустами, и все остальное. Стенографист записывал. Никто меня не прерывал. Все это было правдой. Правда и ничего, кроме правды. Но не вся правда целиком. Что уж я пропустил, это мое дело.

– Хорошо, – сказал наконец Эрнандес. – Но кое–чего не хватает. – Этот капитан был спокойный, опытный, опасный парень. Нужен же был шерифу хоть один знающий человек. – В ту ночь, когда Уэйд выстрелил у себя в спальне, вы входили в комнату м–с Уэйд и пробыли там какое–то время за закрытой дверью.

Что вы там делали?

– Она позвала меня узнать, как он себя чувствует.

– Зачем вы закрыли дверь?

– Уэйд как раз засыпал, и я не хотел шуметь. Да и слуга околачивался поблизости с большим ухом. Дверь закрыть попросила она. Я тогда не думал, что это имеет какое–то значение.

– Сколько вы там пробыли?

– Не знаю, минуты три.

– А я говорю, что вы провели там пару часов, – холодно заявил Эрнандес.?

Вам понятно?

Я взглянул на Олза. Олз ни на что не глядел. Жевал, как обычно, незажженную сигарету.

– Вас неверно информировали, капитан.

– Посмотрим. Выйдя из ее комнаты, вы пошли в кабинет и провели ночь на диване. Вернее, может быть, остаток ночи.

– Было без десяти одиннадцать, когда он позвонил мне домой. И около трех, когда я в последний раз вошел в кабинет. Называйте это остатком ночи, если хотите.

– Приведите этого парня, – велел Эрнандес.

Олз вышел и привел Кэнди. Кэнди посадили на стул. Эрнандес задал ему несколько вопросов – кто он такой и прочее. Потом сказал:

– Ну, Кэнди, – будем называть так для краткости – что же случилось, когда вы помогли Марлоу уложить Уэйда в постель?

Я примерно знал, чего ожидать. Кэнди изложил свою версию тихим злобным голосом, почти без акцента. Видно, он по желанию мог его включать и выключать. Версия состояла в том, что он пошел вниз и посидел там, на случаи, если вдруг его позовут. Сидел сперва в кухне, где приготовил себе поесть, потом – в гостиной. В гостиной, сидя в кресле около входной двери, он увидел, что Эйлин Уэйд стоит в дверях своей спальни и раздевается. Она надела халат на голое тело, а потом я вошел к ней в комнату, закрыл дверь и долго там оставался, примерно пару часов. Он поднялся по лестнице и прислушался. Слышал, как скрипят пружины кровати. Слышал шепот. Очень ясно дал понять, что имеет в виду. Закончив, бросил на меня уничтожающий взгляд, и рот его перекосился от ненависти.

– Уведите его, – сказал Эрнандес.

– Минутку, – сказал я. – У меня к нему вопрос.

– Здесь вопросы задаю я, – резко заявил Эрнандес.

– Вы не знаете, что спрашивать, капитан. Вас там не было. Он лжет, и знает это, и я это знаю.

Эрнандес откинулся назад и взял со стола шерифа ручку. Согнул ее. Она была длинная, заостренная, из плетеной конской щетины. Он отпустил ее, и она пружинисто заколебалась.

– Давайте, – сказал он наконец. Я повернулся лицом к Кэнди.

– Значит, откуда ты увидел, как раздевается м–с Уэйд?

– Сидел в кресле у входной двери, – вызывающе ответил он.

– Между входной дверью и двумя диванами?

– Я уже сказал.

– Где была м–с Уэйд?

– Стояла у себя в комнате, возле двери. Дверь была открыта.

– Какой свет горел в гостиной?

– Одна лампа. Которую они называют торшером для бриджа.

– Какой свет был на галерее?

– Никакого. Свет у нее в комнате.

– Какой свет у нее в комнате?

– Немного света. Может быть, лампа на ночном столике.

– Под потолком люстра не горела?

– Нет.

– После того, как она разделась – стоя, по твоим словам, возле двери в спальню – она надела халат, какой?

– Голубой. Длинный такой, с поясом.

– Значит, если бы ты не видел, как она раздевалась, ты не знал бы, что у нее надето под халатом?

Он пожал плечами. На лице появилась легкая тревога.

– Si. Это так. Но я видел, как она раздевалась.

– Ты лжешь. В гостиной нет такого места, откуда это можно увидеть, даже если бы она стояла на пороге спальни, тем более за дверью. Чтобы ты ее увидал, ей пришлось бы подойти к самому краю галереи. А тогда она увидала бы тебя.

Он злобно уставился на меня. Я обернулся к Олзу.

– Вы смотрели дом. Капитан Эрнандес, кажется, нет. Олз легонько покачал головой. Эрнандес нахмурился и ничего не сказал.

– Нет такой точки в гостиной, капитан Эрнандес, откуда он мог увидеть хотя бы макушку м–с Уэйд – даже если бы он стоял, а по его словам, он сидел, – когда она находится на пороге спальни или в спальне. Я на десять сантиметров выше его ростом и, стоя на пороге гостиной, видел только самый верх открытой двери в ее спальню. Чтобы он мог ее увидеть, ей пришлось бы подойти к краю галереи. Зачем бы она стала это делать? Почему она вообще раздевалась у входа в спальню? Это чепуха.

Эрнандес молча посмотрел на меня. Потом на Кэнди.

– А вопрос времени? – тихо спросил он, обращаясь ко мне.

– Тут его слово против моего. Я говорю лишь о том, что можно доказать.

Эрнандес выпустил в Кэнди целую очередь на испанском языке, так быстро, что я не понял. Кэнди угрюмо глядел на него.

– Уведите его, – сказал Эрнандес.

Олз ткнул большим пальцем в сторону двери и открыл ее. Кэнди вышел.

Эрнандес извлек пачку, приклеил себе на губу сигарету и прикурил от золотой зажигалки. Олз вернулся обратно. Эрнандес спокойно сказал:

– Я объяснил ему, что если бы на предварительном слушании он выступил с этой историей, то получил бы от одного до трех лет за лжесвидетельство. На него это вроде не слишком подействовало. Ясно, отчего он бесится. Обычное дело, от ревности. Если бы мы подозревали бы, что это убийство, а он околачивался в доме, то лучше него кандидатуры и не надо – только он пустил бы в ход нож. Правда, мне показалось, что смерть Уэйда его сильно огорчила.

У вас есть вопросы, Олз?

Олз покачал головой. Эрнандес взглянул на меня и сказал:

– Приходите утром, подпишете показания. Мы их к тому времени отпечатаем. К десяти часам у нас будет медицинское заключение, хотя бы предварительное. Что–нибудь вас не устраивает во всей этой раскладке, Марлоу?

– Задайте, пожалуйста, вопрос по–другому. А то получается, что вообще–то меня кое–что и устраивает.

– Ладно, – произнес он устало. – Отчаливайте. Я поехал домой. Я встал.

– Конечно, я ни минуты не верил этим россказням Кэнди, – сказал он.?

Просто использовал его, как отмычку. Надеюсь, вы не обиделись. Самочувствие нормальное?

– Никакого самочувствия, капитан. Вообще никакого.

Они проводили меня взглядом и не попрощались. Я прошел по длинному коридору к выходу на Хилл–стрит, сел в машину и поехал домой.

Никакого самочувствия – это было точно. Внутри у меня было пусто, как в межзвездном пространстве. Приехав домой, я смешал себе крепкую выпивку и стал у открытого окна в гостиной. Прихлебывая из стакана, я слушал прибой уличного движения на бульваре и смотрел, как горит над холмами, сквозь которые был прорублен бульвар, зарево большого недоброго города. Вдали, словно злые духи, завывали полицейские и пожарные сирены – то громче, то тише, умолкая совсем ненадолго. Двадцать четыре часа в сутки один убегает, другой ловит. Где–то там, в ночи, полной преступлений, люди умирали, получали увечья, в них вонзались осколки стекла, вдалбливался руль, их давили тяжелые шины. Людей избивали, грабили, душили, насиловали, убивали.

Люди голодали, болели, тосковали, мучались от одиночества, угрызений совести, от страха – злые, жестокие, трясущиеся в лихорадке или в рыданиях.

Город не хуже других: богатый, гордый, полный жизни; город отчаявшийся, проигравший, опустевший.

Все зависит от того, какое ты место занимаешь и с каким счетом сыграл.

Мне было все равно. Я допил стакан и лег спать.

## Глава 39


Предварительное слушание ничего не дало. Еще не было окончательного медицинского заключения, а коронер уже ринулся в бой, от страха, что опоздает получить свою долю рекламы. Смерть писателя, даже и с громким именем, – небольшая сенсация, а в то лето конкуренция была жестокая. Один король отрекся, на другого было покушение. За одну неделю разбились три больших пассажирских самолета. В Чикаго руководителя крупного телеграфного агентства расстреляли в упор прямо в автомобиле. При пожаре в тюрьме заживо сгорели двадцать четыре заключенных. Коронеру Лос–Анджелесского округа не повезло. Мало досталось на его долю.

Сходя со свидетельского места после дачи показаний, я увидел Кэнди. На губах у него играла злобная веселая ухмылка – почему, я понятия не имел – и, как обычно, он был одет чуть шикарнее, чем нужно: в габардиновый костюм цвета какао с белой нейлоновой рубашкой и темно–синим галстуком–бабочкой.

Давал показания он спокойно и произвел хорошее впечатление. Да, последнее время хозяин часто бывал пьян. Да, в ту ночь, когда наверху прозвучал выстрел, он помогал уложить хозяина в постель. Да, в последний день, когда Кэнди уже уходил, хозяин потребовал у него виски, но получил отказ. Нет, он не знал, как идет литературная работа м–ра Уэйда, но видел, что хозяин в плохом настроении. Он то бросал написанное в корзину, то снова доставал.

Нет, он никогда не слышал, чтобы м–р Уэйд с кем–нибудь ссорился. И так далее. Коронер долго наседал на него, но толку не добился. Кто–то хорошо порепетировал с Кэнди.

Эйлин Уэйд была одета в черное с белым. Она была бледна и говорила четким тихим голосом, который не мог исказить даже микрофон. Коронер обращался с ней, как с хрустальной вазой. Задавал вопросы так, словно с трудом сдерживал рыдания. Когда она сошла со свидетельского места, он встал и поклонился, а она ответила слабой беглой улыбкой, от которой он чуть не подавился собственной слюной.

Она было миновала меня не глядя, но в последний момент повернула голову на пару дюймов и еле заметно кивнула, словно давным–давно где–то со мной пoзнакомилась, но забыла, кто я такой.

Когда все кончилось, на ступеньках мэрии я наткнулся на Олза. Он любовался сверху уличным движением, вернее притворялся, что любуется.

– Отлично сработано, – сказал он, не поворачивая головы. – Поздравляю.

– Вы сами отлично поработали с Кэнди.

– Это не я, детка. Прокурор решил, что сексуальной стороной заниматься не стоит.

– Какой это сексуальной стороной? Тут он взглянул на меня.

– Xa, xa, xa, – промолвил он. – К вам это не относится. – Он принял отрешенный вид. – Слишком много лет я их наблюдаю. Утомился. Эта – особой марки. Высшего качества, для избранных. Пока, фрайер. Позвоните, когда начнете носить рубашечки по двадцать долларов. Заскочу, помогу вам надеть пиджак.

Вокруг вверх и вниз по ступенькам сновали люди. Мы стояли неподвижно.

Олз вынул из кармана сигарету, поглядел на нее, бросил на бетон и растер в крошку каблуком.

– Добро переводите, – сказал я.

– Всего лишь сигарета, приятель. Это еще не вся жизнь. Будете жениться на этой даме?

– Пошли вы знаете куда. Он горько рассмеялся.

– Я тут поболтал с нужными людьми на ненужные темы, – язвительно сообщил он. – Возражения есть?

– Нет возражений, лейтенант, – сказал я и стал спускаться по ступеням.

Он сказал что–то мне вслед, но я не остановился.

Я пошел в закусочную на Цветочной улице. Она была мне как раз под настроение. Грубо намалеванное объявление над входом гласило: «Только для мужчин. Собакам и женщинам вход воспрещен». Обслуживание было на этом же уровне. Официант, швырявший вам в лицо тарелку, был небрит и брал чаевые без приглашения с вашей стороны. Еда была простая, но очень хорошая, а темное шведское пиво ударяло в голову не хуже «мартини».

Когда я вернулся в контору, зазвонил телефон. Олз сказал:

– Еду к вам. Надо поговорить.

Он, наверно, звонил из голливудского участка или поблизости, потому что оказался в конторе через двадцать минут. Устроившись в кресле для посетителей, он скрестил ноги и проворчал:

– Я лишнего наговорил. Простите. Забудьте об этом.

– Зачем же забывать? Давайте вскроем нарыв.

– Я не против. Только втихаря. Вас некоторые недолюбливают. Я за вами особого жульничества не замечал.

– Что это была за хохма насчет рубашек по двадцать долларов?

– Да ну, это я просто разозлился, – сказал Олз. – Из–за старика Поттера.

Вспомнил, как он велел секретарю сказать адвокату, чтобы через прокурора Спрингера капитану Эрнандесу сообщили, что вы его личный друг.

– Зря он так беспокоился.

– Вы же с ним знакомы. Он вас принимал.

– Я с ним знаком, точка. Он мне не понравился, но, может быть, я просто завидую. Он посылал за мной, чтобы дать мне совет. Он большой, жесткий, не знаю, какой еще. Не думаю, что жулик.

– Чистыми руками сто миллионов не сделаешь, – сказал Олз. – Может, те, которые наверху, и считают себя чистенькими, но где–то на их пути людей прижимают к стенке, у маленьких скромных предприятий выбивают землю из–под ног, и они распродаются за гроши, приличные люди теряют работу, на бирже мухлюют с акциями, голоса в советах компаний покупают почем зря, а крупные юридические фирмы получают по сто тысяч за обход законов, которые нужны народу, но не нужны богатым, потому что они подрывают их доходы. Большие деньги – большая власть, а большую власть употребляют не всегда во благо.

Такова система. Может, лучше и не бывает, но одеколоном от нее не пахнет.

– Вы красный, что ли? – заметил я, просто чтобы его подразнить.

– Этого я не знаю, – презрительно ответил он. – Меня еще на расследование не вызывали. Как вам понравился вердикт, что Уэйд покончил с собой?

– А вы чего ожидали?

– Да, наверное, ничего другого. – Он положил на стол крепкие руки с короткими пальцами и посмотрел на покрывавшие их крупные темные веснушки.?

Старею я. Эти коричневые пятна называются кератоз. Появляются только после пятидесяти. Я старый полицейский, а старый полицейский – это старая сволочь.

Не нравится мне кое–что в деле Уэйда.

– Например? – Я откинулся и стал глядеть на сеть морщинок у него вокруг глаз.

– Когда что–то не сходится, я это прямо чую, хоть ни черта и не могу поделать. Остается только сидеть и чесать языком. Не нравится мне, что он не оставил записки.

– Он был пьян. Возможно, это был просто внезапный безумный импульс.

Он вскинул светлые глаза и убрал руки со стола.

– Я обыскал его стол. Он писал письма сам себе. Писал и писал без остановки. Пьяный или трезвый, от машинки отрывался. Много там бреда, есть и смешное, а есть и грустное. Что–то у него засело в мозгах. Он крутился вокруг да около, но прямо про это не писал. Такой парень перед самоубийством оставил бы письмо на двух страницах.

– Он был пьян, – повторил я.

– Ему это не мешало, – утомленно произнес он. – Потом мне не нравится, что он проделал это у себя в кабинете, как будто хотел, чтобы труп нашла жена. Ладно, пусть он был пьян. Все равно, мне это не нравится. Еще мне не нравится, что он спустил курок как раз, когда шум моторки заглушил выстрел.

Ему–то это зачем? Опять совпадение, да? И еще одно совпадение, что жена забыла ключи, когда у прислуги выходной, и ей пришлось звонить в дверь.

– Она могла бы обойти дом кругом, – заметил я.

– Да, знаю. Речь идет обо всей ситуации. Открыть дверь некому, кроме вас, и она заявляет на следствии, будто не знала, что вы были в доме. Если бы Уэйд был жив и работал у себя в кабинете, он бы не услышал звонка. У него дверь звуконепроницаемая. Прислуги не было, был четверг. Это она забыла. Так же, как и ключи.

– Вы сами кое–что забыли, Берни. Возле дома стояла машина. Значит, она знала, что я или кто–то другой есть в доме, потому и позвонила.

Он усмехнулся.

– Считаете, я забыл? Ладно, послушайте–ка. Вы были у озера, моторка трещала изо всех сил – кстати, эти двое ребят приехали в гости с озера Эрроухед, лодку привезли в трейлере – Уэйд спал или лежал без сознания в кабинете, кто–то уже забрал револьвер из ящика стола, а ведь она знала, что вы его туда положили – вы сами ей сказали. Теперь предположим, что она ключей не забывала, что она входит в дом, осматривается, видит вас у озера, видит в кабинете спящего Уэйда, достает револьвер, ждет подходящего момента, всаживает в мужа пулю, бросает револьвер туда, где его потом нашли, выходит из дома, пережидает, когда уплывет лодка, а затем звонит в дверь и вы ей открываете. Возражения есть?

– А мотив какой?

– Да–а, – протянул он угрюмо. – В этом–то вся и штука. Если она хотела избавиться от него, что ей мешало? Ему крыть было нечем – вечное пьянство, бросался на нее. Она бы урвала большие алименты, да и от недвижимости приличный кусок. Нет никакого мотива. И по времени все уж слишком рассчитано. На пять минут – и ей бы это не удалось, разве что вы помогали.

Я открыл было рот, но он поднял руку.

– Спокойно. Я никого не обвиняю, просто размышляю. На пять минут позже – тоже не вышло бы. У нее было всего десять минут, чтобы провернуть это дело.

– Десять минут, – раздраженно возразил я, – которые нельзя было предвидеть, не то что спланировать. Он откинулся в кресле и вздохнул.

– Знаю. У вас есть на все ответ, у меня есть на все ответ, И все–таки мне это не нравится. Какого черта вы вообще с ними связались? Парень выписывает вам чек на тысячу, потом его рвет. Вы говорите – разозлился на вас. Говорите, что не хотели брать чек, все равно не взяли бы. Возможно. Он что, думал, что вы спите с его женой?

– Кончайте вы, Берни.

– Я не спросил, как было на самом деле, я спросил, что он думал.

– Тот же ответ.

– Ладно, тогда вот что. Мексиканец много про него знал?

– Понятия не имею.

– У этого мексикашки слишком много денег. Больше пятнадцати сотен в банке, шикарный гардероб, новехонький шевроле.

– Может, он наркотиками приторговывает? – предположил я.

Олз вылез из кресла и хмуро взглянул на меня сверху вниз.

– Везет же вам, Марлоу. Два раза вас чуть ие прихлопнуло, так нет же, выскочили. С этого начинается самоуверенность. Вы этим людям здорово помогли и не заработали на них ни гроша. Говорят, вы здорово помогли и парню по имени Леннокс. И на нем ни черта не заработали. Откуда у вас деньги на еду?

Или вы столько накопили, что можете бросать работу?

Я встал, обошел вокруг стола и стал с ним лицом к лицу.

– Я романтик, Берни. Если по ночам кричат, бросаюсь на крик. На этом не разживешься. Кто поумнее, закрывают окна и прибавляют звук в телевизоре. Или жмут на газ и смываются побыстрее. Держись подальше от чужого несчастья, а то и к тебе пристанет. В последнюю встречу с Терри Ленноксом у меня дома мы выпили по чашке кофе, который я сам сварил, и выкурили по сигарете. Так что, когда я узнал, что он умер, то пошел на кухню, сварил кофе, налил ему чашку, прикурил сигарету, а когда кофе остыл и сигарета потухла, попрощался с ним.

На этом не разживешься. Вы бы так не поступили. Поэтому–то вы хороший полицейский, а я частный сыщик. Эйлин Уэйд забеспокоилась о муже, и я еду, нахожу его, доставляю домой. В другой раз ему стало худо, он звонит мне, я приезжаю, тащу его на руках в постель и ни гроша с этого не имею. Никакой прибыли. Разве что время от времени схлопочу по морде, или угожу за решетку, или пригрозит мне ловчила вроде Менди Менендеса. Но платить не платят. У меня в сейфе купюра в пять тысяч, но я из нее и пяти центов не истратил.

Потому что не правильно ее получил. Сперва я с ней немножко поиграл, да и теперь иногда достаю, любуюсь. Вот и все – а живых денег ни цента.

– Наверняка фальшивая, – сухо заметил Олз, – хотя таких крупных не подделывают. Ну и в чем смысл этой трепотни?

– Ни в чем. Говорю вам, я романтик.

– Слышал. И не зарабатываете на этом ни гроша. Тоже слышал.

– Но всегда могу послать фараона к черту. Пошли вы к черту, Берни.

– Вы бы так не разговаривали, если бы сидели у меня на допросе под лампой, приятель.

– Может, когда–нибудь это проверим.

Он подошел к двери и рывком распахнул ее.

– Знаешь что, малыш? Думаешь, ты умнее всех, а ты просто дурачок. Тебя раздавить – раз плюнуть. Я двадцать лет служу без единого замечания.

Чувствую, когда темнят и что–то скрывают. Как бы тебе самому не попасть впросак. Запомни это, дружок. Точно тебе говорю.

Дверь захлопнулась. Его каблуки звонко простучали по коридору. Я еще слышал звук его шагов, когда проснулся телефон на столе. Четкий профессиональный голос произнес:

– Нью–Йорк вызывает м–ра Филипа Марлоу.

– Филип Марлоу слушает.

– Благодарю вас. Минутку, пожалуйста, м–р Марлоу. Говорите.

Следующий голос я узнал.

– Это Говард Спенсер, м–р Марлоу. Нам сообщили про Роджера Уэйда. Для нас это был тяжкий удар. Всех подробностей мы не знаем, но, кажется, там фигурировало ваше имя.

– Я был у них, когда это случилось. Он напился и застрелился. М–с Уэйд вернулась домой немного погодя. Слуг не было – у них по четвергам выходной.

– Вы были с ним наедине?

– Меня с ним не было. Я ждал на улице, когда вернется его жена.

– Понятно. Вероятно, будет следствие?

– Уже было, м–р Спенсер. Самоубийство. И почти нет сообщений в печати.

– Вот как? Это любопытно. – Похоже было, что он не столько огорчен, сколько озадачен. – С его–то известностью… Я бы сказал… впрочем, это неважно. Мне, наверно, надо бы прилететь, но я не выберусь до конца будущей недели. Пошлю м–с Уэйд телеграмму. Может быть, ей надо чем–то помочь, и кроме того, тут вопрос в книге. Если там достаточно материала, можно поручить кому–нибудь ее дописать. Итак, вы все–таки согласились на эту работу.

– Нет. Хотя он и сам меня просил. Я прямо сказал, что не сумею удержать его от пьянства.

– По–видимому, вы и не пытались.

– Слушайте, м–р Спенсер, вы же ни черта ни о чем не знаете. Не торопитесь делать выводы. Я с себя полностью вину не снимаю. Это естественно, раз такое случилось, а я был поблизости.

– Разумеется, – согласился он. – Извините за это замечание. Оно весьма неуместно. Эйлин Уэйд сейчас дома, вы не знаете?

– Не знаю, м–р Спенсер. Почему бы вам ей не позвонить?

– Думаю, вряд ли она сейчас захочет разговаривать, – медленно сказал он.

– Почему бы и нет? Она на следствии отвечала на вопросы, глазом не моргнув. Он откашлялся.

– Не похоже, что вы сочувствуете.

– Роджер Уэйд мертв, Спенсер. Он был немножко сволочь, а, может быть, и немножко гений. Я в этом не разбираюсь. Он был пьяница, эгоист и ненавидел самого себя. Он доставил мне много хлопот, а в конце много огорчений. Какого черта я должен сочувствовать?

– Я имею в виду м–с Уэйд, – отрывисто произнес он.

– И я тоже.

– Позвоню вам, когда прилечу, – сообщил он. – До свидания.

Он повесил трубку. Я тоже. Пару минут я неподвижно глядел на телефон.

Потом взял со стола справочник и стал искать номер.

## Глава 40


Я позвонил в контору Сьюэлла Эндикотта. Там ответили, что он в суде и будет к концу дня. Не желаю ли я оставить свою фамилию? Нет.

Я набрал номер заведения Менди Менендеса на Стрипе. В этом году оно называлось «Эль Тападо», недурное название. На американо–испанском диалекте это, в числе прочего, означает зарытое сокровище. В прошлом его именовали по–разному, то и дело меняя вывески. Один раз это был просто номер из голубых неоновых трубок на высокий глухой стене. Стена выходила на юг, позади здания возвышался холм, а подъездная дорожка огибала ее, уходя прочь от Стрипа. Очень шикарное место. Только про него мало кто знал, кроме полиции, гангстеров и тех, кто мог выбросить тридцатку за хороший обед и поднять ставку до пятидесяти тысяч в большом тихом зале наверху.

Сперва к телефону подошла женщина, которая ничего не знала и не ведала.

Потом подозвали управляющего с мексиканским акцентом.

– Вы желаете говорить с м–ром Менендесом? А кто это звонит?

– Не надо имен, amigo. По личному вопросу.

– Un momento, por favor.

Пришлось подождать. На сей раз меня соединили с каким–то мрачным типом.

Разговаривал он, словно через бойницу бронированного автомобиля. Может, у него был не рот, а такая бойница.

– Выкладывайте, кто его просит?

– Марлоу.

– Кто такой Марлоу?

– Это Чик Агостино?

– Нет, не Чик. Говорите пароль.

– На легком катере. Послышался смешок.

– Не кладите трубку.

Наконец, еще один голос сказал:

– Привет, дешевка. Как делишки?

– Ты там один?

– Можешь говорить, дешевка. Я номера отбираю для варьете.

– Могу предложить хороший номер – ты отрезаешь себе голову.

– А на бис я что буду показывать? Я засмеялся. Он засмеялся.

– Как ведешь себя, по–тихому? – спросил он.

– А ты не слышал? Я тут подружился с одним парнем, а он тоже покончил с собой. Теперь у меня прозвище «Поцелуй смерти».

– Смешно тебе, да?

– Нет, не смешно. А как–то на днях я пил чай с Харланом Поттером.

– Молодец. Я–то сам чаю не пью.

– Он велел, чтобы ты был со мной поласковее.

– Не знаком с ним и не собираюсь.

– У него руки длинные. Я звоню кое–что узнать, Менди. Насчет Фрэнка Марстона.

– Никогда не слыхал про такого.

– Слишком быстро отвечаешь. Фрэнком Марстоном когда–то называл себя Терри Леннокс – в Нью–Йорке, до переезда на запад.

– Ну и что?

– ФБР поискало у себя его отпечатки пальцев. Ничего не нашли. Значит, он в армии никогда не служил.

– Ну и что?

– Ты что, тупой? Либо твоя история про его подвиг – туфта, либо это было, но в другом месте, – Я не говорил, где это было, дешевка. Говорю по–хорошему, забудь об этом. Еще раз надо объяснять?

– Понял, понял. Если буду плохо себя вести, окажусь на дне морском, а сверху будет лежать трамвай. Не пугай меня, Менди. Видал я таких профессионалов. Ты в Англии бывал когда–нибудь?

– Не дури, дешевка. В этом городе всякое может случиться. Даже со здоровыми сильными ребятами вроде Большого Вилли Магоуна. Загляни в вечернюю газету.

– Побегу куплю, раз ты велишь. Может, там мое фото поместили. Что с Магоуном?

– Я же говорю, всякое может случиться. Как было, в точности не знаю.

Рассказываю по газете. Магоун вроде придрался к четырем парням. Они сидели в машине с невадским номером, прямо у его дома. Невадский номер с большими цифрами, таких там не бывает. Может, разыграть его хотели. Только Магоуну не до смеха – обе руки в гипсе, челюсть треснула в трех местах, нога подвешена выше головы. Нахальство с него как рукой сняло. И с тобой такое тоже может стрястись.

– Надоел он тебе, значит? Я раз видел возле бара Виктора, как он твоего Чика размазал по стенке. Может, мне позвонить к шерифу и рассказать? У меня приятель там работает.

– Давай, давай, дешевка, – процедил он медленно. – Попробуй.

– Заодно скажу, что я в тот раз выпивал в баре с дочкой Харлана Поттера. Какое совпадение, а? Ты и ее прижмешь к ногтю?

– Слушайка хорошенько, дешевка…

– Ты в Англии бывал, Менди? Ты, Ренди Старр и Фрэнк Марстон, или Терри Леннокс, или как его там? Может вы служили в британской армии? Имели небольшой бизнес в Сохо, накрылись и сообразили, что в армии можно переждать?

– Не клади трубку.

Я подождал. Прошло столько времени, что у меня устала рука. Я переложил трубку к другому уху. Наконец, он вернулся.

– Слушай как следует, Марлоу. Начнешь опять ворошить дело Леннокса ? тебе каюк. Терри был мне приятелем, я не бесчувственный. Ладно, ты тоже не бесчувственный. Так и быть, уважу тебя. Это была группа коммандос.

Английская. А случилось все в Норвегии, на острове. У них там миллион таких островов. В ноябре сорок второго. Ну, теперь успокоился, дашь отдых мозгам?

– Спасибо, Менди. Твоя тайна в надежных руках. Не расскажу никому, кроме знакомых.

– Купи газету, дешевка. Почитай и запомни. Большой и храбрый Вилли Магоун. Побили прямо у собственного дома. Ну и удивился он, когда вышел из–под наркоза.

Он повесил трубку. Я спустился, купил газету, и все оказалось в точности по словам Менендеса. Была фотография Большого Вилли Магоуна на больничной койке. Видно было пол–лица и один глаз. Остальное – бинты.

Повреждения серьезные, но не смертельные. Ребята постарались. Хотели, чтобы он остался в живых. В конце концов, он полисмен. У нас в городе гангстеры полицейских не убивают. Это они представляют малолетним преступникам. А живой полицейский, которого провернули через мясорубку – дивная реклама. Он выздоравливает, возвращается на работу. Но с тех пор чего–то в нем не хватает – того стального стерженька, в котором все дело. Он становится ходячим предупреждением, что слишком давить на бандитов – ошибка, особенно, если служишь в отделе «борьбы с пороком», обедаешь в лучших ресторанах и ездишь на «кадиллаке».

Я посидел, поразмышлял немного на эту тему, потом набрал агенство Карне и попросил Джорджа Питерса. Его не было. Я сказал, что у меня срочное дело и назвался. Его ожидали в половине шестого.

Я поехал в Голливудскую публичную библиотеку и поспрашивал кое о чем в справочном отделе, но не нашел того, что искал. Тогда я приехал в центральную библиотеку. Там я нашел небольшую, изданную в Англии книжку в красном переплете. Переписал оттуда, что мне было нужно, и вернулся домой.

Питерса все еще не было, и я попросил девушку, чтобы он мне позвонил.

На кофейный столик я поставил шахматную доску и стал решать задачу под названием «Сфинкс». Она была напечатана в конце шахматного учебника Блэкберна – это англичанин, просто волшебник, самый динамичный шахматист на свете. Впрочем, при современной манере игры, когда шахматисты превратились в какую–то холодную войну, его бы задавили на первых же ходах. «Сфинкс» рассчитан на одиннадцать ходов и название свое оправдывает. Шахматные задачи редко состоят больше чем из четырех–пяти ходов. Дальше трудность решения возрастает почти в геометрической прогрессии. Задача на одиннадцать ходов ? пытка чистой воды.

Иногда, хорошенько разозлившись, я расставляю фигуры и ищу ее нового решения. Это славный тихий способ свихнуться. Вопить во все горло мне не случалось, но близок к этому я бывал.

Джордж Питерс позвонил в пять сорок. Мы обменялись любезностями и соболезнованиями.

– Значит, опять вы вляпались, – заявил он бодро. – Перешли бы лучше на тихий бизнес вроде бальзамирования покойников.

– Учиться слишком долго. Слушайте, я хочу стать клиентом вашей фирмы, если не слишком дорого возьмете.

– Зависит от того, что вы желаете, старина. И к Карне придется обратиться.

– Нет.

– Ладно, расскажите мне.

– В Лондоне полно парней моей профессии, но я не знаю, где их искать.

Там они называются частными агентами по расследованию. У вашего заведения должны быть с ними связи. Я могу, конечно, выбрать человека наобум, но черт его знает, на кого нападешь. Мне нужны сведения, которые не так уж трудно добыть, и побыстрее. До конца будущей недели.

– Выкладывайте.

– Я хочу кое–что выяснить насчет военной службы Терри Леннокса или Фрэнка Марстона, не знаю, как уж его тогда звали. Он был там в частях коммандос. В ноябре сорок второго года во время рейда на какой–то норвежский остров его ранили и взяли в плен. Я хочу знать, в какой части он служил и что с ним произошло. Военное министерство должно иметь всю эту информацию.

Думаю, что она не секретная. Допустим, она мне понадобилась в связи с вопросом о наследстве.

– Вам для этого не нужен сыщик. Напишите им прямо, они ответят.

– Да бросьте вы, Джордж. Они ответят через три месяца. Мне нужно через пять дней.

– Тогда понятно. Это все, старина?

– И вот еще что. У них есть такое учреждение, Соммерсет–Хауз, где хранятся все записи гражданского состояния. Я хочу узнать, записан ли он там по какому–нибудь поводу – рождение, вступление в брак, натурализация, что угодно.

– Зачем это вам?

– То есть как зачем? Кто платит по счету?

– А если он вообще нигде не значится?

– Тогда мое дело швах. Если же значится, мне нужны заверенные копии всех документов, какие раскопает ваш человек. На сколько вы меня нагреете?

– Придется спросить Карне. Он вообще может вас послать к черту. Слишком большую шумиху вокруг вас развели. Если он позволит этим заняться, а вы согласитесь помалкивать про наши услуги, я бы сказал – сотни три. Тамошние ребята в переводе на доллары получают немного. Они могут нас выставить на десять гиней – меньше тридцати монет. Ну, и непредвиденные расходы. Скажем, в Англии всего пятьдесят ну, а Карне пальцем не пошевелит меньше чем за две с половиной сотни.

– Обычные расценки ниже.

– Ха–ха. Он про них и не слыхивал.

– Надо бы повидаться, Джордж. Давайте сегодня поужинаем вместе?

– У Романова?

– Ладно, – проворчал я, – если удастся заказать столик, в чем я сомневаюсь.

– Можем взять столик Карне. Случайно знаю, что он сегодня ужинает в гостях. У Романова он завсегдатай. Полезно для репутации среди большого бизнеса. Карне у нас в городе – крупная фигура.

– Это точно. Я знаю одного человека – лично знаком – у которого весь Карне в карман поместится.

– Молодец, малыш. Я всегда знал, что вы из любого захвата вывернетесь.

Встретимся около семи у Романова в баре. Скажите там главному бандиту, что ждете полковника Карне. Он расчистит место, чтобы вас не затолкала мелкая сошка, всякие там сценаристы или телевизионные актеры.

– До вечера.

Мы повесили трубки, и я вернулся к шахматной доске. Но «Сфинкс» уже потерял для меня интерес. Немного погодя Питерс перезвонил и сказал, что Карне согласен при условии, что их агентство не будет упоминаться в связи с моими проблемами. Питерс обещал, что письмо в Лондон уйдет сегодня же вечером.

## Глава 41


Говард Спенсер позвонил утром в следующую пятницу. Он остановился в отеле «Риц–Беверли» и предложил мне забежать туда, выпить в баре.

– Давайте лучше у вас в номере, – сказал я.

– Пожалуйста, если вам так удобнее. Комната 828. Я только что говорил с Эйлин Уэйд. Она, кажется, успокоилась. Прочла рукопись Роджера и говорит, что ее очень легко дописать. Книга будет гораздо короче, чем все остальные романы, но зато у нее выше рекламная ценность. Вы, наверное, думаете, что мы, издатели, народ совсем бесчувственный. Эйлин будет дома весь день.

Естественно, она хочет меня видеть, а я хочу видеть ее.

– Я приеду через полчаса, м–р Спенсер.

У него был хороший двухкомнатный номер в западном крыле гостиницы.

Высокие окна гостиной выходили на узкий балкон с железной решеткой. Мебель была обита полосатым материалом, на ковре цвел пышный узор, и все это придавало комнате старомодный вид. Правда, все, на что можно было поставить стакан, было покрыто стеклом, а вокруг было разбросано целых двенадцать пепельниц. Обстановка гостиничных номеров очень точно соответствует воспитанности постояльцев. «Риц–Беверли» явно не ожидал от них вообще никакого воспитания.

Спенсер пожал мне руку.

– Садитесь, – пригласил он. – Что будете пить?

– Что угодно или ничего. Это необязательно.

– Я бы выпил стаканчик амонтильядо. В Калифорнии летом плохо пьется. В Нью–Йорке можно выпить вчетверо больше, а похмелье пройдет вдвое быстрее.

– Мне, пожалуйста, коктейль из ржаного виски.

Он подошел к телефону и сделал заказ. Потом уселся на полосатый стул, снял очки без оправы и протер их платком. Снова надел, тщательно поправил и поглядел на меня.

– Насколько я понимаю, у вас что–то на уме. Поэтому вы предпочли встретиться со мной здесь, а не в баре.

– Я отвезу вас в Беспечную Долину. Тоже хочу повидаться с м–с Уэйд.

Он слегка насторожился.

– Не уверен, что она пожелает вас видеть, – заметил он.

– Знаю. Поэтому и хочу к вам присоединиться.

– С моей стороны это будет не слишком тактично, не так ли?

– Она вам разве говорила, что не хочет меня видеть?

– Ну, не буквально, не в таких выражениях. – Он откашлялся. – У меня впечатление, что она обвиняет вас в смерти Роджера.

– Конечно. Она так прямо и сказала полицейскому, который приехал на место происшествия. Возможно, повторила это лейтенанту, который вел следствие. Однако на предварительном слушании она этого не стала говорить.

Он откинулся и медленно почесал пальцем ладонь. Не знал, что ответить.

– К чему вам с ней видеться, Марлоу? Для нее это было ужасным потрясением. Наверно, вся ее жизнь последнее время была ужасна. Зачем ей это ворошить? Вы что, надеетесь убедить ее, что не допустили никаких промахов?

– Она сказала полиции, что я убил его.

– Это она, конечно, не в буквальном смысле. Иначе бы…

Зажужжал дверной звонок. Спенсер открыл дверь. Вошел официант с напитками и поставил их с таким видом, словно подавал обед из семи блюд.

Спенсер подписал чек и дал ему полдоллара. Тот удалился. Спенсер взял свой херее и отошел, словно не желая меня угощать.. Я не притронулся к своему стакану.

– Что «иначе бы»? – спросил я.

– Иначе бы она повторила бы это на слушании, разве не так? – он хмуро посмотрел на меня. – По–моему, это бессмысленный разговор. С какой целью вы хотели меня видеть?

– Это вы хотели видеть меня.

– Только потому, – заметил он холодно, – что когда я звонил из Нью–Йорка, вы сказали, что я поспешил с выводами. Из этого я понял, что вы хотите что–то объяснить. Что же именно?

– Я бы лучше объяснил в присутствии м–с Уэйд.

– Мне эта идея не нравится. По–моему, вы должны сами договариваться о своих встречах. Я весьма уважаю Эйлин Уэйд. Как бизнесмен я бы хотел, насколько возможно, спасти книгу Роджера. Если Эйлин так к вам относится, я не могу быть посредником и вводить вас к ней в дом. Поймите вы это.

– Прекрасно, – сказал я, – Давайте это отменим. Мне ничего не стоит с ней увидеться. Просто нужен был свидетель.

– Свидетель чего? – вырвалось у него.

– Узнаете при ней или не узнаете вовсе.

– Тогда я не хочу этого знать. Я встал.

– Наверное, вы правильно поступаете, Спенсер. Вам нужна книга Уэйда ? если ее можно дописать. И вы хотите остаться славным парнем. Оба эти стремления похвальны. Я их не разделяю. Удачи вам и прощайте.

Он внезапно вскочил и двинулся ко мне.

– Минутку, Марлоу. Не знаю, что у вас на уме, но, видно, дело серьезное. Разве в смерти Роджера Уэйда есть какая–то тайна?

– Никаких тайн. Голова прострелена из револьвера Уэбли. Разве вы не читали отчета о слушании дела?

– Читал, конечно. – Он подошел совсем близко, и вид у него был встревоженный. – Сначала в газетах на Востоке, а через пару дней подробный отчет напечатали в лос–анджелесской прессе. Он был в доме один, вы находились неподалеку. Слуг – Кэнди и кухарки – не было, а Эйлин ездила в город за покупками и вернулась вскоре после того, как это случилось. Сильный шум моторной лодки заглушил выстрел, так что вы даже его не слышали.

– Все правильно, – сказал я. – Потом моторка уехала, я вернулся с берега в дом, услышал звонок в дверь, открыл ее и узнал, что Эйлин Уэйд забыла ключи. Роджер был уже мертв. Она заглянула с порога в кабинет, решила, что он заснул на диване, поднялась к себе в комнату, потом пошла на кухню ставить чай. Немного погодя я тоже заглянул в кабинет, заметил, что не слышно дыхания, и понял, почему. Как положено, вызвал полицию.

– Не вижу здесь ничего загадочного, – спокойно произнес Спесер, уже другим, мягким тоном. – Револьвер принадлежал Роджеру, и всего за неделю до этого он стрелял из него у себя в спальне. Вы тогда видели, как Эйлин пыталась его отнять. А теперь сказалось все – его душевное состояние, поведение, депрессия из–за работы.

– Она вам сказала, что книга хорошая. С чего бы тут взяться депрессии?

– Ну, знаете, это всего лишь ее мнение. Может, книга и не удалась. Или, возможно, Роджеру она казалась хуже, чем на самом деле. Продолжайте. Я не дурак. Я чувствую, что это не все.

– Полицейский, который вел следствие, – мой старый приятель. Он бывалый мудрый фараон, бульдог, ищейка. Ему тоже не все нравится. Почему Роджер не оставил записки, хотя был помешан на писанине? Почему застрелился так, чтобы его нашла жена и испытала шок? Почему нарочно выбрал момент, когда я не мог услышать выстрела? Почему она забыла ключи, так что пришлось впускать ее в дом? Почему оставила его одного, когда у прислуги был выходной? Помните, она заявила, будто не знала, что я к ним приеду? Если же знала, два последних вопроса отпадают.

– Боже правый, – пробормотал Спенсер, – неужели вы хотите сказать, что этот проклятый кретин–полицейский подозревает Эйлин?

– Да, но не понимаю, какой у нее был мотив.

– Это смехотворно. Почему бы не заподозрить вас? У вас был на это весь день. У нее – всего несколько минут, к тому же она забыла ключи.

– А у меня какой мог быть мотив?

Он протянул руку назад, схватил мой коктейль и проглотил его залпом.

Осторожно поставив стакан, вынул платок, вытер губы и пальцы, на которых осталась влага с холодного стекла. Спрятал платок. Уставился на меня.

– Следствие еще продолжается?

– Не могу сказать. Знаю только одно. Сейчас им уже известно, так ли сильно он напился, чтобы потерять сознание. Если ответ положительный, могут начаться неприятности.

– И вы хотите говорить с ней, – медленно произнес он, – в присутствии свидетеля.

– Вот именно.

– Это означает одно из двух, Марлоу. Либо вы чего–то боитесь, либо считаете, что бояться следует ей. Я кивнул.

– Так что же? – Мрачно осведомился он.

– Я ничего не боюсь. Он взглянул на часы.

– Господи, надеюсь, что вы спятили.

В тишине мы молча смотрели друг на друга.

## Глава 42


К северу от ущелья Колдуотер стала ощущаться жара. Когда мы, перевалив за холмы, начали спускаться по извилистой дороге в долину Сан–Фернандо, солнце шпарило вовсю и было нечем дышать. Я покосился на Спенсера. На нем был жилет, но жара его вроде не смущала. Гораздо больше его смущало кое–что другое. Он смотрел перед собой сквозь ветровое стекло и молчал. Долину окутывал толстый слой смога. Сверху он похож на туман, но когда мы в него въехали, Спенсер не выдержал.

– Боже, а я думал, в Южной Калифорнии приличный климат, – пожаловался он. – Что здесь – жгут старые шины?

– В Беспечной Долине будет хорошо, – успокоил я его. – У них там есть океанский бриз.

– Рад, что там есть хоть что–то кроме пьяниц, – заявил он. – Судя по тому, на что я насмотрелся здесь в богатых пригородах, Роджер, переселившись сюда, совершил трагическую ошибку. Писателю нужно вдохновение, но не такое, что извлекают из бутылки. Здесь кругом сплошное загорелое похмелье. Я, разумеется, имею в виду высшие слои населения.

Я свернул, сбросил скорость на пыльном участке перед въездом в Беспечную Долину, снова выехал на асфальт, и вскоре нас встретил бриз, дувший из расщелины меж заозерных холмов. На больших гладких лужайках вращались высокие разбрызгиватели, вода, шелестя, лизала траву. В это время года большинство людей имущих разъехались кто куда. Это было видно по закрытым окнам и по тому, как садовник поставил свой пикап прямо посреди дорожки. Затем мы подъехали к дому Уэйдов, и я затормозил позади «ягуара»

Эйлин. Спенсер вылез и величественно зашагал по дорожке к подъезду. Он позвонил, дверь открылась почти сразу. На пороге стоял Кэнди в белой куртке, такой же, как всегда – смуглый красавчик с пронзительными черными глазами.

Все было в порядке.

Спенсер вошел. Кэнди бегло взглянул на меня и захлопнул дверь перед моим носом. Я подождал, но ничего не изменилось. Я нажал на кнопку звонка, зазвенели куранты. Дверь распахнулась, и Кэнди злобно оскалился.

– Пошел отсюда! Хочешь ножом в брюхо получить?

– Я приехал к м–с Уэйд.

– В гробу она тебя видела.

– Уйди с дороги, грубиян. Я по делу.

– Кэнди! – это был ее голос, и прозвучал он резко.

Не переставая скалиться, он сделал шаг назад. Я вошел и закрыл дверь.

Она стояла у дальнего конца дивана, Спенсер рядом с ней. Выглядела она на миллион долларов. На ней были белые брюки с очень высокой талией и белая спортивная рубашка с короткими рукавами, из кармана которой над левой грудью выглядывал лиловый платочек.

– Кэнди немножко распустился в последнее время, – сообщила она Спенсеру. – Рада вас видеть, Говард. Как любезно, что вы приехали в такую даль. Я не ожидала, что вы с собой кого–нибудь привезете.

– Это Марлоу привез меня на своей машине, – сказал Спенсер. – Кроме того, он хотел с вами повидаться.

– Не могу себе представить, зачем, – холодно заметила она. Наконец, взглянула на меня, но не было заметно, чтобы за неделю она успела по мне соскучиться. – Итак?

– На это сразу не ответишь, – сказал я. Она медленно опустилась на диван. Я сел на другой, напротив. Спенсер, насупившись, снял очки и протирал их, что позволяло ему хмуриться более естественно. Потом сел на мой диван, но от меня подальше.

– Я была уверена, что вы останетесь на ленч, – сказала она ему, улыбаясь.

– Сегодня не могу, спасибо.

– Нет? Ну, конечно, если вы так заняты… Значит, просто хотите посмотреть на рукопись.

– Если можно.

– Конечно. Кэнди! Ах, он ушел. Книга на столе в кабинете у Роджера.

Сейчас принесу.

Не дожидаясь ответа, он двинулся к двери. Очутившись за спиной у Эйлин, он остановился и тревожно взглянул на меня. Потом пошел дальше. Я сидел и ждал. Наконец она повернулась и окинула меня холодным отчужденным взглядом.

– Для чего вы хотели меня видеть? – отрывисто спросила она.

– Так, поговорить. Я вижу, вы опять надели этот кулон.

– Я его часто ношу. Его очень давно подарил мне близкий друг.

– Да, вы говорили. Это ведь какой–то британский военный значок?

Не снимая с цепочки, она протянула его ко мне.

– Нет, это украшение. Копия со значка. Золото с эмалью, и меньше размером, чем настоящий.

Спенсер вернулся, снова сел и положил перед собой на край столика толстую кипу желтой бумаги. Он скользнул по ней беглым взглядом и влился глазами в Эйлин.

– Можно посмотреть поближе? – попросил я.

Она перевернула цепочку, чтобы расстегнуть. Затем передала мне кулон, вернее, уронила его мне на ладонь. Потом сложила руки на коленях и стала с любопытством наблюдать за мной.

– Что тут интересного? Это значок полка под названием «Меткие Винтовки», территориального полка. Человек, который мне его подарил, вскоре пропал без вести. В Норвегии, в Андальснесе, весной этого ужасного сорокового года. – Она улыбнулась и сделала легкий жест рукой. – Он был в меня влюблен.

– Эйлин провела в Лондоне все время блитца, – заявил Спенсер бесцветным голосом. – Не могла уехать. Мы оба не обратили на него внимания.

– И вы в него были влюблены, – сказал я.

Она опустила глаза, затем вскинула голову, и наши взгляды скрестились.

– Это было давно, – сказала она. – И шла война. Все бывает в такое время.

– Тут дело было посерьезнее, миссис Уэйд. Вы, наверное, забыли, как откровенно об этом рассказывали. «Безумная, непонятная, невероятная любовь, которая приходит только раз». Это я вас цитирую. Вы и теперь не до конца его разлюбили. Чертовски мило с моей стороны, что у меня оказались те же инициалы. Наверное, это повлияло на то, что вы выбрали именно меня.

– Его имя было совершенно не похоже на ваше, – сказала она холодно. – И он умер, умер, умер.

Я протянул эмалево–золотой кулон Спенсеру. Он взял его неохотно.

– Я уже видел, – пробормотал он.

– Проверьте, правильно ли я его описываю, – сказал я. – Широкий кинжал из белой эмали с золотыми краями, острием вниз. Позади – сложенные и направленные кверху голубые эмалевые крылья. Впереди – свисток с надписью:

«Кто рискует – выигрывает».

– Как будто правильно, – подтвердил он. – Но какое это имеет значение?

– Она говорит, что это значок «Метких Винтовок», территориальной части.

Что подарил его человек, который служил в этой части и пропал без вести во время британской кампании в Норвегии, в Андальснесе весной 1940 года.

Теперь они слушали внимательно. Спенсер не сводил с меня глаз. Понял, что это все неспроста. Она нахмурила светлые брови с недоумением, может быть, непритворным, но явно враждебным.

– Это нарукавный значок, – сказал я. – Он появился, когда «Меткие Винтовки» были прикомандированы, или подчинены, не знаю, как точно сказать, специальным военно–воздушным силам. Раньше они были территориальным пехотным полком. Этот значок до 1947 года не существовал вообще. Поэтому в 1940 году никто его миссис Уэйд не дарил. Кроме того, «Меткие Винтовки» не высаживались в Норвегии в 1940 году. «Шервудские Лесные Стрелки» и «Лестерширцы» там действительно воевали. Оба полка – территориальные.

«Меткие Винтовки» – нет. Неприятно вам слушать?

Спенсер положил кулон на столик и медленно подвинул его к Эйлин. Он ничего не ответил.

– Может быть, мне лучше знать? – презрительно спросила меня Эйлин.

– Может быть, британскому военному министерству лучше знать? ? парировал я.

– Вероятно, здесь какая–то ошибка, – робко произнес Спенсер.

Я обернулся и в упор посмотрел на него.

– Можно и так считать.

– А можно считать, что я лгунья, – сказала Эйлин ледяным тоном. – Никогда не знала человека по имени Фрэнк Марстон, никогда не любила его, а он меня.

Никогда он не дарил мне копию своего полкового значка, не пропадал без вести, вообще не существовал. Я сама купила этот значок в Нью–Йорке, в лавке, где торгуют английскими товарами – сумками, башмаками ручной работы, эмблемами знаменитых школ и военных частей, безделушками с гербами и так далее. Такое объяснение вам годится, м–р Марлоу?

– Последняя часть годится. Первая – нет. Несомненно, кто–то сказал вам, что это значок «Метких Винтовок», но либо забыл объяснить, какой именно, либо сам не знал. Но Фрэнка Марстона вы знали, он служил в этой части и пропал без вести в Норвегии. Только не в 1940 году, миссис Уэйд. Это было в 1942–м, и не в Андальснесе, а на островке близ побережья, где коммандос провели молниеносный рейд, а он был в частях коммандос.

– Не вижу, что здесь такого страшного, – заявил Спенсер начальственным голосом, теребя лежавшие перед ним желтые листки. Я не понимал, подыгрывает он мне или просто разозлился. Он взял часть рукописи и подержал на руке.

– Вы их что, на вес покупаете? – спросил я. Он вздрогнул, потом выдавил из себя улыбку.

– Эйлин в Лондоне пришлось нелегко, – сказал он. – В памяти иногда все перепутывается.

Я вынул из кармана сложенную бумагу.

– Вот именно, – сказал я. – Например, за кого выходишь замуж. Это заверенная копия брачного свидетельства. Оригинал находится в Англии. Дата женитьбы – август 1942 года. В брак вступили Фрэнк Эдвард и Эйлин Виктория Сэмпсел. В каком–то смысле миссис Уэйд права. Человека по имени Фрэнк Марстон не существовало. Это было вымышленное имя, потому что в армии надо брать разрешение на женитьбу. Этот человек подделал себе имя. В армии его звали по–другому. У меня есть его послужной список. Поразительно, как люди не понимают, что все можно узнать, стоит лишь спросить.

Теперь Спенсер совсем притих. Он откинулся и пристально смотрел. Но не на меня. На Эйлин. Она ответила ему одной из тех полужалобных, полукокетливых улыбок, на которые женщины такие мастерицы.

– Но он погиб, Говард. Задолго до того, как я встретила Роджера. Какое это имеет значение? Роджер все знал. Я всегда носила девичью фамилию.

Пришлось тогда ее оставить. Эта фамилия стояла у меня в паспорте. Потом, когда его убили в бою… – Она умолкла, медленно выдохнула и тихо уронила руку на колени. – Все кончено, все прошло, все потеряно.

– А Роджер действительно знал? – осторожно спросил он.

– Кое–что знал, – сказал я. – Имя Фрэнк Марстон ему было знакомо. Я однажды спросил его об этом, и у него в глазах мелькнуло страшное выражение.

Но он не сказал, в чем дело.

Пропустив это мимо ушей, она обратилась к Спенсеру.

– Ну, конечно, Роджер все знал. – Теперь она улыбалась Спенсеру терпеливо, словно он туго соображал. Ну и приемчикам они обучены.

– Тогда зачем лгать насчет дат? – сухо осведомился Спенсер. – Зачем говорить, что человек пропал в 1.940 году, когда он пропал в 1942–м? Зачем носить значок, который он не мог подарить, и настаивать, что это его подарок?

– Может быть, я была как во сне, – мягко произнесла она. – Или, скорее, в кошмаре. Сколько моих друзей погибло в бомбежке. В те дни, говоря «спокойной ночи», мы старались, чтобы это не прозвучало как прощание навсегда. Но часто так и случалось. А прощаться с солдатами было еще хуже. Убивают всегда хороших и добрых.

Он ничего не сказал. Я тоже. Она взглянула на кулон, лежавший на столе.

Взяла его, снова повесила на цепочку на шее и спокойно откинулась назад.

– Я понимаю, что не имею права устраивать вам перекрестный допрос, Эйлин, – медленно сказал Спенсер. – Забудем об этом. Марлоу поднял слишком много шуму вокруг значка, свидетельства о браке и прочего. Честно говоря, он сбил меня с толку.

– М–р Марлоу, – безмятежно ответила она, – поднимает много шуму по пустякам. Но когда дело доходит до вещей серьезных – например, когда надо спасти человеку жизнь, – он гуляет у озера, любуется дурацкими моторками.

– И вы никогда больше не видели Фрэнка Марстона, – сказал я.

– Конечно, ведь он умер.

– Откуда вы знали, что он умер? Красный крест не сообщал о его смерти.

Он мог попасть в плен. Ее внезапно передернуло.

– В октябре 1942 года, – медленно сказала она, – Гитлер издал приказ, чтобы всех пленных коммандос передавали в гестапо. Мы все знаем, что это значит. Пытки и безвестная смерть в гестаповских застенках. – Она снова вздрогнула. Потом выпалила:

– Вы страшный человек. В наказание за пустячный обман заставляете меня переживать все это снова. А если бы кто–нибудь из ваших близких попал им в руки, и вы понимали бы, что ему выпало на долю?

Неужели так странно, что я попыталась создать себе другие воспоминания ? пусть и ложные?

– Мне нужно выпить, – заявил Спенсер. – Очень нужно. Вы позволите?

Она хлопнула в ладоши, и, как обычно, из воздуха возник Кэнди. Он поклонился Спенсеру.

– Что желаете пить, сеньер Спенсер?

– Неразбавленный виски, и побольше, – велел Спенсер.

Кэнди отправился в угол и откатил от стенки бар. Поставил на него бутылку и налил в стакан приличную порцию. Вернулся и поставил его перед Спенсером. Повернулся, чтобы уйти.

– Кэнди, – спокойно произнесла Эйлин, – может быть, м–ру Марлоу тоже хочется выпить.

Он остановился и взглянул на нее мрачно и упрямо.

– Нет, спасибо, – сказал я. – Мне не надо.

Кэнди фыркнул и удалился. Снова воцарилось молчание. Спенсер отпил половину и закурил. Обратился ко мне, не глядя на меня.

– Вероятно, миссис Уэйд или Кэнди отвезут меня обратно в Беверли Хиллз.

Или возьму такси. Насколько я понимаю, вы уже все сказали.

Я сложил копию брачного свидетельства. Убрал ее в карман.

– Уверены, что вам так будет удобнее? – спросил я у него.

– Так всем будет удобнее.

– Хорошо. – Я встал. – Наверно, глупо я поступил.

Вы крупный издатель, мозги вам положены по профессии – если я не ошибаюсь – и я думал, вы поймете, что я сюда явился не спектакль разыгрывать. – Я копался в истории и тратил собственные деньги, добывал информацию не для того, чтобы покрасоваться. Я заинтересовался Фрэнком Марстоном не потому, что его убили гестаповцы, не потому, что миссис Уэйд носит поддельный значок, не потому, что она путается в датах, не потому, что они наспех поженились в военное время. Когда я начал расследование, я вообще ничего этого не знал. Знал только его имя. И как вы думаете, откуда я его узнал?

– Несомненно, кто–то вам сказал, – отрывисто бросил Спенсер.

– Верно, м–р Спенсер. Человек, который знал его после войны в Нью–Йорке, а потом видел его здесь с женой в ресторане Чейзена.

– Марстон – довольно распространенное имя, – возразил Спенсер и прихлебнул виски. Он наклонил голову к плечу, и его правое веко еле заметно дрогнуло. Тогда я снова сел. – Даже у Фрэнка Марстона наверняка были тезки.

Например, в нью–йоркской телефонной книге девятнадцать Говардов Спенсеров.

Четверо из них просто Говарды Спенсеры без среднего инициала.

– Прекрасно, а как, по–вашему, у скольких Фрэнков Марстонов поллица было снесено снарядом замедленного действия, а потом покрыто шрамами от пластической операции?

У Спенсера отвисла челюсть. Он с трудом втянул в себя воздух. Вынул платок и промокнул виски.

– Как вы думаете, сколько Фрэнков Марстонов при этом спасали жизнь двум рэкетирам по имени Менди Менендес и Рэнди Старр? Оба живы, и память у них хорошая. Могут кое–что порассказать, когда им это нужно. Чего тут притворяться, Спенсер? Фрэнк Марстон и Терри Леннокс – одно и то же лицо.

Это доказано с абсолютной точностью.

Я не ожидал, что они подпрыгнут на шесть футов и завопят. Этого и не произошло. Но бывает молчание, которое громче крика. Оно воцарилось.

Обступило меня плотно и тяжело. Было слышно, как в кухне течет вода. За дверью послышался стук брошенной на дорожку газеты, потом негромкое фальшивое насвистывание парнишки–разносчика, отъезжающего на велосипеде.

Я почувствовал легкий укол ножом в шею. Дернулся и обернулся. Сзади стоял Кэнди с ножом. Его смуглое лицо словно окаменело, но в глазах брезжило что–то необычное.

– Ты устал, amigo, – мягко произнес он. – Дать тебе выпить?

– Спасибо, виски со льдом, – сказал я.

– De pronto, Senor.

Он защелкнул нож, уронил его в боковой карман куртки и, мягко ступая, отошел, Тут я, наконец, взглянул на Эйлин. Она наклонилась вперед, стиснув руки. Голова была опущена, и если ее лицо что–то и выражало, то этого не было видно. Когда она заговорила, в голосе ее была та же четкая пустота, что и в механическом голосе, который сообщает нам время по телефону. Если послушать его подольше, чего люди не делают, потому что им это ни к чему, он так и будет вечно отсчитывать бегущие секунды без малейшей перемены в интонации.

– Я его видела один раз, Говард. Всего один раз. Не заговорила с ним. И он со мной тоже. Он страшно изменился. Волосы поседели, а лицо… Оно стало совсем другим. Но, конечно, я его узнала, и он меня тоже. Мы посмотрели друг на друга. Вот и все. Потом он вышел из комнаты, а на следующий день ушел из ее дома. Это у Лорингов я встретила его… и ее. Вы там были, Говард. И Роджер там был. Вы, наверное, тоже его видели.

– Нас познакомили, – сказал Спенсер. – Я знал, нг ком он женат.

– Линда Лоринг потом сказала, что он просто исчез. Никаких объяснений.

Никаких ссор. Немного погодя эта женщина с ним развелась. А потом я узнала, что она снова его нашла. Он был на самом дне. И они поженились снова. Бог знает, почему. Вероятно, он сидел без денег, и ему просто было все равно. Он знал, что я замужем за Роджером. Мы не существовали друг без друга.

– Почему? – сказал Спенсер.

Кэнди без единого слова поставил передо мной стакан. Взглянул на Спенсера, тот покачал головой. Кэнди удалился. Никто не обратил на него внимания. Он был как «невидимка»? в китайском театре – человек, который передвигает вещи на сцене, а актеры и зрители ведут себя так, словно его нет.

– Почему? – повторила она. – О, вам не понять. Мы потеряли то, что между нами было. Это не восстанавливается. Он все–таки не попал в гестапо. Должно быть, нашлись и среди нацистов порядочные люди, которые не выполнили приказ Гитлера насчет коммандос. Так что он выжил и вернулся. Я все уверяла себя, что когда–нибудь найду его, но такого, как раньше – молодого, чистого душой, полного жизни. Но увидеть его мужем этой рыжей шлюхи – какая мерзость! Я уже знала про нее и Роджера. Не сомневаюсь, что Фрэнк тоже знал. И Линда Лоринг тоже – она и сама потаскуха, но не законченная. Одна порода. Вы спрашиваете, почему я не ушла от Роджера и не вернулась к Фрэнку? После того как он побывал в ее объятиях, тех же самых, в которые она с такой готовностью приняла и Роджера? Нет, спасибо. Меня такие вещи не подстегивают. Роджеру я могла простить. Он пил, не ведал, что творит. Мучился из–за работы, ненавидел себя, потому что стал продажным писакой. Он был слабый человек, отчаявшийся, не мог примириться сам с собой, но его можно было понять. Он был просто муж. От Фрэнка я ждала либо гораздо большего, либо ничего. В конце концов он стал для меня ничем.

Я отхлебнул из стакана. Спенсер допил свой виски. Он царапал пальцем обивку дивана. Забыл про кипу бумаги на столе, неоконченный роман популярного писателя, с которым было все окончено.

– Не сказал бы, что он стал ничем, – заметил я. Она вскинула глаза, равнодушно поглядела на меня и снова их опустила.

– Ничем, и даже меньше того, – произнесла она с новой, язвительной ноткой в голосе. – Он знал, что она собой представляет и женился на ней.

Затем, оттого, что она была такой, убил ее. А потом бежал и покончил с собой.

– Он ее не убивал, – сказал я, – и вы это знаете. Она легко выпрямилась и непонимающе взглянула на меня. Спенсер издал невнятный звук.

– Ее убил Роджер, – сказал я, – и это вы тоже знаете.

– Он вам сам сказал? – спокойно осведомилась она.

– Говорить было необязательно. Намекнул пару раз. В конце концов он рассказал бы мне или кому–то еще. Из него это прямо рвалось.

Она легонько покачала головой.

– Нет, м–р Марлоу. Ничего из него не рвалось. Роджер не знал, что он ее убил. Он тогда был в полном беспамятстве. Потом чувствовал беспокойство, пытался понять, что произошло, но не мог. Шок уничтожил все воспоминания.

Может быть, они и всплыли бы; может быть, это случилось в последнюю минуту его жизни, но только тогда, не раньше.

Спенсер хрипло выдавил из себя:

– Так не бывает, Эйлин.

– Почему, бывает, – возразил я. – Знаю два таких случая. Один был с пьяницей, который в беспамятстве убил женщину. Подцепил ее в баре, потом задушил ее же собственным шарфом с модной застежкой. Это было у него дома, и как все происходило, неизвестно – только она погибла, а когда его поймали, у него галстук был заколот этой застежкой, и он понятия не имел, откуда она у него.

– Так и не вспомнил? – спросил Спенсер. – Или потом признался?

– Не признался до конца. Теперь его нет, так что спросить не у кого.

Его отправили в газовую камеру. Другой случай был с человеком, раненным в голову. Он жил с богатым извращенцем – из тех, что собирают первые издания, и любят готовить изысканные блюда, и держат в тайнике за стеной очень дорогую секретную библиотеку. Они подрались, носились в драке по всему дому, из одной комнаты в другую и наконец он очутился на улице, весь в синяках, с поломанными пальцами. Понимал одно – что у него болит голова, и он не знал, как проехать обратно в Пасадену. Ездил кругами, все время подъезжал к одной и той же бензоколонке и узнавал дорогу. Там решили, что он свихнулся, и вызвали полицию. Когда он появился в очередной раз, его уже ждали.

– С Роджером такое не могло случиться, – заявил Спенсер. – Он был не более безумен, чем я.

– В пьяном виде он ничего не соображал, – возразил я.

– Я была там. Я видела, как он это сделал, – спокойно проронила Эйлин.

Я ухмыльнулся Спенсеру. Это была не лучшая моя ухмылка, но уж какая получилась.

– Сейчас она расскажет, – объявил я. – Слушайте. Сейчас расскажет. Ей уже не удержаться.

– Да, это правда, – сурово сказала она. – Некоторые вещи трудно рассказывать и про врага, тем более про собственного мужа. Если мне придется выступать свидетелем при всех, вам будет неприятно, Говард. Ваш прекрасный, талантливый автор, такой популярный и прибыльный, предстанет в жалком виде.

Он ведь был король секса, правда? На бумаге, конечно. И как же этот бедный дурак старался оправдать эту репутацию! Эта женщина была для него просто очередным трофеем. Я следила за ней. Наверно, это стыдно. Так принято говорить. Так вот, я ничего не стыжусь. Я видела всю эту мерзость. Дом для гостей, где она любила развлекаться, – уединенное местечко, с собственным гаражом, с входом сбоку, из тупика за высокими деревьями. Наступил момент, неизбежный для таких, как Роджер, когда он перестал устраивать ее в постели.

Перепил. Он решил уйти, но она с воплем выскочила за ним, совершенно голая, размахивая какой–то статуэткой. Выкрикивая отвратительные, грязные ругательства, которые я не могу повторить. Потом замахнулась на него статуэткой. Вы, конечно, понимаете, какое потрясение для мужчины – услышать от якобы утонченной женщины слова, которые пишут на стенках писсуаров. Он был пьян, ему и раньше случалось впадать в буйство, и тут это повторилось.

Он вырвал статуэтку у нее из рук. Остальное можете представить сами.

– Крови, должно быть, было много, – сказал я.

– Много? – она горько рассмеялась. – Видели бы вы его, когда он вернулся домой. Когда я побежала к своей машине, чтобы уехать, он все еще стоял и смотрел на нее. Потом нагнулся, взял ее на руки и понес в дом для гостей.

Тут я поняла, что от шока он немного отрезвел. Домой явился через час. Не говорил ни слова. Его потрясло, что я его жду. Был не то, что пьян, а словно одурманен. Лицо, волосы, весь пиджак были в крови. Я отвела его в уборную возле кабинета, раздела и почистила немного, чтобы можно было отвести его наверх в душ. Уложила в постель. Достала старый чемодан, спустилась и положила в него окровавленную одежду. Вымыла раковину, пол, потом взяла мокрое полотенце и протерла сиденье у него в машине. Поставила ее в гараж и вывела свою. Поехала к резервуару Четсвортской водокачки – а дальше сами понимаете, что я сделала с чемоданом, где лежала окровавленная одежда и полотенца.

Она умолкла. Спенсер нервно почесывал левую ладонь. Она мельком взглянула на него и продолжала.

– Пока меня не было, он встал, нашел виски и напился. На следующее утро не помнил ничего. Вернее, не сказал ни слова и вел себя так, словно мучился только от похмелья. И я ничего не сказала.

– А он не удивился, куда девалась одежда? – поинтересовался я. Она кивнула.

– Наверно, потом удивился – но промолчал. К тому времени уже все началось. Об этом сразу закричали газеты, затем исчез Фрэнк, а потом он умер в Мексике. Как я могла знать, что он погибнет? Роджер был моим мужем. Он совершил страшную вещь, но и она была страшная женщина. И он сделал это в беспамятстве. Потом газеты так же внезапно умолкли. Наверно, к этому приложил руку отец Линды. Роджер, конечно, читал прессу, но рассуждал об этом, как любой, кто просто был знаком с этими людьми.

– И вам не было страшно? – тихо спросил Спенсер.

– Я чуть не заболела от страха, Говард. Если бы он вспомнил, то, наверно, решил бы меня убить. Он был хорошим актером – как большинство писателей – и, возможно, уже все знал и выжидал удобного случая. А может, и не знал. Была надежда, что он все–таки забыл навсегда. А Фрэнка уже не было на свете.

– Если он не спросил про одежду, которую вы потом утопили в резервуаре, значит, что–то подозревал, – заметил я. – И помните, в том тексте, что он оставил в машинке – это когда он стрелял наверху, а вы пытались отнять у него револьвер – там говорилось, что из–за него умер хороший человек.

– Вот как? – глаза у нее округлились ровно настолько, насколько нужно.

– Это было напечатано на машинке. Я уничтожил эти листки по его просьбе. Решил, что вы их уже прочли.

– Никогда не читала того, что он писал у себя в кабинете.

– Читали – записку, которую он оставил, когда его увез Верингер. Даже рылись в корзине для бумаг.

– Это другое дело, – холодно возразила она. – Я пыталась выяснить, куда он делся.

– О'кей, – сказал я, откидываясь на спинку. – Вы все сказали?

Она медленно, с глубокой грустью кивнула.

– Кажется, все. В последний момент, перед тем, как застрелиться, он, наверно, вспомнил. Этого мы никогда не узнаем. Да и нужно ли?

Спенсер откашлялся.

– А какая роль во всем этом предназначалась Марлоу? Это была ваша идея – пригласить его сюда. Помните, вы меня уговорили.

– Я страшно боялась. Боялась Роджера и за Роджера. М–р Марлоу был друг Фрэнка, едва ли не последний из тех, кто его здесь видел. Фрэнк мог ему что–нибудь рассказать. Я хотела точно знать. Если он был мне опасен, нужно было иметь его на своей стороне. Если бы он узнал правду, возможно, Роджера еще удалось бы спасти.

Внезапно, вроде бы без всякой причины, Спенсер разозлился. Подался вперед и выпятил челюсть.

– Давайте–ка начистоту, Эйлин. Вот частный сыщик, у которого уже были нелады с полицией. Его держали в тюрьме. Считалось, что он помог Фрэнку – я его называю по–вашему – удрать в Мексику. Если бы Фрэнк был убийцей, это преступление. Значит, если бы Марлоу узнал правду и мог оправдаться, вы бы предпочли, чтобы он сидел в углу и отмалчивался? Так вы себе это представляли?

– Я боялась, Говард. Неужели это не понятно? Я жила в одном доме с убийцей, да еще, возможно, и с сумасшедшим. Почти постоянно оставалась с ним наедине.

– Это я понимаю, – сказал Спенсер, по–прежнему жестко. – Но Марлоу отказался у вас жить, и вы остались одна. Потом Роджер выстрелил из револьвера, и всю неделю после этого вы были одна. Потом Роджер покончил с собой, и по странному совпадению на этот раз один оказался Марлоу.

– Это верно, – ответила она. – Ну и что? При чем тут я?

– Пусть так, – сказал Спенсер. – А может, вы думали, что Марлоу, докопавшись до правды, учтет, что этот револьвер уже однажды выстрелил, и просто вручит его Роджеру с примерно такими словами: «Слушайте, старина, вы убийца, я это знаю, и ваша жена тоже. Она прекрасная женщина. Хватит ей мучаться. Да и мужу Сильвии Леннокс тоже. Будьте человеком – спустите курок, и все решат, что вы просто допились до чертиков. Пойду–ка я покурить к озеру, старина. Желаю удачи и прощайте. Кстати, вот револьвер. Если понадобится – он заряжен».

– Что за бред, Говард? Мне ничего подобного в голову не приходило.

– Вы же сказали полиции, что Роджера убил Марлоу. Это как понимать?

Она бросила на меня беглый, почти смущенный взгляд.

– Это было очень дурно с моей стороны. Я не знала, что говорю.

– Может, вы считаете, что Марлоу его застрелил? – спокойно осведомился Спенсер. Глаза у нее сузились.

– Ну что вы, Говард. Зачем ему это? Какое чудовищное предположение.

– Почему? – пожелал узнать Спенсер. – Что здесь чудовищного? Полиция тоже так подумала. А Кэнди подсказал им мотив. Он заявил, что в ту ночь, когда Роджер выстрелил в потолок, а потом уснул со снотворным, Марлоу провел два часа у вас в спальне.

Она залилась краской до корней волос и растерянно уставилась на него.

– И на вас ничего не было надето, – свирепо продолжал Спенсер. – Так сказал Кэнди.

– Но на предварительном слушании… – начала она дрожащим голосом.

Спенсер перебил ее.

– Полиция не поверила Кэнди. Поэтому на слушании он этого не рассказывал.

– О–о… – во вздохе послышалось облегчение.

– Полиция, – холодно сказал Спенсер, – заподозрила также и вас. И подозревает до сих пор. Им не хватает только мотива. По–моему, теперь его нетрудно найти.

Она вскочила.

– Прошу вас обоих покинуть мой дом, – гневно бросила она. – И чем скорее, тем. лучше.

– Так как же, да или нет? – спокойно спросил Спенсер, не двигаясь с места – только потянулся за стаканом, но обнаружил, что он пуст.

– Что – да или нет?

– Застрелили вы Роджера или нет? Она застыла, не сводя с него глаз.

Кровь от лица отхлынула. Оно было бледное, напряженное и злое.

– Я задаю вам тот вопрос, который будут задавать на суде.

– Меня не было дома. Я забыла ключи. Пришлось звонить, чтобы попасть в дом. Когда я вернулась, он был уже мертв. Это все известно. Ради бога, что на вас нашло?

Он достал платок и вытер губы.

– Эйлин, я бывал в этом доме раз двадцать. У вас же днем дверь никогда не запирается. Я не утверждаю, что вы его застрелили. Я просто спрашиваю. И не говорите, что у вас не было такой возможности. Наоборот, вам это было легко сделать.

– Значит, я убила собственного мужа? – медленно, раздумчиво спросила она.

– Если считать, – тем же равнодушным тоном сказал Спенсер, – что это ваш настоящий муж. Когда вы за него выходили, то уже были замужем.

– Спасибо, Говард. Спасибо вам большое. Последняя книга Роджера, его лебединая песня, лежит перед вами. Забирайте и уходите. И, по–моему, вам лучше позвонить в полицию и поделиться своими соображениями. На этой очаровательной ноте и закончится наша дружба. До свидания, Говард. Я очень устала, у меня болит голова. Пойду к себе, лягу. Что касается м–ра Марлоу ? конечно, это он вас так настроил – могу только сказать, что если он не убил Роджера буквально, то несомненно довел его до смерти.

Она повернулась, чтобы уйти. Я резко бросил:

– Минуточку, миссис Уэйд. Доведем разговор до конца. Не стоит обижаться. Мы все хотим, как лучше. Этот чемодан, который вы бросили в Четсвортский резервуар – тяжелый он был?

Она остановилась, глядя на меня.

– Я же сказала – старый чемодан. Да, очень тяжелый.

– Как же вы его перетащили через такой высокий проволочный забор вокруг резервуара?

– Что? Через забор? – она беспомощно развела руками. – Наверно, в опасной ситуации силы удваиваются. Как–то перетащила, вот и все.

– Там нет никакого забора, – сказал я.

– Нет никакого забора? – механически повторила она, словно не понимая.

– И пиджак Роджера не был вымазан в крови. И Сильвию Леннокс убили не на улице, а в доме для гостей, на постели. И крови практически не было, потому что это был уже труп. Сперва ей прострелили голову, а статуэткой по лицу колошматили уже мертвую. У покойников, миссис Уэйд, кровь из ран почти не льется.

Она презрительно скривила губы.

– Наверно, вы там сами были, – надменно заявила она.

И двинулась прочь.

Мы смотрели ей вслед. Она спокойно и грациозно поднялась по лестнице, скрылась у себя в спальне, и дверь захлопнулась мягко, но решительно.

Наступило молчание.

– При чем тут проволочный забор? – растерянно спросил Спенсер. Он нервно дергал головой, вспотел и раскраснелся. Держался молодцом, но ему было нелегко.

– Я сблефовал, – объяснил я. – Никогда не был у этого Четсвортского резервуара, не знаю даже, как он выглядит. Может, там есть забор, а может, и нет.

– Понятно, – сокрушенно сказал он. – Но, главное, что и она этого не знает.

– Конечно, нет. Она убила их обоих.

## Глава 43


Тут возникло легкое движение, и возле дивана появился Кэнди. В руке у него был складной нож. Глядя на меня, он нажал кнопку, и выскочило лезвие.

Снова нажал кнопку, и лезвие исчезло в рукоятке. Глаза у него ярко поблескивали.

– Million de pardones. Senor, – сказал он. – Я насчет вас ошибся. Она убила босса. Наверно, мне… – Он умолк, и лезвие выскочило снова.

– Нет. – Я встал и протянул руку. – Отдай нож, Кэнди. Ты всегда лишь хороший слуга–мексиканец. Они пришьют тебе это дело с восторгом. Им бы очень кстати пришлась такая дымовая завеса. Ты не понимаешь, о чем я говорю.

Поверь мне. Они так все изгадили, что теперь, даже если захотят, не могут исправить. К тому же и не хотят. Из тебя вытянут признание, не успеешь ты назвать свое полное имя. И через три недели будешь уже загорать в Сан–Квентине с пожизненным приговором.

– Я же сказал – я не мексиканец. Чилиец из Винья дель Мар, около Вальпараисо.

– Дай нож, Кэнди. Я все это знаю. Ты свободен. Скопил денег. Наверное, дома у тебя восемь братьев и сестер. Не дури и уезжай, откуда приехал. Твоя служба кончена.

– Работу найти легко, – спокойно сказал он. Потом протянул руку и уронил нож мне на ладонь. – Ради тебя это делаю.

Я спрятал нож в карман. Он посмотрел на галерею.

– La Senora – что будем делать?

– Ничего. Совсем ничего. Сеньора очень устала. Жила в большом напряжении. Хочет покоя.

– Мы должны позвонить в полицию, – твердо заявил Спенсер.

– Зачем?

– Боже мой, Марлоу – должны, и все.

– Завтра. Забирайте свой неоконченный роман и пошли.

– Надо вызвать полицию. Существует же закон.

– Ничего такого не надо. Какие у вас улики? Мухи не прихлопнешь.

Грязную работу предоставьте блюстителям закона. Пусть юристы попотеют.

Законы пишутся, чтобы адвокаты разносили их в пух и прах перед другими юристами, под названием судьи, а следующие судьи заявляли, будто первые не правы, а Верховный суд – что не правы вторые. Конечно, закон существует. Мы в нем сидим по самую шею. Нужен он только юристам для их бизнеса. Как вы думаете – долго продержались бы крупные гангстеры, если бы юристы не объяснили, как им надо работать.

Спенсер сердито сказал:

– Не в том дело. В этом доме убили человека. И не в этом дело, что это был писатель, очень крупный и известный. Это был человек, и мы с вами знаем, кто его убил. Существует же правосудие.

– Завтра.

– Вы же ее покрываете! Чем вы лучше ее? Что–то я в вас начинаю сомневаться, Марлоу. Если бы вы были начеку, то могли бы спасти ему жизнь. В каком–то смысле вы дали ей совершить убийство. А то, что произошло сегодня, просто спектакль, и не более того.

– Верно. Любовная сцена. Заметили, что Эйлин от меня без ума? Когда все утихнет, мы, может, и поженимся. С деньгами у нее, конечно, порядок. Я на этой семье еще ни цента не заработал. Сколько мне еще ждать?

Он снял очки и протер их. Вытер пот под глазами, водрузил очки на место и стал смотреть под ноги.

– Простите, – сказал он. – Для меня это была жуткая встряска. Достаточно страшно уже то, что Роджер покончил с собой. Но от этой второй версии я чувствую себя совершенно раздавленным, – просто от того, что все узнал. – Он поднял на меня глаза. – Могу я на вас надеяться?

– В каком смысле?

– Что вы поступите правильно… в любом случае. – Он нагнулся, взял кипу желтой бумаги под мышку. – Впрочем, не обращайте на меня внимания. Наверно, вы знаете, что делать. Издатель я приличный, но эти дела не по моей части.

Ханжа я, наверно, черт бы меня побрал.

Он прошел мимо меня. Кэнди отступил, потом, быстро обогнав его, распахнул входную дверь. Спенсер вышел, бегло ему кивнул. Я двинулся следом.

Поравнявшись с Кэнди, я остановился и посмотрел ему в черные глаза.

– Без фокусов, амиго, – предупредил я.

– Сеньора очень устала, – тихо ответил он. – Пошла в спальню. Ее нельзя беспокоить. Ничего не знаю, сеньор. No me Acuerdo de nada… A sus ordenes, senor.

Я вынул из кармана нож и отдал ему. Он улыбнулся.

– Мне никто не доверяет, но я доверяю тебе, Кэнди.

– Lo mismo, senor. Muchas gracias.

Спенсер был уже в машине. Я сел за руль, включил мотор, дал задний ход и повез его обратно в Беверли Хиллз. Высадил его у бокового входа в гостиницу.

– Я всю дорогу думал, – сообщил он, вылезая. – Она, вероятно, немного помешана. Вряд ли ее будут судить.

– Ни за что не будут, – сказал я. – Но она этого не знает.

Он повозился с кипой желтой бумаги, которую держал под мышкой, кое–как выровнял ее и кивнул мне. Я смотрел, как он тянет на себя тяжелую дверь и входит в гостиницу. Потом я отпустил тормоз, «олдс» скользнул прочь от белого тротуара, и больше я никогда не видел Говарда Спенсера.

## Глава 44


Я приехал домой поздно, усталый и подавленный. Был один из тех вечеров, когда в воздухе висит тяжесть, а ночные шумы кажутся приглушенными и далекими. Сквозь туман виднелась равнодушная луна. Я походил по дому, поставил несколько пластинок, но музыки почти не слышал. Казалось, где–то раздается мерное тиканье, хотя в доме тикать было нечему. Звук пульсировал у меня в голове. Я был человек–часы, отсчитывающий секунды до чьей–то смерти.

Я вспомнил, как в первый раз увидел Эйлин Уэйд, и во второй, и третий, и четвертый. Но потом ее образ расплылся. Она перестала казаться мне реальной. Когда узнаешь, что человек – убийца, он сразу теряет реальность.

Есть люди, которые убивают из ненависти, или от страха, или из корысти. Есть убийцы хитрые, которые планируют все заранее и надеются, что их не поймают.

Есть разъяренные убийцы, которые вообще не думают. А есть убийцы, влюбленные в смерть, для которых убийство – это нечто вроде самоубийства. Они все слегка помешаны, но не в том смысле, какой имел в виду Спенсер.

Было почти светло, когда я, наконец, лег в постель.

Из черного колодца сна меня выдернуло дребезжание телефона. Я перевернулся, спустил ноги, нащупывая туфли, и понял, что проспал не больше двух часов. Чувствовал я себя, как полупереваренный обед. Я с трудом поднялся, побрел в гостиную, стащил трубку с аппарата и сказал в нее:

– Подождите минутку.

Положив трубку, я пошел в ванную и плеснул себе в лицо холодной водой.

За окном раздавалось мерное щелканье. Я рассеянно выглянул и увидел смуглое бесстрастное лицо. Это был садовник–японец, приходивший раз в неделю, которого я прозвал Жестокий Джек. Он подравнивал кусты – так, как это умеет делать только садовник–японец. Просишь его прийти раз пять, он все время отвечает: «на той неделе», а потом является в шесть утра и начинает стричь кусты под окном твоей спальни.

Я вытер лицо и вернулся к телефону.

– Да?

– Это Кэнди, сеньор.

– Доброе утро, Кэнди.

– La senora es muerta.

Умерла. Какое холодное черное бесшумное слово на всех языках. Она умерла.

– Надеюсь, ты тут ни при чем?

– Я думаю, лекарство. Называется демерол. Я думаю, сорок, пятьдесят в бутылочке. Теперь пустая. Не ужинала вчера вечером. Сегодня утром я влезаю по лестнице и смотрю в окно. Одета, как вчера днем. Я взломаю дверь. La senora es muerta. Frio como Agua de nieve.

Холодная как ледяная вода.

– Ты звонил кому–нибудь?

– Si. El доктор Лоринг. Он вызвал полицию. Еще не приехали.

– Д–ру Лорингу, вот как? Он всегда опаздывает.

– Я не показываю ему письмо, – сказал Кэнди.

– Кому адресовано письмо?

– Сеньору Спенсеру.

– Отдай полиции, Кэнди. Д–ру Лорингу не давай. Только полиции. И вот еще что, Кэнди. Не скрывай ничего, не ври им. Мы к вам приезжали. Расскажи правду. На этот раз правду и всю правду.

Наступила короткая пауза. Потом он сказал:

– Si. Я понял. Hasta la vista, amigo. – Повесил трубку. Я набрал номер «Риц–Беверли» и попросил Говарда Спенсера.

– Минутку, пожалуйста. Соединяю с регистрацией. Мужской голос сказал:

– Регистрация. Что вам угодно?

– Я просил Говарда Спенсера. Знаю, что сейчас рано, но это срочно.

– М–р Спенсер вчера уехал. Улетел восьмичасовым самолетом в Нью–Йорк.

– Извините. Я не знал.

Я прошел на кухню сварить кофе – целое ведро. Крепкого, густого, горького, обжигающего, беспощадного. Кровь для жил усталого человека.

Берни Олз позвонил мне пару часов спустя.

– Ну, умник, – произнес он. – Давай к нам, на мученья.

Все было, как в прошлый раз, только пораньше, днем, и мы сидели в кабинете капитана Эрнандеса, а шериф находился в Санта–Барбаре, открывал там праздник, Неделю Фиесты. В кабинете собрались капитан Эрнандес, Берни Олз, помощник коронера, д–р Лоринг, который выглядел так, словно его взяли за незаконный аборт, и работник прокуратуры по имени Лофорд, высокий, худой и бесстрастный. Поговаривали, что его брат – хозяин подпольной лотереи в районе Центральной авеню.

Перед Эрнандесом лежало несколько исписанных листков почтовой бумаги нежно–розового цвета, с необрезанными краями, текст написан зелеными чернилами.

– Мы собрались неофициально, – начал Эрнандес, когда все устроились поудобнее на неудобных жестких стульях. – Без стенограммы и магнитофона.

Говорите, что хотите. Д–р Вайс – представитель коронера, который будет решать, понадобится ли слушать дело. Д–р Вайс?

Это был толстый, бодрый человек, вроде бы знающий специалист.

– По–моему, не понадобится, – сказал он. – Пока что все указывает на наркотическое отравление. Когда прибыла скорая помощь, женщина еще дышала, но очень слабо, была в глубокой коме, все рефлексы отрицательны. На этой стадии редко удается спасти одного из ста. Кожа была холодная, дыхание почти не прослушивалось. Слуга решил, что она мертва. Она умерла примерно час спустя. Насколько я понимаю, она была подвержена сильным приступам бронхиальной астмы. Д–р Лоринг выписал демерол на случай припадка.

– Есть сведения или выводы о количестве принятого демерола, д–р Вайс?

– Смертельная доза, – ответил он с легкой улыбкой. – Сразу это определить нельзя, не зная ее анамнеза, степени сопротивляемости организма. По ее признанию она приняла две тысячи триста миллиграммов, что в четыре–пять раз превышает смертельную дозу для людей, не являющихся наркоманами. – Он вопросительно взглянул на Лоринга.

– Миссис Уэйд не была наркоманкой, – холодно сообщил д–р Лоринг. – Ей была предписана доза одну–две таблетки – пятьдесят миллиграммов каждая.

Максимально я бы разрешил не более трех–четырех в сутки.

– Но вы ей выписали пятьдесят одним махом, – заметил капитан Эрнандес.?

Не считаете, что опасно держать дома это лекарство в таком количестве? И часто у нее бывали приступы астмы?

Д–р Лоринг презрительно улыбнулся.

– Для всякой астмы характерны перемежающиеся приступы. У нее ни разу не наступил так называемый «статус астматикус», когда пациенту грозит опасность задохнуться.

– Хотите что–нибудь добавить, д–р Вайс?

– Ну… – медленно произнес д–р Вайс, – если бы она не оставила записки, и мы бы совсем не знали, сколько она приняла, можно было бы считать это случайностью. Сверхдоза по ошибке. Здесь недолго перебрать. Точно будем знать завтра. Господи боже, Эрнандес, вы ведь не собираетесь скрывать ее записку?

Эрнандес насупился, уставившись в стол.

– Я просто поинтересовался. Не знал, что астму лечат наркотиками.

Каждый день узнаешь что–то новое. Лоринг вспыхнул.

– Я же сказал, капитан, – это была крайняя мера. Врач может и не успеть.

Астматические приступы возникают весьма неожиданно.

Эрнандес скользнул по нему взглядом и повернулся к Лофорду.

– Что скажут у вас в конторе, если я передам это письмо в газеты?

Помощник прокурора бесстрастно посмотрел на меня.

– Что здесь делает этот парень, Эрнандес?

– Я его пригласил.

– Откуда мне знать, что он не перескажет какому–нибудь репортеру все, что здесь говорится?

– Да, он любитель поболтать. Вы с этим столкнулись, когда его засадили.

Лофорд усмехнулся, потом откашлялся.

– Я читал так называемое признание, – четко произнес он. – И не верю ни единому слову. Известно, что на ее долю выпало эмоциональное напряжение, потеря близкого человека, употребление наркотиков, стресс военного времени в Англии, под бомбежками, тайный брак, появление этого человека, и так далее.

У нее, несомненно, возникло болезненное чувство вины, и она пыталась очиститься от него способом перенесения.

Он замолчал и поглядел вокруг, но увидел лишь абсолютно непроницаемые лица.

– Не могу говорить за прокурора, но, по–моему, даже если бы эта женщина осталась в живых, это письмо не дает оснований передавать дело в суд.

– Поскольку вы уже поверили одному письму, вам не хочется верить другому, которое ему противоречит, – язвительно бросил Эрнандес.

– Потише, Эрнандес. Всякий орган правосудия должен принимать в расчет общественное мнение. Если бы ее признание попало в газеты, у нас были бы неприятности. Наверняка. Немало развелось всяких реформистских болтунов, которые только и ждут шанса воткнуть нам нож в спину. Большое жюри и так уже в истерике из–за того, как отделали на прошлой неделе нашего лейтенанта из отдела по борьбе с пороком.

Эрнандес сказал:

– Ладно, это ваши заботы. Подпишите мне расписку.

Он собрал розовые листки, и Лофорд подписал квитанцию. Затем взял письмо, сложил, сунул во внутренний карман и вышел.

Д–р Вайс встал. Добродушный, уверенный, бесстрастный.

– Прошлое слушание по делу семьи Уэйдов провели слишком быстро, – сказал он. – Думаю, на этот раз не стоит его проводить вообще.

Он кивнул Олзу и Эрнандесу, церемонно пожал руку Лорингу и ушел. Лоринг встал, готовясь уйти, потом заколебался.

– Итак, я могу сообщить некоему заинтересованному лицу, что дальнейшего расследования не предвидится? – чопорно осведомился он.

– Простите, что так надолго оторвали вас от пациентов, доктор.

– Вы не ответили на мой вопрос, – резко бросил Лоринг. – Предупреждаю вас…

– Катись отсюда, – сказал Эрнандес.

Д–р Лоринг еле удержался на ногах от ужаса. Затем повернулся и быстрыми неверными шагами вышел из комнаты. Дверь закрылась, и прошло с полминуты, прежде чем нарушилось молчание. Эрнандес встряхнулся и закурил. Потом поглядел на меня.

– Ну? – сказал он.

– Что «ну»?

– Чего вы ждете?

– Значит, это конец? Крышка? Капут?

– Объясни ему, Берни.

– Конечно, конец, – сказал Олз. – Я уже совсем было собрался вытащить ее на допрос. Уэйд не мог сам застрелиться. Слишком высокий процент алкоголя в мозгу. Но, как я вам говорил, для убийства не хватало мотива. У нее в письме, может, и не все правда, но оно доказывает, что она за мужем шпионила. Знала расположение дома для гостей в Энсино. Эта дамочка Леннокс отбила у нее обоих мужчин. Что произошло в доме для гостей, оставляю на ваше воображение. Один вопрос вы забыли Спенсеру задать. Был ли у Уэйда маузер ППК. Да, у него был небольшой автоматический маузер. Мы сами спросили сегодня Спенсера по телефону. Уэйд в пьяном виде терял рассудок. Несчастный подонок либо думал, что убил Сильвию Леннокс, либо действительно ее убил, либо догадывался, что ее убила его жена. В любом случае он рано или поздно все это выложил бы. Конечно, пьянствовать он начал уже давно, но ведь он был женат на красивом ничтожестве. Мексиканец про это знает. Он, мерзавец, вообще почти все знает. Она была воплощенная мужская мечта, но и сама жила в мечте или во сне. Часть ее души была здесь, но другая часть – в прошлом. А если ее иногда к кому–нибудь и тянуло, то не к мужу. Понятно я объясняю?

Я не ответил.

– Вы ведь сами с ней чуть не спутались, правда?

И на это я не ответил.

Олз и Эрнандес оба горько усмехнулись.

– Не такие уж мы кретины, – продолжал Олз. – Поняли, что в этой истории с ее раздеванием есть доля правды. Вы насели на Кэнди, и он не стал спорить.

Он был сбит с толку, обижен, он любил Уэйда и хотел знать все точно. А узнав, пустил бы в ход нож. Все это он считал своим личным делом. Он за Уэйдом не шпионил, не стучал на него. Жена Уэйда шпионила и нарочно путала карты, чтобы заморочить мужу голову. Все сходится. В конце, по–моему, она его стала бояться. И Уэйд не сбрасывал ее ни с какой лестницы. Она случайно поскользнулась, а он хотел ее поймать. Это Кэнди тоже видел. – Все равно не понятно, почему она хотела, чтобы я жил у них в доме.

– Могу назвать несколько причин. Есть такой известный прием. Любой полицейский сталкивается с ним сто раз в жизни. Вы были неизвестной величиной – помогли Ленноксу бежать, дружили с ним и, возможно, были посвящены в его тайны. Что он знал и что он вам сказал? Он взял с собой револьвер, из которого убили Сильвию, и знал, что из него стреляли. Она могла подумать, что он так поступил ради нее. То есть знал, что стреляла она. Когда он покончил с собой, она решила, что наверняка знал. Но как быть с вами? Вы по–прежнему оставались неизвестной величиной. Она хотела вытянуть из вас все, что можно. Обаяния у нее хватало, а тут и предлог подвернулся, чтобы с вами познакомиться. А если бы ей понадобился козел отпущения, вы и на это годились.

– Слишком уж много она, по–вашему, знала, – возразил я.

Олз сломал сигарету пополам и стал жевать половинку. Вторую засунул за ухо.

– Еще одно объяснение – ей был нужен мужчина, здоровенный парень, который сумел бы ее задушить в объятиях и воскресить ее мечту.

– Она меня ненавидела, – сказал я. – Это не подходит.

– Конечно, – сухо вставил Эрнандес. – Вы ее оттолкнули. Но это она бы пережила. А потом вы взорвали перед ней мину, да еще при Спенсере.

– По–моему, ребята, вы недавно были у психиатра.

– Черт побери, – сказал Олз, – не знаете вы, что ли? Да они от нас не вылезают. Двое у нас просто на зарплате. Наш бизнес стал филиалом врачебного рэкета. Так и лезут в тюрьму, в суд, на допросы. Пишут доклады по пятнадцать страниц, почему какой–нибудь недоносок ограбил винную лавку, или изнасиловал школьницу, или сбывал наркотики в старших классах. Через десять лет мы с Эрнандесом вместо того, чтобы стрелять в тире и подтягиваться на турнике, будем заниматься тестами Роршаха и словесными ассоциациями. На дело будем выезжать с детектором лжи и сывороткой правды в черном чемоданчике. Жалко, не попались нам те четверо макак, которые обработали Большого Вилли Магоуна.

Мы бы им устроили адаптацию и научили любить своих мамочек.

– Так я пойду, пожалуй?

– Не убедили мы вас? – спросил Эрнандес, щелкая резиновой ленточкой.

– Почему, убедили. Дело умерло. Она умерла, все умерли. Все улажено, официально и аккуратно, как полагается. Осталось идти домой и про все забыть. Так и сделаю.

Олз достал из–за уха полсигареты, взглянул на нее, словно удивляясь, как она туда попала, и швырнул через плечо.

– Что вы скулите? – сказал Эрнандес. – Если б у нее запас револьверов не кончился, она бы и вас добавила для круглого счета.

– Между прочим, – угрюмо заметил Олз, – телефон вчера тоже работал.

– Ну, конечно, – сказал я. – Вы бы примчались со всех ног и выслушали бы запутанный рассказ, где она призналась бы только в мелком обмане. Сегодня утром вы имеете полное, как я надеюсь, признание. Вы не дали мне его прочесть, но ради любовного письмеца вряд ли бы вы стали вызывать прокурора.

Если бы по делу Леннокса вовремя как следует поработали, кто–нибудь раскопал бы его послужной список, узнал, где его ранили, и все остальное. А попутно всплыла бы и связь с Уэйдами. Роджер Уэйд знал, кто такой Фрэнк Марстон. И еще один частный сыщик знал, на которого я случайно вышел.

– Возможно, – согласился Эрнандес, – но полицейское следствие так не ведут. Если дело уже закрыто, его не ворошат снова. Даже если никто не нажимает, чтобы скорее с ним покончить. Я расследовал сотни убийств. В большинстве случаев все концы сходятся, и закон вступает в силу. Бывает, что и остаются какие–то неясности. Но когда есть мотив, средство, возможность, бегство, письменное признание и сразу за ним самоубийство, этого более чем достаточно. Ни одна полиция в мире не станет выделять дополнительного времени и людей, чтобы оспаривать очевидное. В пользу Леннокса было всего два аргумента: во–первых, некоторые считали, что он славный парень и не способен на убийство; во–вторых, были и другие, кто мог прикончить Сильвию.

Но другие не удирали, не писали признаний, не пускали себе пулю в лоб. Это все сделал он. А что касается «славного парня», то примерно шестьдесят–семьдесят процентов убийц, которые расстаются с жизнью в газовой камере, на горячем стуле или на виселице, были, по мнению их соседей, безобидны, хорошо воспитанные люди, как миссис Роджер Уэйд. Хотите прочесть, что она написала в своем письме? Ладно, читайте. Мне нужно в мэрию.

Он встал, открыл ящик и выложил на стол папку.

– Здесь пять фотокопий, Марлоу. Если попадетесь мне за чтением, вам не поздоровится.

Он подошел к двери, потом обернулся и позвал Олза:

– Хотите, вместе побеседуем с Пешореком?

Олз кивнул и вышел за ним вслед. Оставшись один, я открыл папку и увидел черно–белые фотокопии. Потом, дотрагиваясь только до краев, пересчитал их. Их было шесть штук, каждая по несколько страниц, сколотых вместе. Я взял одну копию, свернул ее в трубку и спрятал в карман. Потом стал читать следующую, лежавшую в папке сверху. Дочитав, сел и стал ждать.

Примерно через десять минут Эрнандес вернулся один. Он снова сел за стол, перебрал фотокопии и убрал папку в ящик.

Он вскинул на меня бесстрастный взгляд.

– Довольны?

– Лофорд знает, что вы сделали копии?

– Я ему не говорил. Берни – тоже. Берни сам их изготовил. А что?

– А вдруг одна копия пропадет? Он презрительно улыбнулся.

– Не пропадет. Но все равно, мы тут ни при чем. В прокуратуре тоже есть копировальная машина.

– Вы ведь не слишком любите прокурора Спрингера, капитан?

Он удивился.

– Я? Я всех люблю, даже вас. Убирайтесь отсюда к черту, мне работать надо. Я встал. Внезапно он спросил:

– Оружие при себе имеете?

– Как когда.

– У Большого Вилли Магоуна было два револьвера. Интересно, почему он их не пустил в ход.

– Наверно, думал, что его и так испугаются.

– Возможно, – небрежно заметил Эрнандес. Взял резиновую ленточку и стал растягивать на больших пальцах. Тянул все сильнее и сильнее. Наконец, она не выдержала и лопнула. Он потер палец, по которому ударил конец резинки. – Если долго тянуть, никто не выдержит, – сказал он. – Даже самый страшный на вид.

Ну, пока.

Я вышел за дверь и быстро покинул здание. Дурачком я был, дурачком и остался.

## Глава 45


Вернувшись в свою контору на шестом этаже Кауэнга–билдинг, я разыграл обычную партию с утренней почтой. Прорезь для писем – стол – корзина.

Плотник – Сапожник – Портной. Сдул пыль со стола и разложил на нем фотокопию. Свертывал я ее аккуратно, и трещин не было.

Я снова перечитал признание. Оно было достаточно подробным и вполне ясным для любого непредубежденного человека. Эйлин Уэйд убила жену Терри в приступе дикой ревности, а потом, когда предоставилась возможность, убила и Роджера, так как была уверена, что он знает. Выстрел в потолок у него в спальне в ту ночь подстроила тоже она. Непонятно – теперь уже навсегда ? было одно: почему Роджер Уэйд молчал и не сопротивлялся. Должен же был понимать, чем это кончится. Видно, он махнул на себя рукой, и ему стало наплевать. Его профессией были слова, почти для всего он находил слова, а вот для этого не нашел.

«У меня осталось сорок шесть таблеток демерола, – писала она. – Сейчас я приму их все и лягу. Дверь заперта. Очень скоро меня уже нельзя будет спасти. Говард, постарайтесь понять. У меня за спиной стоит смерть. Каждое слово здесь – правда. Я ни о чем не жалею – разве, может быть, о том, что я не застала их вместе и не убила вместе. Не жаль мне и Фрэнка, которого здесь звали Терри Ленноксом. От того человека, которого я любила и за которого вышла замуж, осталась одна пустая оболочка. Он перестал для меня существовать. Когда он вернулся с войны, и я снова увидела его в тот день, сперва я его не узнала. Он–то узнал меня сразу. Лучше бы ему умереть молодым в снегах Норвегии, моему любимому, которого я отдала смерти. Он вернулся другом бандитов, мужем богатой шлюхи, испорченным, погибшим человеком, а в прошлом, может быть, мошенником. От времени все грубеет, снашивается, покрывается морщинами. Жизнь не потому трагична, Говард, что красота умирает молодой, а потому, что она делается старой и гнусной. Со мной этого не случится. Прощайте, Говард».

Я положил фотокопию в ящик стола и запер его. Пора было поесть, но что–то не хотелось. Я достал из стола свою дежурную бутылку, налил себе порцию, затем снова снял с крючка телефонную книгу и поискал номер редакции «Ежедневника». Набрал и попросил девушку соединить меня с Лонни Морганом.

– М–р Морган приходит не раньше четырех. Попробуйте позвонить в мэрию, в комнату прессы.

Я позвонил в мэрию. Нашел Лонни. Он меня еще не забыл.

– Вам, говорят, в последнее время скучать не приходилось.

– У меня есть для вас материал, если хотите. Думаю, что вы его не возьмете.

– Да? И какой же?

– Фотокопия признания в двух убийствах.

– Где вы находитесь?

Я сказал. Он попросил рассказать поподробнее. Я не стал этого делать по телефону. Он сказал, что уголовными делами не занимается. Я ответил, что все равно он репортер, причем единственной независимой газеты в городе. Он все–таки продолжал спорить.

– Где вы достали эту штуку? Откуда я знаю, что стоит на нее тратить время?

– Оригинал в прокуратуре. Они его из рук не выпустят. Там говорится о вещах, которые они давно похоронили.

– Я вам перезвоню. Должен согласовать в верхах.

Мы повесили трубки. Я сходил в закусочную, съел сандвич с куриным салатом и выпил кофе. Кофе был переваренный, а сандвич не намного вкуснее, чем лоскут, оторванный от старой рубахи. Американцы могут съесть любую дрянь, если засунуть ее между ломтями поджаренного хлеба и скрепить парой зубочисток, а сбоку будет торчать зеленый салат, предпочтительно слегка увядший, Примерно в три тридцать ко мне явился Лонни Морган. Он был все такой же, – худой, длинный и жилистый образчик усталой и бесстрастной человеческой породы, – что подвозил меня домой из тюрьмы. Вяло пожав мне руку, извлек смятую пачку сигарет.

– М–р Шерман – наш главный редактор – сказал, чтобы я к вам съездил и посмотрел материал.

– Пока что это не для печати. У меня есть ряд условий. – Я отпер стол и дал ему фотокопию. Он пробежал все четыре страницы быстро, а потом еще раз, медленнее. Оживления в нем было заметно столько же, сколько в гробовщике на дешевых похоронах.

– Дайте–ка телефон.

Я подвинул к нему аппарат. Он набрал номер, подождал и сказал:

– Это Морган. Дайте мне м–ра Шермана. – Подождал, поговорил еще с какой–то дамой, потом соединился со своим собеседником, попросил его перейти к другому телефону и перезвонить мне.

Повесив трубку, он поставил телефон себе на колени и прижал кнопку указательным пальцем. Раздался звонок, он поднес трубку к уху.

– Вот материал, м–р Шерман.

Он стал читать медленно и отчетливо. В конце наступила пауза. Потом:

– Минутку, сэр. – Он опустил трубку и взглянул на меня. – Он хочет знать, как вы это достали. Я перегнулся и забрал у него фотокопию.

– Скажите, чтобы не лез не в свое дело. Где я достал – дело другое. Там на обороте штамп.

– М–р Шерман, это, по всей видимости, официальный документ из конторы шерифа Лос–Анджелеса. Думаю, что подлинность проверить легко. И за него назначена цена.

Он послушал еще, потом сказал:

– Хорошо, сэр. Сейчас. – Подвинул телефон ко мне через стол. – Хочет с вами поговорить. Голос был властный, отрывистый.

– М–р Марлоу, каковы ваши условия? Помните, что «Ежедневник» ? единственная газета в Лос–Анджелесе, которая вообще согласится обсуждать этот вопрос.

– О деле Леннокса вы не так уж много писали, м–р Шерман.

– Это я знаю. Но в то время оно казалось просто сенсационным скандалом.

Не было сомнений в том, кто виновен. Теперь, если ваш документ подлинный, дело меняется. Каковы ваши условия?

– Вы печатаете признание полностью в форме фотокопии или не печатаете вовсе.

– Сперва его надо проверить. Это вы понимаете?

– Проверить невозможно, м–р Шерман. Если вы обратитесь к прокурору, он либо начнет все отрицать, либо передаст материал всем газетам в городе. У него нет другого выхода. Если обратитесь в контору шерифа, они адресуют вас в прокуратуру.

– Об этом не беспокойтесь, м–р Марлоу. Как проверить, мы сообразим. Как насчет ваших условий?

– Я же вам сказал.

– Вот как. Вы не требуете оплаты?

– Деньгами – нет.

– Ну, что ж, вам виднее. Можно мне Моргана? Я передал телефон Лонни Моргану.

Он кратко переговорил с шефом и повесил трубку.

– Согласился, – сообщил он. – Я забираю фотокопию, он сам проверит.

Сделает так, как вы просили. В печати, уменьшенное вдвое, это займет примерно половину первой полосы.

Я отдал ему фотокопию. Он потянул себя за кончик длинного носа.

– Не обидитесь, если я скажу, что, на мой взгляд, вы полный идиот?

– Не буду спорить.

– Еще не поздно передумать.

– И передумывать не буду. Помните тот вечер, когда вы доставили меня домой из городской Бастилии? Вы сказали, что мне, наверно, нужно попрощаться с другом. Так у нас до сих пор и не получилось прощания. Если вы опубликуете фотокопию, то получится. Долго я этого ждал – очень, очень долго.

– Ладно, старина. – Он криво усмехнулся. – Но я все равно считаю вас идиотом. Сказать, почему?

– Ну, скажите.

– Я про вас знаю больше, чем вы думаете. Вот отчего противно быть журналистом. Знаешь много, а опубликовать не можешь. Поневоле становишься циником. Если «Ежедневник» напечатает это признание, рассердится очень много народу. Прокурор, коронер, контора шерифа, влиятельное частное лицо по фамилии Поттер и пара бандитов по имени Менендес и Старр. Вероятнее всего, вы попадете в больницу или снова в тюрьму, – Не думаю.

– Думайте как хотите, дружище. Я вам говорю, что думаю я. Прокурор разозлится, потому что это он похоронил дело Леннокса. Даже если признание и самоубийство Леннокса его оправдывают, все равно многие поинтересуются, как это вышло, что Леннокс, человек невиновный, написал признание, как он погиб, вправду ли он покончил с собой или ему помогли, почему не было следствия и почему все дело так быстро заглохло. Кроме того, если оригинал этой фотокопии в руках у прокурора, он решит, что его подсидели люди шерифа.

– Вам не обязательно печатать в газете штамп шерифской конторы на обороте.

– Мы и не будем. Мы с шерифом в дружбе. Считаем его честным парнем. Не обвиняем его в том, что он не может остановить ребят вроде Менендеса.

Азартные игры пресечь нельзя, пока они разрешены в отдельных формах повсюду и во всех формах в отдельных местах. Вы выкрали это из конторы шерифа. Не знаю, как вам это удалось. Хотите рассказать?

– Нет.

– О'кей. Коронер разозлится, потому что прошляпил с «самоубийством»

Уэйда. Не без помощи прокурора к тому же. Харлан Поттер разозлится, потому что вновь откроется дело, которое он так старался прикрыть. Почему разозлятся Менендес и Старр, я не очень понимаю, но знаю, что они вас предупреждали в это не лезть. А когда эти ребята на кого–нибудь сердятся, ему несдобровать. С вами, чего доброго, обойдутся, как с Большим Вилли Магоуном.

– Магоун, наверно, слишком вылезал.

– Возможно, – протянул Морган. – Но эти ребята слова на ветер не бросают.

Если уж они велели не соваться куда не надо, то и не суйтесь. Если же вы не послушались и вам это сошло с рук, значит, они проявили слабость. А крутым парням, хозяевам этого бизнеса, большим шишкам, совету директоров слабаки не нужны. Они опасны. Затем, существует Крис Мэйди.

– Говорят, он фактически правит штатом Невада.

– Верно говорят, дружище. Мэйди – славный парень, но он лучше всех знает, что хорошо для Невады. Богатые гангстеры, которые орудуют в Рено и Вегасе, очень стараются не рассердить м–ра Мэйди. Иначе налоги на них сразу вырастут, а полиция перестанет с ними сотрудничать. И тогда настоящие хозяева на Востоке решат, что нужно кое–кого заменить. Деятель, который не может поладить с Крисом Мэйди, действует не правильно. Значит, убрать его и назначить другого. А убирают у них вы знаете, как. Только ногами вперед в деревянном ящике.

– Они обо мне никогда не слышали, – заметил я. Морган насупился и помахал рукой вверх–вниз.

– Им это и не нужно. Имение Мэйди в Неваде, у озера Тахо, граничит с имением Харлана Поттера. Может, они даже иногда здороваются. Какой–нибудь прислужник Мэйди может услышать от прислужника Поттера, что фраер по имени Марлоу слишком распускает язык о чужих делах. Это случайное замечание могут передать дальше, и тогда в одной квартире в Лос–Анджелесе зазвонит телефон, и одному парню с развитой мускулатурой намекнут, что неплохо бы ему и паре–тройке его дружков выйти поразмяться. Если кому–то нужно, чтобы вас пристукнули, этим ребятам не станут объяснять, почему. Для них это обычная работенка. Лично против вас они ничего не имеют. Просто не рыпайся, дружок, пока мы будем ломать тебе руку. Ну, вернуть вам это? Хотите?

Он протянул мне фотокопию.

– Вы знаете, чего я хочу, – сказал я. Морган медленно встал и засунул фотокопию во внутренний карман.

– Может, я и ошибся, – сказал он. – Может, вам больше известно, чем мне.

Я, например, не знаю, как смотрит на мир человек, вроде Харлана Поттера.

– С недовольной гримасой, – ответил я. – Я с ним знаком. Но он не станет связываться с хулиганьем. Это противоречит его представлениям о том, как надо жить.

– Ну, по–моему, – резко бросил Морган, – не важно, как прикрывают следствие об убийстве – звонят ли по телефону или убирают свидетелей.

Разница только в методе. Ладно, до встречи – будем надеяться.

И его словно ветром выдуло из моей конторы.

## Глава 46


Я поехал к Виктору, чтобы выпить «лимонную корочку» и поболтать там до вечернего выпуска утренних газет. Но бар был переполнен, и радости в этом оказалось мало. Принимая у меня заказ, знакомый бармен обратился ко мне по имени.

– Вы ведь пьете с капелькой горькой?

– Обычно нет. Но сегодня добавьте двойную порцию.

– Давненько я не видал вашу приятельницу. Ту, с зелеными камушками.

– Я тоже.

Он отошел и вернулся с коктейлем. Я прихлебывал его потихоньку, растягивая время, потому что надираться не хотелось. Либо уж напиться в стельку, либо ждать трезвым, Немного погодя я попросил повторить. Часов в шесть в баре появился парнишка–газетчик. Один бармен заорал, чтобы он выметался, но он успел разок обежать посетителей, пока официант не поймал его и не вышвырнул вон. Одним из этих посетителей был я. Я развернул «Ежедневник» и взглянул на первую страницу. Они успели. Напечатали. В фотокопии буквы были белые на черном, в газете стало наоборот. Уменьшив размер, они уместили все в верхней части полосы. На другой полосе был краткий и четкий редакционный комментарий. На следующей – еще полстолбца за подписью Лонни Моргана.

Я допил свой коктейль, ушел, съездил в другое место пообедать, а затем вернулся домой.

В заметке Лонни Моргана были точно изложены факты и события по делу Леннокса и «самоубийству» Роджера Уэйда – так, как их в свое время опубликовали. Он ничего не прибавлял, не убавлял и не искажал. Это был сжатый и ясный деловой репортаж. Редакционная статья – дело другое. Там были вопросы – из тех, что задают в газетах официальным лицам, когда они попадаются с рыльцем в пушку.

Примерно в девять тридцать зазвонил телефон, и Берни Олз сообщил, что заскочит ко мне по пути домой.

– Видели «Ежедневник»? – кротко осведомился он и положил трубку, не дожидаясь ответа.

Явившись, он поворчал насчет лестницы и заявил, что если у меня найдется кофе, то выпьет чашечку. Я сказал, что сейчас сварю. Пока я варил, он слонялся по дому, чувствуя себя вполне непринужденно.

– Безлюдно тут у вас – учитывая, что не все в городе вас любят, – сказал он. – Что там сзади за холмом?

– Другая улица. А что?

– Просто так. Вам кустарник надо подрезать.

Я принес кофе в гостиную, он расположился поуютнее и стал его прихлебывать. Взял у меня сигарету, подымил минуту–другую, потом погасил.

– Разлюбил я курить, – заявил он. – Может, из–за телевизионной рекламы.

Чем они больше стараются, тем больше ненавижу их товары. Они нас всех за недоумков держат. Каждый раз, как очередной жулик в белом халате, со стетоскопом на животе, протягивает с экрана зубную пасту, или пачку сигарет, или бутылку пива, или полосканье для зубов, или флакон шампуня, или коробочку с какой–то дрянью, от которой толстые борцы начинают благоухать, как горная сирень, всегда беру на заметку – не покупать. Черт, я бы не стал покупать эти товары, даже если бы они мне нравились. Значит, читали «Ежедневник», а?

– Мне приятель намекнул, что там будет. Журналист.

– Неужели у вас есть приятели? – удивился он. – А не говорил он, как они добыли этот материал?

– Нет. И у нас в штате он вам тоже не обязан говорить.

– Спрингер чуть не лопнул от злости. Лофорд, помощник прокурора, который забрал у нас утром это письмо, клянется, что понес прямо своему боссу, но кто его знает.

Похоже, что в «Ежедневнике» напечатана репродукция прямо с оригинала.

Я отхлебнул кофе и не ответил.

– Так Спрингеру и надо, – продолжал Олз. – Сам должен был этим заняться.

Лично я не думаю, что им передал Лофорд. Он ведь тоже политик.

Он уставился на меня непроницаемым взглядом.

– Вы зачем явились, Берни? Симпатий ко мне вы не питаете. Когда–то мы дружили – насколько можно дружить с примерным полицейским. Но дружба не получилась.

Он подался вперед и улыбнулся, вернее, оскалился по–волчьи.

– Полиция не любит, когда частные граждане делают у нее за спиной ее работу. Если бы после смерти Уэйда вы сказали мне про его связь с этой дамочкой Леннокс, дальше я бы сам сообразил. Если бы сказали, что миссис Уэйд связана с этим самым Терри Ленноксом, я бы ее сразу прижал к ногтю, и жива бы осталась. Если бы с самого начала вы не темнили, может, и Уэйд был бы сейчас в живых, не говоря уж о Ленноксе. Много о себе воображаете.

– Что мне вам отвечать?

– Ничего. Слишком поздно. Я вам сказал – умник всегда сам себя перехитрит. Ясно сказал, прямо. Вы не послушали. Раз вы такой умный, уезжайте–ка из города. Многие вас не любят, а среди этих многих есть пара ребят, которые могут свою нелюбовь и доказать. Мне один мой стукач шепнул на ушко.

– Я не такая важная персона, Берни. Хватит нам собачиться. Пока не погиб Уэйд, вы этим делом и заниматься не хотели. Да и после всем было наплевать – и вам, и коронеру, и прокурору. Может, я не все сделал, как надо. Но зато теперь все знают правду. Вы бы вчера прижали ее к ногтю – на каком основании?

– На основании вашего рассказа.

– Моего? Да я же у вас за спиной орудовал. Он резко встал. Лицо у него налилось краской.

– Ладно, умник. Зато она осталась бы в живых. Можно было ее забрать по подозрению. Но ты хотел, гад, чтобы она умерла, и ты это знаешь.

– Я хотел, чтобы она как следует, пристально вгляделась сама в себя.

Дальше – ее дело. Я хотел оправдать невиновного. Плевать мне было с высокой горы, на что придется пойти для этого, и сейчас плевать. А если желаете мною заняться – я всегда на месте.

– Тобой займутся крутые ребятишки, фраер. Мне время тратить не придется. Говоришь, ты для них не такая важная персона? Как сыщик по имени Марлоу, конечно, ты ничто. Но как парень, которому было ведено отвалить, а он взял, да и наплевал на их приказы, причем публично, в газете… тут дело другое. Ты их гордость задел.

– Какой ужас, – сказал я. – Как вспомню, поджилки трясутся.

Он подошел к двери и открыл ее. Постоял, глядя на деревянную лестницу, на деревья, росшие по склону холма в конце улицы.

– Тихо здесь, спокойно, – промолвил он. – В самый раз.

Он спустился по лестнице, сел в машину и уехал. Фараоны никогда не прощаются. Всегда надеются увидеть вас снова в шеренге для опознания.

## Глава 47


На следующий день наступило недолгое оживление. Рано утром прокурор Спрингер выступил на пресс–конференции. Это был крупный, цветущий, чернобровый и рано поседевший человек, из тех, кто всегда преуспевает в политике.

– Я прочел документ, который выдают за признание несчастной женщины, недавно покончившей с собой. Подлинность его не установлена. Но даже если он подлинный, то, несомненно, принадлежит человеку с нарушенной психикой. Я готов допустить, что «Ежедневник» верит в подлинность этого документа, вопреки всем абсурдам и непоследовательным заявлениям, которые в нем содержатся, и перечислением которых я не стану вас утомлять. Если эти слова написала Эйлин Уэйд – а прокуратура, вместе с сотрудниками моего уважаемого помощника – шерифа Петерсона, скоро это установит – я утверждаю, что она писала их не в ясном уме и не в твердой памяти. Совсем недавно эта несчастная женщина обнаружила своего мужа плавающим в крови, пролитой его собственной рукой. Вообразите шок, отчаяние, чувство крайнего одиночества, которые были вызваны этим страшным несчастьем! А теперь она присоединилась к нему в горькой обители смерти. Что нам даст, если мы станем тревожить прах мертвых? Если не говорить о продаже нескольких экземпляров газеты, которой так необходимо поднять свой тираж, что это даст нам, друзья мои? Ничего, друзья мои, ничего. Оставим же прах в покое. Подобно Офелии в великом шедевре «Гамлет» бессмертного Уильяма Шекспира, Уэйд несла свою печаль с отличием. Мои политические враги хотели бы сыграть на этом отличии, но моих друзей и избирателей не обмануть. Они знают, что прокуратура всегда защищает мудрое и здравое применение закона, правосудие, смягченное милосердием, прочное, устойчивое и консервативное правление. Что защищает «Ежедневник», я не знаю, и то, что он защищает, не вызывает у меня больших симпатий. Пусть просвещенная публика вынесет собственное суждение.

«Ежедневник» напечатал эту белиберду в утреннем выпуске (газета выходила дважды в сутки), и главный редактор, Генри Шерман, выдал Спрингеру за своей подписью следующее:

«Сегодня утром г–н прокурор Спрингер находился в хорошей форме, он прекрасно сложен и говорит густым баритоном, который приятно слушать. Он не стал утомлять нас никакими фактами. Как только м–р Спрингер пожелает, чтобы ему доказали подлинность упомянутого документа, «Ежедневник» с удовольствием окажет ему эту услугу. Ожидать, что м–р Спрингер вновь откроет дела, которые были официально закрыты с его санкции или под его руководством, так же реально, как ожидать, что м–р Спрингер встанет на голову на крыше мэрии. Как удачно выразился м–р Спрингер, что нам даст, если мы станем тревожить прах мертвых? Или, как с меньшим изяществом спрашивает «Ежедневник», что нам даст, если мы установим, кто совершил убийство, раз убитый и так мертв?

Разумеется, ничего не даст, кроме справедливости и правды.

От имени покойного Уильяма Шекспира, «Ежедневник» хочет поблагодарить м–ра Спрингера за благосклонное упоминание «Гамлета», и за его, правда, не совсем точную ссылку на Офелию. «Носи свою печаль с отличием» было сказано не про Офелию, а ею самой, и что именно она имела в виду, до сих пор остается неясным для таких, менее эрудированных людей, как мы. Но оставим это. Цитата хорошо звучит и помогает еще больше запутать дело. Может быть, и нам будет позволено процитировать, из той же официально одобренной драматической постановки, известной под названием «Гамлет», хорошие слова, произнесенные, правда, дурным человеком: «И где вина, там упадет топор».

Около полудня позвонил Лонни Морган и спросил, как мне это понравилось.

Я сказал, что, по–моему, Спрингеру это репутацию не испортит, – Только у интеллектуалов, – заметил Лонни Морган, – а они и без этого на него зубы точат. Я имею в виду, что с вами происходит?

– Да ничего. Сижу, жду, может, наклюнется работенка.

– Я не о том.

– Пока здоров. Хватит вам меня пугать. Я получил, что хотел. Если бы Леннокс был жив, теперь смог бы подойти к Спрингеру и плюнуть ему в глаза.

– Это сделали за него вы, И Спрингер уже знает. У них есть сто способов пришить дело тем, кого они невзлюбили. Не понимаю, чего вы так за это бились. Не такой уж прекрасный человек был Леннокс.

– При чем тут это?

На секунду он умолк. Потом сказал:

– Простите, Марлоу. Глупость сморозил. Удачи вам. Мы, как обычно, попрощались и повесили трубки. Около двух дня мне позвонила Линда Лоринг.

– Не называйте имен, пожалуйста, – попросила она. – Я только что прилетела с большого озера на севере. Там кое–кто разбушевался из–за того, что напечатали вчера в «Ежедневнике». Мой почти бывший муж получил прямо между глаз. Бедняжка плакал, когда я уезжала. Не надо было бежать первым с докладом.

– Что значит – ваш почти бывший муж?

– Не притворяйтесь дурачком. На сей раз отец не против. Париж ? превосходное место для тихого развода. Так что я скоро туда отбываю. И если у вас осталось хоть капля разума, вам бы тоже неплохо потратить часть той красивой гравюры, что вы мне показали, и уехать куда–нибудь подальше.

– А я тут при чем?

– Во второй раз задаете глупый вопрос. Самого себя обманываете, Марлоу.

Знаете, как охотятся на тигров?

– Откуда мне знать?

– Привязывают к столбу козла, а сами прячутся в укрытие. Козлу, естественно, несдобровать. Вы мне нравитесь. Уж не знаю почему, но нравитесь. Мне отвратительно, что из вас делают козла. Вы так старались добиться правды – как вы ее понимали.

– Приятно слышать, – сказал я. – Но если я подставляю голову, чтобы ее оттяпали, это моя голова и мое дело.

– Не лезьте в герои, дурак вы этакий, – резко сказала она. – Не обязательно подражать одному нашему знакомому, который решил стать козлом отпущения.

– Если вы пока в городе, могу угостить вас стаканчиком.

– Угостите лучше в Париже. Осенью Париж очарователен.

– Я бы с удовольствием. Слыхал, что весной он еще лучше. Не знаю ? никогда не был.

– Судя по вашему поведению, никогда и не будете.

– До свидания, Линда. Надеюсь, вы найдете то, чего ищете.

– До свидания, – холодно сказала она. – Я всегда нахожу то, что ищу. Но когда нахожу, не понимаю, зачем искала.

Она повесила трубку. Остаток дня прошел тихо. Я пообедал и поставил «олдс» в ночной гараж, проверить тормозные колодки. Домой поехал на такси.

Улица, как обычно, была пуста. В почтовом ящике лежала реклама мыла. Я медленно взобрался по лестнице. Вечер был теплый, в воздухе висела легкая дымка. Деревья на холме притихли. Безветрие. Я отпер дверь, начал ее открывать и замер, успев приоткрыть сантиметров на двадцать. Внутри было темно, ни звука. Но я чувствовал, что в комнате кто–то есть. Может быть, слабо скрипнула пружина или я уловил отсвет от белого пиджака. Может быть, для такого теплого тихого вечера, в комнате было недостаточно тепло и тихо.

Может быть, в воздухе стоял еле ощутимый запах человека. А, может быть, у меня просто нервы были на пределе.

Я ступил с крыльца вбок, на землю, и пригнулся возле кустов. Ничего не произошло. Внутри не вспыхнул свет, не слышалось никакого движения. Слева на поясе, в кобуре, у меня был засунут револьвер, рукояткой вперед, – короткое дуло, 38–й калибр, полицейского образца. Я выхватил его, и опять ничего не случилось. По–прежнему тишина. Я обозвал себя проклятым дураком. Выпрямился, занес ногу, чтобы шагнуть к двери, и тут из–за угла вынырнула машина, быстро поднялась по холму и почти беззвучно остановилась у подножия моей лестницы.

Большой черный автомобиль, похожий на «кадиллак». Это могла быть машина Линды Лоринг, если бы не две вещи. Никто не отворил дверцу, и? все окна с моей стороны были плотно закрыты. Я подождал и прислушался, скорчившись возле куста, но ничего не услыхал и не дождался. Просто темная неподвижная машина у подножия моей лестницы с закрытыми окнами. Если мотор работал, я этого не слышал. Потом с щелканьем включилась большая красная фара, и луч ударил рядом с домом, метрах в пяти. А потом, очень медленно, большой автомобиль стал пятиться, пока весь дом не попал в поле зрения фары.

Полицейские на «кадиллаках» не ездят. «Кадиллаки» с красными прожекторами принадлежат крупным шишкам, мэрам, начальникам полиции, иногда прокурорам. Иногда бандитам.

Луч стал шарить вокруг, Я лег ничком, но он все равно меня нашел. И застыл на мне. Вот и все. Дверца машины не открылась, в доме было по–прежнему тихо и темно.

Затем на секунду–две негромко взвыла сирена и умолкла. И тут, наконец, весь дом осветился, и человек в белом смокинге вышел на крыльцо и посмотрел вбок, на забор и кусты.

– Вылезай, дешевка, – произнес Менендес со смешком. – Гости приехали.

Я мог бы без труда его застрелить. Но тут он отступил назад, и стало слишком поздно, даже если бы и хотел. Затем открылось заднее окно машины – я услышал стук, когда его резко опустили. Потом заговорил автоматический пистолет – всадил короткую очередь в склон холма в десяти метрах от меня.

– Вылезай, дешевка, – повторил Менендес с порога. – Некуда тебе деваться.

Тогда я выпрямился и пошел, а луч прожектора прилежно следовал за мной.

Револьвер я сунул обратно в кобуру. Я поднялся на деревянное крылечко, вошел и остановился прямо возле двери. В глубине комнаты, скрестив ноги, сидел человек, на бедре у него лежал револьвер. На вид он был коренастый и свирепый, а кожа у него оказалась иссушенной, как у людей, живущих в жарком климате. На нем была коричневая куртка–ветровка на молнии, расстегнутая почти до пояса. Он смотрел на меня, и ни глаза его, ни револьвер не шелохнулись. Был спокоен, как глинобитная стена при лунном свете.

## Глава 48


Я смотрел на него слишком долго. Сбоку я ощутил быстрое движение, а затем острую боль в плече. Вся рука, до кончиков пальцев, онемела. Я обернулся и увидел рослого мексиканца довольно злобного вида. Он не ухмылялся, просто наблюдал за мной. Загорелая рука с зажатым револьвером 45–го калибра опустилась. У него были длинные усы и пышная грива напомаженных, зачесанных назад черных волос. На затылке сидело грязное сомбреро, а концы кожаной тесемки свисали на заштопанную рубаху, от которой несло потом. Нет ничего кровожаднее, чем кровожадный мексиканец, как нет ничего добрее, чем добрый мексиканец, и, особенно, ничего печальнее, чем печальный мексиканец. Этот парень был крутого замеса. Таких больше нигде не делают.

Я потер плечо. Слегка закололо, но боль и онемение не прошли. Если бы я попробовал вытащить револьвер, то, наверно, уронил бы его.

Менендес протянул руку к мексиканцу. Тот, почти не глядя, кинул револьвер, а Менендес его поймал. Он подошел поближе, лицо его сияло от возбуждения.

– Ну, куда тебе врезать, дешевка? – Черные глаза так и плясали.

Я молча смотрел на него. На такие вопросы не отвечают.

– Тебя спрашивают, дешевка.

Я облизал губы и ответил вопросом на вопрос:

– Что случилось с Агостино? Я думал, что он за тобой револьвер таскает.

– Чик скурвился, – мягко произнес он.

– Всегда таким и был – как его хозяин.

У человека в кресле метнулись глаза вбок. Он почти что улыбнулся.

Крутой парень, который покалечил мне руку, не шелохнулся и не сказал ни слова. Но я знал, что он дышит. Чувствовал по запаху.

– Тебе что, по руке попали, дешевка?

– Споткнулся на лестнице.

Небрежно, почти не глядя, он хлестнул меня по лицу дулом пистолета.

– Ты со мной не шути, дешевка. Кончились твои шуточки. Тебе говорили по–хорошему. Если уж я лично приезжаю в гости и велю отвалить – надо слушаться. А не отвалишь, так свалишься и больше не встанешь.

Я чувствовал, как по щеке стекает струйка крови. Чувствовал щемящую боль от удара по скуле. Боль расползалась и охватила всю голову. Удар был не серьезный, но предмет, которым били – серьезный. Говорить я еще мог, и никто не стал затыкать мне рот.

– Чего ж ты сам переутомляешься, Менди? Я думал, у тебя на это есть холуи, вроде тех, что отлупили Большого Вилли Магоуна.

– Это личное участие, – мягко произнес он, – потому что тебе по личным причинам ведено не соваться. С Магоуном другое дело – чистый бизнес. Вздумал мне на голову сесть – когда я покупал ему шмотки, и машины, и в сейф кое–что подкинул, и за дом выплатил. Они там, в «борьбе с пороком», все одинаковые.

Я даже учебу его парнишки оплачивал. Благодарить должен был, гад. А он что сделал? Вперся в мой личный кабинет и дал мне по морде при прислуге.

– Это как же объяснить? – спросил я, смутно надеясь направить его злобу по другому адресу.

– Да так и объяснить, что одна крашеная шлюшка сказала, что у нас игральные кости фальшивые. А вроде была из его ночных бабочек. Я ее выставил из клуба и пускать не велел.

– Тогда понятно, – заметил я. – Магоуну пора бы знать, что профессиональные игроки никогда не жулят. Им это не надо. Но я–то что тебе сделал?

Он снова, с задумчивым видом, ударил меня.

– Ты мне репутацию испортил. В моем бизнесе приказы два раза не повторяют. Никому. Парню велели – он идет и делает. А не делает – значит, у тебя нет над ним власти. А власти нет – вылетаешь из бизнеса.

– Сдается мне, что не только в этом дело, – сказал я. – Прости, я платок достану.

Револьвер был наведен на меня, пока я вынимал платок и стирал с лица кровь.

– Ищейка поганая, – медленно сказал Менендес, – думает, что может из Менди Менендеса мартышку сделать. Что на посмешище меня выставит. Меня, Менендеса. Тебе бы надо нож сунуть, дешевка. Настрогать из тебя сырого мяса, помельче.

– Леннокс был твой приятель, – сказал я, следя за его глазами. – Он умер.

Его зарыли, как собаку, закидали грязью и даже дощечки с именем не поставили. А я немножко помог доказать его невиновность. И от этого ты репутацию теряешь? Он твою жизнь спас, а свою загубил. А тебе хоть бы хны.

Тебе бы только большую шишку разыгрывать. На всех тебе наплевать с высокой горы, кроме себя самого. Какая ты шишка? Только горло дерешь.

Лицо у него застыло, он замахнулся, чтобы стукнуть меня в третий раз, когда я сделал полшага вперед и лягнул его в пах.

Я не думал, не соображал, не рассчитывал свои шансы, не знал, есть ли они у меня вообще. Просто не мог больше терпеть трепотню, и больно было, и обливался кровью, и, может быть, к тому времени слегка очумел от ударов.

Он сложился пополам, заглатывая воздух, и револьвер выпал у него из руки. Он стал лихорадочно шарить по полу, издавая горловые сдавленные звуки.

Я заехал коленом ему в лицо. Он взвыл.

Человек в кресле засмеялся. От изумления я чуть не свалился. Потом он поднялся, и револьвер у него в руке поднялся вместе с ним.

– Не убивай его, – сказал он мягко. – Он нам нужен, как живая приманка.

Затем в темной передней что–то шевельнулось, и в дверях появился Олз, бесстрастный, непроницаемый, абсолютно спокойный. Он взглянул на Менендеса.

Тот стоял на коленях, уткнувшись головой в пол.

– Слабак, – произнес Олз. – Раскис, как каша.

– Он не слабак, – сказал я. – Ему больно. С каждым может случиться. Разве Большой Вилли Магоун слабак?

Олз посмотрел на меня. Другой человек тоже. Крутой мексиканец у двери не издал ни звука.

– Да бросьте вы эту проклятую сигарету, – накинулся я на Олза. – Или закурите, или выплюньте. Тошнит на вас смотреть. И вообще от вас тошнит. От всей полиции.

Он вроде удивился. Потом ухмыльнулся.

– Проводим операцию, малыш, – весело объявил он. – Плохо тебе? Нехороший дяденька побил по личику? Так тебе и надо, это тебе на пользу.

Он посмотрел вниз, на Менди. Менди поджал под себя колени. Он словно выкарабкивался из колодца, по несколько дюймов за раз, хрипло хватал воздух.

– Какой он разговорчивый, – заметил Олз. – когда нет рядом трех адвокатишек, которые учат, как надо придерживать язык.

Он рывком поднял Менендеса на ноги. Из носа у Менди шла кровь. Он выудил из белого смокинга платок и прижал к лицу. Не произнес ни слова.

– Попался, голубчик. Перехитрили тебя, – заботливо сообщил ему Олз. – Я из–за Магоуна слез не проливал. Так ему и надо. Но он полицейский, а мразь вроде тебя не смеет трогать полицию – никогда, во веки веков.

Менендес опустил платок и взглянул на Олза. Потом на меня. Потом на человека в кресле. Медленно повернулся и взглянул на свирепого мексиканца у двери. Все они смотрели на него. На лицах у них ничего не было написано.

Потом откуда–то вынырнул нож, и Менди бросился на Олза. Олз шагнул в сторону, взял его одной рукой за горло и легко, почти равнодушно выбил у него нож. Расставив ноги, Олз напружинил спину, слегка присел и оторвал Менендеса от пола, держа за шею. Сделал несколько шагов и прижал его к спине. Потом опустил, но руки от горла не отнял.

– Только пальцем тронь – убью, – сказал Олз. – Одним пальцем. – И опустил руки.

Менди презрительно улыбнулся, посмотрел на свой платок и сложил его так, чтобы не было видно крови. Снова прижал его к носу. Взглянул на пол, на револьвер, которым меня бил. Человек в кресле небрежно сообщил:

– Не заряжен, даже если дотянешься.

– Ловушка, обман, – сказал Менди Олзу. – Я тебя понял.

– Ты заказал трех бандитов, – объяснил Олз. – А получил трех помощников шерифа из Невады. Кое–кому в Вегасе не нравится, что ты забываешь перед ним отчитываться. Он хочет с тобой поболтать. Хочешь – отправляйся с этими людьми, а то поехали со мной в участок, там тебя подвесят к двери, в наручниках. Есть у меня пара ребятишек, которые непрочь тебя рассмотреть поближе.

– Боже, помоги Неваде, – тихо промолвил Менди, снова оглянувшись на свирепого мексиканца у двери. Затем быстро перекрестился и вышел из дома.

Мексиканец пошел за ним. Второй, подсушенный тип из пустынного климата, подобрал с пола револьвер и нож и тоже ушел, прикрыв дверь. Олз ждал, не двигаясь. Послышалось хлопанье дверцы, потом звук машины, отъезжавшей в ночь.

– Вы уверены, что эти рожи – помощники шерифа? – спросил я у Олза.

Он обернулся, словно изумившись, что я еще здесь.

– У них же звездочки, – коротко бросил он.

– Славно сработано, Берни. Отлично. Думаешь, его довезут до Вегаса живым, бессердечный ты сукин сын?

Я вошел в ванную, пустил холодную воду и прижал мокрое полотенце к пульсирующей щеке. Взглянул на себя в зеркало. Щеку раздуло, она посинела, и на ней была рваная рана от сильного удара стволом о кость. Под левым глазом тоже был синяк. О красоте на несколько дней придется позабыть.

Потом позади меня в зеркале возникло отражение Олза. Он перекатывал в зубах свою проклятую незажженную сигарету, словно кот, который играет с полумертвой мышью, пытаясь заставить ее побежать снова.

– В другой раз не старайтесь перехитрить полицию, – произнес он ворчливо. – Думаете, вам дали украсть эту фотокопию просто для смеху? Мы сообразили, что Менди на вас попрет. Выложили все Старру. Сказали, что совсем пресечь азартные игры в округе не можем, но доходы от них можем сильно подсократить. На нашей территории ни одному гангстеру не сойдет с рук нападение на полицейского, пусть даже и плохого. Старр заверил, что он тут ни при чем, что наверху недовольны, и что Менендесу сделают втык. Поэтому, когда Менди позвонил, чтобы для вашей обработки прислали крепких ребятишек со стороны, Старр послал ему трех своих парней, в одном из собственных автомобилей, и за свой счет. Старр – начальник полиции в Вегасе.

Я обернулся и посмотрел на Олза.

– Сегодня ночью койоты в пустыне неплохо поужинают. Поздравляю.

Полицейский бизнес, Берни, – замечательная, окрыляющая работа для идеалистов.

Единственное, что плохо в полицейском бизнесе, – это полицейские, которые им занимаются.

– Болтай, болтай, герой, – сказал он с внезапной холодной яростью. – Я чуть со смеху не помер, когда ты нарвался в собственной гостиной. Это грязная работа, малыш, и делать ее надо грязно. Чтобы такой тип разболтался и все выложил, он должен чувствовать власть. Тебя не сильно потрепали, но совсем без этого мы не обошлись.

– Уж вы простите, – сказал я. – Простите, что из–за меня так настрадались.

Он придвинул ко мне угрюмое лицо.

– Ненавижу игроков, – сказал он хрипло. – Они не лучше торговцев наркотиками. Эта болезнь так же разъедает, как наркомания. Думаешь, дворцы в Рино и Вегасе построены просто для безобидного веселья? Черта с два. Их построили для маленького человека, для фраера, который надеется получить на грош пятаков, для парня, который тащит туда всю получку и просаживает деньги, отложенные на еду. Богатый игрок спустит сорок тысяч, посмеется и завтра начнет снова. Но большой бизнес не делают на богатых игроках, дружище. Настоящий грабеж нацелен на монетки в десять центов, в двадцать пять, в полдоллара, иногда на доллар или даже пятерку. Деньги в большой рэкет льются, как вода из крана у тебя в ванной, это река, которая течет без остановки. И когда пришивают профессионального игрока, я не плачу. Мне это нравится. А когда правительство штата берет свою долю от игорных доходов и называет это налогом, оно помогает бандитскому бизнесу. Парикмахер принимает ставки – пару долларов на лошадку. Они идут синдикату, из этого и складывается прибыль. Говорят, народ хочет иметь честную полицию? А зачем?

Чтобы все это покрывать? У нас в штате лошадиные бега узаконены, открыты круглый год. Дело ведется честно, штат получает свою долю, а на каждый доллар, внесенный в кассу ипподрома, приходится пятьдесят, которые ставят у подпольных букмекеров. Каждый день – восемь–девять забегов, из них половина скромных, неинтересных, и смухлевать в них ничего не стоит. У жокея есть всего один способ выиграть забег, зато целых двадцать, чтобы проиграть, и пусть через каждые семь столбов поставлен проверяющий, ни черта он не может поделать, если жокей знает свое ремесло. Вот вам и законная азартная игра, дружище, честный бизнес, одобренный государством. Все, значит, в порядке? А по–моему, нет. Потому что это азартная игра, и она воспитывает игроков, а честной азартной игры вообще не существует.

– Легче стало? – осведомился я, смазывая йодом свои раны.

– Я старый, вымотанный, побитый полисмен. От этого легче не становится.

Я обернулся и пристально взглянул на него.

– Вы чертовски хороший полисмен, Берни, но это дела не меняет. Все полицейские одинаковы. Все они ищут виноватых не там, где нужно. Если парень просаживает получку в кости – запретить азартные игры. Если напивается ? запретить торговлю спиртным. Если сбивает человека машиной – запретить автомобили. Если его застукали с девицей в гостинице – запретить половые сношения. Если он падает с лестницы – запретить строить дома.

– Да заткнись ты!

– Правильно, заткните мне глотку. Я всего–навсего рядовой гражданин.

Кончайте вы, Берни. Гангстеров, преступные синдикаты и хулиганов мы имеем не потому, что у нас в мэриях и законодательных собраниях сидят жуликоватые политики и их прихвостни. Преступность – не болезнь, это симптом. Полиция ? все равно, что врач, который лечит опухоль мозга аспирином, с той разницей, что полицейский охотнее вылечил бы ее дубинкой. Мы – большой, грубый, богатый, необузданный народ, и преступность – цена, которую мы за это платим, а организованная преступность – цена, которую мы платим за организацию. И так будет долго. Организованная преступность – всего лишь грязная оборотная сторона доллара.

– А чистая сторона где?

– Мне ее видеть не приходилось. Может, Харлан Поттер знает. Давайте выпьем.

– Вы неплохо держались, когда вошли в дом, – сказал Олз.

– А вы еще лучше, когда Менди полез на вас с ножом.

– Руку, – сказал он, и протянул свою.

Мы выпили, и он ушел через заднюю дверь. Накануне вечером, явившись ко мне на разведку, он заранее вскрыл ее отмычкой, чтобы сегодня попасть в дом.

Задние двери – плевое дело, если они открываются наружу, и если притолока старая и высохшая. Выбиваешь шплинты из петель, остальное – ерунда. Олз показал мне вмятину в дверной раме и пошел через холм на соседнюю улицу, где оставил свою машину. Он и переднюю дверь мог бы открыть почти так же легко, но пришлось бы ломать замок, и было бы очень заметно.

Я смотрел, как он поднимается между деревьями, светя перед собой фонариком. Когда он скрылся за гребнем холма, я запер дверь, смешал еще один слабый коктейль, пошел обратно в гостиную и сел. Взглянул на часы. Было еще рано. Это только казалось, что домой я вернулся давно.

Я подошел к телефону, соединился с телефонисткой и назвал ей домашний номер Лорингов. Дворецкий осведомился, кто спрашивает, потом пошел посмотреть, дома ли миссис Лоринг, Она была дома.

– Из меня и вправду сделали козла, – сообщил я, – но тигра взяли живым. А я в синяках.

– Когда–нибудь вы мне об этом расскажете. – Голос у нее звучал так, словно она уже была в Париже.

– Могу рассказать за коктейлем, если у вас есть время.

– Сегодня вечером? Но я укладываюсь. Боюсь, что это невозможно.

– Ara, понятно. Ну, ладно, я просто подумал, может, вам интересно. И спасибо за предупреждение. Но к вашему старику это отношения не имело.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Вот как. Минутку. – Она ненадолго отошла, потом вернулась, и голос у нее потеплел. – Может быть, мне удастся ненадолго вырваться. Где мы встретимся?

– Где скажете. Машины у меня сегодня нет, но я возьму такси.

– Глупости. Я за вами заеду, но не раньше, чем через час. Какой ваш адрес?

Я сказал, она повесила трубку, я пошел включить свет над крыльцом и постоял на пороге, вдыхая вечерний воздух. Стало немного прохладнее.

Вернувшись в дом, я попробовал позвонить Лонни Моргану, но не мог его отыскать. Потом – где наша не пропадала! – позвонил в Лас–Вегас, клуб «Черепаха», м–ру Рэнди Старру. Думал, что он не станет со мной говорить. Но он стал. Голос у него был спокойный, уверенный – голос делового человека.

– Рад, что вы позвонили, Марлоу. Друзья Терри – мои друзья. Чем могу быть полезен?

– Менди уже в пути.

– В пути? Куда?

– В Вегас, вместе с тремя бандитами, которых вы послали за ним в большом черном «кадиллаке» с красным прожектором и сиреной. Как я понял, это ваша машина?

Он засмеялся.

– Как написал один журналист, у нас в Вегасе «кадиллаки» используют вместо прицепов. О чем идет речь?

– Менди с парой крутых ребят устроил засаду у меня в доме. Идея была в том, чтобы меня, мягко говоря, побить за одну публикацию в газете. Он решил, наверно, что я во всем виноват.

– А вы не виноваты?

– У меня нет собственных газет, м–р Старр.

– У меня нет собственных крутых ребят в «кадиллаках», м–р Марлоу.

– Может, это были помощники шерифа?

– Я не в курсе. И что же дальше?

– Он ударил меня револьвером. Я лягнул его в живот и дал коленом по носу. Он остался недоволен. И все же надеюсь, что он доберется до Вегаса живым.

– Уверен, что доберется, если поехал в этом направлении. Боюсь, что мне больше некогда разговаривать.

– Минутку, Старр. Вы тоже участвовали в этом фокусе в Отатоклане или Менди провел его один?

– Не понял?

– Не морочьте мне голову, Старр. Менди разозлился на меня не за публикацию, – этого мало, чтобы залезть ко мне в дом и обработать меня так же, как Большого Вилли Магоуна. Слишком мелкий повод. Он предупреждал, чтобы я не копался в деле Леннокса. Но я стал копаться – так уж получилось. Вот он и явился. Значит, причина у него была посерьезнее.

– Понятно, – медленно произнес он по–прежнему спокойно и мягко. – Вы считаете, что со смертью Терри не все в ажуре? Например, что застрелился он не сам, а кто–то помог?

– Хотелось бы узнать подробности. Он написал признание, которое оказалось ложным. Написал мне письмо, которое ушло по почте. Официант в гостинице должен был потихоньку вынести его и отправить. Терри сидел в номере и не мог выйти. В письмо была вложена крупная купюра, и он дописал его как раз, когда постучали в дверь. Я бы хотел знать, кто вошел в комнату.

– Зачем?

– Если это был официант, Терри приписал бы об этом пару слов. Если полисмен, письмо не дошло бы. Так кто же это был и почему Терри написал это признание?

– Понятия не имею, Марлоу. Никакого понятия.

– Простите, что побеспокоил вас, м–р Старр.

– Никакого беспокойства, рад был с вами поговорить. Спрошу Менди, что он думает на этот счет.

– Спросите, если увидите его живым. А не увидите, все равно постарайтесь выяснить. Иначе выяснит кто–нибудь еще.

– Вы? – Голос у него стал жестче, но оставался спокойным.

– Нет, м–р Старр. Не я. Тот, кому вышибить вас из Вегаса – пара пустяков. Поверьте мне, м–р Старр. Уж поверьте. Я вам точно говорю.

– Я увижу Менди живым. Об этом не волнуйтесь, Марлоу.

– Так и думал, что вы полностью в курсе. Спокойной ночи, м–р Старр.

## Глава 49


Когда внизу остановилась машина и открылась дверца, я вышел и встал наверху, собираясь окликнуть Линду. Но дверцу придержал пожилой цветной шофер. Он вынес небольшой саквояж и стал подниматься вслед за ней. Так что я просто стоял и ждал.

Добравшись до верха, она обернулась к шоферу:

– М–р Марлоу отвезет меня в гостиницу, Эймос. Спасибо вам за все. Я позвоню утром.

– Слушаюсь, м–с Лоринг. Можно мне задать вопрос м–ру Марлоу?

– Разумеется, Эймос.

Он вошел, поставил саквояж, а она прошла в дом, оставив нас наедине.

– «Я старею… Дрожат руки… скоро буду закатывать брюки». Что это значит, м–р Марлоу?

– Да ни черта. Просто хорошо звучит.

Он улыбнулся. Это из «Любовной песни Дж. Альфреда Пруфрока». А вот еще.

«Женщины туда–сюда похаживали – говоря о Микель Анджело». Это вам что–нибудь говорит, сэр?

– Говорит, Что этот парень не слишком разбирался в женщинах.

– Точь–в–точь мое ощущение, сэр. Но это не умаляет степени моего восхищения Т. С. Элиотом.

– Как вы сказали – не умаляет степени вашего восхищения?

– Совершенно верно, м–р Марлоу. Я употребил не правильное выражение?

– Нет, но не вздумайте так выразиться при каком–нибудь миллионере. Он решит, что скоро вы ему пятки начнете подпаливать.

Он грустно улыбнулся.

– Я не мог бы об этом и помыслить. Вы попали в несчастный случай, сэр?

– Нет. Так было задумано. Спокойной ночи, Эймос.

– Доброй ночи, сэр.

Он пошел вниз по лестнице, а я вернулся в дом. Линда Лоринг стояла посреди гостиной, оглядываясь вокруг.

– Эймос окончил Гарвардский университет, – сказала она. – Вы живете в довольно безопасном месте.

– Безопасных мест не существует.

– Бедняжечка, что у вас с лицом. Кто это сделал?

– Менди Менендес.

– А что вы ему сделали?

– Почти ничего. Лягнул пару раз. Он попал в западню. Сейчас едет в Неваду в обществе трех–четырех свирепых помощников шерифа. Забудьте о нем.

Она села на диван.

– Что будете пить? – спросил я. Достал коробку с сигаретами и протянул ей.

Она сказала, что не хочет курить. И что выпивка сойдет любая.

– Я вообще хотел предложить шампанского, – сообщил я. – Ведерка со льдом у меня нет, но шампанское холодное. Берегу его уже несколько лет. Две бутылки «Кордон Руж». Надеюсь, хорошее. Я не специалист.

– Бережете для чего? – спросила она.

– Для вас.

Она улыбнулась, не сводя глаз с моего лица.

– Вы весь в порезах. – Она протянула руку и легонько коснулась моей щеки. – Бережете для меня? Вряд ли. Мы познакомились всего два месяца назад.

– Значит, я его берег на случай нашего знакомства. Сейчас принесу. – Я подхватил ее саквояж и пошел к двери.

– Куда вы это несете? – резко осведомилась она.

– Там ведь ваши туалетные принадлежности, верно?

– Поставьте его и подите сюда.

Я так и сделал. Глаза у нее были блестящие, но в то же время сонные.

– Это что–то новенькое, – медленно произнесла она. – Просто невиданное.

– Что именно?

– Вы ко мне ни разу и пальцем не притронулись. Никаких заигрываний, двусмысленных фраз, хватаний руками, ничего. Я думала, вы жесткий, язвительный, злой и холодный.

– Я такой и есть – иногда.

– А теперь я здесь, и после того, как мы изрядно угостимся шампанским, вы, вероятно, собираетесь без лишних слов схватить меня и потащить в постель. Так ведь?

– Честно говоря, – сказал я, – подобная мысль где–то у меня шевелилась.

– Польщена, но что, если я против? Вы мне нравитесь. Очень нравитесь.

Но отсюда не следует, что я хочу ложиться с вами в кровать. Не слишком ли вы спешите с выводами – просто потому, что я приехала с саквояжем?

– Может, я и ошибся, – сказал я. Вернулся к входной двери и поставил саквояж обратно, возле порога. – Пойду за шампанским.

– Я не хотела вас обидеть. Может быть, вам лучше поберечь шампанское для более благоприятного случая?

– Там всего–то две бутылки, – отвечал я. – Для настоящего благоприятного случая потребуется дюжина.

– А, понятно, – заявила она, внезапно вспылив. – Я гожусь только, пока на горизонте не появился кто–нибудь покрасивее. Спасибо вам большое. Теперь вы меня обидели, зато я знаю, что нахожусь в безопасности. Если вы думали, что от бутылки шампанского я превращусь в женщину легкого поведения, могу заверить, что вы очень ошиблись.

– Я уже признал ошибку.

– Если я сказала, что собираюсь разводиться, и если Эймос привез меня сюда с саквояжем, это еще не значит, что я так доступна, – заявила она так же сердито.

– Будь он проклят, этот саквояж! – прорычал я. – Чтоб он провалился! Еще раз о нем вспомните, и я спущу его к черту с лестницы. Я пригласил вас выпить. Иду на кухню за выпивкой. Вот и все. У меня и в мыслях не было вас спаивать. Вы не хотите со мной спать. Прекрасно, Почему вы должны этого хотеть? Но можем мы все–таки выпить по бокалу шампанского? Не обязательно затевать из–за этого склоку – кого собираются совратить, когда, где и сколько для этого требуется вина.

– А вам не обязательно злиться, – сказала она, вспыхнув.

– Это просто очередной трюк, – хмуро сообщил я. – У меня их полсотни, и все коварные.

Она встала, подошла ко мне вплотную и осторожно погладила кончиками пальцев синяки и порезы у меня на лице.

– Простите. Я устала и разочарована в жизни. Пожалуйста, будьте со мной подобрее. Никому я не нужна.

– Вы не устали, а разочарованы в жизни не больше, чем всякий человек.

По всем правилам из вас должна была получиться такая же избалованная, распущенная девчонка, как ваша сестра. Но произошло чудо. Вся честность и немалая часть мужества в вашей семье достались вам. И не . надо вам ничьей доброты.

Я повернулся, пошел в кухню, достал бутылку шампанского из холодильника, хлопнул пробкой, быстро налил два плоских фужера и один из них выпил. От шипучей остроты на глазах выступили слезы, но я осушил фужер.

Налил его снова. Потом расставил все на подносе и потащил в гостиную.

Линды не было. Саквояжа не было. Я поставил поднос и открыл входную дверь. Я не слышал, чтобы ее открывали, и у Линды не было машины. В кухню вообще не донеслось ни звука.

Потом сзади раздался ее голос:

– Идиот. Неужели вы решили, что я удрала? Я закрыл дверь и обернулся.

Она распустила волосы и надела на босые ноги домашние туфли с пушистыми помпонами. Шелковый халат был цвета заката с японской гравюры. Она медленно подошла ко мне с неожиданно застенчивой улыбкой. Я протянул ей бокал. Она взяла, отпила пару глотков и отдала обратно.

– Очень вкусно, – сказала она.

Потом очень спокойно, без всякой игры или притворства, обняла меня и, приоткрыв рот, прижалась губами к моим губам. Кончик ее языка коснулся моего. Спустя долгое время она откинула голову, но руки ее по–прежнему обвивали мою шею. Глаза сияли, как звезды.

– Я все время об этом думала, – сказала она. – Нарочно упрямилась. Не знаю, почему. Может быть, просто нервы. Вообще–то я совсем не распущенная.

Это плохо?

– Если бы я так о тебе думал, я бы начал к тебе приставать еще тогда, в первый раз, у Виктора. Она медленно покачала головой и улыбнулась.

– Вряд ли. Потому я и здесь.

– Ну, может быть, не тогда, – сказал я. – Тот вечер принадлежал другому.

– Может быть, ты вообще не пристаешь к женщинам в барах?

– Редко. Свет слишком тусклый.

– Но масса женщин для того и ходит в бары, чтобы к ним приставали.

– Масса женщин и по утрам встает с той же мыслью.

– Но спиртное вызывает желание – до известного предела.

– Врачи его рекомендуют.

– Кто тут вспомнил врачей? Где мое шампанское? Я поцеловал ее еще раз.

Это была легкая, приятная работа.

– Хочу поцеловать твою бедную щеку, – сказала она и осуществила свое желание. – Она прямо горит.

– А вообще я замерзаю.

– Не правда, дай еще шампанского.

– Зачем оно тебе?

– Выдохнется, если мы его не выпьем. И мне нравится его вкус.

– Хорошо.

– Ты очень меня любишь? Или полюбишь, если я лягу с тобой в постель?

– Возможно.

– Знаешь, тебе не обязательно со мной спать. Я не так уж настаиваю.

– Спасибо.

– Где мое шампанское?

– Сколько у тебя денег?

– Всего? Откуда мне знать? Около восьми миллионов долларов.

– Я решил с тобой переспать.

– Корысть взыграла, – заметила она.

– За шампанское платил я.

– К черту шампанское, – сказала она.

## Глава 50


Спустя час она протянула голую руку, пощекотала меня за ухом и спросила:

– Тебе не приходит в голову на мне жениться?

– Это будет брак всего на полгода.

– О господи, – заявила она, – пусть даже и так. Разве не стоит попробовать? Ты что, хочешь в жизни застраховаться от любого риска?

– Мне сорок два года. Избалован свободой. Ты немножко избалована деньгами – правда, не слишком.

– Мне тридцать шесть. Иметь деньги не стыдно и жениться на них не стыдно. Большинство из тех, у кого они есть, не заслуживают богатства и не знают, как с ним обращаться. Но это ненадолго. Опять будет война, и после нее денег ни у кого не останется – только у жуликов и спекулянтов. У остальных все съедят налоги.

Я погладил ее по волосам и намотал прядь на палец.

– Может, ты и права.

– Мы полетели бы в Париж и чудно бы там повеселились. – Она приподнялась на локте и посмотрела на меня. Я видел, как блестят глаза, но не понимал, какое у них выражение. – Как ты вообще относишься к браку?

– Для двух человек из сотни это прекрасно. Остальные кое–как перебиваются. После двадцати лет брака у мужа остается только верстак в гараже. Американские девушки потрясающие. Американские жены захватывают слишком много территории. Кроме того…

– Я хочу еще шампанского.

– Кроме того, – сказал я, – для тебя это будет очередное приключение.

Тяжело разводиться только в первый раз. Дальше это просто экономическая проблема. А экономических проблем для тебя не существует. Через десять лет ты пройдешь мимо меня на улице и станешь вспоминать – откуда, черт возьми, я его знаю? Если вообще заметишь.

– Ты самоуверенный, самодовольный, ограниченный, неприкасаемый мерзавец. Я хочу шампанского.

– А так ты меня запомнишь.

– И тщеславный к тому же. Сколько тщеславия! Хотя сейчас и в синяках.

Ты считаешь, я тебя запомню? Думаешь, запомню, за скольких бы мужчин я не выходила замуж или спала с ними? Почему я должна тебя помнить?

– Извини. Я наговорил лишнего. Пойду тебе за шампанским.

– Какие мы милые и разумные, – язвительно заметила она. – Я богата, дорогой, и буду неизмеримо богаче. Могла бы купить весь мир тебе в подарок, если бы его стоило покупать. Что у тебя есть сейчас? Пустой дом, где тебя не встречает даже ни собака, ни кошка, маленькая тесная контора, где ты вечно сидишь в ожидании. Даже если бы я с тобой разошлась, то не позволила бы тебе вернуться ко всему этому.

– Как бы ты мне помешала? Я ведь не Терри Леннокс.

– Прошу тебя. Не будем о нем говорить. И об этой золотой ледышке, жене Уэйда. И о ее несчастном пьянице–муже. Ты что, хочешь стать единственным мужчиной, который от меня отказался? Что за странная гордость? Я сделала тебе самый большой комплимент, на какой способна. Просила тебя жениться на мне.

– Ты сделала мне другой комплимент, это важнее. Она заплакала.

– Ты дурак, абсолютный дурень! – Щеки у нее стали мокрыми. Я чувствовал, как по ним бегут слезы. – Пусть это продлится полгода, год, два года. Что ты теряешь, кроме пыли в конторе, грязи на окнах и одиночества з пустой жизни?

– Ты больше не хочешь шампанского?

– Хочу.

Я привлек ее к себе, и она поплакала у меня на плече. Она не была в меня влюблена, и мы оба это знали. Она плакала не из–за меня. Просто ей нужно было выплакаться.

Потом она отстранилась, я вылез из постели, а она пошла в ванную подкраситься. Я принес шампанское. Вернулась она с улыбкой.

– Извини за эту чепуху, – сказала она. – Через полгода я забуду, как тебя зовут. Отнеси это в гостиную. Я хочу на свет.

Я сделал, как она велела. Она опять села на диван. Я поставил перед ней шампанское. Она взглянула на бокал, но не притронулась.

– А я напомню, как меня зовут, – сказал я. – И мы вместе выпьем.

– Как сегодня?

– Как сегодня уже не будет никогда.

Она подняла бокал, медленно отпила глоток, повернулась и выплеснула остаток мне в лицо. Потом снова расплакалась. Я достал платок, вытер лицо себе и ей.

– Не знаю, зачем я это сделала, – произнесла она. – Только, ради бога, не говори, что я женщина, а женщины никогда ничего не знают.

Я налил ей еще бокал шампанского и рассмеялся. Она медленно выпила все до дна, повернулась спиной и упала мне на колени.

– Я устала, – сообщила она. – Теперь тебе придется меня нести.

Потом она заснула.

Утром, когда я встал и сварил кофе, она еще спала. Я принял душ, побрился, оделся. Тут она проснулась. Мы вместе позавтракали. Я вызвал такси и снес вниз по лестнице ее саквояж.

Мы попрощались. Я смотрел вслед такси, пока оно не скрылось. Поднялся по лестнице, вошел в спальню, разбросал всю постель и перестелил ее. На подушке лежал длинный черный волос. В желудке у меня лежал кусок свинца.

У французов есть про это поговорка. У этих сволочей на все есть поговорки, и они всегда правы.

Проститься – это немножко умереть.

## Глава 51


Сьюэлл Эндикотт сказал, что будет работать допоздна, и что мне можно забежать около половины восьмого вечера.

У него был угловой кабинет. Синий ковер, резной письменный стол красного дерева, очень старый и, по–видимому, очень дорогой, обычные застекленные полки, на которых стояли юридические книги в горчичных обложках, обычные карикатуры Спая на знаменитых английских судей и большой портрет судьи Оливера Уэнделла Холмса, висевший в одиночестве на южной стене. Кресло Эндикотта было обито черной простеганной кожей. Возле стола стоял открытый секретер, набитый бумагами. В этом кабинете никакие декораторы не резвились. Он был без пиджака, выглядел утомленным, но у него вообще такое лицо. Курил свою безвкусную сигарету. Спущенный узел галстука был в пепле. Мягкие черные волосы растрепаны.

Я сел, и он молча, пристально посмотрел на меня. Потом произнес:

– Ну и упрямый же вы сукин сын. Неужели все еще копаетесь в этой дряни?

– Меня там кое–что беспокоит. Теперь уже можно признаться, что тогда ко мне в тюрьму вас прислал м–р Харлан Поттер?

Он кивнул. Я осторожно дотронулся пальцем до щеки. Все прошло, опухоль спала, но один удар, видимо, повредил нерв. Часть щеки онемела. Я не мог оставить ее в покое. Со временем это должно было пройти.

– И что для поездки в Отатоклан вас временно зачислили в прокуратуру?

– Да, но что об этом вспоминать, Марлоу? Для меня это были важные связи. Может быть, я слегка увлекся.

– Надеюсь, вы их сохранили. Он покачал головой.

– Нет. С этим покончено. М–р Поттер ведет свои дела через юридические фирмы в Сан–Франциско, Нью–Йорке и Вашингтоне.

– Он, наверное, дико на меня злится – если вообще вспоминает.

Эндикотт улыбнулся.

– Как ни странно, он винит во всем своего зятя, д–ра Лоринга. Такой человек, как Харлан Поттер, должен на кого–то свалить вину. Сам–то он ведь не может ошибаться. Он решил, что если бы Лоринг не выписывал этой женщине опасных лекарств, ничего бы не случилось.

– Он не прав. Вы видели труп Терри Леннокса в Отатоклане?

– Да, видел. В комнатке позади столярной мастерской. У них там морга нет. Столяр и гроб сделал. Тело было холодное как лед. Я видел рану на виске. В том, что это именно он, сомнений не было.

– Я понимаю, м–р Эндикотт, с его внешностью… Но все–таки он был чуть–чуть подгримирован, верно?

– Лицо и руки в темном гриме, волосы выкрашены в черный цвет. Но шрамы все равно были видны. И, конечно, отпечатки пальцев сличили с теми, что остались у него на вещах дома.

– Что у них там за полиция?

– Примитивная. Шеф еле умеет читать и писать. Но про отпечатки пальцев понимал. Жарко там было, знаете. Очень жарко. – Он нахмурился, вынул изо рта сигарету и небрежно бросил в огромный сосуд черного базальта. – Им пришлось взять из гостиницы лед, – добавил он. – Массу льда. – Он снова взглянул на меня. – Там не бальзамируют. Все делается в спешке.

– Вы знаете испанский, м–р Эндикотт?

– Всего несколько слов. Администратор гостиницы мне переводил. – Он улыбнулся. – Этакий щеголь, на вид бандит, но был очень вежлив и расторопен.

Все прошло очень быстро.

– Я получил от Терри письмо. Наверно, м–р Поттер об этом знает. Я сказал его дочери, м–с Лоринг. Показал письмо ей. Туда был вложен портрет Мэдисона.

– Что?

– Купюра в пять тысяч долларов. Он вскинул брови.

– Вот как. Ну что ж, он мог себе это позволить. Его жена, когда они поженились во второй раз, подарила ему добрых четверть миллиона. По–моему, он все равно собирался уехать в Мексику и поселиться там – вне зависимости от того, что произошло. Не знаю, что стало с этими деньгами. Меня в курс не вводили.

– Вот письмо, м–р Эндикотт, если вам интересно.

Я вынул письмо и протянул ему. Он прочел его внимательно, как принято у юристов. Положил его на стол, откинулся в кресле и уставился в пустоту.

– Слегка литературно, вам не кажется? – спокойно произнес он.?

Интересно, почему он все–таки это сделал?

– Что – покончил с собой, написал мне письмо или признался?

– Признался и покончил с собой, конечно, – резко бросил Эндикотт. – С письмом все понятно. По крайней мере, вы вознаграждены за все, что сделали для него тогда и потом.

– Не дает мне покоя этот почтовый ящик, – сказал я. – То место, где он пишет, что на улице у него под окном стоит почтовый ящик и что официант должен поднять письмо и показать Терри, прежде чем его туда опустить.

У Эндикотта в глазах что–то угасло.

– Почему? – равнодушно осведомился он. Достал из квадратной коробки очередную сигарету с фильтром. Я протянул ему через стол зажигалку.

– В таком захолустье, как Отатоклан, не бывает почтовых ящиков, – сказал я.

– Дальше.

– Сперва–то я не сообразил. Потом разузнал про это местечко. Это просто деревня. Население тысяч десять–двенадцать. Заасфальтирована одна улица, и то не до конца. Служебная машина мэра — «форд» модели «А». Почта в одном помещении с мясной лавкой. Одна гостиница, пара ресторанчиков, хороших дорог нет, аэродром маленький. Кругом в горах огромные охотничьи угодья. Поэтому и построили аэропорт. Единственный способ туда добраться.

– Дальше. Я знаю, что там хорошая охота.

– И чтобы там на улице был почтовый ящик? Там столько же шансов на его появление, сколько на появление ипподрома, собачьих бегов, площадки для гольфа и парка с подсвеченным фонтаном и эстрадным оркестром.

– Значит, Леннокс ошибся, – холодно заявил Эндикотт. – Может быть, он принял за почтовый ящик что–то другое – скажем, бак для мусора.

Я встал. Взял письмо, сложил его и сунул обратно в карман.

– Бак для мусора, – сказал я. – Конечно, их там полно. Выкрашен в цвета мексиканского флага – зеленый, белый и красный – с крупной отчетливой надписью: «Соблюдайте чистоту». По–испански, разумеется. А вокруг разлеглись семь облезлых псов.

– Не стоит острить, Марлоу.

– Простите, если я показал, что умею соображать. И еще одна мелочь, о которой я уже спрашивал Рэнди Старра. Как получилось, что письмо вообще было отправлено? Судя по тому, что он пишет, он договорился об отправке. Значит, кто–то сказал ему про почтовый ящик. И значит, этот человек солгал. И все–таки тот же человек отправил письмо с вложенными в него пятью тысячами.

Любопытно, не правда ли?

Он вьшустил дым и проводил его взглядом.

– К какому же заключению вы пришли и зачем звонить ради этого Старру?

– Старр и жулик по имени Менендес, общества которого мы теперь лишились, служили вместе с Терри в британской армии. Оба они довольно подозрительные типы – даже весьма, – но гордости и чести у них еще хватает.

Здесь все замолчали по вполне понятным причинам. В Отатоклане устроили по–другому и по совершенно иным причинам.

– И к чему же вы пришли? – снова спросил он уже гораздо более резко.

– А вы?

Он не ответил. Тогда я поблагодарил его за прием и ушел.

Когда я открывал дверь, он все еще хмурился, но мне показалось, что он искренне озадачен. Может быть, пытался вспомнить, как выглядит улица возле гостиницы и был ли там почтовый ящик.

Тем самым я просто закрутил очередное колесико – не более того. Оно крутилось целый месяц, прежде чем появились результаты.

Потом, в одно прекрасное утро, в пятницу, я обнаружил, что в конторе меня ждет незнакомый посетитель. Это был хорошо одетый мексиканец или южноамериканец. Он сидел у открытого окна и курил крепкую темную сигару.

Высокий, очень стройный и очень элегантный, с аккуратными темными усиками и темными волосами, отпущенными длиннее, чем носят у нас, в бежевом костюме из легкой ткани. На глазах этакие зеленые солнечные очки. Он учтиво поднялся с места, – Сеньор Марлоу?

– Чем могу быть полезен?

Он протянул мне сложенную бумагу.

– Un Aviso de parte del senor Starr en Las Vegas, senor. Habla usted espanol?

– Да, если не слишком быстро. Лучше бы по–английски.

– Тогда по–английски, – сказал он. – Мне все равно.

Я взял бумагу и прочел: «Представляю вам Циско Майораноса, моего друга.

Думаю, что он с вами договорится».

– Пойдем в кабинет, сеньор Майоранос, – пригласил я. Я открыл перед ним дверь. Когда он проходил, я почувствовал запах духов. И брови у него были подбриты чертовски изысканно. Но, может быть, изысканность эта была чисто внешняя, потому что по обе стороны лица виднелись ножевые шрамы.

## Глава 52


Он сел в кресло для посетителей и положил ногу на ногу.

– Мне сказали, что вас интересует информация насчет сеньора Леннокса.

– Только последний эпизод.

– Я был при этом, сеньор. Служил в гостинице. – Он пожал плечами. – На скромной и, конечно, временной должности. Я был дневным клерком.?

По–английски он говорил безукоризненно, но в испанском ритме. В испанском ? то есть в американо–испанском – языке есть подъемы и спады интонации, которые на слух американца никак не связаны со смыслом фразы. Словно океан колышется.

– Вы не похожи на гостиничного клерка, – заметил я.

– У всех бывают трудности в жизни.

– Кто отправил мне письмо? Он протянул пачку сигарет.

– Хотите попробовать? Я покачал головой.

– Слишком крепкие. Колумбийские сигареты я люблю. Кубинские для меня отрава.

Он слегка улыбнулся, закурил сам и выпустил дым. Он был так чертовски элегантен, что это начинало меня раздражать.

– Я знаю про письмо, сеньор. Официант испугался подняться в номер к этому сеньору Ленноксу, когда увидел, что у дверей стоит гуарда. Полисмен или фараон, как вы говорите. Тогда я сам отнес письмо на коррео – на почту.

После выстрела, вы понимаете.

– Вам бы надо в него заглянуть. Туда были вложены большие деньги.

– Письмо было запечатано, – заявил он холодно. – El honor no se mueve de lado como los congrejos. Честь ходит только прямо, а не боком, словно краб, сеньор.

– Прошу прощения. Продолжайте, пожалуйста.

– Когда я вошел в комнату и закрыл дверь перед носом охранника, сеньор Леннокс в левой руке держал бумажку в сто песо. В правой руке у него был револьвер. На столе перед ним лежало письмо. И еще какая–то бумага, которую я не прочел. От денег я отказался.

– Слишком большая сумма, – заметил я, но он не отреагировал на сарказм.

– Он настаивал. Тогда я все–таки взял сто песо и потом отдал их официанту. Письмо я вынес под салфеткой на подносе, на котором ему приносили кофе. Полисмен пристально на меня посмотрел. Но ничего не сказал. Я был на полпути вниз, когда услышал выстрел. Очень быстро я спрятал письмо и побежал обратно наверх. Полисмен пытался вышибить дверь. Я открыл ее своим ключом.

Сеньор Леннокс был мертв.

Он осторожно провел пальцами по краю стола и вздохнул.

– Остальное вы, конечно, знаете.

– Много народу было в гостинице?

– Нет, немного. Человек пять–шесть постояльцев.

– Американцы?

– Двое американос дель норте. Охотники.

– Настоящие гринго или здешние мексиканцы? Он медленно разгладил пальцем бежевую ткань у себя на колене.

– Думаю, что один из них был испанского происхождения. Он говорил на пограничном испанском диалекте. Очень неизящном.

– Кто–нибудь из них заходил к Ленноксу? Он резко вскинул голову, но за зелеными стеклами ничего не было видно.

– Зачем им это, сеньор? Я кивнул.

– Ну, что ж, сеньор Майоранос, чертовски любезно, что вы приехали и все мне рассказали. Передайте Рэнди, что я страшно благодарен, ладно?

– No hau de gue, сеньор. Не за что.

– А потом, если у него будет время, может, он пришлет еще кого–нибудь, кто расскажет эту сказку поскладнее.

– Сеньор? – Голос был спокойный, но ледяной. – Вы сомневаетесь в моих словах?

– Вы, ребята, любите поговорить насчет чести. Честью иногда и вор прикрывается. Не злитесь. Сядьте спокойно и послушайте, что я вам расскажу.

Он с надменным видом откинулся в кресле.

– Учтите, это только догадка. Я могу ошибаться. Но могу и оказаться прав. Эти двое американос приехали туда не случайно. Прилетели на самолете.

Притворились охотниками. Одного из них, игрока, звали Менендес. Возможно, он зарегистрировался под другим именем, не знаю. Леннокс знал, что они прилетели. И знал, зачем. Письмо он мне написал, потому что его мучила совесть. Он подставил меня под удар, а парень он был славный, и ему это не давало покоя. Он вложил в письмо деньги – пять тысяч – потому что у него их было полно, а у меня, насколько он знал, мало. Он также вставил туда легкий намек, который я мог уловить, а мог и пропустить. Такой уж он был человек ? всегда хотел поступать правильно, а под конец обязательно сворачивал куда–то в сторону. Вы говорите, что отнесли письмо на почту. Почему вы не опустили его в почтовый ящик перед гостиницей?

– В ящик, сеньор?

– Почтовый ящик. У вас он, кажется, называется cajon cartero. – Он улыбнулся.

– Отатоклан – это не Мехико–сити, сеньор. Очень захудалое местечко.

Почтовый ящик на улице в Отатоклане? Да там никто не понял бы, что это такое. Никто не стал бы забирать из него письма.

Я сказал:

– Вот как. Ладно, оставим это. Вы не отнесли никакого кофе в номер к сеньору Ленноксу, сеньор Майоранос. Вы не проходили в комнату мимо полицейского. А вот два американца туда прошли. Полицейский, конечно, был подкуплен. И не он один. Один из американос ударил Леннокса сзади по затылку и оглушил. Затем взял маузер, вынул из него одну пулю и вставил на ее место пустую гильзу. Потом поднес револьвер к виску Леннокса и спустил курок.

Получилась страшная на вид рана, но убит он не был. Затем его покрыли простыней, вынесли на носилках и надежно спрятали. Потом, когда прилетел юрист из Америки, Леннокса усыпили, обложили льдом и поставили в темном углу столярной мастерской, где хозяин сколачивал гроб. Американский юрист увидел Леннокса – холодного, как лед, в глубоком забытьи, с кровавой раной на виске. Вылитый покойник. На следующий день гроб набили камнями и похоронили.

Американский юрист уехал домой, забрав отпечатки пальцев и некий документ, насквозь фальшивый. Как вам это нравится, сеньор Майоранос?

Он пожал плечами.

– Это возможно, сеньор. Понадобились бы деньги и связи. Все возможно, если бы этот сеньор был тесно связан с нужными людьми в Отатоклане ? алькальдом, владельцем гостиницы и так далее.

– Почему бы и нет? Неплохая идея. Тогда понятно, почему они выбрали глухой дальний городок вроде Отатоклана.

Он живо улыбнулся.

– Значит, сеньор Леннокс еще жив?

– Конечно. Фокус с самоубийством понадобился, чтобы все поверили в его признание. Спектакль разыграли, чтобы одурачить юриста, который когда–то был прокурором. Но нынешний прокурор, если бы правда раскрылась, дал бы всем прикурить. Этот Менендес не такой страшный, как притворяется, но он все же так разозлился, что избил меня револьвером за то, что я полез в это дело.

Значит, у него были на то веские причины. Если бы обман вышел наружу, Менендес попал бы в хороший международный скандал. Мексиканцы не больше нашего любят, когда полиция прикрывает чьи–то темные делишки.

– Прекрасно понимаю, сеньор, что все это возможно. Но вы обвинили меня во лжи. Вы сказали, что я не входил в комнату к сеньору Ленноксу и не забирал у него письма.

– Да вы уже сидели в этой комнате, приятель, и писали это письмо.

Он поднял руку и снял темные очки. Цвет глаз у человека изменить нельзя.

– Для «лимонной корочки», пожалуй, еще рановато, – сказал он.

## Глава 53


В Мехико–сити над ним здорово поработали, но чему тут удивляться? Их врачи, техники, больницы, художники, архитекторы не хуже наших. Иногда немного лучше. Парафиновый тест для обнаружения следов пороха придумал мексиканский полицейский. До совершенства лицо Терри они не довели, но постарались. Ему даже нос изменили, вынули какую–то косточку, и он стал более плоским, не таким нордическим. Убрать следы шрамов им не удалось, тогда они сделали ему парочку новых и с другой стороны лица, В латиноамериканских странах ножевые шрамы не редкость.

– Они здесь даже нерв пересадили, – сказал он, дотронувшись до своей изуродованной щеки.

– Ну, верно я все рассказал?

– Почти. Немножко ошиблись в подробностях, но это неважно. Все делалось наспех, приходилось кое–где импровизировать, и я сам не знал, что будет дальше. Мне дали кое–какие инструкции, велели оставлять за собой заметный след. Менди не понравилось, что я решил вам написать, но тут я настоял на своем. Он вас слегка недооценил. Намека насчет почтового ящика не заметил.

– Вы знаете, кто убил Сильвию? Он не стал отвечать мне прямо.

– Трудно выдать полиции женщину – даже если она никогда для тебя ничего особенного не значила.

– В этом мире вообще трудно жить. Харлан Поттер был в курсе?

Он снова улыбнулся.

– Неужели он стал бы об этом докладывать? Думаю, что не был. По–моему, он считает, что меня нет на свете. Кто мог сказать ему правду – разве что вы?

– Всю правду, которую я захотел бы ему сказать, можно уместить на рисовом зернышке. Как поживает Менди – если вообще поживает?

– С ним все в порядке. Он в Акапулько. Рэнди его прикрыл. Но вообще эти ребята против грубого обхождения с полицией. Менди не так плох, как кажется.

У него есть сердце.

– У меня тоже есть.

– Так как насчет «лимонной корочки»?

Я встал, не отвечая, и подошел к сейфу. Повернул ручку, достал конверт, в котором был портрет Мэдисона и пять сотенных, пропахших кофе. Вытряхнул все на стол, потом взял пять сотен.

– Это я оставляю себе. Почти столько же ушло на расходы по этому делу.

С портретом Мэдисона было приятно поиграть. Теперь он ваш.

Я развернул его перед Терри на краю стола. Он взглянул на него, но трогать не стал.

– Оставьте себе, – сказал он. – У меня и так хватает. Вы ведь могли во все это не ввязываться.

– Знаю. После того, как она убила мужа и ей сошло это с рук, она могла бы еще встать на путь добра. Он, конечно, по–настоящему ни черта не значил.

Всего–навсего человек с кровью, мозгом, чувствами. Он тоже знал, что произошло, и пытался как–то жить, несмотря ни на что. Книги писал. Может, вы о нем слышали.

– Слушайте, у меня ведь, собственно, выбора не было, – медленно произнес он. – Я не хотел никому причинять зла. Здесь у меня не оставалось ни шанса. И соображать было некогда. Я испугался и бежал. Что мне было делать?

– Не знаю.

– В ней было какое–то безумие. Она, может быть, все равно его убила бы.

– Может быть.

– Ну, расслабьтесь вы немного. Пойдем выпьем где–нибудь в тишине и прохладе.

– Времени нет, сеньор Майоранос.

– Мы ведь когда–то дружили, – печально сказал он.

– Разве? Я забыл. По–моему, это были какие–то другие люди. Постоянно живете в Мексике?

– О, да. Я и приехал–то незаконно. И всегда здесь жил незаконно. Я вам сказал, что родился в Солт–Лейк–Сити. В Канаде я родился, в Монреале. Скоро получу мексиканское гражданство. Для этого нужен только хороший адвокат. Мне всегда нравилось в Мексике. Пойти к Виктору выпить «лимонную корочку» не составит большого риска.

– Забирайте свои деньги, сеньор Майоранос. Слишком на них много крови.

– Вы же бедняк.

– А вы откуда знаете?

Он взял купюру, растянул ее между тонкими пальцами и небрежно сунул во внутренний карман. Прикусил губу. Зубы, как у всех людей с темной кожей, казались очень белыми.

– В то утро, когда вы повезли меня в Тихуану, я не мог вам ничего рассказать. Я дал вам шанс позвонить в полицию и выдать меня.

– Я не обижаюсь. Уж такой вы человек. Очень долго я не мог вас раскусить. В вас было много хорошего, приятные манеры, но при этом что–то мне мешало. У вас были принципы, и вы их соблюдали – но чисто личные. Они не имели отношения ни к этике, ни к совести. Вы были славный парень – по природе славный. Но с бандитами и хулиганьем вам было так же уютно, как с честными людьми. Если эти бандиты прилично говорили по–английски и умели вести себя за столом. Мораль для вас не существует. Не знаю, война ли это с вами сделала, или вы родились таким.

– Не понимаю, – сказал он. – Ей–богу, не понимаю. Пытаюсь вам отплатить, а вы мне не даете. Не мог я в то утро вам все рассказать. Вы бы тогда не согласились.

– Приятно слышать.

– Я рад, что вам хоть что–то во мне нравится. Я попал в передрягу.

Случилось так, что некоторые мои знакомые умели выпутываться из передряг.

Они были у меня в долгу за то, что произошло на войне. Может быть, тогда единственный раз в жизни я сразу поступил правильно, инстинктивно, как мышь.

И когда я к ним обратился, они откликнулись. Причем бесплатно. Думаете, Марлоу, на всех, кроме вас, висит ярлычок с ценой?

Он перегнулся через стол и взял у меня сигарету. На лице у него под густым загаром проступил неровный румянец. Шрамы резко выделялись. Я смотрел, как он достает из кармана шикарную газовую зажигалку и прикуривает.

На меня опять пахнуло духами.

– Приличный кусок души вы у меня отхватили, Терри. Расплачивались улыбкой, кивком, приветственным жестом, нашими тихими выпивками в тихих барах. Славно это было, пока не кончилось. Пока, амиго. Не стану говорить «до свидания», Я уже с вами попрощался, когда для меня это кое–что значило.

Когда было грустно, одиноко и безвозвратно.

– Слишком поздно я вернулся, – сказал он. – На пластические операции уходит много времени.

– Вы бы вовсе не вернулись, если бы я вас оттуда не выкурил.

Внезапно у него в глазах блеснули слезы. Он быстро надел темные очки.

– Сомневался я тогда, – произнес он. – решиться не мог. Они не хотели, чтобы я вам рассказал. Я, просто не мог решиться.

– Не волнуйтесь, Терри. За вас всегда кто–нибудь решит.

– Я служил в коммандос, приятель. Туда просто так не берут. Я был тяжело ранен, и у этих нацистских врачей мне не сладко пришлось. Что–то во мне от этого изменилось.

– Это я все знаю, Терри. Вы очень милый парень во многих отношениях. Не мне вас судить. Я этим никогда и не занимался. Просто вас здесь больше нет.

Вы давно уехали. У вас красивый костюмчик, духи хорошие, и вы элегантны, как пятидесятидолларовая шлюха.

– Да это все игра, – сказал он почти с отчаянием в голосе.

– От которой вы получаете удовольствие, верно?

Углы губ у него дрогнули в горькой улыбке. Он энергично и выразительно пожал плечами, как латиноамериканец.

– Конечно. Только играть и остается. Больше ничего. Здесь… – он постучал себя по груди зажигалкой, – здесь пусто. Все, Марлоу. Все давно кончилось. Что ж – наверно, пора закругляться.

Он встал. Я встал. Он протянул худую руку. Я ее пожал.

– Пока, сеньор Майоранос. Приятно было с вами пообщаться – хоть и недолго.

– До свидания.

Он повернулся, пересек комнату и вышел. Я смотрел, как закрылась дверь.

Слушал, как удаляются его шаги по коридору, выложенному поддельным мрамором.

Скоро они стали стихать, потом умолкли. Я все равно продолжал слушать.

Зачем? Может быть, я хотел, чтобы он внезапно остановился, вернулся и уговорами вывел меня из этого состояния? Но этого он не сделал. Я видел его в последний раз.

Ни с кем из них я никогда не встречался – кроме полицейских. Способа распрощаться с ними навсегда еще не придумали.

Обратный ход

## Глава 1


Голос в трубке казался резким и властным, но я все равно не мог разобрать слов спросонья, да и трубка была почему–то вверх ногами. Распутав наконец провод, я повернул трубку и сказал: «Алло».

– Алло, вы меня слышите? Я говорю, что я – Клайд Амни, адвокат.

– Не знаю я никаких Амни, ни адвокатов, ни прочих.

– Это вы будете Марлоу?

– Кем же мне еще быть? – спросил я и глянул на часы. На них было 6.30 утра, не лучшее время для остроумных телефонных бесед.

– Не дерзи мне, парень.

– Простите, мистер Амни, но я не парень, увы. Я старый человек, усталый и сонный. Чем могу служить?

– Вы должны встретить в восемь утра скорый поезд «Супер Чиф», установить слежку за одной пассажиркой, узнать, где она сойдет, и отчитаться лично передо мной. Все ясно?

– Нет.

– Что – нет? – выпалил он.

– Я не могу решить, браться ли за дело, не зная всех фактов, – Меня зовут Клайд Ам…

– Не надо, – прервал я его. – А то у меня начнется истерика. Просто изложите факты. Может, вам лучше взять другого сыщика. Я никогда не служил в ФВР.

– Моя секретарша, мисс Вермильи, будет у вас в комнате через полчаса.

Она вас снабдит всей необходимой информацией. Она свое дело знает; надеюсь, что вы знаете свое.

– Знаю. Пришлите ее сюда после завтрака, ладно?

– Куда – сюда?

Я дал ему адрес своей берлоги на Юкка–авеню и объяснил, как добраться.

– Ладно, – нехотя согласился он, – но зарубите на носу: объект не должен заметить слежки. Это – непременное условие. Я представляю интересы влиятельной юридической конторы из Вашингтона, и они на этом настаивают.

Мисс Вермильи выдаст вам аванс и 250 долларов на расходы. Надеюсь, что вы проявите профессионализм. И давайте не тратить время на болтовню.

– Сделаю все, что в моих силах, мистер Амни.

Он повесил трубку. Я выбрался из постели, ополоснулся под душем, побрился и смаковал третью чашку кофе, когда раздался звонок в дверь.

– Я мисс Вермильи, секретарша Амни, – сказала она разбитным голосом.

– Входите пожалуйста.

Она была баба что надо. Белый плащ с поясом, без шляпки, копна ухоженных платиновых волос, сапожки под цвет плаща, складной зонтик, серо–голубые глаза, смотревшие на меня с презрением. Я помог ей снять плащ.

Пахло от нее чудесно, И ноги в чулках–паутинках были до самых плеч, я пялился на них вовсю, особенно когда она закинула ногу на ногу и потянулась сигаретой к моей зажигалке.

– «Кристиан Диор», – сказала она, запросто читая мои мысли. – Больше ничего не ношу. Да зажгите наконец.

– Сегодня на вас надето куда больше, – сказал я, чиркая зажигалкой.

– Сейчас не время для флирта.

– Когда вам было б удобней, мисс Вермильи? Она ответила ехидной улыбкой и, порывшись в своей сумочке, выудила коричневый конверт.

– Здесь вы найдете все, что вам может понадобиться.

– Ну уж и все.

– Кончай трепаться, болван. Я всю твою подноготную знаю. Почему, думаешь, Амни выбрал именно тебя? Это не он, это я. И хватит пялиться на мои ноги.

Я распечатал конверт. Внутри был другой, запечатанный, и два чека на мое имя. Один, на 250 долларов, был помечен: «Аванс в счет гонорара», а другой, на 200 долларов, – «Аванс в счет расходов».

– В расходах дадите отчет мне, – сказала мисс Вермильи, – а за выпивку платите из собственного кармана. Я все еще не распечатывал второго конверта.

– Почему Амни думает, что я возьмусь за дело, о котором ничего не знаю?

– Возьметесь. Ничего особенного от вас и не требуется, за это я ручаюсь.

– Мне от вас не поручительство нужно.

– Об этом мы как–нибудь потолкуем за рюмкой дождливым вечерком, когда я буду не слишком занята.

– Заметано.

Я распечатал второй конверт. В нем было фото девушки. Она держалась непринужденно, но это могла быть и привычка к позированию. Темные или рыжие волосы, широкий чистый лоб, серьезные глаза, высокие скулы, нервные ноздри, хранящие тайну уста. Тонкие, строгие черты лица. Грустное лицо.

– И на обороте, – сказала мисс Вермильи.

На обороте снимка было отпечатано:

«Имя: Элеонора Кинг. Рост: 163 см. Возраст: 29 лет. Волосы: темно–рыжие, густые, волнистые. Осанка прямая, голос низкий, выговор четкий, одевается хорошо, но не вычурно. Косметикой пользуется в меру. Шрамов нет.

Характерные привычки: при входе в комнату поводит глазами, не поворачивая головы. Левша, но скрывает это. Играет в теннис, плавает, прекрасно ныряет, не напивается. Судимостей не имеет, но отпечатки пальцев сняты».

– Побывала в каталажке, – сказал я, глядя на мисс Вермильи.

– Мне об этом ничего не известно. И вам я советую не гадать, а следовать инструкции.

– Навряд ли это подлинное имя, мисс Вермильи. В 29 лет такая красотка почти наверняка замужем. Тут не упомянуто обручальное кольцо. Поневоле задумаешься.

Она глянула на часы.

– Задумаешься на вокзале. До прихода поезда осталось мало времени.

Она встала. Я подал ей плащ и распахнул двери.

– Вы на машине?

– Да. – Она было вышла, но обернулась. – У вас один плюс – не лапаете. И манеры приятные – в своем роде.

– Лапать – не мой подход.

– Но есть у вас и минус. Догадайтесь, какой.

– Пас. Не могу себе представить. Некоторым не по душе, что я еще не сдох.

– Нет, не это.

Я проводил ее и отворил дверцу автомобиля. Это была дешевая колымага, «флитвуд–кадиллак». Она кивнула на прощание и отчалила. Я вернулся наверх и сложил саквояж.

## Глава 2


Задание было несложным. «Супер Чиф», как всегда, пришел по расписанию, а мой объект бросался в глаза, как кенгуру во фраке. В руках у нее была только книжка в бумажном переплете, которую она выбросила в первую же попавшуюся урну. Она присела на скамью и опустила глаза. Ее лицо было усталым и несчастным. Она поднялась и подошла к газетному киоску, посмотрела на большие стенные часы и вошла в телефонную кабину. Поговорила с кем–то, бросив несколько монет в прорезь.

Повесив трубку, женщина подошла к газетному киоску, выбрала журнал «Нью–йоркер», посмотрела на свои часики и уселась читать.

На ней был дорогой костюм цвета полуночного неба и белая блузка. Костюм украшала большая брошь с голубым сапфиром – видимо, под цвет серьгам, которых мне не было видно. Волосы с темно–рыжим отливом. Она была похожа на свою фотографию, но оказалась выше, чем я ожидал. На ней были перчатки и темно–синяя шляпка с вуалью.

Женщина прошла сквозь арочный проем на стоянку такси. Потом она вернулась в зал ожидания, окинула взором аптеку и газетный киоск, справочное бюро, пассажиров на чистых сосновых скамейках. Несколько касс было открыто, но ее они не интересовали. Она снова присела на скамью, подняла глаза к большим вокзальным часам. Отогнула отворот перчатки и подвела часики, маленькую платиновую безделушку. Я мысленно сравнивал ее с мисс Вермильи.

Она не выглядела недотрогой или синим чулком, но рядом с ней эта Вермильи казалась обычной шлюшкой.

И на этот раз женщина долго не просидела. Она поднялась, вышла на перрон, вернулась, зашла в аптеку, задержалась у книжного ларька. Я понял, что она была здесь проездом, и никто не встречал ее.

Женщина вошла в кафе. Она села за столик, покрытый синтетической скатертью, пробежала меню, затем стала читать журнал. Появилась официантка с неизбежным стаканом воды со льдом. Дама сделала заказ. Официантка ушла, дама продолжала читать журнал. Было около четверти десятого утра.

Я вышел сквозь арку на стоянку такси, где поджидал носильщик.

– Обслуживаешь «Супер Чиф»? – спросил я его.

– И этот тоже.

Он глянул без особого интереса на доллар, который я крутил в руке.

– Я встречаю транзитного пассажира из вагона Вашингтон – Сан–Диего.

Может, он уже сошел?

– В смысле совсем, с багажом?

Я кивнул.

Он призадумался, изучая меня:

– Только один пассажир и сошел, – сказал он наконец. – Как выглядит ваш друг?

Я описал Марлона Брандо. Носильщик покачал головой.

– Ничем не могу помочь, мистер. Который сошел – совсем не похож. Ваш друг, наверное, остался в беспересадочном вагоне – они же не обязаны выходить. Вагон прицепят к скорому семьдесят четвертому. Отходит в одиннадцать тридцать по расписанию. Состав еще не готов.

– Спасибо, – сказал я и дал ему доллар. Багаж дамы оставался в вагоне, что и требовалось установить.

Я вернулся к дверям кафе, стеклянные стены которого позволяли беспрепятственно рассматривать сидящих. Дама читала журнал, попивая кофе с кренделем. Я зашел в телефонную кабинку, позвонил знакомому хозяину гаража и попросил его забрать мою машину, если я не позвоню до полудня. Он уже привык к этому, и у него был запасной ключ.

Я вышел к машине, вынул из багажника саквояж и отнес его в автоматическую камеру хранения. В огромном зале ожидания я купил билет до Сан–Диего и потащился обратно к дверям кафе.

Дама сидела за тем же столиком, но уже не одна. Напротив нее уселся какой–то хлыщ и ухмыляясь, болтал о чем–то. Было видно за версту, что она с ним знакома и сожалеет об этом. Калифорния так и перла из него – от бордовых штиблет до желто–коричневой ковбойки, без галстука, под кремовым спортивным пиджаком. Он был шести футов роста, худощавый, с самодовольным лицом и избытком зубов. В руке он вертел полоску бумаги. Желтый платок в нагрудном кармашке его пиджака торчал наружу, как букетик нарциссов. Даме он на дух был не нужен – это было ясно как день.

Хмырь продолжал болтать и размахивать бумажкой.

Наконец он пожал плечами и поднялся. Он протянул руку и погладил ее по щеке. Она отшатнулась. Тогда он расправил бумажку и осторожно положил перед ней. Он ждал, ехидно улыбаясь.

Медленно, очень медленно ее глаза опустились на бумагу и застыли. Рука потянулась за ней, но его реакция была быстрее. Хмырь спрятал бумажку в карман, по–прежнему ухмыляясь. Он вынул блокнот, написал что–то, вырвал листок и положил перед ней. Это – пожалуйста.

Дама прочитала и спрятала листок в сумочку. Наконец она улыбнулась ему.

Для этого понадобилось немалое усилие. Он потрепал ее по руке и ушел.

Хмырь позвал носильщика и пошел с ним к автоматической камере хранения.

Оттуда выплыли легкий светлый чемодан и саквояж. Носильщик вынес их на стоянку и погрузил в багажник длинного двухцветного «бьюик–роудмастера».

Носильщик получил на чай и ушел.

Хмырь в спортивном пиджаке сел за руль и дал задний ход, приостановился, чтоб прикурить и нацепить солнечные очки, врубил полный газ и исчез. Я записал номер автомобиля и двинул обратно на вокзал.

Следующий час тянулся так медленно, что, казалось, он длился часа три.

Женщина вышла из кафе и сидела с раскрытым журналом в руках в зале ожидания.

Сосредоточиться ей не удавалось. Она то и дело возвращалась к предыдущей странице, а то и вовсе не читала, просто смотрела в никуда. Я следил за ней из–за газеты и строил разные гипотезы, просто чтоб убить время.

Хмырь, судя по чемоданам, приехал сюда на поезде. Возможно, на том же поезде, что и она. Возможно, именно он сошел с беспересадочного вашингтонского вагона. Она показала достаточно ясно, что он ей на дух не нужен, а он – что это поправимо, и если она глянет на его бумагу, то живо передумает. Фокус удался. Почему он не провернул это дело в поезде? Ясно, что у него не было с собой этой бумажки.

Женщина резко встала, пошла к газетному киоску и вернулась с пачкой сигарет в руках. Она надорвала пачку и прикурила сигарету, делала она это неловко, явно с непривычки, и при этом весь ее облик менялся на глазах, становясь каким–то нарочито вульгарным. Я глянул на стенные часы. Десять сорок семь. Я вернулся к своим гипотезам.

Бумажка эта выглядела как вырезка из газеты. Она пыталась выхватить ее, он не дал. Затем он написал несколько слов на листке блокнота, она прочла и улыбнулась ему. Заключение: хмырь запасся на нее матерьяльчиком и ей приходилось плясать под его дуду и делать вид, что это ей нравится.

Следующий пункт: он уходил с вокзала, может, за машиной, может, за вырезкой. Значит, он не боялся, что она навострит лыжи. Видимо, сначала он приоткрыл не все карты, но какой–то козырь все же показал. Может, он и сам не был уверен. Решил проверить. Но сейчас, выложив козыри, он смело укатил на своем «бьюике». Значит, он уже не боялся потерять ее из виду. Он держал ее на крепком невидимом поводке.

В одиннадцать десять громкоговоритель объявил посадку на скорый поезд 174, отправляющийся в Сан–Диего с остановками в Санта–Ане, Оушнсайде и Дель–Маре.

Толпа пассажиров хлынула на перрон и женщина с ними. Другая толпа уже протискивалась сквозь турникеты. Я проводил женщину глазами и вернулся к телефонной кабине, бросил монету и набрал рабочий номер Клайда Амни.

Мисс Вермильи сразу откликнулась, назвав номер своего телефона вместо названия фирмы.

– Говорит Марлоу. Мистер Амни у себя? Она сухо ответила:

– К сожалению, мистер Амни в суде. Передать ему что–нибудь?

– Установил наблюдение, выезжаю поездом в Сан–Диего или в один из городков по пути. Еще не знаю, в какой именно.

– Благодарю вас. Что–нибудь еще?

– Угу. Солнышко сияет, а наша новая знакомая и не подозревает, что за ней следят. Она позавтракала в кафе со стеклянными стенками. Сидела в зале ожидания с сотней пассажиров, а могла бы оставаться в вагоне, вдали от нескромных взглядов.

– Спасибо, я записала ваше сообщение и передам его мистеру Амни как можно скорее. Итак, вы не пришли к однозначному заключению?

– Однозначное заключение? Вы от меня что–то скрываете.

Ее голос резке изменился. Видимо, кто–то вышел из конторы.

– Слушай, парень. Тебя наняли следить – так следи как следует. Помни – Клайд Амни заказывает музыку в этом городе.

– Кому нужна его музыка, красавица? Я обхожусь пластинками. Я бы и сам ему сыграл, если б меня поощряли.

– Тебе заплатят, шпик, если выполнишь задание. Не иначе. Усек?

– Спасибо тебе на добром слове, радость моя. Всего.

– Постой, Марлоу, – сказала она напряженным голосом, – я не хотела тебе хамить. Это дело очень важно для Клайда Амни. Если оно сорвется, он подведет важных людей. Я просто нервничаю.

– Мне это пришлось по душе, Вермильи. Прямо чудеса сотворила с моим подсознанием. Позвоню, когда представится случай.

Я повесил трубку, прошел сквозь турникет на перрон и сел в вагон, где уже стояла густая завеса табачного дыма, нежно ласкающего горло и никогда не губящего более одного легкого сразу. Я разжег трубку и внес свою лепту в общее дело.

Поезд отошел от платформы и пополз мимо бесконечных депо и складов Восточного Лос–Анджелеса, набрал скорость и остановился в Санта–Ане. Среди сошедших дамы не было. То же повторилось в Оушнсайде и Дель–Маре. В Сан–Диего я живо выскочил из поезда, взял такси и прождал битых восемь минут у старого здания вокзала в испанском стиле. Наконец появились носильщики с чемоданами и с ними – моя дама.

Она села в такси, которое взяло курс на север. Мое такси последовало за ним. Было не так легко убедить таксиста сесть ему на хвост.

– Это вы шпионских книжек начитались, мистер. У нас в Сан–Диего такого не бывает.

Я сунул ему пятерку и фотокопию своего удостоверения частного детектива. Он осмотрел обе бумажки и смерил взглядом шоссе.

– Ладно, но я сообщу об этом диспетчеру, – сказал он, – а он, может, сообщит в полицию. Такой у нас порядок, парень.

– Мне бы жить в этом городе, – сказал я, – но им удалось оторваться. Он свернул во вторую улицу влево. Шофер вернул мне корочки.

– Уши им оторвать удалось, а не оторваться. Для чего, ты думаешь, изобрели радиотелефон? – Он взял микрофон и что–то проговорил.

Он свернул налево, по Аш–стрит на 101–е шоссе, влился в поток машин и пошел на север, выжимая от силы 60 миль в час.

Я уставился ему в затылок.

– Волноваться вам не придется, – кивнул мне шофер через плечо. – Пятерка была сверх счетчика, а?

– Точно. Почему мне не придется волноваться?

– Они едут в Эсмеральду, это в пятнадцати милях на север, на берегу океана. Место назначения, если оно не изменится по пути – а тогда мне сообщат, – мотель под названием «Ранчо Дескансадо». Это по–испански значит «успокойся», «отдохни».

– Черт, для этого и такси не нужно, – сказал я.

– За услуги платят, мистер. Иначе нам в лавочке нечем будет рассчитываться.

– Мексиканец сам будешь?

– Мы себя так не называем, мистер. Мы себя называем испано–американцами. Родились и выросли в США. Многие и по–испански уже путем не говорят.

– Es gran lastima, – сказал я, – una lengua muchisima hermosa.

Он обернулся и ухмыльнулся:

– Tiene Vd. razon, amigo. Estoy muy bien de acuerdo (Исковерканный испанский; что–то вроде: Очень большая сожаления, язык такая красивая. – Вы правы, друг. Я очень хорошо согласен.).

Мы доехали до Торранс–Бич, миновали его и повернули к мысу. Время от времени таксист говорил по радиотелефону.

Он повернулся, чтобы сказать мне:

– Хотите, чтобы нас не засекли?

– А тот таксист? Он не расскажет, что за ней следят?

– Он и сам этого не знает. Потому я и спрашиваю. Обгони его и приезжай туда первым, если сможешь. За это – еще пятерка.

– Заметано. Он и не увидит меня. Потом угощу его бутылочкой текилы.

Мы проскочили мимо небольшого торгового центра, затем дорога расширилась; особняки по одну сторону производили впечатление дорогих и не новых, а по другую – очень современных и все же не дешевых.

Дорога сузилась, мы оказались в зоне ограничения скорости. Таксист повернул резко направо, пронесся по извилистой узкой улице, и не успел я понять, что делается, как мы очутились в глубоком каньоне, где слева поблескивал Тихий океан, отделенный полосой широкого ровного пляжа, с двумя стальными спасательными вышками. На дне каньона шофер собрался было подъехать к воротам, но я остановил его. Аршинными золотыми буквами на зеленом поле вывеска гласила: «Эль Ранчо Дескансадо».

– Не маячь на виду, – сказал я, – нужно проверить наверняка.

Он вырулил обратно на шоссе, лихо промчался мимо высокой оштукатуренной стены, затем свернул в узкую аллею и остановился. Над нами нависал старый эвкалипт с раздвоенным стволом. Я вышел из машины, нацепил темные очки, прошелся до шоссе и прислонился к ярко–красному джипу, украшенному названием бензоколонки.

Такси спустилось с горы и въехало во двор «Ранчо Дескансадо». Прошло три минуты. Такси вырулило порожняком и повернуло вверх по склону холма. Я вернулся к своему таксисту.

– Такси ? 423, – сказал я, – так?

– Точно. Что дальше?

– Подождем. Что это за ранчо?

– Домики со стоянками для машин. Где на одного, где на двоих.

Администрация в этом здании внизу. В сезон цены кусаются. Сейчас отдыхающих мало. Полцены, надо думать, и навалом свободных мест.

– Подождем пять минут. Затем я зарегистрируюсь, оставлю чемодан и попробую снять машину напрокат.

Он сказал, что это нетрудно. В Эсмеральде были три конторы, где сдавали машины напрокат: поденно и помильно, любую марку на выбор.

Мы прождали пять минут. Было чуть после трех. Я был так голоден, что позарился бы и на собачий ужин.

## Глава 3


Небрежно припав локтем к конторке, я глянул на счастливорожего паренька в бабочке с крапинками. Потом перевел взгляд на девицу за маленьким коммутатором у стены. Она была спортивного типа, с ярко размалеванным лицом и лошадиным хвостом на затылке. Но глаза ее – большие, нежные, привлекательные – загорались, когда попадали на паренька. Я вновь глянул на него и хрипло поздоровался. Девица у коммутатора описала дугу конским хвостом и обратила наконец на меня внимание.

– Рад буду показать вам, что у нас имеется, мистер Марлоу, – вежливо сказал паренек. – Вы можете зарегистрироваться позже, если решите остановиться у нас. На какое время вам может понадобиться номер?

– Пока она не уедет, – сказал я. – Девушка в синем костюме. Она только что зарегистрировалась. Не знаю, под каким именем.

Администратор и телефонистка уставились на меня. Лица обоих выразили ту же смесь любопытства и недоверия. Эту сцену можно разыграть по ста сценариям, но именно этот был мне внове. Ни в одной гостинице он не сработал бы, а здесь мог. В первую очередь потому, что мне было наплевать.

– Вам это не по вкусу, а? – сказал я. Он слегка кивнул головой:

– По крайней мере вы откровенны.

– Мне надоело секретничать. Я устал от этого. Вы обратили внимание на ее безымянный палец?

– Нет, а что с ним? – Он глянул на телефонистку. Она покачала головой, не сводя с меня глаз.

– Обручального кольца как не бывало, – сказал я, – нету. Как корова языком слизнула. Все окончилось. Столько лет – и все к черту! Я следовал за ней от самого… неважно, откуда. Она и слова не обронила. Что я здесь делаю? Только строю из себя посмешище. – Я поспешно отвернулся, шмыгнул носом и высморкался. – Пойду–ка я отсюда, – сказал я, поворачиваясь к ним.

– Вы хотите помириться, а она не соглашается, – тихо сказала телефонистка.

– Да.

– Я вам сочувствую, – сказал молодой человек. – Но вы понимаете, каково нам, мистер Марлоу. Администрации приходится соблюдать осторожность. В таких ситуациях, бывает, и до стрельбы дело доходит.

– До стрельбы? – повторил я, широко раскрыв глаза. – О господи, неужели и такие люди бывают на свете? Он облокотился о конторку.

– Что, собственно, вы хотите делать, мистер Марлоу?

– Я хочу быть подле нее. Вдруг я ей понадоблюсь. Я не буду заговаривать с ней. Я даже не постучу в ее дверь. Но она поймет, что я здесь. Поймет, почему. Я буду ждать. Я всегда буду ждать ее.

Теперь девица была в восторге. Я утонул по шею в слюнявой мелодраме.

Затем перевел дыхание и сделал коронный заход:

– Что–то мне не по душе этот тип, который привез ее сюда, – сказал я.

– Никто не привозил ее сюда, кроме таксиста, – сказал администратор. Но он понял, кого я имел в виду. Телефонистка чуть улыбнулась.

– Он не это имел в виду, Джек. Он имел в виду того, кто заказал для нее номер. Джек сказал;

– Это–то я понял, Люсиль. Не такой уж я дуб.

Внезапно он извлек бланк из–под конторки и положил передо мной.

Регистрационная карточка. В углу наискосок было написано имя: Ларри Митчелл.

Совсем другим почерком в нужных графах: (мисс) Бетти Мэйфилд, Уэст–Чатам, штат Нью–Йорк. И в левом верхнем углу той же рукой, что и имя Митчелла,число, время, цена, номер комнаты.

– Спасибо вам за вашу доброту, – сказал я. – Значит, она снова взяла девичью фамилию. Что ж, имеет право.

– Любое имя законно, если взято не для обмана. Вы хотели бы остановиться в номере рядом?

Мои глаза широко раскрылись и заблестели от слез. Видит бог, я старался.

– Послушайте, – сказал я, – это чертовски любезно с вашей стороны, но вы не должны этого делать. Я не собираюсь бедокурить, но вам–то откуда знать?

Вы можете лишиться места, если я что–нибудь выкину.

– Ладно, – сказал он. – Не клевал меня еще жареный петух. С вами, по–моему, все в порядке. Только не болтайте. – Он вынул ручку из подставки и протянул ее мне. Я поставил свое имя, а адрес дал нью–йоркский, на 61–й улице.

Джек глянул на бланк.

– Это возле Центрального парка, да? – спросил он рассеянно.

– В трех кварталах оттуда, – сказал я, – между Лексингтон и Третьей авеню.

Он кивнул. Он знал, где это находится. Я прошел экзамен. Он потянулся за ключом.

– Я сходил бы сперва перекусить, – сказал я, – и взять машину напрокат, если удастся. Не могли бы вы послать мой чемодан в номер?

– Конечно. Охотно. – Он вышел со мной и указал на домики за аллеей молодых саженцев. Мой коттедж, как и все, был белый, с зеленой крышей и крыльцом с перилами. Я поблагодарил его. Он было повернулся к двери, но я сказал:

– Мне пришло в голову, что она, может, съедет, если узнает.

Он улыбнулся.

– Конечно. Тут мы ничем не можем помочь, мистер Марлоу. Наши клиенты часто останавливаются на одну–две ночи – если не сезон. В это время года у нас всегда мало гостей.

Он вошел в контору, и я услышал, как девушка сказала ему:

– Он, конечно, симпатяга, Джек, но напрасно ты в это ввязался.

Я услышал и его ответ:

– Терпеть не могу этого Митчелла, даром что он запанибрата с боссом.

## Глава 4


Коттедж был вполне приличным. В комнате стояли обычный диван, жесткие стулья, маленький письменный стол, стенной шкаф; в туалетной – ванна, как в Голливуде, и неоновая лампа над зеркалом; крохотная кухонька с холодильником и белой электроплитой с тремя конфорками. В кухонном шкафчике – комплект тарелок и прочей посуды.

Я бросил в стакан кусочки льда, плеснул из бутылки, которую привез с собой, отпил и уселся в кресле, не открывая окон и не подымая жалюзи. В соседнем номере было тихо, потом я услышал шум спускаемой воды. Объект моего внимания обживался.

Я допил до дна, потушил сигарету и принялся изучать настенный электрокамин на смежной стене. Он состоял из двух продолговатых матовых ламп в жестяном ящике. Большого тепла от него ожидать не приходилось, но в чулане стоял переносной обогреватель с вентилятором, термостатом и тройной вилкой на 220 вольт. Я снял хромированную решетку камина и вывинтил матовые лампы.

Достал медицинский стетоскоп из баула, приставил его к металлической стенке и прислушался. Возможно, в соседнем номере на этом месте был такой же камин, то есть почти наверняка; в этом месте две комнаты разделяла лишь жестяная пластина и немного изоляции.

В течение нескольких минут я ничего не слышал, затем услышал звук набираемого номера. Слышимость была отличная.

Женский голос сказал:

– Пожалуйста, дайте мне 4–14–89, в Эсмеральде.

Ее голос был спокойным, сдержанным, почти без выражения, но немного усталым. Так я впервые с самого начала слежки услыхал ее голос.

Затем затянувшееся молчание, потом она сказала:

– Позовите, пожалуйста, мистера Ларри Митчелла. Снова молчание. Затем:

– Говорит Бетти Мэйфилд из «Ранчо Десконсадо», – она неверно выговаривала слово «Дескансадо». Затем:

– Я говорю, Бетти Мэйфилд.

Пожалуйста, не придуривайтесь. Хотите, чтобы я передала по буквам?

Ее собеседнику на другом конце провода было что сказать. Она слушала.

Затем сказала:

– Номер сто двадцать восемь. Вам следовало бы знать – вы сами его заказывали… А, вот оно что… Что ж, хорошо. Я подожду.

Она повесила трубку. Молчание. Полное молчание. Затем тот же голос проговорил медленно и без всякого выражения:

– Бетти, Бетти Мэйфилд. Бедняжка Бетти. Ты была хорошей девочкой – давным–давно.

Я сидел на полу, на полосатой подушке спиной к стене. Я осторожно встал, положил стетоскоп на подушку и прилег на диван. Он скоро приедет. Она его подождет – деться ей некуда. Поэтому она и приехала сюда. Я хотел узнать, почему ей некуда деться.

Туфли у него были наверняка на каучуковом ходу, потому что я ничего не слышал, пока у соседней двери не раздался звонок. Я сполз на пол и вновь взялся за стетоскоп.

Она отворила дверь, он вошел, я мог себе представить улыбку на его лице, когда он сказал:

– Привет, Бетти. Бетти Мэйфилд, если я не ошибаюсь. Ничего себе имечко.

– Мое собственное, девичье, – она притворила дверь. Он хмыкнул.

– Я полагаю, правильно сделала, что переменила. Но как насчет монограмм на чемоданах?

Его голос понравился мне еще меньше, чем его ухмылка: высокий, бодрый, прямо пузырящийся от похабного благодушия. Если в нем и не было прямой насмешки, то она подразумевалась. От его голоса у меня челюсти свело.

– Видимо, – сказала она сухо, – это и было первым, что бросилось вам в глаза.

– Нет, малютка. Это ты – первое, что бросилось мне в глаза. След обручального кольца – второе. Монограммы – только третье.

– Я тебе не малютка, вымогатель дешевый, – сказала она с внезапной глухой яростью. Его это не особенно задело.

– Может, я и вымогатель, милашка, но, – снова самодовольный смешок,совсем не дешевый.

Она шла по комнате, видимо, отдаляясь от него.

– Хотите выпить? Я вижу, у вас с собой бутылка.

– Не боитесь, что это может пробудить во мне любострастие?

– Я боюсь в вас только одного, мистер Митчелл, – сказала она ледяным тоном. – Вашего большого трепливого рта. Вы слишком много болтаете и слишком сильно любите себя. Лучше постараемся понять друг друга. Мне нравится Эсмеральда. Я здесь бывала и раньше, и мне всегда хотелось сюда вернуться.

Чистое невезение, что вы живете здесь и что мы встретились в поезде. Самое скверное невезение, что вы узнали меня. Но это только невезение, не более того.

– Везение для меня, милашка, – прогнусавил он.

– Может быть, – сказала она, – если вы не перегнете палку. Она может сломаться, и обломки полетят вам прямо в лицо.

Наступило короткое молчание. Я мог представить себе, как они смотрят друг на друга в упор. Его ухмылка, может, чуток поблекла, но не слишком.

– Все, что мне нужно сделать, – сказал он спокойно, – это снять трубку и позвонить в местную газету. Хочешь известности? Это я тебе устрою.

– Я приехала сюда, чтобы скрыться от любопытных глаз, – сказала она горько. – Суд признал меня невиновной.

Он рассмеялся.

– Точно! Так решил горе–судья, выживший из ума от старости, хотя присяжные были другого мнения. Это могло случиться в единственном штате Америки – я проверил. Ты уже дважды меняла имя. Если твоя история попадет в местные газеты – а она того стоит, милашка, – думаю, придется тебе снова менять имя и пускаться в путь. Утомительно, не так ли?

– Поэтому я здесь, – сказала она. – Поэтому вы здесь. Сколько вы хотите?

Я догадываюсь, что речь идет лишь о первом платеже.

– Я хоть заикнулся о деньгах?

– Еще заикнетесь, – сказала она, – и говорите потише.

– В доме никого нет, милашка. Я обошел вокруг, прежде чем войти. Двери заперты, окна закрыты, жалюзи опущены, стоянка пуста. Я могу проверить у администрации, если у тебя нервишки шалят. Здесь у меня кругом друзья – нужные люди, без которых – никуда. Попасть в местное общество непросто, а иначе – со скуки сдохнешь в этом городке.

– Как же вы пробились, мистер Митчелл?

– Мой папаша – большая шишка в Торонто. Мы не в ладах с ним, и он не разрешает мне там околачиваться. Но все равно он – мой старик, даже если он платит мне, чтобы я там не показывался.

Она не ответила. Его шаги удалились, Я услышал позвякиванье льда в стакане. Потекла вода из крана. Шаги вернулись.

– Налейте и мне, пожалуйста, – сказала она. – Я нагрубила, наверно. Я устала.

– Само собой, – сказал он ровно. – Ты устала. – Пауза. – Ну что ж, за то, чтобы усталость прошла. Скажем, в полвосьмого в «Аквариуме». Я заеду за тобой. Хорошее местечко для ужина. Тихое. Для избранных, если это выражение еще что–то значит. Принадлежит яхтклубу. Для постороннего там никогда не найдется свободного столика. Там я – среди своих.

– Дорогое место? – спросила она.

– Немножко. Ах да, к слову: пока мой ежемесячный чек не пришел, подбрось мне пару долларов. – Он рассмеялся. – Я поражаюсь самому себе. Все же заикнулся о деньгах.

– Пару долларов?

– Пару сотен, предпочтительнее.

– Все, что у меня есть, – шестьдесят долларов, пока я не открою счет или не получу по аккредитивам.

– Администратор охотно устроит это, малютка.

– Несомненно. Возьмите полста. Я не хочу вас разбаловать, мистер Митчелл.

– Зови меня Ларри. Будем друзьями.

– Правда? – Ее голос изменился, в нем появились зазывные нотки. Я представил себе довольную ухмылку на его лице. По тишине я догадался, что он облапил ее и что она это стерпела. Наконец ее голос приглушенно произнес:

– Хватит, Ларри. А сейчас будь пай–мальчиком и беги. Я буду готова к полвосьмого.

– Еще один глоток на дорожку.

Тут же дверь отворилась, он сказал что–то, но что – я не расслышал. Я встал, подошел к окну и осторожно выглянул сквозь жалюзи. На одном из высоких деревьев горел прожектор, и в его свете я увидел, что Митчелл подымается вверх по склону. Я вернулся к камину. Поначалу в соседнем номере было тихо, и я не знал, чего я, собственно жду. Но понял довольно быстро.

Раздались быстрые шаги по комнате, стук открываемых ящиков комода, щелчок замка, удар крышки чемодана о мебель. Она собиралась в дорогу.

Я ввинтил матовые лампы на место, поставил решетку камина и положил стетоскоп в баул. Похолодало. Я накинул пиджак и встал посреди комнаты.

Темнело, но я не зажигал света. Просто стоял и думал. Я мог подойти к телефону и отчитаться. Тем временем она могла отправиться на другом такси и к другому поезду или самолету в другое место. Она могла поехать куда угодно, но повсюду ее поджидал бы шпик, если того хотели важные влиятельные господа в Вашингтоне. Всегда найдется Ларри Митчелл или репортер с хорошей памятью.

Всегда найдется какая–нибудь примета, которую можно узнать, всегда найдется тот, кто ее заметит. От себя не убежишь.

Я занимался дешевым соглядатайством для неприятных людей, но – за это тебе и платят, друг. Они платят по счетам, а ты роешься в дерьме. Только на этот раз дерьма было по уши. Она не походила на потаскуху или на воровку. Но это означало только одно: она могла быть и той и другой, с еще большим успехом.

## Глава 5


Я вышел на крыльцо, подошел к соседней двери и нажал на маленькую кнопку звонка. Внутри ничто не шелохнулось. Звука шагов не было слышно.

Послышался звон дверной цепочки, и дверь на два дюйма приоткрылась. Голос из–за двери спросил:

– Кто там?

– У вас нельзя одолжить немного сахара?

– У меня нет сахара.

– А как насчет пары долларов, пока мой чек не придет?

Вновь тишина. Затем дверь отворилась, насколько ей позволяла цепочка, и в просвете возникло ее лицо. Подведенные тушью глаза уставились на меня. Они напоминали озера во тьме. Прожектор бросал на нее косой свет с дерева.

– Кто вы?

– Я ваш сосед справа. Я было вздремнул, но голоса разбудили меня. Меня заинтересовал ваш разговор.

– Иди ты со своим интересом куда подальше.

– Я бы пошел, но, миссис Кинг, простите, мисс Мэйфилд, я не уверен, что это в ваших интересах.

Она не шелохнулась и не опустила глаз. Я вытряхнул сигарету из пачки и попытался большим пальцем открыть зажигалку и крутануть колесико. В теории это можно сделать одной рукой, на практике тоже, но с горем пополам. Наконец я совладал с зажигалкой, раскурил сигарету и выпустил дым через нос.

– А что вы делаете на бис? – спросила она.

– Собственно говоря, мне следует позвонить в Лос–Анджелес и отчитаться перед моим клиентом. Но, может, меня можно отговорить.

– Господи! – сказала она страстно. – Второй за день! Куда одной женщине столько везухи?

– Не знаю, – сказал я, – ничего не знаю. Думаю, что меня самого провели, как фрайера, но я еще не уверен.

– Подождите, – она захлопнула дверь перед моим носом. Но ушла ненадолго.

Цепочка была снята с крючка, и дверь отворилась.

Я медленно вошел, она отступила в сторону.

– Что именно вы слышали? Прикройте дверь, пожалуйста.

Я толкнул дверь плечом и прислонился к ней.

– Обрывок довольно скверной беседы. Стены здесь тонкие, как бумажник у статиста.

– Вы – работник сцены?

– Наоборот, закулисных дел мастер. Меня зовут Филип Марлоу. Вы меня уже видели.

– Я? Видела? – Она отошла медленными, осторожными шажками от двери и приблизилась к открытому чемодану. Облокотилась о спинку кресла. – Где?

– На вокзале в Лос–Анджелесе. Мы ждали пересадки, вы и я. Вы меня заинтересовали. Меня заинтересовала ваша беседа с мистером Митчеллом или как его там?

Я ничего не слышал, да и видел не много, потому что я не заходил в кафе, где вы сидели.

– Что же тебя заинтересовало, красавец?

– Во–первых, я сказал что. А во–вторых, то, как изменились после беседы с ним. Я следил, как вы работали над собой. Вполне преднамеренно. Вы старательно притворились эдакой прожженной шалавой.

– А кем я была раньше?

– Славной, спокойной, воспитанной девушкой.

– Это и была показуха, – сказала она, – а потом и проявилась моя подлинная натура. А к ней еще кое–что в придачу. – В ее руке возник маленький автоматический револьвер.

Я глянул на него.

– А, пушка, – сказал я. – Не пугайте меня пушками. Я к ним с детства привык. Я набивал руку еще на однозарядном «деррингере», любимом оружии пароходных шулеров. Когда я подрос, то перешел на спортивную винтовку, затем на снайперское ружье калибра 0,303 и так далее. Однажды я попал в яблочко с восьмисот метров с открытой мушкой. Надо сказать, что с восьмисот метров вся мишень кажется размером в почтовую марку.

– Увлекательная карьера, – сказала она.

– Пушки ничего не решают, – сказал я, – когда их выхватывают под занавес в конце второго акта.

Она чуть улыбнулась и переложила пистолет в левую руку. Правой она взялась за воротничок своей блузки и быстрым решительным движением разорвала ее до пояса.

– Сейчас, – сказала она медленно, – я возьму пистолет так, – она взяла его за дуло правой рукой, – и ударю себя по скуле рукояткой. У меня получаются прекрасные синяки.

– А затем, – сказал я, – вы взведете курок, спустите предохранитель и нажмете на гашетку, пока я буду увлеченно читать спортивные новости в газете.

– Ты не успеешь даже комнату пересечь.

Я закинул ногу на ногу, взял пепельницу из бутылочного стекла со столика у кресла, поставил ее себе на колено. Сигарету я держал между указательным и безымянным пальцами правой руки.

– Я и не подумаю пересекать комнату. Я останусь в этом кресле, довольный и безмятежный.

– Но слегка мертвый, – сказала она. – Я не даю промаху. И тут не восемьсот метров.

– А потом постараетесь рассказать полиции, как я бросился на вас и как вы защищались.

Она швырнула пистолет в чемодан и рассмеялась. Смех ее прозвучал вполне естественно, как будто мои слова и впрямь позабавили ее.

– Извините, – сказала она, – вы сидите тут нога на ногу с дырой во лбу, а я пытаюсь объяснить, что я вас застрелила, спасая свою честь, – от такой картины голова идет кругом.

Она упала в кресло и склонилась вперед. Ее лицо в обрамлении роскошной оправы червонного золота волос казалось слишком маленьким.

– Что вы хотите со мной сделать, мистер Марлоу? Или лучше спросим по–другому: что мне для вас сделать за то, чтобы вы ничего мне не делали?

– Кто такая Элеонора Кинг? Чем она занималась в Вашингтоне? Почему она сменила имя и велела снять монограммы с чемодана? Вот такие мелочи вы могли бы объяснить. Но вы, наверное не объясните.

– Ну, я не знаю, что сказать. Мои монограммы снял носильщик. Я сказала ему, что я была очень несчастна в браке, развелась и вновь получила право на девичью фамилию. То есть Элизабет, или Бетти, Мэйфилд. Может быть, это правда, не так ли?

– Ara. Но это не объясняет поведение Митчелла. Она откинулась и села поудобнее. Но глаза ее оставались настороже.

– Просто дорожное знакомство. Попутчик. Я кивнул.

– Но он приехал сюда на своей машине. Он заказал для вас номер. Он сам не очень популярен, но, очевидно, у него есть влиятельные друзья.

– Дорожное знакомство иногда развивается очень быстро, – сказала она.

– И впрямь. Он успел даже стрельнуть до получки. Мастер своего дела. У меня сложилось впечатление, что вы от него не в восторге.

– И ошиблись, – сказала она. – На самом деле я от него без ума. – Она повернула руку ладонью вниз. – Кто подослал вас, мистер Марлоу, и с какой целью?

– Адвокат из Лос–Анджелеса, но по поручению одной фирмы с Востока. Мне следовало узнать, где вы остановитесь. Что я и сделал. Но сейчас вы собираетесь в путь, и мне придется начать все сначала.

– Но теперь я знаю, что за мной следят, – сказала она прозорливо, – так что ваша задача усложняется–Вы, насколько я понимаю, своего рода частный сыщик.

Я кивнул, потушил сигарету, поставил пепельницу на место и встал.

– Меня вы знаете, но найдутся и другие сыщики, мисс Мэйфилд.

– О, несомненно найдутся, и все такие славные ребята. У некоторых даже ногти довольно чистые.

– Фараоны вас не ищут. Они бы вас живо сцапали. Номер вашего поезда был известен, мне дали ваше фото и описание. Но Митчелл может заставить вас плясать под его дудку. И его интересуют не только деньги.

Мне показалось, что она чуть покраснела, но освещение было не слишком ярким.

– Может быть, и так, – сказала она, – и, может быть, я не против, – Против.

Она резко встала и подошла ко мне вплотную.

– С вашим ремеслом небось не разбогатеешь? Я кивнул. Мы стояли лицом к лицу.

– За сколько вы бы согласились выйти и позабыть обо мне?

– Выйти я могу и бесплатно. Насчет прочего – мне нужно отчитаться перед моим клиентом.

– Сколько? – Она говорила вполне серьезно. – Я могу уплатить внушительный аванс за услуги. Говорят, в вашем деле это так называется. Звучит куда приятнее, чем шантаж.

– Это не одно и тоже.

– Иногда. Поверьте мне, иногда это и есть шантаж – даже у врачей и юристов. Я знаю это из первых рук.

– Не повезло в жизни, а?

– Наоборот, шпик. Я самая везучая баба на свете. Я жива.

– Я из команды противника. Не раскрывайтесь так.

– Ну кто бы подумал, – протянула она по–южному, – щепетильный шпик.

Расскажи это пташкам, фрайер. От меня это отлетает, как конфетти. А сейчас дуйте, детектив Марлоу, к своему телефончику, раз уж вам так не терпится. Я вас не удерживаю.

Она тронулась к двери, но я схватил ее за кисть и развернул к себе.

Порванная блузка не открывала ничего особенного, лишь немного кожи и край лифчика. На пляже видишь больше, куда больше, чем сквозь порванную блузку.

Должно быть, я чуток ухмыльнулся, потому что она внезапно выставила когти и попыталась царапнуть меня.

– Я не сучка в течке, – процедила она сквозь сжатые зубы, – убери свои грязные лапы.

Я взял ее за другое запястье и притянул к себе. Она попыталась двинуть меня коленом в пах, но для этого она стояла слишком близко. Затем она обмякла, откинула голову и закрыла глаза. Ее губы приоткрылись в сардонической улыбке.

Вечер был прохладный, ближе к воде – просто холодный, но там, где я был, холодно не было.

Затем она сказала со вздохом, что ей пора переодеваться к ужину.

После небольшой паузы она сказала, что ей давненько не расстегивали лифчик. Мы медленно развернулись и двинули к одной из кроватей. На ней было розовое с серебром покрывало. Удивительно, какие мелочи запоминаешь в таких случаях.

Ее глаза были открыты и глядели насмешливо. Я разглядывал их по одному, потому что я был слишком близко, чтобы увидеть оба сразу.

– Голубчик, – сказала она нежно, – ты безумно мил, но у меня просто нет времени.

Я закрыл ее рот своим. Мне показалось, что снаружи вставили ключ в скважину, но я не придал этому значения. Замок щелкнул, дверь отворилась, и в нее вошел Ларри Митчелл.

Мы расцепились. Я повернулся. Он смотрел на меня исподлобья.

– Я решил справиться у администратора, – сказал он почти рассеянным голосом. – Номер 12–А был снят после обеда, сразу после того, как этот был занят. Это слегка возбудило мое любопытство, потому что свободных номеров в это время года сколько угодно. Вот я и взял второй ключ. А что это за тип, малютка?

– Она тебе запретила называть ее малюткой, помнишь?

Если он и понял намек, то виду не подал, только сжал кулаки.

Женщина сказала:

– Это частный сыщик, его звать Марлоу. Его наняли следить за мной.

– Ему пришлось следить за тобой с близкой дистанции? Кажется, я помешал дивной дружбе.

Она отскочила от меня и выхватила пушку из чемодана.

– Мы говорили о деньгах, – сказала она ему.

– Напрасно, – сказал Митчелл. Его лицо побагровело, глаза заблестели.Особенно в такой позе. Пистолет тут не нужен, милашка.

Он шарахнул меня прямым правой, быстрым и точным. Я ушел влево, хладнокровно и хитро. Но не ударами правой он зарабатывал себе на хлеб. Он был левша. Мне следовало бы заметить это еще на вокзале в Лос–Анджелесе.

Опытный наблюдатель, мистер Марлоу, никогда не упустит важной детали. Я отвесил крюк правой и промахнулся, а он не промахнулся левой.

Моя голова откинулась назад. Я потерял равновесие, и он успел отступить вправо и взять пистолет из руки женщины. Пистолет как бы вспорхнул и свил гнездышко в его руке.

– Стой смирно, – сказал он, – Хоть это звучит как треп, но я могу сделать в тебе дыру, и мне за это ничего не будет.

– Лады, – сказал я хрипло. – За полета зеленых в день я не работаю мишенью. За это платят семьдесят пять.

– Пожалуйста, повернитесь. Позабавьте меня содержимым вашего бумажника.

Я прыгнул на него. Хрен с ней, с пушкой. Он бы выстрелил только от паники, но он был на своем поле, и паниковать ему не приходилось. Но, может быть, женщина не была в этом уверена. Как в тумане, самым краем глаза я увидел, как она потянулась за бутылкой виски. Мой удар пришелся Митчеллу по шее. Его рот чмокнул. Он ударил и попал, но это не играло роли. Мой удар был сильнее, но и он не принес мне золотой медали, потому что в этот миг словно армейский мул лягнул меня в затылок. Я взлетел над темным морем и взорвался как шутиха.

## Глава 6


Первым ощущением была слабость: заговори со мной сурово – и я расплачусь. Вторым – что моя голова не помещается в комнате. Лоб был безумно далеко от затылка, а виски на огромном расстоянии друг от друга, но в обоих звучало то же глухое биение.

Я услышал завывающий шум где–то за стеной, потом почувствовал, как струйки ледяной воды стекают по моей шее. Покрывало кушетки указывало, что я лежу вниз лицом, если таковое у меня еще оставалось. Я осторожно перекатился и сел. Раздался грохот. Это грохотали куски льда в компрессе, сделанном из полотенца. Нежно любящая меня особа положила мне холодную примочку на затылок. Менее нежно любящая меня особа трахнула меня до этого по черепу.

Это могла быть одна и та же особа, Любовь – штука переменчивая.

Я приподнялся и полез в карман. Бумажник был на месте, в левом кармане, но его клапан был расстегнут. Я просмотрел содержимое. Все на месте.

Бумажник поделился своей информацией, но она уже не была секретной в любом случае. Мой баул стоял открытый у кушетки. Значит, я был дома, в собственных апартаментах. Я дотянулся до зеркала и глянул на свое лицо. Оно показалось мне знакомым.

Я подошел к двери и открыл ее. Прямо передо мной стоял, облокотясь на перила, дородный мужчина. Это был жирный тип среднего роста, но довольно крепкий. На нем были очки, большие уши торчали из–под серой фетровой шляпы.

Ворот его плаща был поднят. Он держал руки в карманах плаща. Над ушами торчали мышино–серые с сединой волосы. Он казался крепко сбитым, как и многие толстяки. Свет из открытой двери моей комнаты отражался в стеклах его очков. В зубах он держал маленькую трубку, из тех, что называют «бульдог». Я был все еще в тумане, но его присутствие обеспокоило меня.

– Хорошая погода, – сказал он.

– Что вам нужно?

– Ищу одного человека. Не вас.

– Здесь больше никого нет.

– Так, – сказал он. – Спасибо.

Он повернулся ко мне спиной и облокотился на перила.

Я пошел туда, где раздавался шум. Дверь номера 12–Б была распахнута настежь, свет горел, горничная в зеленой гостиничной форме орудовала пылесосом.

Я вошел и огляделся. Женщина выключила пылесос и уставилась на меня.

– Чего вам?

– Где мисс Мэйфилд? Она пожала плечами.

– Дама из этого номера, – сказал я.

– А, эта. Она съехала. Полчаса назад. – Она снова включила пылесос.Лучше спросить в конторе, – прокричала она сквозь шум.

Я повернулся и захлопнул дверь. Пошел вдоль черной змеи шнура пылесоса к розетке и выдернул вилку. Женщина в зеленом злобно уставилась на меня. Я подошел к ней и вручил ей долларовую бумажку. Ее злоба поутихла.

– Просто хочу позвонить отсюда, – сказал я.

– У вас же есть телефон в номере?

– Не задумывайтесь, – сказал я. – Это стоит доллар. Я подошел к телефону и поднял трубку. Девичий голос сказал:

– Контора. Хотите снять комнату?

– Это Марлоу. Я опечален.

– Чего? Ах, это вы, мистер Марлоу. Чем мы можем быть вам полезны?

– Она уехала. Я даже не смог поговорить с ней.

– Ах, как жаль, мистер Марлоу. – Казалось, что ей и впрямь жаль. – Да, она съехала. Мы, конечно, не могли…

– Сказала ли она, куда переехала?

– Она просто расплатилась и уехала. Совершенно неожиданно. Адреса не оставила.

– С Митчеллом?

– Извините, мистер Марлоу, но я никого с ней не видела.

– Но что–то вы должны были заметить. На чем она уехала?

– На такси. К сожалению…

– Хорошо. Спасибо.

Я вернулся в свой номер, где толстяк удобно расселся в кресле, закинув ногу на ногу.

– Спасибо, что заскочили, – сказал я. – Чем могу быть полезен?

– Вы могли бы сказать, где Ларри Митчелл.

– Ларри Митчелл? – Я призадумался. – Я с ним знаком?

Он открыл бумажник и вытащил визитную карточку. Неуклюже приподнялся и протянул ее мне. На ней было написано: «Гобл и Грин. Детективы.

Пруденс–стрит, 310, Канзас–Сити, штат Миссури».

– Наверное, интересная у вас работа, мистер Гобл.

– Не шути со мной, фрайер. Меня легко рассердить.

– Отлично. Посмотрим, как вы сердитесь. Что вы тогда делаете: грызете свой сивый ус?

– У меня нет усов, болван.

– А вы отрастите. Я подожду.

На этот раз он гораздо живее вскочил на ноги. Внезапно в его руке появился пистолет.

– Тебя никогда не отделывали рукояткой, болван?

– Отчаливай. Ты на меня тоску наводишь. Тупицы всегда нагоняют на меня тоску.

Его рука дрогнула, и лицо покраснело. Затем он сунул пистолет обратно в кобуру и заковылял к дверям.

– Наши дорожки еще пересекутся, – рявкнул он через плечо.

Я оставил последнее слово за ним. Не стоило ему даже отвечать.

Потом я зашел в контору.

– Что ж, ничего не получилось, – сказал я. – Не знаете ли вы, часом, таксиста, заехавшего за ней?

– Джо Хармс, – незамедлительно сказала девушка. – Вы точно найдете его на стоянке на Гранд–стрит. Или позвоните к ним в контору. Хороший парень. Он когда–то приударял за мной.

– И промахнулся на милю, – ухмыльнулся портье.

– Ну уж, прямо. Тебя–то тут еще не было.

– Ну да, – вздохнул он. – Работаешь по двадцать часов в сутки, пытаешься сколотить на дом. А пока сколотишь, пятнадцать других парней уже облапают твою девушку.

– Только не эту, – сказал я. – Она вас просто дразнит. А сама сияет, стоит ей только глянуть на вас.

Я вышел, а они все улыбались друг другу.

Как в большинстве маленьких городков, в Эсмеральде была одна главная улица, от которой спокойно растекались, примерно на квартал, в обе стороны магазины и конторы, а затем плавно переходили в жилые кварталы. Но в отличие от большинства маленьких городков Калифорнии тут не было ни фасонистых фасадов напоказ, ни облупленных досок объявлений, ни киосков с гамбургерами и сосисками, ни табачных ларьков или бильярдных, перед которыми ошиваются местные хулиганы.

Магазины на Гранд–стрит были либо старинными и узкими, либо вполне современными, с фасадами из стекла, хрома и неона. Не все в Эсмеральде преуспевали, не все были счастливы, не каждый водил «кадиллак» или «ягуар», но городок, видимо, процветал, и лавки, продававшие предметы роскоши, были такими же аккуратными и богатыми, как в Беверли–Хиллз, но без показухи. И еще одно маленькое различие: в Эсмеральде старина была чистой, а иногда – даже изысканной. В прочих маленьких городках старина была просто старьем.

Я поставил машину прямо у почтамта. Он был, конечно, закрыт, но вход в него образовывал нишу – нарочито жертвовали дорогой площадью ради шика, – и в ней, как будки часовых, стояли две темно–зеленые телефонные кабинки.

Напротив, на размеченной красной линией стоянке, стояло бледно–желтое такси.

В такси сидел седой шофер и читал газету. Я подошел к нему.

– Вы Джо Хармс? Шофер покачал головой.

– Он скоро вернется. Нужно такси?

– Нет, спасибо.

Я отошел от него и заглянул в витрину магазина. Там лежала коричневая с бежевыми клетками тенниска, напомнившая мне о Ларри Митчелле. Орехового цвета бутсы, костюмы из твида, два или три галстука, рубашки.

Телефон зазвенел. Таксист вылез из машины и перешел через дорогу. Он взял трубку, поговорил, повесил трубку, сел в свою машину и дал задний ход.

Когда он уехал, улица на мгновение опустела.

Затем элегантный цветной паренек и его миловидная подружка прошли по тротуару, заглядывая в витрины и болтая. Мексиканец в зеленой форме коридорного подъехал в чьем–то – а может, и в своем собственном – «крайслере», вошел в аптеку и вышел с блоком сигарет. Он развернулся и уехал обратно в отель.

Другое бежевое такси с надписью «Эсмеральда Такси Књ» вынырнуло из–за утла и подъехало на стоянку. Здоровенный задира в очках вышел, позвонил по телефону, снова сел в машину и вытащил журнал из–за зеркала.

Я подошел к нему легким шагом. Он сидел без пиджака, закатав рукава по локоть, хоть погода стояла совсем не жаркая.

– Да, я Джо Хармс. – Он сунул сигарету в пасть и прикурил ее от своего «ронсона».

– Люсиль с «Ранчо Дескансадо» посоветовала мне обратиться к вам за информацией. – Я навалился на его такси и одарил его большой теплой улыбкой.

С тем же успехом я мог улыбаться соседнему столбу.

– Какой информацией?

– Вы заезжали недавно за девушкой на «Ранчо», номер 12–Б. Высокая, рыжеватая, с хорошей фигурой. Ее зовут Бетти Мэйфилд, но этого она вам, наверно, не сказала.

– Обычно они мне просто говорят, куда ехать. Поразительно, не правда ли?

Он выпустил облако дыма из легких на ветровое стекло и внимательно следил, как оно сплющилось и растеклось по машине.

– А в чем дело?

– Подружка меня бросила. Мы повздорили. Это была моя вина. Я хотел найти ее и извиниться.

– А что, у твоей подружки нет дома?

– Ее дом далеко отсюда.

Он стряхнул мизинцем пепел с сигареты, не вынимая ее изо рта.

– Может, на это она и рассчитывала. Может, она и не хотела, чтоб вы знали, куда она поехала. Может, вам еще и повезло. В этом городе можно угодить в полицию, если вам вздумается выяснять отношения в гостинице.

– Может, я просто соврал, – сказал я и достал визитную карточку из бумажника. Он прочел ее и отдал обратно.

– Лучше, – сказал он, – немного лучше, но это против инструкции. Я не для того гоняю эту тачку, чтоб мускулы накачивать.

– Пятерка вас не заинтересует? Или это тоже противоречит инструкции?

– Мой старик – хозяин таксопарка. Он посинеет, если узнает, что я скалымил на стороне. Не то чтоб я не любил денег…

Телефон на стене зазвонил. Он выскользнул из такси и подбежал к нему. Я так и стоял, как засватанный, покусывая губу. Он поговорил, вернулся и одним движении оказался за рулем.

– Надо поторапливаться, – сказал он. – Прости, друг. Я и так вышел из графика. Только что вернулся из Дель–Мара 747–й поезд, следующий в Лос–Анджелес, останавливается там на минутку. Отсюда большинство так и ездит.

Он завел мотор и высунулся из окна, чтоб сплюнуть бычок на тротуар. Я сказал:

– Что ж, спасибо.

– Не за что. – Он дал задний ход и исчез. Я снова посмотрел на часы.

Время и расстояние соответствовали. До Дель–Мара было около двенадцати миль.

Сгонять в Дель–Мар, к вокзалу, высадить там ездока и вернуться заняло бы около часа. Он сказал мне это на свой манер. Не было смысла говорить мне это, если б он не имел что–то в виду.

Я проводил его глазами, а затем перешел на другую сторону улицы к телефонной кабинке. Дверь кабинки оставил распахнутой, опустил монетку и набрал ноль.

– Девушка, за счет вызываемого в Западном Лос–Анджелесе, – я дал ей номер, – лично мистера Амни. Меня зовут Марлоу, и говорю я из Эсмеральды, из автомата, телефон 4–26–73, Телефонистка соединила меня с ним быстрее, чем я все это излагал. Он ответил резко и быстро.

– Марлоу? Давно пора было отчитаться. Ну давайте.

– Я в Сан–Диего. Я ее потерял. Она ускользнула, пока я вздремнул.

– Я так и знал, что мне попался стреляный воробей, – сказал он ехидно.

– Еще не все потеряно, мистер Амни. Я догадываюсь, куда она направилась.

– Из ваших догадок шубу не сошьешь. Если я нанимаю человека, то ожидаю, что он выполнит именно то, что я требую. В чем заключается ваша догадка?

– Не могли бы вы немного объяснить мне, мистер Амни, в чем вообще заключается проблема? Я взялся за дело не раздумывая, чтобы не опоздать к поезду. Ваша секретарша проявила силу воли, но не ввела меня в курс дела. Вы хотите, чтобы я работал со спокойным сердцем, не так ли, мистер Амни?

– Я думал, что мисс Вермильи рассказала вам все, что требовалось,фыркнул он. – Я действительно по поручению влиятельной юридической фирмы из Вашингтона. Их клиент предпочитает пока оставаться инкогнито. От вас требуется только проследить, где это лицо остановится. Я имею в виду остановится не около киоска или в туалете, а в отеле, или у друзей, или еще где–то. Вот и все. Куда уж проще?

– Я не ищу простоты, мистер Амни. Я хочу знать, кто эта девушка. Откуда она приехала? Что она предположительно сделала? Зачем вам понадобились мои услуги?

– Понадобились? – он взвизгнул. – Кто ты такой, чтоб решать, что мне может понадобиться? Найдите эту женщину, узнайте, где она остановилась, сообщите мне по телефону. И если вы надеетесь на гонорар, то пошевеливайтесь. Ать–два. Даю вам времени до десяти часов утра. Иначе я вас уволю.

– Хорошо, мистер Амни.

– Где вы сейчас и по какому номеру вас можно найти?

– Я тут брожу себе вокруг. Меня шарахнули по голове бутылкой виски.

– Ах, какое несчастье, – сказал он желчно. – Надеюсь, что бутылку вы успели опорожнить.

– О, все могло быть хуже, мистер Амни. Могла пострадать и ваша голова.

Я позвоню в вашу контору к десяти утра. И не беспокойтесь, как бы кто кого не потерял из виду: еще двое работают на том же участке. Один местный паренек, Митчелл, а другой – шпик из Канзас–Сити по имени Гобл. Этот вооружен. Что ж, спокойной ночи, мистер Амни.

– Стоп! – заревел он. – Стоп! Что вы имеете в виду – еще два сыщика?

– Вы меня спрашиваете, что это значит? Это я вас спросил. Видимо, вам досталась только часть заказа.

– Стоп! Подождите минутку! – Наступило молчание. Затем твердым голосом, но уже без угроз:

– Я позвоню в Вашингтон первым делом, с утра, Марлоу.

Извините, что я раскипятился. Похоже, мне следует узнать дополнительные подробности об этом деле.

– Похоже.

– Если вам удастся возобновить наблюдение, позвоните. В любое время. В любое время дня и ночи.

– Ara.

– Тогда спокойной ночи.

Я повесил трубку и глубоко вздохнул. Голова еще болела, но головокружение прошло. Я вдыхал прохладный ночной воздух, сдобренный морским туманом. Выбрался из кабинки и посмотрел на стоянку такси. Старикан, который был там первым, вернулся. Я подошел к нему и спросил, как добраться до «Аквариума»: Митчелл пообещал взять туда мисс Бетти Мэйфилд поужинать, хочется ей того или нет. Он объяснил дорогу, я поблагодарил его, снова пересек пустую улицу, сел в свою прокатную машину и пустился в путь.

Возможно, мисс Мэйфилд выехала на 747–м в Лос–Анджелес или в городок по пути. Но куда более вероятно, что она никуда не уехала. Таксист не будет околачиваться на вокзале, проверяя, села ли она на поезд. От Ларри Митчелла не так–то легко отделаться. Если он мог заставить ее приехать в Эсмеральду, он мог и удержать ее. Он узнал, кто я и что я делал в Эсмеральде. Он не узнал почему – этого я и сам не знал. Даже располагая половиной мозговых извилин – а, по–моему, их у него было куда больше, – Митчелл должен был учитывать, что я узнаю, куда ее отвезло такси. К этому сводилась моя первая догадка: он поехал в Дель–Мар, припарковал свой здоровый «бьюик» где–нибудь в тенечке и подождал, пока она приедет на такси. Когда такси уехало, он подобрал ее и отвез обратно в Эсмеральду.

Моя вторая догадка заключалась в том, что она не скажет ему ничего нового. Для него я был шпик из Лос–Анджелеса, нанятый неизвестными лицами наблюдать за ней. Я следил за ней, а затем совершил ошибку, пытаясь приблизиться вплотную. Это его беспокоит. Он понял, что он не единственный игрок на площадке. Но все его сведения, в чем бы они ни заключались, были заимствованы из газетной вырезки, и он не мог рассчитывать на монополию. Кто угодно смог бы раньше или позже выйти на нее, было бы терпение и желание.

Тот, у кого был повод нанять сыщика, наверно, уже сделал бы это, А это, в свою очередь, означало, что, каким бы вымогательством он ни собирался заняться, финансовым или амурным, времени на это было отпущено мало.

На полпути к морю небольшая светящаяся вывеска со стрелкой гласила «К «Аквариуму». Дорога вилась меж домов на утесе, с уютными лампами в окнах, ухоженными садиками, оштукатуренными стенами и мексиканской черепицей.

Я вышел на последний вираж за последним холмом, и мои легкие наполнились запахом сырых водорослей. В тумане мерцали янтарные огни «Аквариума», и звуки танцевальной музыки плыли над стоянкой для машин. Я поставил машину там, где почти у самых моих ног ревело невидимое море.

Сторожа не было. Можно было просто запереть машину и войти.

Десятка два машин, не больше. Я огляделся. Одна догадка по крайней мере подтвердилась. На «бьюике» был знакомый номер. Он стоял почти у самого входа, а рядом с ним, прямо у дверей, на последнем месте стоял «кадиллак» с откидным верхом и белыми кожаными сиденьями. На спинку сиденья был накинут плетеный коврик. «Кадиллак» был оснащен всеми дополнительными приборами, о которых только мог подумать продавец, включая две огромные зеркальные фары, антенну, как у траулера, складную хромированную решетку для багажа, чтобы вы могли пуститься в дальний путь со всеми удобствами, козырек от солнца, призматический рефлектор для светофоров, затемненных козырьком, радио с кнопками, как на панели управления самолета, зажигалку, в которую можно сунуть сигарету, чтобы она прикурила за вас, и прочие мелочи, которые заставили меня задуматься, когда же наконец они начнут устанавливать на машинах радио, магнитофон, бар и батарею ПВО.

Все это я разглядел при свете ручки–фонарика. Я посветил на паспорт машины и прочел имя владельца: Кларк Брандон, отель «Каса дель Пониенте», Эсмеральда, Калифорния.

## Глава 7


Входная площадка нависала балконом над баром, а ресторан был на двух этажах. Вниз в бар вела спиральная, покрытая ковром лестница. Наверху никого не было, кроме гардеробщицы и немолодого субъекта в телефонной кабинке, показывавшего всем своим видом, что его лучше не трогать.

Я спустился по лестнице в бар и устроился в уголке с хорошим видом на танцплощадку. Одна из стен здания была гигантским застекленным окном, как в аквариуме. Сквозь стекло был виден лишь туман, но ясной ночью, при луне зрелище было, наверно, потрясающим.

Мексиканское трио выдавало музыку, которую обычно выдают мексиканские оркестры. Что бы они ни играли, получается одно и то же. Они всегда тянут одну и ту же песню, теми же медовыми липучими голосами, и певец всегда бренчит на гитаре и зазывает Amor, mi corazon (Любовь, сердце мое (исп.)) про сеньору, которая linda (Красавица (исп.)), но не поддается на уговоры, и волосы у него слишком длинные и сальные, и, какую бы он ни пел чепуху про любовь, ясно, что с финкой в глухом переулке он управляется умело.

На танцплощадке полдюжины парочек кружились с бесшабашной удалью ревматичного ночного сторожа. Большинство танцевало щека к щеке, если называть это танцем. Мужчины носили белые смокинги, у девушек были ясные глаза, алые губы и накаченные теннисом и гольфом мышцы. Одна пара не танцевала щека к щеке. Парень был слишком пьян, чтобы обращать внимание на ритм, а девушка слишком озабочена, как бы ей не оттоптали пальчики, чтобы думать о чем–нибудь еще.

Напрасно я беспокоился, что не найду мисс Бетти Мэйфилд. Она была тут, и с Митчеллом, но далеко не в восторге. У Митчелла отвалилась челюсть, он улыбался, лицо его раскраснелось и блестело, глаза остекленели. Бетти держала голову так далеко от него, как только могла, не вывихнув при этом шею. Было очевидно, что она уже приняла допустимую дозу мистера Ларри Митчелла.

Подошел официант–мексиканец, в коротком зеленом пиджаке и белых брюках с зеленым кантом. Я заказал двойной джин и спросил, не сможет ли он принести сандвич прямо в бар.

Он ответил: «Muy bien, senor» (Очень хорошо, сеньор (исп.)), ослепительно улыбнулся и исчез.

Музыка прекратилась, раздались нестройные аплодисменты. Оркестр расчувствовался и заиграл следующий номер своей программы. Темноволосый мажордом крутился между столиками, задушевно улыбался посетителям и останавливался время от времени, чтобы смахнуть пылинку с яблока. Затем он отодвинул стул и подсел к красивому, похожему на ирландца здоровяку с проседью в волосах. Тот был, по всей видимости, в одиночестве. На нем был темный смокинг с бордовой гвоздикой в петлице. Он производил впечатление приятного человека, если не задирать его, но если уж вы повздорите, я посоветовал бы вам быть здоровым, крепким и в хорошей форме. На таком расстоянии я не мог судить о прочих его достоинствах.

Метрдотель наклонился к нему и что–то сказал, и они оба посмотрели на Митчелла и эту Мэйфилд. Метрдотель был озабочен, здоровяку же, видимо, было все до лампочки. Метрдотель встал и отошел. Здоровяк вставил сигарету в мундштук, и официант подскочил к нему с горящей зажигалкой, как будто весь вечер ждал случая. Здоровяк поблагодарил его, не подымая глаз. Мой стакан оказался передо мной, и я схватил его и выпил залпом.

Музыка остановилась и застыла в воздухе. Парочки распались и разошлись к своим столикам. Ларри Митчелл все еще сжимал Бетти и ухмылялся. Затем он прижал ее к себе, его ладони легли ей на затылок. Она попыталась стряхнуть его. Он потянул сильнее и прижал свое раскрасневшееся лицо к ее личику. Она сопротивлялась, но он был слишком силен. Он еще чуток пожевал ее лицо. Она толкнула его. Он рассерженно мотнул головой.

– Отцепись, пьяная морда! – выдавила она задыхаясь, но вполне разборчиво.

Злобная гримаса исказила его лицо. Он грубо, до синяков, схватил ее за плечи и медленно, с силой прижал к себе. Люди смотрели сердито, но никто не пошевелился.

– Что, малютка, али папаша разонравился? – рявкнул он густым басом.

Я не видел толком, куда она ударила его коленом, но мог догадаться. Это его проняло. Он оттолкнул ее, и его лицо исказилось от ярости. Он размахнулся и ударил ее по лицу, сначала ладонью, потом тыльной стороной руки. Ее кожа сразу заалела. Она стояла неподвижно. Затем сказала медленно и четко, так, чтобы весь кабак мог услышать:

– Еще раз попробуете, мистер Митчелл, – не забудьте запастись пуленепробиваемым жилетом.

Она повернулась и пошла прочь. Он остался на месте. Его лицо побелело – не знаю, от боли или от ярости. Метрдотель осторожно подошел к нему и что–то спросил, вопросительно изогнув бровь.

Митчелл опустил глаза и посмотрел на него. Затем без единого слова он двинулся на него, как танк, и метрдотелю пришлось отскочить. Митчелл шел на Бетти, по пути налетел на сидевшего за столиком гостя и не подумал извиниться. Бетти присела к столику у стеклянной стены, рядом с брюнетом в смокинге. Он глянул на нее. Затем – на Митчелла. Потом вынул мундштук изо рта и внимательно его осмотрел. Его лицо ничего не выражало.

Митчелл подошел к столику.

– Ты меня ударила, милашка, – сказал он громким басом. – Я этого не люблю. Слышишь? Совсем не люблю. Хочешь извиниться?

Она встала, схватила шаль со спинки стула и посмотрела на него.

– Вы хотите, чтобы я рассчиталась, мистер Митчелл, или сами расплатитесь из того, что заняли у меня?

Он отвел руку назад еще для одной пощечины. Она не шелохнулась. Тут вмешался здоровяк за соседним столиком. Одним плавным движением он вскочил на ноги и схватил Митчелла за руку.

– Успокойся, Ларри, ты уже нализался, – сказал он спокойно, как бы забавляясь.

Митчелл вырвал руку и повернулся к нему:

– Не суйся не в свои дела, Брандон.

– Охотно, старичок. Это не мое дело. Но я не советую бить даму. Отсюда нечасто вышибают, но и такое бывает. Митчелл злобно фыркнул:

– Иди поплюй себе в шляпу, понял? Здоровяк сказал тихо:

– Успокойся, Ларри, я сказал. И повторять не стану. Митчелл посмотрел на него в упор.

– Ладно, до свидания, – сказал он мрачным голосом. Он тронулся с места и застыл. – Еще увидимся, – добавил он полуобернувшись. Затем вышел, пошатываясь, но быстро, не глядя по сторонам.

Брандон так и остался стоять. Женщина так и осталась стоять. Она, видимо, не знала, что делать.

Она глянула на него. Он глянул на нее. Он улыбнулся, вежливо и приветливо, не зазывающе. Она не ответила улыбкой.

– Могу ли я помочь? – спросил толстяк. – Подвезти вас? – Затем он полу обернулся. – Эй, Карл! Метрдотель быстро подошел к нему.

– Счета не надо, – сказал Брандон. – Знаете, в таких случаях…

– Нет, – сказала женщина резко, – я не хочу, чтобы за меня платили.

Он медленно покачал головой.

– Такой тут порядок, – сказал он, – я лично тут ни при чем. Позвольте послать вам вина?

Она снова глянула на него. Все было при нем.

– Послать? – переспросила она. Он вежливо улыбнулся:

– Угостить вас вином, если вы соблаговолите присесть.

На этот раз он отодвинул стул у своего столика. И она присела. И в этот момент, ни секундой раньше, метрдотель подал сигнал, и оркестр заиграл следующий номер.

Мистер Кларк Брандон, видимо, получал то, что он хочет, не повышая голоса.

Тем временем появился и мой сандвич. Ничего из ряда вон выходящего, но есть можно. Я просидел еще с полчаса. У Брандона и Бетти все шло как по маслу. Сначала они молчали, затем пошли танцевать. Я вышел, сел в машину и закурил. Возможно, она видела меня, но не подала виду. Митчелл точно не заметил меня. Он слишком быстро рванул на выход и был слишком взбешен, чтобы смотреть по сторонам.

Примерно в десять тридцать Брандон вышел с ней. Они сели в его «кадиллак». Я следовал за ними не прячась, потому что они ехали по единственной дороге в центр города. Они подъехали к отелю «Каса дель Пониенте», и Брандон въехал прямо в подземный гараж.

Оставалось только проверить. Я поставил машину на стоянке подальше и подошел к внутренним телефонам в вестибюле отеля.

– Соедините меня с мисс Мэйфилд, будьте любезны, Бетти Мэйфилд.

– Минуточку. – Пауза. – Да, она только что зарегистрировалась. Сейчас позвоню ей, сэр. – Еще одна более продолжительная пауза.

– К сожалению, номер мисс Мэйфилд не отвечает.

Я поблагодарил и повесил трубку. Я быстро смылся – вдруг Бетти с Брандоном решат пройти через вестибюль. Я сел в свою машину и в тумане с трудом добрался до «Ранчо Дескансадо». Контора была заперта, свет погашен.

Только маленькая лампочка освещала звонок ночного вызова. Я поставил машину на стоянку и зевая побрел к себе в комнату.

Там было холодно, сыро и уныло. Кто–то побывал в номере и унес полосатое покрывало с кушетки и мокрые наволочки. Я разделся, положил свою буйную головушку на подушку и уснул.

## Глава 8


Меня разбудил стук в дверь, очень тихий, но настойчивый. Казалось, он длится целую вечность и понемногу просачивается сквозь сон. Я перевернулся и прислушался. Кто–то подергал ручку двери. Затем стук возобновился. Я посмотрел на часы. Светящиеся стрелки показывали три. Я вскочил на ноги, бросился к баулу, нащупал свою пушку, подошел к двери и приоткрыл ее.

За дверью возник темный силуэт в брюках, в плаще и темной косынке. Это была женщина.

– Что вам надо?

– Впустите меня, быстро! Не включайте света.

Итак, это была Бетти Мэйфилд. Я распахнул дверь, и она проскользнула в комнату. Я захлопнул дверь. Потянулся за халатом и надел его.

– Кто–нибудь остался на улице? – спросил я. – В номере рядом никого нет?

– Нет. Я пришла одна. – Она прислонилась к стене, часто дыша.

Я нашарил ручку–фонарик в кармане пиджака, посветил вокруг и нашел выключатель камина. Бросил луч света на ее лицо. Она зажмурилась и прикрыла глаза рукой. Я посветил фонариком на пол, пошел вслед за лучом к окнам, закрыл оба окна, опустил и закрыл жалюзи. Затем вернулся и включил лампу.

Она испустила сдавленный стон, а затем затихла, по–прежнему опираясь о стену. Судя по виду, она остро нуждалась во взбадривающем. Я вышел на кухню, плеснул виски в стакан и принес ей. Она отмахнулась, потом передумала, схватила стакан и выпила его залпом.

Я присел и закурил – чисто механический рефлекс, нагоняющий скуку на всех, кроме закурившего. Так я сидел, смотрел на нее и ждал.

Наши глаза встретились. Она медленно опустила руку в боковой карман плаща и вытащила пистолет.

– Нет, – сказал я. – Только не надо снова.

Она посмотрела на пистолет. Ее губы дрогнули; она не целилась. Она оторвалась от стены, подошла и положила пистолет у моего локтя.

– Я его уже видел, – сказал я. – Мы с ним старинные приятели. В последний раз я видел его в руках у Митчелла. Ну?

– Поэтому я вас и оглушила. Я боялась, что он вас застрелит.

– Это сорвало бы его планы, какие бы они ни были.

– Ну, я не знала. Извините. Извините, что я вас ударила.

– Спасибо за холодный компресс, – сказал я.

– Вы не собираетесь взглянуть на этот пистолет?

– Я его уже видел.

– Я пришла пешком из «Касы». Я остановилась там. Я… я перебралась туда после полудня.

– Знаю. Вы поехали на такси в Дель–Мар на вокзал к вечернему поезду.

Митчелл подобрал вас и привез в «Касу». Вы вместе поужинали и потанцевали, затем случилась небольшая размолвка. Человек по имени Кларк Брандон отвез вас в отель на своем «кадиллаке».

Она смотрела во все глаза.

– Я вас там не видала, – сказала она наконец, думая уже о чем–то другом.

– Я сидел в баре. Пока вы были с Митчеллом, вы были слишком заняты, получая пощечины и предлагая ему запастись пуленепробиваемым жилетом. Затем у Брандона за столиком вы сидели спиной ко мне. Я вышел первым и поджидал вас снаружи.

– Я начинаю верить, что вы и впрямь детектив, – сказала она спокойно. И снова посмотрела на пистолет. – Он мне его не возвращал, – сказала она, – но я не смогу это доказать.

– Это значит, что вы хотели бы.

– Это могло бы помочь. По крайней мере сначала. Потом–то мне уже ничего не поможет, когда они все про меня узнают. Вы, наверно, знаете, что я имею в виду.

– Сядьте и возьмите себя в руки. Она медленно подошла к креслу, села на краешек и склонилась вперед. Она уставилась в пол.

– Я знаю, что у вас есть секрет, – сказал я. – Раз Митчелл открыл его, значит, и я могу, если постараюсь. Любой сможет – если узнает, что есть секрет. В настоящий момент я не знаю. Меня наняли только для одного: не терять вас из виду и регулярно отчитываться.

Она подняла на миг глаза:

– Это вы и сделали?

– Я отчитался, – сказал я после паузы. – Когда я потерял вас из виду. Я упомянул Сан–Диего. Это он узнал бы и от телефонистки.

– Вы потеряли меня из виду, – повторила она сухо. – Он должен быть высокого мнения о вас, этот ваш клиент. – Затем она прикусила губу.Извините. Я не имела этого в виду. Я просто пытаюсь решить, что делать.

– Не спешите, – сказал я. – Сейчас только двадцать минут четвертого.

– Вы опять смеетесь надо мной.

Я посмотрел на электрокамин. Он не подавал признаков жизни, но в комнате стало чуть теплее. Я решил, что и мне пора выпить.

Я вышел на кухню и налил себе, выпил, налил снова и вернулся. У нее в руках был маленький кожаный бумажник. Она показала его мне.

– У меня с собой пять тысяч долларов в дорожных чеках. По сто долларов каждый. На что вы пойдете за пять кусков, Марлоу?

Я глотнул виски и прикинул с рассудительной миной:

– При нормальных расходах это купило бы меня с руками и ногами на несколько месяцев. Если бы я продавался.

Она постучала по ручке кресла.

– Ничего, продашься, – сказала она. – Это только задаток. Я могу хорошо заплатить. У меня больше денег, чем тебе могло бы присниться. Мой покойный муж был так богат, что просто смешно. Я вытрясла из него полмиллиона долларов.

Она цинично улыбнулась.

– Надеюсь, мне никого не понадобится убивать.

– Не понадобится.

– Мне не по вкусу эта интонация.

Я покосился на пистолет. Пока я не тронул его и пальцем. Она пришла пешком из «Касы» посреди ночи, чтобы принести его мне. Лучше было пока его не трогать. Я пристально осмотрел пистолет. Склонился и понюхал его. Я мог бы и не трогать его, но уже знал, что не удержусь.

– Кто схлопотал пулю? – спросил я ее. Пронизывающая стужа комнаты проникла в мои вены. Моя кровь была холодна как лед.

– Только одну пулю? Откуда вы знаете?

Тут я схватил пистолет. Вытащил обойму, осмотрел ее, вставил обратно.

Она со щелчком встала на место в рукоятке.

– Ну, может, и две. В обойме шесть пуль. В пистолет входит семь. Вы могли вогнать пулю в ствол, а затем сунуть еще одну в обойму. И, конечно, могли отстрелять всю обойму и набить по новой.

– Мы просто болтаем, не так ли? – сказала она. – Нам не стоит тратить время попусту.

– Хорошо. Где он?

– Лежит в шезлонге на моем балконе. Все номера, выходящие на море, – с балконами. Балконыразделеныбетоннымистенками.Думаю, профессионал–альпинист или верхолаз смог бы перелезть, но не с грузом. Я живу на двенадцатом этаже. Выше ничего нет, только чердак. – Она остановилась, нахмурилась, беспомощно махнула рукой. – Это звучит как треп, но он мог попасть туда только через мою комнату. А я его не впускала.

– Вы уверены, что он мертв?

– Вполне уверена. Мертвее некуда. Холодный как камень. Я не знаю, как это случилось. Я не слыхала ни звука. Я проснулась среди ночи, но не от звука выстрела. В любом случае к этому времени он уже остыл. Так что я не знаю, что разбудило меня. Я не сразу вышла на балкон. Я лежала и думала. Я не могла уснуть. Прошло немного времени, и я включила свет, ходила по комнате, курила, потом заметила, что туман рассеивается и свет луны падает на мой балкон. Когда я вышла на балкон, земля была еще покрыта туманом. Было чертовски холодно. Звезды были такие огромные. Я простояла на балконе довольно долго, прежде чем увидела его. Наверное, это покажется трепом. Не думаю, что полиция примет это за чистую монету. Даже для начала. А потом–в общем, поверьте, у меня нет и одного шанса против миллиона, если мне не помогут.

Я встал, допил остатки виски и подошел к ней.

– Позвольте мне сказать вам кое–что. Во–первых, вы слишком спокойно относитесь к случившемуся. Ни паники, ни истерик, ничего. Затем, я слышал вчера целиком всю беседу между вами и Митчеллом. Я вывернул эти лампы, – я указал на стенной камин, – и приставил стетоскоп к перегородке. Что знал про вас Митчелл? Он знал, кто вы, и этого было достаточно. Стоило ему предать это огласке, и вам пришлось бы вновь скитаться и менять имена. Вы сказали:

«Я самая везучая баба на свете, раз я жива». Теперь человека, находят мертвым на вашем балконе, он застрелен пулей из вашего револьвера, и этот человек, конечно, Митчелл. Верно? Она кивнула.

– Да. Это Ларри.

– И вы его не убивали, вы говорите, но полицейские вряд ли в это поверят, даже для начала. А потом и вовсе нет. Я думаю, вы уже бывали в подобном переплете.

Она по–прежнему смотрела на меня снизу вверх. Она медленно встала. Наши лица сблизились. Мы пристально смотрели друг другу в глаза. Мне это было нипочем.

– Полмиллиона долларов – это масса денег, Марлоу. Вы не святой, чтобы отказываться. На свете есть еще места, где мы могли бы чудесно жить, В одном из этих небоскребов на набережной в Рио. Я не знаю, насколько хватит денег, но о таких вещах всегда можно договориться полюбовно, не так ли?

Я сказал:

– Вы не женщина, а целый женский комитет. Сейчас рассуждаете как преступница. Когда я увидел вас впервые, вы были спокойной, хорошо воспитанной дамочкой. Вас воротило от ковбоев вроде Митчелла. Затем вы купили пачку сигарет и зачем–то выкурили одну через силу. Затем вы дали ему себя приласкать, когда приехали сюда. Затем порвали свою блузку для меня, циничная, как цаца с Парк–авеню, когда ее кормилец–поилец решит вернуться домой к жене. Затем вы дали мне приласкать вас. Затем вы трахнули меня по башке бутылкой виски. Сейчас вы говорите о роскошной жизни в Рио. Которая из вас проснется со мной поутру?

– Пять тысяч долларов на бочку. И куда больше в будущем. Полиция не даст вам и пяти зубочисток. А если вы иного мнения – телефон к вашим услугам.

– Что я должен сделать за пять тысяч? Она выдохнула медленно–медленно, как будто кризис миновал.

– Отель стоит на самом краю обрыва. Внизу у стены узкий, очень узкий проход, а ниже – скалы и море. Сейчас прилив. Мой балкон нависает над морем.

Я кивнул.

– Есть служебная лестница?

– Есть. Она начинается с нижней площадки лифта, прямо у гаража. Но это долгий, трудный подъем.

– За пять кусков я поднимусь и в водолазном скафандре. Вы вышли через вестибюль?

– Я спустилась по служебной лестнице и прошла через гараж. Ночной вахтер спал в машине.

– Вы сказали, что Митчелл лежит в шезлонге. Много ли натекло крови? Ее передернуло.

– Я… я не заметила. Думаю, что должна быть.

– Не заметили? Вы заметили, что он окоченел. Куда попала пуля?

– Я не видела. Наверно, он лежал раной вниз.

– Где был револьвер?

– На балконе, возле его руки.

– Какой руки?

Ее глаза расширились:

– Какая разница? Я не знаю. Он лежал поперек шезлонга, голова свешивалась с одной стороны, а ноги – с другой. Нужно ли столько говорить об этом?

– Хорошо, – сказал я. – Я ни черта не смыслю в здешних приливах и течениях. Его может вынести на берег и завтра, и через две недели. Если мы провернем это. Может быть, его найдут не скоро и не узнают, что его застрелили. А может быть, его вовсе не найдут. В здешних водах водится барракуда и прочая дрянь.

– Если вы хотите, чтобы меня стошнило, вы близки к успеху, – сказала она.

– Таковы обстоятельства. Кроме этого, я думал, не могло ли это быть самоубийством. Тогда нужно положить револьвер обратно. Он, знаете ли, был левша. Поэтому я спросил, у какой руки лежал револьвер.

– А–а. Да, он был левша. Вы правы. Но это не самоубийство. На это не способен этот ухмыляющийся самодовольный типчик.

– Иногда человек убивает самое любимое существо на свете, говорят.

Может быть, даже самого себя?

– Не этот тип, – сказала она коротко и решительно. – Если нам очень повезет, подумают, что он упал с балкона. Господь свидетель, он был достаточно пьян. А тем временем я окажусь в Южной Америке. Мой паспорт все еще действителен.

– На чье имя выписан ваш паспорт?

Она протянула руку и провела кончиками пальцев по моей щеке.

– Скоро ты обо мне все узнаешь. Не спеши. Все узнаешь, все мои секреты.

Потерпи пока.

– Угу. Посекретничай пока с дорожными чеками. У нас в запасе час или два темноты, а потом еще час–два, пока туман не рассеется. Займись чеками, пока я одеваюсь.

Я вытащил ручку из кармана пиджака и дал ей. Она подсела к лампе и принялась подписывать чеки, высунув кончик языка от усердия. Она писала медленно и тщательно. Она подписывалась: Элизабет Мэйфидд.

Значит, смена имени была задумана еще до выезда из Вашингтона. Пока я одевался, я задумался: неужели она по дурости и впрямь верит, что я помогу ей избавиться от трупа?

Я отнес стаканы на кухню и захватил пистолет. Немного подождал, пока за мной закроется дверь, и спрятал пистолет и обойму в духовку. Я сполоснул стаканы и вытер их. Вернулся в комнату и быстро оделся. Она даже не посмотрела в мою сторону, подписывая чеки.

Когда она закончила, я взял чековую книжку и пролистал ее чек за чеком, проверяя подписи. На все эти тысячи мне было наплевать. Я сунул чековую книжку в карман, выключил лампу и открыл дверь. Бетти стояла совсем рядом.

– Выходи незаметно, – сказал я. – Я подберу тебя на шоссе, там, где кончается забор. Она обернулась ко мне;

– Можно ли тебе доверять? – тихо спросила она.

– В определенной степени.

– Что ж, по крайней мере, искренний ответ. Что будет, если нам не удастся провернуть это дело? Если кто–то сообщил о выстреле в полицию, если его нашли, если мы войдем, а отель кишит полицейскими?

Я стоял, не сводя глаз с ее лица, и не отвечал.

– Я думаю вот что, – сказала она очень тихо и с растяжкой, – ты меня живо продашь. И пяти тысяч долларов у тебя не будет. Эти чеки станут просто бумажками. Ты не посмеешь предъявить их к оплате.

Я по–прежнему не отвечал.

– Ах ты, сукин сын, – она не повысила голоса и на полтона. – Зачем я вообще пришла к тебе?

Я взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы. Она вырвалась.

– Не за этим, – сказала она. – Точно не за этим. Есть одно мелкое обстоятельство. Я знаю, что оно ничего не значит, – этому меня научили учителя–профессионалы – уроки были долгие, трудные, мучительные, их было много, и я их выучила наизусть, И все же – так уж получилось, что я его не убивала.

– Может, я верю в это.

– Не трудись, – сказала она. – Больше никто не поверит.

Она повернулась и выскользнула за дверь, сбежала по ступенькам, пробежала меж деревьев и скрылась в тумане.

Я запер дверь, сел в машину и поехал по дорожке мимо закрытой конторы с лампочкой над ночным звонком. Эсмеральда крепко спала, но грузовики неслись по каньону со стройматериалами, нефтью, контейнерами – всем, что нужно городу для каждодневной жизни. Они ехали с включенными фарами, медленно и тяжело поднимаясь в гору.

В пятидесяти метрах от ворот она вышла из тени забора и села в машину.

Я включил фары. Где–то в море завывала сирена катера. Наверху, в просвете между облаками, с ревом пролетела эскадрилья истребителей. Не успел я вытащить зажигалку из щитка и прикурить, как они скрылись.

Она сидела недвижно рядом со мной, смотрела прямо вперед и молчала. Она не видела тумана, не видела кузова грузовика, ехавшего перед нами. Она не видела ничего. Она просто сидела, окаменев от отчаяния, словно по дороге на эшафот.

А может, она просто умела наводить понт, как мало кто другой на моем веку.

## Глава 9


«Каса дель Пониенте» стояла на краю обрыва, окруженная семью акрами газонов, клумб и садов. Центральный патио располагался с подветренной стороны, столики за стеклянной стенкой, посередине аккуратная дорожка вела к выходу. В одном крыле был бар, в другом – кафе; с обеих сторон здания – крытые стоянки для машин за изгородью из цветущих кустарников.

На стоянках стояли машины. Многим было лень спускаться в подземный гараж, хотя соленый, влажный морской воздух вреден для хромированных деталей.

Я поставил машину у въезда в гараж. Совсем рядом рокотал океан. Можно было ощутить брызги волн, запах и вкус. Мы вышли из машины и подошли к входу в гараж. Узкая пешеходная дорожка шла вдоль по скату. Над скатом висел указатель: «Спускаться на малой скорости. Сигналить при въезде». Она схватила меня за руку и остановилась.

– Я пошла через вестибюль к лифту. У меня нет сил подыматься по лестнице.

– Ладно. Законом это не воспрещается. Какой у тебя номер?

– 1224. Что с нами сделают, если нас застигнут?

– Застигнут за чем?

– Сам знаешь за чем. За сбрасыванием тела с балкона. Или еще за чем–нибудь.

– Меня растянут на муравейнике. А тебя – не знаю. Смотря, что еще за тобой числится.

– Как ты можешь острить в такую рань?

Она повернулась и ушла быстрым шагом. Я зашагал вниз по скату. Он изгибался, как заведено в гаражах. Сначала я увидел маленькую застекленную будку вахтера, в которой горел свет. Спустившись пониже, увидел, что будка пуста. Я прислушался, не раздастся ли звон гаечных ключей, шум воды в мойке, шаги, посвистывание, любой звук, указывающий, где находится вахтер и что он делает. В подземном гараже можно уловить самый тихий звук. Я ничего не услышал.

Я продолжил спуск и дошел до уровня верхнего края будки, и, пригнувшись, увидел пологие ступени, ведшие к двери. На двери было написано «К лифту». Середина двери была стеклянной, я увидел за ней свет, но ничего больше.

Я сделал еще три шага и застыл. Ночной вахтер был прямо передо мной. Он сидел в большом «паккарде» на заднем сиденье. Лампа светила ему в лицо, ее свет отражался, в стеклах его очков. Он удобно развалился в углу машины. Я стоял и ждал, пока он пошевелится. Он не шевелился. Его голова покоилась на подушечке. Рот был открыт. Я должен был узнать, почему он не шевелится.

Может, он только делает вид, что спит, а когда я смоюсь, кинется к телефону и вызовет портье.

Затем я подумал – глупости. Он заступил на смену только с вечера и всех гостей знать в лицо не мог. Дорожка на скате была для пешеходов. Было почти четыре утра. Примерно через час начнет светать. Домушники так поздно не приходят.

Я подошел к «паккарду». Машина была закрыта, все стекла подняты. Я взялся за ручку дверцы и попытался бесшумно открыть ее. Вахтер не шевелился.

Он был чернокожим. Я услышал его храп и не открывая дверей. Затем мне шибанул в нос медовый аромат марихуаны. Парень вошел в штопор. Он был в долине спокойствия, где время стоит и мир полон цветов и музыки. Через несколько часов он останется без работы, даже если фараоны не возьмут его за штаны и не швырнут в клетку.

Я закрыл дверцу машины и подошел к застекленной двери, оказавшись на маленькой площадке с бетонным полом и двумя лифтами. Рядом с ними, за тяжелой дверью, начиналась служебная лестница. Я открыл дверь и потопал не спеша вверх, на двенадцатый этаж. Я считал этажи, потому что номеров на них не было. Двери на лестничных площадках были тяжелые, сырые, как бетон ступеней.

Когда я добрался до двенадцатого этажа, я вспотел и задыхался.

Я распахнул дверь в коридор, подошел к номеру 1224 и повернул дверную ручку. Она была на защелке, но дверь почти сразу открылась. Видно, Бетти стояла за ней. Я прошел мимо нее и плюхнулся в кресло, чтобы перевести дух.

Это была большая, просторная комната с застекленными створками дверей, выходивших на балкон. Двуспальная постель по крайней мере выглядела, как будто в ней спали. Кофточки и тряпки на стульях, предметы туалета на трюмо, чемоданы. Номер, видно, стоил не меньше двадцати зеленых в день.

Она опустила защелку замка.

– Все в порядке?

– Вахтер укурился в хлам. Безвреден, как котенок. – Я резко поднялся с кресла и пошел к дверям балкона.

– Подожди! – сказала она резко. Я обернулся к ней. – Бесполезно,сказала она, – никто не сможет этого сделать.

Я стоял и ждал.

– Вызову–ка я полицию, – сказала она, – чем бы это ни обернулось для меня.

– Блестящая мысль, – сказал я. – Почему мы раньше об этом не подумали?

– Лучше уходи, – сказала она, – не стоит тебе ввязываться в это дело.

Я ничего не сказал. Я следил за ее глазами. Она с трудом держала их открытыми. Это был либо запоздалый шок, либо успокаивающее. Я не знал, что именно.

– Я приняла две таблетки снотворного, – сказала она, читая мои мысли.Сегодня у меня больше нет сил. Уходи, пожалуйста. Когда я проснусь, я позову коридорного. Когда он придет, я как–нибудь заманю его на балкон, и он обнаружит то, что он обнаружит. А я ничего об этом не буду знать, ничегошеньки.

Ее язык начал заплетаться. Она встряхнула головой и потерла виски.

– А что насчет денег – тебе придется вернуть их мне, не так ли?

Я подошел к ней вплотную.

– Потому что, если я не отдам, ты им все расскажешь?

– Мне придется, – сказала она засыпая. – Что же мне делать? Они выбьют из меня всю правду. Я слишком устала бороться.

Я схватил ее за руку и встряхнул. Ее голова дернулась.

– Ты точно приняла только две таблетки? Она разомкнула глаза.

– Да. Я никогда не принимаю больше двух за раз.

– Тогда слушай. Я сейчас выйду и посмотрю на него. Затем я поеду обратно в «Ранчо». Чеки я оставлю у себя. И пушку тоже. Может, меня им не удастся выследить. Проснись! Слушай!

Ее голова валилась набок. Она встряхнула ею, глаза раскрылись, но они казались какими–то потухшими.

– Слушай. За твой рассказ тебе в полиции никто не даст ломаного гроша в базарный день. Он только может привести тебя на виселицу. Поняла?

– Да, – сказала она, – а мне на это наплевать.

– Это не ты говоришь. Это снотворное.

Ее ноги подкосились, я подхватил ее и повел к постели. Она плюхнулась на нее навзничь. Я снял с нее туфли, накинул на нее одеяло и подвернул его.

Она моментально уснула и захрапела.

Я вошел в ванную комнату и нашел на полочке флакон с нембуталом. Он был почти полон. На нем был номер рецепта и дата. Аптека в Балтиморе, отпущено около месяца назад. Я высыпал желтые таблетки себе в ладонь и пересчитал. Их было сорок семь – почти полный флакон. Когда бабы кончают с собой, они обычно заглатывают все сразу – кроме тех, что рассыпают, а рассыпают они обычно немало. Я всыпал таблетки обратно во флакон, а флакон положил в карман. Вернулся и снова посмотрел на нее. В комнате было холодно. Я включил обогреватель, но не на полную мощность.

В конце концов я закрыл застекленные двери и вышел на балкон. Там была чертова стужа. Балкон был большой, три на четыре метра, с невысоким бортиком, который увенчивали железные перила. С такого балкона можно запросто спрыгнуть, но случайно упасть невозможно. На нем были два алюминиевых шезлонга и два кресла. Разделяющая стенка слева выступала наружу именно так, как она мне сказала. Я не думаю, что даже верхолаз смог бы перебраться через эту стенку без крюка и страховки.

С другой стороны стена круто поднималась к одной из террас пентхауза.

Трупа не было – ни в шезлонгах, ни на полу, ни где–то еще. Я осмотрел шезлонги в поисках следов крови. Никаких признаков. Я облокотился на перила, высунулся как можно дальше и посмотрел вниз. У стены росли кусты, потом шла узкая полоска газона, а затем – солидный забор с кустарником вокруг. Я прикинул расстояние. С такой высоты это было нелегко, но от дома до забора было не менее десяти метров. Прямо за забором пенилось море на чуть выступающих утесах.

Ларри Митчелл был примерно на сантиметр выше меня, но весил килограммов на восемь меньше. Еще не родился человек, который мог бы бросить тело взрослого мужчины с этого балкона так, чтобы оно упало в океан. Вряд ли она не отдавала себе в этом отчета.

Я открыл застекленные двери, вошел в комнату, закрыл их за собой, подошел к кровати. Она крепко спала и похрапывала во сне. Я коснулся ее щеки тыльной стороной ладони. Щека была потной. Она пошевельнулась и что–то пробормотала. Затем вздохнула и опустила голову на подушку. У нее не было затрудненного дыхания, ступора, комы, а значит, она не превысила дозы.

Насчет этого она сказала мне правду, но насчет всего остального – вряд ли.

В верхнем ящичке трюмо лежала ее сумка. Сзади был кармашек на молнии. Я положил туда чековую книжку и просмотрел содержимое в поисках информации. В кармашке на молнии было несколько хрустящих ассигнаций, железнодорожное расписание экспресса «Санта–Фе», корешок билета, корешок плацкарты в спальном вагоне. Она занимала купе E в вагоне поезда 19, следующего из Вашингтона в Сан–Диего. Ни писем, ни документов. Они, видимо, были в чемодане. В сумке было то, что обычно носят женщины: помада, зеркальце, пудреница, кошелек для мелочи, несколько серебряных монет, несколько ключей на кольце с маленьким бронзовым брелком. Пачка сигарет, почти полная, распечатанная. Книжечка спичек, только одна спичка была оторвана. Три носовых платка без монограмм, пилочка для ногтей, щетка для бровей, гребень в кожаном футляре, маленькая круглая бутылочка с лаком для ногтей, маленькая записная книжка. Я открыл ее. Чистая, еще не начатая. В сумке были также солнечные очки в блестящей оправе, в футляре без монограмм, авторучка, маленький золотой карандашик, вот и все. Я положил сумку обратно на место. Я подошел к окну, взял лист бумаги и фирменный конверт с названием отеля.

На листе бумаги я написал: «Дорогая Бетти, прости, что не смог оказаться на том свете. Все объясню завтра. Ларри».

Я запечатал записку, написал на конверте «Мисс Бетти Мэйфилд» и положил так, как будто его просунули под дверь.

Открыл дверь, вышел, захлопнул дверь, подошел к служебной лестнице и нажал на кнопку вызова лифта. Лифт не приходил. Я снова нажал и держал кнопку вызова, пока лифт наконец не пришел. Молодой сонный мексиканец открыл дверь и зевнул мне в лицо, затем улыбнулся извиняющейся улыбкой. Я улыбнулся в ответ и ничего не сказал.

За конторкой у лифта никого не было. Мексиканец рухнул в кресло и заснул, прежде чем я сделал шесть шагов. Все спят, кроме Марлоу. Он работает круглосуточно и даже денег не берет.

Я поехал обратно в «Ранчо Дескансадо», увидел, что и там никто еще не проснулся, с тоской глянул на постель, собрал вещи, положил пушку Бетти на дно чемодана, сунул в конверт двенадцать долларов и по пути бросил этот конверт в почтовый ящик конторы вместе с ключом от номера.

Затем отправился в Сан–Диего, вернул машину в прокатное агентство, позавтракал в забегаловке у вокзала. В 7.15 я уже сидел в вагоне скорого поезда, прибывающего в Лос–Анджелес ровно в десять утра.

Я поехал домой на такси, побрился, принял душ, позавтракал, второй раз просмотрел газету. Около одиннадцати часов я позвонил в контору Клайда Амни.

Он сам взял трубку. Вероятно, мисс Вермильи еще не проснулась.

– Это Марлоу. Я дома. Можно заскочить?

– Нашли ее?

– Угу. В Вашингтон звонили?

– Где она?

– Я бы хотел сказать вам лично при встрече. В Вашингтон вы звонили?

– Сначала вашу информацию. Мне предстоит трудный день. – Его голос был сух и недружелюбен.

– Буду через полчаса. – Я живо повесил трубку и позвонил в гараж, где стоял мой «олдс».

## Глава 10


На свете слишком много контор вроде той, что была у Амни. Стены были выложены плитками клееной фанеры и напоминали шахматную доску. Освещение было неярким, ковры от стены до стены, мебель полированная, кресла удобные, а расценки, видимо, чрезмерные. Окна в металлических рамках распахивались наружу, а за домом была маленькая, но аккуратная стоянка для машин. Стоянка была украшена белыми щитами с именами владельцев. По какой–то причине место Амни пустовало. Я воспользовался им. Возможно, его привез шофер. Здание было четырехэтажное, совсем новое и занято почти исключительно врачами и адвокатами.

Когда я вошел, мисс Вермильи чистила перышки, готовясь к трудовому дню.

Я подумал, что выглядит она неплохо. Она отложила маленькое зеркальце и закурила сигарету.

– Железный Кулак собственной персоной. Чем обязаны?

– Мы договорились с Амни.

– Для тебя мистер Амни, парень.

– Для тебя просто Бойди, сестренка. Она вскипела моментально.

– Не смей звать меня «сестренка», шпик дешевый!

– Тогда не зови меня «парень», дорогая секретарша. Что ты делаешь сегодня вечером? Неужели снова идешь кутить с четырьмя матросами сразу?

Она побледнела. Ее рука сжала пресс–папье. Она только что не запустила им в меня.

– Ах ты, сукин сын! – сказала она яростно. Затеи щелкнула рычажком на своем коммутаторе и сказала:

– Мистер Марлоу здесь, мистер Амни.

Затем она откинулась и бросила на меня тот еще взгляд.

– Мои друзья еще подрежут тебя до натурального размера, так что ты без лестницы и обуться не сможешь.

– В эту остроту было вложено немало упорного труда, – сказал я, – но упорный труд не может заменить вдохновения.

Внезапно мы оба расхохотались. Дверь открылась, и в проеме возник Амни.

Жестом он велел мне войти, но глаза его не отрывались от платиновой красотки.

Я вошел в кабинет. Он закрыл дверь и зашел за свой громадный полукруглый письменный стол, обтянутый зеленой кожей и заваленный грудами важных бумаг. Он был подтянут, тщательно одет, со слишком короткими ногами, слишком длинным носом и слишком редкими волосами. Его ясные карие глаза смотрели слишком доверчиво для адвоката.

– Клеите мою секретаршу? – спросил он подозрительно.

– Ничуть, Просто обмен любезностями. Я сел в кресло для клиента и посмотрел на него почти вежливо.

– По–моему, она вне себя. – Он пристроился в своем вице–президентско–директорском кресле и сделал суровое лицо.

– Она забронирована на три недели вперед, – сказал я, – я не согласился ждать так долго.

– Поосторожнее, Марлоу. Забудь. Посторонним вход воспрещен.

– В смысле она умеет печатать и стенографировать в придачу?

– В придачу к чему? – Он внезапно побагровел. – Мне твои дерзости надоели. У меня достаточно влияния в этом городе, чтобы лишить тебя лицензии. Сейчас же отчитывайтесь коротко и по делу. Сейчас.

– С Вашингтоном говорили?

– Не ваше дело, говорил или нет. Я требую немедленного отчета. Все прочее – мое дело. Где остановилась эта самая Кинг?

Он взял аккуратно заточенный карандаш и чистый блокнот. Затем бросил карандаш и налил себе стакан воды из черного с серебром термоса.

– Давайте махнемся, – сказал я. – Вы скажете мне, почему вы хотите ее найти, а я скажу, где она.

– Я вас нанял, – огрызнулся он, – я вам никакой информации поставлять не обязан. – Он был по–прежнему тверд, но уже без прежнего гонора.

– Вы меня еще не наняли, мистер Амни. Чек не был предъявлен к оплате, соглашение заключено не было.

– Вы взялись за это задание, вы получили аванс.

– Мисс Вермилъи дала мне чек на 250 долларов в качестве аванса и другой чек на 200 долларов на расходы. Но я не предъявил их к оплате. Вот они. – Я вынул оба чека из бумажника и положил перед ним. – Храните их, пока не решите, нужен вам детектив или мальчик на побегушках, и пока я не решу, предложили ли мне работу или втянули, как фрайера, в темную историю.

Он посмотрел на чеки. Он не был рад.

– У вас были расходы? – спросил он медленно, – Не беспокойтесь, мистер Амни. У меня найдется несколько долларов за душой, и расходы можно списать с налогов. Кроме этого, я позабавился.

– Вы упрямый малый, Марлоу.

– Наверное, но при моем ремесле это неизбежно. Иначе я не занимался бы этим ремеслом. Я уже сказал вам, что ее шантажируют. Ваши вашингтонские друзья должны знать, почему. Если она мошенница – прекрасно. Но мне нужно это знать наверняка. И у меня есть предложение, которое с вашим не сравнится.

– Вы хотите переметнуться за деньги? – спросил он сердито. – Это неэтично. Я расхохотался.

– Ну вот мы и дошли до этики. Значит, мы продвигаемся.

Он вынул сигарету из портсигара и прикурил от серебристой зажигалки.

– Мне не по душе ваше отношение к делу, – проворчал он. – Вчера я знал об этом не больше вашего. Я предположил, что солидная адвокатская контора не попросит меня пойти против профессиональной этики. Так как девушку можно было арестовать без труда, я предположил, что речь идет о семейных неурядицах, бежавшей жене или дочери, или о важном, но не стремящемся дать показания свидетеле, который выехал за пределы штата. Так я предполагал.

Сегодня с утра вещи выглядят по–иному.

Он встал, подошел к большому окну и повернул вниз венецианские жалюзи так, чтобы солнце не падало на его стол. Он задержался у окна, поглядел на улицу. Затем вернулся к столу и присел.

– Сегодня утром, – медленно продолжал он, рассуди–тельно хмурясь, – я беседовал со своими вашингтонскими коллегами, и они мне сообщили, что эта женщина была доверенным секретарем богатого и влиятельного человека – мне его имя неизвестно – и что она бежала с важными и опасными для него документами из его архива. Эти документы могут повредить ему, если будут преданы огласке.

Мне не сказали, каким образом. Возможно, он увиливал от уплаты налогов.

Трудно сказать в наши дни.

– Она взяла эти документы, чтобы шантажировать его?

Амни кивнул:

– Естественное предположение. Иначе зачем они ей? Клиент, будем называть его Икс, не сразу понял, что она сбежала. Когда он понял, она была уже за пределами штата. Затем он проверил свой архив и обнаружил, что некоторые документы исчезли. Он не мог обратиться в полицию. Он счел, что она отъедет на безопасное расстояние и начнет с ним переговоры о возврате документов за солидную плату. Он хочет найти ее, прийти к ней неожиданно, вывести ее из равновесия до того, как она успеет связаться с каким–нибудь шустрым адвокатом, которых, надо признаться, слишком много развелось, и пока этот шустрый адвокат не придумает, как оградить ее от преследования закона.

Сейчас вы сообщили мне, что ее шантажируют. С какой целью?

– Если бы ваша версия выдерживала критику – потому что шантажист может помешать ее игре, – сказал я. – Может, шантажист знает, как заставить ее вернуть документы, не поднимая шума.

– Вы говорите «если бы моя версия выдерживала критику», – резко ответил Амни. – Что вы имеете в виду?

– В ней больше дыр, чем в чайном ситечке. Вам повесили лапшу на уши, мистер Амни. Где хранят опасные документы, если их вообще хранят? Уж не там, где их может найти секретарша. Как он смог узнать, что она села на поезд, если он не знал о пропаже документов до ее отъезда? Затем, хотя она взяла билет до Калифорнии, она могла сойти где угодно. Поэтому нужно было следить за ней и в поезде. А тогда – зачем я был нужен? И затем, в вашем изложении это была бы задача для большого детективного агентства с филиалами по всей стране. Только идиот положился бы на частного детектива, Я потерял ее из виду вчера. Я могу потерять ее снова. Для слежки за одним объектом требуется как минимум шесть сыщиков. И это минимум, а в большом городе нужна дюжина! Сыщику нужно есть, пить и менять рубашки. Если он едет на машине, ему нужен напарник, пока он ищет стоянку. В магазинах и отелях может быть полдюжины выходов. Но эта женщина не скрывается – она сшивается на вокзале три часа кряду на виду у всех. Ваши друзья из Вашингтона присылают вам фотографию, звонят вам и идут досматривать передачу по телевизору.

– Ясно, – сказал он. – Что–нибудь еще? – Его лицо окаменело.

– Еще? Пожалуйста. Если она не ожидала слежки, зачем она сменила имя?

Если она ожидала слежки, почему не попыталась оторваться? Я говорил вам, что еще двое пасутся на том же лугу. Один из них – частный детектив из Канзас–Сити по имени Гобл. Он был вчера в Эсмеральде. Он знал, куда пойти.

Мне пришлось следовать за ней и подкупать таксиста, чтобы тот спросил по радиотелефону, куда он едет. А Гобл знал и так. Зачем же меня наняли?

– К этому мы подойдем, – сказал Амни коротко. – Кто еще, по вашим словам, пасется на том же лугу?

– Один хлыщ по имени Митчелл. Он живет там. Он встретил ее в поезде. Он забронировал ей место в отеле. Их прямо водой не разольешь – только ее от него воротит. Но он что–то знает про нее, и она его боится. Он знает, кто она, откуда приехала, что с ней приключилось и почему она скрывается под чужим именем. Это я расслышал и понял, но настоящей причины я так и не узнал.

Амни сказал едко:

– Конечно, за ней следили в поезде. Вы думаете, что вы имеете дело с идиотами. Вы были наняты для отвода глаз, чтобы узнать, есть ли у нее сообщники. Зная вашу репутацию, я полагал, что вы устроите спектакль и она вас заметит. Вы, наверное, знаете, что такое «открытая слежка»?

– Конечно. Объекту позволяют заметить и стряхнуть сыщика, с тем чтобы другой сыщик мог продолжать слежку, когда объект считает себя в безопасности.

– Теперь вам ясна ваша роль. – Он презрительно ухмыльнулся. – Но вы еще не сказали, где она.

Я не хотел говорить, но знал, что деться некуда. Я, в общем–то, уже взялся за это дело и возвращал ему деньги только для того, чтобы выудить информацию.

Я наклонился над столом и взял чек на двести пятьдесят долларов.

– Я возьму это в качестве полной оплаты моих услуг, включая расходы.

Она зарегистрировалась под именем Бетти Мэйфилд в отеле «Каса дель Пониенте» в Эсмеральде. У нее денег куры не клюют. Но, конечно, ваша высокопрофессиональная организация все это уже знает. Я поднялся на ноги.

– Спасибо, что подвезли, мистер Амни.

Я вышел и прикрыл за собой дверь. Мисс Вермильи оторвала взгляд от страниц журнала. Я услышал приглушенный щелчок где–то у нее в столе.

– Извините за грубость, – сказал я, – я не выспался.

– Забудьте. Это был обычный отшив. Потренировавшись чуток, я смогла бы испытывать к вам симпатию. Вы симпатичный – на свой низменный лад.

– Спасибо, – сказал я и пошел к дверям. Не скажу, что она прямо затосковала, глядя мне вслед, но она не выглядела так, будто добиться ее взаимности так же трудно, как контрольного пакета акций в «Дженерал моторе».

Я повернулся и прикрыл дверь.

– Сегодня, я думаю, дождя не будет? Было что–то, что мы могли обсудить за выпивкой в дождливый вечерок. И если вы будете не слишком заняты.

Она бросила прохладный, насмешливый взгляд:

– Где?

– Где вам угодно.

– Заехать к вам?

– Это было бы чертовски мило с вашей стороны. Этот самый «кадиллак» очень помог бы поднять мой кредит в лавочке.

– Я имела в виду не это.

– Я тоже.

– Скажем, в 6.30. И я позабочусь о своих вечерних туалетах.

– На это я и надеялся.

Наши взгляды встретились. Я быстро вышел.

## Глава 11


В полседьмого «флитвуд–кадиллак» заурчал у моего парадного крыльца. Я распахнул двери, пока она поднималась по ступенькам. Шляпы на ней не было.

Розовый плащ с поднятым воротником касался ее платиновых волос. Она стояла посреди гостиной и оглядывалась безучастно. Затем она проворно выскользнула иэ плаща, швырнула его на тахту и присела.

– Я не ожидал, что вы и впрямь приедете, – сказал я.

– Нет, скромник, ты прекрасно знал, что я приду. Виски с содовой, если есть.

– Есть.

Я принес стаканы и сел рядом с ней, но не так близко, Чтобы это что–нибудь значило. Мы чокнулись и выпили.

– Поедем к «Романову» ужинать?

– А что потом?

– Где вы живете?

– Западный Лос–Анджелес. Дом на тихой старой улочке. Мой собственный, кстати. Помнишь, я спросила, а что потом?

– Это зависит от вас, само собой.

– Я думала, что ты посмелее. Значит, мне не нужно будет расплачиваться за ужин?

– Следовало бы дать вам пощечину за эту остроту. Она внезапно рассмеялась и посмотрела на меня пристально поверх стакана.

– Считайте, что я уже схлопотала. Мы были несправедливы друг к другу.

«Романов» может и подождать, не правда ли?

– Мы можем начать в Западном Лос–Анджелесе.

– Почему не здесь?

– Боюсь, что вам здесь не понравится. С этим домом у меня связаны печальные воспоминания.

Она быстро вскочила и схватила плащ, Я успел помочь ей надеть его.

– Извините, – сказал я, – мне надо было сказать это раньше.

Она повернулась, ее лицо было рядом, но я не коснулся ее.

– Ты извиняешься за сохраненную мечту? У меня тоже были грезы, но они умерли. У меня не хватило мужества сохранить их.

– Это совсем не так. Была женщина. Она была богата. Она думала, что хочет выйти за меня замуж. Из этого ничего бы не вышло. Я, наверное, никогда не увижу ее. Но я помню ее.

– Пошли, – сказала она тихо. – Оставим этот дом воспоминаниям. Хотела бы я, чтобы у меня было что вспоминать.

По пути к «кадиллаку» я тоже не коснулся ее. Она прекрасно вела машину.

Когда женщина так хорошо водит машину, она близка к совершенству.

## Глава 12


Ее дом находился на тихой улочке между Сан–Висенте и бульваром Сансет.

Он стоял вдалеке от дороги. К нему вел длинный подъездной путь. Вход в дом был сзади, через маленький дворик–патио. Она отперла дверь и включила свет во всем доме, а потом исчезла, не обронив ни слова. В гостиной приятный разнобой мебели создавал ощущение комфорта. Я стоял и ждал, пока она не вернулась с двумя высокими бокалами. Она успела снять плащ.

– Была замужем? – спросил я.

– Из этого ничего не вышло. Мне остался этот дом и немного денег, хотя я за этим не охотилась. Он был славный паренек, но мы не подходили друг другу. Он погиб в воздушной катастрофе – он был пилот. Дело обычное. Я знаю одно местечко по пути в Сан–Диего, там полно девушек, которые были замужем за летчиками, пока те были живы.

Я пригубил и поставил бокал. Взял бокал из ее рук и тоже поставил.

– Помнишь, вчера утром ты велела мне перестать пялиться на твои ноги?

– Кажется, я припоминаю.

– Попробуй останови меня сейчас.

Я обнял ее, и она упала в мои объятия без единого слова. Я подхватил ее и понес и каким–то образом нашел спальню. Я опустил ее на постель. Задрал ей юбку и увидел белые бедра и ее длинные прекрасные, обтянутые нейлоном ноги.

Внезапно она прижала мою голову к своей груди.

– Зверюга! Хоть бы свет погасил.

Я подошел к дверям и выключил свет в комнате. Из коридора проникал свет лампы. Когда я повернулся, она стояла у постели обнаженная, как Афродита, прямиком из Эгейского моря. Она стояла гордо, не стыдясь, но и не завлекая.

– Черт, – сказал я, – когда я был молод, можно было спокойно раздеть женщину. В наши дни ты борешься с запонками, а она уже в постели.

– Что ж, борись со своими проклятыми запонками.

Она откинула покрывало и легла на постель, беззастенчиво обнаженная.

Передо мной была просто красивая голая женщина, совершенно не стыдившаяся своего тела.

– Доволен моими ногами? – спросила она. Я не ответил.

– Вчера утром, – произнесла она как в полудреме, – я сказала, что у тебя есть один плюс. Ты не лапаешь меня. И один минус. Знаешь, какой?

– Нет.

– Ты не уложил меня в постель прямо тогда.

– Твои манеры не располагали к этому.

– Ты ведь считаешься детективом. Сейчас, пожалуйста, выключи везде свет.

Затем очень скоро она заговорила в темноте – «милый, милый, милый» – тем самым голосом, которым женщины говорят только в особые моменты. Затем наступили покой и тишина.

– Все еще доволен моими ногами? – спросила она сквозь дрему.

– О таких ногах никогда не скажешь «довольно». Ими невозможно пресытиться, сколько бы раз ни наслаждаться тобой.

– Ах, мерзавец. Настоящий мерзавец. Иди ко мне. Она положила голову мне на плечо. Мы ощутили редкую близость.

– Я не люблю тебя, – сказала она.

– Конечно. Но не надо цинизма. Это восхитительные мгновения – хотя всего лишь мгновения.

Я ощутил ее теплое, плотно прижавшееся тело. Оно кипело жизненной силой. Она с силой притянула меня к себе.

И снова в темноте этот приглушенный крик, и затем вновь тихое спокойствие.

– Я тебя ненавижу, – сказала она, прижимаясь губами к моим губам. – Не за это, но потому, что такое совершенство никогда не приходит дважды. С нами оно наступило слишком быстро. Я больше никогда тебя не увижу и не хочу видеть. Это должно быть навсегда или один–единственный раз.

– А ты еще играла в авантюристку, которая прошла огонь, воду и медные трубы.

– И ты тоже играл. Но мы оба ошиблись. Но это бесполезно. Целуй меня крепче.

Внезапно она молча выскользнула из постели.

Вскоре вспыхнул свет в коридоре, и она возникла в дверном проеме, уже в халате.

– Прощай, – сказала она спокойно. – Я вызову для тебя такси. Подожди перед домом. Больше ты меня не увидишь.

– Что насчет Амни?

– Бедный закомплексованный неудачник. Ему нужно ощущение власти. Я ему даю это. Тело женщины не столь свято, чтоб его нельзя было использовать, в особенности если любовь не удалась.

Она исчезла. Я встал, оделся, прислушался, прежде чем выйти. Я ничего не услышал. Окликнул ее, но ответа не было. Когда я вышел на улицу, к дому подъехало такси. Я оглянулся. Дом был погружен во мрак.

Там никто не жил. Это был просто сон. Только кто–то вызвал такси. Я сел в машину и покатил домой.

## Глава 13


Я выехал из Лос–Анджелеса по скоростному шоссе, огибающему Оушнсайд стороной. У меня было время собраться с мыслями.

Меж Сан–Онофре и Оушнсайдом лежало восемнадцать миль разделенного на шесть полос скоростного шоссе, обочины которого были усеяны остовами разбитых автомобилей, ржавевших до поры, пока их не отбуксируют на лом. Я задумался, почему я, собственно, еду обратно в Эсмеральду. Дело это пошло вкривь и вкось, и вообще это было не мое дело.

Обычно частному детективу достается клиент, который хочет за небольшой гонорар получить максимум информации. Ты получаешь информацию или нет, в зависимости от обстоятельств. То же самое и с гонораром. Но иногда ты получаешь информацию и слишком много лишнего, включая рассказ о покойнике на балконе, которого там не оказывается. Здравый смысл говорит: иди домой и забудь об этом – толку не будет. Здравый смысл обычно вмешивается слишком поздно. Здравый смысл – это парень, который говорит тебе, что ты должен был сменить тормозные колодки на прошлой неделе, до вчерашней аварии. Здравый смысл – это полузащитник в понедельник утром, который привел бы к победе в воскресенье, если бы он был в составе сборной. Но он никогда не бывает в ее составе, а стоит на трибуне с поллитрой в кармане. Здравый смысл – это маленький человек в сером костюме, который никогда не сбивается со счета. Но он обычно считает чужие деньги.

На повороте я нырнул в каньон и оказался у «Ранчо Дескансадо». Джек и Люсиль были на своих обычных местах. Я опустил чемодан и навалился на конторку.

– Денег, что я оставил, хватило?

– Да, спасибо, – сказал Джек. – Вы, наверно, хотите снова тот же номер.

– Если можно.

– Почему вы не сказали нам, что вы детектив?

– Ну что за странный вопрос, – ухмыльнулся я. – Разве детектив говорит, что он детектив? Вы же телевизор смотрите, а?

– Когда доводится. Нечасто.

– По телевизору всегда можно узнать детектива. Он никогда не снимает шляпы. Что вы знаете о Ларри Митчелле?

– Ничего, – сказал Джек формально. – Он друг Брандона. Мистер Брандон – хозяин этого отеля. Люсиль сказала лучезарно:

– Вы тогда нашли Джо Хармса?

– Да, спасибо.

– И вы…

– Ara.

– Ты болтаешь лишнее, – сказал Джек лаконично. Он подмигнул и швырнул мне ключ. – У Люсиль скучная жизнь, мистер Марлоу. Она застряла здесь со мною и коммутатором. И махоньким и крохотным бриллиантом на перстне – таким крохотным, что мне было стыдно дарить его. Но что человек может поделать?

Если он любит девушку, он хочет, чтобы это было видно на ее пальчике.

Люсиль протянула левую руку и повернула ее так, что маленький алмаз блеснул.

– Я его ненавижу, – сказала она. – Я ненавижу его, как я ненавижу свет солнца, и лето, и ясные звезды, и полную луну. Вот как я его ненавижу.

Я подхватил ключ и чемодан и оставил их. Еще немного, и я бы влюбился в самого себя. Я, может, даже подарил бы себе колечко с маленьким бриллиантом.

## Глава 14


Номер 1224 не отвечал. Я положил трубку внутреннего телефона «Касы дель Пониенте» и подошел к конторке портье. Чопорный портье разбирал почту. Они всегда разбирают почту.

– Мисс Мэйфилд остановилась здесь, не так ли? Он положил письмо в соответствующее отделение и лишь затем ответил:

– Да, сэр. Как прикажете доложить?

– Я знаю, в каком номере она остановилась. Номер не отвечает. Вы ее видали сегодня?

Он внимательно глянул на меня, но я все же его не завел.

– По–моему, нет, – сказал он и обернулся, – Ее ключа здесь нет.

Что–нибудь передать ей?

– Я немного беспокоюсь, – сказал я, – она дурно чувствовала себя вчера вечером. Может, она больна и не может взять трубку? Я ее друг, моя фамилия Марлоу.

Он оглядел меня. У него были мудрые глаза. Он зашел за ширму, где была касса, поговорил с кем–то. Он быстро вернулся. Он улыбался.

– Я не думаю, что мисс Мэйфилд больна, мистер Марлоу. Она заказала солидный завтрак себе в номер. И обед. Она несколько раз пользовалась телефоном.

– Большое спасибо, – сказал я. – Передайте ей, пожалуйста, что я заходил и что я позвоню попозже.

– Может быть, она в саду или на берегу. Наш пляж защищен волнорезом.Он глянул на стенные часы. – Если она там, то, наверное, скоро придет. Уже холодает.

– Спасибо. Я зайду позже.

Главная часть вестибюля была на три ступени выше входной площадки, от которой ее отделял арочный проход. Там отсиживались гости, завсегдатаи гостиничных вестибюлей, как правило, старые, как правило, богатые, как правило, ничего не делающие и только пялящиеся на мир своими любопытными глазами. Так они прожигали жизнь. Две пожилые дамы с суровыми лицами и пурпурными перманентами боролись с огромной головоломкой, выложенной на специальном картонном столике. Несколько дальше шла игра в канасту: играли две женщины и двое мужчин. Женщины курили сигары в длинных мундштуках.

Мужчины казались усталыми – видимо, от подписывания чеков. Несколько дальше сидели молодожены, глядя в окно и держась за руки.

На девушке было колье из бриллиантов и изумрудов и обручальное кольцо, которого она все время касалась. Она казалась немного обалдевшей от счастья.

Я прошел сквозь бар и покрутился по саду. Затем пошел по тропинке вдоль утеса и без труда нашел место, на которое я смотрел вчера вечером с балкона Бетти Мэйфилд. Я легко нашел это место.

Пляж и маленький, изогнутый волнорез были в ста метрах отсюда. Ступени вели вниз. На песке лежали люди. Одни загорали в купальных костюмах, другие просто сидели на лежаках. С визгом бегали дети. Бетти Мэйфилд на пляже не было.

Я вернулся в гостиницу и уселся в фойе. Закурил. Подошел к газетному киоску и купил газету, просмотрел и выбросил ее. Походил вокруг конторки.

Моя записка по–прежнему лежала в отделении 1224. Я подошел к телефону и вызвал Митчелла. К сожалению, мистер Митчелл не отвечал.

За моей спиной раздался голос женщины:

– Портье сказал мне, что меня искал некий Марлоу, – сказала она. – Это не вы, часом?

Она была свежа, как роза поутру. На ней были темно–зеленые брюки и туфли для верховой езды и зеленый плащ поверх белой рубашки. Дорогой платок на шее. Волосы на лбу перехвачены эластичной лентой.

Портье уже прислушивался в трех шагах от нас. Я сказал:

– Мисс Мэйфилд?

– Да, я мисс Мэйфилд.

– Моя машина ждет. Вы смогли бы сейчас осмотреть этот участок?

Она глянула на часики.

– Да, видимо, да, – сказала она. – Мне скоро нужно переодеться, но… ладно.

– Сюда, мисс Мэйфилд.

Она шла рядом. Мы прошли через фойе. Я уже чувствовал себя здесь как дома.

Бетти Мейфилд злобно глянула на двух головолом–щиков.

– Ненавижу гостиницы, – сказала она. – Вернись сюда через пятнадцать лет – и увидишь тех же людей, в тех же креслах.

– Да, мисс Мэйфилд. Знаете ли вы человека по имени Клайд Амни?

Она покачала головой.

– А что, стоило бы?

– Элен Вермильи? Росса Гобла? Она вновь покачала головой.

– Хотите выпить?

– Спасибо, не сейчас.

Мы вышли из бара и пошли по дорожке к машине. Я придержал дверцу «олдса», чтобы она могла сесть. Выехал со стоянки и проехал прямо по Гранд–стрит в сторону холмов. Она нацепила на нос солнечные очки в блестящей оправе.

– Я нашла чеки, – сказала она. – Вы необычный сыщик.

Я сунул руку в карман и вернул ей снотворное.

– Вчера ночью я побаивался за вас, – сказал я. – Пересчитал таблетки, но, сколько было там сначала, я не знал.

Вы сказали, что приняли только две. С вас сталось бы раскачаться и на пригоршню–другую. Она взяла флакон и сунула его в карман плаща.

– Я перепила. Алкоголь и барбитураты не идут вместе. Я отключилась. Вот и все.

– Я не был уверен. Чтобы умереть, нужно принять не менее тридцати пяти гранов этого средства, и тогда это занимает несколько часов. Я не знал, что делать. Пульс и дыхание были в норме, но это ничего не значило. Если бы я вызвал врача, мне пришлось бы многое объяснять. Если вы приняли смертельную дозу, парни из уголовной полиции узнали бы об этом, даже если бы вы выкрутились. Они расследуют попытки к самоубийству. Но если бы я ошибся, вы бы сегодня не ехали со мной. Что бы я тогда стал делать?

– Это – мысль, – сказала она. – Не могу сказать, что меня это безумно беспокоит. Кто эти люди, которых вы упомянули?

– Клайд Амни – адвокат, который нанял меня следить за вами, по указаниям адвокатской конторы из Вашингтона. Элен Вермильи – его секретарша.

Росс Гобл – сыщик из Канзас–Сити, который говорит, что ищет Митчелла. – Я описал его.

Ее лицо окаменело:

– Митчелла? Зачем ему нужен Ларри? – Я задержался на углу Четвертой и Гранд–стрит: старик в инвалидной коляске поворачивал налево со скоростью пять километров в час. В Эсмеральде таких полно. – Зачем ему понадобился Ларри Митчелл? – спросила она горько. – Почему все не могут оставить всех в покое?

– Ничего мне не рассказывайте, – сказал я, – только задавайте вопросы, на которые у меня нет ответов. Это полезно для моего комплекса неполноценности.

Я сказал вам, что мое задание окончилось. Почему я здесь? Это понятно. Я целю на эти пять кусков по второму заходу.

– Поверните на углу налево, – сказала она, – мы поедем в горы. Там открывается восхитительный вид. И множество шикарных домов.

– Черт с ними, – сказал я.

– И место тихое. – Она вынула сигарету из пачки и прикурила, – Уже вторая за два дня, – сказал я, – круто вы на них налегаете. Я сосчитал ваши сигареты прошлой ночью. И спички тоже. Я обшмонал вашу сумочку. Я становлюсь пронырой, когда мне вешают лапшу на уши. Особенно когда клиент вырубается и оставляет меня держать младенца.

Она повернула голову и посмотрела на меня:

– Это, должно быть, снотворное и выпивка, – сказала она. – Я была немного не в себе.

– В «Ранчо Дескансадо» вы были в отличной форме. Тверже гвоздей. Мы должны были смыться в Рио и жить в роскоши. Видимо, и в грехе. Все, что мне нужно было сделать, – избавиться от трупа. Что за лажа! Трупа нету.

Она все еще смотрела на меня, но мне надо было следить за дорогой. Я остановился и свернул влево. Я въехал в тупик с ржавеющими трамвайными рельсами.

– Поверните налево, вверх. Внизу какой–то коттедж.

– Кто и в кого стрелял?

Она сжала виски краями ладоней.

– Я думаю, кроме меня, было некому. Я, наверно, спятила. Где он?

– Пистолет? Он в целости и сохранности. На всякий случай, если сон станет правдой и мне придется его предъявить.

Мы подымались вверх. Я поставил ручку переключения скоростей в такое положение, чтобы «олдс» оставался на третьей скорости. Она посмотрела с интересом. Затем на сиденья, покрытые светлой кожей, на приборы щитка.

– Как вы можете себе позволить такую дорогую машину? Вы не так уж много зарабатываете, не так ли?

– Они все дороги в наши дни, даже дешевые. Можно с тем же успехом иметь машину, которая еще и едет к тому же. Я где–то читал, что сыщику нужна простая незаметная, темная машина, на которую не обратят внимания. Этот парень, видимо, никогда не бывал в Лос–Анджелесе. В Лос–Анджелесе, чтобы на тебя обратили внимание, нужно ездить на «мерседесе» с солнечной площадкой на крыше и с тремя кралями в купальных костюмах.

Она хихикнула.

– И еще, – развивал я тему, – это хорошая реклама. Может, я мечтал уехать в Рио. Я мог бы продать ее там дороже, чем здесь она обошлась мне новая. На грузовом судне перевезти не накладно.

Она вздохнула:

– Ох, хватит язвить. Мне не так–то весело сегодня.

– Видали своего дружка? Она застыла.

– Ларри?

– У вас есть и другие?

– Вы могли иметь в виду Кларка Брандона, хотя я с ним едва знакома.

Ларри был очень пьян вчера вечером. Нет, я не видела его. Видимо, он отсыпается.

– Он не отвечает на звонки.

Дорога раздваивалась. Белая линия свернула налево. Я поехал прямо, без всякой причины. Мы проехали мимо старых испанских особняков, построенных высоко на горе, и нескольких современных вилл пониже, с другой стороны.

Затем дорога плавно поворачивала налево. Покрытие казалось новым. Дорога шла к мысу и тут же завершалась широким кольцом. Друг против друга, с двух сторон кольца, стояли два больших особняка. Их украшали тонны керамики, а выходящие на море окна сверкали зеленым стеклом. Вид был потрясающий. Я смотрел не отрываясь целых три секунды. Затем остановился у обочины и выключил мотор. Мы были на высоте триста метров. Весь город раскинулся перед нами, как на аэрофотоснимке.

– Может, он болен, – сказал я. – Может, он уехал. Может, он умер.

– Я уже сказала… – Ее трясло. Я взял у нее из рук окурок и положил в пепельницу. Поднял стекла машины и положил руку ей на плечи, притянул ее голову и положил себе на плечо. Она расслабилась, не сопротивлялась, но по–прежнему дрожала.

– С тобой уютно, – сказала она, – но не торопи меня.

– В бардачке есть виски. Хочешь глоток?

– Да.

Я достал бутылку и исхитрился сорвать железный поясок пробки одной рукой и зубами. Я держал бутылку между коленей и свинтил колпачок. Поднес горлышко к ее губам. Она глотнула, ее передернуло. Я завинтил колпачок и убрал бутылку подальше.

– Терпеть не могу пить из горлышка, – сказала она.

– Особого шику в этом нет. Я не клеюсь, Бетти. Я беспокоюсь. Что я могу для тебя сделать?

Она помолчала секунду. Затем сказала уверенным голосом:

– Что сделать? Можешь взять себе эти чеки. Они были твои. Я их тебе отдала.

– Никто никому не дает пять кусков просто так. Такого не бывает.

Поэтому я вернулся сегодня из Лос–Анджелеса. Я приехал сюда рано утром.

Никто не увивается вокруг типа вроде меня, не обещает полмиллиона долларов, не предлагает поездку в Рио и домашний очаг со всеми удобствами. Никакая женщина с пьяных или трезвых глаз не сделает это только потому, что ей померещился мертвец на балконе, и, пожалуйста, скорее приходите и швырните его в океан. Что ты от меня ожидала, что я подержу тебя за руку, пока ты спишь и видишь сны?

Она отшатнулась, забилась в уголок сиденья.

– Хорошо. Я солгала. Я всегда была отчаянной вруньей.

Мой взгляд скользнул по зеркалу над рулем. Небольшая темная машина выехала на дорогу за нами и остановилась. Я не мог разглядеть водителя.

Затем она резко развернулась и укатила тем же путем, что и приехала. Кто–то, видимо, сбился с дороги и случайно заехал в тупик.

– Пока я полз наверх по этой чертовой лестнице, – продолжал я, – ты наглоталась снотворных и притворилась засылающей, а затем со временем и впрямь уснула, я полагаю. Хорошо, я вышел на балкон. Ни трупа, ни крови.

Если б он был, я смог бы перепихнуть его через ограждение – трудно, но возможно, если знаешь, как взяться. Но шесть дрессированных слонов не смогли бы добросить труп до океана. До забора около 12 метров, а по крайней мере через забор его нужно было перекинуть. Думаю, что такой тяжелый предмет надо было бы бросить метров на пятнадцать, чтобы он перелетел через забор.

– Я уже сказала: я солгала.

– Но не сказала, почему. Поговорим серьезно. Предположим, на балконе был мертвец. Что ты хотела, чтобы я сделал? Отнес его вниз по черной лестнице в свою машину, отвез в лес подальше и закопал? Все–таки нужно доверять людям, когда вокруг валяются трупы.

– Ты взял у меня деньги, – сказала она без выражения, – ты мне подыгрывал.

– Чтобы узнать, кто из нас спятил.

– Ты узнал. Радуйся.

– Ничего я не узнал – даже кто ты, я не знаю. Она рассердилась.

– Я же говорю, что была не в своем уме, – сказала она быстро. – Страх, виски, снотворное… Почему ты не оставишь меня в покое? Я уже сказала – возьми обратно эти деньги. Что тебе еще нужно?

– Что я должен сделать за это?

– Просто возьми, – закричала она на меня. – Взял и пошел, пошел куда подальше.

– Я думаю, тебе нужен хороший адвокат.

– Внутреннее противоречие, – усмехнулась она. – Был бы хорошим, не стал бы адвокатом.

– Ara. Горький опыт по этой линии. Ты мне еще расскажешь, или я сам докопаюсь со временем. Но я говорю на полном серьезе. Ты в беде. Не говоря уж о том, что у тебя было–не–было с Митчеллом, тебе стоит нанять адвоката.

Ты сменила имя. Видимо, тому был резон. Митчелл тебя шантажировал. И у него был резон. Юридическая фирма из Вашингтона ищет тебя – и у них есть резон. И у их клиента был резон натравить их на твой след.

Я смолк и оглядел ее как мог в ранних, сгущающихся сумерках. Океан внизу голубел свежим ультрамарином, который почему–то не напомнил мне глаз мисс Вермильи. Стая чаек пролетела на юг. Вечерний рейс из Лос–Анджелеса прошел над побережьем, с огнями справа и слева по борту; затем загорелась мигалка под фюзеляжем, и самолет повернул к морю для долгого, ленивого поворота, выруливая на аэродром имени Линдберга.

– Значит, ты просто наводчик для жулика–адвоката, – сказала она обидно и схватила еще одну из моих сигарет.

– Не думаю, что он большой жулик. Он просто слишком усердствует. Но не в этом дело. Можно отдать ему несколько долларов без крика. Дело в так называемых полномочиях. У частного детектива нет полномочий защищать клиента от полиции и закона, а у адвоката есть. Если адвокат нанял детектива в интересах своего клиента, тогда и у детектива есть полномочия.

– Знаешь, куда ты можешь засунуть свои полномочия? – сказала она. – В особенности если этот адвокат нанял тебя шпионить за мной.

Я взял у нее сигарету, затянулся пару раз и отдал ей.

– Хорошо, Бетти. Я тебе ни к чему. Прости, что пытался помочь.

– Медовые речи. Ты говоришь это потому, что надеешься выжать из меня побольше под этим соусом. Ты просто один из этой своры. И твоей проклятой сигареты мне не надо, – она выбросила ее в окно. – Отвези меня обратно в отель.

Я вышел из машины и затоптал окурок:

– Нельзя этого делать в холмах Калифорнии, даже зимой.

Я сел в машину, повернул ключ зажигания и нажал на кнопку стартера.

Вывел машину, развернулся и поехал обратно к развилке дороги. На развилке – там, где сворачивала белая линия, – стояла маленькая машина с потушенными огнями. Может, там никого и не было.

Я круто развернул «олдс» и включил дальний свет фар. Пока я поворачивался, фары залили светом машину. Шляпа съехала на лицо, но недостаточно низко, чтобы скрыть очки, жирную рожу и оттопыренные уши мистера Росса Гобла из Канзас–Сити.

Фары прошли мимо, и я поехал вниз по спуску с его плавными изгибами. Я не знал, куда шла дорога, но все дороги здесь вели к океану. На развилке я повернул направо и вскоре оказался на бульваре и снова повернул направо.

Теперь я ехал назад, к центру Эсмеральды.

Она не сказала ни слова по пути. Когда я остановился у отеля, она живо выскочила из машины.

– Подожди, я схожу за деньгами.

– За нами следили, – сказал я.

– Что? – она замерла на месте, показывая мне свой профиль.

– Кто–то в машине. Ты его не видела, но мои фары осветили его, когда я развернулся на вершине холма.

– Кто это был? – ее голос напрягся.

– Откуда мне знать? Он зацепил нас здесь, значит, вернется сюда. Может, фараон?

Она посмотрела мне в глаза, застыла неподвижно. Она сделала медленный шажок, а затем бросилась на меня, как будто собиралась расцарапать мне лицо.

Она схватила меня за руки и попыталась встряхнуть. Ее дыхание вырывалось со свистом.

– Вытащи меня отсюда, вытащи меня отсюда, умоляю! Куда угодно. Спрячь меня! Дай мне передышку! Место, где за мной не будут следить, охотиться, травить. Он поклялся гнаться за мной до края света, до самого одинокого острова в Тихом океане…

– До вершины высочайшей горы, до глубины безлюдной пустыни, – сказал я.Кто–то любит цитировать старомодные романы.

Она уронила руки, и они бессильно повисли.

– От тебя дождешься сочувствия, как от ростовщика.

– Никуда я тебя не возьму, – сказал я. – Оставайся здесь и встреть беду лицом к лицу.

Я повернулся и сел в машину. Когда я обернулся, она быстро удалялась и была уже на полпути к бару.

## Глава 15


Было бы у меня хоть немного здравого смысла, я бы собрал вещи, вернулся домой и позабыл бы о ее существовании. Когда она наконец решит, какую роль она играет в каком акте какой пьесы, я, видимо, уже ничего не смогу сделать, разве что влипнуть за приставание к прохожим в общественном месте. Я ждал и курил. Гобл на своем маленьком грязном шарабане мог въехать на стоянку в любой момент. Он не мог выследить нас в другом месте, значит, он следовал за нами, чтобы узнать, куда мы едем.

Он не показывался. Я докурил сигарету, бросил ее за борт и отчалил. На выезде снова увидел его машину. Он припарковался против движения у левой обочины. Я поехал дальше, не спеша, чтобы у него шестеренки не полетели от погони.

В миле от отеля был ресторан под названием «Эпикур», с низкой крышей, со стеной из красного кирпича, прикрывавшей его со стороны дороги, и с баром. Вход был сбоку. Я поставил машину и вошел. Рабочий день еще не начался. Бармен судачил с метрдотелем, который еще не облачился в смокинг.

Книга заказов лежала на высокой конторке, она была раскрыта. На более поздний час было много заказов. Было еще рано.

– Столик найдется, сэр?

В зале было темно, лишь мерцали свечи на столах; низкая перегородка делила зал на две части. Тридцать человек набили бы «Эпикур» битком. Мэтр запихнул меня в уголок и зажег передо мной свечу. Я заказал двойную порцию джина «Гибсон». Подошел официант и стал убирать прибор с другой стороны стола. Я велел ему оставить прибор на месте – мой друг может подойти. Я изучил меню, размером почти не уступавшее залу. Для удовлетворения любопытства мне бы понадобился карманный фонарик. Это был самый темный кабак в моей жизни. Родную мать за соседним столиком я бы не признал.

Принесли джин. Я мог различить силуэт стакана и догадался о содержимом.

Пригубил его – джин был неплох. В этот момент Гобл шлепнулся в кресло напротив. Насколько я мог его разглядеть, он не изменился после нашей вчерашней встречи. Я продолжал пялиться на меню. Набрать бы им его шрифтом Брайля.

Гобл потянулся за моим стаканом воды со льдом, взял и выпил.

– Как идут дела с бабой? – бросил он небрежно.

– Не продвигаются.

– Почему? Что вы там на холме делали?

– Я думал побаловаться. Она была не в настроении. А тебе–то что? Ты вроде бы искал какого–то Митчелла.

– Забавно и впрямь. Какой–то Митчелл! Ты же сказал, что никогда не слыхал о нем?

– С тех пор я услыхал о нем. И увидал тоже. Он был пьян. Очень пьян.

Его чуть не вышибли из кабака.

– Очень забавно, – сказал Гобл с иронией. – Как же ты узнал, что это он?

– Потому что его окликнули по имени. Это уже слишком забавно, а? Он осклабился:

– Я тебе сказал – не попадаться мне на пути. Я знаю, кто ты. Я проверил.

Я закурил и выпустил дым ему в лицо:

– Иди зажарь себе тухлое яйцо.

– Круто. Я у мужиков побольше тебя руки–ноги отрывал.

– Назови двух.

Он наклонился над столом, но тут подошел официант.

– Мне «Бурбон» с водой, – сказал Гобл. – Виски в бутылке. В розлив мне и на дух не надо. И не пытайтесь обмануть. Я узнаю. И воду из бутылки. Вода из крана здесь ужасная.

Официант стоял и смотрел на него.

– Мне еще того же, – сказал я, отталкивая стакан.

– Что сегодня съедобное? – поинтересовался Гобл. – Я с этими афишами не связываюсь, – ткнул он презрительно в меню.

– Как всегда – бифштекс рубленый, – с обидой сказал официант.

– Фарш с накрахмаленным воротничком, – сказал Гобл. – Пусть будет бифштекс.

Официант посмотрел на меня. Я сказал, что бифштекс меня устраивает.

Официант ушел. Гобл снова наклонился над столом, сперва быстро оглянувшись по сторонам.

– Твоя везуха окончилась, друг, – сказал он жизнерадостно, – тебе не удалось провернуть это дельце.

– Вот беда, – сказал я. – Какое дельце?

– Тебе не повезло, парень, крупно не повезло. С приливом не рассчитал или что. Аквалангист – один из этих типов с ластами и масками – застрял под скалой.

– Аквалангист застрял под скалой? – у меня по спине мурашки поползли.

Когда официант пришел с выпивкой, мне пришлось сдержаться изо всех сил, чтобы не осушить свой стакан одним глотком.

– Очень не повезло, дружище.

– Скажи это еще раз, и я тебе твои дурацкие очки разобью, – разозлился я.

Он схватил стакан, отпил, попробовал на вкус и одобрительно кивнул.

– Я приехал сюда сорвать куш, – рассуждал он вслух, – а не бедокурить.

Если бедокуришь, куш не сорвешь. Куш сорвешь, если куда не надо нос не суешь. Так?

– Видимо, до сих пор тебе не удавалось, – сказал я, – ни нос не совать, ни куш сорвать. Что это была за шуточка про аквалангиста? – я говорил спокойно, но это требовало усилия.

Он откинулся. Мои глаза стали привыкать к мраку. Я увидел, что эта жирная рожа развлекалась вовсю.

– Просто шутка, – сказал он. – Не знаю я никаких аквалангистов. Только вчера вечером я научился выговаривать это слово. Все еще не знаю, что это толком. Но дела и без того идут паршиво. Я не могу найти Митчелла.

– Он остановился в гостинице. – Я отпил еще немного джина. Было не время напиваться.

– Я знаю, что он остановился в гостинице, друг, чего я не знаю – где он сейчас. Его нет у себя в номере. Коридорные его не видемши. Я думал, может, баба знает, где он.

– Баба с приветом, – сказал я. – И оставь ее в покое. И в Эсмеральде не говорят «не видемши». Этот канзаский диалект здесь считается нарушением общественных приличий.

– Пошел ты знаешь куда. Когда я захочу, чтоб меня поучили говорить правильно, я не пойду за уроками к обшарпанному шпику из Калифорнии.

Он повернул голову и заорал: «Официант!» Несколько посетителей оглянулись с неодобрением.

Вскоре показался официант и застыл рядом с тем же презрением на лице, что и у посетителей.

– А ну плесни–ка еще, – сказал Гобл, тыча пальцем в свой бокал.

– Не обязательно орать на меня, – сказал официант. Он унес бокал на кухню.

– Если я хочу, чтоб меня обслужили, – Гобл заорал ему вдогонку, – то я хочу, чтобы меня обслужили.

– По–моему, ты больше привык к самогону, – сказал я Гоблу.

– Ты да я, мы могли бы спеться, – сказал Гобл равнодушно, – если б у тебя были мозги.

– И если бы у тебя были хорошие манеры и на шесть дюймов больше росту, и другое лицо, и другое имя, и не вел бы ты себя так, будто можешь уложить кучу лягушачьей икры в своем весе на обе лопатки.

– Кончай острить, лучше вернемся к Митчеллу, – сказал он бодро, – и к этой шалаве, которую ты пытался зафаловать на холме.

– Она встретила Митчелла в поезде. Он произвел на нее то же впечатление, что и на меня. Он вызвал у нее острое желание ехать в другую сторону, Это была пустая трата времени. Он был неуязвим, как мой прапрадед.

– Ara, – осклабился он, – Митчелла она случайно встретила в поезде и невзлюбила, когда узнала поближе. Поэтому она его отшила и переметнулась к тебе. Хорошо, что ты оказался под рукой.

Пришел официант с подносом. Он церемонно расставил на столе овощи, салат, горячие булочки в салфетке.

– Кофе?

– Пожалуйста, попозже, – сказал я. Гобл справился, где его выпивка.

– В пути, – ответил официант. Товарной скоростью, судя по его тону.

Гобл попробовал бифштекс и удивился.

– Черт, вкусно, – сказал он, – так мало посетителей, я думал, что это дыра.

– Посмотри на часы, – сказал я, – тут куда позднее начинают собираться.

Такой это город. Да сейчас и не сезон.

– И впрямь, куда позднее, – сказал он, чавкая, – позднее некуда. В два, три часа ночи. Тогда они навещают друзей. Ты вчера вернулся на «Ранчо», друг?

Я посмотрел на него, ничего не говоря.

– Что мне нужно, карт и ночку нарисовать, друг, иначе не поймешь? Я работаю допоздна, когда я на задании. Я ничего не сказал. Он вытер рот.

– Ты вроде напрягся, когда я сказал про аквалангиста под скалой. Или мне показалось? Я ничего не ответил.

– Ну, хорошо, держи створки вместе, – усмехнулся Гобл. – Я думал, мы можем провернуть дельце. У тебя есть хватка, но ты ничего не соображаешь.

Нет у тебя того, что надо в нашем ремесле. Там, откуда я приехал, без мозгов не пробьешься. А здесь достаточно загореть и забыть застегнуть воротничок.

– Что ты хочешь мне предложить? – процедил я.

Он ел довольно быстро, несмотря на свою болтовню. Он оттолкнул от себя тарелку, отпил глоток кофе и вытащил зубочистку из жилетного кармана.

– Это богатый город, мой друг, – сказал он медленно. – Я его изучил.

Говорил с ребятами. Мне сказали, что это одно из последних мест в нашей прекрасной зеленой стране, где зелененькие – это еще не все. В Эсмеральде тебя или принимают, или нет. Тебя принимают и приглашают нужные люди, если ты из их круга. Есть тут один мужик, заработал пять миллионов на одном рэкете у нас в Канзас–Сити. Он купил здесь землю, разделил на участки, построил дома, некоторые – из лучших домов города. Но в Бич–клуб его не приняли. Тогда он купил этот клуб. Они знают, кто он, когда собирают пожертвования, его не обходят, его обслуживают, он платит по счетам, он – солидный член общества, один из отцов города, он устраивает большие приемы, но гости приезжают из других мест, разве что это прилипалы, ни на что не годный мусор, который крутится там, где есть деньги. Но люди с классом? Для них он не лучше нигтера.

Это был длинный монолог, между делом он поглядывал на меня, озирался по сторонам, удобно откидывался в кресле и ковырял в зубах.

– Небось локти себе кусает, – сказал я. – Как они проведали про этот его рэкет?

– Большой босс из Казначейства приезжает сюда в отпуск каждый год.

Случайно заметил мистера Доллара, а он знал всю его подноготную. Он и пустил слух. Не знаешь, как всем этим гангстерам в отставке хочется солидности. Он просто весь извелся. Он столкнулся с чем–то, что нельзя купить за наличные, и это его сводит с ума.

– Как же ты это раскопал?

– Я шустрый, я кручусь и узнаю разные вещи.

– Все, кроме одной, – сказал я.

– Чего еще?

– Не поймешь, даже если я скажу. Подошел официант с выпивкой для Гобла и собрал тарелки. Он предложил меню.

– Я никогда не беру десерт, – сказал Гобл. – Проваливай.

Официант посмотрел на зубочистку и ловко выхватил ее из пальцев Гобла.

– Туалет направо, кореш, – сказал он, бросил зубочистку в пепельницу и забрал ее со стола.

– Видишь, о чем я? – сказал Гобл. – Класс! Я попросил у официанта шоколадное мороженое и кофе.

– А этому джентльмену принесите счет, – добавил я.

– С удовольствием, – сказал официант. Гобл посмотрел на него с презрением.

Официант ушел. Я наклонился над столиком и тихо заговорил:

– Ты самый большой лгун, которого я встретил за два дня, а я встречал редкие образчики. Я не думаю, что ты интересуешься Митчеллом. Я не думаю, что ты слыхал о нем или видел его, пока вчера тебе не пришла на ум идея отводить им глаза. Тебя послали шпионить за этой бабой, и я знаю, как устроить, чтобы за ней не шпионили. Если у тебя есть козыри за пазухой, живо клади их на стол. Завтра будет поздно.

Он оттолкнул стул, встал, уронил смятую ассигнацию на стол и холодно посмотрел на меня.

– Пасть широкая, а мозги узкие, – сказал он. – Прибереги свои мысли до четверга, когда приезжает мусоровозка. Ты все–таки ничего не понял, друг. Я думаю, и не поймешь.

Он вышел, задиристо задрав башку.

Я дотянулся до смятой ассигнации, которую Гобл бросил на стол. Как я и думал, это был доллар. Человек с шарабаном, выжимающим аж сорок пять миль в час под гору, наверняка привык питаться в обжорках, где ужин за 85 центов подают только во время кутежа в ночь на воскресенье после получки. Официант подошел и обрушил на меня счет Гобла. Я расплатился и оставил доллар Гобла на чай.

– Этот парень – ваш близкий друг?

– Ближе некуда, – сказал я.

– Может, он бедный, – сказал официант великодушно. – Одна из достопримечательностей этого города – люди, которые здесь работают, но не могут позволить себе здесь жить.

Когда я вышел, в кабаке было уже человек двадцать, и их голоса отскакивали, как мячики от низкого потолка.

## Глава 16


Въезд в гараж выглядел так же, как и накануне в четыре часа утра. Но теперь, спускаясь, я услышал звук текущей воды. В застекленной будке никого не было. Где–то кто–то мыл машину, но, наверное, не вахтер. Я подошел к двери, выходившей на площадку с лифтом, и открыл ее. в будке зазвучал сигнал. Я прикрыл дверь и отошел в сторону. Из–за угла вынырнул худой человек в длинном белом халате. На нем были очки. Кожа цвета остывшей овсянки, глаза – пустые и усталые. В его лице было что–то мексиканское, что–то индейское и что–то еще более экзотическое. Его черные волосы лежали плашмя на узком черепе.

– Машину, сэр? Ваше имя, сэр?

– Машина Митчелла здесь? Двухцветный «бьюик» с верхом.

Он не сразу ответил. Его глаза поскучнели, видно, ему этот вопрос уже задавали.

– Мистер Митчелл взял свою машину рано утром.

– В котором часу?

Его рука потянулась к карандашу, торчавшему из кармашка с вышитой пурпурной монограммой отеля. Он вытащил карандаш и посмотрел на него.

– Почти в семь утра. Я ушел в семь.

– Двенадцатичасовая смена? Сейчас как раз около семи.

Он положил карандаш обратно в карман.

– Мы работаем по восемь часов, по очереди.

– Вчера вы работали с одиннадцати до семи.

– Верно. – Он глядел через мое плечо в невидимую даль. – Мне пора уходить.

Я достал из кармана пачку сигарет. Он покачал головой.

– Мне разрешается курить только в конторе.

– Или на заднем сиденье чужой тачки.

Его правая рука согнулась, словно хватаясь за нож.

– Как со снабжением? Курева хватает?

Он уставился на меня.

– Надо спросить, «какого курева»? – сказал я.

Он не отвечал.

– А я бы сказал тогда, что речь идет не о табаке, – продолжал я жизнерадостно, – а о чем–то с таким сладким запахом.

Наши глаза встретились. Наконец он спросил тихо:

– А ты продаешь?

– Живо ты прочухался, если в семь утра был уже в фокусе. Я был уверен, что ты и к полудню не оклемаешься. У тебя, наверно, будильник в голове, как у Эдди Аркаро.

– Эдди Аркаро? – повторил он. – Да, да, конферансье. У него будильник в голове? Да?

– Так говорят.

– Мы могли бы договориться, – сказал он глухо. – Почем товар?

В будке опять зазвучал сигнал. Краем уха я уловил шум лифта. Дверь отворилась, и вошла парочка, которая держалась за ручки в вестибюле. Девушка была в вечернем туалете, а на пареньке был смокинг. Они стояли рядышком и выглядели как школьники, которых застукали за поцелуем. Вахтер посмотрел на них, вышел и подал машину – аккуратный новенький «крайслер» с откидным верхом. Паренек усадил девушку осторожно, как будто она уже была беременна.

Вахтер придерживал дверцу. Паренек обошел машину, поблагодарил его и сел за руль.

– Далеко ли отсюда до «Аквариума»? – спросил он робко.

– Недалеко, сэр. – Вахтер объяснил им, как туда добраться.

Паренек улыбнулся, поблагодарил его, сунул руку в карман и дал ему доллар.

– Я всегда могу подать вашу машину к парадному подъезду, мистер Престон, только позвоните и скажите.

– Спасибо, и так хорошо, – сказал паренек поспешно. Он осторожно поехал вверх по скату.

– Молодожены, – сказал я. – Какие милые. Просто не хотят, чтобы на них пялились. Вахтер сонно смотрел на меня.

– Но в нас нет ничего милого, – добавил я.

– Если ты сыщик – покажи свои документы.

– Думаешь, что я сыщик?

– Я думаю, что ты любопытный сукин сын. – Что бы он ни говорил, тон его голоса не менялся, застыв на одной ноте.

– Да, я такой, – согласился я, – и я правда частный сыщик. Прошлой ночью я следил за одним человеком и зашел сюда. Ты сидел в этом «паккарде». Я подошел и открыл дверь; так и перло дурью. Я мог бы угнать четыре «кадиллака», а ты бы и глазом не моргнул. Но это твое дело.

– Назови цену, – сказал он. – О прошлой ночи не говорим.

– Митчелл уехал сам? Он кивнул.

– Без багажа?

– С девятью чемоданами. Я помог ему погрузиться. Он выбыл окончательно.

– Сверился с портье? Доволен?

– У него был счет с собой. Оплачено и заштемпелевано.

– Конечно. С таким количеством багажа ему должен был помочь коридорный.

– Лифтер. Коридорные приходят в семь тридцать, а это было около часу ночи.

– Какой лифтер?

– Мексиканец до кличке Чико.

– А ты не мексиканец?

– Я немного китаец, немного гаваец, немного филиппинец и немного ниггер. Ты бы сдох на моем месте.

– И еще один вопрос. Как тебе удается не подзалететь? Я имею в виду дурь, Он огляделся.

– Я курю, только когда мне совсем паршиво. Какое твое собачье дело?

Какое собачье дело вам всем? Может, меня засекут и выкинут с этой непыльной работенки. Может, бросят в тюрьму. Может, я был в ней всю жизнь, ношу ее с собой. Тебя устраивает? – Он слишком много говорил. Так всегда у людей со слабыми нервами: то односложные ответы, то – поток сознания. Он продолжал усталым голосом:

– Я ни на кого не держу зла. Я просто живу, ем, сплю. Загляни ко мне как–нибудь. Я живу в клоповнике на аллее Полтона, хотя на самом деле это тупик, а не аллея. Я живу прямо за скобяной лавкой. Туалет во дворе. Я умываюсь на кухне, в жестяном умывальнике. Я сплю на диване с продавленными пружинами. Всему барахлу лет сто. Это город для богачей. Приходи, навести меня в моей конуре, которая тоже принадлежит какому–то богачу.

– Только одного ты не сказал мне про Митчелла, – сказал я.

– Чего еще?

– Правды.

– Сейчас гляну под диваном. Может, она там, только чуток запылилась.

Раздался рокот автомобиля, ползущего вниз по скату. Он отвернулся, я вышел на площадку и нажал на кнопку лифта. Хорош гусь, этот вахтер. Очень странный. Однако занятный, в своем роде. И грустный.

Лифт долго не приходил. Тем временем мне составил компанию высокий, крепкий здоровяк примерно шести футов роста. Кларк Брандон был в кожаной куртке голубом свитере с высоким воротом, в поношенных вельветовых брюках и высоких ботинках со шнуровкой из тех, что носят геологи в непроходимой глуши. Он выглядел как босс поисковой партии, а через час, я не сомневался, он будет сидеть в «Аквариуме» во фраке и будет и там выглядеть как босс, да, наверное, и небезосновательно. Масса денег, масса здоровья и масса времени, чтобы насладиться и тем и другим. Куда бы он ни пошел, он везде будет боссом.

Он глянул на меня и уступил мне дорогу при входе в лифт.

Парнишка–лифтер уважительно приветствовал его. Он кивнул. Мы оба вышли в вестибюле. Брандон подошел к конторке и получил от нового портье – я его раньше не видел – широкую улыбку и пачку писем. Брандон прислонился к конторке и вскрыл конверты один за другим. Он бросал их в урну, стоявшую рядом. Туда же пошло большинство писем. На конторке стояла стоечка с рекламными проспектами. Я взял одну из брошюр, закурил и принялся изучать ее. Брандон нашел письмо, которое его заинтересовало. Он перечел его несколько раз. Я увидел, что оно было написано от руки на бланке отеля. Это было все, что я смог разглядеть, не заглядывая через плечо. Затем он сунул руку в урну и выудил конверт. Он внимательно рассмотрел его, вложил письмо в конверт и подошел к конторке. Протянул конверт портье.

– Это пришло не по почте. Не заметили, кто его вручил? Я вроде бы не знаю отправителя. Портье глянул на конверт и кивнул:

– Да, мистер Брандон, это оставили для вас, как только я заступил.

Толстяк средних лет в очках, в cepoм костюме, плаще, серой фетровой шляпе.

Нездешний, по–моему. Шушера какая–то.

– Он хотел увидеть меня?

– Нет, сэр. Он просто попросил передать вам это письмо. Что–нибудь не так, мистер Брандон?

– Выглядел как псих? Клерк покачал головой:

– Он выглядел, как я сказал. Шушера!

– Брандон прищелкнул языком:

– Он хочет сделать меня мормонским епископом за 50 долларов. Какой–то придурок, очевидно. – Он взял конверт с конторки и положил его в карман. И уже на ходу бросил:

– Ларри Митчелла видал?

– Нет, но я заступил лишь часа два назад, мистер Брандон.

– Спасибо.

Брандон пошел к лифту, вошел в кабинку. Это был другой лифт. Лифтер весь расплылся в улыбке и что–то сказал Брандону. Брандон не ответил ему и даже не глянул в его сторону. Лифтер выглядел уязвленным, когда он загрохотал дверями. Брандон злился. Он был не так хорош собой, когда злился.

Я положил брошюру на место и подошел к конторке. Портье глянул на меня безразлично. Его взгляд говорил, что я не значусь в списке гостей:

– Да, сэр?

Это был немолодой, но хорошо сохранившийся седовласый мужчина.

– Я было собирался спросить Митчелла, но услышал, что вы сказали.

– Внутренние телефоны там, – он указал движением головы. – Телефонист вас соединит.

– Сомневаюсь.

– В чем именно?

Я распахнул пиджак, чтобы вытащить бумажник. И увидел, как глаза портье застыли на круглой рукояти револьвера у меня под мышкой. Я достал бумажник и вытащил визитную карточку.

– Нельзя ли мне встретиться с вашим детективом? Если таковой имеется.Он взял мою карточку и прочел. Затем посмотрел на меня.

– Присядьте, пожалуйста, в вестибюле, мистер Марлоу.

– Благодарю вас.

Не успел я отойти от конторки, как он взялся за телефон. Я прошел под аркой и сел у стены, откуда я мог видеть конторку. Мне не пришлось долго ждать.

У него была отличная выправка, суровое лицо, с такой кожей, которая не загорает, но лишь краснеет, а потом снова бледнеет, рыжеватые волосы с проседью. Он стоял в проходе и медленно оглядывал вестибюль. Его взгляд не задержался на мне ни на секунду. Затем он подошел и сел в кресло рядом. На нем был элегантный коричневый костюм и желтая с коричневым бабочка. Его скулы были покрыты светлым пушком.

– Меня зовут Явонен, – сказал он, не глядя на меня. – Я знаю ваше имя.

Ваша карточка у меня. Что вы хотите?

– Я ищу Ларри Митчелла.

– Вы его ищете. Почему?

– Служба такая. Почему бы мне его не искать?

– Пожалуйста, ищите. Его нет в городе. Он уехал рано поутру.

– Я слыхал. Это меня озадачило. Он только вчера вернулся домой. На экспрессе из Вашингтона. В Лос–Анджелесе он взял свою машину и прикатил сюда. У него не было ни гроша. Даже на ужин ему пришлось стрельнуть. Он ужинал в «Аквариуме» с девушкой. Здорово напился – или прикинулся пьяным – и таким образом открутился от уплаты счета.

– Мы всегда примем его чек, – сказал Явонен безразлично. Он все время оглядывал вестибюль, как будто ожидал, что один из игроков в канасту выхватит револьвер и застрелит своего партнера или что старушка за головоломкой кинется рвать волосы у соседки.

– Мистер Митчелл хорошо известен в Эсмеральде.

– Хорошо, но не с лучшей стороны, – сказал я. Он повернул голову и одарил меня равнодушным взором.

– Я – заместитель директора, мистер Марлоу. Кроме этого, я выполняю оперативные функции. Я не могу обсуждать с вами репутацию гостей отеля.

– Это и не нужно. Мне она известна. Из различных источников. Я видел его в действии. Вчера вечером он содрал с кого–то достаточно, чтобы испариться из города. Взял с собой багаж, по моим данным.

– Откуда у вас эти данные? – сурово спросил он. Я не ответил ему.

– Предлагаю вашему вниманию три факта, – сказал я. – Раз: его постель была нетронута. Два: сегодня в администрации сообщили, что его номер пуст.

Три: один из ночных дежурных не явился сегодня на работу. Митчелл не мог вытащить все свое барахло без посторонней помощи.

Явонен поглядел на меня, затем снова оглядел вестибюль.

– Можете доказать то, что написано на карточке? Карточку любой может напечатать. – Я вытащил бумажник, вынул из него маленькую фотокопию своего удостоверения, передал ему. Он глянул и вернул мне. Я спрятал ее подальше. У нас – своя организация и свои методы борьбы со смывающимися гостями, – сказал он. – Все же гости иногда смываются из любого отеля. Нам не нужна ваша помощь. И нам не по вкусу пушки. Портье видел вашу. Любой мог заметить. У нас была попытка грабежа десять месяцев назад. Один из налетчиков умер. Я застрелил его.

– Я читал об этом в газете, – сказал я. – Я потом неделю не спал от страха.

– Вы читали об этом, а мы потеряли несколько тысяч долларов чистого дохода за неделю. Клиенты съезжали пачками. Понятно?

– Я нарочно дал портье заметить рукоятку. Я спрашивал о Митчелле весь день, и меня только отшивали. Если человек съехал, почему не сказать об этом? Никто не обязан сообщать мне, что он смылся, не заплатив.

– Никто и не говорит, что он смылся. Он заплатил полностью, мистер Марлоу. Что вас еще интересует?

– Меня интересует, почему его отъезд хранится в секрете.

Его лицо приняло презрительное выражение.

– И этого никто не говорит. Вы просто не слушаете внимательно. Я сказал, что он выехал из города по делам. Я сказал, что его счет был полностью оплачен, Я не сказал, сколько багажа он взял с собой. Я не сказал, что он съехал из отеля. Я не сказал, что он взял все, что у него было… Что вы, собственно, пытаетесь сделать из этого?

– Кто заплатил по его счету? Его лицо побагровело.

– Слушай, парень. Я тебе уже сказал, что он расплатился. Лично. Вчера вечером, полностью, за неделю вперед. Я проявил немало терпения. Сейчас твоя очередь. Куда ты метишь?

– Никуда. Вы меня убедили. Я просто недоумеваю, почему он заплатил за неделю вперед.

Явонен улыбнулся – слегка. По крайней мере сделал попытку.

– Смотри, Марлоу, я проработал пять лет в военной разведке. Я могу оценить человека. Например, того, о котором мы говорим. Он платит вперед, чтобы нам было приятнее. Это производит хорошее впечатление.

– Раньше он когда–либо платил вперед?

– К чертовой матери…

– Следите за собой, – пресек я его, – пожилой джентльмен с тросточкой интересуется нами.

Он посмотрел в дальний угол фойе, где в очень низком кресле с круглой спинкой сидел худой бледный старик. Его подбородок покоился на руках в перчатках, а руки в перчатках на рукоятке трости. Старик смотрел, не мигая, в нашу сторону.

– А, этот, – сказал Явонен. – Так далеко он не видит. Ему за восемьдесят.

Он встал и посмотрел на меня.

– Хорошо, – сказал он тихо, – вы частный детектив, у вас есть клиент и инструкции. Я стараюсь только заботиться, об интересах отеля. Оставьте пушку дома в следующий раз. Будут вопросы – обратитесь ко мне. Не приставайте к прислуге. Все равно дойдет до меня. Иначе пойдут слухи, а нам это ни к чему.

Местная полиция окажется не слишком дружелюбной, если я намекну, что вы нас беспокоите.

– Можно выпить в баре перед уходом?

– Держите пиджак застегнутым на все пуговицы.

– Пять лет в военной разведке – это ценный опыт, – сказал я, глядя на него с восхищением.

– Достаточно. – Он коротко кивнул и зашагал под арку, прямая спина, грудь вперед, плечи назад, подбородок убран – суровый, хорошо отлаженный человеческий механизм. Мастер своего дела. Он расколол меня вглухую, докопался до всего, что было написано на моей визитной карточке.

Тут я заметил, что старичок в низком кресле поднял руку в перчатке с рукояти трости и манит меня пальцем. Я вопрошающе ткнул себя пальцем в груды Он кивнул, и я подошел к нему.

Он был и впрямь стар, но совсем не дряхл. Его белые волосы были аккуратно расчесаны на пробор, нос у него был длинный, острый, изборожденный венами, его выцветшие голубые глаза смотрели ясно, но веки утомленно нависали над ними. В одном ухе торчала пуговка слухового аппарата. На руках были замшевые перчатки с отворотами, а над полированными черными туфлями – серые гамаши.

– Придвиньте себе стул, молодой человек. – Его голос, сухой и тонкий, шелестел, как листья бамбука.

Я сел подле него. Он прищурился и улыбнулся одним ртом.

– Наш почтенный Явонен прослужил пять лет в военной разведке, как он, несомненно, сообщил вам.

– Да, сэр. Глаза и мозг армии.

– Мозг армии – выражение, которое содержит внутреннее противоречие.

Итак, вам хотелось узнать, как Митчелл заплатил по счету? – Я уставился на него. Посмотрел на слуховой прибор. Он постучал по своему нагрудному карману. – Я оглох задолго до того, как изобрели эти штуки. На охоте конь отказался взять препятствие. Я сам во всем виноват – слишком рано поднял его на дыбы. Я был еще молод, не мог представить себе жизнь со слуховым рожком и научился читать по губам. Это требует определенного навыка.

– Что насчет Митчелла, сэр?

– Дойдем и до него. Не торопитесь. – Он поднял глаза и кивнул.

Голос сказал:

– Добрый вечер, мистер Кларендон. – Лифтер прошел к бару. Кларендон проследил за ним глазами.

– С этим не связывайтесь, – сказал он, – сутенер. Я провел много лет в фойе, вестибюлях, барах, террасах и садах всевозможных отелей. Я пережил всех своих родных. И буду тянуть свое бесполезное существование, пока не наступит день, когда меня отнесут на носилках в удобную и просторную палату в больнице. Церберы в накрахмаленных белых халатах будут охранять мой покой, перестилать мою постель, приносить подносы с этой кошмарной безвкусной больничной едой, мерить мне пульс и температуру, как раз когда я буду засыпать. Я буду лежать там и слышать шелест накрахмаленных юбок, шорох каучуковых подошв по асептическому полу, видеть натужную улыбку врача. А затем надо мной соорудят кислородную палатку и окружат мою маленькую белую кроватку ширмами, и я займусь, сам того не заметив, единственным делом на свете, которое нельзя сделать дважды. – Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. – Очевидно, я слишком болтлив. Ваше имя, сэр?

– Филип Марлоу.

– Я – Генри Кларендон IV. Я принадлежу к тому, что когда–то именовали правящим классом. Гроттон, Гарвард, Гейдельберг, Сорбонна. Я даже провел год в Уппсале, не могу вспомнить, почему. Чтобы подготовиться к жизни, достойной бездельника. Итак, вы частный детектив. Я иногда говорю и не только с самим собой, понимаете.

– Да, сэр.

– Вы должны были обратиться ко мне за информацией. Но, конечно, откуда вам было это знать. – Я закурил, предложив сигарету мистеру Генри Кларендону IV. Он отказался легким движением головы. – Однако, мистер Марлоу, это вы наверняка должны знать. В любом дорогом отеле в мире найдется полдюжины престарелых бездельников и бездельниц, которые только сидят и пялятся вокруг, как филины. Они внимательно следят, прислушиваются, сопоставляют свои наблюдения, они знают все обо всех. Больше им нечего делать, потому что жизнь в отелях – это самая смертельная форма скуки. И несомненно, я нагоняю на вас скуку в не меньшей степени.

– Мне бы лучше насчет мистера Митчелла, сэр. Сегодня по крайней мере, мистер Кларендон.

– Конечно, Я эгоцентрик, абсурден, болтаю, как школьница. Вы заметили эту красивую темноволосую женщину, играющую там в канасту? На которой слишком много украшений и очки в тяжелой золотой оправе?

Он не указал и даже не глянул в ее сторону, но я сразу понял, о ком идет речь, – она выглядела довольно вульгарно и сразу бросалась в глаза.

– Ее имя Марго Уэст. Семь раз разведена. Куча денег и вполне сносная внешность, но мужчины у нее не задерживаются. Она слишком старается. Но все же не дура. Она может позволить себе приключение с человеком вроде Митчелла, она даст ему денег, заплатит по его счетам, но не выйдет за него замуж. Они поссорились вчера вечером. Тем не менее я думаю, что она могла заплатить по его счету. Она много раз платила за него.

– Я думал, что он получал чек от своего отца, из Торонто, каждый месяц.

Не хватало ему, а?

Генри Кларендон IV саркастически усмехнулся:

– Мой милый друг, у Митчелла нет отца в Торонто. Он не получает чек каждый месяц. Он живет за счет женщин. Поэтому он живет в отелях вроде этого. В роскошных отелях вроде этого всегда найдется какая–нибудь богатая и одинокая дама, может, не очень красивая, не очень молодая, но зато с другими достоинствами. Во время мертвого сезона в Эсмеральде, то есть после скачек в Дель–Мар и до середины января, удой слаб. Тогда Митчелл сматывается на Майорку или в Швейцарию, если он может себе это позволить, во Флориду или на Карибские острова, если ему не везет. В этом году удача отвернулась от него.

Насколько мне известно, он добрался только до Вашингтона.

Он быстро глянул на меня. Я оставался вежлив и невозмутим: приятный молодой (по его меркам) человек вежливо внимает старому джентльмену, который любит поговорить, – Хорошо, – сказал я, – она заплатила по счету в отеле – предположим. Но почему за неделю вперед?

Он положил одну руку в перчатке на другую. Трость качнулась, и он качнулся вслед за ней всем телом. Он внимательно рассмотрел узор на ковре.

Наконец он щелкнул челюстями. Решил задачу и выпрямился снова.

– Вместо выходного пособия, – сухо сказал он. – Окончательный и бесповоротный финал их романа. С миссис Уэст, как говорят, было довольно.

Кроме этого, вчера Митчелл сопровождал новую девушку, с темно–рыжими волосами. Каштаново–рыжими, не огненно–рыжими. Их отношения показались мне несколько странными. Они были чем–то озабочены.

– Стал бы Митчелл шантажировать женщину? Он хихикнул.

– Он стал бы шантажировать и младенца в колыбели. Человек, который живет за счет женщин, всегда шантажирует их, хотя это слово, может быть и не идет в ход. Он также крадет у них, если может добраться до их денег. Митчелл подделал два чека Марго Уэст. Этим и закончился их роман. Несомненно, она сохранила чеки. Но она не пустит их в ход, только сохранит на память.

– Мистер Кларендон, при всем моем уважении, как вы могли это узнать?

– Она рассказала мне. Она плакала на моем плече. – Он посмотрел в сторону этой красивой темноволосой женщины. – Сейчас, глядя на нее, в это трудно поверить. Тем не менее это правда.

– Почему вы это рассказываете мне?

Он улыбнулся довольно–таки жуткой улыбкой:

– Я не деликатен. Я сам хотел жениться на Марго Уэст. Это могло изменить ее участь. Любые мелочи забавляют человека в моем возрасте. Поющая пташка, открывающийся бутон орхидеи. Почему в определенный момент бутон раскрывается настежь? Почему он так постепенно раскрывает свои лепестки?

Почему цветы всегда появляются в определенном порядке, так, что острый конец бутона выглядит как клюв птицы, а голубые и оранжевые лепестки превращают его в райскую птичку? Какое странное божество создало такой сложный мир, когда оно могло, видимо, сделать мир и попроще? Всесилен ли Он? Как Он может быть всесильным? Слишком много страданий, и почти всегда страдают невинные.

Почему крольчиха, когда ласка настигнет ее в норе, прячет своих крольчат за спиной и позволяет, чтоб ей перегрызли глотку? Почему? Через неделю она даже и не узнала бы их. Вы верите в Бога, молодой человек?

Это казалось околесицей, но выхода не было – мне приходилось слушать его.

– Если вы имеете в виду всемогущего и всеведущего Господа, который создал мир таким, каким он хотел его увидеть, – нет.

– Верьте, мистер Марлоу. Это великое утешение. Мы все в конце концов приходим к этому, потому что мы обречены на смерть и обратимся в прах. Для личности это занавес, а может, лишь смена декораций. Загробная жизнь вызывает ряд затруднений. Не думаю, что я был бы в восторге в раю, рядом с пигмеем из Конго, или китайским кули, или левантинским торговцем коврами, или даже с голливудским продюсером. Я сноб, я полагаю, и это замечание – дурного вкуса. Не могу я себе представить небес, в которых председательствует благожелательный старикан с белоснежной длинной бородой, по кличке Бог. Это дурацкие представления незрелых умов. Но не след обсуждать религиозные воззрения других, сколь идиотскими они бы ни казались.

Конечно, нет оснований полагать, что я наверняка попаду на небо. Звучит скучновато, надо признаться. С другой стороны, как я могу представить себе ад, в котором дитя, умершее до крещения, рядом с наемным убийцей, комендантом нацистского лагеря смерти или с членом Политбюро. Как странно, что лучшие устремления человека, этой грязной мелкой твари, его лучшие деяния, его великий самозабвенный героизм, его каждодневное мужество в суровом мире, – как странно, что все это должно быть куда более благородным, чем его земная доля. Это необходимо объяснить. И не говорите мне, что честь – это просто химическая реакция или что человек, который жертвует жизнью во имя другого, просто следует установленной схеме поведения в обществе.

Доволен ли Господь, когда отравленный кот одиноко умирает в судорогах в закутке? Доволен ли Господь, что жизнь сурова и лишь самые приспособленные выживают? Приспособленные к чему? Нет, все не так. Если б Господь был всемогущ и всеведущ в буквальном смысле, он не стал бы утруждать себя и создавать мир. Нет успеха, если не может быть неудачи, нет искусства, если нет сопротивления материала.

Неужели это богохульство – предположить, что и у Господа бывают свои неудачные дни, когда все из рук валится? И что дни Господа долги, весьма долги?

– Вы мудры, мистер Кларендон. Вы сказали что–то насчет того, что собирались изменить ее участь. Он едва заметно улыбнулся.

– Вы думаете, что я заблудился в лабиринте собственных рассуждений?

Нет, сэр, я не забыл. Женщина вроде миссис Уэст всегда кончает тем, что выходит замуж за элегантных охотников за ее кошельком, танцоров танго с бакенбардами, инструкторов лыжного спорта с прекрасными мышцами, траченных молью французских и итальянских аристократов, подозрительных ближневосточных вельмож и князьков. Она могла докатиться и до замужества с человеком вроде Митчелла. Если бы она вышла замуж за меня, она вышла бы замуж за старого хрыча, но за джентльмена.

– Ara.

Он хмыкнул.

– Вы, видно, не очень высокого мнения о Генри Кла–рендоне IV. Я вас не виню. Хорошо, мистер Марлоу, почему же вы интересуетесь Митчеллом? Я предполагаю, вы не сможете ответить.

– Нет, сэр. К сожалению, не смогу. Я хочу узнать, почему он уехал так быстро после приезда с Востока, кто заплатил по его счету и почему, если за него заплатила миссис Уэст или друг–толстосум вроде Кларка Брандона, нужно было заплатить за неделю вперед.

Его тонкие, стершиеся губы изогнулись:

– Брандон мог легко гарантировать оплату счета Митчелла просто по телефону. Миссис Уэст могла предпочесть дать деньги, чтобы Митчелл сам расплатился. Но за неделю вперед? Почему наш добрый Явонен сказал вам это?

Что вы сами предполагаете?

– С Митчеллом связана какая–то история, и отель не хочет, чтобы она вышла наружу. Что–то для последних вечерних газет.

– Вроде чего?

– Вроде убийства и самоубийства. Это я говорю только к примеру. Вы заметили, что названия большого отеля редко упоминаются в газете, если гость выбрасывается из окна? Это всегда «отель в центре города», или «хорошо известный отель», или «крупный отель», или вроде этого. А если это отель высокого класса, то в его фойе никогда не увидите полицию, что бы ни происходило в номерах.

Он отвел взгляд в сторону, я тоже повернул голову. Игроки в канасту расходились. Марго Уэст двинулась в бар с одним из мужчин; ее мундштук торчал как бушприт.

– Ну?

– Ara, – сказал я, рассчитывая варианты вслух, – если Митчелл сохранил за собой свой номер такой–то.

– 418–й, – спокойно вставил Кларендон. – С видом на море. Четырнадцать долларов в день. В сезон – восемнадцать долларов.

– Не слишком дешево для человека с бензином на нуле. Но, скажем, он сохранил за собой номер. Значит, он просто уехал на несколько дней. Вывел машину, положил багаж в семь утра. Самое время для отъезда, учитывая, что вчера вечером он был пьян как свинья.

Кларендон откинулся, и его руки в перчатках повисли. Я понял, что усталость начинает одолевать его.

– Но тогда отель предпочел бы убедить вас, что Митчелл съехал с концами? Тогда вам придется искать его в другом месте. Если вы его и впрямь ищете. – Я встретил его выцветший взор. Он ухмыльнулся. – Меня вы не убедили, мистер Марлоу. Я болтаю и болтаю, но не потому, что мне нравится звук собственного голоса. Я его все равно не слышу. Разговаривая, я получаю возможность изучить своего собеседника, не нарушая правил хорошего тона. Я изучил вас. Моя, так сказать, интуиция подсказывает, что ваш интерес к Митчеллу носит косвенный характер, иначе вы бы не выражали его столь прямо.

– Угу. Может быть, – сказал я. Тут было самое место для абзаца изысканной прозы. Генри Кларендон IV не растерялся бы на моем месте. Но мне больше нечего было сказать.

– Ну идите, играйте, – сказал он. – Я устал. Пойду в номер и прилягу.

Приятно было познакомиться, мистер Марлоу. – Он медленно поднялся на ноги и выпрямился, опираясь на трость. Это потребовало усилий. Я стоял рядом с ним.

– Я избегаю рукопожатий, – сказал он, – мои руки болезненны и безобразны.

Поэтому я ношу перчатки. Спокойной ночи. Если я вас больше не увижу – всего доброго.

Он ушел, медленно вышагивая и высоко держа голову. Я увидел, что и идти ему не просто. Он преодолел одну за другой две ступени к арке, с продолжительным отдыхом на первой ступеньке. При ходьбе он припадал на правую ногу, тяжело опираясь на трость. Он прошел арку и пошел к лифту. Я решил, что Генри Кларендон IV был довольно дошлым стариканом.

Я зашагал к бару.

Марго Уэст сидела в тени с одним из игроков в канасту. Официант ставил перед ними коктейли. Я не очень заинтересовался ими, потому что чуть дальше, за столиком, отделенным перегородкой, сидела более известная мне особа. В одиночестве.

Костюм на ней был тот же, но она сняла ленту со лба и распустила волосы. Я присел. Официант подошел и принял мой заказ. Он ушел. Откуда–то доносилась тихая музыка.

Она чуть улыбнулась.

– Извини, я вышла из себя, – сказала она.

– Оставь. Я это заслужил.

– Ты меня искал?

– Не то чтобы специально.

– А ты… Ах, я забыла, – она достала сумочку и положила себе на колени.

Она порылась в ней и что–то протянула мне. Это была чековая книжка. – Я обещала.

– Нет.

– Возьми, дурак! Я не хочу, чтоб официант увидел.

Я взял книжку и положил в карман. Я сунул руку в нагрудный карман и вынул маленькую квитанционную книжку. Вставил копирку и написал: «Получено от мисс Бетти Мэйфилд, «Каса дель Пониенте“, Эсмеральда, Кали форния, сумма 5000 долларов в дорожных чеках «Амери–кэн Экспресс“ по 100 долларов каждый, подписаны владельцем. Эти чеки остаются собственностью мисс Мэйфилд и будут возвращены ей по требованию, пока стороны не договорятся о гонораре и пока я, нижеподписавшийся, не возьму на себя охрану ее интересов».

Я подписал эту абракадабру и протянул ей книжку.

– Прочти и подпишись в нижнем левом углу. Она взяла ее и приблизила к лампе.

– Ты меня утомляешь, – сказала она. – Чего ты хочешь этим добиться?

– Я хочу показать, что я не жулик и что ты это понимаешь.

Она взяла перо, которое я протянул ей, подписала и отдала обратно. Я вырвал оригинал квитанции и протянул ей, затем спрятал книжку.

Подошел официант и поставил мой бокал. Он не ждал, чтобы я заплатил.

Бетти покачала головой. Он ушел.

– Почему ты не спросишь, нашел ли я Ларри?

– Хорошо. Нашли ли вы Ларри, мистер Марлоу?

– Нет. Он смылся из отеля. У него была комната на четвертом этаже с той же самой стороны, что и твой номер. Должно быть, прямо под твоим номером. Он собрал девять чемоданов и уехал в своем «бьюике». Местный соглядатай по имени Явонен – он именует себя заместителем директора, «выполняющим оперативные функции», – убежден, что Митчелл заплатил по счету и даже за неделю вперед за свой номер. Его ничто не беспокоит. Ему я не понравился, конечно.

– Кому–нибудь ты понравился?

– Тебе – на пять тысяч долларов.

– Ах, ты и впрямь идиот. Ты думаешь, Митчелл вернется?

– Я же сказал, что он заплатил за гостиницу за неделю вперед.

Она спокойно отпила из своего бокала.

– Сказал. Но что это может означать?

– В виде предположения я могу сказать, что по счету платил не он, а кто–то другой, кто–то, кому нужно было время, чтобы управиться – например, с трупом на твоем балконе прошлой ночью. В смысле, если там был труп.

– Перестань!

Она допила свой коктейль, потушила сигарету, встала и оставила счет мне. Я расплатился и вышел. В вестибюле, подчиняясь какому–то предчувствию, я увидел Гобла, входившего в кабинку лифта с озабоченным выражением лица. Он повернулся и заметил мой взгляд, но виду не подал. Лифт пошел вверх.

Я вышел к машине и поехал обратно в «Ранчо Дескансадо». Лег на диван и уснул. Это был утомительный день. Может, если я отдохну, то пойму, что, собственно, я делаю в Эсмеральде.

## Глава 17


Часом позже я припарковался перед скобяной лавкой. Это была не единственная скобяная лавка в Эсмеральде, но только она выходила фасадом в переулок с громким названием аллея Полтона. Я пошел на восток, считая магазины. Их было семь, все блестели витринами в металлических рамках. На углу был магазин одежды, с манекенами в витрине, косынками, перчатками и украшениями. Цены указаны не были. Я свернул за угол и пошел на юг. Вдоль тротуара росли массивные эвкалипты с толстыми стволами, совсем не похожие на высокие и стройные деревья вокруг Лос–Анджелеса. В конце аллеи Полтона был гараж. Я шел вдоль его стены, глядя на сломанные ящики, картонки, мусорные бачки, пустые стоянки для машин. Я считал дома. Это было легко. Вопросов задавать не приходилось. Свет горел в маленьком окошке лачуги, которая когда–то, давным–давно, была простым и добротным домом одного из первых обитателей Эсмеральды. Деревянное крыльцо со сломанными перилами. Когда–то его покрасили, но это было давно, еще до появления магазинов. Когда–то, может, тут был и садик. Парадная дверь была грязно–горчичного цвета. Окно было плотно закрыто. Его, по–моему, никогда не мыли. За ним висели обломки старых жалюзи. В крыльце было когда–то две ступени, но лишь на одну можно было ступить. За хижиной, вплотную к скобяной лавке, был, по всей видимости, сортир. Я видел, что сквозь шаткую стенку этого сооружения входил водопровод. Домовладелец благоустраивает свои владения. Трущоба на одного.

Я переступил через сломанную ступеньку и постучал в дверь. Звонка не было. Никто не ответил. Я взялся за ручку. Дверь не была заперта. Я толкнул ее и вошел. У меня было предчувствие, что я найду там что–то очень неприятное.

Лампочка светила в обгоревшем и искривившемся колпаке с порванным абажуром. Диван был покрыт старым одеялом. Старое кресло из тростника, качалка, стол, покрытый засаленной клеенкой. На столе рядом с чашкой кофе лежала местная газета на испанском языке «Эль Диарио», блюдечко с окурками, грязная тарелка, маленький транзистор, передававший музыку. Я выключил его.

Тишина упала, как перина. Затем из–за полуоткрытых дверей раздалось тиканье будильника, затем звон цепочки, шелест крыльев и надтреснутый голос сказал быстро: «Quieu es? Quieu es? Quieu es?» (Кто там? Кто там? Кто там? (исп.)) За ним последовало сердитое бормотание. Затем вновь тишина.

Из большой клетки в углу на меня глядел круглый, сердитый глаз попугая.

Он крутился на насесте.

– Амиго, – сказал я.

Попугай разразился безумным хохотом.

– А ну не кипятись, братишка, – сказал я.

Попугай перебрался на другой конец насеста, клюнул из белой чашки и пренебрежительно стряхнул овсинки с клюва. В другой чашке была вода.

– У тебя, видно, нет жилищной проблемы, – сказал я. Попугай уставился на меня и фыркнул. Он наклонил голову и уставился на меня другим глазом.

– Necio! – заорал он. – Fuera! (Дурак! Вон! (исп.)) Где–то капала вода из протекающего крана. Часы тикали. Попутай передразнивал их. Я сказал:

– Попка–дурак.

– Hijo de la chingada (Сукин сын (исп.)), – ответил попугай.

Я фыркнул на него и толкнул полуоткрытую дверь в местный вариант кухни.

Линолеум на полу перед умывальником был протерт до досок. Ржавая газовая плита с тремя горелками, открытая полка с несколькими тарелками и будильником. Титан старинного типа для горячей воды в углу, из тех, что взрываются, потому что у них нет предохранительного клапана. Узкая задняя дверь была заперта, и ключ торчал из скважины. Единственное окно было закрыто. Лампочка свисала с потолка. Потолок над ней потрескался и был весь в подтеках. За моей спиной попугай бесцельно крутился на своем насесте и время от времени тоскливо урчал со скуки.

На оцинкованной доске умывальника лежала короткая черная резиновая трубка, а рядом с ней стеклянный шприц с дошедшим до упора поршнем. В раковине лежали три длинных, тонких и пустых пробирки с маленькими пробочками рядом. Видал я такие пробирки.

Я открыл заднюю дверь, ступил во двор и подошел к сортиру. У него была скошенная крыша, два с половиной метра спереди и меньше двух метров сзади.

Дверь открывалась на себя, в другую сторону, и места для нее не было. Сортир был закрыт, но задвижка вскоре поддалась.

Вытянутые пальцы ног ночного вахтера почти касались пола. Его голова была во мраке, в нескольких сантиметрах от стропил крыши. Он висел на черной проволоке – видимо, куске электрического провода. Пальцы его ног были вытянуты, как будто он пытался встать. Я коснулся его, убедился, что он уже остыл и не имеет смысла резать провод.

Он сделал все наверняка. Стал у умывальника в кухне, перекрутил резиновой трубочкой руку, сжал кулак, чтобы выявить вену, затем вколол себе полный шприц сульфата морфия прямо в вену. Так как все три пробирки были пусты, можно было предположить, что хотя бы одна ;:з них была полной. Он не ограничился бы неполной дозой. Затем отложил шприц, отпустил завязанную трубку. Времени у него было мало – с морфием, вколотым прямо в вену. Затем он вошел в сортир, встал на сиденье и завязал провод вокруг шеи. К этому времени он уже был как; в тумане. Он стоял и ждал, пока не обмякнут колени, а вес тела позаботился обо всем прочем. Он ничего не знал. Он уже спал.

Я закрыл дверь сортира и не вернулся в дом. Когда я шел по двору к выходу на эту красивую улицу с первоклассными домами, попугай услышал мои шаги и закричал:

– Кто это?

– Никто, друг. Просто шаги в ночи. Я шагал тихо и бесшумно, уходя прочь.

## Глава 18


Я шагал тихо и бесшумно, куда глаза глядят, но я знал, куда меня приведут ноги. Они всегда приводили меня в «Каса дель Пониенте». Я снова сел в машину на Гранд–стрит, бесцельно покружил, по улицам, а затем поставил машину, как обычно, около входа в бар. Когда я вышел, то заметил машину рядом. Это был автомобиль Гобла. Он был прилипчив, как мухомор.

В другое время я бы постарался выяснить, что у него на уме, но сейчас у меня была проблема похуже. Мне надо было пойти в полицию и сообщить о самоубийстве. У меня не было ни малейшего представления, что сказать. Почему я пришел к нему домой? Если он говорил правду, он видел, что Митчелл съехал рано утром. Ну и что? Я искал Митчелла. Я хотел потолковать с ним по душам.

О чем? С этого момента у меня не было ответов, которые не вели бы к Бетти Мэйфилд. Кто она была, откуда приехала, почему изменила имя, что случилось в Вашингтоне, Вирджинии или где–то там еще, почему ей пришлось пуститься в бега? У меня были ее 5000 долларов в кармане, но формально она даже не была моим клиентом. Я влип, и основательно.

Я шел по краю обрыва и прислушивался к шуму прибоя. Я ничего не видел, кроме клочьев белой пены на гребне волны, разбивавшейся на волнорезе. На берегах бухты волны не разбивались, они наплывали плавно, как полотеры.

Чувствовалось, что вот–вот выйдет ясная луна, но она еще не появилась.

Кто–то стоял вдалеке, занимаясь тем же, что и я. Женщина. Я ждал, пока она повернется. Нет двух человек, которые двигаются одинаково, так же как не бывает одинаковых отпечатков пальцев.

Я закурил сигарету и позволил зажигалке осветить мое лицо. Она подошла ко мне.

– Не пора ли перестать таскаться за мной?

– Ты мой клиент. Я стараюсь защитить тебя. Может, к моему семидесятому дню рождения мне объяснят, для чего я стараюсь.

– Никто тебя не просит меня защищать. Я тебе не клиент. Иди–ка ты домой – если у тебя есть дом – и перестань приставать к людям.

– Ты мой клиент – на все пять тысяч долларов. Мне нужно их отработать – хоть бы усы растить тем временем.

– Ты совершенно невыносим. Я дала тебе деньги, чтобы ты отстал. Ты самый невыносимый человек, которого я когда–либо встречала, а я встречала редкостные образцы.

– Что же будет с нашим роскошным особняком в Рио, где бы я нежился в шелковых пижамах и гладил твои роскошные волосы, а тем временем дворецкий расставлял бы столовое серебро?

– Ох, заткнись.

– Что, это не было твердым деловым предложением? Просто минутная прихоть? Или просто уловка, чтобы заставить меня потратить часы драгоценного сна в поисках трупов, которых не было?

– Тебе никто никогда не давал по носу?

– Частенько, но иногда я увертывался.

Я схватил ее. Она пыталась вырваться, но безуспешно. Я поцеловал ее в макушку. Внезапно она прижалась ко мне и подставила свое лицо под мои поцелуи.

– Ладно. Целуй меня, если это тебя утешит. Ты, наверно, предпочел бы, чтоб кровать была рядом.

– Я всего лишь человек.

– Не обольщайся. Ты грязный, низкий шпик. Поцелуй меня.

Я поцеловал ее. Я приник губами к ее уху и сказал:

– Он повесился сегодня. Она резко отпрянула прочь.

– Кто?

– Ночной вахтер из гаража в отеле. Ты его, может, и не видала. Он употреблял мескалин. И марихуану. А сегодня вечером он накачался морфием и повесился в сортире за своим бараком в аллее Полтона. Это закоулок такой на Гранд–стрит.

Она вся дрожала. Она повисла на мне, чтобы не рухнуть. Она пыталась что–то сказать, но раздавался только сдавленный хрип.

– Это он сказал, что Митчелл съехал из гостиницы рано утром на его глазах с девятью чемоданами. Я не очень–то поверил ему. Он сказал мне, где он живет, и я заглянул к нему потолковать. А сейчас мне надо идти в полицию и сообщить о его смерти. Но что я могу сказать, не объяснив про Митчелла, а затем и про тебя?

– Умоляю, не впутывай ты меня в это дело, – прошептала она. – Я тебе дам еще денег. Дам сколько захочешь.

– Не надо, ради бога. Ты уже дала мне больше, чем я могу истратить. Мне не деньги нужны. Мне нужно понять, какого черта я ввязался в это дело и что происходит. Слыхала о профессиональной этике? Ко мне прилипли ее ошметки. Ты мой клиент?

– Да. Я сдаюсь. Все, наверное, капитулируют перед тобой, раньше или позже?

– Ничуть. Меня часто отшивают.

Я достал чековую книжку из кармана, посветил карманным фонариком и оторвал пять чеков. Я закрыл чековую книжку и вернул ей.

Я оставил себе пятьсот долларов.

– Сейчас по закону ты мой клиент. Теперь скажи мне, в чем дело.

– Нет. Ты не обязан заявлять о нем.

– Обязан. Я пойду в полицию прямо сейчас. Это – мой долг, И любую мою историю они смогут разоблачить за три минуты. На, возьми свои чертовы чеки, и если ты сунешь их мне снова, задеру юбку и нашлепаю по попе.

Она схватила чековую книжку и рванула в темноту, к отелю. Я остался стоять как дурак. Не знаю, долго ли я стоял. Наконец я сунул пять чеков в карман, устало побрел к машине и отправился туда, куда я был обязан пойти.

Гласа 19

Некто Фред Поуп, хозяин маленького мотеля, однажды излагал мне свои взгляды на Эсмеральду. Это был довольно болтливый старичок, но слушать всегда стоит. Самые невероятные люди могут сказать что–то, что понадобится человеку моего ремесла.

– Я прожил здесь тридцать лет, – рассказывал он. – Когда я приехал сюда, у меня была астма. Я помню, этот городок был таким тихим, что псы спали посреди проспекта, и приходилось останавливать машину – у кого была машина – и подымать их пинками, чтоб проехать. Мерзавцы только скалились. Воскресенья были такие, будто тебя уже похоронили. Все закрыто, надежно, как в сейфе.

Даже пачки сигарет нельзя было купить. Тишь такая, что слышно, как мышь усы причесывает. Я и моя старуха – она померла пятнадцать лет назад – играли в домино, мы жили на улице над обрывом, и прислушивались, вдруг что–нибудь интересное произойдет, например кто–нибудь выйдет на прогулку и постучит тросточкой.

Не знаю, хотели ли этого все Хельвиги или старый Хельвиг устроил так по злобе. В те годы он не жил здесь, он был тогда большой шишкой в торговле сельхозтехникой.

– Скорее, – сказал я, – он был дошлым бизнесменом и понял, что местечко вроде Эсмеральды станет со временем выгодным помещением капитала.

– Может быть, – сказал Фред Поуп, – в любом случае он почти что создал этот город, а со временем и переехал жить сюда. Он поселился в горах, в огромном особняке с черепичной крышей. У него были сады с террасами, большие зеленые газоны и цветущие кустарники, и ворота из литого чугуна, привезенные из Италии, как я слыхал, и мощеные дорожки, и не один сад, а с полдюжины.

Было у него достаточно земли вокруг, чтобы соседи не совали нос в суп. Он выпивал пару бутылок в день и вообще был крутой орешек. Была у него дочь, мисс Патриция Хельвиг. Она была принцессой Эсмеральды – и ею осталась.

К этому времени Эсмеральда стала расширяться. Сначала здесь была тьма старух с их мужьями. Похоронные конторы гребли деньги лопатой; старики то и дело помирали, а любящие вдовы обеспечивали им посмертную прописку. Чертовы бабы зажились на свете. Моя не зажилась.

Он замолчал, отвернулся на секунду, а потом продолжал:

– Затем отсюда в Сан–Диего стал ходить трамвай, но город оставался тихим – слишком тихим. Здесь никто и не родился. Деторождение считалось разнузданным половым актом. Затем война все изменила. Сейчас у нас появились потные парни, хулиганистые подростки в джинсах и грязных рубахах, художники, великосветские выпивохи и маленькие изысканные магазинчики с сувенирчиками, где тебе продадут копеечный бокал за восемь пятьдесят. Появились рестораны и винные лавки, но у нас все еще нет рекламных щитов или бильярдных. В прошлом году кому–то пришла в голову идея поставить в парке телескоп–автомат, с монетками. Надо было послушать, какой вой поднялся в муниципалитете. Они зарезали этот проект на корню, но Эсмеральда уже не похожа на дом престарелых. У нас завелись магазины, такие же элегантные, как в Беверли–Хиллс, и мисс Патриция всю жизнь трудилась, как бобер, на благо города. Хельвиг умер пять лет назад. Врачи сказали ему – пить поменьше, а то он и года не протянет. Он отматерил их и сказал, что если он не может пить утром, днем и вечером, когда ему заблагорассудится, то он и вовсе пить не будет. Он завязал и умер через год.

Врачи нашли для этого название – они всегда найдут, – а мисс Хельвиг нашла, надо думать, подходящее название для этих врачей. Как бы то ни было, она уволила персонал целой больницы, и все они уехали из Эсмеральды. Но ничего не изменилось – у нас осталось восемьдесят врачей, город полон Хельвигов, некоторые с другими фамилиями, но все родня друг другу. Одни богаты, а другие работают. Я думаю, мисс Хельвиг работает больше всех. Ей сейчас восемьдесят шесть лет, но она вынослива как мул, не пьет, не курит, не жует табак, не ругается и не пользуется косметикой. Она подарила городу больницу, частную школу, библиотеку, драматический театр, теннисный корт и бог знает что еще. Возят ее в старом «роллс–ройсе», от которого шуму, как от швейцарских часов. А здешний мэр недалеко ушел от Хельвигов, да вниз под горку. Я думаю, что это она построила мэрию и продала городу за доллар. Нет слов, выдающаяся женщина. Конечно, теперь у нас завелись и евреи, но я тебе скажу одно. Считается, что еврей тебя обсчитает да еще и нос сопрет, если не будешь держать ухо востро. Это все басни. Евреи, конечно, любят бизнес, даже слишком. Но если смотреть поглубже, с евреем–торговцем приятно иметь дело.

Он человек. Если хочешь, чтобы тебя хладнокровно ободрали как липку, у нас и так найдутся ребята, которые обдерут тебя как липку да еще прибавят десять процентов за обслуживание. Они вырвут у тебя из зубов последний доллар и будут смотреть так, будто ты его у них спер.

## Глава 20


Участок находился в длинном модерновом здании на углу улиц Хельвиг и Оркатт. Я поставил машину и вошел, все еще прикидывая, как рассказать свою историю, и все же понимая, что рассказать ее придется. Приемная была маленькая и чистая, дежурный офицер был в рубашке с отглаженными складками, и вся его форма выглядела, как будто десять минут назад вернулась из прачечной. Несколько динамиков на стене передавали сообщения шерифов со всей страны. Табличка на конторке сообщала фамилию дежурного офицера – Гринделл.

Он глянул на часы, как все они смотрят – выжидающе.

– Чем можем помочь вам, сэр? – У него был приятный спокойный голос и тот дисциплинированный вид, который отличает лучших полицейских.

– Я хочу сообщить о смерти. В хижине за скобяной лавкой на Гранд–стрит, в переулке, который называется аллеей Полтона, в сортире повесился человек.

Он умер. Спасти невозможно.

– Ваше имя, сэр? – Он уже нажимал на кнопки.

– Филип Марлоу. Я частный детектив из Лос–Анджелеса.

– Какой номер дома, вы заметили?

– Там не было номера, насколько я мог заметить. Прямо за скобяной лавкой.

– Срочный вызов «скорой помощи», – сказал он в микрофон. – Возможное самоубийство в маленьком доме позади скобяной лавки на Гранд–стрит. Труп в сортире во дворе.

Он глянул на меня:

– Вы знаете, как его зовут? Я покачал головой.

– Он был ночным вахтером в гараже отеля «Каса дель Пониенте».

Он перелистал журнал.

– Мы его знаем. Привлекался за марихуану. Не пойму, как он удержался на службе, а может, он завязал, да и охотников на такую работу здесь не густо.

Высокий сержант с бесстрастным лицом вошел в контору, быстро глянул на меня и вышел.

Снаружи раздался звук стартера.

Дежурный офицер повернул рычажок на маленьком коммутаторе.

– Капитан, это Гринделл. Некто Филип Марлоу сообщил о покойнике в аллее Полтона. Выслана машина «скорой помощи». Сержант Грин уже в пути. В том же районе у нас две патрульные машины.

Он послушал с минуту, потом посмотрел на меня:

– Капитан Алессандро хочет поговорить с вами, мистер Марлоу. Прямо по коридору, последняя дверь направо.

Он вернулся к микрофону прежде, чем я вышел в коридор.

На последней двери справа было два имени: капитана Алессандро – на табличке, привинченной к двери, и сержанта Грина – на съемной карточке.

Дверь была полуоткрыта, я постучал и вошел.

Человек за столом изучал карточку с помощью лупы, магнитофон рядом рассказывал несчастным, сбитым голосом какую–то утомительную историю.

Капитан ростом был под метр восемьдесят семь, у него были густые темные волосы и чистая оливковая кожа. Форменная фуражка лежала перед ним на столе.

Он посмотрел вверх, остановил магнитофон, положил лупу и карточку.

– Усаживайтесь, мистер Марлоу.

Я сел. Он посмотрел на меня, не говоря ни слова. У него были нежные карие глаза, но рот не отличался нежностью.

– Насколько я понимаю, вы знакомы с майором Явоненом из «Касы».

– Я встречался с ним. Мы не стали закадычными приятелями.

Он едва улыбнулся.

– Этого было б трудно ожидать. Ему не могло прийтись по вкусу, что частные детективы шныряют по отелю. Он служил в военной разведке. Мы все еще зовем его «майор». Это самый вежливый город в моей жизни. Мы здесь офигенно учтивы и снисходительны, но все же мы – полицейские. Что насчет этого Сеферино Чанга?

– Так его звали? Я не знал.

– Да, мы его знали. Позвольте спросить вас, что вы делаете в Эсмеральде?

– Я был нанят лос–анджелесским адвокатом по имени Клайд Амни. Он послал меня встретить одного человека по прибытии поезда и проследить, где он остановится. Причин слежки мне не объяснили, но мистер Амни сказал, что он представляет вашингтонскую юридическую фирму и что он сам не знает причины слежки. Я взялся за эту работу потому, что нет ничего противозаконного в слежке за человеком, если ему при этом не мешают. Объект слежки остановился в Эсмеральде. Я вернулся в Лос–Анджелес и попытался докопаться, в чем дело.

Я не смог, поэтому я взял то, что мне показалось разумным гонораром, – 250 долларов и на оплату расходов. Мистер Амни был не очень–то мною доволен.

Капитан кивнул.

– Но это не объясняет, почему вы в Эсмеральде и что у вас общего с Сеферино Чангом. А так как вы не работаете на мистера Амни, если вы не работаете на другого адвоката, то у вас нет и соответстующих полномочий.

– Не торопите меня, капитан, если можете. Я узнал, что объекта слежки шантажировал или пытался шантажировать человек по имени Ларри Митчелл. Он живет или жил в отеле «Каса». Я пытался установить с ним контакт, но единственная информация, которую я получил, была от Явонена и от этого вот Сеферино Чанга. Явонен сказал, что он съехал, заплатил по счету и заплатил за неделю вперед, чтобы сохранить за собой свой номер. Чанг сказал мне, что он съехал в семь утра с девятью чемоданами. В манере держаться у Чанга было что–то необычное, и я хотел еще раз поговорить с ним.

– Как вы узнали, где он живет?

– Он сказал мне. Он был желчный человек. Он сказал, что живет у богачей, его сердило, что он живет как нищий.

– Это меня не устраивает, Марлоу.

– Ладно, и меня бы не устроило. Он был на игле, я выдал себя за торговца наркотиками. Время от времени в нашем ремесле приходится делать и такое.

– Вот это уже лучше. Но одного не хватает: имени вашего клиента – если у вас есть клиент.

– Может ли это остаться между нами?

– Мы никогда не раскрываем имен жертв шантажа, если дело не доходит до суда. Но если это лицо совершило преступление, или было обвинено в преступлении, или пересекло границу штата, чтобы избежать судебного преследования, тогда это было бы моим долгом, долгом офицера полиции, сообщить о ее теперешнем местоположении и об имени.

– «Она». Значит, вы уже знали. Зачем спрашивать? Я не знаю, почему она пустилась в бега. Мне она этого не сказала. Я знаю лишь, что она в беде, что она запугана и что Митчелл знал достаточно, чтобы сказать ей «куш».

Плавным движением он выудил сигарету из ящика. Он сунул ее в рот, но не прикурил.

Он ударил меня еще одним непреклонным взором.

– Хорошо, Марлоу. Покамест на этом мы успокоимся. Но если откопаешь что–нибудь – принесешь вот сюда.

Я встал. Он встал тоже и протянул мне руку.

– Мы не так уж круты. Мы просто делаем свое дело. Не ссорьтесь с Явоненом. Хозяин отеля человек влиятельный, он здесь заказывает музыку.

– Спасибо, капитан. Я постараюсь быть пай–мальчиком – даже по отношению к Явонену.

Я пошел на выход. У конторки сидел тот же офицер. Он кивнул мне, и я вышел в вечернюю мглу и сел в машину. Я сидел, положив руки на руль. Я не слишком привык к легавым, которые обращались со мной, как будто я имел право на жизнь. Так я и сидел, когда дежурный офицер высунул голову из–за двери и сказал, что капитан Алес–сандро снова зовет меня.

Когда я вернулся в кабинет капитана Алессандро, он висел на телефоне.

Кивком он указал мне на кресло для клиентов, а сам продолжал слушать и делать быстрые пометы на листке скорописью, как репортеры. Затем он сказал:

«Спасибо. До свидания».

Он откинулся, постучал пальцами по столу и нахмурился.

– Это было сообщение шерифа из Эскондидо. Найдена машина Митчелла – видимо, брошенная. Я думал, что вам будет интересно узнать.

– Спасибо, капитан. Где это произошло?

– Примерно в двадцати милях отсюда, на проселочной дороге, которая ведет к шоссе ? 395, но это не та дорога, по которой человек обычно поедет на ? 395. Местечко, которое называется каньон Лос–Пенаскитос. Ничего там нет, кроме выжженной травы и сорняков и сухой балки. Я знаю это место.

Сегодня утром ранчер по имени Гейтс проезжал там на маленьком грузовичке, искал камень для строительства. Он проехал мимо двухцветного «бьюика», стоящего на обочине. Он не обратил особого внимания, но заметил, что «бьюик» не был разбит, а просто припаркован. Затем около четырех, попозже, он второй раз поехал за камнем. «Бьюик» стоял на том же месте. На этот раз он остановился и осмотрел его. Ключей не было, но машина была не заперта.

Никаких признаков ущерба. Все же Гейтс записал номер машины и данные владельца. Когда он вернулся домой на ранчо, позвонил шерифу в Эскондидо.

Конечно, тамошние полицейские знали каньон Лос–Пенаскитос. Один из них поехал туда и осмотрел машину. Пуста, как бутылка после пьянки. Шериф умудрился открыть багажник – ничего, кроме запаски и гаечных ключей. Он вернулся в Эскондидо и позвонил мне. Я только что говорил с ним.

Я закурил и предложил сигарету капитану Алессандро. Он покачал головой.

– Появились идеи, Марлоу?

– Не больше, чем у вас.

– Все равно, послушаем.

– Если Митчелл собирался исчезнуть с помощью друга – друга, о котором никто здесь не слыхал, – он мог бы оставить машину на хранение в каком–нибудь гараже. Это не привлекло бы внимания. У хозяев гаража оставленная на хранение машина не вызвала бы любопытства. А чемоданы Митчелла были бы уже в машине у друга.

– Ну?

– Значит, не было никакого друга. Значит, Митчелл испарился прямо с девятью чемоданами на пустынной дороге.

– Ну, валяй дальше, – его голос стал жестким, в нем появилась угроза. Я встал.

– Не надо меня запугивать, капитан Алессандро, Я ничего дурного не сделал. Пока вы относились ко мне по–человечески. Не подумайте, что я связан с исчезновением Митчелла. Я не знал – и не знаю, – как он шантажировал моего клиента. Я только знаю, что это одинокая, запуганная, несчастная женщина.

Если я узнаю, если мне удастся докопаться, в чем дело, я скажу вам – или не скажу. Если не скажу, вы всегда можете устроить мне неприятности. Мне не впервой. Я не закладываю клиентов – даже добрым полицейским.

– Будем надеяться, что до этого дело не дойдет, Марлоу. Будем надеяться.

– И я хочу надеяться, капитан. Спасибо вам, что вы ко мне отнеслись по–человечески.

Я прошел по коридору, кивнул дежурному офицеру у конторки и снова сел в машину. Я чувствовал себя постаревшим лет на двадцать.

Я знал – как, наверняка, и капитан Алессандро, – что Митчелла нет в живых, что не он пригнал машину в каньон Лос–Пенаскитос, но кто–то другой – с мертвым телом Митчелла на заднем сиденье.

Другого объяснения нельзя было найти. Бывают факты ощутимые – документы, магнитофонная запись, их можно подшить к делу. А бывают факты, которые нельзя потрогать, но они неопровержимы, потому что невозможно объяснить происшедшее.

## Глава 21


Это похоже на внезапный беззвучный вопль в ночи. Почти всегда в ночи, потому что ночью опасность ближе. Но и днем меня иногда осеняло это предчувствие, основанное на интуиции или на долгом опыте и нервном напряжении. А в данном случае – на внезапной уверенности, что близится, как говорят матадоры, «момент истины». Других оснований не было – разумных оснований. Но я остановил машину у ворот «Ранчо Дескансадо», выключил фары и дернул ручной тормоз до упора.

Я подошел к конторе. Над ночным звонком горела маленькая лампочка, но контора была закрыта. Было только пол–одиннадцатого. Я обогнул контору и побрел лесом. Я увидел две машины. Одна – из проката. Наклонившись, я разглядел ее номер. Рядом стоял маленький автомобиль Гобла. Не так давно я видел его у отеля «Каса дель Пониенте». Сейчас он был здесь.

Я пошел дальше, прямо по газону, и оказался под окнами своего номера.

Там было тихо, темно. Медленно, очень медленно, я поднялся на крыльцо и приник ухом к двери. Поначалу я ничего не слышал. Затем я услышал приглушенные рыдания. Рыдал мужчина. Затем – чей–то тихий хриплый смешок.

Затем – глухой удар и опять тишина.

Я спустился и вернулся лесом к своей машине. Я отпер багажник и вытащил монтировку. Я пошел обратно осторожно, осторожнее, чем раньше. Я снова прислушался. Тишина. Ночное безмолвие. Я вынул фонарик, посветил в окно, затем отошел от дверей. В течение нескольких минут ничего не происходило.

Затем дверь чуть приотворилась.

Я саданул ее плечом что было сил – она распахнулась настежь. Человек отшатнулся, но рассмеялся. В тусклом свете блеснул его револьвер. Я размозжил ему пальцы монтировкой. Он заорал. Я сломал ему второе запястье. Я услышал, как револьвер со стуком упал на пол.

Я протянул руку за спину и повернул выключатель. Пинком я затворил дверь.

Он был бледный, рыжеволосый, с мертвыми глазами убийцы. Его лицо перекосилось от боли, но он и не думал капитулировать.

– Ты долго не проживешь, малый, – сказал он.

– А ты вообще не проживешь. А ну с дороги. Он ухитрился рассмеяться.

– Ноги у тебя еще остались, – сказал я. – Становись на колени и ложись.

Лицом вниз, если оно тебе нужно.

Он попытался плюнуть в меня, но не смог. Он рухнул на колени, раскинув руки в стороны, застонал и отключился. Они все чертовски тверды, пока у них в руках крапленая колода. Другими картами они играть не умеют.

Гобл лежал на кровати. Его лицо было разбито в кровь, нос сломан. Он был без сознания и еле дышал. Рыжий все еще был в отключке, револьвер лежал возле него на полу. Я сорвал с него ремень и связал ему колени. Затем повернул его на спину и очистил карманы. В его кошельке было 670 долларов, права на имя Ричарда Харвеста, адрес – маленький отель в Сан–Диего. В бумажнике лежали чеки двадцати разных банков, набор кредитных карточек.

Разрешения на ношение оружия там не было.

Я оставил его лежать на полу и пошел в контору. Я нажал на кнопку ночного вызова и долго не отпускал ее. Наконец из темноты возникла фигура.

Это был Джек в пижаме. У меня все еще в руках была монтировка.

Он смотрел на меня в изумлении.

– В чем дело, мистер Марлоу?

– Ничего особенного. Бандит пытался меня убить. В моем номере на моей кровати лежит человек, избитый до полусмерти. Ничего особенного. Все нормально по местным масштабам, надо полагать.

– Я вызову полицию.

– Очень любезно с вашей стороны, Джек. Как видите, я еще жив. Знаете, что делать с этим отелем? Превратите его в пансион для кошек и собак.

Он отпер дверь и вошел в контору. Я убедился в том, что он вызывает полицию, и вернулся в свой номер. Рыжий, был упрям. Он изловчился сесть спиной к стене. Глаза по–прежнему смотрели мертво, а рот кривился в усмешке.

Я подошел к кровати. Глаза Гобла были открыты.

– Я не вытянул, – прошептал он, – переоценил я свою хватку. Зарвался, попробовал играть не в своей лиге.

– Сейчас приедет полиция. Что произошло?

– Я попал в ловушку. Жаловаться не приходится. Этот парень – настоящий убийца. Мне повезло. Я остался жив. Заставил меня приехать сюда. Вырубил меня, связал, затем исчез на какое–то время.

– Кто–то подвез его, Гобл. Прокатная машина стоит рядом с твоей. Если он оставил ее у «Касы», как он вернулся за ней?

Гобл медленно повернул голову и посмотрел на меня.

– Я думал, что я тертый калач. Теперь я знаю, что ошибался. Я хочу только одного: вернуться в Канзас–Сити. Мелкоте никогда не справиться с паханами. Никогда. Наверно, ты спас мою жизнь.

Тут появилась полиция.

Сначала два парня из патруля, спокойные, серьезные, в новенькой форме и с невозмутимыми лицами. Затем здоровый напористый сержант, который назвался дежурным сержантом патруля Хольцминдером.

Он бросил взгляд на рыжего и подошел к постели, – Вызови «скорую помощь», – бросил он коротко через плечо.

Один из полицейских вышел к машине. Сержант наклонился над Гоблом.

– Хочешь рассказать?

– Рыжий избил меня. Он взял мои деньги. Взял меня на пушку в «Касе», заставил привезти его сюда. Затем он избил меня.

– Почему?

Гобл испустил подобие вздоха, и его голова откинулась на подушку. Он потерял сознание или притворился. Сержант выпрямился и повернулся ко мне.

– Что вы расскажете?

– Мне нечего рассказывать, сержант. Я ужинал сегодня с этим человеком.

Мы встречались пару раз. Он сказал, что он частный детектив из Канзас–Сити.

Не знаю, что привело его сюда.

– А этот? – сержант сделал неопределенное движение в сторону рыжего, который все еще неестественно ухмылялся.

– В жизни его не видал. Ничего о нем не знаю, кроме того, что он поджидал меня с револьвером в руках.

– Это ваша монтировка?

– Да, сержант.

Другой полицейский вошел в комнату и кивнул сержанту:

– В пути.

– Значит, у вас была монтировка, – сказал сержант спокойно, – Почему?

– Скажем, у меня было предчувствие, что меня поджидают.

– Скажем, что это было не предчувствие. Скажем, вы знали это. И не только это.

– Скажем, что вы не будете называть меня лжецом, не зная, в чем дело.

Этот тип, может, и гангстер, но все же у него сломаны оба запястья. Знаете, что это значит, сержант? Он никогда больше не возьмет пушку в руки.

– Значит, мы привлечем вас за нанесение тяжелых телесных повреждений.

– Как вам угодно, сержант.

Затем приехала «скорая помощь». Они взяли Гобла первым, а затем санитар наложил временные шины на запястья рыжего. Они развязали его колени. Он глянул на меня и рассмеялся.

– В другой раз, кореш, я придумаю чего пооригинальнее, но ты чисто сработал.

Он вышел. Двери «скорой помощи» захлопнулись, завыла сирена, и машина скрылась в ночи. Сержант устало вытирал пот со лба.

– Давайте попробуем еще раз. С самого начала, – сказал он ровным голосом. – Как будто мы не вцепились друг другу в глотки, а лишь пытались понять друг друга. Попробуем?

– Да, сержант. Попробуем. Спасибо за доверие.

## Глава 22


В конце концов я оказался в участке. Капитана Алессандро не было. Я подписал протокол допроса, который вел сержант Хольцминдер.

– Монтировка, а? – сказал он задумчиво. – Мистер, вы здорово рисковали.

Он мог пристрелить вас несколько раз, пока вы размахивались.

– Не думаю, сержант. Я здорово шарахнул его дверью. И я не очень–то размахивался. А может, он и не собирался пристрелить меня. Я не думаю, что он пустился в это приключение по собственной инициативе.

Еще немного таких разговоров, и они разрешили мне уйти.

Было уже слишком поздно для задушевных бесед. Но все равно я пошел к маленькой аккуратной телефонной кабинке и набрал номер «Каса дель Пониенте».

– Мисс Мэйфилд, будьте любезны. Мисс Бетти Мэйфилд. Номер 1224.

– Я не могу беспокоить постояльцев в такой поздний час.

– Почему? У вас сломано запястье? – Я был груб в эту ночь. – Думаете, я позвонил бы, если б мог ждать? Он соединил меня, и она ответила сонным голосом.

– Говорит Марлоу. Прийти к вам или вы придете ко мне? Случились крупные неприятности.

– Что? Какие еще неприятности?

– Поверьте мне хоть раз. Подобрать вас на стоянке?

– Мне надо одеться.

Я вышел к своей машине и поехал к «Касе». Я курил уже третью сигарету и уже жалел, что позвонил, когда она быстро и бесшумно подошла к машине и села в нее.

– Я не знаю, о чем речь, – начала она. Но я перебил ее:

– Только вы и знаете, в чем дело. И сейчас же мне расскажете. И не стоит изображать возмущение. Со мной этот номер больше не пройдет.

Я рывком тронул машину с места, пронесся по безмолвным улицам, спустился вниз к «Ранчо Дескансадо» и поставил машину под деревьями. Она вышла, не говоря ни слова, я отпер дверь и зажег свет.

– Виски?

– Ладно.

– Таблеток не принимала?

– Нет, не сегодня, если вы имеете в виду снотворное. Я кутила с Кларком и выпила слишком много шампанского. А от него меня всегда клонит в сон.

Я налил виски в два стакана и дал ей один. Я сел в кресло и откинулся.

– Извините, – сказал я, – я немного устал. Раз в два–три дня мне нужно присесть. Это слабость, с которой я пытался бороться, но я уже не так молод.

Митчелл мертв.

Она вздрогнула, а может быть, и побледнела. Я не мог судить наверняка.

– Мертв? – прошептала она. – Мертв?

– Ну, хватит. Как сказал Линкольн, можно дурачить всех детективов в течение некоторого времени, можно дурачить некоторых детективов все время, но невозможно…

– Заткнись! Заткнись немедленно! Что ты из себя строишь?

– Просто человека, который старался изо всех сил помочь тебе. Человека с опытом в таких делах, видящего, что ты влипла, пытающегося помочь тебе выпутаться, без всякой помощи с твоей стороны.

– Митчелл мертв, – сказала она тихим, сдавленным голосом. – Я не хотела тебя обидеть. Где?

– Его машина была найдена за городом, в двадцати милях отсюда, на проселочной дороге. Место под названием каньон Лос–Пенаскитос. Пустыня, В машине ничего не было, даже чемоданов. Просто пустой автомобиль стоит на обочине дороги.

Она заглянула в стакан и отхлебнула здоровый глоток.

– Ты сказал, что он мертв…

– Кажется, прошли годы, но на самом деле лишь несколько часов назад ты приходила ко мне и предлагала лучшую половину Рио, чтобы сбагрить его труп.

– Но ведь не было… я имею в виду, мне просто приснилось…

– Уважаемая, вы явились сюда около трех часов утра в почти шоковом состоянии. Вы описали мне, где он был и как он лежал в шезлонге на вашей веранде. Я поехал с вами в гостиницу и поднялся по служебной лестнице с профессиональной осторожностью. Что же я увидел? Митчелла нет, а вы спите в своей узкой девичьей постели в обнимку со снотворной таблеткой.

– Хватит валять дурака, – отрубила она. – Я знаю, как тебе это нравится.

Почему ты не уснул со мной в обнимку? Мне бы тогда, может быть, не понадобилась таблеточка.

– Давай по порядку. Первое: ты говорила правду, когда прибегала сюда.

Труп Митчелла лежал на твоем балконе. Но, пока ты здесь устраивала истерику, кто–то взял труп, отнес его в машину, упаковал его чемоданы и снес их вниз.

Все это требовало времени. И не только времени. Это требовало веских оснований. Кто сделал бы это, чтобы уберечь тебя от минутного конфуза в связи с найденным на балконе мертвецом?

– Ах, заткнись. Я… – Она допила виски и поставила стакан рядом. – Я устала. Не возражаешь, если я прилягу на твою постель?

– Нет. Если разденешься.

– Хорошо. Я разденусь. Значит, к этому ты и вел все время?

– Может, эта постель тебе не понравится. Только что на ней был избит до полусмерти Гобл – наемным убийцей по имени Ричард Харвест. Он был изувечен.

Помнишь Гобла, а? Жирный человечек в темной машине. Он следил за нами в горах вчера вечером.

– Не знаю никакого Гобла. Не знаю никакого Ричарда Харвеста. Откуда ты все это знаешь? Почему они были тут – в твоем номере?

– Наемный убийца подкарауливал меня. Когда я услышал о машине Митчелла, у меня возникло предчувствие. Даже у генералов и прочих важных людей бывают предчувствия. Почему бы не у меня? Весь фокус – поверить в него. Мне повезло. Я верю в предчувствия. У него была пушка, но у меня была монтировка.

– Какой ты все–таки неукротимый тип, – сказала она желчно. – Я не возражаю против этой постели. Прямо сейчас раздеться?

Я подошел и поставил ее на ноги и встряхнул:

– Прекрати этот вздор, Бетти. Когда я захочу увидеть тебя в постели, ты перестанешь быть моим клиентом. Я хочу узнать, чего ты боишься. Как я могу помочь тебе, если я не знаю? Только ты можешь рассказать мне.

Она зарыдала в моих объятиях. У женщин мало средств защиты, но они совершают чудеса и теми, что есть.

Я крепко прижал ее к себе.

– Можешь плакать, сколько хочешь, Бетти. Давай, валяй, у меня есть время. Если бы не…

Тут я смолк. Она крепко прижалась ко мне, вся дрожа. Она подняла лицо, потянула мою голову вниз, и я поцеловал ее.

– У тебя есть другая? – спросила она тихо, не прерывая поцелуя.

– Была.

– Не такая, как все?

– Была, но очень недолго. И очень давно.

– Возьми меня. Я твоя. Возьми меня.

## Глава 23


Меня разбудил стук в дверь. Я открыл глаза, ничего не соображая. Она прижалась ко мне так плотно, что я с трудом мог пошевелиться. Я осторожно высвободился из ее объятий.

Она по–прежнему крепко спала.

Я выбрался из постели, накинул себе на плечи халат и подошел к дверям.

Я спросил, не отворяя дверей:

– В чем дело? Я сплю.

– Капитан Алессандро вызывает вас немедленно в участок. Откройте дверь.

– Простите, не могу. Мне нужно побриться, умыться и так далее.

– Откройте дверь. Это сержант Грин.

– Прошу прощения, сержант, но это невозможно. Я приду, как только смогу.

– Что там – баба у тебя?

– Сержант, подобные вопросы неуместны. Я скоро приду.

Я услышал его шаги на лестнице. Я услышал, как кто–то рассмеялся. Я услышал, как кто–то сказал: «Этот парень времени зря не теряет. Интересно, что он делает по выходным?»

Я услышал звук удаляющейся полицейской машины. Я пошел в ванную, принял душ, побрился, оделся. Бетти по–прежнему была приклеена к подушке. Я написал записку и положил ее на свою подушку; «Меня вызвали в участок. Пришлось пойти. Ты знаешь, где стоит машина. Вот ключи».

Я осторожно вышел, запер дверь и сел в машину рыжего бандита. Я не сомневался, что в машине найдутся ключи – гангстерам вроде Ричарда Харвеста ключи ни к чему. Они носят связки ключей для всех машин.

Капитан Алессандро выглядел так же, как и вчера: он, видимо, никогда не менялся. С ним был пожилой, хмурый человек со злобным взглядом. Капитан Алессандро кивком предложил мне сесть. Один из полицейских принес мне чашку кофе. Он улыбнулся мне исподтишка и вышел.

– Это мистер Генри Кинсолвинг из Уэстфилда, штат Каролина, Северная Каролина.

– Я не знаю, как он попал в наши края, но факт остается фактом: он здесь. Он говорит, что Бетти Мэйфилд убила его сына.

Я ничего не сказал. Мне было нечего сказать. Я отпил глоток кофе, слишком горячего, но вполне сносного.

– Хотите рассказать нам подробности, мистер Кинсолвинг?

– Кто это? – У него был резкий голос, под стать злобному выражению лица.

– Частный детектив по имени Филип Марлоу. контора в Лос–Анджелесе.

Он пришел потому, что Бетти Мэйфилд – его клиент. Видимо, у вас более мрачное представление о мисс Мэйфилд, чем у него.

– Нет у меня никакого представления, капитан, – сказал я, – я просто люблю ее гладить по головке – время от времени. Это меня успокаивает.

– Вас успокаивают ласки убийцы! – рявкнул на меня Кинсолвинг.

– Ну, я ж не знал, что она убийца, мистер Кинсолвинг, Для меня это внове. Будьте любезны, поподробнее.

– Женщина, которая называет себя Бетти Мэйфилд – это ее девичье имя,была замужем за моим сыном Ли Кинсолвингом. Я никогда не одобрял этого брака. Он женился на ней сдуру, во время войны. У моего сына были сломаны шейные позвонки на войне, и ему пришлось носить шейный протез. Однажды ночью она спрятала протез и стала дразнить его, пока он не кинулся на нее. К сожалению, он слишком много пил с тех пор, как вернулся с фронта. Они часто ссорились. Он поскользнулся и упал поперек кровати. Когда я вошел, она пыталась нацепить ему протез на шею. Он был уже мертв.

Я посмотрел на капитана Алессандро.

– Это записывается, капитан?

– Каждое слово.

– Хорошо, мистер Кинсолвинг. Есть и продолжение, я предполагаю.

– Естественно. У меня немалое влияние в Уэстфилде. Я владелец банка, ведущей газеты, почти всех фабрик города. Жители города – мои друзья. Моя невестка была арестована и предстала перед судом по обвинению в убийстве.

Присяжные нашли ее виновной.

– Все присяжные были из Уэстфилда, мистер Кинсолвинг?

– Да. Почему бы и нет?

– Не знаю, сэр. Похоже, это ваше личное мнение.

– Не дерзите мне, молодой человек.

– Извините, сэр. Продолжайте.

– У нас в штате есть странный закон, как и в нескольких других штатах.

Обычно защитник автоматически просит судью признать обвиняемого невиновным.

Эта просьба также автоматически отклоняется. Но в нашем штате судья может отложить свое решение вплоть до вынесения вердикта. Судья оказался выжившим из ума стариком. Он отложил решение по просьбе защитника. Когда присяжные вынесли вердикт виновности, он провозгласил в длинной речи, что не исключает возможности того, что мой сын в пьяной ярости сорвал протез с шеи, чтобы испугать свою жену. Он сказал, что во время ссоры все может случиться. Он сказал, что присяжные не рассмотрели возможность того, что моя невестка говорила правду, – а именно, что она пыталась надеть протез на шею моего сына. Судья аннулировал вердикт присяжных и освободил подсудимую.

Я сказал ей, что она погубила моего сына и что я позабочусь, чтобы она нигде не нашла себе приюта. Поэтому я здесь.

Я глянул на капитана. Он смотрел в пространство, Я сказал:

– Мистер Кинсолвинг, что бы вы ни считали, миссис Ли Кинсолвинг, которую я знаю под именем Бетти Мэйфилд, была судима и оправдана. Вы назвали ее убийцей. Это клевета. Мы сойдемся на миллионе долларов компенсации.

Он неестественно громко расхохотался.

– Ах ты пройдоха, – почти завизжал он. – Там, откуда я приехал, тебя бы бросили в кутузку за бродяжничество.

– Пусть будет миллион с четвертью, – сказал я. – Я стою не так дорого, как ваша бывшая невестка. Кинсолвинг обернулся к капитану Алессандро.

– Что здесь происходит? – рявкнул он. – Что вы все – банда жуликов?

– Вы говорите с офицером полиции, мистер Кинсолвинг.

– Мне это до лампочки, – сказал Кинсолвинг яростно, – среди полицейских тоже немало жулья.

– Стоило бы убедиться, прежде чем называть их жульем, – сказал Алессандро, тихо развлекаясь. Затем он закурил, пустил табачные кольца и улыбнулся сквозь завесу дыма.

– Отдышитесь, мистер Кинсолвинг, а то у вас быдет инфаркт. Вам вредно так волноваться. Я когда–то изучал медицину, но стал полицейским. Война помешала, надо, думать.

Кинсолвинг встал, У него по подбородку стекала слюна. Он прохрипел;

– Это еще не конец всей истории. Алессандро кивнул.

– Интересная черта полицейской работы – ни у одной истории нет конца.

Слишком много неизвестных. Что бы вы хотели, чтобы я сделал? Арестовал человека, которого судили и оправдали, только потому, что вы – большая шишка у себя в Уэстфилде, штат Каролина?

– Я сказал ей, что я никогда не дам ей покоя, – сказал Кинсолвинг яростно. – Я последую за ней на край земли, я добьюсь того, чтобы все узнали, кто она на самом деле, – Кто же она на самом деле, мистер Кинсолвинг?

– Убийца, она убила моего сына, а идиот судья выпустил ее – вот кто она?

Капитан Алессандро вытянулся во весь рост.

– Проваливай, – сказал он холодно. – Ты меня скоро рассердишь. Я встречал всяких хулиганов на своем веку. Большинство из них были бедными глупыми подростками из захолустья. Первый раз я встречаю большого, важного, влиятельного человека, который так же глуп и злобен, как пятнадцатилетний правонарушитель. Может, Уэстфилд, Северная Каролина, у тебя в кармане или так по крайней мере тебе кажется, У меня в городе у тебя в кармане и сигарного окурка нет. Проваливай отсюда, пока я тебя не привлек за приставание к офицеру полиции при исполнении служебных обязанностей.

Кинсолвинг проковылял, шатаясь, к двери и схватился за ручку, хотя дверь была широко открыта. Алессандро проводил его взглядом. Он медленно сел в кресло.

– Крутовато вы с ним, капитан.

– Ничего страшного. Если то, что я сказал, заставит его еще раз взглянуть на себя со стороны – ну его к черту!

– Нет, такого не заставит? Я могу идти?

– Да, Гобл отказался дать показания. Сегодня он уже возвращается в Канзас–Сити, Мы что–нибудь пришьем этому Ричарду Харвесту, но что проку? Мы посадим его за решетку на какое–то время, но для таких дел найдется еще сотня Харвестов.

– Что мне делать с Бетти Мэйфилд?

– Мне сдается, что вы это уже сделали, – сказал он спокойно.

– Мне нужно знать, что случилось с Митчеллом, – сказал я еще спокойнее.

– Я знаю лишь, что он уехал. Это еще не повод для полицейского расследования.

Я встал. Мы обменялись недружелюбными взглядами. Я вышел.

## Глава 24


Она по–прежнему спала. Мой приход не разбудил ее. Она спала, как маленькая девочка, беззвучно, с безмятежным выражением лица. Я задержал на ней взгляд, потом закурил и вышел на кухню. Я поставил кофе на огонь, вернулся в комнату и сел на постель. Моя записка по–прежнему лежала на подушке рядом с ключами от машины.

Я нежно потряс ее. Она открыла глаза и заморгала.

– Который час? – спросила она, потягиваясь. – Господи, я спала как убитая.

– Пора одеваться. Кофе уже готов. Меня сейчас вызывали в полицию. Ваш тесть в городе, миссис Кинсолвинг. Она подскочила и впилась в меня глазами, не дыша, – Его как следует отшил капитан Алессандро, Он не сможет повредить тебе. Этого ты боялась?

– Он… он сказал, что произошло в Уэстфилде?

– Для этого он и приехал. Совершенный псих – того и гляди самому себе вцепится в глотку. А насчет этого… – ты это сделала или нет? То, что он говорит?

– Нет, – ее глаза яростно сверкнули.

– Сейчас это не играет роли, в любом случае. Но эта ночь меня не так бы радовала. Как дознался Митчелл?

– Он случайно оказался там или где–то рядом. Господи, газеты были полны этим в течение недель. Узнать меня было нетрудно. Разве в местных газетах об этом не писали?

– Наверное, писали, хотя бы из–за необычного исхода суда. Если писали, я пропустил. Наверно, кофе уже готов. Как ты пьешь?

– Черный, без сахара.

– Хорошо. У меня нет ни сливок, ни сахара. Почему ты назвалась Элеонорой Кинг? Нет, не надо отвечать. Я дурак. Конечно, старый Кинсолвинг знал твое девичье имя.

Я пошел на кухню и налил нам обоим по чашке кофе. Я подал ей кофе в постель, а сам сел в кресло. Мы посмотрели друг на друга и снова стали чужими. Она поставила чашку.

– Прекрасный кофе. А сейчас посмотри, пожалуйста, в другую сторону, пока я оденусь.

– Конечно. – Я взял книжку со стола и сделал вид, что читаю. Это был детектив, где описывалась какая–то мертвая голая женщина со следами пыток на теле. Тем временем Бетти ушла в ванную. Я бросил книжку прямо в корзину для бумаги, покольку помойного ведра под рукой не было. Потом я задумался о том, как по–разному ведут себя женщины в любви. Одни отдаются с такой самозабвенностью, как Элен Вермильи, что даже не думают о своем теле. Другие помнят и все время хотят прикрыться. Я вспомнил девушку в рассказе Анатоля Франса, которая настаивала на том, чтобы снять чулки. В чулках она чувствовала себя потаскушкой. Она была права.

Когда Бетти вышла из ванной, она выглядела как только что открывшаяся роза. Косметика – верх совершенства, глаза сияли, каждый волосок точно на своем месте.

– Отвези меня, пожалуйста, в отель. Я хочу поговорить с Кларком.

– Ты влюблена в него?

– Я думала, что я влюблена в тебя.

– Это был просто плач в ночи, – сказал я. – Не будем делать из этого сенсацию. Хочешь еще кофе?

– Нет, спасибо, только не натощак. Неужели ты никогда не влюблялся? Не хотел быть с одной женщиной изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год?

– Пошли.

– Как может такой жесткий человек быть таким нежным? – спросила она с удивлением в голосе.

– Если б я не был жестким, меня не было б в живых. Если бы я не мог быть нежным, мне бы не стоило быть в живых.

Я подал ей плащ, и мы вышли к машине. По пути в отель она молчала.

Когда мы приехали, я въехал на знакомую стоянку, вынул пять сложенных чеков из кармана и протянул ей.

– Надеюсь, они в последний раз переходят из рук в руки, – сказал я.Иначе их просто не примут к оплате. Она посмотрела на них, но не взяла.

– Я думала, это твой гонорар, – сказала она довольно резко.

– Не спорь, Бетти… Ты прекрасно понимаешь, что я не могу взять у тебя денег.

– После этой ночи?

– После ничего. Я просто не могу взять. Я ничего для тебя не сделал.

Что ты собираешься делать? Куда ты теперь двинешься? Сейчас? ты в безопасности.

– Не представляю. Что–нибудь придумаю.

– Ты влюблена в Брандона?

– Может быть.

– Он бывший гангстер. Он нанял бандита запугать Гобла. Этот бандит чуть не убил меня. Неужели ты можешь любить такого человека?

– Женщина любит мужчину. А не его работу. И, может, он этого не хотел.

– Прощай, Бетти. Я сделал все, что мог, но этого было мало.

Она медленно протянула руку и взяла чеки.

– По–моему, ты совсем шальной. По–моему, ты самый шальной человек на свете.

Она вышла из машины и удалилась быстрыми, как всегда, шагами.

## Глава 25


Я дал ей время пройти сквозь вестибюль и подняться в свой номер. Затем я сам вошел в гостиницу и вызвал мистера Кларка Брандона по внутреннему телефону. Явонен прошел мимо и глянул на меня сурово, но ничего не сказал.

Мне ответил мужской голос. Это был его голос.

– Мистер Брандон, вы меня не знаете, хотя мы вместе поднимались в лифте вчера утром. Меня зовут Филип Марлоу. Я частный детектив из Лос–Анджелеса и друг мисс Мэйфилд. Я бы хотел переговорить с вами, если у вас нашлось время.

– Я слыхал о вас, Марлоу. Но сейчас я на выходе. Как насчет коктейля в шесть вечера?

– Мне нужно возвращаться в Лос–Анджелес, мистер Брандон. Я вас не задержу.

– Хорошо, – сказал он нехотя. – Поднимитесь.

Он открыл дверь, большой, высокий, очень мускулистый мужчина. Он не протянул мне руки. Он отступил в сторону, и я вошел.

– Вы один, мистер Брандон?

– Конечно. Почему?

– Я бы не хотел, чтобы другие услышали то, что я хочу сказать.

– Что ж, скажите, и покончим с этим.

Он сел на стул и положил ноги на оттоманку. Он прикурил сигарету с золотым ободком от золотой зажигалки. Велика невидаль.

– Я приехал сюда по заданию одного адвоката из Лос–Анджелеса, чтобы выследить мисс Мэйфилд и сообщить, где она остановится. Я не знал, в чем дело: адвокат сказал, что и он не знает, но действует по поручению солидной юридической фирмы из Вашингтона.

– Вы следили за ней. Ну и что?

– Она установила контакт с Ларри Митчеллом или он с ней, и он смог поймать ее на крючок.

– И многих других женщин тоже, – сказал Брандо спокойно, – это было его ремеслом.

– Было?

Он глянул на меня пустыми холодными глазами.

– Что вы имеете в виду?

– Больше он этим не занимается. Его нет в живых.

– Я слышал, что он покинул отель и уехал в ее машине. Какое это имеет отношение ко мне?

– Вы не спросили меня, откуда я знаю, что его нет в живых?

– Слышь, Марлоу, – он стряхнул пепел с сигареты презрительным жестом.Может, мне на это наплевать. Перейди к тому, что меня касается, или проваливай.

– Я встретил здесь человека по имени Гобл, который назвался частным детективом из Канзас–Сити. По крайней мере так было написано на его визитных карточках. Гобл меня очень раздражал. Он постоянно следовал за мной. Он продолжал говорить о Митчелле. Я не мог понять, что он хочет. Затем при мне портье вручил вам анонимное письмо. Я видел, как вы читали его и перечитывали. Вы спросили портье, кто оставил его. Портье не знал. Вы даже выудили пустой конверт из урны, затем отправились наверх в явно испорченном настроении.

С Брандона понемножку слетал его гонор. Его голос стал резким.

– Ты слишком любопытен, мистер Частный Детектив. Не думал об этом?

– Дурацкий вопрос. Это мое ремесло.

– Лучше проваливай отсюда, пока ноги целы. Я засмеялся, и это задело его за живое. Он вскочил на ноги и подошел большими шагами ко мне.

– Слушай, приятель. Я в этом городе влиятельная фигура. Я не боюсь прохвостов вроде тебя. Вон!

– Не хотите услышать продолжение?

– Я сказал: вон! Я встал.

– Извините. Я старался поговорить с вами по–хорошему. И не думайте, что я пытаюсь вас шантажировать, как Гобл. Я этим не занимаюсь. Но, если вы меня выкинете, не выслушав, мне придется пойти к капитану Алессандро. Он выслушает.

Он долго пытался взять себя в руки. Затем любопытная усмешка появилась на его лице.

– Ну, положим, он выслушает. Ну и что? Я могу перевести его в другой округ одним телефонным звонком.

– Нет, не капитана Алессандро, Он не такой слабак. Сегодня утром он круто отшил Генри Кинсолвинга, а Генри Кинсолвинг не привык, чтоб его отшивали. Он просто сказал ему пару слов, и тот сломался. Вы думаете, что вы можете заставить его смириться? Вряд ли.

– Надо же, – сказал он, все еще ухмыляясь, – я когда–то знавал людей вроде тебя. Но я так долго жил здесь, я забыл, что их все еще производят.

Хорошо, я слушаю.

Он сел, вытащил еще одну сигарету с золотым ободком из портсигара и закурил.

– Сигарету?

– Нет, спасибо. Этот тип, Ричард Харвест, – это была ошибка. Ему такая работа не по зубам.

– Совсем не по зубам, Марлоу. Просто дешевый садист. Вот что получается, когда отвыкаешь от дела. Теряешь ясность суждения. Он мог запугать Гобла до полусмерти и не касаясь его пальцем. Зачем–то отвез его в твой номер – какой бред! Какой дилетант! Сейчас посмотри на него – ни на что не годен. Будет продавать карандаши на улице. Выпьем?

– Мы не в таких отношениях, Брандон. Дайте мне окончить. Ночью – той ночью, когда я установил контакт с Бетти Мэйфилд, той ночью, когда вы вытурили Митчелла из «Аквариума» – и очень славно вытурили, надо признать,Бетти пришла ко мне в «Ранчо Дескансадо». Тоже ваша собственность, я полагаю. Она сказала, что труп Митчелла лежит в шезлонге на ее балконе. Она сулила мне золотые горы, лишь бы я от него избавился. Я отправился туда – трупа на балконе не было. Поутру вахтер в гараже сказал мне, что Митчелл уехал на своей машине со всеми девятью чемоданами. Он расплатился по счету и заплатил за неделю вперед, чтобы оставить за собой номер. В тот же день его брошенная машина была найдена в каньоне Лос–Пенаскитос. Ни чемоданов, ни Митчелла.

Брандон сверлил меня глазами, но не говорил ни слова.

– Почему Бетти Мэйфилд боялась рассказать мне, что ее пугало? Потому что присяжные нашли ее виновной в убийстве – в Уэстфилде, Северная Каролина, – а затем вердикт был аннулирован судьей, имевшим такое право по законам Каролины. Но Генри Кинсолвинг, отец ее погибшего мужа, сказал, что он будет следовать за ней повсюду и что она нигде не найдет покоя. И вдруг она находит мертвеца на балконе. Если легавые узнают, вся история выплывет наружу. Она в страхе и смятении. Она думает, что два раза подряд ей не может повезти. Ведь присяжные нашли ее виновной.

Брандон сказал тихо:

– Он сломал себе шею. Он упал с моей террасы. Ей это было не по силам.

Выйдем. Я покажу.

Мы вышли на широкую солнечную террасу. Брандон прошагал к боковой стенке, я посмотрел вниз и увидел шезлонг на балконе Бетти Мэйфилд.

– Стенка не очень высокая, – сказал я, – тут легко упасть.

– Я того же мнения, – сказал Брандон спокойно. – Предположим, что он стоит так, – он стал спиной к стенке. Он свободно мог сесть на нее, Митчелл тоже был высоким. – И зазывает Бетти поближе, чтобы полапать ее, и она толкает его изо всех сил, и он летит вниз. И так выходит – по воле случая,что при падении он ломает шейные позвонки. Именно так умер и ее муж. Трудно ее винить, что она запаниковала.

– Я никого не виню, Брандон, даже вас.

Он отступил от стенки и молча посмотрел на море.

Затем он повернулся ко мне.

– Только в том, – сказал я, – что вы отделались от трупа Митчелла.

– Но как я мог это сделать?

– Вы и рыбак, кроме прочего. Готов биться об заклад, что здесь найдется крепкий длинный шнур. Вы сильный человек. Вы могли опуститься на балкон Бетти. Вы могли пропустить шнур под мышками Митчелла, у вас хватило бы сил опустить его вниз, в кусты. Затем вы могли взять ключ из его кармана, спуститься в его номер, собрать вещи и отнести вниз в гараж – или в лифте, или по лестнице. Пришлось бы сходить раза три – не страшно. Затем вы могли вывести «бьюик» из гаража, вы, наверно, знали, что вахтер – наркоман и что он не проболтается, зная, что вы знаете об этом. Затем вы могли бы подъехать на «бьюике» к трупу, сунуть его внутрь и уехать в каньон Лос–Пенаскитос.

Брандон желчно засмеялся.

– Вот почему я очутился в каньоне Лос–Пенаскитос с машиной, мертвецом и девятью чемоданами. Как я выбрался оттуда?

– На вертолете.

– Кто прислал вертолет?

– Вы. Пока на вертолеты не особенно обращают внимание, но начнут, потому что их становится все больше. Вы могли приказать, чтобы вам подали вертолет в каньон Лос–Пенаскитос, вы могли послать кого–нибудь подобрать летчика. Человек в вашем положении может сделать почти все на свете.

– А что потом?

– Вы загрузили труп Митчелла и его чемоданы в вертолет, вылетели в море, а когда вертолет парил над водой, вы могли выбросить труп и чемоданы и отправиться обратно в аэропорт. Чисто сработано.

Брандон громко рассмеялся – слишком громко. Смех звучал неестественно.

– Думаешь, я такой идиот, что пойду на это из–за бабы, которую я толком и не знаю?

– Холодно, Брандон. Вы это сделали для себя. Вы забываете Гобла. Гобл приехал из Канзас–Сити. Как и вы.

– Ну и что?

– Ничего. Но Гобл приехал не для того, чтобы прокатиться, и Митчелла он не искал, а он знал его раньше. Они вдвоем покумекали и решили, что нашли золотую жилу. Вы были их золотой жилой. Но Митчелл помер, и Гобл попытался провернуть дельце в одиночку. Он был мышью, бросившей вызов тигру. Но захотели бы вы объяснить, как Митчелл упал с вашей террасы? Выдержали бы вы расследование вашего прошлого? Для полиции было бы самым очевидным предположением, что вы столкнули Митчелла с террасы. И даже если бы они не смогли это доказать, что стало бы с вашим положением в Эсмеральде?

Он медленно прошелся по террасе туда и обратно. Он встал передо мной, его лицо было лишено всякого выражения.

– Я мог бы убить тебя, Марлоу. Страшное дело, я прожил здесь столько лет, и теперь я уже не тот, что был. Ты меня расколол. Мне нечего сказать в свою защиту, разве что убить тебя. Митчелл был гнусной тварью, он шантажировал женщин. Может, ты и прав по–своему, но я не испытываю раскаяния. И не исключено, поверь, все же не исключено, что я лез из кожи вон, чтобы помочь Бетти Мэйфилд. Не думаю, что ты поверишь, но это не исключено. Давай договоримся. Сколько?

– Сколько за что?

– За то, что не пойдешь в полицию.

– Я уже сказал, сколько. Ничего. Я просто хотел знать, что произошло. Я был примерно прав?

– Совершенно прав, Марлоу. Прямо в точку. Они еще, может, доберутся до меня.

– Может быть. Что ж, я сейчас уберусь с вашего пути. Как я сказал, я хочу вернуться в Лос–Анджелес. Мне могут предложить там какую–нибудь работенку. Жить–то надо, а?

– Позволь пожать тебе руку на прощание.

– Нет. Вы подослали убийцу. Это исключает вас из класса людей, с которыми я обмениваюсь рукопожатиями. Я был бы мертв, если бы не предчувствие.

– Я не посылал его на убийство, – Вы его наняли. Прощайте.

## Глава 26


Я вышел из лифта. Явонен, казалось, поджидал меня.

– Зайдем в бар, – сказал он, – мне нужно поговорить с вами.

Мы зашли в бар, где в этот час царила тишина. Мы сели за угловой столик. Явонен сказал тихо:

– Вы считаете меня сволочью, а?

– Нет, У вас свое ремесло. У меня свое. Я раздражал вас. Вы мне не доверяли. Это еще не делает вас сволочью.

– Я стараюсь защитить отель. Кого вы стараетесь защитить?

– Трудно сказать. Я просто кручусь вокруг и выставляю себя на посмешище. Зачастую я просто не справляюсь.

– Я слыхал – от капитана Алессандро. Если это не слишком личный вопрос, сколько вы получаете за такое дело?

– Ну, это был несколько необычный случай, майор. Получилось так, что я ничего не заработал.

– Отель заплатит вам пять тысяч долларов за защиту его интересов.

– Отель – в смысле Кларк Брандон?

– Надо думать. Он хозяин.

– Как сладко это звучит – пять тысяч долларов. Сладкий звук. Я буду внимать ему по пути в Лос–Анджелес.

Я встал.

– Куда послать чек, Марлоу?

– В Фонд помощи нуждающимся полицейским, например. Легавые много не зашибают. Когда они в беде, они обращаются в Фонд. Да, я думаю, Фонд помощи нуждающимся полицейским был бы вам благодарен за поддержу.

– Но не вы?

– Вы были майором в разведке. У вас наверняка было много возможностей погреть руки. Но вы все еще на жалованье. Полагаю, что мне пора в путь.

– Послушай, Марлоу. Не будь дураком. Я тебе скажу…

– Скажи самому себе. У тебя будет благодарная аудитория. Желаю удачи.

Я вышел из бара и сел в машину. Я поехал в «Дескансадо» и забрал свои шмотки, остановился у конторы расплатиться по счету. Джек и Л юс иль были на своих обычных местах. Люсиль улыбнулась мне.

Джек сказал:

– Никаких счетов, мистер Марлоу. Я получил указания. И мы просим прощения за прошлую ночь. Но наши извинения не так уж много стоят, а?

– Сколько я был бы должен?

– Не много. Может, долларов двенадцать.

Я положил деньги на конторку. Джек посмотрел на деньги и нахмурился.

– Я сказал, что никаких счетов, мистер Марлоу.

– Почему? Я занимал номер.

– Мистер Брандон…

– Некоторые люди никогда не научатся, а? Приятно было познакомиться с вами. Выпишите, пожалуйста, квитанцию. Эта сумма не облагается налогом.

## Глава 27


Я не спеша поехал в Лос–Анджелес. На Юкка–авеню я завел «олдс» в гараж и сунул нос в почтовый ящик. Как обычно, ничего. Я поднялся по длинной лестнице и отпер дверь. Все было на месте. Комната выглядела казенной и неуютной, как обычно. Я открыл окна и смешал себе коктейль на кухне. Я сел на диван и уставился в стену. Куда бы я ни пошел, что бы я ни делал, к этому мне суждено возвращаться, в эту бессмысленную комнату в бессмысленном доме.

Я поставил стакан на столик, не прикасаясь к содержимому. Алкоголь не мог мне помочь.

Зазвонил телефон. Я взял трубку и сказал пустым голосом:

– Говорит Марлоу.

– Мистер Филип Марлоу?

– Да.

– Вас вызывает Париж, мистер Марлоу. Я перезвоню вам через минуту.

Я медленно положил трубку. От слишком быстрой езды или от бессонницы у меня тряслись руки.

Оператор соединил нас через четверть часа.

– Париж на проводе, говорите, сэр. Если будут помехи, вызовите вашего оператора.

– Это Линда. Линда Лоринг. Ты помнишь меня, милый?

– Разве я мог забыть?

– Как ты?

– Устал – как всегда. Только что вернулся с очень изматывающего дела.

Как у тебя?

– Одиноко. Я старалась тебя забыть. Но я не в силах. Наша любовь была прекрасной.

– Это было полтора года назад. И длилось одну ночь. Что я могу сказать?

– Я была тебе верна. Не знаю, почему. В мире полно мужчин, но я была верна тебе.

– Я не был тебе верен, Линда. Я не думал, что когда–либо увижу тебя. Я не подозревал, что ты ожидала от меня верности.

– Я не ожидала и сейчас не ожидаю. Я просто хочу сказать, что я люблю тебя. Давай поженимся. Ты сказал, что наш брак не протянет и полугода. Но почему бы не рискнуть? Кто знает, он может оказаться нерушимым. Что еще должна сделать женщина, чтобы заполучить мужчину?

– Не знаю даже, зачем он ей. Мы живем в разных мирах. Ты богатая женщина, ты привыкла, чтобы тебя баловали. Я старый битюг с сомнительным будущим. Твой отец постарается, чтобы у меня и этого «будущего не было.

– Ты не боишься моего отца. Ты никого не боишься. Ты боишься только брака. Мой отец может узнать настоящего мужчину, если увидит. Прошу тебя, милый. Я в «Ритце». Я тебе немедля высылаю билет на самолет.

Я рассмеялся.

– Ты мне вышлешь билет? За кого ты меня принимаешь. Я тебе вышлю билет на самолет. Это дает тебе время передумать.

– Но, милый. Мне не нужно, чтоб ты посылал мне билет. У меня…

– Само собой. У тебя хватит денег на пятьсот билетов. Но это будет мой билет. Бери его или не прилетай.

– Я прилечу, милый. Я прилечу. Обними меня. Обними меня покрепче. Я не хочу владеть тобой. Никому это не Дано. Я только хочу любить тебя.

– Я буду здесь. Я всегда здесь.

– Сожми меня в своих объятиях.

Телефон щелкнул, связь прервалась.

Я потянулся за стаканом. Я оглядел вновь пустую комнату – пустоты не было. Звучал голос, возникла высокая, стройная, любимая женщина. На подушке в спальне покоилась темнокудрая голова. Мягкий, нежный аромат женщины, которая прижимается к тебе, мягкие губы, полузакрытые глаза.

Телефон вновь зазвонил. Я сказал:

– Да?

– Говорит Клайд Амни, адвокат. Я не получил от вас удовлетворительного отчета. Не для того я вам плачу, чтобы вы развлекались. Я требую полного отчета в том, что вы делали с тех пор, как вернулись в Эсмеральду.

– Развлекался как мог – за собственный счет.

Его голос повысился до крика:

– Я требую немедленного полного отчета. Иначе я позабочусь, чтобы вас лишили лицензии.

– У меня есть к вам предложение, мистер Амни, Поцелуйте–ка вы себя в задницу.

Вновь раздались яростные крики. Я повесил трубку. Почти немедленно телефон зазвонил снова.

Я почти не слышал звонка. В воздухе звучала музыка сфер.