# Антология зарубежного детектива-3

Джеймс Ридпат Кейн

Джеймс Кейн

Бабочка

Предисловие автора

Эта история возвращает меня к 1922 году, когда я находился под впечатлением от окрестностей реки Биг-Сэнди, и захотел непременно описать ее в романе о жизни горняков, действие которого разворачивалось бы на фоне этой «безобразной и суровой красоты». Я приехал туда, работал на шахтах, вживался в обстановку, что-то сочинял и выдумывал, но вернувшись обратно, понял, что еще не готов взяться за столь серьезный труд; и в самом деле, прошло еще целых десять лет, прежде, чем мне в голову снова пришла мысль о том, что я, пожалуй, смог бы написать роман, ибо тогда я, по крайней мере, уже уяснил себе, что задача это не из простых несмотря на то, что подавляющее большинство людей так не считает. Но тогда я действительно сел писать роман и вспомнил о своей прежней задумке — но только подробности тяжелого горняцкого труда меня уже больше не интересовали, ибо по своему личному опыту я уже знал, что данная тема, хоть и привлекает постоянно некоторых интеллектуалов, но является совершенно бесперспективной для романиста. Теперь мое внимание было приковано к гористой, поросшей лесами местности, ручьям с чистой, студеной водой, что журчат среди скал, и бесхитростным, милым обитателям маленьких деревушек, где почти ничего не изменилось еще со времен Дэниела Буна. И вот однажды в Калифорнии я познакомился с семьей из Кентукки, которой принадлежала придорожная закусочная. То, с какой неохотой они говорили о своем очаровательном маленьком мальчике, навело меня на мысль о том, что именно этот малыш и был причиной спешного отъезда из округа Харлан, и постепенно сюжет, родившийся в моем воображении, начал принимать более или менее законченные очертания. Вспомнил я так же и о необычном родимом пятне, характерном для одной из ветвей нашего рода, что тоже оказалось как нельзя кстати. Все получалось довольно жизненно: бесчестье девушки, жизнь в горной деревушке, откуда семье пришлось спешно уехать, отправившись в искать лучшей доли в Калифорнии, и именно это их путешествие, по моему замыслу, и должно было стать главной темой всего повествования; жалкое существование, жизнь в скорбях и лишениях на фоне всеобщего калифорнийского оптимизма и благополучия; в конце концов, одним ясным, солнечным днем, в закусочной появляется молодой человек, ставший виновником всех их несчастий, он заказывает омлет и оказывается лицом к лицу с разъяренным отцом обманутой им девушки.

Оставшись вполне доволен этой фабулой, в начале 1939 года я отправился в Хантингтон и там изъездил вдоль и поперек берега обоих притоков реки, совершая прогулки по знакомым местам, подбирая по дороге попутчиков, навещая друзей, подмечая изменения, произошедшие за время моего отсутствия, присматриваясь ко всему. Вернувшись на Запад, я начал писать, дело быстро продвигалось. И тут мистер Стейнбек издал свои «Гроздья гнева». Отказаться от уже начатого проекта было нелегко, но иного выхода у меня не было — по крайней мере, так мне тогда казалось — и я начал работать над чем-то еще. Мало-помалу, отголоски незаконченной книги начали проявляться в других произведениях: ресторан на пляже в «Милдред Пирс» («Mildred Pierce»), ныряльщики, достающие утопленника в «Милом обмане любви» («Love's Lovely Counterfeit»), мятущаяся душа в «Былом бесчестье» («Past All Dishonour»), загнанный в угол, обреченный человек, спешащий изложить на бумаге свои откровения, прежде, чем случится неизбежное — хотя к этому приему я прибегал и раньше, так как зачастую его выбор бывает продиктован столь любимым мною повествованием от первого лица.

Но прошлым летом, когда рукопись «Былого бесчестья» находилась на рассмотрении у различных экспертов, которые должны были одобрить ее, прежде, чем она попадет к издателю, я на какое-то время остался не у дел. И тогда от нечего делать я принялся пересказывать «Бабочку» одному своему знакомому, который внимательно меня выслушал, потом еще какое-то время молча раздумывал над услышанным, а затем как-то странно посмотрел на меня и сказал:

— Теперь я понимаю, почему литераторы так редко пишут про инцест.

— Почему же?

— А потому, что такое происходит сплошь и рядом, но только не на деле, а в мыслях. Отцы влюбляются в собственных дочерей. Ты точно подметил в своей «Серенаде» про пять процентов первобытности, присущей каждому человеку вне зависимости от того, насколько мужественным он сам себя ощущает. Но только если отец при этом является еще и писателем и сочиняет историю про инцест, то ему так и не удается побороть в себе страх того, что произведение может получиться чересчур правдоподобным, и тогда все его друзья и знакомые тут же догадаются о его тайных желаниях. Но ведь у тебя нет детей, и лично я считаю, что ты совершил большую глупость, бросив эту книгу.

— Если после переезда семьи Джод, мне придется еще и семейство Тайлера отправить в путешествие, то я этого просто не переживу.

— Честно говоря, если тебя интересует мое мнение, лично я считаю, что переезд семейства Тайлер — это просто скука несусветная и редкостная чушь, а все эти их калифорнийские злоключения и того хуже, и со временем, ты наверняка сам вычеркнул бы их — здесь просматривается вопиющие противоречие между твоим описанием их потухших взоров и твоими же описаниями великолепных пейзажей. В основе этого произведения лежит история человека, влюбленного в свою собственную дочь, так что чем дольше действие будет развиваться в глуши, близ горного ручья, где это выглядит весьма правдоподобно, тем лучше. Ты только подумай, от чего ты хочешь отказаться в угоду проклятой калифорнийской жаре. У меня просто волосы встали дыбом, когда ты рассказал мне о той заброшенной шахте, и ведь она тоже является своего рода символом нравственного падения этого парня. А что может дать тебе Калифорния? Калифорния — это сплошное самодовольство и благополучие. Возможно, это и неплохо, но только не для этого произведения. Так что приступай к работе, и скоро сможешь выпустить хорошую книгу.

Итак, я снова взялся за перо, и дело стало продвигаться. Сначала довольно медленно, но потом все быстрее. Мне пришлось прерваться ненадолго, чтобы внести изменения в «Былое бесчестье», но вскоре я возобновил работу, и вот наконец, после многочисленных правок и доработок, рукопись все же была переписана начисто. Должен признаться, что перечитав ее еще раз, после того, как была сделана окончательная правка, эта книга принесла мне большее удовлетворение, чем я обычно испытываю от своей работы, и тем не менее мне хотелось бы разъяснить свою позицию; ибо большинство читателей ассоциируют меня с Западом, забывая, или, возможно, попросту не зная, что до приезда в Калифорнию я начинал свою журналистскую карьеру на Востоке. К тому же множество измышлений обо мне, появившихся в печати в последнее время, привели меня к мысли о необходимости отказаться от того позитивизма, что вошел у меня в привычку еще со времени работы в газете и стать менее скрытным. В редакции мы отдаем предпочтение позитивным статьям перед негативными; ненавидим публиковать опровержения, а когда такая необходимость все же возникает, обычно стараемся сделать это как можно более кратко, отделавшись по возможности всего несколькими строчками. Так что когда в печати обо мне начали появляться ложные, хотя и не всегда лишенные смысла предположения, я предпочел оставить их без внимания, так как имевшийся у меня опыт участия в разного рода дискуссиях придал моей писательской шкуре необходимую прочность и научил не обращать внимания на разные мелкие выпады в мой адрес и не расстраиваться понапрасну из-за них. Но когда эти измышления появляются с завидной регулярностью, а я по-прежнему никак не реагирую на них и ничего не опровергаю, то в том, что в конце концов они будут приняты за неоспоримый факт, из которого затем могут быть сделаны далеко идущие выводы, мне придется винить лишь самого себя. Так что, возможно, сейчас самое время обсудить некоторые из них и, разобравшись, что к чему, сделать выбор в пользу истины.

Я не принадлежу ни к одной из литературных школ, ни «крутого детектива», ни к какой-либо другой, и по моему глубокому убеждению все эти так называемый «школы» существуют по большей части лишь в воображении критиков и не имеют практически никакого отношения к реальности. Молодые писатели часто подражают стилю какого-нибудь известного и любимого ими писателя, как, например, поступал и я, отправляя своему брату письма в духе «Ты же меня знаешь, Эл», с той лишь разницей, что главными действующими лицами этих опусов были не бейсболисты, а армейские сержанты образца 1918 года. Мы замечательно копировали Ларднера, и отголоски тех литературных упражнений можно найти в моей книге «Наше правительство», первый набросок которого был написан в 1924 году для «Американ меркьюри». И все же настоящий писатель не может написать полноценную книгу, постоянно оглядываясь на кого-то, точно так же, как женщина не может родить ребенка, просто поглядев на другую женщину с малышом на руках. Это сугубо интимный процесс, и плод вынашивается внутриутробно, где он надежно изолирован от всякого рода «внешних» влияний. Литературные школы не помогают романисту, но зато они оказывают большую помощь критикам; пользуясь системой упрощений, являющейся составной частью гипотетической школы, критик получает возможность навешивать ярлыки по своему усмотрению, и хотя за всю свою жизнь я не прочитал и двух десятков страниц Дэшилла Хэмметта, мистер Клифтон Фейдиман может свободно рассуждать о моем стиле «под Хэмметта» и радоваться собственной проницательности. В таком случае я намерен сделать заявление от лица всех писателей, и вот что мне хочется сказать этим горе-судьям по поводу их иллюзии «критической оценки» и убежденности в исключительной правдивости их дурацких суждений: Вы слишком наивны. И не имеете никакого понятия о нашей работе. Мы не говорим себе, что если какой-то удачливый парень сделал это так, то и мы все тоже будем повторять вслед за ним, и урвем себе кусочек славы. Каждому из нас приходится жить своим умом, каждый за себя, а иначе ничего не добиться.

Я ничем не обязан мистеру Эрнесту Хемингуэю, кроме, пожалуй, удовольствия, полученного мною от прочтения его книг, иначе в противном случае я признал бы свой долг, как мне уже приходилось признавать прочие долги, главным образом по части теории, являвшиеся для меня в то время важными и насущными, и оставшимися таковыми до сих пор. Я так и не понял, что именно я должен был перенять у него, хотя одно знаю точно: к содержанию это не имеет никакого отношения, ибо трудно представить себе двух более непохожих в этом смысле людей. Он пишет о бесконечных испытаниях, ниспосылаемых человеку Богом, эта тема его трудами преображается в величественные, классические храмы, но использовать ее я при всем желании не смог бы. Я, насколько мне дано судить о собственной душевной организации, пишу о желании, которое в конце концов сбывается, и данная концепция представляется мне необычайно волнующей. Конечно, желание тоже должно быть не простым, а каким-нибудь из ряда вон выходящим; ибо какой интерес писать о том, что кому-то просто хочется пить. Мне кажется, что мои произведения имеют свойство открывать некий запретный сундучок, и именно это, а вовсе не насилие и секс, придает им особую динамичность, на которую так часто обращают внимание критики. Они аппелируют прежде всего к сознанию, и читатель оказывается заинтригован, в какой-то момент понимая, что персонажи не могут осуществить именно это конкретное желание и остаться в живых. Читателем движет любопытство, ему не терпится узнать, что из всего этого выйдет, Так что если я кому-то и уподобляюсь, так это Пандоре, первой женщине, по мнению греков, эта самонадеянная мысль доставляет мне удовольствие и зачастую помогает думать.

И уж тем более я не вижу никакого сходства в манере, кроме, может быть, того обстоятельства, что каждый из нас обладает прекрасным слухом, и обоих нас коробит всякого рода напыщенности, помпезности или же занудной литературности. В наших книгах люди говорят так, как они разговаривают в обычной жизни, и так как некоторые из них вращаются отнюдь не в высших кругах общества, то неудивительно, что и говорят они примерно одинаково. Но опять же и здесь тоже существует разница в подходе. Он использует не вполне приличные слова (ну да, те, что имеют отношение к функциям человеческого тела); я же не делаю этого никогда. Мы отвергаем многое из того, что подсказывает нам наш слух, особенно в части произношения, которое лично я никогда не выделяю особо, за исключением тех ситуаций, когда персонаж иностранец, и для пущей выразительности образа мне приходится использовать фразы на его языке или их упрощенную форму. Мы весьма требовательно относимся к тому, что представляем на суд читателей, и руководствуемся принципом Марка Твена, утверждавшего, что писать нужно просто и доходчиво, ведя повествование от первого лица вне зависимости от того, излагает ли персонаж свои мысли устно или на бумаге, не обходя вниманием мелкие детали, которые также должны соответствовать. Мы оба свели до минимума всякого рода «он сказал» и «с усмешкой ответила она», хотя я пошел в этом несколько дальше, чем он, сократив и это минимальное число и, как правило, позволяя себе «он сказал» лишь в начале диалога, который затем уже ничем не перебивается. Ибо когда я начал работать над книгой «Почтальон всегда звонит дважды», бесконечное «он сказал» и «она сказала», казалось, было пределом Чэмберса в этом направлении и делало чтение утомительно монотонным. И тогда я подумал: А зачем, собственно, вся эта «говорильня»? Да и кому захочется продираться сквозь такой частокол кавычек? Итак, если бы мне представилась возможность выступить с обращением к своим коллегам-литераторам, то я сказал бы следующее: Настало время выкинуть на помойку и забыть раз и навсегда обо всем этом дурацком, чудовищном вздоре, на котором зиждется талант любого редакционного секретаря. Если Джейк должен, «зловеще сверкая глазами», угрожать Гарольду, то, уверяю вас, читателю будет куда интереснее, если этот зловещий блеск (разумеется, в разумных пределах) найдет свое отражение в речи персонажа.

Конечно, я допускаю, что даже подобное сходство между мной и мистером Хемингуэем свидетельствует о некоторой творческой истощенности каждого из нас и может быть расценено теми, кто привык мыслить категориями школ, как доказательство того, что я, в некотором роде, пошел по его стопам. Возможно, сторонники этой теории и будут разочарованы, но, хотя мой первый роман вышел лишь в 1933 году, а он к тому времени уже был романистом с десятилетнем стажем, я все-таки старше его на шесть лет и двадцать один день, и к тому моменту, как он вообще возник на литературном горизонте, на моем счету уже было огромное количество газетных и журнальных публикаций, включая диалоговые зарисовки, рассказы и одна поставленная пьеса. Мой рассказ «Пастораль», который вы, возможно, уже встретили на страницах этого издания, был написан в 1927 году, а его произведение я впервые прочел, когда в 1928 году вышла книга «Мужчины без женщин». Но все-таки тот его стиль во многом схож с тем, как я пишу сейчас. Заканчивая излагать свои взгляды по данному вопросу, хочу лишь добавить, что хотя для простоты изложения я и позволил употребить себе дружеское «мы», однако у меня нет намерений опускаться до фамильярности и уж тем более претендовать на некое равенство. Мне прекрасно известно, что это литературный Монблан, в то время, как мое скромное произведение в лучшем случае тянет лишь на роль предгорья. Пусть оно не поражает воображение своим размахом, но оно получилось таким, каким я его и замышлял, и мне доставляет удовольствие тот факт, что оно обладает целым рядом преимуществ, присущих обычно малым литературным формам: Оно активно переводится на другие языки, так что теперь его знают во всем мире; сюжет легко запоминается, он доступен для пересказа и таким образом из года в год остается на слуху; я не испытываю недостатка в заслуженной известности, и подобная ситуация меня вполне устраивает.

Вопреки сложившейся в последнее время тенденции, я не слишком близок к киноиндустрии, и мои попытки работать на этом поприще не имели особого успеха. Да, действительно, экранизации некоторых из моих произведений имели ошеломляющий успех, и обычно мне не составляет труда получить эту хорошо оплачиваемую работу. Я многое почерпнул из фильмов, по большей части это были различные технические приемы и трюки. И все же за четыре года, а то и больше, что я провел на съемочных площадках, я получил лишь скромные отчисления за три сценария. Киношники любят, когда я работаю с ними, считая меня полезным для разрешения различных проблем со сценариями, и обычно считают, что я честно отрабатываю свои деньги. Но вот мои сценарии они почему-то не ставят. Мои романы — да, но только после того, как их переработают другие писатели. А это уже совсем не то, что было изначально предоставлено мною в их распоряжение. Ни я, ни они не знаем, почему так происходит, ибо, как я уже сказал, среди них у меня есть немало друзей, так что мы свободно и без обид обсуждаем эту загадку. Возможно, дело в том, что фильмы просто не занимают меня ни с интеллектуальной, ни с эстетической точек зрения. Во всяком случае, мне доставляет гораздо больше удовольствия видеть свои творения на бумаге, чем на экране. Я знаком с техническими приемами, применяемыми для съемок, и даже разбираюсь в них, но прочувствовать этого мне не дано. Равно как я никогда, за исключением лишь одного случая, не руководствовался ими при написании романа. Тем единственным исключением был «Милый обман любви», который, как мне всегда казалось, является отличным сюжетом для фильма, и я довольно неплохо справился со своей задачей. Весь тираж так и не был распродан, и кое-где его все еще можно увидеть в продаже, так что примите это к сведению, если вам нужен хороший, но чуть уцененный роман. Все мои романы имели проблемы с цензурой, и я предвидел это, когда еще только их писал, однако намеренно не стал ничего менять или переделывать в угоду студиям. Так, в «Былом бесчестье», а существовало по крайней мере четыре варианта сценария, девушка не была проституткой; ее было предложено сделать племянницей содержательницы борделя, и все четыре варианта не выдерживали никакой критики. И затем я был вынужден признаться самому себе в том, что весь смысл и состоит в том, чтобы она сама была представительницей древней профессии. Я понимал, что этот красный фонарь над дверью может запросто стоить мне доходов от продажи картины, и так оно и вышло; тем не менее, я все же оставил его, благодаря чему судьба книги сложилась совершенно иначе.

Теперь к вопросу о том, что, как утверждают некоторые восточные критики, я, говоря словами одного из них, «был заживо сожран киноиндустрией»; однако больше всего меня покоробило заявление, будто бы все свои изыскания я провожу в кинозалах, и что якобы данный роман является лишь предварительным наброском для будущего фильма. Меня обвинили в том, что в речи персонажей встречаются анахронизмы, хотя ни одного конкретного примера так и не было приведено, а также допущен целый ряд фактических ошибок, как следствие моей некомпетентности. Что ж, как и другие писатели, я тоже провожу определенную исследовательскую работу: выезжаю на место, подолгу просиживаю в библиотеках, перелистываю подшивки старых газет, собирая по крупицам информацию, необходимую для моего произведения. В случае с «Былым бесчестьем», мне пришлось поработать в библиотеках Хантингтона, Лос-Анджелеса, Сакраменто, Рино и Вирджинии-Сити; в «Официальной хронике войны с мятежниками», опубликованной Военным ведомством, у меня даже есть свои излюбленные места, равно как пользовался я и разнообразными справочниками, историческими документами, газетами и подлинными дневниками, сохранившимися с 60-х годов прошлого столетия. Для точности воспроизведения речи я прочитал сотни страниц расшифровок стенограмм свидетельств очевидцев, выступавших перед комитетами тогдашнего Конгресса, и в дополнение к этому перечитал еще на всякий случай записи президента Гранта, но не мемуары, подлинность которых в некоторых случаях весьма сомнительна, а его письма, и особенно длинный доклад в части I тома XXXIV «Официальных хроник», что вне всякого сомнения был написан им лично примерно в то же время, когда происходят события, описываемые в моей книге. Это была своего рода проверка. Мне хотелось еще раз убедиться, что этот сжатый, сдержанный слог, который я задумал использовать для Роджера Дювалла, имел письменное подтверждение в документах того времени. Грант, конечно, кажется таким же современным, как и Эйзенхауэр; действительно, на основании прочитанного я пришел к выводу, что бытующее мнение о том, что для середины прошлого столетия были характерны какие-то особые и витиеватые обороты речи, на что, похоже, и указывали некоторые из моих критиков, является не более, чем заблуждением. Те люди говорили так же, как говорим мы сейчас. Просто некоторые слова употреблялись ими в несколько иных значениях. Так, например, они говорили «лощеный» там, где мы сказали бы «полированный»; они говорили «исцелиться», а мы сказали бы «выздороветь»; они «занимали» врага в тех случаях, где мы постарались бы «отвлечь его внимание». Однако, в целом они говорили вполне современно, и я подумал, что читателю наших дней будет небезынтересно узнать поподробнее о том мире, о существовании которого он, возможно, и не подозревал. И то, что моя компетентность была поставлена под сомнение, а также выдвинутое предположение о том, что весь фактический материал почерпнут мною исключительно из кинофильмов, мягко говоря, неприятно меня поразило. Западные же литературные обозреватели, некоторые из которых являются специалистами по Неваде вообще, и «серебряной лихорадке» в частности, с уважением и пониманием отнеслись к моим трудам и довольно высоко оценили их результат; они сумели точно понять, что именно я пытался сделать, и некоторые из них обратили особое внимание на то обстоятельство, что наконец-то появилось произведение, где горняки занимаются своим непосредственным делом, то есть работают в шахтах, а не являются просто безликой массовкой для сцен в салуне. И они не только трудятся в шахтах, но и занимаются решением многочисленных проблем, создают свои союзы, а еще едят, пьют и спят, как это делали настоящие шахтеры, жившие тогда в той местности. Должен признаться, я пребывал в некотором замешательстве, но я просто не могу не поправить их, и именно поэтому прошу вас отнестись снисходительно к подобной лаконичности.

Итак, что касается Джесса Тайлера, Биг-Сэнди и шахты: Река впадает в Огайо недалеко от Хантингтона, штат Западная Вирджиния, и в нескольких милях от устья разделяется на два притока: Левайсу, что протекает по востоку Кентукки, и Таг, который вместе с Биг-Сэнди образует границу между Кентукки и Западной Вирджинией. Городам я дал вымышленные названия, но они существуют на самом деле. Это самые обычные, ничем не приметные города, каких много на обеим сторонам от реки. Да, я действительно добывал уголь в шахте, гнал самогон, а также видел девушку в розовом платье и даже видел, как она его снимает. Мне пятьдесят четыре года, вес двести двадцать фунтов, у меня внешность главного инспектора транспортного концерна, занимающегося перевозкой грузов на дальние расстояния. Я убежденный демократ. И люблю выпить.

Джеймс М.Кейн

Лос-Анджелес, Калифорния

6 августа 1946

## Глава 1


Когда я вернулся домой с поля, она сидела на ступеньке крыльца и, закинув ногу на ногу, старательно вытряхивала из туфли набившийся туда песок. Рядом на земле стоял чемодан. Увидев меня, она рассмеялась, и я почувствовал, что краснею. Мне было неловко оттого, что она заметила, как я откровенно таращусь на нее, и потому, прибавив шагу, я поспешно направился в хлев. Привычно занявшись дойкой, я, тем не менее, то и дело поглядывал в ее сторону и видел, как она встала и прошлась по участку, разглядывая мои деревья, мое кукурузное поле и мою хижину, а затем подошла к ручью и, немного полюбовавшись пейзажем, бросила в воду камешек. На вид ей было лет девятнадцать-двадцать, невысокая, светловолосая, с голубыми глазами и красивой фигурой. Одета она была лучше, чем могло позволить себе большинство местных девушек, хоть наряд ее и был слегка запылен, как если бы ей пришлось подниматься сюда пешком от самого шоссе, по которому ходил автобус. Но если она заблудилась и зашла, чтобы спросить дорогу, то почему до сих пор так и не сказала, что ей здесь надо? А если дело совсем не в этом, то почему она принесла с собой чемодан? Когда я управился с дойкой, на улице уже почти совсем стемнело, и тогда, взяв подойники с молоком, я вышел из хлева и направился к ней.

— Как поживаете, мисс?

— Ой, привет.

— Что вам угодно?

— Ну как я могу вам ответить, если еще даже не знаю, что вы мне можете предложить?

Она рассмеялась, и я почувствовал, что снова начинаю краснеть, ибо по тому, каким тоном и с каким видом это было сказано, было ясно, что за этими словами скрывается некая двусмысленность.

— Послушайте, мисс, наверное, произошла какая-то ошибка. Мне кажется, вы просто ошиблись адресом. Вы меня с кем-то путаете.

— Нет, мне нужны именно вы.

— Вы видите меня впервые в жизни, так откуда же такая уверенность?

— А может быть, я видела вашу фотографию.

— Тогда, может быть, вы знаете, как меня зовут?

— Конечно, знаю. Вас зовут Джесс Тайлер.

— … Послушайте, я вас уже спросил, что вам здесь надо?

— А я вам уже ответила, откуда мне знать?… Вот если бы вы пригласили меня остаться у вас, дали бы мне время оглядеться, возможно, тогда я, пожалуй, и смогла бы выбрать что-нибудь для себя.

— Знаете, я не люблю дурацкие розыгрыши.

— А с чего вы взяли, что я вас разыгрываю?

Она подошла к колонке, взяла стоявшую там кружку, и вернулась обратно, к тому месту, где я поставил молоко.

— Я вижу, по крайней мере, одну вещь из того, что мне хотелось получить прямо сейчас.

— Это молоко только что из-под коровы, оно еще не охлаждено.

— А мне и нравится такое — теплое, с пеной.

Она зачерпнула кружку молока из подойника, отпила небольшой глоток, а потом открыла рот и опрокинула в него содержимое кружки, залпом глотая молоко. Однако, тоненькая струйка его все же вытекла и побежала по подбородку.

— Если бы кое-кто вместо того, чтобы стоять, как истукан, высунул язык, то он смог бы запросто остановить этот потоп у меня на подбородке.

Я неловко вытер молочные капли тыльной стороной своей ладони, и в ее глазах появился насмешливый взгляд. Наверное, я производил впечатление неуклюжего недотепы.

— И все-таки, может быть, вы потрудитесь объяснить, какое у вас ко мне дело?

— А сами вы не догадываетесь? Кстати, сейчас уже довольно поздно, время ужинать, и я с удовольствием бы съела чего-нибудь.

— Голодным от меня еще никто не уходил.

— Об этом я уже весьма наслышана.

— От кого?

— А вы разве не знаете?

— Нет, понятия не имею.

— Ну тогда идемте ужинать.

Моя хижина сложена из бревен, но она находится в гораздо лучшем состоянии, чем все остальные, потому что она всегда принадлежала моей семье, а мы люди приличные, а не какие-то там бродяги и голодранцы, как большинство местных. Мебель, можно сказать, старинная; если верить датам, вырезанным на стульях, то им уже более сотни лет, но вот штукатурка, побелка и подводка фундамента под стены — это уже моя работа. Кое-какие вещи перекочевали ко мне в ходе ликвидации шахтерского поселка, когда люди уезжали отсюда, бросая на старом месте ставший ненужным скарб. Особенно в этом смысле меня порадовал управляющий, отдавший мне сразу четыре лоскутных коврика. В то время, пока я занимался приготовлением ужина, она расхаживала по комнате, ко всему приглядываясь и с любопытством рассматривая каждую вещь: картины, скамьи у камина, огороженный железной решеткой угол для дров, стулья, вязанные салфеточки; затем опустилась на колени и провела рукой по половице, потому что пол в моей хижине сделан из сосновых досок, к тому же каждую неделю я тщательно мою его и тру мелким речным песком, благодаря чему он остается белым, как снег и шелковисто-гладким на ощупь. Затем она вышла в дальнюю комнату, и проделала там то же самое. Зайдя в пристройку, где я стоял у плиты, незнакомка остановилась, вдыхая трепещущими ноздрями витавшие в воздухе аппетитные ароматы готовящейся еды. И глядя на ее вздернутый носик, я подумал, что знаю, кто она такая, или, по крайней мере, догадываюсь.

— Кстати, вы из семейки Морган.

— С чего вы это взяли?

— Между вами есть внешнее сходство. Они все похожи между собой, как будто вылеплены с одной формы.

— По тому, как вы это сказали, гордиться тут особенно нечем.

— Я не выражал никакого отношения. Просто констатировал факт.

— И все же, наверное, никто из мужчин не пылает любовью к родственникам жены.

— Отчего же, если он любит свою жену…

— А разве вы не любили Белл?

— Любил. Но это было очень давно.

— И что произошло потом?

— А потом она убила мою любовь.

— Это как же?

— Я не хочу говорить об этом.

— Это как-то связано с другими мужчинами?

— И с ними тоже.

— И из-за этого вы ее прогнали?

— Ничего подобного. Она сама ушла от меня.

— Это произошло после того, как закрыли шахту?

— После того, как закрыли шахту, и из поселка начали уезжать. Семифутовый пласт лучшего в этом районе угля окончательно сошел на нет, превратившись в жалкую шестидюймовую прослойку, не подлежащую разработке. Целый год двадцать или тридцать человек самых настойчивых и упорных из нас продолжали долбить скалу, прокладывая штольни в надежде на то, что пласт снова начнет увеличиваться, мы даже углубили шахту, так что если бы угольный пласт вклинивался бы в породу, то мы бы это обнаружили. Мы так ничего и не нашли, а люди на протяжении всего этого времени продолжали разъезжаться, и она сказала, что вид пустых хижин действует ей на нервы. Затем сюда подогнали грузовики, погрузили на них разобранные хижины и увезли их на шахту № 5, что находится близ Карбон-Сити. Таким же манером увезли церковь, магазин, надшахтные сооружения, рельсы узкоколейки и все остальное, так что вскоре действовать на нервы было уже решительно нечему. А потом уехала и она.

— Наверное, ей просто хотелось находиться среди людей.

— Наверное, ей много чего хотелось.

— Похоже, вы очень обижены на нее?

— Я же уже сказал, что не хочу говорить об этом.

— И что, с тех пор вы так больше и не встречались?

— Нет, больше мы не виделись.

— А с детьми?

— И с детьми тоже. Ведь она забрала их с собой.

— А вам хотелось бы их увидеть?

— Иногда я думаю о них. Особенно о малышке Кейди. Джейн, она вся пошла в мою бабушку, такая же серьезная и рассудительная. Но вот Кейди — очаровательное, непоседливое существо, сама непосредственность.

— А вы знаете, где они живут?

— Да, знаю.

Мы поужинали мамалыгой с цыпленком, которого я зарезал накануне, а после того, как с едой было покончено, она помогла мне вымыть посуду, и это заняло совсем немного времени. Затем моя гостья изъявила желание поглядеть, где раньше была шахта и горняцкий поселок, так что мы совершили небольшую прогулку под луной, и я показал ей, где и что находилось. После этого мы снова вернулись ко мне, и я показал ей свои делянки, засаженные кукурузой, а также свинарник, конюшню и хлев, пояснив заодно, что так как мой участок находился вне владений компании, то, еще работая на шахте, я не только был избавлен от необходимости платить им аренду, но и имел к тому же небольшой приработок, продавая в поселке жаренную кукурузу и прочую снедь. Ведь у меня все это стоило гораздо дешевле, чем в местном магазинчике.

— И после того, как поселок разъехался, вы купили эти земли?

— Нет, ничего я не покупал.

— Но разве это не ваша кукуруза растет вон там?

— Вообще-то, моя.

— Так вы что, взяли у них поле в аренду?

— Да нет. Я просто взял и посеял на нем кукурузу.

— И хотите сказать, что им на это наплевать?

— Вообще-то, раз в год они наведываются сюда, приказывают мне убираться и грозят всяческими карами. Твердят все о каком-то законе, не помню точно, о каком. Наверное, все еще никак не могут смириться с тем, что у меня здесь есть все права.

— И как вы поступаете тогда?

— А никак. Просто разворачиваюсь и ухожу. И больше тут не появляюсь. В течение следующего часа.

— Так они что, позволяют вам пользоваться землей за просто так?

— Ну, вообще-то, я оказываю им кое-какие услуги. Так, по мелочи. Первое время, когда они только-только начинали перебираться отсюда и еще не успели вывезти оборудование с шахты, то я приглядывал за ним. Или же в суматохе переезда подчас забывали кое-где в штольнях динамит. Если бы потом гору размыло, то все это могло бы свалиться кому-нибудь на голову, и тогда компанию затаскали бы по судам. А я находил такие места и сам их разминировал, или же сообщал им о находке. Так что они относятся ко мне довольно неплохо.

— Да уж, и в самом деле.

* * *

Мы стояли под яблонями, и она коснулась моей руки своими изящными пальчиками.

— Мисс, лучше бы вам так не шутить.

— Почему же, мистер?

— Как по-вашему, сколько мне лет?

— Я знаю, сколько вам лет. Вам сорок два года.

— Что ж, возможно, в вашем представлении сорокадвухлетний мужчина — это уже глубокий старик, но лично я себя таковым не считаю. Так что, если вы не будете вести себя более осмотрительно, то последствия могут оказаться самыми плачевными.

— Если я сама не захочу, ничего такого не случится.

— Если ваша фамилия «Морган», то вы захотите.

— Даже с вами?

— А что? С родственником даже еще лучше. Все-таки не чужой человек…

— А если ваша фамилия «Тайлер», то вы обязательно затаитесь в лощине, дождетесь пока кое-кто пройдет мимо вас, а затем выстрелите ему в спину.

— Я никогда ни в кого не стрелял.

— Но ведь мы просто разговариваем про фамилии, не так ли? Некоторым людям имя дано для одного, другим — для другого.

— Я имел в виду лишь то, что склонность к некоторым поступкам бывает заложена у человека в крови.

— Вот и я говорю, что дело только в крови, в ней одной.

— И если это так, то вам лучше постараться перебороть это в себе?

— Чего ради?

— Если вы сама не можете этого понять, то уже никто вам объяснить не сможет.

— А может быть я уже пробовала бороться. И ничего этим не добилась. Может быть, я уже устала от борьбы. Может быть, мне просто хочется вырваться. Может быть, я хочу просто быть плохой.

— Ну, это уже не разговор…

— Да, не разговор. А единственный выход.

* * *

По возвращении в хижину, я сказал, что ей лучше уехать. Велел собрать вещи и пообещал отвезти ее туда, куда скажет, на своем стареньком грузовичке, на котором обычно перевожу грузы. Она вышла в дальнюю комнату, где стоял ее чемодан, и какое-то время не появлялась оттуда. Когда же моя гостью наконец вышла обратно в гостиную, то оказалось, что она успела переодеться, сняв платье и нарядившись в ночную рубашку, халат и тапочки. Я хотел было возразить, но так и не смог проронить ни звука. Она опустилась на скамейку рядом со мной и положила голову мне на плечо.

— Не прогоняй меня.

— Ты должна уехать.

— Я не переживу этого.

И внезапно она расплакалась, обняла меня руками за шею и принялась рассказывать о том, что ей пришлось пережить, и что я должен, просто обязан ей помочь. Затем, немного успокоившись, спросила:

— Неужели ты так и не узнал меня?

— Нет, я же уже три раза сказал тебе, что я тебя не знаю.

— Я — Кейди.

— … Кто?

— Твоя малышка Кейди. Та, которую ты так любишь.

Если бы я только мог написать, как я заключил ее в свои объятия и сказал, что она теперь обязательно должна остаться со мной, потому что она моя дочь, и что я готов на все ради того, чтобы помочь ей и сделать ее счастливой, то я бы так и сделал, ибо последующие события могли бы поставить под сомнение чистоту моих первоначальных намерений, как если бы я совершенно не отдавал себе отчета в своих действиях. Но только все это было не так. Я обнял ее, сказал, чтобы она оставалась, уступил ей дальнюю комнату, а сам забрал свои одеяла и ушел спать а сарай, где у меня стояла еще одна койка. Но все это время сердце бешено колотилось у меня груди, и все это время я понимал, что она знает, какие чувства я испытываю к ней, и ей нет до этого ровным счетом никакого дела.

## Глава 2


— И все-таки, что с тобой случилось?

— В каком смысле?

— Это все за-за мужчины, да?

— Если его можно назвать мужчиной.

— Но что он тебе сделал?

— Он бросил меня.

— А еще что?

— Больше ничего.

Это было погожее воскресное утро, она сидела на крылечке, греясь на солнышке, и на ней было все то же розовое льняное платьице, которое она надела специально для того, чтобы помочь мне покормить скотину. Я пробормотал что-то насчет того, что мне очень жаль, и поспешил перевести разговор на другую тему, заведя речь о том, чего нового в Блаунте, где Белл была хозяйкой пансиона, в котором жили рабочие с шахты Льюэлин № 3. Но затем она вдруг передумала и пожелала продолжить прервавшуюся было беседу.

— Хотя нет, это не все. Далеко не все. Ведь мне нечего было тебе возразить, когда ты говорил о Морганах, не так ли? Это потому что я все знаю. Мне было двенадцать, когда я словно прозрела, и тогда же до меня дошла суть происходящего вокруг. Джейн осознала это еще раньше меня, и мы с ней много обсуждали это, уверяя друг друга в том, что уж с нами-то ничего подобного вовек не случится. А еще мы решили, что виной всему простое человеческое невежество и необразованность. Ведь Белл, к примеру, даже читать не умела. И затем мы решили, что обязательно закончим среднюю школу, даже если ради этого нам и пришлось бы каждый день добираться туда и обратно на автобусе. А потом заболела Белл.

— Ясно, допилась-таки.

— Это была болезнь легких.

— Хочешь сказать, что у нее и в самом деле были больные легкие?

— Доктор сказал, что это не опасно, но впредь ей нужно быть осторожней и ни в коем случае не переутомляться — так что одна из нас должна была взять на себя работу по дому. Джейн сама вызвалась помогать ей.

— Очень мило с ее стороны.

— Да, она просто чудо.

— А меня она еще не забыла?

— Нет, не забыла. Мы с ней часто вспоминали тебя, и, вообще-то, в школу мы решили пойти отчасти и из-за тебя тоже, потому что знали, что ты умеешь читать, писать и еще ходишь в церковь. И вот я пошла в школу, а она занималась дома по моим учебникам. Учиться я закончила «на отлично», а в прошлом году мне предложили работу в Блаунте. Место учительницы в начальной школе. Это вызвало много разговоров. Еще бы, дочь углекопа учит детей в школе. Об этом даже в газете написали.

— Что ж, я очень горжусь тобой.

— Я тогда тоже очень собой гордилась.

Она замолчала, задумчиво глядя на ручей, и я тоже ничего не сказал, ибо если она не желала рассказывать мне об этом, неволить ее я не хотел. Но затем она все же продолжила прерванный рассказ.

— А потом в моей жизни появился он.

— Кто «он»?

— Уош Блаунт.

— Он имеет какое-то отношение к этой угольной династии?

— Его отец — хозяин Льюэлина. И именно потому что старик сам когда-то был углекопом, он считает, что дочь шахтера не пара его мальчику, и хочет, чтобы Уош непременно женился на девушке из богатой семьи, последовав примеру его старшей дочери, что теперь живет в Филадельфии. Старик постоянно твердил Уошу об этом. И вот на Пасху он бросил меня.

Я сказал что-то в том роде, что все пройдет, что она еще найдет своей счастье и еще что-то в том же духе, но вдруг ее лицо исказила страдальческая гримаса, из глаз хлынули слезы, и сквозь душившие ее рыдания она поведала мне окончание своего рассказал.

— Но это еще не все. В мае меня заставили уволиться из школы. Потому что уже всем вокруг было заметно то, о чем я даже не догадывалась, и чему ни за что не хотела верить даже когда мне об этом сказали. Потому что я никогда не была шлюхой из семейки Морган, я просто любила его трепетной, чистой любовью. А оказалось, что между первым и вторым нет никакой разницы. Месяц назад, в июле, меня отправили в больницу, и там у меня родился ребенок — мальчик.

— Разве это не сделало тебя счастливой?

— Я его ненавижу.

Я задал еще несколько вопросов, и она поведала мне, как старый Блаунт сам оплатил больничные счета, а также ежемесячно выплачивал Белл небольшую сумму на содержание ребенка. И затем она не выдержала:

— К черту, будь все проклято! Все, что ты мне говорил о том, что нужно быть хорошей и совершать хорошие поступки — все это ложь! Я вела себя хорошо, и погляди, что теперь со мною стало.

— Нет, ты согрешила.

— Я не грешила. Я любила его.

— А если бы он тебя любил, то женился бы на тебе.

— Да кто ты такой, чтобы читать мне наставления? Вот ты жил по совести, как праведник, а сам от жизни ничего хорошего не видел. Неужели ты не знал, что Белл обманывает тебя? Неужто не догадывался, что она изменяет тебе с Моуком?

— Он все еще жив?

— Жив, а чего ему сделается? И банджо его тоже цело.

Думаю, с моей стороны не будет сильным преувеличением сказать, что Моук доставил мне больше неприятностей, чем все прочие люди вместе взятые, и даже теперь я не могу спокойно слышать о нем. Это был маленький, тщедушный человечек из местечка Тьюлип — вот именно, это был даже не городишко, а так, несколько хижин, выстроенных в лощине неподалеку от церкви. Жил он в деревянной хибарке, стены которой были обмазаны глиной, и никогда не утруждал себя работой. Но зато у него было банджо. И по субботам, когда день уже начинал клониться к вечеру, он играл на нем в поселковом магазинчике, а затем пускал шляпу по кругу; все остальное время он ошивался неподалеку от моей хижины и бренчал на своем дурацком банджо. Белл говорила, что под такую музыку и лимонад пьется веселее; мне же отчаянно хотелось огреть его со всего маху этим самым банджо по пустой башке и затем послушать, что издаст более звонкий звук — его голова или же все-таки банджо. Я до умопомрачения ненавидел их обоих. И однажды понял, что происходит. А на следующий день она уехала и увезла детей. Наверное, по моему выражению лица Кейди догадалась, какого рода мысли одолевали меня в тот момент, потому что она сказала:

— Просто потрясающе, как они обошлись с нами: с тобою и со мной.

— Это все в прошлом.

— Я хочу быть плохой.

— Давай лучше сходим в церковь.

Однако во время проповеди она задумчиво глядела в окно, из которого открывался вид на горные склоны, и не думаю, чтобы она услышала хотя бы слово из всего, что было сказано священником. А после службы, когда мы обменивались рукопожатиями с мистером Риверзом и прочими обитателями Тьюлипа, она пыталась быть милой и обходительной со всеми, но как ни старалась, так и смогла вспомнить никого из старых знакомых, даже после того, как я представил ей их по именам. И кое-кто из них явно это заметил. Я видел, как Эд Блу глядел на нее своими поросячьими глазками. На самого Эда Блу мне было наплевать, меня никогда не интересовало его мнение, и все же мне не хотелось, чтобы он стал распускать по округе сплетни. Некоторые из этих людей помнили ее еще маленькой девочкой и были не прочь установить добрососедские отношения, а всякого рода пересуды и досужие домыслы вряд ли могли тому поспособствовать.

* * *

Убирать яблоки, чистить кукурузу и резать кабанчиков мне всегда помогали двое парней, что жили выше по течению ручья, и тогда она готовила обед для нас троих и выполняла множество других полезных поручений, например, отправлялась на грузовичке в Карбон-Сити, чтобы доставить что-либо из срочно понадобившихся нам вещей, или же не ложилась спать до самого рассвета, всю ночь помогая мне готовить «скрэпл» — кушанье из кукурузы со свининой и кореньями. Когда же наступали холода, работы становилось меньше, а Джек с Мелли возвращались домой, она порой целыми днями просиживала в хижине, тупо уставившись в пол и не произнося ни слова. И затем как-то вечером, после того, как я весь день только и занимался тем, что лущил кукурузу, она вдруг поинтересовалась, а что, собственно, я обычно со всем этим делаю.

— Ну, большая часть идет на корм скоту.

— Два мула, шесть свиней, две коровы и несколько кур сожрут такую прорву зерна? Бог ты мой, и прожорливые же твари. Вот уж никогда бы не подумала, чтобы животные так много ели.

— Ну а что-то продаю…

— За сколько?

— За сколько предложат. В этом году за доллар десять центов.

— За такие-то гроши?

— По товару и цена. Теперь за это можно хотя бы получить живые деньги. А то бывали времена и похуже, когда зерно никто и даром брать не хотел, а десять долларов и вовсе считались настоящим богатством.

— Бушель зерна стоит дороже.

— Но кто даст тебе больше?

— Ну, может быть, кафе.

— Кейди, к чему ты клонишь?

— Тебе нужно лишь растолочь, размять его а затем один раз процедить. За это можно получить по пяти долларов за галлон. Если же запастись терпением, то можно получить и больше. Просто выдержать все это хозяйство в бочках месяца два, и тогда тебе заплатят и все десять.

— Когда вышел сухой закон, люди перестали заниматься такими вещами.

— Но теперь, когда выпивку достать не так-то просто, снова потихоньку начинают. Так что приготовленная в горах выпивка разливается в городские бутылки, и на этом можно очень даже неплохо заработать.

— Откуда ты всего этого набралась?

— В Карбон-Сити. А что если я ездила туда не только за ящиками для твоих яблок, но еще и завела полезные знакомства? Вот они и просветили меня насчет того, как можно быстро и без особых хлопот заработать много денег.

— А они, случайно, не говорили тебе о том, что это противозаконно?

— Ну и что. Сейчас много чего против закона.

— И я этим не занимаюсь.

— Мне нужны деньги.

— Для чего?

— Чтобы купить одежду.

— А твои платья тебе уже что, разонравились?

— Конечно, в деревенской церкви они смотрятся вполне сносно, но вот в Карбон-Сити в таком старье не появишься. Я же уже говорила тебе, что я и так уже слишком долго была неудачницей по жизни, но зато теперь я твердо намерена вырваться из этого порочного круга.

— Тогда почаще ходи в церковь и поменьше бывай в городе.

— Ну… так с ума от скуки сойдешь.

Я продолжал лущить зерно, но не молоть, ни мять его не стал. И вот как-то раз она ушла из дома с утра, сразу после завтрака, и возвратилась лишь в начале одиннадцатого вечера.

— Где ты была?

— Я себе работу нашла.

— И что же это за работа?

— Напитки буду подавать.

— Где?

— В кафе.

— Послушай, это не самая подходящая работа для порядочной девушки. Тем более для девушки с образованием, которая может преподавать в школе.

— Зато там платят больше, чем в школе. И вообще, там лучше.

— С чего ты это взяла?

— Потому что если мне вдруг захочется завести себе ребенка или еще что-нибудь, то меня не вышвырнут оттуда, как собаку, а потом позволят снова вернуться на то же место, и будут хорошо относиться и к моему ребенку, и ко мне.

— Что это еще за новости насчет того, что «вдруг захочется завести ребенка»?

— Ну, если встретится хороший человек, то почему бы и нет?

— Прекрати кощунствовать!

Она стащила с головы шляпу, тряхнула головой, отчего ее волосы рассыпались по плечами, и отправилась спать. Подобная сцена повторялась изо дня в день на протяжении довольно долгого времени, наверное, месяцев двух-трех. Она пропадала где-то целыми днями, возвращалась затемно, в десять, одиннадцать часов, а порой и в полночь, мы постоянно ругались, я бесился и выходил из себя, особенно когда она начала приносить домой одежду, купленную, если верить ее рассказам, на чаевые. Но тогда это должны были бы быть очень щедрые чаевые. И вот однажды она не вернулась домой; я же в ту ночь так и не сомкнул глаз. Я спустился вниз на шоссе, чтобы встретить последний автобус, а когда оказалось, что она так и не приехала, то сам отправился в Карбон-Сити на своем грузовичке и разыскивал ее повсюду. Но ее нигде не было. Несолоно хлебавши я возвратился домой, повалялся без сна на койке, принялся делать что-то по хозяйству, и вдруг меня осенило. Все сомнения были отброшены прочь, я знал, что мне делать и как поступить.

Ближе к вечеру того же дня я оседлал мула и отправился по тропе, что вела вверх по склону горы, к хижине, что была выстроена там бывшим управляющим, который в молодости был большим любителем сходить на охоту. Конечно, в ней уже давно никто не бывал, так что мебели там не было, а на полу и стенах лежал толстый слой пыли, но зато в пристройке я все же нашел то, что искал. Это был старый водонагреватель, представлявший собой водруженный на платформу большой бак объемом в сотню галлонов со спиралью внутри. Прежний хозяин установил здесь этот агрегат на тот случай, чтобы он сам и его друзья могли бы при желании в любое время принять ванну.

* * *

— Боже мой, как хорошо, что ты вернулась.

— Это еще вопрос, кто из нас более слабонервный.

— Я боялся, что ты уже никогда больше не придешь.

— Нам нужно было распаковать товар и открыть много ящиков. Мы заработались допоздна, и я опоздала на последний автобус. Я переночевала у одной девушки, которая работает вместе со мной.

Я не выпускал ее из своих объятий, и мы продолжали держаться за руки даже когда она села ужинать. Я же был так счастлив, что у меня кусок в горло не лез. А затем, когда мы с ней сидели у горящего камина, я сказал:

— Помнишь ты мне тут как-то подкинула одну идею?

— Насчет зерна-то?

— Если я соглашусь, то ты бросишь свою теперешнюю работу, чтобы помогать мне управляться здесь?

— С чего это ты вдруг передумал?

— Мне очень плохо без тебя.

— Так что, прибыль делим пополам?

— Как пожелаешь.

— Тогда по рукам.

## Глава 3


Шахта, в которой согласно моей первоначальной задумке должен был бы разместиться наш заводик, произвела на меня столь удручающее впечатление, что я малодушно запаниковал и был готов бросить все, так и не успев ничего начать. Я-то наивно полагал, что все здесь сохранилось в прежнем виде, как если бы отсюда только что было убрано оборудование, и стало лишь больше крыс, пыли и пауков, но когда мы в конце концов добрались туда, то стало ясно, что кое-какие изменения все-таки произошли. Свод шахты, в том месте, где на него приходилась наибольшая нагрузка верхних пластов, неравномерно просел, и выступающая порода висела этакими гроздьями, напоминая вздувшиеся пузыри отставшей от поверхности краски, с той лишь разницей, что каждый такой «волдырь» был размером с автомобильное колесо и толщиной с бетонную плиту. К тому же каждый волдырь был испещрен сетью трещин и трещинок, благодаря чему многие куски породы уже осыпались с потолка, а другие пока что лишь ждали своего часа, чтобы обрушиться на голову любому, кто окажется под ними в этот момент. Пол же тоже пошел каменными волнами, и выпирающие из земли кочки практически преграждали путь в главный штрек, куда в соответствии с моей задумкой, при помощи вагонетки можно было бы доставлять сырье и вывозить готовый товар, поднимая все необходимое наверх, а затем опуская вниз, туда, где некогда проходила дорога, с помощью лебедки. Все, что осталось от главного штрека — это три фута выщербленных плит, по которым струился тоненький ручеек грунтовых вод, да погребенные под слоем обвалившейся породы ржавые рельсы, по которым когда-то бегали вагонетки. Все это жутковатое великолепие произвело на нее столь сильное впечатление, что она принялась умолять меня не входить туда, однако, я все же рискнул заползти внутрь, чтобы увидеть собственными глазами, что к чему. Однако, после первых ста футов пути мне пришлось остановиться и повернуть обратно, ибо дальнейшее продвижение стало невозможно из-за озерца воды глубиной примерно в шесть футов. Оно было переполнено, и, видимо, именно отсюда и вытекал тот ручеек, что мы заметили у входа в штрек.

Когда я выбрался обратно, мы принялись обсуждать проблему, и, должен признаться, я уже был готов пойти на попятную. Она же упорно твердила, что на угольной шахте не сошелся свет клином, и что при желании наверняка можно будет подыскать другое подходящее место. Настроена она была весьма решительно, и было видно, что она вовсе не собирается отступать и отказываться от задуманного. И затем совершенно случайно я вспомнил об одной из тех штолен, что были когда-то прорыты нами в надежде обнаружить более толстый угольный пласт. Там все было иначе, не как в шахте, где штрек прокладывают сквозь угольный пласт, где каменная порода образует лишь потолок и пол, а стены остаются угольными, и где нет необходимости ставить подпорки из бревен, за исключением, конечно, непосредственно тех выработок, откуда извлекается уголь, во избежание обрушения каменных сводов. Эта же штольня была проложена сквозь пласты сланцев и песчаника, так что по мере углубления в породу нам приходилось подпирать своды бревнами. Вход туда находился примерно в четверти мили отсюда, на вершине скалы, у подножия которой протекал ручей. Не теряя времени, мы отправились туда. Разумеется, и там тоже было грязно, сыро и темно, но подпорки все еще держались, так что рельсы были целы. Я полез вовнутрь, освещая себе путь фонарем, и вскоре наткнулся на вереницу вагонеток, стоявших на путях примерно в двухстах футах от входа в штольню. Это были не те тяжелые, стальные вагонетки, что приводились в движение с помощью тепловоза, а маленькие, легкие, которые нам некогда приходилось толкать вручную. Отправившись дальше, я подметил, что все сохранилось в наилучшем виде, все откаточные штреки были свободны, даже те, что вели к выработанной части главной шахты, хотя, как и в главном штреке, в них было полно осыпавшейся породы. И затем в конце концов я добрался туда, что было целью моего путешествия — это была уходящая вниз наклонная шахта, вырубленная здесь для лучшей вентиляции, а также проходившая сразу через несколько пластов породы, что позволяло получить точное представление о том, стоит ли там еще на что-то надеяться или нет. Как только стало известно, что угля нет и здесь, все работы были прекращены.

— Вот, это именно то, что нам нужно. На наше счастье эта шахта тоже сохранилась. Через нее проникает достаточно света, так что мы сможем спокойно работать, не боясь наткнуться на что-то впотьмах. Можно будет даже соорудить стеллажи для всех наших баков, резервуаров и бочек, так, чтобы из них можно было запросто сливать готовый продукт и обходиться без насоса. У нас даже вода под боком имеется. Видно, на дне того озерца бьет родник, поднимающийся из глубины скалы по одной из стен шахты. Вода там прозрачная и вкусная, я попробовал, короче, как раз то, что надо. Так что мы вполне можем преградить ей ток где-то по пути наверх и направить туда, куда нам нужно. К тому же входа в шахту не видно с дороги, так что никто никогда не найдет дороги туда и не учует никакого запаха. Тем более, что дыма не будет вообще. Мы будем использовать древесный уголь, а он не дымит. Вся проблема в том, каким образом доставлять сюда сырье?

— Ты же, кажется, говорил что-то про подъемник?

— Ну да, только речь шла о насыпи старой узкоколейки, а не о ручье.

— А может быть… может, нанять лодку?

— Ага, и дать еще объявление в газету.

— Да, наверное, это было бы очень смешно.

— Возможно, нам и удалось бы придумать какое-нибудь объяснение для того, зачем это нам вдруг понадобилось плавать по ручью на лодке. Но сей факт, наверняка, заинтересовал бы всю округу, от шоссе до самого Тьюлипа, начались бы расспросы, а это особенно некстати, когда затеваешь такое важное дело.

Мы шли вниз по склону, продираясь через заросли кизила, а затем перебрались по мостику через ручей, и отправились вверх по течению. Затем я обратил внимание на то, что на этом отрезке пути ручей был довольно узким, так что расстояние между скалой и дорогой не было таким уж большим. Со стороны дороги в течение ручья врезалась своего рода песчаная коса, так что человек, находящийся на вершине скалы, мог бы сбросить легкую, но прочную веревку, закрепленную на конце длинной и прочной балки с подъемными блоками, своему напарнику, оставшемуся на дороге, так что с ее помощью можно было бы поднять наверх нужный груз. Натяжения веревки было бы достаточно, чтобы стабилизировать поклажу и не дать ей разбиться об отвесный склон скалы. А по окончании этой операции, можно будет убрать балку подъемника, чтобы ее не было видно снизу, и припрятать на вершине до следующего раза. Примерно так я и обрисовал ей свой план, но она поначалу отнеслась к этой идее с недоверием и начала задавать вопросы.

— Боже ты мой, Джесс, придумай лучше, где нам достать лодку. Ты только представь себе: мы с тобой останавливаемся посреди дороги, напрочь перекрываем движение и, не обращая ни на кого внимания, начинаем что-то там поднимать с помощью скрипучей лебедки наверх. Какая уж тут конспирация…

— Да при чем тут движение? Мы сделаем это ночью.

— Точно. Ночью все сидят по домам.

— Мы не станем никуда съезжать с дороги, чтобы, упаси Бог, не осталось колеи, которая могла бы нас выдать. Ты будешь управляться с грузовиком, а я буду работать с подъемником. В случае чего, если вдруг увидим или услышим что-нибудь подозрительное, я просто поднимаю веревки наверх, а ты спокойно уезжаешь. Вот и все.

— А что, мне нравится.

— Итак, все решено. Кроме одной проблемы.

— Какой еще проблемы?

— Тот бак из хижины. Его так не поднимешь. Скорее всего, нам придется каким-то образом навьючить его на мула, если мне вообще когда-либо удастся придумать, как это сделать. Мы дотащим его до шахты, а затем спустим вниз.

— Наверняка есть какой-то способ поднять его наверх.

— А как тащить его через штольню?

— Вот оно что… Теперь ясно.

— Туннель слишком узкий.

* * *

Итак, мы дружно взялись за работу, распределив между собой обязанности: я делал то, с чем мог справиться только я, и что было не под силу ей, а она взяла на себя то, что было по силам ей, и с чем мне вовеки не справиться бы. Сам я не механик, однако умею довольно неплохо управляться с инструментами, так что проблем с тем, что нужно было изготовить своими руками и куда-то там подсоединить, не возникло, хотя на это и пришлось затратить уйму времени и труда. Как я и говорил, прежде всего нужно было каким-то образом перевезти бак из заброшенной охотничьей хижины на склоне горы, но мне удалось подъехать туда на легкой повозке, а по пути обратно пришлось кое-где использовать доски, веревки и подпорки под колеса, но в целом это оказалось гораздо легче, чем я предполагал, так что мне удалось всего за один день доставить свой груз ко входу в шахту. Следующий день ушел на то, чтобы затащить его внутрь, после чего можно было уже приступать к сооружению стеллажей для будущего агрегата. Для этого я использовал доски и бревна от старой погрузочной платформы узкоколейки, а для соединения между собой отдельных частей агрегата мне очень пригодилась водопроводный шланг со старой бензоколонки. Я трудился в поте лица, и в скором времени у меня уже был готов верхний ряд, где располагались прикрытые крышками, сообщающиеся между собой бачки, к которым я подвел воду из родника, и подсоединил к бакам для браги, расположенным ярусом ниже, а затем и к дистиллятору, находившемуся в самом низу, на земле. В качестве камеры нагрева я использовал резервуар, а для системы охлаждения взял старый нагреватель, подсоединив змеевики так, чтобы они проходили через холодную воду. Мною было рассчитано все до мельчайших деталей, начиная от забора холодной воды вплоть до спуска горячей, так что оставалось лишь запустить процесс, и все должно было бы получаться практически автоматически.

Она же тем временем занималась покупками в Карбон-Сити. Купить нужно было много чего, но ассортимент необходимого был таков, что если бы я взялся за них сам, то все наверняка догадались бы, для чего мне все это нужно. Она же безо всяких проблем раздобыла бачки и для воды, и для браги, и бочонки для выдержки конечного продукта. Учитывая скромные размеры штольни, все это должно было быть миниатюрным, так как у меня не было больше никакого желания втаскивать вещи на собственном горбу наверх, ко входу в шахту, но больше всего проблем у нас возникло с бочками. Их нужно было обжечь изнутри, ибо, насколько я мог судить, прежние владельцы себя ничем подобным не утруждали. В то время, как я возился со своими трубами и шлангами, она доверху заполняла бочку, из которой была вынута крышка и ослаблены обручи, древесными стружками и щепками. А затем, когда пламя разгоралось, начинала перекатывать деревянную посудину при помощи кочерги, принесенной сюда из хижины специально для этих целей, пока, наконец, вся внутренняя поверхность бочки не раскалялась, как говорится, докрасна. После этого мы споласкивали ее водой, а на следующий день я набивал обратно обручи, возвращал на прежнее место крышку, и в нашем распоряжении появлялся еще один контейнер, полностью готовый к использованию в работе. Все эти покупки я оплатил из собственного кармана, вручив деньги ей, но в конечном итоге все это обошлось нам гораздо дешевле, чем я предполагал с самого начала, ибо многие вещи она покупала подержанными и торговалась, когда была такая возможность. Но в перечне ее приобретений оказались и такие предметы, о происхождении которых мне оставалось лишь догадываться. Например, гидрометр, при помощи которого надлежало проверять градус крепости спирта, был упакован в длинный деревянный футляр. И красовавшийся на его крышке штамп гласил: «Собственность средней школы г. Карбон-Сити». Я продолжал мысленно убеждать самого себя в необходимости спросить ее об этом, но мне так и не хватило смелости.

* * *

И вот по прошествии довольно долгого времени, в течение которого нам приходилось за полночь ложиться спать, перемалывая зерно, выжигая уголь и выполняя прочую подготовительную работу, обойтись без чего было решительно невозможно, настал тот знаменательным день, когда мы нагрели немного воды в дистилляторе и заложили первую порцию зерна для браги. А три дня спустя провели первую перегонку. Я сильно нервничал, ибо то, чем мы занимались противоречило законам и всем моим моральным принципам. Но в то же время сам процесс захватывал. В маленьком самогонном аппарате можно использовать зубочистку, но для такого большого агрегата мы решили воспользоваться иглой для шпигования мяса, что представляла собой заостренную с одного конца деревянную шпильку шести-восьми дюймов в длину. Мы воткнули ее в конец трубы выходящего наружу змеевика: и по мере того, как огонь продолжал разгораться, помещение наполнилось тем чудным запахом, который я вдыхал впервые в жизни, но который мне определенно понравился, и игла начала увлажняться. Затем на ее острие начала собираться капелька, подобно тому, как выступает мед на срезе стебля жимолости, если сжать его покрепче в руке. Набухнув, капелька сорвалась и упала в кувшин, который мы предусмотрительно подставили под змеевик. Вскоре за ней последовала еще одна капелька. Постепенно капель стала более интенсивной, а потом и вовсе отдельные капли слились воедино, образуя тоненькую струйку — это была жидкость, похожая на воду, но она была куда чище и прозрачней всех вод на свете. Когда первый кувшин был полон, она отлила немного его содержимого в высокий стакан гидрометра, опустила в него эталон и сняла показания.

— Ну и сколько там?

— Сто семьдесят.

— Очень хорошо.

— Боже ты мой, если первач получается таким крепким, то можно перегонять все это хозяйство хоть бы и до тридцати градусов. Все равно в бочке все смешается и будет не слабее ста.

— Крепость смеси на выходе должна быть не меньше ста двадцати пяти.

— Брось, чем больше выгоним, тем больше денег получим.

— Так-то оно так, чем больше товара, тем больше навар. Конечно, можно было бы выжать из имеющегося сырья решительно все и разлить в бочки при крепости в сто градусов. Но потом спирт начнет испаряться и градус крепости снизится еще больше, а кому нужен такой товар? К тому же, чем меньше крепость, тем медленнее продукт взаимодействует с древесным углем. Если залить сырье повышенной крепости, то уже через месяц мы получаем продукт нужного цвета, вкуса и выдержки, с помощью которого впоследствии можно подправить даже не самую удачную выпивку. А при стоградусной крепости мы можем прождать целый год и так и не добиться нужного результата. К тому же чем дольше мы будем выдерживать все это хозяйство, тем больше бочек придется покупать, и тем дольше придется ждать прибылей от продажи конечного товара.

— Да, деньги… мне нужны деньги.

— Тогда не отвлекайся, и не жадничай.

— Ну ладно. А теперь можно и музыку послушать.

Она включила принесенный с собой маленький транзисторный приемник. Я не возражал, ведь день нам предстоял долгий.

— А заодно и выпить.

— Что?

— Ну а для чего же мы это делаем?

— Ты имеешь в виду вот это самое…?

— Ну да.

Она проворно вскочила на ноги, направилась к каменной чаше родника и достала из студеной воды бутылку кока-колы и жестяную кружку. Затем, вернувшись обратно, плеснула в кружку из кувшина, добавила немного кока-колы и протянула посудину мне.

— Попробуй, это вкусно.

В наши дни вряд ли найдется хоть один человек, проживший почти всю сознательную жизнь среди гор и не знающий толк в добром виски, но так уж получилось, что тогда я попробовал этот напиток впервые в жизни. Поначалу его вкус ничем не отличался от кока-колы, но потом на душе у меня стало вдруг необычайно хорошо, и мне захотелось глотнуть еще. К тому времени кружка уже перекочевала к ней, и она успела отхлебнуть оттуда, прежде, чем я успел отобрать у нее посудину.

— Этого еще не хватало.

— А я хочу выпить.

— Нет, ты пить не будешь.

— Интересно знать, почему?

— Потому что, во-первых, нам нужно работать. Потому что если не следить за огнем, то вся эта штуковина перегреется, и ты и глазом моргнуть не успеешь, как мы взлетим на воздух. К тому же процесс в самом начале, а нам нужно еще дождаться темноты, чтобы переправить вниз отработанные отжимки и успеть скормить их свиньям, а не держать во дворе у всех на виду. В пьяном же виде мы не сумеем сделать ничего. А если все время пробовать, то можно вконец спиться. Все пьяницы начинают с малого. Уж я-то знаю, сам видел. И помимо всего прочего пьянство — страшный грех.

— Ты веришь всему, что слышишь в церкви?

— Я верю тому, что считаю правильным.

— Вот только проповедей мне читать не надо.

Я же к тому времени был уже без ума от нее, и мне ужасно хотелось поддаться этому искушению и поступить так, на что она меня усиленно провоцировала, но моя любовь придавала мне силы, и я знал, что никогда не допущу этого. Однако, принимая во внимание свое нынешнее состояние, я, честно говоря, совсем не был уверен в том, как поступлю в следующий момент.

— Тебе ясно, Кейди? Пить мы не будем.

— Да, я поняла.

## Глава 4


И вот настал-таки тот вечер, когда мы отправились в Карбон-Сити, загрузив в машину первую сотню кварт выпивки, разлитой по бутылкам, каждая из которых была любовно обернута тряпками и мешковиной, но все равно доносившееся из кузова предательское дребезжание, казалось, заглушает даже рев мотора старенького грузовичка. Я чуть не умер от страха, так что к тому времени, как мы остановились недалеко от железной дороги, и она куда-то ушла, оставив меня в одиночестве, нервы мои были уже на пределе, и я испугано вздрагивал при малейшем шорохе. Меня одинаково раздражало и стрекотание сверчков, и бряцание колокола на станции. Ждать мне пришлось довольно долго, но в конце концов она все-таки вернулась обратно в сопровождении человека из кафе. Ее попутчик держал в руке зажженный фонарь, и я с трудом удержался от того, чтобы не обругать его за это последними словами. Но мы с ней условились заранее, что я буду молчать, а говорить будет она, так что мне оставалось лишь сидеть, вытирая пот, который лился с меня ручьями. Непринужденно беседуя, они подошли к машине, и он направил луч света на протянутую ему бутылку, проверяя цвет выпивки, а затем попробовал содержимое на вкус и возвратил бутылку.

— Что ж, неплохо, сестренка, но вот только с жженным сахаром ты все-таки явно переборщила.

— Не хочешь — не бери, я сдам товар в другом месте.

— А сама ты что, не видишь, что ли?

— А на что мне глядеть? Я ведь сама это гнала. А что до цвета — то он передался от угля, потому что я обжигала бочку изнутри вот этими самыми руками. Таков уж порядок, и это знает любой уважающий себя мужик, если он, конечно, не придурок, который так давно не видел нормальной выпивки, что даже забыл, какой она должна быть. Но все в порядке, без обид. Уж лучше я отвезу это туда, где разбираются в таких вещах и знают, какой незабываемый вкус придает любому напитку добавленные в него сто десять градусов крепости.

— Какие еще «сто десять градусов»?

— А ты проверь тестером.

— Мой сломался.

— Ничего, тогда возьми мой.

С этими словами она протянула ему гидрометр и подождала, пока он снимет показания, добавив:

— Если боишься, что он «заряжен», то попробуй отхлебнуть.

Он отпил глоток, а она все это время стояла рядом, испепеляя его таким порочным взглядом, что мне сделалось не по себе от одного лишь осознания того, что эта блудница — моя дочь, а значит и часть меня. Затем он отхлебнул еще один глоток из горлышка, и было видно по всему, что выпивка подействовала.

— Ну и сколько ты просишь?

— Десять долларов за галлон.

— Даю четыре.

— Ну все, с меня хватит. Я везу товар на тот конец улицы.

— Нет, погоди. Давай еще поговорим.

Они сошлись на шести долларах, а затем я отвез их в переулок, куда выходила дверь черного хода его заведения. Он зашел в дом и вскоре вернулся с деньгами, после чего туда были перенесены бутылки из машины. Когда все было сделано, она как ни в чем не бывало снова запрыгнула ко мне в кабину.

— Полный вперед, Джесс. Это надо отметить.

— В каком смысле «отметить»?

— Просто пойти куда-нибудь, чтобы весело провести время.

— Ты это имела в виду, когда так говоряще таращилась на этого мужика?

— Боже ты мой, я продавала ему выпивку.

— А что еще ты ему продавала?

— Ну и зануда же ты…

* * *

Проехав под мостом, мы остановились перед кафе «Белая Лошадь». Мне никогда не приходилось бывать в заведениях подобного рода, но одного единственного взгляда было достаточно, чтобы понять, что ничего хорошего здесь нет и быть не может. В помещении царил полумрак, с одной стороны находилась длинная стойка бара, у противоположной стены стояли столики, а на свободном пространстве между ними топтались под медленную мелодию, раздающуюся из мигающего огнями музыкального автомата, танцующие парочки. Появление Кейди было встречено радостными криками и свистом толпы, и с опозданием догадавшись, что, очевидно, здесь она и работала до недавнего времени, я вовсе не был благодарен ей за то, что она представила меня обществу, назвав по всеуслышание «своим предком». Здороваться с кем-либо за руку я тоже не стал. Мы расположились за свободным столиком, и я заказал официантке две кока-колы.

— Слышь, а мне еще и рому плесни.

— Две кока-колы, — строго повторил я свой заказ.

— Послушай, Джесс, я хочу выпить.

— Мы сейчас же едем домой.

— Если тебе здесь не нравится, то можешь ехать домой, а я останусь. Уверена, здесь многие не откажутся пустить меня к себе на ночлег.

Иными словами, она ясно давала мне понять, что ей в тягость мое общество, и она не прочь отделаться от меня. Это меня больно задело, и я замолчал. Но в душе у меня все кипело от негодования.

* * *

За соседним столиком сидела девушка и двое парней, которые, судя по их разговорам, работали сторожами на шахте, а когда один из них ушел вместе с девушкой, то оставшийся встал из-за своего столика, подошел к нам и пригласил Кейди на танец. Она охотно согласилась, после чего они уже вместе направились к музыкальному автомату и, немного посовещавшись, опустили монетку в щель. Они танцевали, а когда мелодия уже почти закончилась, то, оказавшись рядом с автоматом, задержались на мгновение, чтобы подбросить в него еще денег. На этот раз это была целая пригоршня, по крайней, добрая дюжина монеток, одна за другой опущенные в щель. Мелодия тем временем закончилась, но прошло всего несколько секунд, прежде, чем зазвучала следующая медленная композиция, но даже в эти несколько мгновений тишины они не переставали танцевать, продолжая топтаться под уже не звучащую музыку и терпеливо дожидаясь следующего танца. Перед началом третьей мелодии, они подали знак бармену, и он приготовил для них выпивку. Танцующие же как бы между делом подхватили стаканы и, отпив по глотку, поставили их обратно на стойку бара. Примерно на десятой мелодии они уже как будто не замечали ничего и никого вокруг себя, нежно глядя друг на друга и, похоже, даже позабыв о своей выпивке. Потом они остановились, и еще какое-то время стояли посреди зала, о чем-то перешептываясь. Затем она подошла ко мне и взяла свою сумочку со стола.

— Джесс, я отлучусь ненадолго.

— Куда ты собралась?

— Просто хочу немного прогуляться. Так сказать, подышать свежим воздухом.

— Мы едем домой.

— Конечно, поедем. Только чуть попозже.

— Нет, никаких «попозже». Мы едем сейчас же.

Тут в наш разговор вмешался тот парень. Он подошел и встал между нами.

— Слушай, папаша, не дергайся. И вообще, почему бы тебе не… короче, не доводи до греха.

— Вам известно, кто я такой?

— Кейди сказала, что ты ее отец.

— Вот именно. И я везу ее домой.

— Она поедет только тогда, когда сама того захочет. Тем более, что только что она сказала мне, что хочет пойти прогуляться. И именно это мы сейчас и собираемся сделать. Так что сядь и не выступай. Вон, закажи себе чего-нибудь выпить, а когда мы вернемся, то ты сможешь спокойно отвезти ее домой. Но не раньше.

С этими словами он водрузил себе на голову широкополую фетровую шляпу, продолжая с наглым видом разглядывать меня. Это был высокий, худощавый парень, и я мог бы запросто набить ему морду, но от этого шага меня удерживала мысль о пистолете. Сторожам, охраняющим шахту, положено быть при оружии, а значит и обращаться с ним он тоже умеет, и при случае не побоится пустить в ход. Я чувствовал, как кровь гулко стучит у меня в висках, но все же пересилил себя и опустился на свое место. Он тоже направился к своему столику и сел.

* * *

В то время, как мы с ним выясняли отношения, она ненадолго отлучалась, прощебетав ему что-то про «дамскую комнату». Я сидел, чувствуя, как ярость во мне разгорается все сильнее и сильнее, пока, наконец, не открылась неприметная дверь, находившаяся в дальнем конце помещения, из-за которой выпорхнула моя дочь, тут же направившаяся к его столику. Уж не помню, о чем я подумал в тот момент. Но только, когда она была уже совсем близко, я вскочил со своего места, и, ухватившись обеими руками за легкую перегородку, разделявшую наши столики и служившую опорой для скамеек, изо всех сил рванул ее на себя. Ненадежная конструкция рухнула, а вместе с ней оказался на полу у моих ног и мой поверженный, упавший навзничь, оппонент, который, похоже, так и не успел сообразить, в чем дело. Я набросился на него прежде, чем она догадалась закричать, и немедленно завладел выхваченным им из кармана пистолетом. Одного удара рукояткой по голове было достаточно, чтобы он затих, потеряв сознание, и тогда, направив ствол ему в висок, я нажал на спусковой крючок. Но выстрела не последовало. За всей этой суматохой я забыл снять оружие с предохранителя, и прежде, чем мне удалось это сделать, меня схватили за руки.

* * *

— Данный суд не ставит своей целью объявить преступником отца, защищавшего честь своей дочери. Однако, нельзя также упускать из виду и тот факт, что данный инцидент мог иметь и гораздо более серьезные последствия. Тайлер, вы отдаете себе отчет в том, что если бы эти свидетели вовремя не удержали вас, вы могли бы убить человека, и тогда вам было бы предъявлено обвинение в преднамеренном убийстве, а у меня не осталось бы другого выхода, как посадить вас за решетку, а дело ваше передать на рассмотрение суда присяжных, и в перспективе вас ожидал бы обвинительный приговор и смерть на виселице?

— Да, сэр.

— И вас устраивает такой исход?

— Вообще-то, нет.

— Сколько денег у вас имеется при себе?

— Четырнадцать долларов, сэр.

— Тогда, чтобы вы смогли бы в полной мере прочувствовать серьезность своего проступка, приговариваю вас к штрафу в размере десяти долларов и уплате судебных издержек — или, может быть, вы предпочитаете провести следующие десять дней в тюрьме?

— Я предпочитаю заплатить, сэр.

— Теперь вы, юная леди. Сколько вам лет?

— Девятнадцать, сэр.

— Вы употребляли спиртное?

— Я… я не знаю, сэр.

— Как это вы не знаете?

— Ну, я пила кока-колу, но сами знаете, как это бывает. Иногда в нее добавляют кое-что, просто так, чтобы веселее было. Но я не знаю, было в ней что-то сегодня или нет.

— Ну-ка, нагнитесь и дыхните на меня… И у вас еще хватает наглости заявлять, что вы якобы не знаете, употребляли вы спиртное или нет, в то время, как от вас просто-таки им разит? Не так ли?

— Да, сэр.

— Вы понимаете, что уже одного этого достаточно, чтобы я мог задержать вас, как несовершеннолетнюю преступницу и определить вас в исправительную школу.

— Я не знала этого, сэр.

— Похоже, вы не знаете еще слишком много, и мой вам совет поскорее браться за ум и начинать новую жизнь. Возвращаю вас под присмотр вашего отца, и при первой же жалобе с его стороны, вы отправитесь в исправительную школу. Вам все ясно, Тайлер? Если у вас снова возникнут проблемы наподобие сегодняшних, то вам нет необходимости хвататься за оружие и начинать палить из него. Просто подойдите ко мне, и все необходимые меры будут приняты.

— Да, сэр, я все понял.

— Можете идти. Следующий.

Всю дорогу домой она смеялась, потешаясь над тем, что судья не спросил ее о том, какой суммой денег располагает она, ибо все сто пятьдесят долларов, вырученных нами за выпивку, по-прежнему лежали у нее в сумочке, но после того, как мы добрались до дома, поужинали и выпили кофе, я все же велел ей замолчать.

— Тебе что, не терпится отправиться в исправительную школу?

— Хочешь сказать, что у тебя поднимется рука меня туда отправить?

— Еще как. Если только ты сейчас же не заткнешься.

— Что, уже и посмеяться, что ли, нельзя?

— Он был прав.

Затем я попытался втолковать ей, как меня напугало это происшествие, что я из-за нее едва не убил человека.

— А ты? Как ты себя вела? И как ты только могла вот так бесстыдно заигрывать с теми мужиками? Сначала с одним, а всего через каких-то десять минут с другим…?

— А чего мне стыдиться-то?

— Ну да, это же зов крови.

— Послушай, если ты скажешь хотя бы еще слово о Морганах…

— Говорил и снова скажу, это их порода. И нам обоим следует этого бояться. Это уже заложено в нас, и мы должны сопротивляться, бороться с этим. Мы же…

— Ну да, ври больше…

— Мы же не делаем ничего.

— Какой кошмар!

— Самогонщики, палачи и трепачи, вот что говорят о тех, кто слишком долго живет в глухомани. Я всегда думал, что уж кого-кого, а меня это не коснется. Но сегодня утром я совершил преступление, выгнав пять галлонов самогона. А вечером едва не убил человека.

— И еще сегодня вечером ты хотел бы поиметь меня.

— Замолчи! Прекрати паясничать!

— Тогда почему ты хотел его убить?

— Сама должна знать.

— Наверное, ты сам по уши в меня влюбился.

— Замолчи, я кому сказал!

— Может быть, выпьем?

— Нет!

— Тогда как насчет того, чтобы тебе самому отправиться в исправительную школу?

## Глава 5


Как-то вечером, закончив очередную перегонку, я пошел прогуляться по берегу ручья, и, дойдя до церкви, продолжил свой путь по ложбине, а потом сел отдохнуть под деревом и попытался собраться с мыслями. В тот день между нами снова случилась размолвка.

Теперь, когда у нее появились деньги, она покупала все новые и новые наряды: синие, желтые, зеленые и красные платья, плащи и шляпки с лентами. А еще каждый вечер мы выезжали в город и приходили в «Белую Лошадь», и хотя спиртного ей там больше не подавали, но все равно мы заказывали кока-колу, а потом она танцевала и строила глазки всем мужчинам, кто только оказывался поблизости, и затем я отвозил ее домой. Днем же она вела себя совершенно вызывающе, а однажды просто взяла и скинула туфли. А потом, продолжая жаловаться на невыносимую жару, сняла и платье, оставшись в довольно откровенном нижнем белье, после чего начала танцевать под музыку, доносившуюся из радиоприемника, вызывающе покачивая бедрами и пристально глядя на меня. Ну, начать хотя бы с того, что мы находились в угольной шахте, где температура воздуха круглый год остается неизменной, и при имеющейся вентиляции разведенный мной маленький костерок ни коим образом не мог на нее существенно повлиять. Так что мы в очередной раз поругались, и я заставил ее одеться и выключить радио. Затем она вдруг сказала:

— Джесс, а ты никогда не задумывался о том, что это место имеет одну очень интересную особенность?

— Какую еще особенность?

— Здесь можно запросто изнасиловать женщину, и она ничего не сможет с этим поделать.

— Разве она не сможет кусаться? Или брыкаться? Или царапаться?

— И ты думаешь, что ей это как-то поможет?

— Очень даже может помочь.

— Брось. Если мужчина сильный, то ничего она не добьется. Здесь ори-не ори все равно никто не услышит. Я часто думала об этом.

— Просто поразительно, какими глупостями бывает забита голова у некоторых людей.

Я велел ей отправляться домой, в хижину и заняться там чем-нибудь по хозяйству. К тому времени мне лишь чудом удавалось сдерживать себя, и я не хотел, чтобы она догадалась о том, что я уже давно готов сдаться без боя и был готов совершить любую глупость, даже напиться до бесчувствия. Именно тогда я и отправился гулять по берегу ручья, мимо церкви и дальше, через Тьюлип, пытаясь взять себя в руки и мысленно моля Бога о том, чтобы Он дал мне силы и отвел от греха.

А затем откуда-то из-за деревьев послышались странные звуки, отдаленно напоминающие жалобный вой. Потом все повторилось, но на этот раз они стали как будто ближе. Затем я смог разобрать, что это был крик человека, зовущего какого-то Дэнни. И в следующий момент по спине у меня побежали мурашки, так как я узнал этот голос, который уже слышал, наверное, миллион раз, ибо раздавался он когда-то и в поселковом магазинчике, и на улицах поселка, и даже в моем собственном доме. Это был Моук, но только на этот раз он не пел свои дурацкие комические куплеты под аккомпанемент не менее дурацкого банджо. Он был испуган до смерти, крича дрожащим от слез голосом, то и дело принимаясь стонать, словно от бессилия, и что-то бормотать себе под нос. Затем, еле передвигая заплетающимися ногами, он побрел к своей хижине, и я украдкой последовал за ним, наблюдая издалека за тем, как он остановился на пороге, держа в руке свечу, и снова принялся звать. Когда же он зашел внутрь, я потихоньку подобрался поближе и заглянул в щелку. Моук был маленьким, тщедушным человечком, но еще никогда прежде он не выглядел так жалко, как сейчас. Он сидел на земляном полу, забившись в угол, и обхватив голову руками плакал навзрыд. Отчаянные рыдания сотрясали все его тело, а рядом с ним на полу стояло прислоненное к стене банджо.

* * *

Я был потрясен увиденным до глубины души, ибо, во-первых, ненавидел этого человека больше, чем кого бы то ни было на этом свете, и к тому же, принимая во внимание все то, что мне довелось услышать о нем от Кейди, а также то, что мне было известно еще с прошлых времен, я не мог не задаться вопросом, а что, собственно говоря, он делает здесь, и в душе смутно догадывался, что это наверняка может иметь некое отношение и ко мне тоже. Это ощущение стало еще более отчетливым, когда, вернувшись в свою хижину, я услышал доносившийся из дальней комнаты детский плач. Я вошел в дом, и из другой комнаты меня окликнул незнакомый женский голос, пожелавший убедиться, не Кейди ли это. Я ответил, что это не Кейди, а ее отец. Она тут же вышла мне навстречу, и по ее стройной фигуре и довольно высокому росту, я без труда признал в этой молодой особе бесспорную наследницу нашего рода — рода Тайлеров. И тогда я сказал:

— А вы, полагаю, моя малышка Джейн.

— А вы мой отец.

Еще какое-то время мы стояли, взявшись за руки, и хотя нам хотелось расцеловаться, но мешала некоторая скованность.

— А можно я буду называть тебя папой? — спросила она.

— Конечно, я не возражаю.

— Раньше я называла тебя папочкой.

— Ты и это помнишь?

— Я многое помню о своем детстве: и то, как ты баловал меня, и как я тебя любила, и каким высоким ты казался мне тогда.

— А почему бы тебе не называть меня просто «Джесс»?

— Но разве это не дерзко?

— Кейди меня так и называет. Она сама непосредственность.

— И это ей очень идет.

— … Что ей идет.

— Все.

Девушка потупилась, и видно было по всему, что она просто несказанно чему-то рада, а потом, наконец, спросила:

— А ты знаешь о Дэнни?

— Кто такой Дэнни?

— Неужели она тебе ничего не рассказала?

— Так это Дэнни там плачет?

— Его надо покормить, и тогда он перестанет плакать. Кейди взяла твой грузовичок и поехала в город, чтобы купить все необходимое, потому что из всего, что есть у тебя здесь, он может пить лишь молоко. Но она скоро вернется. А как только мы его покормим, то ты сам увидишь, что это самый милый ребенок на свете.

— А какое отношение к нему имеет Моук?

— Ты видел Моука? — ужаснулась она.

Я рассказал ей о том, что мне довелось увидеть в лощине, и она сжала кулачки и в сердцах воскликнула:

— Век бы его не видеть. Так бы прямо и убила бы…

— Эй, эй, да что ты такое говоришь?

— Это Моук украл Дэнни.

— Так… Сначала мою жену, а потом и внука…

— Что ты сказал, Джесс?

— Ведь это из-за него все так получилось, не так ли?

— А я уж думала, ты давно забыл об этом.

— Вообще-то я не имею привычки ничего забывать.

— То, что сделал Моук, и как я разыскала его — это отдельная история. Кейди уехала от нас, а моей матери ровным счетом ни до чего нет дела, так что все заботы и хлопоты о малыше Дэнни свалились на меня, и это было так замечательно, просто настоящий подарок судьбы: ведь возможно, я так никогда и не выйду замуж, а тут у меня есть свой малыш. И вот как-то раз, вернувшись домой из магазина, я обнаружила, что он пропал, и Моука тоже нигде не было видно. Я чуть с ума не сошла, и сразу же поняла, что это Моук его забрал, потому что он всегда был без ума от малыша.

— Неужели Моук способен кого-то любить?

— Ну да, ведь ему тоже бывает одиноко. Короче, я совершенно обезумела от горя. Сначала Кейди исчезла из дома, никому ничего не сказав, а уж когда был похищен Дэнни, то выносить это было превыше моих сил. Но мама сказала, что если Моук действительно забрал ребенка, то он должен будет его куда-то привезти, что у него есть хижина в лощине, и, скорее всего, он направился именно туда. Она подробно рассказала мне, как туда добраться, и я тут же помчалась на автобус, шедший из Блаунта. А когда еще только пробиралась по лощине, то уже издалека услышала смех Дэнни. Моук играл ему что-то на банджо. Я решила не рисковать и не выяснять отношений с Моуком. Ведь, возможно, он не отдал бы мне Дэнни, но зато узнал бы, что я где-то поблизости, и мог бы снова убежать и найти себе убежище в другом месте. Потом он сказал Дэнни что-то насчет того, чтобы попить, но во дворе его хижины я не увидела колодца.

— Он берет воду из соседского.

— Я тоже подумала об этом, и тут же, словно в доказательство моей правоты, он вышел из дома с ведром и отправился куда-то через луг. Тогда я забежала в хижину, схватила Дэнни в охапку и бросилась бежать обратно по тропинке. Выбравшись на дорогу, я упросила проезжавшего мимо на повозке человека подвезти нас, потому что он сказал, что едет как раз туда, где ходят автобусы. И вот мы проезжаем мимо этой хижины, и что же я вижу? А вижу я Кейди собственной персоной, которая как ни в чем не бывало развешивает во дворе белье! Джесс, я соскочила с повозки и бросилась к ней. В честное слово, в тот момент я чувствовала себя самой счастливой на свете, потому что двое самых дорогих мне людей снова были со мной: мой малыш и моя обожаемая сестра, которую я всегда любила больше жизни.

— И что сказала Кейди?

— Она тоже была в полном восторге.

А вот мне до полного восторга было далеко, ибо, если мне не изменяла память, то в прошлый раз, упоминая о Дэнни, Кейди придерживалась несколько иного мнения. Однако, когда она влетела в хижину с целой охапкой свертков и пакетов, то глаза ее сверкали, словно звезды, и она вслед за Джейн вышла в дальнюю комнату, даже не взглянув мою сторону. Я остался сидеть в гостиной, мысленно уговаривая себя, что так и должно быть, что это как раз то, чего я желал для нее. Если она будет любить своего ребенка, станет ему хорошей матерью и при этом перестанет пить, бегать на танцы и заигрывать с мужиками, то это будет просто замечательно, и мне тогда тоже будет немного легче, и я наконец-то смогу выбросить из головы все те постыдные мысли насчет нее, что одолевают меня в последнее время. Ничего хорошего мне это не сулило. Если у нее был ребенок, и она его ненавидела — это ее дело, и меня не касается. Но если она не испытывала ненависти к нему, то он должен был неизбежно встать между мною и ей, и так будет всегда. Я все еще сидел, погрузившись в невеселые раздумья, в то время, как Джейн в соседней комнате подробно объясняла, как готовить смесь, и как варить кашу. Потом они начали кормить малыша, и тот перестал плакать, а Джейн ласково разговаривала с ним, рассказывая ему, какой он у них хороший и красивый. И затем Кейди вышла обратно в гостиную, села рядом и взяла меня за руку.

— Джесс, хочешь я покажу тебе своего ребенка?

— Вообще-то, не очень.

— Он очень хорошенький малыш.

— Это я уже слышал.

— И к тому же он твой внук.

— Да, я знаю.

— И вообще, Джесс, мне было бы очень приятно…

— А мне нет.

— Что ж, как хочешь. Если такое твое решение, я не стану тебе заставлять. Я увезу его отсюда. В силу некоторых причин я не могу пока еще вернуться в Блаунт. Так что мы вместе с Джейн и малышом просто переедем в гостиницу в Карбон-Сити, чтобы не докучать тебе своим присутствием.

— Я не говорил, что ты должна уехать.

— Если моему ребенку здесь не рады, то я тоже не останусь.

— Ты очень изменилась. Это все, что я могу сказать.

— А Джейн не сказала тебе, почему так получилось?

— Вообще-то, нет. Что-то не припоминаю…

— Разве она не сказал тебе, почему Моук украл его?

— Она сказала, что ему было очень одиноко.

— Он любил Дэнни, особенно с тех пор, как незадолго до моего отъезда Белл начала драться с ним и закатывать скандалы по любому поводу и вовсе без повода. Моук же все терпел, потому что был без ума от малыша, а потом, когда он узнал о том, что ребенка хотят отобрать, то он просто забрал его и уехал.

— А кто собирался отобрать твоего ребенка?

— Джейн случайно повстречался Уош.

— Это который отец Дэнни?

— Да.

— Короче говоря, тот самый подонок.

— Он не подонок.

— Он поступил, как самый распоследний негодяй.

— Его отец заставил. А потом, неделю назад, Джейн случайно встретила его на улице, в Блаунте. И он расспрашивал обо мне, и о Дэнни, и был настроен весьма дружелюбно, и тогда Джейн решила поговорить с ним начистоту и спросила напрямик, почему он не женится на мне, чтобы сын носил его фамилию, а он сам…

— Перестал бы вести себя, как подонок.

— Ну, в общем, Джесс, в ответ он сказал ей просто-таки замечательную вещь.

— Что же такого он ей сказал?

— А что, что он все это время только и думал обо мне, и как только ему исполнится двадцать один год, мы с ним сразу же поженимся, вне зависимости от того, что думает на сей счет его семья. Ему же только двадцать лет, он всего лишь на год старше меня. А еще он сказал, что, возможно, ему удастся и раньше получить их согласие на брак, потому что их семью постигло большое несчастье. Его сестра, та самая, что вышла замуж за угольного магната из Филадельфии, перенесла тяжелую операцию, и у нее больше никогда не будет детей. Так что теперь внуков им может подарить только Уош. И к Дэнни они стали относиться совсем по-другому. И… и я тоже. Джесс, мне так стыдно за то, как я раньше обращалась с ним.

— Что ж, все довольны и счастливы.

— Джесс, а ты что, не рад?

— На мой взгляд, подонок — он и есть подонок.

— И что, не хочешь порадоваться за меня?

— Не будем об этом.

В глазах у нее стояли слезы. Она сидела рядом, комкая подол платья. Это было скромное голубое платьице, в котором она казалась еще более юной и милой. Я сказал, что она может остаться и жить здесь столько, сколько ей будет нужно, а я сам уеду и сниму комнату в Карбон-Сити, но она заупрямилась, и заявила, что уедет сама. Весь этот спектакль мне уже порядком поднадоел и начинал действовать на нервы, но тут из дальней комнаты вышла Джейн. Она подошла к нам, наклонилась и положила мне что-то на колени. Это был самый милый ребенок на свете. Он глядел на меня снизу вверх широко распахнутыми глазами и был розовощеким, а его кожица была мягкой и теплой. Он был голеньким, в одном лишь подгузнике. Кейди хотела было забрать его у меня, но я подхватил его на руки и пересел на скамейку у камина, крепко прижимая его к себе. Сначала мое сердце разрывалось от жалости, а потом я принялся разглядывать его и был так рад от осознания того, что это тоже моя родная кровь, что мне хотелось петь. Подгузник съехал немного вниз, и я вздрогнул, увидев у него на животике, чуть пониже пупка, большого коричневого жука, вернее, то, что показалось мне жуком. Я хотел осторожно снять его пальцами, и, заметив это мое движение, Джейн рассмеялась.

— Это родинка.

— А мне показалось, что это какой-то мотылек.

— Ну да, это его «бабочка».

— Фу ты… а я уж перепугался до смерти.

* * *

Малыша снова унесли в другую комнату, но затем я все же вызвал Кейди оттуда.

— Я беру обратно все свои слова. Он такой милый, просто чудесный ребенок.

— И все-таки, мне, наверное, лучше уехать…

— Я не хочу, чтобы ты уезжала.

— Могу себе представить, каково тебе сейчас.

— Ничего подобного! Все в прошлом, и озлобленность, и раздражение, короче, с этим покончено. Я хочу, чтобы ты была счастлива. И если этот молодой человек хочет на тебе жениться, то он не подонок, и я буду просто счастлив, если у вас все сложится благополучно.

— Джесс, я так рада!

— И я тоже.

— Я хочу быть твоей маленькой дочкой.

— А я хочу быть твоим папой.

— Поцелуй меня.

Я поцеловал ее, и она тоже поцеловала меня в ответ, но уже не так горячо и страстно, как прежде, а, наоборот, трогательно и целомудренно, подобно тому, как поцеловал меня Дэнни, перед тем, как его унесли.

## Глава 6


Она так и не объяснила мне причину своего нежелания немедленно возвратиться в Блаунт, пока, наконец, в один прекрасный день, когда все мы вчетвером сидели в тени деревьев перед хижиной, на дороге, ведущей от шоссе, не показалась большая машина. И только тогда она призналась, что отправила тому парню телеграмму, и не поедет никуда до тех пор, пока он сам не приедет за ней. Кейди и Джейн побежали в дом, прихватив с собой Дэнни, чтобы хоть немного принарядиться и привести себя в порядок, а через несколько минут виновник этого переполоха уже благополучно прибыл на место, вышел из машины и стоял передо мной — высокий, темноволосый юноша в широких брюках и голубой рубашке. Со мной он держался просто и совсем не заносчиво. После обмена приветствиями и короткого рукопожатия он обошел вокруг моей хижины и сказал, что точно такой же дом был у одного его дяди, что жил на Пейнт-Крик, где он обычно проводил летние каникулы. Просто его отцу повезло, и он стал владельцем угольной шахты, но его родственники были простыми людьми и вот так же жили в горах. Я был покорен его непосредственностью и даже начинал испытывать некую симпатию к этому парню. Когда же из хижины выпорхнула Кейди, и он заключил ее в свои объятия, я нагнулся, сделав вид, будто у меня развязался шнурок, чтобы они не заметили, как у меня на глаза навернулись слезы. Затем он впервые в жизни увидел Дэнни, сидевшего на руках у Джейн. Малыш смеялся и что-то лопотал. Тогда он подошел поближе, не сводя глаз с сына, и ласково заговорил с сыном, называя его «приятелем» и пожимая маленькую ручку, как если бы это был взрослый собеседник, способный ответить на приветствие. Затем он, подобно мне, попытался согнать «бабочку» с его животика, и мы все смеялись, пили кока-колу, и вообще, наслаждались жизнью. Но когда девушки отправились в дом готовить ужин, он сказал, что ему нужно отлучиться ненадолго.

— Если ты в город, то я бы тоже поехал с тобой. Мне нужно кое-что купить, — сказал я.

— Нет, мне совсем в другую сторону. Вверх по ручью.

— Но там ничего нет.

— Зато там живет один мерзавец по имени Моук Блу.

— Ты знаком с Моуком?

— Я знаю его наглядно, и, кажется, как-то раз даже разговаривал с ним, но руки не подавал ему никогда, и вообще, пока я не получил телеграмму от Кейди, мне не было до него ровным счетом никакого дела. А вот теперь у меня проснулся жгучий интерес к его персоне. И я буду не я, если не засажу его за решетку за то, что он попытался похитить моего мальчика.

— И теперь ты решил отомстить ему?

— Именно, Джесс.

— Я пойду с тобой.

— Ты хочешь сказать, что мы сделаем это вместе?

— Ага, вот только винтовку возьму…

— Я обойдусь без оружия.

— Откуда такая уверенность?

— У него же нет ружья. Я это точно знаю.

— Но он мог купить его тайком ото всех. К тому же, ему стоит лишь крикнуть, как к нему на подмогу кинутся примерно восемнадцать братьев и сватьев, и, по крайней мере, у половины из них есть ружья.

— Джесс, если мы возьмем с собой ружье, то я точно пристрелю эту скотину.

— Тогда лучше не надо.

Мы сели в его машину и доехали на ней до церкви, а затем продолжили путь пешком, пройдя по тропинке, ведущей на другой конец лощины, и дальше, вдоль оврага, к хижине Моука. В доме никого не оказалось, и хотя в одном из углов стоял мешок с фасолью — что само по себе еще ни о чем не говорит — но только с первого взгляда совершенно невозможно было определить, жил ли здесь кто-нибудь последние два-три дня, или же хозяин жилища только что вышел и с минуты на минуту должен вернуться, или же он отправился на другой конец лощины или вниз по ручью. Но в то время, как мы стояли, перешептываясь и решая, как быть дальше, Уош внезапно вскинул руку, и я проследил направление его взгляда. Через кукурузное поле, находящееся как раз под нами, пробирался украдкой какой-то парнишка, направлявшийся в сторону лесных зарослей на противоположной стороне оврага.

— Джесс, ты знаешь его?

— Это Берди Блу. Двоюродный брат Моука.

— Он пошел предупредить его.

— Значит, вскоре он должен будет вернуться, чтобы продолжить наблюдение.

— Если мы засечем время, то можно будет вычислить, как далеко он ходил.

С этими словами Уош достал из кармана часы. Время шло, мы терпеливо ждали. Изредка я украдкой поглядывал в его сторону, и он вызывал у меня все большее расположение. За все это время он не проронил ни слова, а лишь неотрывно глядел туда, где должен был бы пройти отправившийся в обратный путь мальчишка, и взгляд его был полон решимости, свидетельствовавшей о том, что, если потребуется, он будет ждать, не сходя с этого места, целую неделю, но все-таки сделает то, ради чего пришел сюда. Через полчаса мальчишка появился из-за деревьев, и затем вдруг Уош внезапно хлопнул себя по лбу.

— Джесс, мы с тобой два идиота.

— А что случилось?

— Банджо-то нет!

— Ну и что?

— Он опасался, как бы его здесь не накрыли, и в то же время бандуру свою прихватил с собой. Идем.

В задней стене хижины не было окна, но нам удалось расшатать и выломать одну из досок, и через образовавшийся лаз мы выбрались наружу, после чего направились вверх по склону. Хижина заслоняла нас от мальчишки, что теперь сидел, затаившись в кустах и наблюдая за моей шляпой, которую мы специально для этого приладили на косяке двери. День близился к закату, в воздухе носились тучи комаров, но мы стоически терпели их укусы, стараясь не шуметь, и уже очень скоро забрались достаточно высоко. Здесь Уош остановился, огляделся по сторонам и прошептал, что если где поблизости и раздастся какой-либо шум, то мы его обязательно услышим, так как звук распространяется снизу вверх. И действительно, здесь было хорошо слышно все, что происходит внизу — начиная от грохота воды по камням близ церкви до приглушенных голосов людей, давно разошедшихся по домам, и птичьего чириканья. Он схватил меня за руку, мы прислушались и среди всей этой какофонии звуков нам удалось-таки услышать треньканье банджо. Уош выпрямился, повернулся сначала в одну сторону, затем в другую, после чего прикрыл рукой сначала одно ухо, потом другое, и мгновенно вычислил нужное направление. Мы отправились туда, и в конце концов оказались перед небольшим каменным колодцем с навесом и железным колесом. Моук сидел на краешке и, склонив голову к плечу, перебирал струны банджо, наигрывая какую-то унылую мелодию, не имевшую ничего общего с шутливыми песенками из его обычного репертуара. Он был таким маленьким и тщедушным, что издали больше был похож на седого мальчишку, чем на взрослого мужчину. Уош подобрался к Моуку сзади и, схватив его за шиворот, сильно встряхнул, так, что тот жалобно захныкал.

— В чем дело? Уош, как ты здесь оказался?

— А разве мальчишка не предупредил тебя, что я здесь?

— Откуда ему знать? Он сказал, что приходил Джесс, а с ним какой-то человек.

— Сейчас мы с тобой поедем в Карбон-Сити.

— Зачем?

— Чтобы упрятать тебя за решетку. За то, что ты натворил.

Тут я шагнул вперед и велел Моуку заткнуться, а Уоша попросил закругляться с разговорами. Потому что дорога обратно проходила мимо трех хижин, расположенных ниже по склону, и еще четыре дома находились по ту сторону оврага. Нам их видно не было, а вот они могли нас запросто увидеть. Так что если мы все-таки потревожим их сон, то нам самим может не поздоровиться. Затем мы отвели его вниз, к машине. Уош сел за руль, а я расположился с другой стороны, и Моук оказался зажатым между нами. Когда мы добрались до моей хижины, то там в саду под деревьями был уже накрыт стол, горели свечи, а Кейди и Джейн высматривали нас на дороге, не зная, куда это мы могли запропаститься.

— Ужинайте без нас, — сказал Уош, обращаясь к Кейди. — Мы скоро вернемся, вот только сдадим в каталажку этого урода. А вы ешьте, а то все остынет.

— В каталажку? Но зачем?

— Разве он не похитил нашего мальчика?

— Так он ведь не желал ему зла.

— Но это могло стоить Дэнни жизни.

— Уош, Моук — друг моей матери, ей сейчас нездоровится, и, может быть, ей сейчас, как никогда, нужно, чтобы он был рядом. Да и что с него взять-то? С этого полоумного придурка… Так что почему бы нам с тобой не вспоминать больше о плохом и заняться своими делами, вместо того, чтобы пытаться засадить его за решетку, где от него все равно не будет никакого проку?

— А что если я не такой уж полоумный, как тебе кажется…. — попробовал было возразить Моук.

— Если бы да кабы.

Последняя фраза принадлежала мне, и затем я сказал ей, что все-таки есть на свете такие вещи, которые нельзя просто забыть и простить, и что Моуку еще повезло, что мы не пристрелили его на месте, ибо ничего другого он не заслуживает. Все это время она пристально глядела на меня, а затем сказала:

— Джесс, с тех самых пор, как я поселилась у тебя, ты только и делал, что без устали твердил мне о том, что нельзя поддаваться эмоциям и зацикливаться на прошлом. Я же хочу обратить твое внимание на то, что злопамятность это тоже грех, и это особенно касается живущих в этом околотке в окрестностях ручья и до сих пор хранящих память о том, о чем все остальные уже давным-давно позабыли.

— Джесс, ну мы едем, или как?

— Поехали.

Уош, все это время сидевший в машине, снова завел мотор, и она отступила в сторону.

— Ладно, Уош, поступай, как знаешь, но просто удивительно, сколько шуму ты можешь наделать из-за какого-то пустяка.

— По-твоему это пустяк?

— Это не твой сын.

— Ничего, завтра он им станет.

— Речь не о том, кем он станет завтра. А о том, кем он является сейчас, и кем он был на момент похищения. Если ко мне станут приставать с расспросами, то я отвечу, что мне нечего на это сказать, а если мать не подписывает заявление, то все, делу конец. За исключением тех случаев, когда у ребенка есть отец.

— Кейди, почему ты защищаешь Моука?

— Джесс, ты что, совсем рехнулся? Кто тут защищает Моука? Я защищаю лишь себя и своего маленького сына, о котором, похоже, тут все вообще уже и думать забыли. Или ты думаешь, что мне хочется, чтобы вся эта афера попала на страницы газет, чтобы все узнали бы о том, что Дэнни, выражаясь их языком, это «дитя любви»? Лишь одному Богу известно, что еще могут напридумывать эти репортеры!..

— Наш сюжетец явно не тянет на газетную сенсацию.

— Это похищение-то ребенка?

Она подошла вплотную к машине и теперь ее слова были обращены только к Уошу.

— Неужели тебе мало того, что ты уже сделал, и ты хочешь заставить меня страдать снова? К чему весь этот спектакль?

— Я все равно засажу его за решетку.

— Да ты даже этого не можешь толком сделать.

— А ты что, знаешь способ получше?

— Ты собираешься сдать его полиции округа Карбон, в то время, как преступление было совершено в Блаунте? Здорово придумано, нечего сказать. Ну притащишь ты его в участок, а тебе там скажут: «Извини, сынок, в целом ты, конечно, прав, но вот кое в чем все же ошибаешься». А потом еще…

— Слушай, почему бы тебе не заткнуться.

Еще с минуту они молча разглядывали друг на друга, но теперь это уже была просто парочка подростков, играющих в гляделки, и в следующий момент оба рассмеялись. Он вышел из машины, и она напоследок еще раз назвала его безмозглым тупицей, но в ее голосе уже не было раздражения, так что схватку можно было считать оконченной. Тогда я тоже спрыгнул на землю и велел Моуку вылезать и отправляться на все четыре стороны. Он покорно выбрался из машины и отправился в обратный путь, вверх по течению ручья. Уош же бросился за ним и напоследок пнул его ногой под зад, отчего Моук растянулся на земле. Маленький человечек медленно поднялся с земли и, задыхаясь от ненависти и брызгая слюной, начал шепотом проклинать Уоша. И тут Кейди подошла к нему и отвесила звонкую пощечину, сказав, что он еще легко отделался. Моук все еще стоял, тяжело дыша, и раз или два даже открывал рот, чтобы что-то сказать, но так и не осмелился произнести ни звука. Но затем Джейн принесла ему остававшееся в машине банджо, и, взяв инструмент, он повернулся и зашагал восвояси.

* * *

И все же ничто не могло омрачить нашу радость, ведь с нами был наш Дэнни. Когда Джейн, прежде, чем уложить малыша спать, вынесла его ненадолго на улицу, все ужасно обрадовались, смеялись, разговаривали с ним, и мы с Уошем по очереди держали его на руках. А затем совершенно неожиданно малыш посмотрел на Уоша и вместо привычного детского лепета вдруг вполне отчетливо сказал «Уош» и засмеялся. Это было его самое первое слово, и это привело всех присутствующих в неописуемый восторг, а счастливая Кейди подхватила сына на руки и крепко прижала его к себе, после чего малыш снова повторил это слово, и похоже, был весьма доволен собой. А затем мы услышали гул мотора приближающейся машины, и я увидел белую машину буксировщика с автозаправки, находившейся на шоссе, на которой работавший там парень время от времени за пятьдесят центов подвозил пассажиров, направлявшихся вверх по течению ручья. Белый автомобиль остановился, и из него кто-то вышел, после чего машина благополучно развернулась и укатила обратно под горку, а мы все замерли, всматриваясь в темноту и пытаясь разглядеть шагавшую по тропинке фигурку с небольшим саквояжиком в руке. У меня упало сердце, ибо такой примечательной походки — три шага нормальных, а четвертый шаркающий — не было больше ни у кого. Это была Белл.

— Джесс, а что ей здесь нужно?

— Спроси что-нибудь полегче.

После ужина Кейди и Уош отправились немного прокатиться, Белл собралась ложиться спать, а мы с Джейн пошли прогуляться вдоль берега ручья. С появлением Белл все веселье расстроилось, отчасти из-за того, что на нас тут же посыпались пошловатые идиотские шуточки в стиле семейки Морган, а отчасти из-за ее наряда, вид которого наводил на мысли о замызганной придорожной забегаловке. Уж не знаю, что она делала со своими вещами, но только стоило ей нарядиться во что-то новое и чистое, как уже в очень скором времени одежда совершенно утрачивала свой изначально безукоризненный вид, превращаясь в некое подобие рубища, открывавшее постороннему взгляду гораздо больше, чем хотелось бы видеть окружающим. На ужин она смогла выпить лишь стакан молока, принявшись подробно объяснять, что ей просто захотелось увидеть Дэнни до отъезда Уоша и Кейди, как будто факт их отъезда — если они, вообще, собирались уезжать — был тайной за семью печатями, и кроме нее одной больше никто об этом не знал. Когда же Дэнни вынесли к ней, то она лишь мельком взглянула в его сторону и махнула рукой. Похоже, мысли Белл были заняты чем-то другим, и даже пошлые шутки в ее исполнении производили куда менее убойный эффект, чем обычно. Каждую шутку Белл всегда повторяла по три раза: первый раз, чтобы ее просто услышали все, во второй — на тот случай, если вдруг кто-то из присутствующих, не дай Бог, чего-то не понял или не расслышал, и, наконец, в третий — чтобы самой от души поржать над ней. Так что когда Джейн приготовила ей постель в гостиной, и она объявила, что устала и собирается лечь спать, никто не стал возражать. Уош остановился в Карбон-Сити, в гостинице «Черный Бриллиант», но им с Кейди нужно было обсудить кое-какие вопросы, связанные с предстоящей свадьбой, так что они уехали вместе в его машине, а мы с Джейн отправились на прогулку. Разговор зашел о Белл.

— Знаешь, Джейн, она сильно похудела и больше не напоминает маленькую жирненькую куропатку, но выглядит она довольно неплохо, учитывая те восемнадцать лет, что прошло со времени ее отъезда.

— Да, вечером она выглядит вполне нормально.

— Ну, конечно, при свечах многое кажется другим, чем при свете дня…

— Свечи тут не при чем. Это жар. К вечеру температура повышается на пару градусов, и тогда глаза у нее сверкают, на щеках появляется румянец, и она в самом деле кажется хорошенькой. Но вот утром, когда температура опускается ниже нормальной, вид у нее ужасный. Лицо приобретает землистый оттенок, она постоянно кашляет, а взгляд становится отрешенным, словно она смотрит куда-то в даль.

— Это туберкулез.

— Да. Она совсем плоха.

— Жаль, очень жаль…

— Но что ей нужно здесь? Зачем она приехала?

— Если тебя интересует мое мнение, то здесь она не из-за нас и не из-за Дэнни. Для того, чтобы найти объяснение тому или иному поступку Белл, то начинать надо с Моука, ибо первопричина всех ее решений кроется в нем.

— Нет, это вряд ли.

— Значит, она изменилась.

— С рождением Дэнни их с Моуком отношения испортились окончательно. До тех пор она не обращала внимания на то, что мы с Кейди думали о нем, и у них все вроде бы было нормально. Но как только в доме появился Дэнни, начались скандалы. Это было похоже на то, как если бы их связывала какая-то тайна, в которую не был посвящен больше никто, кроме них самих.

— И что же это было?

— Понятия не имею.

## Глава 7


Я не помню, как долго это продолжалось, но мне показалось, что я слышал это всю свою жизнь — этот голос в тишине ночи, выкликающий мое имя, и отчаянный стук в дверь хижины. Я в это время мирно спал в сарае на своей койке, так что к тому времени, как я выбежал во двор, Кейди уже открыла дверь черного хода. Она зажгла лампу, которой мы пользовались на своем подпольном заводике, устроенном в шахте, и при ее свете мы увидели Моука — хныкая и жалобно подвывая, он что-то бессвязно бормотал.

— Кейди, ей-Богу, я даже не знал, что она была здесь. Я даже не знал, что это была она до тех пор, пока не отшвырнул ее от себя, когда она пыталась убить меня. А потом зажег спичку и увидел кровь.

— Какую еще кровь?

— Из ее рта! У нее изо рта текла кровь.

— Ты же знаешь, что нужно делать, когда с ней такое случается. Так ты сделал, что надо, или же так перепугался, что позабыл обо всем на свете?

— Я оставил ее лежать на полу в моей хижине. Я сделал все, как полагается, а потом бросился сюда за помощью. Я бежал всю дорогу. Но раньше с ней никогда не случалось ничего подобного.

— Джесс, это все из-за больного легкого.

— Знаю. Я съезжу за врачом.

— Нет, сначала отвези меня к его хижине или, по крайней мере, так близко к ней, как только возможно. Затем поезжай в Карбон-Сити за доктором. Разбуди Уоша и попроси его привезти врача из гостиницы. Но это уж предоставь ему. Сам же немедленно возвращайся и привези самое главное — лед. Мы обложим им ее бок, чтобы он остудил кровь и остановил кровотечение. Нужно много льда. Лучше всего колотого, но в случае чего бери целиком и поскорее возвращайся. Так будет лучше, чем ждать, пока они его там будут колоть.

Сборы не заняли много времени. Она забежала в дом, накинула на себя плащ и вытряхнула из сумки Белл все находившиеся там лекарства. Я же подошел к окну, у которого стояла Джейн и сказал, что она останется здесь с Дэнни и будет ждать нашего возвращения. Затем с ее помощью я погрузил постель Кейди — как она была вместе с простынями и подушками — в кузов грузовичка, так как в той хижине не было никакой мебели, один лишь земляной пол, и даже если перевезти ее куда бы то ни было не будет никакой возможности, то в любом случае ей нужно будет на чем-то лежать. К тому времени Кейди была уже готова и залезла в машину. Моук тоже последовал ее примеру. Но все это время у меня из головы никак не шла оброненная им фраза, и чем больше я думал об этом, тем бессмысленнее она казалась.

— А что ты сказал насчет того, что она пыталась убить тебя?

— А ты что, глухой и не понимаешь человеческого языка?

— Я задал тебе вопрос.

— Она пробралась в хижину, когда я спал. Я не знаю, откуда она появилась там. Первое, что я понял спросонья, так это что кто-то накинулся на меня с ножом.

— Так ты, вроде бы, и не ранен совсем.

— Зато собаке досталось.

— Какой еще собаке?

— Любимому псу Берди Блу. Когда я накануне вечером вернулся домой, бедный пес бродил во дворе моей хижины, и я позвал его в дом, чтобы не было скучно одному. Потом я лег спать на расстеленных на полу мешках, и он устроился рядом. Так что первый удар, а может быть и несколько последующих, пришлось на него. Она размахивала ножом, как одержимая, а когда почувствовала, что лезвие во что-то воткнулось, то, наверное, решила, что прикончила меня. Нож я отобрал, а потом у нее изо рта хлынула кровь?

— Зачем же ей было нужно убивать тебя?

— Понятия не имею.

— Ладно, кончай врать.

— Вот возьми и сам спроси у нее.

Но к тому времени, как мы все-таки добрались до места, нам было уже не до расспросов. Заехав двумя колесами грузовика на тропинку, а двумя прокладывая колею по целине, подпрыгивая на кочках, я подвел машину так близко к хижине, как только мог. Она все еще лежала на полу, но вокруг нее уже суетились двое или трое соседей с фонарями. Они пытались поднять и посадить ее, а этого, как объяснила мне Кейди, нельзя было делать ни в коем случае. Так что мы попросили их оставить ее в покое, а вместо этого пойти и помочь нам перенести кровать из грузовика. Дверь хижины оказалась слишком узка, но они наклонили ее и втащили боком, а потом еще подложили под ножки доску, выбитую раньше мною и Уошем из стены, чтобы сгладить неровности земляного пола. Затем Кейди наполовину скатала простыню и разложив ее на полу рядом с Белл, подпихнула под нее скатанную часть, а после снова распрямила ее. Затем все мы взялись за края простыни, подняли Белл с пола у перенесли ее на кровать. На полу же к тому времени уже успела собраться лужица крови, посреди которой лежала мертвая собака, и теперь эта самая кровь устремилась тоненьким ручейком по покатому полу к двери. В воздухе держался стойкий запах спекшейся крови. Я велел одному из добровольных помощников унести и похоронить собаку и вытереть с полу кровь, но Кейди перебила меня, сказав, что сейчас не время беспокоиться о подобных пустяках, и велела поскорее отправляться за льдом. Так что я помчался в гостиницу, заскочил к Уошу и, сказав ему, чтобы он вместе с врачом ехал в хижину Моука, сам подошел к портье за стойкой и объявил, что мне нужен лед. Он выполнил мою просьбу очень быстро. Ибо прежде, чем отправиться в лощину, я захватил из своей хижины и прицепил к поясу кобуру с револьвером, что до этого висела на стене рядом с винтовкой. На окружающих это средство обычно действует безотказно.

Остаток ночи был похож на какой-то сумбурный кошмарный сон, в котором врач давал Белл вдыхать какое-то лекарство, Кейди рвала простыни на полосы, чтобы сделать из них мешочки для льда, а вокруг толпились соседи из лощины, молча наблюдавшие за происходящим и охотно помогая, когда это было нужно. Уж не знаю, слышали ли они что-либо, когда у Белл с Моуком произошла та небольшая потасовка в темноте, но только к тому времени, как Уош приехал вместе с доктором, собака была убрана из хижины, нож тоже куда-то исчез, и ни слова не было сказано вслух о том, что кто-то кого-то пытался убить. Врач увидел здесь лишь то, что ему и полагалось увидеть — больную женщину, страдающую от легочного кровотечения и больше ничего. Где-то ближе к рассвету он все-таки сумел остановить кровь и отправился домой, предварительно отозвав Кейди в сторонку. И тогда мы с Уошем как бы ненароком оказались поблизости, чтобы слышать, о чем пойдет речь.

— Мисс, вы дочь миссис Тайлер?

— Да, я ее дочь.

— Вы знаете, что это означает?

— Вы хотите сказать, что она очень плоха?

— Если бы она находилась в больнице, где я мог бы вводить ей необходимое питание, перелить ей пару кварт крови, а затем, когда она достаточно бы окрепла, провести коллапс больного легкого, то, возможно, она и протянула бы еще несколько месяцев или даже лет. Но здесь я ничего сделать не смогу, а переезда до города она не выдержит. Надеяться больше не на что. Это может случиться в любой момент, но, возможно, она протянет до вечера. Ее температура опустилась до 36.1, и, принимая во внимание лед, которым она обложена, поднять ее не представляется возможным. Вскоре температура постепенно опустится до 35.7, а затем последует резкое понижение. После этого она впадет в кому, а там уж дело времени.

— Мы более или менее ожидали этого.

— Когда все будет кончено, вызовите меня. Я подпишу бумаги.

— Я позвоню вам с бензоколонки, что на шоссе.

* * *

Она глядела на видневшиеся за окном деревья и была очень бледна из-за потери крови, но Кейди красиво уложила ей волосы и даже завязала в них ленту, и в какой-то момент, когда в комнату проникли первые лучи восходящего солнца, а воздух звенел от щебета птиц, мне показалось, что она снова стала такой, какой я увидел ее впервые, в церкви, на вечерней службе. Тогда ее отец только-только переехал в город и устроился работать на шахту. Она глядела прямо перед собой и с серьезным видом пела гимн. Я же не сводил с нее глаз, и в следующее мгновение она вдруг посмотрела в мою сторону и озорно подмигнула. Через месяц мы поженились. Ей четырнадцать, а я был на четыре года старше, самый обычный возраст для шахтерского поселка. Странно, казалось бы, столько всего уже произошло, а ведь ей всего только тридцать девять лет. Некоторое время спустя, она протянула руку и дотронулась до моей ладони.

— Джесс, я скоро умру.

— Мы делаем все, что можем.

— Я знаю, но я все равно скоро умру.

— Белл, мне очень жаль.

— А мне нет. Джесс, я сломала себе всю жизнь.

— Ты прожила ее так, как хотела.

— Я прожила ее в свое удовольствие, но хотелось мне совсем другого. Мы могли бы быть счастливы с тобой, потому что мы любили друг друга, и этого было вполне достаточно. Но мне обязательно нужно было все испортить, и я принялась поступать на зло и наперекор тебе. Ты ходил в церковь, верил всему, что слышал там, ко всему относился серьезно и никогда не пил. Я же из-за этого считала тебя чокнутым, а когда попробовала выпивку, то мне это так понравилось, что я уже совсем не могла тебя переносить. И тогда я начала действовать. Я натворила гораздо больше ошибок, чем ты думаешь, Джесс. А потом еще связалась с Моуком. Десять таких, как он не стоили тебя одного, и я знала это, но ничего не могла с собой поделать. Он пел мне свои комические песенки, мы тайком встречались у ручья, пили яблочную водку, и я возвращалась домой такой пьяной, что едва держалась на ногах и притворялась, что мне якобы нездоровится, пожевав предварительно корешок сассафраса, чтобы ты не учуял запаха выпивки. А потом и вовсе сбежала с ним.

— Я рад, что хотя бы он сумел сделать тебя счастливой.

— Не сумел.

— Ты, наверное, рассчитывала на большее.

— А на деле все получилось хуже не придумаешь.

Она устало закрыла глаза, и мне показалось, что сейчас она продолжит говорить, и я наконец-то узнаю, зачем она приехала сюда, почему пыталась убить Моука, и почему он похитил Дэнни, а также получу ответы на все прочие вопросы, теснившиеся у меня в голове на протяжении последних нескольких дней. Но она лишь спросила, нельзя ли ей увидеть Дэнни, и тогда я вскочил в свой грузовичок и помчался к себе, и как только Джейн одела ребенка, мы привезли его к ней. Белл долго глядела на малыша, разговаривала с ним, взяла его за ручку и легонько потеребила за маленькие пальчики. И все это время я держал Дэнни на руках. Это доставляло мне ни с чем не сравнимое удовольствие, и она, наверное, заметила это, потому что спросила:

— Джесс, он тебе понравился, да?

— Не то слово!

— Вот-вот. Люби его. Я так хочу.

Затем она снова закашлялась и устало откинулась на подушки, а Кейди немедленно подошла к ее кровати, чтобы узнать, в чем дело. Мой же взгляд упал на Моука. Он сидел на пороге хижины и глядел на меня с такой ненавистью, на которую, как мне казалось, не может быть способен человек.

* * *

Белл подозвала к себе дочерей и попрощалась с ними, и когда она говорила с Кейди, то нежно гладила ее пальцами по лицу и любовно глядела на нее, что у меня перехватило горло. Это было необыкновенно трогательное зрелище, и в душе я был рад этому, потому что мало ли что может произойти между людьми, но они были ее дочерьми, и теперь, когда она находилась при смерти, обе стороны простили друг другу былые обиды.

А затем она попросила подойти Моука, но тот даже не повернул головы.

— Моук, я хочу поговорить с тобой.

— Мне тебе нечего сказать.

— Моук, я умираю.

— Ну так умирай.

— Моук, я любила тебя, и теперь хочу попросить тебя кое о чем. Это мое право, и ты должен выслушать меня.

— Не буду я ничего слушать.

— Моук, ну тогда хотя бы спой для меня одну из своих песенок, ладно?

С минуту он молчал, а затем подошел к ее кровати, положил голову ей на плечо и позволил ей легонько похлопать его по спине и что-то прошептать ему на ухо. А пел он ей или нет, этого я не знаю. Оставив их наедине, я поехал обратно к себе домой и остался там вместе с Джейн, охраняя сон малыша Дэнни. Вскоре Берди Блу приехал верхом на муле и сообщил нам, что Кейди просила нас съездить за доктором.

## Глава 8


День уже клонился к вечеру, когда я, наконец, привез доктора в Тьюлип. У церкви нам навстречу попалась Кейди, и я остался вместе с ней дожидаться возвращения доктора, который отправился вверх по склону в сторону хижины, чтобы засвидетельствовать смерть и уладить все формальности. Через минуту по дороге мимо нас прогромыхала повозка, в которой находились двое мужчин. Они везли большой деревянный сундук из-под инструментов, что прежде стоял у входа в штрек старой шахты. Повозка также проследовала в сторону хижины Моука, и вскоре с той стороны послышался стук молотков.

— Джесс, ты слышишь это?

— Чем они там занимаются?

— Делают гроб.

— А кто их об этом просил?

— Моук, наверное?

— А он-то здесь при чем?

— Он занимается ее похоронами.

— А кто еще?

— Какие-то женщины, его родственницы. Они уже обмыли ее, и как только доктор закончит, ее начнут одевать.

— Странно, что со мной никто не счел нужным посоветоваться.

— А зачем?

— Ну хотя бы потому, что по закону она была моей женой.

— А перед Богом она все-таки была его.

— Сомневаюсь, чтобы он был ей хорошим мужем.

— Уж не знаю из-за чего там они ссорились, это их дело. Но он любил ее, хоть, конечно, вряд ли это может служить достаточным оправданием для мужчины. И мне кажется, что ты не станешь становиться из-за этого на дыбы и устраивать скандал лишь потому, что тебе он не нравится.

— Я тоже когда-то любил ее.

— Так то «когда-то». А речь идет про «сейчас».

По склону холма спустились трое молодых людей, в руках у которых были охапки зеленых лавровых веток для похорон, и Кейди провела их в церковь и показала, куда и что положить. Я знал всех троих. Это были Лью Кэсс, Бобби Хантер и Люк Блу, но я не обратил на них внимания, ибо ни один из них не заговорил со мной.

* * *

Утром мистер Риверз, священник, направлявшийся в своей машине на заупокойную службу, остановился у моей хижины, чтобы отвезти нас в церковь. Кейди села в автомобиль, за ней последовала Джейн с Дэнни на руках. Я тоже взялся за ручку дверцы, но он остановил меня.

— Постой, Джесс. А на твой счет никаких распоряжений не было.

— А кто должен был распоряжаться?

— Ну, я даже и не знаю…

— Мне не нужно специального приглашения.

Я решительно сел в машину. С минуту или две он сидел неподвижно, положив руки на руль, словно раздумывая о чем-то, а затем завел мотор и мы поехали дальше. На лужайке перед церковью уже стояло несколько машин, и рядом с ними он припарковал и свою. Мы вышли и все вместе направились к церкви.

— Погоди. Не так быстро.

Навстречу нам вышел Эд Блу в сопровождении троих или четверых своих приятелей. В руках у них были винтовки.

— Кейди и Джейн с малышом могут пройти. А Джесс останется. Ему там делать нечего.

— Кто это сказал?

— Моук.

Кейди и Джейн переглянулись, и после неловкого замешательства Кейди сказала:

— Джесс, это ужасно, он поступает жутко некрасиво, и мне очень хотелось бы уйти отсюда вместе с тобой прямо сейчас. Но все-таки она моя мать. Я не могу вот так просто взять и отвернуться от нее.

— Джейн, ты тоже так считаешь?

— Да, Джесс.

— Ладно, тогда мне не остается ничего другого, как взять и уйти, но только Дэнни вы туда не понесете. Однажды этот недомерок уже попытался украсть его, и черт его знает, что может взбрести в голову этому обмылку на этот раз. Я заберу его с собой домой.

— Да, наверное, так будет лучше.

Когда я принес малыша домой, Уош был уже там. Он сидел в машине, читая утреннюю газету.

— Что, решили не брать его на похороны?

— Все дело не в нем, а во мне.

Когда я рассказал ему, как было дело, он выругался и, не находя себе места от охватившего его возмущения, заявил, что мы должны взять винтовки, отправиться туда и хорошенько проучить всех тех сволочей.

— Нет, Уош, так нельзя.

— Это почему же?

— Во-первых, это похороны, и негоже срывать их, устраивая пальбу. А, во-вторых, если бы я согласился на нечто такое, то мне пришлось бы оставить Дэнни, и тогда они нашли бы какой-нибудь способ навредить ему, чтобы таким образом свести счеты со мной.

— Да, а я совсем об этом забыл.

Он принялся расхаживать взад-вперед по берегу ручья, нервно щелкая пальцами, а затем удалился в хижину и вскоре вышел оттуда, держа в руках мою винтовку.

— Не волнуйся, никаких глупостей я делать не собираюсь. Просто хочу наведаться в то укромное местечко на склоне позади его хижины. Туда можно пробраться через лес, оставаясь никем не замеченным, а когда он пойдет домой из церкви, то мы сможем довести до конца однажды уже начатое дело. Я схвачу его, приведу с собой, после чего мы сдадим его в каталажку, как и было задумано с самого начала. А то этот недомерок слишком быстро забыл о том, что он все еще является похитителем моего мальчика, и даже если для этого мне придется отправиться в Блаунт, то будь уверен, я не поленюсь и потрачу на это целый день. И на этот раз меня не остановят никакие уговоры и доводы типа тех, что Дэнни, видите ли, пока еще не носит моей фамилии. У него будет моя фамилия, и произойдет это задолго до того, как этот урод предстанет перед судом присяжных.

Он ушел по тропинке, ведущей в лес. Но назад вернулся также в гордом одиночестве.

— Джесс, ты помнишь, почему мы с тобой выбрали то место?

— Чтобы все было слышно.

— Вот и сегодня я слышал все. Я слышал каждое слово, сказанное священником, и гимны, которые они пели, и чей-то плач. А затем, выбравшись на край оврага и взглянув вниз, я увидел их всех. Они вышли из церкви — шесть мужчин, несущих маленький серый гроб.

— Сколоченный из сворованного сундука для инструментов.

— Ну вот. Они взяли два отрезка веревки и прибили их в нескольких местах вдоль обеих сторон гроба, так, чтобы получились как бы ручки. Значит, они отнесли его на кладбище, что за церковью, и там еще немного помолились. Потом опустили гроб на двух веревках в могилу. И все. Вся компания разошлась по домам. Я уже держал винтовку наготове, потому что Моук тоже отправился к себе, и он был один. Но тут его окликнула Кейди. Запыхавшись, она нагнала его, чтобы попрощаться. Он не обратил на нее особого внимания и лишь рассеянно сказал, что слышал о том, что она выходит замуж, и пообещал прийти на свадьбу. Она же ответила ему на это, что свадьба будет в городе, в Карбон-Сити. Нет, ты представляешь?! Это было уже что-то новенькое.

— Я тоже впервые слышу об этом.

— Она же хотела, чтобы мы поженились в той маленькой церквушке.

— До тех пор, пока меня не выперли оттуда взашей.

— Возможно, все дело в этом. Он же сказал, что, мол, ладно, он тогда придет сюда, и уже отсюда вместе с ней поедет в город. Она же возразила, что в машине может не оказаться свободного места. Он же ответил, что он доедет и на автобусе. Джесс, и ты знаешь, что она сказала ему на это?

— Понятия не имею. Ну так что же?

— Она сказала: «Моук, я хочу, чтобы гостями на моей свадьбе были лишь друзья, самые близкие и дорогие мне люди. Мне и так слишком долго пришлось терпеть твое присутствие, но я пошла на это, чтобы не расстраивать мать. Если же ты все-таки припрешься на мою свадьбу, то я попрошу Джесса обойтись с тобой точно таким же образом, как ты обошелся с ним сегодня. Просто велю вышвырнуть тебя вон, даже если для этого ему придется взять в руки винтовку. Так что счастливо оставаться. Надеюсь, теперь ты навсегда уйдешь из моей жизни.»

— И что он ней на это сказал?

— А что он мог сказать?

— И он это проглотил?

— Он развернулся и побрел к своей хижине. Джесс, может быть, ты думаешь, что я струсил, но, черт возьми, если такой исход дела тебя устраивает, то он устроит и меня.

— Меня это вполне устраивает. Я отомщен.

— Ну тогда и черт с ним.

— Что ж, последуем ее совету и вычеркнем его из нашей жизни.

Мы пожали друг другу руки, и Уош побежал в дом, спеша до возвращения девушек возвратить винтовку на место, чтобы Кейди не догадалась о том, что он еще совсем недавно замышлял.

* * *

— Джесс, ты рад?

— Не то слово!

— И я тоже. Даже не верится. Наверное, это неправильно. Разве можно прыгать от счастья, спустя всего каких-то несколько часов после похорон собственной матери?

— Что же в этом плохого?

— Знаешь, Джесс, возможно, так и должно быть. Один жизненный этап заканчивается, и затем начинается другой. И если в моей душе и было нечто такое, с чем мне приходилось бороться, как ты всегда мне говорил, то, наверное, нетрудно догадаться, откуда все это шло. И вот теперь эту часть меня мы только что похоронили. А завтра я начну новую жизнь. Все будет по-новому, и я тоже буду не такой, как прежде. И лично мне совершенно ясно, чья в этом заслуга. Джесс, в чем-то ты уступил. Но не более, чем это было необходимо для того, чтобы удержать меня дома и не дать мне оказаться на дне пропасти, куда я неизбежно скатилась бы, не будь рядом тебя. Ты сам боролся с трудностями и научил меня преодолевать их. Так что, если я должна быть кому-то благодарна, так это тебе, Джесс. И я никогда не забуду того, что ты сделал для меня.

Она взяла меня за руку, а в небе над лесом встала луна, свет которой посеребрил воды ручья.

— Я люблю тебя, Кейди.

— И я тоже люблю тебя, Джесс. И еще я очень горжусь тобой.

— Мне очень жаль, что ты уезжаешь, но все равно я очень рад за тебя.

— Тебе пришлось здорово потратиться из-за меня.

— Ну что ты. Какие пустяки…

— На тот наш заводик и все остальное.

— Ну какой может быть разговор?! Об этом даже речи не идет. Ведь мы на этом даже заработали кое-что. И между прочим, гораздо больше, чем изначально потратили. К тому же я выкорчевал пни, расчистил землю под новое поле. Это моя собственная земля, и теперь я могу засеять ее кукурузой и получить еще больший урожай. Теперь, когда у меня завелись наличные, я могу купить себе еще несколько голов скота. Так что прекрати нести весь этот вздор насчет того, что ты якобы ввела меня в убыток. И вообще, давай больше не будем вспоминать об этом. Мы нарушили закон, но никому от этого хуже не стало. Все закончилось благополучно, и в результате оба мы стали даже еще более счастливыми, чем могли бы быть, если бы никогда не встретились и не сделали бы того, что сделали.

— Тебе нравится Уош?

— Он достойный молодой человек.

— Ты приедешь навестить нас?

— В любое время. Если, конечно, пригласите.

— Пригласим обязательно. Потому что ты ему тоже очень понравился.

— Мне хочется, чтобы Джейн сейчас тоже была бы с нами.

— И мне тоже.

Мы подошли к окну хижины и позвали Джейн. Она быстро накинула на себя платье и присоединилась к нам, и лишь теперь мы впервые осознали, что теперь, когда Белл умерла, а Моук возвратился в свою берлогу, ехать в Блаунт было больше незачем и некуда. И тогда мы решили, что Джейн переберется сюда и будет жить со мной, так что все устраивалось просто замечательно.

— Раз я теперь буду жить здесь, то Кейди сможет время от времени оставлять у нас Дэнни, когда она будет ездить в гости к своим богатым друзьям в Филадельфию. Я буду присматривать за ним, а ты сможешь научить его ездить верхом.

Это было сказано в шутку, но я не хотел, чтобы она так воспринимала мое предложение.

— Дэнни тут не при чем. Это ради тебя, Джейн. Для нас обоих. Нам будет хорошо вместе.

— Но ведь Дэнни тоже будет у нас гостить. Хотя бы иногда.

— Ну ладно, тогда договорились.

К тому времени Кейди уже еле сдерживала смех. Но потом она все же не выдержала, и все мы дружно рассмеялись. А потом пили кока-колу прямо из бутылок, и держались за руки.

— И все-таки у меня есть еще один повод для радости.

— Какой же, Кейди?

— То, что мне не придется выходить замуж в той церкви, где сегодня были похороны. Не хочу снова возвращаться туда. Для свадьбы я выбрала методистскую церковь в Карбон-Сити. Замечательное, красивое место. Здание из серого камня, с квадратной башенкой. Там мы и поженимся.

— Ну и правильно.

— И я уже заказала цветы.

— Какие же?

Джейн была так обрадована и взволнована тем, что нам доставят цветы из самого настоящего цветочного магазина, что у нее даже слезы навернулись на глаза. А когда Кейди начала рассказывать нам, как там расставят белые лилии и вообще, каким будет убранство, я тоже порадовался за нее, и мне показалось, что именно так и должно все быть, и что теперь, когда все невзгоды остались позади, все будет просто замечательно.

## Глава 9


Я проснулся ни свет ни заря. Встал, накормил скотину, подоил коров, вычистил стойла, после чего облачился в свой лучший костюм, и мы сели завтракать. Затем прилег ненадолго отдохнуть, пока остальные занимались делами, потому что им нужно было собрать Дэнни и нарядиться самим. Потом к нашей хижине стали понемногу подтягиваться знакомые женщины, жившие выше и ниже по течению ручья, и каждой из них приходилось объяснять, что Уош отправится в город примерно около полудня в своей машине, и с ним поедут Кейди, Джейн и Дэнни, а я поеду сам по себе, на своем грузовичке, чтобы потом привезти Джейн обратно, в то время, как Кейди и Уош поедут вместе с Дэнни в гостиницу, чтобы переодеться и потом отправиться куда-нибудь в свадебное путешествие. Так что потом разговор сам собой зашел о цветах, которые должен был принести Уош. И хоть сам я всегда относился к цветам довольно равнодушно, но подумал, что ради такого особого случая, как свадьба Кейди, было бы неплохо вставить цветок в петлицу. К тому же я знал одно укромное местечко, находившееся ниже по ручью, где у самой опушки леса росли шикарные дикие розы, и решил без промедления отправиться туда. Но не успел я пройти всего нескольких шагов, как заметил на склоне горы какое-то движение. Для себя я уже давно и твердо решил все отрицать: я не имею никакого отношения к оставшемуся там, наверху мини-заводику по производству самогона, никогда в глаза его не видел и даже слыхом не слыхивал о чем-либо подобном. Однако, это моя версия. Возможно, шериф будет придерживаться иного мнения, исходя из того, что именно я живу ближе всех к тому месту. Или, может быть, я по рассеянности оставил там какую-либо улику и совершенно забыл об этом. Или, возможно, ему просто показалось подозрительным мое выражение лица. Как бы там ни было, а только я должен был непременно выяснить, кто это был, ибо вряд ли кто бы то ни было стал бы забираться в такую глушь просто так, от нечего делать.

По камням перейдя ручей и держась вплотную к подножию скалы, так, чтобы меня нельзя было заметить сверху, я выбрался, наконец на тропинку, что вела ко входу в тот самый штрек, куда мы перетаскивали весь свой скарб, поднимаемый нами сюда на веревках со стороны дороги. Примерно в сотне футов от входа стоял деревянный ящик, в котором я хранил запасные лампы, бутылки с водой, карбид, банки с консервированной фасолью и немного динамита, на тот случай, если в случае опасности мне пришлось бы заблокировать штрек и самому быстро уходить через шахту. Я не возвращался сюда с того самого дня, как в моем доме появилась Джейн с Дэнни, и уже ненавидел сам себя за то, что вообще позволил втянуть себя в этот подпольный бизнес. За время моего отсутствия оставленная в бочках брага стала такой крепкой, что от ее запаха кружилась голова, а желудок просто-таки выворачивало наизнанку, а крысы, сбежавшиеся полакомиться нашим зерном, и теперь бросившиеся в рассыпную, едва не сбили меня с ног. В шахте крыс не убивают, потому что если чему-то суждено случиться, то они первыми чувствуют опасность и тут же целыми полчищами бросаются к выходу, ища спасения, а за ними следуют и люди. Так что крысы по праву считаются лучшими друзьями шахтеров. И тем не менее они вызывали во мне не меньшее омерзение, чем тошнотворный запах браги.

С минуту я озирался по сторонам, но так и не заметил ничего подозрительного, после чего погасил лампу и начал было подниматься вверх по лесенке. Но затем спустился обратно и снял ботинки. Затем я снова начал восхождение, и, оказавшись на самом верху, осторожно выглянул из провала, не имея никакого представления о том, что меня может ожидать наверху, и опасаясь увидеть там помощника шерифа. Но это был не представитель закона. Это был Моук, и на коленях у него лежал тот самый винчестер, которым накануне грозил мне Эд Блу, прогнавший меня от церкви. Моук сидел на склоне, заняв такую позицию, откуда просматривался бы участок дороги, где она делала крутой поворот, и где мне по пути в город на свадьбу пришлось бы резко сбросить скорость и притормозить. Я затаил дыхание, потому что если бы он заметил меня, то тут же подскочил бы к провалу и пристрелил раньше, чем мне удалось бы спуститься обратно. И в следующий момент сердце и вовсе перестало биться в моей груди, и я едва не свалился в шахту. Было жарко, и Моук снял свой джемпер, оставшись обнаженным до пояса. И тут мне стало ясно, почему Белл скандалила с ним из-за Дэнни, почему он попытался выкрасть малыша, почему ненавидел Уоша и так далее.

У его пупка темнела уже знакомая мне родинка, похожая на бабочку.

* * *

Когда я возвратился обратно в хижину, девушки стояли на дороге с Дэнни на руках, провожая женщину, что жила в поселке выше по ручью. На Джейн было платье, а весь наряд Кейди все еще состоял лишь из туфель, чулок, трусиков и голубого фартука в клеточку, который она накинула впопыхах, чтобы выйти из дома. Я ждал, пока болтливая гостья по имени Лайза Майнден вслух предавалась воспоминаниям, мечтательно рассказывая о том, что она была знакома со всем семейством Блаунт еще до того, как отец Уоша стал владельцем угольной шахты, и о том, какие это были хорошие люди, и что Кейди обязательно найдет с ними общий язык. Чем дольше она говорила, тем больше я зверел. Сняв винтовку со стены, я зарядил ее и выждал еще немного. Затем подошел к окну и вскинул ее, направляя ствол в ее сторону. Мне хотелось выстрелить ей в самое сердце, этой маленькой потаскушке, что была готова лечь в постель со своим собственным отцом, если бы он ей это только позволил, что уже переспала с любовником собственной матери и теперь собиралась выйти замуж за парня, который имел к ее ребенку такое же отношение, как Папа Римский. Но уже держа ее на прицеле, я понял, что никогда не смогу спустить курок. Тогда я вышел на улицу, чтобы больше никогда ее не видеть, и пошел, не разбирая дороги, не чувствуя земли у себя под ногами.

* * *

— Джесс, да ты что, совсем спятил?

— Ничего подобного.

— Ведь родинки есть у всех.

— Уош, если бы дело было только в одной родинке, я бы, возможно, даже не заметил бы ее. Но все далеко не так просто. С тех самых пор, как Джейн примчалась сюда и нашла малыша в его хижине, я силился понять, зачем Моуку понадобилось его похищать. И тем же самым вопросом задавался и ты, и все остальные. С того самого вечера, как сюда приехала Белл, я силился понять, что ей здесь надо, а после того, как она попыталась зарезать Моука, я помимо всего прочего стал ломать голову над тем, зачем она это сделала. О том же самом думали и ты, и Джейн, и все остальные. Зато теперь все становится на свои места. Он похитил Дэнни, потому что Дэнни — его сын, и он понял это по той родинке, как догадалась об этом и Белл, и сама Кейди. Но Джейн отняла у него ребенка, а тут и Кейди подвернулась возможность выйти за тебя замуж, но для этого нужно было позаботиться о том, чтобы то, другое, обстоятельство никогда не выплыло бы наружу. Но Белл знала Моука лучше, чем кто бы то ни было. Она прекрасно понимала, что ему нельзя доверять, потому что рано или поздно он все равно проболтается. К тому же в любом случае дни ее были уже сочтены, и тогда она приехала сюда, чтобы остановить его. Это был единственный способ заставить его замолчать навсегда. И, черт возьми, что ты хочешь сказать тем, что у всех есть родинки? Как, по-твоему, ребенок и мужчина могут иметь такую необычную родинку и не быть при этом связаны между собой?

Он сидел на краешке кровати в своем гостиничном номере и был уже одет в костюм для церемонии. Не было лишь пиджака, который висел на спинке кресла с гвоздикой в петлице. В том же кресле стояли еще два ящика с цветами. Он закурил сигарету и сосредоточенно выкурил ее, не проронив при этом ни слова. А затем сказал:

— Нет, Джесс, этого просто не может быть. Во-первых, она не такая. И даже если бы она была девушкой такого поведения, то она не стала бы заниматься такими вещами с Моуком. Ведь он ей в отцы годится. Ему же почти столько же, сколько и тебе.

— Ему тридцать девять.

— Нет, она просто не могла этого сделать.

— Выходит, что могла.

— А я говорю, не могла.

Уош зло взглянул на меня, и уж не знаю, чего такого особенного в тот момент было в моем взгляде, но только, наверное, вид у меня был довольно красноречивый, потому что в следующий момент он привалился спиной к стене и простонал:

— О, Господи.

— Ты что, думаешь, я с тобой шучу?

Он закурил еще одну сигарету и после некоторого раздумья объявил:

— Джесс, тогда я пойду и убью его.

— А вот этого я тебе не позволю.

— А я у тебя и не спрошу.

— Во-первых, ты не знаешь, где его искать, а я тебе этого не скажу, и даже если бы ты знал, то все равно не смог бы добраться туда один, без провожатого. А к тому времени, как ты нашел бы себе проводника, то Моук уже был бы мертв, потому что я собираюсь убить его на обратном пути.

— Ведь она мать моего…

Он осекся и ошалело поглядел на меня, и мне показалось, что до него лишь теперь дошло истинное значение всего рассказанного мною.

— Значит, ничего с этим поделать я все равно не могу, не так ли?

— Ничегошеньки.

— Единственное, что мне остается, так это…

— Убить ее, да?

Он не ответил. А просто подошел к окну и стал глядеть на улицу, но было видно по всему, что именно это он и хотел сказать.

— Что ж, Уош, я попытался было это сделать, но не смог.

— А я смог бы.

— А вот с ним все будет иначе.

Затем раздался звонок, и он пошел открывать. На пороге стояли его отец и мать. Его отец оказался высоким, седовласым человеком, с очень смуглым, словно опаленным солнцем лицом. А его мать была розовощекой и очень миловидной особой. Она расцеловалась с ним и тут же начала расспрашивать: здесь ли невеста, и где малыш, и дальше в том же духе. Он представил меня родителям, и они оба поздоровались со мной за руку и сказали, что будут очень рады, если я смогу принять участие в свадебной церемонии.

— Мама, никакой свадьбы не будет.

— Что?

— Извините, что вам пришлось ехать в такую даль. Но мы сейчас же возвращаемся домой.

## Глава 10


Я остановился, не доезжая до того рокового поворота, а затем спрятал свой грузовичок за старой бензоколонкой, взял из кабины винтовку и по остову старого моста перебрался через ручей. Оказавшись на другой стороне, я пробрался вдоль основания скалы, и оставшись незамеченным сверху, вышел наконец-таки на тропинку. Затем я начал бесшумно взбираться на склон. Оказавшись в штольне, открыл сундук для инструментов, заправил лампу, зажег ее и поставил на землю рядом с собой. Затем отрезал примерно шесть футов бикфордова шнура, свернул его и сунул в карман. Туда же я положил и коробку с запалами. В другой карман я засунул парочку шашек динамита. После чего отправился дальше. Подойдя к шахте, я выложил на стеллаж порох, шнур и запалы, рядом поставил свои ботинки и привязал их к стойке, чтобы не утащили крысы. Затем взял винтовку и начал взбираться вверх по лестнице. Выглянув из провала, я увидел, что он перебрался на другое место и теперь сидел примерно в шести футах от той позиции, на которой я застал его в прошлый раз. К тому же теперь он был в большей степени, чем прежде повернут в мою сторону, но так было даже лучше. Моук ел консервированную фасоль, выковыривая ее из банки при помощи ножа, и я подождал, пока он не закончит трапезу, а затем вскинул винтовку и прицелился точно в «бабочку». Когда я спустил курок, он согнулся пополам, хватаясь руками за живот и задрыгал ногами, словно кот, пытающийся стряхнуть с лап прилипшие бумажки. Дыхание его стало частым и прерывистым, словно у собаки в жару. Только причиной этого была вовсе не жара, а боль. Меня это вполне устраивало. Я вышел из своего укрытия, поднял с земли винтовку, которую он отложил на время еды, после чего сел напротив, наблюдая за тем, как он бьется в конвульсиях.

— Подлый ублюдок, сукин сын.

— Здравствуй, Моук.

— Черт возьми, Джесс, ты в своем репертуаре. Подстрелил меня в живот, чтобы потом уйти и бросить меня здесь одного подыхать.

— Ну что ты, я вовсе не собираюсь бросать тебя здесь, если уж тебя это так беспокоит. Здесь полно стервятников, и мне вовсе не хочется, чтобы они кружили в небе над этим самым местом и наводили людей на всякие нехорошие мысли.

— Ты что, не мог попасть мне прямо в сердце?

— Я попал туда, куда целился.

— Черт возьми, что ты имеешь в виду?

— Однажды я уже дал тебе возможность уйти безнаказанным, ибо был убежден, что ни ты, ни та женщина не стоите того, чтобы рисковать из-за вас собственной шеей. Но на этот раз ты зашел слишком далеко. Так что теперь ты получишь свое сполна, и в будущем тебе уже будет неповадно трахать мою дочь.

— Чего-чего?

— Что слышал.

— Ты что, шутишь?

— Я выстрелил по твоей «бабочке». Ведь у маленького Дэнни есть точно такая же, не так ли? Разве это не ты постарался на благо своей страны? Не ты ли состряпал маленького человечка с точно такой же родинкой, как и у тебя? Так что одно я тебе могу пообещать точно: ты больше не будешь трахать мою дочь, чтобы потом рассказывать всем об этом.

— У нас с Кейди никогда ничего не было.

— С ней я еще разберусь, будь спокоен.

— А с Дэнни ты тоже разберешься?

— О нем я позабочусь.

— Тебе нравится Дэнни, не так ли?

— А вот это не твое дело, урод.

— Как бы не так. Да уж, ты разберешься с Кейди. Отстегаешь ее вожжами, выставишь из дома и будешь вести себя так, как и подобает богобоязненному ханже. Но вот Дэнни ты не оттолкнешь, нет. Наоборот, ты оставишь его у себя, и позволишь Джейн заботиться о нем, потому что ты от него без ума. Что бы там она не натворила, его ты будешь считать своим. Ведь Кейди всего навсего женщина, а с ними ты никогда не умел обращаться. А Дэнни, о да, я видел тебя с ним вчера, когда умирала Белл. Ты никогда не видел ничего прекрасней, не так ли? Он твой, вне зависимости от того, что могла натворить Кейди. Он твой внук, не так ли? А теперь послушай, что я тебе скажу, ты, подлый и тупой сукин сын. Он не твой внук. А мой.

— Что ты сказал?

— Что же до «бабочки», то да, это родимое пятно нашей семьи. Но проявляется оно только у мужчин, понял? Если рождается девочка, то оно отсутствует, а потом уже от нее переходит к следующему мальчику. Так что, Джесс, он не твой внук, а мой!

Он приподнялся на локте, желая подобраться поближе ко мне, но тут же вскрикнул от боли и снова повалился на землю, держась обеими руками за живот и подтягивая коленки к подбородку.

— Черт побери, из меня лезет дерьмо!

— Что ты сказал?

— Позвони доктору, из меня лезет дерьмо вместе с кровью!

— Да забудь ты про свое дерьмо! Говори!

Я встал и уже занес ногу, чтобы посильнее пнуть его в живот, но тут Моук начал орать еще громче и пообещал, что расскажет все, но сначала попросил дать ему попить, а то, видите ли, иначе он долго не протянет. Тогда я спустился вниз, зачерпнул ведром воды из родника, надел ботинки и вернулся обратно. Его лицо блестело от пота, когда я зачерпнул кружкой воды и протянул ему. Он взял кружку одной рукой, поднес ко рту, и тут его стошнило.

— У меня вся рука в дерьме, она воняет!

— Вот.

Я сам подержал ему кружку и подождал, пока он полоскал рот, а потом еще выпил залпом три или четыре кружки. Затем я плеснул водой ему на живот, чтобы смыть дерьмо, кровь и букашек, которые уже успели наползти в рану.

— А теперь, давай, выкладывай, все, как есть. Да поскорее.

— Я уже все тебе сказал.

— Что Дэнни твой внук?

— Ну да. Целых двадцать лет ни я, ни Белл, даже не догадывались о том, что Кейди — это наша дочь. А потом появился Дэнни, и мы увидели «бабочку». И все поняли.

— Значит, Белл изменяла мне даже даже до отъезда.

— Если вспомнить, как ты с ней обращался, то почему бы и нет?

— Я любил ее. А чего еще ей было надо?

— Ну да, как же, ты ее любил. Вот если бы она ходила в церковь по три раза на дню, а потом еще молилась бы ночи напролет, а все остальное время не сводила бы глаз с твоей кислой рожи, то ты, наверное, и любил бы ее. Она же любила меня. Потому что ей нравилось хорошо провести время и повеселиться. А у меня было банджо.

— Еще бы, такой шик, не правда ли?

— Для Белл это много значило. Так что можешь не сомневаться, рога она тебе наставляла и не раз.

Он снова попросил пить, и я дал ему воды, после чего он принялся проклинать меня и начал поносить Кейди, обзывая ее самыми последними словами, какие только мог припомнить.

— Она ненавидела Дэнни. Она ненавидела его, потому что его отец бросил ее, а она была слишком гордой, чтобы смириться и безмолвно выносить это. А я его любил. — И затем, немного помолчав, добавил: — Белл очень боялась, что я могу проболтаться Кейди о том, чья она дочь, потому что тогда она возненавидела бы Белл. Поэтому в тот день, ближе к вечеру, Белл села в автобус и приехала сюда, чтобы убить меня. Если бы дело было утром, то она не стала бы этого делать. А ближе к вечеру у нее начинала подниматься температура. И она зверела. После того, как Белл заявилась ко мне домой, и когда я понял, что жить ей осталось совсем немного, то решил дождаться, пока все закончится и затем рассказать все, как есть. И уже лишь ради этого стоило жить. Почему я должен молчать? И какое мне дело до чувств Кейди? Ей-то на меня всегда было наплевать. Но Белл знала, что делала. Уже перед самой своей смертью, после того, как вы все ушли и унесли Дэнни, она подозвала меня и заставила пообещать, что я никогда не расскажу Кейди об этом. И я дал ей слово. Мне пришлось наступить на горло собственной песне, отказаться от единственной радости в жизни, от своего самого заветного желания лишь ради того, чтобы успокоить умирающую женщину, ту женщину, что я любил больше жизни. И тогда я решил, что если уж я лишился всего, то и ты тоже должен потерять все. Потому что то, что по праву принадлежит мне, все равно никогда не принесло бы тебе счастья. Я взял винтовку у Эда Блу, чтобы убить тебя, Джесс. Единственное, о чем я жалею, так это что ты достал меня первым. Но все равно, видит Бог, я все же поквитаюсь с тобой и лишу тебя самого дорогого. С меня же никто не брал обещания не рассказывать тебе, так что знай же. В Дэнни нет ни капли крови Тайлеров, как тебе того очень хотелось бы. А теперь подойди сюда, ты вонючий ублюдок, я плюну в твою поганую рожу.

Я бросил джемпер ему на грудь, после чего скрестил его руки за спиной и крепко-накрепко связал их рукавами. А потом взялся за них, как за ручку, и поволок его по земле.

— Перестань! Мне больно!

— Ничего, переживешь.

— Куда ты тащишь меня?

— Увидишь.

Я притащил его к шахте, и когда до него, наконец, дошло, что я собираюсь сделать, он закричал от охватившего его ужаса. Я столкнул его вниз, и его вопли были отчетливо слышны, пока он летел до дна штольни, а затем послышался глухой удар, и все стихло. Следом я бросил винтовку Моука, и отступил на шаг назад, на тот случай, если она вдруг выстрелит. Когда же выстрела не последовала, я поднял с земли свою винтовку и спустился вниз. Он лежал на дне, неестественно скорчившись, рядом находилась сложенная из кирпичей печь для разогрева дистиллятора. Я потуже затянул на нем узел джемпера, зажег лампу и поволок его глубь туннеля. Добравшись до первого из старых ходов, я принялся перетаскивать его через груду камней, недавно осыпавшихся с потолка. Задача оказалась не из легких, но в то же время мне было радостно сознавать, что Моук был мертв, что это я убил его, и что теперь я запрячу его туда, где его никто никогда не найдет, и вскоре даже никто не вспомнит о том, что он вообще когда-либо жил на этой грешной земле. Я отволок его по меньше мере за две сотни футов. Там находилась каменная чаша, на дне которой когда-то бил родник. В нее я и бросил Моука. Затем выбрался обратно в туннель, своды которого были укреплены бревенчатыми подпорками, вернулся в шахту, взял ведро, наскреб немного земли, развел ее водой, так чтобы получилась липкая грязь. Потом сунул в карман бикфордов шнур, запалы и динамит и отправился со всем этим обратно к выбоине. Первая каменная глыба свисала с потолка по другую сторону от родника, ближе к выработанной части шахты, так что я отрезал половину от шашки динамита и прилепил ее с помощью кома грязи к нависавшим камням, соединив с запалом и шестидюймовым отрезком бикфордова шнура. К глыбе же, находившейся между чашей родника и туннелем с бревенчатыми подпорками, я так же прикрепил динамит, но отрезок шнура оставил длиною в фут. Затем подошел к дальней глыбе, поджег короткий шнур, быстро перебежал ко второй закладке, также поджег бикфордов шнур, после чего свернул за угол, в туннель и стал терпеливо ждать. Я специально рассчитал все так, чтобы заряды взорвались не одновременно, чтобы уж знать наверняка, что оба взрыва прогремели. Как и следовало ожидать, вскоре раздался первый взрыв. И тут внутри у меня все похолодело от ужаса. Я вдруг вспомнил о том, что забыл в шахте винтовку.

Я добежал до входа в шахту, схватил ее, и тут же бросился бежать обратно, передвигаясь боком, приставными шагами, словно краб, как это и полагается делать при прохождении туннелей с низкими сводами. Туннель быстро заполнялся дымом, но я продолжал упрямо ползти, толкая перед собой винтовку. Прежде, чем мне удалось добраться до штрека с подпорками, сработал второй заряд. Ударной волной меня отбросило в сторону и больно шарахнуло обо что-то. Но все равно я был даже доволен, что мне пришлось совершить второй заход за винтовкой. Теперь я уже знал наверняка, что все в порядке, и волноваться больше не о чем. Взрывы обрушили каменные своды, надежно завалив туннель по обеим сторонам от того места, где я бросил труп Моука, так что теперь раскопать его не смог бы и отряд в сотню человек. Если, конечно, предположить, что кому-то вообще могла бы прийти в голову бредовая идея искать его именно здесь. Это было равнозначно тому, что спрятать мистера Моука Блу на дне морском, где никто и никогда в жизни его не найдет.

* * *

Спустившись к ручью, я вытащил из винтовки пустую гильзу, выбросил ее в воду, после чего вставил новый патрон. Затем я срезал прут, содрал с него кору и принялся чистить ствол, прогнав через него кусочек своего носового платка, чтобы не осталось ни малейшего намека на то, что из этого оружия недавно стреляли. Управившись с делами, я поспешил вернуться к оставленному грузовичку, собираясь немедленно отправиться Блаунт, чтобы рассказать Уошу о том, что поведал мне Моук. Я уже вскочил в кабину и тронулся было в путь, когда до меня самого в полной мере дошло значение всего сказанного, если, конечно, этот недомерок говорил правду.

Она больше не была моей дочерью!

## Глава 11


Я выключил фары, вернулся на старую бензоколонку и снова спрятал там свой грузовичок. Затем потихоньку прокрался в свои владения и первым делом заглянул в хлев и в стойло. Вся скотина была на месте, но вопреки моим ожиданиям она не ревела от голода, а это значит, что животным был задан корм, а коровы вовремя подоены. Бесшумно ступая, я подкрался к дому и заглянул в гостиную. Никого. Тогда я через щелку заглянул в дальнюю комнату. Джейн была там, Дэнни сидел у нее на коленях, но вот Кейди нигде не было видно. Вскоре Дэнни начал плакать, и когда Джейн наклонилась над ним и начала его укачивать, я увидел, что она тоже плачет.

— Маленький мой, бедный мой мальчик, и никому-то ты не нужен! С самого твоего первого дня все только и делают, что обманывают тебя, бросают одного за ненадобностью. Не плачь, малыш. Не обращай на них внимания, мой маленький Дэнни. Я здесь, с тобой. И я никогда тебя не брошу и всегда буду любить тебя, что бы там ни вытворяла твоя мама, или папа, или Бог знает кто еще.

От этих слов у меня ком подступил к горлу, но я все же вернулся к своему грузовичку, сел за руль и поехал в город. Припарковав машину неподалеку от «Белой Лошади», я подошел к окну и заглянул во внутрь. Как я и предполагал, она была там, танцевала с каким-то незнакомым мужиком и, судя по всему, была изрядно пьяна. Я вытер вспотевшие ладони о пиджак и перешагнул через порог. Не обращая на нее никакого внимания, я прошел в зал и расположился за свободным столиком. Ко мне подошел официант, я сделал заказ, и когда напиток был принесен, непринужденно отпил глоток. А вскоре почувствовал, что она стоит рядом со мной.

— Вот так встреча.

— О! Привет, Кейди.

— Джесс, что ты здесь делаешь?

— Просто зашел, чтобы выпить стаканчик кока-колы и чего-нибудь покрепче.

— С каких это пор ты начал пить?

— Иногда душа сама просит.

— И когда же, например?

— Например, когда ты собираешься выдавать дочку замуж и уже настраиваешься на свадьбу, а она, никому ничего не объясняя, вдруг сбегает от алтаря, после чего, ты как дурак торчишь в церкви. Просто чувствуешь себя последним идиотом. Так что после такого приключения и выпить не грех.

— Ты был в церкви?

— Слушай, если ты раздумала выходить замуж, то могла бы хотя бы мне об этом сказать?

— Я не раздумала.

— Ладно, значит, вы поженились где-то в другом месте.

— А я что, произвожу впечатление замужней женщины?

Тут я решил прекратить это бессмысленное препирательство и впервые за все время взглянул на нее. А потом усадил ее за столик напротив себя и заказал для нее выпивку.

— Кейди, так или иначе наши жизненные пути пересеклись. Я целый день не находил себе места от осознания того, что ты вот так просто уедешь и бросишь меня после того, что мы вместе пережили. Но если ты не вышла замуж, то это все равно никак не укладывается у меня в голове. Так что же случилось?

— Давай прежде выясним, что случилось с тобой.

— Со мной? Ничего.

— Ты должен был ехать в город следом за нами на грузовике, а вместо этого ты просто куда-то исчез, и я не могу отделаться от мысли о том, что ты имеешь какое-то отношение к тому, что со мной произошло.

— Разве ты не видела, как я подал вам знак?

— Я ничего не видела.

— Мне нужен был цветок, чтобы вставить в петлицу, и я пошел за ним в лес, что за ручьем. По дороге я поскользнулся и испачкал ботинок в грязи. В любое другое время я бы просто вытер его о траву, но ведь я собирался к тебе на свадьбу, так что без гуталина было никак не обойтись. Но на подходе к дому, я заметил Лайзу Майнден и понял, что если она увидит меня, мы еще долго не сможем ее спровадить, так что я зашел в хижину, встал у окна, так что она оказалась спиной ко мне, а ты, наоборот, лицом, и жестами постарался показать тебе, что поеду в город сейчас же, а не потом.

— Если ты и подавал мне какие-то знаки, я этого не заметила.

— Но ты же смотрела прямо на меня и кивнула.

— А зачем ты брал с собой винтовку?

— Просто на всякий случай.

— На какой еще случай?

— Всякое могло случиться. Откуда мне знать, что еще они могли попытаться устроить после вчерашних похорон? К тому же винтовка в кабине места занимает мало, но с ней все же чувствуешь себя как-то спокойнее. Кстати, она все еще лежит там.

— … Ты встречался с Уошем?

— Я же тебе говорю. Я поехал, чтобы как следует начистить ботинки, а там рядом оказалась еще и парикмахерская. Так что я заодно и постричься успел. И все это было где-то около часа дня. Время поджимало, поэтому из парикмахерской я отправился прямиком в церковь, чтобы дождаться там вас с Уошем и Джейн. Там никого не было, но я не придал этому особого значения, сел и стал ждать. Волноваться я начал много позднее. В конце концов терпение мое лопнуло, и я отправился к нему в гостиницу, чтобы узнать, в чем дело.

— Когда это было?

— В районе двух часов.

— И что тебе там сказали?

— Что он уехал. И с ним вместе была почтенная леди и пожилой джентльмен.

По ее лицу было видно, что вместо того, чтобы усомниться в правдивости моей дурацкой истории, она, наоборот, безоговорочно верит всему, что я говорю. Затем я замолчал и снова заговорил с ней лишь после того, как она сама первой заговорила со мной. Я очень боялся переиграть.

— Ты решил, что я хотела обмануть тебя?

— Просто подумал, что, может быть, ты стесняешься меня.

— Это все его мать и отец.

— Я просто не знал, что и думать.

— Он просто не пришел.

— Почему?

— А я знаю?

— Что, просто вот так взял и не пришел?

— Я знаю, что случилось. Ну конечно же. Они просто посовещались напоследок, его отец и мать, эта его старая мымра, и снова передумали.

— А у него что, нет своей головы на плечах?

— Он боготворит свою мамашу.

* * *

Мы выпили, потом пропустили еще пару стаканчиков, и она сидела напротив меня, печально улыбаясь и разглядывая дно своего стакана.

— Веселая все-таки штука жизнь, правда, Джесс?

— Ну да, тебе сейчас особенно весело.

— А разве хоть одну сволочь это волнует?

— Мне не нравится, когда ты ругаешься.

— Ладно, пойдем потанцуем.

— Я не умею танцевать.

— А я тебя научу.

Но долго учить ей меня не пришлось. Это оказалось совсем просто: нужно было лишь стоять обнявшись посреди зала и топтаться под музыку. Ее губы горели, затем щеки тоже зарделись ярким румянцем, словно у нее был жар. Я потихоньку вел ее, пока, мы, наконец не оказались у боковой двери, а затем просто приподнял ее, перенося через порог, и через мгновение мы уже танцевали на парковке, уже не прижимаясь друг к другу целомудренно щеками, а сливаясь в страстном поцелуе.

* * *

— Джесс, пойдем в гостиницу.

— Нет, мне страшно.

— Чего ты боишься?

— Для этого мы должны быть мужем и женой.

— Ну и что? Ты что, стыдишься меня.

— Я слышал, что в некоторых случаях, например, если мужчина намного старше девушки, там просят предъявить брачное свидетельство. А его-то у нас и нет.

— Смешной ты все-таки парень, Джесс.

— Чего же во мне такого смешного?

— Ты как был благочестивым ханжой, уверенным в том, что мы пришли в этот мир исключительно ради того, чтобы страдать, так им и остался. Ты просто научился умело делать вид, что ты не такой.

— Нет, я на самом деле изменился.

— Ну, вообще-то, поцелуи твои стали совсем другими.

— Да я и сам уже не тот, что прежде. Честное слово.

— И это единственное, чего ты боишься?

— Наверное, и в правду глупо.

— Ну и что же нам теперь делать? Как решить эту проблему?

— Мы могли бы пожениться.

Она издала восторженный возглас и захохотала так громко, что мне показалось, что она вот-вот упадет и начнет кататься по земле, и мне придется нести ее до грузовика на руках.

— Джесс, тебе следовало бы почаще прикладываться к рюмке, а то, видать, у тебя с непривычки совсем уже крыша поехала. Мы с тобой не можем пожениться, разве ты этого не знаешь?

— А почему? Можно было бы сказать, что мы не родственники.

— Нет, здесь этот номер не прошел бы. Меня тут все знают, ведь я подавала выпивку в этой забегаловке. А ты засветился в суде, и все таращили на тебя глаза, особенно репортеры.

— Хорошо, тогда поехали в Гилрой.

— А разве там не задают вопросов типа того, кто твои отец и мать, откуда ты родом и тому подобное? Что я им скажу?

— … Ну а как насчет Моука?

— Что?

Она даже протрезвела от неожиданности и уставилась на меня немигающим взглядом. Мне показалось, что ее глаза светятся в темноте, как у кошки.

— Послушай, Джесс, я, конечно, готова совершить любую глупость, лишь бы только удержать тебя рядом с собой, потому что считаю тебя очень привлекательным мужчиной. Но только больше никогда не проси меня о чем-либо подобном, и даже думать об этом не смей. Понял? Мне было необыкновенно тяжело видеть его рядом с моей собственной матерью, но даже на минуту представить, пусть даже на словах, что я сама могла оказаться частью его… нет, это превыше моих сил. Так что гляди, я тебя предупредила. Тебе все ясно?

— Ясно.

— Ну, о чем задумался?

— Ни о чем.

— Ты меня хочешь?

— Ты сводишь меня с ума.

— И если я поеду с тобой, и мы предстанем перед священником, то ты возьмешь меня в жены и не будешь больше вести дурацкие душеспасительные беседы и дрожать от страха, что Бог покарает тебя за это?

— Не буду.

— Тогда может быть мне просто придумать несколько имен, и дело с концом?

Наши губы снова слились в жарком поцелуе, и мне показалось, что сердце мое вот-вот выскочит у меня из груди от осознания того, что больше мне уже не придется отвергать ее, и что она наконец-то станет моей.

## Глава 12


Мы провели два незабываемых дня в маленькой гостинице в Гилрое, и все это время я не переставал думать о том, что мы будем говорить в свое оправдание, когда вернемся домой. Ей, похоже, тоже не давал покоя тот же вопрос, потому что на обратном пути она сказала:

— Джесс, мы сохраним это в тайне.

— Ты имеешь в виду, то что мы поженились?

— Да ладно тебе, мы просто выпили и решили пошутить, а чего не сделаешь по пьяному-то дело? По крайней мере, такое объяснение можно будет дать судье, если до того когда-либо дойдет. Может быть, он нам и поверит. Но вот Джейн… Я даже не знаю, как ей это все преподнести. И к тому же я очень люблю ее.

— Но мы хоть будем встречаться?

— Мне нужно подумать об этом.

— Но я не могу без тебя.

— Посмотрим.

Когда мы, наконец, добрались домой, я сделал вид, что все это время был занят поисками Кейди, а Джейн, увидев сестру, так обрадовалась, что не обратила внимания на двусмысленность подобной ситуации. Она поцеловала и меня, потому что мое возвращение ее тоже, конечно, не могло не радовать, и все же все ее внимание было обращено на Кейди. Ей хотелось, чтобы Кейди была довольна тем, как она присматривала за Дэнни, и она взяла малыша на руки, и принялась разговаривать с ним, и слушала, как тот старательно выговаривал новые слова, которые ему удалось выучить, хотя лично я так и не смог разобрать ничего из его лепета. Но когда той ночью, управившись со всей работой по хозяйству, которую за те два дня, что меня не было дома, была вынуждена выполнять Джейн, я растянулся на своей койке, что стояла в сарае, дверь открылась, и на пороге появилась Кейди в ночной рубашке.

— Джесс?

— Входи, Кейди.

— Мне что-то не спится…

Я откинул край одеяла, жестом предлагая ей лечь рядом, но она лишь покачала головой и присела на краешек кровати, устремив задумчивый взгляд в окно поверх моей головы. Молчание затягивалось, но вот она сказала:

— Джесс, что мне теперь делать с Дэнни?

— Съешь его. Он такой сладкий…

— Я не хочу быть рядом с ним.

— Ты должна сама принять решение.

— Теперь все совсем по-другому. Тогда я его ненавидела. Но теперь я вижу, какой он хорошенький и понимаю, почему вы с Джейн в нем души не чаете, и… и почему я сама испытывала к нему те же чувства. Какое-то время. Но теперь… Я не могу. Это сильнее меня. Всякий раз, когда я смотрю на него, у меня перед глазами стоит лицо Уоша, и я не могу забыть о том, как Уош обошелся со мной. Я не хочу, чтобы он был рядом.

— Но ведь он не Уош.

— Я знаю. И мне очень стыдно.

— Это же просто хорошенький и веселый малыш, который все время смеется и тянется ручонками к твоему лицу и сучит ножками. Ты должна благодарить судьбу за то, что у тебя растет такой славный сынишка.

— Должна, но не могу.

И тогда, собрав волю в кулак, она спрятала поглубже свои чувства. Она играла с малышом, помогала Джейн заботиться о нем. И пила. Джейн она говорила, что это просто кока-кола, но всякий раз старалась улучить момент, чтобы плеснуть в нее нашей самодельной выпивки, что была надежно припрятана в укромных уголках по всему дому, и в такие моменты у нее появлялся столь порочный блеск в глазах, что я просто-таки изнемогал от желания обладать ею. Теперь уже каждую ночь она украдкой сбегала из хижины и пробиралась ко мне в сарай, принося с собой выпивку. Мы пили вместе, после чего страстно отдавались друг другу. Но, обнаружив отсутствие сестры, Джейн всякий раз начинала беспокоиться и отправлялась ее искать, и однажды даже едва не застала нас врасплох. А это означало, что нам было необходимо что-то придумать.

— Джесс, нам нужно подыскать какое-нибудь укромное местечко, где нас никто не будет беспокоить.

— Да, но где?

— А про нашу шахту ты забыл?

После того, что я сделал с Моуком, мне меньше всего на свете хотелось снова оказаться в той шахте.

— Я думал, что мы завязали с тем промыслом.

— Причем тут наш промысел? Ведь мы не будем больше включать агрегат.

— Но все равно все причиндалы остались там.

— Ладно, больше их там не будет. Я могу убрать все оттуда, если уж тебя это так волнует. Но это будет нашей тайной. Как мы и говорили. Там, наверху, можно будет творить все, что угодно, и ни одна живая душа об этом никогда не узнает.

— Это ты так говорила.

— А ты так думал.

После этого разговора она частенько забирала грузовик и делала вид, что отправляется за покупками в Карбон-Сити. Возможно, в городе она и в самом деле бывала, этого я не знаю, но однажды в одну из таких ее отлучек я пошел прогуляться по окрестностям и обнаружил грузовичок припаркованным в укромном месте у подножия горы, что могло означать лишь то, что она отправилась наверх. И вот однажды Кейди подошла к нам с Джейн как раз в тот момент, когда мы пытались накормить обедом маленького Дэнни, держа в руке объемистую корзинку.

— Джесс, ты не поможешь мне донести корзину? Я хочу собрать в лесу немного винограда для варенья.

— А сама что, не справишься?

— Вообще-то, виноград собирают двумя руками.

— Никогда не обращал внимания.

— Сначала нужно раздвинуть листья, потом приподнять прикрывающую ягоды лозу, а уже затем срезать гроздья ножом, а не рвать руками, чтобы не подавить ягоды. К тому же не хочется идти одной. На сбор дикого винограда уходит много времени.

— Джесс, ты иди с ней.

И мы пошли, удаляясь в горы по уже хорошо знакомой нам старой тропе. Она шла немножко впереди и даже пыталась что-то тихонько напевать. Добравшись до входа в штрек, она было прошла мимо, но затем остановилась.

— Хочешь посмотреть, какое гнездышко я тут устроила для нас?

— Может быть, как-нибудь в другой раз.

— В другой раз? Ты в этом уверен?

Она томно глядела на меня из-под опущенных век, и не могу сказать, что доставляло мне больше страданий: то, что внутри у меня все замирало из-за Моука, или то, как сильно билось мое сердце из-за нее.

— Это займет всего лишь минутку. Идем.

Мы вошли, достали из сундука лампы и дошли до того места, где я похоронил Моука.

— Раньше здесь начинался старый туннель, но теперь проходивший через него штрек завален камнями, так что получился даже очень уютный уголок, где можно спокойно посидеть и хорошо провести время.

У входа в туннель она развесила несколько домотканых ковриков, что можно купить по дороге в город, и устроила нечто вроде лежанки.

— Но лампам здесь не место. Согласись, для таких романтичных людей, как мы с тобой, это было бы слишком банально.

Рядом с лежанкой стоял оцинкованный бак, использовавшийся нами прежде для воды. В его дне были проделаны отверстия, к одному из которых она поднесла лампу. Внутри бака что-то загорелось, и я увидел, что он был до половины заполнен древесным углем.

— А под старую добрую выпивку собственного приготовления с кока-колой, наверное, не грех и съесть чего-нибудь.

Она приподняла крышку корзинки, и внутри оказалась уже ощипанная и выпотрошенная курица. К тому моменту я уже не согласился бы ни за что на свете уйти отсюда, даже если бы мертвый Моук вылез из завала и накинулся бы на меня, так что в то время как она отправилась на склон, чтобы быстро набрать сколько-нибудь винограда, я двинулся к входу в шахту, где у нас в проточной родниковой воде всегда находилось несколько бутылок с холодной кока-колой и самодельным виски. Я так дрожал, что даже не заметил, что запах улетучился, так как она вылила брагу и аккуратно разложила всю утварь. Я вернулся обратно с бутылками и направился к сундуку, чтобы взять оттуда железный щуп, на который, как на вертел, и насадил тушку курицы, предварительно прокалив его на огне. Мясо было уже готово, и я изо всех сил старался не думать о ней, когда внезапно раздавшаяся музыка заставила меня вздрогнуть от неожиданности.

Это было радио. Она вошла, покачивая бедрами, пристально глядя на меня, и на ее лице играли отблески кроваво-красного пламени. Однако, закончить этот танец ей так и не довелось.

## Глава 13


Как-то утром пару месяцев спустя в дверь моей хижины постучали, и открыв, я с удивлением обнаружил, что это был никто иной, как Эд Блу собственной персоной. Он хотел узнать, не видел ли я, случайно, его винтовки. Моя собственная винтовка висела тут же на стене, и после всего случившегося я, ясное дело, имел полное моральное право прогнать его взашей, наказав держаться подальше от моего дома и пригрозив в противном случае пристрелить его на месте. Однако, мне было интересно посмотреть, что он замышляет. Потому что я прекрасно знал, где его винтовка. Как впрочем и то, почему он до сих пор не получил ее обратно. Их отношения с Моуком были таковы, что Моук никогда не взял бы его винтовку без его ведома. А принимая во внимание наши с Моуком взаимоотношения, Эд наверняка если не знал, то мог хотя бы догадываться, для чего Моуку могло понадобиться оружие, даже если сам Моук и не счел нужным посвящать его в свои планы, что, вообще-то, совсем на Моука не похоже. Так что когда он лишь начал этот разговор, я подумал, что винтовка это лишь предлог, а на самом деле его интересует Моук. Но затем я понял, что его действительно беспокоит лишь пропажа винтовки, так как, по всей видимости, мысли о ней не давали ему покоя с момента исчезновения Моука, и в конце концов он пришел к следующему неутешительному для себя выводу: Моук не убил меня, значит, с оружием что-то случилось. Насколько он мог судить, я Моука тоже не убивал, так что же могло случиться? Должно быть, он решил для себя, что я встретил Моука и прогнал его из этих мест. Но в таком случае я наверняка не оставил бы Моука при оружии. Так почему бы не наведаться ко мне с расспросами, а заодно и взглянуть мне в глаза?

От меня он так ничего и не добился и ушел, сокрушенно качая головой и разглагольствуя о том, что сам он человек миролюбивый, и как было бы ужасно, если бы вдруг кого-то застрелили из принадлежащей ему винтовки, и что остается лишь уповать на то, что этого не случиться, и он по чужой вине не попадет в тюрьму. Кому и какой резон может быть в том, если его все-таки посадят в тюрьму, он так и не уточнил. Но дня через два, в один из вечеров, девчонки отправились в кино, забрав с собой Дэнни, а я пошел прогуляться вдоль ручья, чтобы привести мысли в порядок и подумать о своей жизни, если это вообще можно было назвать жизнью. Отойдя на довольно приличное расстояние, я повернул обратно, но выйдя на дорогу, заметил, что в хижине горит свет. Потихоньку подобравшись к дому, я застал Эда, который расхаживал по гостиной с керосиновой лампой в руках и заглядывал во все углы. Закончив обыск в большой комнате, он направился к дальнюю комнату, направляя свет лампы на развешанные там платья девушек и даже заглянув под кровать. Я дождался, пока он выйдет в пристройку, после чего на цыпочках прокрался в дом, достал из кобуры свой револьвер и, стоя на пороге гостиной, направил его в спину Эда.

— Руки вверх, Эд.

Он был без оружия, и поэтому даже не оборачиваясь, покорно поднял руки над головой. Я подошел и забрал у него лампу, чтобы он не спалил мне дом.

— А теперь, вислоухий ублюдок, говори, какого черта ты сюда приперся и по какому праву забрался ко мне в дом?

— Джесс, я просто ищу свою винтовку.

— По-твоему, я ворую винтовки?

— Нет… нет, Джесс, я ничего такого не думаю. Просто после того случая, после того, что Моук заставил меня сделать на похоронах, я подумал, что, может быть, ты пришел и забрал ее. На всякий случай, что обезопасить себя. Вот и все, Богом клянусь.

— Я ничего у тебя не брал. Ясно тебе?

— Ясно, Джесс. Ясно.

— Между прочим, я вполне мог бы пристрелить тебя сейчас, и мне за это ничего не было бы. А потом сказал бы, что в мой дом забрался какой-то человек, и я выстрелил в него, потому что испугался, что он хотел убить меня, и суд меня оправдал бы. Это-то ты хоть понимаешь?

— Конечно, Джесс, я все понимаю.

— Ну, предположим, я тебя сейчас отпущу. Что тогда?

— Джесс, проси все, что пожелаешь. Я согласен на все.

— Тогда кончай шляться здесь и совать нос в чужие дела.

* * *

Я ни словом не обмолвился ей об этом происшествии. Я никогда не заводил речи о том, что так или иначе имело отношение к Моуку. Но случившееся заставило меня изрядно понервничать. Разумеется, она считала, что я нервничаю из-за нее, и это очень льстило ее самолюбию. Она смеялась надо мной, садилась ко мне на колени, щипала за подбородок и просила не быть таким мрачным. И вот однажды мы в очередной раз уединились в своей заветной пещере, завесив проем, ведущий в штрек с бревенчатыми опорами ковром, и наслаждались выпивкой и скромным угощением, захваченным ею из дома. Тихо играла музыка, и она танцевала передо мной совершенно обнаженная. Но тут из-за занавеса послышалось нечто такое, что ухо шахтера не перепутает ни с чем. Это было шипение, исходящее от карбидной лампы, когда пламя загашено, но вода все еще продолжает выделять газ.

Я жестом велел ей продолжать танец, а сам, сделав резкий выпад, бросился на ковер. Там что-то упало, но вместе с тем упал и сам ковер, накрывший собой жаровню, отчего в пещере воцарилась непроглядная темнота. Я ударил наугад, и мой кулак достиг цели. Я ударил снова, и тут же получил ответный удар в челюсть. Я снова ринулся в бой, но успел ухватить лишь клок рубахи, тут же выскользнувший из моих пальцев. Послышались шаркающие шаги, торопливо удалявшиеся вдоль рельсов. Затем она вскрикнула, и внезапно пещера оказалась озарена светом костра: видимо, она попыталась убрать покрывало с жаровни, и раскаленные угли разлетелись по полу, так что загорелось и само покрывало, и ее одежда, которую она небрежно бросила на лежанку. Мы загасили пламя водой, и пещера наполнилась клубами пара.

— Джесс, кто это был?

— Не знаю…

— Что им было нужно?

— Понятия не имею.

— Как ты думаешь, они видели что-нибудь?

— Этого я тоже сказать не могу.

Но в глубине души я знал, что это был никто иной, как Эд Блу, все еще рыскавший по окрестностям в поисках своей винтовки. И вот на следующее утро, когда я резал на заднем дворе яблоки для пресса, чтобы отжать сок для приготовления сидра, Джейн выскочила из дома и, подбежав к большому дереву, что росло по другую сторону от хлева, поймала прятавшегося там мальчишку и отхлестала его по лицу. По возвращении назад она была очень бледна. Еще никогда в жизни я не видел ее такой взволнованной.

— И как ему только в голову могло прийти говорить такие вещи!

— Что он тебе сказал?

— Не мне. Кейди. Обозвал ее папашиной любовницей.

Кейди вышла из дома и молча слушала наш разговор, избегая встречаться взглядом с ней или со мной. Все утро был слышен лишь голос Джейн, громко негодовавшей по поводу услышанного; возможно, Кейди тоже что-то говорила, но я этого не слышал. Затем, ближе к вечеру, она подошла ко мне, застав меня как раз в тот момент, когда я закручивал винт пресса.

— Джесс, я уезжаю.

— Ты… что?

— Уезжаю. Может быть, в Вашингтон. Короче, все равно куда, лишь бы подальше отсюда.

— Ты хочешь бросить меня?

— Да, я уезжаю от тебя, и забираю с собой Джейн и Дэнни.

— Но почему?

— Ты слышал, что случилось сегодня утром, и видел, как на это среагировала Джейн. Я так больше не могу. Может быть, Джесс, я и попаду прямиком в ад, но только я ни за что не допущу, чтобы она все узнала. А если она задержится на этом ручье хотя бы еще на день, то так оно и будет. Кто-то видел нас и не намерен держать это в тайне.

— А может быть, я тебя никуда не отпущу.

— Я не спрашиваю у тебя разрешения.

— Ты, наверное, забыла, что теперь ты моя жена.

— Ради Бога, Джесс, перестань дурить.

Я спустился вниз, твердо намереваясь рассказать ей всю правду, но взгляд ее прищуренных глаз был холоден. И мне стало ясно, что никакого проку от моих откровений не будет никому. Она все равно не поверит, а никаких доказательств у меня все равно не было.

— Мы уезжаем сегодня же.

— К чему такая спешка?

— Нам нужно успеть на автобус, отправляющийся из Карбон-Сити в шесть часов, так что я была бы тебе очень благодарна, если бы ты подвез нас до города.

— Ладно, как скажешь.

Джейн подошла ко мне перед самым отъездом. Она не имела ни малейшего представления о том, что происходит, но была очень расстроена тем, что приходится уезжать от меня и пыталась выразить словами глубину своих чувств ко мне. Мне тоже было грустно, и я пытался придумать какой-либо выход из сложившегося положения, позволивший бы мне продолжать отношения с Кейди, но при этом устроить все так, чтобы не вызвать подозрений у Джейн. И тогда я сказал, что, возможно, продам дом и тоже переберусь на восток, и тогда она обняла меня руками за шею и радостно одобрила эту идею. Не знаю, доставил бы я их в тот день вовремя в город или нет, ибо по пути туда можно было бы имитировать поломку машины и таким образом отодвинуть решение вопроса еще на одну ночь, и за это время, возможно, и сумел бы что-нибудь придумать. Но когда мы еще проезжали по грунтовой дороге, проложенной по берегу ручья, нам навстречу выехала другая машина. В ней сидело двое мужчин, и завидев нас, один из них поднял руку, приказывая мне остановиться.

— Вы Джесс Тайлер?

— А кого это интересует?

— Помощника шерифа.

Он показал мне свою бляху, и я сказал, что не собираюсь называть своего имени, и если уж его это так интересует, то пусть выясняет каким-либо иным способом.

— Что ж, мистер Тайлер, полагаю, установить вашу личность мне не составит особого труда. Мне было достаточно лишь один раз взглянуть на вас, чтобы вспомнить, как однажды мне уже пришлось составлять на вас бумаги. В тот раз вы едва не убили человека. Помните?

— Что вам надо?

— Вручить ордер на ваш арест?

— За что?

— Здесь написано, по обвинению в инцесте.

— Это ложь.

— Если это и ложь, то вам нужно всего лишь проехать с нами и доказать это в суде. А это ваша дочь Кейди?

— Я же сказал, выясняйте сами.

— Мисс Тайлер, вас я тоже запомнил, и у меня имеется судебное предписание задержать вас в качестве свидетеля. Итак, как мы поступим с грузовиком? Мистер Тайлер, вы предпочитаете, чтобы я сам доставил вас в Карбон-Сити на вашем же грузовике, или же вы и ваши дочери пересядете в машину к другому помощнику шерифа, а я сяду за руль вашего грузовика, или же у вас есть какие-либо иные соображения на сей счет?

— Грузовик поведет моя другая дочь.

— Что ж, тогда решено.

Мы с Кейди вышли из кабины грузовичка и пересели в другую машину, так и не сказав ни слова Джейн. Но краем глаза я видел, как она неподвижно сидит в залитой солнцем кабине с ребенком на коленях, пристально глядя на нас.

## Глава 14


Когда помощник шерифа доставил меня в суд, Джейн уже дожидалась меня там вместе с Дэнни, которого она усадила себе на плечо и изо всех пыталась успокоить. Малыш плакал, потому что ему уже давно пора было спать. Здесь же находилась и целая толпа совершенно незнакомых мне людей, так как в семичасовом выпуске новостей местного радио уже успели объявить о моем аресте, и теперь добрая половина города сбежалась в суд на слушание. Судья меня еще не вызвал, и в то время, как я стоял в коридоре вместе с помощником шерифа, ко мне подошла Джейн.

— Джесс, и как ты только мог так с ней обойтись?

Помощник шерифа бесцеремонно перебил ее, напомнив, что все сказанное может быть использовано против меня в суде, но она не обратила на него ни малейшего внимания.

— Ты же знал, как нелегко ей было, как она страдала, когда Уош просто взял и бросил ее. Ты знал, что она пристрастилась к выпивке. Ты знал, что она была не в себе, что она в тот момент была попросту готова на все. И ты бессовестно воспользовался ее бедственным положением.

— Ты в этом так уверена?

— Если бы это было не так, неужели она не рассказала бы мне? Она никогда не обманывала меня. А если она прячет глаза и молчит, то значит, все, что они здесь говорят, чистая правда.

— Возможно, все было совсем не так.

Тут женщина-надсмотрщица привела Кейди, и, оставив меня, Джейн поспешно направилась к ней. А минуту или две спустя в здании суда появился Эд Блу в сопровождении всех обитателей Тьюлипа, и только тогда я начал понимать, какое испытание мне предстоит.

* * *

Слушание вел все тот же пожилой судья. Когда мы выстроились в шеренгу перед его столом, он, обведя пристальным взглядом нашу процессию, начал задавать общие вопросы помощнику шерифа, уточнив у него, есть ли у меня у меня адвокат и тому подобное, и при этом так брезгливо глядя на меня, словно я был омерзительной бородавчатой жабой. Затем он обратился ко мне:

— Джесс Тайлер, вы предстаете перед судом по обвинению в инцесте, коим является ваше сожительство со своей дочерью Кейди Тайлер. Также в вину вам также вменяется растление несовершеннолетней Кейди Тайлер. Так что вы имеете сказать в свое оправдание?

— Какое еще оправдание?

— Вы должны признать себя виновным или же заявить о своей невиновности. Если вы признаете свое вину, то мне придется назначить сумму залога, и до его уплаты задержать вас на срок, установленным решением выездной сессией окружного суда. Если же вы не признаете свою вину или же отказываетесь от дачи показаний на этом слушании, на что у вас есть полное право, я должен буду выслушать свидетельства против вас, и если они окажутся достаточными и подкрепленными соответствующими доказательствами, вынести ваше дело на суд присяжных, назначить залог, и до его уплаты передать вас на попечение шерифа.

— А что будет с ней?

— Вашу дочь никто не обвиняет.

— И тем не менее, ее арестовали вместе со мной.

— Она задержана в качестве свидетеля с правом внесения залога.

— Значит, если я признаю себя виновным, вы возьмете меня под стражу, то свидетель вам не понадобится, и она сможет отправиться домой? Я не стану делать никаких заявлений, пока не буду знать это наверняка.

— Господин прокурор?

Тут подал голос молодой человек, стоявший рядом с Эдом Блу. Он сказал:

— Ваша честь, единственное обвинение против этой молодой особы содержится в жалобе, поданной шерифу, и сводится к недостойному обнажению, но в связи с тем, что данный акт имел место не на публике и не повлек за собой нарушение общественного порядка, я, соответственно, аннулирую данное обвинение. В остальном же, при отсутствии иных, не известных мне обстоятельств, если этот человек желает сэкономить деньги налогоплательщиков и хочет избежать дальнейшего судебного разбирательства и публичного скандала, он вполне прав. В случае, если он признает себя виновным, мне не понадобится свидетель, и хоть нельзя исключить возможность, что суд высшей инстанции пожелает допросить ее перед окончательным вынесением приговора, я на данном этапе не стану настаивать на назначении залога. Так же хочу заметить, что при рассмотрении дел подобного рода и отсутствии отягощающих обстоятельств мы редко просим о заключении в исправительное учреждение или о применении иного наказания, если речь идет о молодой девушке, являющейся матерью малолетнего ребенка. Ну что, Тайлер, вас удовлетворяет такой ответ?

— Я признаю себя виновным.

— В таком случае я назначаю залог в сумме пяти тысяч долларов. Вы готовы заплатить его до конца сегодняшнего дня?

— Нет, сэр, у меня нет таких денег.

— Тогда отведите его в тюрьму. Введите следующего обвиняемого.

* * *

Следующим обвиняемым оказался темнокожий парень, арестованный за кражу автомобильной шины. Он сидел на скамейке в первом ряду в компании помощника шерифа. Я вместе со своим провожатым уже направился было к двери, но услышал, как судья приказывает кому-то отойти, и оглянувшись, увидел, что Кейди все еще стояла перед ним. И затем она вдруг решительно вскинула голову и, глядя судье в глаза, твердо заявила:

— Он ни в чем не виноват.

— Но ваш отец сам признал себя виновным.

— Вы хотите сказать, мой муж.

— Что?

— Мы поженились.

— Офицер, верните этого человека.

* * *

Прокурор, производивший до этого впечатление приятного молодого человека, в один миг превратился в кровожадного волка. В течение целого часа он задавал ей вопрос за вопросом, пока, наконец, не выяснил в мельчайших подробностях, как мы с ней тем вечером отправились в Гилрой и сказали в бюро, выдававшее брачные свидетельства, будто бы у нас лишь одинаковые фамилии, но родственниками мы не являемся, как она заявила, будто бы ее отцом был некто по имени Хайрам Тайлер, и что он давно умер, а также сообщила заведомо ложные сведения о своем возрасте, сказав, что ей двадцать один год. Судья тоже то и дело вмешивался в допрос, уточняя то одно, то другое, и в конце концов, прокурор заявил:

— Ваша честь, я могу с уверенностью сказать, что это самое шокирующее дело за всю мою судебную практику. Конечно, иногда мне приходилось сталкиваться с делами, связанными с попранием нравственности и общепринятой морали, но здесь мы имеем дело с беспрецедентным случаем, когда двое вполне взрослых людей заявились в государственное учреждение и столь изощренным образом надругались над чиновниками, состоящими на государственной службе, и законами штата. Я не знаю, к каким последствиям все это может привести, но мне хотелось бы просить суд задержать эту девушку для дальнейшего рассмотрения этого дела в суде присяжных.

— Прошение принимается.

Она пыталась возражать, говорила, что я сделал то, что сделал, потому что любил ее, что то, что произошло между нами было неизбежно, потому что к тому все шло, и что я хотел, чтобы нас соединяли узы брака, как и полагается, и просто не знал, что это противозаконно. Но это ничего не дало. Судья, подобно прокурору, вцепился в нее мертвой хваткой, и все это время я не переставал думать о том, какое наказание грозит ей теперь за дачу ложных показаний, с каждой минутой все более и более утверждаясь во мнении, что пришло время рассказать все правду, даже если после этого она возненавидит меня, и я уже никогда ее больше не увижу.

— Я беру назад свое предыдущее признание.

— И каким же будет ваше новое заявление?

— Какое новое заявление, ваша честь?

— По обвинению вас в лжесвидетельствовании.

— Мой ответ это обвинение, равно как и на оба предыдущих — не виновен. Эта девушка не является моей дочерью, она мне жена, и пусть кто-нибудь объяснит мне, какой закон я нарушил, женившись на ней.

— Не ваша дочь? Что вы хотите этим сказать?

— Лишь то, что сказал.

— А чья же она дочь в таком случае?

— Человека по имени Моук Блу.

— Не ври!

Этот отчаянный вопль вырвался из ее груди словно сам собой, и, опомнившись, она тут же извинилась за свое поведение.

— Джесс, извини, я не хотела. Я беру свои слова обратно, но только ты должен тоже взять обратно то, что только что сказал. Возможно, ты пытаешься выгородить меня, но я даже слышать об этом спокойно не могу.

— Я не вру, и отрекаться от своих слов не буду.

— Кто такой Моук Блу?

И тогда я рассказал им, кто такой Моук, как он разрушил мою семью, как потом они сбежали вместе с Белл, и как их роман начался за год до рождения Кейди. Мой рассказ не был похож на заученное наизусть повествование. Я тогда даже сам не знал, что скажу в следующий момент.

— И вы узнали, что Моук Блу был ее отцом?

— Я точно знал, что я им не был.

— И тем не менее, вы вырастили и воспитали ее, как собственного ребенка?

— Я не видел ее с того самого дня, как жена уехала, забрав с собой детей, и до прошлого года, когда она приехала сюда и поселилась у меня.

— И вы начали спать с ней?

— Нет, тогда я с ней не спал.

— Когда же это началось?

— После того, как мы поженились.

— Все это время вы жили с ней под одной крышей, и между вами ничего не было, а затем вы вдруг решили во что бы то ни стало жениться на ней. Почему вы не женились на ней раньше?

— Я был уже женат.

— Ага, значит, помимо всего прочего, вы еще и многоженец?

— Моя жена, мое первая жена, ее мать, умерла. И на следующий день после этого я предложил Кейди выйти за меня замуж. Она согласилась, и мы поехали в Гилрой.

— Это вы заставили ее сообщить ложные сведения относительно ее возраста?

— Я просто забыл, сколько ей точно лет.

— А как насчет вымышленного имени отца?

— Уже после того, как мы поженились, она призналась мне, что вписала в графу об отце вымышленное имя — Хайрам Тайлер — и тогда я впервые понял, что она действительно считает меня своим отцом. Я думал, что она знает про Моука.

— Вы не рассказали ей об этом?

— Тогда? Нет. Я пытался, но так и не смог.

— Почему же?

— Вы же сами слышали, как болезненно она восприняла эту новость. Моук был никчемным, жалким ничтожеством, и я подумал, что если я расскажу ей правду про него, то она возненавидит меня до конца жизни. Я же любил ее, и мне этого не хотелось.

— А где сейчас находится этот Моук Блу?

— Я не знаю.

Судья и прокурор переглянулись между собой, и затем судья обратился к Кейди:

— Скажите, юная леди, вы верите в эту историю?

Она не ответила, и тогда он попросил подняться Джейн и задал ей тот же самый вопрос. Она тоже не ответила.

— Есть ли среди присутствующих в зале кто-нибудь из соседей этого человека, кто знал его и его жену, в то время когда они еще жили вместе, и кто может подтвердить или опровергнуть правдивость слов обвиняемого или располагает какими-либо иными сведениями по данному вопросу?

В ответ — тишина. Тогда я сказал, что на животе у Моука была родинка, похожая на бабочку, и что точно такая же родинка есть и у Дэнни, что эта родинка присуща лишь мужчинам из его рода, поэтому у Кейди ее нет, а у мальчика есть, но ни судья, ни прокурор даже не соизволили разбудить Дэнни, мирно спавшего на столе с надвинутой от света на глаза шляпкой Джейн. Все, мне пришел конец, я чувствовал это, и Кейди тоже уже ничего не поможет. Это я тоже знал наверняка, пока по чистой случайности мой взгляд не упал на лицо Эда Блу, и по его выражению мне вдруг стало ясно, что еще далеко не все потеряно, что победа все-таки останется за мной, потому что я вырву, выцарапаю из него всю правду, необходимую для моего освобождения. Судья же тем временем уже готовился объявить конец заседанию по моему делу.

— Что ж, Тайлер, до тех пор, пока этот ваш Моук Блу не появится в суде и не представит наглядных доказательств тому, что вы нам тут рассказали, я буду вынужден считать ваши показания не более, чем изощренной фантазией, отчаянной попыткой избежать ответственности за несколько серьезных преступлений, так что…

— Он не придет сюда.

— Отчего же?

— Он побоится прийти.

— Чего же ему опасаться?

— Что я убью его.

— А с чего он должен этого бояться?

Он пристально глядел на меня, словно на идиота, ломающего перед ним дурацкую комедию. Я же добился, чего хотел, и именно в этом и был мой спасительный шанс.

— Потому что я велел ему убираться из наших мест подобру-поздорову, когда он попытался убить меня из винтовки, которую ему одолжила вот эта лживая крыса, что бессовестно заявилась сюда, чтобы свидетельствовать против меня. Это его брат по отцу, и у него на животе тоже есть точно такое же родимое пятно, как и у этого ребенка, но только он молчит об этом, потому что ему очень хочется, чтобы меня упекли в тюрьму за то преступление, которого я не совершал!

Если вы сомневаетесь в том, что это сообщение произвело эффект разорвавшейся бомбы, то значит вы просто не знаете, какие эмоции переполняют душу судьи, когда он понимает, что кто-то пытается ввести его в заблуждение. У него было такое свирепое лицо, что в какой-то момент мне даже показалось, что он собирается ударить Эда. Он заставил его снять рубашку, и сам осторожно расстегнул костюмчик на Дэнни, как если бы тот был его сыном. И, разумеется, у Эда тоже была та же самая «бабочка» в окружении затейливого орнамента, обведенного красным контуром. Как Эд пояснил суду, эту татуировку ему сделал один мастер из Норфолка еще в те времена, когда он работал кочегаром на железной дороге.

— А у вашего брата, у этого Моука Блу, тоже есть такое родимое пятно?

— Этого я не знаю, сэр.

— Вы что, хотите, чтобы и вас тоже привлекли к уголовной ответственности за дачу ложных показаний?

— Да, сэр, у него тоже есть такая родинка.

— И только мужчины из вашего рода наследуют ее?

— Таково семейное предание.

Судья забарабанил пальцами по столу, а затем привстал со своего места и пошептался с прокурором. И потом:

— Итак, Тайлер, в свете этого свидетельства, я совсем не уверен в вашей невиновности. С моральной точки зрения, все-таки есть что-то странное в том, что вы так и не рассказали этой девушке о том, кто на самом деле является ее отцом, и позволили ей считать, будто бы она совершает нечто предосудительное, сожительствуя с вами. Однако, я убежден, что если эти самые родимые пятна будут предъявлены присяжным, вне зависимости от того, удастся к тому времени установить местонахождение Моука Блу или нет, то добиться от них обвинительного вердикта для вас будет все равно невозможно. Так что я снимаю обвинение. Но если вдруг по этому делу откроются какие-либо новые обстоятельства, то упаси вас Бог снова попасть в какой-нибудь переплет.

— Больше ничего не будет. Я не виновен.

— Да, кстати. А почему все-таки вы сначала решили признать себя виновным? Согласитесь, довольно странный поступок…

— Я же уже объяснил вам. Я просто не хотел, чтобы она узнала.

— О том, что ее отец Моук Блу?

— Да.

— Да уж, видать, вы действительно влюблены в нее.

— Вот и я о том же.

## Глава 15


Всю следующую неделю Кейди даже не глядела в мою сторону и почти не выходила из дальней комнаты. Я же по-прежнему ночевал в сарае. Но она пристально разглядывала Дэнни и его «бабочку», и было совершенно ясно, что она пытается свыкнуться со своим новым положением. И затем как-то раз, сидя у камина, когда Джейн готовила ужин в соседней комнате, она подхватила малыша на руки, крепко прижимая его к себе, и проговорила: «Мой сыночек». Она повторяла это снова и снова, и слезы блестели у нее в глазах и безудержно катились по щекам. С того самого дня она стала сама заботиться о нем, ничего не передоверяя Джейн. Тогда же она начала снова замечать меня, присматриваясь ко мне, словно пытаясь что-то подметить. И как-то утром, перед самым рассветом, она пришла ко мне в сарай, освещая себе путь керосиновой лампой, и у меня в голове промелькнула безумная идея, что она пришла помириться и снова стать моей женой. Однако, в следующий момент стало ясно, что это отнюдь не входило в ее планы. Она была полностью одета, и судя по всему, с вечера так и не ложилась спать. Поставив лампу на пол, Кейди присела на краешек моей койки, так, что мне было видно ее лицо, освещенное снизу, но глаз ее было не разглядеть.

— Джесс, с того самого вечера в суде я не перестаю думать, пытаясь вспомнить, как все было. Всю сегодняшнюю ночь я тоже провела в раздумьях. И теперь мне нужно уточнить одну вещь.

— Я расскажу тебе все, что знаю.

— Когда ты впервые узнал о том, что мой отец — Моук?

— Еще до твоего рождения.

— А откуда?

— Я просто точно знал, что ты не от меня. Этого было достаточно.

— Ты хочешь сказать, что тогда между тобой и Белл ничего не было, и это означало, что моим отцом был кто-то другой, и ты решил, что это был Моук?

— Ну да.

— Почему же тогда он ничего мне об этом не сказал?

— Может быть, потому что Белл ему это запретила.

— Но ей-то какой в этом был резон?

— Возможно, ей было просто стыдно.

— А, может быть, она просто не знала этого.

— Если уж я знал, что к чему, то уж ей, как говорится, сам Бог велел.

— Но ты забываешь о том, что «бабочка» в той семье передается лишь мужчинам. У меня ее не было. Наверное, никто из них ни о чем даже не догадывался до тех самых пор, пока не родился Дэнни, и они увидели его родинку. Скорее всего, именно поэтому у них и начались драки и скандалы. И именно поэтому Моук украл Дэнни. И, возможно, потому же Белл и попыталась убить его, чтобы не смог мне об этом рассказать.

— Послушай, если уж я знал…

— Джесс, всему этому есть одно простое объяснение.

— Какое же?

— А что, если ты говоришь неправду? Здесь и сейчас. Когда говоришь, что знал обо всем еще до моего рождения, и какие отношения были тогда у вас с Белл, и во всем остальном.

— Если бы да кабы…

Она легла поверх одеяла рядом со мной, разглядывая сбрую, висевшую на крючках у нас над головой. Мы оба молчали, и в конце концов она с уверенностью заключила:

— Джесс, ты лжешь.

— Как угодно. Если тебе хочется так думать — это твое дело.

— Мы не знали этого, когда мы каждый день отправлялись в шахту и гнали там самогон, а потом ехали в город, чтобы продать его.

— С чего ты это взяла?

— Я уже тогда пыталась соблазнить тебя.

— Я специально держал тебя на расстоянии.

— Но почему?

— Ты что, не слышала, что я сказал в суде? Тогда я был еще женат.

— Джесс, не смеши меня.

— Чего в этом смешного? То, что я был женат?

— Джесс, когда мужчина желает женщину так же сильно, как хотел меня ты, то его не остановит ничто, а уж тем более мысль о том, что он женат. И что ты пытаешься мне доказать? С Белл ты не жил целых восемнадцать лет, и ты думаешь, что лишь потому, что тебе было лень оформить с ней развод, я поверю в то, что ты по-прежнему считал себя связанными брачными узами? Но вот заниматься любовью с собственной дочерью — это уже совсем другое дело. Для тебя это было из разряда тех соблазнов, которые во что бы то ни стало нужно побороть. Это очень омрачило бы твои воскресные походы в церковь, где ты пел гимны и волновался из-за адова пламени, уготованном тебе после смерти. Слушай, Джесс, ну почему ты не признаешься? Ведь ты тогда считал меня своей дочерью.

— Мне не в чем признаваться.

Уже начинало светать, а она все еще лежала рядом со мной и, немного помолчав, проговорила:

— И в тот день, когда умирала Белл, ты тоже не знал, что я не твоя дочь.

— Похоже, ты уже все за всех решила сама.

— Тебе не давал покоя вопрос, почему она пыталась прикончить Моука. Если бы ты знал все самого начала, то разве не понял бы сразу, что к чему? Но нет, тебе это тогда даже в голову прийти не могло.

— Я же уже говорил. Я думал, что ты уже и сама все знаешь, и просто не хочешь мне об этом говорить. Позднее, поняв, что ты все еще пребываешь в счастливом неведении, я наконец начал понимать, почему она отважилась на такую дикость и примчалась сюда.

— А как же тогда быть с днем моей свадьбы?

— Нашей свадьбы.

— Нашей, черт возьми. Для меня этот день был и остается днем свадьбы, но только не нашей. Но только не ври и не говори, что и тем утром ты знал обо всем. Ты больше не был женат, и тем не менее собирался выдать меня замуж за Уоша и радовался этому. Будь я твоей дочерью, это еще имело бы смысл. Но вот так печься о счастье для дочери Моука? Совершенно посторонней женщины, не связанной с тобой никакими родственными узами, и которую ты так сильно желал, что не мог даже спать по ночам? Ну уж нет, Джесс. Ты узнал обо всем именно в тот день. Я сразу подумала, что между твоим исчезновением и спешным отъездом Уоша есть какая-то связь. И это ощущение не покидает меня до сих пор.

— Понятия не имею, о какой такой связи ты говоришь.

— К тому же Моук с того самого дня тоже больше не объявлялся. Возможно, тут тоже есть какая-то связь. Если ты видел его, то почему не сказал об этом мне?

— Я хотел забыть Моука.

— Тогда почему ты ничего не сказал Эду Блу?

— Мне было неприятно о нем вспоминать.

— Все-таки странно, что ты сразу не сказал Эду и про винтовку, и про то, как велел Моуку держаться подальше от этих мест. Короче, все то, что потом рассказал судье.

— Пусть поищет свою винтовку.

— Кстати, а где она?

— Я выбросил ее в ручей?

— А где Моук?

— А я откуда знаю?

— Джесс, ты ведь убил Моука, не так ли?

Я еще раньше догадался, к чему она клонит, и по спине у меня побежали мурашки. И тут я дал маху. Я вдруг выкрикнул «нет», хотя до того в течении примерно трех секунд старался изобразить искреннее удивление, сделав вид, что я не понимаю, о чем идет речь. Когда этот дурацкий вопль вырвался из моего горла, она лишь посмеялась над моим замешательством. Это был холодный, злой смех, звучавший, как приговор.

* * *

Когда я пришел к завтраку, то тарелки на столе передо мной расставила сама Кейди. Когда же в комнату вышла Джейн, то она была одета так, как будто куда-то собиралась — она была в шляпке и плаще.

— Джесс, я дожидалась тебя, чтобы проститься.

— И куда ты теперь?

— Скорее всего, вернусь в Блаунт.

— Ты решила уехать от меня?

— Вообще-то, теперь, когда Кейди так хорошо заботится о Дэнни, мне здесь больше нечего делать. К тому же один человек предложил мне работать у него в кафе, ему срочно нужен помощник, который помогал бы ему управляться с делами. И я решила согласиться.

— Вот так вдруг?

— Нет, не вдруг. Я долго думала об этом.

Она старалась вести себя естественно, а сама невольно нервно теребила ручку своего саквояжа, и мне стало казаться, что для этой поездки у нее есть какая-то иная причина, о которой она просто не хочет мне рассказывать.

— Что ж, я тебя отвезу.

— Я поеду на автобусе.

— Тогда я могу подвезти тебя до шоссе.

— Ничего, я и пешком дойду.

— Дать тебе денег?

— Спасибо. У меня есть.

* * *

Так как проснулся я в тот день довольно рано, то уже вскоре после обеда меня начало клонить ко сну. Не знаю, как долго я спал, но только проснувшись, я увидел перед собой Кейди. Она была одета так, как будто собиралась куда-то.

— Прощай, Джесс.

— А ты куда собралась?

— Еду выходить замуж.

— Когда?

— Как-нибудь на будущей неделе.

— Но у тебя уже есть муж. Ты что, забыла об этом?

— Нет, не забыла.

— И о каком замужестве тогда может идти речь?

— Ничего, думаю, до будущей недели все устроится.

— Ничего не понимаю.

— Поймешь.

— И кто же этот счастливчик?

— Уош.

— Так он что, снова, выходит, передумал, а?

— Он наконец-то узнал правду. Приехав в Блаунт, Джейн позвонила ему. Вообще-то, наверное именно для этого она и отправилась туда.

— Я знал, что она не назвала мне настоящую причину.

— Она позвонила ему, они встретились, и он был просто-таки вне себя, когда узнал, что у нас тут творилось, потому что по радио объявили лишь о том, что тебя арестовали, но вот о том, что тебя отпустили в газетах не было ни строчки, ведь они так не любят писать о том, как кому-то удалось избежать наказания. Джесс, ты сказал ему, что Моук — отец Дэнни. Мне же ты сказал, что Моук — мой отец. И оба раза ты лгал. Мой отец ты. Но только ввести нас в заблуждение и в третий раз тебе не удастся. Тебе это ясно? Ты понимаешь, почему на будущей неделе я смогу выйти замуж на вполне законных основаниях?

— Тебе не принесет это ничего, кроме кучи неприятностей.

— Я так не считаю.

— Люди шерифа до всего докопаются, можешь не сомневаться.

— Мы сами им расскажем.

Странная все-таки штука жизнь: она никак не могла и не хотела смириться с правдой, а я убил единственного человека, который мог бы подтвердить истинность моих утверждений. А когда изложит им свою версию правды в том виде, как она себе это представляет, то никакой суд не сможет осудить ее за то, что она собиралась сделать со мной.

На улице снова начался дождь, и сквозь щель в стене сарая я видел, как она бежит по дороге к его машине. Верх автомобиля был поднят, но мне все же удалось заметить сидевших в салоне Джейн и малыша. Она забралась внутрь, хлопнула дверца, и машина отъехала. Я бросился в хижину за винтовкой. Но ее не оказалось на месте. И револьвер тоже исчез. Тогда я надел шляпу и плащ и направился к сараю, в котором стоял грузовичок, чтобы без промедления отправиться в Карбон-Сити и просить защиты у шерифа. Но стоило мне лишь подойти к двери, как прогремел выстрел. Пуля угодила в притолоку, отчего во все стороны полетели острые щепки. Я бросился обратно в дом, и вторым выстрелом у меня с головы сбило шляпу. Я бросился на пол ничком, и дождавшись темноты, решил ползти по-пластунски. Из хлева доносился рев голодной скотины, подхваченный коровами, пасшимися ниже по ручью, но я боялся выходить на улицу. Позднее, собрав кое-что из еды, которую можно было приготовить без огня — ибо я опасался, что через щели в стене свет может быть заметен с улицы — и наскоро подкрепившись, я забрал все свои деньги, надел плащ и пополз по пластунски вдоль дороги. Вслед мне несся поросячий визг, куриное кудахтанье, а также рев мулов и жалобное мычание голодных и не доенных коров. Мне удалось проползти около двухсот ярдов, когда что-то больно ударило меня по ноге, и я услышал выстрел. Я заполз обратно в хижину, обработал рану и остановил кровотечение.

* * *

Дождь льет не переставая вот уже целую неделю, и все это время они терпеливо караулят меня, а я пишу эти заметки. Может быть, у них действительно нет иного выхода, как только убить меня, чтобы положить конец всей этой дурацкой истории и быть снова вместе. Возможно, когда-нибудь они даже будут рассказывать об этом. Но я тоже должен изложить свою точку зрения, ибо не сделал ничего предосудительного и до сих пор убежден в своей правоте. Я рассказал ему то, что сам на тот момент считал правдой, и если бы он был о ней более высокого мнения, то мог бы сам отправиться к ней и дать ей шанс оправдаться. Когда же я выяснил, как обстоят дела на самом деле, то она была уже сама готова броситься на шею любому мужчине. И напоследок лишь хочу сказать, что я люблю ее так же сильно, как и он. Вот вкратце и все. Здесь я ставлю точку, и сегодня ночью я уйду и прихвачу свои заметки с собой. Возможно, все еще образуется, и тогда никому и ничего не придется доказывать, и они все же придут к выводу, что для того, чтобы быть вместе, вовсе не обязательно кого-либо убивать. Рана у меня на ноге подживает, и к тому же кое-что они все же упустили из виду. Они забыли про шахту.

Дождавшись темноты, я выбрался из дома, выше по течению перешел через ручей и сумел выбраться на тропу, так и оставшись незамеченным. Добравшись до штрека с бревенчатыми подпорками и углубившись подальше в туннель, решился наконец-таки зажечь карбидную лампу, справедливо полагая, что ее свет не будет виден с дороги. Теперь мне оставалось лишь спуститься на дно шахты, оттуда подняться по лестнице наверх, погасить огонь, а затем просто соскользнуть вниз по склону с другой стороны и выйти на дорогу, оказываясь примерно в миле от того места, где мои недоброжелатели устроили засаду. Оттуда совсем недалеко до остановки автобуса, и я буду в безопасности. Но разжигая лампу, я нечаянно уронил ее, и в темноту было слышно, как щелкнула откинувшаяся крышка, и карбид рассыпался по рельсам. Опустившись на колени, я принялся шарить руками по земле, пытаясь нащупать хотя бы несколько комочков, но тут до моего слуха донеслось нечто такое, отчего у меня просто кровь застыла в жилах. Это был Моук погребенный мною в нижнем туннеле. Он разгребал завал, орудуя стволом винтовки, как заступом, и пытаясь выбраться наружу. Ударив три-четыре раза по глыбе, он вставлял ствол в образовавшуюся между камнями щель, налегал на свое орудие, сдвигал кусок породы, после чего начинал все заново. Дико вскрикнув, я бросился к выходу, но споткнулся и упал, напоследок больно ударившись головой. Когда я пришел в себя, он был уже совсем близко, и бряцание стало гораздо более отчетливым. Не помню как, но мне все же удалось выбраться оттуда. Когда я возвратился сюда, уже начинало светать.

* * *

На улице по-прежнему идет дождь, но уже совсем светло. Прислушиваясь к стуку дождевых капель по крыше, я, кажется, понял, что было в шахте. Конечно же, никакой это был не Моук. А звук капель, разбивающихся о камни. Теперь, когда я нашел всему разумное объяснение, мне больше не страшно, и сегодня же ночью я выберусь отсюда.

* * *

Все пути к отступлению отрезаны. Эд Блу наступает и вот…

Джеймс Кейн

Двойная страховка

## Глава 1


Я выехал в Глендейл оформить заем для трех новых водителей грузовиков в пивоваренной компании и по дороге вспомнил об одном клиенте из Голливуда, у которого истекал срок страховки. Решил заодно завернуть и к нему. Вот так, случайно, я и попал в этот «Дом смерти», о котором вы читали в газетах. Но когда я увидел его впервые, он вовсе не походил на «Дом смерти». Обыкновенный дом в испанском стиле, точь-в-точь как у всех у них в Калифорнии, с белыми стенами, красной черепичной крышей и пристроенным сбоку патио. Правда, стоял он как-то по-дурацки. Под домом гараж, над ним — первый этаж, а все остальные лезли вверх по склону холма, и как вам туда попасть — никому дела не было. К входной двери вели крутые каменные ступени. Делать нечего — пришлось припарковаться и подняться. Выглянула служанка.

— Мистер Недлингер дома?

— Не знаю, сэр. Кто его спрашивает?

— Мистер Хафф.

— А по какому делу?

— Личному.

Главная тонкость в нашем деле — ни словом, ни намеком не обмолвиться об истинной причине визита, пока не впустят в дом.

— Извините, сэр, но мне не разрешено никого впускать, пока не скажут, по какому делу.

Вторая тонкость. Начни я вдаваться в объяснения, по какому именно «личному» делу явился, только напустил бы туману, а это плохо. Скажи я честно, чего мне надо на самом деле, оказался бы в ситуации, в которую так часто попадают и которой так опасаются страховые агенты: служанка ушла бы, а затем вернулась и сказала «нет дома». Если бы я сказал, что подожду, то поставил бы себя в унизительное положение, а это еще никогда не помогало заключить сделку. Итак, чтобы всего этого избежать, надо попасть внутрь. Раз уж ты там оказался, они тебя выслушают, никуда не денутся. Поэтому любого страхового агента можно оценить по тому, как скоро он окажется в гостиной, на широком семейном диване, с одной стороны шляпа, с другой — все его охмурительные бумажки.

— Ясно. Я говорил мистеру Недлингеру, что, возможно, заскочу… Ну ничего. В следующий раз заеду.

Чистая правда, кстати. Когда речь идет о страховке на автомобиль, мы всегда предварительно напоминаем клиенту, что срок подходит к концу, но этого я не видел вот уже год. Говорил я со служанкой тоном старого друга хозяина, не слишком довольного таким приемом. И это сработало. На ее лице появилось встревоженное выражение.

— Да нет, что вы… входите, пожалуйста…

Если б я употребил все свои уловки, чтобы оказаться как можно дальше от этого дома, тогда, вероятно, жизнь моя сложилась бы совсем иначе.

* * *

Я бросил шляпу на диван. Довольно выпендрежная была у них гостиная, особенно эти кроваво-красные шторы. Впрочем, она мало отличалась от других гостиных в Калифорнии, разве что мебель была чуть подороже. С другой стороны, и мебель тоже не была какой-то особенной. Во всяком случае, ничего такого, что нельзя доставить из любого универмага утром, а днем оформить на все это барахло кредит. Испанская мебель из той породы, которая выглядит красиво, а сидеть жестко. Ковер размером двенадцать на пятнадцать мог бы сойти и за мексиканский, если бы не сделали его в Окленде, штат Калифорния. Правда, там были кроваво-красные шторы… Но какое это имеет значение. Во всех «испанских» домах имеются красные бархатные шторы, висящие на железных штангах, иногда даже с красными бархатными тряпицами под гобелен. Все из одной помойки — гобелен с гербовым щитом над камином, гобелен с замком над диваном. С двух других сторон — окна и выход в холл.

— Да?

Там стояла женщина. Никогда ее прежде не видел. Года тридцать два, нежное лицо, бледно-голубые глаза, светло-пепельные волосы. Маленького роста, в голубой домашней пижаме. Вид у нее был усталый.

— Я хотел бы видеть мистера Недлингера.

— Мистера Недлингера сейчас нет. Я миссис Недлингер. Может, смогу вам помочь?

Делать было нечего. Пришлось расколоться:

— Нет, думаю, нет, миссис Недлингер. Я Хафф, Уолтер Хафф, из Генеральной страховой компании. Срок страховки на автомобиль истекает у мистера Недлингера через неделю или две. Я обещал ему напомнить, вот и подумал, дай заскочу. И разумеется, не хотел беспокоить вас и…

— Страховка?

— Да. Глупо, конечно, приходить днем, просто я оказался поблизости, ну и подумал — чем черт не шутит, может, застану. Как вы полагаете, когда лучше застать мистера Недлингера? Может, сегодня после обеда? Если он сможет уделить мне несколько минут, тогда бы я заехал вечером.

— А что это за страховка такая? Я как-то не проследила, хотя мне следовало бы знать…

— Мы все, как правило, не следим, пока вдруг чего-нибудь не случится. Самое заурядное столкновение, угон, поломка, загорание…

— О, да, да, понимаю…

— Дело вполне рутинное, просто следует страховку вовремя продлить, и защита интересов вашего мужа гарантирована.

— Меня это, конечно, не касается, но я знаю, что он подумывает о клубе автомобилистов. Там своя страховка, вот в чем дело.

— Он уже член клуба?

— Пока нет. Он давно хотел вступить, просто руки не доходили. Представитель клуба заходил к нам и тоже говорил что-то о страховке.

— В этом смысле нет ничего лучше клуба. Они точны, обязательны, всегда готовы пойти навстречу и бесконечно любезны. Слова дурного против них не могу сказать.

Этому тоже следует научиться. Никогда не оплевывать другую, пусть даже конкурирующую, компанию.

— И потом там дешевле.

— Да, для членов клуба.

— Мне кажется, только члены имеют право застраховаться.

— А насчет этого я вам вот что скажу. Если человек собирается вступить в клуб автомобилистов, ну, скажем, чтоб его обслуживали вовремя, помогали в трудный момент, позаботились о билетах и все такое прочее, тогда, если он приобретает еще и страховой полис, оно, конечно, выходит дешевле. Тут спору нет. Но если он собирается вступить в клуб только ради страховки… Если посчитать все членские взносы, которые придется выплатить, чтоб получить страховую премию, то выходит куда дороже. Прикиньте все, и поймете — я могу помочь мистеру Недлингеру сэкономить малость деньжат.

А она все говорила и говорила, и мне ничего не оставалось делать, как поддерживать беседу. Впрочем, когда работаешь страховым агентом, приходится так часто вступать в разговоры с людьми, что уже перестаешь слушать, о чем они там говорят, только чувствуешь, клюнуло или нет. Вскоре я понял: этой женщине абсолютно безразличен клуб автомобилистов. Мужу, может, и нет, а ей точно наплевать. За этим крылось нечто другое, а все остальное — так, пустая болтовня. Возможно, она хотела провернуть сделку таким образом, чтобы выгадать что-то для себя, какие-нибудь несколько десятков долларов втайне от мужа. Такое бывает сейчас сплошь и рядом. И я раздумывал, что в этом случае сказать ей. Агент с приличной репутацией не влезает в подобные дрязги, но она все говорила и расхаживала по комнате. И тут я заметил то, чего прежде не замечал. Под голубой пижамой скрывались формы, которые могли свести с ума любого нормального мужчину. Поэтому далеко не уверен, что мне удалось достаточно убедительно произнести краткую и пылкую речь о высокой этике страхового дела.

Вдруг она взглянула на меня, и я почувствовал, как по спине у меня до самых корней волос пробежали мурашки.

— Вы занимаетесь страхованием от несчастных случаев?

Возможно, вы, в отличие от меня, не усмотрели бы в этом вопросе ничего особенного. Ну прежде всего, страховка от несчастных случаев продается, но не покупается. Вы можете приобрести любой страховой полис на разные случаи жизни: от пожара, от ограбления, даже от смерти, и никогда — от несчастного случая, который может произойти с человеком. Несчастный случай или нет — решает сама страховая компания, но полицейское расследование не ведется. Поэтому такой вопрос звучит несколько странно, я бы даже сказал — смешно. Во-вторых, когда затевается какое-нибудь грязное, темное дельце, первое, о чем они думают, — это свалить все на несчастный случай. Тут доллар лепится к доллару — за несчастный случай выплачивают самую приличную сумму, и еще это единственный вид страховки, которую вы можете оформить, оставив застрахованное лицо в полном неведении. Все сейчас жаждут лишь одного — денег. Знали б вы, сколько нынче развелось людей, которым куда милее и дороже свои близкие, так сказать, в мертвом, а не живом виде, о чем те бедняги и не ведают.

— Мы занимаемся различного рода страхованием.

Она снова переключилась на клуб автомобилистов, а я все старался отвести от нее глаза, но не получалось. Наконец она села.

— Так вы хотели, чтобы я переговорила с ним об этом, мистер Хафф?

Почему именно она должна говорить с ним о страховке, вместо того чтобы предоставить это мне?

— О, это было бы чудесно, миссис Недлингер.

— Просто для экономии времени…

— Да, время — это очень важно. Ему следует заняться этим безотлагательно.

Тут она предприняла еще один маневр:

— Я переговорю с мужем, а потом можете сами с ним повидаться. Допустим, завтра, скажем, в семь тридцать. К тому времени мы уже отобедаем.

— Завтра вечером как раз очень удобно.

— Я вас жду.

Я влез в машину, кляня себя на чем свет стоит. Превратился в дурака и размазню только потому, что какая-то бабенка как-то там особенно на меня посмотрела! Вернувшись в контору, я узнал, что меня разыскивает Кейес. Кейес возглавлял отдел исков и был самым тяжелым и утомительным человеком из всех, с кем мне доводилось иметь дело. Невозможно, например, просто сказать, что сегодня четверг, чтобы он при этом не взглянул на календарь, затем не проверил бы, какого он года, этого или прошлого, а потом не прочитал бы, в какой типографии он отпечатан, а потом не проверил бы, совпадает ли календарь с Мировым календарем. От такого количества лишней работы он бы должен быть худым как жердь. Однако напротив. С каждым годом он становился все толще, сварливее, вечно враждовал с другими отделами компании и только и знал, что сидел с расстегнутым воротничком рубашки и потел, и скандалил, и спорил, пока голова у тебя не начинала кружиться просто оттого, что ты находишься с ним в одной комнате. Но что касается фальшивых чеков, тут ему палец в рот не клади.

Когда я вошел, он вскочил и начал метать громы и молнии. Речь шла о полисе, который полгода назад я выписал водителю грузовика, а теперь этот парень спалил свою машину и пытался получить бабки. Но я Кейеса быстренько отшил:

— Чего теперь ныть-то? Я прекрасно все помню. И точно помню, как пристегнул к прошению памятку, где указал, что дело этого типа следует тщательно расследовать, прежде чем мы пойдем на риск. Мне сразу не понравилась его физиономия, и я не…

— Уолтер, я вовсе не ною. Я помню, что ты сказал, что дело надо расследовать. Вот она, твоя записка, у меня на столе. Просто я хотел сказать: если б другие наши отделы проявляли хоть половину твоего здравого смысла:

— О-о…

Вот он, Кейес, весь в этом. Даже когда собирается сказать что-нибудь приятное, все равно сперва настроение испортит.

— И вот еще, Уолтер. Они дали ход его полису, совершенно проигнорировав твое предупреждение, хотя оно, может, до сих пор лежит у них под носом. Они оплатили бы этот иск, когда грузовик позавчера сгорел, если бы я не послал туда сегодня утром кран, который грузовик и вытащил. И что ты думаешь обнаружили под мотором? Целую кучу стружки. Этот тип сам устроил пожар.

— Удалось его прижать к стенке?

— О да, он сознался. Завтра утром предстанет перед судом, и делу конец. Но я не к тому все говорю. Я просто удивляюсь, почему ты с первого взгляда на этого человека заподозрил неладное, а они… Да ладно, от слов теперь толку нет. Хотел тебя предупредить, что послал докладную записку Нортону. Считаю, делом должен заняться президент компании. Хотя, положа руку на сердце, сомневаюсь, имеет ли президент компании хоть чуточку больше…

Он замолк, и я не стал его подначивать. Кейес был одним из старожилов. Он работал здесь со времен Старины Нортона, основателя компании, и был не очень высокого мнения о молодом Нортоне, унаследовавшем дело отца. Послушать его, так молодой Нортон все делал наперекосяк. И все сотрудники страшно боялись, как бы Кейес не столкнул их с шефом. Но что тут попишешь. Раз суждено иметь дело с молодым Нортоном, так и будем иметь с ним дело. И нет смысла позволять Кейесу втягивать нас в дрязги. Я никак не отреагировал на его выпад. Сделал вид, что не понимаю, о чем идет речь.

Когда я попал наконец в свой офис, Нетти, моя секретарша, уже собиралась уходить.

— Доброй ночи, мистер Хафф.

— Доброй ночи, Нетти.

— Ах да, чуть не забыла. Я оставила вам на столе записку. Насчет какой-то миссис Недлингер. Она звонила минут десять назад и просила передать, что ей удобно, если вы завтра придете. Сказала, позвонит и скажет, когда приходить.

— Ясно. Спасибо.

Она ушла, а я все стоял и смотрел на записку. Интересно, подумал я, какого рода предупреждение следует прикрепить к этому прошению. Если вообще следует.

## Глава 2


Три дня спустя она позвонила и попросила передать, чтобы я заехал в три тридцать. Она сама открыла мне дверь. И никакой голубой пижамки. На этот раз на ней было нечто вроде белой матроски — длинная блуза, обтягивающая бедра, белые туфельки и белые чулки. Похоже, не один я оценил всю прелесть этих форм. Она и сама знала, причем знала прекрасно. Мы прошли в гостиную, на столе стоял поднос.

— Белли сегодня выходная. Я сама приготовила чай. Хотите чаю?

— Благодарю вас, нет, миссис Недлингер. Я только на минутку. На тот случай, если мистер Недлингер решил продлить страховку. Я подумал, он наконец решился, раз вы меня пригласили.

Внезапно я осознал, что ничуть не удивлен отсутствием Белли и тем, что она сама готовила чай. И твердо вознамерился уйти отсюда немедленно, и не важно — с продленным полисом или без него.

— Ну выпейте хоть чашечку! Я люблю чай. Приятное занятие — чаепитие, помогает немного расслабиться в середине дня.

— Вы, должно быть, англичанка?

— Нет, из Калифорнии. Родилась тут.

— Здесь не так много калифорнийцев.

— По большей части калифорнийцы — выходцы из Айовы.

— Я и сам оттуда.

— Надо же!

Белый костюм сыграл свою роль. Я сел.

— Лимон?

— Нет, спасибо.

— Два?

— Нет, вообще без сахара.

— Значит, не сладкоежка?

Она улыбнулась, и я увидел ее зубы. Крупные, белые, немного выступающие вперед.

— Я часто веду дела с китайцами. Они отучили меня от чаепития по-американски.

— Мне нравятся китайцы! Продукты для чоу мянь я всегда покупаю в маленькой лавочке у парка. У мистера Линга. Знаете?

— Знаю. Вот уже много лет.

— Ах вот как!

Она приподняла брови, и я заметил, что выглядит она вовсе не такой утомленной и увядшей, как в первый раз. А на лбу у нее были рыжие веснушки. Она поймала мой взгляд.

— Сдается мне, вы разглядываете мои веснушки.

— Нет, что вы…

— Нет, разглядываете! Из-за них я всегда носила тюрбан, когда выходила на солнце. Но люди так часто приставали, просили погадать, что пришлось с ним расстаться.

— А разве вы не предсказываете судьбу?

— Нет. Знаете, так и не удалось выучиться этому традиционному калифорнийскому ремеслу.

— Все равно, мне нравятся веснушки.

Мы сидели рядом и толковали о мистере Линге. Из заурядного бакалейщика он превратился в преуспевающего дельца, и каждый год мы были вынуждены обкладывать его недвижимость налогом на сумму двадцать пять тысяч долларов. Но вы даже представить не можете, каким потрясающим чуваком выглядел он теперь. Через некоторое время я все же вернулся к вопросу о страховке.

— Кстати, что там с полисом?

— Он все еще подумывает о клубе автомобилистов, но, наверное, продлит договор с вами.

— Что ж, очень рад.

С минуту она сидела молча, собирая край блузы в мелкие складочки и снова расправляя его.

— О той страховке… Ну, от несчастного случая… Я не сказала ему ни слова.

— Нет?

— Мне было неловко говорить с ним об этом.

— Понимаю.

— Язык не поворачивается предложить человеку застраховаться от несчастного случая. И все же… Видите ли, мой муж — представитель лос-анджелесского отделения фирмы «Вестерн Пайп энд Сэпплай Компани».

— Она, по-моему, связана с укладкой трубопроводов?

— Да. В Лос-Анджелесе у него офис. Но большую часть времени он проводит на стройке.

— Но это же ужасно опасно! Лазить там по всяким ямам и трубам…

— Мне просто дурно становится, как только представлю!

— А компания его не страхует?

— Нет. Мне, во всяком случае, об этом ничего не известно.

— Человек, занятый таким опасным делом, должен…

И тут я решил, что, несмотря на ее привлекательные веснушки, мне следует все же выяснить, какую игру со мной затеяли.

— Слушайте, а что если я сам переговорю с мистером Недлингером? Эдак мягко и ненавязчиво. Не упоминая, где я почерпнул идею.

— Я просто не в состоянии говорить с ним об этом.

— Я же сказал, сам поговорю.

— Но ведь он спросит, что я думаю об этом. И я… прямо не знаю, что тогда ему сказать. Я так ужасно волнуюсь…

Она соорудила еще один ряд складочек. И после довольно долгой паузы вымолвила наконец:

— Мистер Хафф, а нельзя ли мне самой оформить для него страховку так, чтоб он ничего не знал? У меня есть свои, небольшие правда, деньги. Я вам заплачу, он и знать ничего не будет, зато всем нам станет куда спокойнее.

Я прекрасно понял, куда она гнет. Даром, что ли, проработал страховым агентом пятнадцать лет. Раздавил сигарету в пепельнице, чтобы тут же подняться и уйти. Я собирался немедленно уйти отсюда, черт с ним, с непродленным полисом, и с ней! Бросить все немедленно, словно раскаленную кочергу… Но я не сделал этого. Она смотрела на меня немного удивленно, лицо ее было совсем близко. И вот, вместо того чтобы уйти, я обнял ее, притянул к себе и поцеловал в губы. Крепко, до боли. Я весь дрожал, как листик на ветру. Она холодно взглянула на меня, потом закрыла глаза и ответила на поцелуй.

* * *

— А ты мне сразу понравился.

— Что-то не верится. Врешь.

— Разве я не пригласила на чай? Разве не велела прийти, когда Белли не будет? Ты мне понравился сразу, с первого взгляда. Мне понравилось, с каким важным видом ты рассуждал о своей компании и обо всем. Вот я и прицепилась к тебе с этим автомобильным клубом.

— Да уж, точно прицепилась…

— Теперь ты знаешь почему.

Я взъерошил ей волосы, и мы вместе взялись за складочки на блузе.

— Они у вас неровные выходят, мистер Хафф.

— Где же неровные?

— Внизу шире, чем наверху. Надо каждый раз захватывать материю равномерно — вот так, потом подвернуть, пригладить, и получаются очень славненькие складочки. Видишь?

— Я постараюсь.

— Ну, не сейчас… Тебе пора уходить.

— Скоро увидимся?

— Возможно.

— Послушай, я не хочу долго ждать.

— Но Белли же не каждый день выходная. Я дам тебе знать.

— Когда дашь знать?

— Скоро. Только ты сам не вздумай мне звонить, слышишь? Сама позвоню. Обещаю.

— Ну ладно, так уж и быть. Поцелуешь меня на прощание?

— До свидания.

* * *

Я жил на Лос-Фелиз-Хиллз, в маленьком бунгало. Днем приходил слуга, филиппинский парнишка, но ночевать не оставался. В ту ночь шел дождь, и из дому я не выходил. Развел огонь в камине и сидел перед ним, пытаясь сообразить, к чему я иду. Я, конечно, понимал, к чему. Я стоял на самом краю пропасти, заглядывая в бездонную ее глубину. И старался уговорить себя отойти, отойти быстро и никогда к ней больше не приближаться. Но это я только так говорил. А сам продолжал стоять на краю обрыва, и в тот момент, когда, собрав всю волю, пытался оттащить себя от него, что-то заставляло меня придвинуться еще ближе и заглянуть еще глубже, чтобы рассмотреть, что там, на самом дне бездны.

Около девяти прозвенел звонок, и я сразу догадался, кто это. Там стояла она, в плаще и маленькой резиновой шапочке для плавания, на веснушках блестели капли дождя. Я помог разоблачиться, и она оказалась в свитере и джинсах — вполне стандартный голливудский наряд, но даже он выглядел на ней как-то необыкновенно. Я подвел ее к камину, и она села. Я сел рядом.

— Откуда ты узнала мой адрес?

Даже в такую минуту поймал себя на мысли, что вовсе ни к чему ей названивать мне в контору и задавать там разные вопросы.

— Из телефонной книги.

— А-а-а…

— Удивлен?

— Нет.

— Смотри-ка! Это мне нравится. Сроду не видывала такого самонадеянного типа.

— Что, муж в отъезде?

— В Лонг-Бич. Там закладывают новый колодец. Три шахты. Ему пришлось поехать. Ну а я вскочила в автобус и… Уж мог бы, по крайней мере, сказать, что рад меня видеть.

— Замечательное место — Лонг-Бич…

— А Лоле я сказала, что иду в кино.

— Кто такая Лола?

— Моя падчерица.

— Сколько ей?

— Девятнадцать. Ну так ты рад меня видеть или нет?

— Да, конечно. Ведь… я тебя ждал.

Мы немного поболтали. О том, как сыро на улице, выразили надежду, что дождь не превратится в потоп, как это случилось в ночь перед новым, 1934 годом, и решили, что я отвезу ее домой на машине. Потом она молча смотрела на огонь.

— Я совсем потеряла голову…

— Так уж и потеряла?!

— Ну, немножко.

— Жалеешь?

— Немножко. Ничего подобного прежде себе не позволяла. С тех пор как вышла замуж. Вот почему я здесь.

— Ты так себя ведешь, словно и впрямь случилось нечто особенное.

— Случилось. Я совершенно потеряла голову. Это тебе не что-нибудь.

— Ну и что?

— Просто я хотела сказать…

— Выдумываешь ты все!

— Нет, не выдумываю. Если б выдумывала, не приехала бы к тебе. Просто больше никогда не буду этого делать, вот и все.

— Ты так уверена?

— Конечно.

— Что ж, поживем — увидим.

— Нет, пожалуйста… Видишь ли, я люблю мужа. И здесь, сейчас — больше, чем когда-либо.

Теперь уже я смотрел на огонь. Следовало распрощаться с ней, и немедленно, я точно знал. Но что-то не давало мне это сделать, а только подталкивало все ближе и ближе к краю. И еще я чувствовал: она говорит не то, что думает. Точь-в-точь как тогда, когда я увидел ее впервые. Тогда за ее словами тоже стояло другое. Никак не удавалось избавиться от этого ощущения, и я снова повернулся к ней:

— Интересно, почему «здесь и сейчас»?

— Ну, я беспокоюсь.

— Думаешь, в такую дождливую ночь ему там, на разработках, кран свалится на голову?

— Прошу, не надо так говорить!

— Но видно, именно это ты имела в виду?

— Да.

— Что ж, понять можно. Особенно если учесть весь набор.

— Я не понимаю. Какой набор?

— Ну, дождливая ночь, шахта, кран…

— И что?

— Упадет на него.

— Прошу вас, мистер Хафф, не надо! Не надо говорить такие вещи. Тут не до смеха. Вы меня пугаете до смерти. Почему вы так жестоки?

— Да потому, что именно ты собираешься опрокинуть на него этот кран!

— Я… что?!

— Ну, может, не кран. Что-то другое. Что-то якобы случайно упадет ему на голову, и он погибнет.

Удар попал в цель, глаза ее засверкали. Прошла целая минута, прежде чем она заговорила. Ей надо было тут сыграть очень точно, но я застиг ее врасплох, и она никак не могла решить, как вести себя дальше.

— Ты… шутишь?..

— Нисколько.

— Шутишь или рехнулся. Боже, да ничего подобного я в жизни не слышала!

— Я не рехнулся и не шучу. И ты слышала о таких вещах. Именно об этом ты только и думаешь, с тех пор как встретила меня. И именно поэтому ты сюда и заявилась.

— Ни секунды больше здесь не останусь! Слушать такие мерзости!

— О'кей.

— Я ухожу.

— О'кей.

— Ухожу сию же минуту…

* * *

Итак, я отступил от края пропасти, дал ей понять, что догадался о ее намерениях. Словом, сделал все, чтоб никогда больше мы не могли вернуться к этой теме, разве нет? Нет! Я только собирался это сделать. Я даже не встал, чтоб подать ей плащ. Я не отвез ее домой. Я обращался с ней как с приблудной кошкой. Но все время я твердо знал, что завтра вечером будет вот так же идти дождь и они там, в Лонг-Бич, будут себе бурить скважину, а я разведу в камине огонь и буду сидеть и глядеть на него. И ровно в девять снова раздастся звонок.

Войдя, она со мной даже не заговорила. Минут пять мы сидели у огня молча. Потом она сказала:

— Как только у тебя язык повернулся говорить мне такие вещи?

— Потому что это правда. Именно это ты собираешься сделать.

— Теперь? После того, что ты тут наговорил?!

— Да, после того, что я тут наговорил.

— Но, Уолтер, именно поэтому я и пришла к тебе сегодня. Я все обдумала. Мои две или три фразы ты мог понять превратно. Я даже рада, что ты заметил это и предупредил меня. Ведь я могла ляпнуть такое кому угодно и где угодно. И человек, не зная моих обстоятельств, все неправильно бы понял. Но теперь, я уверена, ты видишь сам, ничего подобного мне и в голову не могло прийти.

Это означало, что целый день она провела, трясясь от страха, вдруг я вздумаю предупредить мужа или выкину еще какой-нибудь фортель. И я решил продолжать игру.

— Ты назвала меня Уолтер. Как зовут тебя?

— Филлис.

— Филлис, можно подумать, оттого, что я обо всем догадался, ты откажешься от своей затеи. Нет, ты доведешь дело до конца, и я помогу тебе.

— Ты?!

— Я.

Снова я застиг ее врасплох, только на этот раз она даже не пыталась сыграть оскорбленную невинность.

— В таком деле не может быть сообщников. Это невозможно.

— Невозможно? Тогда послушай, что я сейчас тебе скажу. Тебе необходимо найти сообщника. Конечно, в идеале такие делишки лучше проворачивать в одиночку, чтоб ни одна душа на свете не знала, это уж точно. Но загвоздка в том, что одной тебе не потянуть. Не потянуть, потому что придется иметь дело со страховой компанией. Тебе нужен помощник. И никто не поможет лучше человека, знающего все ходы и выходы в страховом деле.

— А тебе зачем? Чего ты хочешь?

— Тебя. Это первое.

— Что еще?

— Денег.

— Ты хочешь сказать, что… предашь свою компанию и сделаешь это ради меня и денег, которые мы получим?

— Именно. Совершенно верно. А тебе советую впредь не вилять, а говорить прямо, как есть, потому что если я начну дело, то доведу все до конца, и промашек быть не должно. Но мне нужна информация. Все подробности и детали. С этим… не шутят.

Она закрыла глаза и вдруг заплакала. Я обнял ее и похлопал по спине. Смешно — после всего, о чем мы тут говорили, я утешал ее, словно малого ребенка, потерявшего пенни.

— Прошу тебя, Уолтер, пожалуйста! Не позволяй мне. Мы не должны… Какое-то безумие…

— Да, безумие.

— И все равно мы сделаем это, я чувствую.

— Я тоже.

— Ты знаешь, к тому нет никаких причин. Он относится ко мне прекрасно, как только может относиться любящий муж к любящей жене. Я не люблю его, но ничего дурного он мне не сделал.

— И все равно ты на это идешь.

— Да. И помоги мне Бог. Потому что я все равно сделаю это.

Она перестала плакать и какое-то время молча лежала в моих объятиях. Затем очень тихо, почти шепотом, сказала:

— Он несчастлив. Для него будет лучше, если он умрет.

— Вот как?

— А разве нет?

— Не думаю. Не так уж плохи его дела.

— Знаю, знаю. Ты прав. Я сама стараюсь убедить его в том же. Но во мне сидит что-то такое… Я не знаю, как назвать. Может, я ненормальная. Во мне есть что-то, что любит смерть. Иногда мне кажется, я сама — смерть. Смерть в алом саване, летящая в ночном небе над землей и такая прекрасная… И печальная. И желающая осчастливить весь мир, всех-всех, кто его населяет. Унести их к себе, в ночь, от горестей и тревог, от несчастий. Ужасно, Уолтер. Я знаю, что ужасно. Я стараюсь это внушить себе. Но мне… почему-то не кажется это ужасным. Мне кажется, что я действительно хочу сделать ему как лучше. Только вот он не понимает. А ты понимаешь меня, Уолтер?

— Нет.

— Никто не понимает.

— Но мы все равно сделаем это.

— Все, до конца.

— Все, до конца.

* * *

Через день или два мы вновь говорили об этом, но так спокойно, словно речь шла о прогулке в горы. Я хотел выяснить, какой был у нее план и не сделала ли она какого-либо неосторожного шага или жеста.

— Ты говорила ему что-нибудь? Я имею в виду — о страховке?

— Нет.

— Абсолютно ничего?

— Ни слова.

— Хорошо. Тогда какой же у тебя план?

— Сперва я хочу получить страховой полис…

— И чтоб он об этом не знал?

— Да.

— Господи Боже, да ведь они тут же тебя прищучат! Это первое, что их насторожит. Нет, это следует исключить с самого начала. Дальше?

— Он собирался строить плавательный бассейн. Весной. В патио.

— Ну?..

— И я подумала, можно так все подстроить, будто бы он разбил себе голову, когда нырнул и…

— Исключено. Это еще хуже…

— Но почему? Случается же такое с людьми.

— Не годится. Во-первых, некий болван, занятый тем же бизнесом, что и я, лет пять-шесть назад опубликовал в газете статью о том, что большая часть несчастных случаев происходит с людьми в ванной. И с тех пор ванны, бассейны и пруды сразу же вызывают подозрения. Компания тут же начинает оспаривать сам несчастный случай. Сейчас в Калифорнии как раз рассматривают два таких дела. Правда, ни в одном не фигурирует сколь-нибудь значительная сумма, но будь уверена, если всплывет вопрос о страховке, родственнички — первые кандидаты на виселицу. Потом, дело придется проворачивать днем, а разве ты можешь быть уверена, что кто-нибудь не подглядывает за тобой в этот момент через щелку в изгороди или с холма? Ведь бассейн — то же, что и теннисный корт, обязательно найдутся любопытные. Каждую минуту за тобой может кто-то наблюдать. И наконец, тут придется ждать удачного стечения обстоятельств, заранее спланировать ничего невозможно. Нельзя знать наперед, когда именно можно приступить к решительным действиям. Заруби себе на носу, Филлис, удачное убийство складывается из трех основных элементов.

Слова эти вылетели прежде, чем я успел спохватиться. Я метнул в ее сторону взгляд. Я ожидал, она хотя бы моргнет или потупит глаза. Ничего подобного! Наоборот, она вся так и подалась вперед, ко мне. А в глубине ее зрачков мерцал хищный блеск, как у леопарда.

— Продолжай. Я слушаю.

— Первое — это сообщник. В одиночку тут не справиться. Второе — время, место, способ. Все это должно быть обдумано заранее. Третье — наглость. Почему-то именно об этом забывают начинающие убийцы. Первые два правила они еще иногда соблюдают. Но третье знают только профессионалы. При убийстве непременно бывает такой момент, когда единственное, что может выручить, — наглость. А вот почему, я и сам не могу тебе сказать. И вообще, знаешь ли ты, что такое идеальное убийство? Ты вбила себе в голову бассейн и воображаешь, что сможешь обтяпать все так чистенько — ни одна душа не догадается. Да тебя раскусят через две секунды, через три — докажут, а еще через четыре ты сама во всем признаешься. Нет, все это не то. Идеальное убийство — когда на арену выходят гангстеры. И знаешь, как они действуют? Сперва берут жертву на мушку. Ну, допустим, обрабатывают девицу, с которой он живет. Около шести вечера она им звонит. Выходит в магазин якобы купить губную помаду и звонит. Вечером они собираются пойти в кино, он и она. В такой-то и такой-то кинотеатр. Они будут там около девяти. Итак, два первых условия соблюдены. У них есть сообщник, и время и место определены заранее. Теперь смотри, как они будут соблюдать третье правило. Они садятся в машину. Паркуются где-нибудь на улице с невыключенным мотором. У них есть шестерка. Он выходит из машины, бродит по улице и вскоре роняет платок, потом поднимает его. Это сигнал — жертва приближается. Они выходят из машины. Следуют за ним до кинотеатра. Вплотную. И прямо тут, при свете огней и на глазах нескольких сотен свидетелей, они его убивают. У него практически нет ни одного шанса. Он получает двадцать пуль из четырех или пяти автоматов. Падает, они бегут к машине и исчезают — и попробуй только пришить им это дело! У каждого заранее готово алиби, причем стопроцентное, видели их в течение всего лишь нескольких секунд, причем люди, напуганные до полусмерти и не понимающие, что происходит. И шанс привлечь их к суду практически равен нулю. Конечно, полиция знает, чьих рук дело. Их задерживают, допрашивают, а потом по распоряжению суда эти типы оказываются на свободе. Их нельзя обвинить. О да, свое дело они знают! Впрочем, ты и сама все прекрасно знаешь и понимаешь. И если уж затевать такое, надо действовать, как эти гангстеры, как тот тип из Сан-Франциско, который прошел уже через два судебных разбирательства, а все еще торчит за решеткой, и как его прищучить, никто не знает.

— Побольше наглости?

— Да, побольше наглости. Это единственный способ.

— Но если мы его пристрелим, несчастного случая не будет.

— Да, верно. Поэтому стрелять мы в него не станем, но я хочу, чтоб ты вдолбила себе в голову сам принцип. Побольше наглости. Это единственный шанс выйти сухим из воды.

— Но тогда как?

— Вот как раз к этому я сейчас и подошел. Еще один порок твоей идеи с бассейном в том, что тут не светят деньги.

— Но они же должны заплатить!

— Должны, но весь вопрос — сколько. Самые большие деньги получают по полису, страхующему от несчастных случаев на железной дороге. То, что люди считают зонами повышенной опасности, вовсе таковым не является. Они очень быстро скумекали, начав заниматься страховым бизнесом. Я хочу сказать, люди всегда считают или до недавнего времени считали поезда и железные дороги очень опасными, но статистика показывает, что в железнодорожных катастрофах погибает не так уж много народу. И страховые компании строят на этом свою политику, продают клиенту полис по высокой цене, учитывая, что он всегда немного беспокоится перед тем, как сесть в поезд. А компании все это обходится недорого, поскольку пассажир, как правило, благополучно добирается до места назначения. За несчастный случай на железной дороге выплачивают двойную страховку. Вот где настоящие деньги! И не надо накручивать и выдумывать черт-те что. Вот где наш шанс! Если обтяпаем дело, нам светит получить больше пятидесяти тысяч. А если обтяпаем чистенько, то они выплатят наличными, никуда не денутся, не думай.

— Пятьдесят тысяч долларов?

— Что, недурно?

— Еще бы!

— Лучше скажи здорово, пока я сам не сказал. Зря я, что ли, столько лет копаюсь в этом дерьме? Значит, так: твой муж будет знать все об этом полисе и одновременно не узнает ни черта. Он запросит его в письменном виде и одновременно нет. Он оплатит его своим собственным чеком и одновременно не оплатит. С ним произойдет несчастный случай, и одновременно это будет не несчастный случай. Он сядет в поезд и одновременно не сядет в него.

— Что ты мелешь?

— Узнаешь со временем. Первым делом надо уговорить его подписать полис. Я лично его продам ему. Только на самом деле не продам. Во всяком случае, не совсем. Возьму его в оборот, запудрю мозги, как обычно делаю с каждым перспективным клиентом. И еще — мне нужен свидетель. Поимей это в виду. Кто-то, кто будет слушать, как я его уламываю. Я докажу ему, что он будет застрахован от всего, что может случиться с его автомобилем, но что ни один из пунктов не предусматривает охраны его собственного здоровья и жизни. Буду долбить ему… ну, нечто вроде: «Жизнь человека дороже, чем машина».

— Ладно, допустим, он купится.

— Да, как же, купится! А вот и нет. Я подведу его к последней черте и тут попридержу маленько. Думаешь, не смогу? Да я торговец, причем прирожденный! Но мне нужен свидетель. Обязательно. Хотя бы один.

— Найду.

— А ты будешь мне возражать.

— Хорошо.

— То есть скажешь, что ты обеими руками за всю эту автомобильную белиберду, но и слышать не желаешь ни о каких несчастных случаях, потому как тебя просто всю начинает трясти, и все такое прочее.

— Ладно, запомню.

— И договорись о нашей встрече не откладывая. Как можно быстрее. И сразу же позвони.

— Завтра?

— Да. Позвони и помни: нужен свидетель.

— Свидетель будет.

— Тогда завтра утром жду звонка.

— Уолтер… все это так меня возбуждает… Я прямо сама не своя и…

— Я тоже.

— Поцелуй меня…

Вы думаете, я рехнулся? Что ж, может, и рехнулся. Но попробуйте повариться в этом котле лет пятнадцать, как я, сами свихнетесь. Небось думаете, что мой бизнес — это то же, что и ваш бизнес, может, даже чуточку получше. Ведь страховой агент — это друг вдов и сирот, которым он всегда приходит на помощь в трудную минуту. Фигушки! Это самое большое надувательство, самая азартная игра, которая только существует в мире, хотя и не выглядит таковой. Вы делаете ставку на то, что ваш дом сгорит, мы — на то, что не сгорит, вот и все. А обман кроется в следующем: вы не хотите, чтоб ваш дом сгорел, когда делаете ставку, и забываете, что все это — игра. Но нас не проведешь. Для нас игра есть игра, а ставка — ставка, причем иногда сразу на двух лошадей. Без разницы, все равно ставка. Но вот, допустим, наступает момент, когда вы хотите, чтоб ваш дом сгорел, момент, когда деньги вам нужнее дома. Тут и заваривается каша. Мы-то очень хорошо изучили все колесики и винтики этого механизма и умеем, если надо, быть жесткими ребятами. У нас везде есть шпионы и соглядатаи. Мы знаем наперечет все фокусы и уловки, и, чтобы обвести нас вокруг пальца, надо быть умным человеком. Очень умным. И пока вы ведете честную игру, мы платим вам с улыбкой, и, возвращаясь домой, вы, наверное, думаете: надо же, какие чистые, славные, хорошие люди. Но только попробуйте затеять обман — вас тут же выведут на чистую воду.

Да, я агент. Я крупье в этой игре. Я знаю все трюки и уловки. Ночи напролет я лежу без сна, придумывая эти уловки, и потому всегда начеку. Но вот однажды ночью я задумал один такой фокус и начал воображать, что смогу повернуть колесо фортуны в нужную мне сторону, стоит только найти подходящую почву и бросить в нее семя. Сделать ставку. Вот оно как… И тут я повстречал Филлис и понял — это и есть та самая почва. И если вам покажется смешным, что я готов убить человека ради какой-то пригоршни фишек, подумайте, так ли это смешно — всю жизнь пребывать под колесом фортуны и вдруг начать крутить его, как штурвал. Я видел слишком много сгоревших домов, слишком много разбитых машин, слишком много трупов с синеватыми дырками в виске, слишком много страшных вещей, которые проделывают люди, чтобы повернуть колесо в свою сторону, слишком много, чтобы вся эта мерзость не казалась мне больше реальной. И если вам это непонятно, то отправляйтесь в Монте-Карло или куда-нибудь еще, где есть крупные казино, посидите за столом и понаблюдайте за лицами людей, которые посылают вращаться по кругу маленький шарик из слоновой кости. А потом задайте себе вопрос: скольким из них будет дело до того, если вы выйдете сейчас из зала и пустите себе пулю в лоб? Может, лишь один из сидящих за столом, услышав выстрел, вздрогнет и потупит глаза, но вовсе не потому, что его волнует, жив ты или умер, а для того, чтобы посмотреть, не осталось ли на столе твоего жетона, который можно обменять на наличные. Нет, ты ему безразличен, этому типу. Кому-кому, а уж ему — точно.

## Глава 3


— И еще один момент, на который хотелось бы обратить ваше внимание, мистер Недлингер. Это нововведение, оно появилось у нас в прошлом году, причем совершенно бесплатно для клиента. Мы гарантируем залоговые поручительства. Выписываем вам карточку, и в случае какого-либо дорожного инцидента по вашей вине вы просто достаете и предъявляете ее полиции. И если характер нарушения не влечет обязательного задержания, вас немедленно выпускают под залог. Полиция забирает карточку, тут же к делу подключаемся мы с вашим страховым полисом, и вы свободны вплоть до того момента, пока не придет срок судебного разбирательства. Поскольку такую же услугу предусматривает и клуб автомобилистов, а вы хотите вступить в этот клуб…

— Я уже раздумал.

— Что ж, в таком случае почему бы нам не оформить все прямо сейчас? Я постараюсь как можно подробнее объяснить, что мы обязаны…

— Хорошо, давайте.

— Тогда подпишите вот эти бланки, и вы будете застрахованы вплоть до того, как вступят в силу новые полисы, а произойдет это примерно через неделю. Вам совсем не обязательно вносить дополнительную плату за эту неделю. Я имею в виду — оплачивать страховку от аварии, пожара или угона. Если вы не возражаете, то впишите свою фамилию вот сюда, в оба бланка. Эти копии остаются обычно у агента, они подшиваются в дело и…

— Где писать?

— Вот здесь, пожалуйста, где точечки.

Это был массивный, почти квадратный мужчина в роговых очках, примерно моего роста. Я разыграл все как по нотам. И тут же, как только бланки были подписаны, переключился на страхование от несчастных случаев. Он слушал без особого энтузиазма, но я долдонил свое. Филлис вставила, что сама мысль о страховании от несчастного случая приводит ее в дрожь, и я продолжал. И не унимался до тех пор, пока не обрисовал не только все причины, по которым стоило бы обзавестись таким полисом и о которых мог сказать любой страховой агент, но и добавил еще от себя парочку, которые не могли прийти в голову ни одному агенту вообще. Он слушал, барабаня пальцами по ручке кресла, и, видимо, только и мечтал, чтобы я наконец заткнулся и ушел.

Но меня это не беспокоило. Меня беспокоил свидетель, которого привела Филлис. Мне почему-то казалось, она пригласит к обеду кого-нибудь из друзей дома, скорее всего даму, которая останется с нами в гостиной и будет присутствовать при разговоре. Так нет же! Она привела свою падчерицу, довольно хорошенькую девушку по имени Лола. Эта Лола все время порывалась уйти. Тут Филлис попросила помочь ей намотать шерсть для свитера, который она собиралась вязать, и только так смогла удержать девушку в гостиной. Она сидела и мотала. Я же вынужден был как-то удерживать ее внимание, время от времени вставляя в разговор довольно дурацкие шутки, чтобы она запомнила хоть что-то из нашей беседы. И чем дольше я на нее смотрел, тем меньше мне все это нравилось. Сидеть с ней здесь, зная, что мы собираемся сделать с ее отцом, — нет, это не входило в правила игры.

Мало того, когда я уже собрался уходить, я понял, какой сейчас следует сделать шаг, — надо предложить подвезти ее до кинотеатра, куда она собиралась пойти. Отец ее куда-то собрался ехать вечером, значит, машина будет занята, и, если я не предложу свои услуги, ей придется добираться автобусом. Мне вовсе не хотелось подвозить ее. Я вообще не хотел иметь с ней никакого дела. Но, когда она вопросительно взглянула на меня, не оставалось ничего другого, как предложить ей это, и она побежала за пальто и шляпкой. Минуты через две мы уже съезжали вниз с холма.

— Мистер Хафф…

— Да?

— А я и не собиралась ни в какое кино.

— Вот как?

— У меня свидание. У аптеки.

— Вот оно что…

— Вы потом нас подвезете?

— Ну конечно.

— Вы не сердитесь?

— Ничуть.

— А вы меня не выдадите? Я не хочу, чтоб они знали. Там, дома. По двум причинам.

— Нет, конечно нет.

Мы остановились у аптеки. Она выпорхнула из машины и через минуту вернулась с молодым человеком итальянского типа, очень миловидным, вернее смазливым.

— Вот, мистер Хафф, познакомьтесь, это мистер Сачетти.

— Добрый вечер, мистер Сачетти, садитесь, пожалуйста.

Они, обменявшись улыбками, влезли в машину, и мы покатили по Бичвуд к бульвару.

— Где вас лучше высадить?

— О, да где вам удобнее.

— Тогда на углу Голливуд и Уайн?

— Прекрасно.

Я довез их до угла, они вышли, и она, дотронувшись до моей руки, поблагодарила. Глаза ее сияли, как звезды.

— Огромное вам спасибо, вы так добры! Сказать вам кое-что по секрету? Нагнитесь.

— Слушаю.

— Если б не вы, нам пришлось бы топать пешком.

— А как же обратно?

— Пешком.

— Может, одолжить вам денег?

— Что вы, нет! Папа узнает — убьет. Я истратила все, что он мне дал на неделю. Нет, спасибо. И помните — им ни слова!

— Идите скорее, а то загорится красный.

Я приехал домой. Филлис явилась через полчаса, напевая песенку из фильма Эдди Нельсона.

— Ну как тебе мой свитер?

— Замечательный.

— Правда красивый цвет? Никогда прежде не носила ничего цвета увядшей розы. Думаю, мне идет.

— Да, думаю, да.

— Где ты высадил Лолу?

— На бульваре, у кинотеатра.

— Куда она пошла?

— Не обратил внимания.

— Ее никто не ждал?

— Не заметил. А что?

— Да так просто, интересуюсь. Она встречается с одним парнем по имени Сачетти. Омерзительный тип. Мы запретили ей с ним видеться.

— Нет, сегодня его, похоже, там не было. Во всяком случае, я не заметил. Почему ты не предупредила, что она будет?

— Тебе же нужен был свидетель…

— Да, но не такой же!

— А чем она плоха?

— Не в этом дело! Всему есть предел, в конце концов! Родная дочь человека, которого мы… И мы используем ее. Только подумай, как и для чего мы собираемся ее использовать!

И тут лицо ее стало ужасно, просто ужасно. Голосом твердым и острым, как осколок стекла, она отрезала:

— Ну и что? Что тут такого? Пошел на попятную?

— Нет, но ты могла подыскать кого-нибудь другого. Я вез ее в город, а в кармане у меня все время лежало вот это… — Достал бланк и показал ей. Одну из тех копий, что «обычно остаются у агента». Это был полис на персональное страхование от несчастных случаев на сумму двадцать пять тысяч долларов с примечанием, что при увечье или смерти данного лица на железной дороге компания обязуется выплатить двойную сумму.

* * *

Продолжая выполнять намеченный план, я раза два-три заглянул на работу к Недлингеру. Первый раз передал ему залоговое поручительство, посидел минут пять, посоветовал держать этот документ в машине и ушел. В следующий раз я принес ему маленькую записную книжечку с золотым обрезом в кожаном переплете, с выбитым на нем его именем — маленький сувенир от фирмы клиенту. И наконец вручил полисы на страхование автомобиля, а взамен получил от него чек на семьдесят девять долларов пятьдесят два цента. В тот же день, не успел я переступить порог своей конторы, как Нетти сообщила, что меня в кабинете дожидаются двое.

— Кто?

— Какие-то мисс Лола Недлингер и мистер Сачетти. Что-то в этом роде… Я не расслышала его имени.

Я вошел, и она даже рассмеялась от удовольствия. Я ей нравился, сразу чувствовалось.

— Чем могу быть полезен?

— У нас к вам одна просьба. Но вы сами напросились.

— Я? Как это? Не понимаю.

— Ну помните, когда вы были у папы, вы говорили, что под его машину можно получить ссуду. Как бы под залог, если понадобится. Поэтому мы и пришли. Вернее, Нино.

Помочь я им действительно мог. Дело в том, что в клубе автомобилистов существовала такая практика — они одалживали своим членам деньги под залог. Вот мне и пришла в голову идея завести маленький бизнес. Организовать, если так можно выразиться, свою маленькую компанию, где я был бы и директором, и исполнителем. Раз в неделю я отводил весь день исключительно таким делам. Ничего общего со страховой компанией они не имели, но довольно часто я слышал вопрос: «А вы не могли бы одолжить денег владельцу машины под залог?» Действительно, сидя у Недлингера, я вскользь упомянул об этом, только не знал тогда, что это ее заинтересует. Я взглянул на Сачетти:

— Вы хотите одолжить денег под залог?

— Да, сэр.

— А что за машина?

Он ответил. Дешевка.

— Седан?

— Нет, двухдверная.

— Она на ваше имя и оплачена?

— Да, сэр.

Вероятно, они заметили выражение моего лица, потому что она хихикнула и поспешила вставить:

— В тот вечер он не мог за мной заехать. Машина была незаправлена.

— Ах вот оно что…

Мне не хотелось одалживать ему денег ни под эту машину, ни под что-нибудь еще. Я вообще не хотел иметь ни с ним, ни с ней никаких дел в какой бы то ни было форме или виде. Никаких. Я закурил и с минуту сидел молча.

— А вы непременно хотите одолжить денег именно под машину? Потому что если вы сейчас не работаете… То есть я хочу сказать, если у вас нет стопроцентной уверенности в том, что сможете вернуть деньги, машину вы наверняка потеряете. В конечном счете весь бизнес с подержанными машинами держится только на уверенности людей, что они смогут вернуть занятые деньги, а когда подходит срок, выясняется, что сделать они этого не в силах.

Она обиженно взглянула на меня.

— К Нино это не относится. Верно, он сейчас без работы, но ссуда нужна ему вовсе не для того, чтобы швырять деньги на ветер. Видите ли, он сейчас как раз работает над своей диссертацией и…

— В какой области?

— В области химии. И как только получит степень доктора, тут же получит и работу, ему обещали. Обидно упускать такой шанс, место действительно хорошее. Ему непременно надо получить диплом. А чтобы его получить, надо прежде всего опубликовать диссертацию, а для этого надо платить то там, то здесь, за диплом тоже, например, положено платить… Вот для чего ему нужны деньги. Он не на жизнь их будет тратить. У него есть друзья, они о нем позаботятся.

Надо было решать. Я никогда не пошел бы на это, если б не она, вернее, ее присутствие — оно было для меня совершенно невыносимо. Как можно быстрее сказать «да», и пусть убираются отсюда.

— Сколько вы хотите?

— Думаю, двухсот пятидесяти хватит.

— Так, так, понимаю…

Я быстренько прикинул. С процентами это составит двести восемьдесят долларов — непомерно большая сумма, учитывая, какую машину ему предстоит выкупать.

— Так. Дайте мне день-другой. Думаю, мы решим этот вопрос положительно.

Они вышли, но через секунду она вновь возникла в комнате:

— Вы так добры ко мне, мистер Хафф. Мне, право, как-то неловко без конца приставать к вам с разными просьбами.

— Что вы, мисс Недлингер! Я всегда рад…

— Можете называть меня просто Лола, если хотите.

— Спасибо. Я всегда рад помочь вам, в любую минуту.

— Кстати, это тоже секрет. Только между нами.

— Конечно, я понимаю.

— Я ужасно благодарна вам, мистер Хафф.

— Не стоит, Лола.

Страховой полис от несчастного случая пришел дня через два. Теперь я должен был получить от Недлингера чек, причем не откладывая дела в долгий ящик, чтобы даты, проставленные на копиях, совпадали. Вы, надеюсь, понимаете, что я вовсе не собирался показывать ему этот полис. Он должен был попасть к Филлис, которая обнаружила бы его позднее в его сейфе как бы случайно. И говорить с ним о полисе я тоже не собирался. Но все равно, как ни верти, а чек следовало получить, и именно на указанную сумму, чтобы потом, когда они будут проверять, все сошлось. И чтобы они убедились, что он оплатил его сам. И тогда все будет соответствовать бланкам в наших архивах, и мои визиты в его контору тоже будут оправданны. Это, конечно, на тот случай, если я попаду под подозрение.

Я пришел к нему взволнованный, плотно прикрыл за собой дверь, чтобы секретарша не слышала ни слова, и сразу взял быка за рога:

— Мистер Недлингер, я попал в жутко неприятную историю и пришел просить вас о помощи… Могу я надеяться?

— Гм, не знаю, не знаю. А в чем, собственно, дело?

Он явно ожидал подвоха. Этого я и добивался.

— Все так ужасно… Хуже некуда.

— Ну, может, вы скажете наконец.

— Я взял с вас за страховку лишние деньги. Больше, чем полагается. Ну за ту, автомобильную…

Он рассмеялся:

— И это все? А я-то думал, что вы пришли занять денег.

— О нет, нет. Ничего подобного. Дело обстоит гораздо хуже, во всяком случае для меня.

— Но мне ведь возместят разницу?

— Конечно.

— Тогда все не так плохо, во всяком случае для меня.

— Все обстоит не так просто, вот в чем проблема, мистер Недлингер. У нас существует специальная комиссия, которая следит за расценками и за тем, чтобы каждая компания взимала процент, достаточный для защиты интересов клиента — держателя полиса. И именно из-за этой комиссии я и влип. Да и вы в какой-то степени тоже. Потому как они будут тягать меня раз пятнадцать по этому делу. И вас начнут доставать и так запудрят мозги, что забудете, как вас зовут. И все только потому, что я проставил неверную цифру в бумагах, когда приходил к вам. Помните, еще тогда, в первый раз. А обнаружил я это только сегодня, когда проверял счета за месяц.

— Ну и чего же вы от меня хотите?

— Есть только один путь уладить недоразумение. Ваш чек, разумеется, уже депонирован в банке, и тут ничего не поделаешь. Но если вы позволите мне заплатить вам наличными сумму, проставленную в чеке, то есть семьдесят девять долларов пятьдесят два цента — деньги у меня с собой, то мы сбалансируем все и приставать они не станут.

— Что значит — сбалансируем?

— Видите ли, в нашей бухгалтерии есть какая-то специальная система карточек — в общем, все это довольно сложно объяснить, да, честно сказать, я и сам толком не понимаю. Во всяком случае, как сказал мне наш кассир, именно таким образом они регистрируют все поступления.

— Понимаю.

Он посмотрел в окно, и я заметил, что в глазах его промелькнуло странное выражение.

— Что ж, хорошо, почему бы нет?..

Я вручил ему деньги и взял чек. Все это была чистой воды липа. У нас действительно имелась специальная комиссия, но ей не было никакого дела до ошибок и просчетов агентов. Она занималась исключительно расценками. Я сроду не слыхивал ни о какой системе карточек и не говорил ни с каким кассиром. Все строилось только на том, что, когда предлагаешь человеку лишние двадцать долларов, он обычно не задает лишних вопросов и не углубляется в выяснения, как и почему он должен их получить. Я пошел в банк. И оприходовал чек. Я даже знал, что он написал на корешке своей квитанционной книжки. Одно слово: «Страховка». Как раз то, чего я и добивался.

Где-то через день Лола и Сачетти явились ко мне за ссудой. Я протянул чек, и она отбила на полу в кабинете нечто вроде чечетки.

— Подарить вам экземпляр диссертации Нино?

— О-о, я буду счастлив.

— Она называется «Роль коллоидов в редукции руд с низким содержанием золота».

— Прочитаю с удовольствием!

— Лжец, вы ее даже не откроете!

— Прочту обязательно, правда не уверен, что все пойму.

— Тогда вот, пожалуйста, с автографом.

— Спасибо.

— До свидания. Будем надеяться, что не станем докучать вам некоторое время.

— Будем надеяться.

## Глава 4


Все, о чем я вам рассказываю, происходило в конце зимы, где-то в середине февраля. Естественно, в Калифорнии февраль мало чем отличался от любого другого месяца, тогда как в других местах царит настоящая зима. И вот с того самого времени и всю весну напролет я почти не спал. Не верите — попробуйте сами заварить такую кашу, и если не станете просыпаться по нескольку раз за ночь с мыслью, что вас подловили на какой-то промашке, значит, нервы у вас куда крепче. Существовала масса проблем, которые никак не удавалось решить. Ну например, как затащить его на поезд. Это действительно проблема. Тут должен был сработать закон случайности или слепого везения, иначе все могло сорваться. Кстати, развелось полно людей, которые сроду не садились в поезд. Ну, может, проехали разок, и все. Они везде и всюду ездят только на машинах. Именно так поступал и он, когда ему приходилось ехать куда-нибудь, и как заставить его ну хоть однажды поехать поездом… Я прямо голову сломал, но так и не мог придумать. За это время разъяснилась только одна вещь, которая долго не давала мне покоя. Причина того странного выражения на его лице, когда я пришел просить чек. Я понимал, за этим что-то кроется. И если он посвятил свою секретаршу во все, особенно если сразу после моего ухода он вышел и похвастался ей, что вдруг нежданно-негаданно получил двадцать долларов, это могло довольно печально обернуться против меня позже, чего бы я там ни насочинял и как бы ни выкручивался. Однако дело обстояло иначе. Филлис удалось вызнать всю подноготную, и я даже удивился, до чего удачно для нас складываются обстоятельства. Он отнес расходы по страховке на счет компании, и его секретарша уже все оформила, как вдруг заявился я. И дело не только в том, что оформила. На руках у него остался аннулированный чек, я имею в виду тот, первый. Все, что ему оставалось делать, — это держать язык за зубами и не проболтаться секретарше, тогда он мог преспокойно прикарманить эти двадцать долларов. И он поступил, как он считал, мудро и держал язык за зубами. Даже Лоле ничего не сказал. Но ему так хотелось похвастаться кому-нибудь, какой он умный и ловкий, что он рассказал Филлис.

И еще одно беспокоило меня. Я сам. Я боялся, что стану работать хуже и обо мне в конторе начнутся разные пересуды. Ну, насчет того, что я не тяну, и все такое прочее. Ни к чему хорошему это не привело бы, я имею в виду потом, когда они начнут копать. И поэтому, пока каша варилась, я должен бы продавать страховые полисы так активно, как никогда в жизни. Я работал словно одержимый. Старался уловить самый мизерный шанс на продажу и так давил на клиента, что самому стыдно становилось. Можете не поверить, но в марте я улучшил показатели на двенадцать процентов, в апреле они подпрыгнули еще на два, а в мае, когда активность всех операций, связанных с автомобильным делом, как правило, и без того возрастает, добавил еще семь. Я даже умудрился установить контакт с крупным синдикатом, занимающимся подержанными автомобилями, и финансовое положение моей частной маленькой компании тоже резко улучшилось. С отчетностью все было в порядке. Так что этой весной в обеих конторах я чувствовал себя королем. И все снимали передо мной шляпу.

* * *

— Он собирается на встречу с однокурсниками. В Пало-Альто.

— Когда?

— В июне. Недель через шесть.

— Вот оно. То, чего мы ждали.

— Но он хочет ехать на машине. И хочет, чтобы я поехала с ним. И устроит жуткий скандал, если не поеду.

— Вот как? Слушай, ты слишком много о себе возомнила. Плевать, куда он там едет, на встречу с однокурсниками или в аптеку, но мужчина всегда предпочитает ехать без жены. Это он из вежливости тебя зовет. А ты делай вид, что тебя нисколько не интересуют его институтские товарищи, он и отстанет. И так легко отстанет, сама удивишься.

— Гм, мне это нравится!

— А тебе не должно нравиться. Попробуй, сама увидишь.

Так наконец подвернулся случай, но она обрабатывала его целую неделю, но так и не смогла отговорить от поездки на машине.

— Он говорит, что без нее не может, что ему придется там много ездить, на пикники и все прочее, и что на нанятой машине не разъездишься. И потом он ненавидит поезда. Его там укачивает.

— Скандалить пробовала?

— Еще как! Только и делала, что скандалила. А он все равно ни в какую. Один раз такое устроила, что Лола теперь со мной едва разговаривает. Считает меня жуткой эгоисткой. Конечно, могу еще раз попробовать, но…

— Ради Бога, не надо!

— Ну тогда, знаешь, за день до отъезда сломаю его машину. Зажигание или еще что-нибудь. Устрою серьезную поломку, так, чтоб пришлось отправить в ремонт. Тогда деваться будет некуда — поедет поездом.

— Даже не думай! Ничего подобного. Во-первых, ты уже скандалила, и они могут что-то заподозрить, и потом, поверь мне, Лолу уломать будет нелегко. Во-вторых, нам нужна машина.

— Нужна?

— Очень. Это крайне важно.

— Что-то не понимаю. Зачем?

— Узнаешь. Все узнаешь в свое время. Но машина нам обязательно нужна. Даже две — моя и твоя. Поэтому вытворяй, что душе угодно, но машину не трогай. Она должна быть в полном порядке. Нам на ней ехать.

— Слушай, может, отложим идею с поездом?

— Я же сказал. Или поезд, или все отменяется!

— Господи, ну что ты так кричишь на меня!

— Просто отсекаю ненужный треп, к тому же малоинтересный. Надо решить эту проблему, и делай все так, как я говорю. Это все, что мне от тебя надо.

— Я просто удивляюсь…

— Не надо удивляться.

Через несколько дней нам неожиданно повезло. Она позвонила мне в контору около четырех:

— Уолтер?

— Да.

— Ты один?

— Это важно?

— Да, ужасно. Случилась одна вещь.

— Еду домой. Перезвони туда через полчаса.

Я был в конторе один, но не хотел рисковать, разговаривая через коммутатор. Отправился домой и не успел войти, как зазвонил телефон.

— Пало-Альто отменяется. Он сломал ногу.

— Что?!

— Я толком еще не знаю, как это получилось. Он пытался удержать собаку, соседскую собаку, она гналась за кроликом. Поскользнулся и упал. Сейчас в больнице. Там у него Лола. Его привезут через несколько минут.

— Боюсь, все сорвалось…

— Похоже, да.

* * *

Я как раз обедал, и вдруг меня осенило: напротив, не только не сорвалось, но оборачивается самым прекрасным образом. Я бродил по комнате и отшагал, наверное, мили три, гадая, заглянет ли она сегодня вечером. И тут услышал звонок.

— Я только на минутку. Сказала, еду на бульвар купить ему что-нибудь почитать. Я прямо рыдать готова. Слыхал когда-нибудь о подобном?

— Знаешь, Филлис, все это ерунда. Что у него за перелом? Я имею в виду — серьезный?

— Возле щиколотки. Нет, не серьезный.

— Он на блоке?

— Нет. К ноге подвешен груз, снимут примерно через неделю. Это надолго.

— Он сможет ходить…

— Ты думаешь?

— Если ты его поднимешь.

— Что ты задумал, Уолтер?

— На костылях. Он сможет встать и ходить, если ты его заставишь. Раз нога у него будет в гипсе, водить машину он не сможет. И придется поехать поездом, Филлис, это как раз то, что нам надо!

— Думаешь?

— И еще одно. Я, кажется, уже говорил тебе. Он сядет в поезд и в то же время не сядет в него. Ладно… Значит, возникает проблема опознания, верно? А костыли и нога в гипсе — что может быть лучше для опознания? О да, да, конечно! Поверь мне. Если удастся поднять его с постели и уговорить не откладывать поездку… Ну, наболтай ему в том роде, что он должен отдохнуть после переживаний и все такое. Тогда дело на мази. Я чувствую, дело на мази.

— Но это опасно…

— Что тут опасного?

— Ну, рано подниматься с постели со сломанной ногой. Я была медсестрой, я-то знаю. Нога наверняка срастется неправильно, она будет короче другой.

— Это так тебя беспокоит?

Прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем она врубилась. Будет одна нога короче другой или нет, ему без разницы.

В конторе меня ждал большой конверт с пометкой: «лично в руки». Я распечатал его и обнаружил буклет «Коллоиды в золотодобывающей промышленности и методы их использования». Внутри, на титульном листе, надпись: «Мистеру Хаффу в знак признательности за оказанные услуги. Бенджамино Сачетти».

## Глава 5


Поезд отправлялся вечером, в девять сорок пять. Часа в четыре я поехал на Сан-Педро-стрит переговорить с должником нашей фирмы — управляющим винодельческой компании. Шанса урвать с него хоть что-нибудь практически не было до августа, пока не начнет созревать виноград, но причина визита существовала, и весьма веская. Он объяснил, почему пока не может иметь со мной дела, я повыпендривался немного и вернулся к себе в контору. Нетти я сказал, что перспективы хорошие, и велел ей завести на винодельца карточку. Карточка автоматически фиксировала время визита — именно этого я и добивался. Я подписал пару писем и в пять тридцать ушел.

Явился я домой в шесть, обед у филиппинца был уже готов. И на нем тоже я собирался сыграть. Было третье июня. Обычно я платил ему первого, но сделал вид, что забыл зайти в банк и оставил его без денег. Сегодня днем, заскочив домой перекусить, я рассчитался с ним. Все это делалось для того, чтобы вечером ему не терпелось как можно раньше смыться и удариться в загул. Я сказал: «О'кей, можешь подавать», и он подал на стол суп прежде, чем я успел вымыть руки. Я старался есть с аппетитом. За супом последовал бифштекс с картофельным пюре, фасолью и морковкой, на десерт — фрукты. Я так нервничал, что едва двигал челюстями, но кое-как справился наконец со всем этим. Не успел допить кофе, как он уже перемыл посуду и переоделся в кремового цвета брюки, белые туфли и носки, коричневый пиджак, белоснежную рубашку с распахнутым воротом и был готов отправиться на свидание со своей девушкой. Прежде голливудский актер носил в понедельник то, что слуга-филиппинец надевал во вторник, но времена меняются, и теперь паренек из Манилы даст сто очков вперед хоть самому Кларку Гейблу.

Он ушел где-то без четверти семь. И когда перед уходом спросил, не нужно ли мне что-нибудь еще, я уже облачился в пижаму, делая вид, будто собираюсь лечь в постель. Я сказал ему, что устал, прилягу и попробую поработать немного. Взял бумагу и карандаши и начал писать, рассчитывая задолженность виноторговца, с которым беседовал днем. Такого рода расчеты всегда сохраняются, их обычно помещают в дело клиента. Я позаботился и о том, чтобы на паре бумаг красовалась сегодняшняя дата.

Затем я поднялся и позвонил к себе в контору. Ответил Джой Пит, сторож.

— Джой Пит? Это Уолтер Хафф. Сделай одолжение, зайди в мой кабинет. Там, на столе, увидишь расценочную книжку. Типа блокнота с отрывными листками, в кожаном мягком переплете, а на нем — мое имя золотыми буквами, под ним — слово «расценка». Забыл захватить ее домой, а тут она понадобилась. Будь другом, возьми ее и сразу же перешли мне с посыльным, о'кей?

— О'кей, мистер Хафф. Иду.

Минут через пятнадцать он перезвонил и сказал, что никак не может ее найти.

— Везде смотрел, мистер Хафф, и на вашем столе, и кругом. Нет никакой книжки.

— Должно быть, Нетти сунула ее в мой ящик и заперла.

— Давайте я позвоню и спрошу, куда она ее задевала?

— Да нет, не надо. Как-нибудь обойдусь.

— Вы уж извините, мистер Хафф.

— Ничего, не бери в голову. Обойдусь.

Я так запрятал эту книжку — ни одна живая душа не нашла бы. Тем более он. Но он теперь тот человек, который звонил мне вечером и может подтвердить, что я сидел дома и работал. Будут и другие. И не надо говорить ничего такого, чтобы он запомнил дату. Он вел журнал, куда записывал все, что делал, и ставил не только дату, но и время. Я взглянул на часы: семь тридцать восемь.

* * *

В четверть восьмого снова зазвонил телефон. Это была Филлис.

— Синий.

— Синий так синий.

Уточнение еще одной детали — костюм, который он наденет. Мы были уверены, что синий, но следовало знать абсолютно точно. Поэтому она вырвалась в магазин купить ему запасную зубную щетку и оттуда позвонила. Опасаться, что звонок засекут, оснований не было — она звонила не через коммутатор, а из автомата. Я встал и начал одеваться. И тоже надел синий костюм. Но прежде чем влезть в туфли, обмотал одну ступню толстым слоем марли и закрепил липкой лентой. Снаружи это выглядело как гипс на сломанной ноге. Я мог в случае надобности сбросить повязку за считанные секунды. Затем надел туфлю, которую едва удалось зашнуровать, но нужный эффект был достигнут. Проверил, взял ли очки в роговой оправе, точь-в-точь как у него. Они лежали в кармане пиджака. Там же находился кусок тонкой, но прочной бечевки, смотанной в маленький шарик. Там же лежала и самодельная рукоятка из толстого металлического прута, вроде тех, которые прикрепляют в магазине к крупным сверткам, чтоб легче было нести. Карман оттопыривался, но это меня мало волновало.

* * *

Без двадцати девять я позвонил Нетти.

— Тебе не попадалась моя расценочная книжка, сегодня, перед моим уходом?

— Нет, мистер Хафф.

— Нужна прямо позарез, но никак не могу вспомнить, куда ее сунул…

— Может, потеряли?

— Не знаю. Звонил Джою Питу. И он не нашел. Никак не пойму, куда делась…

— Может, мне заехать в офис, поискать?

— Да нет, не стоит. В конце концов, не так уж это важно.

— Я ее не видела, мистер Хафф.

Нетти жила в Бербанке, и разговор шел по междугородной. Запись покажет, что я звонил ей из своей квартиры в восемь сорок. Избавившись от нее, я разобрал аппарат и всунул под язычок звонка половинку визитной карточки. Теперь, когда телефон зазвонит, она выпадет. Ту же операцию я проделал и с дверным звонком в кухне. Меня не будет дома полтора часа, и я должен знать, звонил ли кто-нибудь по телефону или в дверь за время моего отсутствия. Если да, тогда я скажу, что был в ванной и из-за шума воды и закрытой двери ничего не слыхал. Но знать я должен.

* * *

Обработав звонки, я сел в машину, двинулся в сторону Голливудленда и вскоре запарковался на главной улице, в двух минутах ходьбы от дома. Машина не должна была привлекать внимания. С другой стороны, останавливаться поодаль тоже было нельзя, не идти же пешком. Тем более с такой ногой.

У поворота к дому росло большое дерево. Я выскользнул из машины, спрятался за него и стал ждать. Я прождал ровно две минуты, а показалось, что прошел час. И тут увидел свет фар. Из-за поворота выехала машина. Она сидела за рулем, он — рядом. Из-под локтя торчали костыли, прислоненные к дверце. Подъехав к дереву, машина остановилась. Пока все развивалось по плану. Наступал самый критический момент. Надо было выманить его из машины хоть на минутку, чтобы я успел влезть на заднее сиденье, где лежал его багаж. Будь он нормальным здоровым человеком на двух ногах, проделать это было бы несложно. Но заставить выйти практически калеку, да еще при том что рядом сидит молодая здоровая женщина, — все равно что вытянуть из болота бегемота.

Она начала в точности, как я велел:

— Я забыла бумажник.

— Разве? Мне показалось, ты брала.

— Я тоже так думала. Посмотри сзади.

— Нет, ничего там нет, кроме моих вещей.

— Ума не приложу, куда я его сунула!

— Ладно, поехали, а то опоздаем. Вот тебе доллар. На обратный путь хватит.

— Наверное, оставила на диване, в гостиной.

— Ну ладно, ладно, на диване так на диване. Давай, едем.

Теперь наступал тот момент, о котором я твердил ей раз двадцать. Она должна сделать все, абсолютно все, чтобы он вышел и принес бумажник. С трудом, но я наконец вбил ей в голову, что если она поведет себя неправильно, то только даст ему повод спросить: а почему бы тебе не выйти самой, вместо того чтобы мне переться на костылях? Я доказал ей, что единственно правильный ход — упрямо стоять на своем, не трогаться с места, пока он не разозлится, не выйдет из себя, боясь опоздать, и, как полный идиот, не потащится за этим самым бумажником. Она в точности следовала моей инструкции.

— Я не могу без бумажника!

— Зачем он тебе? Тебе мало доллара?

— Но там моя помада!

— Слушай, можешь ты наконец понять, что мы опаздываем? Это тебе не автомобиль — когда собрались, тогда и поехали. Это поезд, он отходит ровно в девять сорок пять и ждать не будет. Давай. Едем.

— Ах, значит, вот ты как со мной!

— Как?

— Я же сказала, там моя помада. А я не могу…

В ответ он исторг поток брани, и наконец я услышал, как застучали костыли по борту автомобиля. Не успел он скрыться за поворотом, неуклюже ковыляя к дому, как я нырнул в машину. Нырять пришлось в переднюю дверцу и перелезать на заднее сиденье, чтобы он, не дай бог, не услыхал, как хлопнула дверца. Этот звук почему-то всегда достигает ушей — звук захлопывающейся дверцы автомобиля. Я скорчился в темноте на сиденье. Там лежали его сумка и портфель.

— Ну, я все правильно сделала, Уолтер?

— Пока да. А как избавилась от Лолы?

— Избавляться не пришлось. Ее куда-то пригласили, я сама проводила ее на автобус.

— О'кей. Подай чуть назад, чтоб ему не пришлось далеко ходить. Теперь надо его маленько умаслить.

— Хорошо.

Она подала машину назад, к воротам, и вот он забрался в нее. Она сразу же тронула с места. Поверьте, нет ничего противнее, чем подглядывать за мужем и женой и слушать, о чем они говорят наедине. После того как она его немного умаслила, он начал жаловаться на Белли, которая, дескать, что-то не так подавала за обедом. Она подлила масла в огонь, перечислив, сколько Белли перебила посуды. Затем они переключились на какого-то типа по имени Хоби и на женщину по имени Этель, по всей видимости жену этого самого Хоби. Он сказал, что готов сказать Хоби прямо в лицо, что все отношения между ними кончены. Она сказала, что вообще-то ей всегда нравилась Этель, но та слишком много возомнила о себе в последнее время, и это ей надоело. Потом они стали вычислять, должны ли позвать еще раз Хоби и Этель на обед; тут выяснилось, что, поскольку они недавно побывали у них, следует ответить приглашением, но в последний раз. Когда наконец эта проблема была решена, всплыла другая: они стали спорить, стоит ли ему брать в Пало-Альто такси, и в конце концов решили, что стоит, пусть даже и дороговато, потому как если ему придется везде таскаться на костылях, то удовольствия от поездки будет мало, к тому же вредно для ноги. Голос Филлис звучал так естественно, словно ему действительно предстояло попасть в Пало-Альто, словно ни одной задней мысли в голове у нее не было. Поразительные они все же твари — женщины…

* * *

Лежа на заднем сиденье, я не мог видеть, где мы проезжаем. Я почти не дышал, боясь, что он услышит. Филлис должна была вести машину предельно осторожно, резко не тормозить, избегать столкновений словом, не делать ничего такого, что заставило бы его обернуться. Он и не обернулся. Ни разу. Во рту у него была сигара, и, откинувшись на спинку кресла, он курил. Через некоторое время она дважды нажала на клаксон. Условный сигнал — мы выезжаем на темную улицу в полумиле от вокзала, выбранную заранее.

Я приподнялся, зажал ему ладонью рот и с силой запрокинул назад его голову. Пытаясь освободиться, он вцепился в мою руку, не выпуская при этом из пальцев сигару. Я взял ее свободной рукой и передал Филлис. Она взяла. Затем схватил костыль и сунул ему под подбородок. Не стану описывать вам, что последовало дальше. Но через несколько секунд он уже сидел неподвижно, скорчившись на сиденье, со сломанной шеей, причем на теле не осталось ни единого следа, за исключением красной отметины от перекладины костыля чуть выше носа.

## Глава 6


Да, мы верно использовали третий принцип — момент внезапности, обязательное условие каждого идеального убийства. Теперь следующие двадцать минут нам предстояло находиться на волоске от смерти. Но, впрочем, все будет зависеть от того, как будут дальше развиваться события. Она собралась было выбросить сигару, но я остановил ее. Ведь он закурил ее еще в доме. Она протянула мне сигару, тщательно обтерев кончик, а я достал бечевку. Обмотал ею мертвое тело, пропустив под шеей, под мышками, по спине, затем завязал и крепко стянул путы железной ручкой. Покойник — предмет тяжелый и неудобный, но я рассчитывал, что с помощью этой сбруи управиться с ним будет легче и быстрей.

— Ну все, Уолтер. Остановимся здесь или дальше, в конце улицы?

— Здесь. Все готово.

Она остановилась. Мы находились в узком переулке, примерно в квартале от станции. Тоже была проблема — выбор стоянки. Если ехать на привокзальную — десять шансов против одного, что носильщик заметит нас, откроет заднюю дверцу, чтобы взять багаж, и тогда мы пропали. Здесь безопаснее. И если выпадет подходящий случай, мы еще побазарим перед кем-нибудь. Я буду жаловаться, как далеко заставили меня идти, чтобы позднее при необходимости оправдать эту маленькую странность.

Она вышла и взяла шляпу и портфель. Ее муж принадлежал к тому типу людей, которые укладывают свои туалетные принадлежности в портфель, а ведь ими придется пользоваться в поезде — это тоже должно потом сыграть свою роль. Я поднял все стекла, взял костыли и вылез. Она заперла машину. В ней мы оставили его, скорчившегося на переднем сиденье, в сбруе.

Она шла впереди с сумкой и портфелем, я тащился следом, чуть поодаль, на костылях, с приподнятой и замотанной марлей ногой. Со стороны могло показаться — жена помогает мужу, но на деле нужно было, чтобы носильщик не мог меня как следует разглядеть, когда будет брать вещи. И не успели мы завернуть за угол, к вокзалу, как навстречу нам бегом устремился один. Все произошло, как мы рассчитывали. Он забрал у нее сумки, а на меня даже не взглянул.

— Девять сорок пять, на Сан-Франциско. Секция восемь, вагон «С».

— Понял, мэм. Восемь, вагон «С». Жду вас в поезде.

Мы вышли на перрон. Тут я велел ей держаться поближе, чтобы можно было в случае чего шепнуть пару слов на ушко. На мне были очки, шляпа, надвинутая на лоб, впрочем не очень низко. Я шел, опустив глаза, словно выбирая место, куда ставить костыли. Сигару изо рта не выпускал — и лицо немного прикрывала, и скривить его можно было, словно от дыма.

Поезд стоял на боковом пути, довольно далеко от здания вокзала. Я быстро пересчитал вагоны.

— Бог мой, да это третий…

Как раз тот вагон, возле которого стояли два кондуктора. И не только они, но и проводник, и носильщик, ожидающий вознаграждения. Надо срочно что-то придумать, иначе вся четверка прекрасно разглядит меня, прежде чем я успею войти в вагон, и этого будет достаточно, чтобы отправить нас потом на виселицу. Она бросилась вперед. Я видел, как она протянула носильщику деньги и он, почтительно кланяясь, отошел. Мимо меня он не прошел, он зашагал в другой конец перрона, туда, где находилась стоянка. Но тут вдруг меня заметил проводник и стал приближаться. Она придержала его за рукав.

— Он не любит, когда ему помогают.

Проводник не понял. Понял кондуктор:

— Эй!..

Проводник остановился. Наконец до него дошло. Все они деликатно повернулись ко мне спиной и продолжали болтать.

Я взобрался по ступенькам в вагон. Остановился на площадке в тамбуре. Для нее это был сигнал. Она стояла внизу, на перроне, рядом с кондуктором.

— Милый…

Я обернулся и посмотрел в сторону хвостового вагона.

— Может, пройдем туда, на открытую платформу? Лучше там попрощаемся. А то я вечно боюсь остаться в поезде, а вдруг тронется… У нас есть еще несколько минут. Поболтаем.

— Ладно.

И я двинулся по вагону в хвост поезда, а она — в том же направлении по перрону.

Все три вагона были битком набиты людьми, уже готовящимися лечь спать, полки застелены, сумки выставлены в проход. Проводников тут видно не было, они сидели в своих купе. Я не отрывал глаз от пола, не выпускал сигары изо рта и не переставал кривить лицо. Но никто меня толком не разглядывал, хотя, с другой стороны, видели все. Заметив костыли, они тут же начинали убирать с моей дороги вещи. Я только кивал, бормоча:

— Спасибо, спасибо, извините…

Стоило взглянуть на ее лицо, я тут же понял — что-то неладно. И только на открытой платформе выяснилось, в чем дело. Там, забившись в темный угол, сидел мужчина и курил. Я сел напротив. Она протянула руку. Я сжал ее пальцами. Она не сводила с меня глаз — ждала подсказки, что делать дальше. Я еле слышно прошептал: «Стоянка… стоянка-стоянка». Через секунду до нее наконец дошло.

— Милый…

— Что?

— Ты на меня больше не сердишься? Ну за то, что я там припарковалась?

— Да ладно, ерунда.

— Нет, честно, я просто уверена была, что там можно выехать на привокзальную стоянку. Но я совершенно не знаю этого района… Я и понятия не имела, что тебе придется идти так далеко.

— Я же сказал, ерунда, забудь.

— Прости меня, ради бога, не сердись.

— Лучше поцелуй меня.

Я взглянул на наручные часы, поднял руку и показал ей. До отправления поезда оставалось еще семь минут. Ей нужно было иметь в запасе хотя бы минут шесть, чтобы успеть сделать то, что она должна была сделать.

— Слушай, Филлис, ну есть ли смысл ждать? Поезжай домой.

— Э-э… а ты не обидишься?

— Ничуть. Какой толк торчать тут, под вагоном?

— Ну хорошо. Тогда до свидания?

— До свидания.

— Смотри, веселись там, развлекайся как следует. И огромный привет Лилэнду Стэнфорду.

— Ладно, передам.

— Ну-ка, поцелуй еще раз!

— До встречи!

Теперь надо было избавиться от этого типа, и чем скорей, тем лучше. Я не ожидал, что здесь будет кто-то торчать. Пассажиры редко выходят на открытую платформу, особенно после того, как поезд тронулся. Я сидел, судорожно пытаясь что-нибудь придумать. Я рассчитывал, он уйдет, докурив сигарету. Но не тут-то было. Он выбросил окурок и завел беседу.

— Смешные создания эти женщины…

— Да уж, что есть, то есть.

— Вы простите, я невольно подслушал ваш разговор с женой. Ну, о том, где она припарковалась и так далее. Это напомнило мне один случай, когда моя жена однажды возвращалась из Сан-Диего и…

Он рассказал мне о жене. Я не сводил с него глаз. Лица его в темноте видно не было, и я надеялся, что меня он тоже не может разглядеть. Наконец он заткнулся. Пришлось как-то реагировать.

— Да, чудные они иногда бывают, эти женщины…

— Все они одинаковые…

Поезд тронулся. Он медленно полз по окраинам Лос-Анджелеса, а мой спутник не унимался. И тут в голову пришла спасительная мысль: ведь я — калека, и начал судорожно шарить по карманам.

— Что-нибудь потеряли?

— Билет. Никак не могу найти.

— Кстати, о билетах. А где, интересно, мой?.. А-а, слава Богу, здесь.

— Ее рук дело, точно. Знаете, что она выкинула? Положила мой билет в чемодан, хотя я предупреждал, что туда класть не надо. Надо было сунуть мне в карман пиджака. Теперь…

— Да не волнуйтесь вы так, найдется.

— Нет, это уж слишком! Тащиться теперь через все вагоны только потому…

— Да не дурите! Сидите себе спокойно.

— Мне неловко заставлять вас…

— Что за ерунда! Пустяки. Оставайтесь здесь, а я схожу и принесу. Какое у вас место?

— О, вы так любезны! Секция восемь, вагон «С».

— Я мигом.

Поезд прибавил ход. Знаком мне должна была служить вывеска молокозавода, находившегося примерно в четверти мили от путей. Наконец я увидел ее и поднес спичку к сигаре. Сунул костыли под мышку, перекинул ногу через перильца и повис. Один из костылей задел шпалу, отлетел и так стукнул меня, что я едва не свалился. Ровно напротив знака я разжал пальцы и прыгнул.

## Глава 7


Нет на свете места темнее, чем железнодорожное полотно в полночь. Поезд умчался вперед, а я, скрючившись, лежал на земле и ждал, когда прекратится звон в ушах. Я соскочил с левой стороны, на дорожку между путями, так что вряд ли меня заметят с шоссе. Оно находилось в двухстах ярдах. Я встал на четвереньки и принялся озираться, стараясь разглядеть, что там, по другую сторону путей. Там проходила грязная дорога, ведущая к двум небольшим фабричонкам. А вокруг раскинулись пустыри, погруженные во тьму. Пора бы ей уже и приехать. Ведь у нее было в запасе целых семь минут до отхода поезда, а весь путь от вокзала и до этой грязной дороги занимал не более одиннадцати. Я сам проверял и рассчитывал раз сто. Я сидел неподвижно и пялился во тьму, пытаясь разглядеть машину.

Не знаю, сколько я просидел, скорчившись между путями. Я уже начал думать, может, она врезалась в какой-нибудь автомобиль, или ее остановил фараон, или еще что-нибудь в этом роде… Я уже совершенно расклеился.

Но тут вдруг послышался какой-то странный звук. Тяжелое, натруженное дыхание. Затем я услышал шаги. Секунды две-три слышался стук каблуков, и снова все стихло. Похоже было на кошмарный сон, в котором тебя преследует невидимое существо и ты не знаешь, кто это или что это, а ощущаешь только безотчетный, всепоглощающий ужас. И вдруг я увидел. Она!

Ее муж весил, должно быть, никак не меньше двухсот фунтов, но она тащила его, взвалив на спину и пошатываясь, через пути. Голова его свисала ей на плечо, щека к щеке — прямо кадр из фильма ужасов.

Я побежал и подхватил его ноги, чтобы облегчить ношу. Мы протащили тело еще несколько шагов. Она собралась уже сбросить его.

— Не здесь! Другой путь!

Мы перетащили его на рельсы, по которым прошел поезд, и свалили на землю. Я снял с тела сбрую, смотал бечевку и сунул в карман. Бросил невдалеке тлеющую сигару. Один костыль положил на тело, другой бросил рядом.

— Где машина?

— Здесь. Ты что, не видишь?

Я поднял глаза — действительно, она там, где должна быть. На грязной дороге.

— Все! Едем.

Мы перебежали пути, влезли в машину, и она уже завела мотор.

— Господи, а шляпа?

Я взял его шляпу и выкинул из окна на пути.

— Порядок. Ведь она могла откатиться, верно? Все, едем!

Она тронула машину с места. Миновав фабрики, мы выехали на улицу.

На Сансет-бульвар она проскочила на красный свет.

— Ты что, с ума сошла, Филлис! Давай аккуратнее. Надо следить за такими вещами. А если бы нас остановили и увидели в машине меня? Тогда кранты!

— Можно нормально вести машину, когда эта штука гремит над ухом?

Она имела в виду радио. Я специально включил его — это должно составить часть моего алиби на время отсутствия, ну, будто бы я дома на какое-то время отложил работу и решил послушать радио. И я должен был знать, что в тот вечер по нему передавали. И знать больше, чем можно почерпнуть из программы в газетах.

— Но мне нужно, Филлис! Неужели ты не…

— Ладно, отстань, не мешай вести машину!

Она вошла в раж и гнала со скоростью не меньше семидесяти миль в час. Я молчал, стиснув зубы. Когда мы проезжали мимо какого-то пустыря, выбросил из окна бечевку. Еще примерно через милю — рукоятку. Очки полетели в канаву у обочины. И вдруг, опустив глаза, я увидел ее туфли. Они были сплошь заляпаны грязью.

— Зачем тебе понадобилось его тащить? Не могла дождаться меня…

— А где ты был? Где ты был?

— Там. Я ждал.

— Откуда мне знать? Думаешь, так приятно сидеть в машине, когда рядом это…

— Я смотрел и не видел тебя. Ничего не видел и…

— Да оставишь ты меня в покое наконец или нет! Я веду машину!

— Твои туфли…

И я замолк. Через секунду-другую она завелась снова. Она орала как бешеная. Она орала и орала, проклиная меня, его, все на свете. Время от времени я огрызался. Вот до чего мы дошли — рычали друг на друга, как два бешеных диких зверя, и ни один из нас не мог остановиться. Словно нас каким наркотиком одурманили.

— Кончай, Филлис! Нам надо серьезно поговорить. Может, другого случая не представится.

— Ну так говори! Кто тебе мешает!

— Тогда первое: ты ничего не знаешь об этом полисе. Ты…

— Сколько можно долдонить одно и то же?!

— Просто я хотел сказать…

— Ты уже столько раз сказал, тошно тебя слушать!

— Далее. Следствие. Ты приглашаешь…

— Знаю, я приглашаю священника для отпевания. Ну сколько раз можно повторять одно и то же! Дашь ты мне наконец спокойно вести машину или нет?

— О'кей. Веди.

После паузы я спросил:

— А Белли дома?

— Откуда я знаю? Нет!

— Лолы тоже нет?

— Я же тебе говорила!

— Тогда остановишься у аптеки. Зайдешь и купишь мороженого или чего-нибудь еще. Чтобы потом свидетель мог подтвердить, что с вокзала ты поехала прямо домой. Только надо сказать ему что-нибудь такое, чтобы в сознании у него отложились время и дата. Ты…

— Иди ты к дьяволу! Убирайся отсюда! Я с ума сойду!

— Я не могу убраться, я должен сесть в свою машину. Неужели непонятно, что я не могу идти пешком? Это займет время, и мое алиби рассыплется. Я…

— Я же сказала — вон отсюда!

— Заткнись и поехали! Или я тебя придушу!

* * *

Поравнявшись с моей машиной, она притормозила. Я вышел. Мы не поцеловались. Мы даже не сказали друг другу до свидания. Я вышел из ее машины, пересел в свою, завел мотор и поехал домой.

Войдя в комнату, я первым делом взглянул на часы. Десять двадцать пять. Подошел к телефону. Карточка была на месте, под язычком звонка. Я вытащил ее и сунул в карман. Потом отправился на кухню и посмотрел на дверной звонок. Вторая карточка тоже была на месте. И ее я тоже положил в карман. Поднялся наверх, влез в пижаму и шлепанцы. Снял повязку с ноги. Затем спустился, бросил повязку и карточки в камин вместе с куском газеты и поджег. Стоял и смотрел, как они горели. Потом подошел к телефону и начал набирать номер. Еще один звонок — «закруглить» алиби. В горле у меня застрял ком, и хотелось плакать. Я бросил трубку на рычаг. Я был на пределе. Взять себя в руки, и немедленно. Я судорожно сглотнул пару раз. Надо попробовать голос, убедиться, что он звучит нормально. В голову пришла дурацкая идея — попробовать запеть, чтобы выбить этот ком из горла. Запел «Остров Капри». Пропел две ноты, и сквозь ком прорвалось какое-то гнусное кряканье. Я пошел в гостиную и налил себе выпить. Потом повторил. Стал бормотать под нос какую-то чушь. Но нельзя же бормотать всякую бессмыслицу… Может, помолиться? Я пробормотал молитву пару раз. Потом пришлось начать сначала, потому что никак не мог вспомнить — нормально звучал голос или нет.

Наконец, решив, что говорить смогу, снова набрал номер. Десять сорок восемь. Я звонил Айку Шварцу, одному из агентов нашей компании.

— Айк, будь другом, я к тебе с просьбой… Я тут сижу и сочиняю проект иска по задолженности одной винодельческой компании, хочу закончить к завтрашнему дню. Совсем заковырялся… Посеял где-то свою расценочную книжку. Уж и Джой Пит искал и не нашел. Может, посмотришь в своей? Она у тебя с собой?

— Да, конечно, о чем речь! С удовольствием!

Я продиктовал ему исходные данные. Он обещал перезвонить минут через пятнадцать.

Я бродил по комнате, сжимая и разжимая кулаки. В горле опять нарастал ком. И я снова бормотал, снова и снова повторяя все только что сказанное Айку. Зазвонил телефон. Я снял трубку. Айк сообщил, что подсчитал, и начал диктовать. Он дал мне целых три варианта. Заняло это минут двадцать. Я записывал все. Писал и чувствовал, как выступившие на лбу капельки пота медленно стекают по носу. Наконец он иссяк.

— О'кей, Айк, как раз то, что надо. Именно этого мне и не хватало. Тысяча благодарностей!

Он повесил трубку, и все мое самообладание полетело к чертям. Я бросился в ванную. Меня рвало как никогда в жизни. Наконец приступ прошел, и я рухнул в постель. Но света не выключал еще долго. Лежал на спине, уставившись в пустоту. Время от времени меня пробирал озноб, я дрожал с головы до ног. Потом и это прошло. Я лежал неподвижно, словно одурманенный наркотиком. В голову начали лезть разные мысли. Я пытался отогнать их, но безуспешно. И только тут до меня дошло, что я наделал… Я убил человека… Я убил человека, чтобы заполучить женщину. Я целиком и полностью отдал себя в ее руки, я находился в ее власти, достаточно одного ее слова, чтобы приговорить меня к смерти. Я сделал все ради нее, но теперь я не желал ее видеть, никогда больше в своей жизни.

Вот как оно бывает: одной капли страха достаточно, чтобы превратить любовь в ненависть.

## Глава 8


Утром, выпив стакан сока и чашку кофе, я удалился в спальню с газетой. Я боялся даже раскрывать ее при филиппинце. Да, конечно, вот оно, здесь, на первой странице.

Мужчина средних лет, отправившийся на встречу с однокурсниками, погибает на железнодорожных путях. Г. С. Недлингер, один из основателей нефтяной компании, погиб, упав с открытой платформы экспресса, следующего в Лилэнд-Стэнфорд.

«Вчера около двенадцати ночи на железнодорожных путях примерно в двух милях к северу от города было обнаружено тело мужчины с ранениями шеи и головы. Это Г. С. Недлингер, представитель „Вестерн Пайп энд Сэпплай Компани“ в Лос-Анджелесе, чье имя в течение многих лет было неразрывно связано с нефтяной промышленностью нашего штата. Мистер Недлингер выехал поездом вечером того же дня на встречу со своими однокурсниками в Лилэнд-Стэнфорд. Предполагают, что он свалился с открытой платформы. По сообщению полиции, за несколько недель до этого прискорбного случая он сломал ногу. По предварительным предположениям, неумение обращаться с костылями могло привести к потере равновесия и падению с открытой платформы, на которой его последний раз видели живым.

Мистеру Недлингеру было сорок четыре года. Он родился во Фресно, окончил университет в Лилэнд-Стэнфорде, затем целиком посвятил себя нефтяному делу, став одним из пионеров в разработке нефтеносных скважин в Лонг-Бич. В течение последних трех лет он возглавлял местное подразделение „Вестерн Пайп энд Сэпплай Компани“.

Он оставил вдову, в девичестве мисс Филлис Белден из Маннергейма, и дочь, мисс Лолу Недлингер. До замужества миссис Недлингер работала старшей медсестрой в Институте здоровья Вердуго».

* * *

Без двадцати девять позвонила Нетти и сообщила, что меня хочет видеть мистер Нортон, причем срочно. Это означало, что они уже все знают и мне нет нужды разыгрывать комедию, явившись туда с газетой и сообщением о том, что погиб тот самый парень, которому прошлой зимой я продал полис. Я ответил ей, что догадываюсь, по какому именно делу меня хотят видеть, и что выезжаю немедленно.

Не знаю, как я умудрился прожить тот долгий день. Кажется, я уже рассказывал вам о Нортоне и Кейесе. Нортон — президент компании, толстенький коротышка лет тридцати пяти, унаследовавший дело своего папаши и настолько поглощенный копированием всех его жестов и поступков, что ни на что другое времени у него, по-видимому, не оставалось. Кейес возглавлял отдел исков, это был представитель старой гвардии, и, если верить его словам, молодой Нортон ни одного дела не провел еще как надо. Он высок, толст и сварлив, к тому же еще склонен к пространным теоретическим рассуждениям — голова начинала идти кругом, стоило побыть в его компании минут пять. Тем не менее Кейес — лучший специалист в своей области на всем побережье и единственный человек, которого я сейчас по-настоящему опасался.

Первым делом надо было идти к Нортону и рассказать все, что я знал, вернее — что мне полагалось знать. Я рассказал ему, что предложил Недлингеру застраховаться от несчастных случаев и о том, как его жена и дочь возражали и как в тот вечер не стал его больше уламывать, но зашел к нему в контору через пару дней и сделал новый заход. Все это совпадало с тем, что могла рассказать секретарша. Я сказал также, что в результате продал ему полис, но только после того, как обещал не говорить ни слова ни жене, ни дочери. Я рассказал, что взял у него бланки и затем, когда документы прошли оформление, вручил ему полис и забрал чек. Потом мы вместе с Нортоном отправились к Кейесу, и все началось сначала. Короче, как вы понимаете, на болтовню ушло все утро. Мы говорили, отвечали на бесконечные телефонные звонки, принимали телеграммы из Сан-Франциско, где сыщики Кейеса допрашивали пассажиров, ехавших с Недлингером в одном поезде, беседовали с полицией, секретаршей, с Лолой — они сами позвонили и стали расспрашивать, что ей известно. Попытались разыскать Филлис, но я строго-настрого запретил ей подходить к телефону, и она не подошла. Связывались со следователем и договорились о вскрытии. Между страховыми компаниями и следователями обычно существует взаимопонимание, поэтому вскрытия нетрудно добиться, стоит только захотеть. Можно и обязать сделать вскрытие, на этот счет существует даже особая статья, но тогда надо обращаться в суд за постановлением, а тогда обязательно выяснится, что покойник был застрахован, что впоследствии может выйти нам боком. Потом они втихаря могут воспользоваться этим обстоятельством. Потому что, если Недлингер умер от удара или сердечного приступа и только после свалился с поезда, это уже будет расцениваться не как несчастный случай, а как смерть по естественной причине, и мы платить не должны. К середине дня пришло медицинское заключение: смерть от перелома шейных позвонков. И они немедленно стали добиваться двухдневной отсрочки официального слушания дела.

Около четырех на столе у Кейеса громоздилась уже такая куча разных бумаг и телеграмм, что он вынужден был прижать ее прессом, чтоб не рассыпалась. Сам он кривлялся и гримасничал и так разворчался, что говорить с ним стало совершенно невозможно. Нортон же, напротив, становился с каждой минутой все веселей. Ему позвонил из Сан-Франциско некто по имени Джексон, и, судя по тому, о чем они говорили, я догадался: это тот самый тип, от которого мне пришлось избавиться, прежде чем спрыгнуть с поезда. Повесив трубку, Нортон записал что-то на клочке бумаги, лежавшем поверх кучи, и обратился к Кейесу:

— Чистой воды самоубийство.

Тут надо учесть вот что — если это самоубийство, компания денег не выплачивает. Страховка касается только несчастных случаев.

— Гм?

— Ладно, слушай меня внимательно. Во-первых, он застраховался. Причем втайне, ничего не сказав близким, ни жене, ни дочери, ни секретарше, ни кому бы то ни было еще. И вот тут, если бы Хафф был повнимательнее, он бы догадался…

— Догадался о чем?

— Не обижайся, Хафф. Не заводись. Но признайся, все это выглядело довольно подозрительно.

— Ничего не подозрительно. Такое случается сплошь и рядом, каждый день. Вот если б его пытались застраховать, да так, чтоб он ничего не знал, вот тогда действительно подозрительно.

— Верно. Хафф тут ни при чем.

— Да нет же, Кейес, я просто хотел сказать…

— Все записи, сделанные Хаффом, ясно показывают, если б и обнаружилось что подозрительное, он бы непременно заметил и поставил бы нас в известность. Уж лучше вы проверьте ваших собственных агентов…

— Ладно, оставим. Итак, он приобретает полис и держит этот факт в строжайшей тайне. Спрашивается — почему? Да потому, что понимает: если его семья узнает, они тут же догадаются о причине, поймут, что он задумал, можете мне поверить. А нам стоит только маленько копнуть его биографию, и мы тоже поймем, почему он решился на это. Ладно… Второе. Он ломает ногу, но не требует почему-то с нас возмещения. Почему? Тоже странно, разве нет? У человека имеется полис, страхующий его от несчастного случая, а он ломает ногу и не требует денег. А все потому, что, решившись на самоубийство, он уже боялся высунуться с полисом, ведь семья тут же узнала бы и приняла меры.

— Какие меры?

— Позвонили бы нам, и мы тут же аннулировали бы договор, ведь так? Могу побиться об заклад, что так! Вернули бы ему взнос немедленно, он и глазом бы не успел моргнуть. И он это понимал. Э-э нет, не такой он дурак, ведь тогда наш врач явился бы к нему взглянуть на ногу и дал нам знать. Вот где собака зарыта.

— Ну а дальше?

— Итак, он решил воспользоваться этим предлогом, чтобы ехать поездом. На вокзал его провожает жена, он садится в поезд и быстренько спроваживает ее. Она уходит. Он уже готов совершить задуманное, но тут возникает помеха. Некий тип на открытой платформе. А свидетели ему не нужны. Уж будьте уверены, они ему совершенно ни к чему. Что же делать? И вот он избавляется от этого типа, сочинив дурацкую историю, будто у него нет билета, якобы он оставил его в портфеле, и как только свидетель уходит, он ныряет с платформы. Я, кстати, только что говорил с этим типом. Его зовут Джексон, он сейчас во Фриско по делу и возвращается завтра. У него насчет самоубийства нет никаких сомнений. Уже когда он предложил Недлингеру сходить за портфелем, у него возникло ощущение, что тот пытается избавиться от него, просто неудобно было отказывать калеке. Сдается мне, дело ясное. Типичное самоубийство. Никаких других вариантов.

— Так что из этого следует?

— Следующий наш шаг — расследование. Естественно, самим нам на суд являться не резон. Да они нас просто поубивают, узнав, что покойник застрахован. Можно послать следователя, даже двух, пусть посидят и послушают, но не более того. А Джексон считает своим долгом прийти и рассказать все, что знает. И есть шанс, хоть и небольшой, но все же шанс, что вердикт будет — самоубийство. Если да, то мы выкрутились. Если нет, будем думать, что делать дальше. Как бы там ни было, не все сразу. Сперва посмотрим, что покажет расследование. Кто знает, что вдруг еще обнаружит полиция. Можно выиграть и в первом раунде.

Кейес скроил очередную гримасу. Он был толст и сильно страдал от жары. Закурил сигарету. Затем понурился и отвернулся от Нортона, словно от нашкодившего школяра, на которого и смотреть-то противно. И наконец заговорил:

— Это не самоубийство… — Он открыл свой разбухший портфель и стал швырять на стол какие-то толстые книги. — Вот здесь, мистер Нортон, все, что говорит статистика страховых обществ о самоубийствах. Почитайте, может, найдете для себя что-нибудь полезное.

— Я вырос в этом бизнесе, Кейес.

— Вы выросли в частных школах, Гротоне и Гарварде. И пока обучались там гребле на байдарках и каноэ, я изучал эти таблицы. Вот, взгляните, здесь рассортировано все. Самоубийства по расовой принадлежности, полу, роду занятий, месту жительства, времени года, времени суток, когда были совершены. По способам: самоубийства ядом, газом, самосожжением, утоплением, прыжком с высоты. Самоубийства ядом — снова подразделение: по полу, расе, возрасту, времени суток. По виду применяемых ядов: цианистый калий, ртуть, стрихнин, еще тридцать восемь наименований, причем шестнадцати из них в аптеках теперь уже не найти. А тут, мистер Нортон, прыжки. Они тоже подразделены: прыжки с высоты, под колеса движущегося поезда, под колеса грузовиков, под копыта лошади, прыжки из лодок… Но среди этих миллионов случаев и способов нет ни одного, когда человек, задумавший покончить с собой, выпрыгивал бы из хвостового вагона поезда. Так не делают.

— Но ведь это возможно?

— Возможно. Однако поезд в том месте, где было найдено тело, шел со скоростью максимум пятнадцать миль в час. Станет человек, твердо решивший покончить с жизнью, выпрыгивать из него именно здесь?

— Почему нет? Сломал же он шейные позвонки!

— Бросьте, не морочьте мне голову. Он не акробат.

— Ну и что вы хотите сказать? Что это не несчастный случай?

— Послушайте, Нортон, когда человек приобретает страховой полис, по которому выплачивают пятьдесят тысяч долларов в случае, если он погибнет на железной дороге, и затем через три месяца он действительно погибает от несчастного случая на железной дороге, это не случайность. Этого просто не может быть. Если бы поезд потерпел крушение, тогда да, возможно. И все равно, даже тогда это выглядело бы весьма подозрительным совпадением. Весьма подозрительным. Нет, здесь не случайность. Но и не самоубийство.

— Тогда что же?

— Сами знаете что…

— Убийство?..

— Да, убийство.

— Так, погодите минутку, Кейес, погодите… Я не понимаю. Вам известны еще какие-то подробности?

— Нет, никаких.

— Но должно же было что-то натолкнуть вас на эту мысль.

— Я же сказал — ничего. Тот, что провернул все это дело, действовал очень умно. Ни одной зацепки. И все равно это убийство.

— Вы подозреваете кого-то конкретно?

— Тот, кто выгадывает, автоматически попадает под подозрение.

— Вы имеете в виду жену?

— Да, я имею в виду жену.

— Но ведь ее даже не было в поезде.

— Тогда был кто-то другой.

— И вы догадываетесь кто?

— Понятия не имею.

— И это все?

— Я же сказал, ни одной конкретной зацепки. Ничего, кроме этих таблиц и моего предчувствия, называйте его чутьем, шестым чувством, опытом, как угодно. Ловкая работа, чистая. Но никак не несчастный случай и не самоубийство.

— Тогда что же нам делать?

— Не знаю. Дайте подумать минуту.

Он думал полчаса. Мы с Нортоном сидели тут же и курили. Немного погодя Кейес забарабанил ладонью по столу. Было ясно — он что-то придумал.

— Мистер Нортон…

— Да, Кейес?

— Вам остается одно. Это против правил, и в любом другом случае я бы возражал, но только не сейчас. Тут есть пара моментов, которые подсказывают мне, что человек, провернувший это дело, рассчитывал именно на существующую для таких случаев практику. А что обычно происходит в подобных ситуациях? Обычно мы ждем, пока клиент придет к нам сам и предъявит свои претензии первым. Так вот, я советую поступить иначе. Я советую немедленно, если возможно, прямо сегодня, а если не сегодня, то в день слушания дела подать на жену Недлингера жалобу. И заявить, что она подозревается в убийстве. Нанести ей удар, внезапный и сокрушительный. Я советую потребовать немедленного ее ареста и содержания под стражей на все сорок восемь часов, допускаемые в таких случаях по закону. Я советую припереть ее к стенке, давить и жать на нее, припугнуть с помощью тех деталей, которые раскопала полиция. Самое главное — изолировать ее от сообщника или сообщницы, кто бы он или она ни были. Надо воспользоваться их замешательством, помешать им обсуждать дальнейшие шаги. Сделайте так и попомните мои слова — вы обнаружите поразительные вещи!

— Но на каком основании?

— Да ни на каком.

— Но, Кейес, это невозможно. Допустим, мы так ничего и не узнаем. Будем на нее давить и все равно ничего не получим. Допустим, это все же несчастный случай. Тогда в какое положение мы попадем? Господи Боже мой, да она возбудит против нас гражданское дело, и судья присудит ей все до последнего никеля. И я далеко не уверен, что дело кончится гражданским иском. Может потянуть и на уголовный. И что тогда? Наш среднегодовой бюджет составляет порядка ста тысяч долларов. Мы объявляем себя поборниками интересов вдов и сирот. Людьми, действующими с самыми добрыми намерениями. И что же? Получится, мы готовы обвинить невинную женщину в убийстве только ради того, чтобы не платить ей законно причитающихся денег?

— Это незаконные деньги.

— Законные, пока мы не докажем обратного.

— Хорошо. Ваши рассуждения, конечно, верны… Я же говорю, это против правил. Но позвольте мне также заметить, мистер Нортон, и заявить со всей ответственностью: тот, кто все придумал и провернул, — далеко не дурак. Он или она, а может, сразу двое или трое, не знаю, сколько их там, прекрасно понимали, что делают. И их не вывести на чистую воду, если сидеть вот так, сложа руки, и ждать подсказок. Они позаботились о том, чтобы подсказок не было… Их не будет. Единственный способ припереть их к стенке — самим сделать первый шаг. И пусть будет драчка, скандал, что угодно, но взять их врасплох — единственная возможность чего-то добиться. Не гарантирую, что сработает. Но может сработать, уверен.

— Но, Кейес, мы не можем себе этого позволить.

— Почему нет?

— Кейес, мы уже проходили этот урок миллион раз, каждая страховая компания проходила. У нас выработалась определенная практика. Против нее идти нельзя. Это дело полиции. Мы можем, конечно, пойти навстречу полиции, помочь ей, если найдем чем. Если вдруг нападем на какую-то интересную информацию, то передадим полиции. Если возникнут какие-то подозрения, можем поделиться с ней. Мы имеем право предпринять любой разрешенный законом шаг, все, что угодно, но не это…

Он замолчал. Кейес подождал немного, но продолжения так и не дождался.

— А что здесь противозаконного, мистер Нортон?

— Ничего. Это вполне законно, но неправильно. Мы сразу попадем под обстрел. Мы останемся безоружными, беззащитными, если ошибемся. В жизни ничего подобного не слышал! Это тактически неверно, я имею в виду.

— Зато стратегически верно.

— У нас своя стратегия. Стратегия древняя, выработанная десятилетиями, и против нее не попрешь. А если действительно самоубийство? Тогда в удобный для нас момент мы получаем подтверждение нашим подозрениям и таким образом себя обезопасим. И дело миссис Недлингер доказывать, что это не так. Вот что я хочу подчеркнуть. И поверьте мне, сидя на бочке с динамитом, я вовсе не хочу попадать в положение, когда нам придется взять всю тяжесть доказательств на себя.

— Так значит, вы не собираетесь предпринимать против нее никаких действий?

— Пока нет, Кейес, пока нет. Может, чуть позже. Не знаю. Но пока есть возможность придерживаться нашей обычной политики, я не собираюсь вести себя иначе.

— Но ваш отец…

— Он поступил бы точно так же. Я как раз о нем подумал.

— Нет, он поступил бы иначе. Старина Нортон использовал бы этот шанс.

— Но, в конце концов, я же — не он.

— Дело ваше…

На слушание в суд я не пошел. Нортон и Кейес не пошли тоже. Ни одна страховая компания не захочет дать знать суду, что покойный был застрахован. Но мы послали туда двух следователей, вернее, соглядатаев, которые внешне ничем не отличались от остальной публики и сидели вместе с газетчиками. От них мы и узнали, что произошло. Свидетели, все до единого, выступили со своими показаниями и идентифицировали тело: Филлис, оба кондуктора, носильщик, проводник, два пассажира, полиция и этот тип по фамилии Джексон, который все твердил, что я пытался избавиться от него. Суд вынес следующее заключение: «…вышеупомянутый Герберт С. Недлингер погиб в результате перелома шейных позвонков вследствие падения с поезда около десяти часов вечера третьего июня, причем падение произошло при неизвестных суду обстоятельствах». Нортона это удивило. Он ожидал, что вердиктом будет самоубийство. Меня же — нисколько. Самый главный свидетель не проронил на суде ни слова: я еще задолго до всей этой истории крепко-накрепко вбил в голову Филлис, что он должен там присутствовать, поскольку ожидал, что всплывет вопрос о самоубийстве. Этим главным свидетелем был священник, которого она попросила сопровождать ее, чтобы заодно обсудить все детали по организации похорон. А когда суд видит, что на повестке дня похороны в освященной могиле, то вне зависимости от того, глотнул ли покойник яду, перерезал себе глотку или сиганул с пирса, наверняка будет вынесено заключение: «…при неизвестных суду обстоятельствах».

* * *

Выслушав соглядатаев, Нортон, Кейес и я снова удалились на совещание, на этот раз — в кабинет Нортона. Было около шести. Кейес пребывал в самом кислом расположении духа. Нортон же, разумеется, был огорчен, однако пытался сделать вид, что поступил он тем не менее правильно.

— Ну, Кейес, хуже не бывает?

— И быть не может.

— Что теперь?

— Теперь? Идем проторенной дорожкой — устроим ей засаду. Я откажу ей в выплате по иску на том основании, что несчастный случай не доказан, и заставлю ее подать на нас в суд. А там посмотрим.

— Ничего у вас не выйдет. Дело швах.

— Знаю, что швах. Но поступлю именно так.

— А почему именно теперь?

— Я еще раз переговорил с полицией. Сказал, что мы подозреваем убийство. Они тоже сначала подозревали, но затем передумали. Обмозговали все хорошенько и решили, что нет. У них, Кейес, тоже есть справочники и таблицы. Они знают, как совершаются убийства. Какими способами. И сроду не слыхали, чтобы кто-то убил или пытался убить человека, выбросив его из хвостового вагона медленно идущего поезда. Словом, точь-в-точь повторили ваши слова. Как может убийца быть уверен, что сброшенный человек погибнет? А вдруг не погибнет, а только ушибется, что тогда? Нет, они твердо уверены в несчастном случае. Странный, дурацкий, но все же случай, и не более того.

— А они допросили всех, кто был в поезде? Не нашелся ли там хоть один человек, знакомый с женой Недлингера? Господи, мистер Нортон, только не говорите мне, что они не проверили и этот вариант. В поезде должен был быть кто-то. Это я вам точно говорю.

— Они пошли еще дальше. Они допросили проводника открытой платформы. Его место на узкой скамейке в тамбуре, прямо у двери. И он абсолютно уверен — никого, кроме Недлингера, там не было. Потому что, если бы кто-то проходил, ему бы пришлось посторониться. Он помнит, как вышел Джексон минут через десять после того, как тронулся поезд. Он помнит, как мимо него проходил инвалид на костылях. Он помнит, как Джексон вернулся с портфелем и как он вернулся второй раз. Джексон не сразу сообщил об исчезновении пассажира. Он решил, что Недлингер пошел в туалет или куда-нибудь еще, и только около полуночи, уже собираясь лечь спать, он сказал об этом проводнику, так как у него остался портфель, в котором, как он думал, находится билет Недлингера. Минут через пять в Санта-Барбаре проводник получил телеграмму от начальника парковых путей в Лос-Анджелесе и уже только тогда конфисковал багаж Недлингера и начал записывать имена свидетелей. Там никого не было. Бедолага свалился с платформы, вот и все. Мы проиграли. Это несчастный случай.

— Если несчастный случай, почему тогда вы отказываетесь ей платить?

— Погодите минутку. Я рассказал, что думаю. И что думает полиция. Но есть целый ряд деталей, говорящих в пользу самоубийства.

— Ни одной.

— Достаточно, Кейес. Достаточно для того, чтобы направить дело в суд, и пусть решают. Возможно, я ошибаюсь. Полиция тоже может ошибаться. И до начала слушания дела нам надо собрать как можно больше фактов. Вот такой у меня план. Пусть суд решает, и, если решит, я уплачу ей с радостью. Но так просто дарить эти денежки я не собираюсь.

— Все, конечно, правильно, если подозревать самоубийство.

— Там видно будет. Посмотрим.

— Что ж, посмотрим.

* * *

Я последовал за Кейесом в его кабинет. Он включил свет.

— Он посмотрит!.. Я вел слишком много дел, Хафф. И вот когда провернешь их миллион, то чувствуешь, сам не можешь объяснить почему, но чувствуешь… Это убийство… Ну допросили они проводника, ладно. Никто из вагона не выходил. А может, кто-то заскочил туда снаружи, как знать? Откуда они могут знать?

Он замолк, взглянул на меня и начал рычать и чертыхаться, как полоумный.

— Я же говорил вам! Я же говорил, надо было сразу припереть ее к стенке! Арестовать, не дожидаясь этого идиотского слушания! Я же говорил!..

— У тебя есть версия? — Сердце мое бешено билось.

— Не было его в поезде! Сроду не было! — Он орал и бил кулаком по столу. — Он не садился в этот треклятый поезд! Кто-то взял его костыли и сел вместо него. И конечно, этому выродку надо было избавиться от Джексона! Ведь его не должны были видеть живым, после того как проехали место, где подложили тело. А теперь против нас эти идиотские опознания, данные под присягой…

— Эти… что? — Я понимал, что он имеет в виду. Я рассчитывал на опознание с самого начала и именно поэтому принял все меры, чтобы никто из присутствующих в поезде не мог меня как следует разглядеть. Я все рассчитал — костыли, повязка на ноге, очки, сигара плюс немного воображения.

— Да все эти свидетели на слушании дела. Скажи, ну разве могли они разглядеть толком того человека? Сколько они его видели? Всего несколько секунд, в темноте, три-четыре дня назад. И вот инспектор поднимает над покойным простыню, вдова говорит: «Да, это он». И конечно же, все они твердят вслед за ней, как попугаи: «Он, он…» А мы-то идиоты!.. Если бы Нортон как следует поприжал ее, опознание и все прочее можно было опротестовать! Полиция не дремала бы, и мы могли найти выход. Но теперь!.. И он еще собирается направить дело в суд и оспорить иск! Попробуй теперь оспорить опознание. Это невозможно. Да любой законник распнет свидетелей на кресте, если они вдруг изменят свои показания. Вот к чему приводят консерватизм и косность, все это осторожничание! А еще ссылается на своего папашу… Помяни мое слово, Хафф, да Старина Нортон уже давно бы выбил из этой бабы признание. Он отдал бы ее под суд, и этой стерве уже светило бы пожизненное в Фолсоме. А мы? В каком положении оказались мы? Дело решенное, мы его проиграли… Мы его проиграли… И вот что еще я тебе скажу, Хафф. Тип, провернувший такое дельце, на этом не остановится. Он разорит нашу компанию, помяни мое слово. Следующего удара мы просто не переживем. Господи ты Боже мой! Потерять пятьдесят кусков, и все из-за тупости, полного и абсолютного идиотизма!

В глазах у меня зарябило. Он завел свою шарманку снова, высказав на этот раз предположение, как и каким именно образом убрали Недлингера. Он сказал, что убийцу, кем бы он там ни был, наверняка ждала машина в Бербанке и что он соскочил с поезда именно там. Что она уже ждала его, и они отправились в двух разных машинах, в одной из которых находился труп, к определенному месту, где уложили труп на рельсы. По его расчетам, ей вполне хватало времени добраться до Бербанка, а затем вернуться домой и даже еще успеть купить по дороге мороженое. В аптеке она появилась в десять двадцать. Он даже это проверил. Он ошибался только в одном — в способе, но вообще настолько был близок к истине в своих рассуждениях, что губы у меня онемели, и я долго не мог выговорить ни слова. Так крепко я сжимал их, чтоб не вскрикнуть…

— Ясно, Кейес. Ну и что же вы собираетесь предпринять?

— Так… Нортон собирается выманить ее из норки, дать ей возможность предъявить иск. Это меня устраивает. Он хочет покопаться в прошлом покойного, узнать, что привело его к самоубийству. Это меня тоже устраивает. Я же собираюсь вплотную заняться вдовой. Следить за каждым ее шагом, каждым движением. Я хочу знать про нее как можно больше. Рано или поздно, Хафф, этот парень объявится. Они должны встретиться. И как только я узнаю, кто он, держись!.. А она пусть себе подает в суд. И как только предстанет перед ним в качестве свидетеля, будь уверен, Хафф, я заставлю Нортона скушать все это до крошки. И он ответит за каждое свое слово, и полиция тоже. О нет, я так просто не сдамся!

* * *

Он держал меня на крючке, я понимал это. Стоит Филлис сорваться во время свидетельских показаний, потерять голову, и все может окончиться бог знает чем. А если она не подаст в суд, выйдет еще хуже. Ее отказ от денег будет выглядеть сверхподозрительно. Даже полиция насторожится. Я боялся звонить ей, ведь ее телефон наверняка прослушивается. В ту ночь я занимался тем же, что и предшествующие две, — пытался напиться. Я осушил целую кварту коньяка но без должного эффекта. Ноги стали ватными, в ушах звенело, а глаза по-прежнему сверлили тьму, и мысль работала непрестанно в поисках выхода. Что делать?.. Я не знал. Я не мог спать, не мог есть. Я даже не мог напиться.

Филлис позвонила на следующий день. Вечером, вскоре после обеда, как только ушел филиппинец. Какую-то долю секунды я даже не решался снять трубку, хотя понимал, что надо.

— Уолтер?

— Да. Ты где? Дома?

— В аптеке.

— Ага, уже лучше. Какие новости?

— Лола ведет себя так странно, я даже не хочу звонить из дому. Приехала сюда, на бульвар.

— А что с Лолой?

— Истерика, наверное. Нервный срыв. Смерть отца сильно на нее подействовала.

— Может, дело не только в этом?

— Да нет, не думаю.

— Ладно. Давай выкладывай все, и побыстрей. Что происходит?

— Много чего. Я боялась звонить. Не могла выбраться из дому до похорон и…

— Похороны были сегодня?

— Да. После слушания дела.

— Что еще?

— Завтра должны вскрывать сейф мужа. В присутствии адвоката. Говорят, так положено. На случай, если возникнут споры о наследстве.

— Все правильно. Полис там?

— Да. Положила неделю назад.

— Что ж, пока все идет по плану. Где это будет, в конторе твоего адвоката?

— Да.

— Тогда отправляйся туда. Там будет еще налоговый инспектор. Ему положено присутствовать. Они найдут полис, и ты передашь его адвокату. Попроси предъявить от твоего имени иск. Это самое главное, остальное потом.

— Предъявить иск?

— Да. Погоди минутку, Филлис. Тут есть одна деталь, но только не говори адвокату, во всяком случае пока. Они не собираются платить…

— Что?!

— Не собираются платить.

— Но ведь они должны!

— Они считают, совершено самоубийство. Ждут, что ты подашь в суд. И пока суд не вынесет решение, не заплатят. Только ты сейчас ничего не говори адвокату, он сам потом узнает. Пусть подает в суд, а ты ему не перечь. Придется немного ему заплатить, зато это наш единственный шанс. И еще одно, Филлис…

— Да?

— Мы не можем больше встречаться.

— Но я хочу тебя видеть!

— Мы не должны встречаться. Они считают, что это самоубийство, но все равно будут настороже. И если засекут, что мы встречаемся, докопаются до истины. Так быстро, и опомниться не успеешь! Станут ходить за тобой по пятам, следить и вынюхивать, поэтому не только видеться, но и звонить мне не надо, только в самом пожарном случае. Да и то не из дому, а из аптеки. Причем не из одной и той же все время. Поняла?

— Господи! Да ты, похоже, напуган до смерти!

— Напуган. И даже очень. Им известно больше, чем ты думаешь.

— Значит, мы действительно в опасном положении?

— Надеюсь, что нет. Но надо соблюдать крайнюю осторожность…

— Тогда, может, мне не подавать в суд?

— Наоборот, ты должна подать. Иначе нам крышка.

— О-о… Да… Хорошо. Понимаю.

— Подавай. Но смотри, будешь говорить с адвокатом, взвешивай каждое слово. Не ляпни лишнего.

— Хорошо… Ты меня не разлюбил?

— Конечно, нет. Ты же знаешь.

— Ты обо мне думаешь? Все время?

— Все время.

— Ну а еще какие новости?

— Вроде бы никаких. У тебя все?

— Да, думаю, да.

— Тогда давай прощаться. А то вдруг еще кто-нибудь ко мне зайдет.

— Ты так говоришь, словно хочешь от меня отделаться.

— Нет, просто здравый смысл.

— Ну ладно. Сколько это еще продлится?

— Не знаю. Возможно, долго.

— Умираю, до чего хочу видеть тебя!

— Я тоже. Но мы должны быть осторожны.

— Что ж, тогда пока?

— Пока.

Я повесил трубку. Люблю я ее, как же, как кролик любит змею. Этой ночью я сделал то, чего еще никогда в жизни не делал. Я молился.

## Глава 9


Примерно через неделю после этого Нетти влетела ко мне в кабинет и быстро захлопнула за собой дверь.

— Там опять мисс Недлингер. Хочет вас видеть, мистер Хафф.

— Задержи ее на минутку. Мне надо сделать звонок.

Она вышла. Я позвонил. По какому-то совершенно необязательному делу. Просто нужно было время, чтобы взять себя в руки. Я позвонил домой и спросил филиппинца, не звонил ли мне кто. Он сказал, что нет. Тогда я попросил Нетти впустить Лолу.

Да, она сильно изменилась с того последнего раза, что я ее видел. Тогда она была ребенком. Сейчас передо мной стояла женщина. Возможно, так казалось из-за черного платья, но и по лицу было видно, что пережила она немало. Я чувствовал себя последним подлецом, но тем не менее пожал ей руку, усадил, спросил, как поживает миссис Недлингер. Она сказала, что хорошо, невзирая на все печальные обстоятельства. А я сказал, что это просто ужасно и что я был просто потрясен, узнав обо всем.

— А как мистер Сачетти?

— Давайте не будем говорить о мистере Сачетти.

— Мне казалось, вы друзья.

— Я не хочу говорить о нем.

— Простите…

Она встала, подошла к окну, снова села.

— Мистер Хафф, вы когда-то оказали мне одну услугу. И мне показалось, вы хорошо ко мне относитесь.

— Так оно и есть.

— И с тех пор я считаю вас своим другом. Поэтому и пришла… Я хочу поговорить с вами… как с другом.

— Конечно, конечно. Я рад.

— Но только как с другом, мистер Хафф. А не с агентом, занятым страховым бизнесом. И разговор должен быть строго конфиденциальным. Только между нами, мистер Хафф. Договорились?

— Конечно.

— Ох, совсем забыла, я же могу называть вас Уолтер…

— А я вас — Лола…

— Странно, но мне почему-то так легко с вами…

— Валяйте, выкладывайте, что случилось.

— Это об отце.

— Слушаю.

— Вернее, о его смерти. Я чувствую — здесь что-то не так. Что-то за этим кроется.

— Не вполне понимаю вас, Лола. Что кроется?

— Я и сама не понимаю что. Просто чувствую…

— Вы были в суде?

— Да.

— Там один или два человека, а потом еще несколько говорили с нами и высказали предположение, что ваш отец… возможно, покончил с собой. Вы это имеете в виду?

— Нет, Уолтер, не это.

— Тогда что же?

— Не знаю. Не могу заставить себя сказать. Слишком страшно. Но эти мысли… они приходят мне в голову не в первый раз. Я измучилась от подозрений, от того, что мне кажется, за этим стоит нечто большее… чем думают все.

— Я вас не понимаю…

— Моя мать… Когда она умерла… С ней было то же самое…

Я ждал. Она судорожно сглотнула, помолчала. Мне показалось, она вообще раздумала говорить, но потом вдруг решилась и продолжила:

— Уолтер, у моей мамы были больные легкие. Специально для нее купили маленький коттедж в Лейк Арроухеде. И вот однажды в середине зимы мама поехала туда со своей близкой подругой на уик-энд. Как раз в разгар спортивного зимнего сезона, когда там полно людей, и вдруг она прислала отцу телеграмму, что хочет задержаться на всю неделю вместе с той женщиной. Ну, он ничего такого не подумал, послал ей телеграфом немного денег и написал — пусть живет там сколько хочет, если это полезно для здоровья. В среду на той же неделе мама заболела воспалением легких. В пятницу ей стало совсем плохо. Ее подруга пешком прошла по заваленному снегом лесу двенадцать миль, чтобы вызвать врача, — наш домик находился далеко от гостиниц и мотелей, на другой стороне озера, его надо обходить. Она пришла в гостиницу в таком состоянии, что ее пришлось положить в больницу. Врач тут же отправился к маме, но когда пришел, увидел, что она умирает. Она прожила каких-то полчаса…

— Так…

— И знаете, кто была ее лучшая подруга?

Я знал. Я сразу это понял, и по спине у меня побежали мурашки.

— Нет.

— Филлис…

— Ну и?..

— Скажите, что могли делать две женщины в заброшенном домике в такой холод, в самый разгар зимы? Почему они не остановились в гостинице, как остальные приезжие? Почему моя мама не позвонила, а прислала телеграмму?

— Вы хотите сказать, не она ее посылала?

— Не знаю, я ничего не знаю. Только уж очень странно все выглядит. Зачем понадобилось Филлис проделывать такой длинный путь? Неужели она не могла зайти куда-нибудь и позвонить? Почему она не взяла лыжи и не попробовала пересечь озеро напрямик, ведь это заняло бы полчаса? Она прекрасно бегает на лыжах. Зачем понадобилось идти три часа пешком? Почему она не торопилась привести врача?

— Погодите минутку, Лола. Что ваша мать сказала врачу, когда он…

— Ничего. Она была в горячке, без сознания. И потом, через пять минут врач начал давать ей кислород и…

— Так, погодите, Лола. Как бы там ни было, врач есть врач, и если у нее действительно было воспаление легких…

— Да, конечно, врач есть врач, но вы не знаете Филлис. А я вам могу кое-что рассказать. Во-первых, она медсестра. Считалась одной из лучших медсестер Лос-Анджелеса. Именно так она познакомилась с мамой, когда маме стало совсем плохо и ее поместили в больницу. Она медсестра и специализировалась как раз на легочных заболеваниях. Ей не хуже, чем любому врачу, известно, когда наступает кризис, все по минутам. И еще она знала, как вызвать воспаление легких.

— Что вы хотите сказать?

— Думаете, Филлис не могла выставить мою мать на всю ночь на холод и продержать там, пока она не замерзнет до смерти? Вы думаете, Филлис на это не способна? Вы думаете, она и вправду такая вот милая, нежная, добрая овечка, какой кажется? Отец тоже так думал… Он считал, как это мужественно и благородно с ее стороны проделать весь долгий путь, чтобы спасти жизнь подруги… Года не прошло, и он на ней женился. Но я думаю иначе. Потому, что… знаю ее. Я начала подозревать ее сразу же… как только услыхала о смерти мамы. И теперь тоже…

— Ну и что, вы считаете, я должен делать?

— Пока ничего. Просто выслушать меня.

— Но все, что вы говорите… Эти обвинения, причем нешуточные… Вы намекаете на возможность… Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать?

— Да, именно это я и хочу сказать. Именно это.

— Но, насколько мне известно, ее не было с вашим отцом, когда случилось несчастье.

— Ее и с мамой не было тогда. И все равно — ее рук дело.

— Мне надо хорошенько подумать. Дайте мне время.

— Конечно.

— Вы сегодня немного взволнованны…

— Я еще не все вам сказала.

— Что же еще?

— Не могу. Не в силах… говорить об этом. Не хочется верить, что такое возможно. Ладно… Не обращайте внимания. Простите меня, Уолтер, что ворвалась к вам со своими разговорами. Но я так несчастна…

— Кому-нибудь, кроме меня, вы говорили?

— Нет, никому.

— Не сейчас, а тогда о вашей матери?

— Нет, никому. Ни слова.

— Я бы на вашем месте тоже не сказал. Особенно… мачехе.

— Я даже дома теперь не живу.

— Вот как?

— Сняла маленькую квартирку. В Голливуде. У меня есть деньги. Небольшая, правда, сумма. Наследство от мамы. Не могу больше жить с Филлис. Не в силах…

— О-о…

— Можно, я еще как-нибудь зайду?

— Да, да, конечно. Я дам вам знать, когда удобней прийти. Оставьте телефон.

Наверное, полдня я размышлял, стоит ли говорить об этом Кейесу. Я понимал, что должен сказать, что это в моих же интересах и позволит хоть как-то себя обезопасить. В суде такие показания не стоят ни гроша. Они и слушать ее не станут, потому что одновременно человека можно судить только за одно преступление, а не за то, что он совершил, вернее, мог совершить чуть ли не три года назад. Однако, если Кейес вдруг обнаружит, что я узнал о прошлом от Лолы и молчал, это чревато серьезными неприятностями. Но я не мог заставить себя сказать ему. И не мог придумать никакого существенного оправдания, кроме разве того, что дал девушке слово молчать.

Около четырех Кейес зашел ко мне и притворил за собой дверь.

— Знаешь, Хафф, а он объявился!

— Кто?

— Убийца Недлингера.

— Что?!

— Он ей постоянно звонит. По пять раз на неделе.

— Кто он?

— Не важно. Но это тот, кого мы ищем. Теперь увидишь, как я возьму его в оборот.

* * *

Вечером я вернулся в контору под предлогом сверхурочной работы. Дождавшись восьми, когда Джой Пит завершает обход нашего этажа, я вошел в комнату Кейеса. Попробовал выдвинуть ящик письменного стола. Он был заперт. Попробовал шкаф с выдвижными металлическими ящиками, где хранилась его картотека, — тоже заперто. Попробовал подобрать ключи из тех, что были в моем распоряжении. Они не подошли. Я уже готов был сдаться, как вдруг заметил диктофон. Я знал, он иногда пользовался этой штуковиной. Снял чехол. Диск был на месте. Записан примерно на три четверти. Спустился, проверил — Джой Пит торчал внизу. Снова поднялся к Кейесу, надел наушники и включил диктофон. Сперва шла разная чепуха — письма клиентам, инструкции следователя по делу о поджоге, предупреждение клерку об увольнении. А потом вдруг это:

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

мистеру Нортону

по делу агента Уолтера Хаффа.

Секретно — досье Недлингера.

По поводу вашего предложения взять агента Хаффа под наблюдение в связи с делом Недлингера могу заявить, что категорически с вами не согласен. Естественно, в данном случае, равно как во всех других подобных случаях, агент автоматически попадает под подозрение. Я не пренебрег возможностью принять определенные меры по проверке Хаффа. Все его утверждения полностью совпадают с фактами, а также документами, имеющимися у нас, и с документами, найденными у покойного. Я даже проверил, не поставив его в известность, где находился он в ночь, когда было совершено преступление. Выяснилось, что весь вечер и всю ночь он был дома. Я расцениваю это как алиби. Человека с его опытом наверняка может насторожить и оскорбить слежка, и в таком случае мы можем потерять весьма полезного в расследовании столь сложного дела сотрудника. Кроме того, позволю себе заметить, что послужной список этого агента абсолютно безупречен и не позволяет заподозрить его в каком-либо мошенничестве. Со всей настойчивостью рекомендую отказаться от этой затеи.

С уважением…

Я выключил диктофон, затем включил снова. Настроение резко изменилось. У меня не только отлегло от сердца, но почему-то стало даже весело.

Снова пошла какая-то ерунда, а потом вдруг:

СЕКРЕТНО — ДОСЬЕ НЕДЛИНГЕРА.

Резюме — устные доклады наблюдателей на конец недели. От 17 июня сего года.

Лола Недлингер ушла из дому 8 июня, поселилась в двухкомнатной квартире в Лайс Арме, Юкка-стрит. Считаю, наблюдение можно прекратить.

Вдова не выходила из дому до 8 июня, затем выехала на автомобиле, останавливалась у аптеки, откуда сделала телефонный звонок; в течение последних двух дней выезжала, останавливалась и заходила в супермаркеты и магазины готового платья.

Вечером 11 июня некий неизвестный мужчина заходил в дом. Пробыл с восьми тридцати пяти до одиннадцати сорока восьми. Описание: высокий, темноволосый, возраст 26–27. Визиты повторялись: 12, 13, 14 и 16 июня. В первый же вечер за ним установлена слежка.

Личность установлена — Бенджамино Сачетти, Лилак-Корт, авеню Норт Ла Бри.

Я не хотел, чтобы Лола приходила ко мне в контору. Но, узнав, что она вычеркнута из списка подозреваемых и что между нею и Сачетти не выявлено никакой связи, решил пригласить ее куда-нибудь. Позвонил и спросил, не хочет ли она со мной пообедать. Она восторженно ответила, что это предел ее мечтаний. Я отвез ее в Санта-Монику, в ресторан «Мирамар», объяснив, что всегда приятно есть и смотреть на океан. Но истинной причиной было совсем другое — я не хотел, чтобы нас видели вместе в городе, где на каждом шагу можно наткнуться на знакомого.

Во время обеда мы болтали. Я выслушал целую повесть: сперва — как она ходила в школу, потом — почему не поступила в колледж и далее в том же духе. В целом разговор был сумбурный и несколько взвинченный, да это и понятно — оба мы находились под определенным стрессом, что, впрочем, не мешало нам отлично понимать друг друга. Верно она тогда сказала — нам было легко вдвоем. Я ни разу не упомянул о нашем последнем разговоре, и только когда мы сели в машину, чтобы прокатиться по набережной вдоль океана, сказал:

— Я долго думал над тем, о чем вы тогда рассказали.

— Можно, я еще скажу?

— Валяйте.

— Так вот, я тоже думала. Обдумала все хорошенько и решила, что была не права. Знаете, всегда так бывает, когда очень любишь человека, а потом вдруг теряешь его. Так и тянет обвинить кого-нибудь третьего. Особенно того, кто вам неприятен. Я не люблю Филлис. Наверное, это отчасти ревность. Я очень любила маму… Папу тоже, разве что самую капельку меньше. А потом вдруг он женился на Филлис. Не знаю, мне показалось, что это противоестественно, что этого не должно быть. И потом-потом все эти мысли, все мои подозрения, когда мама умерла. Они превратились в уверенность, когда он женился на Филлис. Я еще подумала — вот ради чего она убила маму. А когда погиб отец… уверилась вдвойне. Но какие у меня факты? Никаких. С этим нелегко смириться, но приходится. И я отказалась от этих мыслей и сейчас хочу, чтобы и вы тоже забыли все, что я вам тогда наговорила.

— Что ж, я по-своему рад.

— Вы, наверное, очень низкого теперь обо мне мнения.

— Вовсе нет. Я все обдумал. Очень тщательно. Тщательно еще и потому, что для нашей компании это тоже важно. Но здесь нет ни одной зацепки. Только подозрения. И конечно, вы должны были хоть с кем-то ими поделиться.

— Я рассказала вам все как есть. Теперь мне кажется, я ошибалась.

— Наверное. Однако помните, Лола, то, что вы скажете полиции, если вам вообще придется с ней говорить, будет носить уже не частный характер. Смерть вашей матери, смерть отца — вам нечего добавить к тому, что они уже знают. Так есть ли смысл вообще с ними говорить?

— Да, я понимаю.

— На вашем месте я не стал бы делать никаких заявлений.

— Вы думаете… мне нечего им сказать?

— Уверен.

И мы поставили на этом точку. Но надо было выяснить еще насчет Сачетти, да так, чтобы она не догадалась, зачем и почему мне это надо.

— Скажите-ка мне лучше, что произошло между вами и Сачетти?

— Я же сказала: не хочу о нем говорить!

— Как вы с ним познакомились?

— Через Филлис.

— Филлис?..

— Да, его отец врач. Я уже, кажется, говорила, она работала медсестрой. Ну вот, он и заходил к ней по просьбе отца, хотел уговорить вступить в какую-то ассоциацию, но потом… потом он обратил внимание на меня… и перестал приходить к нам. А потом, когда Филлис узнала, что я с ним встречаюсь, она начала говорить моему отцу разные гадости о нем. И мне запретили с ним встречаться. Но я не послушалась. И все равно встречалась. Я понимала, за этим что-то кроется… Но так и не знала что, пока не…

— Ну а дальше? Пока — что?

— Не стоит больше говорить об этом. Не хочу. Я же признала, что была не права и…

— Пока — что?

— Пока не погиб отец. И тогда вдруг почему-то он потерял ко мне всякий интерес. Он…

— Ну?

— Он встречается с Филлис.

— И?..

— Разве трудно догадаться, о чем я подумала? Неужели обязательно заставлять меня говорить?.. Я подумала, может, они сделали это вместе… Я подумала, его встречи со мной были так, для отвода глаз. Ну не знаю, для чего еще, так мне, во всяком случае, показалось… Может, для того, чтобы иметь возможность видеться с ней и никто не заподозрил…

— Я думал, он был с тобой… в ту ночь.

— Должен был. В университете были танцы, и я пошла. Мы договорились встретиться там. Но он вдруг заболел. Прислал записку, что не сможет прийти. Тогда я села в автобус и поехала в кино. И никому ничего не сказала.

— Как это понимать — заболел?

— Он действительно простудился, я знаю. Сильно простудился. Но… пожалуйста… давайте не будем больше. Я хочу все забыть. Я не хочу, не желаю больше вспоминать! Пусть даже это правда. Хочет встречаться с Филлис — его дело. Мне все равно. И вам бы я не сказала, если бы мне не было все равно… Это… его дело. И нет причины подозревать его в чем-то только потому, что он с ней. Это непорядочно…

— Не стоит больше об этом.

В ту ночь я снова долго лежал без сна и пялился во тьму. Итак, я убил человека ради денег и женщины. Деньги мне не достались, женщина тоже. Женщина оказалась убийцей. Не только законченной убийцей. Она подло обманула меня. Использовала меня как орудие, чтобы заполучить другого мужчину, и имеет против меня достаточно улик, чтобы вздернуть на первом попавшемся суку так высоко, где и птицы не летают. И если он посвящен во все, они вздернут меня вдвоем. Я даже рассмеялся в темноте хриплым, истерическим смешком. А затем подумал о Лоле, о том, какая она милая и нежная и как ужасно я с ней поступил. Начал подсчитывать разницу в возрасте. Ей девятнадцать, мне тридцать четыре. Разница в пятнадцать лет. Потом подумал, если ей уже около двадцати, то разница всего четырнадцать лет. Внезапно я сел и включил свет. Я понял, что все это означает.

Я в нее влюбился.

## Глава 10


В довершение ко всему Филлис предъявила иск компании. Кейес отверг его на том основании, что несчастный случай не доказан. Тогда она подала в суд через адвоката, который вел обычно дела мужа. Она звонила мне раз пять, всегда из аптеки, и я давал ей советы. Меня начинало мутить уже при звуке ее голоса, но рисковать было нельзя. Я посоветовал ей приготовиться к тому, что они попытаются доказать не только самоубийство. Я не стал особенно распространяться на эту тему, пересказывать ей, что они там думают и делают, но вскользь дал понять: вопрос об убийстве наверняка будет затронут, и ей надо быть готовой к нему, когда она предстанет перед судом. Я специально не хотел слишком взвинчивать ее. А она словно забыла, чьих это рук дело, и искренне возмущалась тем, что компания затеяла какую-то грязную игру и не желает выплачивать причитающиеся ей по праву деньги сейчас же, немедленно. Это меня как нельзя более устраивало. Правда, такое поведение весьма своеобразно характеризует природу человека, в особенности женщины, но мне нужно было, чтобы она предстала перед судом именно в таком состоянии — искренне убежденная в своей правоте… И если она не сорвется и будет твердо стоять на своем, что бы там ни раскопал Кейес, она выиграет. Не может не выиграть, в этом я не сомневался.

* * *

Прошло около месяца, слушание дела было назначено на начало сентября. Все это время, раза по три-четыре на неделе, я встречался с Лолой. Я звонил ей домой, и мы ехали обедать, а потом просто катались. У нее была своя маленькая машина, но мы обычно ехали в моей. Я совершенно потерял голову. Возможно, свою роль сыграло и то, что я все время думал, как чудовищно поступил с ней и как ужасно будет, если она узнает. Но, наверное, дело не только в этом. Ее обаяние и прелесть, то, что нам было так легко и хорошо вместе, тоже сыграли свою роль. Я чувствовал, что счастлив с ней. И она тоже. Уверен. Я в таких вещах понимаю. И вот случилось это…

Мы сидели в машине на набережной, милях в трех от Санта-Моники, и смотрели, как восходит луна над океаном. Правда, глупо и романтично сидеть и смотреть, как восходит луна над Тихим океаном. Но тем не менее именно этим мы и занимались. Набережная в том месте проходит точно с востока на запад, и когда с левой стороны поднимается луна, это, доложу вам, зрелище. И вот, как только она поднялась из-за горизонта, Лола вложила свою руку в мою. Я легонько сжал ее пальцы, но она тут же выдернула руку:

— Я не должна так поступать.

— Почему?

— По многим причинам. Прежде всего это нечестно по отношению к тебе.

— Лично я не против.

— Я тебе нравлюсь, правда?

— Не то слово. Я от тебя без ума.

— Я тоже, Уолтер… Не знаю, что я без тебя делала бы, особенно последние недели. Только…

— Только что?

— Ты уверен, что хочешь знать? Не обидишься?

— Лучше уж знать, чем теряться в догадках.

— Все из-за Нино…

— Так…

— Мне кажется, он до сих пор очень много для меня значит и…

— Ты его видела?

— Нет.

— Тогда это пройдет. Давай я буду твоим врачом. Буду лечить тебя. И болезнь пройдет, гарантирую. Ты только дай мне немного времени, и я обещаю — все будет в порядке.

— Ты очень славный доктор. Только…

— Опять только?

— Я видела его…

— Нет, не думай, сейчас я говорю правду. Я с ним даже не говорила. Он не знает, что я его видела. Только…

— Ты прямо зациклилась на этих «только»!

— Уолтер…

Она волновалась все больше и очень старалась, чтоб я этого не заметил.

— Он этого не делал!

— Нет?

— Знаю, ты сейчас ужасно расстроишься, Уолтер. Но ничего не поделаешь. Ты имеешь право знать правду. Прошлой ночью я за ним следила. О, я и раньше следила за ним, много раз. Видно, совсем сошла с ума… Но только прошлой ночью мне впервые удалось подслушать, о чем они говорят. Они поехали в Лукаут, припарковались, и я тоже припарковалась неподалеку и шла за ними по пятам. О, как все ужасно! Он сказал, что влюбился в нее с первого взгляда, но понимал, что безнадежно… пока все не произошло. Но и это еще не конец. Они говорили о деньгах. Он потратил все, что ты ему дал, но так и не получил диплома. Только заплатил за диссертацию, а все остальное потратил на нее. И вот они обсуждали, где раздобыть еще денег. Ты слушаешь, Уолтер?

— Да.

— Если б они совершили это вместе, она должна была бы дать ему денег, ведь так?

— Да, наверное.

— Но они ни слова об этом не сказали. О том, что она собирается с ним поделиться. Сердце у меня так и застучало, когда я сообразила, что все это значит. А они все говорили и говорили… Наверное, целый час. О массе разных вещей. Но из того, что было сказано, я поняла — он здесь ни при чем, он вообще ничего не знает. Клянусь! Уолтер, ты понимаешь? Он здесь ни при чем!

Она так разволновалась, что пальцы ее впились в мою руку, как стальные. Я уже не слушал ее. Я понимал — за этим стоит что-то другое, другое, гораздо более важное, чем невиновность Нино.

— Я все же не понимаю, Лола. Я уже решил, ты отказалась от той идеи… ну, что вообще кто-то был в чем-то виноват…

— Нет, не отказалась. Никогда не отказывалась… Да, одно время я старалась отбросить эту мысль. Но только потому, что думала: здесь замешан он. А это было бы слишком страшно… В глубине души я не могла поверить, что он мог… Но я должна была убедиться, должна была точно знать! А теперь… о нет, Уолтер, я вовсе не отказываюсь от этой мысли. Она убила отца, не знаю как. Но это точно. Я чувствую. И теперь я накажу ее. Да, накажу, чего бы мне это ни стоило!

— Как?

— Она ведь подала на вашу компанию в суд, так? У нее хватило наглости пойти на такое. Прекрасно! Скажи там, в вашей компании, пусть не беспокоятся. Я приду и буду на суде рядом с тобой, Уолтер. Я подскажу, о чем надо ее спрашивать. Я расскажу им…

— Погоди, Лола, погоди минутку…

— Я расскажу все, что им надо знать. А я знаю больше, куда больше, чем я тебе говорила, Уолтер. Пусть спросят ее об одном случае, когда я зашла к ней в спальню и вдруг увидела ее в какой-то идиотской красной накидке из шелка, похожей на саван. Лицо у нее было сплошь залеплено белой пудрой и раскрашено красной помадой, а в руках она держала кинжал, и кроила перед зеркалом страшные рожи и… О да, я подскажу, пусть спросят ее об этом! И пусть еще спросят, почему за неделю до смерти папы она ездила на бульвар в магазин и приценивалась к черному платью. Она не подозревает, что я знаю. А я зашла в магазин ровно через пять минут после ее ухода. И продавщица как раз убирала платья. И еще сказала — вещи, конечно, замечательные, но только она не понимает, зачем сугубо траурные туалеты понадобились миссис Недлингер. Кстати, именно тогда я захотела, чтобы папа поехал в Пало-Альто. Хотела выяснить, что она затеяла, пока его не будет дома. Я им скажу…

— Обожди минутку, Лола. Ты не можешь этого сделать. Они… никогда не станут задавать ей такие вопросы и…

— Они не станут, так я задам! Встану перед судом и выскажу ей все прямо в лицо. И меня услышат. Ни судья, ни полицейские, никто меня не остановит! Я выбью из нее признание, пойду туда и выколочу! Я заставлю ее говорить. И никто меня не остановит!

## Глава 11


Не знаю, когда впервые мне пришло в голову убить Филлис. Может, уже в ту страшную ночь где-то в глубине подсознания я понимал, что должен убить ее, потому что мир слишком тесен для двух людей, раз им известно друг про друга такое. Но я точно помню, когда, где и как я решил убить ее. Сразу после той ночи, когда мы вместе с Лолой любовались восходом луны над океаном. Уж слишком страшила меня мысль о том, что Лола может выступить в суде и тогда Филлис расколется и скажет всю правду. Наверное, я так и не смог толком объяснить, какие чувства испытывал к Лоле. Ясно только, что совсем не такие, как к Филлис. Стоило мне увидеть Филлис, и меня всякий раз охватывало какое-то странное, нездоровое возбуждение. Совсем не то, что теперь. Когда я был с Лолой, в мою душу вселялись мир и покой, мы могли проехать целый час, не обмолвившись ни словом, а потом она бросала на меня взгляд, и по-прежнему в словах не было нужды. Я ненавидел себя за то, что натворил. Часто возникала мысль: если б я был твердо уверен, что она так и останется в неведении, тогда… тогда, может быть, я бы женился на ней, и позабыл обо всем этом кошмаре, и был бы счастлив до конца своих дней. А уверен я мог быть только в одном случае — только когда избавлюсь от того, кто знает. Судя по рассказу Лолы о Сачетти, знает обо мне только один человек — Филлис. А все остальное, что Лола говорила о своих намерениях, подсказывало действовать быстро, не дожидаясь, пока начнется суд.

Но и Сачетти я не собирался предоставить такую возможность — отнять у меня Лолу. Надо устроить так, чтобы он остался под подозрением. Полицию провести трудно. Лола же так никогда до конца и не будет уверена в его невиновности.

* * *

На следующий день, провернув кучу всяких текущих дел в конторе, я отослал помощника по какому-то поручению и взял папку Сачетти. Положил на стол. В папке хранился ключ от его машины. У нас было такое правило — каждого должника заставляли сдавать ключ от машины, он хранился вместе с распиской и прочими документами. Разумеется, Сачетти исключением не был. Ссуду он получил еще зимой. Я вынул ключ из конверта, во время ленча сходил в мастерскую и сделал копию. Вернувшись, я отослал клерка с новым поручением, положил оригинал в конверт, а папку убрал в шкаф. Итак, теперь у меня был ключ от его машины, и никто никогда не узнает, что я снимал с полки эту папку.

* * *

Теперь надо разыскать Филлис, но я боялся сам звонить. Я должен был дождаться ее звонка. Проторчал дома три вечера подряд, и наконец на четвертый день зазвонил телефон.

— Филлис, нам надо встретиться.

— Давно пора.

— Ты же знаешь, почему мы не могли. Теперь мы должны встретиться и обсудить кое-что связанное с судом. После него, думаю, бояться будет нечего.

— А разве нам можно встречаться? Ты же вроде говорил…

— Да, да, все так. Они за тобой следят. Но сегодня выяснилась одна вещь. Очень важная. Они сняли всех сыщиков, кроме одного, а он уходит с поста в одиннадцать.

— Ну и что?

— Но их же было трое, дежурили по очереди. А теперь, поскольку ничего подозрительного не замечено, полиция решила сократить расходы, оставили одного сыщика. Приходит днем, уходит в одиннадцать, если, конечно, ничего особенного не заметит. Как только уйдет, можно встретиться.

— Хорошо. Тогда подъезжай к дому…

— Нет, это рискованно. Но встретиться надо обязательно. Знаешь, давай так: завтра ночью около двенадцати постарайся незаметно выбраться из дома. Садись в машину. Если кто-то вдруг зайдет, постарайся спровадить гостя до одиннадцати. Потом везде выключи свет — пусть думают, что ты легла спать. И тогда топтун отвалит. И никаких подозрений у него не возникнет.

Говорил я все это на случай, если вдруг Сачетти заявится к ней завтра. Я хотел, чтобы он убрался восвояси и лег спать задолго до того, как я отправлюсь на встречу с Филлис. Все остальное было сплошное вранье. Я имею в виду сыщика. Надо было выманить ее на встречу, да так, чтобы она не нервничала и ничего не заподозрила. А сколько там хвостов за ней ходит — один, два, три или шесть — я не знал, да и знать не хотел. Даже к лучшему, если кто и ходит. Пусть попробуют угнаться за мной, когда обнаружат, что ее убрали… Придется тогда мистеру Сачетти объяснять и это.

— Выключишь свет в одиннадцать…

— Выключить свет, выгнать кошку на улицу и запереть дом.

— Да, именно. Так где тебя ждать?

— В Гриффит-парке. Это в двухстах ярдах от Лос-Фелиз, по Ривер-сайд. Буду ждать тебя в машине. Поездим и поговорим. Только не ставь машину на улице. Лучше под деревьями, там у моста есть маленькая полянка. Поставишь машину так, чтобы я могла ее увидеть, и выходи.

— Это между двумя улицами?

— Да. Давай ровно в двенадцать тридцать. Я постараюсь выехать минуты на две раньше, так что сиди в машине и жди. Долго ждать не придется.

— Значит, двенадцать тридцать, в двухстах ярдах вверх по Ривер-сайд? Да, и смотри не забудь запереть гараж, а то какой-нибудь прохожий заметит, что машины нет на месте.

— Я там буду, Уолтер.

— Да, и вот еще: мы с тобой так долго не виделись, я за это время купил новую машину. — Я назвал ей марку. — Маленький такой темно-синий пикап. Увидишь — не ошибешься.

— Синий пикап?

— Да.

— Смешно…

Я знал, почему ей смешно. Ведь в течение последнего месяца она раскатывала именно в синем пикапе, причем в том же самом, только об этой детали она не догадывалась.

— Да, я понимаю, смешно ездить в консервной банке, но, знаешь, большая машина требует слишком больших расходов. А тут подвернулась на выгодных условиях, я и купил.

— Самая смешная вещь, которую я слышала в своей жизни!..

— А что тут такого?

— Да ладно. Ничего. Значит, завтра в двенадцать тридцать?

— В двенадцать тридцать.

— Знаешь, я вообще-то тоже хотела тебе кое-что сказать, но… Подождем до завтра.

— Пока.

— Пока.

* * *

Повесив трубку, я взял газеты и принялся изучать развлекательную программу. В центре города был театр, где шло ночное шоу. Одно и то же представление всю неделю. То, что надо. Я поехал туда. Пришел я в одиннадцать тридцать и занял место на балконе, оттуда меня не было видно снизу. Я очень внимательно следил за всем, что происходит на сцене, особое внимание обращал на шутки, поскольку завтра это должно было составить часть моего алиби. В одном из последних номеров увидел знакомого актера. Он играл роль официанта. Когда-то я застраховал его жизнь на семь тысяч долларов, продав полис на смешанную страховку. Звали его Джек Кристолф. Что ж, тоже как нельзя более кстати. Я дождался конца представления и взглянул на часы — двенадцать сорок восемь.

* * *

На следующий день я позвонил Джеку Кристолфу. Мне сказали, что он на студии, и я перезвонил туда.

— Слыхал, ты сногсшибательно играешь в новой картине, как ее… «На языке револьверов»?

— Да, говорят, недурно. Ты видел?

— Нет, но мечтаю посмотреть. Где идет?

Он назвал пять кинотеатров. Все помнил наизусть.

— Обязательно пойду при первой же возможности. Слушай, старик, скажи, а как насчет небольшой страховочки? Надо же немножко позаботиться и о бабках, которые ты теперь заколачиваешь. Об их сохранности.

— Не знаю, право, не знаю… Хотя вообще-то мысль интересная… Да, ты знаешь, пожалуй…

— Тогда увидимся?

— Так… Всю эту неделю я занят. Здесь выступаю до пятницы, а потом думаю махнуть куда-нибудь на уик-энд. Устроить маленькую передышку. Но на следующей неделе — в любое время.

— А что у тебя вечерами? Если попозже?

— Что ж, пожалуй, можно договориться.

— Как насчет завтра?

— Сейчас еще не знаю. Слушай, позвони мне завтра, где-то в обед, ну, около семи. Тогда я точно буду знать. Если получится, буду страшно рад тебя видеть.

Вот почему сегодня вечером я собрался в кино смотреть эту картину, ведь завтра я должен был встретиться с актером. Нужно же будет сказать ему хоть пару приятных слов о его игре.

* * *

Часа в четыре я поехал в Гриффит-парк посмотреть и рассчитать все. Я выбрал место для моей машины и место для машины Сачетти. Совсем рядом, только площадка для моей машины располагалась ближе к тропе, по которой днем катаются на лошадях. Там, выше, она вьется по холмам, а здесь выходит прямо на автомобильную трассу. Парк, они называют это парками, на деле представлял собой смотровую площадку для обозрения Голливуда. Она располагалась высоко над ним и долиной Сан-Фернандо, и люди, проезжающие на автомобилях и катающиеся на лошадях, обозревают сверху окрестности. Пешеходы заглядывают сюда редко. Я собирался рассчитаться с ней именно здесь, а потом поехать вверх, по холмам. Доеду до одной из площадок, где останавливаются машины и люди любуются долиной, вольюсь в толпу, скажу что-нибудь насчет стоянки, в общем, завяжу разговор. Но долго стоять я там не собираюсь. Машина затем должна слететь с откоса, а я из нее выпрыгну. Выпрыгну и пойду по узкой тропинке к своей машине, потом поеду домой. Отсюда до того места, где я собираюсь столкнуть машину Сачетти вниз, мили две по шоссе, а по тропинке всего сто ярдов, потому что она проходит почти напрямую, а шоссе вьется по холмам. Через минуту после так называемой аварии я уже смоюсь, даже толпа не успеет собраться.

Я поехал вверх по холму и стал выбирать подходящее место. Совсем крошечная площадка, машин для двух, не больше, и то если они маленькие. На более просторных площадках каменные парапеты. А здесь нет. Я подошел к краю и глянул вниз. Да, футов двести по прямой и еще сто, если машина начнет кувыркаться. Я даже потренировался. Подъехал к краю, выключил скорость и распахнул дверцу. Отметил про себя, что дверцу, когда она сядет в машину, следует притворить неплотно, иначе не успею ее распахнуть. Конечно, есть шанс, что Филлис сумеет сориентироваться, выскочит из падающей машины и останется в живых, а потом донесет на меня. Есть шанс, что и я прыгну неудачно и полечу в пропасть вместе с ней. Что ж, прекрасно. В таких ситуациях риск неизбежен.

Я пообедал в одиночестве в рыбном ресторане в центре города. Официант меня знал. Я обменялся с ним какими-то дурацкими шутками. Но так, чтобы в голове у него отложилось — сегодня пятница. После обеда вернулся в контору и сказал Джою Питу, что должен еще поработать. Пробыл до десяти. Когда я выходил, он сидел внизу за своим столиком и читал детективный журнал.

— Что-то вы сегодня припозднились, мистер Хафф.

— Да. И все равно еще не закончил.

— Берете работу домой?

— Нет. Иду в кино. Есть такой актеришка — Джек Кристолф, я с ним завтра встречаюсь, и надо пойти посмотреть фильм, где он играет. А то еще обидится. Завтра времени на это нет. Вот и иду сегодня.

— Да, уж больно они себя любят, эти актеры!

Подъехав к кинотеатру, я вышел из машины, побродил по улицам до одиннадцати и зашел. На этот раз я купил билет в партер. Купил программку, сунул ее в карман, предварительно убедившись, что на ней проставлена дата. Надо было еще обменяться парой слов с контролершей, но так, чтобы она запомнила сегодняшний вечер и меня тоже. Я выбрал одну, стоявшую у дверей, не из тех, что ходят по проходам и рассаживают публику. Нужен свет, чтобы она меня как следует разглядела.

— Сеанс уже начался?

— Нет, только что закончился, сэр. Следующий в одиннадцать тридцать.

Я это знал. И потому специально явился раньше, в одиннадцать.

— Господи, как долго ждать… А что, Кристолф играет главную роль?

— Нет, он появляется только в конце, сэр.

— Выходит, ждать чуть ли не до часу, чтобы увидеть его физиономию?

— Завтра тоже идет, сэр, если вам не хочется ждать допоздна сегодня. А деньги вам вернут в кассе.

— Завтра? Так… завтра. Завтра у нас суббота, верно?

— Да, сэр.

— Нет, завтра никак не смогу. Придется смотреть сегодня.

Я выжал из ситуации максимум возможного. Теперь надо только заставить ее запомнить меня. Ночь была душная, и верхняя пуговка на ее форменном платье была расстегнута. Я протянул руку и застегнул ее. Так быстро, контролерша и опомниться не успела.

— Надо быть аккуратнее.

— Слушайте, вы что, так и прикажете стоять здесь и обливаться потом ради вашего удовольствия?!

И она снова расстегнула пуговку. Теперь меня наверняка запомнит. И я вошел в зал.

Девушка провела меня по проходу и усадила. Я тут же перешел в другую половину зала, посидел там с минуту, а затем выскользнул через боковой выход. Потом я, конечно, скажу, что оставался до конца фильма. А поздний свой визит в кинотеатр объясню разговором с Кристолфом. У меня был еще Джой Пит, этот чурбан тоже скажет свое слово. У меня была девушка-контролер. Конечно, я не смогу доказать, что оставался в зале до конца картины, но ведь абсолютных алиби не существует. Такое примет любой суд, оно куда убедительнее большинства прочих. По моему поведению в этот вечер вряд ли можно сделать вывод, что я шел на убийство.

Я сел в машину и отправился прямо в Гриффит-парк. В такое позднее время можно позволить себе и немного превысить скорость. Добравшись до места, взглянул на часы — одиннадцать двадцать четыре. Припарковался, выключил мотор, взял ключ. Потом пошел по Лос-Фелиз и оттуда — вниз, к Голливуд-бульвару. Расстояние примерно в полмили. Я отшагал его быстро и был на бульваре уже в одиннадцать тридцать пять. Там сел в трамвай и уже без пяти двенадцать вышел на Ла Бри. Пока расчет времени подтверждался идеально.

Я дошел до Лилак-Корт, где жил Сачетти. Это был квартал, застроенный маленькими однокомнатными домиками в два ряда, расходящихся от центральной площади. Максимальная квартирная плата — три доллара в неделю. Я зашел с улицы. Не хотел идти через парк, так как меня могли принять за какого-нибудь праздношатающегося бродягу. Зашел с улицы и прошел мимо бунгало Сачетти. Номер я знал. Одиннадцатый. Внутри горел свет. Значит, с этим о'кей. Пока все идет по плану.

Я прошел через всю улицу до автостоянки, находившейся немного на отшибе. Люди, живущие здесь, держали там свои машины. Если они у них имелись, конечно. Настоящая выставка подержанных, старых и просто разбитых колымаг, ну и, разумеется, в самом центре этой свалки находился его пикап. Я влез, вставил ключ в зажигание и тронулся с места. Откуда ни возьмись на площадку вдруг вынырнула машина. Я быстро отвернулся, чтобы водитель не успел разглядеть в свете фар моего лица, и выехал со стоянки. Доехал до Голливуд-бульвара. Было ровно двенадцать. Проверил бензобак. Почти полный.

Я не слишком торопился, но все равно приехал в Гриффит-парк в двенадцать восемнадцать. Немного проехал по Глендейл, потому что не хотел приезжать раньше чем на две-три минуты. Подумал о Сачетти и о том, как он собирается доказывать свое алиби. Которого у него, можно считать, нет. Худшее на свете алиби — это спать дома в своей постели, если только никто в это время не позвонит или не зайдет. Как он оправдается? Да никак. У него даже телефона нет.

Я пересек железнодорожное полотно, развернулся, проехал немного назад и вверх по Ривер-сайд, еще раз развернулся в сторону Лос-Фелиз и припарковался. Выключил мотор и фары. Было ровно двенадцать двадцать семь. Я обернулся и посмотрел сквозь заднее стекло. Моя машина стояла на месте, примерно в ста ярдах. Оглядел поляну. Ее машины видно не было. Еще не приехала.

Я снял часы. Минутная стрелка подползла к двенадцати тридцати. Значит, она не приехала… я сунул часы в карман. Вдруг хрустнула ветка — где-то там, в темноте, в кустах. Я прямо подскочил. Опустил правое стекло и стал смотреть, что там такое. Пялился, наверное, не меньше минуты. Еще раз хрустнула ветка, уже ближе. Затем вдруг сверкнула вспышка, и что-то с силой ударило меня в грудь… Выстрел! Я знал, что произошло. Не один я думал, что мир слишком тесен для двоих, если они знают друг о друге такое. Я приехал убить ее, но она меня опередила…

Я сидел, откинувшись на сиденье, и слышал в кустах удаляющиеся шаги. Сидел с пулей в груди, в краденой машине. Украденной у человека, которого Кейес выслеживает вот уже полтора месяца. Я выпрямился и положил руки на баранку. Уже потянулся к ключу зажигания, но тут вспомнил, что машина должна оставаться здесь. Открыл дверцу. На лбу сразу выступил пот — от усилий, которые пришлось затратить, чтобы повернуть ручку. Кое-как выбрался. И поплелся по дороге к своей машине. Идти прямо не удавалось. Все время хотелось присесть, снять эту ужасную тяжесть с груди, но я понимал: если сделаю это, мне никогда до машины не добраться. Вспомнил, надо приготовить ключ — и вытащил его из кармана. Наконец дошел и влез в машину. Вставил ключ в зажигание и надавил на акселератор. Это последнее, что я помнил.

## Глава 12


Не знаю, были ли вы когда-нибудь под наркозом. Время от времени выныриваешь из ямы, потом снова погружаешься во тьму. Сперва где-то в глубине сознания начинает мерцать слабый серый свет, такой мутный серый свет. Потом он становится ярче. И все это время, пока он становится ярче, пытаешься вытолкнуть ужасную душную пробку из легких. И стонешь, так страшно стонешь, словно тебе больно, но это не боль. Просто ты пытаешься вытолкнуть пробку из легких и поэтому специально издаешь эти звуки. Но в самом дальнем уголке сознания продолжает работать мысль. И ты понимаешь, что с тобой произошло. И даже если сквозь этот серый свет и пробиваются какие-то посторонние, совершенно идиотские мысли, главная твоя часть — все равно там, и соображать ты можешь, хотя и не слишком хорошо, но все-таки.

Мне кажется, соображать я начал еще до того, как пришел в себя. Я знал, что рядом со мной кто-то находится, но не знал кто. Я слышал, как они разговаривали, только не понимал о чем. Потом вдруг разобрал. Это была женщина, она просила меня открыть рот. Мне дали лед. Наверное, медсестра. Но кто там был еще, я так и не понял. Я долго-долго думал, потом догадался — надо чуть-чуть приоткрыть глаза и тут же закрыть их, быстро, тогда я увижу, кто там. И я проделал эту операцию. Сперва ничего не удавалось различить. Потом я увидел больничную палату, столик возле постели, а на нем масса разных предметов. Светло — наверное, день. Одеяло на груди было приподнято — видно, из-за толстой повязки. Я приоткрыл глаза шире. У столика сидела медсестра и смотрела на меня. Но там, у нее за спиной, был еще кто-то. Надо дождаться, пока она отодвинется, чтобы увидеть. Но я и так знал, кто там.

Там был Кейес.

Прошло уже, наверное, не менее часа, а я все лежал с закрытыми глазами. Но думал. Вернее, пытался. Всякий раз, вдыхая поглубже, чтобы вытолкнуть из легких эфир, я чувствовал острую, режущую боль в груди. Это от пули. Мне надоело возиться с этим застрявшим в легких комом. И тут со мной заговорила медсестра. Она поняла, что я пришел в себя, и я должен был отвечать. Подошел Кейес.

— А знаете, эта программка вас спасла…

— Какая?

— Ну, кинопрограмма. Она была сложена вдвое. Не слишком толстый листок, но этого оказалось достаточно. И рана недолго кровоточила. Пуля попала в легкое, счастье, что не в сердце. Чуть в сторону, на какую-то восьмую дюйма, и все было бы кончено.

— Пулю достали?

— Да.

— А женщину?

— Да.

Я не произнес больше ни слова. Я думал — все, мне конец.

И просто тихо лежал в постели.

— Они ее взяли, и мне многое надо рассказать тебе, дружище… Да, славная вышла история, ничего не скажешь. Я сейчас уйду на полчаса. Пойду хоть позавтракаю. Может, к тому времени тебе станет лучше.

Он вышел. Он вел себя так, словно ничего страшного я не натворил, говорил со мной доброжелательно. Я ничего не понимал. Через пару минут в палате появился санитар.

— У вас тут есть газеты?

— Да, сэр, попробую достать.

Он вернулся с газетой и сам нашел то, что меня интересовало. Он понял, что я хотел там прочитать. Это было не на первой странице. Маленькая заметка на второй полосе, где обычно печатают местные новости. Значит, они не придали этому случаю большого значения. Заметка гласила:

«ПОД ПОКРОВОМ ТАЙНЫ

Стрельба в Гриффит-парке

Двое были задержаны после того, как Уолтера Хаффа, страхового агента, обнаружили раненым за рулем автомобиля на Ривер-сайд вскоре после полуночи.

Полиция расследует обстоятельства, связанные со стрельбой, во время которой пострадал Уолтер Хафф, страховой агент, проживающий в Лос-Фелиз-Хиллз. Вчера вскоре после полуночи его обнаружили без сознания за рулем собственного автомобиля в Гриффит-парке. Пуля попала ему в грудь. По подозрению в покушении на жизнь Хаффа задержаны двое:

Лола Недлингер, 19 лет.

Бенджамино Сачетти, 26 лет.

Мисс Недлингер проживает по адресу: Лайси Армс Апартмент, Юкка-стрит. Адрес Сачетти: Лилак-Корт Апартмент, авеню Ла Бри.

В Хаффа, очевидно, выстрелили, когда он ехал по Риверсайд-драйв в направлении от Бербанка. Полиция, быстро прибывшая на место происшествия, обнаружила мисс Недлингер и Сачетти, они пытались вытащить раненого из машины. Невдалеке был найден револьвер с одним израсходованным патроном. Оба задержанных отрицают, что покушались на жизнь Хаффа, но отказались дать какие-либо объяснения по поводу происшедшего.»

Мне принесли апельсиновый сок, а я лежал и пытался сообразить, что все это означает. Вы думаете, я купился на весь этот бред? Ну, что Лола в меня стреляла или Сачетти из ревности? Ничего подобного. Я знал, кто стрелял в меня. Та, с кем я договорился встретиться. Она знала, что я там буду, и хотела избавиться от меня. Никто меня не переубедит. Но что там делали эти двое?.. Я все думал и думал и никак не мог сообразить. Разве только одно — Лола в ту ночь опять следила за Сачетти. Это объясняло ее присутствие в парке. Но его-то как и зачем туда занесло? Полная бессмыслица… И пока я бился над загадкой, сознание неотступно сверлила мысль — я пропал, пропал, и не потому, что совершил преступление и теперь все всплывет, а потому, что Лола узнает. Это самое страшное.

* * *

Кейес вернулся только днем. Увидев газету, придвинул стул к моей постели.

— Пришлось заскочить в контору.

— Да?..

— Какой-то совершенно безумный день. Безумный день после безумной ночи.

— А что происходит?

— Сейчас расскажу тебе кое-что. Этот Сачетти, ну, что подстрелил тебя в парке, и есть тот самый тип, которого мы выслеживали все время. По делу Недлингера.

— Быть не может…

— Очень даже может. Я собирался тебе сказать еще тогда, помнишь, но Нортон считает, что агентов не следует посвящать в такие подробности, ну, я и не сказал. Вот… Тот самый человек, Хафф. Что я тебе говорил? Что я говорил Нортону? Разве не говорил, что в этом деле есть нечто странное?..

— Что еще?

— Звонили из твоей конторы.

— И?..

— И добавили кое-какие факты, о которых нам следовало знать с самого начала. Мне и Нортону, если б мы полностью доверились тебе и посвятили во все. Если б ты знал о Сачетти, давно бы уже рассказал нам о том, что стало известно только сегодня. А это ключ ко всему делу.

— Он брал ссуду.

— Да, правильно! Он взял ссуду. Но дело не в ней. Это не важно. Важно другое — он был в твоей конторе в тот день, когда ты продал полис Недлингеру.

— Не помню, не уверен.

— Точно. Мы все проверили. Допросили Нетти, просмотрели все бумаги, сравнили их с материалами, имеющимися у полиции. Он был там, и девушка тоже. Это все объясняет и придает делу совершенно иной оборот. Ведь раньше мы не догадывались…

Что значит — иной оборот?

— Мы же знали, что Недлингер держал все от семьи в тайне. И у секретарши проверили. Он никому ничего не сказал. А потом вдруг семья откуда-то узнает о полисе, вот в чем фокус.

— Ну… не знаю.

— Да, узнает. Ты что думаешь, они укокошили его за просто так? Они знали, а теперь и мы знаем, что они знали. Все сходится.

— Ну и что? Да любой суд примет такое допущение и не найдет здесь криминала.

— Я не суд. Я говорю только ради собственного удовлетворения, чтоб доказать еще раз свою правоту. Видишь ли, Хафф, ведь я мог, мог, черт побери, потребовать расследования на основе своих подозрений! Но я не пошел в суд. Я с ума сходил, потому что не знал этого и подозрения мои ни на что не опирались. Зато теперь знаю. И мало того, получается, что тут замешана еще девчонка.

— Кто?

— Ну эта девушка. Дочь. Она тоже там была. Я имею в виду, в твоей конторе. О да, конечно, подумаешь ты, как это возможно, чтобы дочь осмелилась поднять руку на своего отца! Но такое случается. И довольно часто. И из-за пятидесяти кусков случится еще не раз.

— Я… я не верю.

— Сейчас поверишь. Теперь вот что, Хафф. Мне не хватает только одного. Одного маленького звена. Они решили тебя убрать за что-то, с чем ты мог выступить в суде. Это я понимаю. Но за что?

— Что значит «за что»?

— Ну что-то ты про них знаешь такое, из-за чего они хотели с тобой разделаться? Ну были в твоей конторе, ладно. Но этого мало. Должно быть что-то еще. Что?

— Я… не знаю. Не приходит в голову.

— Должно прийти. Может, о чем ты сейчас не помнишь, что показалось тебе не важным, но важно для них. Что?

— Да ничего. И быть не может.

— Должно быть. Должно.

Он встал и начал расхаживать по палате. Кровать содрогалась под тяжестью его шагов.

— Заруби себе на носу, Хафф. У нас осталось еще несколько дней. Постарайся вспомнить. — Он закурил сигарету и продолжал долбить свое. — Да, вся прелесть в том, что у нас еще несколько дней… Ты сможешь появиться в суде только через неделю, самое раннее. Это нам на руку. Немного поможет полиция, постращают их там, поработают резиновым шлангом или чем-нибудь в этом роде, и рано или поздно парочка расколется. И в первую очередь девчонка. Это уж как пить дать… И поверь мне, это все, что нам надо. Тебе, конечно, пришлось худо. Зато теперь, когда они в наших руках, мы их прижмем к стенке. Это выход. А пока уточним кое-какие подробности. С Божьей помощью до вечера управимся.

Я закрыл глаза. Передо мной неотступно стояла Лола, вокруг — фараоны, которые, может быть, даже избивают ее, чтобы заставить расколоться, признаться в том, чего она не знает, о чем имеет понятия не больше, чем какой-нибудь лунный житель. Лицо ее прыгало перед моими глазами, и вдруг что-то ударило ее по лицу и изо рта полилась кровь.

— Кейес…

— Да?

— Действительно было. Ты можешь этим воспользоваться.

— Слушаю, мой мальчик, слушаю тебя внимательно.

— Я убил Недлингера.

## Глава 13


Он сидел, тупо уставившись на меня. Я рассказал ему все, абсолютно все, даже про Лолу. Странно, но это заняло лишь минут десять. Потом он поднялся. Я ухватил его за рукав.

— Кейес…

— Мне надо идти, Хафф.

— Ты только проследи, чтобы они ее не били.

— Мне надо идти. Зайду потом, попозже.

— Кейес, если ты позволишь им бить ее, я… я убью тебя. Теперь ты все знаешь. Я рассказал тебе, рассказал только по одной причине. Только по одной. Чтобы они ее не били. Ты должен мне обещать. Ты мой должник, Кейес…

Он стряхнул мою руку и вышел.

Выкладывая ему все, я надеялся, в душе моей наступит наконец мир и покой. Очень у меня накипело. Я ложился с этим спать, видел это во сне, дышал этим. Я не находил себе покоя. Единственное, о чем я в состоянии был думать, — это о Лоле, вернее, о том, что она теперь все узнает и поймет, кто я такой.

* * *

Около трех пришел санитар и принес дневной выпуск газеты. О моем признании Кейесу не было ни строчки. Однако они успели покопаться в своих досье и писали о смерти первой миссис Недлингер, о смерти самого Недлингера и о том, что меня ранили. Какая-то женщина, не то писательница, не то журналистка, умудрилась проникнуть к Филлис в дом и переговорить с ней. Это она назвала его «Домом смерти» и написала о кроваво-красных шторах. Увидев весь этот бред на газетных страницах, я понял, что птичке петь недолго. Раз уж даже тупая журналистка заметила все эти странности.

* * *

Кейес появился только в половине девятого. Войдя в палату, он первым делом спровадил медсестру, затем и сам вышел на минутку. Вернулся он уже с Нортоном, с человеком по фамилии Кесвик, адвокатом корпорации, которого вызывали у нас по самым серьезным делам, и Шапиро, постоянным председателем законодательного департамента. Все они столпились у моей кровати, и Нортон начал:

— Хафф…

— Да, сэр.

— Вы об этом кому-нибудь рассказывали?

— Никому, кроме Кейеса.

— И больше никому?

— Ни единой душе… Господи, нет конечно.

— Из полиции здесь никого не было?

— Были. Я видел их там, в холле. О чем-то перешептывались, думаю, обо мне. Но сестра их не пустила.

Они переглянулись.

— Тогда, думаю, начнем. Кейес, пожалуй, будет лучше, если вы ему объясните.

Кейес уже открыл рот, но тут Кесвик остановил его и отозвал Нортона в сторону. Потом они подозвали Кейеса. Потом — Шапиро. Время от времени до меня долетали отдельные слова. Я понял, они собираются сделать мне какое-то предложение, но проблема состояла в том, могут ли они все выступать свидетелями. Кесвик был за предложение, но не хотел, чтобы потом его имя связывали с этим делом. Наконец они решили, что Кейес возьмет все под свою личную ответственность, а их на суде не будет. Затем все на цыпочках вышли. Даже не попрощавшись. Странно… Они вели себя так, словно не я вовлек их компанию в грязную историю. Они вели себя так, словно я — некое мерзкое животное с ужасающей язвой на морде и на меня неприятно смотреть, вот и все.

Затем Кейес вернулся и сел у постели.

— Хафф, ты совершил ужасную вещь.

— Знаю.

— Думаю, не стоит больше заострять внимание на этом.

— Нет, не стоит.

— Мне очень жаль. Я… ты мне в каком-то смысле даже нравился, Хафф.

— Я знаю. Взаимно.

— Мне вообще редко кто нравится. Не очень-то можешь позволить себе такую роскошь, занимаясь нашими делами. Когда вся людская порода… каждый кажется жуликом…

— Знаю. Ты доверял мне, а я тебя подвел.

— Гм… Ну, не будем об этом.

— Да, уж что теперь… Ты ее видел?

— Да. Всех видел. Ее, его и жену.

— Что она сказала?

— Ничего… Видишь ли, я и сам ничего не сказал ей. Она сказала… Она считает, в тебя стрелял Сачетти.

— За что?

— Из ревности.

— О-о…

— Она очень переживала из-за тебя. Но когда узнала, что рана не опасна, она… В общем, она…

— Обрадовалась?

— В общем, да. Хотя и старалась не показывать. Она считает это доказательством, что Сачетти ее любит. Что тут поделаешь…

— Понимаю.

— Но о тебе она тоже очень-очень беспокоилась. Сразу видно, она к тебе неравнодушна.

— Да. Я знаю. Она… ко мне неравнодушна.

— Она за тобой следила. Спутала с ним. Вот как оно получилось.

— Я догадывался.

— Я говорил с ним.

— О да, ты мне уже сказал. А он что там делал?

Он снова принялся бродить вокруг постели. Единственным источником света была лампочка в изголовье. И я плохо его видел, только чувствовал, как кровать содрогается от тяжелых шагов.

— Тут целая история, Хафф.

— Вот как? Что за история?

— Ты умудрился связаться с настоящей коброй, вот что. Эта женщина, у меня прямо кровь стынет в жилах, только подумаю о ней. Это патология. Хуже не бывает.

— Не понял?

— Ну, в общем, этому есть специальное название. Какой-то термин. Надо иногда заглядывать в книжки по современной психологии. И я это делаю. Только Нортону не говорю. А то подумает, что я слишком много о себе возомнил или еще что. А в книгах попадаются прелюбопытные вещи. И к нашей работе они имеют самое непосредственное отношение. Короче — там объясняются причины, почему люди иногда совершают такие поступки. Читать довольно противно, зато многое проясняется.

— И все же я не понимаю…

— Сейчас поймешь… Сачетти вовсе не был влюблен в Филлис Недлингер.

— Нет?!

— Он был с ней знаком. Лет пять или шесть. Его отец врач. У него был санаторий в горах, в Вердуго-Хиллз, примерно в четверти мили от госпиталя, где она работала старшей медсестрой.

— О, да-да, припоминаю.

— Ну вот. Там с ней Сачетти и познакомился. А потом вдруг у его старика начались неприятности. В санатории умерли сразу трое детей.

По спине у меня пробежали мурашки. А он продолжал:

— Все они умерли от…

— Воспаления легких.

— Так ты об этом слышал?

— Нет. Продолжай.

— Ах да, ты слышал об этом эрроухедском деле.

— Да.

— Так вот. У него умерли трое детей. И старик хлебнул. Начались неприятности, не с полицией, нет, они не обнаружили ничего подозрительного, ничего по своей части. С департаментом здравоохранения и с клиентурой. И карьере его пришел конец. Вынужден был продать санаторий. И вскоре умер.

— От пневмонии?

— Нет. Просто от горя и старости. Но Сачетти казалось, во всей этой истории есть что-то подозрительное. Эта женщина все не выходила у него из головы. Очень уж часто она там бывала и слишком интересовалась детьми. Но ничего против нее у него не было, никаких доказательств. Только предчувствие. Ты меня слушаешь?

— Продолжай.

— И он ничего не предпринимал. Вплоть до того момента, пока не умерла первая жена Недлингера. Оказалось, что один ребенок из погибших состоял в родстве со второй миссис Недлингер и после его смерти ей причиталось какое-то весьма солидное наследство. Вернее, эти деньги должен был унаследовать ребенок, а потом они уже перешли к миссис Недлингер. Короче говоря, после всех юридических церемоний миссис Недлингер унаследовала его долю. Запомни это, Хафф. Самое ужасное в этой истории, что один из умерших должен был унаследовать деньги.

— А другие двое?

— Ничего. Двое других погибли для того, чтобы убийца замела следы. Только представь себе, Хафф! Эта женщина пошла на убийство еще двоих детей просто потому, что хотела избавиться от одного и потом так все запутать, чтоб это выглядело каким-то недосмотром со стороны медперсонала, как это случается иногда в клиниках. Я же говорю, патологическая личность.

— Дальше!

— Когда умерла первая миссис Недлингер, Сачетти решил организовать в своем лице нечто вроде частного сыскного бюро. С одной стороны, он хотел, пусть посмертно, оправдать отца, а во-вторых, эта женщина стала для него прямо-таки навязчивой идеей. Он не влюбился, нет. Он хотел узнать правду.

— Да, понимаю.

— Он учился в университете, готовил диплом. Воспользовавшись каким-то предлогом, решил побывать у нее дома и поговорить. Ведь они были уже знакомы, и повод нашелся — он пришел предложить ей вступить в какую-то там ассоциацию терапевтов и медсестер, думая, что она ничего не заподозрит. Но тут он увидел Лолу. Это была любовь с первого взгляда. И весь его замечательный план докопаться до истины полетел к чертям. Он не хотел делать Лолу несчастной, к тому же зацепиться было не за что. Вот он и оставил эту идею. В дом ему заходить было неловко, если учесть, в чем он подозревал мачеху, вот они и стали встречаться на стороне. И только одна маленькая деталь подсказывала ему, что, возможно, он все-таки был прав: мачеха, пронюхав, что происходит, начала говорить Лоле о нем всякие гадости, а потом и вовсе запретила с ним видеться. Причина, очевидно, крылась в одном — некто по имени Сачетти не должен был приближаться к ее дому на расстояние меньше чем на милю. Ты следишь за ходом моих мыслей?

— Да.

— И вот настал черед Недлингера. И внезапно Сачетти осознал — эта смерть не случайность, и женщиной следует заняться всерьез. Он перестал встречаться с Лолой. Он даже не объяснил ей почему. Он пошел к этой женщине и завел с ней роман, он шел на все, занимался с ней любовью. Потому что понимал, если приходить к ней за этим, она не станет противиться и двери ее дома будут всегда для него открыты. Дело в том, что она была опекуншей Лолы. Но как только Лола выйдет замуж, ее опекуном становится муж. Видишь ли…

— На очереди была Лола…

— Да, совершенно верно. Сперва она хотела устранить тебя, человека, который так много про нее знает, потом заняться Лолой. Конечно, тогда Сачетти еще ничего про тебя не знал. Но насчет Лолы догадывался наверняка.

— Дальше.

— Вернемся к событиям прошлой ночи. Лола за ним следила. Вернее, за его машиной, в которой находился ты. Это она въезжала тогда на стоянку.

— Да, я видел машину.

— Сачетти вернулся домой не поздно. Вдова его выпроводила. Он уже собирался лечь спать, но его терзало предчувствие, что этой ночью что-то должно произойти. Во-первых, ему показалось, она выпроваживала его чересчур резко и настойчиво. Во-вторых, днем она расспрашивала его о Гриффит-парке, когда ночью туда закрывают проезд и какие именно дороги… Все это могло означать только одно: она затевает поздней ночью в этом парке нечто, правда, в какой день, он не знал. И вот, вместо того чтобы лечь спать, он решил поехать к ее дому и проследить. На стоянке обнаружил, что машина исчезла. Увидев это, он едва не потерял сознание от страха, потому что у Лолы был ключ. Не забывай, он знал, что на очереди Лола.

— Продолжай.

— Он поймал такси и поехал в Гриффит-парк. Он метался по нему вслепую, не зная, что там готовится и где надо искать. И начал, естественно, не с того места — с дальнего конца поляны. И тут вдруг услышал выстрел. Бросился туда. И он, и Лола подбежали к тебе одновременно. Он подумал, что стреляли в Лолу. Она — что в него. Но когда Лола увидела тебя в машине, она подумала, что стрелял Сачетти, и разыграла перед полицией целую сцену.

— Теперь понимаю…

— Эта женщина, вдова, она настоящий маньяк. Она очень опасна. Сачетти рассказал мне, что раскопал еще пять случаев, когда у нее умирали пациенты, причем в двух из них она умудрилась получить какие-то деньги. Это было до того, как умерли трое детей.

— И все от воспаления легких?

— Нет, только трое. Те, что постарше, умерли во время операции.

— А как она это делала?

— Этого Сачетти так и не узнал. Но считает, что она смешивала сыворотку с каким-то лекарством. Хочет вытрясти из нее этот секрет. Считает, это важно.

— Ну и?..

— Плохи твои дела, Хафф.

— Знаю.

— Сегодня днем мы все обсудили. Там, в конторе. Право решать было за мной. Есть только один выход. Я догадался обо всем давным-давно, еще когда Нортон твердил о самоубийстве.

— Да, ты оказался прав.

— Мне удалось убедить их, что дело не должно дойти до суда.

— Но ведь и замять его нельзя.

— Да, нельзя, мы понимаем. Но одно дело, когда выясняется, что агент компании совершил убийство, и совсем другое — когда в течение двух недель все газеты страны трубят о судебном процессе.

— Понимаю…

— Поэтому ты должен написать заявление, где ты подробно опишешь все. Официальное признание на мое имя, которое будет заверено нотариусом. Ты отправишь мне его по почте заказным в четверг, на следующей неделе, чтобы я получил его в пятницу.

— В следующий четверг…

— Да. Тем временем мы постараемся приостановить расследование этого случая со стрельбой. Скажем, что ты еще слишком слаб и не можешь давать показания. А теперь вот что. Для тебя под вымышленным именем будет зарезервирована каюта на пароходе. Он отправляется вечером из Сан-Педро в Бильбао и дальше на юг. Ты сядешь на этот пароход. В пятницу я получу признание и тут же передам его полиции. Я узнаю обо всем первым. Вот почему Нортон и его приятели только что ушли. Нам не надо свидетелей. Это сделка, частная договоренность между мной и тобой, и если когда-либо ты посмеешь утверждать, что таковая существовала, я буду все отрицать и ты ничего не докажешь. Я все предусмотрел.

— Я не стану этого делать.

— Сообщив в полицию, мы тут же назначим вознаграждение за твою поимку. И вот что, Хафф… Если тебя поймают, мы выплатим эту сумму не моргнув глазом, ты предстанешь перед судом, и уж тут мы приложим все усилия, чтобы тебя вздернули. Мы не хотим, чтобы дело дошло до суда, но если дойдет, уж мы расстараемся на полную катушку. Ясно тебе?

— Да, ясно.

— Перед тем как сесть на пароход, передашь мне квитанцию об отправке признания. Я должен быть уверен, что получу его.

— А как с ней?

— С кем?

— С Филлис.

— Я о ней позабочусь.

— И еще одно, Кейес…

— Да?

— Я все думаю, что будет с Лолой. Ты говорил, что контролируешь ситуацию. Я так понял, ты будешь держать ее и Сачетти под стражей вплоть до начала суда. Суда, который не состоится. Так вот, запомни одно — я хочу быть уверен, что она ни в коем случае не пострадает. Я хочу, чтобы ты дал честное слово, торжественно поклялся мне в этом, Кейес. Иначе не видать тебе никакого признания и дело пойдет в суд со всеми вытекающими отсюда последствиями. И я взорву к чертовой матери весь этот корабль! Ты понял, Кейес? Что с ней?

— Мы задержали пока только Сачетти. Он не возражает.

— Ты меня слышал? Что с ней?

— Она на свободе.

— Она… что?

— Мы выпустили ее под залог. В таких случаях это возможно. Так что…

— Она про меня знает?

— Нет. Я же обещал ничего не говорить.

Он встал, взглянул на часы и вышел на цыпочках в коридор. Я закрыл глаза. Потом вдруг почувствовал — рядом кто-то стоит. Открыл глаза. Лола…

— Уолтер…

— Здравствуй, Лола.

— Мне ужасно жаль…

— Со мной все в порядке.

— Я не знала, что Нино о нас знает. Наверное, догадался. Он не злой. Но он… очень вспыльчивый…

— Ты его любишь?

— Да.

— Я просто хотел точно знать.

— Как это ужасно, все, что случилось с тобой.

— Ничего страшного. Полный порядок.

— Я хотела тебя просить… об одной вещи. Но не знаю, имею ли право…

— О чем?

— Ну, чтобы ты не возбуждал против него дела. Не подавал в суд. Зачем тебе это?

— Не буду.

— Иногда… я почти любила тебя, Уолтер.

Она сидела и смотрела на меня, а потом вдруг наклонилась, совсем близко.

Я быстро отвернул голову. Лицо ее приняло обиженное выражение. Она сидела еще долго. Я не смотрел на нее. В душе моей наконец воцарились мир и покой. Я знал — она никогда не будет моей. И быть не может. Я никогда не посмел бы поцеловать девушку, отца которой убил.

Она уже стояла у двери, и тут я попрощался и пожелал ей счастья. Она вышла, и сразу вернулся Кейес.

— Я согласен, Кейес. Насчет признания.

— Что ж, разумное решение.

— Согласен на все. И спасибо.

— Не надо. Не стоит меня благодарить…

— Но я действительно благодарен тебе…

— Нет причин. — Глаза его приняли странное выражение. — Не думаю, что тебя схватят, Хафф. Но знаешь… может, в конечном счете я предоставлю тебе наилучший выход. Может, так для тебя будет лучше…

## Глава 14


Итак, все, что вы только что прочитали, и есть мое признание. Я писал его целых пять дней и наконец в четверг днем закончил. То есть вчера. Я послал его по почте заказным, а около пяти явился Кейес и забрал у меня квитанцию. Я рассчитался с ним сполна, даже больше, чем сполна, и в глубине души радовался этому. Я надеялся, что когда-нибудь она прочтет все и не будет думать обо мне слишком дурно, когда узнает, как и почему так получилось… Около семи я оделся. Я был еще довольно слаб, но ходить мог. Перекусив, послал за такси и отправился в порт. Войдя в каюту, тут же лег на койку и провалялся почти до середины следующего дня. Когда стало совсем невмоготу торчать в каюте в одиночестве, вышел на палубу. Нашел свободный шезлонг и долго сидел в нем, разглядывая проплывающие мимо берега Мексики. Но все время меня преследовало странное ощущение, что я на самом деле никуда не плыву. Я вспомнил Кейеса и выражение его глаз в тот день, странные его слова и гадал, что же он имел в виду. И вдруг я понял. Я услышал рядом сдавленный удивленный возглас. И еще не обернувшись, уже догадался, кто это. Потом посмотрел. В соседнем шезлонге сидела Филлис.

— Ты?..

— Привет, Уолтер.

— Этот Кейес… Он настоящий сводник.

— О да. Он романтик.

Я присмотрелся. Лицо у нее было изможденное и постаревшее по сравнению с тем, когда я видел ее в последний раз, вокруг глаз тоненькие морщинки. Она протянула мне какой-то листок:

— Видел?

— Что это?

— Пароходная газета.

— Нет, не видел. Меня это мало интересует.

— Там напечатано объявление.

— Какое?

— О свадьбе. Лолы и Нино. Пришло по радио, сразу после полудня.

— О, так они женятся?

— Да. Все это так романтично!.. Знаешь, Кейес их отпустил. И они отправились в Сан-Франциско провести медовый месяц. Твоя компания выплатила Нино какую-то компенсацию.

— Вот оно что… Выходит, теперь все известно. Я имею в виду нас.

— Да. Все известно. Хорошо, что мы здесь под чужими именами. Я видела, как пассажиры читали газету за ленчем. Это сенсация!

— Тебя она, кажется, не слишком волнует?

— Я думаю о другом…

Тут она улыбнулась — какой-то необычайно нежной и грустной улыбкой. Я подумал о пяти пациентах, трех маленьких ребятишках, миссис Недлингер, Недлингере и о себе. Не верилось, что женщина, столь милая и мягкая, когда она того хотела, была способна на такое.

— О чем ты думаешь?

— Мы тоже могли бы пожениться, Уолтер.

— Могли бы. А что дальше?

Не знаю, сколько мы просидели вот так, молча глядя на море. Потом она снова заговорила:

— Нас уже ничего не ждет, Уолтер.

— Нет. Ничего.

— Я даже не знаю, куда мы едем. А ты?

— Нет.

— Уолтер… время пришло.

— О чем ты, Филлис?

— Настало и для меня время соединиться со своим женихом. Тем единственным, которого я по-настоящему любила. В одну прекрасную ночь я брошусь с палубы корабля. И вот постепенно ледяные пальцы начнут все глубже и глубже впиваться в мое сердце…

— Что ж, я отпускаю тебя…

— Что?

— Я хотел сказать, я иду с тобой.

— Нам остается только это, верно?

Кейес оказался прав. Мне не за что было его благодарить. Он просто избавил государство от расходов на возню со мной.

* * *

Мы прошлись по палубе. Матрос драил шваброй желоб у перил. Он явно нервничал и, перехватив мой взгляд, заметил:

— Там акула. Так и плывет за кораблем.

Я не хотел смотреть, но не удержался. Внизу, в темно-зеленой воде, мелькнул проблеск грязно-белого цвета. Мелькнул и исчез. Мы вернулись к шезлонгам.

— Придется немного подождать, Уолтер. Пока не взойдет луна.

— Да, при луне, я думаю, лучше.

— Я хочу видеть плавник. Этот черный плавник, режущий воду в лунном свете…

Капитан понял, кто мы. Я догадался об этом по его лицу, когда он выходил из радиорубки. Значит, сегодня. Иначе он наверняка приставит к нам стражу, прежде чем сдать властям в первом же порту.

Снова началось кровотечение. Внутреннее. Из легкого, задетого пулей. Не сильное, но я все время сплевываю, и в слюне — кровь. И еще я все время думаю об акуле. Она не выходит у меня из головы.

* * *

Я пишу все это в каюте. Уже почти половина десятого. Она в своей каюте, готовится. Пудрит лицо, делает его мертвенно-белым, рисует под глазами черные круги, а губы и щеки красит кроваво-красным. И надевает эту кроваво-красную штуку, которая выглядит ужасно, чудовищно. Это огромный квадрат красного шелка, она заворачивается в него, рукавов нет, и руки, когда она ими двигает, похожи на какие-то обрубки.

* * *

Я не слышал, как отворилась дверь в каюту, но сейчас, когда я пишу, она рядом со мной. Я это чувствую.

* * *

Луна…

Джеймс Кейн

Серенада

1

Я сидел в «Тупинамбе», ел bizcocho1 и запивал его кофе, когда вошла эта девушка. Все в ее облике говорило о том, что она мексиканка, — от темно-бордовой rebozo2 до платья в пурпурных цветах на черном фоне. И походка, легкое покачивание бедер при прямой как струнка спине — такой походке может научиться девочка, если она, едва встав на ноги, начнет носить на голове кувшины, узлы и корзины. Впрочем, цвет кожи у нее был несколько необычный. Почти совсем белый, с легким оттенком кофе с молоком. И фигура типично мексиканская. Но не безобразная. У большинства женщин, в чьих жилах течет индейская кровь, слишком крутые в своей верхней части бедра, что придает фигуре бесформенный вид, талия уходит куда-то вверх, тонкие кривоватые ноги и чересчур полный бюст. Она немного грешила последним, но бедра у нее были ровные и округлые. Она была стройна, но особая чувственность всех очертаний обещала, что года через три-четыре она может располнеть. Впрочем, отметил я все это вполглаза. Что по-настоящему разглядел, так это лицо. Плоское, как у всех индейцев, но с немного вздернутым носом, линия которого удивительно соответствовала повороту головы, и глаза, не тупые, вовсе не похожие на две черные блестящие пуговицы. Огромные черные глаза, слегка враскос, в них застыло сонное и одновременно дерзкое выражение. Губы полные, но красиво очерченные и, разумеется, густо намазанные помадой.

Было около девяти вечера, и народу в кафе собралось предостаточно. Сюда заглядывали сомнительные личности, занимающиеся корридой агенты, газетчики, шлюхи, фараоны — Господи, да кто угодно, за исключением человека, которому можно было бы доверить свои часы. Она подошла к бару и заказала выпивку, затем направилась к столику и села, и тут я почувствовал приступ легкого удушья. Такое случалось со мной когда-то, от разреженного воздуха, но только на этот раз причина недомогания была иной. Дело в том, что довольно долго у меня не было женщины, и возможность близкого знакомства вскружила мне голову. Ей принесли выпивку — кока-кола и виски, и я раздумывал, что это может означать. Означать это могло только одно: весь вечер у нее еще впереди, выпивка — это только начало, средство разжечь аппетит, и если это действительно так, тогда я пропал. «Тупинамба» скорее кафе, нежели ресторан, но многие здесь сидят подолгу, и если она собирается заняться тем же, то на мои последние три песо особенно не разгуляться.

Когда я решил наконец рискнуть и подойти к девушке, она вдруг поднялась с места. Прошла мимо двух столиков, задержалась, потом двинулась дальше, и тут я увидел, куда она нацелилась. Это был тореадор по имени Триеска, которого я пару раз видел на арене, — один раз, когда он выступал вместе с Солорзано, главным в те времена любимцем зрителей, и потом еще раз, уже в конце сезона. Тогда он убил двух быков в новилладе3. Еще помню, что это было воскресенье и шел дождь. К настоящему времени он имел некоторый успех и уже начал входить во вкус денег. На нем был полосатый костюм, что считается у мексиканцев высшим шиком, и кремового цвета шляпа. Сидел он один, но к его столу то и дело подходили разные жучки, агенты и дельцы от корриды, ну и, конечно, писаки. Так что шансов у нее было немного, но всякий раз, когда четверо или пятеро поклонников отваливали, она подбиралась ближе. И вскоре уселась рядом с ним. Он даже не удосужился снять шляпу. Это должно было мне кое-что подсказать, но я тогда ничего не понял. Просто подумал: вот еще один тупой, самовлюбленный болван, не умеет себя вести. Она заговорила, он кивнул, и они поболтали немного, однако, похоже, знакомы прежде не были. Она выпила, и он, помедлив минуту, заказал ей еще.

Сообразив наконец, с какой целью она сюда явилась, я решил отвлечься, но глаза непроизвольно возвращались к тому столику. Через несколько минут я уже знал, что она обратила на меня внимание и что с двух других столиков тоже с интересом следят за происходящим. Она куталась в rebozo, словно ей было холодно, слегка приподнимая при этом плечико так, чтобы находиться ко мне вполоборота, а голову закидывала все выше, и я уже просто не мог оторвать от нее глаз ни на миг. Ну и ясное дело, что тореадор, как и любой другой придурок, видит что угодно, только не то, что творится у него за столиком, так как занят исключительно тем, что ловит чужие взгляды. Вы уже догадались, наверное, что за место это кафе, где кругом сидят разные хари, сдвинув шляпы на затылок, едят, пьют, курят, читают и стрекочут по-испански без всяких там подталкиваний локтем, тыканья пальцем или: «Извини, друг, подвинься». Они заняты своим делом, и только им. Но все равно находится пара глаз, которая в данный момент не смотрит в газету, или официантка, остановившаяся возле кого-то и сказавшая что-то, за чем следует смешок, возможно чуть более громкий, чем заслуживала шутка официантки. А он все сидел с дурацким выражением лица, пощелкивая ногтем по стакану, и я почувствовал, как по спине у меня пробежали мурашки. Он встал, вот он идет ко мне.

Человеку с тремя песо в кармане осложнения вовсе ни к чему, и, когда весь зал замер, словно в стоп-кадре, я попытался внушить себе, что все надо решить миром, обыграть как-нибудь по-дружески, не затевать того, чего потом не остановить. Но не успел додумать, как именно это сделать, потому что он уже стоял передо мной по-прежнему в шляпе.

— Мой стол, он вас интересует, да?

— Ваш что?

— Мой стол. Похоже, он вас интересует, сеньор.

— О, теперь понял.

По-дружески не выходило, выходило довольно скверно. Я поднялся, наклеив на лицо самую милую из улыбок, и жестом указал на стул.

— Конечно, сейчас объясню. С радостью объясню. — Вот тут надо попроще, в таких ситуациях пережимать палку — это только неприятности наживать. — Пожалуйста, присаживайтесь.

Он взглянул на меня, потом на стул, потом сел, и я тоже сел. И тут я сделал то, что меня вот уже минут пятнадцать так и подмывало сделать, — приподнял кремовую шляпу с его головы, бережно, так бережно, словно это была невесть какая драгоценность, сунул в нее меню и положил на стул. Если бы он сопротивлялся, хоть чуточку дернулся, я бы все равно это сделал, пусть даже потом он пристрелил бы меня. Но он не сопротивлялся и не дергался. Я застиг его врасплох. По залу пронесся ропот. Первый раунд был за мной.

— Вам что-нибудь заказать, сеньор?

Он моргнул, не уверен, что он вообще меня расслышал. Затем начал озираться в поисках поддержки. Он привык слышать лишь громогласное одобрительное «olй» 4 толпы по любому поводу, стоит ему просто высморкаться на арене, но на этот раз не сработало. Все молчали и продолжали заниматься своим делом.

Ему ничего не оставалось, как перевести взгляд на меня да еще постараться не забыть, для чего он подошел.

— Объясните. Ну же, давайте!

Итак, мой первый удар достиг цели, и я решил нанести ему второй.

— Конечно. Конечно, смотрел, это верно. Но не на вас. Поверьте, сеньор, вовсе не на вас. И не на стол. На даму.

— И вы… говорите это мне? Вы смеете так говорить…

— Конечно. Почему бы нет?

Интересно, что он теперь будет делать? Вызовет меня на дуэль? Но о дуэлях в Мексике слыхом не слыхивали. Может, конечно, стукнуть, но я на добрые 50 фунтов тяжелей. Может выстрелить, но пистолета у него нет. Я спутал ему все карты. В Мексике так говорить не принято, а если вы сказали мексиканцу нечто необычное или странное, он будет год думать, прежде чем придумает ответ. Он сидел и смотрел на меня, часто мигая. Уши у него наливались красным. Я дал ему какое-то время разжевать пилюлю, затем продолжил:

— Знаете, что я скажу вам, сеньор? Я смотрел на эту даму очень внимательно и хорошо разглядел. Я нахожу ее очень красивой. У вас отменный вкус! Я завидую вам. Знаете что, давайте разыграем ее в лотерею, и пусть выиграет удачливый. Купим по билетику, и у кого номер окажется больше, тот дальше ее и угощает. Идет?

По залу вновь пробежал ропот, на этот раз более долгий. Половина из них совсем не понимала по-английски, так что нужно было время, чтобы им перевели. Минуты четыре ушло у него на переваривание сказанного, потом он несколько воспрянул духом.

— А почему я должен это делать, скажите мне? Дама, она ведь со мной, или нет? Я играю даму в лотерею, вы играете. К чему это, сеньор? Вы скажете, а? К чему?

— Испугались, что ли?

Это ему уж совсем не понравилось. Он снова начал багроветь, а я почувствовал за своей спиной какое-то движение, и это мне тоже не понравилось. В Штатах, когда вы чувствуете, что у вас есть кто-то за спиной, это может оказаться официант с тарелкой супа, но в Мексике это может быть кто и что угодно, и чаще всего то, чего вы менее всего хотите. Примерно половина населения этой страны носит у пояса револьверы с перламутровыми рукоятками, а у револьверов есть один страшный недостаток — они стреляют. У этого парня полно приятелей. Он популярен, он бог и идол. К тому же по мне довольно трудно промахнуться. Я сидел неподвижно, глядя прямо на него, и боялся пошевельнуться.

Он заметил мой испуг, и его лицо приобрело насмешливое выражение. Я слегка подался вперед — стряхнуть пепел с рукава пиджака, и уголком глаза покосился назад и в сторону. По залу разгуливала пара распространителей билетов, и, когда он подходил к моему столику, они, как и все остальные, застыли на месте. Теперь же они медленно направлялись к нам и отчаянными жестами и гримасами уговаривали вытянуть из сумки хоть один билетик. Я не стал ждать. Я действовал напористо и решительно — главное, не дать ему опомниться.

— Так как, сеньор? Да или нет?

— Si, si5. Мы играть.

Тут они сорвались с места и бросились к нам, за ними последовала толпа человек в сорок-пятьдесят. Пока мы беседовали, они держались в стороне, но теперь, когда пошла игра, каждый считал себя вправе участвовать или наблюдать. Но прежде чем зрители успели обступить наш столик, один торговец уже совал мне розовый билетик, другой — ему, зеленый. В Мексике, знаете ли, сотни различных лотерей, каких-то розовых, зеленых, желтых и голубых, но только вряд ли когда что-нибудь с этого получишь. Во всяком случае, крайне редко. Оба торговца тщательно прикрывали салфетками номера, однако мой настойчивым шепотком и подмигиваниями давал понять, что на его билетике номера страшно большие. Типично индейская внешность — седые волосы, а лицо святого из шоколада; глядя на такое, трудно заподозрить человека во лжи. Я подумал о Кортесе, о том, что он видел их насквозь и легко разгадывал все их уловки. И о том, какими мерзкими должны быть эти уловки.

Но я не Кортес, я хотел быть обманутым. Сквозь толпу я видел девушку, она сидела с таким видом, словно ничего не происходит. Она была мне нужна, я старался ради нее, а вовсе не ради этого тупицы тореадора. И еще я знал, что в лотерею мне выигрывать никак нельзя. Итак, настроимся на поражение, а там видно будет.

Я махнул рукой, давая понять, что он может выбрать любой билетик, какой захочет. Он не нашел ничего лучше, как повторить мой жест. Я взял розовый, он стоил песо, и опустил монету на поднос. Тут есть такая странная традиция — разорванный билетик кладется почему-то на стол и прикрывается шляпой. Он вытащил зеленый, тот стоил полпесо. Зал громко расхохотался. Кто-то прикрыл и его билетик шляпой, а потом их подняли. У меня выпал № 7, у него — 100000 с чем-то. Естественно, прогремело громкое «Оlé!». Мне все же непонятна природа этих мексиканцев. Когда на арену выскакивает бык, все твердо знают, что ровно через пятнадцать минут он будет мертв. И тем не менее при каждом взмахе шпаги вопят, как ненормальные. Причем заметьте себе — один дохлый бык мало чем отличается от другого, такого же дохлого. Так вот и сегодня вечером в кафе не нашлось ни единого человека, который не понимал бы, что я приперт к стенке, и тем не менее, когда подняли шляпы, они орали, и приветствовали его, и хлопали по плечу, и так радостно хохотали, словно сама госпожа Фортуна принесла им победу.

— Ну вот. Теперь будете смотреть, а?

— Конечно нет. Вы выиграли, и я поздравляю вас de todo corazon6. Пожалуйста, передайте своей даме этот билетик с моими комплиментами и скажите, что я желаю ей выиграть в лотерею весь мексиканский банк.

— Si, si, si. А теперь, сеньор, adios7.

Он пошел к своему столику, а я добавил в кофе горячего молока и стал ждать. Я не оборачивался. Но за баром висело зеркало, и в нем отчетливо было видно все, что надо, и в тот момент, когда он протягивал ей билетик и они застрекотали как сороки, она тоже посмотрела, один раз.

* * *

Прошло довольно много времени, прежде чем они собрались уходить. Они находились уже на полпути к двери, но головы я не повернул. А потом вдруг увидел, как они остановились и она что-то шепнула ему, а он шепнул в ответ и засмеялся. Что за черт? Он же меня отделал, верно? Мог бы позволить себе быть великодушным. Тут вдруг я ощутил ее запах и увидел, что она стоит рядом, но не шевельнулся, пока она не заговорила первой:

— Сеньор…

Я встал и поклонился. Я смотрел на нее сверху вниз, почти касался ее. Она еще меньше ростом, чем казалось издали. Сбили с толку соблазнительные формы, а может, манера держать голову слегка закинутой назад.

— Сеньорита?

— Gracias, спасибо за билет.

— Не за что, сеньорита. Надеюсь, благодаря ему вы выиграете так же много, как я проиграл. Вы еще разбогатеете, предсказываю вам, будете muy rico8.

Ей это понравилось. Она засмеялась, потупила глаза, снова подняла.

— Да. Muchas gracias9.

— De nada.10

Перед тем как отойти, она еще раз рассмеялась, а я сел и начал ломать голову над тем, что означал этот смешок. Похоже, она хотела сказать что-то и не сказала, но ощущение было такое, что за этим должно следовать какое-то продолжение. Набравшись смелости, я огляделся и увидел, что он все еще стоит у дверей с несколько огорченным и растерянным видом. По тому, как он озирал присутствующих и особенно дам, я понял, что она успела ускользнуть и что он далеко от этого не в восторге.

Через минуту подошла моя официантка и положила на стол счет — 60 сентаво. Она обслуживала меня и раньше, эта маленькая миловидная mistiza11 лет под сорок с обручальным кольцом, которое норовила продемонстрировать при каждом удобном случае. Обручальные кольца в Мексике — модное новшество, однако они вовсе не означают, что свадьба состоялась. Она прижалась животом к краю стола, и я различил ее голос, хотя губы не двигались и смотрела она куда-то в сторону.

— Та дама, вы желаете ее direction12, да? Знать, где она живет?

— А вы уверены, что знаете ее direction?

— Один paraquito13 сказал мне, только что.

— Ну раз так, тогда давайте.

Я положил на счет песо. Ее маленькие черные глазки сощурились в дружеской улыбке, однако с места она не сдвинулась. Я добавил еще песо. Она достала карандаш, перевернула меню и начала писать. Но не успела изобразить на бумаге и трех букв, как карандаш из ее рук вырвали. Он уже был тут, с красным от ярости лицом. Он весь кипел и все те вещи, которые хотел сказать мне, но не сумел, начал выплескивать на нее, а она в ответ огрызалась. Я не понял ни единого слова, но общий смысл был ясен. Он обвинял ее в том, что она передавала мне записку, она же твердила, что записывает для меня адрес отеля, который я попросил у нее, отеля, где живут американос. Надо сказать, в Мексике обожают дурить голову. Тут же нашлось пять-шесть свидетелей, которые клялись и божились, что слышали, как я спрашиваю у нее адрес отеля, и что именно его она мне и давала. Впрочем, провести его не удалось. Теперь он чувствовал себя в своей тарелке, говорил на своем языке. Послал их всех, и тут среди всего этого гама и шума из круга дам возникла она. На нее он излил последние капли злости, схватил со стола меню и швырнул ей в лицо, а затем вышел. Она и бровью не повела и даже не проводила его взглядом. Только улыбнулась мне с таким видом, словно это была не более чем милая шутка, а я встал:

— Сеньорита, позвольте проводить вас домой.

В зале гул, смешки, возгласы «Оlé!». Не думаю, что мужчина такая уж бесчувственная скотина, чтобы его не охватило хотя бы легкое волнение, когда женщина говорит «да». И пока она брала меня под руку, а потом мы шли к двери, в голове моей пронеслась тысяча мыслей. Среди них превалировала одна: только что я потратил свой последний песо и теперь оказался в Мехико-Сити без гроша в кармане, не зная, что делать и как жить дальше. И еще: что я не поблагодарил их за это дурацкое «olé», что вообще ненавижу мексиканцев и все их штучки-дрючки, которые так глупы и примитивны, что все видно насквозь и выгоды им с этого никакой. Какой-нибудь француз может запросто обдурить вас на три франка, и сделает это так элегантно, что вам даже обидно не будет, мексиканцы же все поголовно тупицы. Но худшее то, что в этом «olé» звучал оттенок насмешки, словно они все это время смеялись надо мной. И еще: куда мы направимся, выйдя из этой двери? Что можно сказать о девушке, заигрывающей с тореадором? Ну уж явно не то, что она только что вышла из монастыря. И все равно до последней секунды до меня не доходило, что она просто-напросто торгует собой. Надеялся, что, выйдя на улицу, мы повернем направо. Направо находился центр, и, если мы завернем туда, есть разные варианты. Налево же Гуантемольцин, там никаких отношений, кроме купи-продай, не существует.

Мы повернули налево.

Мы повернули налево, но шла она так чинно и так мило что-то стрекотала, что я снова начал надеяться. Все же не поймешь их, этих индейцев. Индеец может жить в хижине, слепленной из палок и грязи, а палки и грязь — это ведь палки и грязь, ничего более, верно? Но он вводит вас в хижину с таким видом, словно это дворец, и обволакивает изысканными манерами, и преисполнен большего чувства достоинства, чем целая дюжина каких-нибудь американских дантистов, владельцев чистеньких оштукатуренных бунгало стоимостью 10000 долларов каждый, дети которых учатся в частных школах, у которых имеются счета в банках, а перед домом — лужайка. А она все шла, держа меня под руку, ступая, словно какая-нибудь герцогиня. Немного пошутила над тем, что не попадает мне в ногу, пару раз подняла глаза, пару раз улыбнулась, а затем спросила, давно ли я в Мексике.

— Месяца три-четыре.

— О! И нравится?

— Очень. — Мне совсем не нравилось, но не хотелось уступать ей в вежливости. — Очень красиво.

— Да. — Как смешно она говорит это «да», протяжно и с придыханием, как все местные. — Много цветов.

— И птиц.

— И сеньорит.

— Ну, с ними я малознаком.

— Нет? Ни чуточки?

— Нет.

Какая-нибудь американская девица истерзала бы тут расспросами до полусмерти, но она заметила, что мне неприятна эта тема, улыбнулась, заговорила о Ксогимилко, о том, что именно там растут лучшие цветы. И спросила, был ли я там. Я сказал «нет», но, может, когда-нибудь она сводит меня туда? Тут она отвернулась и промолчала. Интересно почему? Наверное, я слишком поторопился. Сегодня — это сегодня, будет у нас еще время поговорить о Ксогимилко. Мы добрались до Гуантемольцина. Я надеялся, что мы пройдем этот район насквозь. Она завернула за угол. Не пройдя и двадцати ярдов, она остановилась возле какой-то развалюхи.

Не знаю, известно ли вам, как у них в Мексике обставлены эти дела. Домов как таковых нет, нет и непременной мадам, прихожей, электрического пианино, во всяком случае в этой части города. Лишь цепочка глинобитных одноэтажных хибар со стенами, выкрашенными голубой, розовой или зеленой краской, какая оказалась под рукой. Они стоят, тесно сбившись в ряд, и напоминают бараки. В каждой всего лишь одна комната и дверь с подобием полуоконца, что напоминает кабину для примерки шляп. Закон запрещает им держать дверь открытой, поэтому клиентов зазывают из окна, но, когда они уверены, что фараона поблизости нет, и из-за полураскрытой двери. Эта дверь была распахнута настежь, в проеме стояли три девушки, две совсем еще молоденькие, лет по четырнадцать, не больше, и еще одна — огромная и толстая, лет двадцати пяти. Они пропустили меня в комнату, но я тут же оказался в ней один, так как все они вышли на переговоры, с улицы доносились лишь обрывки фраз. Из них я понял, что комнату эту они снимают вчетвером, и всякий раз, когда кто-нибудь приводит клиента, остальным приходится ждать снаружи. Но я, похоже, особый случай, и если захочу остаться на всю ночь, то ее подружкам придется приткнуться где-нибудь в другом месте. Вскоре в этом обсуждении принимала участие уже вся улица — фараон, хозяйка кафе на углу и целая стайка девиц из соседних домов. Никто не был удивлен или обижен, никто не позволял себе никаких грязных намеков. На подобной улице должны были бы царить жестокие нравы, однако эти дамы беседовали, словно члены некой женской благотворительной организации, прикидывающие, куда пристроить на ночь неожиданно приехавшего в их город шурина священника. Обсуждали естественно и просто.

Через какое-то время приемлемый вариант был найден, кому куда идти — распределено, и она вернулась и затворила за собой дверь и окно. В комнате находилась кровать, комод в стиле «Гранд-Рэпидз» 14, умывальник с зеркалом и несколько набитых травой матрацев, скатанных в углу. Была и пара стульев, на один из которых я уселся, и она тут же поднесла мне сигарету. И сама взяла одну. Ну вот все и стало на свои места! И нечего больше ломать голову над тем, почему этот самый Триеска не снял шляпы. Моя возлюбленная оказалась дешевой проституткой, и цена ей была три песо.

Она поднесла мне спичку, потом прикурила сама, втянула дым, затем выпустила его и задула спичку. Мы курили, и это возбуждало, почти как езда в автомобиле, набирающем скорость. На той стороне улицы у входа в кафе играли mariachis15, и она несколько раз качнула головой в такт мелодии.

— Цветы, и птицы, и mariachis.

— Да, их тут много.

— Ты нравятся mariachi? У нас есть. У нас здесь тоже есть.

— Сеньорита…

— Да?

— У меня нет и пятидесяти сентаво. Чтоб заплатить mariachi. Я…

Я вывернул карманы наизнанку — показать ей. Пусть все будет честно, чтоб не думала, что подцепила какого-нибудь богатенького американского папочку и потом не разочаровалась.

— О… Как мило.

— Просто я хочу сказать, что на мели. Полностью. Ни сентаво за душой. Так что я, пожалуй, пойду.

— Нет денег, а сам купить мне billete.

— Это были последние.

— У меня есть деньги. Немножко… Пятьдесят сентаво. Как раз на mariachi. Отвернись… ты так смотришь.

Она развернулась, приподняла черную юбку, пошарила в чулке. Мне, знаете ли, было вовсе ни к чему, чтобы какие-то mariachis пели у нас под окном серенаду. Из всех вещей, ненавистных в Мексике, мне более всего ненавистны именно mariachis, они как бы символизировали собой страну и все творящиеся в ней безобразия. Это кодла бездельников, обычно человек из пяти, и было бы куда больше проку, если б они занялись хоть какой-то работой, но вместо этого они всю свою жизнь только и делают, что валяют дурака, от младенчества и до глубокой старости. Шляются по улицам, бряцая на струнах для любого, кто готов им заплатить. Цена невелика — 50 сентаво за песню, так что на каждого приходится сентаво по 10, или по 3 цента. Трое играют на скрипках, один на гитаре и, наконец, пятый — на неком подобии бас-гитары. Но это еще не самое страшное, хуже всего то, что они еще и поют. Поют — это мягко сказано. Они верещат фальшивыми голосами так мерзко, что всякое терпение лопнет, впрочем, музыка, под которую они поют, того заслуживает, и именно это пение больше всего бесит меня. Почему-то считается, что мексиканцы музыкальны. Ничего подобного! Они ничего не делают, кроме как визжат с утра до ночи, и их музыка — самое скучное и ничтожное, что есть на этом свете, и не заслуживает, чтоб даже одна нота из нее попала на бумагу. Да, я знаю о Чавесе16. Но его музыка была типично испанской. Она прошла через уши индейцев, вышла наружу, и если вы думаете, что после этого она не изменилась, то глубоко заблуждаетесь. Индеец, он же отстал от всей остальной человеческой расы лет эдак на восемьсот, по сравнению с ним наши первобытные люди само совершенство. Он просто никудышный человек, ничтожество. Современный человек, несмотря на болтовню о том, что он якобы слаб и изнежен, бегает быстрее, стреляет точнее, ест больше и живет дольше и куда лучше, чем все вместе взятые дикари. И это отражается и в музыке. Индеец, даже если и играет нормальную мелодию, похож на тюленя, выводящего «Это ты, моя страна» где-нибудь на арене цирка, а когда начинает играть чисто национальное, не каждый может слушать.

Вы, наверное, думаете: что это он завелся из-за какой-то ерунды, но слишком уж я настрадался в этой Мексике. Я понимал, что если стану слушать этих пятерых шутов за окном, то неприятностей не миновать. С другой стороны, хотелось доставить ей удовольствие. Уж не знаю, в чем тут было дело, то ли в том, как она приняла известие о моих финансовых возможностях, то ли глаза ее загорелись особенным блеском при мысли, что можно будет послушать музыку, то ли подействовало мелькание ослепительно белого кусочка плоти, когда она обнажила ногу, а я должен был в это время отвернуться, — не знаю. Но как бы там ни было, ее ремесло уже, похоже, не имело для меня значения. Я снова испытывал к ней те же чувства, что и в кафе, и страшно хотел, чтобы она улыбнулась мне еще раз или слегка подалась вперед, слушая, что я говорю.

— Сеньорита…

— Да?

— Мне не нравятся mariachi. Они очень плохо играют.

— О да. Но они просто бедные ребята. Нет денег, нет уроков. Но играть очень хорошо.

— Ладно, шут с ними. Тебе хочется, чтоб была музыка, и это главное. Давай я буду твоим mariachi.

— О, ты петь?

— Немного.

— Да, да. Я хочу, очень!

Я вышел, перешел через улицу и взял гитару у номера четыре. Он пытался возразить, но тут появилась она, и возражал он недолго. Потом мы вернулись в дом. Надо сказать, в этом мире не так уж много инструментов, на которых бы я не умел играть, но из этой гитары черта с два можно было что выжать. Похоже, ее настраивал глухонемой, однако я, не порвав струн, все же воспроизвел «ми», «ля», «ре», «соль», «си» и «ми». Сперва я сыграл ей прелюдию к последнему акту «Кармен». Клянусь Богом, это величайшая и гениальнейшая из всех когда-либо написанных мелодий, и мне удалось воспроизвести ее. Вам, наверное, покажется это невозможным, но если играть на этой деревяшке сперва у кобылки, а потом над дырой, то практически на ней можно изобразить даже то, что обычно играет целый оркестр.

Она с любопытством ребенка, вся подавшись вперед, наблюдала, как я настраиваю гитару, но, когда я начал играть, выпрямилась и изучающе уставилась на меня. Она понимала, что ничего подобного прежде не слышала, и я почувствовал, что в ней зародилось подозрение — кто я такой и какого черта здесь делаю. И вот, пощипывая струну «ми», я изобразил то, что делает в оркестре фагот, и, взглянув на нее, улыбнулся:

— Голос быка.

— Да, да!

— Ну, хороший я mariachi?

— О, замечательный mariachi. Что за musica?

— «Кармен».

— О да, да, конечно. Голос быка…

Она засмеялась и захлопала в ладоши, чем окончательно меня подкупила. Я начал играть вступление к «Бою быков» из последнего акта. Тут раздался стук в дверь. Она открыла — на пороге стояли mariachis и несколько уличных девушек.

— Они просят, пусть дверь будет открыт. Хотят тоже слушать.

— Хорошо. Только пусть не поют.

Итак, мы оставили дверь открытой, и я сыграл интермеццо, затем увертюру к опере. Пальцы немного болели, ведь мозолей на них не было. Затем перешел к «Хабанере» и запел. Не помню, сколько это продолжалось, но помню, что остановило меня лишь выражение ее лица. Все, что я читал на нем до сих пор, исчезло. Передо мной было лицо заурядной дешевой шлюшки, и смотрела она прямо мне в глаза.

— Что стряслось?

Я старался произнести это как можно комичнее, но она не засмеялась. Продолжала смотреть на меня, потом подошла, взяла из рук гитару и протянула одному из mariachi. Толпа дрогнула и начала отступать. Она вернулась, и с ней — три ее подруги.

— Похоже, сеньорита, вам не понравилось мое пение?

— Muchas gracias, сеньор, спасибо.

— Что ж, извините. Прощайте, сеньорита.

— Buenos noches17, сеньор.

Следующее, что помню, это как я брел спотыкаясь по темной улице, пытаясь выбросить ее из головы, пытаясь выбросить из головы все. Пройдя квартала два, увидел: кто-то спешит мне навстречу. Это был Триеска. Должно быть, она вышла и позвонила ему после моего ухода. Я завернул за угол, избегая встречи. И шел дальше. Пересек площадь, затем вдруг обнаружил, что стою перед «Паласьо де Белла Артес»18, их оперой. Я не был тут, наверное, целых три месяца. Я стоял, тупо уставившись на здание, и думал о том, до чего докатился. Я провалился здесь в «Риголетто», когда пел в составе, вероятно, худшей в мире из оперных трупп для публики, не отличающей «Риголетто» от «Янки дудль», в сопровождении хора из индейцев, пытавшихся изобразить господ и дам, с мексиканским тенором, который не мог вытянуть даже «Questa о Quella»19, и партнершей, напоминавшей кофейное пирожное, отмахивающееся от мух, когда она пела «Саго Nome»20, — все это было сущим кошмаром и доказывало, как низко я пал. Впрочем, следы этого позора почти уже стерлись. И вот сегодня я пытался спеть серенаду девушке, которой так легко угодить серенадой, и даже с этим не справился.

Я вернулся в свою однопесовую гостиницу, за которую уплачено до конца недели, вошел в комнату и разделся, не включая света, чтобы не видеть цементного пола, умывальника в ржавых разводах и ящерицы, всегда выбегавшей из-под бюро навстречу мне. Залез в постель, натянул до подбородка отвратительное хлопковое одеяло и лежал, наблюдая, как за окном сгущается туман. А закрыв глаза, снова увидел ее — как она смотрела на меня, угадывая во мне что-то… не знаю что. И я снова открыл глаза и увидел туман. А потом вдруг понял: она испугалась того, что увидела во мне. Должно быть, это было нечто совершенно ужасное, просто чудовищное, а что именно — я и сам не знал.

2

Кажется, было это в июне, и месяца два я ее не видел. Неважно, чем я занимался все это время и чем зарабатывал на еду. Иногда еды не было вовсе. Какое-то время работал в джаз-банде, играл на гитаре. В ночном клубе на улице Реформ страшно за меня ухватились. Дело в том, что место это посещали американцы, и музыка, как они полагали, должна была быть непременно американской, хотя, конечно, таковой не являлась. Я принялся за дело и добился того, что крутая музыка стала походить на крутую музыку, а блюз — на блюз, хотя и весьма отдаленно. К тому же мне удалось кое-как выдрессировать пару музыкантов, и они, поднапрягшись, могли иногда выдать соло, просто для приятного разнообразия. Поймите меня правильно, добиться большего было просто невозможно. У мексиканцев искаженное чувство ритма. Когда они играют «Кукарачу», тут все еще более или менее, но если мелодия замедляется до фокстротной, они уже не чувствуют ритма. Просто наяривают себе чисто механически, так что люди, поднявшиеся из-за столиков, танцевать под это просто не в состоянии. Однако я делал все, что мог, и даже больше того, так что дела пошли на лад и клуб даже начал процветать, относительно конечно. Но затем вдруг появился парень с пистолетом у бедра, потребовал мои документы, и меня вышибли. Тут у них, в Мексике, знаете ли, социализм, главный закон которого сводится к тому, что Мексика — для мексиканцев. Вот не повезло бедняжкам, что ни говори. Под Диасом страна была открыта для иностранцев, и они процветали. Однако местных ребят это не устраивало. И они затеяли революцию, перевернули все вверх дном и организовали так, чтобы они, местные ребята, могли править страной. Но у них, местных, не очень-то ловко это получалось. У них был социализм, зато не было нормального джаза, вот они меня и вышибли. Бизнес моментально скис, и вскоре я узнал, что клуб вообще закрыли.

Все трудней становилось уговаривать администратора гостиницы подождать, пока мне пришлют из Нью-Йорка деньги, которые все не шли, да и не должны были вовсе прийти, и они понимали это не хуже моего. Впрочем, разрешили остаться в номере, однако ни постельного белья, ни услуг больше не полагалось. Я спал на голом матраце, укрывшись одеждой, и сам ходил за водой. До этого момента кое-как удавалось сохранить стрелку на брюках и расколоть иногда какого-нибудь американца на жратву в кафе, но теперь это стало просто невозможным. И я начал выглядеть тем, кем в реальности и являлся, — нищим бродягой в чужом неприветливом городе. Я бы совсем остался без еды, если б не вынужден был ходить за водой. Ходил я за ней утром и, поскольку оловянный кувшин не влезал под кран в душевой, спускался за ней на кухню. Там никто не обращал на меня ни малейшего внимания, и вот как-то раз ночью меня вдруг осенила идея. Вокруг не было ни души, и я заглянул в холодильник. Этих холодильников понатыкано по всей Мексике целая пропасть, на некоторых замки с шифром, как на сейфе, но на этом не было. Я открыл его, внутри зажегся свет, и стало видно, что там полным-полно замороженных продуктов. Я отодрал немного frijoles21 и положил в стеклянную пепельницу, которую принес с собой, а потом, поднимаясь, спрятал ее под кувшином. В комнате я тут же вонзил во frijoles нож. После этого целые две недели я жил набегами на холодильник. Однажды, найдя на улице десять сентаво, купил оловянную ложку, глиняную мыльницу и кусок мыла. Мыльницу с мылом положил на умывальник, как бы в доказательство того, что я еще владелец этого номера, ведь мыла они мне тоже не давали. А ложку спрятал в карман. И вот каждую ночь, спускаясь на кухню, отскабливал с ее помощью немножко бобов или риса, чего там у них было, а иногда — и мяса и клал в пепельницу. Я брал совсем чуть-чуть, чтоб не заметили. И никогда не брал продуктов, которые можно было бы пересчитать, прикасался лишь к полным блюдам, а потом разравнивал поверхность, чтоб было незаметно. Однажды там оказалось пол-окорока местной мексиканской ветчины. Я отрезал себе крохотный кусочек, с окурок.

А потом вдруг однажды утром пришло письмо на листке белой деловой бумаги, аккуратно отпечатанное на машинке, целиком, вплоть до подписи.

«Ул. Гуантсмольцин, 446.

Мехико, Д. Ф.

14 августа.


Мистеру Джону Говарду Шарпу.

Отель «Домингес»,

ул. Виолетта.

Город.

Мой дорогой Джонни,

Так как я не могла видеть тебя вчера по дороге на рынок, где я обычно делаю покупки для дома и где я работаю, то спешу написать тебе это письмо и сказать, что я ужасно плохо спала из-за твоих слов для меня они жизнь а раз я никак не могу тебя видеть то говорю тебе что жду сегодня в 8 вечера поболтать, я надеюсь что ты тоже придешь.

С тобой прощается любящая тебя от всего сердца и всегда помнящая тебя

Как она узнала имя и адрес, меня не волновало. Могла раздобыть у той официантки из «Тупинамбы». Но само содержание, особенно упоминание о свидании, не состоявшемся якобы вчера, и о том, что она якобы не может спать из-за моих слов, — все это просто не лезло ни в какие ворота. Однако она хочет меня видеть, это самое главное; и вот еще задолго до заката солнца я уже настолько озверел от голода, что мне стало наплевать, как я выгляжу, как она посмотрит на меня, что все это значит и вообще. Пусть смотрит как на гремучую змею. Единственное, что меня интересовало, не найдется ли у нее под подушкой пары булочек. Все же я взял себя в руки, поднялся в номер, побрился и снова вышел с неугасающей надеждой, что свидание может закончиться ужином.

Я постучал в дверь, окошко открылось, и выглянула толстуха. Все четверо, видимо, только собирались на работу. Окно захлопнулось, но я успел расслышать, что Хуана мне что-то крикнула. Я ждал, и вскоре появилась она. На этот раз на ней было белое платье стоимостью песо в два, если не больше, белые туфельки и чулки. Она напоминала школьницу-выпускницу из какого-нибудь провинциального городка. Я сказал: «Хэлло, как поживаешь?», и она ответила, что очень хорошо, gracias, а как я? Я сказал, что жаловаться грех, и слегка подался к двери в надежде, что почувствую запах кофе. Но кофе не пахло. Тогда я вынул письмо и спросил, что все это значит.

— Да. Я просить тебя прийти. Да.

— Это я понял. Но остальное… У нас же не было никакого свидания, это уж точно.

Она продолжала изучающе смотреть на меня и на письмо, а я, несмотря на голод, на то, как по-дурацки она со мной поступила, и на всю нелепость ситуации, испытывал к ней то же чувство, что и прежде, чувство, которое испытывает любой мужчина к женщине и еще, пожалуй, к ребенку. Что-то было такое в ее манере говорить, держать голову, в каждом жесте и слове, от чего у меня перехватывало горло и становилось трудно дышать. Безусловно, ребенком она не была. Она была индианкой, и этим все сказано. И все равно горло перехватывало, может, даже сильнее именно оттого, что она была индианкой, так как это означало, что, какая она есть, такой навсегда и останется. Дело, оказывается, в том, что она просто не знала, о чем написано в письме, Хуана не умела читать.

Она позвала толстуху, та прочитала письмо вслух, после чего обе разразились сердитой трескотней. Вышли другие две подружки. Тут она схватила меня за руку:

— Авто. Ты можешь ехать, да?

— Да. Когда-то у меня был автомобиль.

— Тогда идем. Идем быстро.

Мы пошли по улице, завернули к какому-то сараю, где было устроено некое подобие гаража. Там жались друг к другу старые разбитые машины с наклеенными на ветровое стекло талончиками, наверное, для шерифа, и где-то посредине между ними красовался новехонький ослепительно красный «форд». Он сверкал, точно нарыв на шее матроса. Она подошла к нему, размахивая руками: в одной письмо, в другой ключи.

— Вот. Теперь мы ехать. Калле Венесуэла.

Я влез, и она влезла. Двигатель заводился немного туго, но все же завелся, и мы выкатили в уличную тьму. Я понятия не имел, где находится калле Венесуэла, она старалась показать, но совсем запуталась в лабиринте улиц с односторонним движением. В конце концов мы заблудились и оказались в центре только через полчаса. У парка она попросила меня притормозить, выскочила и подбежала к колоннаде, где за столиками под открытым небом располагалось человек пятьдесят парней. Перед каждым стояла пишущая машинка, каждый в черном костюме. В Мексике черный костюм означает, что вы человек очень образованный, а грязные черного цвета ногти — что у вас много работы. Когда я подошел, она яростно спорила с одним из парней. Наконец он сел за машинку, воткнул в нее листок бумаги, что-то напечатал и протянул ей. Она подбежала ко мне, размахивая листком. Я взял его. Там оказалась поправка: «Querido сэр Шарп» вместо «Querido Джонни», и она хотела знать, устраивал ли меня такой вариант.

— Это письмо большой ошибка.

Она порвала его.

Ладно, неважно. Результатом социалистических преобразований являлся тот факт, что ровно половина населения города приходила к этим идиотам с просьбой написать письмо, что и она сделала. Но, видно, парень был очень занят и не понял ее и потому соорудил любовное послание. Конечно, надо было прийти сюда и получить обратно деньги. Я не винил ее, но все еще не понимал, чего ей надо, и все еще страшно хотел есть.

* * *

— Авто! Тебе нравится, да?

— Сногсшибательная тачка! — Мы снова ехали по Боливару, и я давил на клаксон, что законом не возбранялось. В машины, предназначенные на экспорт в Мексику, первым делом ставили самые большие и громкие гудки, которые только можно было отыскать в Детройте; этот к тому же издавал два звука одновременно, что создавало впечатление, будто где-то в тумане на Ист-Ривер движутся навстречу друг другу два парома. — Похоже, твой бизнес процветает?

Я не хотел обидеть ее, слова слетели с губ непроизвольно, и если она это и заметила, то виду не подала.

— О нет! Я выиграла!

— Как?

— Билет. Ты помнить?

— О, мой билет?

— Ну да! Я выиграла. В лотерея, авто и пять сотен песо. Авто очень красивая. Но я не уметь ехать.

— Ну так я умею. Так что не беспокойся. Кстати, насчет пятисот песо… У тебя есть с собой хоть немного?

— О да. Конечно.

— Прекрасно. Тогда ты угостишь меня завтраком. Мой желудок пуст, muy22 пуст. Понимаешь?

— О, почему ты сразу не сказать? Да, конечно, сейчас мы поесть.

Я остановился у «Тупинамбы». Ресторан еще не открылся, но кафе работало на полную катушку. Мы заняли столик в углу, где было темно и прохладно. Ухмыляясь, подошла моя старая знакомая, официантка, и я не стал тратить времени даром.

— Апельсиновый сок, самый большой графин. Яичницу из трех яиц с жареной ветчиной. Так, потом tortillas23, стакан молока, мороженое, кофе со сливками.

— Bueno24.

Она положила в чашечку кофе ложку мороженого, придвинула к себе и протянула мне сигарету. Первая за три дня. Я с наслаждением затянулся, откинулся в кресле и улыбнулся ей:

— Вот, такие дела…

— Да.

Но она не улыбнулась в ответ и стала смотреть куда-то в сторону. Курила и всего раза два подняла на меня глаза, словно собиралась сказать что-то, но не решалась, а я чувствовал, что мысли ее заняты чем угодно, только не билетом.

— Так, значит… у тебя до сих пор нет песо?

— В общем, да.

— Ты не работать, нет?

— Работал, но меня выгнали. Так что в настоящее время ничем не занят.

— А ты бы хотеть работать, да? На меня?

— Гм… А что я должен делать?

— Играть гитара… может быть. Так, чуть-чуть. Писать письмо, считать деньги, говорить Ingles25, помогать мне. Работа нетяжелая. В Мексике никто сильно не работает. Так, да? Тебе нравится?

— Погоди минутку. Что-то я не все понимаю.

— Теперь у меня есть деньги, и я хочу открыть дом.

— Здесь?

— О нет, нет. В Акапулько. В Акапулько я иметь очень хороший друг, большой politico26. Открою хороший дом, с хороший музыка, вкусный еда, с красивыми девочками — для американцев.

— А-а, для американцев.

— Да. Много американцев ехать в Акапулько. Там ходить большой паром. Хорошие люди, хорошие деньги.

— И я при всем этом. Некая комбинация писаря, бармена, вышибалы, увеселителя, секретаря и бухгалтера этого прелестного заведения в одном лице, так, что ли?

— Так, так.

— Гм…

Принесли еду, и некоторое время я был целиком поглощен ею, однако чем дольше думал о ее предложении, тем занятнее оно мне казалось.

— Это заведение… Ты ведь, наверное, хочешь, чтобы оно было первоклассным, верно?

— О да, очень. Мой друг politico, он говорить, что американцы охотно платят по пять песо.

— Пять чего?

— Песо.

— Послушай, скажи своему другу politico, пусть он заткнет пасть и не болтает глупостей. Если американец платит меньше пяти долларов, он уверен, что данное заведение — полное фуфло и дрянь.

— Думаю, ты немножко есть сумасшедший.

— Я же сказал: пять долларов, а это значит восемнадцать песо!

— Нет, нет, быть не может! Ты меня обманывать.

— Ладно, поступай как хочешь. Можешь нанять своего politico управляющим.

— Так ты серьезно?

— Вот, могу поднять правую руку и поклясться хоть Божьей Матерью. Нет, тут необходима система. За его деньги ему нужно действительно что-то дать.

— О да, да! Конечно!

— Тогда слушай. Я говорю сейчас не о материальной стороне дела, а о духе, романтике, приключениях, красоте. И знаешь, начинаю видеть кое-какие перспективы. Тебе нужны американские деньги, так, прекрасно… Тогда я подскажу тебе, как их можно будет получить. Прежде всего, заведение должно располагаться в красивом месте, где-нибудь на холме, среди отелей, где растут кокосовые пальмы. Но это пусть твой politico думает. Во-вторых, никаких борделей или пивнушек, а дансинг-холл пусть небольшой, но чтоб в этом же доме сдавались и комнаты. Туда приходят девушки выпить. И не мескаля27 какого-нибудь или текилы28. Нет, крем-соды с шоколадом, потому что они — приличные, воспитанные девушки, которые пришли сюда немного отдохнуть и развлечься. Они носят шляпы. И приходят, заметь, по двое, потому что слишком хорошо воспитаны, чтобы шляться в одиночку. Они работают где-нибудь на пристани в офисе или рядом, в магазине, возможно, даже учатся в школе и приехали домой на каникулы. И конечно, сроду не встречались с американцами, немного стесняются их и хихикают самым глупым девчоночьим образом, а мы с тобой, заметь, именно мы с тобой, должны их как-то направить, представить, что ли. А потом они танцуют. А затем… В общем, одно влечет за собой другое. А ты уже знаешь, что американец снял у тебя комнату, куда можно будет привести девушку. И пусть не думает, что ты содержишь это заведение ради него и таких вот его целей, нет! Пусть думает, что ты делаешь ему исключение, за пять долларов. А девушка не берет ничего. Она делает это ради самой любви, поняла?

— Ради чего?

— Скажи, кто лучше знает americano, ты или я?

— Я думаю, ты просто так говоришь. Так смешно…

— Может, и смешно, но вовсе не просто так, как ты думаешь. Americano не прочь заплатить за комнату, нет, тут он не возражает, но что касается девушки… ему хочется думать, что она клюнула на него из-за каких-то его достоинств. Ему хочется думать, что для нее это тоже событие, тем более что девушка — простая служащая в какой-то там местной конторе и сроду не знала, что в жизни случаются такие вечера, пока не явился он и не устроил ей праздник. Пока не показал, что такое настоящая жизнь с настоящим парнем. Он хочет приключений, хочет выглядеть в ее глазах героем. Хочет, чтоб было что потом рассказать друзьям. И не дай Бог, чтоб там появился какой-нибудь придурок, желающий сделать их фото. Это ему не понравится.

— Почему нет? Ведь fotografo, он тоже должен нам немножко платить.

— Сейчас объясню. Может, у твоего fotografo сердце из чистого золота и у muchacha29 тоже, но americano опасается, как бы фото не попало к его жене, особенно если она тоже остановилась в этом отеле. Он хочет приключений, но не хочет головной боли. Кроме того, от этих фото несет Кони-Айлендом, и это может внушить ему мысль, что наше заведение — дешевка. Помни, ты ведь хочешь, чтоб оно было первоклассным. А это значит, что mariachi буду нанимать я сам и сам их тренировать, чтоб под музыку, которую они играют, можно было танцевать. Конечно, что им играть на гитаре, я выбирать не буду, это исключено. Равно как и на пианино, скрипке, любом другом инструменте. Но mariachi должны прилично играть и носить приличные костюмы, об этом уже нам придется позаботиться. Ну, знаешь, брюки, отделанные золотой тесьмой, что-нибудь в этом роде, и должны сдавать костюмы в конце каждого вечера. Главное — класс, это самое главное, первое и последнее условие. Чтоб ни у одного americano с того момента, как он войдет в это заведение, и до того момента, как выйдет, не могла возникнуть мысль, что с денежками здесь расставаться не стоит. Если нам удастся внушить им это, тогда все в порядке.

— Они что, все сумасшедшие, эти americanos?

— Все сумасшедшие, до единого.

* * *

Итак, мы вроде бы все обсудили, но, когда шуточки мои иссякли, возникло вдруг тошнотворное ощущение, что жизнь приобрела унылый серо-белый оттенок. Я пытался убедить себя, что дело в атмосфере, в давлении, что именно оно проделывает со мной такие штуки по три раза на дню. Потом решил — все объясняется тем, что я вроде бы уже принял ее предложение, не хватило гордости и достоинства отказаться от роли сводника в публичном доме в портовом провинциальном городке. Но, собственно, какого черта? Неужели так важно выглядеть чистым и благородным? В конце концов, это какая-никакая, а работа, и, если я налажу ее должным образом, чего тут стыдиться? Просто смешно… Только тут наконец я понял, что меня беспокоило. Она. О той ночи не было произнесено ни слова, и смотрела она на меня пустым взором, словно на какого-нибудь агента, с которым пришла говорить о ренте. Но я-то знал, что могут сказать эти глаза. Ведь увидела же она во мне что-то той ночью, да и теперь видит. Словно нас разделяет сейчас стеклянная дверь, через которую мы видим друг друга, но говорить не можем.

Она сидела напротив, глядела в свою кофейную чашку и не произносила ни слова. Будто задремала, как котенок, который засыпает, как только с ним перестаешь играть. Я ведь уже вроде бы говорил: в этом маленьком белом платьице она была похожа на школьницу. И я смотрел на нее и гадал, сколько ей может быть лет, и вдруг забыл обо всем этом, и сердце тяжело забилось. Ведь если она собирается стать хозяйкой заведения, это означает, что развлекать клиентов самой ей не положено. Кто же тогда займется ею? Кто станет за ней присматривать? Ведь с такой внешностью за ней нужен глаз да глаз. Может, это тоже входит в мои обязанности? И я спросил изменившимся от волнения голосом:

— Сеньорита… ну а что я буду с этого иметь?

— О, будешь жить, иметь красивая одежда, может, большая шляпа с серебром, да? И песо. Думаю, это хватит, да?

— И развлекать сеньорит?

Сам не знаю, как это вырвалось. Второй грязный намек за сегодняшний вечер. Наверное, хотелось увидеть, что она ревнует, тогда все стало бы ясно. Однако ничего подобного. Она улыбнулась, секунду внимательно смотрела на меня, и я весь похолодел, не уловив в ее взоре и капли сострадания.

— Если тебе нравится развлекать senoritas, тогда да. Может быть, нет. Может, я поэтому тебя пригласить, чтоб не быть неприятностей.

3

Наутро я встал пораньше, побрился, умылся и собрал вещи. Их у меня было немного. Бритва, кисточка для бритья, кусок мыла, две запасные рубашки, одни трусы на смену — я их выстирал накануне ночью, пара старых журналов и хлыст из черной змеиной кожи. С ним я пел Альфио30. Он все никак не щелкал, и тогда я прикрепил к кончику свинцовое грузило, обтянутое ослиной кожей. Однажды рабочий оставил его на сцене для спектакля, а Недда31 ударила им меня по лицу. До сих пор сохранился шрам. Я давно распродал все свои костюмы и партитуры, а хлыст сохранил, не смог почему-то с ним расстаться. Я бросил его на дно чемодана. Положил сверху журналы и новую мыльницу и поставил чемодан в угол. Может, когда-нибудь вернусь за ним. Обе рубашки натянул на себя, поверх верхней повязал галстук. Трусы свернул и сунул в один карман, бритвенные принадлежности — в другой. И разумеется, не сказал клерку, дежурившему на выходе, что уезжаю. Просто махнул ему рукой, как всегда махал, когда шел на почту — узнавать, не пришли ли деньги. Однако придерживал при этом карман. Она опустила туда пригоршню монет, и я опасался, как бы клерк не услышал, что они бренчат.

«Форд» представлял собой автомобиль с откидным верхом, и я потратил более получаса, натягивая тент. До Акапулько предстояло добираться целый день, и мне вовсе не хотелось живьем свариться на солнце. Затем выкатил его из гаража и подъехал к дому 44b. Она уже ждала меня на пороге, вокруг стоял багаж. Другие девушки, видно, еще не вставали. На ней снова было черное платье с красными цветами, то самое, в котором она была при первой нашей встрече. Главным предметом багажа являлась круглая шляпная коробка того типа, с которыми женщины путешествовали еще лет шестьдесят назад, только плетенная из соломки и набитая тряпками. Я стащил лишнюю рубашку, сунул ее в коробку и положил в багажник. За ней последовал матрац, набитый травой, на котором она спала, скатанный валиком и перевязанный веревкой. Сунув его туда же, я заметил, что теперь багажник не закроется. Цена такому матрацу от силы 60 сентаво, ну центов 20 примерно, не больше. И конечно, не стоило загромождать им машину, впрочем, это ее личное дело, и спорить я не стал. Затем последовала целая охапка шалей всевозможных расцветок, хотя преобладали черные. Я уже уложил и их, но тут подскочила она, выдернула одну, темно-пурпурную, и накинула на голову. Затем появились плащ, шпага и ухо. Впервые в жизни видел я так близко настоящий тореадорский плащ, парадный, а не тот, что надевают во время боя быков. И конечно, тут же возненавидел его, поскольку понимал, откуда он у нее взялся. Однако то, что это была действительно очень красивая штука, не мог не признать. Полагаю, это единственная вещь, которую в Мексике делают прилично, а может, не здесь, где-то еще. Из тяжелого шелка, внутренняя сторона другого цвета, и так плотно расшит, что кажется твердым и хрустящим на ощупь. Этот был снаружи желтый, внутри кремовый, а на желтом фоне сверкала вышивка ручной работы. Цветы и листья, но не в виде банального узора, который вышит на большинстве подобных вещей, нет. Это все равно что сравнивать живописное полотно с почтовой открыткой, краски были живыми и яркими. Я сложил плащ, завернул в одну из rebozo, чтоб не запылился, и положил рядом с коробкой. В espada32 было что-то оперное, бутафорское. Однако именно ею протыкают быка, и я, даже не вынув ее из футляра, чтоб рассмотреть, бросил на дно багажника.

Пока я загружался, она стояла рядом, поглаживая ухо. Я бы не дотронулся до него и щипцами. Иногда, когда тореадор особенно удачно выступает, ему дарят ухо убитого быка. Толпа начинает реветь, один из помощников подходит к быку, валяющемуся в грязи, и отрезает ухо. Тореадор берет его, высоко поднимает в руке, показывая всем кровь и грязь, а затем обходит арену, кланяясь через каждые десять шагов. А после хранит его как зеницу ока, как хранит колоратурное сопрано какой-нибудь орден, выданный королевой Бельгии. Месяца через три ухо подсыхает и протухает окончательно. Это уже давно протухло, из него свисали куски хрящей, а воняло оно так, что футов за пять чувствовалось. Я предупредил, что, если она сядет с ним на переднее сиденье, я считаю нашу сделку расторгнутой, и тогда она забросила его в багажник, рядом с espada. Бросила, однако была сильно удивлена.

Тут открылось окошко, и в нем появилась толстуха в неком подобии ночной рубашки, с растрепанными слипшимися волосами, а рядом с ней возникли и остальные, и начались перешептывания и поцелуи, а затем мы наконец сели в машину и тронулись. На окраине города пришлось потратить минут десять на заправку, еще пять ушло на церковь — Хуана попросила возле нее остановиться, хотела зайти и попросить благословения, так что из города мы выбрались только около восьми.

В Гуернавала остановились попить кофе, затем в Такско позавтракать. Там хорошая дорога кончилась. Пошли сплошные повороты, ухабы, пыль. Хуана засыпала. В час дня каждый мексиканец непременно должен подремать немножко, вне зависимости от того, где находится, и она не была исключением. Она привалилась головой к боковой раме, глаза закрылись. Она боролась с собой, пыталась сесть прямо. Скинула туфли. Еще немного повертелась. Сняла нитку бус и расстегнула две пуговки. Стал виден бюстгальтер. Платье задралось выше колен. Я старался не смотреть. С каждой минутой становилось все жарче. Я не смотрел, но чувствовал ее запах.

* * *

В Чильпансинго где-то около четырех мы заправились и я промыл шины. Вот чего я больше всего боялся — жары и скольжения по этим крутым спускам. Сам я разделся до майки и повязал вокруг головы носовой платок, чтоб пот не заливал глаза, и мы двинулись дальше. Она проснулась и почти все время молчала. Стянула чулки и пододвинула босые ноги поближе к вентилятору от капота двигателя. Расстегнула еще одну пуговку.

Теперь мы ехали по так называемой tierra caliente33, было облачно и так душно, что пот из подмышек лил у меня струями. Я надеялся, что после Чильпансинго наступит хоть какое-то облегчение, но становилось только хуже. Мы ехали еще примерно час, как вдруг она начала озираться, высматривать что-то через ветровое стекло, а потом попросила меня остановиться.

— Да. Теперь вон туда.

Я отер пот со лба и, посмотрев, увидел нечто, что только с большой натяжкой можно было назвать дорогой. Дюйма на три пыли, прямо посредине растут кактусы, но, если хорошенько приглядеться, можно различить две колеи.

— Сюда? Черта с два! В Акапулько ведь по той дороге, как мы ехали. Я по карте смотрел.

— Мы ехать к мама.

— Что ты сказала?

— Да. Мама будет готовить. Готовить для нас, для нашего дома в Акапулько.

— О, понятно…

— Мама готовить очень хорошо.

— Послушай, я не имею чести быть знакомым с твоей мамой, но мне почему-то кажется, что она не того поля ягода. Не для первоклассного заведения, которое мы собираемся открыть. Так что давай договоримся сразу. На худой конец, готовить буду я. Я тоже очень хорошо это делаю. Учился в Париже, куда съезжаются умирать все великие повара.

— Но мама… У нее есть viveres34.

— Что?

— Еда. Вся еда, которую нужно. Я посылать мама деньги, прошлая неделя. Она всего покупать, и мы забирать с собой. Мы забирать мама, папа и вся viveres.

— О, и папу тоже?

— Да. Папа помогать мама готовить.

— Замечательно. Но скажи на милость, где мама, папа и вся viveres здесь поместятся? Да, кстати, а козу брать не надо?

— Да. Сюда, пожалуйста.

В конце концов, это была ее машина, и я свернул на тропу. Не проехали мы и сотни ярдов, как вдруг руль вывернулся из рук и я изо всей силы нажал на тормоза, чтобы не рухнуть в овраг глубиной футов в двести. Такая уж была дорога, что поделаешь, и лучше она не становилась. Она то поднималась вверх, то шла вниз, огибала скалы величиной с трактор, была изрыта канавами и ухабами, способными поломать оси любой машины, не только «форда», и кактусы росли тут чертовски высокие. Переезжая через них, я все время боялся, что они повредят коробку передач. Понятия не имею, сколько мы проехали по этой так называемой дороге. Путь занял около часа, и с учетом скорости это могло составить от пяти до двадцати миль, но мне показалось, что все пятьдесят. Проехали церковь, и только потом начали появляться мексиканцы с burros35, тащившиеся по дороге. Кстати, езда по дорогам Мексики сопряжена с одним маленьким специфическим моментом, который обычно выпускают из виду. Там по дорогам разгуливают целые орды этих burros, груженных дровами, сеном, мексиканцами, еще бог знает чем. Сами по себе ослы осложнений не вызывают, они знают правила движения не хуже нас и успевают вовремя убраться с дороги, даже если им это не нравится. Но если с burro мексиканец, то будьте уверены, он непременно воткнет его перед самым капотом машины, и вам ничего не останется, как жать на тормоза, ругаться последними словами, потеть и глотать пыль, поднятую копытами.

Вот так, медленно, мы и поспешали вперед, и эта неторопливость дала мне возможность немного оглядеться. Жара и пыль душили, но облака нависали довольно низко, а над изломанными горными хребтами стлались рваные дымные тучи, скверный признак. Вскоре начали попадаться и хижины, жались друг к другу по две-три. А мы ехали все дальше и наконец добрались до еще двух; в одной из них, похоже, кто-то жил. Хуана нагнулась и стала жать на клаксон. Затем выпрыгнула из машины и подбежала к двери, и тут вдруг на пороге появилась мама, а за ней и папа. Лицо у мамы было цвета медного котелка, она уже приготовилась ехать в Акапулько и нарядилась в розовое хлопковое платье, правда, была без туфель. Кожа у папы оказалась потемней, цвета насыщенного красного дерева, по которому раз пятнадцать прошлись морилкой. Он вышел в белой пижаме со штанами, закатанными до колен. Снял большую соломенную шляпу и пожал мне руку. Я тоже пожал. Затем поставил «форд» на ручник и вышел.

Я, кажется, сказал, что она подбежала к двери, но это не совсем так. На самом деле никакой двери не было. Возможно, вы никогда не видели индейской хижины, поэтому попробую описать. Для этого вам придется вспомнить хибары, стоящие в Нью-Орлеане вдоль железной дороги. Теперь, когда вы себе их представили, хотя бы одну, знайте — это «Уолдорф-Астория» по сравнению с мексиканской хижиной. У нее нет ни стен, ни крыши, ничего такого, чего можно было бы ожидать от жилища. Есть просто четыре стороны из палок высотой в человеческий рост, воткнутых в землю и скрепленных между собой прутьями. В середине передней стороны дыра. Это и есть дверь. Щели между палками и прутьями залеплены грязью. Обыкновенной грязью, наляпанной кое-как, высохшей и местами уже осыпавшейся. А сверху — куча травы, или пальметто, или просто чего угодно, что растет рядом, на холмах, вот и все. Ни окон, ни пола, ни мебели, ни картинки на стене с изображением Гранд-Каньона, ни непременного календаря сельских работ, заткнутого за часы, с портретом девушки-ковбоя верхом на лошади. Да и к чему им календари, если они не знают ни букв, ни цифр, и к тому же им совершенно безразлично, какой именно сегодня день. И часы ни к чему, им не важно, который час. Просто я пытаюсь сказать, что в хижине не было ничего, кроме грязного пола, матрацев, на которых они спят, и огня возле двери, на котором готовят еду.

Вот откуда она вышла и куда теперь вбежала, как они, босоногая, и сразу же начала смеяться, и болтать, и гладить собаку, появившуюся через минуту, — словом, вести себя как любая девушка, вернувшаяся из города домой. Так продолжалось какое-то время, но облака, замеченные мной над горами, вовсе не собирались рассеиваться, и я начал нервничать.

— Послушай, все это прекрасно, но как насчет viveres?

— Да, да, мама купить нам очень хорошая еда!

— Замечательно, но пора бы ее загрузить.

Похоже, припасы хранились в другой хижине, где никто не жил. Папа нырнул туда и начал вытаскивать железные противни для приготовления tortillas, мачете, горшки, кувшины и прочую дрянь. Правда, среди всего этого хлама оказалась пара медных вещиц, но все остальное глина, а мексиканские глиняные изделия — худшие в мире. Затем появилась мама с корзинами черных бобов, риса, молотой кукурузы и яиц. Я начал запихивать все это в багажник. Вскоре он был набит доверху, а когда дело дошло до корзин, то пришлось привязывать их веревкой, чтоб не слетели. Некоторые вещи, уголь например, вообще были не в корзинах, а просто в кульках. Я связал их тоже. С трудом отыскал место для яиц, поставил корзину на шляпную коробку. Каждое яйцо было завернуто в кукурузные листья, так что за них можно было не беспокоиться, не разобьются.

Затем появился улыбающийся до ушей папа с узлом больше его самого. Это были новые матрацы, аккуратно скатанные и связанные. Я давно ломал голову над тем, чего это они так носятся с этими матрацами, но понял позднее. Он перевернул все в багажнике, вытаскивая ее матрацы, затем развернул оба узла, скатал их вместе и снова завязал. А потом водрузил их на кульки с углем. Я поймал конец веревки и сильно натянул. Веревка лопнула, и матрацы скатились в грязь. Папа громко расхохотался. Вообще у мексиканцев своеобразное чувство юмора. Затем лицо его приняло озабоченное, я бы даже сказал, философское выражение, словно он понял, как решить эту проблему, и он зашел за хижину. Появился оттуда не один, а с ослом, уже оседланным. Снова развернул матрацы, разделил на две стопки и скатал каждую в отдельный узел. Затем погрузил их на осла, по узлу с каждого бока, и связал. А потом подвел осла к машине и привязал к заднему бамперу.

Я отвязал осла, снял с него матрацы, снова скатал их в один узел, который оказался не слишком тяжелым. Я водрузил его на крышу так, что один конец нависал над раскрытым багажником, и привязал к боковым рамам. Затем вошел в хижину. Хуана увязывала еще одну корзину. Старая дама, присев на корточки возле очага, курила сигару. Потом вдруг вскочила, выбежала из двери и вскоре вернулась с костью. Хуане пришлось развязать корзину, там сидела собака. Старая дама сунула ей косточку, Хуана закрыла крышку и снова завязала.

Я вышел, достал из кармана ключи, сел в машину и завел мотор. Пришлось немного сдать назад, чтобы развернуться, тут все трое принялись кричать и визжать. Не по-испански, это был чистейшей воды ацтекский, как я полагаю, но общий смысл был ясен: я краду машину, viveres, все их имущество. До сих пор я тихо сходил с ума, просто пытался отправиться вовремя туда, куда нам предстояло отправиться. Но их реакция подсказала идею. Я отъехал от хижины и медленно тронулся по дороге.

Хуана бежала следом, вопила что было сил, потом вдруг вспрыгнула на подножку сзади.

— Ты, стой! Ты красть авто! Ты красть viveres! Ты стоп! Ты стоп теперь!

Как же, стоп, дожидайся. Сзади все дребезжало, словно машина была набита пустыми консервными банками, ехал я медленно, чтоб она не свалилась, однако продолжал подниматься по холму, пока папа и мама не скрылись из виду полностью. Тогда я нажал на тормоза.

— Послушай, Хуана, я вовсе не собираюсь красть твою машину. Вообще ничего красть, хотя ума не приложу, зачем тащить всю эту рухлядь в Акапулько, когда там можно купить то же самое и дешево, не понимаю! Но заруби себе на носу: ни мама, ни папа, ни осел, ни эта собака — они не едут!

— Мама, она готовить, она…

— Нет, только не сегодня. Может, завтра мы и вернемся, заедем за ней, хотя сомневаюсь. Сегодня еду я, и немедленно. И если ты хочешь ехать…

— Так ты красть моя авто, да?

— Да не краду я ничего! Просто занял, позаимствовал на время. Так что решай.

Я распахнул дверцу. Она влезла. Я включил фары, и мы тронулись.

* * *

Было уже около семи. Смеркаться еще не начало, но низко нависающие тучи нагнали темень. По пути к Акапулько есть местечко под названием Тьерра-Колорадо, где можно будет укрыться от дождя, если, конечно, удастся выехать на главную дорогу. Сам я никогда там не был, но, судя по карте, там должна находиться гостиница или, на худой конец, навес для машины. Я прибавил скорость. Мы поднимались на холм, затем я снимал ногу с педали газа и позволял машине катиться своим ходом, не включая мотора. Надо сказать, это было довольно непросто, но часы уже показывали восемь. Когда искушаешь судьбу на такой дороге, неприятностей не миновать. Внезапно послышался треск, затем последовал толчок, и «форд» остановился. Я жал на газ. Мотор заглох. Я повернул ключ — мы поехали. Очевидно, мы просто наскочили на камень. Пришлось немного сбавить скорость.

До сих пор я весь был мокрым от жары и усилий, но едва переехали через перевал, как тут же, похоже, попали в холодильник. Она поежилась и застегнула платье. Я уже почти решил остановиться, чтобы надеть пиджак, как начался дождь. Это была не стена дождя, нет. Он просто начал капать, причем только с ее стороны, и я остановился. Надел пиджак, заставил ее выйти и попытался придумать какую-то защиту для бокового окна, стекол там не было. Пошарил в бардачке — ни гаечного ключа, ни домкрата, вообще никаких инструментов. Даже куска тряпки не оказалось — заткнуть ею окно.

— Хороший у тебя гараж, нечего сказать.

В Мексике надо держать под замком даже канистру с бензином.

Удивительно, что фары еще не стащили.

Мы снова влезли в машину и поехали. Лило уже вовсю, причем больше доставалось ей. Пока я искал занавеску, она выудила из узла пару rebozo и завернулась в них, но эти тряпки тут же прилипли к ней, словно она вышла из бассейна.

— Вот. Возьми лучше мой пиджак.

— Нет, gracias.

Как странно среди всего этого было услышать вдруг ее мягкий голос, увидеть эту мексиканскую манерность.

Пыль превратилась в грязь, откуда-то справа, наверное с моря, доносился рокот грома. Но насколько далеко проходил эпицентр грозы, сказать было трудно, мешал рев мотора. Я осторожно продвигал «форд» вперед. Любое, даже небольшое, углубление превращалось в скользкий спуск, каждый подъем приходилось брать с боем, а более ровный отрезок становился чистым адом, так как надо было вытягивать машину из любой ямки, в которой она увязала по оси. Мы объезжали небольшой холм, где с одной стороны над нами нависала скала, а с другой открывалась пропасть, такая глубокая, что дна не было видно. Пропасть находилась с моей стороны, и я, не отрывая глаз от дороги, полз со скоростью не больше трех футов, так как понимал, что стоит начать скользить — и нам крышка. И вдруг над головой послышался хлопок, удар по крыше, и в пропасть покатилась какая-то штука размером с пятигаллонный кувшин. Я затормозил, прежде чем она достигла дна, и только спустя какое-то время услышал протяжный вздох Хуаны. Мотор работал, и мы двинулись дальше. Лишь через минуту я сообразил, что это было. Дождь размыл глиняную глыбу у нас над головой, и она рухнула вниз. Но, к счастью, не убила нас — попала на матрацы, привязанные к крыше, и скатилась с них.

Однако она прорвала в них дыру, и не успели мы объехать холм, как нашей крыше пришел конец. Под нее ворвался ветер, разодрал еще больше, и на меня обрушились потоки воды. Теперь заливало уже с моей стороны. Затем матрацы начали съезжать, ткань треснула и дождь полил на Хуану.

— Очень плохо.

— Да уж, чего хорошего…

Мы миновали церковь и начали спускаться с холма. Теперь, чтобы удержать машину, приходилось использовать и тормоз, и мотор. Внизу дорога вроде бы стала получше, и я немного расслабился. И тут же пришлось изо всей силы ударить по тормозам, и мы резко остановились. То, что лежало впереди, напоминало полоску песчаного желтого пляжа, на котором так приятно резвиться. Но на деле это была желтая вода, несущаяся в разлившемся аrrоуо36 с такой бешеной скоростью, что даже ряби на ней заметно не было. Еще фута два — и мы бы утонули в ней по самый радиатор.

Я вышел, обогнул «форд» и обнаружил за ним относительно благополучный участок дороги. Влез обратно, завел мотор и сдал назад. Затем мы развернулись и снова поползли вверх по холму, в том направлении, откуда приехали. Куда мы двигаемся, я сам не понимал. Одно было ясно: ни о каком Тьерра-Колорадо или Акапулько сейчас нечего и мечтать, а доберемся ли мы до хижины мамы или вообще чьей угодно хижины — весьма сомнительно. Кругом ревела вода, мотор мог заглохнуть в любую минуту. В каком положении мы окажемся тогда, даже подумать было страшно.

Мы поднялись на холм и начали съезжать с другой стороны, мимо церкви. Тут я очнулся.

— Давай беги в церковь, там можно укрыться. Я буду следом, через минуту.

— Да, да.

Она выскочила и побежала. Я съехал к обочине, поставил машину на ручник, достал нож, свой собственный. Надо перерезать веревки, стягивающие матрацы, и укрыть ими мотор, сиденья и вещи в багажнике — хотя бы на время, пока я их не перенесу. Но главное — машина. Если она остановится, мы пропали. Пока я пытался открыть нож скользкими от воды пальцами, подбежала она:

— Там закрыто.

— Где?

— Церковь закрыта. Там замок. Теперь мы ехать опять, да. Ехать к мама.

— Черта с два!

Я подбежал к дверям, потряс их, забарабанил. Большие двойные двери, они действительно оказались заперты. Я начал придумывать способ открыть их. Будь у нас домкрат или рычаг, тогда можно было бы подвести его к щелке, поддеть и открыть, но домкрата не было. Я колотился в двери и клял их на чем свет стоит, а потом вернулся к машине. Мотор все еще работал, она сидела на переднем сиденье. Я прыгнул в «форд» и направил его прямо к церкви. Ступеньки меня не смущали. Дорога здесь спускалась, и они вели вниз, а не вверх, к тому же представляли собой пологие и широкие уступы, выложенные из плит, каждая высотой дюйма в три. Сообразив, в чем состоит мой план, она принялась хныкать и умолять меня не делать этого, потом вцепилась в руль, чтобы заставить остановиться.

— Нет, нет! Только не Casa de Dios37, пожалуйста! Мы ехать назад! Мы ехать назад к маме!

Я оттолкнул ее и осторожно спустил передние колеса на первую ступеньку. Одолел еще две и тут почувствовал, как стукнулись задние. Но я продолжал ехать, ехать, пока переднее крыло не уперлось в двери. Я прибавил газу, машина продолжала напирать на дверь. Секунды четыре ничего не происходило, но я знал, что рано или поздно что-то да сломается. Так оно и произошло. Раздался треск, и я тут же надавил на тормоз. Мне вовсе не хотелось ломать петли, в том случае, если двери открываются наружу.

Я вышел. Гнездо для болта было вырвано, что называется, с мясом. Я распахнул двери, втолкнул в них Хуану, а сам вернулся под дождь и занялся матрацами. Потом вдруг спохватился — чего это я? Что за глупости! Подбежал и распахнул двери настежь. А затем вошел в церковь и в свете фар начал растаскивать скамьи, пока не освободил достаточное пространство вдоль центрального прохода. Затем вернулся к машине и вкатил ее внутрь. Фары освещали большое распятие, и у алтаря на коленях стояла она, вымаливая прощение за sacrilegio38.

Я присел на скамью, перевернутую набок. Просто присел перевести дух, но фары не давали мне покоя. Сперва я подумал — из-за батареек, но затем понял, что дело не в них, а в чем, я не знал. Затем все же поднялся и выключил их. Шум дождя за дверьми усилился и превратился в рев. Через него пробивались раскаты грома, однако молний не было видно. Внутри стояла абсолютная тьма, только у алтаря в ризнице мерцал слабый красноватый огонек. Откуда-то оттуда донесся тихий стон. Нет, свет все-таки нужен. Я встал и снова включил фары.

По одну сторону алтаря было отгорожено небольшое помещение, нечто вроде ризницы. Я направился туда. Из ботинок выплескивалась вода. Я снял их, затем снял и брюки. Огляделся. На крючке висела сутана и несколько стихарей. Тогда я стащил с себя все вплоть до мокрого белья и носков и надел сутану. Потом взял свечу, стоявшую на полочке в углу, и направился к ризничной лампе. Я понимал, что от спичек моих проку не будет. Когда идешь босиком по плиточному полу, шаги получаются совсем бесшумными. Она увидела меня со свечой, в сутане, и не знаю, что подумала и успела ли подумать вообще. Упала на колени, приникла лицом к полу и забормотала что-то, называя меня padre и моля о absolusion39.

— Никакой я не падре, Хуана. Посмотри хорошенько. Это же я.

— О Dios! 40

— Сейчас зажгу свечи, будет лучше видно.

Я произнес эти слова совсем тихо. Притянул к себе лампу, зажег и отпустил — она поднялась вверх. Затем обошел ризницу и алтарь и зажег по три свечи — сначала с одной, потом с другой стороны. Потом задул свою свечу, вернулся в ризницу и поставил ее на место. А потом подошел к машине и вырубил фары.

И тут поймал себя на одной довольно странной вещи. Всякий раз, пересекая алтарь, я преклонял колено. Я стоял, глядя на шесть зажженных свечей, и раздумывал над этой странностью. Лет двадцать прошло с тех пор, как я пел сопрано в хоре мальчиков в одной чикагской церкви и причислял себя к католикам. Да, они умеют вбить в тебя это. Что-то остается…

* * *

Пришлось извлечь из багажника яйца и еще предметов пятнадцать, прежде чем я добрался до шляпной коробки. Она тоже, конечно, промокла, но все же меньше, чем остальные вещи. Я принес ее в ризницу, поставил на пол и дотронулся до ее плеча.

— Вот, принес твои вещи. Пожалуй, мокрое лучше снять.

Она не шевельнулась.

* * *

Было уже, наверное, половина девятого, только тут до меня дошло, почему я так скверно себя чувствую. Просто проголодался. Я снял свечу с алтаря, подошел к машине, прилепил ее к бамперу и стал вытаскивать продукты. Достал почти все из багажника и с заднего сиденья и только тут сообразил, что пригодиться могли только яйца. Я развернул одно и уже приготовил нож, чтобы проткнуть в нем дырку и высосать, как вдруг заметил уголь. Он подсказал идею. На полу валялось несколько лишних плиток, я поднял пару, внес в ризницу и поставил их на ребра друг против друга. Затем достал железный противень для приготовления tortillas, положил сверху и пошел за углем. Теперь весь вопрос в том, как их готовить. Ни кастрюльки с длинной ручкой, ни ковша не было. Я перерыл все корзины, но не нашел ни масла, ни жира, ничего, на чем можно было бы жарить. Зато попался медный горшок, а это значило, что можно попробовать их сварить. Копаясь в бобах, рисе и прочей ерунде, на приготовление чего-то сносного из которых уйдет вся ночь, я вдруг учуял запах кофе и принялся его искать. И в конце концов обнаружил в мешке с рисом, в бумажном пакетике. Тут же отыскался и маленький кофейник. Кофе был в зернах, но под руку попалось нечто вроде metate41 для размола кукурузы. Я намолол горсти две кофе и опустил в кофейник.

Затем перетащил все это в ризницу. Теперь предстояло раздобыть воды. Казалось, она сочится из каждой дырки и щелочки, потоками стекает по стеклам, но набрать ее в количестве, достаточном для готовки, не так-то просто. И все же вода необходима. Я слышал, как с крыши с грохотом низвергается поток, и, захватив самый большой из котелков, направился к задней двери за алтарем. Открыв ее, тут же увидел во дворе, всего в нескольких шагах, колодец. Тогда я снял сутану. Это была единственная сухая вещь, и мне вовсе не хотелось, чтоб она намокала. И я пошел к колодцу нагишом. Дождь колол острыми холодными струйками, и вначале это было ужасно, но потом стало даже приятно. Я гордо подставил под дождь грудь, пусть бьет и хлещет. Затем набрал ведро, перелил воду в котелок. Вошел в церковь, вода стекала отовсюду — казалось, даже из глаз лила. Я вслепую начал шарить за алтарем — где-то здесь должен быть встроенный в стену шкаф. О, как хорошо я, оказывается, помню все! В шкафу они хранят самые разные вещи. И конечно же, вскоре обнаружилась дверца, я открыл ее — там аккуратными стопками была сложена одежда, полотенца, салфетки. Я взял одно полотенце, обтерся насухо и надел сутану. Сразу стало лучше.

Хоры находились чуть в стороне и выше, и я направился туда за книгой псалмов, чтоб вырвать страничку и разжечь огонь. Но тут же передумал. В ризничной не было никакой вентиляции, за исключением одного оконца, и мне вовсе не хотелось задыхаться в дыму. Я взял несколько кусочков угля, сложил их кучкой между плитками, вернулся в алтарь и взял свечу. Потом начал держать пламя над углями, чуть поворачивая свечу, чтоб нагревались равномерно, и вскоре увидел слабое сияние. Добавил еще пару кусков, свет стал краснее и ярче. Через минуту они занялись ровным огнем, и я задул свечу. Дыма почти не было. Уголь сильно не дымит.

Я установил противень на плитках, поставил на него горшок и налил воды. Затем опустил туда несколько яиц. Начал с шести, но после короткого раздумья, учитывая голод, добавил еще шесть. Наполнил кофейник водой и тоже поставил на противень. А потом присел на корточки и, подкармливая огонь, стал ждать, когда сварятся яйца. Но этого так и не случилось, вода все не закипала. То ли котелок был слишком велик, то ли огонь слаб или еще что не так, не знаю. Над горшком начал подниматься пар, это максимум, чего удалось добиться. Ладно, все равно они так или иначе грелись, так что сильно переживать я не стал. Хоть горячими-то по крайней мере будут. А кофе закипел. Знакомый аромат ударил в ноздри, и когда я приподнял крышку, то увидел, что вода в кофейнике бурлит. Я взял яйцо, подошел к задней двери и разбил его о косяк. Содержимое вытекло на пол. Скорлупу же взял и опустил в кофе. Так полагалось. Гуща осядет, и напиток будет прозрачным.

Я еще немного понаблюдал за яйцами и вдруг вспомнил о сигаретах и спичках. Они лежали в пиджаке, и я пошел к машине взять их. И тут подумал о ее вещах. Положил сигареты и спички на край противня сушиться, вынул ее тряпки из шляпной коробки и развесил на скамье возле огня. Что это были за предметы туалета, я почти не видел, но чувствовал, что они сырые и пахнут ее запахом. Там оказалось и одно шерстяное платье, его я развесил поближе к огню, а рядом поставил пару туфель. А потом стал размышлять над следующей проблемой — как же мы будем есть эти яйца, даже если они и сварятся. Ведь у нас нет ни ложек, ничего в этом роде. Терпеть не могу выгрызать яйца прямо из скорлупы. Пришлось снова идти к машине. Там я отыскал небольшой горшок, наполовину заполненный кукурузной мукой. Налил в него немного воды, размял пальцами и, когда масса стала тестообразной, наляпал ее небольшими лепешками на противень. А когда заметил, что лепешки начали немного прожариваться и менять цвет, перевернул их. Когда и вторая сторона пропеклась, попробовал. Что-то не то. Принес соли. Вмешал немного в тесто, испек еще одну лепешку. Она получилась более или менее съедобной. Вскоре я изготовил целую дюжину лепешек — по одной на каждое яйцо. В самый раз.

* * *

Вся эта возня заняла довольно много времени, и за все это время я ни разу не удостоился ни одного знака внимания с ее стороны. Она перешла на скамью и сидела там, укрывшись с головой rebozo, из-под которой торчали босые ноги. Лицо же опустила и спрятала в ладонях. Я подошел к скамье, взял ее за руку и повел в ризницу.

— Я же сказал, сними мокрые тряпки. Вот платье, оно уже высохло, иди переоденься. И если белье сырое, то лучше тоже снять.

Я сунул платье ей в руку и подтолкнул к алтарю. Вернулась она уже в нем.

— Сядь на скамью и поставь ноги на пол, вот тут, у огня. Плитки теплые. А когда туфли высохнут, наденешь.

Она не шелохнулась. Села на скамью, но спиной к огню и опустила ноги на холодные плитки. Села так, чтобы видеть алтарь. Снова спрятала лицо в ладонях и принялась что-то бормотать. Я достал но;, разбил яйцо над лепешкой и протянул ей. Яйцо оказалось полукрутым, но на лепешке удержалось.

Она отрицательно мотнула головой. Я поло;ил лепешку на противень, пошел к алтарю, взял оттуда три или четыре свечи, вернулся и установил вокруг очага. Затем притворил дверь, ведущую к алтарю. Это заставило ее прекратить бормотание, и она полуобернулась. А увидев лепешки, рассмеялась:

— Вот смешные!

— Может, и смешные, однако что-то не заметил, чтоб ты приложила к ним руку. Ладно, ешь!

Она подняла лепешку, полуобернула ею яйцо и вонзила зубы.

— И на вкус смешные!

— Нормальные, черт возьми! По мне, так в самый раз.

Я тоже вонзил зубы в лепешку. Лиха беда начало — мы проглотили их за считанные минуты. Она съела штук пять, я — семь или восемь. Впервые за все время пребывания в церкви мы говорили нормальными голосами, — может, потому, подумал я, что дверь в алтарь была закрыта. Я встал и закрыл другую дверь — на улицу. Стало еще уютнее. Мы перешли к кофе — его пришлось пить по очереди, прямо из кофейника. Она отпивала глоток, потом я. Через минуту я потянулся за сигаретами. Они уже высохли, и спички то;е. Мы закурили, втянули дым. Очень славно.

— Ну как, теперь тебе лучше?

— Да, gracias. Было очень холодно, очень голодный.

— Тебя все еще беспокоит sacrilegio?

— Нет, теперь нет.

— На самом деле никакого sacrilegio тут нет. Ты это понимаешь?

— Да. Очень плохо.

— Ничего плохого. Это же Casa de Dios. Сюда может зайти любой и будет желанным гостем. Ты же видела в церкви burros, разве нет? Ну а машина чем отличается? Ничем. И дверь пришлось ломать только потому, что не было ключей. Я же сделал все аккуратно, с уважением, разве нет? Ты ведь видела, как я преклоняю колено всякий раз…

— Прекло… что?

— Ну, кланяюсь перед распятием.

— Да, конечно.

— Так что нет тут никакого sacrilegio. И расстраиваться нечего. Не беспокойся, я-то знаю. Знаю об этом не меньше тебя. Даже наверняка больше.

— Очень плохой sacrilegio. Но я молиться. И скоро исповедаться. Исповедаться padre. И тогда — absolucion. Не будет больше плохо.

Было уже около одиннадцати. Дождь не переставал — то затихал, то припускал еще сильней. Гром и молнии тоже. Наверное, с моря над всеми этими каньонами прокатились три или четыре грозы, они налетали на нас и бушевали, а потом уносились дальше. Вот сейчас разразилась еще одна. Хуана начала вести себя так же, как и в машине: задерживала дыхание, потом через секунду-две говорила, но так тихо, что, казалось, слышно биение ее сердца. Я решил, что дело тут не только в sacrilegio. Гроза — вот что пугает ее.

— Боишься молний?

— Нет. Truno42, очень плохо.

Пожалуй, нет смысла объяснять ей, что главное — это молнии, а гром всего лишь звук. Я и пытаться даже не стал.

— А ты попробуй спеть. Всегда помогает. «La Sandunga» знаешь?

— Да. Очень красивая.

— Тогда спой, а я буду mariachi.

Я забарабанил по скамейке и зашаркал по полу ногой, отбивая ритм. Она уже открыла было рот, но тут грянул такой громовой раскат, что она сейчас же оставила эту затею.

— На улице моя не страшно. Моя даже любит. Очень красиво.

— Тут ты не оригинальна. Многим нравится.

— Дома, с мама, тоже не страшно.

— Ну так считай, что мы если не дома, то почти что на улице.

— Здесь моя очень страшно, очень. Я думать о sacrilegio, о много вещах. Моя чувствовать очень плохо.

Упрекать ее было особенно не в чем, место, подобное этому, веселым не назовешь. Я понимал ее чувства. Мне и самому было немножко… ну не по себе, что ли…

— Тут хоть сухо. Хотя бы местами.

Сверкнула молния, и я обнял ее. Грянул гром, и пламя свечей заметалось. Она положила мне голову на плечо и уткнулась носом в шею.

Вскоре раскаты понемногу стихли, и она выпрямилась. Я приоткрыл окно — впустить воздуху и подбросил в костер пару кусочков угля.

— Тебе понравился обед?

— Да, gracias.

— Хочешь немного поработать?

— Работать?..

— Попробуй соорудить нам какую-нибудь постель. А я пока помою посуду.

— О да, да, конечно.

Я принес из машины матрацы, достал из шкафчика церковные тряпки. Потом вынес горшки и котелки на улицу и помыл. Видно было плохо, но я старался на совесть. Пару раз пришлось сбегать к колодцу, как прежде, нагишом. Потом я вытерся той же старой скатертью. На все это ушло около получаса. Затем я внес посуду в церковь и огляделся. Она уже была в постели. Она устроила ее себе из трех или четырех матрацев, которые покрыла сверху скатертями из алтаря. Мне же постелила поперек комнаты, отдельно.

Я задул свечи, уже почти догоревшие, и вошел в алтарь — потушить остальные. И только тут заметил, что горит еще одна, прикрепленная к бамперу автомобиля. Пришлось пойти и потушить и ее. Затем я снова направился к алтарю. Ноги вдруг ослабели и слегка дрожали. Я проскользнул к скамье и сел.

Я понимал, что все правильно, все так и должно быть, однако, отправляя ее стелить постель, в глубине души надеялся, что она устроит нам одну, общую. От того, что она поступила иначе, ощущение было такое, словно кто-то нанес мне сильный удар под дых. Я даже перестал задаваться вопросом: почему именно мне суждено было оказаться единственным на земле мужчиной, с которым она не желает спать?

Гораздо хуже то, что мне это небезразлично.

* * *

Не знаю, сколько я просидел на этой скамье. Хотелось курить, сигареты и спички были при мне, но я просто держал их в руке. Я находился у хоров, на уровне распятия. Надвигался очередной грозовой вал. Мне почему-то нравилось представлять, как она лежит сейчас в ризнице совершенно одна, перепуганная до полусмерти. Продолжало громыхать, но не слишком сильно, похоже, основной грозовой фронт уже прошел. Затем вдруг сверкнули две молнии и последовал совершенно чудовищный раскат. Оставшаяся в ризнице свеча слабо мерцала, но, когда грянул гром, тут же погасла. Секунду или две стояла кромешная тьма, затем я различил слабое красноватое сияние ризничной лампы.

И тут она принялась кричать. Дверь в алтарь оставалась открытой, и, наверное, она увидела это раньше меня. А может, я просто на секунду закрыл глаза, не знаю. Но вдруг оказалось, что церковь залита странным зеленоватым мерцанием, довольно отчетливо освещавшим лик на распятии, отчего он словно ожил, а полуоткрытый рот, казалось, был готов испустить крик. Затем все померкло, и осталось лишь красное пятнышко в ризнице.

Она кричала как резаная, пришлось зажечь свет. Я метнулся на хоры, чиркнул спичкой и зажег свечи на органе. Не помню, сколько их там было, но запалил все. Затем прошел в алтарь, зажег свечи и там, однако пройти перед распятием не решился, просто не смог, и все. Неожиданно для самого себя вдруг сел за орган. Это был старый небольшой инструмент с педалями, я надавил одну босой ногой и заиграл. Гром грохотал, но чем громче становились его раскаты, тем громче я играл. Сперва сам не понимал что, затем вдруг сообразил, «Agnus Dei». Я оборвал мелодию и перешел к «Gloria». Она, пожалуй, громче. Гром стих, зато дождь припустил с новой силой, гремел, словно Ниагара, над нашими головами. Я сыграл «Gloria» два раза.

* * *

— Пой.

Ее я не видел. Она находилась где-то за кругом света. Я же сидел в его центре. Но я отчетливо ощущал ее присутствие у алтаря. Что ж, она хочет, чтоб я пел. Меня это устраивает тоже. Перескочив через «Qui Tollis» и «Quoniam», я перешел к «Credo». Только не спрашивайте меня, что это было. То Моцарт, то Бах, то кто-то еще. За всю свою жизнь я спел сотни месс, и меня ни чуточки не волновало, какую именно я исполняю сейчас. Заканчивая одну, тут же начинал другую. Наконец дошел до «Dona Nobis», сыграл ее уже мягче и только тут остановился. Гром и молнии тоже прекратились, а дождь барабанил по крыше мерно и тихо.

— Да… — Она прошептала это слово с характерным для нее придыханием, растягивая на конце. — Прямо как священник.

В висках у меня застучали молоточки. Вот тебе награда, корона из гнилой капусты, за долгие годы постижения гармонии, чтения нот, игры на фортепьяно, пения в опере, потом в «Гранд-опера» в Италии, Германии, Франции… Вот тебе награда — дождаться от темной мексиканской девчонки, которая даже читать не умеет, сравнения, что я пою, как священник. И самое обидное, что она права. Эхо молоточков до сих пор отдается в ушах, никуда от него не деться. Голос имел все тот же глухой деревянный отзвук и действительно напоминал пение священника, без искорки жизни и трепета.

Голова просто раскалывалась. Я судорожно соображал, чем же обидным ответить, но никак не придумывалось.

Потом встал, задул все свечи, кроме одной, и, взяв ее, прошел мимо распятия в ризницу. Она стояла у алтаря. У подножия распятия я вдруг заметил что-то, остановился и посветил. Три яйца в миске. Плошка с кофе и миска с кукурузной мукой. Прежде их здесь не было. Слыхали ль вы, чтоб католики ставили когда-нибудь у распятия яйца, кофе или муку? Нет, и никогда не услышите. Это чисто ацтекский способ общения с Богом.

Я подошел и встал у нее за спиной. Она стояла на коленях, сгорбившись, уперевшись руками в пол и низко склонив голову. Абсолютно голая, если не считать шали, накинутой на плечи и голову. Наконец-то в своем натуральном первозданном виде, такая, какой создал ее Господь. Возвращение к природе, к джунглям началось еще в машине, когда она скинула туфельку на выезде из Такско, и завершилось здесь.

Пятнышко света от лампы скользило по бедру. Я почувствовал, как по спине у меня пробежали мурашки, а в висках снова застучали острые молоточки. Я задул свечу, опустился на колени и развернул ее к себе.

4

Потом мы лежали, тяжело переводя дыхание. Вот я и расквитался. Она поднялась и пошла к машине. Там началась какая-то возня и шуршание, потом я услышал, что она возвращается, и встал. К этому времени глаза уже привыкли к темноте, и я заметил, как в руке ее блеснуло мачете. Она быстро шла, почти бежала ко мне и, приостановившись ярдах в двух, со свистом рассекла им воздух. Я отпрянул, она потеряла равновесие. Тогда я прыгнул вперед, схватил ее за руку, с силой сжал ее запястье и заставил выронить нож. Он со стуком упал на пол. Она пыталась вырваться, причем заметьте, ни один из нас не получил ни царапины. Я приподнял ее, отнес в ризничную и притворил обе двери. Затем бросил ее на постель, ту, которую она для себя приготовила, лег туда же и натянул одеяло. Огонь все еще слабо мерцал. Я закурил сигарету и лежал, затягиваясь и придерживая ее свободной рукой, потом загасил окурок о пол.

Она шевельнулась, и я немного ослабил руку. Да, это было изнасилование, но с чисто технической точки зрения, дружище, с чисто технической. От талии и выше ее, может, и терзало чувство sacrilegio, но ниже… о, она хотела меня, и очень. Можете мне поверить.

Вне всякого сомнения, хотела, и говорить больше не о чем. Так мы и лежали, и я выкурил еще одну сигарету, а потом тем же манером раздавил окурок, и тут откуда-то издали донесся раскат грома, всего один. Она вздрогнула, изогнулась в моих объятиях, и следующее, что помню: наступил день и она по-прежнему рядом. Она открыла глаза, снова закрыла и придвинулась ближе. Что тут оставалось делать? Только одно. И когда я проснулся снова, то сообразил, что, должно быть, уже очень поздно, потому что зверски хотелось есть.

Весь день лило, и на следующий тоже. Готовили мы вместе — я занимался яйцами, она — лепешками, кстати, они у нее получались куда лучше. Мне все же удалось заставить воду в котелке закипеть, поставив его прямо на ребра плиток, а не на противень. А в перерывах между готовкой, завтраком, обедом и ужином заняться было особенно нечем, поэтому мы занимались обоюдно приятным и наиболее уместным в подобных обстоятельствах делом.

* * *

На второй день примерно в полдень дождь на полчаса прекратился и мы, оскальзываясь в грязи, пошли взглянуть на аrrоуо. Он превратился в бурный поток. Добраться до Акапулько не было ни малейшего шанса. Мы поднялись на холм, как раз в это время выглянуло солнце, на удивление жгучее. Камни и скалы у церкви кишели ящерицами. Всех размеров, какие только можно вообразить, — от совсем крошечных, почти прозрачных, как креветки, до огромных, длиной фута в три. Они были голубовато-серой окраски и перемещались с такой скоростью, что трудно было уследить за ними. Взбираясь на камень, они как-то особенно смешно вытягивали хвост в прямую линию, казалось, сейчас взлетят. Глядя на них, вполне можно было представить, что они вот-вот обратятся в птиц, что из чешуи готовы вырасти перья. Мы уже почти верили в то, что они полуптицы.

Мы спустились и продолжали любоваться ящерицами, как вдруг она закричала:

— Игуана! Игуана! Смотри, смотри, большая игуана!

Я посмотрел, но ничего не увидел. По цвету она совершенно сливалась со скалой, и, только приглядевшись, удалось наконец различить, что на камне лежит самая устрашающая из тварей, которую мне когда-либо доводилось видеть. Она напоминала доисторического монстра с картинки в энциклопедии: фута два-три в длину, по хребту от головы до хвоста тянулись острые гребенчатые выступы, а выражение глаз могло привидеться разве что в ночном кошмаре. Хуана схватила деревце, вымытое с корнями из земли, и начала подкрадываться к ней.

— Что ты делаешь? Оставь эту чертову тварь в покое!

Не успел я выкрикнуть эти слова, как тварь совершила молниеносный скачок на соседнюю скалу, однако Хуана успела взмахнуть рукой и перехватить ее на лету, в воздухе. Игуана шлепнулась на землю футах в десяти, демонстрируя желтое брюхо и бешено перебирая всеми четырьмя лапами. Девушка подбежала, стукнула ее еще раз и схватила.

— Мачете! Быстро нести мачете!

— Мачете? Да брось ты ее, к черту, я тебе говорю!

— Это игуана! Мы ее готовить! Мы есть!

— Есть? Эту пакость?

— Мачете, мачете!

Игуана бешено царапалась и билась в руках, и мне ничего не оставалось, как броситься в церковь за мачете. И только там я вспомнил кое-что об этом животном. Не знаю, у кого именно я это вычитал — у Кортеса, Диаса или Мартира, но вспомнил, что вроде бы еще ацтеки, некогда населявшие Мексику, готовили из игуаны некое блюдо, а может, то были воспоминания, вынесенные из Парижа, не знаю. Единственное, в чем я был твердо убежден, так это в том, что, если отрезать твари голову, она непременно умрет, а так поступать с ней, наверное, не слишком справедливо. Поэтому мачете я брать не стал, а схватил корзинку с крышкой и выбежал на улицу.

— Мачете! Мачете! Дай мне мачете!

Игуана, похоже, уже смекнула, что к чему, и сопротивлялась изо всех сил, но мне все же удалось ухватить ее. Из-за шипов на спине держать ее было неудобно, и она тут же впилась мне когтями в руку. У Хуаны руки уже по самый локоть были в крови, теперь настал мой черед. А как же она воняла! Прямо желудок наизнанку выворачивало. Но я маленько придавил ее, чтоб не очень трепыхалась, сунул головой вниз в корзинку и захлопнул крышку. И держал обеими руками.

— Принеси веревку.

— Но мачете! Почему не…

— Оставь. Я знаю, что делаю. Веревку, шнур, надо связать.

Я внес корзину в церковь, она раздобыла кусок бечевки, и я плотно привязал крышку. Затем поставил корзину на пол и начал соображать. Она не понимала, что я затеял, однако не вмешивалась. Через минуту я развел огонь, взял котел и наполнил его водой. Снова начался дождь. Я вернулся и поставил воду греться. Из корзины слышалось, как когти раздирают плетенку, и я засомневался, выдержит ли она.

Наконец начал подниматься пар, я снял котел и взялся за корзину. Поднял ее высоко над головой и бросил на пол, помня, в какой шок повергло игуану падение со скалы и надеясь, что сработает снова. Как оказалось, не сработало. Когда, разрезав веревку, я запустил внутрь руку, в нее тут же впились зубы. Однако я не сдался, вытащил игуану и сунул в котел. А затем прикрыл крышкой от корзины и придавил коленом. Секунду или две казалось, что в котле работает вентилятор, затем наконец все стихло. Я поднял крышку и выудил тварь. Она была мертва, насколько это вообще можно отнести к рептилиям.

Только тут я понял, что подсказало мне сунуть ее в котел живой, а не варить с уже отрезанной головой, как хотела она. Кипяток подействовал как слабительное, это означало, что теперь игуана чиста внутри, как свисток.

Я вышел, выплеснул воду из котла, согрел еще воды и начисто отскреб его мочалкой из кукурузных листьев, снятых с яиц. Затем снова наполнил водой, примерно на три четверти, и поставил на огонь. Когда начал подниматься пар, бросил в него игуану.

— Но это очень смешно. Мама так не готовить.

— Может, и смешно, но на меня снизошло вдохновение. И не важно, как там делает твоя мама. Важно, как делаю я, и думаю, что получится неплохо.

Я подложил угля, и вскоре вода закипела. Из котла запахло. Это была вонь и одновременно именно тот запах, что надо. Я оставил игуану вариться, время от времени выуживал и дергал за коготок. Когда коготь оторвался, я понял, что игуана готова. Я вынул ее и положил в миску. Она было потянулась к котлу — вылить воду. Я чуть в обморок не упал.

— Оставь воду в покое! Оставь все как есть.

Затем я отрезал игуане голову, вспорол живот и выпотрошил. Печень оставил, осторожно отделил желчный пузырь. Потом снял шкуру и срезал мясо. Самое лучшее оказалось на спине и у хвоста, но я отрезал и ножки, чтоб ничего не терять. Ободранные кости сложил в котел и снова поставил на огонь вариться.

— Ты бы устроилась поудобнее. Обед еще не скоро.

Я хотел, чтоб выкипела хотя бы половина воды. Начало темнеть, мы зажгли свечи. Ждали и принюхивались. Я помыл три яйца и тоже опустил их в котел. Когда они сварились, вынул, облупил и накрошил в миску с мясом. Она тем временем намолола кофе. Прошел еще, наверное, час, прежде чем суп был готов. Тут вдруг меня осенило.

— Послушай, а паприка43 у нас есть?

— Нет. Нет паприка.

— Дьявол, но нам же необходима паприка!

— Перец, соль — да. Паприка нет.

— Пойди и поищи в машине. Там обязательно должна быть паприка. Просто стыд и позор, что мы даже не удосужились посмотреть, есть она у нас или нет.

— Я иду, но паприка нет.

Она взяла свечу и направилась к машине. Мне вовсе не нужна была никакая паприка. Просто надо было избавиться от нее, ненадолго, чтоб провернуть одно дельце и не слышать ее вздохов и стонов по поводу sacrilegio. Я тоже взял свечу и пошел к алтарю. Там находились три или четыре встроенных шкафа, два из них под замком. Я сунул мачете в щелочку и сломал замок. Там лежали хлопушки для особо торжественной мессы и какая-то рождественская мишура. Пришлось взломать второй замок. Вот то, что я искал: бутылок шесть-восемь вина для причастия. Схватив бутылку, я притворил дверцу и вернулся к огню. Выковырнул пробку ножом, попробовал. Шерри… Я вылил в котел примерно с пинту и спрятал бутылку. Когда вино в бульоне нагрелось, я снял котел с огня, положил туда мясо, посолил и поперчил. Она вернулась.

— Нет паприка.

— Ладно, не важно. Обойдемся. Прошу к столу.

И мы вонзили зубы в мясо.

Ну что вам сказать, братцы? Вы, конечно, можете продолжать есть свою черепаху по-мэрилендски, знатное блюдо, но разве может оно сравниться с игуаной «а lа Джон Говард Шарп»? Мясо немного напоминает куриное, немного лягушачье и совсем чуть-чуть ондатровое, но куда нежнее любого из них. А суп — величайший из супов в мире, а уж мне доводилось отведать и марсельский буйабез44, и суп из крабов по-нью-орлеански, и бульон из зеленой черепахи, и толстой зеленой черепахи, и всех прочих на свете черепах. Думаю, мы очень правильно делали, что пили его прямо из мисок, а мясо вылавливали ножом. Он получился густым и немного клейким, губы становились липкими, и его можно было ощущать не только на вкус, но и чисто физически. Она пила его, лежа на животе, и тут мне пришло в голову, что если опуститься на колени и прижаться ртом к ее губам, то можно на какое-то время склеиться, и мы поэкспериментировали немножко. Затем снова пили суп, ели мясо и сварили кофе. Она пила его и вдруг начала смеяться.

— Ну? Что смешного?

— Я, кажется, как вы это говорить? Пьяный…

— Может, ты такая с рождения.

— Нет, думаю, ты найти вино. Думаю, ты украсть вино, положить в игуана.

— Ну и?..

— Мне нравится, даже очень.

— Чего ж ты раньше не сказала?

И я достал бутылку, и мы начали пить прямо из горлышка. Вскоре мы уже мазали супом ей соски, чтоб посмотреть, будут ли прилипать. А потом просто лежали и смеялись.

— Тебе понравился обед?

— Да, прекрасный обед, gracias.

— А повар тебе нравится?

— Да… да… да. Очень… смешной повар.

* * *

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем мы поднялись и вышли на улицу помыть посуду. На этот раз она мне помогала и, когда мы распахнули дверь, оказалось, что дождя уже не было и на небе ярко сияла луна. Это снова несколько отвлекло нас от дел. Наконец, вымыв и выскоблив все, мы принялись хохотать и плясать в грязи босиком. Я начал напевать какую-то мелодию, но тут же замолчал. Хуана стояла в лунном свете с тем же выражением лица, как тогда, в ночь нашей первой встречи. Однако на этот раз не ускользнула. Напротив, подошла поближе и, строго глядя мне в глаза, сказала:

— Пой.

— Да ну его к дьяволу!

— Нет, пожалуйста, пой.

Я снова принялся напевать ту же мелодию, только уже во весь голос, и снова замолчал. На этот раз на пение священника это уже больше не походило. Подойдя к скалистому обрыву над аrrоуо, я запустил туда октаву на полную мощность. Не знаю, что это было, но звук получился округлым и полным, как когда-то, очень давно, и лился свободно и прекрасно. Я замолк, набрал дыхание для следующего, и только тут ко мне вернулось эхо. Эхо несло в себе нечто, чего раньше в моем голосе никогда не наблюдалось, — нотку трепетной нежности или страсти, словом, чего-то такого, чего прежде в моем пении недоставало. Она подошла и стала рядом, пристально глядя мне в глаза. Я начал пускать в пропасть ноту за нотой, каждая тоном чуть выше предыдущей, и добрался до фа. А потом вдруг переломил голос в середине и взял самую высокую, какую только осмелился. В вернувшемся эхе был звон, как в голосе тенора. Я повернулся и бросился бежать к церкви, к органу, проверить высоту тона. Это оказалось ля, чистейшей воды ля-бемоль, поскольку церковные органы обычно настроены на высокую ноту. С оркестром бы вышло обычное ля.

Я так волновался, что пальцы, лежавшие на клавишах, дрожали. Видите ли, я никогда не был выдающимся баритоном. Думаю, вы уже догадались, кто я такой. После постановки «Дон Жуана» и особенно после передачи ее в записи по радио я считался лучшим после Бисфэма, ну и далее в том же роде. Вообще все это чушь. Я не был ни Баттистини, ни Амато, ни даже Джорджем Чарлзом Томасом. По голосу я стоял где-то примерно между Бонелли и Тиббеттом45. По актерскому мастерству — значительно выше. Ну а что касается музыки, мог бы дать каждому из них сто очков вперед. Так что в пении на сцене я всем им ничуть не уступал. Да и как же иначе, если это единственное дело, которым я по-настоящему занимался всю свою жизнь. Ладно, не важно. Короче, голос у меня был чертовски хорош, и я работал над ним, жил ради него, он стал как бы уже частью меня самого, а вовсе не средством зарабатывания денег. Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему после того, как однажды в Европе он по непонятной мне причине вдруг сломался, я докатился до Мехико и превратился в разбитую клячу, к тому же почти безголосую, которой не нашлось лучше места на земле. Да и даже там оказался настолько никудышным, что стал просто бродягой, нищим голодным бродягой. Что-то во мне умерло. А теперь вдруг вернулось, ожило, так же внезапно, как в свое время исчезло, и я радовался, словно нищий, нашедший вдруг на дороге стодолларовую купюру. Думаю, я походил на слепого, который, проснувшись однажды утром, вдруг обнаружил, что видит.

Я сыграл вступление и запел. Это было «Eri Tu» из «Бала-маскарада» 46. А потом решил не терзать больше педали и клавиши старой развалины. Вышел в проход и, расхаживая вдоль него, пел без аккомпанемента. Что-то нащупал, пропел еще раз с самого начала и проверил высоту тона. Немного резкое звучание, но это неудивительно после столь долгого перерыва. Я пел, наверное, час. Не хотелось замолкать ни на минуту, но при такой высоте тона час — абсолютный предел.

Она сидела на скамье и смотрела на меня. Похоже, sacrilegio ее больше не беспокоил. Когда я замолк, вошла вслед за мной в ризницу, где мы скинули все свои тряпки и молча легли. В пачке оставалось сигарет шесть-семь. Я курил не переставая, а она лежала рядом, опершись на локоть, и не сводила с меня глаз. Когда сигареты кончились, я закрыл глаза и попытался уснуть. Тогда она приоткрыла пальцем сначала один мой глаз, потом другой.

— Это был очень красиво, gracias.

— Знаешь, я вообще-то раньше был певцом.

— Да. Наверное, я делать ошибка.

— Наверное…

— А может, нет…

Она поцеловала меня и задремала. Мне же удалось заснуть только после того, как костер потух, луна закатилась и небо в окне начало сереть.

5

Мы выехали в Акапулько к вечеру следующего дня, примерно в 5.30. Раньше четырех собраться не удалось. Она спала, а я довольно долго наводил порядок, так как не хотелось оставлять после себя в церкви бардак. Все удалось привести в прежний вид, за исключением сломанных замков, ну и еще кое-каких мелочей. Выкатить машину оказалось сложней, чем вкатить. Пришлось даже налепить на ступеньки грязи, смоченной водой, а потом еще ждать, когда она подсохнет, чтобы подъем оказался более гладким. Потом еще пришлось упихивать в «форд» все барахло, но с этим я справился быстрее, чем в первый раз, так как уже знал, что куда сунуть. Как раз к этому времени ее сиеста кончилась, и мы тронулись в путь. Вместо ручья с горы все еще катился поток, но вода в нем стала прозрачной, да и глубина уменьшилась, так что мы переправились через него без особых проблем.

В Акапулько она указала мне дорогу к гостинице, где нам предстояло остановиться. Не знаю, имеете ли вы хотя бы отдаленное представление о здешних гостиницах для мексиканцев. Это вам не сахар. Располагалась она на окраине города, у самой гавани, и являла собой одноэтажный глинобитный барак с грязным захламленным патио, или внутренним двориком. В каждой комнате стояла квадратная металлическая канистра, в таких в Мексике носят воду. Этим и ограничивалась обстановка. Воду носили со двора, из колодца, а помимо канистры в номере больше ничего не было, матрацы для спанья полагалось иметь с собой, разворачивать и класть на плиточный пол. Вот почему она повсюду таскала с собой эти матрацы. Постельное белье тоже полагалось иметь с собой; впрочем, мексиканцы, кажется, вообще им не пользуются. Просто валятся на свои матрацы, и все тут. Уборная тоже не входила в интерьер, а располагалась на улице, невдалеке от колодца. В патио стояло целое стадо стреноженных burros, так сказать, транспорт, на котором приезжают постояльцы. Мы припарковались там же, и она вынула из машины шляпную коробку, плащ, espada и ухо. Hostelero47 показал нам нашу комнату, № 16. Из окна открывался прекрасный вид на мексиканца со спущенными штанами, справлявшего во дворе нужду.

— Ну, как себя чувствуешь?

— Очень хорошо, gracias.

— Не жарко?

— Нет, нет. Лучше, чем в Мехико.

— Тогда вот что. Ужинать, пожалуй, еще рано. Мне надо пойти и отдать в глажку костюм. Заодно прогуляюсь, осмотрюсь немного. Ну а к вечеру, когда зайдет солнце и станет прохладнее, найдем какое-нибудь уютное местечко и поедим. Идет?

— Очень хорошо. Я заниматься домом.

— Ладно. Кстати, у меня есть кое-какие соображения насчет того, где должно располагаться наше заведение.

— О, но politico говорить, что дом уже есть.

— Ясно. Не знал. Тогда иди к своему politico, посмотришь, что за дом, а уж потом отправимся ужинать.

— Да.

Я отыскал sasteria48 и, пока мне гладили костюм, сидел там и размышлял. Думаете, я собирался тратить время на ознакомление с окрестностями, чтобы потом обосноваться там в публичном доме и стать смотрителем при шлюхах? Как же, дожидайтесь. Эти высокие ноты, прозвучавшие над аrrоуо, круто меняли дело. В гавани стояло грузовое судно, и я намеревался выбраться на нем отсюда, если, конечно, удастся на него сесть.

Уже почти совсем стемнело, когда я разыскал наконец капитана. Он обедал в отеле «Де Мехико» на открытой веранде под тентом. Черноволосый ирландец по имени Коннерс, лет пятидесяти, с бровями, сросшимися у переносицы, физиономией цвета пенковой трубки и мозолистыми загорелыми руками, длинными и тонкими, словно у какого-нибудь пирата. Я присел за столик, а он приветствовал меня следующим сердечным образом:

— Друг мой, я не знаю вашего брата из Нью-Йорка, ни дядю из Сиднея, ни свояченицы из Дублина, благослови их тем не менее Господь. Я не член ордена масонов и, заметьте, даже не интересуюсь, есть ли у вас двадцать песо заплатить за билет до Мехико-Сити. И выпивку покупать вам тоже не собираюсь. Так что вот тебе песо и вали отсюда, а я, если не возражаешь, продолжу свой обед.

Я отодвинул песо в сторону и не сдвинулся с места. А когда он снова поднял на меня глаза, ответил в той же манере:

— У меня нет ни брата в Нью-Йорке, ни дяди в Сиднее, ни даже свояченицы в Дублине, благодарен тем не менее за добрые им пожелания. Я не член масонского ордена, и в Мехико-Сити делать мне тоже нечего. И выпивка мне ваша не нужна, и песо тоже.

— Однако, судя по всему, тебе все же что-то нужно? Что?

— Мне нужно на север, если, конечно, именно туда вы отправляетесь.

— Я отправляюсь в Сан-Педро, и проезд будет стоить двести пятнадцать песо наличными и вперед. За эти деньги гарантирую прекрасную каюту на нижней палубе, трехразовое питание и самое наилучшее обращение со стороны команды.

— Даю пять.

— Не пойдет.

Я взял со стола его песо.

— Шесть.

— Не пойдет.

— Согласен попотеть. Возьмусь за любую работу в счет платы за проезд. Готов мыть палубу, драить медь. К тому же я прекрасный повар.

— Не пойдет.

— Предлагаю рецепт изысканнейшего блюда — игуана «а lа Джон Говард Шарп». Вы только попробуйте, это будет для вас откровением. Возможно, возникнут какие-то замечания или пожелания, тогда будем совершенствовать рецепт дальше.

— Первое толковое предложение с твоей стороны, дружище, но вся штука в том, где достать игуану. В это время года они обычно уходят в горы. Не пойдет.

— Тогда даю шесть песо и еще расписку на двести девять. Расписка гарантирует выплату.

— Не пойдет.

Я смотрел, как он ест рыбу, и во мне начало закипать раздражение.

— Послушайте, может, вы меня не поняли? Мне надо мотать отсюда, и мотать я собираюсь на вашей посудине. Давайте заключим контракт на выгодных вам условиях. Я твердо намерен уехать отсюда и уеду.

— Нет. Бери песо, пока дают, и проваливай.

Я закурил сигарету и по-прежнему не тронулся с места.

— Ладно. Тогда давайте напрямую, без всяких обиняков. Я певец. Потерял голос. Теперь он вернулся, ясно? Это значит следующее: если удастся выбраться из этой дыры и попасть в страну, где водятся деньги, я сумею их заработать. Буду в полном порядке. Голос сейчас не хуже прежнего, а может, и лучше. Так что к дьяволу расписки и прочее. Я просто прошу оказать мне услугу — доставить в Сан-Педро, чтоб я снова смог встать на ноги.

Он опять поднял на меня глаза, они были затуманены злобой.

— А, так ты певец… Американский певец. Так вот тебе ответ: на борт все равно не возьму, не желаю наживать неприятности. Потому как если возьму, все равно выкину тебя в море, чтоб избавить людей от таких, как ты. Нет уж! И хватит морочить мне голову, надоело!

— Чем это вам так не угодили американские певцы?

— Если хочешь знать, мне даже Тихий океан из-за них претит. То ли дело Атлантика — можно ловить по радио Лондон, Берлин и Рим. А здесь что? Лос-Анджелес, Сан-Франциско, голубая радиосеть, красная радиосеть, какой-то кастрат, призывающий покупать мыло, и Виктор Герберт.

— Он, кстати, ирландец.

— Нет, немец.

— Ошибаетесь. Он родом из Ирландии.

— Да я с ним в Лондоне встречался, еще в молодости, и сам лично говорил с ним по-немецки.

— Он специально говорил по-немецки, особенно когда встречался с ирландцами. Не хотел, знаете ли, афишировать свое происхождение. Стыдился его, вот и не хотел, чтоб они знали. Да ну его к богу!

— Да, тогда он, выходит, и впрямь ирландец, хоть и неприятно это признать. Ну а Джордж Гершвин? Он что, по-вашему, тоже ирландец?

— Зато писал хорошую музыку.

— Да он ни одной приличной ноты не написал! Все они хороши — и Виктор Герберт, и Джордж Гершвин, и Джером Керн, и этот, что вопит: «Покупайте мыло для прыщавых подростков!», и Лоренс Тиббетт, воет, как козел. Вот в Тампико я поймал симфонию Моцарта «Юпитер», вы, конечно, о ней и слыхом не слыхивали. Передавали из Рима. А в Панаме поймал «Седьмую» Бетховена, оркестр под управлением Бичема, из Лондона.

— Да ну его к богу, Бетховена!

— Ах, ну его к богу, вот как?! И это осмеливаетесь говорить вы? Впрочем, чего ждать от торговца мылом. Да знаете ли вы, что он был величайшим композитором в мире?

— Ни хрена не был.

— А кто тогда, кто? Не иначе, Уолтер Дональдсон?

— Погодите минутку.

На веранде уже собралось несколько mariachis, но публики было еще мало, поэтому стояло временное затишье. Я подозвал одного из них и взял у него гитару. Настроена она была, как ни странно, нормально. На пальцах еще оставались мозоли, с времен той работенки в Мехико-Сити. Я сыграл вступление к «Дон Жуану» и запел. Не выпендривался, не актерствовал, просто пел вполголоса, а закончив, отбил такт и прижал пальцами струны.

Он к тому времени перешел к десерту и молча поглощал его. Потом подозвал гитариста, довольно долго чирикал с ним о чем-то по-испански и положил на столик несколько бумажных купюр. Гитарист притронулся к шляпе и отошел. Официант забрал тарелку и, стоя у стола, пялился на него.

— Дело тут деликатное. Всегда был поклонником Бетховена, еще с молодости, но часто задавался вопросом: может, все-таки не он, а Моцарт был величайшим из всех музыкальных гениев? Так что, может, вы и правы, может быть… Я купил у него гитару. Возьму ее на борт. Там у меня груз, порох, и мы не можем отправиться, прежде чем я не подпишу миллион каких-то кретинских бумажек. Вы должны быть в доке ровно в полночь. Вскоре после этого снимаемся с якоря.

* * *

Я оставил его и понесся, словно на каблуках у меня выросли крылья. Интуиция подсказывала: до полуночи надо затеряться, выждать, идти в гостиницу вовсе ни к чему. Но я еще не ел и просто не мог пойти один в кафе, и вот где-то около девяти оказался у гостиницы.

И не успел зайти в патио, как понял, что там что-то произошло.

На табуретах были расставлены свечи и две-три масляные лампы. Наша машина стояла на месте, но перпендикулярно ей был припаркован огромный лимузин, и в патио было полно народу. У лимузина стоял плотного сложения парень с черными лоснящимися волосами, в офицерской форме с погонами, кольтом у бедра. И курил. Она сидела на капоте нашей машины. А между ними выстроились в ряд мексиканцы, целая дюжина, наверное. Похоже, часть из них были постояльцами гостиницы, часть служащими, а последний — hostelero. Их обыскивали два солдата с ружьями. Разделавшись с hostelero, они заметили меня, подошли, схватили и поставили рядом с ними. И тоже начали обыскивать. Мне никогда не нравились такого рода шуточки, особенно если учесть, что на этих гориллах не было даже ботинок.

Когда обыск закончился, парень в погонах прошелся вдоль ряда и с каждым говорил по-испански. Это заняло приличный отрезок времени. Добравшись наконец до меня, он тоже начал что-то вякать, но тут она сказала ему пару слов, и он заткнулся. Злобно взглянул на меня и сделал знак пальцем отойти в сторону. Нельзя сказать, что тыканье пальцем привело меня в восторг, равно как и шмон.

Потом он проорал солдатам какую-то команду, и они бросились обыскивать номера — заходили туда и тут же выходили. Через минуту один из них взвыл и проворно выскочил наружу. Тип в погонах направился к нему, тут же они начали выносить из комнаты наши бобы, наши яйца, кукурузную муку, котелки и миски, уголь, мачете — словом, все, что мы привезли с собой в машине. Какая-то женщина запричитала, а hostelero стал умолять о чем-то офицера, но без толку. Солдаты схватили его и поволокли со двора на улицу. Потом офицер пролаял еще одну команду и взмахнул рукой. Люди разошлись по комнатам, было слышно, как оттуда раздаются жалобные причитания и стоны. Офицер подошел к Хуане, обнял за талию, она захихикала, и они стали болтать по-испански. Он не терял времени даром — вернул похищенное и ждал теперь вознаграждения.

Она зашла в комнату и вскоре вышла оттуда со шляпной коробкой и еще каким-то барахлом. Он распахнул дверцу лимузина.

— Ты что, уезжаешь с этим типом?

Сам не знаю, как это у меня вырвалось. Надо было не дергаться, дать ей спокойно уехать, но крик слетел с губ, казалось, помимо моей воли. Она обернулась, глаза удивленно расширились, словно она ушам своим не верила.

— Но, пожалуйста, это же politico!

— Я спросил: ты что, с ним едешь?

— Ну да. Ты оставаться здесь. Я приеду maсana, очень рано. Потом смотреть на дом, да.

Она выпалила все это фальшиво-небрежным тоном. Но обманывала не меня, его, чтоб не навлечь на меня неприятностей. И продолжала выразительно смотреть широко распахнутыми глазами, намекая, чтоб я заткнулся. Я стоял возле нашей машины, и он подошел и что-то рявкнул. Она подошла следом, что-то сказала ему по-испански, и он, похоже, успокоился. Наверное, объяснила, что я американец и связываться со мной не стоит. Я облизал губы, стараясь успокоиться, убедить себя в том, что сейчас главное — без эксцессов добраться до парохода. Я пытался убедить себя в том, что эта девица — всего лишь жалкая мексиканка, что она вовсе ничего для меня не значит, и если и собирается провести ночь с этим жирным шутом гороховым, тут нет ничего особенного, она поступала так сотни раз, и вообще это меня не касается. И черт с ней. И может, если б она не казалась такой неотразимо хорошенькой сейчас в лунном свете, я бы промолчал. И потом, что-то все же произошло тогда в этой церкви, что заставляло чувствовать, что отныне она принадлежит мне и только мне. Изо рта против воли вырвалось:

— Ты не едешь!

— Но он politico…

— Ну и что? Только оттого, что он politico и собрался открыть с тобой какой-то вшивый бордель для матросов, он вообразил, что имеет на тебя какие-то права?! Он ошибается. Никуда ты не едешь!

— Но…

Тут подошел он и прошипел мне в лицо какую-то фразу по-испански. Стоял он так близко, что до лица долетала слюна. Говорили мы негромко, я был слишком подавлен, чтоб кричать, а мексиканцы вообще склонны говорить тихо. Он закончил тираду, выпрямился и снова сделал жест пальцем в сторону гостиницы. И тут я ему вмазал. Он упал. Я наступил ему на руку, выхватил пистолет из кобуры.

— Вставай!

Он не шелохнулся. Вырубился полностью. Я покосился в сторону гостиницы. Оттуда по-прежнему доносились причитания и стоны, там ничего не слышали. Тогда, распахнув дверцу, я втолкнул ее в машину, закинул туда же шляпную коробку и еще какие-то вещи, обежал «форд», бросил револьвер на сиденье, прыгнул за руль и завел мотор. Через секунду мы выехали со двора, а еще через секунду — на главную дорогу.

Я включил фары и сунул револьвер ей в руку. Еще через несколько секунд мы уже были в центре. Только тут я сообразил, какую допустил промашку: свернул со двора направо, а не налево. Надо было убираться из города, и как можно быстрей, пока этот придурок не пришел в себя, а развернуться я не мог. Не мог в буквальном смысле слова. Улочка была так узка и так забита ослами, свиньями, козами и людьми, что даже со встречной машиной разминуться было практически невозможно, не то что развернуться. Она тянулась через весь город, а затем превращалась в дорогу, поднимавшуюся вверх, в гору, к большому туристическому отелю и там обрывалась. Я медленно ехал по ней, на лбу у меня выступил пот и на спине тоже и сбегал, как казалось, прямо в ботинки. Движения не было. Я свернул вправо, на боковую дорогу, в надежде, что через квартал-другой отыщется какая-нибудь лазейка в виде проулка, по которому можно будет попасть обратно на нужную мне дорогу. Однако никакого проулка не оказалось. Улица разветвлялась на две дороги, идущие открытым полем и уходящие, насколько можно было судить в темноте, тоже куда-то в горы. Пришлось выехать в поле, чтоб развернуться. Я надеялся успеть проскочить обратно через город, хотя даже сам Джесс Уиллард49 вряд ли смог бы пребывать в ауте дольше. И тут вдруг позади послышались выстрелы, крики и вой мотоциклетной сирены. Поздно! Нас отрезали. Я выключил фары и направил машину к лощине, заросшей кокосовыми пальмами, туда по крайней мере не проникал лунный свет.

Развернувшись капотом в сторону города, я выключил мотор и начал обдумывать ситуацию. Теперь все зависит от того, заметил ли кто-нибудь, как я свернул с главной улицы. Если нет, то можно на время затаиться, выждать, пока не зайдет луна, а фараоны немного не утихомирятся, а потом попробовать прорваться через город, пока они не опомнились, и выехать на шоссе к Мехико-Сити. О корабле я старался не думать.

Минуту спустя вой сирены усилился, и я заметил три ярких огонька, продвигавшихся по шоссе из города, вдоль гавани. Выходит, они уверены, что в городе меня нет и что я теперь на пути к Мехико-Сити, вот и устремились вдогонку. Это означало, что какое-то время, может даже всю ночь, мы в безопасности. Но тогда получается, что в Мехико ехать нельзя, можно нарваться на патруль, возвращающийся в город. А Мехико-Сити — единственное место, куда отсюда можно попасть. Других дорог просто не существует.

Мы сидели в машине в темноте, и вдруг я услышал, что она плачет.

— Зачем ты так делать? Зачем так делать со мной?..

— Ты что, не понимаешь? Но я же… — Я пытался произнести «люблю тебя», но слова застряли в горле. — Я хочу тебя. И не хочу, чтоб он отнял тебя у меня.

— Это неправда. Ты уезжать!

— С чего это ты взяла?

— Ты теперь петь, да. Ты петь лучше, чем кто-нибудь в Мексика. И ты оставаться в Акапулько в доме? Почему лгать? Ты уезжать.

— И не думал даже.

— А мне теперь все очень плохо. Нет дома, нет. Может, он даже стрелять меня, да. Я не могу работать в Мехико. Он очень большой politico, да. О, зачем ты это делать, зачем?

Мы просидели в машине еще какое-то время. Как ни странно, но обманщиком я себя почему-то не чувствовал. Хотя она и обозвала меня именно так и я, безусловно, подпортил ей бизнес. Но обманщиком или подлецом я себя совершенно не чувствовал. И тут меня, словно током, пронзила подспудная мысль: ведь я вовсе не собираюсь с ней расставаться.

— Хуана…

— Да?

— Послушай внимательно. Хочу тебе кое-что сказать.

— Пожалуйста, не говорить ничего.

— Во-первых, ты была права, когда говорила, что я собираюсь уехать. Тут я тебе и вправду наврал. Когда я был в городе, удалось договориться с одним человеком. Он согласился отправить меня в Estado Unidos de Norte50, на корабле. Корабль отплывает в двенадцать.

— Я знать, что ты мне врал, когда уходить в город. Да.

— Да, хорошо, врал. Ну а что дальше, хочешь знать?

Она довольно долго не отвечала. Впрочем, какая-то работа мысли в ней происходила, это было заметно по тому, как она на секунду-другую задержала дыхание. А потом повернула ко мне голову и так же быстро отвернулась.

— Да…

— Когда я шел в гостиницу… В общем… я собирался отвести тебя ужинать, побыть вместе немного, а потом смотаться, якобы в туалет, и больше уже не приходить. А тут произошла эта заваруха, и я понял, что просто не могу тебя отпустить, и дело вовсе не в том, что мне не понравился этот тип, нет. Просто ты мне нужна, и я не мог вынести… Ну, в общем, не хотел, чтоб ты была с ним.

— Но почему?

— Сейчас, погоди. Я еще не закончил. Мне надо уехать. Помнишь, я говорил тебе, что был певцом. Очень хорошим певцом, одним из лучших в мире. И зарабатывал кучу денег. И заработаю опять, но здесь, в Мексике, ничего не получится. Мне надо вернуться на родину, в Estado Unidos de Norte. Теперь поняла? Хочешь ехать со мной?

— Это очень большая страна?

— Гораздо больше Мексики.

— Как ты ехать?

— У нас есть машина, у тебя еще осталось немного денег. Скоро они уймутся, тогда мы проедем через город, быстренько. Самое главное — успеть до рассвета. Завтра к ночи тронемся снова и, если повезет, доберемся до Мехико-Сити. Выждем еще денек, а там можно попробовать доехать до Монтерея. Еще одна ночь — и мы уже в Ларедо. Там придумаем, как переправить тебя. Ну а как окажемся в моей стране, там уже все будет в порядке.

— Это не есть возможно.

— Почему?

— Они знать авто. Они ловить нас, точно ловить.

Я понимал, что она права. В Штатах стоит только пересечь государственную границу, и можешь ехать куда душе угодно, тебе уже ничего не грозит. Здесь же государственная граница мало что значит. Эти типы с ружьями, федеральные войска, их машины понатыканы вдоль всех границ, и они нас не упустят, когда бы мы ни ехали — ночью, днем, в любое другое время…

— Может, автобус?

— Что ты сказала, Хуана?

— Ехать немножко, прятать авто. Потом утром сесть автобус. Может, они не поймать.

— Хорошо, так и сделаем.

— Но почему… Почему ты не ехать один?

— Ну вот, мы и подошли к главному. Скажи, я тебе нравлюсь?

— Да, очень.

— Ты мне тоже.

Я сидел и пялился на нее, как дурак, во все глаза, про себя удивляясь, почему не в силах пойти до конца, сказать, что просто люблю ее, и все тут. И вдруг вспомнил, какое бессчетное число раз выпевал эти слова на трех-четырех разных языках, как фальшиво они звучали и сколько неприятностей наживал, применяя их в жизни. И постепенно они, эти слова, стали мне ненавистны, но не из-за того, что они говорили, а из-за того, что недоговаривали. Они говорили о чем угодно, только не о том, что ты чувствуешь всеми своими костями, животом, другими частями тела. Они говорили, что ради женщины ты готов умереть, но молчали о том, как можно изголодаться по женщине. Хотеть просто быть рядом с ней, быть уверенным, что и она тоже хочет быть рядом.

— Я не могу… подобрать более… сильных слов, Хуана. Впрочем, наверное, и не стоит.

— Они ловить нас, конечно. Они нас убивать.

— Может, все же рискнем?

И снова она довольно долго не отвечала, потом взяла меня за руку, сжала в ладонях, подняла глаза, и я понял — как бы там дальше ни обернулось, но все это всерьез и время шуток кончилось. Так уж получилось.

— Да.

В ушах у меня зазвенело, и я спросил туповато:

— «Да», а дальше?

— Ты о чем?

— Я вот что подумал, Хуана. Не пора ли тебе как-то начать называть меня? Не век же ты будешь обращаться ко мне «сеньор», а?

— Я буду звать тебя «милый»51.

Конечно, мне хотелось, чтоб она выбрала какое-то более оригинальное обращение, отличное от того, каким называла любого вилхокенского52 тупицу, возникавшего у ее лачуги, но я смолчал. И вдруг у меня перехватило горло — я понял, что это вовсе не «милый». Она называла меня Джонни, на свой манер.

— Поцелуй меня, Хуана.

Город к тому времени погрузился во мрак и тишину. Я завел мотор, вывел машину из лощины, выехал на дорогу и сразу же набрал приличную скорость, чтобы не поднимать лишнего шума. Теперь, когда никакого лишнего барахла в «форде» не было, он мчался почти бесшумно. Однако на въезде в центр я сбросил газ и мы едва ползли, пока не выбрались на главную улицу. Там я остановился и прислушался. Полная тишина. И я снова завел мотор и свернул налево, за угол. Фары не включал — полная луна низко висела над океаном, но правая сторона дороги оставалась в тени. Мы проехали примерно полквартала, как вдруг она тронула меня за руку. Я съехал к обочине и остановился. Примерно в трех кварталах от нас по левую сторону маячила фигура фараона, ярко освещенная луной. Правда, он находился к нам спиной и шел дальше, вниз по улице. Никого больше поблизости видно не было. Она нагнулась ко мне и прошептала:

— Он уходить, да, — и взмахом руки показала за угол.

Я выждал еще секунд пять, затем потянулся к зажиганию. Машина вдруг слегка накренилась. Кто-то был рядом, стоял, опираясь о капот. Пистолет лежал на сиденье. Я схватил его, резко развернулся. И дюймах в шести увидел коричневое лицо. Лицо Коннерса.

— Ты, что ли, парень?

— Да. Господи, ну и напугал же ты меня!

— Где пропадал? Я искал по всему городу. Нам давно пора отчаливать. Ты что, издеваешься, что ли?

— Попал в передрягу.

— Только не говори мне, что это ты врезал генералу.

— Я.

Глаза его едва не выскочили из орбит, и он перешел на еле слышный шепот:

— А ты знаешь, парень, что тебе за это светит? Смертная казнь, да-да. Смертная казнь…

— И тем не менее.

— Да тихо ты! Уже весь город знает. Вдруг кто-то не спит и услышит английскую речь? Поднимут шум, и ты пропал… Усек, что за это светит? Смертная казнь. Сцапают, запихнут в кутузку, там будут битый час заполнять разные бумажки и навешают тебе — ого-го! А потом выведут во двор и прихлопнут. Как бы при попытке к бегству.

— Ну, это в том случае, если поймают.

— Поймают, будь уверен. Так что давай, быстренько, пошли!

— Я не еду.

— Ты что, оглох? Я же сказал: смертная казнь!

— Видишь ли, с тех пор кое-что переменилось. Теперь нас двое. Знакомьтесь: мисс Монтес, капитан Коннерс.

— Счастлив познакомиться, мисс Монтес.

— Gracias, капитан Коннерс.

Он обратился к ней почтительно, как к принцессе, и она тут же стала вести себя как принцесса. А потом наклонился поближе к самому моему уху и прошептал:

— На это я не пойду, парень. Зачем тащить с собой первую встреченную сегодня девчонку? Только наживать неприятности. Кстати, ты и ее подвергаешь опасности. Хоть она и смазливенькая, но лучше послушай меня. Идем!

— Я не сегодня с ней встретился, и она едет со мной.

Он огляделся по сторонам, взглянул на наручные часы. Потом посмотрел на меня как-то особенно пристально и строго.

— Эй, парень, а ты знаешь песню Лепорелло?

— Да.

— Тогда шут с вами. Идемте оба.

Он обошел машину и помог Хуане выйти. На коленях у нее стояла шляпная коробка, и он взял ее, предоставив ей нести остальные вещи. Я придерживал дверцу, чтобы он, не дай Бог, не захлопнул ее чисто механически. Затем вышел сам, с правой стороны, и уже было устремился за ней, как он тут же затолкал нас назад, за машину.

— Давайте пойдем так, чтобы между нами и полисменом оставался автомобиль.

Мы осторожно, почти на цыпочках, направились к угловому дому и едва завернули за него, как он сделал знак идти в другую сторону, к пляжу. И мы нырнули в какую-то темную извилистую аллею.

Две минуты спустя мы уже были в доке и сели в шлюпку, а еще через две минуты оказались на палубе «Порт-оф-Коб», где нам тут же подали сэндвичи и пиво. Еще через пару минут проплывали мимо мыса и я сидел с гитарой на коленях и выдавал ему песню Лепорелло, а она разливала пиво.

6

Путешествие проходило вполне приятно. Много я не пел, разве что по вечерам, да и то только тогда, когда он просил. Большую часть дня мы просто сидели и трепались о музыке. Иногда она тоже сидела с нами, иногда нет. Он отвел нам поистине королевские апартаменты — каюту с душем, из которого шла морская вода. Она впервые в жизни узнала, что такое душ. А возможно, впервые в жизни приняла ванну, не знаю. Мексиканцы — самые опрятные на свете люди. Лица у них чистые, одежда тоже, и от них не воняет. Но вот когда они принимают ванну и принимают ли вообще, не скажу. Для нее ванна оказалась чем-то вроде новой игрушки. Теперь всякий раз, когда она исчезала, я знал, где ее искать. И находил голенькой, в воде. Думаю, я не случайно затевал эти поиски. Она вполне могла бы служить идеальной моделью скульптору, а медный оттенок кожи делал ее похожей на статуэтку, отлитую из металла, особенно когда на плечах блестели капли воды. Сперва я не хотел, чтоб она замечала, как я подглядываю, но потом оказалось, это даже нравится ей. Она становилась на цыпочки, вытягивала руки, все мышцы напрягались, и начинала хохотать. Ну и, разумеется, это влекло за собой кое-какие последствия.

На вторую ночь он обрушил свой гнев на Верди, Пуччини, Масканьи, Беллини, Доницетти и на этого «самого несусветного из всех макаронников» Россини. Тут я его остановил:

— Погодите, погодите… Что до других, тут мне сказать особенно нечего. Я пел их, но никогда не анализировал, хотя Доницетти куда лучше, чем у нас принято думать. Но что касается Россини, то вы сошли с ума!

— Да увертюра к «Вильгельму Теллю» — это худшее из того, что когда-либо звучало в опере! Вообще не музыка!

— Музыка там присутствует, хотя, конечно, это не лучшее его произведение.

— Нет там никакой музыки!

— Ладно. А что вы на это скажете?

Я взял гитару и наиграл отрывок из «Семирамиды». Играть крещендо Россини на гитаре — дело немыслимое, но я постарался. Он слушал с окаменевшим лицом. Я закончил и начал наигрывать что-то другое. Тут он дотронулся до моей руки:

— Ну-ка еще раз, то самое, сначала.

Я сыграл сначала, затем выдал ему «Итальянец в Алжире», потом из «Цирюльника». В общем, довольно долго играл, я ведь неплохо знал Россини. Играл, но не пел. Там, где в увертюре к «Цирюльнику» вступают духовые инструменты, легонько пощипывал пальцами струны, а когда настала кульминация, заиграл громко, так что выходило вроде бы неплохо. Затем остановился и смотрел, как он долго раскуривает трубку.

— Прекрасная и самая что ни на есть музыкальнейшая вещь, разве я не прав?

— Ну, это еще куда ни шло… И кстати, ничего страшного, что она звучит так бравурно. Просто не стоит воспринимать ее слишком серьезно, вот и все.

— Да, в ней есть какое-то озорство, какая-то живость, занимательность. Кстати, ваш друг Бетховен опекал этого сукиного сына. И советовал ему сочинять именно мелодичные оперы, которые ему особенно удавались. Все время старался как-то помочь Россини, вытащить его из болота, в котором тот барахтался, словно боров.

— Что ж, правильно делал, что опекал.

— Ладно, ну его к дьяволу! Дай Бог, чтоб увертюры Бетховена звучали не хуже, чем у Россини. А так, пусть лучше заткнется.

— Эй, эй, парень, не оскорбляй святынь!

— Да ничуть я не оскорбляю! Вы же сами утверждали, что он — величайший композитор в мире. Я с этим не спорю, я согласен. Он написал девять величайших симфоний. Но послушайте, ведь только на симфониях свет клином не сошелся. И если говорить об увертюре, то тут Россини даст ему сто очков вперед. Да за одну только вещь, «Леонору номер три», перед ним можно шляпу снять. А вот в увертюре к «Теллю», помните, рожки звучат издали, откуда-то совсем издалека, что придает дешевый водевильный эффект и делает ее похожей на прелюдию к «Meistersingers».

— Следует признать, она мне никогда не нравилась.

— О да! И ведь Бетховен учил ребят писать увертюры, разве нет? А сам понятия не имел, с чем ее едят, увертюру. И знаете почему? Потому что для того, чтобы написать увертюру, надо любить театр, а он его не любил. Вы «Fidelio» слышали?

— Да, и к стыду своему, должен…

— А вот Россини любил театр и поэтому мог написать увертюру. В ней он словно приглашает вас в театр — черт, вы, кажется, даже слышите, как рассаживается публика по своим местам, чувствуете запах театра, видите огни рампы. Да кто дал право Бетховену обращаться с Россини, как с каким-нибудь недоумком, чей талант он, видите ли, обязан пестовать?!

— И все равно, он был великим человеком.

Я сыграл менуэт из Восьмой симфонии. Кстати, на гитаре он выходит очень даже ничего… Вполне даже сносно.

— А ведь ты, парень, играешь это так, будто сам понимаешь, каким великим человеком он был. Или я ошибаюсь?

— Нет.

— Да и другие тоже. Так что уж буду его слушать, куда денешься…

Через несколько дней мы добрались до Маккормака. Он заговорил о нем ни с того ни с сего, когда мы сидели в теньке на палубе. Якобы случайно, но когда услыхал, что я считаю Маккормака одним из величайших певцов в мире, тут же завелся:

— Так ты говоришь, певцы ценят этого парня?

— Ценят? А как вы считаете, игроки в бейсбол ценят Тая Кобба?

— Ну, может, между собой… Я вообще не поклонник этого вида искусства. Не знаю, успел ли ты заметить, что я прежде всего поклонник симфонической музыки и считаю, что самая великая музыка в мире написана для скрипок, а не певцов. Но для Маккормака делаю исключение. И вовсе не потому, что он ирландец, нет, даю слово. Кстати, ты был прав насчет Герберта. Если и есть на свете персонаж, которого ирландец ненавидит больше лендлорда, так это другой ирландец. Я ценю его за то, что он помогает мне воспринимать музыку, к которой я прежде был равнодушен. Я не имею в виду баллады, которые он поет, сущая дрянь, в них даже плюнуть жалко. Но мне довелось слышать, как он пел Генделя. Целую программу из Генделя в концерте, в Бостоне.

— Да, знаю, он вполне прилично это исполняет.

— До тех пор мне было просто плевать на Генделя, но он открыл мне его. И за это я ему благодарен. А в чем секрет? Миллионы раз я слышал, как поют Генделя эти ваши макаронники, лягушатники и, конечно, янки, но никто из них не пел, как тот парень.

— Ну, прежде всего, он вообще классный певец. А чем это измеряется, какой мерой? Ведь голос на кусочки не порежешь и не взвесишь. А когда певец хорош, он обычно хорош во всем. В Маккормаке живет музыка, стоит только ему открыть пасть, и ты сразу это слышишь, а уж что он там поет — не так важно. У него есть чувство стиля, и оно его никогда не подводит. Он никогда не тянет анданте слишком медленно и не поет аллегро слишком быстро. Никогда не насилует голос, не пыжится и не выпендривается. Вообще все делает правильно, как надо, с большой буквы. Видите, вы же сами сказали: он открыл для вас Генделя. А до этого небось считали его невыразительным, слабым пустозвоном…

— Да, так и считал. К своему стыду.

— И тут вдруг врывается он, словно взломщик на рассвете…

— Да, да, именно так: как взломщик на рассвете! Ты даже не представляешь, парень, как здорово это было! Он стоял там такой надменный и величественный, выпятив грудь и запрокинув голову, а в лапах держал малюсенькую черную книжку со словами. Прямо как кардинал во время мессы. А потом вдруг без всяких предисловий как запоет! И взошло солнце, взошло солнце!

— Ну и во-вторых…

— Да, дружище, что же во-вторых?

— У него великий голос.

— Да, впечатление такое, будто в глотке у него волшебная флейта.

— Так знайте, черт подери, это вовсе не впечатление! В глотке у него действительно волшебная флейта. Вот видите, вы об этом сами догадались, только не головой, а ушами. У него великий голос, не просто хороший. Я имею в виду не силу. Сильным он никогда не был, хотя и слабым тоже не назовешь. У него великий голос, потому что в нем есть красота, не сила, а именно красота, вот что вас достает. А уж где это сокровище зарыто — в мужской ли глотке или в женской ляжке, — мне лично плевать.

— Да, может, ты и прав. Мне как-то в голову не приходило.

— Секрет тут еще и в языке. Ведь Маккормак родом из Дублина.

— Ничего подобного! Он из Атлона.

— Он что, разве не жил в Дублине?

— Какая разница! В Атлоне говорят с настоящим ирландским акцентом, не хуже, чем в Белфасте.

— Да, прекрасный акцент. Но только это никакой не акцент. Это самый что ни на есть настоящий английский, на котором говорили еще задолго до того, как во всех странах мира позабыли, как на нем следует говорить. Есть две вещи, которые певец не может купить, украсть или выпросить, две вещи, которые не может дать ему ни преподаватель, ни репетитор, ни дирижер. Первая — это его голос, вторая — язык, его родной язык. Когда Маккормак пел Генделя, он пел его по-английски, пел так, как никакой американец или англичанин спеть не способен. Но и не как ирландец. Куда им всем до Маккормака, который вкладывает в слова столько теплоты, разных оттенков, звучности…

— Очень приятно это слышать, особенно от тебя.

— Кстати, у вас тоже очень приятный ирландский акцент.

— Просто называю вещи своими именами.

Мы проплывали мимо Энсенады, она тянулась мили на четыре-пять, курили и молчали. Море было как стекло. Вдалеке в заходящем солнце виднелись на берегу отель и белая полоса прибоя, облизывающая пляж. Мы покурили еще немного, но все, что связано с языком и внутренним нравственным багажом, который певец приносит на сцену, это в некотором роде мой пунктик. Я снова завел беседу и объяснил ему, почему все великие итальянские певцы — непременно выходцы из Неаполя, потом привел в качестве примера несколько имен певцов с прекраснейшими голосами, которым так и не удалось достичь нужного уровня, поскольку все они были самыми отъявленными лодырями и задницами, а кто же станет слушать лодырей и задниц? Об этом я, между прочим, знал немало. А потом перешел к Мексике, и тут, как вы догадываетесь, высказывания мои утратили восторженность. Просто, наверное, хотелось излить душу, высказать накопившиеся обиды. Он слушал, потом перебил меня:

— Погоди, приятель, погоди. Вот ты говорил о Карузо, о том, как он пришел из Неаполя, а Маккормак — из Атлона, и о том, как это повлияло на их дарование. Все это было очень поучительно. Но когда так говорят о Мексике… Это нетипично, это скорее исключение.

— Просто я объясняю, что они не умеют петь, потому что говорить не умеют.

— Отчего же? Говор у них мягкий.

— Да, мягкий, но говорят они верхом, верхней частью гортани, да и к тому же им просто нечего сказать! Вы что же, считаете, что можно проваляться треть жизни на грязном полу в какой-нибудь глинобитной хижине, а потом вдруг выползти на сцену и рассчитывать, что публика будет слушать, как вы поете Моцарта?! Да сядь ты на место, проклятый индеец, и…

— С тобой всякое терпенье лопнет!

— А вы, вообще, слыхали, как они поют?

— Не знаю, могут ли они петь или нет, да и не интересуюсь. Но все равно мексиканцы — великий народ.

— В чем же это? Ну назовите хоть одну вещь, которую они делают прилично.

— Жизнь вовсе не сводится к одному деланию, созданию чего-то. Это еще просто бытие. Они великий народ. Взять хотя бы эту твою малышку…

— Она исключение.

— Вовсе нет. Она типичная мексиканка, а уж я в этой нации разбираюсь. Лет двадцать плаваю вдоль этих берегов. Говорит она мягко, а держится ну прямо как маленькая принцесса. Да и вообще красавица.

— Я же сказал, она исключение.

— Вообще у них много красивых людей.

— Да уж, конечно! Это не страна, а сценки из музыкальной комедии. Но отбросьте вы все эти эффекты и костюмы, что остается? Там, под оболочкой и мишурой, что вы обнаружите? Да ничего!

— Не знаю, что я обнаружу. Вообще, я не мастер красиво говорить, так что сказать трудно, что обнаружу. Но что-нибудь да найдется, обязательно. И еще: если я чувствую, что есть красота, значит, она есть, и не снаружи, а внутри, потому что настоящая красота всегда внутри.

— Ага, слыхали. В земле, в почве, в этой дыре.

— Я, знаешь ли, много размышлял о красоте. Сидел один по ночам, слушая радио, и пытался добраться до сути этого дела, понять, почему, к примеру, Штраус мог извлекать на поверхность худшие из звуков, которые, можно сказать, прямо-таки оскорбляли эту ночь, и создавать при этом стоящую музыку. И понял вот что: в истинной красоте всегда есть что-то грозное или страшное, называй как хочешь. А теперь, что касается Бетховена и твоих презрительных слов о нем. В нем было что-то грозное, а в твоих увертюрщиках — нет. Они писали прекрасную музыку, и после того, что ты тут о них наговорил, я буду слушать их с уважением. А в Бетховена можно, конечно, бросить камень, но так никогда и не услышишь, как он упал на дно. Потому что в нем есть вечность, бесконечность и музыка его убивает душу, словно сама смерть… Тебе, наверное, не понравится, если я скажу, что и в этой твоей малышке есть что-то грозное. Хотелось бы, чтоб ты помнил об этом, пока вы вместе.

Ну что можно было на это возразить? Наверное, я и сам чувствовал в ней это «грозное», Бог знает… Мы снова закурили и сидели молча, наблюдая, как Энсенада становится сначала серой, потом голубоватой, потом фиолетовой. Сигареты у меня кончились, и я курил его табак из одной из его трубок, которую он специально вычистил для меня над паром в котельной. Не далее чем в 100 футах от корабля из воды показался черный плавник. Малоприятное зрелище… Не меньше 30 дюймов в высоту, и он не описывал зигзагов, не прочерчивал в воде нечто вроде буквы «V», как пишут в книжках, нет. Просто показался на поверхности на несколько секунд. Затем послышался плеск огромного хвоста, и он исчез.

— Видал, парень?

— Господи, ну и страшная же штуковина!

— Знаешь, только сейчас я окончательно понял, что хотел сказать. Вот ты небось сидишь тут, смотришь, видишь море, прибой, краски на берегу и думаешь: вот она, красота тропического моря, — ведь так, парень? А я скажу тебе: нет, нет и еще раз нет! Не было бы никакой красоты, когда б ты не знал, что там, под водой, таится нечто страшное, вроде этого чудовища, или штуковины, как ты его обозвал, которое в каждом своем движении несет смерть. Так и с малышкой. Смотри не забудь, что я тебе тут наболтал.

* * *

Мы бросили якорь в Сан-Педро часа в три дня, и я пошел на берег прогуляться. Он обменял мне мои песо на доллары, чтоб не возникло проблем, и спустился за мной по трапу. Процедура заняла секунды три. У меня был паспорт, они просто заглянули в него, и все. Багажа не было. С ней же все обстояло куда сложней, и я страшно нервничал, ломая голову над тем, как же она попадет на берег. Пока он спрятал ее в нижнем отсеке трюма и ей ничего не грозило, но ведь не вечно же ей там оставаться. Похоже, это его нисколько не волновало. Он расхаживал со мной по пирсу, раскланивался со знакомыми, представил меня своему брокеру. Затем влез на погрузочную площадку и закурил сигару, которой угостил его брокер.

— Вон там есть маленькая бухточка, они называют ее Рыбной гаванью. Добраться туда можно на пароме. Постарайся сделать это сегодня же, но только не засветло, лучше когда стемнеет. И не болтайся по причалу долго. Рядом с причалом есть улица, прямо по ней можно выйти к японскому ресторанчику. Будь там ровно в девять. Закажи пива, сиди тихонько и жди, пока я не приду.

Он хлопнул меня по плечу и вернулся на корабль. Я пошел выяснять, когда ходит паром. Затем заглянул в закусочную, чего-то проглотил. Потом отправился в кино убить время. Не помню, что там шла за картина. Каждые пятнадцать-двадцать минут я выходил в вестибюль взглянуть на часы. Пришлось посмотреть картину два раза. Около семи я вышел из кинотеатра и пошел к парому. Довольно долго ждал, наконец уже затемно он появился. Поездка заняла минут десять, не больше. Я пошел к Рыбной гавани, не спрашивая прохожих, разыскал ресторанчик, прошел мимо него, увидел уличные часы и сверил время. Половина девятого. Я двинулся дальше, улица кончилась, превратилась в проселочную дорогу, и я отшагал по ней, наверное, с три четверти мили. Затем повернул обратно и вернулся к ресторанчику. Проходя мимо часов, отметил: без пяти девять.

Вошел и заказал пиво. В маленьком зале сидело человек пять-шесть, — судя по виду, рыбаки. Я приветствовал их, приподняв кружку с пивом, они ответили тем же. Не хотелось выглядеть в их глазах таинственным незнакомцем, избегающим посторонних взглядов. После этого они уже не обращали на меня ни малейшего внимания. В десять вошел он. Пожал каждому из присутствующих руку, как доброму знакомому, сел за мой столик и заказал пиво. Похоже, его здесь знали. Ему принесли пиво, и он послал японца-официанта за такси, а потом начал рассказывать мне и всем остальным в зале о том, что случилось у него на корабле. Он уже сложил вещи и собрался сойти на берег, как вдруг откуда-то из темноты вынырнул катер и с него на весь пирс начали орать и звать какого-то Чарли.

— И не затыкались, пока мне так не надоел этот Чарли, что я был готов сбросить с палубы им на головы бочонок.

Рассказывал он все это с замечательным чувством юмора, но мне было не до смеха. Остальным же — напротив.

— А кто он такой, этот Чарли?

— Так и не узнал. Но погодите минутку. Тут из люка в нижней части трюма высунулся мой второй помощник, увидел в катере девочек, уставился на них масляными глазками, а потом как закричит: «Да плюньте вы на вашего Чарли! Идите лучше сюда, девочки! Я помогу вам подняться на палубу, тут вами займутся настоящие мужчины!» И не успел я опомниться, как катер с этими шлюшками уже причалил и они оказались на борту моего судна!

— Ну а ты что?

— Что… Скатился кубарем с мостика и приказал им выметаться. «Валите отсюда, чтоб духу вашего не было! И тем же путем, как пришли, через люк, будьте любезны! Чтоб я вас больше не видел!»

— Ну а они?

— И ухом не повели! Пялились на меня, и ржали, и приглашали присоединиться к честной компании. Парень, что был с ними, поддержал приглашение второго помощника, а тот, наглец, и рад! Я впал в такую ярость, прямо слова вымолвить не мог. Затем взял себя в руки и говорю: «Это вопрос официальный. Вы должны иметь при себе документ, разрешение подняться на борт. Так что быстро снимай своих девок с палубы, а то хуже будет!» И знаете, как тут обозвали меня девицы?

— Как?

— Психом ненормальным. — Публика расхохоталась. — Я с ними спорил, умолял, доказывал, что надо сойти, иначе будут неприятности. Потом обратился к таможеннику на причале, который все это время торчал как пень и слушал нашу перебранку. «Разве я не прав, приятель? — спросил я его. — Разве такое вторжение на корабль не есть нарушение закона? Ведь они должны были подняться по трапу, а перед тем показать тебе свои документы. Иначе ты вправе их арестовать».

«Это так, капитан, — ответил он. — И мимо меня они не проходили, или я ослеп и оглох».

Тут они маленько поджали хвосты и начали выползать — сперва девицы, за ними — мой помощник. С ним я утром разберусь. Но вот чего не могу понять, так это американских девок. Откуда такая наглость? Причем ни одна не старше девятнадцати. Интересно, чем занимались их мамочки в том же возрасте? И вообще, что они делали в этом катере? Можете мне объяснить?

Тут все присутствующие завелись, разгорелась дискуссия, общий смысл которой сводился к тому, какие низкие нравы царят сейчас в среде молодых девиц. Вскоре появился японец и доложил, что такси ждет. Он расплатился, мы захватили чемодан, который он принес с собой, вышли и погрузили его в машину. Затем он попросил водителя немного подождать и двинулся куда-то в сторону причала.

— А что с ней?

Он словно не слышал.

— Да, шуму было… Минут на десять. Конечно, будь тот таможенник понаблюдательней, он бы непременно заметил, что парень в лодке — не кто иной, как мой первый помощник. И еще, что в люк заползли три девицы, а вышло оттуда четыре.

— О…

* * *

Мы вышли к причалу, прошли по одному из пирсов, остановились на краю и закурили. Откуда-то из глубины бухты донеслось тарахтение заводимого мотора. Через минуту или две катер подошел к берегу, она выпрыгнула и побежала к нам. А он отчалил и растворился во мраке. Мне хотелось спуститься к катеру, поблагодарить ребят за все, что они сделали, но он не позволил:

— Передам им все. А девицы и понятия не имели, какую им довелось сыграть роль. И очень хорошо — чем меньше они будут знать, тем лучше. Сейчас их отвезут в кино на какую-то хорошую картину, и довольно с них.

Меня не переставала удивлять та радость, которую я испытывал всякий раз, видя ее. Вот и сейчас — горло перехватило, когда я смотрел, как она бежит к нам, хохоча, словно все это была какая-то шутка или розыгрыш. Мы вернулись к машине и попросили водителя въехать на паром, переправиться, а потом подвезти нас к ближайшей автобусной остановке, откуда можно было бы добраться до Лос-Анджелеса. Она уселась в середине, между нами, и я взял ее за руку. Он отвернулся и стал смотреть в окно. Она повернулась к нему, но он продолжал разглядывать проплывающие мимо дома. Тогда она сама взяла его за руку. Тут он растаял. Взял ее руки в свои, нежно похлопал, а чуть погодя заговорил:

— Вот что я хочу сказать вам, милые мои. Я радовался каждую секунду, видя вас у себя на борту. От всей души желаю вам счастья. А поскольку вы влюблены — счастье вполне достижимо. Мир велик, я болтаюсь по нему, как пробка в бутылке, вот уже много лет. И если вам когда-нибудь понадобится моя помощь и я окажусь поблизости, вам стоит только слово сказать. Только одно слово…

— Gracias, сеньор капитан… Мир большой. Я тоже брожу по нему… Но если вам нужна моя помощь, скажите одно слово.

— Это и ко мне относится.

— Все же славная сегодня выдалась ночка!

* * *

На пароме водитель вышел из машины покурить, и мы остались одни. Он выпрямился и заговорил:

— Ее вещи здесь, в чемодане. Пусть лучше держит их тут, а не в коробке, особенно шпагу. Шляпы у нее нет, и было б лучше, если б ты снял свою и тоже убрал ее в чемодан. Вы оба сильно загорели и без шляп будете выглядеть как пара, которая провела весь день на пляже, и вызывать меньше подозрений.

Я открыл чемодан, сунул туда шляпу, а он продолжил:

— Узнайте у водителя и постарайтесь выйти как можно ближе к месту, которое они называют Плаза. Там много маленьких гостиниц, где номера сдают преимущественно мексиканцам. Это чтобы не привлекать внимания. Зарегистрируйтесь как муж и жена. Документов там не спрашивают, так что запишетесь, и они будут довольны. Утром встаньте пораньше и постарайтесь раздобыть ей шляпу. Все ее шали я упаковал. Не разрешай ей носить шаль, она может выдать скорее, чем что-либо еще. Правда, сильно сомневаюсь, носила ли она когда-нибудь шляпу, так что уж выбери сам какую-нибудь маленькую аккуратную шляпку, посмотришь, какие там носят. И еще купи ей платье. Сам я в дамских тряпках не шибко понимаю, но все ее туалеты сразу наводят на мысль о Мексике, и более наблюдательный глаз, чем мой, тут же может что-то заподозрить. Платье выбирай по тому же принципу — какие там носят. Ну вот, полдела сделано, и можно дышать спокойнее. Акцепт ее привлекать внимания не будет. В Америке столько акцентов, сколько стран в мире; бывает, человек всю жизнь проживет тут, а все говорит с акцентом. Одежда — вот что выделяет. С мексиканцами общаться особенно не стоит. Среди них ходит поверье, будто бы правительство Штатов платит за информацию стукачам, которые доносят о нелегалах, въехавших в страну. На самом деле — это чушь собачья, но как знать, кто-то может захотеть попробовать подзаработать. И постарайся побыстрей найти работу. Работающий человек сам по себе есть ответ на все вопросы, безработный — загадка, которую непременно хочется разгадать. Не мешало бы ей также выучиться читать и писать.

Мы вышли у автобусной остановки, пожали ему руку. Затем она вдруг обняла и поцеловала его. Он был настолько потрясен, что пришлось помочь ему влезть обратно в такси.

— И смотри, парень, не забывай, что я говорил тебе о ней и Мексике. И прочих вещах.

— Не забуду. До конца своих дней.

— Ладно, тогда и проверим. В конце твоих дней.

7

Мы отыскали небольшую гостиницу на Спринг-стрит и без всяких проблем вселились в двухдолларовый номер. Можете себе представить, что это был за номер, но после Мексики он казался дворцом, к тому же комната была с душем, чему Хуана несказанно обрадовалась. Вдоволь наплескавшись, она вышла и устроилась рядом, в постели, а я лежал и думал, что вот начинается новая жизнь в моей родной стране. Хотел поделиться с ней этими мыслями, но тут заметил, что она спит. Встали мы рано, и, как только открылись магазины, я пошел покупать шляпу. Затем мы уже вместе приобрели платье и легкое пальто. Шляпа обошлась в 1 доллар 95 центов, платье — 3,79 и пальто — 6 долларов. Итак, из ее 500 песо у нас осталось 38 долларов. Мы заглянули в небольшой ресторанчик, позавтракали, затем я отвел ее обратно в гостиницу, а сам пошел искать работу.

* * *

Первое, что я сделал, это отправил в Нью-Йорк телеграмму своему агенту, той самой даме, которая в свое время выхлопотала мне мексиканский контракт. Я сообщил ей, что снова в хорошей форме, и просил сделать все возможное, чтобы помочь мне снова стать на ноги. Затем купил «Вэраети» 53, голливудское издание, и просмотрел колонку объявлений о найме. Их, впрочем, было немного, наиболее подходящее, как показалось, дал некий Стессель. Офис его располагался в Голливуде, и я на автобусе поехал туда. Поездка заняла более часа, но он даже не удостоил меня взглядом.

— Братец, неужели не знаешь, что певцы нынче совсем неходкий товар, с ними уж давно никто не связывается. Ну скажи, сколько из них пробились? Эдди, Макдональд, Понс, Мартини и Мур. Остальные просто провалились, да, провалились. И даже Понс и Мартини — не бог весть что. Так что с певцами мы больше стараемся дел не иметь. А когда в фильме нужен певец, ну, скажем, для исполнения какого-то музыкального номера, они знают, где его искать. Так что помочь ничем не могу. Извини, дружище, но ты ошибся адресом.

— Я не имею в виду кино. Как насчет театров?

— Ну, тут бы я тебя в секунду пристроил, будь у тебя имя. А без имени ты и двух центов не стоишь.

— Меня довольно хорошо знают.

— Сроду не слыхивал ни о каком Джоне Говарде Шарпе.

— Я пел преимущественно в Европе.

— Здесь тебе не Европа.

— А как насчет ночных клубов?

— Я такой мелочью не занимаюсь. Хочешь пойти в клуб — иди, их тут до черта. Можешь выступать в одном, другом и третьем, сразу в нескольких. Попробуй загляни в «Фанчони» и «Марко». Может, у них найдется для тебя работенка.

Я двинулся по Сансет-бульвар к «Фанчони» и «Марку». Но оказалось, они делали упор на танцевальных номерах, певец их не интересовал. Я пошел на радио. Там меня прослушали и сказали, что, возможно, выделят мне часть дневного времени, но платить не будут, и еще я должен явиться со своим аккомпаниатором. Я сказал, что подумаю.

Где-то около четырех я заглянул в ночной клуб на Ла Бреа, и они позволили мне спеть и сказали, что берут за 7.50 за вечер, чаевые и еду. Явиться я должен к девяти в вечернем костюме. Я сказал, что подумаю. Нашел ателье, где давали напрокат вечерние костюмы. Приценился — 3 доллара за ночь, в неделю выходило 10. Так что от моих 7.50 оставалось всего ничего. Я уже был готов разориться, но тут оказалось, что подходящего размера у них нет. Рост у меня 6 футов, вес почти 200 фунтов. Я вернулся на Спринг-стрит. Там еще работал какой-то магазинчик. Зашел и купил гитару за 5 долларов. На черта мне аккомпаниатор, я сам себе аккомпаниатор.

* * *

Я ходил туда раза три или четыре. Гитару держал на радио и заглядывал туда ежедневно. Пел по пятнадцать минут, и всякий раз они объявляли мое имя, вернее два, одно настоящее — Джон Говард Шарп, баритон, а другое — синьор Джузеппе Бондо, знаменитый итальянский гитарист. Он выступал еще пятнадцать минут. Сперва я пел пару номеров, потом объявлял «синьора», и он уже другим, более высоким голосом объявлял свои номера по-итальянски. Потом как бы пытался перевести эти названия, но нарочно путался; так, например, говорил «Сердца и цветы», а играл «Liebestraum» или еще что-то в этом роде. Владельцу радиостанции казалось это страшно остроумной шуткой, и он сделал «наше» выступление регулярным и далее начал указывать имена неразлучной парочки в газетной программе. На второй день после этого пришли письма — 20–30 от моих поклонников и штук 200–300 на имя «синьора»; тогда он страшно возбудился и сказал, что найдет мне спонсора. Спонсором, как выяснилось, оказался некий тип, связанный с рекламой, который собирался «нам» платить.

В один из таких дней после передачи я взял гитару и отправился в Гриффитс-парк, где айовское общество устроило грандиозный пикник. Там собралось тысяч 40–50 народу. Я рассчитывал, что, если буду бродить по парку и петь, последуют чаевые. В жизни своей не получал чаевых, я даже волновался немного, было интересно испытать еще и это. Но беспокоился, как оказалось, я напрасно. Айовское общество оценило меня весьма благосклонно, однако ни один человек в карман не полез. На следующий день я отправился в Билтмор, где Ротэри-клуб устраивал ленч. Побродил с гитарой по саду, затем, как само собой разумеющееся, вошел в зал и стал возле V-образного стола, где они все сидели, ударил по струнам и запел. Для исполнения я выбрал «Трубадура», так как там солист может включиться сразу же, не дожидаясь хора. Метрдотель и три официанта уже подбежали ко мне, чтобы выставить за дверь, но тут два-три человека из публики закричали:

— Оставьте! Оставьте его в покое!

Я приободрился и спел еще пару номеров. Помню, что одним из них был «Мандалей» 54 Спикса. Вдруг какой-то заморыш, сидевший в углу, завопил:

— Поллиочи! Поллиочи!

Мне и в голову не пришло, что он, видимо, имеет в виду «Паяцев» 55, но он все продолжал вопить, и другие тоже подхватили, наверное, просто чтобы заглушить его. Тогда я сыграл вступление и запел «Пролог». Надо сказать, это не самый любимый мой отрывок, но спел я вполне прилично, а под конец выдал им ля-бемоль самой чистой воды. И резко оборвал его, а затем вытянул ми-бемоль, да так, что стекла задрожали. Когда закончил, грянул гром аплодисментов, тогда я спел еще из «Трубадура» и «Травиаты».

А когда настал черед спичей, их президент, или председатель, не знаю, кто он там был, подозвал меня и попросил подождать, и они, что называется, пустили шапку по кругу. Взяли у официанта поднос и кидали туда деньги, передавая из рук в руки, и, когда он дошел до меня, там было полно серебра. Он протянул мне поднос, я поблагодарил его и ссыпал монеты в карман. Итак, я получил чаевые, впервые в жизни, но ничего особенного при этом не испытывал. Пошел в туалет и начал пересчитывать деньги.

* * *

Там оказалось 6 долларов 75 центов, мало, страшно мало. Даже с этими деньгами у нас оставалось всего 22 доллара, и никто по-прежнему не проявлял ни малейшего интереса к Джону Говарду Шарпу. В тот вечер в «Голливуд Баул» давали под открытым небом «Кармен», самый дорогой билет стоил 1,5 доллара, но были места и за 75 центов. И конечно же, мы должны были пойти. Хотите знать, где вернее всего можно отыскать оперного певца? Ну разумеется в опере, на представлении, и только там. Игрок в бейсбол по ведомой только ему причине предпочитает посещать бейсбольные матчи.

Итак, я велел ей одеться, чтоб мы могли пораньше выйти перекусить, а затем отправиться туда заранее, успеть занять приличные места. На этот раз она предпочла играм в душе возню со шляпкой. Она надела ее, а потом сняла, снова надела, и взглянула на себя в зеркало, и спросила, хорошо ли. Потом опять сняла, и все началось сначала. Я, как обычно, подтвердил, что выглядит она просто шикарно, но моя малышка словно оглохла. До сих пор я считал дамскую шляпку предметом, который женщины надевают легко и просто, но сейчас забыл об этом, совершенно завороженный зрелищем примеривания. Оказывается, если присмотреться, это самая чудная в мире вещь. Ровно в половине случаев Хуана слишком сильно сдвигала ее назад и даже если не сдвигала, умудрялась как-то так нацепить на голову, словно она не принадлежала ей вовсе. За дело взялся я, и, хотя страшно старался и получалось вроде бы неплохо, все равно результат выходил таким же, как если галстук мужчине завязывает кто-то неумелый.

Вечер стоял теплый, и надевать пальто она не стала. Решила накинуть тореадорский плащ. Выглядел он на ней сногсшибательно, так что я не возражал. Она достала его, разложила на кровати, потом снова направилась к зеркалу окончательно разобраться со шляпкой. Я пристроил ее вполне удачно, просто она, видно, хотела убедиться в этом. И, сдернув куда-то набок, испортила весь эффект, потом накинула плащ и обернулась, ожидая комплиментов:

— Я очень хорошенькая?

— Самая хорошенькая штучка в мире!

— Да.

* * *

Представление было объявлено на 8.30, мы прибыли туда за час до начала, но оказалось, все равно недостаточно рано, чтобы занять хорошие места. Думаю, что большинство зрителей двинулось в «Голливуд Баул» сразу после завтрака. Пришлось пристроиться на ограде, примерно в четверти мили от сцены. Я впервые в жизни оказался в «Голливуд Баул». Возможно, вы там тоже никогда не были и представления не имеете, сколь огромен этот зрительный зал. Прямо глазам не верится. Уже почти совсем стемнело, но публика продолжала валить во все двери и по проходам, и всюду, куда ни глянешь, были люди, люди. Я наскоро прикинул, думаю, здесь могло разместиться не менее 20 тысяч человек. Как выяснилось позже, я не ошибся. Я сидел и раздумывал над тем, применяют ли они здесь звукоусилители или какую другую чертовщину. Да, петь в таком зале сложно, об этом даже подумать страшно.

Я заглянул в программку, чтобы узнать, кто будет петь. Пара знакомых имен. Партии Хозе и Микаэлы исполняли певцы из «Метрополитен», второй состав. Отдельно в программе было сказано о Кармен. Местная знаменитость. Я знал только Эскамильо. Итальяшка Сабини, однажды в Палермо он пел партию Сильвио, а я тогда пел Тонио. Лет пять, кажется, ничего о нем не слышал. Остальных я не знал.

* * *

Сыграли увертюру, зажглись огни рампы, и мы начали услаждать зрение и слух. Следует сказать вам, это была не опера, а просто мечта. Занавеса вовсе не было. Просто загорались огни рампы, а когда действо кончалось, их выключали, вот и все. Оркестр сидел впереди. За ним поднимались широкие ступени, ведущие к сцене, довольно обширной, но без раковины над ней, как это обычно бывает на открытых концертных площадках. На сцене они умудрились выстроить целый город: с одной стороны караулка, с другой — кафе, а сзади, в глубине, табачная фабрика. Следовало глаза протереть, чтобы поверить, что ты не в Испании. А подсветка была просто великолепной. И весь этот «город» на сцене был полон людьми. Тут был и кордебалет, и местный хор, человек 300, не меньше. И когда зазвонил колокол, из ворот фабрики начали выходить девушки, целая толпа повалила, прямо как в жизни. В антракте они все это свернули и развернули интерьер кафе для второго акта, скалы — для третьего и арену для боя быков в четвертом. Зал был столь огромен, что, когда огни гасли, никто не видел, что творилось на сцене. Но усилители не использовались, несмотря на огромность, акустика оказалась просто потрясающей, был слышен каждый шепоток. Как они этого добились, до сих пор ума не приложу.

Исполнители главных партий, за исключением пары из «Мет» 56, были не ахти, но вполне приличны, так что я не возражал. Просто они давали представление, вот и все. И тут вдруг случилась небольшая накладка. Сперва я и внимания не обратил. Обычно певец чувствует неладное за милю, но ведь я пришел сюда просто отдохнуть и развлечься, так что какого черта? Но потом я очнулся.

Случилось это в середине первого акта, там, где Кармен выводят с фабрики солдаты, после того как она ударила другую девушку; тут вдруг хорист в форме шагнул к Цуниге, ткнул пальцем куда-то в сторону задника и запел. А Цунига ушел со сцены, вот и все. Проделано это было так естественно, что казалось частью действия, думаю, среди публики вряд ли нашлось хотя бы десятка два человек, заметивших неладное. Для этого надо очень хорошо знать оперу. Я немного удивился, так как у Цунига хороший баритон и пел он неплохо. Но я в этот момент слушал Кармен, она как раз начала «Seguidilla», и только через минуту сообразил, что происходит.

* * *

Я соскочил с ограды, стащил с Хуаны тореадорский плащ, накинул ей на плечи свой пиджак и указал в сторону холма:

— Встречаемся там, после спектакля. Поняла?

— Куда ты идти?

— Не важно. Встречаемся там, усекла?

— Да.

Я перепрыгнул через ограду и бросился бежать за сцену, где спросил управляющего. Рабочий ткнул пальцем куда-то в сторону машин, припаркованных на площадке. Там, разумеется, был Цунига, все еще в капитанской форме, и какой-то толстяк — он стоял у машины и спорил с человеком, сидящим внутри. Я похлопал толстяка по плечу. Тот отмахнулся, даже не подняв на меня глаз.

— Я занят. Зайдите позже.

— Черт, я же пел у вас Эскамильо!

— Да иди ты знаешь куда!

— Ты что, сбрендил, что ли? Не видишь, что ли, что парень не может петь? А сам выпустил его на сцену.

Цунига обернулся:

— Слыхал, Моррис? Я не могу петь фа, не вытягиваю. Просто не в состоянии.

— А я слыхал, что можешь.

— В другой тональности — да.

— Они могут подстроиться под твою тональность.

— Как же, дожидайся!

— Да ради Бога, я говорю: смогут!

— Ни хрена не смогут! И кончен разговор!

Тут человек, сидевший в машине, высунул голову, и я узнал Сабини. Он сгреб меня в объятия и начал целовать одним уголком рта, а другим рекламировал меня управляющему. А затем выстрелил в меня обойму фраз по-итальянски со скоростью миля слов в минуту, объясняя, почему не выходит из машины и вообще не осмеливается показаться на людях, так как разводится с женой и его буквально по пятам преследуют судебные исполнители. Затем все же вылез, вытащил из багажника сундук и подозвал меня. И тут же начал меня раздевать, и, едва сняв один предмет туалета, тут же заменял его другим, из костюма тореадора, который оказался в сундуке. Управляющий закурил и молча наблюдал за этими манипуляциями. Потом отошел.

— Пусть дирижер решает.

Со стороны зрительного зала донесся мощный рев — это означало, что первый акт закончился. Сабини прыгнул в машину и включил фары. Цунига достал гримировальный набор и начал меня мазать. Закрепил парик, и я примерил шляпу. В самый раз. Тут вернулся управляющий, но не один, а с молодым человеком в вечернем костюме, дирижером. Я встал. Он окинул меня оценивающим взглядом.

— Вы когда-нибудь пели Эскамильо?

— Раз сто.

— Где?

— В Париже в том числе. И не в опере. В «Комеди Франсез», если это вам что-то говорит.

— Под каким именем пели?

— В Италии — Джованни Суиапарелли. Во Франции и Германии — под своим собственным, Джон Говард Шарп.

Он кисло взглянул на меня и сделал знак Цуниге.

— Эй, в чем дело?

— Да, я о вас слышал. Но вы же вроде бы распрощались с оперой?

Я пустил в воздух ноту, ее наверняка должны были услышать в Глендейле.

— Ну что? Похоже, что распрощался, а?

— Вы же потеряли голос.

— Да, но он восстановился.

Он продолжал смотреть на меня, пару раз открыл рот, собираясь что-то сказать, затем покачал головой и обратился к управляющему:

— Бессмысленно, Моррис. Ему не справиться. Я как раз думал о последнем акте… Поверьте, мистер Шарп, я бы очень хотел вас занять. Но не получится. Ради балетного, зрелищного эффекта мы включили в четвертый акт музыку из «Арлезианки», она оркестрирована под баритон и…

— О, «Арлезианка»! Тогда я — именно то, что вам надо! Включите меня, прошу! Прошу вас!

Вы считаете, это невозможно, чтобы певец вышел и начал петь в опере, которую он даже никогда не видел? Тогда послушайте. Жил некогда один старый баритон, он уже давно умер, по имени Гарри Лакстоун, брат Исидоры Лакстоун, преподавательницы пения. У него был двоюродный брат Генри Майерс, он писал легкую музыку. И вот этот самый Майерс написал песню и рассказал о ней Лакстоуну, и тот сказал: прекрасно, он ее споет.

«Но я даже не записал еще нот…»

«Не важно. Я буду петь».

«Тогда послушай, начинается это…»

«Господи помилуй, ну неужели так важно знать песню, чтоб спеть ее? Марш к этому кретинскому пианино, и я спою!»

И он ее спел. Никто не в состоянии оценить певца так, как другой певец. Конечно же, я спел им их «Арлезианку». Просмотрел оркестровку после третьего акта, выяснилось, что он добавил всего лишь несколько слов в медленной части для баритона, затем баритон вместе с хором должен был пропеть те же слова, но уже в быстром темпе, в прямом контрапункте. Я даже не удосужился взглянуть на эти слова. Просто пропел: «Aupres de ma blonde, qu'il fait bon» 57, тем и ограничился. В одном месте пропустил повтор. Танцоры застыли на одной ноге, готовые завертеться снова, и ждали, а я выдал такое им, что казалось, оно этому миру и не принадлежало вовсе. Дирижер поднял на меня глаза, я перехватил его взгляд и промаршировал по сцене, пока он сигналил балеринам. Затем снова поднял на меня глаза. Я резко оборвал ноту и разразился оглушительным «ха! ха! ха!». Он опустил палочку, действие пошло дальше своим ходом, а я начал размахивать плащом перед кордебалетом. В песне тореадора, перед тем как вступить хору, сорвал с себя плащ и сделал им несколько пассов перед «быком», впрочем не переигрывая. Злоупотребление бутафорией может убить номер. И все же махал достаточно, чтоб были видны оттенки кремового и желтого. Тут взмах палочки остановил кордебалет и позволил мне повторить фразу. Во время одного из антрактов мне выделили грим-уборную, куда я и удалился, отвесив последний поклон. Там на столе лежала сложенная аккуратной стопкой моя одежда, а рядом стоял сундук Сабини. Вместо того чтобы прежде всего смыть грим, я начал стаскивать костюм, чтоб не задерживать Сабини, если он до сих пор еще здесь. И едва разделся до белья, как появился управляющий. Он желал со мной расплатиться и начал отсчитывать пятерками полсотни долларов. Пока он этим занимался, заглянул костюмер, он страшно торопился куда-то и хотел собрать костюмы. Он так вцепился в эти тряпки, что нам с управляющим с трудом удалось убедить его, что принадлежат они Алессандро Сабини. Едва он вышел, как появился дирижер и начал меня благодарить:

— Вы прекрасно выступили, просто прекрасно! Надеюсь, труппа тоже оценила.

— Спасибо. И простите за накладку.

— Но об этом я как раз и хотел сказать. Именно в таких ситуациях проявляется подлинное актерское мастерство, а вы выкрутились просто замечательно. Любой актер может ошибиться, особенно если выступает вот так, без единой репетиции. Но вы выкрутились просто замечательно, снимаю перед вами шляпу!

— Очень приятно слышать. Спасибо огромное.

— Думаю, они даже не заметили. Ты как считаешь, Моррис?

— Заметили? Бог ты мой, да вы слыхали, какие были аплодисменты?

Я сел на сундук, мы закурили, и тут они начали рассказывать, во что обошлась постановка, как она транслировалась и прочие подробности, которые мне было интересно знать. Кстати, только тут мы по-настоящему познакомились. Дирижера звали Альберт Хадсон, возможно, вы о нем уже слышали, а если нет, то скоро услышите. Имя управляющего оказалось Моррис Лар, вы о нем не слышали и никогда не услышите. Он занимался организацией зимних концертов, всегда имел под рукой пару певцов и от случая к случаю финансировал оперные представления. Таких, как он, в каждом крупном городе навалом, но, если честно сказать, именно такие люди делают для музыки куда больше, чем типы, именами которых пестрят газеты.

* * *

Так мы мололи языком, я все еще в белье и несмытом гриме, как вдруг распахнулась дверь и в гримерную вкатился Стессель, тот самый агент, с которым я беседовал неделю назад. С ним был какой-то коротышка лет под пятьдесят, и оба они уставились на меня, словно на мартышку в клетке, а потом Стессель кивнул:

— Пожалуй, вы правы, мистер Зискин. Это именно то, что вам нужно. Именно такой тип вы искали. А поет не хуже Эдди.

— Мне нужен крупный мужик, Герман. Эдакого зверского, медвежьего типа.

— А чем вам не медвежий тип? Даже лучше. Моложе. Много моложе, ей-ей.

— Слишком уж строг. И знаете, что я имею в виду? Крутой парень, с норовом. А ведь в картине сердце у него должно быть нараспашку, и прямо из этого сердца должна литься песня. Акцент меня не смущает. И знаете почему? Потому что сердце у него нараспашку, а акцент только помогает это показать.

— Понимаю вас, мистер Зискин.

— Тогда все о'кей, Герман. Поручаю это вам. Триста пятьдесят, пока учит английский, а потом, когда будет готов сценарий и начнем снимать, накинем еще полторы. Так что полкуска за шесть недель гарантирую.

Стессель повернулся к Хадсону и Лару:

— Думаю, мистера Зискина представлять нет нужды. Он заинтересовался этим парнем, хочет снять его в одной картине. Вы ему пока переведите это, а потом обговорим детали.

Надо сказать, Лар вовсе не впал в тот восторг, в который неминуемо должен был бы впасть при виде мистера Зискина или того же Стесселя, а потому ответил грубовато:

— А чего бы вам самим это ему не сказать?

— Так он говорит по-английски?

— С минуту назад говорил.

— Естественно, я говорю по-английски. Так что валяйте, выкладывайте.

— А, ну так даже все проще. О'кей. Тогда вы слышали, о чем говорил мистер Зискин. Смывайте грим, одевайтесь, выйдем и потолкуем.

— Можно и здесь поговорить.

Я не хотел смывать грим из боязни, что он меня узнает. Они до сих пор еще думают, что я Сабини. Я видел это по их глазам, и ведь потом, ни в программе, ни в афише имени моего не упоминалось. И я опасался, что, если откроюсь, мне не светит не то что трехсот пятидесяти, но и полутора долларов. До сегодняшнего дня я был парией, изгоем, и он это знал.

— Ладно. Тогда не будем откладывать дела в долгий ящик. Вы слышали о предложении мистера Зискина? Что скажете?

— Скажу? Пусть лучше пойдет и влезет на дерево.

— Не советую вам говорить с мистером Зискином таким образом.

— А ради чего, как вы думаете, работает певец? Ради собственного удовольствия, что ли?

— Я-то знаю, ради чего они работают. Всю жизнь имею дело с певцами.

— Не знаю, с кем вы там имеете дело. Наверное, с какими-то придурками. Если мистеру Зискину есть что сказать, пусть говорит. Но только не советую тратить время на пустую болтовню. Триста пятьдесят в неделю — не деньги. Вот за день, это еще можно подумать.

— Не валяйте дурака.

— Ничуть не валяю. Я занят до первого января следующего года, и если поломаю хоть один из контрактов, это мне дорого обойдется. Готовы платить нормальные деньги — тогда будем говорить. А нет — оставьте меня в покое.

— А что, по-вашему, деньги?

— Я же сказал. Загвоздка только в том, что я давно мечтал сняться, а тут как раз шанс. Разницу можем поделить с вами. Так что тысяча в неделю будет в самый раз. Но ни центом меньше. Это абсолютный предел.

Мы торговались еще, наверное, с полчаса, но я стоял на своем, и они сдались. Затем я захотел получить договор в письменном виде, и Стессель вынул блокнот и ручку и накорябал этот самый договор сроком на пять лет. Тут я извлек из кармана доллар и сунул ему, за труды. Это их окончательно доконало. Впрочем, зашли мы уже слишком далеко и пришлось назвать свое настоящее имя. Жутко не хотелось выговаривать «Джон Говард Шарп», но пришлось. Он смолчал. Вырвал листок из блокнота, помахал им в воздухе и протянул Зискину подписать.

— Джон Говард Шарп… Конечно слышал. Тут кто-то на днях мне о нем говорил.

* * *

Они ушли, и тут же явился мальчик за сундуком Сабини, а Лар вышел и вскоре вернулся с бутылкой и бокалами.

— Парень прорвался в кино, такое дело надо обмыть. Так куда они тебя там ангажировали, я так и не понял?

— Да какая разница! Я и сам не понял.

— Что ж, удачи тебе!

— Удачи!

— Удачи!

* * *

Толпа рассосалась, и она стояла совсем одна, когда я подбежал, размахивая над головой плащом. Она повернулась спиной и пошла к автобусной остановке. Я выхватил из кармана пачку пятерок, которые дал мне Лар.

— Вот, гляди!

Она даже не обернулась. Я догнал ее, снял с плеч пиджак, надел его и накинул на нее плащ.

— Я ждать очень долго времени.

— Дело! Я говорил по делу.

— Да. Пахнет очень хорошо.

— Ну, не без того, выпили немножко. Ты лучше послушай, что я тебе скажу. Мы говорили по делу и…

— Я ждать очень много.

Мы дошли до автобусной остановки, но я вовсе не собирался ехать на автобусе и закричал: «Такси!» Такси не оказалось, но рядом притормозила какая-то машина со станции техобслуживания.

— Готов отвезти вас куда угодно, сэр! Обойдется не дороже, чем на такси.

Что мне теперь за дело, во сколько обойдется. Впихнул ее в машину, и все тут. Она все еще дулась, но сиденье оказалось удобным и мягким, и, когда я взял ее за руку, вырывать ее она не стала. Мы еще не целовались, но худшее было позади. Мне даже нравилось, что мы поссорились. Первая наша ссора из-за пустяка. Она давала ощущение принадлежности друг другу.

* * *

Мы зашли в «Дерби» и закатили там настоящий пир. Впервые за целый год я ужинал в приличном месте. Но о главных, самых важных новостях молчал, пока мы не оказались в гостинице и не начали раздеваться. Тут я как бы между прочим заметил:

— Да, кстати, а у меня для тебя сюрприз.

— Сюрприз?

— Я получил работу на киностудии.

— В кино?

— Да. Тысяча в неделю.

— А-а…

— Черт, ты что, не врубилась? Мы же теперь богачи! Тысяча в неделю — и не песо, а долларов. Три шестьсот песо в педелю! Что ты на это скажешь?

— Да, очень хорошо.

Это ничего для нее не значило, ровным счетом ничего! Тогда я схватил плащ и, стоя перед ней в белье, запел «Песню тореадора». Тут она ожила, захлопала в ладоши, а я совсем разошелся и устроил настоящее представление. Задребезжал телефон. Звонили от администратора и просили меня уняться. Я сказал: «о'кей», но попросил прислать мальчика. Когда он явился, сунул ему пятерку и велел сбегать за вином. Он вернулся через несколько минут, и мы пили, и смеялись, и немного захмелели, как тогда, в церкви. А потом отправились в постель и немного позже, когда она затихла в моих объятиях, я, перебирая пальцами ее длинные волосы, спросил:

— Я тебе нравлюсь?

— Да, очень.

— Как я пел, нормально?

— Очень красиво.

— Ты мной гордилась?

— Какой ты смешной, милый! Почему я гордиться? Не я же петь.

— Зато я пел.

— Да, мне нравиться. Очень.

8

Мне не нравился Голливуд. Отчасти из-за того, как они обращались тут с певцами, отчасти из-за отношения к ней. Для них пение — это вещь, которую можно купить, как и все остальное, вопрос только в цене. То же касается и актерской игры, и музыки, и литературы. То, что любое из этих явлений может представлять ценность само по себе, до них пока не дошло. Для них единственный предмет, представляющий ценность сам по себе, — это продюсер, человек, который не в состоянии отличить Брамса от Ирвина Берлина даже на пари; который не отличает оперного певца от эстрадного, пока не услышит, как на концерте последнего тысяч двадцать идиотов взревут дурными голосами; это тип, который не в состоянии прочесть книги, пока сценарный отдел не подготовит по ней синопсис; который даже говорить по-английски толком не умеет, зато сам себя определил экспертом во всем, что касается музыки, пения, литературы, диалогов и фотографии, и чьи фильмы имеют успех только потому, что другой такой же хмырь одолжил ему на время Кларка Гейбла. У меня все шло нормально, вы же понимаете. После первого же столкновения с Зискином я сообразил, какой следует придерживаться тактики. Но мне никогда не нравилось это, никогда, ни на секунду.

Оказалось, что он вовсе здесь не главный, даже ни на йоту не главный. Просто один из продюсеров. Когда я наутро явился к нему, он пялился на меня, словно баран на новые ворота и, похоже, даже имя мое забыл. Но у меня сохранилась бумажка, так что денежки платить им пришлось, правда целую неделю я слонялся по студии, не имея ни малейшего представления, чем именно, когда и где я должен заниматься. У них, оказывается, даже сценарий еще не был готов. Но в моей бумажке было сказано — шесть недель, и я твердо вознамерился снять всю жатву сполна. Дня через четыре-пять они пихнули меня в какую-то картину разряда «Б», как тут выражались. Вестерн о ковбое, который почему-то ненавидит овец и дочь овцевода, но затем, когда эти самые овцы попадают в беду, спасает их, приводит домой, и все устраивается наилучшим образом. Почему устраивается, я так и не понял, но это не моя забота. Им посчастливилось купить документальную пленку, где были сняты застигнутые снегопадом овцы; думаю, именно она и вдохновила их на создание фильма. Режиссер не знал, что я пою, но мне удалось расколоть их на пару песен у костра. В одной из них, во время бурана, я пою: «Вперед, мои маленькие собачки, вперед!»

К концу сентября мы ее закончили и устроили просмотр в Глендейле. Я пошел из чистого злорадства — посмотреть, как провалится эта дрянь. Но публика скушала все. В сцене бурана, всякий раз, когда я появлялся из-за поворота с овечкой на руках, прокладывая стаду путь, они начинали хлопать, топать и свистеть. В фойе уже после просмотра я краем уха поймал обрывки разговора между продюсером, режиссером и одним из сценаристов.

— Какой там, к дьяволу, разряд «Б»! Фильм практически тянет на художественный!

— Господи, но мы же выбились из графика! Отстали на три недели. Вот если б удалось растянуть его на полный метр, можно было бы залатать брешь. Да, именно, залатать брешь!

— Тогда надо сделать вставки.

— Да, удлинить.

— Это стоит денег, но и дело того стоит.

Она со мной не пошла. Мы в это время занимали роскошные апартаменты на Сансет-бульвар, и она посещала вечернюю школу, где училась читать. Я пришел домой и застал ее уже в постели с книгой для домашнего чтения «Мудрость веков» — сборником различных цитат из поэзии, набранных крупным шрифтом. Я взял гитару и чистые нотные листы и принялся за работу. Разбил эту дурацкую песенку «Вперед, мои маленькие собачки, вперед!» на пять частей, в одной оставил музыкальную партитуру без изменений, остальные четыре превратились в различные вариации на тему, и если вы думаете, что добиться этого просто, то ошибаетесь. В этой песне не было ничего особенного, ничего такого, за что можно было бы зацепиться, но мне удалось соединить все в полифоническую гармонию. Пришлось повозиться; наконец уже под утро, довольный собой и своим творением, я прилег рядом с Хуаной поспать.

* * *

Наутро я застал продюсера, режиссера, сценариста и звукорежиссера в офисе продюсера, где они собрались обсудить какие-то свои очередные глупости, и выложил им следующее:

— Вот что, ребята, вчера я случайно слышал ваш разговор. Вы думали, что сняли второразрядную картину, но оказалось, что, если ее немного подправить, может получиться приличный фильм. Вы хотите вложить деньги, сделать вставки, удлинить ее. Теперь послушайте, что я вам скажу: в картину не придется вкладывать ни единого цента, если вы последуете моему совету, и у вас получится не фильм, а конфетка. Самая «вкусная» там сцена — это, конечно, буран. У вас еще осталось тысяч десять футов неиспользованной пленки на эту тему. Сам как-то видел в монтажной. Проблема в том, как лучше впихнуть эти сцены в фильм, привязать их к сюжету. Думаю, мы поступим вот как. Уберем звукозапись, где я пою, и сделаем новую. То есть я буду петь ту же песню, но сначала только первый куплет, моим собственным голосом, за кадром. Затем я появляюсь и пою второй — уже на другой голос. А потом еще раз. В общем, должно получиться пение на пять голосов, начиная с легкого фальцета в партии тенора и кончая самым густым сочным басом. Потом мы все это повторим и запишем. А все эти сцены с бураном надо порезать на куски. Вначале падает снег, затем редеет, растворяется, как бы во сне, и тут звучит первая музыкальная часть, лирический тенор, потом все пойдет по нарастанию, а когда он уже подходит к ранчо, там уже загремят литавры и все прочее, на все пять голосов. И заметьте, это не будет стоить вам ни цента. Не считая моих денег, конечно. Но у меня контракт еще на целые две недели, так что и здесь без проблем. Ну что, греет вас эта идея?

Продюсер покачал головой. Звали его Билл, и он вместе с режиссером и сценаристом слушал меня с таким видом, будто каждое слово причиняет ему зубную боль.

— Невозможно.

— Почему невозможно? На все эти части можно спокойно наложить звукозапись, а потом склеить. Я же знаю, вы это умеете. Вполне возможно.

— Послушайте, фильм надо удлинить, ясно это вам? Это значит, нужны новые вставки, новые сцены, новая режиссура, и уж если придется тратить деньги, лучше я потрачу их на это, чем на какую-то ерунду. А если пойти по вашему пути, придется платить аранжировщику, нанимать оркестр…

— Какой еще, к дьяволу, аранжировщик! Все уже сделано. Вот они, эти музыкальные части, я их записал. И зачем оркестр?

— Как зачем? Литавры и…

— Я сам сыграю на литаврах. И при каждом повторе буду менять тональность. Чуть выше, напряженнее, в более быстром темпе. Неужели не понимаете? Ведь они идут к дому. Все уже выстроено. Это именно то, что вам надо, и я готов.

— Нет уж. Слишком все это сложно. И потом, как этот чертов ковбой будет распевать квартеты сам с собой в снегу и метели? Да зритель ни на секунду в такое не поверит. К тому же надо накачать и всю остальную картину. В начале, например.

— Тоже не проблема, сделаем. И зритель поверит. Вот, послушайте!

Мне вдруг вспомнилось, как я стоял у аrrоуо, слушал свой собственный голос, возвращавшийся издалека, и я понял, что выход найден.

— Там, где я пою у костра вторую песню, ну эту, «Домик в горах», можно сделать маленькую вставку. Покажем героя, поющего в горах. Голос его возвращается, как эхо. Его это удивляет, нравится ему. И он начинает пробовать дальше, играет голосом, я вот он уже поет дуэт сам с собой, а потом, возможно, и трио. Хлопот тут немного, сущие пустяки. Но публика оценит. Да и эпизод в буране ничего сложного не представляет. Его собственный голос возвращается с гор и словно ведет его с овцами к дому. Ведь в такое вполне можно поверить, разве нет? И что тут сложного?

— Этого мало. Нужны вставки.

Все это время звукорежиссер сидел с сонным, отсутствующим видом. Внезапно он вскочил и начал делать пометки на листке бумаги.

— Это можно.

— Даже если и можно, толку чуть. Не вижу ничего хорошего.

— Вы будете меня учить, что такое хорошо и что плохо?

— Да, я! Раз я говорю, значит, так оно и есть.

Надо сказать, что технический персонал студии резко отличается от всех остальных. Эти люди свое дело знают и не очень-то прислушиваются к разным там режиссерам и продюсерам.

— Вы купили десять тысяч футов прекрасной пленки с изумительным снегопадом, мне красивее в жизни видеть не доводилось, и что вы с ними делаете? Вырезаете футов четыреста — и на свалку. Да это преступление, обращаться так с таким материалом! А сценарий выстроен настолько погано, что эти футы никак в него не воткнешь. Парень прав — есть только один выход. Так что послушайте лучше его и сделайте, как он говорит, и все будет о'кей. Вставим несколько крупняков, потом несколько общих планов с этим стадом, растянувшимся на мили, покажем, как оно пробирается там, в снегу, а под конец дадим крупняк ранчо — это они уже на подходе к дому. И идея с литаврами просто отличная. В их звуке есть торжество, а это как раз и надо. Что касается эха в «Домике в горах», это для меня не проблема, сделаем. Вообще все о'кей. Вам представился уникальный шанс сделать эпическую картину, иначе она останется тем, чем есть, — бездарной дешевкой, недостойной просмотра даже в сортире. Так что не упускайте этот шанс.

— Эпическую! Всю жизнь только и мечтал, что снять эпическую картину!

— Тогда вот вам и случай.

— Ладно, поступим так, как он говорит. Дайте знать, когда будет что смотреть.

И вот мы со звукорежиссером и монтажером приступили к работе. Когда я говорю «работа», я имею в виду действительно работу. С утра до ночи и с ночи до утра мы кромсали части, писали звук, монтировали их, резали, склеивали, потом все начиналось сначала. Тем не менее через пару недель все было готово. Устроили новый просмотр, на этот раз уже в городе, на который пригласили газетчиков. Публика аплодировала и свистела, всячески выражая свое одобрение. Наутро «Таймс» назвала «Овечек» одной из самых жизненных, честных и трогательных картин, когда-либо снятых в Голливуде. О Джоне Говарде Шарпе там было написано следующее: «… Новичок в кинематографе, он легко вытащил картину, превратив свою роль в материал для звезды, так, во всяком случае, нам показалось. Он умеет играть, умеет петь и, несомненно, наделен той неуловимой je-ne-sais-quoi58, которая делает звезду. Он, безусловно, заслуживает самого пристального внимания».

На следующее утро ко мне начали являться посетители: человек восемь предложили мне купить машину, двое — вложить деньги под проценты, один пригласил спеть на чьем-то бенефисе и еще один — дать интервью для модного журнала. За вечер я умудрился стать голливудской знаменитостью. Днем, едва я пришел на студию, раздался телефонный звонок, и меня пригласили в офис мистера Голда, президента компании. Там уже сидели Зискин и еще один продюсер по имени Ландон. Обращались со мной словно с каким-нибудь герцогом Виндзорским. Получалось, что вовсе не надо ждать, пока Зискин получит сценарий. Я могу с ходу включиться в другую работу, съемки уже начались. На эту роль хотели пригласить Джона Чарлза Томаса, но тот оказался занят. Они даже считали меня более подходящей кандидатурой, так как я моложе, крупнее и выгляжу симпатичнее. Это был фильм о каком-то поющем лесорубе, которому удается пробиться в оперу.

Я ответил, что рад столь высокой оценке моей деятельности, и вообще все прекрасно, и можно жить и трудиться дальше, только сперва желательно договориться о деньгах. Они весело переглянулись и спросили, что я имею в виду. У нас же уже есть контракт, по которому мне, человеку, недавно попавшему в кино, платят вполне прилично.

— Да, такой контракт был, мистер Голд.

— Не только был, он и есть.

— Однако сегодня срок его истекает.

— Где контракт, Зискин?

— Он ангажирован нами на пять лет, мистер Голд, ровно на пять с момента подписания договора. С оптацией через каждые полгода, как и все наши молодые таланты. С вполне приличной прибавкой, двести пятьдесят, кажется, всякий раз, когда мы продлеваем контракт. Прекрасный, крайне выгодный для вас контракт, мистер Шарп, и я, надо сказать, удивлен вашей реакцией. Подобных заявлений позволять себе нельзя, особенно если вы начинающий. В кино это вас ни к чему хорошему не приведет.

— Покажите мне этот контракт.

Они послали за ним, и вскоре явилась секретарша, и Голд, взглянув в бумагу, ткнул пальцем в сумму и протянул мне:

— Вот, видите?

— Да, вижу. Все, кроме подписи.

— Это копия из дела.

— Не морочьте мне голову. Я никаких контрактов не подписывал. Возможно, вы только собираетесь предложить мне подписать этот контракт. Но у меня есть другой, подписанный, и срок его истекает уже сегодня.

Я выудил бумажку, которую удалось выбить из Зискина в ту ночь в гримерной. Голд начал орать на Зискина, Зискин — на секретаршу.

— Да, мистер Зискин, этот контракт проходил у нас больше месяца назад, но вы сами дали строгие указания ничего не подписывать до получения личного вашего одобрения, и он пролежал все это время в офисе, у вас на столе. Я вам напоминала, но…

— Я был занят. Мы монтировали «Любовь есть любовь».

Секретарша вышла, Зискин тоже. Ландон сидел с кислой миной. Голд забарабанил пальцами по столу.

— О'кей, так и быть. Хотите, чтоб вам прибавили, ладно. Думаю, малость наскребем. И знаете, как мы поступим? Никаких новых контрактов. Сейчас вы подпишете этот, вот здесь, и мы тут же его продлим и прибавим вам, таким образом, тысячу двести пятьдесят. Что толку спорить о какой-то сотне-другой долларов? И прямо с завтрашнего дня можете приступать к работе с мистером Ландоном. А теперь вам лучше спуститься в костюмерную, там снимут мерку для костюмов, чтоб можно было начать не откладывая.

— Боюсь, этой суммы будет недостаточно, мистер Голд.

— Почему нет?

— Предпочитаю оплату за каждую картину в отдельности.

— Ладно. Так… посмотрим. Согласно данному договору, рассчитанному на шесть недель, за каждую картину вы получаете где-то по семь с половиной тысяч. Не далее как сегодня утром я подписал несколько аналогичных контрактов, предусматривающих соответствующие оптации.

— Нет, боюсь, и это не пройдет.

— На что вы, черт возьми, намекаете?

— Я хочу по пятьдесят тысяч за каждую картину без всяких оптации. Я согласен работать, но хочу, чтоб по каждой картине существовал отдельный договор. За эту извольте пятьдесят тысяч, а там посмотрим, как дело пойдет.

— Слишком уж вы расчетливы, как я погляжу.

— Послушайте, я, конечно, здесь недавно, но уже смекнул, что к чему. И знаю, сколько вы платите. Знаю, что пятьдесят тысяч — нормальная сумма. Тоже, впрочем, не такая большая, но вы сами сказали: я здесь новичок и мне следует умерить аппетиты.

Ландон поднялся и двинулся к выходу, бросив через плечо:

— Пойду распоряжусь, чтоб декорациями сейчас не занимались. Подожду Томаса, ничего страшного. А если его заполучить не удастся, возьму Тиббетта, а если и его не получится — любого другого актера и отдельно запишу звук. Но будь я проклят, если отдам пятьдесят кусков этому ничтожеству!

— Слышали, мистер Шарп? Он продюсер. Ни о каких пятидесяти тысячах не может быть и речи. Можно поднять с семи с половиной до десяти, ладно, бог с ним. Но это потолок. Иначе картина выльется в сплошные убытки, мистер Шарп. В конце концов, нам лучше знать, во сколько обходится производство.

— Да, я слышал, но боюсь, вы меня не расслышали. Поэтому повторяю: моя цена — пятьдесят тысяч. С завтрашнего дня беру недельный отпуск, слишком много работал и устал. Но если через неделю новостей от вас не поступит, улетаю самолетом в Нью-Йорк. Там меня ждут, тоже полно работы. И поймите, это не просто слова. Все, я пошел.

— Жаль, что вы ведете себя так глупо.

— Пятьдесят, или я пошел.

— Но, снимаясь у нас, вы ведь могли бы разбогатеть! Не станете же вы этого отрицать. А вы уперлись — и ни в какую! Скоро весь Голливуд узнает, что вы за тип. Ни одна студия вас и на порог не пустит.

— Ну и черт с ними. Пятьдесят, иначе я не работаю.

— Ах, так черт с ними?! Тогда я сам, лично позабочусь о том, чтоб и духу вашего в Голливуде не было! Посмотрим, удастся ли какому-то паршивому актеришке навязать свои условия Рексу Голду.

— Сядьте.

Он сел, причем довольно быстро.

— Еще раз повторяю. Пятьдесят, или я еду в Нью-Йорк. Даю неделю на размышления.

— Вон отсюда!

— Уже ушел.

* * *

К этому времени я купил небольшой автомобиль, и вот теперь каждое утро мы с Хуаной отправлялись на пляж, потом куда-нибудь еще и около часа дня возвращались, чтоб она могла отдохнуть, при этом всякий раз дома нас ждала записка с просьбой позвонить мистеру Зискину, или Ландону, или кому-то еще. Я не звонил. Около пяти они звонили сами. Получалось, что, если я приду и извинюсь перед мистером Голдом, тогда они готовы поговорить о прибавке, тысячах пятнадцати, около того. Как же, дожидайтесь, пойду я извиняться! Я отвечал, что извиняться мне не за что и что цена остается прежней — пятьдесят тысяч. Где-то на пятый день они расщедрились на двадцать пять. Мы находились в Бербанке, в аэропорту, и уже шли на посадку, когда появились они. К нам подбежал какой-то парень, размахивая подписанным контрактом. Я взглянул — пятьдесят за каждую, но съемки в трех картинах подряд. Соображал я быстро и тут же заявил, что, если они вернут мне деньги за билеты, тогда я согласен. Он вырвал бумаги у меня из рук, прежде чем я успел договорить. На следующий день я вошел в офис Голда и сказал, что вроде бы до меня дошли слухи, что он хочет извиниться. Он заржал, приняв это за шутку, и мы пожали друг другу руки.

* * *

Пока я работал с «Овечками», виделись мы с Хуаной мало. Я возвращался со студии не раньше семи-восьми вечера, она в это время была на занятиях. Я обедал в одиночестве, потом шел ее встречать, и мы заходили куда-нибудь выпить и перекусить. Потом шли домой спать. Поверьте мне, когда вы снимаетесь в кино, это сжирает все время, иначе просто не бывает. Утром, когда я уходил, она еще спала, а потом все повторялось сначала. Но во время отпуска мы отправились купить ей кое-что из одежды. Купили четыре или пять платьев, манто и несколько шляп. Манто из норки ей страшно понравилось. Она все время гладила мех, как когда-то гладила бычье ухо. И выглядела в нем просто шикарно. Но приноровиться к шляпкам ей никак не удавалось. Мы с продавщицей на свой страх и риск подобрали несколько, на вид вполне приличных — одну из мягкого коричневого фетра под строгое платье или костюм, — кстати, она прекрасно смотрелась с манто; одну огромную и почти прозрачную — на выход; еще одну маленькую скромную, в которой можно было пойти в вечернюю школу; и две-три, подходящие, по уверениям продавщицы, к одежде спортивного типа, ну, знаете, вроде тех, что носят на пляже. Но мне никак не удавалось вдолбить ей в голову, какую из шляп с чем надо носить. Мы собирались на пляж, и она вышла из комнаты в белом платье, белых туфлях, с белой сумочкой и в огромной, с мягкими полями вечерней шляпе. Или же мы выходили днем в город, и она надевала уличный костюм, накидывала сверху манто, а на голову водружала спортивную шляпку. Я принимался спорить и доказывать, что к чему.

— Но эта шляпа очень красивый. Мне нравится.

— Кто говорит, что некрасивая? Но на пляж нельзя надевать вечернюю шляпу. Это выглядит смешно. Так не носят.

— Но почему?

— Не знаю почему. Не носят, и все.

— Но мне нравится.

— Я же тебе плохого не посоветую.

— Я не понимать.

А потом случилось то, что навеки отвратило меня от Голливуда и всего, что с ним связано. Возможно, вы не знаете, что это такое — быть знаменитым голливудским актером. Думаю, по популярности это сравнимо разве что с жокеем — победителем в ирландском тотализаторе, только много хуже. Нигде нельзя появиться, чтобы тебя тут же не принялись зазывать на вечеринку, или выпрашивать автограф для больного ребенка, который сейчас лежит дома в постели, или предлагать черкнуть о тебе пару строк в какой-нибудь коммерческой газете, или же приглашать спеть на банкете для студийного начальства. Некоторые из приглашений приходилось принимать, например на банкет, но от вечеринок я успешно увиливал, ссылаясь на страшную занятость. Однако, когда работа над «Полом Баньяном» 59 завершилась и я ждал, когда закончат монтаж, позвонила Эльза Чэдвик, моя партнерша по фильму, и пригласила на маленькую вечеринку — да, завтра вечером, лишь несколько самых близких друзей и не соглашусь ли я для них спеть? Она застигла меня врасплох, никак не удавалось придумать удобный предлог, чтобы отвертеться. Я забормотал что-то насчет свидания с дамой, которую обещал свести в город пообедать, тут Эльза сахарным голоском зажурчала, что я могу прийти и с дамой. Конечно, обязательно, непременно с дамой. Итак, она ждет нас завтра к девяти.

Я не знал, как посмотрит на это Хуана, но, к моему удивлению, упрямиться она не стала и сказала, что хочет пойти.

— О да! Я хотеть, очень. Эта мисс Чэдвик, я видела ее в cinema. Она очень красивая.

С утра пораньше я отправился на студию пересняться в одной сцене и напрочь забыл о вечеринке. Вспомнил я о ней, только когда вернулся домой. Хуана плескалась в душе, готовясь к выходу. К этому времени я уже обзавелся полным набором голливудской вечерней одежды, переоделся, вышел в гостиную и стал ждать. Примерно через полчаса появилась она. Ощущение было такое, будто меня ударили под дых. Оказывается, сегодня она самостоятельно отправилась по магазинам и приобрела специальный наряд для вечеринки. Известно ли вам, каким представляет себе вечерний туалет мексиканская девушка? Платье из белого шелка с красными цветами, красный цветок в волосах, белые туфли с рубиновыми пряжками. Бог знает, где она умудрилась раздобыть все это. Прямо Рамона на воскресной прогулке. Я было раскрыл рот сказать, что это никуда не годится, но вместо этого обнял и притянул ее к себе. Ведь она для меня старалась. И вместо шляпы решила взять красную rebozo. Вечер был теплый, особой необходимости в шляпе не было, и я смирился, ладно, так и быть. Но когда она накинула шаль, стало еще хуже. Эти rebozo вяжут вручную, но не из шерсти, а из хлопка, как и все остальное в Мексике. Нет сил передать вам, как чудовищно выглядела она в этом платье, туфельках и хлопковой шали, накинутой на голову.

Не успели мы войти, как Чэдвик повисла у меня на шее, но при виде Хуаны улыбка застыла у нее на лице, а глаза приобрели змеиное выражение. Там уже собралось человек двадцать-тридцать, и она представила нас, но не каждому гостю в отдельности, а всем вместе. Стояла рядом с нами и металлическим голосом выпаливала имена. Затем усадила Хуану в кресло, подала ей бокал, положила рядом на столик пачку сигарет и этим ограничилась. Больше она ни разу не подошла к ней, и другие женщины тоже. Я сел в другом конце комнаты, через минуту меня окружили гости, в основном дамы со своей типично голливудской трескотней — громкой и в то же время совершенно бесцветной. Видимо, они считали непременным признаком наивысшего голливудского шика ругаться, точно погонщики мулов, и высматривать в каждой мелочи что-то непристойное. Я отшучивался в том же духе, но все время следил краем глаза за Хуаной. И думал о том, как мягко и вежливо она всегда говорила, в жизни не произнесла грязного или неприличного слова, с каким достоинством держалась, пока ее представляли, и как пошло ведут сейчас себя эти дамочки. Я почувствовал, как в горле растет ком. Да кто они такие, что посмели бросить ее вот так, одну, с бокалом и пачкой «Кэмела»?

Джордж Шульц, делавший оркестровку для «Баньяна», подошел к пианино и начал наигрывать мелодию.

— Ну что, малыш, споем?

— Жду не дождусь.

— Тогда из «Травиаты»?

— Естественно.

— О'кей, тогда вперед!

Он заиграл вступление к «Di Provenza il Mar». Но ком в горле душил меня. Я подошел к Хуане:

— Идем. Нам пора домой.

— Ты не петь?

— Нет. Идем.

— Эй, ну что же ты? Тебе выступать.

— Что?

— Здесь ты начинаешь.

— Я не начинаю.

— Да в чем, черт подери, дело?!

Мы вышли, оделись, и Чэдвик проводила нас до дверей.

— Похоже, вы недовольны вечеринкой?

— Не очень.

— Взаимно. Только в следующий раз приходи без этой дешевой мексиканской шлюшки, которая…

Она оказалась первой женщиной, получившей от Джона Говарда Шарпа хорошего пинка. Она взвизгнула, откуда ни возьмись выскочили три или четыре парня, нечто вроде ее телохранителей, так и горя желанием заступиться за бедную беззащитную женщину и показать, какие они крутые. Я посторонился, давая им возможность выйти на улицу. Я хотел, чтобы они вышли. Просто Бога молил. Но они остались. Я взял Хуану за руку, и мы направились к машине.

— Следующего раза не будет, детка.

— Я им не нравиться, милый?

— Судя по всему, нет.

— Но почему?

— Не знаю.

— Я делать что-то не так?

— Ты все делала правильно. Была самой милой и славной.

— Я не понимать.

— И незачем стараться. Но если еще хоть раз кто-то посмеет обидеть тебя, дай мне знать. Это все, о чем я прошу. Дай мне знать.

Мы отправились в «Голондрину», мексиканский ресторанчик на Олвера-стрит, эдакий маленький уголок Мексики в Лос-Анджелесе, с mariachis, глиняной посудой, скверным столовым серебром и прочими атрибутами. Раз уж она специально для меня нарядилась, я просто обязан устроить ей праздник, пусть даже для этого придется перевернуть вверх дном весь город. И она получила праздник. Прежде мы ни разу сюда не заходили, но стоило ей появиться в дверях, как все они тут же подошли, окружили и принялись болтать и смеяться. Она снова была дома. Пара на сцене спела в ее честь особый куплет, а она вынула из прически цветок и бросила им, и они с ним танцевали, а потом устроили настоящее представление. Оно сводилось к набору довольно грубых каламбуров в стиле «кукарача», почесыванию живота, выкатыванию глаз и щелканью пальцами, но ей все было смешно, и мне поэтому тоже. Впервые в жизни я испытал к Мексике теплые, дружеские чувства.

Потом я пел. Появление звезды экрана в общественном месте — событие, но мексиканцы в таких случаях никогда не выдают своих эмоций и умудряются вести себя так, словно вообще вас не замечают. И мне пришлось самому искать гитару, зато потом я превратился в царя и бога. Я пел для нее, для ресторанной певички, специально изобразил что-то танцевальное, чтоб публика могла поплясать, а потом мы все вместе пели «Голондрину». И ушли только где-то часа в два ночи. Легли в постель, и, когда она уже спала в моих объятиях, я вспомнил, как мерзко с ней обошлись, и во мне вновь закипел гнев. И я понял, что ненавижу Голливуд всеми фибрами души и жду не дождусь часа распрощаться с ним навсегда.

* * *

Согласно контракту, меня в течение трех месяцев могли задействовать еще в одной картине, срок этот истекал 1 апреля. И вот перед самым Рождеством я получил телеграмму из Нью-Йорка от моего агента, где сообщалось, что будто бы мной заинтересовались в «Мет» и она просит у меня разрешения, пожалуйста, пожалуйста, дать ей полномочия на дальнейшее ведение переговоров. Я заметался и завопил как безумный.

— Что ты так кричать, милый?

— Вот, читай. Учат же чему-то у вас в школе, так что вот тебе и практика. Прочти — и поймешь, что мы упустили.

— Что есть «Мет»?

— Лучшая в мире опера, вот что. Самая большая в Нью-Йорке. И они зовут меня, меня! — Агентша никогда не послала бы такую телеграмму, не имея на то самых серьезных оснований. Появился шанс вновь заняться самым главным и любимым делом своей жизни, а я связан этим проклятым контрактом по рукам и ногам и должен сняться еще в двух картинах. Сама мысль об этом была невыносима.

— Почему ты тогда сниматься в кино?

— Связан контрактом, я же говорил. Должен.

— Но почему?

Я попытался объяснить ей, что такое контракт. Напрасный труд. Индейцы сроду не слыхивали ни о каких контрактах. Благополучно жили без них с времен Монтесумы и сейчас живут.

— Кинокомпания, ты делать ей деньги, да?

— Да, и много денег. Я им ни цента не должен.

— Тогда все правильно, ты ехать.

— Правильно! Разве я не выколачивал из них каждый доллар дубинкой? Разве поднесли бы они хоть чашечку кофе, если б благодаря мне билеты на их фильмы не распродавались с такой бешеной скоростью? Разве они уважают мою профессию?.. Но ехать нельзя. Там написано черным по белому, чернилами.

— Тогда зачем оставаться? Почему не петь эта самая «Мет»?

Вот вам и аргумент. Раз неправильно, несправедливо, ну их к дьяволу. Я взглянул на нее — она лежала на постели голая, прикрытая лишь краем rebozo, и я ощутил, что заглядываю в глубину тысячелетий, но теперь эти тысячелетия уже не казались мне такими темными и бессловесно-тупыми, как прежде. Действительно, почему нет? Я вспомнил о Малинче60, о том, как она помогла Кортесу подняться на вершину мира и как звезда его закатилась, когда он решил, что она не нужна ему больше.

— Я думаю, ты петь эта самая «Мет».

— Но негромко.

— Да.

— А я думаю, какая ты у меня славная и умная девочка.

На следующий день я заскочил к адвокату. Он умолял меня не делать глупостей.

— Во-первых, если вы нарушите контракт, они постараются превратить вашу жизнь в сущий ад, по судам затаскают. Знаете, как они допекли этими повестками самого Джона Дэмпси? Ах, не знаете… Так вот, он из-за них титула лишился. И вас припрут к стенке за неустойки. От одного слова «суд» начнет тошнить.

— Но ведь для того и существуют адвокаты, верно?

— Да, разумеется. Лучше всего нанять в Нью-Йорке, чем-то он, думаю, поможет. Но платить все равно придется, и много. И потом, вы ведь не можете позволить себе нанять столько адвокатов, сколько они. У них их целая свора.

— Послушайте, единственное, что я хочу знать, смогут ли они выиграть дело, вот и все. Смогут ли вернуть сюда? Помешать работать?

— Может, и нет, кто знает… Но…

— Это все, что я хотел знать. Раз есть хоть один шанс, буду бороться.

— Не спешите. Возможно, они даже пытаться не будут. Решат, что это повредит их репутации. Но поймите главное: стоит нарушить контракт, и ваше имя в Голливуде навеки замарано грязью, и…

— Да мне плевать.

— Не скажите. Откуда вы знаете, как пойдут дела в опере?

— Но я же раньше там пел.

— И перестали, насколько мне известно.

— Голос сорвал.

— А вдруг снова сорвется? Вот в чем закавыка. Голд лепит вам карьеру, вы что, не понимаете? Можете считать, что в Голливуде работа вам обеспечена на долгие годы. А голос он всегда может купить. Запишет любого и…

— Со мной ему нет нужды записывать.

— Господи, я же не говорю сейчас об искусстве, я говорю о деньгах! Уверяю, если ваши картины хорошо пойдут, он для вас в лепешку расшибется! Он же вас не обманывает, ведет честную игру. И всегда сумеет подать вас в лучшем виде. А главное — он вам платит! Больше, чем любая оперная компания в мире, и всегда поддержит, стоит вам оступиться, но…

— Что «но»?

— Но это пока вы в игре. Если начнете крутить, не только он, любой голливудский киношник от вас отвернется. И тут вам крышка, во всяком случае вашей карьере в кино. Черного списка, конечно, нет. Но просто об этом узнают, и тогда все! Могу назвать несколько имен ребят, которые вообразили, что можно перепрыгнуть через голливудский контракт, и рассказать, что с ними потом стало. Здесь все ненавидят друг друга, каждый готов перерезать другому глотку, но когда случается такое, они все выступают заодно, дружными рядами, что очень трогательно, конечно. Вы с Голдом говорили?

— Нет, сперва хотел посоветоваться с вами.

— Правильно. Тогда все нормально. Мой вам совет: не предпринимайте никаких шагов, не переговорив с ним. Может, и обойдется. Может, он даже обрадуется, что вас пригласили в «Мет», на стажировку, вроде того. Может, он вообще за всем этим стоит, как знать. Ступайте, поговорите с ним, а там посмотрим.

* * *

И я отправился к Голду. Он обрадовался, увидев меня, и начал рассказывать, как забил четыре гола во вчерашнем матче в поло. Но когда мы заговорили о деле, покачал головой:

— Джек, я знаю, что для тебя хорошо, а что плохо. Потому что всегда держу нос по ветру, это часть моего бизнеса. Разве Рекс Голд когда-нибудь ошибался? Спроси любого, и он скажет, что нет. Джек, с оперой покончено, раз и навсегда.

— Как это понять?

— А вот так: покончено. Буквально на той неделе, когда ездил на восток, заскочил в «Метрополитен». Видел «Тоску», куски из нее мы вставили в «Баньяна». И что же увидел? Должен сказать, малыш, мы утерли им нос, утерли по всем статьям! У нас в картине все это звучит несравненно лучше, просто сравнивать смешно! Нет, большой опере конец. А знаешь почему? Пришел кинематограф, где все то же самое показывают куда лучше и профессиональнее, вот и все. Опера пошла тем же путем, что и театр. Кино их скоро уничтожит.

— Ладно. Пока еще не уничтожило. Просто хотелось спеть там, в конце сезона. К тому же марка «Мет» для вас неплохая реклама.

— Это тебя разрушит.

— Каким образом?

— Объясню. «Гранд-опере» конец. Их спектаклям, снятым на пленку, тоже. Публику от них просто тошнит. И знаешь почему? Потому что у них нет материала. Ну сколько можно ставить Пуччини? Да «Богема» и «Баттерфляй» шли столько раз, что даже для «Баньяна» пришлось выбрать «Тоску». А что у них осталось, кроме Пуччини? Ничего!.. Все, опере крышка. Откуда взять материал?

— Ну все же найдется еще пара других композиторов.

— Да, но кто же их будет слушать?

— Да кто угодно, кроме кучки дешевых трепачей из Канзас-Сити, которые Пуччини называют классиком.

— А-а, так тебе не нравится Пуччипи?

— Не очень.

— Слушай, знаешь, как можно выяснить, кто является лучшим художником в мире? Попробовать купить одну из картин. Тогда узнаешь, что почем. Так и с музыкой. Хочешь знать, кто лучший в мире композитор, — попробуй купить его музыку. Кстати, они ведь подали на меня в суд за использование куска из «Тоски». И знаешь, сколько я им должен? Сейчас скажу, тут бумаги… Ты просто глазам своим не поверишь!

— Но при чем здесь Пуччини, скажите на милость?! Есть закон об авторских правах, он призван ограждать владельцев любого произведения от бойких ребят вроде вас, киношников. В опере это каждая собака знает. И, если вы только теперь это узнали, это доказывает, сколь мало вы знаете об опере, но Пуччини здесь совершенно ни при чем.

— Но с какой стати, скажи пожалуйста, ребята вроде меня должны за него платить?

— Наверное, с той, что вы совершенно не знаете ни оперы, ни музыки вообще, и поэтому не в силах придумать что-то новое. Если б мне с самого начала позволили работать над сценарием, я бы нашел пару номеров, которые не стоили бы вам ни цента.

— Вовремя спохватился, что называется.

— Ладно, к черту! Есть у вас «Тоска», и все о'кей. Я прошу отпустить меня в «Мет» до конца сезона.

— А я забочусь об одной из наших звезд. Что толку спорить о композиторах, Джек. Может, ты и знаешь, кто из них гениальней, зато я знаю, кто лучше продается. И еще раз говорю: опера сдохла. Говорю и буду говорить. Я же делаю тебе карьеру, хочу как лучше, хочу использовать твой голос как можно выигрышней. И знаешь как? В популярной музыке. Ты ее поешь просто потрясающе, другим и не снилось. А ведь именно эту музыку хотят слушать люди. Песни лесоруба, песни ковбоя — ты ведь не можешь это отрицать. Этого они хотят, а не всякого там «тра-ла-ла!». Господи, это ж сплошная ушная боль! Прошлый век… Послушай, Джек, с этого дня ты должен забыть, что пел в опере. Ты меня понял, Джек? Понял?

— Понял.

* * *

— Ну, что сказал Голд?

— Сказал «нет».

— Так я и думал. Звонил ему только что, по другому делу, а потом, как бы невзначай, перевел разговор на тебя, ну тут он и выдал. Уперся, как бык. Ладно, попробую подобраться с другой стороны. Хотя трудно, конечно, такого голыми руками не возьмешь!

— Это все, что я хотел знать. Сколько я вам должен?

* * *

Придя домой, я обнаружил уже целые четыре телеграммы, сообщавшие, что дело завертелось и не терпит проволочек, что теперь все зависит от меня, и если я согласен, то вот номер телефона в Нью-Йорке. Я взглянул на часы. Ровно три. Позвонил в аэропорт. Да, у них есть два места на самолет в 4.30. Вошла она.

— Вот телеграмма, Хуана, читай. Abogado говорит «нет», тысячу раз «нет». Что делать?

— Ты петь «Кармен» в эта «Мет»?

— Не знаю. Возможно.

— Да, мне нравится, очень.

— Тогда решено. Собирайся.

9

Сразу после Нового года я дебютировал в «Лючии», затем в течение месяца пел стандартный репертуар, постепенно начал привыкать. Все же здорово чувствовать себя среди своих, пусть даже почти все они поголовно и макаронники. Настоящий шанс представился, когда меня за три дня до спектакля ввели в «Дон Жуана». Стоило чертовских усилий убедить их позволить мне спеть серенаду с настоящей гитарой, на которой я играл бы сам, без сопровождения оркестра. В партитуре указана бутафорская мандолина, но я ненавижу бутафорские инструменты на сцене и ненавижу играть в сценах с этими инструментами. Как ни старайся и ни выпендривайся, а все равно выглядит это чудовищно фальшиво. Их уже почти удалось убедить, когда я заявил, что гитара в опере — традиция, что сам Гарсиа использовал ее, но тут встрял какой-то тип из искусствоведов и проблеял, что с настоящей гитарой представление будет напоминать рок-концерт, и они снова раздумали. Тогда я бросился за помощью к Уэрлитцеру. И они прислали мне гитару — не инструмент, а произведение искусства. Из ели, темного цвета, изумительно элегантных очертаний, без всяких там перламутровых или металлических побрякушек, и такого густого тембра, что его, казалось, можно было ложкой есть. Стоило мне заиграть на этой красотке, как вопрос тут же был решен.

До начала акта я настроился вместе с оркестром. А во время пения сделал всего два движения: шаг к балкону, и потом, уже в конце, повернувшись спиной к публике, зашел под балкон и там закончил играть, но не для публики, а уже только для Хуаны. Финальная нота прозвучала не округло, но очень чисто, так что я остался доволен. Они разразились ревом, криками «браво», а потом словно открылись шлюзы и на меня обрушился поток разнообразной газетной болтовни, где меня сравнивали с самим Бисфемом, ну и так далее, в том же роде. Бисфем так Бисфем, я не возражал. Просто они забыли, каким скверным певцом он был. Петь он умел и был величайшим из всех виденных мной актеров, но голос — вот что меня раздражало. Но на самое главное во всем этом они не обратили внимания, лишь упомянули вскользь, как о малозначительной детали. Я говорю о гитаре. Можно, конечно, петь дифирамбы скрипке, роялю и целому оркестру, я не против. Но гитара… В ней все же что-то есть… лунный свет, что ли.

* * *

«Дон Жуан», «Женитьба Фигаро», «Таис», «Риголетто», «Кармен», «Травиата» — работы все прибывало, и уже шел февраль, а от Голда не было ни слуху ни духу. Ни вызова, ни телефонных звонков, ничего. Следующим фильмом, в котором я должен был сниматься, была картина Зискина. Из газет я знал, что он в городе, и как-то раз даже видел его в «Линди», но как только заметил, мы тут же вышли и отправились в другое заведение. Он сидел все с тем же дурацким видом, и я старался убедить себя, что сценарий, как обычно, еще не готов и что мои дела еще не так плохи.

Над радиопрограммой «Хадсон-ту-Хори» работали вот уже год, и бог знает сколько министров, послов и прочих выдающихся личностей помогали этой компании, поскольку большая часть их станций к югу от Рио-Гранде и в Канаде принадлежала государству. Но продать эфирное время оказалось непросто, слишком уж много они запрашивали. Наконец удалось протолкнуть ее «Панамьер», эта компания выпускала автомобили только на экспорт и отчаянно нуждалась в рекламе. И возникла следующая проблема: чем заполнить этот проданный час эфирного времени. В списке у них значилось восемь имен, сплошь звезды, начиная с Грейс Мур и кончая мной. Мне удалось немного потеснить конкурентов, когда я заявил, что могу петь народные песни по-испански. Я, разумеется, не мог, но полагал, что проблем не возникнет — даром, что ли, в постели у меня латиноамериканка. Тут как раз на всех экранах появился «Пол Баньян», и я стал бешено знаменит. Все же было что-то в этой картине, сам не знаю что. Вообще, по моему мнению, по-настоящему хороших картин не существует, но эта была веселой, занятной, и ее хотелось посмотреть еще раз. Сама история — глупее не придумать, но, может, именно в силу своего идиотизма она вызывала у зрителя смех. Особенно эффектным оказался один эпизод — парад или карнавал, который устраивают за месяц до Рождества и во время которого над Бродвеем летают тысячи воздушных шаров в виде животных. Один из таких шаров представлял собой корову, и, когда веревку перерезали, он взлетел и долетел до самого Саскатчевана, где и застрял в деревьях неподалеку от лагеря лесорубов. Тут Пол Баньян, то есть я, говорит, что это сам Бейб, большой голубой бык, прилетевший с небес к ним в гости на Рождество. Он лезет на дерево и поет быку песню, верите или нет, но все это очень трогательно. Затем восходит солнце, все видят, что это вовсе не бык, а корова, лезут на дерево за Полом, готовые линчевать его за обман, но тут кто-то случайно задевает окурком шар, и он лопается с таким треском, что все деревья в округе, которые им предстояло срубить, валятся на землю, и тогда лесорубы прощают Пола и решают, что это прилетала миссис Бейб.

* * *

Так что на радио меня встретили с распростертыми объятиями и быстренько составили по моей подсказке программу. Она включала «Голондрину», это для панамцев, а для канадского региона — конечно же, «Мой дружок Бейб». Я сам дописал музыку, связующие куски. Запись производилась со студийным оркестром. Звучало неплохо, и все были довольны. И прежде всего я. Вы спросите, зачем мне понадобилось это радио. Затем, что они платили мне по четыре тысячи в неделю. Затем, что прекрасно ко мне относились. Затем, что меня узнали в латиноамериканских странах и я мог вернуться в Мексику, но уже в совсем ином качестве. Затем, что это просто меня забавляло. Ну и потом, я мог, наконец, послать привет капитану Коннерсу, где бы он ни находился, при условии, конечно, что он по-прежнему слушает радио. Короче, просто без всякой особой причины. Захотелось, и все.

* * *

Близилось 1 марта, программа выходила в эфир вот уже недели три, и я тешил себя надеждой, что сценарий для Зискина все еще не готов и что я могу забыть о Голливуде раз и навсегда, как о страшном сне. Но однажды, придя в оперу на дневное представление «Лючии», я вдруг обнаружил там посыльного с зарегистрированным письмом от Голда, в котором он требовал явиться 10 марта. Я был в тот день немного рассеян и не придал сообщению должного внимания.

И не предпринял никаких шагов, лишь раздобыл адрес адвоката из «Радио-сити», который специализировался по крупным театральным делам. Три дня спустя из Гильдии киноактеров пришла телеграмма, где говорилось, что, поскольку я не обратил должного внимания на уведомление Голда и связан все еще действующим контрактом, они будут вынуждены принять соответствующие юридические меры и действовать согласно их договору с продюсером. Это в случае, конечно, если я не предприму срочных шагов по исправлению ситуации. Я не предпринял, вообще не обратил на это послание внимания.

* * *

Утром, когда я репетировал дуэт из «Травиаты» с новой сопрано под аккомпанемент пианино, в репетиционный зал вошла секретарша и сказала, что меня срочно вызывают в какую-то контору, расположенную в «Эмпайер Стейт Билдинг». Я попросил сопрано перенести наши занятия на послеобеденное время.

В «Эмпайер Стейт Билдинг» меня отвели в просторные апартаменты — роскошный офис, где стены были отделаны красным деревом, а на двери висела табличка «Мистер Лютер». Мистер Лютер оказался старичком в сером визитном костюме, с розовыми, как у девушки, щечками и глазами цвета темно-синего агата. Он встал, пожал мне руку, сказал, что в восторге от моего пения, что мой Марчелло напоминает ему великого Самарко, а затем перешел к делу.

— Мистер Шарп, к нам пришла бумага от некоего мистера Голда, «Рекс Голд», где они информируют, что у вас якобы заключен с ними контракт и что, если мы будем занимать вас и дальше, после десятого марта, они предпримут против нас меры, предусмотренные законом. Не знаю, какие меры он имеет в виду, но я подумал, что лучше будет вызвать вас, чтоб вы, так сказать, лично просветили меня по этому вопросу.

— Вы юрист в «Метрополитен-опера»?

— Отчасти. Я занимаюсь не только их делами.

— Что ж… Да, у меня контракт с Голдом.

— На киносъемки, полагаю?

— Да.

Я рассказал ему все и постарался дать понять, что с кино я покончил, невзирая на разные там контракты. Он слушал и понимающе улыбался, кивая головой, пока я объяснял ему, почему хочу петь в опере и прочее.

— Да, я могу это понять. Очень хорошо вас понимаю и, безусловно, учитывая ваш успех, тысячу раз готов подумать, прежде чем предпринять какие-то шаги или дать совет, вследствие которого мы можем потерять вас в разгар сезона. Безусловно, телеграмма, не подкрепленная никакими документами, не является для нас основанием к принятию решений, к тому же мы вовсе не обязаны отвечать за нарушение условий контракта любым из наших певцов, пока дело не передадут в суд. И все же…

— Да?

— До того как пришло это уведомление от Голда, вы пробовали с ним как-то связаться?

— Нет. Я получил телеграмму из Гильдии киноактеров. И это все.

— Ага… И что же это была за телеграмма?

Она лежала у меня в кармане, я протянул телеграмму ему. Он встал и начал расхаживать по кабинету.

— А вы член этой Гильдии?

— Каждый, кто снимается в кино, автоматически становится членом Гильдии.

— И членом «Эквити»61?

— Не знаю. Думаю, да.

— Я тоже не очень осведомлен, какова там процедура приема. Они недавно организовались, и мы не успели еще разобраться. Но должен предупредить, мистер Шарп, все это весьма осложняет дело. Контракты, судебные тяжбы — это еще ладно, к этому нам не привыкать. В конце концов для чего еще мы здесь, верно? Но мне бы крайне не хотелось вовлекать нашу компанию в конфликт с Федерацией музыкантов. Вы понимаете, чем это пахнет?

— Честно сказать, не очень.

— Так вот, не знаю, какие там правила в вашей актерской Гильдии, но если они распространят эту тяжбу на музыкантов и мы вляпаемся в малоприятную, мягко говоря, историю, с вашими выступлениями здесь будет покончено раз и навсегда, если, конечно, вы прежде не разберетесь со своим профсоюзом. Меня это просто пугает мистер Шарп. Федерация музыкантов — это интеллигентнейший, самый элитный из наших профсоюзов, и всякие разборки, возникшие там в разгар сезона, это…

— Что?

— Не знаю. Я должен подумать.

* * *

Я вышел, выпил чашку кофе с сэндвичем и вернулся в репетиционный зал. Едва мы начали, как снова явилась секретарша и сказала, что меня опять вызывают, на этот раз на радио, крайне срочно, по делу, не терпящему отлагательств. Сопрано разразилась такой бранью, что лак на рояле пошел пузырями. Когда дело доходит до многоэтажных конструкций, тут колоратурным сопрано соперников нет. Я вышел на улицу и секунды две стоял, запутавшись и не соображая, куда двигаться дальше. И вспомнил о Джеке Дэмпси.

* * *

Все они уже собрались там — и ответственный за рекламу, и представитель «Панамьер», и люди с радио. И пребывали в страшном возбуждении. Оказывается, они получили телеграмму от Голда, запрещавшую им использовать «Мой дружок Бейб», а также любую другую мелодию из фильма под угрозой судебной ответственности. Им также рекомендовали не использовать больше меня. Парень из «Панамьер» ревел, как разъяренный бык. Чем дальше я слушал, тем больше скисал.

— Какого черта он так распетушился? Вы вполне можете использовать эту песню. Я, может, не очень-то разбираюсь в законах, зато…

— Не можем, и все! Не можем использовать ни единой ноты. Это принадлежит ему. А мы уже разослали рекламу в сотни две ведущих газет и подложили им тем самым свинью. Теперь надо придумывать новую программу. Господи, ну что же ты нас не предупредил? Почему с самого начала не сказал об этом контракте?

— А вы сможете придержать лошадей хотя бы до вечера?

— Ради чего? Скажи мне на милость, ради чего?!

— Пока я не свяжусь с адвокатом.

— Ты что ж думаешь, мы не связались с адвокатом? Думаешь, я не говорил уже раза три с этим Голдом по телефону, пытаясь выяснить, что к чему? А мы уже поместили рекламу! Разрекламировали эти проклятые песни! «Голондрина», «Мой дружок Бейб» — Господи, от одних названий тошнит! Разрекламировали тебя: «Джон Говард Шарп, трубадур компании «Панамьер» — от этого еще больше тошнит! Выметайся отсюда, пока цел, Христом Богом прошу!

— Можете вы подождать или нет? До вечера?

— Ладно, подожду. Отчего бы нет?

Адвокат находился пятью этажами ниже. Никакого красного дерева. Офис как офис, а сам он оказался невероятно шустрым маленьким человечком по имени Шолто. Я выложил ему все как на духу. Он откинулся в кресле, сделал пару звонков и заговорил:

— Плохи твои дела, Шарп. Существует контракт, такой контракт любой суд признает действительным, и единственный для тебя путь — это строго придерживаться его. Отдаю должное твоим эстетическим пристрастиям, тому, что ты предпочитаешь оперу кинематографу, но не могу одобрить поведение человека, который плюет на контракт просто потому, что ему так хочется. Насколько я понял, кинокомпания подобрала тебя буквально с улицы, поставила на ноги, а ты теперь хочешь подложить им свинью. Не знаю, сумеешь ли ты обойти их в суде. Тут никто не знает, как может обернуться дело. Но тебя смешают с грязью еще до того, как ты туда попадешь. Шоу-бизнес — это гигантский единый организм, Голд знает его вдоль и поперек, от дна до макушки, и шанса у тебя нет. Ты приперт к стенке. Так что не валяй дурака, возвращайся и снимайся в этой картине.

— Выходит, я должен бросить все, когда так удачно складывается? Вернуться и сниматься только оттого, что этот петух вообразил, будто с оперой, видите ли, покончено?

— Какого черта ты мне мозги пудришь? Еще одна картина вроде «Баньяна», и перед тобой открыты двери всех опер мира! Место застолблено раз и навсегда. Да один певец на миллион может мечтать о такой карьере! У тебя что, с мозгами плохо? Эти мюзиклы — картины вне конкурса. Они идут по всему миру. И делают тебя знаменитым на весь мир — от Перу до Китая, от Норвегии до Кейптауна, от Панамы до Суэца и обратно. И думаешь, в опере этого не понимают? Думаешь, в «Метрополитен» этого не понимают?

* * *

Я чувствовал себя так скверно, что даже не удосужился подняться в радиоцентр. Спустился, вышел на улицу, поймал такси и поехал домой. Начал падать снег. Мы снимали меблированную квартиру на Двадцать Второй авеню, у Грэмпси-парка. Ей очень нравилась эта квартира, потому что она вся была увешана индейскими коврами, что, вероятно, напоминало ей Мексику, и эти шесть недель, которые мы провели здесь, были счастливейшими в моей жизни. Она лежала в постели с простудой. Ей никак не удавалось привыкнуть к нью-йоркскому климату. Я присел рядом и выложил новости.

— Так что все. Возвращаемся в Голливуд.

— Нет, пожалуйста. Мне нравится Нью-Йорк.

— Деньги, Хуана. И все прочее. Надо возвращаться.

— Но почему? У нас много денег.

— Негде будет петь. С завтрашнего дня меня не возьмут даже в ночной клуб. Профсоюзы, судебные запреты, контракты…

— Нет, мы оставаться Нью-Йорк. Ты берешь гитара, будешь mariachi, милый. Ты петь мне.

— Мы возвращаемся.

Я сидел совсем рядом, и она запустила пальцы мне в волосы и начала гладить. Мы долго молчали. Зазвонил телефон. Она сделала знак: не подходи. Если бы я не снял тогда трубку, вся наша жизнь могла сложиться иначе.

10

Уинстон Хоувз, если верить газетам, являлся одним из самых выдающихся музыкантов своего времени, одним из немногих дирижеров, которые могут по-настоящему читать партитуру, человеком, сделавшим для современной музыки больше, чем кто-либо еще, не считая Мака. Конечно, всего этого у него не отнять, однако не воображайте, что он гений. В самом его понимании музыки был некий изъян, что-то нездоровое, как и в толпах, беснующихся на его концертах; и где тут собака была зарыта, толком объяснить не могу. Прежде всего, я слишком мало знаю о его происхождении, семье, из которой он вышел. Он был богат, есть все же в богатых людях нечто, что отличает их от прочих смертных. Они вступают в этот мир с навязчивой идеей, что все вокруг принадлежит им и только им. Я имел возможность познакомиться с этой особенностью подхода к жизни в Париже, заглянув в магазин, торгующий произведениями искусства. Просто одна картина в витрине привлекла внимание. Вскоре вошел какой-то парень, американец, и тут же заговорил о ценах. Дело даже не в них, ценах, как он говорил — вот что открыло мне глаза на этот тип людей. Для них искусство, в отличие от вас или меня, вообще не являлось объектом рассмотрения или любования. Он хотел обладать им. Точь-в-точь так же относился Уинстон к музыке. Он сделал из нее шлюху. Вы бывали на его концертах, но не бывали на репетициях, где он запросто мог задержать людей на час только потому, что в данном произведении был отрывок с французским рожком, который ему особенно нравился, и он заставлял повторять его снова и снова, и не в целях совершенствования исполнения, нет, просто из-за того действия, которое производил на него этот отрывок. И еще вы не выходили затем с ним из зала и не видели, как он весь дрожит, и не слышали, как он изливает вам все свои эмоции. Он походил на даму, которая ходит в концерт только потому, что музыка вызывает в ней нужную вибрацию, заставляет ее лучше себя чувствовать или же производит какой-либо иной эффект на ее дурацкий организм. Вам может показаться неправомерным такое сравнение, однако повторю еще раз — несмотря на все свое техническое мастерство, он был скорее человеком бесхарактерным. В нем сидела женщина со всеми своими мелкими страстишками и причудами: пуделями, бриллиантами, лимузинами, предательством, жестокостью и прочим, и пусть его репутация в обществе не застит вам глаза. Однако и у этого типа людей тоже бывают поклонники. Его сравнивали со Стэнфордом Уайтом, но повторяю: ставить Уинстона Хоувза на одну доску со Стэнфордом Уайтом — это просто осквернять святыню.

Музыкой нельзя владеть целиком, как, например, картиной, но вполне можно завладеть большей ее частью. Можно купить композитора, заставить его написать специально для вас какое-либо произведение, за деньги конечно. Можно подкупить публику, заставить ее прийти на концерт и выслушать это произведение. Можно, наконец, купить оркестр, исполняющий его, и даже певца. Я познакомился с ним в Париже, в Чикаго мы не встречались. Он был выходцем из страшно богатой семьи, такой богатой, что я к их дому и на милю приблизиться не осмелился бы. Впрочем, и в Париже я тоже знакомства не искал. В один прекрасный день он сам возник в моем номере, сел за пианино, сыграл пару песен, ноты к которым лежали на пюпитре, и заявил, что все это дерьмо, чем они на деле и являлись. А потом спросил, не желаю ли я петь с его оркестром. Я страшно завелся. Примерно за год до этого он организовал в Париже свой оркестр, я бывал на их концертах, и пусть кто попробует сказать, что это было плохо. Начинал он с тридцатью музыкантами, теперь их было сорок. Он совершал налеты на всех подряд, от оперных оркестров до камерных, и везде отбирал самое лучшее, потому что платил вдвое больше принятого. За все платил из своего кармана, и в его команде не было человека, который бы не мог сыграть в квартете с самим Хейфицем. А что касается музыки, особенно современной, они заставляли ее звучать вдвое лучше, чем далее композитор мог вообразить. Кстати, он захватил с собой тогда и материал, над которым я должен был работать. Сплошь рукописные ноты, часть из них — старые итальянские песни; где он их откопал, не знаю, но они вышли из моды уже лет сто назад. А вторая часть представляла сюиту, написанную его альтом, она вообще еще не исполнялась. Сложная вещь, она могла ожить только при точнейшем подборе тона. Но он устроил мне шесть репетиций — хотите верьте, хотите нет, ровно шесть. Деньги для него были тьфу. Я пел в сопровождении деревянных духовых инструментов и уже, казалось, сам превратился в фагот, — в общем, впечатление получилось грандиозное. Впрочем, обо всем этом вы наверняка читали.

Я не был бы искренен до конца, если бы не признал, что заняться этим меня заставил чистой воды «музыкальный авантюризм», жажда приключений. Я пел для него всего четыре раза, и всякий раз это было что-то новое, свежее, а исполнение лучше, чем мог бы от себя ожидать. Все же он был гениальным дирижером. От некоторых из них ты получаешь какой-то совершенно мертвый посыл, сравнимый с рукопожатием владельца похоронного бюро. К нему это не относилось. Он не навязывал вам ритм. Он действовал как гипнотизер, и вы начинали играть с ним, раскатывать голос, импровизировать, но все это оставалось под абсолютным контролем. Вот оно, точное определение, — «абсолютный». К абсолюту стремится каждый певец, но никогда не достигает, однако с ним можно было подойти к абсолюту ближе, чем с кем-либо еще.

Так все это началось, и прошло немало времени, прежде чем я догадался, чего ему в действительности от меня надо. Чего надо было, то и получил, и распространяться на эту тему не буду, вы скоро сами узнаете. Но должен прояснить один момент: сам я этого не хотел, что он значил для меня и что я для него — две совершенно разные вещи. Но повторяю, я был бы неискренен, если б не признал, что он значил для меня много. Он частенько забегал ко мне в гримерную в «Комеди Франсез» и, пока я смывал грим, объяснял, в чем заключались мои промашки и находки, что ему нравилось, а что нет. Если в тот день у него самого был концерт, он вряд ли успевал к концу последнего акта, но всегда что-то подмечал. Думаете, для меня это ничего не значило? Пение — ремесло особое. Вы выходите и кланяетесь на вызовы, и все это так возбуждает, что и в гримерной хочется петь еще, громко, пока стекла в окнах не зазвенят и весь пар возбуждения не выплеснется наружу. Но все это возбуждение исходит от публики, которую вы почти не видите, разве что первые ряды, и все равно высматриваете в этих рядах хотя бы одного человека, который уловил вашу идею без слов, который может оценить вас головой, а не ладонями. Заметьте, этим человеком должен оказаться не кто попало, а тот, кого вы уважаете…

Я начал с нетерпением ждать этих визитов. Вскоре я уже пел только для него, ни для кого больше. Мы выходили, направлялись в кафе, где я ел, затем шли к нему на Пляс-Вандом, где и занимались препарированием моего выступления. Затем мало-помалу он начал делать мне предложения. И вот уже я забегал к нему по утрам, и он указывал мне на вещи, которые я делал неправильно. Он, без сомнения, оказался лучшим репетитором в мире. Затем он начал отдельно разбирать мою игру, разбирать, а потом снова складывать и раскладывать по полочкам. Это излечило меня от дурацких оперных жестов, которых я нахватался в Италии. Он сумел доказать мне, что хорошая игра сводится к минимуму жестов, причем каждый должен быть рассчитан на максимальный эффект. Он рассказал мне о Скотти, о том, как тот пел пролог к «Паяцам», пел с каждым разом все хуже, пока его вообще не убрали из этой оперы. Он делал всего один жест. В конце вытягивал руку и поворачивал ее ладонью вверх. И все этим было сказано. Он заставил меня выучить целую серию новых жестов, добиться того, чтобы каждое движение выглядело естественным, и заставлял петь часами вообще без всяких жестов. Думаете, легко стоять в одиночестве на пустой холодной сцене и производить все это? Но я старался. И результат не заставил себя ждать. Все больше стали удаваться комедийные роли. Я научился отбрасывать мишуру, четко и вовремя вступать, правильно держать паузу. Публика покатывалась со смеху. Я так втянулся в эту игру, что уже не расставался с ним ни днем ни ночью и зависел от него, как зависит наркоман от наркотиков.

Затем вдруг пропал голос. Деньги кончились, и я вынужден был уехать из Парижа. Он шумел, обещал поддержку, показывал какие-то амбарные книги в доказательство того, что мое годовое содержание не нанесет его капиталу ни малейшего урона. Однако весь этот шум свидетельствовал о том, что между нами что-то не так, неладно, и я понял, что с ним надо рвать. Отправился в Нью-Йорк, пытался найти там какое-то занятие. Но ведь я ничего не умел, кроме как петь, а петь не мог. Именно тогда одному агенту удалось заморочить мне голову, убедить, что я вполне сойду для Мексики. И я отправился в Мексику.

Позже в какой-то из газет я вычитал, что он распустил свой парижский оркестр, однако, лишь вернувшись в Нью-Йорк, узнал, что он занят созданием здесь нового. Я занервничал. Зашел как-то один на премьеру, просто для того, чтоб сказать, что был и слышал, на случай, если мы встретимся. Состав тот же, что и в Париже, публика одета роскошнее и элегантнее, чем на любой самой престижной из голливудских премьер: седовласые женщины с короткими модными стрижками; мужчины в смокингах; девицы, ведущие себя крайне вольно и ничуть не озабоченные тем, какое это на вас производит впечатление; молодые люди, увивающиеся возле солидных мужчин; громкая возбужденная болтовня в фойе. Первым номером исполнялся отрывок для струнных инструментов из Ладо, я уже слышал его в этом же исполнении, а потому сразу же ушел. Наутро, увидев заметку в газете, я быстро перевернул страницу. Я не хотел читать ее. После премьеры мне принесли от него записку, я тут же вернул ее, черкнув одно лишь слово «спасибо», и поставил свои инициалы. Ни адреса, ничего больше. Не хотелось, чтоб он узнал, где я живу.

* * *

Так обстояли дела на данный момент. Я сидел на краю постели рядом с Хуаной, когда зазвонил телефон. Она сделала знак не снимать трубку, и сперва я так и хотел поступить, но потом вспомнил, что не позвонил в «Панамьер», а поговорить с ними все же было надо, хотя ничего утешительного я сообщить им не мог. Итак, я снял трубку. Но это был вовсе не «Панамьер». Это был Уинстон.

— Джек? Ах ты, старый мошенник! Куда запропастился?

— Я… э-э… был занят.

— Я тоже. Так занят, аж самому стыдно! Просто ненавижу, когда я занят. Люблю тратить время только на друзей. Так что хватай такси, где бы ты там ни находился, — у меня только телефон. Ты не представляешь, скольких хлопот стоило его раздобыть. Хватай такси и вали сюда! Просто умираю, до чего хочу тебя видеть!

— Э-э… это, конечно прекрасно, но видишь ли, мне надо ехать в Голливуд, и срочно, возможно даже завтра. Так что каждая минута на счету. Прямо не знаю… Наверное, не получится.

— Что ты сказал? Голливуд?

— Да, Голливуд.

— Ты шутишь, Джек!

— Нет. Я же теперь кинозвезда.

— Да, знаю, знаю. Видел твои картины, обе. Но тебе никак нельзя сейчас в Голливуд. Будешь петь у меня, в течение месяца, считая с сегодняшнего дня. Я уже составил программу. Так что и речи быть не может ни о каком Голливуде!

— Нет, я должен ехать.

— Прямо не узнаю тебя, Джек. Неужели ты так загордился, что не можешь подарить хотя бы один вечер старому дилетанту и его банде…

— Ради Бога, не болтай глупостей!

— А, вот это уже лучше, это уже по-нашему! Так что?

— Я же уже сказал: должен вернуться туда. Я не хочу. Более того, мне просто претит. Пытался отвертеться всеми возможными способами, но меня приперли к стенке и выхода нет.

— Да, это тоже на тебя похоже. Короче, у тебя неприятности?

— Вроде того.

— Тогда в такси — и сюда. Расскажешь папочке все по порядку.

— Нет. Извини, но никак не могу… Погоди минутку.

Она уже вырывала у меня из рук трубку. Я прикрыл ее ладонью.

— Да, ты ехать.

— Но я не хочу.

— Ты ехать.

— Это один человек… которого я не хочу видеть.

— Ты ехать, тебе чувствовать лучше. Нос у Хуаны очень сопливый.

— А я его вытру, и не будет сопливый.

— Милый, ты ехать. Много людей звонить сегодня, весь день. Ты здесь нет, ты с ними не говорить, не чувствовать плохо. Теперь ты ехать. А я говорить: его нет. Уйти, не знаю куда. Ты ехать, а вечером мы говорить, ты и я. Мы решать, что делать.

— Ладно, уговорила. Скоро буду.

Он жил в отеле возле Центрального парка, на двадцать втором этаже, в башне. Дежурный пригласил меня подняться. Я поднялся, нашел его номер, позвонил. Никто не ответил. Но дверь была не заперта, и я вошел. Огромная гостиная с окнами на две стороны, из одних открывался вид сверху на город, из других — на Ист-Ривер. Огромный рояль в углу и огромная фотография напротив, повсюду разбросаны ноты, в огромном камине пылает огонь. Я открыл дверь в другую комнату и окликнул его, но снова не получил ответа. Он оказался лишь в третьей, только что вошел туда из холла, в пиджаке из толстого грубого материала, фланелевой рубашке и мятых брюках — обычный его наряд. Встретив его в Центральном парке, вы бы наверняка сунули ему пятицентовик.

— Джек! Ну как ты? Спускался встретить тебя, а они сказали, ты только что поднялся. Давай сюда пальто! Подари мне улыбку, умоляю! Этот мексиканский загар делает тебя похожим на Отелло!

— О, так ты знаешь, что я был в Мексике?

— Знаешь! Я же ездил туда за тобой, вернуть тебя, а птичка уже улетела! И вообще, что за новости? Почему ты меня избегаешь?

— Да я работал все время…

Минуту спустя я уже сидел в просторном кресле перед камином с бутылкой моего любимого белого портвейна и блюдечком намазанных маслом английских бисквитов рядом на столике. Он устроился напротив, вытянув длинные ноги, и мы начали, вернее он. Он всегда начинал разговор как бы с середины, вот и на сей раз, бегло охарактеризовав «Дон Жуана», не преминул упрекнуть меня за то, что в «Лючии» я выпустил appoggiatura, затем объяснил причину, по которой старые партитуры следует петь совсем иначе, не так, как они написаны, рассказал о новом флейтисте, которого ему удалось переманить сюда из Детройта, пожурил меня за манипуляции с плащом в «Кармен» — словом, все свалил в кучу. Впрочем, распространялся он недолго и вскоре перешел к делу.

— Ну, так что там у тебя с Голливудом?

— То, что сказал. Я по рукам и ногам связан этим треклятым контрактом и должен ехать.

И я рассказал ему все. Я рассказывал уже об этом столь многим людям, что практически выучил текст наизусть, и много времени не потребовалось.

— Выходит, это человек, как его там, Голд, что ли? В нем вся загвоздка?

— Выходит, так.

— Ясно. Посиди тут немножко, ладно?

— Нет. Я не хочу, чтоб ты что-то предпринимал. Иначе я немедленно уйду.

— Я же сказал, посиди. Папочка займется этим делом.

— Каким образом?

— Вот тебе портвейн, вот бисквиты, огонь в камине, красивый снег за окном, а здесь, на этой машине, у меня записано шесть лучших увертюр Россини — к «Семирамиде», «Танкреду», «Цирюльнику», «Теллю», «Итальянцам», только что получил из Лондона. В прекрасном исполнении, так что тебе как раз хватит, пока я не вернусь.

— Я спрашиваю: куда ты собрался?

— Черт возьми, какое право ты имеешь вмешиваться в мои дела? Я же твой папочка. И готов заняться твоими делами. А когда папочка берется за дело, его не остановить даже британскому флоту! Так что глотай свой портвейн, слушай Россини, думай о мальчиках, которых пришлось кастрировать, чтоб они могли петь мессы этого старого выродка. Будь Папой Римским. А я буду адмиралом Дьюи62.

— Битти63.

— Ну Битти так Битти. Открываю огонь!

Он включил мне Россини, налил вина и вышел. Я пытался слушать и не мог. Встал, выключил проигрыватель. Первый раз в жизни мне было неинтересно слушать Россини. Подошел к окну и стал смотреть на снег. Что-то подсказывало мне, что надо уйти отсюда, вернуться в Голливуд, пойти на что угодно, но только не связываться с ним снова. Отсутствовал он не более двадцати минут. Я услышал, как он вошел, и плюхнулся в кресло. Не хотелось, чтоб он заметил, как я нервничаю.

— Нет, ей-богу, я страшно удивился, когда ты выпустил эту фиоритуру в «Лючии». Неужели не чувствуешь, что она там нужна?

— К черту «Лючию»! Какие новости?

— О, совсем из головы вылетело. Ну ты, разумеется, остаешься. Будешь продолжать петь в опере, возжаться с этим кретинским радио, раз уж влез; будешь петь у меня, позднее, возможно летом, снимешься в кино. Вот и все. Папочка все устроил. И однако, Джек, что касается этих речитативов…

— Послушай, давай о деле! Я хочу знать…

— Какой ты грубый, Джек! Ты что, мне не веришь? Забыл, что я умею махать своей волшебной палочкой? Могу же я сотворить хотя бы одно, пусть самое пустяковенькое, чудо! Ну ладно, если так уж хочешь знать… Я контролирую один банк, вернее, моя плебейская семейка контролирует. Все эти банковские дела приводят меня в полное недоумение, однако иногда есть все же в них какая-то низменная польза. А банк, в свою очередь, контролирует через какие-то там фонды или акции кредит, ну и так далее, черт его поймет… Ах, да ну ладно, ну его к дьяволу!

— Нет, продолжай. Банк контролирует что?

— Кинокомпанию, глупышка.

— И?..

— Слушай, давай лучше поговорим о Доницетти!

— Нет, я хочу поговорить о сукином сыне Рексе Голде. Что ты сделал?

— Побалакал с ним.

— И что он сказал?

— Ой, ну не знаю! Ничего! Стану я ждать, пока он что-то скажет. Я сказал ему, что он должен делать, вот и все.

— Где тут телефон?

— Телефон? Зачем тебе?

— Должен позвонить на радио.

— Да успокойся ты наконец! Сядь и слушай, что я скажу тебе о фиоритуре, чтоб потом, когда будешь у меня петь музыку, написанную до тысяча девятьсот пятого года, не подвел своего папочку. Из банка уже звонят в радиокомпанию. Иначе для чего мы их держим, этих ребят? Именно для того, чтоб звонили, работали, если понадобится, всю ночь напролет звонили другим ребятам в «Радио-сити», заставляли их, в свою очередь, работать. А все ради того, чтобы мы с тобой, грешные, могли сидеть тут, смотреть, как падает в сумерках снег за окном, и обсуждать фиоритуры Доницетти, которые будут петь еще долго после того, как сгинут и кинокомпания, и банк, и все их служащие сойдут в могилу и будут благополучно забыты… Ты меня слышишь?

Еще минут пятнадцать он распространялся на тему Доницетти. Вот о чем я всегда забывал — о деньгах! Семья его состояла из сестры, старой девы, брата, полковника национальной гвардии, служившего в Иллинойсе, еще одного брата, проживающего в Италии, и каких-то племянников и племянниц, и что касалось их отношения к основному семейному капиталу, все они были не более чем марионетками в его руках. Он управлял делами, он контролировал банк, он совершал еще массу других действий, притворяясь, что гораздо выше, тоньше и артистичнее всех этих «низменных» занятий. Тут меня словно молнией пронзило.

— Уинстон, я приперт к стенке.

— К стенке? О чем ты? Кто тебя припер?

— Ты.

— Джек, даю слово, то, как ты исполнял это в «Лючии»…

— Да сколько можно, в самом-то деле?! Ясно, я пел неправильно. Выучил эту партию еще до того, как понял, что такое настоящий стиль. А потом вообще не пел лет пять и выступил с ней лишь месяц назад, и поленился переучить, вот и вся хитрость, и хватит об этом. Я о другом. Ты уже знал об этом, когда звонил?

— Ну конечно знал.

— И еще… Сдается мне, ты сам подстроил всю эту заваруху!

— Я?! Не глупи!

— Как вспомню всю эту болтовню Голда относительно оперы, и моей карьеры, и всем таком прочем, прямо смех берет. Но дело тут совсем не в нем. Кто-то другой все время хотел переманить меня в оперу, начать, так сказать, строить меня заново. Ну, что скажешь?

— Джек, это напоминает сцену из мексиканской мелодрамы!

— А это твое путешествие? В Мексику?

— Ну да, я там был. Чудовищное место.

— Ты ездил за мной?

— Конечно.

— Зачем?

— Чтоб взять тебя за толстую твою шкирку и вытащить из этой дыры. Я… случайно встретился с одним виолончелистом, он видел тебя там. И сказал, что ты выглядел… таким потрепанным. Не мог же я допустить, чтоб мой Джек выглядел потрепанным. Ну пусть неопрятным, это еще куда ни шло, но…

— А что Голд?

— Я поставил Голда во главе этой кинокомпании. Полный осел и болван, каких свет не видывал, однако самый подходящий персонаж для работы в кино. И я оказался прав. Он умудрился превратить это гнусное предприятие в золотоносную жилу. А вскоре после этого я набрал свой маленький оркестрик, человек семьдесят пять, и знаешь, он доставляет мне такую радость, ничего больше в жизни не надо. Ну скажи, Джек, почему я должен рассказывать тебе о своих маленьких хитростях, шарлатанских делишках? Ты и так о них знаешь. К чему распространяться на эту тему? В конце концов, это довольно славные хитрости, абсолютно невинные и безвредные и…

— Я хочу знать о Голде.

Он подошел и присел на ручку моего кресла.

— Ну скажи на милость, Джек, к чему, как ты думаешь, мне припирать тебя к стенке? А?

Я не ответил, не мог. И еще не мог поднять на него глаз.

— Да, я знал все. И вовсе не говорил сейчас Голду, что он осел, как ты думаешь. Не пришлось. Я знал и применил одну из своих маленьких хитростей. Разве я не хочу, чтоб мой Джек был счастлив? Убери это мрачное выражение со своего лица, ну же! Скажи, разве я не волшебник? Разве Биттн не стер с лица земли вражескую крепость?

— Да.

* * *

Я вернулся домой около восьми. Вбежал с улыбкой на лице, сказал, что все обошлось, что Голд передумал, что мы остаемся и что сейчас, немедленно надо пойти и отметить это событие.

Она встала, вытерла свой сопливый носик, и мы вышли в город. Вытаскивать ее, простуженную, в такую погоду на улицу было равносильно убийству, но я боялся, что, если не глотну сейчас спиртного, она поймет, что я притворяюсь, что изнутри меня сотрясает противная мелкая дрожь, как бывает с похмелья.

С неделю, а может, и дней десять я его не видел, и первое же выступление на радио привело меня в норму. Я передал привет капитану Коннерсу и на следующее же утро получил нагоняй от федеральных властей. Оказывается, обращаться к частным лицам в таких программах строжайше запрещалось. Я только рассмеялся, а днем пришла радиограмма с борта «Порт-оф-Коб»: «ЭТО БЫЛА ПРОГРАММА ТОРГОВЦЕВ МЫЛОМ, НО МНЕ ПОНРАВИЛОСЬ. С ПРИВЕТОМ ТЕБЕ И МАЛЫШКЕ. КОННЕРС». И я бегом бросился домой показывать ей радиограмму.

Я сделал несколько записей, три раза в неделю пел в опере, участвовал в еще одной радиопередаче и однажды проснулся знаменитостью, чей голос, имя, лицо и все остальное были известны любому от Гудзонского залива до мыса Горн. К этому времени начали приходить канадские и аляскинские газеты с рецензиями на передачу, фотографиями автомобилей и моими фотографиями. Затем пришло время включаться в программу Уинстона, и мы стали видеться каждый день. Особой необходимости в этом не было, но однажды вечером он заглянул ко мне в гримерную, как в старые добрые времена; к счастью, на улице тогда шел дождь, простуда у Хуаны не прошла, и потому она решила остаться дома. На концертах и представлениях она обычно не присутствовала и заходила за мной только к концу за кулисы, чтобы потом вместе отправиться домой. На этот раз меня ждала целая толпа охотников за автографами, и вместо того, чтобы выпереть, как обычно, их за дверь, я их впустил и терпеливо подписывал все, что они мне совали, и внимательно выслушал какую-то даму, которая долго и занудно рассказывала, как она добиралась сюда из Авроры специально, чтобы услышать меня, заставив его, таким образом, ждать. Когда мы наконец вышли, я извинился и сказал, что ничего не мог поделать, а затем добавил:

— Сюда приходить не стоит. Это не Париж. Давай-ка лучше забегу к тебе в отель, ну, скажем, послезавтра утром, и устроим разбор.

— О конечно, чудесно! Договорились!

Торопливо-небрежный тон, которым это было произнесено, и тот факт, что он ни разу не спросил, где я живу, и не сделал попытки прийти и повидаться там, подсказал, что он знал все о Хуане, как знал в свое время о Голде. И тут я разнервничался, и чувство беспокойства не покидало уже ни на миг, а сам про себя все время прикидывал, какой следующий шаг он собирается предпринять.

* * *

Как поступить с Хуаной в день премьеры — вот чего я никак не мог решить. Она уже научилась читать газеты, высмотрела в одной из них анонс и спросила меня о премьере. Я, скроив невинную мину, сказал, что это просто одно из рядовых выступлений, и она больше не любопытствовала. Простуда к тому времени прошла, и шансов, что в этот вечер она останется дома, было немного. Я уже подумывал, а не сказать ли ей, что это частный концерт и что ее провести не удастся, но в глубине души понимал — не сработает. Уже сидя в такси, я заметил, что, поскольку после выступления переодеваться мне не придется, за кулисы ей заходить не стоит. И мы договорились встретиться в русском ресторане рядом с театром. Возможно, мне удастся быстро выскочить и миновать толпу поклонников. Я показал ей ресторан, и она кивнула: «Ладно». Затем прошла через центральный вход, а я нырнул в боковую аллею.

* * *

Придя за кулисы, я едва не грохнулся в обморок, когда узнал, что он задумал. Я пел два номера — арию из «Коринфской саги» в первой части программы и «Мандалэй» Дамроша64 во второй. Я восставал против «Мандалэя», потому что считал это произведение не подходящим для исполнения симфоническим оркестром. Но он заставил меня перечитать партитуру, и я признал, что это совершенно другой класс и резко отличается от «Мандалэя» Спикса и Принса и всех других «Мандалэев». Это небольшая, но очень цельная музыкальная поэма с прекрасной музыкой, прекрасными стихами, за исключением одного отрывка, где упоминаются служанки. Она практически не исполнялась до сих пор по одной простой причине — для сопровождения требовался целый мужской хор. Но его, разумеется, никакие расходы не смущали. Он собрал хор и репетировал с ними до изнеможения, пока они не начинали харкать кровью, и все ради того, чтоб добиться эффекта «замирающего вдали пения волжских бурлаков», который почему-то был необходим ему в конце, и к тому времени, когда я начал с ними репетировать, эффект превосходил все ожидания.

Но только сейчас я узнал, что он, оказывается, собирался выпустить их вперед и заставить промаршировать по сцене всей толпой до того, как я на ней появлюсь. Тут я восстал. Я бушевал, и ругался, и кричал, что это убьет мой выход, что я вообще отказываюсь выходить, если он будет стоять на своем. Я сказал, что они должны выйти вместе с оркестром после антракта и тихо занять свои места без всяких там маршей. Причем заметьте, вовсе не мой выход меня беспокоил. Я опасался, что двадцать два хориста, марширующие по сцене на концерте Уинстона Хоувза, вызовут в зале убийственный смех, который может навести Хуану на кое-какие мысли.

* * *

Перед началом я посмотрел в дырочку в занавесе и отыскал ее. Она сидела между пожилой парой с одной стороны и довольно известным критиком — с другой. В антракте посмотрел снова. Она была по-прежнему на месте, и пара тоже. Положила в рот жвачку и стала жевать. Так что все пока вроде бы в порядке.

Хор вышел в белых галстуках, именно таким образом, как я хотел, ничего особенного не случилось. Оркестр сыграл еще один музыкальный номер, и в гримерную заглянул Уинстон. Он пошутил по поводу моего гнева, я отшутился в ответ. Пока все шло нормально и поводов для беспокойства не было. Затем настал мой черед. То ли это Дамрош так написал, то ли Уинстон так дирижировал, то ли дело было вовсе не в них, а в звуке рожков, не знаю, но едва зазвучали первые аккорды, как начало казаться, что мы в Индии. Я вступил и пел вроде бы неплохо. Подпустил иронии во второй куплет, но не слишком, не перестарался. Остальные же пел всерьез. Когда же мы подошли к концу и отголоски хора постепенно замерли вдали, а мой голос продолжал парить над ними на высокой ноте, тут было что послушать, вы уж поверьте. Зал взревел. Программа состояла из современной музыки, по большей части из не связанных друг с другом отрывков, и это была первая вещь, которая, что называется, их достала. Я два раза выходил кланяться, поднял оркестр и хор, ушел со сцены, затем меня вызвали снова. Да, Уинстону удалось то, что до сих пор никому не удавалось, и старался он не для кого-нибудь, а только ради меня. И тут он решил сыграть на «бис».

В исполнении на «бис» всегда есть что-то механическое. Бог его знает почему. Вы уже свершили это однажды, добились своего, и во второй раз работаете скорее ртом, а не головой, ваши мысли витают где-то еще. Все шло нормально, я получил все положенные смешки на втором куплете, двинулся дальше без сучка и задоринки. Взял фа-бемоль, хор не отставал. Взял фа, и вдруг сердце у меня остановилось. Над разноголосьем хора, замирающим вдали, повис голос «священника» из Акапулько, того придурка, поющего в церкви во время грозы, хриплым карканьем выводящего мессу, чтоб заставить лицо на распятии отвернуться, перестать глядеть на него.

* * *

— Кто этот человек?

Мы ехали в такси домой, и шепот ее прозвучал как шипение свернувшейся кольцом гремучки.

— Какой человек?

— Я думаю, ты знаешь, да.

— Понятия не имею, о чем ты.

— Ты был с мужчина!

— Но я бываю с сотнями мужчин! Целый день напролет только и делаю, что общаюсь с мужчинами. Или я должен сидеть приколотым к твоей юбке? На что ты, черт возьми, намекаешь?

— Я не говорю о мужчинах, с которыми ты общаться весь день. Я говорю о том, кого ты любить. Кто этот человек?

— Ах, так я, по-твоему, голубой, да?

— Да.

— Ну спасибо. Не знал.

Ночь выдалась теплая, но из-за белого галстука пришлось надеть фрак, а сверху пальто. И мне все время было страшно жарко, но сейчас стало холодно. Так холодно, что внутри у меня все дрожало. Я смотрел на указатели станций надземки, проплывавшие мимо окон на Третьей авеню, ощущая на себе ее взгляд. Безжалостные черные глаза, казалось, пронзали насквозь. Мы вышли из такси, поднялись в квартиру. Я повесил черную шелковую шляпу в шкаф, повесил туда же пальто, закурил сигарету, пытаясь стряхнуть наваждение, сделать вид, что ничего не произошло. Она присела на край стола. На ней по-прежнему было вечернее платье, приобретенное в одном из самых дорогих магазинов города, и тореадорская шапочка. И, если не считать выражения лица, выглядела она просто как картинка.

— Почему ты мне лгать?

— Я не лгу.

— Лгать, лгать! Я на тебя смотреть, я знаю — ты лгать.

— Ну когда я тебе лгал, когда? Скажи!

— Да. Один раз, в Акапулько. Ты знал, что уезжать, ты говорить мне «нет». Когда тебе надо, ты лгать.

— О Господи, ну сколько можно об одном и том же! Да, я хотел убежать, и ты это знаешь. Я сам тебе признался. Лгать можно тому… ну к кому относишься не серьезно. А потом, когда я понял, что ты для меня значишь, я же перестал лгать. Вот и все… И что ты расшумелась, не понимаю. Ты что, забыла, как сама тогда собралась переспать с этим сукиным…

— Я не лгать!

— И при чем здесь Акапулько?

— Потому что опять ты лгать. Ты любить мужчина.

— Да нет же, о Господи! Ну скажи, разве я похож на такого?

— Нет, не похож. Мы встретились в «Тупинамба», да? И ты не был похож. Ты мне понравился, очень, да. Ты играть на меня в loteria, и ты проиграть. И я подумала: какой милый. Он проиграть, но так меня любить, что делать loteria. Тогда я послать muchacha с адрес, и мы идти домой, где я живу. Но там я узнать. Знаешь, как я узнать?

— Не знаю и не интересуюсь. Это все ерунда.

— Я знать, когда ты петь, милый. Я была уличная девушка, любить мужчина за три песо. Маленькая глупая muchacha, не уметь писать, не уметь читать, не понимать ничего такого. Но про мужчина — знать все… Милый, эти мужчина, когда они любят другой мужчина, они уметь очень много, они очень умный, но не мочь петь. У них нет в голосе toro65, нет «гррр», который пугает маленькая muchacha, делает ее сердце стучать быстро-быстро. Они петь, как старая женщина, как корова, как священник…

Она встала и принялась расхаживать по комнате. Ладони у меня стали липкими, а губы онемели.

— Когда politico говорить, что я открыть дом, я думать о тебе. Я думать — с мужчина, который не любить muchacha, не иметь хлопот. Мы ехать в Акапулько. Пришел дождь, мы прятаться церковь. Ты меня взять. Я не хотеть, я думать sacrilegio, но ты меня брать. О, много toro! Мне нравиться. Я думать — наверное, Хуана ошибаться. А потом ты петь, и о, мое сердце стучать очень быстро.

— Из-за того, что ты учуяла toro?

— Нет. Ты просить меня ехать с тобой. Я ехать. Я любить тебя очень сильно. Я не думать о toro. Так, только немножко. И потом в Нью-Йорк я чувствовать. Я чувствовать, что-то не так… Я думать, это из-за того контракта, все эти вещи. Но это не то. И сегодня я знать. Я не ошибаться. Когда любишь Хуана, ты петь очень хорошо, в голосе много toro. Когда любить мужчина… Почему ты лгать? Ты думать, я не слышу? Ты думать, я не знать?

Даже если б она хлестала меня плетью, я не в силах был бы ответить. Она заплакала, потом подавила слезы. Вышла из комнаты и вскоре вернулась. На ней было уже другое платье, на голове шляпа, в одной руке саквояж, через другую перекинуто манто.

— Я не жить с мужчина, который любить другой мужчина. Я не жить с мужчина, который лгать. Я…

Зазвенел телефон. Она подбежала и сняла трубку:

— Да, он здесь.

Затем отошла с горящими глазами, рот ощерен то ли в усмешке, то ли в оскале.

— Мистер Хоувз.

Я не ответил и не сдвинулся с места.

— Да, мистер Хоувз, director!

Она издала дребезжащий смешок и мгновенно перевоплотилась в Уинстона, сымитировав походку, палочку и все остальное, и так чертовски точно, что казалось, вот он, перед вами.

— Да, твоя милашка, он ждать у телефона, поговори с ним, пожалуйста!

Я по-прежнему сидел на том же месте, и тогда она прыгнула на меня, словно тигрица, затрясла с такой силой, что зубы застучали, а потом отпустила и бросилась к телефону.

— Что вам хотеть от мистер Шарп, пожалуйста?.. Да, да, он придет… Да, благодарю. До свиданья!

И она снова двинулась на меня.

— А теперь, пожалуйста, иди. У него вечеринка, очень хотят тебя видеть. Давай, иди к своей милашка! Иди! Иди!

И она снова затрясла меня, стащила с кресла, начала подталкивать к двери. Затем опять подхватила саквояж и манто. Я бросился в спальню, рухнул на кровать, схватил подушку и накрыл ею голову. Я хотел отгородиться от всего этого кошмара, не видеть, не знать того, что она только что показывала мне, сорвав покровы со всей моей прежней жизни, вытащив наружу все, что таилось там издавна. Плотно зажмурился, плотно прижал подушку к ушам. Но мрак и тишину пронзала одна вещь, от которой никак не удавалось избавиться. Плавник акулы…

* * *

Не знаю, сколько я так пролежал. Помню, что перевернулся на спину и стал смотреть вверх, в никуда. Кругом было тихо и абсолютно темно, если не считать прожектора с дома на Четырнадцатой улице — он, вращаясь, озарял время от времени комнату резкими вспышками. Я твердил себе, что она рехнулась, что голос зависит только от состояния нёба, связок и гортани, что Уинстон не имеет ни малейшего отношения к тому, что произошло со мной в Париже. Но вот оно началось, случилось, как тогда, прежде, тем же образом, и я в глубине души знал — ее работа, она накликала это на меня, вычитав в небесной тайной партитуре, и от этого было не защититься, не отгородиться ни подушкой, ни чем-либо еще. Я закрыл глаза и погрузился в волны, они пришли откуда-то снизу, подхватили и понесли меня. И вдруг охватила паника. Я не слышал стука входной двери и окликнул ее. Подождал, снова окликнул. Ответа не было. Голова моя снова оказалась под подушкой, и я, должно быть, задремал, потому что проснулся от ужасного сновидения. Мне приснилось, что я все глубже и глубже погружаюсь в воду и «это» приближается ко мне. Что-то серое снаружи. «Господи, ты здесь!» Меня сотрясали рыдания, и, протянув руку, я нашел ее ладонь и крепко сжал.

— Все это правда…

Она стояла возле меня, затем присела рядом, погладила по волосам.

— Скажи мне. Только не лгать, тогда я не драться.

— Говорить особенно нечего… В каждом мужчине сидит это, процентов на пять. Весь вопрос в том, встретит ли он человека, который заставит это проявиться. Я встретил, вот, собственно, и все…

— Но ты любить другой мужчина, раньше.

— Нет, это был он же, в Париже. Тот самый человек, проклятие моей жизни…

— Теперь спи. Завтра дать мне немножко денег. Я возвращаться в Мехико…

— Нет! Неужели не понимаешь, что я хочу тебе сказать?! С этим покончено, раз и навсегда! Мне стыдно, я себя ненавижу. Я все время пытаюсь, да и раньше пытался стряхнуть это. И так боялся, что ты узнаешь. Но теперь все кончено, кончено…

Я крепко прижал ее к себе. Она снова начала гладить меня по волосам, заглянула в глаза.

— Ты любишь меня, милый?

— Разве ты еще не поняла? Да. Я никогда этого не говорил просто потому… Неужели мы обязательно должны это говорить? Если чувствуешь, это же сразу понятно, видно.

Внезапно она отодвинулась, стянула с плеча бретельку платья, расстегнула бюстгальтер и сунула мне в рот сосок.

— Ешь. Ешь много. Будь большой toro.

— Теперь я понял. Вся моя жизнь исходит отсюда.

— Да, ешь.

11

Два дня мы никуда не выходили, но все было совсем по-другому, не так, как тогда, в церкви. Мы не пили и не смеялись. Когда хотелось есть, звонили во французский ресторан, расположенный неподалеку, и оттуда приносили еду. Почти весь день лежали и говорили, и я рассказал ей все, почти все, пока не снял тяжесть с души и рассказывать уже было нечего. Я говорил обо всем, но, похоже, это ее не удивляло и нисколько не шокировало. Нет, ничего подобного. Она смотрела на меня большими черными глазищами, кивала, изредка вставляла словечко-другое, и смысл сказанного наводил на мысль, что знала и понимала она куда больше, чем я сам, чем целая толпа врачей и разных там ученых знаменитостей. А потом я обнимал ее, мы засыпали, и я ощущал покой, которого не испытывал долгие годы. Все треволнения последних дней куда-то улетучились. Когда она спала, а я нет, я размышлял о церкви и исповеди, о том, что значат они для людей, у которых на сердце лежит камень. Я оставил церковь, прежде чем на душе стало тяжело, в ту пору исповедь казалась чем-то смешным и ненужным. Но теперь я понял ее суть и смысл, понял многие вещи, которых не понимал прежде. И особенно отчетливо понял, что может значить женщина в жизни мужчины. До этого была лишь пара глаз и соблазнительная фигурка, которая может восхищать или возбуждать. Теперь же она стала моей опорой, в ней можно было черпать силы и что-то еще, чего не может дать никто другой. Я размышлял о книгах, которые прочитал, о культе поклонения Земле и о том, что ее всегда называли Матерью. Когда-то мне казалось это сущей ерундой, но теперь эти большие круглые груди говорили совсем иное, когда я опускал на них голову и они начинали дрожать, я начинал дрожать тоже.

Утром на второй день мы услыхали звон церковных колоколов, и я вспомнил, что сегодня воскресенье и мне предстоит вечером петь. Я встал, подошел к пианино, взял несколько высоких нот. Попробовал из опасения, но оказалось, бояться было нечего. Голос звучал как бархат. В шесть мы оделись, немного перекусили и отправились в оперу. Я был занят в «Риголетто» во втором акте, с тенором, басом, сопрано и меццо-сопрано, которых пригласили на весеннюю стажировку. Я был в порядке. Придя домой, мы снова влезли в пижамы, и я достал гитару. Я спел ей песню «Вечерней звезды», «Traume», еще несколько вещей. Мне никогда не нравился Вагнер, а она ни слова не понимала по-немецки. Но все же присутствовали в его музыке дождь, земля, ночь. И это совпадало с нашим настроением. Она слушала, закрыв глаза, а я пел вполголоса. Потом взял ее за руку, и мы просто сидели рядом, не двигаясь и не произнося ни слова.

Прошла неделя, и Уинстона я так и не видел. Звонил он, должно быть, раз двадцать, но подходила к телефону она и, узнав его голос, говорила, что меня нет, и вешала трубку. Мне нечего было сказать ему, кроме «прощай», но говорить не хотелось, это отдавало бы дешевой мелодрамой. Потом как-то раз, когда мы решили позавтракать в городе и шли к лифту, я вдруг увидел его в другом конце холла — он наблюдал за мальчиками, вносившими мебель в квартиру. Заметив нас, он заморгал, потом бросился навстречу с протянутой рукой:

— Джек! Неужели ты? Какое дурацкое совпадение!

У меня кровь в жилах застыла при мысли, что она может сейчас выкинуть. Но ничего не случилось. Я сделал вид, что не заметил протянутой руки. Тогда он принялся размахивать ею и болтал не умолкая о совпадении, о том, как он совершенно случайно снял в аренду помещение именно в этом доме и прочее. Она улыбнулась.

— Да, очень забавно.

Ничего не оставалось делать, как представить их друг другу. Она протянула руку. Он пожал ее и поклонился. Сказал, что счастлив с ней познакомиться. Она сказала gracias, потом добавила, что была на его концерте и уже имеет честь его немножко знать. Оба демонстрировали манеры, изысканность которых была сопоставима разве что с бездной скрытой за ними ненависти.

Двери грузового лифта раздвинулись, и в холл начали вносить новую партию мебели.

— О, извините, я должен показать им, куда ставить. Заходите взглянуть на мою скромную обитель.

— Как-нибудь в другой раз, Уинстон. Мы…

— Да, gracias, с удовольствием.

И мы вошли. Оказалось, он занял один из апартаментов южного крыла, самый большой в здании, с гигантской гостиничной площадью, с репетиционным залом, четырьмя или пятью спальнями, комнатами для слуг, кабинетом и всеми прочими удобствами. Я увидел вещи, знакомые мне еще по Парижу, — ковры, гобелены, циновки, мебель, стоящую целое состояние, и множество прочих вещей, которых прежде не видел. Четверо рабочих в хлопчатобумажных комбинезонах стояли и ждали дальнейших распоряжений. Он не обращал на них особого внимания, лишь взмахом руки давая понять, куда что ставить, словно перед ним находился скрипичный квартет. Усадил нас на диван, придвинул себе стул и принялся рассказывать, как страшно устал от гостиничного житья, уже почти потерял надежду отыскать устраивающую его квартиру и вот наконец нашел эту, а тут, оказывается, по странному, дурацкому, невероятному совпадению живем и мы.

Или не живем? Я сказал да, только наша квартира в другом крыле здания. Мы дружно рассмеялись. Затем он уставился на Хуану и спросил, не мексиканка ли она. Она ответила «да», и он принялся описывать свое путешествие в Мексику, отметив, какая прекрасная это страна. Тут мне пришлось немного поправить его, сказав, что впечатление было бы более полным, если б он провел там не неделю, а полгода, как я. Вы думаете, он умолчал о цели своего визита? Ошибаетесь. Он сказал, что поехал туда за мной, чтоб вернуть меня. Она засмеялась и сказала, что увидела там меня первой. Он в свою очередь рассмеялся. Впервые за все время злобный огонек в его глазах немного померк.

— О! Я должен показать вам сверчка!

Он вскочил, схватил топорик и начал вскрывать небольшой деревянный ящик. Затем извлек оттуда розовый камень размером чуть больше футбольного мяча и примерно той же формы, но отполированный и вырезанный в виде сверчка, подогнувшего под себя ножки, с опущенной головой. Она ахнула и принялась ощупывать его.

— Ты только посмотри, Джек! Ну разве не чудо? Настоящее ацтекское произведение искусства! Ему не меньше пяти сотен лет. Привез из Мексики, ты не представляешь, чего мне стоило вывезти эту игрушку из страны. Посмотри, как просты и лаконичны линии. Самому Мэншип66! не снилось такое! А вот эти линии брюшка напоминают Бранкузи67, верно? И вообще он страшно современный, как самолет, а ведь сделал его индеец, в жизни своей не видевший белого человека.

— Да, да. Заставлять меня чувствовать очень nostаlgica.

Тут Хоувз сделал очень характерный для него жест. Взял сверчка, подошел к камину и водрузил его на мраморную доску.

— Вот, для моего очага!

Она поднялась, я тоже.

— Ну, дети мои, теперь вы знаете, где я живу, будем часто видеться.

— Да, gracias.

— О, и вот еще что! Как только устроюсь здесь окончательно, тут же закатываю бал, нечто вроде новоселья. Так что милости прошу.

— Гм, не знаю, право, Уинстон. Я очень занят…

— Занят? Настолько, что не можешь выкроить время на новоселье старого друга? Ах, Джек, Джек, Джек!

— Gracias, сеньор Хоувз. Мы придем, наверное.

— Никаких «наверное»! Просто обязательно!

* * *

Когда мы вернулись к себе, меня всего трясло.

— Послушай, Хуана, надо выбираться из этой трясины, и как можно быстрей. Не знаю, что за игру он ведет, но то, что это никакое не совпадение, — ясно как Божий день. Он преследует нас, и мы должны бежать.

— Мы бежать, он опять приходить.

— Тогда мы снова убежим. Не хочу видеть его больше.

— Почему надо убегать?

— Не знаю. Я… это действует мне на нервы. Хочу оказаться там, где не буду его видеть, не буду думать о нем, чувствовать, что он где-то рядом.

— Я думаю, мы оставаться.

* * *

В тот день мы видели его еще дважды. Около шести он позвонил в дверь и пригласил нас пообедать, но я пел и сказал, что мы собираемся обедать позже. Затем, уже после полуночи, не успели мы вернуться из театра, как ввалился он с каким-то странным юнцом по имени Пудински, русским пианистом, который должен был играть на следующем его концерте. Он сказал, что они собираются репетировать кое-какие отрывки, и пригласил нас зайти послушать. Мы ответили, что устали. Он не настаивал. Обнял Пудински за талию, и они удалились. Раздеваясь, мы услышали звуки рояля. Этот русский парнишка играть умел, ничего не скажешь.

— Ага. Теперь понял, в чем состоит его игра.

— Да. Очень интересно играть.

— Этот мальчик… Он хотел вызвать у меня ревность.

— Ты ревновать?

— Да нет же! Какая, к черту, ревность, что ты болтаешь?! Какая мне разница, с кем он и что? Но это действует мне на нервы. Я… я хочу, чтобы он был где-нибудь далеко. Хочу, чтоб нас здесь не было.

Она довольно долго лежала молча, опершись на локоть и глядя на меня сверху вниз. Затем поцеловала и отправилась в свою постель. Заснул я уже на рассвете.

* * *

На следующий день он заходил раз десять и через день тоже, и еще через день. Я начал пропускать реплики — первый признак, что что-то неладно. Голос был в норме, все остальное тоже, но суфлер все чаще тыкал в меня пальцем. Прежде за мной такого никогда не водилось.

* * *

Примерно через неделю последовало приглашение на новоселье. Я пытался отвертеться, бормотал, что должен сегодня петь, но она улыбнулась и сказала gracias, мы придем, и он обнял ее за плечи и, глядя на них, можно было подумать, что это закадычнейшие друзья, но я-то знал обоих вдоль и поперек, мог читать в их душах, как в книге, и понимал, что за этим кроется нечто совсем-совсем иное. Он ушел, тут я расшумелся и потребовал объяснений.

— Милый, от этот человек нет толку убежать. Он увидит, что ты плевать, и тогда отстанет. Он знать, что ты бояться, и тогда не отстать. Мы идем. Мы смеяться, проводить хороший время, мы делать вид, что все равно… Ты ведь не все равно?

— О Господи, нет конечно!

— Я думаю да, немножко. Я думаю, он тебя, как это у вас говорить… зацепить, да.

— Может быть, но только не тем, чем ты думаешь. Просто не хочу его больше видеть, вот и все.

— Тогда ты не все равно. Может, не так, как он хотеть. Но ты бояться. Когда ты будешь все равно, он отставать. И теперь мы не убегать. Мы идти, ты петь, быть красивый парень и плевать. И увидишь, быть хорошо.

— Ладно, если так надо, пойду, но, Боже, как мне все это противно!

И мы отправились в оперу. Я пел «Фауста». И был так отвратителен, что едва не провалил сцену дуэли. Тем не менее к 10.30 грим был смыт, мы вернулись домой и переоделись. И никаких белых платьев с цветами на этот раз. Она нарядилась в бутылочно-зеленое вечернее платье, накинула сверху тореадорский плащ. Плотно расшитый кремовый и желтый шелк, скользя по зеленой тафте, шуршал так, что было слышно каждое ее движение. Должен сказать вам, что эти цвета в сочетании с бледно-медным оттенком ее кожи создавали картину, достойную глаза небожителя. Я повязал белый галстук, никакого пальто, конечно, не взял, и вот без четверти одиннадцать мы вышли и двинулись по коридору.

Войдя, мы застали сцену, при виде которой оправдались худшие мои опасения. Там их была целая шайка: девицы в мужских вечерних костюмах, сшитых на заказ, с короткими стрижками и намазанными синим веками. Они танцевали с другими девицами, наряженными таким же образом; молодые парни с накрашенными губами и ресницами, они тоже танцевали только друг с другом, и три девушки в ослепительных вечерних туалетах, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении вовсе не девушками. За роялем сидел Пудински, но играл он далеко не Брамса. Он наяривал джаз. При виде всего этого меня чуть наизнанку не вывернуло, но я проглотил слюну и постарался сделать вид, что страшно доволен и рад здесь оказаться.

На Уинстоне был смокинг из пурпурного бархата, вокруг шеи повязан шелковый платочек. Он ввел нас в гостиную с таким видом, словно весь этот праздник затевался специально для нас. Он представил нас гостям, подал напитки, а Пудински тут же заиграл пролог из «Паяцев», и я, шагнув вперед, запел. Пел, и кривлялся как мог, и не позволял добродушной улыбке сходить с лица. Пока они аплодировали, Уинстон развернулся и устроил целое представление вокруг Хуаны. Она все еще была в плаще, и он, бережно сняв его с ее плеч, начал восторгаться, и восхищаться, и закатывать глаза. Они столпились вокруг, и, когда наконец выяснилось, что это — настоящий тореадорский плащ, он тут же пристал к ней с расспросами и просьбами рассказать, что же такое коррида и каковы ее правила. Я опустился в кресло с ощущением, что все это не случайно, что за этим непременно кроется какой-то подвох. Вспомнилась Чэдвик, и я подумал: может, он затеял все это, чтобы высмеять ее? Но нет. Если не считать, что всякий раз, когда я смотрел в его сторону, он обнимал Пудински, ничего обидного или оскорбительного он себе не позволял. Просто несколько смутил ее градом вопросов, и вот она, взяв в руки плащ, принялась показывать, объяснять и страшно при этом ожила и развеселилась, и он тоже. Надо сказать, никто не мог сравниться с Уинстоном в искусстве заставить женщину выглядеть хорошенькой, при условии, конечно, если он того хотел. И вскоре кто-то воскликнул:

— Но как человек учится искусству тореадора, вот что я хотел бы знать!

Уинстон опустился на колени перед Хуаной.

— Да, расскажите нам, умоляю! Какие упражнения надо делать, чтобы стать тореадором?

— О, я объяснять.

Гости расселись, Уинстон устроился у ее ног на корточках.

— Сперва маленький мальчик, он хочет стать тореадор, да. Все маленький мальчик хотят быть тореадор.

— Я всегда хотел. И сейчас хочу.

— Тогда я говорить, что вам делать. Вы находить хороший burro. Вы знать, что есть burro?

— Осел, что-то в этом роде?

— Да. Вы находить маленький осел, вы резать два больших лист maguey68, вы знать, что есть maguey, да? Иметь большой лист, очень толстый, очень острый…

— Агава?

— Да. Привязать этот лист на голова маленький осел. Делать большой рог, как toro.

— Погодите минутку.

Какая-то женщина достала ленточку, Уинстон оборвал у папоротника два листа и с помощью ленточки закрепил их на голове наподобие рогов. Затем опустился перед Хуаной на четвереньки.

— Продолжайте!

— Да, вот так. Вы очень похож маленький осел.

Зрители восторженно завопили, Уинстон помотал головой, взбрыкнул ногами и издал ослиный крик. Надо сказать, выглядело это довольно смешно.

— Затем вы брать маленький палочка для espada и маленький красный коврик для muleta. И тренироваться с этот маленький осел. — Кто-то протянул ей трость с серебряным набалдашником, она взяла ее и плащ, и они устроили посреди комнаты настоящее представление. Кругом все орали и визжали, а я сидел и ждал, чем, черт побери, все это кончится. В дверь позвонили. Кто-то пошел открывать, потом вернулся и тронул меня за рукав:

— Вам телеграмма, мистер Шарп.

Я вышел в холл.

Там стоял Гарри, один из коридорных, он протянул мне телеграмму. Я распечатал. Там не было ничего, кроме пустого бланка, вложенного в конверт.

— А где почтальон? Тут нет никакой телеграммы, только бланк.

Гарри притворил дверь в квартиру. Из-за нее по-прежнему доносился шум корриды.

— Позвольте, сейчас я все быстренько объясню, мистер Шарп. Пришлось сделать вид, что это телеграмма, чтоб там не заподозрили что-то неладное… Внизу вас дожидается один человек. Я сказал, что вас нет. Он поднимался к вам, потом спустился и теперь сидит там и ждет.

— В вестибюле?

— Да, сэр.

— Что ему надо?

— Мистер Шарп, сегодня Тони три раза соединял этого мистера Хоувза по телефону со службой иммиграции. Тони запомнил этот номер еще с прошлого года, тогда его брат приехал из Италии. И вот Тони думает, что этот тип — из федеральной полиции и что он пришел за мисс Монтес.

— А Тони еще работает?

— Да, мы оба сегодня работаем. Вы лучше возвращайтесь туда, мистер Шарп, пока этот Хоувз чего-нибудь не учуял. Выведите ее оттуда, пусть зайдет в лифт и нажмет кнопку два раза. А я или Тони, мы спустим ее и проведем через подвал, а вы тем временем отвлекайте этого типа, пока мы ее не спрячем. Тони уверен, его родные приютят ее в надежном месте. Все они — ваши поклонники.

В кармане у меня лежала пачка денег. Я протянул ему десятку.

— Вот, разделишь с Тони. Завтра еще получите. Сейчас я ее приведу.

— Да, сэр.

— И спасибо. Нет слов, как я тебе благодарен.

* * *

Я вернулся в гостиную, засовывая телеграмму в карман. Уинстон, выделывавший на полу совсем уже невероятные прыжки, вскочил и подошел ко мне:

— Что там, Джек?

— А-а… кое-какие новости, из Голливуда.

— Плохие?

— Неважнецкие.

— Черт возьми! Слушай, у меня просто руки чешутся разбудить сейчас этого подонка и послать его куда подальше.

— Да не разбудишь ты его, в том-то и дело. Там сейчас только десять. Ладно, ну его к дьяволу! Не стоит об этом. Потом поговорим. И кончайте вы эту корриду. Давайте лучше танцевать.

— Танцы, танцы! Эй, маэстро, музыку!

Пудински снова заиграл джаз, пары задвигались, я подхватил Хуану.

— Так, давай улыбайся! Сейчас скажу тебе что-то важное.

— Да, уже улыбаюсь.

Я быстро выложил ей все.

— Этот Пудински для него только прикрытие. Он донес на тебя, анонимно конечно, чтоб тебя отправили на Эллис-Айленд, чтоб мне пришлось умолять его о помощи. А он будет делать вид, что готов свернуть горы, и, конечно, потерпит неудачу. И тебя отправят в Мексику…

— И тогда он тебя получить.

— Да. Так он думает.

— Я тоже так думать.

— Прекрати, ради Бога и…

— Почему ты дрожать?

— Я боюсь его, вот почему. Боюсь по-настоящему. Теперь слушай…

— Да, я слушаю.

— Уходи отсюда, быстро. Придумай какой-нибудь предлог, чтоб он был уверен, что ты вернешься. Переоденься, собери вещи, и как можно быстрее. Если в дверь позвонят, не открывай. Даже не подходи и не отвечай. Потом иди к лифту, нажмешь два раза кнопку, и мальчики о тебе позаботятся. Мне не звони. Завтра же свяжусь с тобой через Тони. Вот, тут деньги…

Я нащупал в кармане пачку и сунул ей за вырез платья.

— Давай, действуй!

— Да.

Она подошла к Уинстону. Он сидел рядом с Пудински, на голове по-прежнему листья.

— Хотите играть настоящий коррида, да?

— Просто мечтаю, дорогая!

— Тогда ждать. Я идти и приносить вещи. Я вернуться.

Он проводил ее до двери, потом подошел ко мне:

— Чудная девочка, просто прелесть!

— Да, все, как говорится, при ней.

— Всегда говорил: под каждым флагом есть только две нации: мужчины и женщины. Мексиканцы мужчины не стоят и ломаного гроша, но женщины у них замечательные. Просто удивительно, что их художники, окруженные такой красотой, тратят время на изображение войн, революций и разных социалистических благоглупостей. Все мексиканское изобразительное искусство сводится к набору пропагандистских плакатов.

— Да. Никогда не был его поклонником.

— И неудивительно! Но если б они смогли написать это лицо, о, совсем другое дело! Один только Гойя мог, а все эти радикалы, нет. Да… сами не понимают, что они теряют.

Я отошел, сел и стал смотреть, как они танцуют. Они уже совершенно разнуздались, и зрелище было абсолютно непристойное. Жаль, что мы не договорились с ребятами о каком-то условном сигнале, как теперь узнаешь, что она ушла? Оставалось только сидеть и ждать, пока они не спохватятся, куда она запропастилась. Тогда я пойду к себе, якобы за ней, потом вернусь, скажу, что она неважно себя чувствует и легла. Это поможет ей выиграть время.

Я заметил, во сколько она ушла. Семь минут второго. Казалось, с тех пор прошла вечность. Я зашел в ванную, снова взглянул на часы. Одиннадцать минут второго. Она отсутствует всего четыре минуты. Вернулся и сел. Пудински перестал играть. Они требовали еще. Он сказал, что устал. Зазвенел звонок. Уинстон пошел открывать, я почему-то был уверен, что это сыщик. Однако вошла… Хуана. Она и не думала переодеваться. Все то же бутылочно-зеленое платье, через руку перекинут плащ, в одной руке espada, в другой — ухо.

Им уже порядком поднадоела игра в корриду, но, увидев ухо, они оживились. Визжали, передавали его из рук в руки, нюхали, корчили гримасы и говорили «фу». Затем ухо взял Уинстон, приставил его к голове, потряс им. Они захохотали и захлопали в ладоши. Хуана тоже смеялась:

— Да, теперь не осел. Большой бык!

Он взревел. Нервы мои были на пределе. Я подошел к ней:

— Унеси все обратно! По горло сыт этой корридой, и ухо воняет. Отнеси туда, откуда взяла, и…

Я протянул руку, пытаясь вырвать ухо. Уинстон увернулся. Она расхохоталась, избегая смотреть мне в глаза. Что-то ударило меня в живот. Я обернулся — один из гомосеков, переодетый в дамское платье, тыкал в меня шваброй.

— Прочь с дороги! Я пикадор! Я пикадор на старой белой кляче!

Еще двое или трое бросились куда-то и вернулись со швабрами, палками от щеток и прочим и, изображая из себя пикадоров, начали прыгать вокруг Уинстона, тыча в него этими предметами. При каждом попадании он завывал. Хуана, вытянув шпагу из ножен, набросила на нее плащ, соорудив нечто вроде мулеты, Уинстон принялся налетать на нее, стоя на коленях и опираясь на одну руку, в другой он держал ухо.

Пудински заиграл вступление к «бою быков» из «Кармен». Стоял такой адский шум, что собственных мыслей слышно не было. Подойдя к роялю, я облокотился о него и стал ждать удобного момента забрать и увести ее.

Внезапно музыка стихла и по комнате пронеслось громкое «У-у!». Я обернулся. Она стояла посредине, как статуя, слегка развернувшись левым боком к Уинстону, в позе матадора, готового нанести решающий удар, в правой руке на уровне глаз шпага, и целилась прямо в него. В левой по-прежнему был плащ. Он, сидя на полу, не сводил с нее глаз. Пудински взял несколько мрачных аккордов.

Уинстон пару раз фыркнул, потом вопросительно поднял на нее глаза, словно ожидая подсказки, что делать дальше. Потом подпрыгнул, отскочил и натолкнулся на диван. Кто-то из гостей вскрикнул. Я рванулся вперед — перехватить рукоятку, — но опоздал. Не верьте книжным описаниям удара шпаги. Он столь молниеносен, что за ним невозможно проследить глазом и описать его тоже невозможно. Он — словно вспышка света, и следующее, что я увидел, было: кончик espada торчит из задней стороны спинки дивана, на губах Уинстона пенится кровь, а она стоит, склонившись над ним, говорит с ним, смеется над ним и уверяет, что там, в холле, его ждет детектив, который пришел забрать его в ад.

Перед глазами пронеслась картина: толпа, разгоряченная зрелищем боя, срывается со скамеек, стекает на арену, умирающего быка дергают за хвост, пинают ногами, и я старался убедить себя, что связался с чудовищем, дикаркой, что все это абсолютно ужасно и невыносимо. Бесполезно!.. Мне хотелось смеяться, испускать восторженные вопли, кричать: «Оlй!» Я знал: то, что только что свершилось здесь, было грандиозно и прекрасно.

12

Она плюнула в кровь, отступила и подобрала с пола плащ. Секунду стояла мертвая тишина, прерываемая лишь всхлипами и вздохами окаменевшего у рояля Пудински. Затем все они дружно рванули к двери: бежать, пока не явилась полиция. Они отталкивали друг друга, пробивая себе дорогу, женщины ругались, как мужчины, гомосеки взвизгивали, как женщины, и, вырвавшись в холл, не дожидаясь лифта, с топотом устремились вниз по лестнице. Кто-то упал, слышны были новые проклятия и звуки пинков, которыми они наделяли друг друга. Она подошла и опустилась возле моего кресла на колени.

— Теперь он тебя не получать. Прощай и помни Хуана.

Она поцеловала меня, вскочила и выбежала из комнаты. Я сидел, тупо уставившись на тело, приколотое к дивану, с головой, свисавшей немного вбок, и сохнущей на рубашке кровью. Пудински поднял лицо, спрятанное в ладонях, увидел это, издал стон, вскочил и, упершись лбом в стенку, разразился громкими рыданиями. Я поднял коврик и набросил на диван. Тут вдруг внутри у меня все перевернулось, и я бросился в ванную. С полудня во рту и крошки не было, но из меня все шла и шла какая-то белая пена, и даже после того, как желудок был уже совершенно пуст, рвотные спазмы не утихали и я продолжал издавать чудовищные звериные звуки. Потом поднял голову и увидел в зеркале свое лицо. Оно было зеленым.

* * *

Когда я вышел в гостиную, там находились два фараона, человек пять голубых и одна девица в смокинге, а также какой-то тип в штатском и котелке. Наверное, тот самый шпик, что приходил за Хуаной, он и перехватил часть гостей на выходе. Увидев меня, фараоны сделали мне знак отойти в сторону, а один из них бросился к телефону. Вскоре явились еще двое фараонов и пара детективов, а еще через некоторое время гостиная просто кишела фараонами. Похоже, один из людей в штатском оказался врачом, а другой фотографом. Во всяком случае, он установил треногу, начал распечатывать какие-то лампочки, а обертки кидал в цветочный горшок. Вскоре вошел еще один фараон и сделал мне знак выйти. Я повиновался, за мной последовал один из детективов. Я был без плаща, но ничего не сказал. Ведь неизвестно, схватили ли они Хуану и где она сейчас, и я опасался, что, если попрошу зайти сперва к нам, она окажется дома и ее возьмут. Мы прошли в лифт. Спускал нас Гарри. Внизу в вестибюле еще несколько фараонов допрашивали Тони.

Мы сели в полицейский автомобиль, проехали по Второй авеню, затем по Лафайет-стрит и дальше вниз, к дому, где, видимо, располагался участок. Вышли, поднялись по ступенькам, там фараон проводил меня в какую-то комнату и попросил подождать. Один из них вышел, другой остался. Взял со стола утреннюю газету и стал читать. Так мы просидели, должно быть, час. Он читал газету, и оба мы молчали. Наконец я не выдержал и спросил, не найдется ли у него сигареты. Он, не гладя на меня, протянул пачку. Я закурил. Прошел еще, наверное, час. Небо за окном начало светлеть.

Где-то примерно около шести вошел детектив в штатском, сел и уставился на меня. Потом спросил:

— Вы там были сегодня? На квартире этого Хоувза?

— Да, был.

— Видели, как его убили?

— Да.

— За что она его убила?

— Не знаю.

— Да ладно вам! Знаете, не морочьте голову.

— Я сказал: не знаю.

— Вы с ней живете?

— Да.

— Тогда как же это вы не знаете? За что она его?

— Понятия не имею.

— Она попала в страну нелегально.

Я понял, что Тони проболтался.

— Не могу сказать. Возможно.

— А что вы вообще можете сказать?!

— Только то, что знаю.

С минуту он бушевал и грозился, что заставит меня расколоться, но это была ошибка. Это дало мне возможность подумать. Мне могли вменить в вину лишь ее нелегальный въезд. Только на этом основании он мог бы меня задержать, если б захотел. Но допускать этого нельзя, ведь я сумею помочь ей, лишь находясь на свободе. Взяли они ее или нет — до сих пор неизвестно, но, сидя за решеткой, я уж точно ничего не смогу для нее сделать. Я сидел, глядя ему прямо в глаза, и думал об отметках в моем паспорте, и к тому времени, как он снова начал задавать вопросы, уже придумал свой план и решился попробовать солгать.

— Так что кончайте вилять, черт подери! Будьте уверены, я заставлю вас разговориться, ясно? Итак, она здесь нелегально. Да или нет?

— Я сказал, не знаю.

— Разве не вы ввезли ее в страну?

— Не я.

— Вот как? Но ведь вы были в Мексике?

— Да, был.

— И вывезли ее оттуда с собой, ведь так?

— Нет. Мы познакомились в Лос-Анджелесе.

— Каким именно образом вы попали в Штаты?

— Сперва автобусом до Ногалеса, потом на попутке до Сан-Антонио и уже оттуда, опять автобусом, в Лос-Анджелес. А с ней познакомился где-то через неделю в мексиканском квартале. Ну, потом начал работать в кино, и как-то так вышло, что она все время была со мной. А потом вместе поехали в Нью-Йорк.

Он тут же ухватился за последнюю фразу:

— Ага, так это вы привезли ее в Нью-Йорк!

— Нет. Она сама платила за свой билет.

— Какого дьявола! Я же предупреждал, кончайте крутить!

— Что ж, не верите — спросите у нее.

Глаза его как-то странно сверкнули, и я понял — они ее еще не взяли.

— Спросите у нее. И не выдумывайте лишнего. Не родилась еще на свет женщина, которой я стал бы покупать билет из Лос-Анджелеса до Нью-Йорка.

— Кто на нее донес?

— Понятия не имею.

— Опять двадцать пять! Я же…

— Говорю, не знаю! И вообще хватит! Я готов рассказать все, что знаю, готов помочь, чем смогу, но оставьте этот тон, эти дешевые приемчики из серии «допрос третьей степени». Иначе я начну сам, и вряд ли вам это понравится.

— Что вы хотите этим сказать?

— Скоро поймете. Я не позволю, чтоб со мной обращались, как с каким-нибудь занюханным гангстером! У меня есть друзья, кое-какие связи, ясно? Снисхождения я не требую, но и прав своих ущемлять не позволю.

— Ладно, Шарп. Давайте рассказывайте по порядку все как было.

— Мы пошли на вечеринку, она и я.

— Угу. Подходящее место для таких, как вы.

— Да, он был голубым, но к тому же еще был музыкантом, я работал с ним, он пригласил меня на новоселье…

— Вы что, тоже голубой?

— Снова за свое?! Итак, мы пошли. А вскоре появился мальчик и…

— Один из голубых?

— Один из коридорных. И сказал, что внизу меня дожидается какой-то парень. А потом выяснилось, что Хоувз три раза звонил в иммиграционную службу…

— Тогда выходит, он ее заложил?

— Я же сказал, не знаю. Зачем приписывать лишнее? Я передал ей предупреждение коридорного и посоветовал сматываться как можно быстрей. И она ушла, но скоро вернулась со шпагой, и они опять начали играть в эту дурацкую корриду…

— Да, да, это мы знаем.

— Ну тут она его и прикончила, шпагой. Бог видит, он сам напросился. Какое его дело, откуда она…

— И все-таки, как вы думаете, почему он ее заложил?

— Не знаю. Пару раз в разговорах он пытался намекнуть, что жизнь с девушкой до добра не доведет, что это вредит моей карьере…

— Карьере певца?

— Да, именно.

— Он что, принимал это так близко к сердцу?

— В какой-то степени. Видите ли, я ведь пою не только в Нью-Йорке. У меня контракт с одной голливудской кинокомпанией, а он ее контролировал, во всяком случае утверждал, что контролирует, и, видимо, опасался, что это помешает…

— Ах вот оно что… Понимаю. Продолжайте.

— Да, собственно, все. Так что дело тут не в дружбе или каких-то там моральных принципах, нет. Подоплека — деньги, боязнь потерять кругленькую сумму, опасение, что связь с ней может повредить карьере и имиджу одной из его звезд, вот и все. Правда, не на ту нарвался. Она его прикончила, так что пусть теперь считает свои доходы на том свете.

Он задал мне еще несколько вопросов, потом вышел. Пока вроде бы я делал все правильно. Изобрел мотив, достаточно убедительный, придумал, почему он хотел нас разлучить, ни словом, ни вздохом не намекнул на то, что в реальности было между мной и Уинстоном. Довольно удачно приврал насчет нелегального въезда, причем доказать, что дело обстояло иначе, было практически невозможно — даже если они и схватят Хуану, от нее ничего не добиться. Около семи мне принесли поесть, и я стал ждать, какой следующий ход они предпримут.

* * *

Примерно в восемь вошел фараон с одним из моих дорожных чемоданов. Там была одежда. Это означало, что они побывали у нас в квартире. Я был по-прежнему в вечернем костюме и начал переодеваться.

— У вас есть где умыться?

— О'кей, сводим вас. Желаете парикмахера?

Я отдал ей все деньги, и в карманах осталось только серебро. Пересчитал каждую монетку. Два доллара набралось.

— Да, пришлите.

Он вышел, а второй полицейский проводил меня в умывалку. Там оказался душ, я разделся и как следует вымылся, а потом переоделся в принесенный мне костюм. Пришел парикмахер и побрил меня. Вечерний костюм я сложил в чемодан. Они не забыли даже шляпу, и я надел ее. Потом снова вернулся в комнату.

* * *

Пошел уже десятый час, и только тут меня осенило: надо вызвать адвоката. Я вспомнил Шолто.

— Мне надо позвонить. Можно?

— Ладно, валяйте. Но только один звонок.

Мы вышли в холл, где, выстроившись в ряд, стояли телефоны-автоматы. Я отыскал в книжке номер, набрал и попал на него.

— О, приветствую! А я как раз ждал твоего звонка. У тебя вроде бы неприятности?

— Да, и ты мне нужен.

— Скоро буду.

Он примчался через полчаса. Выслушал меня. Беседовали мы в присутствии фараона, поэтому я в основном упирал на то, что мне необходимо срочно выйти отсюда. Он, поняв меня с полуслова, в подробности не вникал.

— Наверное, придется внести залог.

— А на каком основании меня вообще держат? Ты узнал?

— Как свидетеля. Важного свидетеля.

— Ага, понимаю.

— Тогда мне надо повидаться с поручителем. Или предпочитаешь внести деньги сам?

— Сколько это?

— Точно не скажу. Полагаю, пяти тысяч хватит.

— А как быстрее?

— Думаю, наличными.

У него нашелся незаполненный чековый бланк. Я проставил в нем сумму в десять тысяч долларов.

— Прекрасно, этого более чем достаточно. Жди меня примерно через час.

В начале одиннадцатого он вернулся, и мы в сопровождении полицейского отправились в суд. Все дело заняло не более пяти минут. Помощник районного прокурора установил размер залога — две с половиной, Шотло расплатился, и мы вышли на улицу. В такси он передал мне остаток от суммы стодолларовыми купюрами. Я отсчитал десять и протянул ему.

— В качестве аванса.

— Спасибо, премного благодарен.

Первое, что я хотел знать, — взяли они ее или нет. Он утверждал, что вроде бы нет. Тогда я выхватил из рук пробегавшего мимо машины мальчишки утренний выпуск газеты и развернул ее. Почти всю первую полосу занимала моя фотография, а также фотография Уинстона, ее портрета не было. Так, уже легче. Насколько я помнил, за все время пребывания в Америке она ни разу не фотографировалась. Как-то руки не доходили. Затем следовали статейки: одна, представлявшая жизнеописание Уинстона, другая обо мне и, наконец, третья, главная, в деталях повествующая о случившемся. Там было подробно изложено все, что я рассказал детективу, а венчала этот перл шапка, набранная крупным шрифтом: «Убийца со шпагой», а также подзаголовок: «Разыскивается». Я все еще читал, когда мы добрались до «Радио-сити».

* * *

Мы зашли в его офис, и я начал рассказывать, что и как говорил детективу о нелегальном въезде в страну, и прочее, и почему мне пришлось соврать, но тут он меня остановил:

— Послушай, давай сразу расставим все по своим местам. Адвокат вовсе не является твоим сообщником и не может участвовать в обмане полиции. Он всего лишь твой представитель в суде и обязан проследить за тем, чтобы все твои права, гарантируемые законом, были там соблюдены. Чтоб твое дело или ее, не важно, чье именно, было представлено там в наиболее выгодном для вас свете. А то, что ты наболтал детективу, меня не касается, и пока лучше мне вообще об этом не знать. Придет время, и я попрошу просветить меня на эту тему, причем желательно, чтоб ты тогда говорил правду. Однако на данный момент предпочитаю не знать о том, как ты их обманул. И еще — отныне самая верная линия поведения для тебя: не говорить полиции вообще ничего.

— Понял.

Он побродил по комнате, взял со стола бумагу, некоторое время изучал ее, снова принялся ходить.

— Хочу предупредить еще кое о чем.

— Слушаю.

— Как-то уж слишком легко они тебя выпустили…

— Но я же ничего не сделал!

— Если б они захотели задержать тебя, им ничего не стоило выдвинуть два или три обвинения. Безусловно допускающих выпуск на поруки, однако позволяющих продержать под арестом какое-то время. Да и сумма залога была смехотворно низкой.

— Что-то не пойму, куда ты гнешь.

— Они ее не поймали. Хотя возможен и другой вариант. Поймали и держат где-нибудь в другом участке, скажем, в Бронксе, и молчат из боязни, что им пришьют нарушение habeas corpus69. Впрочем, не думаю. Они ее не поймали и наверняка выпустили тебя с одной целью: чтоб ты навел на ее след.

— О, теперь понимаю…

— Ты отсюда домой?

— Не знаю. Наверное.

— Тогда приготовься — за тобой будут следить. И ночью, и днем за тобой будет хвост. Телефон тоже может прослушиваться.

— Да как они смеют!

— Очень даже смеют, будь уверен. Там уже наверняка установили диктофон, они исхитряются запрятать его в такое место, где и в голову не придет искать. Тем более квартира огромная, что очень облегчает задачу. Не знаю, каковы твои намерения, да и ты, наверное, сам еще толком не решил, как действовать дальше. Но в любом случае помни: дело может обернуться очень скверно. Если ее схватят, я, разумеется, постараюсь сделать все, что в моих силах, но предупреждаю — дело скверное. И хорошо бы ее не нашли вообще… Так что будь осторожен.

— Хорошо.

— Тебя используют как приманку.

— Постараюсь быть осмотрительнее.

* * *

На Двадцать Второй авеню меня уже ждала целая толпа репортеров, и я задержался минут на десять. Посчитал, что лучше как-то ответить на вопросы и избавиться от них, а то потом будут доставать весь день. Не успел я войти в квартиру, как зазвонил телефон. Это из газеты, они предлагали мне пять тысяч долларов за историю убийства и предваряющую ее историю нашего знакомства и любви. Я сказал «нет» и повесил трубку. Телефон затрезвонил снова, тогда я позвонил дежурному на коммутатор и попросил не соединять меня ни с кем, а также никого не впускать. В дверь позвонили. Гарри и Тони, им не терпелось рассказать мне все. Я достал стодолларовую банкноту, протянул им и предупредил насчет диктофонов. Мы вышли в холл, и там шепотом они поведали мне следующее. Оказалось, она ушла не сразу. Успела зайти в квартиру, переодеться, собрать кое-какие вещи. Минут через пять-десять она два раза нажала на кнопку в лифте. Тони все это время держал лифт на нашем этаже. Открыл, втолкнул ее, и они спустились в подвал. Оттуда через боковую аллею вышли на Двадцать Третью улицу, там он поймал такси, и она уехала. С тех пор он ее не видел, и полиции, разумеется, не сказал ни слова. Гарри в то время был внизу, в вестибюле. Он не обратил особого внимания на разбегавшихся гостей, и парень из службы иммиграции тоже. Как фараоны узнали, что произошло, неизвестно. Должно быть, все же кто-то из гомиков стукнул, подумав, что лучше будет сообщить. Во всяком случае, она еще не успела уйти, а фараоны уже были в квартире Хоувза.

Они ушли, а я отправился к себе. Телефон молчал, но я начал искать диктофон. И, как и следовало ожидать, обнаружить его не удалось. Выглянул в окно — посмотреть, не наблюдает ли кто за квартирой снаружи. Не заметил никого и ничего. И уже начал склоняться к мысли, что у Шолто чересчур развито воображение.

Около двух почувствовал, что проголодался, и вышел. Репортеры, все еще торчавшие внизу, бросились навстречу, но мне удалось вырваться и прыгнуть в такси. Доехав до Четвертой авеню, я попросил водителя свернуть на Вторую и ехать по ней, затем вышел у ресторана, на углу, невдалеке от Двадцать Третьей улицы. Заказал еду и записал номер платного телефона-автомата, установленного в вестибюле. Затем вернулся домой и, проходя мимо мальчика, дежурившего на коммутаторе внизу, попросил соединить меня с мистером Куглером, если тот позвонит. Затем поднялся к себе и набрал номер ресторана.

— Мистер Куглер у вас?

— Не вешайте трубку. Сейчас взгляну.

Я не вешал и через минуту вновь услышал тот же голос:

— Нет, мистера Куглера сейчас нет.

— Когда придет, попросите позвонить мистеру Шарпу. Шарпу.

— Слушаюсь, сэр. Передам.

Я повесил трубку, и минут через двадцать раздался звонок.

— Мистер Шарп? Это Куглер.

— О, добрый день, мистер Куглер. Я насчет этого пропуска в оперу, который обещал. Боюсь, придется вас разочаровать. В ближайшие дни ничего не получится. Возможно, вы уже знаете из газет, у меня неприятности. Может, отложим до следующей недели?

— Да, разумеется, мистер Шарп. В любое время, когда вам будет удобно.

— Вы уж извините, мистер Куглер.

Я повесил трубку. Я знал, что Шолто понял и принял мою информацию. Никакого Куглера я, разумеется, не знал.

* * *

Гарри приносил мне свежие выпуски газет по мере их поступления в продажу, так что я был в курсе. Ее до сих пор не поймали, хотя разыскали таксиста, увозившего ее с Двадцать Третьей улицы. Он рассказал, что довез ее до Бэттери-парк и что она расплатилась пятидолларовой бумажкой, которую ему пришлось бежать разменивать в кассы сабвея, а когда он вернулся, увидел, что она уходит с чемоданом. Он также рассказал, что машину его остановил Тони, и Тони пришлось совершить еще одно путешествие в участок. Там он узнал, что полиция склоняется к версии о ее самоубийстве и что вроде бы они даже собрались вылавливать тело из реки. Мне продолжали поступать телеграммы, письма и карточки, бог знает откуда и от кого, в том числе от поклонников, любителей оперы, знакомых и малознакомых людей и никому не ведомых адвокатов по разным темным делишкам. Пришло известие от «Панамьер» — они сообщали, что программу временно будет вести кто-то другой. Пришло письмо и от Лютера, где он выражал уверенность, что мне стоит воздержаться от выходов на оперную сцену, пока все не прояснится. В дневном выпуске в разделе новостей была напечатана статейка о Пудински. Увидев заголовок, я похолодел. Он ведь был единственным человеком, который мог что-то знать обо мне и Уинстоне. Но, даже если и знал, он не сказал ничего. Просто расписал, каким прекрасным человеком был Хоувз, какого надежного и преданного друга он потерял в его лице. Он даже нашел оправдание доносу в службу иммиграции, подчеркнув, что Уинстон в глубине души руководствовался самыми честными и благородными намерениями.

Около семи я вышел пообедать, снова отбивался от репортеров, затем съел бифштекс в ресторане на Бродвее. Моими портретами пестрели, кажется, все городские газеты, однако, как ни странно, никто меня не замечал. Наверное, потому, что большинство фотографий было сделано в Голливуде, а я с тех пор изрядно прибавил в весе. Ведь по возвращении из Мексики толстым меня назвать было никак нельзя. К тому же начались нелады со зрением, и я носил очки. Я поел, немного прошелся по улице и часам к девяти вернулся. Гуляя, я непроизвольно, сам того не желая, все время оборачивался — посмотреть, нет ли за мной хвоста. И в такси непрестанно вертел головой, проверяя, не едет ли сзади какая-нибудь подозрительная машина.

* * *

Дома ждала новая кипа писем и телеграмм, но распечатывать их я не стал. Посидел, перелистал газеты. Похоже, ничего не оставалось, как лечь спать. Я лежал в постели, сперва пытался думать, потом заснуть. Ни то ни другое не получалось. Потом, наверное, все же задремал. Проснулся в холодном поту от собственного стона. Весь прошедший день вылился в бессмысленную лихорадочную суету с поездками на такси, попытками отбиться от репортеров, попытками сбить полицию со следа, если они вообще следили за мной, и чтением дурацких газет. Только теперь до меня, похоже, дошло, в какую историю мы влипли. Ее разыскивают за убийство и, если поймают, сожгут живьем на электрическом стуле…

* * *

Разбудил меня наутро телефонный звонок. Звонил Гарри.

— Я знаю, мистер Шарп, вы велели ни с кем не соединять, но тут один человек, он звонил вчера весь день и вот теперь опять звонит. Говорит, что он ваш друг и хочет поговорить по очень важному делу, так что я на всякий случай решил спросить…

— Как он назвался?

— Никак. Но просил передать одно слово — «Акапулько» и сказал, что вы все поймете.

— Соедините.

Я надеялся, что это Коннерс, и понял, что не ошибся, услышав в трубке:

— Это ты, парень? — Он был, как всегда, лаконичен. — Никак не получалось связаться с тобой. Я и звонил, и телеграмму послал, и опять звонил…

— Я попросил отключить телефон, а последние телеграммы просто не распечатывал. Если б вы сразу назвались, нас тут же соединили бы. Нам надо встретиться. Я обязательно должен…

— Да, увидеться надо. Есть новости.

— Стоп! Ни слова больше. Мой телефон прослушивается.

— Я так и понял. Поэтому не назвался. Где и как нам встретиться?

— Так, погодите, погодите минутку… Вы не могли бы перезвонить минут через пять? Мне надо подумать.

— Через пять так через пять.

Он повесил трубку, и я судорожно пытался сообразить, как нам договориться, чтоб не навести фараонов на след. Но никак не удавалось сосредоточиться. Ведь он сказал, у него новости, и голова просто кругом шла. Телефон зазвонил снова.

— Ну что, парень? Где?

— Не знаю. За мной следят, вот в чем загвоздка. Погодите минутку, сейчас…

— Тогда слушай меня. Есть идея.

— Да?

— Помнишь ключ к серенаде, которую ты пел мне тогда, ну в первый раз?..

— Да, конечно.

— Запиши эти цифры, их будет две, рядом. Потом еще раз запиши те же цифры. Получится четырехзначное число…

Я вскочил, схватил ручку и записал цифры в настольный блокнот. Это была серенада из «Дон Жуана», и ключ давал цифры 6/8. Я записал: 6868.

— Есть. Записал.

— Теперь вычти из этого следующее число. — И он продиктовал мне число, которое следовало вычесть, что я и сделал. — Так, у тебя получился номер телефона. Только прибавь еще в конце шестерку. Пойди куда-нибудь к автомату и позвони мне.

— Через двадцать минут. Только оденусь.

Я поспешно натянул брюки и куртку, выбежал в аптеку напротив и набрал номер. Если они и толклись где-нибудь рядом с будкой, меня это не волновало. Все равно не услышат, что он говорит на том конце.

— Это ты, парень?

— Я. Какие новости?

— Она у меня. Подошла со мной к автомату. Мы в самом начале Семнадцатой улицы. Сегодня в полночь снимаюсь с якоря. Если хочешь попрощаться с ней, подходи после одиннадцати. Но смотри, чтоб не было хвоста.

— Как вы ее нашли?

— Она меня сама нашла. Она здесь со вчера. Мы звонили, но никак не могли дозвониться.

— Я буду. И спасибо огромное.

* * *

Я вернулся домой. Так, хватит валять дурака, надо сосредоточиться и обдумать все хорошенько. Я мысленно выстроил программу действий — что надо сделать в первую очередь, что потом. План составлялся с учетом того, что за мной непременно будет хвост. Прежде всего я отправился на вокзал и узнал там расписание поездов до Рая. Выяснилось, что есть местный поезд, отходящий в десять вечера. Выйдя с вокзала, я зашел в магазин и купил иголки и нитки. Затем отправился в банк. У меня еще оставалось шесть тысяч стодолларовыми купюрами, но этого было недостаточно. Я снял со счета десять тысяч — половину тысячедолларовыми банкнотами, две с половиной сотнями и остальное мелкими купюрами по пять-десять долларов. Распихал деньги по карманам и пошел домой. Мне вспомнилось, как в гостинице в Мексике я натягивал на себя две рубашки, и я решил действовать тем же методом. Взял две пары кальсон, вложил одну в другую, зашил каждую штанину внизу, затем рассовал туда деньги, все банкноты, за исключением мелких, которые разложил по карманам. Потом натянул эти двойные кальсоны. Тяжеловаты, но ничего. Натянул сверху брюки. Вроде бы ничего не заметно. Заглянул Тони. Они раскололи его, заставили рассказать, как он ловил такси, и парень пребывал в отчаянии и едва не плакал, так как чувствовал себя предателем. Я утешил его, заметив, что теперь это уже значения не имеет.

Подошло время обеда, но выходить я не стал, а заказал еду на дом. Собрался. Затолкал в чемодан кипу газет и несколько тяжелых вещей и защелкнул замок. Надел фланелевые брюки, приобретенные еще в Голливуде, а поверх рубашки — темно-красный свитер. Поверх свитера пиджак, а сверху накинул еще и плащ. Выбрал серую шляпу, надел, слегка сдвинул набок. Взглянул в зеркало и убедился, что выгляжу именно тем, кем хотел, — человеком, собравшимся в дорогу. Я знал: это первое, что им придет в голову. Вот почему был выбран именно такой план.

В 9.30 я позвонил Тони — попросил зайти за чемоданом и вызвать такси. Мы распрощались, крепко пожав друг другу руки, и я попросил водителя отвезти меня к «Гранд Сентрал» 70. Машина свернула на Вторую авеню. Тут же с места тронулись еще две машины: одна, стоявшая в самом конце Двадцать Первой улицы, и вторая, притулившаяся у тротуара на повороте на Двадцать Третью. Мы свернули на Четвертую авеню, они не отставали. У «Гранд Сентрал» они тоже остановились, и из них вылезли человек пять, причем ни один на меня не смотрел. Я отдал чемодан носильщику, пошел к кассам, купил билет до Рая, затем направился к киоску и купил газеты. Смешавшись с толпой, повалившей с поезда, прислонился к ограждению, развернул газету и стал читать. Трое в штатском торчали поблизости и тоже читали газеты.

Носильщик проводил меня до поезда, но вагон я выбрал сам. Это был местный сидячий поезд, но мне нужен был вагон без крытого перехода. Он оказался вагоном для курящих, что ж, это меня устраивало. Я занял место у двери и продолжал читать. Трое расселись чуть дальше, причем один устроился лицом ко мне, чтобы не выпускать из виду. Я и глаз не поднял, когда поезд тронулся и вполз в туннель у Сто Двадцать Пятой улицы, не поднял и когда он выполз. Но через пару секунд после этого вскочил, оставив чемодан на полке, вышел на площадку и спрыгнул. И, не теряя времени даром, тут же поймал такси и велел водителю ехать к «Гранд Сентрал». Он включил счетчик. Я осторожно покосился назад. Нас никто не преследовал.

Мы свернули к парку, тут я постучал в стеклянную перегородку и сказал, что все равно уже опоздал на поезд, а потому прошу отвезти меня сейчас на угол Восьмой авеню и Двадцать Третьей улицы. Он кивнул. Я снял шляпу, плащ и пиджак, скатал их в плотный узел и положил на сиденье. Доехав до Восьмой авеню, вышел и протянул водителю пять долларов.

— Я тут оставил в машине плащ и шляпу. Отвезите все это на вокзал и сдайте в камеру хранения. Талончик оставьте в справочной на мое имя. Мистер Хендерсон. Это не срочно. В любое время в течение вечера.

— Да, сэр, понял, сэр.

Он взял пятерку, притронулся к козырьку и отъехал. Я не спеша двинулся по Восьмой авеню. Теперь вместо человека, собравшегося в дальнюю дорогу, вы видели перед собой парня без шляпы, вышедшего немного прогуляться теплым весенним вечером. Взглянул на часы. Без четверти одиннадцать. Я развернулся и, пройдя квартал-другой по Двадцать Третьей, зашел в кинотеатр.

* * *

Минут через двадцать я вышел из зала и вновь двинулся во Восьмой авеню, в направлении Семнадцатой улицы. Шел не спеша, заглядывал в витрины, время от времени смотрел на часы. И оказался на причале примерно в четверть двенадцатого. Еще издали заметив на борту надпись «Порт-оф-Коб», поднялся по мосткам на палубу. Никто меня не остановил. Поднял глаза и заметил на мостике на фоне лебедки знакомую фигуру. Поднялся и обнял его.

— Она там, в вашей прежней каюте. А ты опоздал.

Я спустился, постучал и вошел. В каюте было темно, и прежде чем я успел затворить за собой дверь, меня обняли две руки, ко рту прижались губы, и я пытался что-то сказать, но не мог, и она пыталась что-то говорить, но не могла, и оба мы просто сидели на одной из коек и держались за руки.

Казалось, прошла всего секунда, прежде чем в дверь постучали и вошел он.

— Тебе пора на берег. Чего ж пораньше не пришел?

— О чем вы?

— Через две минуты снимаемся с якоря.

— С якоря… Дьявол! Я еду с ней.

— Нет, милый. Прощай, прощай… Ты теперь свободный. Помни Хуана. Но не ехать, нельзя. Я иметь много денег, я буду в порядке. Теперь поцелуй своя Хуана. Я люблю тебя.

— Я еду с тобой.

— Нет, нет!

— Ты, парень, думай, что говоришь. Одна она может исчезнуть, затеряться. С тобой она приговорена.

— Я еду с ней.

Он вышел. С буксирного судна донесся звон колокола, и мы тронулись. Я выглянул в иллюминатор. «Порт-оф-Коб» уже развернулся в устье реки, и был виден Джерси. Перед глазами медленно проплывал берег. Мы вышли на палубу и отыскали его на мостике. Он стоял, провожая взглядом Лонг-Айленд. Я что-то сказал, но он не ответил и только указал куда-то рукой. Навстречу двигался яркий пучок света.

— Полицейский катер. Идет прямиком на нас.

Мы следили за ним затаив дыхание. Он почти настиг нас, затем вдруг развернулся и взял курс на Стейтен-Айленд. «Порт-оф-Коб» набирал скорость. Первая морская волна приподняла нос судна. Она взяла мою руку в свою и легонько сжала.

13

Мы оказались в Гватемале прежде, чем успели подумать, что будем там делать. Плавание вылилось в сплошной кошмар с ломаньем пальцев, обкусыванием ногтей и слушанием новостей по радио с целью узнать, висят ли они у нас на хвосте или нет. В промежутках между этим плодотворным времяпрепровождением я накачивался пивом и поглощал неимоверное количество сэндвичей, чтобы прибавить в весе, отращивал усы и выщипывал брови, чтобы придать лицу другое выражение, а также старался чаще подставлять его солнцу, чтоб загорело. Мысли целиком были сосредоточены на радио и на том, что оно может сообщить. В Гаване я метался по городу, как безумный, — отыскал ателье, где заказал срочный пошив целого комплекта новой одежды, затем раздобыл в лавчонке, занимавшейся продажей контрабандного спиртного, фальшивые документы на имя Джузеппе ди Нола, она тоже значилась в них как Лола Демингес ди Нола. По-итальянски я говорил, как неаполитанец, и срочно переделывался в него с помощью портного, фотографа, парикмахера и прочих личностей, задействованных в этой афере. И насколько мог судить, вполне преуспел: ни единая душа в мире теперь не узнала бы меня. Только одно не давало покоя: привет, который я послал по радио Коннерсу во время первой передачи. Я знал, рано или поздно они докопаются и до этого, начнут проверять, и тогда мы пропали. Я хотел оказаться как можно дальше от этого корабля, за тысячу миль, высадиться где-нибудь на побережье по пути в Рио.

Все надо было делать очень быстро, стоянка длилась три дня. Как только первый костюм был готов, я облачился в него, сунул в чемодан фальшивые документы и отправился в «Пан-Америкэн». Там все сошло гладко, единственная загвоздка сводилась к тому, что у нас не было справок о прививках. Я заказал билеты туристского класса и сказал, что принесу справку прямо в аэропорт, утром. Затем пошел в «Америкэн экспресс», где обменял деньги на чеки, а потом отправился на корабль за ней. Велел ей нарядиться в нью-йоркские шмотки, и мы сошли на берег. Сняли небольшой номер в отеле недалеко от Прадо. В тот момент Коннерса на корабле не оказалось, и пришлось оставить ему записку. Я понимал, насколько некрасиво прощаться с ним таким образом, даже не пожав руки, но другого выхода не было, я опасался оставить даже адрес отеля. Кто знает, а вдруг американские детективы явятся на корабль и кто-то нас выдаст. Впрочем, ни один из членов команды не знал, кто мы такие. Зимой в Сиэтле ему пришлось полностью обновить команду, в том числе даже офицеров. В списке пассажиров мы значились как мистер и миссис ди Нола. И мистер, и миссис ди Нола исчезли, испарились, вот и все.

Своего врача в отеле не оказалось, но они рекомендовали мне одного, он пришел, сделал нам прививки и выдал справки. Около шести я отправился в ателье и забрал остальные костюмы. Сшиты они были на совесть, подозрений не вызывали, как и ботинки, рубашки и прочие вещи, которые я купил. Это были двубортные костюмы в стиле «Монте-Карло», один в полоску, другой серый, с черным бархатным жилетом, отделанным белым кантом. Шляпы из мягкого фетра, одна зеленая, другая черная, туфли из двухцветной кожи. Вылитый итальянец, ну прямо Муссолини; и, разглядывая себя в зеркало, я с удивлением заметил, что очень похож на него. Достал бритву и немного подрезал усики на концах. Да, так похож еще больше. Я отращивал их вот уже две недели, и они были густыми и черными, с сединой. Седина меня удивила. Прежде я ее не замечал.

* * *

Утром мы отправились в аэропорт, показали справки, и нас пропустили. Самолет летел каким-то путаным маршрутом — сперва до Вера-Крус, затем поворачивал к югу. Меня это не волновало, лишь бы не оказаться в Мексике. Билеты у нас были заказаны до Гватемалы.

Не успели мы взлететь, как ей тут же стало плохо, я и стюард были уверены, что это нечто вроде морской болезни. Но рвота продолжалась и в Вера-Крус, в гостинице, и тогда я догадался, в чем причина, — прививки. Впрочем, на следующий день ей стало лучше, и она с любопытством разглядывала из иллюминатора места, над которыми мы пролетали. Какое-то время мы летели над Мексиканским заливом, затем взяли курс на Тапачулу, и под крылом заблестели воды Тихого океана. Мне пришлось восполнить пробелы в ее географическом образовании, объясняя, как и где мы летим. Но она, бедняжка, совсем запуталась в морях и океанах и никак не могла уразуметь, почему только что мы летели над одним, а затем, не успела она толком взглянуть в иллюстрированный журнал, оказались уже над другим. По ее понятиям, все страны имели квадратную конфигурацию и напоминали поле, засаженное бобами, поэтому нелегко было вдолбить ей в голову, что Мексика, например, шире в верхней своей части и резко сужается книзу.

* * *

В Гватемале мы высадились и прошли в какой-то стеклянный павильон, где из громкоговорителя гремел вальс «Веселая вдова» и босоногая девушка-индианка разносила кофе. Вскоре явился летчик в американской форме и на ломаном итальянском объяснил, что теперь нам надо следовать обычным туристским маршрутом, то есть отправляться в гостиницу. Я поблагодарил его, мы взяли багаж и пошли в отель «Палас». Тут я призадумался. Какая, к черту, гостиница? Чем Гватемала лучше Чили или любой другой латиноамериканской страны? Чем меньше мы будем демонстрировать свои фальшивые документы, тем лучше. В каждом отеле полно американцев, немцев, англичан и прочих, и рано или поздно меня кто-нибудь да узнает. Нет, мы должны снять квартиру. Я послал ее к стойке администратора, выяснить, как нам действовать дальше. Оказалось, что никаких бланков или анкет для полиции заполнять не требуется. Мы вышли и отправились искать жилье. И нашли — всего в квартале от отеля, в доме, где сдавались меблированные комнаты. Мрачное все это производило впечатление: большая темная гостиная с креслами из орехового дерева, диванами, набитыми конским волосом, морскими раковинами, кокосовыми орехами, вырезанными в форме черепа, и прочими красотами в том же роде. Но ванна в доме была, к тому же я сомневался, что можно подыскать что-то более приличное. Владелицей оказалась некая миссис Гонзалес, которая все время старалась подчеркнуть, что сдавать дом ей особой необходимости нет, что она по происхождению из старинной «кофейной» семьи и просто предпочитает жить за городом по причине слабого здоровья. Мы сказали, что прекрасно ее понимаем, и договорились о цене — сто пятьдесят кетсалей в месяц. По курсу один кетсаль примерно равнялся доллару.

Итак, мы въехали. В доме обнаружилась еще одна пара — японцы. Они не говорили ни по-английски, ни по-итальянски, ни по-испански, и мы объяснялись жестами, в чем было огромное преимущество — много узнать о нас они не могли. Я днем и ночью занимался испанским, чтоб мы с ней могли объясняться при посторонних, не прибегая к английскому, причем по-испански старался говорить с итальянским акцентом, хотя уверенности, что это должно звучать именно так, не было. Впрочем, для японцев вполне сойдет, и в доме нам пока ничего не грозило.

* * *

Мы вздохнули уже с большим облегчением, и начались будни. День проводили дома, как правило, лежа в спальне наверху. Вечером выходили и шли гулять в парк, где играл оркестр. Правда, слушая его, старались устроиться подальше, на пустой скамейке в заднем ряду. Затем возвращались, гоняли москитов и ложились спать. Больше заняться было просто нечем. Гватемала — это нечто вроде Японии, с той разницей, что находится она в Центральной Америке. Они копировали всех и все. Мексиканскую музыку, американское кино, шотландское виски, германские деликатесы, романскую религию, все прочее экспортировалось тоже. Правда, в отличие от японцев, они забыли привнести что-то свое, традиционное, и поэтому, приехав в любой из уголков этой страны, даже на пари нельзя было отличить его, скажем, от Глендейла в Калифорнии или какого-либо другого места. Везде чисто, современно, богато и скучно. Кстати, погода тоже вносила свою лепту. Мы оказались там в июле, в разгар сезона дождей. Судя по учебникам, дождей в Центральной Америке не предполагается вообще, но это — глубокое заблуждение. Они идут тут часто, холодные серые дожди, порой по два дня кряду льет так, что носа на улицу не высунешь. Затем появляется солнце и наступает такая липкая, удушающая жара, что становится просто нечем дышать, и в дело вступают москиты. Разреженный воздух достает не меньше, чем в Мексике. Гватемала-Сити расположен на высоте мили над уровнем моря, и ночью порой наступает такое удушье, что кажется: вот-вот умрешь, если в легкие не удастся протолкнуть хотя бы маленький глоток воздуха.

* * *

Я видел, как постепенно, понемногу она меняется. Заметьте, что с момента выезда из Нью-Йорка об Уинстоне не было произнесено ни слова, равно как и ее поступок, моральная его сторона, не обсуждался вовсе. Что было, то прошло, и мы избегали даже намеком коснуться этой темы. Мы болтали о японцах, москитах, о том, где теперь Коннерс, и прочих подобных вещах, вздрагивая при каждом подозрительном шуме, и, казалось, были близки, как никогда прежде. Но постепенно все утряслось, успокоилось, мы принялись обманывать сами себя, уверяя, что в полной теперь безопасности, и тут она начала хандрить, и время от времени я ловил на себе ее странно-испытующий взгляд. Потом заметил: еще одной запретной темой стало мое пение. Однажды вечером, когда мы, собравшись в парк, спускались вниз по лестнице, я мурлыкал какую-то мелодию и уже приготовился взять высокую ноту, как вдруг заметил выражение ужаса на ее лице и тут же смолк. Она остановилась, прислушиваясь, но, похоже, японцы были в кухне, и все на этот раз сошло благополучно. Только тут до меня по-настоящему дошло, в каком положении я оказался. Ведь, выходя из комнаты, я и не помышлял о пении. Но здесь, равно как и в любом другом уголке к югу от Рио-Гранде, каждому жителю мой голос был знаком не хуже, чем банан. Мое фото в костюме лесоруба было расклеено во всех витринах «Панамьер», а «Пабло Баньян» шел в городских кинотеатрах примерно месяц назад, даже ребятишки насвистывали на улицах «Мой дружок Бейб». Если я не хочу отправить ее на электрический стул, петь я больше не должен, никогда.

* * *

Я старался не думать об этом и, когда читал или каким-то иным образом занимал свои мысли, не думал. Но невозможно же читать все время, и вот днем я с нетерпением ожидал, когда она проснется после сиесты, чтоб было с кем поговорить, попрактиковаться в испанском и забыться. А потом начались боли в переносице. И не то чтобы я сожалел о прекрасной музыке, которую теперь не могу петь, о какой-нибудь прекрасной песне, которую теперь не могу подарить миру, нет. Все обстояло гораздо проще и тем страшнее. Голос — явление физическое, и если вы обладаете им, он как бы часть вашего организма. Он сидит в вас и просится наружу. Это сравнимо, пожалуй, только с одной вещью: если вы долгое время не были с женщиной, начинает казаться, что, если сейчас же, немедленно не удастся с ней переспать, вы сойдете с ума. Переносица — вот где сосредоточен ваш голос, достаточно сделать совсем небольшое усилие, чтобы вытолкнуть его наружу, и я начал ощущать это как-то особенно остро. Я разговаривал, читал, ел, старался не думать об этом и не думал, но потом вдруг боль просыпалась снова.

Потом начались сны. Я стою там, на сцене, мне подают реплику, пора выступать, я открываю рот, но из него ничего не выходит. Я просто умираю, до чего хочется петь, но не могу. В зале поднимается ропот, ОН стучит палочкой, делает знак оркестру начать снова и смотрит на меня.

Тут я просыпаюсь. Затем как-то ночью, когда она ушла спать в свою постель, случилось нечто, что заставило нас коснуться запретной темы. Дело в том, что в Центральной Америке у них на каждом углу понатыканы радио, один такой репродуктор находился кварталах в трех от нашего дома, и по нему постоянно передавали всякую муть. Этот к тому же ловил еще Лондон, причем передачи почти не прерывались рекламой и прочей ерундой. Днем они транслировали «Севильского цирюльника» полностью, всего лишь с двумя маленькими купюрами, а вечером играли Третью, Пятую и Седьмую симфонии Бетховена. Затем где-то примерно около десяти какой-то парень начал петь серенаду из «Дон Жуана», ту самую, что я пел Коннерсу в Акапулько и с которой солировал в «Мет». Парень оказался молодцом. В конце он даже выдал «messa divoce», точь-в-точь как я. Я даже засмеялся в темноте… Наверняка он слышал, как я пою.

Она молчала, а потом вдруг я почувствовал, что она плачет. Я встал и подошел.

— Что случилось?

— Милый, милый, ты теперь оставлять меня. Ты ехать. Мы прощаться.

— Новое дело… Чего это на тебя нашло?

— Ты не знать, кто это был? Кто петь? Сейчас?

— Нет. А что?

— Это был ты.

Она отвернулась и вся затряслась от рыданий, и я понял, что только что слышал в трансляции одну из записей моего концерта.

— Да? Ну и что с того?

Должно быть, дрожь в голосе меня выдала. Она встала, включила свет и принялась расхаживать по комнате. Абсолютно голая, она всегда спала голой в душные жаркие ночи. Но только теперь она уже не напоминала модель для скульптора. Расхаживала ссутулившись, как старуха, плоскостопой шаркающей походкой, как ходят индейцы, вперив неподвижные, словно два камешка, глаза в пространство, с волосами, свисающими на лицо. Наконец рыдания немного утихли, и она подошла к комоду, выдвинула ящик, достала серую rebozo и накинула на плечи. Снова зашагала по комнате. Затем сказала:

— Теперь ты ехать, да? Теперь мы говорить adios.

— Что это ты, черт возьми, несешь? Как я могу уехать и бросить тебя?

— Я убивать этот человек, да. За то, что он делать с тобой, за то, что делать со мной. Я должна была убить. Я понимать эти вещи сразу, в ту ночь, когда слышать о immigration, понимать, что я должна убить его. Я спрашивать тебя? Нет. Тогда что я должна делать? Да? Что делать?

— Послушай, ради всего святого…

— Что я делать? Скажи, что я делать?

— Если б я знал, черт!.. Ну посмеяться над ним, что ли…

— Я говорить прощай. Да, я подходить к тебе, помнишь? Хуана подходить, целовать и сказать adios. Да, я убивать его и потом прощай. Я знать. Я так сказать. Ты помнишь?

— Не знаю. Ладно, довольно об этом. Лучше…

— И потом ты приходить на корабль. Я слабая. Я любить тебя сильно. Но что я тогда делать? Что говорить?

— Прощай, наверное. Это все, что ты умеешь говорить.

— Да. Еще раз я говорить прощай. Capitan, он тоже знать, он тоже говорить тебе уйти. Но ты не уйти. Ты остаться. Опять. Я любить тебя очень сильно… И теперь опять три раза я говорить тебе уходить. Это конец. Я говорить тебе прощай.

Она избегала моего взгляда. Глаза ее снова уставились в пустоту, а ноги продолжали носить тело по комнате развалистой шаркающей походкой. Я пару раз открыл рот, собираясь сказать, чтоб она прекратила это хождение, но не мог.

— Ну и что же ты собираешься делать, скажи мне на милость? Ты знаешь?

— Да. Ты уехать. Ты давать мне деньги, немного, чуть-чуть. Я идти работать, получать маленькая работа, может быть, muchacha на кухня. Никто меня не знать, я выглядеть, как любая другая muchacha. Я получать работа, да. Потом я идти священник, сознаться в моем pecado71.

— Ну конечно, так и знал! Тогда позволь мне сказать тебе вот что! Ты сознаешься в pecado, тут-то тебе и конец.

— Не конец. Я давать деньги церковь, они меня не выдавать. Тогда я иметь покой. А потом когда-нибудь возвращаться Мексика.

— Ну а что же я?

— Ты ехать. Ты петь. Ты петь для радио. Я слушать. И вспоминать. Ты тоже вспоминать, может быть… Вспоминать маленькая глупая muchacha…

— Слушай, ты, маленькая глупая muchacha, все это, конечно, замечательно, если бы не одно «но». Мы с тобой связаны, раз и навсегда, и…

— Зачем говорить так?! Это конец. Неужели ты не понимать эти вещи? Ты не ехать, и тогда они меня брать. Меня одна они не найти. С тобой — да. Они меня брать и что делать со мной? В Мехико, может, и ничего, если politico не выдать. В Нью-Йорк я знать что. И ты тоже знать. Приходить soldados, класть мне на глаза paсuelo72, вести меня к стене и стрелять. Почему хотеть для меня эти вещи? Ты любить меня, да. Но это конец!

Я пытался спорить, встал и попробовал обнять ее, остановить это метание по комнате. Она вырвалась. Бросилась на постель и лежала, глядя в потолок. А когда я подошел, отмахнулась. С этого дня она спала в своей постели, а я — в своей. И что бы я ни вытворял, какие ни предпринимал попытки и уговоры, переломить ее не удавалось.

* * *

Я не оставил ее. Просто не мог, и все тут. И не то чтобы я так уж сходил по ней с ума, нет. Дело в том, что изменилась сама основа наших отношений. Вначале я думал о ней примерно ее словами, как о маленькой глупой muchacha, которую приятно трогать, с которой мне так нравилось спать и валять дурака. Но потом оказалось, что в каких-то самых главных жизненных вещах она куда сильнее меня, и, чтобы удержаться на плаву, я должен быть с ней. Уехать я, конечно, мог, но понимал — не поможет. Все равно тут же возьму обратный билет на самолет.

* * *

С неделю после этого мы проводили все дни в молчании, каждый лежа на своей постели, затем она вставала, одевалась и выходила. Оставшись один, я боролся с собой, старался не думать о пении, молил Бога, чтоб он дал мне силы сдержаться и не набрать полную грудь воздуха, чтобы потом выдохнуть его вместе со звуком. Затем однажды в голову пришла мысль о священнике, и меня прошиб холодный пот: а вдруг именно к нему она ходит? И вот как-то раз я встал и последовал за ней. Но она прошла мимо собора, тут мне стало стыдно, и я повернул обратно.

Однако необходимо было как-то отвлечься, и я начал ходить на бейсбольные матчи. Можете себе представить, как обстояло дело с развлечениями в Гватемале, если выбрать пришлось бейсбольные матчи. У них существовала лига, игры в которой происходили между командами Манагуа, Гватемалы, Сан-Сальвадора и нескольких городов Центральной Америки, и среди болельщиков разгорались не меньшие страсти, чем где-нибудь в Чикаго, на мировом первенстве, с непременными криками «Долой судью!» и прочее. На стадион ходили автобусы, но я предпочитал добираться пешком. Чем меньше людей будут иметь возможность созерцать меня вблизи, тем лучше. И вот однажды я оказался на матче, где подающий — звезда из Сан-Сальвадора. В газетах он фигурировал под именем Барриос, но, очевидно, был все же по происхождению американцем или жил в Штатах какое-то время. Это было видно по тому, как он двигался. Индейцы в большинстве своем бросают мяч резкими толчками, а отбивая его, допускают такие промашки, что просто глазам своим не веришь. Но этот парень двигался легко и мягко, а при подаче выкладывался на полную катушку, усиливая бросок всем своим весом. И задавал противнику такого жару, какой ему и не снился. Он один стоил всей команды. Я сидел, следя за каждым его движением, и вдруг сердце у меня остановилось. Неужели началось снова то, что было тогда с Уинстоном?.. Неужели этот парнишка возбуждает во мне чувства, не имеющие никакого отношения к игре в бейсбол? Неужели это происходит из-за того, что она вышвырнула меня из своей постели?

Я поднялся и двинулся к выходу. Теперь я понимаю, это были всего лишь нервы, после смерти Уинстона с этой главой моей биографии было покончено. Но тогда думал иначе. Всеми силами пытался выбросить это из головы и не мог. Я перестал ходить на бейсбольные матчи. Но примерно недели через две вдруг пронзила мысль: а что если снова мне грозит превращение в «священника»? Неужели в этой проклятой, забытой Богом дыре я должен лишиться всего, и даже голоса?.. И вот появилась навязчивая идея: мне обязательно нужна женщина, если не удастся переспать с женщиной, я погиб.

* * *

Она больше не ходила со мной слушать оркестр. Оставалась дома и лежала в постели. И вот однажды вечером я вышел и вместо того, чтоб направиться в парк, взял такси.

— «Ла Лоча».

— Si, señor, La Locha.

На матче я слышал, как какие-то парни переговариваются об этой самой «Ла Лоче», но не знал, где это находится. Оказалось, что на Десятой авеню, причем район поразительно отличался от ему подобного в Мехико. Он был застроен аккуратными домами, у каждого над дверью красный фонарь — в лучших традициях данного рода заведений. Я позвонил, меня впустил какой-то индеец. Думаю, все публичные дома во всем мире одинаковы: большая комната с фонографом с одной стороны и электрическим пианино в середине, с непременным изображением Ниагарского водопада на стене — картинка освещалась, стоило бросить в щель монету. Обои с красными розами, а в углу бар. Над баром обнаженная, написанная маслом, а в застекленном шкафчике — ряды продолговатых прямоугольных банок. Когда гватемальский мужчина хочет показать девушке, что такое по-настоящему шикарная жизнь, он обязательно угощает ее консервированной спаржей.

Индеец долго и с любопытством разглядывал меня, и женщина за стойкой тоже. Сперва я подумал — из-за итальянского акцента, с которым я говорил по-испански, но затем оказалось, что дело было в шляпе в буквальном смысле слова. За столиком сидел офицер и читал газету. Он был в головном уборе. Тут я опомнился и надел шляпу. Заказал cerveza73, и в этот момент в комнату вошли три девушки. Стали у стойки и принялись строить мне глазки. Две типичные латиноамериканки, одна белая, она выглядела самой опрятной и чистой из всех. Я подошел и обнял ее за талию, ее подружки, получив напитки, отошли к столику, где сидел офицер. Одна из них включила радио, другая пошла танцевать с офицером. Я тоже начал танцевать со своей девушкой. При ближайшем рассмотрении она оказалась довольно хорошенькой. Лет двадцати двух, не больше, и даже свитер и нелепое зеленое платье не могли скрыть изящных очертаний фигуры. Но она все время теребила меня за руку и на все, что я ни говорил, отвечала высоким писклявым голоском, который страшно действовал на нервы. Я спросил, как ее зовут. Она ответила — Мария.

Мы станцевали еще один танец, и, видит Бог, тянуть не было смысла. И я спросил, не желает ли она подняться наверх. Не успела закончиться очередная мелодия, как она уже вывела меня из залы.

Мы поднялись, вошли в ее комнату, и она включила свет. Обычная спальня обычной шлюхи. За исключением одного предмета. На бюро стояла подписанная фотография Энзо Лючетти, баса, с которым я пел много лет назад во Флоренции. Сердце у меня упало: а что если он в городе? Тогда надо сматываться, и как можно быстрей. Я взял фотографию и спросил, кто это. Она ответила, что не знает. До нее здесь жила другая девушка, совершенно потрясающая, она даже побывала в Европе, но потом подхватила enferma74, и ей пришлось уйти. Я поставил фотографию на место, заметив, что, судя по всему, на ней снят итальянец. Она спросила, не итальянец ли я. Я ответил — да.

Заняться больше было нечем, кроме как осуществить цель своего визита. Она начала скидывать одежду. Я тоже начал раздеваться. Затем она выключила свет, и мы легли. Я не хотел ее, но меня охватило какое-то странное неестественное возбуждение, наверное, оттого, что я знал, что должен овладеть ею. Все свершилось невероятно быстро и как бы прошло мимо меня. Мы лежали рядом, и я пытался заговорить с ней, но разговаривать было не о чем. Затем я овладел ею еще раз; следующее, что помню, — я уже одеваюсь. Десять кетсалей. Я дал ей пятнадцать. Тут она стала страшно любезной и ласковой, но все это напоминало назойливость пуделихи, норовившей забраться вам на колени. Домой я вернулся в начале одиннадцатого. Хуана уже спала. Я разделся, не зажигая света, влез в постель и подумал, что наконец наступит желанное успокоение. Но тут дирижер снова ткнул в меня палочкой, и я пытался запеть, а вокруг стоял хор, не сводя с меня глаз, и я страшно закричал, стараясь объяснить им, почему не могу петь. Проснулся, но крики все еще отдавались эхом в ушах, а надо мной стояла она и трясла меня за плечо.

— Милый! Что ты?

— Просто сон.

— А-а…

И она вернулась в свою постель. Болела уже не только переносица, все лицо разламывала чудовищная боль, и я снова заснул не раньше двух.

* * *

С того дня я начал метаться, словно в лихорадке, и чем больше метался, тем сильнее донимала эта проклятая внутренняя дрожь. Я ходил туда каждый вечер, в конце концов Мария так опротивела мне, что стало тошно на нее смотреть. Я попробовал встречаться с другими девочками, латиноамериканками, но и они мне опротивели. Пошел в другое заведение и попробовал с другими. Затем принялся подбирать их просто на улице и в кафе и заводить в дешевые гостиницы. Регистрироваться там не просили, да я и не навязывался. Просто платил деньга, трахал их и около одиннадцати отправлялся домой. Затем вернулся в «Ла Лоча» и снова занялся Марией. Чем больше их у меня было, тем сильнее хотелось петь. И все это время я по-настоящему желал только одну женщину в мире, этой женщиной была Хуана, но Хуана обратилась в лед. После той ночи, когда я разбудил ее страшным криком, она вела себя так, словно мы едва знакомы. Мы говорили на разные отвлеченные темы, но стоило мне сделать хоть маленькую попытку к сближению, как она тут же замыкалась и делала вид, будто вовсе меня не слышит.

Однажды ночью снова заиграли вступление к «Паяцам» и я приготовился выйти из-за занавеса, чтобы опять увидеть дирижера. Но я уже почти привык к этим видениям и проснулся. Попробовал задремать снова, как вдруг с ужасающей отчетливостью осознал, что я не дома. Я был в постели с Марией. Должно быть, лежал, слушая ее визгливую болтовню о том, что дожди скоро кончатся и наступит хорошая погода, и заснул. К тому времени я стал постоянным клиентом, и вот она, выключив свет, оставила меня в покое. Я вскочил, включил свет и глянул на часы. Два. Торопливо натянул одежду, бросил на бюро банкноту в двадцать кетсалей и сбежал вниз. В зале полным ходом шла ночная жизнь. Армейские чины, адвокаты, кофейные короли и банановые магнаты — все были здесь, девушки суетились, спаржа подавалась горами, радио, фонограф и пианино гремели на полную мощность. Я вылетел из двери. У края тротуара выстроилась целая вереница такси. Я прыгнул в машину и поехал к дому. Наверху горел свет. Я вошел и начал подниматься по ступеням.

На полпути вдруг почувствовал, как что-то движется мне навстречу. Отступил на шаг и сжался в ожидании удара. Но удара не последовало. Она промчалась мимо вниз, но в полутьме я успел увидеть, что одета она на выход. На ней была красная шляпа, красное платье, красные туфли, золотые чулки, по лицу размазана помада. Впрочем, отметил я все это лишь мельком. Главное было не это, а то, что она неслась, словно ветер. Преодолев прыжком ступеней шесть, я нагнал ее у двери. Она даже не вскрикнула. Она вообще не кричала, не говорила громко, нет, этого за ней не водилось. Молча впилась зубами мне в руку и рванулась к двери. Я снова поймал ее, и мы начали драться, словно пара диких животных. Затем я отшвырнул ее к стенке, обхватил обеими руками и понес наверх, а она била меня каблуками по коленям. В спальне я отпустил ее. Мы стояли лицом друг к другу, тяжело дыша, глаза ее сверкали, как два огонька, а руки мои были скользкими от крови.

— Что это ты удумала? Куда собралась?

— Куда? В «Ла Лоча», откуда ты пришел.

Да, удар, что называется, под дых. Я был уверен, что она даже не слышала об этой самой «Ла Лоча». Однако постарался придать лицу невозмутимое выражение.

— Что за Лоча такая? Понятия не имею, где это.

— А-а, опять лгать, да?

— Не знаю, о чем ты. Вышел прогуляться и заблудился, вот и все.

— Ты лгать, ты опять лгать! Ты думать, та девочка не говорить мне о сумасшедший итальянец, который приходить к ней каждый ночь? Ты думать, она мне не говорить?!

— Ага, так вот где ты проводишь время!

— Да.

Она стояла и смотрела на меня, вызывающе улыбаясь. Наверное, я должен убить ее. Да, будь я настоящим мужчиной, я должен был бы взять ее за горло и душить, пока лицо не почернеет. Но я не хотел ее убивать. Колени у меня дрожали, я ощущал слабость и тошноту.

— Да, я туда ходить. Найти маленькая muchacha для компания, маленькая muchacha вроде меня, для приятный беседа и выпить чашка шоколада после сиеста. И что говорить эта маленькая muchacha? Только о сумасшедший итальянец, который приходить каждая ночь и давать ей на чай пять кетсалей. — Тут она, копируя Марию, произнесла писклявым голоском: — Si, cinco75 quetzales!

Она меня добила. Я облизнул губы, постарался хоть немного унять дрожь.

— Ладно. Больше врать не буду. Да, я там был. И прошу, давай прекратим эту сцену и поговорим нормально, как раньше, а?

Она отвернулась, но я заметил, что губы у нее задергались. Я пошел в ванную и начал смывать кровь с руки. Так хотелось, чтоб она вошла туда вслед за мной! Если войдет, все еще можно поправить. Она не вошла.

— Не говорить больше. Ты не уходить, тогда уходить я! Adios!

И она слетела вниз и выбежала на улицу, прежде чем я успел выскочить на лестничную площадку.

14

Вылетев на улицу, я увидел, как от угла отъехало такси. Я закричал, но машина не остановилась. Другого такси в поле зрения не было, пришлось пройти в поисках целый квартал, пока я не оказался у гостиницы. Там я сел в машину и велел водителю отвезти меня в «Ла Лоча». К этому времени на улице выстроилось, наверное, штук двадцать автомобилей и жизнь во всех домах, похоже, била ключом. Тут мне пришло в голову, что, даже если она сюда и забежала, они вряд ли выдадут ее, а если я начну обыскивать комнату за комнатой, вполне могут вызвать полицию. Тогда я подошел к первому из припаркованных там такси и спросил водителя, не видел ли он девушки в красном платье, входящей в один из домов. Он сказал, что нет. Я сунул ему кетсаль и попросил в случае, если он ее заметит, зайти в «Ла Лоча» и сообщить мне. Потом подошел к следующему водителю, затем еще к одному и, раздав с полдюжины кетсалей, обрел наконец надежду, что стоит ей показаться на улице, как я через десять секунд буду об этом знать. И зашел в «Ла Лочу». Нет, девушка в красном отсюда не выходила, сказал индеец. Я заказал выпивку, сел на диван рядом с одной из девушек и стал ждать.

Около трех начала выходить адвокатура, затем военные, потом все остальные — те, кто не остался на всю ночь. В четыре меня выставили. У тротуара еще дежурили два-три такси, но все водители в один голос твердили, что никакой девушки в красном, равно в каком-либо другом платье, они на улице не видели. Я дал одному из них кетсаль и попросил отвезти меня домой. Там ее не было. Я разбудил японцев. После битого часа объяснений на ломаном испанском и выразительной жестикуляции я все же вытянул из них все, что они знали, и получил примерную картину того, что произошло. Около девяти она начала собирать вещи. Затем села в такси, погрузила в него багаж и уехала. Затем вернулась и, увидев, что меня все еще нет дома, снова ушла. Потом опять вернулась, уже во второй раз, примерно в полночь, в красном платье, и все расхаживала по комнате, поджидая меня. Затем вернулся я, произошла ссора, она снова вышла и больше уже не вернулась.

* * *

Я побрился, смыл с руки высохшую кровь, переоделся. Около восьми пытался позавтракать, но еда в горло не лезла. Примерно в девять в дверь позвонили. Это был таксист. Оказывается, он слышал от других водителей, что я разыскиваю какую-то девушку в красном. Да, он вез ее сегодня ночью и может показать куда. Я схватил шляпу, влез в машину, и он отвез меня к дешевой заплеванной гостинице, где мне доводилось бывать во время своих похождений. Да, сказали там, дама, попадающая под мое описание, здесь была. Сперва пришла рано вечером, переоделась и вышла, затем вернулась, уже очень поздно. Нет, она не зарегистрировалась. А сегодня, примерно в 7.30 утра, выехала. Я спросил, как она была одета. Они пожали плечами. Я спросил, взяла ли она такси. Они ответили, что не знают. Я поехал назад, домой. Чем больше я об этом размышлял, тем более очевидным становилось следующее. Причина ее ухода крылась вовсе не в том, что я заявился так поздно. Она задумала побег заранее и, выехав, вернулась, возможно, попрощаться. Затем, обнаружив, что меня все еще нет, снова поехала в гостиницу, переоделась в красное платье и пришла сюда с целью досадить мне, намекнуть, что возвращается к прежней своей жизни. Вернулась она к ней или нет и куда уехала — об этом я имел не больше представления, чем какой-нибудь лунный житель.

* * *

Я прождал весь день и следующий тоже. В полицию идти боялся. На каждую уличную девушку у них заведена специальная карточка со всеми данными и фотографией, и, если она отправилась на Десятую авеню заниматься старым своим ремеслом, она обязана тут же зарегистрироваться. Стоит навести их на след — и ей конец. К тому же неизвестно, под каким она теперь именем. Говоря с таксистами и людьми из гостиницы, я не называл ни ее имени, ни своего. Говорил о ней просто как о девушке в красном платье. Но и это теперь не поможет. Если они не заметили, в чем она вышла из гостиницы, это означает, что красного платья на ней точно не было. Я лежал, и ждал, и проклинал себя за то, что дал ей пять тысяч кетсалей, просто на всякий случай. С такими деньгами она может скрываться от меня целый год. И тут вдруг до меня дошло, что она могла отправиться куда угодно. Вообще уехать из города.

Я заглянул в одну из дежурных аптек, зашел в кабинку телефона-автомата и позвонил в «Пан-Америкэн». Говорил по-английски. Сказал, что я американец, что познакомился на днях в отеле с дамой из Мексики и обещал отдать ей несколько снимков, которые сам сделал во время нашей совместной прогулки по городу. Но ее вот уже два дня как не видно, и я хотел бы узнать, не уехала ли она. Они спросили ее имя. Я сказал, что имени не знаю, но на ней может быть меховое манто. Меня попросили подождать. Затем после непродолжительной паузы ответили, да, портье помнит меховое манто, которое он подавал мексиканской даме, и что, если я могу подождать еще немного, они попробуют выяснить ее имя и адрес. Я снова ждал. Затем они сказали, извините, к сожалению, адреса у них нет, но имя этой дамы миссис ди Нола, и она улетела вчера утренним рейсом в Мехико-Сити.

* * *

Мехико был все тот же — те же козы, burros, pulquerias76, те же базары, но времени тратить на них я не стал. Прямо из аэропорта отправился в «Мажестик», новый отель, открывшийся уже в мое отсутствие, зарегистрировался там как ди Нола и начал ее искать. В полицию не обращался, никаких справок не наводил и вообще избегал ходить пешком по улицам из боязни быть узнанным. Просто нанял таксиста и заставил его методично объезжать город, уверенный, что рано или поздно непременно увижу ее. Мы разъезжали взад-вперед по Гуантемольцину, и уличные девицы начали нас узнавать и принимались издевательски визжать и хохотать, завидев нашу машину, а водитель отмахивался и кричал им «postales» 77, чтобы заткнулись. Покупка почтовых открыток — единственное возможное в данном случае алиби, оправдывающее бесцельное блуждание по городу. Мы проезжали по каждой людной улице несколько раз, и, если попадали в пробку, я только радовался. Глаза мои были прикованы к тротуару. Вечером мы проезжали мимо каждого кафе, около одиннадцати, когда закрывались кинотеатры, проезжали и мимо них — я надеялся увидеть, как она выходит из дверей. Шоферу я своей цели не объяснял. Просто говорил, куда ехать.

День кончился — ни намека на ее присутствие в городе. Я велел водителю подъехать завтра к одиннадцати утра. Завтра было воскресенье. Сев в машину, я попросил отвезти меня в парк Чапультепек, будучи почему-то твердо уверен в том, что непременно увижу ее там. Весь город съезжается в парк по воскресеньям: слушать оркестр, кататься на лошадях, перемигиваться с девушками и просто гулять. Мы разъезжали по парку часа три. Мимо зоопарка, эстрады для оркестра, озера с лодками, начальника конной полиции проехали столько раз, что даже голова закружилась, но ее нигде не было. Днем снова совершили рейд по городу, заезжая в каждое людное место. Корриды не было, сезон еще не настал, но мы объехали стадион, а затем прочесали бульвары, окраины и разные другие места. Он спросил, нужен ли мне после ужина. Я ответил, что нет, но завтра жду его к десяти утра. Похоже, выбранная мною тактика не срабатывала. Надо было подумать, как действовать дальше. Перекусив, я вышел немного пройтись, имея вполне определенную цель. Прошел мимо двух-трех знакомых мне людей — они и бровью не повели. И немудрено: из Мексики уезжал высокий тощий американец с голодными глазами. Теперь же они видели перед собой средних лет итальянца с животом, достающим чуть ли не до колен. Я добрел до «Паласьо де Белла Артес», здание было ярко освещено. Пересек площадь и уже собрался было присесть на каменную скамью, понаблюдать за входящей в театр публикой, но тут увидел афишу: сегодня они давали «Риголетто». Меня вдруг охватило безумное неистовое желание войти и спеть свою партию, чтобы утереть нос всей этой кодле, показать, что я могу. Я торопливо отступил и свернул за угол.

Рядом с кассой, где продавали билеты на корриду, находилось кафе. Я вошел, заказал абрикосовый брэнди и сел. Я твердил себе, что о пении надо забыть, что я приехал сюда искать ее и ничто остальное волновать меня не должно.

В кафе было полно народу, трое или четверо мужчин стояли возле столика в углу. Внезапно между ними промелькнуло что-то красное, и во рту у меня пересохло. Они отошли и вернулись за свой столик, и тут я обнаружил, что смотрю прямо на нее.

Она была с Триеской, тореадором, к ним без конца подходили разные люди пожать ему руку и снова отходили. Она увидела меня и быстро отвернулась. Наконец и он увидел меня. Какое-то время очень пристально всматривался и, видимо, узнал. Что-то сказал ей, и она рассмеялась. Кивнула и продолжала смотреть куда-то в сторону с напряженным от волнения лицом. Затем снова улыбнулась, а он продолжал сверлить меня взором. По тому, как они себя вели, было очевидно, что он никак не связывает меня с Нью-Йорком, вообще не знает, что там произошло. Он видел перед собой всего лишь парня, который однажды увел у него девушку, а затем оказался ничтожеством и слабаком. Но этого было достаточно, чтоб разыграть целое представление перед публикой, которая через минуту уже покатывалась со смеху. Лицо его затвердело и стало жестким и злобным. Я почувствовал, как у меня застучало в висках.

* * *

Вошли mariachi. Он швырнул им пару песо, и они визгливо пропели несколько куплетов. Затем его, что называется, осенило. Он подозвал главного из них, о чем-то пошептался, и они заиграли «Cielito Lindo». Но не пели, вместо этого встал и запел он сам. Он пел, глядя мне прямо в глаза, фальшивым голосом, сопровождая пение нелепыми жестами. Публика чуть со смеху не лопнула. Если бы Хуана сохраняла невозмутимость, я бы не тронулся с места, съел бы и это. Но она тоже смеялась. Не знаю почему. Может, просто нервы разгулялись. Может, думала, что именно такой реакции ждут от нее окружающие. Может, все еще злилась за то, что произошло в Гватемале. А может, и вправду, ей казалось смешным, что я бегаю за ней, точно щенок, а она в это время крутит любовь с другими мужчинами. Не знаю, да и надо сказать, в тот момент над этим не задумывался. Просто увидел ее хохочущей, холодное бешенство затопило мозг, и я понял, что сам дьявол не в силах остановить меня сейчас.

Он допел куплет до конца и был вознагражден новым взрывом смеха и аплодисментами. Затем настал черед припева, и он набрал воздуха в грудь, но тут я громко расхохотался. И встал. Это его удивило, он замер, не зная, что делать дальше, а я пропел:


Ay, Ay, Ay, Ay!

Canta yno llores

Porque cantando se alegran

Cielito Undo

Los corazones!78


Казалось, горло было отлито из чистого золота — таким сильным и прекрасным выходил звук, и, закончив, я почувствовал, что задыхаюсь от волнения. Он стоял на прежнем месте с довольно глупым видом, и тут грянул гром аплодисментов. Предводитель mariachi затараторил что-то, обращаясь ко мне, затем они заиграли песню сначала. И я пропел все снова, опьяненный звуком собственного голоса, опьяненный выражением ее лица. Второй куплет пропел уже прямо для нее, мягко и медленно. Но в конце снова взял высокую ноту, закрыл глаза и тянул ее, пока не задребезжали стекла, а потом резко оборвал звук.

* * *

Открыв глаза, я обнаружил, что смотрит она вовсе не на меня. Она смотрела куда-то за бар за моей спиной. Толпа приветственно шумела, в кафе заходили с улицы все новые и новые люди, и я расслышал обрывок фразы: «El Panamier Trovador»79. Но в будке на выходе торчал офицер и кричал что-то в телефонную трубку. Когда он туда зашел, я не заметил. Люди окружили меня, кричали, теребили, просили спеть еще. Следующее, что я увидел: она бежит к двери. Триеска за ней. Но я его опередил. Пробился сквозь толпу и вылетел на улицу, заметив впереди красное платье. Бросился догонять. И тут меня схватили фараоны. Я пытался вырваться. Неподалеку послышались хлопки выстрелов, и люди с криками рванулись туда. Затем кто-то торопливо произнес над самым моим ухом фразу по-испански, я различил только одно слово — «гринго»80. Они тут же отпустили меня, и я побежал. Там, впереди, было особенно много фараонов и еще столпились люди. Столпились вокруг чего-то красного на тротуаре. Я протолкнулся сквозь толпу и увидел: она лежит, а рядом с дрожащей улыбкой на лице стоит коротышка в униформе с тремя звездами на погонах. Казалось, прошла вечность, прежде чем я узнал politico из Акапулько. И только тут понял — вот чей это был приказ отпустить gringo. Меня пристрелить он не мог, слишком уж важной я был персоной. Зато смог пристрелить ее — за попытку к бегству или сопротивление властям при аресте, что-то в этом роде, не важно.

Он специально стоял там и ждал, когда я подойду, увижу ее и он возьмет реванш.

Я рванулся к нему, но он отступил, и внезапно я весь ослабел, раскис и опустился на тротуар рядом с ней, а вокруг все завертелось в жуткой круговерти — люди, фараоны, огни, «скорая помощь»… Да, он ее убил, а я… что сделал с ней я?..

* * *

И вот снова я оказался в ризничной маленькой церкви невдалеке от Акапулько и даже заметил на полу пятна гари, там, где мы разводили огонь. Индейцы входили босыми, головы женщин покрывали rebozo, мужчины были в безупречно чистых белых костюмах. Ее отец и мать сидели в первом ряду, там же находились сестры и братья; я даже не знал, что они у нее есть. Гроб был белый, алтарь завален цветами, которые прислал я. Цветами из Ксагимилко, где она так любила гулять. На хорах мальчики и девочки, тоже все в белом. Вошел священник и начал облачаться в ризу. Я подошел и заплатил ему. Он придержал меня за рукав:

— Вы петь, сеньор Шарп? Может быть, Agnus Dei?

— Нет.

Он пожал плечами и отвернулся. Тут на меня навалился удушающий приступ вины, наверное, в сотый раз за последние два дня.

— Никогда… Никогда больше.

— О-о…

Он еле слышно выдохнул это «о-о» и стоял неподвижно некоторое время, глядя на меня, затем поднял руку, благословил и произнес что-то по-латыни. И я понял, что только что исповедался и получил отпущение грехов, и ощущение тупого серого покоя охватило меня. Я отошел, присел на скамью рядом с ее семьей, и тут началась музыка…

Они понесли ее к могиле на склоне холма. Они уже опускали ее, когда из ямы выскочила игуана и пронеслась куда-то вверх по камням.

Майкл Ридпат

На острие

Моему отцу Эндрю посвящается

От автора

Ни один из персонажей этой книги не имеет отношения к реальным личностям, и любое сходство с какими-либо людьми является случайностью. Все упомянутые в книге компании вымышленные. Фонд «Тетон» не списан ни с какого-либо хеджевого фонда в штате Вайоминг, ни с какого-то иного.

Пролог

Алекс Кальдер наблюдал, как его «торнадо» самостоятельно мчался на скорости пятьсот миль в час и высоте двести пятьдесят футов над сельскими районами графства Хартфордшир. Левая рука Алекса покоилась на рукоятке управления газом, а правая лежала на колене. Аэроплан, получив сигнал от РЛС,81 предупреждающий об опасности столкновения с наземными препятствиями, слегка скорректировал направление и высоту полета. Пространство проносилось внизу золотым, зеленым и коричневым мельканием фермерских земель, а тень «торнадо» бежала, как казалось Алексу, всего в нескольких метрах от него, словно верный, но призрачный ведомый.

В поле зрения пилота возникла труба, возвышающаяся над цементным заводом примерно метров на шестьдесят. На фоне зеленого ландшафта она чем-то смахивала на белую язву.

– Точка поворота В, – объявил из задней кабины штурман Джако, коренастый выходец из Ливерпуля. «Торнадо» заложил левый вираж, следуя инструкциям программы, тщательно составленной Джако на базе ВВС в Мархэме, в комнате предполетного инструктажа пилотов 13-й эскадрильи. – Экран предупреждения о цели чист, – добавил штурман.

Программа включала пять рекогносцировочных целей, и, кроме этого, Кальдера и Джако ожидала где-то в пути встреча с двойкой истребителей. Если истребители решат воспользоваться для обнаружения цели своими радарами, то прибор предупреждения сообщит им, что их ищут. Если же этого не случится, то им придется полагаться лишь на себя.

Теперь на них надвигались охраняемые валом сланцево-серых облаков коричневатые холмы Уэльса.

– Держись, Джако, – сказал Кальдер, когда «торнадо» резко взмыл над первой грядой. Несмотря на то, что Джако служил штурманом уже пять лет, он все еще страдал от воздушной болезни. Особенно сильно его желудок давал о себе знать, когда самолет шел под управлением РЛС.

Чтобы избежать столкновения, аэроплан метался вверх и вниз, вправо и влево, следуя контурам холмов и долин, – бортовой компьютер выдавал команды, которые мгновенно реализовывались в системе управления. Даже пролетав на «торнадо» год, Кальдер с трудом удерживался, чтобы протянуть машине руку помощи.

Когда они находились над вершиной поросшего лесом холма, их взгляду открылась первая цель – плотина в дальнем конце узкого озера. Кальдер, перейдя на ручное управление, провел машину примерно в ста метрах от цели, чтобы сделать максимально подробную фотографию для специалиста по дешифровке на базе. Инфракрасная видеосистема «торнадо» работала безупречно, а когда они пролетали над плотиной, Джако дал исчерпывающее устное описание сооружения. На обратном пути в Норфолк штурман отредактирует видеозапись и сразу после приземления представит ее интерпретатору снимков вместе с голосовым сопровождением.

Плотина остались позади, и теперь их ждала другая цель в глубине гор Уэльса. Кальдер обожал такого рода полеты. Горный рельеф иногда требует резкого маневра даже на высоте сто метров. Пилот сосредоточил все внимание на холмах за стеклом кокпита, вглядываясь в дисплей и лишь изредка бросая взгляд на подвижную карту.

– Вижу! Бери шестьдесят влево!

Кальдер мгновенно выдвинул рукоятку газа вперед до упора и бросил машину в крутой левый вираж. Противоперегрузочный скафандр плотно обхватил его ноги и живот, чтобы скомпенсировать вызванное ускорением увеличение силы тяжести. Теперь он вел машину низко, над самыми вершинами холмов.

– Враг в направлении четырех часов. Снижается. Расстояние примерно пять миль.

Кальдер бросил взгляд на экран обнаружения цели и увидел след радара истребителя. Это мог быть F-3 с базы ВВС в Конингсби, пытающийся подойти поближе, чтобы пустить в ход ракеты теплового наведения воздух-воздух. F-3 был модификацией «торнадо», но его скорость значительно превосходила скорость GR.IА, на котором летели Кальдер и Джако. В открытом небе у них не было бы никаких шансов на спасение, но в горном районе они могли попытаться стряхнуть истребитель со своего следа до того, как тот выйдет на убойную дистанцию. Несмотря на все чудеса современной электроники, ученые еще не смогли придумать прибор, способный видеть сквозь скалы.

– Слева, перпендикулярно нашему курсу, находится долина, мы можем от них туда уйти! – крикнул Джако.

Кальдер сделал резкий разворот влево и, пролетая над вершинами в долину, даже поставил машину вверх брюхом. При этом он пытался держать самолет максимально низко, чтобы истребитель не мог установить с ними визуальный контакт. Над головой Кальдера с бешеной скоростью проносились кусты цветущего вереска. Продолжая лететь вверх брюхом, он надавил на рычаг управления, чтобы направить нос самолета вниз, в долину, затем вернул машину в нормальное положение. Когда мир встал на свое место, он увидел перед собой узкую зеленую полосу пастбища с пятнышками овец на нем и извилистую, бегущую между холмами речку. К крошечному поселению из домов со сланцевыми крышами вела дорога. В центре деревни стояла часовня. А перед деревней, словно остановившись в воздухе, висел одномоторный самолет. Судя по верхнему расположению крыла, это была «сессна».

«Сессна», естественно не остановилась – Кальдеру просто так казалось. Но это означало, что обе машины идут точно на встречных курсах и должны столкнуться.

– Какого дьявола он здесь делает?! – проорал Кальдер.

В любом случае полет гражданского самолета на такой высоте – чистое безумие. Чтобы охарактеризовать появление «сессны» в центре территории, где обычно развлекаются «торнадо», просто не хватало слов. Летчик скоростной реактивной машины способен заметить встречный летательный аппарат на расстоянии десяти секунд полета. За это время он должен определить потенциальную опасность и избрать нужный маневр, чтобы избежать столкновения. За те же десять секунд самолет должен успеть отреагировать на команду пилота. За десять секунд «торнадо» пролетает почти три километра, а сейчас расстояние между двумя машинами было уже менее полутора.

Кальдер сбросил газ и резко взял ручку на себя. Ему казалось, что «сессна» вдруг выросла в размерах. Нос «торнадо» поднялся, но времени было слишком мало. Когда «сессна» ударила им в борт, чуть слева от кокпита, Кальдер непроизвольно отклонился. Послышался взрыв, и «торнадо» содрогнулся всем корпусом.

– Мы горим! – крикнул Джако.

Кальдер бросил взгляд влево и увидел, что из крыла вырван большой кусок, а левый двигатель объят пламенем. В кабине «торнадо» сверкали красные предупредительные огни, и, извещая об опасности, ревела сирена. Но экипаж и без этого все понимал. Рычаги управления в руках Кальдера казались безжизненными, а начавший набирать высоту самолет вновь выровнялся, прежде чем перейти в пике. Пожар за стеклом кабины запылал сильнее.

Времени оставалось лишь на то, чтобы принять единственно верное решение. Кальдера специально этому учили, и он ни минуты не колебался.

– Приготовиться к катапультированию! – скомандовал он и взялся за выкрашенную в желтый и черный цвета рукоятку. Нос самолета уже начинал смотреть на землю. – Три, два, один… Выход! Выход!

Но прежде чем рвануть рукоятку, Кальдер поднял голову. Перед ним, опасно вырастая в размерах, находилась деревня. Его взгляд остановился на игровой площадке перед школой, пестреющей маленькими фигурками. Самолет устремлялся прямо туда. Он услышал, как с хлопком отскочил колпак кокпита, – это за его спиной катапультировался Джако. Кабина была открыта, и рев воздушного потока заглушал теперь все остальные звуки. В первый момент «торнадо» не послушался его команды, но когда он изо всех сил потянул ручку на себя, едва не вырвав из пола, нос машины каким-то чудом приподнялся. Теперь, вместо того чтобы рухнуть на школьный двор, ему предстояло врезаться в склон холма – возможно, в полутора-двух километрах от последнего дома. Для того чтобы пролететь полтора километра, требовалось около шести секунд.

Выждав две из этих шести и окончательно убедившись, что самолет не рухнет на дома, Кальдер потянул желто-черную рукоятку.

Стропы вокруг его тела натянулись, но больше ничего не произошло. В следующие полсекунды, показавшиеся ему половиной жизни, Кальдер уже решил, что опоздал, как вдруг ракеты под креслом заработали, ограничители прижали его руки к телу, и пилот взлетел вверх, оказавшись в оставленном самолетом воздушном потоке – стене воздуха, двигающейся со скоростью девятьсот километров в час. Кувыркаясь, он услышал сильный взрыв – это «торнадо» врезался в гору, – затем раскрылся вытяжной парашют и кувырки прекратились.

Через несколько мгновений, уже спускаясь на основном парашюте, он ощутил резкую боль в спине. В паре сотен метров от него полыхал «торнадо». Кальдер видел, как языки пламени лижут эмблему его эскадрильи – голову рыси, нарисованную на гигантском хвостовом оперении. Кальдер повернулся, чтобы взглянуть на школу. Та была целехонька, а в поле, с другой стороны поселения, полыхал еще один костер. Это горела «сессна». У ее бедняги пилота не было катапультируемого кресла, подумал Кальдер.

Нет, с его спиной что-то определенно не так.

Земля встретила его – он оказался на скалистом крутом склоне. После нескольких спокойных секунд спуск, к удивлению Кальдера, вдруг резко ускорился, и перед приземлением парашютист едва успел составить ноги вместе. Затем он врезался в большую скалу и погрузился в небытие.

Часть первая

1

Любители конькобежного спорта кружили по небольшому катку в центре Бродгейт-серкл. Они скользили, ковыляли, вращались, спотыкались и падали, при этом неукоснительно выдерживая движение против часовой стрелки. Какой-то нескладный молодой человек, не успевший сменить свой темный, в тонкую полоску, костюм, сражался со льдом, каждый раз удерживаясь на ногах не более пяти секунд. Вначале он вцепился в поручень, а затем, демонстрируя полное невежество, попытался двинуться по часовой стрелке, то есть против течения. Поток конькобежцев расступался перед ним, а затем снова смыкался. Наконец горе-фигурист упал, недоуменно моргая на свет ярких фонарей, но очень быстро поняв свою ошибку, поднялся и влился в поток.

Кальдер улыбался, потягивая шампанское. Он прекрасно себя чувствовал в дружеской, слегка пропитанной алкоголем атмосфере бара «Корни и Барроу», расположенного полукругом над самым катком. Он прекрасно понимал, что сейчас чувствует молодой человек в костюме, поскольку первые два месяца этого года сам плыл против течения, скупая итальянские государственные облигации, в то время как остальные их продавали. Затем он сдался, кардинально изменил направление и сделал два миллиона евро за одну торговую сессию, завершившуюся несколько часов назад. Два миллиона не так уж и много, поскольку за прошлый год его команда принесла своему работодателю сорок миллионов. Но и два для начала совсем неплохо. На бутылку шампанского они, во всяком случае, заработали.

– Посмотри, как это здорово. Может, и нам стоит попробовать прокатиться чуть позже?

Кальдер взглянул на своего нового младшего трейдера и сказал:

– Только не этим вечером, Джен. Как-нибудь в другой раз.

Он содрогнулся всем телом, когда молодой человек в деловом костюме в очередной раз шлепнулся. Лед казался Кальдеру ужасно твердым, и он представил, будто сам приложился об него своей поврежденной спиной. Поспешно покидая «торнадо» восемь лет назад, он получил компрессионный перелом позвоночника – повреждение довольно типичное при катапультировании пилотов. С течением времени последствия травмы стали такими ничтожными, что даже не мешали ему управлять самолетом, однако позвоночник был ослаблен, и риск повторного катапультирования следовало исключить. Конечно, он мог бы пересесть за штурвал менее скоростного летательного аппарата, но это было бы не для него, и Кальдер подал рапорт с просьбой о досрочном увольнении из Королевских ВВС.

Ощущая душевный трепет, он двинулся по следам некоторых своих сокурсников по Кембриджу и в конце концов оказался в Сити. Как показало время, это было правильное решение. У него оказался врожденный талант к операциям с ценными бумагами (так же как и к полетам), и довольно скоро он научился чувствовать рынок и все связанные с ним риски. Это приносило кучу денег и ему, и его работодателю.

По крайней мере, они с Джако были все еще живы, в отличие от пилота «сессны» – тридцатитрехлетнего предпринимателя из Суонси. Парень налетал двести часов, что было достаточно, чтобы начать задирать нос, но явно не хватало для обеспечения безопасности. Он низко кружил над фермой дядюшки, не позаботившись при этом предупредить о своих действиях местную диспетчерскую службу. Возможно, он не сделал этого потому, что ожидал неминуемого запрета на полет.

– Опасаешься, что я дам тебе сто очков вперед? – с улыбкой спросила Джен, словно бросая ему вызов.

– А ты и вправду умеешь кататься?

– Спрашиваешь! Когда я была еще маленькой, мы зимой после школы отправлялись на пожарный пруд за нашим домом и играли в хоккей. Я тогда запросто утирала носы мальчишкам.

– Боюсь, что со мной такой номер не пройдет.

Кальдер всего лишь пару раз становился на коньки, но он всегда верил в свои способности и не сомневался, что выиграет у нее.

– Ты так говоришь только потому, что я девушка?

– Хм-м…

Он почувствовал, что краснеет. Именно это он и имел в виду, хотя и не хотел признаваться.

– Не беспокойся, – усмехнулась Джен. – На сей раз я избавляю тебя от позора.

Дженнифер Тан была американкой китайского происхождения. Впрочем, о ее восточных корнях свидетельствовала лишь внешность, а не манера говорить. Проведя детство и юность в богатом предместье Нью-Йорка и получив ученую степень в одном из престижнейших университетов Бостона, она стала полноправным членом элиты Восточного побережья США.

– Знаешь, в чем беда этой страны? – произнесла Джен, отпив шампанского. – Здесь не бывает нормальной зимы. Вам, ребята, явно не хватает ясного морозного неба и настоящего снега вместо вашей отвратительной серой слякоти. Это так давит на психику, – закончила она, содрогнувшись всем телом.

– Ты к этому привыкнешь, – пообещал Кальдер.

– Пока это вгоняет меня во все более глубокую депрессию.

– Перестань. Лондон не так уж и плох.

– Конечно, нет, – улыбнулась Джен. – Мне, например, очень нравится моя работа. Впервые за долгое время мне по утрам не терпится прийти на службу.

– Я знал, что это будет для тебя несложно. Но мне кажется, что ты все же относишься к своему делу слишком легкомысленно. Погоди, скоро мы заставим тебя делать для нас настоящие деньги.

Джен посмотрела на Кальдера так, словно старалась определить, насколько правдивы его слова, но лицо босса ей ничего не сказало. Кальдер знал, что Джен умна и прекрасно схватывает скрытые пружины торговых сделок. Кальдер руководил группой операций с ценными бумагами в Лондонском отделении крупного американского инвестиционного банка «Блумфилд-Вайс». Его команда состояла из четырех человек, и он имел карт-бланш при операциях с ценными бумагами, действуя за счет банка. Кальдер слыл одним из самых успешных трейдеров и считался восходящей звездой, у него была репутация человека, готового идти на серьезный риск ради большой прибыли. Джен также обладала прекрасным потенциалом, но ей для больших успехов пока не хватало самого главного – уверенности в себе, поэтому Кальдер постоянно мягко и ненавязчиво ободрял ее. Она пришла в его группу в тот момент, когда ее вера в себя оказалась сильно подорванной. Кальдер был готов потратить несколько месяцев на то, чтобы определить, насколько велик урон и не является ли он невосполнимым. Если девушка не войдет в форму к лету, с ней придется расстаться. В течение года на рынке облигаций открывалось не так уж и много возможностей для крупной прибыли, и чтобы их не упустить, Кальдер нуждался в решительных трейдерах.

– О Боже! – простонала Джен. – Взгляни!

Кальдер оглянулся. За стоящим в нескольких футах от них столиком располагалась еще одна группа сотрудников «Блумфилд-Вайс». Коллеги тоже пили шампанское, которое разливал человек с копной черных кудрявых волос, бледным детским личиком и в изящных очках в тонкой оправе. Хотя во всей компании этот человек выглядел самым юным, боссом был именно он. Звали его Джастин Карр-Джонс.

– Не обращай внимания, – сказал Кальдер.

– Не могу, – ответила она. – Давай поищем другой столик.

– Свободных столов не осталась. Кроме того, ты не можешь позволить, чтобы Карр-Джонс тебя запугал.

Джен передвинула свой стул так, чтобы оказаться спиной к компании.

– Я просто не хочу быть с ним рядом, – объяснила она.

– Да, он дерьмо, – подавив раздражение, произнес Кальдер. – Но в банке «Блумфилд-Вайс» работает множество моральных уродов, и тебе надо учиться как-то уживаться с ними.

– Похоже на то, – протянула Джен и, отпив шампанского, спросила: – Тебя это не тревожит?

– Что именно?

– Что в фирме полно всякого дерьма?

– Нет, не очень, – немного поколебавшись, ответил Кальдер. Как-никак он был ее боссом, однако прекрасно понимал, что тон выдавал его подлинные чувства и Джен не могла этого не услышать.

– Думаю, что мне следовало этого ожидать, когда я поступала на работу, – заметила Джен. – Фирма «Блумфилд-Вайс» имеет репутацию брутального монстра.

– Не знаю, – отозвался Кальдер. – Фирма, конечно, славится своей агрессивной политикой, но там трудятся достойные люди, готовые на все ради своих коллег. – Джен одарила босса скептическим взглядом, но тот все же продолжил: – Или по крайней мере эти люди были таковыми. Впрочем, возможно, ты и права, – вздохнул он. – Все меняется. Иногда мне кажется, что подонков уже значительно больше.

– Подонков вроде Карр-Джонса?

– Да, таких, как он.

– Но разве это не повод спросить себя: «Что я здесь делаю?»

– Но такое положение далеко не везде, – покачал головой Кальдер, ощущая, что его план подбодрить Джен и дать стимул к работе терпит полный крах. – «Блумфилд-Вайс» по-прежнему остается лучшей фирмой на рынке облигаций. И лучшего места для обучения ремеслу трейдера тебе не найти.

Джен улыбнулась, но Кальдер понял, что убедить ее до конца ему не удалось.

Мэтт и Нильс, ребята из команды Кальдера, закончив дискуссию о перспективах «Манчестер юнайтед» в стартующем этим вечером очередном туре Лиги чемпионов, поставили бокалы на стол и удалились. Кальдер проверил бутылку: та оказалась пустой. Ему не хотелось менять теплый бар на холодную пустую квартиру, ставшую особенно холодной после того, как ее покинула Ники.

– Может, я закажу еще одну? – спросил он, подняв глаза на Джен.

Она кивнула, и сделала это, как показалось Кальдеру, с подлинным энтузиазмом. Хотя не исключено, что ей просто хотелось ублажить босса. Они открыли вторую бутылку и продолжили приятное времяпрепровождение.

Разливая остатки вина по бокалам, Кальдер вдруг почувствовал, что к столу кто-то подошел.

Он поднял глаза и увидел, что это был Карр-Джонс. Тот пил редко, но когда напивался, хмель очень быстро ударял ему в голову. Этот человек, обычно являясь примером сдержанности и самодисциплины, терял контроль над собой после пары бокалов.

– У тебя, похоже, был хороший денек, Зеро?

– Да. Неплохой, – ответил Кальдер, откликнувшись на прозвище, полученное им пару лет назад после особенно удачной операции по облигациям с зеро-купоном. Он скорее почувствовал, чем увидел, как напряглась Джен. – А как ты? Редко доводится видеть, как вы что-то празднуете.

– Перумаль, вон тот парень за столом, только что закрыл сделку. – Карр-Джонс кивнул в сторону лучившегося счастьем миниатюрного индийца с темной, почти как у негра, кожей. – Сделка размером со слона. Здоровенного слона, со здоровенными ушами и здоровенным слоновьим хером, которым можно трахнуть… которым можно трахнуть… Не знаю, кого можно было бы им трахнуть.

– Неужели он такой большой? – поинтересовался Кальдер.

Карр-Джонс возглавлял группу деривативов – весьма сложных финансовых активов, стоимость которых определяется формулой, выведенной на основе движения различных рынков ценных бумаг. Группа Карр-Джонса получала громадные прибыли, продавая деривативы клиентам, которые в них мало что смыслили. Даже со скидкой на пьяное преувеличение последняя сделка, видимо, принесла инвестиционному банку «Блумфилд-Вайс» серьезные деньги – по меньшей мере десять миллионов.

Карр-Джонс осклабился и слегка качнулся, на его обычно бледных щеках пылали красные пятна.

– Тебе не следовало уходить от нас, Джен, – сказал он.

– Безмерно рада, что так поступила. – Она обожгла его взглядом. – Вне зависимости от того, насколько велик твой слон.

– Точно. Теперь, наверное, ты чувствуешь себя лучше. Операции с облигациями больше отвечают твоим талантам.

– Что ты имеешь в виду?! – выпалила Джен.

– Ничего особенного, – ответил Карр-Джонс с издевательски невинным выражением лица. – Я просто выразил свое мнение. Вот и все. Но взглянем правде в глаза: цифирь в твоем новом деле все же не так сложна.

– У меня нет проблем с цифрами! – возмутилась Джен.

– Да-да. Конечно, нет.

– Оставь свой снисходительный тон. У меня степень магистра по статистике, и получила я ее в Массачусетском технологическом институте. Тебе это прекрасно известно.

Кальдер, понимая, что спорить с пьяным нет смысла, поднял руку, чтобы успокоить Джен, и сказал примирительно:

– Оставь ее в покое, Джастин. Она делает для меня отличную работу, и из нее получится первоклассный трейдер.

– Рад это слышать. – Карр-Джонс хотел глотнуть из своего бокала, но тот оказался пустым. Изучив стоящую на столе между Кальдером и Джен бутылку, он продолжил: – А вы, похоже, прекрасно проводите время.

– Да, – ответил Кальдер, чувствуя, как иссякает его терпение.

– Значит, ты спишь с ним? – спросил Карр-Джонс, обращаясь к Джен.

– Что? – недоуменно переспросила Джен.

– Я спросил, спишь ли ты с ним. Ведь это так. Я не ошибся? Выходит, мои слова о том, что новая работа больше отвечает твоим талантам, соответствует действительности. – Он ухмыльнулся так, словно это открытие доставило ему громадное удовольствие.

Джен залилась краской:

– С чего ты взял?

– Люди говорят. Да об этом все знают.

– Знают о чем?

– О тебе и Зеро. Эй, послушайте, мне это до фонаря. Лишь бы вам было хорошо.

Джен открыла рот, вознамерившись что-то сказать, но, передумав, резко отодвинулась вместе со стулом от стола, схватила пальто и сумку и вскочила. Ее длинные черные волосы рассыпались, скрыв появившееся на лице страдальческое выражение.

– Джен! – крикнул Кальдер, пытаясь остановить ее. Но к тому времени, когда он выбрался из-за стола, Джен уже выбежала из бара.

– Что, дьявол тебя побери, ты это сказал? – рявкнул он, обращаясь к Карр-Джонсу.

– Эта девица чересчур чувствительна, – пожал плечами тот. – Всегда была такой.

Кальдер схватил Карр-Джонса за лацканы пиджака и притянул к себе. Тот попытался сопротивляться, но Кальдер, будучи значительно выше и сильнее, почти оторвал его от пола. Глаза Карр-Джонса за линзами очков округлились от страха.

– Я понимаю, что ты сейчас туго соображаешь, – прошипел Кальдер сквозь стиснутые зубы, – однако завтра утром ты должен перед ней извиниться.

– Но…

Кальдер подтянул обидчика еще ближе к себе и произнес:

– Ты меня понял. О'кей?

Карр-Джонс утвердительно кивнул в ответ.

– А теперь проваливай отсюда! – Кальдер оттолкнул его.

Как раз в этот момент рядом с ними возник управляющий баром.

– Джентльмены уходят, – сказал Кальдер, бросив многозначительный взгляд на верных оруженосцев Карр-Джонса из группы деривативов.

Когда трейдеры удалились, Кальдер извлек кредитную карту и, рассчитавшись за пять бутылок шампанского, мысленно вернулся к вопросу, который задала ему Джен.

Что он делает в этом бизнесе?


Когда такси довезло Джен до ее квартиры в Челси, она немного успокоилась. Начинался дождь. Такси остановилось у тротуара, рядом с огромной лужей. Джен выпрыгнула из машины, ухитрившись оставить туфли сухими, но через миг автобус окатил водой ее брюки. Доехав на старом лифте до шестого этажа, она обменялась хмурым взглядом с живущей напротив пожилой леди, которую, судя по ее почте, звали миссис Пинни. В течение месяца Джен пыталась вести себя как добрая соседка, но отказалась от этой затеи после того, как дама в ответ на слова: «Добрый день, миссис Пинни. Как вы поживаете?» – ретировалась в свою квартиру, что-то буркнув о манерах. «Интересно, что ей во мне не нравится? – размышляла тогда Джен. – Может быть, то, что я китаянка? Или американка? Или просто то, что я пытаюсь вести себя дружелюбно?» В общем, она стала недолюбливать миссис Пинни. А зимой, когда она все чаще возвращалась домой усталой и раздраженной, это чувство начало перерастать в ненависть.

Джен вошла в свою крошечную квартирку. Дождь усилился, и капли воды плясали в пятне желтого света за стеклом на узком балконе гостиной. Когда она задергивала шторы, зазвонил ее мобильный. Это было SMS-сообщение от матери. Та сообщала, что Вивьен стала регулярно появляться ровно в три часа пополудни по нью-йоркскому времени на одном из деловых телевизионных каналов, чтобы выдать три очередных главных совета по биржевой игре. Джен бросила взгляд на часы. Восемь тридцать три. Схватив на кухне упаковку чипсов «Принглз», она врубила телевизор.

На экране была ее телегеничная старшая сестра Вивьен, работавшая аналитиком в крупной нью-йоркской брокерской фирме и ставшая в последние месяцы телевизионным экспертом. Один раз в неделю она выступала с прогнозом курсов ряда ценных бумаг по своему выбору. Слушая, как сестра расхваливает инвестиционную привлекательность какого-то производителя пластикового сантехнического оборудования, Джен довольно кисло подумала, что в манере поведения и в речи Вивьен присутствует некая привлекательность. Казалось, что она понимает, о чем говорит, ей хочется верить. Но Вивьен никогда не отличалась умом и в этом отношении не могла сравниться с Джен. Этот факт – совершенно очевидный для Джен – почему-то оставался незамеченным для родителей. Вивьен следовало бы предсказывать погоду – в этом случае время от времени оправдывалась бы хотя бы часть ее прогнозов.

В ее памяти снова всплыли слова Джастина Карр-Джонса. Как он мог подумать, что она спит с Алексом Кальдером? Да, Алекс ей нравится, и ее жизнь стала намного лучше после того, как она начала с ним работать. Он внимателен, справедлив и прислушивается к ее словам. Как и Карр-Джонс, ее новый босс просто создан для своей работы, но в отличие от Карр-Джонса Кальдер готов объяснить, как у него это получается. Джен была вынуждена признать, что Алекс, с его серо-голубыми глазами и едва заметными V-образными складками на лбу, выглядит довольно мило. Она не могла не заметить наполненного мощной взрывной силой сухого, гибкого тела Кальдера, так отличающего от хлипких торсов ведущих сидячий образ жизни слизняков-трейдеров. Но Джен гордилась своим профессионализмом и ни за что бы не отправилась в постель с боссом.

Надо сказать, что оскорбили ее не слова Карр-Джонса, а то, что за этими словами стояло. Этот тип хотел сказать, что она никогда не достигнет в работе его уровня или уровня других коллег-мужчин, а всем своим успехам в карьере… обязана лишь внешности. Главным достоинством Джен как сотрудницы «Блумфилд-Вайс» была, как полагал Карр-Джонс, ее готовность оказывать сексуальные услуги. Она вспомнила, как примерно год назад, вскоре после ее поступления на службу, Карр-Джонс попросил ее принять участие в его вечерней встрече с весьма важными клиентами. Когда она встретилась с боссом в вестибюле, на ней был брючный костюм от Армани, обошедшийся ей в две тысячи долларов. Едва взглянув на нее, Карр-Джонс велел ей отправиться домой и надеть самую короткую из ее юбок. Переодевшись, Джен должна была присоединиться в ресторане к нему и его клиентам. Она поступила так, как он просил, и позже пожалела об этом.

Карр-Джонс, похоже, относился так ко всем женщинам. Другой женщиной в его группе была весьма крупная блондинка – англичанка по имени Тесса, которую вполне устраивало такое к ней отношение. Более того, она научилась извлекать из него пользу. Но Джен просто не могла вести себя подобным образом. Дело усугублялось тем, что Карр-Джонс лишь недавно вернулся из двухгодичной командировки в Японию, где на него сильное впечатление произвели развлекавшие его клиентов гейши. Джен иногда казалось, что в бизнесе ей уготована роль кроткой домашней гейши. Она надеялась, что, перейдя в группу Кальдера, избавилась от Карр-Джонса, но тот постоянно находился поблизости и его высокомерные насмешки по-прежнему вызывали у нее негодование и стыд.

Вивьен, похоже, просто потешалась над ней с расстояния в три тысячи миль. Джен нажала кнопку на пульте дистанционного управления и переключилась на CD. Рэп. Когда-то она терпеть не могла такую музыку, но через несколько месяцев после прибытия в Лондон купила альбом Эминем. Затем еще один. И почти сразу – третий. Джен любила включать звук на полную мощность, и исполненные злобы слова действовали на нее словно очищающий душ.

Ей очень не нравилась та женщина, в которую она постепенно превращалась: мрачная, озлобленная, вечно в плохом настроении. Кроме подруги, с которой она познакомилась еще в колледже и карьера которой складывалась столь же скверно, друзей в Лондоне у Джен не было. Погода здесь была отвратительной, ночи длинными, на рынке бумаг никогда не соблюдались условия, которые вроде бы все клялись соблюсти. Ей очень хотелось прикончить миссис Пинни и дикторшу, которая каждое утро будила ее своим идиотски радостным предсказанием очередного промозглого и унылого дня, получая от этого, судя по тону, несказанное удовольствие. Джен уже не верила тому, что она сказала Кальдеру. Ничего на самом деле не изменилось после того, как она начала на него работать. Кого она пыталась обмануть? Видимо, только себя.

Ведь Джен не всегда была такой. Поступая в Нью-Йорке на работу в «Блумфилд-Вайс» сразу по окончании Массачусетского технологического института, она была восторженной оптимисткой, готовой вкалывать изо всех сил и обязательно преуспеть и полной решимости получать от своей работы подлинное удовольствие. Ей нравилось расчленять самые сложные транзакции на отдельные компоненты, а затем снова соединять их. Поскольку ей это всегда прекрасно удавалось, она получила завидный пост в Лондоне под началом одного из самых успешных сотрудников «Блумфилд-Вайс» – Джастина Карр-Джонса.

Ей не следовало реагировать на его выходку. Он был пьян и не понимал, что несет. Ведь теперь он даже не был ее боссом. Девушка знала, что родители сказали бы ей: «Наплюй на него, Джен». Если она продолжит трудиться не жалея сил, все в конце концов будет в полном порядке. Так, как произошло с папой: он прибыл в Америку из Китайской Народной Республики в 70-х годах аспирантом, изучавшим физику элементарных частиц, и стал одним из всемирно известных специалистов по технологии микроволновых фильтров. Ведь даже доход ее сестры, всегда получавшей на экзаменах посредственные оценки, сейчас, когда она работает на Уолл-стрит, составляет несколько сотен тысяч долларов в год. Только не надо ныть и жаловаться. Надо собраться и показать всем, кто здесь лучший.

Однако Джен была не только китаянкой, но и американкой. В Колледже свободных искусств, расположенном в поросших лесом холмах западного Массачусетса, ей внушали, что женщины имеют равные права с мужчинами и что к ним должны относиться точно так же, как к мужчинам. Более того, говорили ей, женщины просто обязаны требовать соблюдения своих прав. Жалоба – это не проявление слабости, а демонстрация силы. Если сильные женщины не будут стоять за себя, то мужчины, подобные Джастину Карр-Джонсу, станут пользоваться их слабостью.

«Я, черт побери, буду сильной и не позволю ему выйти сухим из воды», – думала Джен.

Но ей, видимо, следовало бы прислушаться к родителям. В этом случае она смогла бы прожить достаточно долго, чтобы увидеть их снова.

2

Кальдер сидел перед своими экранами, анализируя информацию, которая поступала из множества разнообразных источников. Четыре больших жидкокристаллических монитора, в свою очередь разбитых на несколько окон, показывали брокерский куртаж (зеленым по черному), таблицы Excel (красные и синие на зеленом фоне), новости от Блумберг (оранжевым по черному) и Рейтер (черным по белому), а кроме того, первичные записи сделок, корзину входящих сообщений, веб-браузер и фьючерсные цены на крупнейших биржах трех континентов. Поскольку информация приходила в реальном времени, цифры то и дело мигали и вспыхивали, а изменение некоторых из них даже сопровождалось звуком. Два спикера время от времени потрескивали и выдавали новые сведения. Один из них был связан с брокером, услугами которого Кальдер пользовался чаще всего, а через второй осуществлялся контакт с торговыми площадками «Блумфилд-Вайс», расположенными в дюжине часовых поясов по всему земному шару.

За время службы в Королевских ВВС Кальдер научился перерабатывать информацию мгновенно. Помимо стандартных приборов навигации реактивного самолета, на его «торнадо» был установлен аппарат, переводивший все, что видел пилот, в линии и цифры на подвижной карте, следящий за рельефом местности радар и РЛС, оповещая о появлении других действующих радаров в зоне полета. К тому же находившийся за его спиной штурман постоянно информировал о показаниях всех своих приборов. Но и это еще не все. За пределами кабины мимо него со скоростью девятьсот километров в час проносились картины неба и земли. Именно тогда Кальдер научился сортировать информацию и принимать решения за секунду. Теперь в его распоряжении были часы, но решения приходилось принимать не менее трудные.

Кальдер следил за монитором, а из-за экрана на него скалился Гомер Симпсон. На идиотской фигуре из желтой пенистой резины виднелись следы многочисленных попыток Кальдера от него избавиться. Он бросал Гомера на пол, бил им о стену, топтал ногами, а однажды даже поколотил. Гомер Симпсон ему никогда не нравился. В первый же день работы Кальдер отправил его в ближайшую мусорную корзину, но, как оказалось, только для того, чтобы после ленча обнаружить его на прежнем месте. Вечером он утащил его из офиса и по пути домой отправил в свободный полет за окно машины, но на следующее утро ненавистное чучело снова обреталось на своем месте. Кальдер дошел до того, что, прихватив Гомера домой, похоронил его в мобильном мусорном контейнере, но и из этого ничего не вышло. Когда Алекс понял, что кто-то из коллег-трейдеров прикупил целую партию фигурок, он, прекратив борьбу, принялся размышлять, насколько большой может быть эта партия.

Гомер не имел никакого представления о том, что происходит на рынке итальянских государственных облигаций. Не знал этого и Кальдер. Кто-то отчаянно продавал эти облигации. Продавал и продавал. Продавец рисковал заработать серьезные неприятности, поскольку, как только цены более или менее восстанавливались, он выбрасывал на рынок новый лот. Кальдер обратился к бирже слухов и услышал там предположение, что продавцом является некий тип по имени Жан-Люк Мартель, управляющий каким-то хеджевым фондом из своего убежища в Скалистых горах. Кем бы этот Жан-Люк ни был, он, видимо, сумел сколотить солидный капитал.

Хеджевые фонды считались наиболее изощренными игроками на рынке. Они продавали и покупали краткосрочные обязательства и вели игру на всех рынках по своему выбору. Они проявляли активность на рынках облигаций и акций, валюты и нефти, на фьючерсных рынках свинины и предсказаниях погоды. Многие из этих фондов были крошечными и вполне удовлетворялись малой прибылью, но другие делали громадные ставки и срывали огромные куши. В число последних входил и фонд Мартеля. В данный момент Жан-Люк проводил многомиллионную операцию с итальянскими государственными облигациями. Облигациями он не владел, но продавал их в надежде сделать большие деньги после того, как цены упадут и он сможет их скупить по дешевке.

Но в действиях этого парня не было никакого смысла. Цены на итальянские облигации, известные как ВТР, и без того находились на низком уровне. Они стоили значительно меньше, чем их французские или немецкие аналоги. Итальянская экономика находилась в плачевном состоянии. А Европейский центральный банк, убоявшись неожиданного экономического роста Франции и Германии и опасаясь, что дракон инфляции выползет из своей берлоги после двенадцатилетней спячки, весь год увеличивал свои учетные ставки. Италия же, находившаяся в разгаре рецессии, вела отчаянную борьбу. Безработица в стране резко возросла, бюджетный дефицит вышел из-под контроля, и высокие учетные ставки были ей нужны меньше всего. Но что-то сделать с этим Италия была не в силах. Она входила в еврозону, и ее долг исчислялся в тех же валютных единицах, что и долги Германии, Франции или иных членов сообщества. Учетные ставки для нее устанавливал находящийся во Франкфурте Европейский центральный банк. Выхода для нее не было. Пара экономистов-маргиналов да бывший, ныне впавший в немилость, министр финансов убеждали правительство Италии отказаться от евро. Но это было не больше чем фантазия. Когда принималось решение о переходе на евро, «Блумфилд-Вайс» нанял множество экспертов, и те доказали, что любая угроза выхода из зоны явится чистой фантазией. Позже мнение юристов было освящено Маастрихтским и Амстердамским договорами и стало частью европейского законодательства, имеющего преимущество перед национальными законами. Таким образом, Италия оставалась с евро, а еврозона – с Италией.

До тех пор, пока Италия оставалась в еврозоне, ее облигации должны были котироваться на рынке гораздо ниже, чем французские или немецкие эквиваленты.

В Италии только что разразился очередной коррупционный скандал, и премьер-министр подал в отставку. Вместе с ним, естественно, рухнуло и все правоцентристское правительство. В результате стране примерно через месяц грозили внеочередные выборы, что еще сильнее подрывало рынок облигаций. Но в Италии выборы шли почти непрерывно, и в предстоящем голосовании Кальдер не усматривал ничего особенного.

Он вгляделся в экраны. ВТР стояли очень низко. Может быть, стоит подкупить немного, чтобы снова сгореть? В нижней части спины он ощутил тупую боль. Старая рана предупреждала его – будь осторожен.

Он оглянулся в поисках Джен. Ему надо было задать вопрос, и он вовсе не рассчитывал получить на него ответ. Джен еще не пришла. Кальдер посмотрел на часы, висевшие на стене торгового помещения чуть ниже здоровенного логотипа «Блумфилд-Вайс». Девять тридцать. Время для начала работы довольно позднее, а для места, где заключались сделки, даже очень позднее.

– Мэтт, ты слышал что-нибудь от Джен?

– Нет, – ответил Мэтт, не прекращая вводить в компьютер текущие цены.

– А ты, Нильс?

Рыхлый голландец отрицательно покрутил головой, продолжая говорить по телефону. Все трейдеры всегда уверены в том, что способны одновременно вести по меньшей мере три беседы.

Кальдер нахмурился. Этот чертов Карр-Джонс! После того как Кальдер потратил столько времени, чтобы незаметно повысить самооценку Джен, придать ей уверенность в себе, этот тип ухитрился за каких-то пять минут пустить все его усилия насмарку. Если Джен не сможет забыть о мерзавце, то в группе от нее не будет никакой пользы. Очень жаль.

Кальдер посмотрел в сторону расположенной неподалеку от него группы деривативов. Карр-Джонс стоял, прижав к уху телефонную трубку. Он был трезв и совершенно спокоен. На манжетах его рубашки сверкали запонки, галстук был туго затянут, брюки отлично выглажены. Он выглядел юным, словно школьник, и казался учеником привилегированной частной школы, хотя окончил заурядное учебное заведение в Южном Уэльсе, о чем Кальдеру было известно. Группа деривативов располагалась чуть в стороне от других подразделений, что способствовало установлению некоторой дистанции с коллегами, которую эта команда пыталась всячески поддерживать. Они считали себя элитой лондонского отделения «Блумфилд-Вайс», новаторами, финансовыми инженерами XXI века и, что самое важное, людьми, которые делают действительно большие деньги.

Это соответствовало действительности. За первый год после возвращения Карр-Джонса в Лондон его группа сделала сто тридцать два миллиона долларов. Сумма на фоне успехов остальных групп выглядела просто непристойно.

Кальдер неторопливо приблизился к Карр-Джонсу, который, делая вид, что не замечает его, продолжал говорить по телефону. Алекс спокойно ждал.

В конце концов Карр-Джонс положил трубку и повернулся к Кальдеру.

– Джастин, ты помнишь вчерашний вечер?

– Я помню, что ты на меня наехал, – ответил Карр-Джонс.

– И ты не помнишь, что сказал Джен?

– Извини, у меня много работы. – Карр-Джонс потянулся к трубке.

– Ты обещал перед ней извиниться.

– Ты мне угрожал. – Карр-Джонс начал набирать номер.

– Ты был пьян.

Карр-Джонс откинулся на спинку кресла и, не отнимая трубки от уха, произнес:

– Так же как, я полагаю, и ты. Именно поэтому я забуду о твоей выходке. О, привет, Клаус, – продолжил он, наклонившись и мгновенно переключившись на ласковый тон профессионального трейдера. – Как дела? – Он бросил Кальдеру короткую улыбку и отвернулся.

Алекс покачал головой и возвратился к себе. Разве можно работать с подобными людьми?

Десять минут спустя появилась Джен. Она была одета как обычно – в белый топ и дорогой брючный костюм черного цвета. Поставив свой тонкий кейс на рабочий стол рядом со столом Кальдера, она села, не снимая пиджака, и уперлась взглядом в монитор. Всем своим видом она демонстрировала спокойствие.

– Доброе утро, Джен, – улыбнулся Кальдер.

– Прости за опоздание. – Она не сводила глаз с монитора.

– Как только ты ознакомишься с состоянием рынка, мне хотелось бы потолковать с тобой об Италии. Она снова ведет себя очень странно.

– О'кей.

– С тобой все в порядке? – внимательно глядя на нее, спросил Кальдер. Ему было ясно, что что-то не так.

– Мы можем поговорить? – спросила Джен, глядя ему в глаза.

– Конечно.

– Но только в приватной обстановке.

Кальдер слегка нахмурился и провел Джен в одну из расположенных по периметру торгового зала застекленных кабинок, предназначенных для конфиденциальных встреч с клиентами. Однако в основном эти укромные уголки служили местом, где завязывались интриги, рождались и обсуждались слухи, анализировалась политика, плелись заговоры и планировались покушения на недружественные корпорации. Кальдер ненавидел эти кабинетики. Его обеспокоило, что Джен прихватила с собой кейс.

Когда они уселись за маленький стол друг напротив друга, Алекс бросил:

– Выкладывай.

– Я хочу подать жалобу на Карр-Джонса, – сказала Джен.

Кальдер недовольно скривился. Начало беседы ничего хорошего не сулило.

– Формальную?

Джен порылась в кейсе и извлекла зеленую папку, стянутую тонкой резинкой, на которой крупными буквами значилось: «Правила взаимоотношений персонала в „Блумфилд-Вайс“». Прочитав эти слова, Кальдер нахмурился. Джен открыла папку на странице с желтой закладкой: «Раздел II. Сексуальные преследования и дискриминация по половому признаку».

– Здесь сказано, что я первым делом должна подать жалобу своему непосредственному начальнику. То есть тебе.

– Не делай этого, Джен.

– Вот возьми. – Она передала ему лист бумаги.

Кальдер быстро прочитал текст. Джен лаконично рассказывала о конфликте, имевшем место прошлым вечером, и заявляла, что это был лишь последний инцидент в цепи событий подобного рода. В заключение она требовала, чтобы компания приняла необходимые меры. Внизу страницы красовалась начертанная остроконечными буквами подпись.

Алекс аккуратно положил листок перед собой на стол и спросил:

– Ты действительно этого хочешь?

– Да, я требую, чтобы Карр-Джонс был подвергнут дисциплинарному взысканию.

– Не сомневаюсь, что ты этого хочешь, но взыскания не будет.

– Почему, черт побери?! Ты там присутствовал и все слышал.

– Да, я там был и согласен, что его поведение не лезет ни в какие ворота и полностью противоречит… правилам взаимоотношений… Но это… – Он подвинул заявление ближе к ней. – Это только ухудшит положение.

– Почему?

– Да потому что здесь, в Лондоне, Карр-Джонс приносит банку самую большую прибыль. И не только в Лондоне, если на то пошло. Джастин – один из самых успешных сотрудников фирмы. Как человек парень – полное дерьмо. Он сделает из тебя отбивную, и твоей карьере придет конец. Я не смогу тебя защитить.

– Не верю своим ушам! Я-то полагала, что ты поддержишь меня в этом деле.

Его слова явно ее потрясли.

– Я поддержу тебя, Джен. Но думаю, что в этой фирме, если ты продолжишь работать на меня, тебя ждет прекрасное будущее. У тебя тонкое чутье, отличные мозги, и я сделаю все, чтобы у тебя была хорошая тренировка и практика. Карр-Джонс не сможет помешать тебе добиться успеха, если ты сама не предоставишь ему подобной возможности. А своим заявлением ты ему такую возможность даешь.

– Ты его просто покрываешь.

Кальдер, пытаясь сохранить спокойствие, сделал глубокий вдох и сказал:

– Я никого не покрываю, а лишь пытаюсь рассуждать логично и разумно…

– Выходит, я поступаю нелогично?! – выпалила Джен.

– Выходит лишь то, что ты готова принять очень скверное решение, а я хочу тебя остановить.

– Ты пытаешься отговорить меня открыть для всех истинное лицо этого якобы весьма полезного для банка типа?

– Перестань, Джен. По отношению ко мне это несправедливо, и тебе это известно. Но я могу всего лишь поговорить с Карр-Джонсом и заставить его извиниться.

– Он никогда не извинится.

– Другого выхода у него не останется.

– Даже если Карр-Джонс и произнесет требуемые слова, думать он будет совершенно иначе. Как бы то ни было, я хочу, чтобы на него было наложено взыскание. Официально.

– Ничего не выйдет.

– Я прошу, чтобы ты передал мое заявление в отдел по работе с персоналом.

– Я не стану это делать.

– Здесь сказано, – Джен постучала пальцем по папке, – что если я не добьюсь удовлетворительного ответа от своего прямого руководителя, то имею право обратиться в отдел по работе с персоналом.

Кальдер взглянул на листок, а затем поднял глаза на Джен.

– Прости, но у меня нет желания помогать тебе губить свою карьеру. Ты, если хочешь, можешь сама отнести бумагу. Но я очень серьезно советую тебе этого не делать.

Джен обожгла Кальдера взглядом и, не говоря ни слова, захлопнула папку и сунула ее вместе с заявлением в кейс. Через несколько мгновений она уже сидела за своим столом и звонила в отдел по работе с персоналом, чтобы договориться о немедленной встрече. Кальдер покосился в сторону Карр-Джонса, который говорил по телефону, не подозревая о том, что происходит с ним рядом. Мерзавец. Кальдер восхищался отвагой Джен, и если бы имелась хотя бы малейшая возможность, что негодяй получит выволочку, то он, безусловно, поддержал бы ее. Но он был абсолютно уверен – никаких шансов на успех у Джен нет.

Когда Джен, прихватив кейс, двинулась на рандеву с представителями отдела по работе с персоналом, Кальдер загрустил. Ему было очень больно наблюдать, как перспективный трейдер губит собственную карьеру.

3

Жан-Люк Мартель потянулся всем своим длиннющим тощим телом и, повернувшись на кожаном вращающемся кресле стоимостью четыре тысячи долларов, взглянул на рассвет. Тонкие розовые пальцы лучей все еще прятавшегося за горами солнца уже ласкали поросшие лесом заснеженные склоны хребта, прочесывая голубое небо над горами. Город Джексон дремал внизу в своей норе – долине Змеиной реки, вдоль которой тянулась тропа, пересекающая этот район Скалистых гор. Мартель любил начинать работу рано, когда рынки Лондона и Франкфурта еще действовали вовсю, а в Вайоминге только-только начинался день.

Два десятка лет назад он поменял удушье полного разного рода ограничений парижского финансового сообщества на бурные и безалаберные рынки Нью-Йорка. Через десять лет, когда он почувствовал, что полностью овладел ими, ему стало казаться, что не ведающая различий, безжалостная политика инвестиционного банка, в котором он трудился, ограничивает его возможности. Поэтому он основал свой фонд в этом горном раю, чтобы завладеть мировыми рынками, находясь от них на почтительном расстоянии. Дела пошли успешно. Потрясающе успешно. Миллион долларов, вложенный в фонд «Тетон» в 1994 году, превратился сейчас почти в двадцать миллионов. В 1998-м он сделал хорошие деньги, продав иены, которых не имел, и в том же году нажился на крахе хеджевых фондов. С 1999 по 2001-й он успешно работал на «НАСДАК». В 2003 году, всего за несколько месяцев до вторжения в Ирак, Жан-Люк удачно продал партию нефти. Свои операции он производил, используя все рычаги влияния, и, естественно, на заемные средства. Почти каждое колебание рынка на один доллар приносило фонду «Тетон» десять баксов.

Мартель мнил себя философом поведенческой революции, как он любил говорить. Он мог в самых удивительных комбинациях цитировать Фрэнсиса Галтона, Даниила Бернулли, Чарлза Дарвина и Ричарда Талера. Мартель считал, что ведет операции только на научной, фундаментальной основе. В то время как другие трейдеры использовали слово «фундаментальный» для характеристики положения отдельных фирм на финансовом рынке, Жан-Люк подразумевал под этим человеческую природу, и в первую очередь те черты, которые господствовали на рыночных площадках: алчность, страх, эйфорию и склонность к панике. Но более всего Мартель верил в простую истину, усвоенную им еще в юношеском возрасте за покерным столом: победителем всегда оказывается игрок с самым глубоким карманом.

Удачи принесли ему некоторую известность на финансовых рынках, но за их пределами он все еще оставался никем. Подобная двойственность его нервировала и злила: он самый талантливый и удачливый инвестор в мире, а мир не спешит это признать. Особенно сильно его раздражали два человека: Уоррен Баффет, умение которого сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как его состояние прирастает новыми миллиардами, помещала этого бизнесмена в сравнении с Жан-Люком в совершенно иную весовую категорию, и Джордж Сорос. Но последнего по крайней мере Мартель мог даже и превзойти.

Сорос перестал быть активным игроком на финансовом рынке, но по-прежнему славился в мире как самый успешный оператор хеджевого фонда. Его фонд «Квантум» получил невероятную прибыль в 80-90-е годы. Если верить слухам, то только в 1992-м, проведя удачную операцию против Банка Англии (когда финансовые рынки исключили фунт стерлингов из определяющего курс валют механизма), Сорос заработал миллиард долларов.

Подобно Соросу, Мартель был потомком эмигрантов из Восточной Европы. Когда его дед в начале XX века эмигрировал из Польши во Францию, он носил фамилию Млотек, но отец Жан-Люка на двенадцатом году жизни под небом Франции сменил польский «молоток» на французский «Мартель». Подобно Соросу Жан-Люк был философом и столь же яркой личностью. Миру скоро придется это признать.

Фонд «Тетон», играя на понижение, продал итальянских гособлигаций (естественно, не имея их) на четыре миллиарда евро – и продолжал продажу. Прибыль фонда уже достигла двадцати миллионов, но в ближайшие месяцы Мартель рассчитывал сорвать куш во много раз больше.

Раздалось негромкое жужжание, и он взглянул на коммуникатор «блэкберри», постоянно закрепленный на его брючном ремне. Оказалось, что поступило сообщение в режиме он-лайн от Уолтера Лессера, управлявшего одним из хеджевых фондов Нью-Йорка. Многие владельцы фондов весь день обмениваются между собой мгновенными сообщениями. Они отдают предпочтение «блэкберри» перед электронной почтой, потому что коммуникатор действует быстрее и не оставляет следов для будущих аудиторов.

«Привет, Жан-Люк. Ты все еще продаешь ВТР?»

Мартель улыбнулся и пробежал пальцами по компактной клавиатуре «блэкберри»:

«Да. И намерен продолжать».

Через мгновение поступило новое послание:

«Утверждают, что Италия просто не может выйти из еврозоны. Это неконституционно».

Мартель тут же набрал ответ:

«Да, так они говорят. Но у меня в Милане есть юрист-профессор, который утверждает обратное. Хочешь получить его доклад?»

Мартель со все возрастающим волнением ждал ответа. Его раздражало, что самые крупные игроки хеджевых фондов не воспринимали его как своего. Уолтер управлял не самым большим фондом, но тем не менее ежедневно встречался и говорил с действительно большими парнями. Если удастся перетянуть Уолтера на свою сторону, тот расскажет обо всем друзьям и акции Мартеля поднимутся.

Ответ пришел лишь через несколько минут:

«Присылай».

Мартель радостно ухмыльнулся и окинул взглядом разбросанные по кабинету груды бумаг. Это помещение начинало свою жизнь как роскошный директорский офис, с мягкими коврами и дорогими предметами искусства, однако вскоре вся роскошь погибла в водовороте неуемной энергии владельца кабинета. Чуть ли не на каждом квадратном дюйме стены красовались вырезки из газет, фотографии, карикатуры, написанные от руки афоризмы, экраны для разного рода презентаций и разнообразные схемы с начертанными на них стрелами, характеризующими торговую стратегию фонда. Девять десятых поверхности пола и письменного стола скрывались под бумагами, а по углам комнаты хранились гантели. Вся посвященная Италии информация была сосредоточена на небольшом столике из стекла и нержавеющей стали, а также на ковре. Мартель нашел доклад миланского профессора (валялся неподалеку от одной из принадлежащих супруге индейских ваз), нацарапал записку и оставил за дверью кабинета, на рабочем месте помощника. Вернувшись за свой стол, он посмотрел на украшавший противоположную стену портрет жены, казавшийся очагом безмятежности в пучине хаоса. Картина была прекрасной, как и изображенная на ней дама. Может быть, стоит пригласить художника для того, чтобы тот запечатлел хозяина кабинета за письменным столом в процессе работы здесь, на вершине мира? Запечатлел именно в тот момент, когда он проводит торговую операцию, призванную изменить ход истории. Во всяком случае, подумать об этом стоило.

Мартель посмотрел на девятнадцатидюймовый плоский экран в самом центре его стола. Выделенные на мониторе цены итальянских государственных облигаций то немного опускались, то снова поднимались. Жан-Люк понимал, что разглядывание цифр – всего лишь пустая трата времени, но иногда, особенно по утрам, ему хотелось насладиться их видом. Однако барометр ВТР вдруг засветился ярче и цены на итальянские облигации упали сразу на три четверти пункта. Чтобы понять, почему это случилось, Мартель обратился к сайту агентства Блумберг. Он поступил верно, так как на сайте одной строкой высветилась новость:

«Лидер правой Демократической национальной партии Массимо Тальяфери заявил, что бывший министр финансов Гвидо Галлотти начал свою избирательную кампанию с поддержки его программы. Галлотти известен как активный сторонник выхода Италии из Еврозоны».

Тальяфери владел одним из самых больших в Италии холдингов и слыл чрезвычайно энергичным человеком. На предстоящих выборах он казался явным аутсайдером. Однако впервые за последние годы вполне вменяемая партия произнесла вслух то, что ранее произнести было невозможно. Она обратила внимание на ненадежность пребывания Италии в Еврозоне. Рынок облигаций испуганно вздрогнул, но Мартель решил продолжать игру.

Он нажал кнопку интеркома и произнес:

– Привет, Энди! Давай ко мне.

Через несколько мгновений в офисе возник молодой человек. Энди был исключительно способным трейдером и занимался только облигациями. Парень ухмылялся от уха до уха.

– Полагаю, вы уже слышали новость, босс?

– Слышал и только что говорил с Уолтером Лессером. Он проявил интерес.

– Какую прибыль мы получили? – спросил Энди. – По моим подсчетам, мы продали уже почти на сто миллионов.

– Получили ли мы прибыль? – переспросил Мартель, вскинув брови и глядя в упор на подчиненного. – Получили ли мы прибыль? А ты как полагаешь?

Энди молчал. Он понял, что совершил ошибку, но обратного пути уже не было.

– Вообще-то дела шли нормально, но я подумал…

Мартель, резко оттолкнувшись вместе с креслом от стола, вскочил на ноги.

– Ты что, меня не слушаешь? – спросил он и принялся расхаживать по своему любимому маршруту вдоль окна, которое оставалось свободным от наклеек и бумаг.

Ростом Жан-Люк был выше двух метров, и для того, чтобы оказаться у дальней стены, ему требовалось сделать лишь три-четыре шага. Хотя сорок пять ему уже исполнилось, он держал себя в отличной форме. Его лицо покрывал ровный загар, кожа под благотворным воздействием горного воздуха оставалась гладкой, а в темных волосах только начинали появляться отдельные блестки седины. Мартель поддерживал физическую форму постоянными упражнениями, и его драйву и энергии мог бы позавидовать более молодой человек.

– Мы вовсе не собираемся ограничиться какой-то парой миллионов, – продолжил он. – Возможности, подобные этой, представляются не каждый день. Это сделка столетия или даже тысячелетия. Италия скоро рухнет. Ее экономика ни к черту, правительство никуда не годится, а рынок облигаций подорван. Через два месяца страна выйдет из зоны евро. – Мартель, ускорив шаг, принялся размахивать руками.

Когда начиналось подобное шоу, Энди постоянно ждал, что босс вот-вот споткнется о какую-нибудь кучу мусора на полу кабинета, но этого не случалось. Неожиданно Мартель замер и устремил на Энди взгляд своих слегка выпуклых глаз.

– А когда это дойдет до всех, ты знаешь, что произойдет с итальянскими государственными облигациями.

Энди уже исполнилось двадцать девять, он имел степень магистра делового администрирования и за год работы на Уолл-стрит успел получить семизначный бонус. Он поднял глаза на возвышавшегося над ним француза и подумал, что тот в который раз обращается с ним как с пятилетним несмышленышем. Энди ненавидел подобное к себе отношение со стороны босса, однако ему ничего не оставалось, кроме как попытаться ублажить Жан-Люка.

– Цены упадут, – проговорил он.

– Да, цены упадут. И рухнет еще кое-что. Ты слышал о Петербургском парадоксе?

– Нет. – Энди помнил, что Мартель как-то рассказывал ему об этом, но он тогда не очень его слушал.

– Он объясняет все, – сказал босс и пустился в сложное разъяснение сути Петербургского парадокса Бернулли.

Мартель довольно долго толковал что-то о проблемах торговых прибылей, которые возрастают по экспоненте, и закончил речь вопросом:

– Ты понял?

– Да, – ответил Энди, хотя, по совести говоря, не увидел никакой связи между Петербургским парадоксом и ценами на итальянские государственные облигации в XXI веке.

Мартель повернулся к сверкающим под ранним утренним солнцем снежным склонам и спросил:

– Итак, как же нам следует поступить?

Энди уже знал ответ:

– Нам следует продавать.

– Верно. Я хочу, чтобы к завтрашнему утру мы продали еще на два миллиарда.

– На два миллиарда?! Да рынок просто убежит от нас при такой сумме!

– Приступай к работе, – отвернувшись от окна, распорядился босс, и Энди покинул кабинет.

Мартель улыбнулся ему вслед. Он знал, что Энди – отличный трейдер, но у него был один недостаток: он никогда не знал, когда следует выходить на рынок по-крупному. Очень мало людей одновременно обладают способностью к взвешенному суждению и имеют достаточно смелости для решительных и масштабных действий. Эти способности совмещал когда-то Джордж Сорос, а сегодня – Жан-Люк Мартель.

Послышатся деликатный стук в открытую дверь кабинета.

– Привет, Викрам! Значит, ты вернулся?

– Да, вчера вечером.

Викрам Рана занимался у Мартеля деривативами и был одним из его самых преданных подручных. Викрам родился в Индии, но, подобно боссу, стал большим почитателем Америки. Ростом он был около метра девяноста, совсем немного уступая шефу. Широченные плечи и плоский живот – результат многочасовых упражнений в тренажерном зале – притягивали взгляд. Его кожа была не темнее загара Мартеля, карие глаза горели энергией. Он был очень умен и прекрасно умел использовать свои теоретические познания в деривативах на практике, играя на алчности или беззаботности других участников рынка. Столь удачное сочетание теории и практики было весьма редким явлением в мире финансов.

– Выходит, нам это удалось? – спросил Мартель.

– Да, удалось.

– И это была еще одна удачная торговая операция.

– Да, можно сказать, что они купились. – Белоснежные зубы Викрама сверкнули в улыбке. – Мы схватили их, как тигр козленка. – Американское произношение Викрама было значительно более аутентичным, нежели акцент Мартеля. Индус давно и упорно работал над его совершенствованием, Мартелю же на свой акцент было абсолютно плевать.

– Понимает ли «Блумфилд-Вайс», что мы сделали?

– Думаю, что понимает, – пожал плечами Викрам. – Я потолковал с индусом по имени Перумаль, и мне показалось, что их колышет лишь размер куша с этой сделки. По моим расчетам, это должно быть что-то около пятнадцати миллионов баксов.

– Не беспокойся, – отозвался Мартель. – Будет прекрасно, если это позволит нам зацепить их на крючок. Завершив операцию, мы заработаем во много раз больше. Итак, что же именно мы купили?

– Все это довольно сложно. Они называют это «ИГЛОО», что означает «Итальянские государственные облигационные обязательства». Литера Л говорит, что речь идет о лирах. Эти облигации погашаются в евро через двадцать лет, если Италия остается в зоне евро. Но если она выходит оттуда, нам платят в течение года, а размер погашения рассчитывается исходя из девальвации новой итальянской валюты по отношению к евро. Нам также должны выплатить весьма значительную сумму, если учетные ставки в Италии поднимутся выше определенного уровня.

– Итак, мы получим кое-что, если итальянский рынок облигаций вдруг обвалится, и заработаем здоровенную кучу баксов, если Италия выйдет из зоны евро. Так?

– Да, в этом и состоит суть нашей идеи.

– Кто является эмитентом?

– Не имеет значения. Это может быть любая кредитная организация из числа наиболее крупных. Думаю, что первые ИГЛОО будут запущены в обращение Всемирным фондом развития. Для них это самый простой способ заимствовать двести миллионов евро. Они ничем не рискуют, все риски за них принимает на себя «Блумфилд-Вайс».

– Нижняя граница?

– Я прикинул цифры в самолете. Если Италия выйдет из зоны евро, а новая валюта упадет до уровня, на который мы рассчитываем, то на инвестированные нами двести миллионов получим четыреста миллионов долларов.

– А если Италия зону не покинет?

– Тогда мы останемся с двадцатилетними облигациями в евро на руках, которые будут ежегодно приносить нам полпроцента. Наши потери составят примерно сто пятьдесят миллионов.

– Но на восемьдесят процентов нас профинансирует «Блумфилд-Вайс», не так ли?

– Наверняка. Кроме того, я вел переговоры и с другими.

– Отлично, Викрам. Просто превосходно, – проговорил Мартель, потирая руки.

Так оно и было. Согласно последнему соглашению «Блумфилд-Вайс» должен был предоставить в долг фонду «Тетон» восемьдесят процентов средств, необходимых для приобретения ИГЛОО, поэтому Мартелю для покупки облигаций на сумму двести миллионов придется раскошелиться всего лишь на сорок миллионов долларов. Если все пойдет по плану, то эти сорок миллионов превратятся в четыреста. Десятикратная прибыль. Такие операции в их бизнесе назывались «тенбэггер».

А что, если все пойдет не так? Мартель даже не хотел об этом думать. Подобный вариант на повестке дня просто не стоял.

Он посмотрел в окно на гигантскую стену хребта Тетон, на пик Гранд-Тетон в восточном конце кряжа и на кружащиеся вокруг него в вечном танце облака. В геологическом смысле горы были еще молодыми. Они источали мощь и какой-то доисторический магнетизм, вдохновляя Мартеля на великие решения. Он основал фонд «Тетон» в этом горном гнезде, чтобы удалиться от рынков и увидеть мир в перспективе. В этом кристально ясном воздухе среди белоснежно-чистых снегов он видел все гораздо четче. А для того, чтобы успешно руководить хеджевым фондом, прежде всего нужна была четкость видения. В этом мире оптических волокон и широкополосной связи любая информация мгновенно достигала самых удаленных точек планеты, и именно это ему и требовалось.

В двух тысячах миль к востоку находился Нью-Йорк с его потогонным финансовым рынком, а еще через четыре тысячи миль – Европа. Жан-Люк улыбнулся, подумав о тех министрах финансов, руководителях центральных банков и бюрократах, которые еще не осознали, что будущее их обожаемого евро находится в его руках.

Зазвонил телефон, и Мартель схватил трубку.

Это был его помощник, который, видимо, только что пришел на работу.

– Жан-Люк, у меня на линии Лоуренс Болдуин из «Уолл-стрит джорнал». Ты не хочешь с ним поговорить?

– Естественно, хочу, – ответил Мартель, усаживаясь за стол. Настало время сообщить миру о том, что он задумал.

4

Несмотря на то, что в отделе по работе с персоналом стояли удобные кресла и красивые кашпо с зелеными растениями, а стены украшали умиротворяющие гравюры, атмосфера была напряженной. Кроме Кальдера, в помещении находились еще пять человек: Джен, Карр-Джонс, руководитель отдела Линда Стаббс, глава лондонского отделения Бентон Дэвис и непосредственный босс Кальдера Тарек аль-Сиси.

Линда раздала заявление Джен всем присутствующим. Кальдер даже не взглянул в листок. Он не доверял Линде Стаббс уже потому, что она возглавляла такой отдел, который имел дело с теми аспектами корпоративной жизни, какие Кальдер ненавидел больше всего: наймом, заработной платой, распределением бонусов, реорганизациями и сокращениями. Кальдер знал, что для многих сотрудников «Блумфилд-Вайс» это были вопросы жизни и смерти, и работа Линды состояла в том, чтобы участвовать во всех переговорах, вмешиваться в интриги и разбираться в конфликтах. Однако он был вынужден признать, что в мире, где лояльность стала редкостью, Линда хранила верность долгу. Она поступила на работу в «Блумфилд-Вайс» более двадцати лет назад, когда фирма занимала всего один этаж в здании неподалеку от биржи, и ценой упорного труда выросла до того весьма влиятельного поста, который теперь занимала.

Бентон Дэвис также отдал «Блумфилд-Вайс» значительную часть своей жизни. Этому высоченному афроамериканцу атлетического сложения было уже под пятьдесят, и последние десять лет он работал в лондонском отделении фирмы. Дэвис был всегда безукоризненно одет, и его волновали не столько ежедневные усилия сотрудников сорвать куш побольше, сколько высокие материи. Однако билеты в оперу, превосходный дом в Холланд-Парке, дорогая одежда и коттедж с виноградником требовали крупных бонусов, и Бентон никогда об этом не забывал. Хотя титул главы лондонского отделения звучал весьма внушительно, Бентон, по существу, стоял лишь в одном шаге от таких людей, как Кальдер и Карр-Джонс, – то есть тех, кто приносил фирме реальный доход. И тот конфликт, который сейчас разбирался, был очень некстати – вот-вот должно было начаться распределение бонусов.

Третьим из присутствующих в комнате боссов был Тарек аль-Сиси – большой друг Кальдера и, судя по всему, владелец партии Гомеров Симпсонов. Он был третьим сыном в семье торговца из Саудовской Аравии и весьма способным трейдером.

Тарек раньше возглавлял группу, которой теперь руководил Кальдер, а год назад стал директором департамента фиксированных доходов. Во время работы в одной группе они являли собой мощную команду: агрессивная манера ведения дел Кальдером хорошо дополнялась тонкостью и интуицией Тарека. Они очень уважали друг друга. Кальдер многому научился у Тарека и скучал по тем дням, когда они непрерывно подкидывали друг другу новые идеи.

Тарек все еще продолжал работать над укреплением и расширением своей политической базы. Кальдер напрямую подчинялся ему, как и все другие трейдеры в Европе. Все, за исключением Карр-Джонса. Лондонский отдел деривативов отчитывался непосредственно перед соответствующим отделом в Нью-Йорке. Хотя Бентон Дэвис формально считался большим боссом, никому, кто имел хоть малейший голос на фирме, не приходило в голову перед ним отчитываться. Власть и влияние в «Блумфилд-Вайс», как в королевском дворе XV века, постоянно переходили из рук в руки. Но если во время войны Алой и Белой розы власть в итоге находилась в руках военачальника сильнейшей армии, то в «Блумфилд-Вайс» она всегда принадлежала человеку, приносившему фирме наибольшую прибыль.

Таким человеком был Карр-Джонс.

– Я пригласила вас для того, чтобы обсудить жалобу Джен, – начала Линда. – Очень часто подобные проблемы решаются во время встреч один на один, что позволяет избежать весьма болезненных для всех расследований. – Произнеся эти слова, она посмотрела на Джен. Та сидела на самом краю кресла, сжав ноги и положив руки на колени. Ее кейс стоял рядом. – Может быть, ты расскажешь нам, что произошло?

– Все изложено в заявлении, – ответила Джен. – Джастин обвинил меня в том, что я сплю с Алексом, и я нашла его слова глубоко оскорбительными. Тем более что они были лишь последними в серии подобных замечаний.

– Постойте. Это, если я не ошибаюсь, случилось в баре? – произнес Бентон Дэвис.

– Да.

– То есть за пределами территории «Блумфилд-Вайс»?

– Насколько я понимаю, в делах подобного рода это не имеет значения, – проговорила Джен, глядя на Линду.

Та ответила едва заметным кивком.

– И вы пили? Так же как Джастин и Алекс Кальдер? – продолжал Бентон Дэвис.

– Да, – ответила Джен.

– Ведь вы трейдер, не так ли? И разве вам не приходится постоянно слышать подобные комментарии в торговом зале? – В голосе Бентона можно было уловить нотку недовольства. Он происходил из более культурной страты корпоративных финансов, и его очень редко можно было увидеть в торговых залах.

– Да, подобное случается, – не стала отрицать Джен. – Но это вовсе не означает, что так должно быть.

Кальдер посмотрел на Линду Стаббс. По мере того как Бентон Дэвис продолжал задавать вопросы, она чувствовала себя все менее комфортно, но держала рот на замке. Ведь Линда была одной из немногих, кто держал ответ непосредственно перед Бентоном.

– Вам не кажется, что вы страдаете излишней впечатлительностью?

– Я так не считаю. – чуть хрипло ответила Джен. Бентон был важной фигурой, и для нее наступал решающий момент.

– Бросьте. Ведь мы живем в двадцать первом веке. Для того чтобы работать трейдером в «Блумфилд-Вайс», надо иметь твердый характер. Это известно всем и каждому. Я знаю, что два последних года в Лондоне были для вас довольно трудными, вам не удалось добиться успеха в группе деривативов, но это осталось в прошлом и теперь не должно давить на вашу психику. Думаю, вам стоит забрать жалобу, взять пару недель отпуска и затем вернуться на службу. А мы тем временем посмотрим, что можем для вас сделать.

Лицо Джен залилось краской, и она резко бросила:

– Нет! В Нью-Йорке, до того как меня перевели сюда, у меня все получалось прекрасно. И в группе деривативов я могла работать хорошо, если бы Джастин мне позволял. Но он делал все, чтобы подорвать ко мне доверие, постоянно ко мне придирался.

– Я прекрасно понимаю ваши чувства, – отозвался Бентон. – У всех были неудачные периоды в работе. Но это не должно толкать вас на мелочную мстительность.

– Это не мстительность! – выкрикнула Джен, как показалось Кальдеру, на пару тонов громче, чем следовало.

В помещении повисла тишина, и все взоры обратились на нее. Всплеснув руками, она умолкла, ее подбородок задрожал, а из глаз покатились слезы. Алексу страшно хотелось ее обнять, но он опасался, что это только ухудшит дело, подчеркнув слабость девушки. Кальдер с самого начала решил оставаться в стороне, но сейчас понял, что ему следует что-то сказать.

– Заявление Джен абсолютно ясное. Может, стоит выслушать, что думает Джастин?

– Мне представляется, что на этой фазе дискуссии мы изучаем вопрос, каким образом можно избежать формального расследования, – хмуро произнес Бентон.

– Возможно, Джастин готов принести свои извинения? – продолжил Кальдер.

– В этом нет необходимости, – ответил Бентон.

Проигнорировав замечание начальства, Кальдер спросил:

– Что скажешь, Джастин?

– Мне не за что извиняться, – не меняя позы, ответил Карр-Джонс.

– Ты же не станешь отрицать, что обвинял Джен в том, что она со мной спит?

– Я ничего не отрицаю, но ничего и не подтверждаю, – ответил Джастин. – Но я знаю точно, что мы здесь зря тратим время. Все это вышло за какие-либо разумные границы. – Он посмотрел на часы и закончил: – Не знаю, как вы, парни, но меня ждут дела. Может быть, давайте закругляться?

– Итак, вы забираете свою жалобу? – спросил, обращаясь к Джен, Бентон.

– Нет, не забираю, – резко сказала Джен. – В этом нет никакого смысла… Я ничего плохого не сделала… Я… – Несмотря на отчаянные усилия, она так и не смогла сдержать слез. Она не стала их смахивать, словно ей было безразлично, заметят это остальные или нет.

В помещении царила тишина. Джен по-прежнему сидела, выпрямив спину, но ее глаза были обращены на туфли Линды Стаббс. На щеках Джен появились красные пятна, слезинка остановилась в уголке рта, и она слизнула ее кончиком зыка.

– Гормоны, – заметил Карр-Джонс. – Через пару дней она будет в полном порядке. Давайте забудем об этом и отправимся работать.

Джен шмыгнула носом и, воинственно взглянув на Джастина, бросила:

– Думаю, что это совершенно неуместное замечание.

– Может быть, и неуместное, но, как ты знаешь, полностью отвечающее истине, – ответил он с ухмылкой.

– Линда, – впервые открыл рот Тарек, – похоже, что общего мнения по этому делу нам достигнуть не удастся. Джастин ясно дал понять, что извиняться не намерен, а Джен не хочет забирать свое заявление.

Все взгляды обратились на Джен, и та отрицательно покачала головой.

– Какие варианты это нам оставляет? – продолжил Тарек.

– Политика нашей компании в отношении сексуальных оскорблений не допускает никаких толкований, – ответила Линда. – Мы начнем формальное расследование.

– Спасибо. – Джен выдавила слабую улыбку.

Бентон Дэвис бросил на Линду сердитый взгляд, а Карр-Джонс изумленно вскинул брови. Но Линда, не заметив этих сигналов, продолжала делать заметки в лежащем на коленях блокноте.

– Если Алекс не возражает, я предложила бы тебе, Джен, до конца расследования не проводить слишком много времени на работе. Как я уже успела заметить ранее, мы можем попасть в затруднительное положение.

Кальдер кивком выразил согласие. То же самое сделала и Джен.

Итак, первый раунд остался за ней. Но Кальдер очень сомневался, что она продержится до конца схватки.


– Бентон? Говорит Саймон Бибби.

– Привет, старик. Как, дьявол тебя побери, поживаешь? – с улыбкой спросил Бентон Дэвис.

Но его улыбка была фальшивой. Беседы с Саймоном Бибби никогда не доставляли ему удовольствия. Обосновавшийся в Нью-Йорке Саймон Бибби был бриттом и возглавлял глобальную службу фиксированных доходов «Блумфилд-Вайс».

– Я только что разговаривал с Джастином и хочу, чтобы ты как можно скорее покончил с проблемой Дженнифер Тан.

– Понимаю, Саймон, – ответил Бентон. – Я беседовал с ней сегодня утром и полагаю, что она еще раз хорошенько подумает.

– Дело не терпит отлагательств, поскольку ходят слухи, что «Лейпцигер Гурни Крохайм» подыскивает себе команду для работы с деривативами. Они охотятся на Джастина и готовы платить большие деньги. Если парень уйдет и уведет с собой всю команду, мы недосчитаемся по меньшей мере сотни миллионов долларов.

– Да. Это будет серьезный удар.

– Верно, – согласился Бибби. – А не можем мы ее просто уволить? Ведь от нее, насколько мне известно, не очень много пользы. Или я ошибаюсь?

– Ты прав. Скучать по ней мы не будем. Я посмотрю, что можно будет сделать, Саймон.

– Посмотри, пожалуйста. Мы будем выглядеть очень скверно, если в результате действий отдела по работе с персоналом потеряем сотрудника, приносящего нам в Лондоне основную прибыль.

– Само собой разумеется. Но пусть тебя это не волнует. Я все возьму на себя, – произнес Бентон уверенным голосом. – Да, еще кое-что. Я хотел сказать тебе о выставке Мондриана. Я был на днях в галерее Тейт и должен признать, что Мондриан действительно хорош. Нам стало известно, что ты собираешься в следующем месяце в Лондон…

Бентон умолк, так как ему показалось, что он услышал шепот: «Боже мой». После этих слов связь прервалась. Бентон помрачнел и, вернув трубку на место, закрыл глаза. Его искусство, которое помогло ему заключить массу выгодных сделок, начинает устаревать. Бентон Дэвис слыл мастером грамотной беседы, постепенного подхода к партнеру и славился умением выступать со своими предложениями мягко и ненавязчиво. Он смог очаровать британское корпоративное сообщество своим глубоким голосом и речью, чуть сдобренной англицизмами, а также познаниями в сфере британской культуры. Бентон был завсегдатаем «Ковент-Гардена», не пропускал ежегодные оперные фестивали в Лайндборне, захаживал на крикетный стадион «Лордс», поигрывал в гольф в Сент-Андрусе и не раз играл в поло на площадке Виндзора. Но британское общество менялось. Получившие образование в США магистры делового администрирования постепенно забирали власть у клубных королей. И вот он вдруг устарел, еще не достигнув и пятидесяти.

Ходили слухи, что его могут вернуть в Нью-Йорк и поручить организацию деловых связей с черными лидерами крупнейших городов Америки. Мысли о подобной возможности приводили его в содрогание. Но если ему прикажут это делать, то отказаться он не сможет. Ему нужны деньги.

Нажав на кнопку интеркома, Бентон сказал:

– Стелла, не могла бы ты пригласить ко мне Линду Стаббс?

Через две минуты Линда уже сидела в удобном кресле перед боссом.

– Мне хотелось бы обсудить с тобой проблему, которая у нас возникла с Дженнифер Тан, – заговорил Бентон.

– Понимаю…

– Жаль, что нам приходится начинать расследование.

– Боюсь, что избежать его невозможно. Утренняя встреча показала, что эти двое ни за что не пойдут на примирение.

– А не могли бы мы… – Бентон не знал, как лучше выразиться, – найти способ от нее избавиться?

– Нет, Бентон. Инцидент получит очень широкую огласку. Если дело дойдет до суда, это будет стоить нам несколько сотен тысяч долларов. Шум поднимется ужасный. Я разговаривала с нашими юристами, и те сказали, что для нас жизненно важно действовать по правилам.

– Мда… О'кей. Если ты настаиваешь, то мы проведем расследование. По всем правилам. Но я только что разговаривал с Нью-Йорком. Очень важно, чтобы мы не причинили огорчений Джастину.

– Ему следовало думать, прежде чем выступать со своими заявлениями.

– Предполагаемыми заявлениями.

– Пусть так. Но в двадцать первом веке мы не можем позволить себе терпеть рядом с собой людей, которые подобным образом обращаются с женщинами.

– В данном случае, Линда, мы не можем позволить себе не позволить. Я ясно выразился?

Линда внимательно посмотрела на босса. Ей и раньше доводилось бывать в подобных ситуациях, и она хорошо знала способы выхода из них.

– Да, вполне ясно.

– Прекрасно, – с улыбкой произнес Бентон. – Просто замечательно.


Карр-Джонс вернулся к работе. Он предчувствовал неприятности, но ничуть не сомневался, что с ними удастся справиться. Первым делом следует мобилизовать свое войско. Дюжина чрезвычайно мозговитых и чрезвычайно алчных молодых людей и одна молодая женщина должны сомкнуть ряды вокруг своего вождя.

– Как вам известно, бонусы выплачиваются в конце этого месяца. Вы также знаете, что прошлый год был для нас поистине выдающимся. Благодаря Перумалю и транзакциям ИГЛОО и текущий год тоже обещает быть неплохим, поэтому вы можете смело смотреть вперед в ожидании хороших новостей. Я хочу напомнить вам, что верю в преимущества вознаграждения усилий отдельных работников, но при этом считаю нужным вознаграждать и команду в целом. Я считаю, что самая лучшая черта группы деривативов состоит в том, что мы стеной стоим друг за друга. Это и есть причина наших успехов.

Он послал улыбку жадно внимавшим ему коллегам.

– Хочу отдельно сказать еще кое о чем. Вам, наверное, известно, что Джен Тан направила на меня жалобу в связи с ничтожным инцидентом, имевшим место позавчера в баре «Корни и Барроу»?

Все как по команде повернули головы и посмотрели на Джен, которая работала всего в нескольких метрах от них, но вне зоны слышимости.

– Это полнейшая глупость с ее стороны, поскольку ничего особенного не случилось. Я просто упомянул о ее взаимоотношениях с Зеро, которые, как вы знаете, можно назвать довольно близкими. – Карр-Джонс подмигнул и с удовольствием услышал в ответ смешки. – В связи с этим проводящий расследование отдел по работе с персоналом в ближайшие дни может задать вам кое-какие вопросы. Я уверен, вы знаете, как на них отвечать.

Он обвел взглядом подчиненных, чтобы убедиться, что его правильно поняли. Подчиненные поняли босса совершенно правильно.

Следующую остановку он сделал в офисе Тарека аль-Сиси, расположенном рядом с торговым залом. Тарек и Джастин в своих взаимоотношениях выдерживали уважительную дистанцию. По правде говоря, они друг друга недолюбливали, но ни один из них не хотел, чтобы другой стал его врагом.

– Как жаль, что Джен Тан выступила с этой дурацкой жалобой, – сказал Карр-Джонс.

– Жаль, что у нее был для этого повод, – поправил его Тарек.

– Это был сущий пустяк. Она сделала из мухи слона.

Тарек вскинул брови и потянулся к своим видавшим виды успокоительным четкам.

– Это только навредит ее карьере, – продолжал Карр-Джонс. – Так всегда бывает. Жаль, что ты не смог это до нее донести.

– Зеро пытался ее отговорить.

– Вот, значит, как… А ты что думаешь по этому поводу?

Тарек ответил не сразу. Проработав долгое время в шуме торгового зала «Блумфилд-Вайс», он узнал, какова сила паузы.

Тарек был худощавым, начинающим лысеть человеком. Он носил большущие усы. На вид арабу можно было дать далеко за сорок, хотя на самом деле ему совсем недавно исполнилось тридцать пять. У него была репутация высококлассного трейдера, своего рода короля рынка, но на самом деле его искусство было гораздо более тонким, нежели простое выбивание лучшей цены. Он обладал чрезвычайно высоко развитой интуицией и прекрасно разбирался в людях. Кроме того, у Тарека аль-Сиси была докторская степень по международным отношениям. Получил он ее в Вашингтоне, в Университете Джона Гопкинса.

В течение нескольких секунд в офисе было слышно лишь постукивание четок.

– Я думаю, если она будет настаивать на слушании, у нее на это есть полное право.

– Не сомневаюсь, что право у нее есть, – улыбнулся Карр-Джонс и поднялся, чтобы уйти. – Да, кстати, один из моих парней, просматривая немецкие газеты, кое-что заметил. Тамошняя полиция пытается выйти на след человека по имени Омар аль-Сиси. Последний раз его видели в Гамбурге. Этот парень, судя по всему, активный член Аль-Каиды.

Тарек молча перебирал четки.

– Он тебе, случаем, не родственник?

Тарек внимательно смотрел на Карр-Джонса, но прочитать что-либо по его глазам было невозможно.

– Не стоит волноваться, – продолжал Карр-Джонс. – Скорее всего, это простое совпадение. Кроме того, я сильно сомневаюсь, что в нью-йоркской штаб-квартире «Блумфилд-Вайс» кто-нибудь читает немецкие газеты. Тем более что это была крошечная заметка в один абзац. Однако ты знаешь, как болезненно в наши дни некоторые из этих американцев реагируют на всякое упоминание о террористах.

– Спасибо, что заглянул, Джастин, – со вздохом произнес Тарек.

– Всегда рад помочь.

Когда Карр-Джонс повернулся, чтобы уйти, Тарек пробормотал по-арабски себе под нос длинное, сложное и весьма грязное ругательство, в котором в разном сочетании упоминались предки Карр-Джонса по материнской линии, а также верблюды…

– Что ты сказал? – спросил Карр-Джонс, повернувшись лицом к Тареку.

– Я произнес нечто вроде молитвы, – с легкой улыбкой ответил тот. – Она плохо поддается переводу.

Когда Джастин ушел, Тарек подумал, знает ли мать, что ее непутевый младший сын живет в Гамбурге? Поразмыслив, он решил ей ничего не говорить. Омар за последние годы и без этого причинил маме достаточно много горя.

5

«Согласно последнему опросу общественного мнения национальная демократическая партия Массимо Тальяфери сократила отставание от своих конкурентов. Ходят слухи о ее возможном союзе с Северной лигой».

За утро Жан-Люк перечитывал это сообщение, наверное, раз в двадцатый. Да, для него это была действительно хорошая новость. Северная лига была партией правого толка и, базируясь в Ломбардии, выступала за бо́льшую независимость для Севера. Именно от лиги зависело равновесие сил в парламенте Италии. Союз с Северной лигой значительно повышал шансы Тальяфери на приход к власти. На эту же тенденцию указывали и опросы общественного мнения. Тальяфери очень умело воспользовался вялым ведением кампании со стороны правящей партии, занимающей умеренную антиевропейскую позицию, и левоцентристской коалиции, выступающей яростным адвокатом европеизма. Выход Италии из еврозоны вдруг стал центральной темой всех газет, хотя большинство комментаторов по-прежнему считали это плохой идеей. Политическая борьба не могла не отразиться на итальянском рынке ценных бумаг. Но цены, как ни странно, пока не желали обваливаться.

Для Мартеля это был скверный день. А если по правде, то скверной оказалась и вся неделя. Пережив краткий период падения цены после объявления о том, что Галлотти присоединяется к Тальяфери, рынок государственных облигаций Италии почему-то окреп. Более того, он продолжал укрепляться – пусть медленно и понемногу, но очень упорно. Мартель, умевший хорошо чувствовать состояние рынка, понимал, что имеет дело с устойчивой тенденцией к повышению. Для него это было довольно скверно. Цены каждый день поднимались на четверть пункта. А ведь он работал на понижение. Продавал, продавал и продавал: шортинг есть шортинг.

Его нереализованный убыток на итальянской операции составил уже более пятисот миллионов долларов и продолжал возрастать. Чтобы покрыть дефицит, ему приходилось продавать другие активы.

Он посмотрел на вырезку из «Уолл-стрит джорнал», лежащую на самом верху ближайшей к нему стопки бумаг. «Орел атакует евро из своего гнезда в Скалистых горах», – гласил заголовок. Статья была полна комплиментов в его адрес и сопровождалась его весьма удачным рисованным портретом. Мартелю казалось, что он достаточно убедительно выступил в пользу того, чтобы Италия покинула зону евро, но создавалось впечатление, что с ним никто не согласился.

Мартель долго не выходил на связь с Уолтером Лессером, но тянуть дальше было уже неприлично и в конце концов он направил ему сообщение:

«Уолт, ты получил доклад итальянского профессора-юриста?»

Ответ пришел через пару минут:

«Конечно, получил. Спасибо».

Мартель сделал глубокий вдох и набрал:

«Ты что-то в этой связи предпринимаешь?»

На сей раз ответ последовал немедленно:

«Нет. Он меня не убедил».

Merde!82 Если доклад не убедил Уолтера, то его дружки, контролирующие хеджевые фонды, тоже не верили в успех дела. Мартель вдруг ощутил боль во всем теле. Она началась в области живота, а затем, подобно электрическому току, пробежав по конечностям, сконцентрировалась в пальцах рук и ног. Возможно, Уолтер и его приятели затеяли какую-то свою комбинацию?

Мартель связался с Альберто Мости, своим контактером в миланском «Харрисон бразерс», и спросил:

– Ты не заметил никакой особой активности с ВТР? Помимо нашей, естественно.

– Нет, Жан-Люк. Ничего.

Игнорируя ответ, Мартель продолжил:

– Я спрашиваю потому, что хорошо знаю Уолтера Лессера.

В трубке прозвучал вздох, за которым последовали слова:

– Прости, Жан-Люк. Но ты же знаешь, насколько тщательно блюдут свои секреты ребята из хеджевых фондов. Из всего делают тайну.

– Выслушай меня! – взорвался Мартель. – В эту операцию я через тебя вложил миллиарды евро. И поэтому имею право ждать от тебя информации. Добротной информации.

– Но конфиденциальность работы с клиентами…

– Все это – собачье дерьмо, Альберто! Я твой лучший клиент! – Мартель уже перешел на крик. – И ты будешь относиться ко мне как к своему лучшему клиенту. Как к единственному клиенту. Всегда! Или я перестану иметь с тобой дело. Только так. Каждый раз, когда я услышу, что ты проводишь операцию, я стану выступать против тебя. Буду тебя иметь! Ты все понял? Буду тебя трахать!

– Да, Жан-Люк. Прости, Жан-Люк. Я все понял.

Судя по дрожи в голосе, Альберто был смертельно напуган. Впрочем, так и должно быть.

– О'кей, Альберто. Я рад, что нам удалось все прояснить. Итак, кто еще покупает?

Молчание.

– Альберто!

– Ходит слух, что Банк Италии намерен дать указание некоторым итальянским банкам скупать ВТР. Причем в крупных размерах.

– Когда?

– Завтра. Может быть, послезавтра.

Мартель закрыл глаза.

– Жан-Люк, ты намерен что-нибудь предпринять? Закрыть часть своих позиций?

В ответ Мартель с силой бросил трубку.

Итальянское правительство начало борьбу. И эта борьба разгорится по-настоящему, когда банки приступят к покупке облигаций. Мартель снова почувствовал острую боль в животе, боль, которую он сразу узнал. Она сопровождалась учащенным сердцебиением и спазмом плечевых мышц. Это был страх.

В хорошие дни он думал, что читает рынки словно открытую книгу. В плохие дни ему казалось, что ему просто везет.

Первым крупным успехом фонда «Тетон» была продажа японской иены в 1998 году. Курс иены продолжал расти, но Мартель не прекращал продажи. Он продавал их направо и налево до тех пор, пока не исчерпал свою наличность. Его брокеры потребовали погашения маржи, что означало ежедневные переводы для покрытия убытков. Ровно за два дня до того момента, когда средства должны были исчерпаться и переводить было бы просто нечего, рынок обвалился – как он и хотел. Через месяц он уже казался гением. Возможно, он действительно был им. Но нельзя было исключать и того, что ему просто сопутствовала удача.

Годом позже мощное развитие Интернета снова подняло его на небывалую высоту. Он вышел на рынок акций высоких технологий раньше, чем другие хеджевые фонды, и сорвал хороший куш. Затем, в конце того же 1999-го, он опять решил играть на понижение и принялся продавать. Игра на понижение с акциями Интернета – особенно в то время – оказалась делом весьма расходным. Чтобы продавать акции, приходилось заимствовать из разных источников, что с каждом разом становилось все труднее и труднее. В начале 2000-го стало снова казаться, что ему придется прекратить игру, выкупить акции «Амазонс», «И-бейс» и «Прайслайнс» по ценам гораздо более высоким, чем те, по которым он их продавал, расстаться со своим ранчо и уехать из Вайоминга. Но рынок все же обвалился и фонд «Тетон» снова неплохо нажился.

С войной в Ираке в 2003 году все было значительно легче. Цены на сырую нефть взмыли до небес из-за боязни, что кровавый конфликт серьезно повлияет на поставки. Но Мартель, не сомневаясь, что война окажется для американцев простой прогулкой, принялся продавать нефть танкерами. Через пару месяцев американцы въехали в Багдад, цены на нефть рухнули, и он увеличил свой капитал на миллионы долларов. На сотни миллионов, если быть точным.

Из всех этих триумфов Мартель извлек один важный урок – да, он всегда прав, но, чтобы доказать свою правоту, иногда приходится платить за то, чтобы выиграть время. И вот сейчас наступил именно такой момент.

А что, если он ошибается, а другие трейдеры правы и евро останется непоколебимым? Может быть, ему в прошлом лишь сопутствовало везение и сейчас наступила полоса неудач? Что тогда?

Где-то в области солнечного сплетения снова вспыхнула боль. Чувство неуверенности постоянно преследовало семью Мартель. Его отец служил в казначействе. Этот высокообразованный и умный человек страдал оттого, что его постоянно обходили повышением по службе. Юный Жан-Люк запомнил беседы за обеденным столом, во время которых его родители говорили, что у французов очень сильны национальные предрассудки и продвижению папы по служебной лестнице мешает его польское происхождение. Они дошли даже до того, что отказались от своего родового имени. Фамилию Млотек, они сменили на Мартель, что было не только старинным французским словом, означавшим все тот же инструмент, но и таило в себе некоторый оттенок благородства.

Мамаша, осознав, что ее долговязый и неуклюжий сынок обладает незаурядным умом, делала все, чтобы он достиг успехов в учебе. Ее усилия не пропали втуне. Он сумел выиграть по конкурсу место в элитарной школе, где добился особых успехов в математике. Однако, несмотря на то что на экзаменах Жан-Люк получал только высшие баллы, его способности, как казалось ему, не были должным образом оценены ни учителями, ни одноклассниками. Он, так же как и родители, считал, что виной этому его польское происхождение. Люди об этом знали, хотя он и носил вполне французскую фамилию. Но в те редкие моменты, когда юноша начинал сомневаться в себе, ему казалось, что его недолюбливают вовсе не за происхождение, а за высокомерие, неотесанность и неуклюжесть. Иногда ему в голову даже приходила мысль, что если бы камнем преткновения в карьере отца была его национальность, то в министерстве финансов Франции не трудилось бы такое количество людей с восточноевропейскими фамилиями.

Проработав унылый год клерком кредитного департамента одного из французских банков, Жан-Люк отряхнул прах Парижа с ног и отбыл в Америку. Окончив Школу бизнеса в Вартоне, он поступил в один из ведущих инвестиционных банков. С трудом избежав перевода в парижское отделение, Жан-Люк обосновался в Нью-Йорке. Тогда он и открыл для себя финансовые рынки, или, если хотите, финансовые рынки открыли его. И вот благодаря своим потрясающим воображение успехам на Уолл-стрит он оказался здесь, в Скалистых горах, чтобы проводить еще более грандиозные операции.

Утверждают, что люди, укрываясь в горах, бегут от действительности. Если даже это утверждение и соответствует истине, то ему убежать не удалось.

Мартель смежил веки и сделал глубокий вдох. «Courage, mon brave».83 Сейчас не время сдаваться. Он не раз попадал в подобное положение и всегда находил выход. Но чтобы выжить, существовал лишь один способ – борьба.

Пригласив Энди и Викрама к себе, Мартель обсудил с ними ситуацию. Он хотел вбросить на рынок еще партию ВТР, но это было легче сказать, чем сделать. Фонд «Тетон» уже продал итальянских государственных облигаций на миллиарды долларов – облигаций, которыми не владел. Фонд должен был заимствовать их преимущественно у инвестиционных банков или брокеров, которые и переводили их тем, кому они были проданы. Проблема состояла в том, что каждый брокер устанавливал лимит на объем облигаций, который был готов дать в кредит, а фонд «Тетон» уже успел исчерпать все свои лимиты. Заимствовать облигации было негде.

Оставался лишь единственный способ укрепить позиции. Для этого следовало купить ИГЛОО у «Блумфилд-Вайс».

– Сколько? – поинтересовался Викрам.

– На шестьсот миллионов.

Викрам даже присвистнул.

– Но это означает, что общая сумма составит восемьсот миллионов. Не знаю, согласится ли на это «Блумфилд».

Одно из многих достоинств ИГЛОО заключалось в том, что торговля ими не требовала никаких заимствований государственных облигаций. Но с другой стороны, это означало заимствование денежных средств у «Блумфилд-Вайс» на покупку облигаций.

– Я хорошо знаю инвестиционные банки, – сказал Мартель. – Мы предложим им такие комиссионные, что они наверняка найдут способ провести операцию через департамент оценки рисков.

– Я позвоню Перумалю, – улыбнулся Викрам.


Мартель все еще ощущал некоторое напряжение, когда ехал из города на свое ранчо. Расстояние было совсем небольшим – пять километров. В 1994 году ранчо обошлось ему в три миллиона долларов. Теперь же оно стоило в несколько раз больше. Последние десять лет очень богатые люди, стремящиеся к здоровому образу жизни на воздухе, стаями слетались в Джексон-Холл, чтобы найти там покой и уединение. Графство Тетон имело самый большой в стране уровень доходов на душу населения, и этот уровень быстро возрастал. Джексон превратился в процветающий ковбойский город, в игровую площадку для богатых людей. Это были прекрасные места для горных восхождений, ловли рыбы, рафтинга и верховых прогулок. Район славился своими горнолыжными спусками, считавшимися чуть ли не самыми сложными в США.

Дом на ранчо Мартеля был сооружен из бревен и речных валунов, а само ранчо занимало пятнадцать с половиной весьма дорогостоящих акров. Дом уютно угнездился среди тополей и елей у самого подножия хребта Тетон на берегу Змеиной реки. Больше всего Мартелю нравился вид, который открывался из его владений на обожаемые им горы. Они возносились в небо больше чем на две тысячи метров, но создавалось впечатление, что если переправиться через реку, то до их вершин можно будет дотронуться рукой.

Поставив «рейнджровер» в гараж, Мартель отправился на поиски супруги. Он нашел ее в большой комнате у камина, где полыхали огромные поленья. Она читала, теребя одной рукой локон густых, медового цвета волос. Услышав шаги мужа, она подняла на него взгляд. Ее глаза в свете камина блестели, а щеки казались даже более розовыми, чем обычно. При его появлении она радостно улыбнулась, и Жан-Люк, несмотря на ужасный день и давивший на сердце, легкие и желудок тяжкий груз, воспрянул духом.

После шести лет брака Мартель по-прежнему очень любил жену.

Они встретились в Гамильтоне, на Бермудах, где был зарегистрирован фонд «Тетон». Она работала младшим бухгалтером на фирме, которая проводила для него аудит. Девушка с первого его взгляда привлекла внимание Мартеля. Она выглядела такой молодой, такой невинной, такой цельной, такой недоступной и такой, черт побери, типичной американкой! У Мартеля было много женщин, среди них встречались яркие и великолепные и вполне заурядные, но такой, как Черил, он не встречал.

Один из партнеров аудиторской фирмы высказал кое-какие претензии к бухгалтерской практике фонда «Тетон». Когда Мартель попытался от них отмахнуться, Черил ему не позволила. Она выступила с такой серьезностью, что просто очаровала его.

Эта женщина должна принадлежать ему, решил он тогда.

Черил жила в Нью-Йорке, и, оказавшись в очередной раз в этом городе, Мартель пригласил ее на ужин. Она сказала – нет. А как насчет оперы? И здесь последовал отказ. Не хочет ли она приехать в Джексон-Холл покататься на лыжах? Категорически нет. Но Мартель не сдавался, понимая, что его не отвергают окончательно. Он чувствовал, что нравится девушке, и видел, что ее заинтриговал его французский шарм, возраст, прошлый опыт и богатство. Ему казалось, что она готова сказать «да». Но в Висконсине у нее был бойфренд. Отказать ему было бы неправильно, так как он одновременно являлся и ее клиентом.

В конце концов она капитулировала. Мартель пригласил Черил и ее босса с супругой поужинать на яхте, которую арендовал в нью-йоркском порту. Он окончательно очаровал девушку, безукоризненно играя весь вечер роль французского джентльмена. И когда в конце вечера он пригласил ее отужинать с ним тет-а-тет в «Ла-Сирк», Черил не смогла отказать.

Миновало полгода, и Мартель пошел дальше. Оказалось, что и в постели она была столь же прекрасна, как и в остальном. Но Черил по-прежнему выводила его из себя, отказываясь сопровождать его на некоторые светские сборища. Она даже пыталась прекратить всякие отношения, заявив, что не желает стать содержанкой богача. Мартель предложил ей поселиться у него в Джексон-Холл, но она сказала, что ей надо заботиться о своей карьере. Тогда он предложил ей выйти за него замуж. Но у Черил имелся выбор. Кроме того, была еще одна проблема – они принадлежали к разным конфессиям: Мартель был католиком, а Черил – лютеранкой. Для того чтобы сказать «да», ей потребовалось три месяца.

Поначалу Черил просто наслаждалась жизнью в Джексон-Холл. Она стала брать уроки и скоро превратилась в весьма искусную лыжницу. Летом она любила совершать конные прогулки в удаленных от цивилизации местах. Мартель построил для нее студию художественной керамики, чтобы его молодая жена могла заниматься любимым делом – изготовлять вазы и кувшины в индейском стиле. Мартель предложил ей открыть в городе галерею, но она отказалась, заявив, что ее работы недостаточно хороши. Жан-Люк был даже готов тайно приплачивать тем, кто согласился бы приходить в студию и покупать произведения гончарного искусства вне зависимости от того, хороши они или никуда не годятся. Но Черил предвидела подобную возможность, и рядом со студией возникла кладовка, где нашли упокоение сотни горшков и кувшинов.

Он наклонился, чтобы поцеловать жену, и уловил аромат ее духов, слегка приправленный запахом пылающих в камине сосновых поленьев.

– Ты выглядишь очень усталым, любимый, – сказала она, – и страшно напряженным.

Мартель уныло кивнул и рухнул в кресло. Черил отложила книгу и сняла ноги с софы. На ней были обтягивающие джинсы и легкая футболка с коротким рукавами. Пока она направлялась к нему, Мартель не сводил с нее глаз. Встав за спиной супруга, Черил принялась разминать ему плечи.

– О… как хорошо.

– Неужели рынки вели себя сегодня отвратительно?

– Да, можно сказать и так, – пробормотал он.

Он не стал делиться с женой событиями этого дня. Но не потому, что она бы его не поняла. Нет, совсем напротив. Она поняла бы его отлично и до смерти бы испугалась.

– Тебе пора завязывать с делами, – проговорила Черил. – Постоянный стресс не идет тебе на пользу.

– Возможно, в будущем году я так и сделаю.

– Но почему не сейчас? – спросила она, и ее руки прекратили движение.

Мартелю хотелось попросить ее продолжить, но он промолчал в надежде, что она догадается сама.

– Ты заработал денег больше, чем нам надо. Есть масса дел, которыми можно было бы заняться. Собирать средства для музеев, например, – сказала Черил.

Она входила в совет директоров Национального музея художников-анималистов, занимающего весьма эффектное здание в трех километрах к северу от Джексона, и относилась к своей роли весьма ревниво. Мартель всеми силами потакал ее страсти, хотя, по его личному мнению, тот, кто видел изображение одного бизона, знаком со всеми остальными тоже.

– Ты не понимаешь. – Он попытался говорить спокойно. – Операция, которую я сейчас провожу… Если все получится, как я задумал… когда все получится… все поймут, что я настоящий профи в хеджевых фондах.

Черил рассмеялась.

– Эй, жена, я требую, чтобы ты проявляла по отношению к мужу хоть немного уважения! – запротестовал Мартель, заключая ее в объятия.

Черил позволила ему притянуть ее ближе, и все кончилось тем, что они оба грохнулись на ковер. Когда Мартель поцеловал жену, та все еще продолжала хихикать. Затем, оставаясь рядом с камином, они неторопливо стянули с себя одежду. При виде ее светлой кожи, на которой играли отблески огня, Мартель ощутил возбуждение. Он страстно поцеловал ее, а затем… А затем… А затем – ничего.

Черил делала все, что могла – а могла она многое, – чтобы вернуть его желание, но из этого ничего не вышло. Дело было совершенно безнадежное, и оба это знали.

В конце концов она сдалась. Бросив свое никчемное занятие, Черил собрала валяющуюся на ковре одежду и принялась одеваться.

– Прости меня, mon ange,84 – произнес Мартель.

– Ты должен что-то предпринять. В конце концов, есть же таблетки…

– Все будет в порядке.

– Это продолжается уже шесть месяцев, и все из-за твоей треклятой гордости. Здесь нечего стыдиться. Пусть ты и не являешься великим французским любовником.

– Эй, послушай, разве я раньше не заставлял тебя визжать от страсти? – возмутился глубоко уязвленный Мартель.

– Весьма трудно заиметь ребенка без секса, – продолжала Черил. – В Висконсине нас многому научили, но этому обучить не могли.

– Терпение.

– Само по себе это не пройдет, – заметила она, втискиваясь в джинсы. – Ты должен что-то сделать, чтобы у тебя стало получаться.

Натянув футболку, она вышла из гостиной и, хлопнув дверью, направилась в студию. Мартель лежал голышом на ковре, а смятое белье находилось в нескольких сантиметрах от его носа. Комок в желудке снова дал о себе знать.

6

Кальдер выбрался из возникшей в Хэмпстеде пробки, и его «мазератти» прополз по Хит-стрит. От его дома около здания парламента до дома сестры в Хайгейт расстояние было небольшим, но, чтобы добраться туда, пришлось целых двадцать минут продираться через автомобильные пробки воскресного утра.

Четырехлитровый двигатель «мазератти» мягко, но нетерпеливо рычал. Это была модель начала девяностых, известная ходовыми качествами, а вовсе не экстерьером – на это Кальдеру было ровным счетом плевать. Он по-прежнему помнил то ощущение скорости и мощи, которые ему довелось испытывать, сидя за штурвалом реактивного истребителя. И, время от времени позволяя себе разогнать автомобиль на свободной дороге на всю мощь, он снова испытывал почти такое же чувство. Больше всего он любил на высокой скорости проходить повороты, поскольку это требовало от него особого мастерства. Даже тащась по улице с черепашьей скоростью, он знал, что под капотом его машины таится мощь, способная придать ей такую скорость, что все другие покажутся стоящими на месте.

Но сейчас машина пребывала в безнадежном состоянии. Двигатель, по счастью, пока еще запускался без всяких проблем, но Кальдер не осмеливался опускать стекла, опасаясь, что никогда не сможет их снова поднять. Одним словом, требовался очередной визит на станцию техобслуживания в Хартфордшире.

Неделя выдалась скверной, и дело было вовсе не в состоянии рынков. Кальдер решил оставаться в стороне от сделок с итальянскими облигациями, так как не понимал, что происходит. Его тревожило то, как Линда Стаббс начала расследование.

Из беседы с ней Кальдер понял, какую тактику защиты выбрал Карр-Джонс. Кальдер рассказал Линде о том, что произошло в баре, однако та попросила абсолютно точно воспроизвести слова Джастина.

– «Значит, ты спишь с ним?» – произнес Кальдер.

Линда тщательно записала его слова и, показав Кальдеру запись, спросила:

– Ты уверен, что он сказал именно так?

– Да, – ответил он.

– Хм-м… – Линда изучила свои записи и продолжила: – Дело в том, что это расходится с тем, что сказали мне Джен и Джастин.

– Неужели?

– По словам Джен, Джастин произнес: «Значит, ты спишь с ним?»

– Ну да, – пожал плечами Кальдер. – Спишь… трахаешься… Разве это не одно и то же?

– Возможно, – нахмурилась Линда. – Однако это говорит о том, что ваши воспоминания несколько отличаются.

– Брось, Линда! А что, по словам Джастина, сказал он?

– «Вы что, спите вместе?» – ответила Линда, сверившись с записями.

– Ну и в чем же ты видишь разницу?

– Он говорит, что сказал это тебе, желая подшутить над тобой. Джастин утверждает, что если он и мог кого-то обидеть, то тебя. Да и его слова были лишь шуткой.

– Нет, не так, – возразил Кальдер. – Джастин совершенно определенно обращался к Джен. Это ее он обвинял. И это было вовсе не шуткой, а оскорблением.

– Понимаю, – отозвалась Линда, тщательно фиксируя его слова.

Однако Кальдер уже знал, куда идет дело. Все расследование сведется к обсуждению заявления Джен и Кальдера о том, что Карр-Джонс оскорбил не его, Кальдера, а Джен. Он подозревал, что своим следующим шагом Джастин попытается дискредитировать его как свидетеля. Расследование превращалось в одну из тех политических схваток, которые так ненавидел Кальдер и мастером которых был Карр-Джонс.

Кальдер и Джен теперь крайне редко разговаривали друг с другом. Как и предложила Линда, девушка, пока велось расследование, очень мало времени проводила на работе. Она появлялась, чтобы встретиться с представителями отдела по работе с персоналом, но ни в каких торгах не участвовала и в отдел не заходила. Джен казалась Кальдеру какой-то отстраненной и злой. Он несколько раз попытался с ней поговорить, но получал отпор. Создавалось впечатление, что она старается всех и все в «Блумфилд-Вайс» – включая и его – держать на расстоянии. Его огорчало, что Джен ставит его на одну доску со всеми остальными, но отчасти, хотя и очень неохотно, он ее понимал.

Наконец «мазератти», то и дело замирая в чадящем уличном потоке, доставил его к дому сестры. Это было большое отдельно стоящее строение в ряду выстроившихся вдоль дороги однотипных зданий. Энн и ее муж Уильям обитали в этом доме лишь шесть месяцев. Дом был куплен на довольно существенные доходы, которые муж сестры получал в венчурной фирме как ее совладелец. Энн не работала. Она была многообещающим барристером, но после появления второго ребенка ей пришлось отказаться от судебных баталий.

Кальдер запарковался на улице. На подъездной аллее к дому стояли три машины: боевой джип сестры, «ягуар» ее мужа и старенький красный «вольво». При виде этой машины у Кальдера упало сердце.

Он нажал на кнопку звонка, держа в свободной руке купленный по дороге букет ирисов. Энн открыла дверь, и Алекс вошел в зону боевых действий, переступив через пару кукол, разнообразное содержимое пластикового супермаркета и игрушечную железную дорогу.

– Какие красивые цветы, – сказала Энн, клюнув брата в щеку. – Пойдем в кухню.

Сестра выглядела такой же неухоженной, как и ее прихожая. Торчащие во все стороны волосы, джинсовая юбка и видавший виды застиранный свитер.

– Энн! Почему ты мне не сказала, что он будет здесь?

– Мне очень хотелось, чтобы ты пришел, – ответила она, извлекая из серванта вазу.

Кухня, наверняка обошедшаяся предыдущему владельцу в десятки тысяч фунтов, пока оставалась в довольно приличном состоянии. Семейство Варко только-только приступила к ее уничтожению. Через окно был виден расположенный в дальнем конце сада и обнесенный изгородью бассейн. В зябкой февральской сырости он казался совершенно неуместным, и находиться ему, как подумал Кальдер, следовало где-нибудь в Южном полушарии.

– Это нечестно. Я бы в любом случае приехал.

– Вот как? Когда я прошлый раз его пригласила, ты и носа не показал.

– Тогда все было по-другому. Мне пришлось срочно вылететь в Нью-Йорк.

– Какая важная фигура!

– О'кей, – вздохнул Кальдер. – Твоя взяла. Пошли.

Брат прошел следом за сестрой в гостиную, где сидел Уильям. Ему было всего тридцать пять, но он выглядел вполне зрелым лысеющим мужчиной средних лет. Уильям вел беседу с высоким человеком, с изрытым морщинами лицом и копной седых волос.

– Привет, Уильям, – поздоровался Кальдер. – Привет, отец.

– Привет Алекс.

– Выпьешь что-нибудь? – спросил Уильям.

Они с отцом Алекса потягивали светлый херес.

– Да. Пиво у тебя найдется?

Уильям удалился в кухню. В соседней комнате заныла крошка по имени Феба, и Энн устремилась к ней, оставив отца и сына наедине. Кальдер не видел отца более года и готов был на все, чтобы эта встреча не закончилась так, как предыдущая.

– Эта крошечная девица то и дело обводит Энн вокруг пальчика.

– Да. Она существо довольно требовательное, – согласился Алекс.

Фебе было четыре года, и она прикладывала максимум усилий, чтобы усложнить жизнь своей мамочке. Алексу девчушка казалось очень милой, но, с точки зрения родителей, она была настоящим чудовищем. Уильям изо всех стремился избегать с ней всяких контактов, а Энн выбивалась из сил.

– В конце концов они ее окончательно испортят.

– С того времени, когда мы были детьми, отец, многое изменилось, – ответил Алекс, воспользовавшись случаем заступиться за сестру.

– Это отвратительно. Ко мне на прием ежедневно приходят дети. Сразу можно сказать, кто из них получает правильное воспитание. Должен сказать, что это никак не связано с богатством родителей или их классовой принадлежностью. А если быть честным, то совсем наоборот.

Голос доктора гремел приграничным акцентом, и Алекс часто задавал себе вопрос, не усилился ли акцент после того, как отец уехал на Юг. Годы и расстояние существенно смягчили шотландское произношение Кальдера-младшего, так же как и говор Энн.

Энн вернулась, держа на руках шмыгающую носом Фебу.

– Давай покажем это дедушке, – просюсюкала она.

Феба махнула мягкой взъерошенной лошадкой в сторону деда, и тот, взяв игрушку, подмигнув внучке и едва заметно улыбнувшись, спросил:

– И как же зовут это очаровательное создание?

– Попси, – перестав шмыгать носом, ответила Феба.

– Попси? Какое замечательное имя, – соврал дедушка с искренностью прирожденного трейдера. – Что же, позаботься о Попси и дай ей овса.

– Ему. Попси – он. И он любит куриные наггетсы.

– Это здорово. В таком случае добавь ему от моего имени немного кетчупа.

Феба, лучась счастьем, затопала в направлении стоящей в коридоре пластиковой кормушки.

– Не понимаю, как тебе это удается, папа? – покачала головой Энн. – А ты, Алекс, понимаешь?

– Нет, – ответил Кальдер, подавив непонятно откуда возникшее чувство обиды. Он понимал, что это глупость, но испытывал иррациональную зависть к девчушке. В крошечном приграничном городке Келсоу, где практиковал доктор Кальдер, он славился своей улыбкой и добродушием, однако его сын не мог вспомнить, когда в последний раз эта улыбка и добрые слова были обращены к нему. Наверное, еще до смерти мамы. Алекс снова почувствовал прилив раздражения, и это его встревожило. Ему уже тридцать четыре года, и он давным-давно для себя решил, что может прожить самостоятельно, не нуждаясь в одобрении отца.

– Жаль, что у Ники это не получается, – заметила Энн.

– Хмм… – Кальдер взглянул на сестру. – Ники ушла от меня месяц назад.

Глаза Энн от изумления стали круглыми, и она произнесла:

– Мне очень жаль, Алекс. Что случилось?

– Иными словами, ты хочешь знать, кто положил конец нашим отношениям – я или она? Отвечаю. Так решила она. Ники сказала, что я ее почти совсем не замечаю. Проблема состояла в том, что мы оба много работали. Она ухитрилась так организовать свою работу, что выкроила пару дней для нашей совместной поездки в Париж. Но по моей вине поездку пришлось отменить. Это очень сильно на нее подействовало. «Последняя капля», – заявила она.

Энн притронулась к рукаву брата и сказала:

– Я знаю, как она тебе нравилась.

Алекс, пытаясь изобразить индифферентность, пожал плечами. Но Ники ему действительно нравилась. Если на то пошло, он ее любил. Любил по-настоящему, но, как полный дурак, не говорил ей об этом. И Ники была права, утверждая, что он относился к ней как чему-то само собой разумеющемуся. После того как она уехала, его жизнь приобрела мрачный оттенок. Кальдер несколько раз ей звонил, но разговор получался коротким, она отметала все его попытки обсудить возможность возобновления отношений. Он напрашивался в гости в студию, которую Ники снимала на Тафнель-Парк, но она отказывалась понимать его намеки.

– Жаль, – произнес отец. – Ведь речь, насколько я понимаю, идет о девушке, с которой я тебя видел в последний раз? Весьма здравомыслящая девица. Я тогда подумал, что из нее получится великолепный врач.

– Не сомневаюсь, – ответил Кальдер. – Ники по-настоящему предана своему делу.

Ленч прошел в довольно приятной обстановке, если не считать категорического отказа Фебы прикасаться ко всему, что ей предлагали, зато ее брат Робби набивал рот с энтузиазмом. Робби нравился Алексу. Ему казалось, что мальчишка со скрытой усмешкой наблюдает за гиперактивностью матери и сестры. Кальдер надеялся, что племянник и в будущем будет считать жизнь забавной штукой.

Когда посуда была убрана, дети угомонились, а взрослые приступили к кофе, разговор зашел о работе Уильяма. Его фирма «Оркестра-венчур» только что произвела инвестиции в компанию, занятую выращиванием из костного мозга ткани, которую можно было бы использовать для замены кардиостимуляторов. Возможность подобного чуда привела доктора Кальдера в восторг, и он принялся задавать вопросы, на которые Уильям не смог дать сколько-нибудь удовлетворительных ответов. Он оставался верен себе: не желая признавать, что медицинским экспертом является один из его коллег и что он сам в этом деле ни бельмеса не смыслит, он пытался отвечать на вопросы специалиста. Доктор Кальдер быстро вывел зятя на чистую воду, но, надо отдать ему должное, сделал это весьма тактично.

Затем доктор обратил свое внимание на сына. Потягивая кофе и глядя Алексу в глаза, он произнес:

– Приятно видеть, что денежные люди делают для разнообразия нечто полезное. Что ты скажешь на это?

– Да, – произнес Кальдер-младший нейтральным тоном.

– Чем же занимался последнюю неделю мой сын?

Вопрос казался естественным – отец интересуется жизнью сына, однако Алекс знал, что за ним кроется нечто гораздо более серьезное.

– Я занимался торговлей облигациями, отец.

– Торговлей облигациями? Что это означает?

– Боюсь, что ты этого не поймешь.

– Ах вот как! Значит, ты полагаешь, что это слишком сложно для нас, простых душ, обитающих в реальном мире?

– Ничего подобного, – ответил Алекс, отпив кофе.

Отец продолжал внимательно на него смотреть.

– Ну хорошо, – вздохнул сын. – Я купил государственные облигации Италии, а затем их продал.

– И на этом ты сделал деньги?

– Да. Два миллиона долларов. Или евро. Почти одно и то же.

– Два миллиона! – изумился доктор Кальдер. – И чтобы заработать такую кучу денег… ты всего-навсего купил немного этих самых итальянских облигаций, а затем их продал? Это больше, чем многие люди зарабатывают за всю жизнь.

– Возможно. Но я купил облигаций на несколько сотен миллионов.

– Невероятно. Ты делаешь деньги из денег. Ведь это что-то вроде азартной игры.

– Не совсем, – ответил Алекс, стараясь сохранить спокойствие. – Это инвестиции. Помещение капитала туда, где в нем существует самая большая потребность.

– Невидимая рука Адама Смита, – поддержал Алекса Уильям.

Доктор Кальдер, улыбнувшись зятю, сказал ему:

– Я вижу, что ты инвестируешь в фирму, намеренную способствовать продолжению жизни страдающих болезнями сердца. Таким образом ты размещаешь капитал, там, где он нужен больше всего. – Затем, обратившись к сыну, сменил тон: – Ты же, Алекс, занимаешься вовсе не тем.

– Итальянское правительство так же сильно нуждается в инвестициях, – возразил отцу Кальдер-младший.

– Но разве не ты сказал, что продал облигации на прошлой неделе? Выходит, что две недели назад они очень нуждались в инвестициях, а теперь они им не нужны?

Кальдер подумал, что можно было бы поговорить с отцом об игре цен на рынках, но делать этого ему почему-то не хотелось.

– Выходит, это алчность? – продолжил доктор Кальдер. – Простая алчность?

– Мы пытаемся делать деньги. За это нам платят жалованье.

– Нет, я и вправду этого не понимаю, – произнес доктор. – В Лондоне обитают тысячи молодых людей, занимающихся покупкой и продажей облигаций и акций и выплачивающих сотни тысяч фунтов себе, за свои личные игры, если так можно выразиться. А что эти игры реально производят? Ничего. Абсолютно ничего. Или, во всяком случае, ничего такого, что я мог бы увидеть. В это время остальная страна, все нормальные люди занимаются нормальной работой, создают полезные предметы, помогают друг другу, обслуживают друг друга, получая за это справедливое вознаграждение. Я с ужасом представляю, что в связи с этим мог бы сказать твой дед.

Алекс смотрел на отца, с большим трудом удерживаясь от того, чтобы выпалить все, что думает по этому поводу. Дед и прадед Кальдера были священниками шотландской церкви и в своих религиозных взглядах придерживались весьма твердых правил.

– И чем ты пользуешься для своих азартных игр? Я могу ответить за тебя. Своей ставкой ты делаешь сбережения простых людей. Тебя не заботит их судьба. При выигрыше или проигрыше ты все равно получишь свои деньги.

– Сити приносит этой стране громадные доходы, – возразил доктору сын.

– Так же как и налог на игровой бизнес и на букмекерские конторы. Или как акциз на сигареты и алкоголь. Но это вовсе не означает, что пойло и табак приносят людям пользу, – запальчиво произнес Кальдер-старший.

– Отец, мы не раз это обсуждали. – В голосе Алекса уже можно было уловить скрытое раздражение. – Мне моя работа нравится, и я отлично с ней справляюсь. Лучше всего мне удаются операции, связанные с риском. Разве это не достаточный резон продолжать заниматься делом?

Доктор Кальдер покачал головой и печально произнес:

– Не знаю, в какой момент мы с твоей мамой совершили ошибку. Человек в своей жизни должен иметь более высокие цели, нежели азарт и алчность. Разве не так?

Кальдер почувствовал, как в нем закипает старый гнев. Через год после смерти мамы, когда ему исполнилось шестнадцать, он, вопреки желанию отца, решил не продолжать изучение точных наук и поступил не в Эдинбургский, а в один из английских университетов, где увлекся историей. Одним словом, врачом он быть не хотел. Став пилотом Королевских ВВС, он ждал от отца слов неодобрения. Долго томиться в ожидании ему не пришлось. Но то, что сказал тогда Кальдер-старший, не шло ни в какое сравнение с презрением, которым он облил сына, когда тот встал под знамена «Блумфилд-Вайс».

Но Алекс не обращал внимания на гнев отца. Им руководило скрытое в самой глубине сердца желание поступать наперекор желаниям этого человека. Доктор имел устоявшийся взгляд на мир и на ту роль, которую должен был играть в этом мире его сын. Это не значит, что Кальдер полностью отрицал отцовское видение мира. Более того, эти взгляды его иногда восхищали. Но ради мира отца сын вовсе не был готов сражаться.

– В моей жизни есть нечто большее, чем азарт и алчность! – повысив вопреки своему желанию голос, сказал Кальдер.

– Вот как? Что же именно? Как там ее звали? Ники, кажется?

Алексу показалось, что он заметил на лице отца нечто похожее на ухмылку, словно тот был страшно доволен тем, что ему в очередной раз удалось уколоть сына.

Эта ухмылка послужила последней каплей. Внутри Алекса словно что-то взорвалось.

– Прежде всего, – заговорил он, не делая попытки скрыть ярость, – это моя жизнь, и я поступаю, как нравится мне. Ты всегда пытался указать, что мне следует делать. Я тебе и раньше не позволял навязать мне свою волю, не позволю и в будущем.

– Я всего лишь хочу, чтобы ты не растрачивал попусту свои таланты.

– Ты хочешь вовсе не этого! У тебя имеется устоявшееся представление об устройстве мире. Представление весьма возвышенное и благородное! И ты хочешь, чтобы я вписывался в твой мир! А я этого не желаю. Я буду продолжать дело, которое мне нравится и хорошо у меня получается, даже если оно и не отвечает твоим нравственным стандартам. Моя работа вполне законна и никому не причиняет вреда.

– Тебе самому решать, как жить, – покачал головой доктор Кальдер. – И ты, конечно, можешь заниматься тем, чем считаешь нужным.

– Я, черт побери, так и намерен поступать! А ты… А ты – всего лишь вечно сующий нос в чужие дела, фанатичный… – Кальдер уже кричал, но, несмотря на это, все же удержался от готовых слететь с губ слов «старый мерзавец».

Воцарилась мертвая тишина, и все взоры были обратились на него. Проклятие! Сколько раз он давал себе клятву не глотать брошенную папашей наживку и сколько раз попадался после этого на его крючок! Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, Алекс произнес:

– Прости, Энн. А теперь, если не возражаешь, я пойду, дома меня ждут кое-какие дела.

– Тебе не удастся так легко убежать от правды, – заметил доктор.

– Отец! – воскликнула Энн.

– Не волнуйся, сестра, это должно было случиться, – пробормотал Алекс, стараясь не смотреть на отца. – Спасибо за ленч. Был рад тебя повидать. И тебя, Уильям.

– Я тебя провожу, – сказала Энн.

Из столовой они вышли вместе. По пути к выходу Кальдер сунул голову в игровую комнату, чтобы попрощаться с детишками. Энн тем временем достала его пальто.

– Прости меня за отца, – сказала она. – Сегодня он превзошел самого себя.

– Он постоянно так поступает, – ответил Кальдер. – Но я тоже хорош. Я понимаю, что не должен позволять себе реагировать на это, но мне хочется, чтобы он принял меня таким, какой я есть, и не совал нос в мои дела.

– Когда-нибудь это произойдет, – заметила Энн.

– Возможно, – не очень убежденно произнес Кальдер.

Энн вышла из дома и зашагала рядом с братом к машине.

– Я очень за него беспокоюсь, Алекс.

– Почему? – недоуменно глядя на сестру, спросил Кальдер. – Он что, болен?

– Нет. Но с ним что-то не так. В прошлом месяце мы навестили его в Очард-Хаусе, и я заметила исчезновение кое-каких вещей.

– Каких именно?

– Самых ценных. Маминого бюро. Пейзажей кисти Каделла. Дедушкиных стенных часов. Подсвечников. И большей части маминых драгоценностей.

– Не может быть! Ты уверена?

– Заметив пропажу знакомых мне предметов, я проверила ее шкатулку. Та оказалась почти пустой.

– Ты не спросила у него почему?

– Я поинтересовалась судьбой часов и картины. Он сказал, что часы постоянно ломались и что пейзаж ему никогда не нравился.

– Но это же ложь! – воскликнул Алекс.

Фрэнсис Каделл был шотландским художником-колористом, чьи работы за последние двадцать лет вошли в моду. На картинах, о которых шла речь, были изображены виды долины реки Туид в районе Эйлдон-Хиллз – это место доктор любил больше всего на свете. Картины дед Кальдера купил у самого автора в двадцатых годах прошлого века.

– И мамины драгоценности? – не мог успокоиться Кальдер-младший.

Энн в ответ утвердительно кивнула.

– Он, видимо, все продал, чтобы собрать какую-то сумму.

– Я тоже так подумала. Но ведь он вовсе не стеснен в средствах. Разве не так? Я хочу сказать, что у него по-прежнему есть хирургический кабинет, который вот уже несколько десятилетий его полностью содержит. Кроме того, мы знаем, что он ведет довольно аскетический образ жизни.

– Все это очень странно.

– Не мог бы ты спросить его об этом?

– Брось, Энн. Ты же видела, что произошло.

– Знаю. Но мне он вообще ничего не скажет. Ты, конечно, можешь думать все, что угодно, но он тебя уважает.

– Перестань. Это даже не смешно.

– Он тебя уважает, и это правда. И я за него очень волнуюсь.

– По мне, старый негодяй может отправляться в ад! – отрезал Кальдер. – Прости Энн, я знаю, что ты преданная дочь, и это прекрасно. Но я уже по горло сыт его оскорблениями и больше их слышать не желаю.

Однако совсем вскоре, по дороге домой, Кальдер начал жалеть о брошенных им в горячке обвинениях, и в первую очередь его тревожили слова «старый негодяй», тем более что доктор был в чем-то прав. Кальдер мысленно воспроизвел последние недели своей жизни: барахтанье в бурных волнах потока ценных бумаг, оскорбление, нанесенное Джен Карр-Джонсом, имитацию расследования этого дела, уход Ники. Все, кроме истории с Ники, было страшно далеко от реальной жизни. И ни одно из этих событий не радовало. Но будь он проклят, если позволит кому-то диктовать, как следует жить.

С болью в сердце он подумал о маме. Будь она жива, все было бы по-другому. Отец, конечно, всегда был узколобым моралистом, но до гибели в автомобильной катастрофе мама своей бесконечной добротой и любовью согревала ледяную атмосферу дома, лед оставался только на поверхности. Она часто объединялась с детьми, чтобы противостоять диктату мужа, и тот был вынужден закрывать на это глаза. А потом она умерла. Двенадцатилетняя Энн долго не могла прийти в себя, проводя в рыданиях ночь за ночью. Но отец и сын приняли катастрофу достойно – без слез и душевного надрыва. Атмосфера в семье стала еще холоднее. Холод проник в глубину, превратившись в вечную мерзлоту.

Кальдера всю жизнь преследовала мысль, что он в каком-то смысле стал виновником смерти матери. А если быть более точным, то он не сделал того, что она просила его сделать. Если бы он тогда ее послушался, то она осталась бы жива. С тех пор прошло почти двадцать лет, но Кальдера продолжали тревожить проблемы причины и следствия, ответственности и вины. За все эти годы он так и не нашел на них удовлетворительных ответов. Мама тогда попросила его приехать из школы на автобусе, но ему пришлось вернуться в класс, чтобы прихватить забытое домашнее задание. В итоге он всего лишь на минуту опоздал на автобус. Он позвонил домой из автомата, и мама, бросив все дела, поехала за ним. Ей надо было торопиться, поскольку еще предстояло забрать Энн после урока музыки, поэтому она очень быстро вела машину по узкой дороге. Какой-то сельскохозяйственный рабочий, приняв пива за ленчем, гнал свой грузовик в противоположном направлении. Они встретились на слепом повороте. Кальдер прождал в школе до восьми вечера. В конце концов за ним заехала мамина подруга.

Он шлепнул ладонью по рулю «мазератти» и, наверное, в тысячный раз прошептал: «Если бы я…»

7

Кальдер наблюдал, как Джен зигзагами продвигается через дебри столов торгового зала к своему рабочему месту. Девушка шла, гордо выпрямившись, и по ее лицу нельзя было прочитать, что она чувствует.

Кальдер почему-то сразу решил, что у нее скверные новости.

– Итак? – начал он, когда Джен заняла свое место.

– Сибирь, – буркнула, не глядя на него, Джен.

– Что?

– Они ссылают меня в Сибирь.

– Что это значит?

– Не хочу об этом говорить.

Кальдер посмотрел в сторону группы деривативов: трейдеры имитировали бурную деятельность, бросая время от времени взгляды на Джен. Карр-Джонса среди них не было – скорее всего он отправился выслушать результаты расследования.

– Перестань, – поднимаясь с кресла, сказал Кальдер. – Пошли.

– Куда?

– На воздух.

Девушка последовала за ним. В полном молчании они пересекли Бродгейт-серкл и зашагали к Эксчендж-плейс, небольшой площади слева от железнодорожной станции Ливерпуль-стрит, где уселись на мраморную глыбу, расположенную рядом с большим бронзовым изваянием женщины. Слегка смахивающая на луковицу, дама с благоговейно-идиотским видом пялилась в небо. На улице было прохладно, однако лучи солнца, проскользнув над вокзальной крышей, касались их лиц. Людей на площади было мало, но зато до них доносился скрежет и стук строительных машин, поскольку все больше и больше лондонских домов реставрировалось, перестраивалось или сносилось.

– Рассказывай, – велел Кальдер.

– Присутствовали лишь Бентон и Линда, но говорила одна Линда. Она заявила, что расследование завершено и что они поговорят с Карр-Джонсом после беседы со мной. По их мнению, его поведение можно назвать неуместным, но оскорбления как такового не было.

– Выходит, они не намерены что-либо предпринимать?

– Они вынесут ему устное предупреждение.

– Прости, Джен, но это несправедливо.

– Абсолютно несправедливо, – согласилась она.

– И что это за разговор о Сибири?

Джен повернулась к нему, попыталась без какого-либо успеха изобразить улыбку и сказала:

– Да, это и есть самое интересное. Из-за «неуместного» поведения Карр-Джонса стало ясно, что мы больше не можем трудиться, находясь рядом. Поэтому одному из нас следует убраться. Догадайся кому?

– Что, действительно в Сибирь?

– Да. Вернее, в Москву. Там, видимо, имеется вакансия, и Линда хочет, чтобы ее заняла я.

– Не может быть! Почему никто не поговорил со мной?

– Я не хочу в Москву! Я вообще не хочу отсюда уезжать! – воскликнула Джен, и по ее щеке прокатилась слеза. – Прости, я все это время изо всех сил старалась не плакать, но сейчас ничего не могу с собой поделать. Ты не представляешь, как меня это злит. И не только злит – я начинаю чувствовать, что абсолютно ни на что не гожусь.

Слезы теперь лились потоком. Кальдер хотел обнять ее за плечи, чтобы хоть как-то утешить, но она оттолкнула его руку.

– С того момента, как я приехала в Лондон, все идет не так. Я думала, что мне здесь понравится, но на самом деле я постоянно ощущаю себя несчастной. Я всегда считала себя умной и деловой женщиной, а сейчас мне кажется, что я просто дура. Я могла бы сделать здесь отличную карьеру. Я достаточно умна и умею ладить с клиентами. Что бы ни говорил Карр-Джонс, я прекрасно работаю с деривативами. Но если я по-прежнему не намерена позволять таким козлам, как Карр-Джонс, оскорблять меня когда вздумается, то у меня здесь не будет никаких перспектив.

– У тебя есть перспективы, – возразил Кальдер. – Очень хорошие перспективы.

– Если я не стану обращать на это внимания, не так ли?

Кальдер ничего не ответил.

– Разве не так? – стояла на своем Джен.

Кальдер утвердительно кивнул и сказал:

– Тебе надо быть реалисткой, Джен. Таков сегодня удел женщин, работающих в Сити. Посмотри, в других местах дела обстоят еще хуже. Там брокеры не стесняются говорить: «Эй, красотка, покажи-ка мне свои сиськи».

– И ты полагаешь, что, услыхав это, я стану чувствовать себя лучше?

– Так обстоят дела. И ни ты, ни я ничего не можем с этим поделать.

– Неужели? Ты же прекрасно понимаешь, что так быть не должно. И мы обязаны что-то с этим сделать.

– Я тебе с самого начала сказал, что нет смысла вступать в борьбу с Карр-Джонсом.

– Да, сказал. Конечно, сказал. Но я должна была. Кто-то должен попытаться остановить подобных ему свиней. И я разочарована, потому что ты оказался слишком труслив, чтобы самому сделать это.

Кальдер с деланным равнодушием пожал плечами, но слова девушки его сильно задели. Его много раз обзывали по-всякому, но трусом – никогда.

Они еще немного посидели молча, пока Джен попыталась справиться со слезами. Рядом с ними присели мужчина и женщина. Достав дрожащими от нетерпения пальцами сигареты, они жадно затянулись табачным дымом.

Джен распрямила плечи и, втянув ноздрями прохладный воздух, сказала:

– Пошли.

В здание «Блумфилд-Вайс» они возвращались молча. На стуле Джен, скалясь в идиотской ухмылке, сидел Гомер Симпсон. К его желтому лбу был приклеен листок желтой бумаги. Джен взяла куклу в руки. Между ног Гомера оказался надрез, из которого высовывался небольшой белый предмет цилиндрической формы. Джен его извлекла, и оказалось, что это тампон, кончик которого был измазан чем-то красным.

Джен посмотрела в ту сторону, где располагалась группа деривативов. Все трейдеры в свою очередь пялились на нее. Некоторые из них скалились в ухмылке, а иные лишь ценой огромных усилий сдерживали смех. Девушка швырнула куклу и тампон в корзину для бумаг, по ее щекам вновь покатились слезы.

– Послушай, Джен, – сказал Кальдер и, пытаясь ее утешить, снова протянул к ней руку.

– Оставь меня в покое! – всхлипнула она, отталкивая его, затем схватила свою сумочку и бросилась к выходу, столкнувшись на бегу с вошедшим в торговый зал Карр-Джонсом.

Кальдер поднял упавший на пол листок и прочитал нацарапанную красными чернилами надпись: «Держи в узде свои гормоны!»

Кальдер посмотрел в спину Джен. Она права, а он – нет. Она отважная, а он трус. До него долетел радостный вопль, которым юнцы из группы деривативов встретили возвращение своего вождя.

Подонки!

Кальдер достал тампон из мусорной корзины и подошел к Карр-Джонсу.

– Кто-то оставил это на стуле Джен Тан, – сказал он.

Улыбка с лица Карр-Джонса мгновенно исчезла.

– Вот это действительно непристойно, – сказал Карр-Джонс, и Кальдер уловил за его словами скрытое хихиканье. – Но ты уверен, что это сделал кто-то из моих парней?

– А ты как считаешь?

– Я поговорю с ними, – принимая суровый вид, произнес Карр-Джонс.

– Сделай это. И если один из твоих парней попытается снова выкинуть шутку вроде этой, я затолкаю остряку тампон в жопу.

Карр-Джонс, судя по его виду, хотел выступить с комментариями, но, взглянув на лицо Кальдера, предпочел воздержаться от дальнейших шуток.

– Оставь это дело мне, – произнес он деловым тоном.

Кальдер молча повернулся и отправился на поиски Тарека. Едва увидев приятеля, Тарек сразу направился в свой кабинет, и Алекс зашагал следом за ним.

– Один из инфантильных кретинов Карр-Джонса оставил эту штуку на стуле Джен. Тампон был запихнут в дурацкое чучело Гомера Симпсона. – С этими словами он швырнул тампон на стол Тарека.

Тарек с отвращением посмотрел на предмет женской гигиены, но прикасаться к нему не стал.

– Где Джен?

– Она ушла домой.

– Я потолкую с Карр-Джонсом.

– Сделай милость. Тебе известно, что они хотят перевести ее в Москву?

Тарек в ответ утвердительно кивнул.

– И никто не удосужился поговорить со мной. Я не допущу ее перевода.

– Присядь, Зеро, – сказал Тарек. Кальдер, немного поколебавшись, принял его предложение. – А теперь слегка остынь и подумай. Эти двое действительно не могут работать рядом. Особенно после того, что сделала Джен…

– А что она сделала? Я почему-то думал, что это Карр-Джонс…

– О'кей. После того, что сделал Карр-Джонс. Но один из них должен уйти. И это будет Джен. Карр-Джонс занимает более высокое положение, и он один из тех, кто приносит фирме самый большой доход. Последнее обстоятельство, как ты понимаешь, играет решающую роль. Так было всегда.

– Но только не на этот раз.

Тарек вопросительно вскинул брови.

– Послушай, Тарек. Мы не можем позволить Карр-Джонсу остаться безнаказанным. Джен умная женщина, и из нее получится прекрасный трейдер, если она сможет вернуть уверенность в себе. Оставьте ее у меня еще на полгода. Если она за это время не войдет в форму, то можно будет послать ее в Москву.

Тарек принялся перебирать свои четки. Помолчав с минуту, он сказал:

– То, что сделали с Джен, мне нравится не больше, чем тебе. Но она сильно навредила себе, набросившись на Карр-Джонса. На данном этапе самое большее, что мы с тобой можем сделать, – это сохранить для нее работу в фирме. Перебравшись в другой офис, она сможет начать все с нуля. Если девушка действительно так способна, как ты утверждаешь, она себя обязательно проявит, и через пару лет ее переведут в Нью-Йорк. Но ты же видишь, что здесь ей оставаться нельзя.

– Но Москва?

– Россия встает на ноги, и московский офис нашей фирмы – один из самых быстрорастущих.

– Перестань, Тарек. Все это очень дурно пахнет. Мы с тобой дружим уже давно, и я прошу тебя как друга – не позволяй им перевести Джен, потому что это неправильно.

Тарек внимательно посмотрел на Кальдера и задумался. Тот ждал. Он был готов ждать до вечера.

Тарек грустно улыбнулся и сказал:

– Ну хорошо. Я посмотрю, что можно сделать. Но ничего не обещаю. У Карр-Джонса масса друзей наверху.

Кальдер понимал, что на большее он рассчитывать не может.

– Спасибо. И надеюсь, что на сей раз Гомер ушел навсегда.

В ответ на эти слова Тарек сумел выдавить лишь кривую улыбку. Выходя из кабинета, Кальдер пытался найти ответ на вопрос, почему его обычно невозмутимый друг выглядит таким встревоженным.


На следующее утро Джен явилась поздно. С собой она принесла парусиновую спортивную сумку.

– Салют, Джен, – приветствовал ее Кальдер.

Не ответив на приветствие, она расстегнула молнию на сумке и стала складывать в нее хранившиеся в ящиках рабочего стола личные вещи.

– Что ты делаешь?

– Не беспокойся. Никаких данных о работе фирмы я не утащу. Ты можешь распоряжаться всем дерьмом, которое есть в моем компьютере.

– Не делай этого, Джен, – попросил Кальдер.

– Вчера я встречалась с юристом. Я намерена вчинить фирме иск за неконструктивное увольнение и дискриминацию по признаку пола. У меня, судя по всему, отличные шансы выиграть дело. Карр-Джонс заплатит за все. А если «Блумфилд-Вайс» выступит на его стороне, то фирме придется раскошелиться.

– Джен, Джен! Успокойся. Если ты это сделаешь, то обратного пути нет. Тебе будет очень непросто найти себе в Сити другую работу. А о такой хорошей, как эта, и речи быть не может.

– Меня собираются послать в Москву, Зеро.

– Они этого не сделают, я не позволю. Тарек их остановит.

– Тарек? Вчера он почему-то не очень рвался выступить.

– Я с ним поговорил.

– Думаю, что с ним поговорили до тебя.

Джен почти закончила собирать вещи. Сумка сильно раздулась. На пол со стола спланировал листок бумаги. Подняв его, Кальдер увидел, что это фотокопия факса, направленного Перумалю, работающему в группе деривативов. В факсе что-то говорилось об облигациях ИГЛОО.

– Что это?

– Я позавчера нашла это в копировальном аппарате, – сказала Джен, выхватила листок из рук Кальдера и, скомкав, выбросила в корзину для мусора.

– Ты считаешь, что это не очень важно?

– Надеюсь.

Кальдер предпринял последнюю попытку.

– Останься, – попросил он. – Если ты продержишься здесь еще несколько месяцев, то сможешь сделать отличную карьеру. Через пару лет все это будет забыто.

– Ты, кажется, так ничего и не понял, Зеро? – спросила она, застегивая молнию на сумке. – Я не желаю работать здесь, если после подобных выходок мерзавцы вроде Карр-Джонса остаются безнаказанными. Мне плевать, сколько они мне платят. Я не должна этого делать и не буду. А теперь прощай. Встретимся в суде.

8

Этот коротышка чертовски раздражал Мартеля. Он, как и обещал, вел себя тихо: шорох кисти, переносящей на холст краску, был практически не слышен, – однако Жан-Люка выводило из равновесия, что художник то и дело поднимал глаза, чтобы внимательно посмотреть на свою модель. Это был тощий американец с копной нечесаных волос и недельной щетиной. Его маленькие светлые глазки, как казалось Мартелю, не только оценивают его как какой-то предмет, но и заглядывают ему в душу. Мартель начинал опасаться, что художник, сумевший так хорошо передать невинную красоту Черил, может открыть такие стороны его личности, которые лучше сохранить в тайне.

Во времена, когда дела шли превосходно, идея заказать свой портрет казалась очень удачной. Но сейчас все было совсем не хорошо, и у Мартеля возникало искушение выплатить парню его бабки и отправить на ближайшем самолете назад в Трайбек.

Рынок итальянских государственных облигаций по-прежнему шел вверх. Больше всего Мартеля удручало, что, судя по новостям, события развивались именно так, как он рассчитывал. Экономика Италии рушилась. Индексы фондовой биржи стремительно катились вниз, заводы закрывались, и безработица резко возрастала. Правительственные финансы находились в коллапсе. Бюджетный дефицит давно перевалил за лимиты, установленные прошлой осенью на встрече министров финансов Европейского союза, а казначейство исчерпало все возможности заимствования. Лица, занятые в государственном секторе экономики, трудились неполную рабочую неделю, а некоторым из них и вовсе перестали платить. Уборщики мусора, пожарные, водители и медицинские сестры бастовали, и к ним на этой недели должны были присоединиться железнодорожники и служащие аэропортов. Пресса в один голос твердила, что учетные ставки должны быть снижены, но Европейский центральный банк не прислушивался к голосу общественности. Его больше всего тревожила инфляция во Франции и в Германии, которая, подскочив на пять процентов, заметно превысила предписанные банком цифры. Учетные ставки краткосрочных займов за последний год увеличились в семь раз и достигли восьми с половиной процентов, однако рынок государственных облигаций просто отказывался это замечать.

Массимо Тальяфери и его подручный, бывший министр финансов Гвидо Галлотти, громко кричали, что единственным выходом для Италии остается отказ от евро. Но за три недели до выборов их Национальная демократическая партия, судя по опросам, занимала лишь третье место. А Европейская комиссия давала им отпор, предупреждая о высокой цене, которую придется заплатить тем членам ЕС, которые попытаются выйти из зоны единой валюты. Чиновники Евросоюза заявляли, что подобное действие является незаконным и решившаяся на этот шаг страна подвергнется санкциям: не только лишится субсидий, но и вообще может оказаться исключенной из ЕС.

Но хуже всего было то, что по настоянию своих правительств французские и немецкие банки начали скупать ВТР, чтобы сокрушить всех спекулянтов, подобных Мартелю. После статьи в «Уолл-стрит джорнал» в европейской прессе появилась масса публикаций о нем, подавляющая часть которых носила негативный характер. Основной их смысл сводился к тому, что Европейский союз не позволит безответственным капиталистам вроде Мартеля уничтожить единую валюту.

Жан-Люку казалось, что он уже раздавлен. Его потери приближались к миллиарду евро. Еще чуть-чуть, и его вообще сметут с рынка. Ему казалось, что повторяется 1998 год, когда он отчаянно перебрасывал маржу от одного брокера к другому, чтобы удержать свое положение на рынке иены. Но сейчас, в отличие от 1998 года, речь шла о значительно больших суммах. На этот раз, когда он исчерпает последние возможности для дополнительного обеспечения и музыка прекратится, последний аккорд будет очень громким. От фонда «Тетон» ничего не останется – он будет просто стерт с лица земли. Но, несмотря на то, что рынок против него, ему оставалось только делать то, что всегда. А именно – продолжать игру и идти ва-банк. Делать ставки до тех пор, пока его кошелек не опустеет окончательно.

Он изучил лежащие на его столе прогнозы возможных выплат. Надо продержаться в игре всего лишь три оставшиеся до выборов недели. Оставаться в зоне евро для Италии нет смысла. И выборы это докажут.

Вглядевшись в прогнозы, он увидел одну серьезную проблему. Очень серьезную: облигации ИГЛОО.

Выругавшись про себя, Мартель схватил таблицу и выскочил из кабинета, уронив на бегу мольберт. У художника хватило ума промолчать.

Двадцать или около того трейдеров фонда «Тетон» трудились в небольшом зале, оснащенном самой дорогой и самой современной техникой, позволявшей им мгновенно нырять в цифровой поток информации со всех рынков земного шара. Викрам, прижав плечом к уху телефонную трубку, изучал мерцающие цифры на трех стоящих на его столе плоских экранах.

– Откуда взялись эти цифры? – спросил Мартель, ткнув пальцем в принесенную из кабинета таблицу.

Викрам прервал разговор, положил трубку на место и объяснил:

– Это то, что, по моим оценкам, мы должны будем в конце месяца выплатить «Блумфилд-Вайс» в качестве обеспечения за облигации ИГЛОО.

До последнего делового дня месяца – 27 февраля – оставалась лишь неделя.

– Но здесь какая-то ошибка. Ты указываешь, что нам надо найти сто пятьдесят миллионов евро. Мы столько не наскребем.

Викрам поднял на босса глаза и пожал плечами:

– Облигации ИГЛОО так сложны, что их переоценивают в конце каждого месяца. Я поколдовал с цифрами, и, по моей оценке, выходит, что при сегодняшнем состоянии рынка наш убыток составит сто пятьдесят миллионов евро. «Блумфилд-Вайс» захочет, чтобы мы покрыли эти потери.

– Ты уверен в своих расчетах?

– Нет. Все зависит от того, какие допущения они используют при оценке уровня волатильности. Расчеты осложняются и тем, что цена погашения базируется на той валюте, которая в Италии займет место евро, то есть на той валюте, которой пока не существует. Но я манипулировал цифрами, поставив себя на их место. И вот результат.

Мартель набрал полную грудь воздуха, выдохнул, раздув щеки, и сказал:

– Ты же знаешь, что таких денег у нас нет. Мы сможем наскрести двадцать или даже пятьдесят миллионов. Но сто пятьдесят… Ни за что. Все, к черту, рухнет. Игра закончится. Ничего не останется. Rien.85 – Мартель рубанул в воздухе рукой, рискуя обезглавить Викрама, если бы тот вовремя не пригнулся.

Викрам с несчастным видом кивнул. Все, что ему удалось накопить, он тоже вложил в фонд «Тетон».

– Знаю, – сказал он. – Но мы сделать ничего не можем.

– Но какой-то выход должен быть! – воскликнул Мартель, ударив кулаком по столу Викрама. Удар был такой силы, что коробка с ручками и карандашами перевернулась, содержимое вывалилось на пол. Все трейдеры как по команде повернули головы в сторону босса.

Увидев округлившиеся от ярости глаза шефа, Викрам сказал:

– Я не умею творить чудеса, Жан-Люк. Если рынок на следующей неделе не рухнет, нам крышка.

Мартель обжег подчиненного взглядом. Он знал, что Викрам способный и честолюбивый, но всегда играет по существующим правилам. Однако в такие времена, как сегодня, надо создавать свои правила. Мартель попытался это ему втолковать.

– Я тебе не раз говорил, что ключ к успеху – продолжение игры. Это классическая ситуация удваивания ставки, и если мы будем продолжать, то в итоге выиграем. И здесь нужен творческий подход. Если ты на него не способен, то проявить его должен я. А теперь давай подумаем. – Мартель принялся расхаживать взад-вперед перед столом Викрама.

– О'кей, – уныло протянул тот.

– Кто производит переоценку? «Блумфилд-Вайс» или кто-то другой?

– Для таких сложных сделок, как эта, цены устанавливает только «Блумфилд-Вайс».

– Хорошо. И для установления цены они пользуются своей моделью, не так ли?

– Верно.

– И эта модель будет целиком зависеть от тех допущений, которые они для нее изберут?

– Да.

– Bon.86 В таком случае нам следует позаботиться о том, чтобы это были правильные допущения.

– Несколько лет назад мы могли бы это сделать, – покачал головой Викрам. – Сейчас ничего не получится. Инвестиционные банки создали целые департаменты, которые заняты только тем, что рассчитывают для своих учреждений реальные, а не сфабрикованные цены. Эти департаменты имеют отделы проверки соответствия, отделы управления рисками и контроля за кредитами. У них на вооружении компьютерные системы, стоимость которых – многие миллионы долларов. Обойти их нельзя. Человека, который попытается это сделать, ждут чудовищные неприятности.

Мартель, перестав расхаживать, сказал с улыбкой:

– Послушай, Викрам, всегда имеется способ обойти любую систему, используя человеческий фактор, и этот фактор называется алчностью. Предложив хороший стимул, можно коррумпировать кого угодно.

Викрам закрыл глаза. Он знал, что за этим последует.

– Я хочу, чтобы уже сегодня ты сел в самолет, дабы предложить нужный стимул нужному человеку.

9

Перумаль пришел слишком рано. Как бы ни уставал, он всегда являлся раньше назначенного времени, особенно когда нервничал.

Он обвел взглядом помещение ресторана, бывшее когда-то операционным банковским залом. Громкая болтовня посетителей создавала вокруг него звуковую стену. Но заведение ему нравилось. Одетые в черное клевые официантки и официанты подавали на клевых тарелках блюда клевой французско-тихоокеанской кухни банкирам в клевых костюмах. Он решил, что это как раз одно из тех мест, которое может понравиться Викраму.

Возникший буквально из ниоткуда Викрам Рана за какие-то несколько недель стал его лучшим клиентом. Хотя «Блумфилд-Вайс» и вел дела с фондом «Тетон» в операциях с облигациями, группа деривативов никогда раньше не вступала в деловые отношения с фондом. Когда Викрам первый раз позвонил им неведомо откуда, у телефона, по счастью, оказался Перумаль. После сделки с ИГЛОО Карр-Джонс хотел надавить на клиента, но Перумаль убедил его этого не делать. Как шутили некоторые, в дело вмешалась индийская мафия, или, если быть точным, весьма деликатные отношения между соотечественниками, которые мог разрушить один неосторожный шаг.

На самом деле все обстояло не так. Викрам во всех своих проявлениях был стопроцентным американцем. Перумаль предполагал, что его предки состояли когда-то в касте воинов и были выходцами из Северной Индии. Семья Перумаля принадлежала к более низкой касте и обитала в южном штате Керала. При встречах Перумаль и Викрам полностью игнорировали предрассудки своего общего субконтинента.

Сейчас Перумаль молил богов, чтобы Викрам привез ему еще одну сделку, сравнимую по масштабам с таким слоном, как ИГЛОО.

– О… Перумаль! Извини за опоздание!

На Викраме был элегантный итальянский костюм и шелковый галстук. Он возвышался над Перумалем, и, несмотря на костюм, было заметно, насколько развита его мускулатура. У Перумаля даже мелькнула мысль о своей неполноценности. «Я не менее умен, чем этот парень», – сказал он себе, занимая место за столом и беря в руки меню. Оказавшись по итогам национальных экзаменов в числе одного сотого процента лучших учеников страны, Перумаль получил право продолжить учебу в Индийском технологическом институте в Мадрасе. Хорошее образование не было куплено ему родителями, он самостоятельно заслужил его, соревнуясь с миллионами выпускников индийских школ.

– Тебе не кажется, что здесь шумновато? – спросил, оглядываясь по сторонам, Викрам.

– Пожалуй. Ты хочешь сменить место? – Перумаль всем своим видом показал, будто намерен подняться из-за стола.

Викрам улыбнулся (при желании в его улыбке можно было увидеть некоторую снисходительность) и сказал:

– Не беспокойся. Раз уж мы здесь… Думаю, все будет прекрасно.

Подошла официантка. Перумаль заказал себе закуску, весьма сытное основное блюдо и бутылку вина, в то время как его гость ограничился салатом и бутылкой минеральной воды.

Перумаль изо всех сил старался придумать тему для непринужденной беседы.

– Как ты считаешь, можно ли ожидать изменений волатильности или оценки останутся на текущем уровне? – спросил он.

Викрам сразу помрачнел, а Перумаль, слегка запаниковав, подумал, что, наверное, было бы лучше поинтересоваться погодой во время полета Викрама через океан. Но, к его великому облегчению, гость, выдержав паузу, ответил:

– Думаю, что все останется как есть до самого лета. Все зависит от волатильности доллара. Но я лично, по правде говоря, считаю, что она будет значительно ниже ожидаемой.

Пока Перумаль поглощал первое блюдо, они успели обсудить тонкости ценообразования опционов. По мнению Перумаля, встреча проходила просто прекрасно.

Последовала затяжная пауза, после которой Викрам задал вопрос, о котором молил небеса Перумаль:

– Не могли бы вы сделать для нас нечто не совсем обычное?

– Можем попытаться.

– Мы изучали корреляцию между ценами на нефть, курсом иены, ценой золота и погодой. Нам кажется, что открываются кое-какие возможности для арбитражных операций. Но чтобы полностью использовать эти возможности, операция должна быть по-настоящему значительной.

– Ну и о какой же сумме может идти речь? – спросил Перумаль, пытаясь скрыть возбуждение.

Викрам приступил к описанию самого сложного дериватива из всех, о которых когда-либо доводилось слышать Перумалю. Он внимательно слушал, лихорадочно думая о том, каким образом «Блумфилд-Вайс» сможет избежать или хотя бы снизить уровень тех рисков, которые один за одним перечислял Викрам. Группа деривативов «Блумфилд-Вайс» обожала сложные операции, поскольку сложность подразумевала массу туманных формул, позволявших незаметно для клиента дополнительно выжать из сделки несколько миллионов долларов. Транзакции Викрама открывали для этого массу возможностей.

– Итак, сможете ли вы это сделать? – закончив разъяснение, спросил Викрам.

– Уверен, что сможем, – ответил Перумаль и тут же спросил: – Когда вы говорили о масштабности операции, какую точно сумму имели в виду?

– До миллиарда.

– Долларов?

– Да, долларов.

Миллиард! Карр-Джонс будет в восторге. И он, Перумаль, проведет эту сделку. Конечно, придется обработать департамент управления рисками, чтобы тот дал соответствующие санкции, связанные с фондом «Тетон», но Карр-Джонс сможет с этим справиться.

– Не сомневаюсь, что на это нам хватит мощности, – сказал Перумаль.

– Замечательно. – Викрам сверкнул белозубой улыбкой. – По возвращении в Джексон-Холл я сразу же вышлю вам свои письменные соображения по этой операции.

– Буду ждать с нетерпением, – сказал Перумаль. – Да, кстати, вы говорили еще с кем-нибудь по поводу возможной сделки? – Он спросил как можно более небрежным тоном, но вопрос был ключевым. «Блумфилд-Вайс» легче будет выбить для себя существенно большую комиссию, если ему не придется конкурировать с каким-то иным инвестиционным банком, готовым согласиться на более низкие расценки своих услуг.

– Не вижу в этом никакой необходимости, – ответил Викрам. – Вы, парни, так здорово справились с транзакциями ИГЛОО, что мы готовы положиться на вас и в этой операции.

– Само собой, – подтвердил Перумаль.

– Да, кстати, коль скоро речь зашла об облигациях ИГЛОО, то боюсь, что их переоценка окажется делом непростым. Ведь придется погашать их в валюте, которой пока не существует.

– Не совсем, – ответил Перумаль. – Втиснуть их в существующие прикладные процессы, конечно, довольно трудно, но мы сможем выстроить модель, которая позволит это сделать.

– Насколько я помню, переоценка произойдет на следующей неделе?

– Да. И на этой фазе у вас ожидаются кое-какие потери.

– Вы так считаете?

– Да. Вы сами видели, как крепко держится рынок итальянских государственных бумаг. Но в этом нет никакой логики. Уверен, что этот тренд закончится.

– Конечно. Но мы во всех своих расчетах исходим из годичного горизонта. Очень жаль, что переоценка проводится ежемесячно.

– Боюсь, что мы должны так поступать, – сказал Перумаль, приступая к мясу. – Департамент управления рисками и без этого требует, чтобы мы взимали с вас большее обеспечение. Если дать им волю, то они производили бы переоценку ежедневно, но ИГЛОО для этого слишком экзотичны.

– Хм-м… – Викрам отщипнул кусочек латука. – По моему мнению, было бы гораздо лучше, если бы их вообще не переоценивали.

– Простите… – Перумаль даже перестал жевать. – Но я обязан это делать.

– Понимаю. Но не могли бы вы переоценить их, сохранив текущий номинал или по крайней мере девяносто девять и девять десятых с чем-то процента?

– Но наша модель…

– Ваша модель скажет то, что вы захотите.

Перумаль вернулся к еде. Теперь он знал, чего хочет Викрам. Парень желает, чтобы он ввел в систему «Блумфилд-Вайс» неправильное число. Просьба очень простая: надо напечатать всего лишь четыре цифры, – но это приведет к далеко идущим последствиям. У фонда «Тетон» не окажется убытка, и ему не придется покрывать потери, выплатив большую сумму «Блумфилд-Вайс». В том случае, если это останется в тайне, все кончится превосходно, но если кто-то узнает…

Многие уже со скандалом теряли работу в Сити за попытку исказить цену деривативов.

– Боюсь, Викрам, что это я для вас сделать не смогу, – сказал Перумаль. – У нас действует очень жесткая система внутреннего контроля.

– Вот, значит, как… – произнес Викрам тоном, в котором не осталось даже следов дружелюбия. – А я-то не сомневался в том, что вы изыщете способ обойти… формальности. Ведь это всего-навсего переоценка. О нашем выигрыше или потерях мы узнаем лишь после того, как облигации будут подлежать погашению. Если мы окажемся в минусе, то оплатим все.

– Я очень сожалею. – Перумаль стоял на своем.

– Я тоже, – ответил Викрам. Он поднялся, бросил салфетку на стол и произнес: – А я-то полагал, что «Блумфилд-Вайс» заинтересован в продолжении деловых отношений с нами.

– Вы свяжетесь со мной в связи с операцией «Нефть–иены–золото»? – спросил Перумаль.

Викрам не удостоил его ответом. Перед тем как покинуть ресторан, он внимательно посмотрел на Перумаля и, немного поколебавшись, сказал:

– Послушайте, если найдете способ мне помочь, позвоните. Я остановился в отеле «Стрэнд-палас».

– Я это сделаю, – проговорил Перумаль, наблюдая, как уходит его лучший клиент, оставив его один на один с половиной ленча, тремя четвертями бутылки вина и полноценным счетом.

Перумаль сел и до краев наполнил свой бокал.

Что теперь? Ведь он не мог выполнить просьбу коллеги, не так ли? А может быть, все-таки мог?

А что, если обсудить эту проблему с боссом? Ведь для этого боссы, в конце концов, и существуют. Но, немного поразмыслив, он решил, что идея никуда не годится. Если Карр-Джонс окажется замешанным, то ставки резко возрастут, а простая техническая ошибка при переоценке превратится в полноценный сговор. Даже Карр-Джонс не пойдет на это. Но будет еще хуже, если он узнает, что Перумаль позволил миллиардной сделке уйти из ресторана. Ведь операция подобного масштаба могла принести группе деривативов десять миллионов, а то и больше.

Было бы так здорово, если бы существовал способ ее провести. В этом случае фон «Тетон» стал бы самым прибыльным клиентом для группы деривативов, а возможно, и для всего лондонского отделения «Блумфилд-Вайс». И хотя главная слава достанется Карр-Джонсу, признание придет и к Перумалю. А инвестиционный банк «Блумфилд-Вайс» прекрасно умеет заботиться о тех, кто приносит ему доходы.

Он до сих пор не мог поверить, что работает в «Блумфилд-Вайс». Его семья, и в первую очередь мама, были страшно горды за него, когда ему пару лет назад предложили здесь работу. Но даже и она не верила, что сын так быстро добьется успеха. Ее старший брат, дядя Ачаппан, вернулся домой после десятилетнего пребывания в Саудовской Аравии богатым человеком. Он купил большой дом с бассейном и несколько широкоформатных телевизоров. Но всего лишь несколько бонусов, полученных Перумалем в «Блумфилд-Вайс», легко могли бы отодвинуть дядю в тень. Часть полученных им денег он посылал домой семье. Сто тысяч долларов проделали долгий-долгий путь в Кералу.

Интересно, что могла бы посоветовать ему мама? Она была честной леди и дала ему правильное воспитание, но Перумаль не сомневался, что мама, окажись на его месте, нашла бы выход. Отец бы, возможно, и не нашел: мама никогда не переставала утверждать, что у супруга, чиновника Министерства образования, не хватает мозгов, чтобы заработать хорошие деньги.

Возможно ли то, о чем просит Викрам? Скорее всего да. Для этого следовало обойти все системы защиты, умиротворить кредитный контроль и облапошить парней из департамента управления рисками. Перумаль мог все это сделать. Втиснуть всю структуру ИГЛОО в систему было невозможно, поэтому переоценку придется проводить ему самому. Если ребята из департамента управления рисками потребуют обоснования, то он может задавить их интеллектом, заявив, что опирался в своих расчетах на теоретические построения Чена и Сингала, объясняющие такое явление как эффект понедельника. Поскольку у него репутация честного человека, они ему поверят.

Только Джастин Карр-Джонс способен все понять. Он обладает орлиным взглядом и интуитивно чувствует скрытые риски в проводимых его группой операциях. И это было проблемой.

Но затем Перумаль улыбнулся. Нет. Здесь нет никакой проблемы. Карр-Джонс не рискнет вступить в сговор с одним из своих трейдеров с целью обойти систему, но он может просто закрыть глаза. Ради вознаграждения за очередную гигантскую транзакцию он это обязательно сделает.

Перумаль набрал на мобильнике номер справочной службы и спросил телефон отеля «Стрэнд-палас».

10

К ужасу Линды Стаббс, Кальдер настоял на том, что будет давать свои показания не юристам «Блумфилд-Вайс», а адвокату Джен. Стефани Уорд была высокой стройной женщиной. Офис ее находился неподалеку от Тауэра. Она оказалась страшно дотошной, и на согласование текста заявления им потребовалось два часа. Кальдер хотел быть уверен в том, что его версия событий не может быть никоим образом искажена.

В торговом зале о деле Джен Тан все старались не упоминать – это была весьма опасная тема, Сказать что-то не то и вдобавок не тому человеку означало навлечь на себя серьезные неприятности. Похоже, всеобщим лозунгом трейдеров стало: «Держи голову ниже, а рот на замке».

Кальдер несколько раз пытался позвонить Джен домой. Алекс не хотел, чтобы она думала, будто он похож на тех, кто делает вид, будто ее вообще никогда не существовало. Но каждый раз включался автоответчик – Джен таким образом просеивала звонки и не отвечала, хотя Кальдер оставил ей несколько сообщений.

Совершенно неожиданно ему позвонил совсем другой человек – Тесса Трю, единственная оставшаяся в группе деривативов женщина.

– Мне необходимо с тобой поговорить, – взволнованным шепотом сообщила она.

Кальдер посмотрел в ее сторону. Место Тессы находилось в каких-то десяти метрах от его рабочего стола. Девушка смотрела не на него, а в окно на противоположной стороне торгового зала.

– О чем?

– Скажу, когда встретимся.

– Хорошо. И где же мы встретимся?

– Где угодно, но только не рядом с работой. Я не хочу, чтобы меня видели. Давай в «Прикосновении Мидаса». Это в Сохо. Сегодня вечером в девять.

– Я там буду.

«Прикосновение Мидаса» находился на Голден-сквер – там обычно собирались творческие личности из Сохо. В девять часов вечера посетителей было полным-полно, но Кальдер сразу заметил одиноко сидящую в углу Тессу. Она потягивала что-то похожее на «Бейлиз» и курила сигарету.

– Заказать еще порцию? – спросил он, подойдя к ней.

Тесса улыбнулась – у нее были яркие пухлые губы – и сказала:

– Выпью с удовольствием.

Она была крупной блондинкой с большой грудью, но, увы, без сколько-нибудь заметного подбородка. Тессу нельзя было назвать ни привлекательной, ни сексапильной, но в ней присутствовало что-то от уступчивой девицы за стойкой бара, которую можно хорошенько пощупать в задней комнате, если вдруг возникнет такое желание.

Они и с Карр-Джонсом составляли на первый взгляд совершенно невообразимую пару, хотя Тесса работала на Джастина еще в Токио, и весьма успешно. Он встречал ее в Оксфорде и запомнил тучной, с мышиного цвета волосами студенткой-математичкой из Соммервиля. Когда ее перевели из Токио в Лондон, он ее, естественно, не узнал. Кальдер догадывался, что новая Тесса отвечает тому месту в финансовом мире, которое, по мнению Карр-Джонса, и должна занимать женщина. Она могла успешно использовать свои чары и свои способности, чтобы привлечь мужчин определенного типа к деловому сотрудничеству с банком. Кальдер понятия не имел, отправляется ли Тесса с клиентами в постель, но полагал, что для обработки объекта достаточно показать, что она на все готова.

Кальдер вернулся к столику с еще одним «Бейлизом» для нее и пивом для себя.

– Спасибо, что пришел, – проговорила она заплетающимся языком.

– Похоже, ты явилась чуть раньше меня, – заметил Кальдер.

– Это была трудная неделя, – отозвалась Тесса, отбрасывая со лба прядь светлых волос. – Ты, конечно, понимаешь, о чем я.

– Да, понимаю, – ответил он, отпив пива.

– А ведь ты симпатичный, и я знаю, почему тебя любит Джен.

– Она меня не любит, – ответил Кальдер.

– Любит, любит. – Тесса пьяно улыбнулась. – Я видела, как она на тебя смотрит. Женщины это сразу замечают.

Она положила ладонь на его руку и наклонилась вперед, открыв взору то, что едва скрывалось за вырезом ее платья.

Кальдер отнял руку, Тесса пожала плечами и, постучав по пустому бокалу, спросила:

– Можно еще один?

– Ты уверена?

– Да. Я хочу тебе что-то сказать. То, что ты должен знать. Но я сильно рискую. Джастину не понравилось бы, что я с тобой говорю, а ты знаешь, как плохо бывает тем, кто оказывается не на его стороне. Поэтому тащи мне еще одну выпивку.

Кальдер пожал плечами и вернулся к стойке. «Надеюсь, все это кончится прилично», – подумал он.

Тесса сделала большой глоток и начала:

– Я хочу рассказать тебе о Джен. И о Джастине. Ты же знаешь, что они никогда не ладили.

– Знаю. – Кальдер был близок к отчаянию.

– Нет, нет, нет! – затрясла головой Тесса. – Они никогда друг другу не нравились.

– Привет, Тесс!

На лице Тессы вдруг появилась гримаса страха. Кальдер оглянулся и увидел у стойки пару младших трейдеров из группы деривативов.

– Вот дерьмо! – прошипела она. – Каким образом, дьявол их побери, они здесь оказались? Они не должны нас видеть. Надо срочно сваливать!

– Поздно, – сказал Кальдер. – Парни нас уже видели. Проявим вежливость.

– Нет! – Тесса ценой серьезных усилий поднялась на ноги и двинулась к выходу из бара.

Она выбрала окружной путь и поэтому наткнулась на подвыпившую компанию. Оба ее коллеги с веселым изумлением следили за ее маневрами. Кальдер последовал за ней, послав трейдерам дружелюбную улыбку.

Когда они оказались на улице, Тесса, покачиваясь, сказала:

– Так-то лучше. Давай поищем другое место.

Кальдер посмотрел на девицу с большим сомнением. Ему отчаянно хотелось узнать, что она хотела сказать, но последняя сотрудница группы деривативов едва держалась на ногах.

– Посмотри, вон там, кажется, есть паб. – Она махнула рукой в направлении боковой улицы, сделала шаг в ту же сторону и повалилась на тротуар. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо… – бормотала она, пока он помогал ей подняться.

– Может быть, тебе стоит отправиться домой? – спросил Кальдер.

– Да, – ответила она. – Кофе. Мы выпьем у меня кофе.

– Думаю, будет лучше, если ты сделаешь это без меня.

– Нет-нет, ты поедешь со мной. Я хочу с тобой поговорить.

– Не надо. Я поймаю для тебя такси.

– Ты что, опасаешься, что я на тебя запрыгну? – рассмеялась Тесса.

– Нет, – сказал Кальдер.

– А вот и да! – Тесса, как ему показалось, предприняла усилия, чтобы взять себя в руки. – Не беспокойся, я не представляю для тебя никакой опасности. Зайдешь ко мне, выпьешь чашку кофе, я расскажу, что происходит, и ты уйдешь.

– Ну хорошо, – вздохнул Кальдер.

Он остановил такси и назвал водителю адрес в Пимлико, который дала ему Тесса. Водитель оценил состояние девицы и, немного поколебавшись, все же пустил их в машину.

Поездка прошла в молчании. У Тессы был такой вид, словно в любой момент ее могло вырвать. Но они все же сумели без приключений добраться до ее квартиры, и Кальдеру пришлось помочь ей подняться по ступеням и отпереть замок.

Когда они вошли в гостиную, Тесса сразу опустилась на софу.

– Не мог бы ты приготовить кофе? – пробормотала она, показывая на кухню. – Черный. Без сахара.

Кальдер отыскал банку быстрорастворимого кофе в раковине среди горы немытых тарелок и чашек. Когда он ставил на огонь чайник, из гостиной донеслась какая-то музыка. Он подумал, что, приехав сюда, совершил ошибку: девица настолько пьяна, что вряд ли сможет связно выражаться. Надо сказать, ее состояние поразило Алекса. Хотя она всегда вела себя как девочка воспитанная, Кальдер не сомневался, что время от времени она позволяет себе расслабиться. Однако алкоголичкой он ее не считал. Интересно, как часто она добирается до жилья, находясь в таком состоянии?

Он понес две чашки в гостиную и вдруг резко замер, плеснув горячий напиток себе на запястья. Тесса лежала на софе абсолютно голой, если не считать стрингов. Ее розовые груди возвышались тяжелыми холмами, а одежда была разбросана по полу. Девица закрыла глаза и равномерно дышала, сопровождая каждый выдох присвистом.

Кальдер выругался про себя и поставил чашки на журнальный столик. Затем в спальне он сдернул с кровати пуховое одеяло и осторожно накрыл им голую Тессу. Та пошевелилась и притянула одеяло к подбородку. Совершив этот благородный акт, Кальдер покинул ее жилище.

После того как раздался щелчок замка, Тесса выжидала еще целую минуту. Затем она села на кровати и обеими руками сжала голову. Она действительно была пьяна, но, несмотря на это, абсолютно четко отдавала себе отчет во всех своих действиях. Завернувшись в одеяло, Тесса добрела до телефона и набрала номер.

– Джастин, – сказала она. – Он только что ушел. Все получилось как надо.

11

Не увидев утром Тессу на рабочем месте, Кальдер не удивился – видимо, страдая от похмелья, она взяла отгул.

У Нильса, Мэтта и у самого Кальдера забот было выше крыши. Нильс Гунарсон специализировался на операциях с европейскими корпоративными облигациями. В этом деле он был действительно успешен, но, подобно многим сотрудникам «Блумфилд-Вайс», существенно переоценивал свои способности. Нильсу еще не было тридцати, но у него уже появился второй подбородок и брюшко, как и у многих злоупотребляющих пивом и едой навынос трейдеров. Его речь была забавной смесью гортанного голландского с кокни лондонского брокера. Он был азартным игроком, особенно увлекался футболом, а во время затишья в торговом зале обсуждал с Мэттом ставки и сложнейшую стратегию работы с букмекерскими конторами.

На денежном рынке и рынке ценных бумаг ходили слухи, что директор Европейской энергетической комиссии вот-вот выйдет в отставку. Цены облигаций, продававшихся по девяносто, начали ползти вниз. Нильс беседовал с аналитиком «Блумфилд-Вайс», занимающимся счетами ЕЭК. В связи с движением на рынке нельзя было исключать появления новых возможностей для отдела Кальдера.

Обсуждая эти возможности с Нильсом, он увидел, что выражение лица коллеги неожиданно изменилось, и почувствовал, что кто-то стоит за его спиной. Кальдер обернулся. Это был Карр-Джонс.

– У тебя найдется минута, Зеро?

– Да. Но в чем дело? Ты в конце концов решил перед ней извиниться?

– Я только что разговаривал с Тессой.

– И она умирает от похмелья?

– Верно, – ответил Карр-Джонс и метнул взгляд в сторону внимательно вслушивающегося в разговор Нильса. – Она рассказала мне кое-что о вчерашнем вечере, и ее рассказ меня встревожил. Девушка очень подавлена.

– Если твои люди напиваются до бесчувствия в середине рабочей недели, то тебя ждут серьезные проблемы.

– Боюсь, что проблема возникла у тебя, Зеро.

– И что же она говорит?

– Она не намерена выступать с официальной жалобой. Во всяком случае, пока. Говорит, что ей надо все хорошенько обдумать.

– С жалобой на что?

В ответ Карр-Джонс только вскинул брови.

– Но это же нелепо! – возмутился Кальдер. – Мы заехали к ней. Я сварил для нее кофе. Она окончательно отпала, я прикрыл ее одеялом и отправился домой.

Карр-Джонс уселся в стоящее рядом кресло Джен и, понизив голос, так чтобы не слышал Нильс, продолжил:

– Тесса говорит, что, когда она проснулась, на ней не было одежды.

– Это что – подстава? – спросил Кальдер. – Если это так, то она не сработает. У нас с ней ничего не было, и она это прекрасно знает.

– Джон и Дерек видели вас в баре. Парни говорят, что Тесса была пьяна и что вы куда-то укатили на такси.

– Я же сказал, что она упилась до бесчувствия и я помог ей добраться до дома.

– Весьма благородно, – ответил Карр-Джонс. – Тесса – женщина привлекательная, и у нее репутация… как бы это лучше выразиться… чрезмерно дружелюбной особы. Но мне кажется, что ты рассудил неправильно.

– Перестань, Джастин. Поверь: у меня нет ни малейшего желания водить дружбу с Тессой.

– Она пока не решила, что станет делать, и спросила, что я мог бы ей посоветовать. Тесса достаточно разумна и понимает, что формальная жалоба лишь доставит тебе и ей кучу неприятностей. Но с другой стороны, она очень травмирована и чувствует себя униженной.

Глядя в глаза Карр-Джонса, Кальдер сказал:

– Если меня вызовут в качестве свидетеля в суд, я расскажу всю правду. И плевать я хотел на все нелепые обвинения Тессы.

– Подумай, Зеро, – произнес, поднимаясь с кресла, Карр-Джонс. – Хорошенько подумай.

Кальдер в ответ обжег его взглядом.

– О чем это вы? – поинтересовался без особого любопытства Нильс.

– Это тебе не интересно, – сказал Кальдер, – поверь.


– Может быть, тебе стоило бы к нему прислушаться?

Кальдер и Джен сидели в дорогом баре в Челси, неподалеку от дома Джен. На встрече настоял Кальдер. Ему хотелось рассказать ей, что произошло в «Блумфилд-Вайс» за время ее отсутствия, и убедить, что он на ее стороне.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он в ответ.

– Пойми меня правильно, – продолжала Джен. – Я высоко ценю твои усилия. – Она сопроводила эти слова слабой улыбкой, ставшей первым проявлением теплоты после их встречи в баре десять минут назад. Мрачный вид девушки потряс Кальдера. В ней не осталось ни искры жизни, она не проявляла ни гнева, ни юмора. Уголки ее губ были обращены вниз, а обычно живой взгляд оставался пустым. Ее темные волосы, обычно хорошо уложенные, свисали тонкими прядями. Несмотря на то, что она уже давно не работала, на ней был ее обычный черный брючный костюм. Но ей сейчас явно не хватало гордой осанки. – Карр-Джонс поимеет тебя так, как поимел меня.

– Думаю, что со мной все будет в порядке, – ответил Кальдер. – Тесса ничего не сможет доказать, поскольку ничего не произошло. Кроме того, я делаю деньги, и «Блумфилд-Вайс» это учитывает.

– Я же денег для них не делаю, – вздохнула Джен.

– Будешь делать, – пожал плечами Кальдер.

– Брось, – фыркнула она. – Неужели ты полагаешь, что я когда-нибудь снова стану трейдером?

– Ты вполне с этим справишься.

– Не пытайся меня ободрять. Ты уже не мой босс.

Решив не обращать внимания на вполне оправданную горечь ее слов, он продолжил:

– Я никогда не мог взять в толк суть корпоративной политики.

– Это очень просто. Всем заправляют типы вроде Карр-Джонса.

– Знаю. Мне хочется, чтобы мы нашли способ дать ему достойный отпор. Может быть, даже стоит начать шантажировать его так, как он пытается шантажировать меня.

– Шантажировать его?

– Да. Ведь в этом была суть операции с Тессой.

Джен не ответила, словно погрузившись в глубокое раздумье.

– В чем дело? – спросил Кальдер.

– Ни в чем.

– Неужели есть нечто такое, что можно было бы обратить против Карр-Джонса?

Джен посмотрела на него, и впервые за вечер в ее глазах промелькнуло некоторое оживление.

– Ничего нет.

– Скажи же.

– Мне нечего сказать, – ответила она, даже, как показалось Кальдеру, с некоторым вызовом.

Кальдер отпил пива. Джен сделала глоток вина.

– Как идет дело? – спросил он.

– Хорошо. Мой адвокат знает, что делает. Она считает, что у нас отличные перспективы, особенно если ты не откажешься от своего заявления. По правде говоря, очень мало дел проходит через гражданский суд. Это дорогое удовольствие, и иногда может обернуться скверно для обеих сторон. Но адвокат думает, что «Блумфилд-Вайс» пойдет на мировую. Это будет стоить банку несколько сотен тысяч фунтов. Она хочет, чтобы я согласилась на сделку.

– А ты не хочешь?

– Нет. Я желаю вытащить мерзавца в суд, чтобы его ткнули носом в дерьмо.

– Что же, если меня спросят, я выложу всю правду.

– Спасибо, – прошептала Джен, опустив глаза.

– Ты скверно выглядишь, – сказал Кальдер.

– Я скверно себя чувствую, – ответила Джен, сопроводив свои слова глубоким вздохом. – Я ощущаю себя одинокой и глубоко несчастной. Я ненавижу Лондон, ненавижу «Блумфилд-Вайс» и все инвестиционные банки.

– Почему бы тебе куда-нибудь не уехать на несколько дней?

– Я не могу покинуть Лондон, пока дело не завершится. Кроме того, после моего возвращения ничего не изменится.

– У тебя есть кто-нибудь, с кем ты могла бы поговорить?

– Нет. Родители не разговаривают со мной с того момента, как я им сказала, что намерена предпринять. Папа с мамой считают, что я отправляю коту под хвост все дорогостоящее образование, которое они мне дали. А здесь я почти никого не знаю. Есть, правда, подруга, с которой я знакома еще со школьных лет, но она так загружена на работе, что мы почти не встречаемся.

– Кто это?

– Сэнди. Она вкалывает здесь на какую-то американскую юридическую контору. Ее жизнь не намного лучше моей. А моя, как тебе известно, высасывает из меня все силы.

– Если захочешь, ты всегда можешь поговорить со мной.

Джен не ответила. У нее был такой вид, словно она вообще ни с кем не хочет разговаривать.

– Чем ты займешься потом? После того как дело завершится? – спросил Кальдер.

– Не знаю, – ответила Джен. – А что я смогу делать? Меня не возьмет на работу ни одна фирма ни в Сити, ни на Уолл-стрит. Для меня ничего нет. Ничего.

Кальдеру хотелось утешить Джен, но он не знал как. Она с головой погрузилась в свое горе, не имея силы воли подняться на поверхность и сделать глубокий вдох. Он не был убежден, что ведение войны против Карр-Джонса как-то облегчает ее существование.

– Почему бы тебе не пойти на мировую с «Блумфилд-Вайс», не взять деньги и не вернуться в Штаты? У тебя там остались друзья. Ты достаточно умна и сможешь найти работу, которая будет, возможно, даже лучше, чем в «Блумфилд-Вайс».

– Значит, ты считаешь, что я должна сдаться? – спросила Джен звенящим от гнева голосом.

– Я считаю, что тебе следует уехать из Лондона и начать все заново. Я просто стараюсь быть реалистом.

– Реалистом?! Ты всегда страшный реалист! Нереальность заключается в том, что Карр-Джонс разрушил мою жизнь! И реальность такова, что я не позволю ему остаться безнаказанным. – Она опустошила бокал и закончила: – А теперь мне надо идти.

– Джен…

– Я сказала, что мне надо идти.


Как и ожидалось, финансовый управляющий Европейской экономической комиссии вышел в отставку, признав наличие неточностей в бухгалтерских отчетах, имеющих отношение к долгосрочным контрактам. Неточности тянули на миллиард евро и оказались значительно больше, чем кто-либо мог предположить. Облигации ЕЭК оставались на рынке, но только никто не желал их покупать. Некоторые клиенты «Блумфилд-Вайс» пытались от них избавиться, но корпоративный отдел не мог найти на них покупателей. «Не наступило ли время вступить в дело моей группе?» – задавал вопрос самому себе Кальдер.

Он обсудил это с Нильсом. Тот считал, что, несмотря на все прорехи в бухгалтерии, ЕЭК сможет в течение трех лет выбросить на рынок достаточно средств, чтобы расплатиться с долгами.

– Будем покупать? – спросил Нильс.

– А ты как считаешь?

– Если мы сможем получить их по цене ниже шестидесяти пяти, то это будет большая удача. Считай, что мы их просто украли. – Глаза Нильса сияли от предвкушения успеха.

– О'кей. Давай предложим шестьдесят и посмотрим, что из этого получится.

Кальдер всегда старался поддержать инициативу своих людей. Это придавало им уверенности и, кроме того, вселяло надежду, что шеф им доверяет.

– И сколько мы берем?

Кальдер закрыл лицо руками – на него вдруг навалилась страшная усталость. Обычно он получал особое удовольствие от работы в те минуты, когда осуществлял свои идеи, рискуя миллионами долларов, принадлежавших «Блумфилд-Вайс». Как правило, несмотря на имеющийся риск, он все же проявлял необходимую осторожность.

На самом деле Кальдер до конца не понимал, что происходит в ЕЭК. Но не исключал, что комиссия могла заключить сомнительные контракты еще на пять миллиардов долларов. Нильс работал неплохо, но в его образовании все еще оставались пробелы. Нет, пока им следует лишь попробовать температуру воды кончиками пальцев. Надо прикупить на пару миллионов и посмотреть, что из этого получится.

Кальдер был страшно зол. Карр-Джонс, Джен, Линда Стаббс, Тесса выбивали его из колеи, а у него не было сил, чтобы бороться. Ники ушла. Баланс прибылей и убытков в его группе в этом году был пока плохим. Для того чтобы выбраться из черной полосы, нужно было немного встряхнуться. Что случится, если он еще потеряет несколько миллионов? Если черная дыра ЕЭК ограничивается миллиардом долларов, а прогноз Нильса окажется правильным, то цены облигаций вернутся до уровня девяноста и группа заработает целое состояние. Одним словом, настало время рискнуть.

Кальдер улыбнулся коллеге и проговорил:

– Что же, разогревай компьютер.

Они купили миллион по цене шестьдесят. Затем еще десять миллионов. После этого – еще двадцать пять. ЕЭК имела нереализованных облигаций на сотни миллионов долларов. К перерыву на ленч Кальдер и Нильс приобрели их уже на восемьдесят миллионов. Котировки облигаций поднялись до шестидесяти пяти, но «Блумфилд-Вайс» был единственным покупателем.

К ним подошел Тарек.

– Что ты затеял, Зеро? – спросил он.

– Покупаю ЕЭК, – ответил Кальдер. – Шестьдесят – хорошая цена.

– Ты уверен, что это следует делать?

– Да.

– Боюсь, что с этими облигациями ты суешь голову в петлю.

– Разве я не делал этого раньше?

Это было действительно так – он уже много раз рисковал, полагаясь только на свою интуицию. До сих пор ему удавалось делать на этом хорошие деньги.

– О'кей, – внимательно глядя на друга, ответил Тарек. – Но больше их не покупай.

Итак, они остановились. Нильс страшно нервничал, а Кальдер выглядел совершенно спокойным. В этот момент ему было абсолютно безразлично, выиграет он или проиграет все. Появились новые продавцы, и котировка упала до пятидесяти пяти. Потери Кальдера составляли почти шесть миллионов евро. Он купил еще двадцать миллионов.

– Не мог бы ты зайти ко мне, Зеро? – спросил снова появившийся рядом с ним Тарек.

Кальдер двинулся за ним следом.

– Чем ты, дьявол тебя побери, занимаешься? – спросил Тарек, когда Кальдер закрыл за собой дверь. – Я же ясно тебе сказал: больше не покупать.

– Я чувствую большую удачу.

– Ничего подобного. Ты сильно пролетишь.

– Нильс проделал хорошую работу.

– С каких это пор ты начал скупать потенциально токсичные отходы на много миллионов евро, не просчитав все самостоятельно?

– Там все в порядке. Я ощущаю это всей своей шкурой и разделяю точку зрения Нильса. В чем дело? Ты мне не доверяешь? Ведь я и раньше не раз шел на большой риск.

– Да, Зеро. Я тебе не доверяю. По крайней мере сегодня. Я велел тебе не покупать, а ты мои слова проигнорировал. Ты можешь потерять до сорока пунктов, если рынок пойдет не туда. А это, прости, сорок миллионов баксов. Одним словом, я хочу, чтобы завтра к вечеру у нас оставалось бы этих чертовых облигаций не более шестидесяти миллионов.

– Тарек, что происходит? Ведь раньше ты никогда не дезавуировал мои операции!

– Что же, а сейчас дезавуирую.

Кальдер обжег друга гневным взглядом, но тот лишь молча смотрел на него печальными глазами.

Именно эта печаль во взгляде Тарека убедила Кальдера. Да, он теряет контроль над собой, и Тарек это понимает.

– О'кей, – с тяжелым вздохом ответил Кальдер.

– Это все из-за Джен? – спросил Тарек, глядя на друга.

– Нет.

– Ты же ведь злишься из-за того, что с ней случилось.

– Еще как.

– И это мешает тебе рассуждать здраво.

Кальдер пожал плечами и повернулся на каблуках, чтобы уйти. В дверях он остановился и спросил:

– Почему ты ее не поддержал? Ты же понимаешь, что ее подставляют.

– На твоем месте, Зеро, я уговорил бы ее уйти тихо.

– Я этого не сделаю.

– Ты классный трейдер, – сказал Терек с той же печалью во взгляде, – но в политике ты никуда не годишься. Ты уже по уши увяз в дерьме, и боюсь, что я не смогу тебе помочь. Поверь мне – Джен утонет. Не позволяй ей утащить на дно и тебя. А так и будет – и ты это знаешь.

12

Маленькая девчушка радостно заверещала, когда Дядя Юра в очередной раз попытался сбросить ее с себя. Она была принцессой, а он – выжившим из ума драконом, спасшим ее от хорошего, но ужасно скучного князя Владимира. Девочка очень любила, как дедушка перекраивал шиворот-навыворот старинные сказки.

Она захватила его коротко остриженные волосы в свои крошечные кулачки и приказала лечь. Дядя Юра опустился на колени, а затем перекатился на спину, по ходу дела пощекотав ее. Девочка захихикала.

– Немедленно прекратите возню! – донеслось из кухни. Это кричала бабушка, жена Дяди Юры. – Ребенок перевозбудится!

Дядя Юра встал на колени и поднес палец к губам. Девочка мгновенно умолкла, но как только она утратила бдительность, Дядя Юра снова принялся ее щекотать.

Дядя Юра вовсе никаким дядей не был. Он просто не мог им быть. У него не было ни братьев, ни сестер, а если и были, то он их не знал, поскольку вырос в детском доме. Его стали называть Дядей, когда ему исполнилось всего тридцать. Он замечательно умел ладить с детьми, они инстинктивно тянулись к нему, а он к ним. Ему было присуще какое-то располагающее к себе спокойствие, которое, казалось, обещало защиту. Он был чуть ниже среднего роста, и его пока еще темные волосы уже начинали редеть. Одним словом, его внешность оставалась совершенно неприметной, если не считать узенькой полоски усов над верхней губой. Вот уже тридцать лет он жил вместе с женой в Ялте, в очень милом, но далеко не роскошном бунгало над Черным морем. У них было трое внуков, но Дядя Юра надеялся, что его пятеро детей родят их значительно больше. Одним из его самых ранних воспоминаний было пребывание в детском доме – дьявольском порождении советской системы, которым управлял садист по имени Сергей Тартаров. Маленький Юрий не знал, кто были его родители. Он и другие обитатели дома подвергались издевательствам с самого раннего детства, и поэтому Юра разработал собственную методику выживания. Сливайся с окружением, избегай неприятностей, а если надо, будь абсолютно безжалостным. В ноябре 1964 года, после того как ему исполнилось пятнадцать, он покинул детский дом. Уже к Рождеству Сергей Тартаров был мертв, его обнаженное изуродованное тело нашли в ближайшем лесу.

– Юрий! Саша! – прогремел в кухне гневный голос, но дальнейшее выступление супруги прервал телефонный звонок. Еще немного задыхаясь от возни с внучкой, он поднял трубку.

– Дядя? Это Мишко.

– Мишко? Рад тебя слышать.

Юрий знал Михайло Бодинчука с тех пор, когда тот еще шестнадцатилетним парнишкой проводил лето в Крыму на семейной даче. Они подружились, и эта дружба продолжалась вот уже семнадцать лет. Особенно она окрепла после того, как молодой Михайло в двадцать три года решил, что его папаше, бывшему сотруднику КГБ, пора оставить семейный бизнес. За помощью в этом деликатном деле Бодинчук-младший обратился к Дяде Юре. И вот теперь, в неполные тридцать три года, Михайло Бодинчук был одним из самых богатых людей на Украине. Он владел парой банков и несколькими приватизированными предприятиями, одно из которых, производящее оружие, особенно процветало. Кроме того, он был любимым клиентом Дяди Юры. Михайло тоже мог быть абсолютно беспощадным, но только в случае крайней необходимости. Дядю Юру тошнило от той садистской любви к насилию ради насилия, которая была присуща подавляющему большинству его заказчиков.

– Я только что играл с Сашей, – объяснил Дядя Юра причину своей одышки.

– А как поживает маленькая Таня?

– Она просто ангел. На прошлой неделе впервые улыбнулась.

– Уверен, что она вырастет красавицей, Дядя. Мне не терпится получить ее фотографию.

– Она будет такой, как ее мама Катя.

Катя была старшей и самой любимой дочерью Дяди Юры.

– Мне очень жаль отрывать тебя от внуков, но у меня есть для тебя небольшая работенка. Ты же знаешь, что тебе я поручаю самые важные дела. Это потребует путешествия в Лондон…


День для полета был прекрасным. Ночью слегка подморозило, и Кальдеру потребовалось некоторое время, чтобы смести ледяные кристаллы с красных крыльев своего биплана «питтс спешиал». Но теперь он уже находился на высоте тысячи двухсот метров и мог полностью оценить красоту сельских ландшафтов Суффолка. Небо было абсолютно чистым, и с этой высоты он мог видеть по меньшей мере на пятьдесят километров в любую сторону. Далеко на юге пятном бурой мглы обозначался Лондон, а к северу находился Тефорд-Форест и две крупные авиабазы: одна в Лакенхите, другая – Милденхолле. На западе располагался Кембридж, где он впервые сел за штурвал самолета в составе университетской эскадрильи. Под ним пробегали тронутые утренней изморозью фермы, а в неглубоких, похожих на пальцы долинах лежал туман. При таком ярком солнце от изморози и тумана не останется и следа, решил Кальдер.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что, кроме него, в небе никого нет, он, чтобы набрать скорость и энергию для предстоящего маневра, повел машину вниз. Затем, взяв ручку на себя, вывел самолет из своего рода пике, ощутив, как резко возросшая сила тяжести прижала его к креслу. Самолет взмыл вверх по вертикали, постепенно теряя скорость. Когда верхнее крыло биплана оказалось на одной линии с горизонтом, он отвел ручку от себя и чуть вправо. Горизонт неторопливо повернулся, и «питтс» под воздействием правого руля стал вверх колесами.

Маневр был выполнен не блестяще, но Кальдеру он доставил большое удовольствие. Джерри, время от времени инструктировавший его в искусстве пилотажа, тоже был бы доволен. Кальдер не имел возможности часто летать, чтобы совершенствоваться в высшем пилотаже, и ему казалось, что его прошлые навыки чуть-чуть заржавели. Но летать он мог только в уик-энды, если позволяла погода.

Со времен Кембриджа Кальдер просто заболел небом. Он оказался прирожденным пилотом и, поступив в Королевские ВВС, всеми силами стремился пройти жесточайший отбор на право пилотировать скоростные реактивные самолеты. Кальдер тренировался на базе ВВС в Англези, носясь стрелой на «хоках» между горами Уэльса и совершая учебные налеты на плотины и мосты. Затем его, как «цыпленка», перевели на базу Коттесмор в Рутленде, чтобы обучить пилотированию «торнадо». Закончив тренировки, он, базируясь на базе Мархэм, целый год летал на «торнадо» со скоростью восемьсот километров в час и на высоте меньше ста метров. Но затем все кончилось в той долине в Уэльсе.

Кальдер выключил зажигание, приподнял нос «питтса» и, как только машина почувствовала намек на падение скорости, вдавил левую педаль в пол кабины. Аэроплан клюнул носом и перешел в штопор. После нескольких витков и потери примерно трехсот метров высоты Кальдер вернул машину в прямой полет и направился домой.


– О'кей, Зеро.

Кальдер последовал через торговый зал вслед за боссом в его кабинет. Это был день раздачи бонусов, самый напряженный в году, когда жизнь в Сити более всего утрачивала связь с остальным миром. Кальдер ненавидел этот день, несмотря на то что он всегда приносил ему хорошие новости. Для трейдеров и торговых агентов крупных инвестиционных банков ежемесячная зарплата составляет лишь часть вознаграждения. Бонусы иногда многократно превышают их годовую заработную плату. В прошлом году бонусы Кальдера измерялись сотнями тысяч фунтов. Во время бума конца девяностых ведущие трейдеры частенько получали по миллиону. Впрочем, теперь подобное случалось редко, да и Кальдер занимал не такой пост, чтобы столько получать. Время раздачи бонусов традиционно являлось периодом приступов ярости, скулежа, обид и никчемных угроз сбежать к конкурентам. А жалоба одного из коллег на то, что его якобы ободрали на четверть миллиона фунтов, вызывала у Кальдера, мягко говоря, тошноту. Он прекрасно понимал, что ни один из трейдеров столько не стоит.

В этом году Алекс впервые выступал в качестве руководителя группы, и ему предстояло объявить своему войску, кто сколько получит. Он, впрочем, знал, что, каковы бы ни были цифры, Мэтт будет доволен, а Нильс примется ныть. Кальдер опасался, что Джен вообще ничего не получит, несмотря на то что трудилась на него изо всех сил и что-то определенно заработала.

– Присаживайся, – сказал Тарек, хватая свои четки.

Сам он ухитрился так и не взглянуть на Кальдера. Похоже, назревала малоприятная сцена. Видимо Тарек понимал, что Кальдер будет недоволен, если они попытаются обойти Джен.

Тарек достал из ящика стола белый конверт и, немного поколебавшись, передал Кальдеру, по-прежнему избегая смотреть ему в глаза.

Кальдер открыл конверт и пробежал глазами состоящий из одного абзаца текст. В середине была проставлена сумма.

Пять тысяч фунтов стерлингов.

Пять тысяч! Поначалу он ничего не мог понять. Он бросил взгляд на имя вверху листка и более внимательно прочитал абзац. Сомнений не оставалось. «Блумфилд-Вайс» имел удовольствие вознаградить его усилия ежегодным бонусом в размере пяти тысячи фунтов.

Бусины на четках Тарека застучали с удвоенной силой.

– Что, черт побери, происходит?

Тарек вздохнул и в первый раз поднял глаза.

– Прости, Зеро. Я очень сожалею. До вчерашнего дня предполагалась более существенная сумма, но после продолжительной дискуссии мы ее урезали.

– Дискуссии с кем?

Тарек в ответ лишь пожал плечами.

– Бибби?

Тарек промолчал, напрягшись чуть сильнее.

– Но почему? В прошлом году мы принесли банку сорок два миллиона баксов, и большую часть времени во главе группы находился я. Я знаю, что год мы начали плохо, но это не должно иметь значения.

– Вообще-то для этого имеется причина, – сказал Тарек. – Я не сомневаюсь, что тебе она хорошо известна.

– Джен. Но почему вы в связи с этой историей отняли бонус у меня?

– Существует мнение, что действия Джен очень плохо отражаются на «Блумфилд-Вайс» и ты, как ее начальник, мог сделать гораздо больше, чтобы не позволить ситуации выйти из-под контроля.

– Полная чушь! И ты это прекрасно знаешь.

Тарек смотрел на Кальдера, и в его больших карих глазах можно было увидеть неподдельную боль.

– Итак, вы желаете, чтобы я, вернувшись на рабочее место, обратился к агенту по найму с просьбой подыскать мне работу?

– Нет, – ответил Тарек. – Ничего подобного. Ты весьма ценный член команды, и я очень хочу тебя удержать. Поэтому мы готовы выплатить тебе в будущем году гарантированный бонус в четыреста тысяч фунтов вдобавок к тому, что ты заработаешь в результате своих операций.

– При условии? – вскинул брови Кальдер.

– При условии, что ситуация с Джен разрешится благоприятно.

– Итак, я получу четыреста тысяч, если брошу Джен, и пять, если продолжу ее поддерживать?

Тарек в ответ молча кивнул.

– Это очень дурно пахнет.

– Очень, – согласился Тарек.

– В таком случае почему ты это поддерживаешь?

– Я сражался как мог, – ответил Тарек. – Но против тебя выступает масса могущественных людей. Бентон Дэвис здесь. И что гораздо важнее – Саймон Бибби в Нью-Йорке.

– И Джастин Карр-Джонс.

Тарек снова ограничился пожатием плеч.

– Не могу поверить, что этот урод может действовать в обход тебя.

Тарек промолчал, начав с удвоенной энергией перебирать четки. Через некоторое время он поднял глаза и произнес:

– Все это неправильно. То, что произошло с Джен. То, что происходит с тобой. И это вовсе не то, чем я хотел бы заниматься. И нет никаких разумных причин для того, чтобы я занимался подобного рода деятельностью.

– В таком случае какого дьявола…

Тарек поднял руку и продолжил:

– Послушай, Зеро. Этой ночью я серьезно думал, не подать ли в отставку. Нет, не угрожать отставкой, а просто уйти. В итоге я решил этого не делать. И могу сказать почему. Нечто подобное происходит не только в «Блумфилд-Вайс», но и в остальных инвестиционных банках. И чем выше ты поднимаешься по служебной лестнице, тем чаще с этим сталкиваешься. Люди вроде тебя и меня пытаются положить этому конец. Или по крайней мере должны пытаться. Если нам это не удается, то не следует уходить, убегать, оставляя контору в руках таких типов, как Карр-Джонс. Мы обязаны остаться, чтобы в следующий раз добиться победы. Я хочу, чтобы ты остался. Ты мне нужен здесь. Все это в конце концов пройдет, и ты сможешь оказывать банку жизненно важные услуги. Подумай, Зеро. Я даже не говорю о том, что, если год окажется удачным, ты получишь вознаграждение, обозначенное семизначной цифрой. Еще раз прошу, оставайся с нами.

– А как насчет других? – покачал головой Кальдер.

Терек перекинул через стол три конверта и передал листок бумаги с двумя именами на нем. Нильс получал двести тысяч, а Мэтт – сто пятьдесят. Это должно было их удовлетворить, хотя Нильс, возможно, и учинит символический протест.

– А что с Джен?

– А как ты полагаешь?


Кальдер, пытаясь сосредоточиться, листал страницы лежащей перед ним книги. Это был труд Джона Кигана «Первая мировая война». С университетских дней он увлекался военной историей и читал, когда у него появлялось время, что, впрочем, случалось совсем не часто. В каждой войне великие военачальники оказывались перед дилеммой: дерзость или осторожность, действие по обстоятельствам или предварительное планирование, захват инициативы или тщательная подготовка. Фортуна всегда благоволила смелым и отворачивалась от безрассудных. Но отличить первое от второго можно, лишь обращаясь в прошлое. Обычно он любил читать Кигана – и сейчас надеялся, что ужасы Фландрии вытеснят из головы мысли о происходящем в «Блумфилд-Вайс». Но этого не случилось.

Когда он вышел из кабинета Тарека, ему хотелось навсегда убежать из торгового зала или по крайней мере позвонить одному из многочисленных агентов по найму, домогавшихся с ним встречи. Но Кальдер отмел свой первый импульс. Он работал в «Блумфилд-Вайс» уже семь лет и большую часть этого времени получал от работы удовольствие. Со своими обязанностями он справляется превосходно. Поэтому, восстановив хладнокровие, Алекс сообщил новость Мэтту и Нильсу, успокоил последнего и даже пару минут поговорил по телефону с Джен. Положение с бонусом, или, вернее, отсутствием такового, ее нисколько не удивило. Она казалась подавленной, что, в свою очередь, совершенно не удивило его. Кроме того, она говорила таким тоном, словно хотела, чтобы Кальдер от нее как можно быстрее отвязался.

В течение дня гнев продолжал тлеть, и Кальдер старался погасить его при помощи работы, но теперь, оказавшись дома, он больше не мог сдерживаться.

Он всегда ненавидел корпоративное политиканство и никогда в нем не преуспевал. Сейчас его посадили на крючок. Властные силы «Блумфилд-Вайс» поставили его перед простым выбором: получить полмиллиона фунтов, если он последует их желаниям, или остаться ни с чем, если он это желание отвергнет. Это была взятка – наглая и откровенная. Но у Кальдера не имелось ни малейшего желания ее принимать, несмотря на то, что дело Джен было уже, по существу, проиграно. Он не нуждался в деньгах. И вообще, сколько денег требуется одинокому мужчине? У него уже имеются хорошая квартира с полностью погашенной ипотекой, любимый автомобиль и даже личный самолет «питтс спешиал», чтобы подниматься, в небо солнечными уик-эндами. Почти половину своих бонусов он отдавал налоговикам, а другая половина шла в накопления. Ему эти четыреста тысяч не нужны.

Алекс тревожился за свою работу. Он любил проводить торговые операции. Покинув ряды ВВС, он больше всего опасался, что ему придется провести много лет за нудной канцелярской деятельностью. Однако в действительности работа в «Блумфилд-Вайс» оказалась почти такой же азартной, как вождение самолета. Имея на руках большой портфель облигаций, он с напряжением следил, как рынок движется против него, а затем, меняя вектор, начинает движение в его пользу. В такие моменты адреналин играл в нем, внимание было предельно сконцентрировано, мозг лихорадочно перебирал различные варианты, а во рту становилось сухо из-за опасения, что все пойдет не так, как надо. В такие моменты он ощущал, что вновь живет. Рискуя миллионами, он чувствовал себя так, словно снова летит в небесах на скорости тысяча километров в час. Или почти так.

Все трейдеры буквально зациклились на бонусах. Бонусы отражали результаты их деятельности, показывали, насколько хороши или плохи они в своей работе. На месте Кальдера большинство трейдеров его уровня ушли бы из фирмы, посчитав себя оскорбленными, но он остался. Уход означал бы, что он признал свое поражение, признал, что Карр-Джонс сумел его переиграть. Тарек вовсе не лгал, когда говорил, что в будущем Кальдера ждут бонусы, выраженные семизначными цифрами. Он должен остаться ради Джен, ради того, чтобы выступить против разного рода мерзавцев. Остаться для того, чтобы сражаться с такими, как Карр-Джонс.

Кальдер подумал, как бы на его месте поступил отец. Или Ники.

Ники. Боже, как ему ее не хватало! Она его понимала и всегда была на его стороне. Впрочем, надо признаться, Ники любила далеко не все, чем он занимался. В частности, она не одобряла его страсть ставить миллионы на капризы рынка.

Ему хотелось обсудить с ней то, что происходит. Он доверял ее интуиции даже в тех случаях, когда ее оценки отличались от его собственных. Ники обладала способностью видеть вещи в перспективе. С ее помощью он мог бы пройти через все преграды, которые воздвиг перед ним Карр-Джонс.

Кальдер посмотрел на телефон. Ему очень хотелось позвонить ей, но он не был уверен, что это нужно. Если его отошьют, пусть и в самой вежливой форме, его состояние станет еще хуже.

Все же стоит попытаться, подумал он и набрал знакомый номер. В трубке раздались гудки. Четыре. Пять. Шесть. Затем послышалось шипение и включился автоответчик. Кальдер пришел в замешательство. Возможно, стоит оставить ей сообщение. Но что сказать?

Затем он услышал незнакомый голос. Это был приятный баритон уверенного в себе и вполне счастливого мужчины: «Простите, но в данный момент мы не можем подойти к телефону. Если вы хотите оставить сообщение для Гэвина или Ники, сделайте это после сигнала».

Гэвин! Кто такой, черт побери, этот самый Гэвин?

Кальдер запустил трубкой в стену.

13

Кальдер занял место в вагоне метро и открыл «Файнэншл таймс». Он по-прежнему пользовался подземкой, хотя большинство его коллег либо брали такси, либо ехали на своих машинах. В те ранние часы, когда Алекс ехал на работу, найти сидячее место даже на печально знаменитой Северной линии никогда не составляло труда.

Он обратил внимание на статью, посвященную Италии. Судя по ней, итальянская пресса требовала крови главы хеджевого фонда Жан-Люка Мартеля, рушащего финансы их страны. Используя далеко не всегда убедительную аргументацию, газеты возлагали на этого человека ответственность за охвативший страну экономический паралич. Министерство финансов Италии уверяло, что сможет дать отпор этому типу, стимулируя местные банки поддержать рынок государственных облигаций. Гвидо Галлотти, следуя своей логике, заявлял, что выход Италии из зоны евро является единственным способом покончить со спекулянтами. Создавалось впечатление, что к его голосу начинали прислушиваться. Меньше чем за неделю до выборов рейтинг Национальной демократической партии снова существенно вырос.

Кальдер с интересом прочитал статью, но он был рад своему решению держаться подальше от Италии, пока там все не устаканится. Предсказать, как дальше пойдут события, было невозможно.

Поезд, постукивая на стрелках, въехал в Камден, а Кальдер перешел к разделу «Компании и финансы». Первая полоса сразу завладела его вниманием. Там говорилось о слухах, будто скрытые потери по долгосрочным контрактам с ЕЭК окажутся даже больше, чем миллиард евро, согласно более ранней оценке. Кредитные агентства были готовы низвести рейтинг долговых обязательств комиссии до уровня мусора. Он еще раз просмотрел внимательно статью в поисках новых фактов, но так ничего и не обнаружил. «Впрочем, это совершенно не важно», – мрачно подумал он. Облигации Единой энергетической комиссии все равно отправятся в мусорную корзину. Теперь Алекс был благодарен Тареку за то, что тот заставил его избавиться от половины портфеля. В конце концов ему удалось продать облигации, потеряв сравнительно немного.

На работе его ждал Нильс. Рыхлое лицо молодого человека было искажено страхом – ему в отличие от Кальдера никогда раньше не доводилось нести такие потери.

– Что ты думаешь, Зеро?

– Я думаю, что нас хорошо поимели. Новые цены от брокеров уже поступили?

– Имеются предложения по сорок восемь. Но только на миллион евро.

– Ну и что же мы будем делать? – спросил Кальдер.

– Надо держаться, – ответил Нильс, – несмотря на то, что наши потери возрастут. Комиссия выбрасывает столько наличности, что мы в итоге останемся при своих.

– Ты в этом уверен?

Нильс взглянул на лежащий перед ним листок с цифрами, немного подумал и подтвердил:

– Уверен.

Кальдер закрыл глаза. Возможно, Нильс прав. А если так, то они прилично заработают на том полумиллионе облигаций, которые приобрели по цене чуть выше шестидесяти. Но на это уйдут годы, и пока они дождутся прибыли, им придется потерпеть. Кроме того, они могут тотально ошибаться. После случившейся несколько лет назад катастрофы с «Энрон», когда одна из крупнейших энергетических компаний Америки превратилась в кучу фиктивных контрактов и коллекцию долгов, стали более ясными риски, связанные со скрытыми потерями. ЕЭК, конечно, не «Энрон», но тем не менее…

Это была плохая операция. Просто отвратительная. Кальдер и раньше неоднократно нес потери. Но он рисковал, каждый раз имея на то достаточные основания. Случается так, что даже хорошие на первый взгляд сделки оказываются неудачными. В таких случаях вы смиряетесь с потерями и продолжаете работать.

Но на сей раз все обстояло иначе. Это был глупый поступок. Идиотский. Он набил карманы облигациями, надеясь, что все будет хорошо, игнорируя при этом иные возможности.

– Зеро…

Кальдер открыл глаза и, поймав выжидательный взгляд Нильса, сказал:

– Продаем.

– Но мы же потеряем по меньшей мере восемь миллионов евро! – запротестовал Нильс. – Я абсолютно убежден, что мы все вернем, если не отступим.

– Это была вшивая сделка, – проговорил Кальдер. – И я не желаю каждый день пялиться на эти облигации и думать, каким же кретином был, когда их покупал. Мы совершили ошибку. Восемь миллионов уже ушли коту под хвост. Нам придется списать потери и начать все сначала.

– Но…

– Мы продаем.

Легко сказать, но трудно сделать. В итоге Кальдеру помог работающий с хеджевыми фондами комиссионер Кэш Каллахан. Он убедил своего специализирующегося на «ущербных» облигациях клиента купить все пятьдесят миллионов евро по цене сорок пять.

Кальдер подошел к Кэшу, чтобы поблагодарить его.

– Ты вытащил меня из дыры. Очень глубокой дыры.

Кэш был тучным американцем из Бронкса, чей акцент за пятнадцать лет лондонской жизни почти не претерпел никаких изменений.

– До тех пор пока вы, парни, будете копать себе ямы и в них сигать, мы останемся здесь, чтобы выволакивать вас оттуда, – сказал он, покачивая головой.

Кальдер был не в настроении отвечать залпом на залп в бесконечной войне между трейдерами и комиссионерами. Вместо того чтобы выдать нечто остроумное, он слабо улыбнулся и собрался отправиться на свое рабочее место.

– Эй, Зеро!

– Да?

Кэш поднялся со стула, подошел к Кальдеру и, коснувшись его рукава, сказал:

– До меня дошли слухи, что эти задницы с тобой разделались?

– Да. Можно и так выразиться, – тщательно подбирая слова, ответил Кальдер.

– Держись. Здесь многие за тебя. Ты многим нравишься. Если удержишься, то ты молодчина. Поверь, я повидал уйму трейдеров, и ты – один из лучших.

Эти слова немного встревожили Кальдера. Кэш Каллахан был скуп на похвалы, а если хвалил, то это означало, что ему что-то надо. Кальдер понятия не имел, чего может захотеть Кэш, что он, Кальдер, способен ему дать.

Заметив замешательство Кальдера, Каллахан сказал:

– Я это говорю вполне серьезно. Но если ты решишь уходить, потолкуй со мной. Я знаю кучу людей, готовых воспользоваться услугами хорошего трейдера.

Кэш улыбнулся, хлопнул Кальдера по плечу и вернулся на свое место. Слова Кэша настолько поразили Алекса, что тот на время потерял дар речи. Придя в себя, он вернулся к своему столу и подсчитал потери. Общий убыток превысил восемь миллионов евро. Скверный год стал еще хуже. А ведь прошло всего лишь два месяца. Ему показалось, что чьи-то ледяные пальцы сжали его сердце. Такие ощущения ему испытывать еще не приходилось. Кальдер вспомнил события двухлетней давности, когда он работал в Нью-Йорке. Тогда он приобрел огромный портфель бескупонных облигаций крупной нефтяной компании. На бескупонные облигации проценты не выплачиваются, а их цены отличаются особой неустойчивостью. В какой-то момент его скрытые потери в этой сделке доходили до двадцати миллионов долларов. Но тогда он не отступил, поскольку был уверен в том, что прав, и знал, что делает. Тогда он не сомневался, что в конце концов получит существенную прибыль. Так и случилось. Он не только сделал тридцать миллионов долларов, но и создал себе в «Блумфилд-Вайс» отличную репутацию. Но на этот раз все было совсем не так. Сейчас он ни в чем не был уверен. Абсолютно ни в чем.

Может быть, он теряет чутье? Или на него давит груз последних недель? Способен ли он вообще продолжать свое дело?

– Ты отлично поработал, избавляясь от этого мусора, Зеро, – произнес, склонившись над его столом, Тарек.

– Меня вытащил из ямы Кэш Каллахан, теперь я перед ним в долгу. Одним словом, я крепко облажался.

– Пусть это тебя не волнует. – Тарек похлопал Кальдера по плечу. – Это уже история. Начинай думать о завтрашних операциях.

Кальдер в ответ благодарно улыбнулся. Но он не ощущал в себе той уверенности, которую пытались вселить в него Кэш и Тарек.

К ним подошел Карр-Джонс.

– Скверный день? – произнес он с фальшивым сочувствием.

– Очень плохой день.

– Я говорил сегодня с Тессой. Она по-прежнему не ходит на работу. Никак не выйдет из штопора.

– Бедная девочка.

– Ты принял решение в отношении Джен и ее проблем?

– Ты хочешь сказать, что одновременно пускаешь в ход как подкуп, так и шантаж? – спросил Кальдер, обжигая Карр-Джонса взглядом.

– Не понимаю, о чем ты. – Карр-Джонс недоуменно вскинул брови.

Кальдер понимал, что, если взвесить все «за» и «против» – чего, увы, не сделал в провальной операции с ЕЭК, – то ему следует перейти на сторону противника. Но делать это у него не было желания. Он не любил, когда его подкупают, и терпеть не мог, когда шантажируют. Кроме того, ему крайне не нравился Карр-Джонс. Поэтому принять решение не составило никакого труда.

– Джастин, я считаю, что с Джен поступили просто отвратительно. И я сделаю все, чтобы ее поддержать.

На всегда спокойном лице Карр-Джонса появилась и тут же исчезла гримаса гнева – остались лишь плотно сжатые губы и розоватые пятна на щеках.

Быстро взяв себя в руки, Карр-Джонс сказал:

– Ты совершаешь ошибку, Зеро. Серьезную ошибку.


– На время расследования мы решили отстранить от работы тебя и Тессу.

Услышав эти слова, Кальдер недоуменно посмотрел на Линду Стаббс, а затем поочередно взглянул на находящихся в ее кабинете Бентона Дэвиса, Тарека и Карр-Джонса. Бентон и Тарек отвели взгляд, а Карр-Джонс с едва заметной ухмылкой посмотрел ему прямо в лицо.

– Она утверждает, что я ее изнасиловал? – спросил он.

– Нет, она этого не утверждает, – с глубоки м вздохом произнесла Линда. – Но она очень подавлена. Девушка знает, что в этом деле будет лишь ее слово против твоего, и ее мучает стыд за то, что она напилась до такого состояния. Поэтому обращаться в полицию она не станет.

– Тесса не обращается в полицию потому, что я ничего не сделал. И она это прекрасно знает. Если она ничем не может подтвердить свои обвинения, вы не обязаны реагировать на ее заявление.

– Все не так просто.

Кальдер посмотрел на Карр-Джонса, следившего за ходом дискуссии с каменным выражением лица. Конечно, здесь все было не так просто.

– Но почему нет?

– Потому что за последний месяц это второе заявление о сексуальных домогательствах, к которым ты имеешь отношение, – ответила Линда. – Мы должны отнестись к нему со всей серьезностью.

– Постой! – возмутился Кальдер. – Джен никогда не обвиняла меня в том, что я ее каким-то образом оскорблял или запугивал!

– Не обвиняла. Но высказывалось предположение, что между ней и тобой существуют в некотором роде интимные отношения…

– Это всего лишь плод воображения Джастина!

– Подобные суждения можно было услышать и от некоторых других лиц.

– От кого именно?

– Я не вправе это говорить. Все заявления были сделаны конфиденциально.

– Боже правый! – Кальдер снова оглядел всех присутствующих. Тарек внимательно изучал свои четки. – Линда, ты же прекрасно понимаешь, что происходит, не так ли?

– Мы решили начать расследование, чтобы…

– Джастин меня подставляет, – прервал ее Кальдер. – Он хочет, чтобы я отозвал свое заявление о том, как он оскорбил Дженнифер Тан. И вы все тянете в ту же сторону.

– Прошу тебя, Алекс, не надо переходить на личности, – произнес величественным тоном Бентон Дэвис. – Линда всего лишь делает свою работу.

– А где Тесса? – спросил Кальдер. – Почему ее здесь нет, чтобы выступить с обвинениями? Джен была вынуждена сидеть здесь в обществе Джастина и выслушивать все обращенные в ее адрес гадости.

– Тесса говорит, что слишком расстроена, чтобы встречаться с тобой.

– И вы позволили ей воспользоваться этой отговоркой?

– Мне кажется, что ты не до конца понимаешь всей серьезности своего положения, – сказал Бентон Дэвис. – Тесса могла обратиться в полицию, и в этом случае тебе грозило бы обвинение в изнасиловании.

Кальдер, обессиленно опустив плечи, откинулся на спинку стула. Чтобы реализовать свою угрозу, Карр-Джонсу не потребовалось много времени. Джастин ловко его подставил, и он ничего не может с этим сделать. Уголовных обвинений в насилии Кальдер не опасался: несмотря на свое заявление, Тесса ничего не сможет доказать. Другое дело суд по разбирательству трудовых конфликтов. Слушания в трибунале наверняка подорвут его репутацию. В ходе разбирательства Тесса будет утверждать, что он насильно ее домогался, а пара трейдеров из группы деривативов, якобы случайно оказавшихся в «Прикосновении Мидаса», подтвердят ее рассказ. Другие станут говорить о том, что у него был роман с Джен. Карр-Джонс примется на всех углах трубить, будто обвинения против Кальдера имели под собой основания. Все дело Джен строится на его, Алекса, показаниях как пользующегося доверием надежного свидетеля. И это доверие будет безнадежно подорвано. Все это превратится в слушание дела «Карр-Джонс против Кальдера», и его выиграет Карр-Джонс.

Бентон Дэвис откашлялся и как-то неуверенно произнес:

– Ты должен покинуть рабочее помещение немедленно.

– Вы меня увольняете?

– Нет, – ответила Линда. – Я этого не говорила. Я все запротоколирую, чтобы мы знали, о чем здесь шла речь.

– Ни один из вас наверняка не верит ни единому слову Тессы, – сказал Кальдер. – Тарек, посмотри мне в глаза и скажи, что веришь в то, что я ее изнасиловал.

Впервые за время разбирательства Тарек поднял взгляд на Кальдера.

– Нет, я не верю в то, что ты ее изнасиловал, – проговорил он. – Но имеются серьезные обвинения, и чем быстрее произойдет расследование, тем быстрее будет восстановлено твое доброе имя.

– Эти обвинения нельзя воспринимать серьезно. Они смехотворны.

– Нам совсем не до смеха, – покачал головой Бентон Дэвис.

* * *

Такси ели плелось по Кингс-роуд к дому Джен. Она должна была встретиться со своей подругой Сэнди в маленьком ресторане в Кенсингтоне, но та опять ее подвела. В юридической конторе, где она работала, случился очередной кризис. Надо сказать, что эта контора пребывала в перманентном кризисе. Но Джен проявляла по отношению к Сэнди снисходительность, зная, что ее вины в этих постоянных авралах нет. Ее рабочие часы невозможно было ни предсказать, ни спланировать, и у Сэнди практически не было возможности с кем-либо встречаться. Но она оставалась надежным другом, и девушки поддерживали отношения.

Открывая сумочку, чтобы расплатиться с водителем, Джен размышляла, не позвонить ли Кальдеру. Они не виделись с той злополучной встречи в баре, когда она его так резко отшила. Джен уже начала об этом жалеть. Он подкинул ей идею, которая, как ей казалось, могла оказаться плодотворной. Впервые за много недель ближайшее будущее стало видеться ей светлее, нежели недавнее прошлое. Кальдер подставил ради нее свою шею, повел себя как приличный человек – единственный из всех. Было бы очень полезно иметь союзника среди тех, кому она может доверять.

Джен достала телефон и открыла крышку. Ожидая сигнала, она начала колебаться. Несмотря на все свое мужество и готовность пойти на риск, Кальдер до мозга костей оставался человеком «Блумфилд-Вайс». Он хранил лояльность в то время, когда лояльность устарела так же, как телекс. Пару месяцев назад это вызывало у нее восхищение. Теперь же она думала, что этот человек – просто тупица.

Таксомотор затормозил на углу в нескольких метрах от входа в здание. Джен выбралась из машины и расплатилась с шофером. Когда машина отъезжала, кто-то сильно толкнул ее в бок. Джен потеряла равновесие и упала, уронив телефон и сумочку. Сумочка была открыта, и из нее выпали монеты.

– О, мадам, простите. Я такой неуклюжий. С вами все в порядке? – прозвучал мужской голос – очень дружелюбный, с иностранным акцентом. – Вы не пострадали? Позвольте вам помочь.

Мужчина средних лет, с гладко зачесанными назад темными волосами, узенькой полоской усов над верхней губой и добрыми глазами, протянул руку, чтобы помочь ей подняться.

– Думаю, что я в полном порядке, – ответила Джен. При виде смущенной улыбки инстинктивное желание наорать на неловкого типа куда-то исчезло.

– Я бежал к автобусу и не заметил вас, – продолжал мужчина. – Забыл очки в гостинице. Вы уверены, что не пострадали?

В его ласковой заботливости ощущался некоторый перебор.

– Со мной все в порядке, – бросила Джен, поднимая сумочку и собирая рассыпавшуюся мелочь.

Незнакомец наклонился, чтобы ей помочь.

– Благодарю, – сказала Джен и заспешила к дверям, оставив его в неловком замешательстве. Она прошла мимо миссис Пинни, и они обменялись сердитыми взглядами. Поднявшись на лифте на шестой этаж и войдя в квартиру, Джен сбросила пальто и посмотрела на стоящий в гостиной телефон.

Может быть, все же стоит позвонить Кальдеру?

А почему бы и нет, черт побери! Джен взглянула на часы. Девять тридцать. К этому времени он определенно должен был вернуться с работы. Она нашла номер его домашнего телефона и набрала нужные цифры.

Ответа не последовало, включился лишь автоответчик.

– Привет, Зеро. Это я, Джен. – Она вдруг почувствовала, как похолодели ее ноги. Может быть, это и к лучшему, что Алекс не ответил? Может быть, ей вообще не следовало ему звонить? – Послушай… – Молчание. – …Нет, все о'кей. Ничего особенного. Будь здоров.

Положив трубку, Джен подумала, что ее слова прозвучали, наверное, ужасно глупо. Ну и ладно. Если он перезвонит, она не станет брать трубку, занесет его номер в «черный список». Жаль, что не существует способа стирать сообщения с чужих автоответчиков.

Телефон! Куда, к дьяволу, подевался ее сотовый?!

Джен схватила сумочку. Телефона там не оказалось. Скорее всего, он выпал на тротуар и отскочил под машину. Если, конечно, тот тип его не прихватил. Но этот человек выглядел таким милым и респектабельным… Он совсем не походил на карманника или грабителя. Впрочем, Джен понятия не имела, как выглядят карманники.

Кто-то постучал в ее дверь. Прежде чем отпереть замок, она закрыла дверь на цепочку. За дверью стоял этот человек. В его руке был телефон!

Ну конечно, он не был карманником. Как мило, что он не поленился принести аппарат. Большинство людей просто прикарманили бы телефон или оставили валяться на тротуаре.

Джен широко улыбнулась вежливому незнакомцу.

– Прошу прощения, мадам. Вы выронили это по моей вине.

– Ничего страшного. Благодарю за то, что вы его принесли.

– Не стоит благодарности. Это самое маленькое, что я смог для вас сделать.

Она находилась по одной стороне двери, а он стоял по другой. Цепочка позволяла приоткрыть дверь лишь на пару сантиметров, и в образовавшуюся щель телефон не пролезал. Незнакомец улыбнулся и пожал плечами.

– О, простите! – Джен сняла цепочку и открыла дверь шире.

Он передал ей телефон, сопроводив это действие едва заметным поклоном. «Это получается у него довольно мило», – подумала Джен. Принимая телефон, она увидела, что руки незнакомца затянуты в перчатки. Джен повернулась, чтобы положить аппарат на стоящий в прихожей небольшой дубовый столик, куда обычно сваливала почту, бросала ключи и всякую иную мелочь. На столе не оказалось свободного места. Он был сплошь завален всяким мусором, неоткрытыми конвертами со счетами, взятыми напрокат и давно просроченными DVD. Лилии в вазе, немного зачахнув, развесили свои головки в разные стороны, и Джен подумала, что цветы надо будет срочно сменить. На столике находилась и фотография ее родителей. Это был ее любимый снимок. Он был сделан в день ее выпуска из колледжа. Лица папы и мамы излучали любовь и гордость. Фотограф сумел замечательно запечатлеть на пленке их чувства.

В этот момент она услышала, как за ее спиной захлопнулась дверь.

14

Струи горячей воды били по плечам, и Кальдер энергично растирал свое тело. Он был зол. Весь день он злился все сильнее и сильнее. Горячий душ не помогал.

Он не мог поверить, что Карр-Джонс, ухитрившись так нагло его подставить, вышел сухим из воды. Кальдер всегда считал, что если станет успешно трудиться и приносить «Блумфилд-Вайс» барыши, то к нему будут относиться соответственно. Именно так все и было, до тех пор пока на сцене не возник Карр-Джонс.

Хорошо. Даже если и допустить, что Джен слишком близко к сердцу приняла оскорбления, которые регулярно на торговых площадках слышат женщины – да и мужчины, если на то пошло, – в принципе она была права. Ее нельзя заставить терпеть подобные выходки, если она того не желает. А то, что ей приходится переживать, после того как она сказала правду, вызывало отвращение.

Ему не нравилось и то, как большие шишки «Блумфилд-Вайс» не только позволили Карр-Джонсу остаться безнаказанным, но даже поощряли его. Надо сказать, что действия главы отдела глобальных доходов, Саймона Бибби, Кальдера нисколько не удивили. Саймон приобрел в компании печальную славу серийного убийцы чужих карьер. Несколько лет назад, когда Кальдер работал еще в Нью-Йорке, Бибби взвалил на молодого английского трейдера вину за гигантские потери в шестьсот миллионов долларов, хотя виноват в этом был сам. Теперь он пытался сделать то же самое. У него на поводу шли бесхребетные Бентон Дэвис и Линда Стаббс. В Линде Кальдер был сильно разочарован, поскольку раньше считал ее более цельной и принципиальной. Но по-настоящему его разочаровал Тарек. Когда Кальдер работал под его началом, они подружились и между ними возникло доверие, сцементированное катаклизмами рынка облигаций. Кальдер не сомневался, что Тарек видел, куда гнет Карр-Джонс, однако и пальцем не пошевелил, чтобы помочь Джен или ему. Тарек был слишком пуглив, чтобы вступить в игру на их стороне.

Что ж, некоторых сражений нельзя избегать, даже если рискуешь их проиграть.

Кальдер не любил проигрывать. Несмотря на насмешки Джен, он вовсе не собирался сдаваться или действовать как прагматик, меняя работу. Отец, узнав о сложившейся ситуации, наверняка сказал бы: «А что я тебе говорил? Сити прогнил насквозь, и чем скорее ты уйдешь оттуда, тем лучше». Возможно, он и прав, но советоваться с отцом не стоит. Так же как и с Ники, которая с ним обязательно бы согласилась.

Карр-Джонс не победит, и он об этом позаботится.

Алекс завернул кран душа. Зазвонил телефон. Выругавшись про себя, он схватил полотенце и пошлепал в спальню к аппарату. Автоответчик отключился как раз в тот момент, когда он стал снимать трубку.

Звонила Джен. Сообщение, которое она оставила, было каким-то невнятным – всего несколько бессвязных слов.

Кальдер решил сразу ответить на ее звонок, хотя она вовсе не просила его это делать. Когда он видел Джен в последний раз, та была в скверном состоянии. Да и сейчас сообщение прозвучало очень странно. Однако Кальдер не сомневался, что Джен хотела ему что-то сказать.

К дьяволу! У него сейчас такое настроение, что он просто не в силах слушать ее нытье и пытаться утешить. Лучше позвонить завтра.


– Вы Алекс Кальдер? Я детектив-констебль Невилл.

У стоящей в дверях и размахивающей удостоверением блондинки были розовые щеки и невинный взгляд. На ней были классная кожаная куртка и брюки. Говорила девица с едва заметным северным акцентом. Кальдеру она явно не казалась идеалом крутого копа.

Он только что вернулся с раннего утреннего сеанса в бассейне, где плавал от бортика к бортику в течение часа, и чувствовал приятную усталость в сочетании с приливом энергии – ощущения человека сидячей профессии после хорошей физической нагрузки.

– В чем дело? – сразу став серьезным, спросил Кальдер.

Первым делом он подумал, что это очередная пакость Карр-Джонса. Неужели Джастину каким-то образом удалось оболгать его в связи с фиктивным изнасилованием Тессы Трю?

Вид у дамы из полиции был очень мрачный.

– Вы позволите мне войти? – спросила она.

– Входите, – ответил Кальдер.

Сопровождая ее в гостиную, он принял решение на вопросы не отвечать и при первом ее намеке на подозрения пригласить адвоката.

Детектив-констебль села в кресло и сказала:

– Боюсь, что у меня плохая новость. Она имеет отношение к одной из ваших коллег. Я имею в виду Дженнифер Тан.

– Что случилось?

– Вчера вечером она погибла.

– Не может быть! Как?

– Тело мисс Тан было обнаружено во дворе ее дома. Похоже, что она выпрыгнула сама, но мы рассматриваем и другие версии. Она оставила сообщение.

– Сообщение?

– Да. Для матери. На мобильном телефоне.

– Боже мой! Бедная.

Кальдер пытался осмыслить услышанное. Джен покончила с собой. Подобное казалось невозможным. Слишком мелодраматично для реальной жизни или по крайней мере для их фирмы. В ВВС люди порой умирали, поскольку им приходилось рисковать жизнью даже в мирное время, но в инвестиционном банке, где все служащие целый день заняты только разговорами? «Теперь все изменилось, – подумал Кальдер. – Буквально все».

– Это произошло… мгновенно?

– Она упала с шестого этажа.

– О… – Он представил, во что мог превратить ее удар о землю, но тут же попытался отогнать эти мысли. – Я никогда там не был.

– Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

– Нет. Вовсе нет.

– Вы работали вместе с мисс Тан?

Кальдер поморщился, услышав вопрос в прошедшем времени. После смерти Джен настоящее стало прошедшим, подумал он, и к нему вернулось состояние, которое он испытал, услышав новость. Мир изменился. По крайней мере, его мир.

– Да, – ответил Кальдер.

– Насколько я понимаю, на службе у нее в последнее время возникли сложности. Она вчинила иск «Блумфилд-Вайс» по причине сексуальных домогательств и подала в отставку.

– Да, так.

– Не могли бы вы рассказать мне об этом более подробно?

Кальдер рассказал о тех событиях нескольких последних недель, которые имели отношение к Джен. Он хотел, чтобы его комментарии звучали объективно, но не был уверен, что это ему удается. Детектив делала заметки.

– Что в связи с этим чувствовала Джен?

– Она, естественно, была расстроена.

– Насколько сильно?

– Чрезвычайно сильно. Она злилась. Пребывала буквально в ярости. Но когда я видел ее в последний раз, она находилась в подавленном состоянии. Была какой-то апатичной, настроенной крайне негативно. Говорила, как она одинока, родители больше с ней не общаются, утверждала, что ненавидит Лондон и насколько трудно ей будет найти новую работу. Мне показалось, что Джен просто одержима своим иском к «Блумфилд-Вайс».

– Она не упоминала о возможности покончить с собой?

– Нет, не упоминала. И я не могу представить, чтобы Джен себя убила. По крайней мере та Джен, с которой я работал. Но когда я видел ее в последний раз, она была в отвратительном настроении. Вчера вечером она мне оставила сообщение на автоответчике.

Детектив резко вскинула голову, оторвавшись от своих записей.

– Сообщение еще сохранилось?

– Да.

– Я могу его прослушать?

– Конечно.

Кальдер подошел к телефону и нажал кнопку «Воспроизведение». В комнате зазвучал голос теперь мертвой Джен.

– Вы ответили на ее звонок, мистер Кальдер?

– Нет. – Он глубоко вздохнул, осознав, что с этим ему теперь придется жить до конца его дней. – Нет, не ответил.


Пластиковый пропуск Кальдера все еще открывал входной турникет в вестибюле «Блумфилд-Вайс». Он нажал на кнопку вызова лифта и стал ждать прибытия кабины, нетерпеливо постукивая ногой. Уже с того момента, когда детектив покинула его квартиру, Кальдер знал, что ему делать. Он сбежал по склону холма к главной улице и остановил такси. Пока кеб пробивался сквозь поток уличного движения к Бродгейт, в голове Алекса пульсировала лишь одна мысль.

Лифт доставил его на третий этаж, и он прошел через вращающуюся дверь в торговый зал. В помещении царила атмосфера всеобщего шока, но Кальдер, обычно тонко чувствовавший окружение, ничего не заметил.

Не задержавшись ни на секунду, он прошагал через зал к месту, где располагалась группа деривативов. Карр-Джонс что-то энергично втолковывал Перумалю и приближения Кальдера не заметил. Но зато его увидел Перумаль. От изумления у бедняги отпала челюсть, и Карр-Джонс обернулся.

Кальдер выбрал момент очень точно. Он удлинил два последних шага, его левая нога расположилась так, чтобы удар достиг максимальной силы. Это был короткий мощный свинг справа точно в челюсть Карр-Джонсу. Тот даже не успел понять, что происходит. Очки Карр-Джонса отлетели далеко в сторону. Он сделал шаг назад, его колени подогнулись, он ткнулся спиной в стул и опустился на пол.

Кальдер пару секунд смотрел на лежащего в глубоком нокауте Карр-Джонса, а затем, резко развернувшись, быстро зашагал к выходу. Чьи-то руки делали неуверенные попытки его схватить, но он их без труда с себя стряхнул.

– Зеро! – раздался голос Тарека.

Он, задыхаясь, мчался к нему.

– Она мертва, Тарек.

– Знаю, – произнес тот, поднимая руки в успокоительном жесте. – Но тебе не следует так выходить из себя. Успокойся.

– Очень даже следует. И ты должен был это понять давным-давно. Это просто необходимо.


– Он идет!

Было всего шесть тридцать утра, но все сотрудники фонда «Тетон кэпитал менеджмент» толпились вокруг Викрама. Место возле телевизора в рабочем помещении было расчищено, а телевизор настроен на канал деловой информации. Шла прямая передача из министерства финансов Италии. Мартель занял место впереди толпы, и его гигантская фигура не позволяла оказавшимся за спиной босса зрителям увидеть, что происходит на экране. Но они не жаловались и лишь толкали друг друга.

На экране появился премьер-министр Италии Массимо Тальяфери, которого сопровождал министр финансов Гвидо Галлотти. В руке Тальяфери держал листки бумаги с заранее подготовленным заявлением.

Мартель просто извертелся, ожидая. Это было невыносимо. Жан-Люк чувствовал, как все его существо наполняется гордостью. За последние несколько дней Мартель совершенно преобразился. Всего неделю назад он пребывал на грани полного отчаяния, сражаясь за свое выживание, но теперь волна катилась в другую сторону и все шло так, как нужно. Он даже сумел заняться любовью с Черил.

Благодаря благоприятной переоценке облигаций ИГЛОО фонд «Тетон» смог проскрипеть до выборов, перебрасывая деньги и ценные бумаги со счета на счет. Первоначально ожидалось, что явного победителя на выборах не будет, но Национальная демократическая партия Массимо Тальяфери сформировала коалицию с Северной лигой, воссозданными христианскими демократами и парой более мелких партий. Тальяфери, как лидер самой крупной партии, стал премьером, а Галлотти был назначен министром финансов. Крупнейшие страны Европы – прежде всего Германия и Франция – сразу же начали кричать о том, что любая попытка Италии выйти из зоны евро будет противозаконной, неконституционной и может привести к штрафам, аннулированию субсидий и даже исключению из ЕС. Но в эти угрозы никто не верил. Особенно не верил в них рынок. ВРТ отправились в свободное падение. Потери Мартеля ликвидировались. Но он не прекратил операций, предчувствуя прибыль. Огромную прибыль.

Тальяфери приступил к чтению текста. Мартель немного понимал по-итальянски, но на экране почти сразу появилась бегущая строка с синхронным переводом. Зрители хранили мертвое молчание.

Вначале Тальяфери говорил о тех обязательствах, которые Италия имеет перед Европой, о долгой истории конструктивной торговли с европейскими партнерами и о решимости правительства продолжать эту практику. На короткое время Мартеля снова начали одолевать сомнения. Он опасался, что Тальяфери не хватит мужества пройти путь до конца. Не исключено, что немцам и французам все же удалось выкрутить ему руки. Вполне может случиться так, что фонд «Тетон» снова погрузится в пучину потерь. Мартель так волновался, что с трудом мог смотреть на экран.

Тальяфери перевернул страницу и посмотрел прямо в камеру, с явным трудом сдерживая улыбку. Он заговорил, и в помещении, где выступал премьер, поднялся страшный шум. Мартелю пришлось ждать пару секунд до появления бегущей строки:

«Следуя духу дружбы и сотрудничества, итальянское правительство объявляет о выходе из зоны евро и о создании новой лиры, с плавающим по отношению к другим валютам курсом».

Вот оно! Помещение взорвалось восторженным воплем. По плечам и спине Мартеля хлопали десятки рук. Все обнимались, поздравляя друг друга. Мартель выпрямился во весь рост и широко улыбнулся.

– Взгляните! Они проводят переоценку долгов! – воскликнул Викрам, показывая на экран, где Тальяфери продолжал рассказывать о процедуре перехода. Переоценка являлась ключевым вопросом. Она означала, что долг Италии должен быть переведен из евро в новую лиру, а это, в свою очередь, вело к тому, что «Тетон» сможет выкупить в новой валюте все облигации, проданные за евро. Поскольку новая валюта наверняка окажется значительно слабее, фонд получит весьма существенную прибыль. А облигации ИГЛОО будут стоить целое состояние.

В голове Мартеля мелькали цифры. Фонд «Тетон» может заработать сотни миллионов. Нет. Пожалуй, больше миллиарда.

Тальяфери закончил, камера переключилась на лиссабонского корреспондента. Рассуждения о возможном выходе Португалии, Греции и Ирландии из зоны евро мгновенно интенсифицировались.

Затем картинка снова сменилась, и Мартель увидел репортера, стоящего перед входом в здание его собственного фонда. Еще толком не рассвело, а журналистская свора уже сбежалась, надеясь получить эксклюзив.

«Мы находимся в Вайоминге, в Джексон-Холл. Пока мы не услышали ни единого слова от известного своей скрытностью управляющего хеджевым фондом Жан-Люка Мартеля. Многие возлагают на него ответственность за тот финансовой кризис, который вынудил итальянское правительство пойти на столь решительные и радикальные меры. Начиная с этого дня Жан-Люк Мартель будет известен как человек, который сокрушил евро».

Лицо Мартеля озарилось широченной улыбкой. Слова репортера ему понравились. Очень понравились. Джордж Сорос сумел сокрушить лишь какой-то фунт.

– Как ты полагаешь, Викрам, не пора ли нам выйти к прессе?

Часть вторая

15

– Ты забрался слишком высоко… Спокойно, спокойно… Не опускай так нос… Боже!

«Пайпер» ударился колесами о посадочную полосу и снова взмыл в воздух, приведя в шок обоих находящихся в нем людей.

– Беру управление на себя, – сказал Кальдер, положил ладонь на рычаг и дал полный газ. Затем он нажал кнопку микрофона и произнес: – «Альфа-танго» заходит на второй круг.

– «Альфа-танго», может, вы позволите нам убрать батут с посадочной полосы?

– Спасибо, Анжела, мы справимся, – с улыбкой проговорил Кальдер, задирая в небо нос машины.

Анжела была самой кокетливой радисткой восточной Англии и обладала потрясающе сексапильным голосом. Она не всегда действовала по инструкции, но зато привлекала кучу пилотов со всей округи. Однако на сей раз девушка совершенно права – наверное, это наихудшая посадка Кена. Во всяком случае, пока. Ученику Кальдера Кену было пятьдесят пять лет, он трудился бухгалтером в Кингс-Линне и был одержим страстью к полетам – страстью, остававшейся неудовлетворенной, несмотря на многие часы, проведенные им и Кальдером в кружении над аэродромом Лангторп. Кальдера мучил вопрос, не летает ли Кен в результате всех этих тренировок все хуже и хуже? Они вместе налетали уже двадцать шесть часов, но до первого соло Кену было еще очень далеко. Сгорбившись в левом кресле, он был скорее похож на застенчивого, не выучившего уроки школьника, нежели на успешного предпринимателя или уверенного в себе пилота.

– Думаю, что на сегодня хватит, – сказал Кальдер. – Теперь, после того как мы проверили шасси, обсудим, что пошло не так.

Кен с облегчением кивнул, поняв, что за посадку аэроплана будет отвечать кто-то другой.

Кен был для Кальдера своего рода вызовом, и он ни за что не хотел сдаваться. Кальдер уже помог трем ученикам получить лицензии частных пилотов и, обучая их летать, испытывал истинное удовольствие. Аэродром он купил девять месяцев назад, а его партнером стал Джерри Тиррел – опытный пилот-инструктор из его первого летного клуба. Время от времени Джерри и сейчас давал ему уроки воздушной акробатики. Аэродром располагался неподалеку от его родной базы в Мархэме. Летное поле находилось на плоскогорье, над крошечной деревушкой Лангторп, и со взлетной полосы открывался роскошный вид морского побережья в одиннадцати с половиной километрах от аэродрома.

Вместе с аэродромом Кальдер получил летную школу, ремонтный ангар, восемь летательных аппаратов, банду кипящих энтузиазмом частных пилотов и бесконечный поток проблем. Но и ему, и Джерри нравилось засучив рукава решать эти проблемы. Джерри было около пятидесяти, он недавно развелся и, наевшись досыта семейным похоронным бизнесом, с огромным удовольствием продал контору и взялся за работу, где мог летать с утра до вечера. Что касается разделения труда, то с самого начала было ясно, что Джерри будет выступать в роли главного полетного инструктора, а Кальдер обеспечит поступление восьмидесяти процентов необходимых для существования школы средств. Однако с самого начала Кальдер принялся развивать в себе и задатки инструктора.

Дохода их предприятие пока не приносило, но Кальдер не терял оптимизма, полагая, что со временем прибыль придет. Самое главное, что ему нравилось его новое занятие.

Он осторожно приземлил машину, подвел ее к ангару, и Колин, их механик, немедленно приступил к осмотру шасси. Кальдер и Кен прошли к деревянному бараку, где размещалась Летная школа северного Норфолка. В дверях барака стоял худощавый мужчина с темным лицом. На нем были джинсы и синее пальто. Кальдер бросил взгляд на парковку и увидел, что рядом с его «мазератти» стоит незнакомый ему «БМВ».

Оказалось, что в дверях его поджидал Перумаль Тиагажаран. Индус нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

Кальдера вовсе не обрадовало это напоминание о «Блумфилд-Вайс» в самом сердце его нового мира, но он дружелюбно улыбнулся и спросил:

– Хочешь научиться лететь?

– Вообще-то не очень, – ответил Перумаль, пожимая протянутую Кальдером руку. – У тебя найдется минутка?

– Отправляйся в кафе и закажи себе чашку чаю. Я к тебе присоединюсь, как только закончу с учеником.

Пятнадцать минут спустя Кальдер уже был в кафе. Там заправляла Паула – весьма плотная девица, выполнявшая заодно и функции пожарного. Каждый аэродром, осчастливленный лицензией Управления гражданской авиации, должен был иметь пожарную машину. Роль пожарного автомобиля в Лангторпе играл дежурный «лендровер». Аэродром должен был в обязательном порядке иметь в штате двух человек, умевших обращаться с пожарным оборудованием, и это являлось еще одной головной болью Кальдера.

Кальдер и Перумаль за время работы в «Блумфилд-Вайс» перекинулись всего несколькими словами. Перумаль входил в команду Карр-Джонса, но Кальдер против Перумаля ничего не имел. Он помнил, что Перумаль был единственным, с кем Джен продолжала поддерживать отношения после своего ухода из группы деривативов, и считал индуса безобидным чудаком.

– Итак, если ты не хочешь учиться летать, то каким образом здесь оказался?

– Ты поддерживаешь какие-нибудь контакты с «Блумфилд-Вайс»? – ответил вопросом на вопрос Перумаль.

– Нет, – сказал Кальдер и добавил: – И, по правде говоря, стараюсь держаться как можно дальше от этого заведения.

– Значит, ты на них не работаешь? Не консультируешь и все такое прочее?

– Нет.

– А с кем-нибудь из боссов общаешься?

– Нет, – сказал Кальдер, и это была сущая правда, поскольку после ухода он не разговаривал даже со своим старым другом Тареком. – Я счастлив, что ушел оттуда.

– После того, что случилось с Джен?

– Да, – кивнул Кальдер. – А также по иным причинам. За последние годы контора сильно изменилась. А может быть, изменился я. Одним словом, что-то стало иначе. В работе появилось нечто бесчеловечное, и я перестал получать от нее удовольствие.

– Понимаю… – протянул Перумаль и умолк.

Кальдер не спеша пил свой чай. Весь год после ухода он старался вспоминать «Блумфилд-Вайс» как можно реже. После смерти Джен решение покинуть банк далось ему без малейших усилий. Его желание отомстить Карр-Джонсу куда-то испарилось. Кальдер больше не хотел участвовать в этих играх. Он подумывал, не перейти ли в другой инвестиционный банк, но и там наверняка имелись клоны Карр-Джонса. Нравится ему это или нет, но верх в Сити брали плохие парни.

Выходя из здания на Бродгейт в последний раз, он испытывал огромное облегчение. Был ясный, солнечный день, и Кальдер собирался немного полетать. Теперь он мог подниматься в небо хоть каждый день. Примерно через неделю он буквально с небес свалился на Джерри. Они отправились в ближайший паб, и уже через час у них созрел план найти и купить летную школу. Три месяца спустя Лангторп уже принадлежал им.

Перумаль с беспокойством посмотрел на Кальдера, а затем принялся изучать дно своей чашки.

– Мне нужен совет, – не поднимая глаз, сказал он.

– О'кей. Сделаю все, что смогу. Но, как уже было сказано, я несколько отошел от дел.

Кальдер понимал, что Перумаль прикатил из Лондона вовсе не за тем, чтобы получить совет, как вскарабкаться по намазанному жиром карьерному шесту «Блумфилд-Вайс». Если же это так, то он обратился явно не к тому человеку.

– Знаю. Хочу поговорить с тобой именно потому, что ты отошел от дел. – Перумаль нервно сглотнул и продолжил: – Тебе не кажется, что в смерти Джен есть что-то подозрительное?

Теперь у Кальдера пробудилось любопытство.

– Подозрительное? Что ты имеешь в виду?

– Ничего. Просто подозрительное.

– Ты хочешь сказать, что она не покончила с собой?

Перумаль в ответ лишь пожал плечами.

– Нет. Я не нахожу в смерти Джен ничего подозрительного, – ответил на вопрос Перумаля Кальдер. – Полиция провела дознание и пришла к выводу, что имело место самоубийство. Совершенно очевидно, что до этого ее довел Карр-Джонс. Мы все это знаем. Разве она не оставила предсмертное сообщение? Но почему ты спрашиваешь? И что ты сам об этом думаешь?

– Я не уверен… – вздохнул Перумаль.

– Ты не уверен, что это было самоубийство? Но почему?

– Уж очень своевременно она погибла.

– Своевременно для кого? Для Карр-Джонса?

– Возможно.

– Потому что она вчинила иск за сексуальное оскорбление?

– Не только поэтому.

– В таком случае почему?

Перумаль не ответил.

– Ты хочешь сказать, что ее убил Карр-Джонс? – спросил Кальдер, теряя терпение.

На этот вопрос последовало очередное пожатие плеч.

– Ты говорил об этом с полицией?

Перумаль отрицательно покачал головой.

– Брось, Перумаль. Это же абсурд, – произнес Кальдер. – Если ты считаешь, что ее убил Карр-Джонс, то так и должен сказать. Если же у тебя имеются доказательства, ты обязан сообщить в полицию.

– Все не так просто, – вздохнул Перумаль.

– Но почему?

– Будь я уверен, то знал бы, как следует поступить. Но у меня нет уверенности, и я не хочу с кем-либо об этом говорить. Именно поэтому я и пришел сюда.

– О'кей, я тебя понимаю! – Кальдер видел, как нервничает Перумаль, и ему не хотелось его окончательно спугнуть. – Почему ты считаешь, что смерть Джен оказалось удобной для Карр-Джонса?

Перумаль открыл рот, чтобы ответить, но затем его, видимо, охватили сомнения, и он, выдержав короткую паузу, спросил:

– Если я тебе скажу, ты обещаешь держать все при себе?

Наступил черед задуматься Кальдеру.

– Нет, Перумаль, этого я обещать не могу, – ответил он после довольно продолжительного молчания. – Если ее убил Карр-Джонс, то я молчать не стану. В этом случае ты тоже не имеешь права молчать.

– Понимаю, – отозвался Перумаль, и в его глазах неожиданно мелькнул страх.

– Ты, видимо, все еще работаешь на него?

– Да.

– И ты его смертельно боишься, не так ли?

– В группе у меня все идет прекрасно, – избегая смотреть в глаза Кальдеру, ответил индус. – Я провел несколько крупных операций. Очень крупных. Получил в этом году большой бонус. Теперь я звезда, такая же, какой когда-то был ты.

– Когда речь заходит о смерти человека, все это не имеет никакого значения. И ты это понимаешь, иначе тебя бы здесь не было.

Перумаль, заерзав на стуле, принялся наблюдать, как Паула вытирает столы.

– Как тебе известно, у Карр-Джонса нет иммунитета перед законом, – продолжал Кальдер. – Если он действительно виновен в смерти Джен, полиция его арестует и отправит туда, где ему положено быть.

– Я не говорю, что он виноват в смерти Джен, – возразил Перумаль.

– Что же ты в таком случае говоришь?

– Я говорю, что слишком много совпадений, – пробормотал Перумаль.

– Продолжай.

– Понимаешь… – Он явно колебался.

Кальдер ждал, горя нетерпением и желанием сказать: «Ну давай же!»

Перумаль вдруг нахмурился и взглянул на него. И в этот миг индус вдруг окончательно запаниковал. Он резко отодвинулся от стола, вскочил на ноги и заявил:

– Прости, но мне надо идти.

– Постой!

– Нет, мне вообще не следовало сюда приходить. Я думал, что могу тебе доверять, но теперь вижу, что помощи от тебя ждать не приходится.

– Перумаль…

– Забудь, что я здесь был. Забудь, что я сказал. Пожалуйста.

С этими словами он ринулся к дверям. Кальдер вышел следом и увидел бегущего к машине Перумаля. Через несколько секунд «БМВ» сорвался с места и помчался к выезду с аэродрома.

* * *

Мартель быстро расхаживал из одного конца вестибюля женевского отеля «Интерконтиненталь» в другой, буквально пожирая расстояние гигантскими шагами. Он понимал, что заставляет нервничать сидящих за стойкой регистрации клерков, но ему на них было наплевать. Он только что вернулся с длительного совещания в швейцарском банке «Шалмэ и K°», в ходе которого руководство банка представило его множеству своих инвесторов. Очередной встречи ему пришлось ждать каких-то пять минут, но он уже кипел от нетерпения.

Мартель никак не мог сосредоточиться. Несмотря на все попытки, он не в состоянии был выкинуть из памяти свой ночной разговор с Черил. Как часто случалось, размышления о фонде «Тетон» снова не позволили ему уснуть. Провертевшись несколько часов в постели, он решил ей позвонить. В Женеве было три часа ночи, а в Нью-Йорке – девять вечера. Черил остановилась в их двухкомнатной квартире рядом с Центральным парком.

Трубку она взяла не сразу.

– Это я, mon ange.

– О… – с изумлением произнесла она. – Ах да. Как ты, милый? Ведь в Женеве сейчас глубокая ночь, не так ли?

– Да. – Мартель бросил взгляд на настенные часы. – Четыре ноль шесть. Рад, что смог тебя застать. Чем занимаешься?

– Да ничем. Просто читаю в постели.

– Так вот, значит, ты где, – сказал Мартель и попытался представить супругу, одиноко лежащей в огромной кровати. Интересно, во что она одета?

– Да, – произнесла она напряженно.

И затем Мартель услышал звук. Это был кашель. Мужской кашель.

– Что это было?

– Что именно?

– Я слышал кашель.

– Это телевизор.

Мартель напрягся. Полная нелепица. Кроме кашля, никаких других звуков слышно не было.

– Но теперь я ничего не слышу.

– Это потому, что я его выключила.

– Но в спальне нет телевизора!

– В чем дело, Жан-Люк? Ты позвонил для того, чтобы испортить мне настроение?

– Нет. Но я не понимаю…

– Ах вот как! Ты мне не веришь? – Теперь голос Черил звучал очень зло. Он осмелился назвать ее лгуньей, обвинить в том, что в ее спальне находится мужчина.

– Нет, mon ange. Мне просто показалось, что в спальне ты не одна.

– Не могу поверить своим ушам, – произнесла Черил. – А теперь я возвращаюсь к своей книге. – Она бросила трубку.

Мартель снова набрал номер, но после шести гудков включился автоответчик, и его собственный голос вежливо попросил оставить сообщение.

Оставлять сообщение он не стал.

Но это не может быть правдой, не так ли? Не может быть, чтобы в квартире Черил, в их квартире, находился другой мужчина. Мысль о том, что жена могла его обманывать, никогда не приходила ему в голову. Мартель думал, что если кто-то и станет кого-то обманывать в их браке, то это будет он, и всегда поздравлял себя с тем, что хранил супруге верность.

Возможно, Черил была настолько не удовлетворена сексуальными способностями мужа, что стала искать утешения на стороне? Сама мысль об этом больно ранила гордость Мартеля. Период нормальной сексуальной жизни после итальянского триумфа продолжался лишь месяц. Теперь же он настолько боялся, что даже не делал попыток заниматься с женой любовью.

Может быть, он уже рогоносец? Нет, нет! Этого он принять не может.

Когда они вместе окажутся в Джексон-Холл, он вытянет из нее все. Заставит сказать правду.

Мартель стал расхаживать еще быстрее. Ничего из этого не получится. Он знал, что не получится. Черил плохо воспримет такого рода инквизицию.

Если романа у нее нет, то ее ярость окажется вполне оправданной, а если есть, то она просто может от него уйти. Он ее потеряет. Сама мысль об этом была ему ненавистна.

На столе в углу вестибюля высилась гора журналов, среди которых Мартель увидел «Форчун». Он взял журнал – его интересовало, увидело ли наконец свет интервью, которое он дал несколько недель назад.

Да, увидело. И именно в этом номере. Статья называлась «Человек, который обрушил евро?». Мартель улыбнулся. Но улыбка исчезла, когда он заметил вопросительный знак. Что делает здесь этот знак препинания?

Он быстро нашел интересующую его публикацию. Она открывалась его фотографией – надо признать, отличной. На ней Мартель сидел в своем офисе, откинувшись на спинку кресла и заложив руки за голову. Красивое, покрытое ровным загаром лицо говорило о том, что этот человек уверен в себе и обладает острым умом. За ним через окно кабинета был виден величественный, укутанный в белую мантию Тетон. Статья занимала несколько страниц.

Он немедля приступил к чтению. Первая часть статьи была посвящена прошлому Мартеля, его триумфам и мыслям, высказанным им в разное время в связи с трейдингом, в том числе излагалась такая изотерическая теория, как наличие связи между Фрэнсисом Галтоном, Чарлзом Дарвином и Ричардом Талером. Эту теорию сам Мартель называл «Эволюцией толпы». Согласно теории Мартеля, рынок похож на живой организм, который эволюционирует и меняется в соответствии с законами естественного отбора и статистики. Журналист «Форчун» не до конца уловил все тонкости этой теории, но Мартель все равно был доволен. Наконец-то к нему стали прислушиваться. Во второй части статьи говорилось о событиях прошлой весны, когда Италия вышла из зоны евро. Пока все излагалось хорошо. Но затем тон статьи изменился: пошли выдержки из интервью других людей, многих из которых он просто не знал. Несколько экономистов утверждали, что операции Мартеля имели очень мало общего с решением Италии выйти из зоны евро. По их мнению, пресса и политики с радостью сделали его козлом отпущения, в то время как реальной причиной выхода было ужасающее состояние итальянской экономики. Прочитав это, Мартель страшно разозлился.

В статье приводились слова Уолтера Лессера – менеджера одного из нью-йоркских хеджевых фондов. Мистер Лессер заявил, что на него не произвели сильного впечатления аргументы Мартеля в пользу его игры на понижение с государственными облигациями Италии. Вместо того чтобы набраться мужества и признать свою ошибку, Лессер счел нужным сказать, что Мартель имеет репутацию человека, готового идти на необоснованный риск, что фонд «Тетон» в прошлом году был на грани полного краха и что Мартелю просто чертовски повезло.

На этом статья заканчивалась.

Мартель кипел яростью. Он вцепился в страницы, чтобы вырвать эту гадость из журнала. Какая наглость! И как Лессер осмелился говорить подобное? Все знают, что это он, Жан-Люк Мартель, с помощью своего гения и силы поставил Италию на колени.

Страницы с радующим сердце звуком выскочили из журнала. Один из клерков, высунувшись из-за стойки, спросил:

– Могу я это взять себе, сэр?

Мартель обругал его по-французски, и клерк, мгновенно съежившись, схватился за телефонную трубку.

Живот Мартеля снова давал о себе знать. Боль вернулась с мстительной радостью. Это произошло потому, что фонд «Тетон» опять сильно рисковал, и на сей раз риск был в несколько раз больше, чем год назад.

«Форчун» мог выражать сомнения в связи с масштабными итальянскими операциями Мартеля, однако на инвесторов по всему миру они произвели сильное впечатление. Средства продолжали поступать до тех пор, пока активы фонда не превысили трех миллиардов долларов. У инвесторов были огромные ожидания, и он просто обязан был их оправдать. В течение года он то там, то тут проверял температуру воды кончиками пальцев, скупая заклады, ценные бумаги Бразилии, золото, нефть и безуспешно изыскивая возможности для новой крупной операции. В конце концов он нашел такую возможность.

Япония.

Японская фондовая биржа за несколько последних десятилетий так ничего и не добилась. Экономическое чудо шестидесятых-семидесятых годов прошлого столетия стало далеким воспоминанием. Но Мартель, вернувшись из двухнедельного турне по Дальнему Востоку, пришел к убеждению, что там все скоро изменится. Он сумел уловить возросшее чувство уверенности у японских промышленников, а крупные бизнесмены и министры в Корее и Таиланде доверительно поделились с ним предположениями, что Япония вскоре вернет себе звание индустриального локомотива Юго-Восточной Азии. И Жан-Люк Мартель – человек, сокрушивший евро, решив, что для Японии настало время вернуть себе место под солнцем, начал скупать акции японских компаний. Он скупал их на миллиарды долларов, используя все известные ему трюки, для того чтобы об этом все знали. Эта кампания включала в себя и крупные покупки деривативов, которые Викрам проводил через «Блумфилд-Вайс».

Масштабы его покупок вынудили рынок в течение нескольких недель подниматься. Фонд «Тетон» получил приличную прибыль в несколько сотен миллионов долларов, но Мартель хотел большего. Им владела алчность, и он намеревался сделать те миллиарды, которых так ожидали его инвесторы.

Но затем пришло сообщение, что крупнейший банк Японии обнаружил кучу просроченных и необеспеченных кредитов. На следующей неделе еще три банка сделали такие же открытия. Рынок пришел к выводу, что Япония пока еще не вышла на магистральный путь. Цены поползли вниз, несмотря на отчаянные попытки Мартеля единолично их удержать. Нереализованные убытки фонда «Тетон», перевалив за миллиард долларов, уже приближались к двум, и Мартель был вынужден снова перекидывать обеспечение коллатерали от брокера к брокеру, чтобы те не прикрыли его контору.

В сопровождении пары здоровенных носильщиков к нему подошел управляющий гостиницей. В тот же момент из кабины лифта вышел невысокий лысеющий араб с огромными усами. Темно-карие глаза его говорили о большом уме и незаурядной проницательности.

– Месье… – начал управляющий.

– Отвали, – пробормотал Мартель по-французски и направился к арабу.

– Месье Мартель? – Араб пожал протянутую Мартелем руку. – Меня зовут Тарек аль-Сиси. Прошу извинить, что заставил вас ждать.


Перумаль никак не мог сосредоточиться на банальной романтической комедии, которую демонстрировали на крошечном экране, вмонтированном в спинку переднего сиденья. Шла вторая половина дня. В двенадцати с лишним тысячах метрах под ним проплывали прерии Небраски. Перумаль почему-то помнил, что эти самые прерии тянутся на шестьсот с половиной километров, вплоть до Скалистых гор. Аэроплан должен был приземлиться в Денвере через час с небольшим, и после двухчасового ожидания Перумаль полетит дальше, до Джексон-Холл, уже на маленьком самолете.

До этого ему ни разу не доводилось наносить визит своему самому значительному клиенту. Карр-Джонс весь год просил его сделать это, и вот наконец просто приказал лететь. Нью-Йорк пытался перетянуть одеяло на себя, заявляя, что нелепо, постоянно пребывая в Лондоне, вести дела в Вайоминге. Карр-Джонс должен был доказать, что его команда находится в постоянном контакте с фондом «Тетон», отсюда и вынужденный полет в США. Единственное, что смог сделать Перумаль, – отговорить босса лететь вместе с ним. Опять пойдут разговоры об индийской мафии.

Итак, он уже в самолете и летит в пасть тигра.

Перумаль глубоко вздохнул. Похоже, ситуация выходит из-под контроля. Но вскоре все должно так или иначе разрешиться. Когда все это закончится, он или будет мертв, или окажется за решеткой.

Впрочем, он не знал, что хуже. Если его отправят в тюрьму, то родители не смогут пережить позора. И он сам не сможет это пережить. Мать отчаянно гордится своим сыном. В прошлом году Перумаль, получив щедрый бонус, смог послать домой семьдесят тысяч долларов. Когда в августе он приехал в Кералу, восторгам матери в связи с достижениями сына не было предела. Рада тоже была поражена. Их предстоящее бракосочетание организовала мать Перумаля, хотя семья Рады была значительно богаче его семьи. Теперь стало ясно, что мать не ошибалась, утверждая, что ее сын в будущем сможет прекрасно заботиться о супруге.

Мама обожает комфорт, она ни за что не захотела бы, чтобы ее сын стал преступником. Отец тоже этого не захотел бы. Простой и набожный человек, он каждое утро перед уходом на работу совершал обряд пуджа, сжигая благовония и вознося молитву богам. Оба решили бы, что сын предал семью и свел на нет все их усилия дать ему хорошее образование. И будут правы. Может, ему было бы лучше умереть.

Смерть, кстати, была вполне реальной возможностью. На прошлой неделе он получил по электронной почте письмо, где было всего три простых слова: «Помни Дженнифер Тан». Адрес отправителя казался полной белибердой, а само послание могло быть отправлено из места, удаленного от него на тысячи миль, или с соседнего компьютера. Откуда бы оно ни пришло, его смысл вполне понятен.

Кальдер был его единственной надеждой. Перумаль знал его не очень хорошо, ему было известно, что Зеро честный и решительный человек. Но самым главным было то, что он уже не работал в «Блумфилд-Вайс». Однако Кальдер оказался чрезмерно честным. Едва начав с ним разговор, Перумаль сразу понял, что этот человек будет настаивать на том, чтобы обратиться к властям и вытащить все тайны на свет. А это как раз то, чего Перумаль всеми силами пытался избежать.

Итак, выхода у него не было.

Перумаль посмотрел в иллюминатор, и ему показалось, что он видит вдали покрытые снегом вершины Скалистых гор. Где-то там, чуть дальше к северо-востоку, находился Джексон-Холл.

Нет, Перумаль вовсе не горел желанием навестить своего лучшего клиента.

16

Кальдер захлопнул за собой дверь и зашагал через болото. Его одинокий коттедж находился в полутора километрах от деревушки Хэнхем-Стейт и в семистах метрах от моря. Или в километре, если считать во время отлива. Дому было две сотни лет, он был сооружен из смеси кремниевой гальки и старинного кирпича. Когда-то он был последним в линии из полудюжины таких же домов, но ветры и постоянная влажность разрушили все строения, и о них напоминали лишь остатки пастбищ позади каждого дома.

По небу неслись низкие серые облака, говорившие о том, что полеты на аэродроме Лэнгторп сегодня не состоятся. С моря упорно дул северный ветер, он был ледяным, но одежда Кальдера позволяла противостоять даже самым свирепым порывам.

Шагая против ветра по дамбе к морю, Алекс уже не в первый раз вспоминал свой разговор с Перумалем. Каждый раз, когда он пытался отмахнуться от этих воспоминаний, перед его мысленным взором возникало испуганное лицо собеседника. Давно повернувшись спиной к Сити, он хотел навсегда остаться в таком положении. Летная школа и аэродром требовали от него всех сил. Дел было по горло, мотивов для тревоги хоть отбавляй, но, несмотря на все трудности, их с Джерри бизнес развивался в нужном направлении. Кальдер проводил много времени в воздухе: или в учебных полетах, или просто развлекаясь на своем «питтсе». Его техника воздушной акробатики существенно улучшилась, и Алекс замирал от восторга, когда ему удавалось почти без ошибок выполнить какой-нибудь трюк.

И в то же время он скучал по Сити. Ему не хватало царившего в торговом зале духа товарищества, волнения, с которым он являлся на работу, никогда не зная, что произойдет в течение дня или завтра. А больше всего ему не хватало схваток с рынком, большого риска и танцев на краю пропасти.

Во время полетов ему иногда тоже приходилось рисковать, но это был совсем другой риск. Легкомоторная авиация была полностью ориентирована на безопасность, и он, как владелец летной школы, не мог позволить себе быть уличенным в нарушении правил полетов.

На фоне неба он заметил какую-то припавшую к треножнику фигуру. Это был любитель птиц – один из тех, кто принадлежал к породе самых закаленных обитателей Норфолка. Болота вокруг кишели разного рода пернатыми. То там, то здесь слышались щебет и шорох крошечных птах, которые делали остановку на этих илистых, поросших осокой участках. Маленькие птички не интересовали Кальдера, в небе Норфолка его привлекали огромные, постоянно меняющие построение стаи диких гусей. Неожиданно тишину болот разорвал грохот, и над головой Кальдера на север по направлению к морю пронеслась пара «торнадо». Ему показалось, что на их хвостовом оперении изображена голова рыси. Он знал, что его эскадрилья по-прежнему базируется в Мархэме. Интересно, кто из его бывших коллег все еще остался на службе? Через несколько мгновений реактивные истребители исчезли из поля зрения, а еще через пару секунд затих и звук их мощных двигателей.

Проходя мимо любителя птиц, Кальдер улыбнулся и помахал рукой, получив в ответ улыбку и приветственный жест. Птицы продолжали щебетать как ни в чем не бывало.

А что, если Перумаль прав и Джен не совершала самоубийства? Возможно ли это?

Джен нашли во дворе под окном ее квартиры. Она пролетела шесть этажей. Судя по всему, полицейские искали ответ на вопрос, сама она прыгнула или ее столкнули. Взвесив все «за» и «против», они пришли к выводу, что Джен прыгнула.

Но не ошиблась ли они? Не ввел ли их в заблуждение кто-нибудь, столь же хитроумный, как Карр-Джонс?

Вполне возможно.

Но с какой стати Карр-Джонсу убивать Джен? В том, что он ее терпеть не мог, не было никакого сомнения. Но убивать? Он уже уничтожил ее карьеру. Зачем ему рисковать, завершая дело убийством? Но нельзя исключать и того, что Перумаль прав. Ведь не зря же он сказал, что смерть Джен была своевременной, и что произошло слишком много совпадений. Что, дьявол его побери, он хотел этим сказать?

Это знал только сам Перумаль.

Кальдер дошел до края песка. Был отлив, и море очень сильно отхлынуло, чуть ли не на полкилометра. Кальдер посмотрел на широкое пространство песка и ила, иссеченное ручьями и каналами соленой воды и усеянное миллионами раковин. Мегаполис моллюсков. Птицы, большие и малые, сновали по песку, выискивая наиболее вкусных обитателей этого города. Ветер, начавшийся где-то за северным горизонтом, там, где серое небо сливалось с серым морем, бил ему в лицо. Пока он смотрел, в серой ткани облаков появился разрыв, на поверхность моря упал солнечный свет и вода, мгновенно засверкав, окрасилась в желтый цвет. Через несколько секунд разрыв затянулся, и море снова потемнело.

Кальдер обернулся и посмотрел на болото, на невысокие, поросшие лесом холмы за домом и на старинную ветряную мельницу над ним. Ее крылья под напором ветра быстро вращались. Любитель птиц ушел. Вокруг него не было ни единой живой души.

Примерно в полутора сотнях километрах от него находился гигантский мегаполис, где миллионы людей зарабатывали и тратили деньги. Хочет ли он на самом деле вернуться туда?

Кальдер двинулся домой. Теперь ветер дул ему в спину. Он знал, что после смерти Джен его отношение как к «Блумфилд-Вайс», так и к Сити в целом изменилось навсегда. Он тогда решил, что может и должен уйти. Но все было не так просто. Джен сражалась за то, во что верил и он. Ее запугивали, на нее давили, ее сломали настолько, что она потеряла жизнь. Кальдер навсегда запомнил ее предсмертный звонок. Теперь он всю жизнь обречен сожалеть, что не ответил на него.

Что же, может быть, он ответит на него сейчас.

Вернувшись в коттедж, Алекс набрал номер коммутатора «Блумфилд-Вайс» и попросил соединить с Перумалем. Он нетерпеливо барабанил пальцами по столу до тех пор, пока трубку не взял один из коллег индуса. Оказалось, что Перумаль в командировке в США и его возвращение ожидается следующим утром.

Кальдер позвонил утром, но ему сказали, что Перумаль решил пару дней отдохнуть в США и вернется лишь в понедельник.

В понедельник шел дождь. Холодные фронты один за другим осаждали аэродром весь уик-энд, и прогноз оставался крайне неблагоприятным. Снова никто не мог летать. Финансовое положение летной школы зависело от погоды. Ни полетов, ни учащихся, ни желающих арендовать аэроплан. Это означало полное отсутствие доходов. В итоге все должно встать на место. Но плохое лето могло привести к банкротству.

Кальдер сидел в своем офисе, пытаясь найти поставщика авиационного бензина, готового предоставить ему существенную скидку. Занятие было не из легких. После того как его отшили в третий раз, он решил снова позвонить Перумалю, на этот раз набрав его прямой номер.

– «Блумфилд-Вайс».

Кальдер не узнал голос.

– Не мог бы я поговорить с Перумалем?

Молчание, а затем – вопрос:

– Кто спрашивает?

– Друг.

После очередной паузы последовал ответ:

– Секунду.

Молчание, после которого в трубке прозвучал хорошо знакомый голос:

– Зеро? Это Джастин.

Проклятие. Кальдер не узнал голос парня, поднявшего трубку, но тот сразу узнал его легкий шотландский акцент. Кальдер хотел было бросить трубку, но передумал, опасаясь, что этим только усилит подозрения Карр-Джонса.

– Привет, Джастин, – ответил Алекс, лихорадочно пытаясь придумать более или менее правдоподобную причину звонка одному из трейдеров Карр-Джонса.

– Ты спрашивал Перумаля?

– Да. Он звонил мне на прошлой неделе, чтобы договориться об обучении летному делу.

– Понимаю, – ответил Карр-Джонс. В его голосе начисто отсутствовало присущее ему самодовольство. Более того, он звучал как-то подавленно.

– Что случилось? – спросил Кальдер, уже зная ответ на свой вопрос.

– Боюсь, что Перумаль уже никогда не научится летать, – сказал Карр-Джонс, – он попал в аварию на снегоходе в Америке в конце прошлой недели. Лавина. Перумаль не выжил.

– Боже мой! – Хотя новость повергла его в шок, где-то в глубине души он чувствовал, что ожидал этого. Кальдер пытался найти приличествующие случаю слова, но волна подозрения захлестнула его ум. – Не могу представить Перумаля на снегоходе, – только и смог он сказать.

– Точно, – согласился Карр-Джонс. – Я тоже не могу этого представить.

– Где это случилось?

– В Вайоминге. В Джексон-Холл.

– Он посещал фонд «Тетон»?

– Прости, Зеро, но мне пора, у нас здесь куча дел, как ты понимаешь.

Кальдер понимал, что ему следовало бы выразить соболезнование в связи с кончиной одного из ценнейших членов команды Джастина, но его подозрения уже громко давали о себе знать – Карр-Джонс, по его мнению, был каким-то образом связан со смертью Перумаля.

– Спасибо, что нашел возможность мне об этом сообщить, – произнес Кальдер и положил трубку.

Он понимал, что это вовсе не несчастный случай. Во время посещения аэродрома индус казался напуганным, и это вызывало массу вопросов. Видимо, парень слишком много знал.

Кальдер понимал, что никому, кроме него и, возможно, самого Карр-Джонса, смерть Перумаля подозрительной не покажется. Кальдеру были известны детали, о которых никто не знал. Из этого следовало, что он должен обратиться к компетентным людям. А если быть точным – в полицию.


Детектив-констебль Невилл выглядела даже более юной и розовощекой, чем запомнилась Кальдеру после первой встречи. Но перед ней на столе лежал файл, и она внимательно слушала Кальдера, время от времени делая пометки в своем блокноте. Они находились в совершенно безликой комнате для допросов полицейского участка Кенсингтона.

Кальдер рассказал ей о событиях, предшествовавших самоубийству Джен, о ее вражде с Карр-Джонсом, о визите Перумаля и его словах о том, что смерть Джен была очень «своевременна». Рассказал он и о том, что Перумаль погиб в лавине в Джексон-Холл.

– Вам известно, что он там делал? – спросила Невилл.

– Когда я позвонил ему на прошлой неделе, мне сказали, что он находится в служебной командировке. В Джексон-Холл находится штаб-квартира крупного хеджевого фонда «Тетон». Может быть, вы о нем слышали? Фонд возглавляет Жан-Люк Мартель – парень, которого обвиняют в том, что в прошлом году он вынудил Италию покинуть зону евро.

Лицо Невилл осталось непроницаемым, но она продолжала делать записи.

– Вы говорили кому-нибудь в «Блумфилд-Вайс» о своих подозрениях?

– Нет, – ответил Кальдер. – Я решил, что лучше сохранить их для вас.

– Очень мудро, – сказала Невилл. – Можете не сомневаться, что мы со всеми поговорим. В том числе с полицией в Америке. Вполне возможно, что там уже проводится расследование убийства.

– У вас возникали какие-либо сомнения в связи с расследованием смерти Джен?

– Согласно вердикту коронера имело место самоубийство.

– Не ошибся ли он?

– Думаю, что нет, – ответила Невилл, открывая лежащий перед ней файл. – Однако в свете того, что вы сейчас сказали, нам, возможно, придется взглянуть еще раз.

– Но у вас лично в ходе расследования сомнений не возникало?

– По правде говоря – нет. Судмедэксперта немного обеспокоили раны на черепе жертвы. По его мнению, существовала возможность того, что одна из них нанесена раньше, чем остальные.

– Вы хотите сказать, что, прежде чем она оказалась на земле, ее ударили по голове?

– Да, таково было бы заключение, будь судмедэксперт в этом уверен.

– Но Джен могли ударить по голове и, когда она потеряла сознание, выбросить из окна.

– Мы проверяли такую версию, но не нашли никаких следов борьбы в ее квартире. Соседи не видели, чтобы кто-то входил или выходил. Звуков борьбы никто не слышал. Подозрительных отпечатков мы не обнаружили. Следов крови тоже.

– Больше ничего?

Невилл быстро пробежала глазами файл:

– Проживающая напротив женщина прошла в тот вечер мимо нее. Женщина видела, как мисс Тан с кем-то столкнулась на тротуаре и выронила сумочку. Тот, с кем она столкнулась, помог ей сумочку поднять.

– Что за тип?

– Белый, лет пятидесяти-шестидесяти, среднего роста, хорошо одет, темные волосы, тонкие темные усы. Но после столкновения он ушел.

– Итак, вы убеждены, что это самоубийство?

– Это было для нее, как вы сами сказали, тяжелое время. Подобное случается со многими людьми. У нее были все причины впасть в депрессию и наложить на себя руки. Кроме того, мисс Тан отправила SMS-сообщение матери. – Невилл заглянула в файл и прочитала: – «Прости, мам». Всего два слова. Отправлено перед тем, как она прыгнула.

– Да, я помню. Но не могло ли это сообщение быть сфабрикованным?

– Могло, но у нас нет никаких свидетельств этого.

– Как ужасно получить подобное сообщение!

– Ее мать увидела его до того, как мы успели с ней связаться. Она позвонила на мобильный мисс Тан. Ответила я. Женщина была в истерике.

– Еще бы.

Воспоминания заставили Невилл глубоко вздохнуть. Она перевернула очередную страницу и сказала:

– Показания давала ее подруга… как ее… ах да, Сэнди Уотерхаус. Вы с ней знакомы?

– Она как будто юрист?

– Да. Американка. Мисс Уотерхаус уверенно заявила, что Джен не могла совершить самоубийство. Я сама брала у нее показания.

– Но ее показаний оказалось недостаточно, чтобы поставить под сомнение вердикт коронера?87

– В деле о самоубийствах никогда нельзя быть уверенным на сто процентов. Мы непременно примем во внимание те новые сведения, которые вы нам сообщили. Скажите, где мы сможем вас найти?

Кальдер вручил Невилл карточку летной школы Северного Норфолка, на которой имелся номер его мобильного телефона. До встречи с детективом-констеблем он беспокоился, что полиция не примет всерьез его заявление. Но он выполнил свой долг. Мисс Невилл его выслушала, и он с чистой совестью оставляет ей и ее коллегам возможность выяснить, насколько его подозрения обоснованны.


Кальдер планировал обернуться за один день, но, передумав, решил провести вечер и ночь у сестры.

Когда он подъехал к дому Энн, та выгружала из джипа своих детей. Феба с греющей душу радостью выпрыгнула из машины, чтобы обнять дядю. Робби, весело смеясь, помахал ему недоеденным бисквитом. Сестра готовила чай, при этом говоря без умолку. Это была какая-то бесконечная история о Фебе и ее любимой кошке, суть которой Кальдер так и не смог уловить. Но он вовсе не возражал: в хаотичном существовании Энн было нечто успокаивающее.

В конце концов они остались за кухонным столом вдвоем, поскольку дети были сосланы в игровую комнату. Кальдер объяснил, для чего приехал в Лондон. Энн его внимательно слушала.

– Я помню, как сильно ты был расстроен, когда умерла эта девушка, – сказала она, когда брат закончил рассказ. – Таким расстроенным я почти никогда тебя не видела.

Кальдер знал, что это «почти» относится к смерти мамы.

– Да. Ее гибель повергла меня в шок. Она сотрясла мою веру в человечество. Я очень остро ощущаю свою вину. Наверное, я мог сделать для нее гораздо больше.

– Мне кажется, что ты сделал для нее больше, чем любой другой! – возмутилась Энн. – Ради нее ты клал голову на плаху, а она это совершенно не оценила.

– Она была не в том состоянии, чтобы давать адекватные оценки. Я до сих пор не могу простить себе, что не ответил на ее звонок.

– Но если не было самоубийства, то это не имеет никакого значения.

– Да. Но кто знает, что она хотела сказать? Что хотела сообщить мне? Может быть, что-то важное о Карр-Джонсе.

– Неужели ты действительно полагаешь, что он ее убил?

– Не знаю, – вздохнул Кальдер. – Какая-то часть меня желает, чтобы это был он. В каком-то смысле это лучше, чем самому отнять свою жизнь. Но если Джен совершила самоубийство, то до этого довел ее он.

– Но убийство? Хладнокровное убийство?

– Кто знает? В этом деле я не могу быть объективным. Но я убежден, что полиция вполне серьезно воспримет мои слова, и оставляю за ней право искать истину.

Из игровой комнаты раздался громкий вопль, за которым последовал ровный вой. Энн не мешкая отправилась наводить порядок.

Вернувшись довольно скоро, она начала с места в карьер:

– Я давно хочу тебе что-то сказать.

– Слушаю.

– Тебе известно, что папа выставил Очард-Хаус на продажу?

– Нет!

Эта новость явилась для Кальдера полным сюрпризом, и, надо сказать, весьма неприятным. Семья жила в этом доме давно. Алекс не был там, наверное, года три, но уверенность, что семейное гнездо незыблемо, служила для него своего рода утешением. Он вспоминал о счастливом времени, когда была жива мама и все были одной семьей, в которой целое казалось бо́льшим, нежели простая сумма его составляющих.

Энн наблюдала, как под влиянием эмоций меняется выражение лица брата.

– Я тебя хорошо понимаю. Я чувствовала то же самое.

– Когда ты об этом узнала?

– В воскресенье я говорила с ним по телефону, и он как будто случайно вставил в разговор фразу о том, что пригласил кое-кого зайти, чтобы осмотреть дом. Слова были произнесены так, словно это было самое заурядное событие. Но ты знаешь отца: это был просто способ сообщить о продаже.

– Ты имеешь представление почему?

– Я спросила, и он ответил, что не хочет жить в таком большом доме.

– Но он же любит наш дом! Он напоминает ему о маме, так же как тебе или мне.

– Думаю, что ему нужны деньги. Помнишь, я в прошлом году говорила тебе, что он продал мамины драгоценности?

– Да. И картины Каделла. Об этом ты его спрашивала?

– Пыталась. Но он сменил тему. Ты же его прекрасно знаешь.

– Но зачем ему столько денег?

– Ты помнишь мою школьную подругу Стейси Макгрегор? – спросила Энн, внимательно разглядывая чаинки на дне своей чашки.

– Весьма смутно.

– Она сейчас живет в Хоике, примерно в двадцати милях от Келсо. Так вот, Стейси сказала, что видела отца, когда заходила в газетный киоск. Он покупал лотерейные билеты на целую сотню фунтов.

– Лотерейные билеты?! Отец?! Он никогда этим не занимался. Твоя подруга уверена, что это был отец?

– Совершенно уверена. Говорит, что он ее не узнал. С того времени, когда он ее видел последний раз, она довольно сильно располнела. Но его там все знают.

– Итак, ты полагаешь, что он тратит тысячи фунтов стерлингов на лотерейные билеты?

– Не знаю. Но меня все это сильно тревожит.

– Да. Ты говорила о своей тревоге еще в прошлом году.

– А тебя разве это не волнует?

Кальдеру хотелось сказать, что его это не волнует и ему на это плевать, однако на самом деле все было совсем не так. Кальдер понимал, с какой болью старик расстается с Очард-Хаусом. Ведь со старым домом его связывают тысячи воспоминаний. Видимо происходит что-то очень нехорошее. Однако Кальдер не верил, что дело только в лотерейных билетах.

– Да, – сказал он. – Меня это очень тревожит.

– Тебе следует с ним поговорить.

– Мне?! Даже в лучшие времена в том доме я мог выдержать без скандала не более получаса. Нет, это ты должна с ним поговорить.

– Я пыталась, но из этого ничего не вышло. Он отказывается меня слушать, меняет тему и, что гораздо хуже, врет. Но я знаю, что папа тебя уважает. Думаю, ты сможешь заставить его сказать правду.

– Это совершенно бессмысленная затея, – покачал головой Кальдер, хотя в глубине души понимал, что смысл в разговоре с отцом есть.

– Алекс… – Сестра очень редко просила его о чем-либо, но на сей раз изменила своим привычкам.

– Ну хорошо, – вздохнул он. – Я сделаю это.

17

На следующее утро Кальдер полетел в Келсо на принадлежащей летной школе «Сессне-172» – машине, очень подходящей для коротких перелетов. Несколько лет назад он договорился с одним из фермеров и получил право пользоваться летной полосой и ангаром неподалеку от Келсо. Несколько часов пребывания на фермерской земле обходились ему в какие-то двадцать фунтов. Он не предупредил отца о прилете, чтобы тот не успел что-то спрятать.

В Очард-Хаус Кальдер прибыл незадолго до полудня. Его семейный дом представлял собой невысокое длинное здание из серого камня. Перед ним расстилалась прекрасная лужайка, а сбоку – яблоневый сад. Мама любила это место: яблони напоминали ей родной Сомерсет. Дом находился в паре километров от городка, в поселении, именуемом Кейрнслоу. Из окна его старой спальни, если смотреть сквозь яблони в сторону Келсо, можно было увидеть шпили церквей, руины аббатства и мосты через реку Туид, струящую свои воды на восток, в сторону Берика и Северного моря. У калитки возвышался столб с желто-голубым объявлением о продаже и именем местного агента по сделкам с недвижимостью. Кальдер поставил арендованный им драндулет в тени чилийской араукарии. Когда он был маленьким, его страшно привлекали гигантские шишки и чудные ветви этой, как ее называют, «обезьяньей головоломки». Карабкаться на араукарию было чрезвычайно трудно, однако в возрасте семи лет он не только попытался это сделать, но даже преуспел в своем начинании. Когда юный Алекс решил спускаться, оказалось, что он находится на высоте десяти метров, что было выше карниза крыши. Спуститься он не смог. Мальчишка был слишком горд, чтобы позвать на помощь, и ему пришлось просидеть на ветке два часа, до тех пор пока обезумевшая мать не отыскала сына. Чтобы спустить его, ей пришлось вызывать пожарную команду. Отец же был вне себя от ярости.

Но Кальдеру хотелось забраться повыше, и на следующей неделе он предпринял еще одну попытку. На сей раз он добрался почти до макушки, но спуститься снова не смог. Пожарные, похоже, не протестовали, однако доктор рассердился очень сильно. Он притащил пилу и принялся срезать нижние ветви. Только после этого Кальдер начал плакать.

Дерево по-прежнему было живо и здорово, однако теперь Кальдер почему-то желания на него влезть не испытывал.

Лужайка, как он и предполагал, находилась в идеальном состоянии – во всяком случае, он не заметил не единого палого листа. У входа в дом тянули голову к небу подснежники. Может быть, это еще те цветы, которые много лет назад посадила мама? Или отец каждый год обновлял посадки?

Кальдер обошел дом, поднял со стены сада свободно лежащий кирпич и взял находящийся под ним ключ. Открыв заднюю дверь, он прошел в кухню. Там, словно в операционной, царили чистота и порядок. Хотя отец и старался максимально сохранить дом таким, каким тот был при маме, со своим стремлением к порядку он ничего поделать не мог. Мама же, как и сестра сейчас, обожала жить в хаосе. Пока жена была жива, доктор Кальдер мирился с ее привычками, но в течение нескольких месяцев после ее смерти привел дом в полнейший порядок. С тех пор здесь воцарилась абсолютная чистота.

Кальдер рассеянно побрел по дому. Последний раз он был здесь три года назад. Знакомая обстановка действовала успокаивающе, порождая массу воспоминаний. Нет, продажа дома стала бы семейным позором.

Энн была права: многих предметов не хватало. Особенно заметно это было в столовой, стену которой когда-то украшали пейзаж реки Туид, принадлежавший кисти Фрэнсиса Каделла. Еще один Фрэнсис Каделл висел в гостиной, но теперь и он исчез. На каминной доске не оказалось часов. Пропал книжный шкаф, видимо, он был продан совсем недавно – пачки книг все еще лежали на полу. Кальдер открыл сервант. Ящик, где хранилось столовое серебро, был почти пуст.

Он перешел в кабинет отца, и объяснение всему, что происходило в доме, оказалось на письменном столе. Журнал «Новости скачек» был открыт на странице, посвященной предстоящим бегам в Йорке. Лошадь по кличке Меркатор была обведена красным карандашом. На столе лежали два незаполненных формуляра и блокнот с записями, сделанными аккуратным почерком отца. Доктор терпеть не мог традиционных каракуль, свойственных большинству практикующих врачей, считая, что порядок должен быть во всем.

Алекс всегда трепетал, роясь в бумагах отца, но сейчас никакой неловкости не испытывал. Он проверил выдвижные ящики стола. В верхнем находились письменные принадлежности и коллекция старых карандашей и ручек. Во втором лежала пачка стянутых резинкой лотерейных билетов. В третьем хранились счета. Кальдер начал перебирать бумаги. На самом верху он обнаружил счет букмекера из Селкрика. Семь тысяч фунтов! Серьезные деньги.

Но следующий документ его потряс. Букмекер из Бервика выставил отцу счет на сто сорок три тысячи фунтов стерлингов.

Кальдер тяжело опустился в кресло, держа квитанцию перед собой.

Отец был игроком весьма серьезным, закоренелым, неспособным контролировать себя. Кальдер посмотрел на его заметки и формуляры. Доктор принадлежал к тем одержимым игрой типам, которые считали, что досконально знают механизм бегов, но на самом деле они не знали ничего. В этом они были похоже на некоторых трейдеров, ложно считающих, что знают, как работает рынок облигаций, и постоянно попадающих впросак.

Кальдер не мог взять в толк, каким образом образовался счет на сто с лишним тысяч фунтов. Видимо, букмекер не сомневался в кредитных возможностях отца. Тот, наверное, был его постоянным клиентом и аккуратно платил по долгам в течение многих лет. А может, даже и десятилетий. С течением времени ставки возрастали и вот теперь перехлестнули через край. Отец, видимо, предпринял несколько отчаянных попыток отыграться, но снова проиграл.

Алекс не знал, сколько времени просидел, тупо глядя на счета. Но вот он услышал, как хлопнула дверь и кто-то прошел на кухню. Отец вернулся на ленч. Кальдер продолжал сидеть тихо.

Пять минут спустя в дверях помещения, где сидел Кальдер, появился доктор. В руках он держал тарелку с сандвичем, а из-под мышки у него торчала пачка газет. Сына он увидел не сразу, а когда увидел, газеты выскользнули на пол.

– Алекс?

– Привет, отец.

Доктор посмотрел на сына и страшно побледнел, увидев в его руке счета от букмекеров. Затем краска вернулась к его щекам, и он крикнул:

– Алекс, как, черт побери, ты смеешь врываться в мой кабинет и совать нос в мои личные бумаги?!

– В твои долги, ты хочешь сказать. В счета от букмекеров?

– Чем бы они ни были, тебя это совершенно не касается!

– И как давно? – не повышая голоса, поинтересовался Кальдер.

– Я не намерен отвечать на твои вопросы о моих делах.

– Как давно? – повторил Кальдер.

Некоторое время казалось, что доктор намерен усилить свое праведное негодование, но впечатление оказалось ошибочным. Плечи старшего Кальдера вдруг обвисли. Опустившись в кресло и не выпуская из рук тарелки с сандвичем, он закрыл глаза. Ситуация была совершенно очевидной, и изобретать что-то не имело смысла.

– После смерти твоей матери.

– И насколько скоро после?

– Довольно быстро.

– Но каким образом ты ухитрился так много проиграть?

– Я попал в полосу неудач, – ответил доктор, ища во взгляде сына сочувствие. – Ты же знаешь по своей работе о том, что иногда наступает черная полоса.

– Да, знаю, – согласился Кальдер. – Но проиграть можно ровно столько, сколько ты ставишь на кон.

– Все вовсе не так, как выглядит на поверхности, – сказал доктор. – Я в этом деле эксперт и прекрасно разбираюсь в лошадях. Большее время… Много времени я находился в плюсе. Но не в прошлом году. Думаю, что виной всему были частые дожди, а может быть, жульничали жокеи. Одним словом, имелись какие-то внешние причины.

– Случилось то, что ты потерял контроль над собой.

– Я все отыграю.

– Каким образом? Поставишь свой дом на Меркатора? – не скрывая сарказма, спросил Кальдер. – Нет, тебе не отыграться.

– Я в конце концов дождусь своего часа и сорву крутое бабло на верной лошадке.

Жаргонные словечки в устах доктора звучали противоестественно.

– Держу пари, отец, что в последнее время ты несколько раз ставил на «верную лошадку», но ни одна из них не выиграла.

– Да, – кивнул доктор Кальдер.

– Как смел ты… – Младший Кальдер вдруг почувствовал, что ему трудно это произнести, но он должен был высказаться. – Как смел ты нападать на меня за то, что я делал, хотя ты сам постоянно занимался тем же самым?

– Ничего подобного. Для меня это всего лишь хобби.

– Хобби?! Да ты же себя разоряешь!

Старик выпрямился в кресле и, глядя в глаза сыну, сказал:

– Прости меня, Алекс.

– Ты не можешь ограничиться извинением! – До того Кальдер говорил негромко, постоянно себя контролируя, но сейчас он повысил голос. – И вопрос не только в деньгах, вопрос в… Я всегда тебя уважал, хотя поступал не так, как ты хотел. Хотя делал вид, что не слушаю тебя, или спорил с тобой, в глубине души я опасался, что ты прав, утверждая, что я всего лишь азартный игрок и попусту растрачиваю свою жизнь. Именно поэтому я так злился. Но теперь я узнаю, что ты гораздо хуже меня. Как ты мог быть таким лицемером?!

– Я знал, что со мной сделали лошади, и не хотел, чтобы подобное случилось и с тобой. Все очень просто.

– Только не пытайся представить это как заботу о сыне! – Кальдер уже кричал. – Если бы ты действительно тревожился за меня, то не стал бы мне врать! Ты не стал бы критиковать меня все эти годы за то, что я делал честно и открыто, в то время когда ты занимался тем же, но только тайно. Что бы сказала мама? И что скажет Энн?

– Только не говори ничего Энн.

– Я должен буду это сделать, – пробормотал Кальдер. – От сестры я ничего скрывать не стану.

Доктор закрыл глаза.

Кальдер, пытаясь подавить гнев, сделал глубокий вдох. Немного успокоившись, он сказал:

– Я хочу, чтобы ты с этим покончил.

– Но если я покончу, то как смогу выиграть столько денег, чтобы расплатиться с этим? – спросил доктор, показывая на счета в руках сына.

– Ты, кажется, так ничего и не понял, – покачал головой Кальдер. – Ты играешь уже много лет и до сих пор считаешь, что можешь выиграть. Ты можешь выиграть в одном забеге или в двух. Но в итоге тебе никогда не удастся обставить букмекеров. Все шансы на их стороне, и, кроме того, они владеют информацией. Иногда они позволяют тебе выиграть, поскольку понимают, что чем больше ты выиграешь, тем больше начнешь ставить в будущем. Ты должен остановиться.

– Но как быть с этим счетом?

– Я его оплачу, – ответил Кальдер.

– Но это же сто тридцать тысяч фунтов!

– Сто сорок три тысячи, если быть точным.

– И у тебя есть такие деньги?

– Я могу себе это позволить, – сказал Кальдер. – Я оплачу и второй. Другие счета имеются?

– Еще один, – ответил отец. – Примерно на десять тысяч. В нижнем ящике.

Кальдер выдвинул ящик и извлек чек.

– О'кей, я все это оплачу немедленно. Но я хочу, чтобы ты снял дом с торгов и дал обещание никогда больше не играть. Даже в лотерею.

– Неужели ты считаешь, что я позволю себе попасть еще раз в подобную передрягу?

– Будем верить. Кроме того, я хочу, чтобы ты обещал мне посетить организацию «Анонимные игроки». Не сомневаюсь: ты сможешь узнать, где они собираются.

– В этом нет необходимости.

– Неужели? Ты же доктор и ставишь диагнозы.

Некоторое время отец и сын молчали.

– Я не слышал ответа, отец.

Доктор Кальдер еще раз посмотрел в глаза сыну:

– Ну хорошо. Я обещаю, что больше не буду делать ставок, и пойду на собрание Анонимных игроков.

– Спасибо, – проговорил Алекс.

За несколько лет он имел возможность видеть, как двое его коллег стали заядлыми игроками, и знал, насколько трудно, если вообще возможно, отказаться от этого пагубного пристрастия. Такие люди кончают тем, что теряют работу, а иногда и семью. Кальдер не сомневался в искренности обещаний отца. Но сможет ли он их сдержать?

Алекс всегда считал своего отца самым честным человеком из всех, кого он знал, но оказалось, что доктор был столь же лжив, как и все другие. Это открытие его потрясло. Строгие моральные принципы, с юных лет казавшиеся ему незыблемым гранитным фундаментом мира, на самом деле зиждились на песке. Как мог отец, которого он считал высокоморальным и мудрым, оказаться столь слабым? Во время полета домой над северо-восточным побережьем Англии он раз за разом задавал себе этот вопрос, но ответа на него не находил.


Мартель, укрывшись в своем кабинете, размышлял о том, почему он, человек, у которого есть все, чувствует себя таким несчастным. За два последних торговых дня января японский рынок резко пошел вверх, и потери Мартеля – оставаясь, естественно, огромными – снизились до одного миллиарда по сравнению с двумя миллиардами за неделю до этого. Радовало то, что рынок развивался в нужном для него направлении. Сокращение потерь означало, что он сможет выплатить коллатерали своим брокерам. Кроме того, к его великому облегчению, «Блумфилд-Вайс», несмотря на исчезновение Перумаля, произвел переоценку облигаций «ДЖАСТИС» по очень выгодному для него курсу. Цены «Блумфилд-Вайс» оказались всего на несколько пунктов выше тех, которые, исходя из своей модели, предсказывал Викрам.

Облигации «ДЖАСТИС» были тесно связаны с активами японско-американского треста международных инвестиций и считались весьма сложным зверем. Они были бивалютными, их цена регулировалась уровнем цен на бирже «Никкей», и в них была встроена, если так можно выразиться, система тревожных сигналов. Облигации первоначально размешались в долларах, но в дальнейшем их можно было продавать и покупать по выбору инвестора как в долларах, так и в иенах. Индекс «Никкей» базируется на цене двухсот двадцати пяти наиболее значительных активов, имеющих хождение на Токийской фондовой бирже. Если индекс «Никкей» переваливал за десять тысяч пунктов, доходы инвестора в пять раз превышали прирост. Если же индекс опускался ниже семи тысяч, инвестор терял сумму, в пять раз превышавшую разницу цен. В момент закрытия биржи индекс находился на уровне восьми тысяч пятисот пунктов. Рынок Японии с полным правом можно было назвать турбореактивным. Мартель начал с того, что инвестировал в облигации «ДЖАСТИС» пятьсот миллионов долларов. Сейчас объем его вложений достиг уже двух миллиардов. «Блумфилд-Вайс» снова согласился кредитовать фонд «Тетон», и этот кредит покрывал восемьдесят процентов цены облигаций. Поначалу «Блумфилд-Вайс» сильно сомневался, стоит ли идти на эту сделку, но шестьдесят миллионов комиссионных, получаемых банком в результате этой транзакции, послужили весомым аргументом. Мартель и Викрам прекрасно знали, что состояние, которое «Тетон» заработал в прошлом году на ИГЛОО, не нанесло ущерба «Блумфилд-Вайс». Кроме того, инвестиционный банк тогда застраховался от всех рисков в одной из крупнейших страховых компаний, и теперь с облигациями «ДЖАСТИС» он поступит точно так же. Таким образом, банк «Блумфилд» останется с весьма весомым вознаграждением и, конечно, с кредитом, предоставленным им фонду «Тетон».

Однако несмотря на благоприятное состояние рынка, Мартель чувствовал себя отвратительно. Одной из причин этого была статья в «Форчун». В глубине души он постоянно опасался, что его объявят самозванцем. И вот это произошло. Подобные заявления казались особенно несправедливыми именно сейчас. Да, возможно, ему действительно повезло, когда он пережил потрясение прошлого года. Так же как повезло недавно, когда он оказался в центре шторма, обрушившегося на японский рынок. Но каждый, если так можно выразиться, кузнец своего везения. Разве это не было озарением гения, когда он решил, что существует реальная возможность выхода Италии из зоны евро? «Форчун», конечно, может утверждать, что не он несет ответственность за это событие, но мало кто знает, что Мартель негласно перевел кое-какие опционы фонда «Тетон» на имя Гвидо Галлотти в качестве щедрой оплаты за консультационные услуги. Одно это свидетельствовало о том, что он может влиять на ход событий.

Он посмотрел на украшавший стену портрет: на нем был изображен он сам, и именно в этом помещении. Полотно оказалось не таким плохим, как он опасался. Грязнуле художнику удалось передать грубоватую привлекательность Мартеля и выражение предельного внимания, с которым он изучал состояние рынка на стоящем перед ним мониторе. Временами Мартелю чудилось, что портретист уловил намек на страх, таящийся в карих глазах натуры. Жан-Люк подробнейшим образом изучал работу кисти художника, пытаясь определить, какие именно мазки передают этот скрытый страх. Но что-либо обнаружить ему так и не удалось. Возможно, это было лишь плодом его воображения и никто ничего подобного не замечал. Все, кто видел картину, выражали восхищение мастерством художника. Схваченная им энергия Мартеля контрастировала со спокойной уверенностью его красавицы супруги, портрет которой висел чуть дальше на той же стене.

Но по-настоящему Жан-Люка Мартеля тревожила только Черил. Присутствовал ли тогда в их нью-йоркской квартире мужчина? Подозрения разъедали его, словно червоточина. Он слышал всего лишь кашель, продолжавшийся не более двух секунд, но этого было вполне достаточно. На то, чтобы поговорить с Черил напрямую, ему не хватало смелости. Но он должен все узнать.

Естественным решением проблемы могло бы стать обращение к услугам частного детектива. Однако Мартель не знал, с какого конца к этому подступиться. Он понятия не имел, как найти нужного человека. Ему не хотелось вступать в контакт с нью-йоркским сыскным агентством, к услугам которого время от времени прибегала его фирма. Местных сыщиков он тоже не желал привлекать. Не было никого, кому бы он мог доверять настолько, чтобы попросить о рекомендации. Вдруг его знакомые догадаются, почему он к ним обратился. Даже мысль об этом казалось ему отвратительной. О том, чтобы в поисках ему помог секретарь, вообще не могло быть речи. Мартель включил компьютер и обратился к поисковой системе. Потратив полчаса, он нашел в Денвере подходящего, как ему показалось, типа. Денвер после Солт-Лейк-Сити был ближайшим к Джексон-Холл крупным городом, но и до него было около пятисот километров. Детектива звали Рей Поэк, и он согласился встретиться с Мартелем в Джексон-Холл через два дня. Сыщик не увидел ничего странного в том, что Мартель назначил ему свидание на заброшенной дороге в пятнадцати километрах от города.

Когда Мартель положил трубку, раздался стук в дверь – Энди и Викрам хотели потолковать с ним о приглашении на работу нового трейдера. Энди нуждался в помощи, и у Викрама имелось конкретное предложение. Они несколько минут обсуждали кандидатуру, после чего Энди вернулся к своему столу, а Викрам задержался.

Он не сводил взгляд с монитора, на котором еще был открыт сайт Поэка. Мартель взглянул на него, вышел из сети и сказал:

– Итак, я весь внимание.

Викрам оторвал взгляд от экрана.

– Ты видел, что индекс «Никкей» сегодня поднялся еще на три пункта?

– Да, – ответил Мартель. – Рынок наконец стал вести себя разумно.

– Не стоит ли нам воспользоваться случаем и слегка снизить нашу задолженность? Я мог бы связаться с «Блумфилд-Вайс» и поторговаться с ними в связи с облигациями «ДЖАСТИС». Теперь, когда там нет Перумаля, эта идея представляется мне удачной.

– Переоценка, которую они провели, была вполне достойной. Ты с этим согласен?

– Да. Но кто знает, как поведет себя рынок в следующем месяце?

Мартель в негодовании вскочил на ноги.

– Кто знает? Мы знаем. Я знаю! – Для вящей убедительности он ударил себя кулаком в грудь. – В этом вся суть. Ради этого мы прошли через все муки. Индекс «Никкей» за следующие двенадцать месяцев удвоится, и мы будем играть на повышение. На максимально большое повышение. Используя рычаги, которыми мы располагаем, я рассчитываю на двести процентов прибыли. Как минимум. Это будет грандиозный успех хеджевых фондов. Самый грандиозный за всю их историю.

– Но если индекс снова упадет…

– Мы переживем. Нам всегда это удавалось. – Мартель покачал головой и закончил: – Ты толковый парень, Викрам, но иногда мне кажется, что ты берешь не все, что можешь взять.

Лицо Викрама залилось краской, и он, не говоря ни слова, вышел из кабинета. Мартель знал, что ранил гордость подчиненного. Возможно, он требовал слишком многого, ожидая, что Викрам проявит такие же, как и у него, способности видеть картину в целом, но все же Мартель был разочарован. Викрам ему нравился. Жан-Люк ощущал эмоциональную потребность в протеже, ученике, наследнике, и Викрам больше всех подходил на эту роль. Мартель знал, что тот им восхищается и даже завидует ему. Этот человек, подобно своему боссу, хотел стать одним из величайших воротил хеджевых фондов.

Но для этого ему не хватит духу.

18

Разговор с детективом-констеблем Невилл Кальдер отложил на конец недели. Он позвонил ей из своего крошечного офиса в летной школе. Прежде чем его соединили, ему пришлось три раза набирать ее номер. Судя по тону Невилл, она куда-то спешила.

– Простите, что я вам не позвонила, мистер Кальдер. Здесь у нас все идет кувырком.

– Вам удалось что-нибудь узнать об исчезновении Перумаля?

– Боюсь, что нет. Я связывалась с «Блумфилд-Вайс». Там полагают, что между двумя смертями нет никакой связи.

– С кем вы говорили?

– С неким мистером Дэвисом. Да, с Бентоном Дэвисом.

– Ну конечно. Я вовсе не удивлен, что вы никуда не продвинулись. Он был бы страшно рад, если бы все удалось замести под ковер и там оставить.

– Не исключено.

В голосе детектива Кальдер уловил нотку сомнения.

– Что вам Бентон сказал обо мне?

Детектив-констебль ответила не сразу. Немного подумав, она произнесла:

– Он поставил под сомнение вашу объективность. Сказал, что вы все это восприняли слишком лично, так как между вами и Дженнифер Тан существовала эмоциональная связь. В силу этого вы не могли спокойно воспринять ее гибель.

– В его словах есть доля правды, – признался Кальдер. – Но я не могу воспринять смерть Джен спокойно потому, что она вызывает подозрение. Вам удалось поговорить с американской полицией?

– Да, я связывалась с офисом шерифа округа Тетон в Джексон-Холл.

– И у них там имеется настоящий шериф?

– Видимо, да. Я говорила с одним из его помощников, но он оказался каким-то нетипичным, так как не спросил: «Ты как?» А я не поинтересовалась, есть ли у него лошадь.

– Они не видят ничего подозрительного?

– Нет, не видят. Эти парни считают, что Перумаль вел себя очень глупо. У него не было опыта езды на снегоходах. Практиковался он только один раз, за день до гибели. Несмотря на это, чудак отправился в одиночку, сбился с проторенного пути и заблудился. Кончилось тем, что он оказался на лавиноопасном склоне. Лавина не заставила себя долго ждать. Человек, с которым я говорила, думает, что скорее всего ее сход спровоцировал сам Перумаль. Они нашли только снегоход. Чтобы найти тело, придется ждать прихода весны. Так, во всяком случае, считает помощник шерифа.

– Выходит, они не считают, что его кто-то убил?

– Он там был один. Совсем один.

– О…

– На этом, как мне кажется, мы можем закрыть дело.

– Но вам не кажется, что слишком много странных совпадений? Перумаль является ко мне, чтобы поделиться своими подозрениями в связи со смертью Джен, и всего несколько дней спустя гибнет при странных обстоятельствах. В этом есть что-то подозрительное, согласитесь.

– Да, это стоило проверить. Что мы и сделали.

– Выходит – это все?

– Боюсь, что так.

– Но это недопустимо, – запротестовал Кальдер. – Вы не можете так запросто бросить расследование!

Если до этого Невилл говорила дружеским тоном, то теперь ее голос зазвучал весьма жестко.

– Боюсь, что мы обязаны так поступить, сэр. У нас масса других важных дел. И не в Америке, а значительно ближе к дому.

– Я хочу поговорить с вашим начальством.

– Конечно, сэр. Это детектив-инспектор Прайс. Я доложу ему, что вы позвоните. – Затем тон ее голоса снова изменился, и она продолжила: – Поверьте, мистер Кальдер, я прекрасно понимаю ваши чувства, Мне тоже кажется, что осталась пара неувязок. Но удалось выкроить время только на то, что я уже сделала. Мы по уши заняты розыском двух пропавших школьниц. Вы, конечно, можете ему позвонить, если хотите, однако у нас нет никаких шансов, что старик позволит тратить время на это дело. Простите, но это так.

Кальдер вздохнул. Он прекрасно понимал, что спорить бессмысленно.

– Да, я понимаю. Спасибо вам за то, что вы сделали.

Кальдер, продолжая кипеть гневом, положил трубку. Карр-Джонсу снова удастся выйти сухим из воды. На сей раз он сможет отвертеться от ответа за убийство. Бентон Дэвис и другие бесхребетные типы из «Блумфилд-Вайс» встанут на его защиту. Из-за него погибли два человека – молодые, обладавшие блестящими способностями. Кальдер изо всех сил стукнул кулаком по столу.

Он всегда верил, что в Сити есть порядочные, цельные люди, которым можно доверять и которые всегда готовы бороться за правое дело. Алекс надеялся, что тоже принадлежит к этой когорте. И его самого в прошлом не раз вытаскивали из беды друзья, когда у него возникали серьезные проколы на рынке. Одним из таких друзей он считал Тарека, но тот, как и другие боссы «Блумфилд-Вайс», предпочел повернуться спиной к происходящему. Кальдер не сомневался, что Бентон Дэвис, Линда Стаббс и другие начинали карьеру порядочными людьми… И взгляните, какими они теперь стали. Год назад он твердо решил, что ни с одним из них больше не будет иметь дела, и до этого момента ни разу не пожалел об этом решении. Так с какой же стати все это его тревожит? Ему следует не отступать от своих планов, которые так успешно реализовались после его переезда в Норфолк. Он исполнил свой долг, обратившись в полицию. Если их это не интересует, то он ничего больше сделать не может.

Кальдер снова вспомнил о полете в Келсо на прошлой неделе. Он до сих пор не оправился от шока и разочарования, которые испытал, узнав, что отец оказался вовсе не тем человеком, которым он привык его считать. Алекс чувствовал себя очень скверно. Отец, как это ни странно, продолжал влиять на него даже в момент своего позора. Год назад Алекс вынужден был признать, что учреждение, которому он столько лет служил верой и правдой, совершенно разложилось под влиянием алчных, скользких и чрезмерно амбициозных людей. Уже это было достаточно плохо. И вот теперь вдобавок к этому разочарованию он узнал, что отец оказался похожим на тех трейдеров, от которых сбежал его сын, – людей, готовых пожертвовать своей цельностью и чистотой ради того чтобы сорвать крупный куш.

Кальдер только что выписал букмекерам три чека на общую сумму сто шестьдесят тысяч фунтов. Бонусы «Блумфилд-Вайс» позволили ему накопить внушительные средства, но сто шестьдесят тысяч были и для него большими деньгами. Будет прекрасно, если эти затраты позволят разрешить проблему и папаша не просадит в долг еще сотню тысяч. Можно ли ему доверять? Но Кальдер понимал, что вряд ли когда-нибудь решится задать этот вопрос отцу.

Он подошел к окну и посмотрел на взлетную полосу. Взревел мотор, и «пайпер-воитель» пошел на взлет. Кальдер поднял глаза и увидел, что там, где полчаса назад были мрак и дождь, сияет голубое небо с белыми комками редких облаков.

Сидеть в кабинете, предаваясь размышлениям, он больше не мог. Ему нужен был свежий воздух.

Взглянув на письменный стол и убедившись, что следующий ученик отказался от урока, Кальдер решил слегка проветрить свой «питтс». Через десять минут он уже был в воздухе. Пролетев на высоте тысяча двести метров через облако и оказавшись в голубом чистом небе, Кальдер в порядке тренировки проделал ленивые восьмерки. После этого он совершил несколько медленных переворотов через крыло, постоянно поглядывая на альтиметр, дабы убедиться, что не теряет высоту. Прекрасно. Стрелка замерла на делении «тысяча двести».

Ему определенно удалось улучшить свою летную технику. Теперь он ощущал непреодолимое желание проверить себя по-настоящему, сделать что-то действительно трудное или даже опасное. Летая на «питтсе», он ни разу не проделывал фигуры высшего пилотажа на бреющем полете. Прошло уже девять долгих лет с той поры, когда он проносился на «торнадо» над горами Уэльса на высоте семьдесят пять метров. Еще с мальчишеских времен он мечтал о том, чтобы пролететь над аэродромом на низкой высоте вверх колесами. Только один раз. И только для того, чтобы убедиться, что на это у него хватит духа.

Он сделал крутой вираж и полетел к аэродрому.

Это было определенно против правил. Джерри убьет его. Но Алекс знал, что Джерри отправился вместе с учеником в Элай на урок навигации, а все другие инструкторы были свободны. Одним словом, самолетов над полем не было.

Черт с ним! Ведь, в конце концов, это его аэроплан, его аэродром и его жизнь!

Всего только раз.

Лангторп приближался. Кальдер радировал Анжеле и сообщил о своих намерениях – по крайней мере некоторых. О пилотировании вверх брюхом он не сказал ни слова. На последний заход он вышел при скорости сто узлов. Снизившись до высоты тридцать с половиной метров, Кальдер перешел в горизонтальный полет. Когда под ним промелькнула граница посадочный полосы, он взял ручку на себя и привел в действие правый элерон. Машина перевернулась, и он сразу ощутил, как возросло давление на плечевые ремни. Земля проносилась назад над его головой совсем близко. Затем, завершая вторую часть переворота, он слишком резко снял напряжение с ручки управления и сразу почувствовал, что теряет высоту. Потеря составила всего несколько метров, но на такой высоте каждый метр имел жизненно важное значение. Под ним медленно поворачивался кончик крыла. На какой-то страшный миг Кальдеру показалось, что крыло заденет за землю, но оно все же возникло в поле зрения на противоположной стороне. Теперь, когда горизонт вернулся на свое обычное место, он увидел, что летит на высоте семь метров – и это в лучшем случае. Кальдер резко добавил газ и, взяв ручку на себя, взмыл вверх.

Адреналин бурлил в его жилах, а сердце колотилось в бешеном ритме. Ладони, лежавшие на рычагах управления, покрылись потом. Ему удалось это сделать. Но, честно говоря, едва-едва. Каким-то образом он ухитрился потерять почти двадцать пять метров. Если бы это было не двадцать пять, а тридцать пять, то все бы закончилось. Заходя на посадку, он уже знал, что совершил чудовищную глупость, которую никогда больше не повторит.

Но в то же время он был страшно рад, что сделал это. Пусть только один раз.

– Оскар к Ромео: а я-то думала, что шасси при посадке должны быть обращены к земле, а не к небу, – пошутила Анжела, но голос ее при этом звучал довольно напряженно.

– В следующий раз я попытаюсь сделать именно так, – ответил Кальдер.

Он увидел приземляющегося за его спиной «воителя», когда уже рулил к месту, где обычно стоял его «питтс». «Воитель» подкатил к месту стоянки, и из кабины выпрыгнул Джерри. Он был отличным парнем, проявлявшим ангельское терпение по отношению к ученикам, но сейчас не был похож на самого себя. Он решительно направился к партнеру, который, повернувшись к нему лицом, ждал неминуемого возмездия.

– Как это, черт побери, понимать?! – выкрикнул Джерри.

– Я хотел просто немного потренироваться, пока на аэродроме затишье. Кроме меня, в воздухе никого не было.

– «Просто немного потренироваться!» Это был самый идиотский трюк из всех тех, что мне довелось видеть в жизни! Если тебе взбрело в голову покончить с собой, проглоти таблетки, но не размазывай вполне исправный самолет по всей посадочной полосе. Серьезно, Алекс, о чем ты думал?

– Прости, Джерри, это никогда больше не повторится.

– То, что ты натворил, нарушает все существующие правила. Ты наплевал на все, что мы стараемся вдолбить в головы наших учеников. Как ты можешь обучать безопасным полетам, если сам выкидываешь подобные фокусы?

– О'кей. – Кальдер чувствовал себя очень скверно. – Поверь, это никогда не повторится.

– Ты говоришь, что это никогда не повторится! Я главный летный инструктор, и ты не сядешь в кресло пилота до тех пор, пока не докажешь, что относишься к машине с должным почтением. Мне плевать на то, что это твой личный самолет и что ты владелец аэродрома.

Уши Кальдера полыхали огнем. Он и не пытался спорить, понимая, что Джерри совершенно прав. Не говоря ни слова, он побрел к автомобилю, чтобы уехать домой. В тот вечер Кальдер отправился в Хэнхэм-стейт, в «Адмирал Нельсон». В воздухе царил ледяной холод, но в пабе было тепло, атмосфера гостеприимная, а в камине полыхало яркое пламя. Кальдер обменялся несколькими словами с местным ветеринаром Стюартом и его супругой Джесс, а так же с Арчи – художником, обитавшим в стоящем в протоке ветхом катере. В обычном состоянии Алекс с ними охотно бы поболтал, но этим вечером ему хотелось побыть одному. Стюарт, Джесс и Арчи были достаточно тонкими людьми, чтобы понять его состояние. Они очень дружелюбно относились к приезжему из Лондона, который в их краях жил круглый год.

Кальдер взял пинту пива и заказал мясной сандвич. Усевшись у окна, он уставился в темноту. В его памяти снова возник вечер, когда они с Джен выпили бутылку шампанского в «Корни и Бэрроу». Они наблюдали, как люди катаются на коньках, и Джен бросила ему вызов. В то время он искренне верил, что из нее получится прекрасный трейдер. Оказалось, что он ошибся. Все это было год назад, в полутора сотнях километрах отсюда и в другой жизни. И вот теперь та жизнь снова звала его к себе.

Конечно, можно было бы попытаться полностью забыть прошлое, но он не привык пасовать перед трудностями. Любая капитуляция была противна его натуре. Он пытался помочь Джен, но сделал для этого явно недостаточно. А если посмотреть правде в глаза, то он даже не очень выкладывался. Если сейчас ничего не предпринять, то «Блумфилд-Вайс» заметет все следы и мысли о несправедливости случившегося будут преследовать его всю оставшуюся жизнь. Сегодня он чуть было не угробил себя в приступе нелепой, вызванной бессильной яростью бравады. Кальдер знал, что утром его настроение не изменится. Он должен принять вызов. Принять немедленно.

Он не знал, виновен ли Карр-Джонс в смерти Джен и Перумаля, но был уверен, что обязан это выяснить. А затем можно будет решать, что следует сделать.

19

На следующий день Алекс отправился к сестре в Хайгейт. Джерри с удовольствием отпустил партнера. Кальдер объяснил, что его беспокоит и что ему необходимо в Лондон, чтобы по возможности прояснить ситуацию. В феврале стояла отвратительная погода, а дни стали короткими, полетов было мало, и Джерри был уверен, что справится пару дней в одиночку.

– Не возвращайся, пока все для себя не уяснишь, – напутствовал он Кальдера. – Я не хочу повторения вчерашнего фокуса.

– Это не повторится. Обещаю. Спасибо, Джерри. Огромное спасибо.

После того как дети отправились в постель или по крайней мере оказались в своих спальнях, Энн открыла бутылку вина. Было девять вечера.

– Когда возвращается Уильям? – спросил Кальдер.

– В любое время между девятью и одиннадцатью. Он постоянно готовит какую-то новую сделку.

– Понимаю.

– Уильям все время готовит сделки, – повторила Энн, и в ее голосе было больше разочарования, нежели горечи. Она оглядела большую гостиную и добавила: – Ведь нам каким-то образом надо платить за этот домище. Ты голоден? Я обычно не ужинаю до его возвращения.

– Нет, я чувствую себя прекрасно, – ответил Кальдер, хотя и умирал от голода. Но ему не хотелось нарушать установленные в доме порядки. Более того, он желал как можно лучше в них вписаться.

– Расскажи мне о папе, – попросила Энн. – Я до сих пор не могу в это поверить.

Кальдер уже вкратце рассказал ей все по телефону и теперь поведал о встрече с отцом со всеми подробностями.

– Как он мог так долго от нас это скрывать? – спросила потрясенная рассказом брата Энн.

– Он сказал, что начал играть после смерти мамы.

– Да, она бы сразу это заметила и немедленно его остановила. А папа слишком горд, чтобы играть в ее присутствии. Ты, наверное, очень рассердился. Особенно в свете того, что он долгие годы тебя донимал в связи с твоей работой.

– Это не то слово. Но он обещал обратиться в общество Анонимных игроков. Посмотрим, сдержит ли он обещание.

– По крайней мере мы видим, что ничто человеческое ему не чуждо.

– Если лицемерие можно считать признаком человечности.

– Думаю, это именно так. А вы похожи друга на друга даже больше, чем я думала.

– Перестань, Энн! Как ты можешь?

– Вы оба – азартные игроки. Оба стремитесь контролировать ситуацию. И ни один из вас до конца не преуспел.

– Я никогда не проигрывал сто пятьдесят тысяч штук на бегах!

Энн в ответ лишь вскинула брови.

Да, во время учебы в Кембридже Кальдер флиртовал с азартными играми. Первокурсником он регулярно сражался в покер. Игра увлекала его. Особенно ему нравилось, что покер на самом деле требует от игрока большого искусства, умения просчитывать вероятности и способности привлечь фортуну на свою сторону. Но как-то раз к их игре присоединился беспутный выпускник Винчестерского колледжа по имени Джонни. Преисполненный очарования и наполненный пивом, он делал крупные ставки и проиграл – в основном Кальдеру, который вышел из игры, разбогатев на пятьдесят гиней. На следующей неделе Джонни снова принял участие в игре. Кальдер каким-то образом ухитрился проиграть ему двести фунтов – сумму для студента весьма значительную. Он вышел из игры, написав долговую расписку почти на все, что мог выдержать его банковский счет. Казавшийся в доску пьяным Джонни хитро ему подмигнул.

Именно в этот момент Кальдер осознал, что покер – грабительская игра. Да, она требует определенного искусства, но всегда найдется игрок, который окажется искуснее тебя и просто заберет твои деньги.

Когда Кальдер стал трейдером, ему нравилось, что он может делать ставки, только когда шансы на его стороне.

– Итак, что ты делаешь в Лондоне? – спросила Энн.

– У полиции нет времени или настроения расследовать обстоятельства смерти Джен и Перумаля, и я решил заняться этим самостоятельно. Я понял, что не в состоянии спрятаться в Норфолке и просто забыть об этом.

– Я рада, что ты что-то делаешь для этой хорошей женщины. Желаю успеха. – Энн подняла бокал и отпила вина. Затем она задумалась и после недолгого молчания добавила: – Но меня беспокоит одно обстоятельство.

– Что именно?

– Если ты прав и смерть Перумаля каким-то образом связана с тем, что он начал задавать неудобные вопросы о Джен, то… – Теперь она казалась по-настоящему встревоженной.

– То что?

– Ты сам можешь оказаться в опасности, задавая такие же вопросы.

Надо сказать, что эта мысль уже не раз приходила Кальдеру в голову.

– Не беспокойся, – успокоил он сестру. – Со мной все будет в полном порядке.


Официант внимательно слушал Тарека, который заказывал ему весьма сложный завтрак. Однако надо отдать ему должное: делал Тарек это очень четко. Блюдо включало в себя сыр моцарелла, итальянский хлебец, оливковое масло и черный перец. Тарек любил завтракать и обожал «Клариджес», поэтому Кальдер не удивился, когда бывший босс назначил ему встречу на семь утра. В это раннее время элегантный обеденный зал был практически пуст, если не считать суперактивных американских туристов, желавших как можно раньше приступить к осмотру достопримечательностей. Бизнесмены должны были появиться здесь несколько позже.

После своего ухода из «Блумфилд-Вайс» Кальдер встречался с Тареком в первый раз. Ему показалось, что у того появилась некоторая округлость чуть выше пояса, никак не вязавшаяся со всем остальным его тощим телом. Однако карие глаза бывшего друга оставались такими же карими, как раньше, а их взгляд – столь же проницательным. Несмотря на печальные обстоятельства, при которых им пришлось расстаться, Кальдер был рад встрече.

– Ты, наверное, уже привык к роли топ-менеджера? – спросил он Тарека. – Теперь тебе нет нужды бывать на утренних совещаниях.

– Вообще-то я продолжаю в них участвовать, чтобы быть в курсе, – ответил тот. – Хороший завтрак я позволяю себе лишь по особым случаям. Вроде этого, – с улыбкой закончил он.

– По работе трейдера не скучаешь?

– Немного, – признался Тарек. – Мне сейчас приходится разгребать столько дерьма… Но дела, слава Аллаху, идут неплохо. По крайней мере в департаменте фиксированных доходов. Мы вернули себе первое место в лиге по части еврооблигаций, получив в прошлом году рекордную прибыль. Мне кажется, я сумел добиться, чтобы брокеры и трейдеры стали работать одной командой.

– Великий день, – фыркнул Кальдер. – Коль скоро речь зашла о брокерах, как поживает Кэш Каллахан?

– Все еще возится с облигациями.

– А как дела в моей бывшей группе?

– Теперь там заправляет прибывший из Нью-Йорка Кевин Штрамм.

– Я слышал, что он очень хорош в деле.

– На самом деле он очень дисциплинирован, но ему не хватает твоего нюха. За последние полгода мне пару раз хотелось отпихнуть его в сторону и рискнуть самому крупным портфелем, но парень, слава Богу, приносит прибыль.

– Как дела у Нильса?

– Из него постепенно получается компетентный трейдер. Но ему не по себе из-за ограничений, которые накладывает Штрамм.

– Я желаю удачи им обоим.

Тарек проглотил кусочек пропитанного оливковым маслом хлеба и сказал:

– Ты спросил, не скучаю ли я по торговому залу. А ты?

– Нет. Совсем нет.

– Неужели? – Судя по выражению карих глаз Тарека, он не поверил Кальдеру. – Тебе не скучно без рынка? Без игры портфелями? Без риска?

Кальдер улыбнулся про себя, вспомнив, как совсем недавно чуть было не совершил приземление на голову, и сказал:

– Нет-нет. Я вполне счастлив. Летная школа, которую я приобрел, постепенно встает на ноги. И у меня есть возможность часто и много летать.

– Ты знаешь, что тебя у нас примут с распростертыми объятиями. В любое время. Ты нам нужен.

Официант принес яйца с беконом, и Кальдер приступил к еде.

– Нет, Тарек, – наконец нарушил он молчание. – «Блумфилд-Вайс» изменился, а я, увы, не менялся вместе с ним.

– Не согласен.

– Перестань! «Блумфилд-Вайс» ныне принадлежит таким, как Карр-Джонс. И таким, как Тесса Трю.

– Вообще-то она ушла. Ты этого не знал?

– Нет. Надеюсь, ее уволили?

– Боюсь, что нет. Девица ушла по собственному желанию в прошлом апреле. Я не очень в этом уверен, но похоже, что она расплевалась с Карр-Джонсом.

– А мне казалось, что они не разлей вода.

– Возможно, ей надоело, что он все время пытался потереться рожей о ее сиськи, – фыркнул Тарек.

– Сомневаюсь, что какая-либо женщина может с ним долго работать. И Тесса не исключение.

– Ты прав: среди нас постоянно обретаются такие задницы, как Карр-Джонс, – сказал Тарек. – И всегда будут. Но руководит конторой Сидни, а он человек порядочный. Сидни любит зарабатывать деньги, но хочет, чтобы это делалось честно.

Сидни Штал был председателем совета директоров «Блумфилд-Вайс». Он терпеть не мог никакого дерьма и имел репутацию прямого человека. Пока банком руководил Штал, каждый знал, какое место он в нем занимает. Если приносишь доход – ты в команде. Если нет – пошел вон.

– Сколько времени ты намерен еще там оставаться? – спросил Кальдер.

– Не знаю. Некоторое время побуду. В данный момент дела идут очень неплохо.

– Но имеются пределы, выше которых ты не можешь подняться. Работа в американском банке например. Разве не так?

– Почему? Потому что я араб?

– Честно говоря, да, – пожал плечами Кальдер.

– Вообще-то я в любой момент могу уйти из «Блумфилд-Вайс» и вернуться к семейному бизнесу. Тебе это известно. Но я думаю, что способен руководить всем «Блумфилд-Вайс» или по крайней мере его значительной частью. Полагаю, что люди, подобные Сидни, могут дать мне такой шанс. О'кей, он еврей, а я из Саудовской Аравии. Но я приношу ему деньги. Думаю, что мне нравится в «Блумфилд-Вайс» как раз то, как там ведутся дела.

– Нет, все это не по мне. Я рад, что вышел из игры.

– Понятно, – отозвался Тарек. – А я-то думал, что ты пригласил меня позавтракать, чтобы вернуться к своей работе.

– Боюсь, что это не так. Но я хочу попросить тебя об одной услуге.

– Выкладывай.

Кальдер рассказал Тареку о визите Перумаля и о последовавшем за этим визитом исчезновении, добавив, что полиция не нашла никакой связи между смертью Джен и гибелью Перумаля. Тарек внимал ему с бесстрастным выражением лица.

– Что ты по этому поводу думаешь? – спросил Кальдер.

– Думаю, что ты должен бросить это дело.

– Бросить? Но я уверен, что все здесь не так просто. Там что-то происходит.

– Нет, дело не в уверенности. Ты просто одержим смертью Джен и уже год не можешь избавиться от этой одержимости. Тебе давно пора бы забыть об этом событии, каким бы печальным оно ни было. Что касается Перумаля, то он, находясь в горах, совершил глупость. Это, конечно, тоже печально, но к тебе не имеет никакого отношения.

– Ты хочешь, чтобы я ничего не нашел? – мгновенно помрачнев, спросил Кальдер.

– Нет. Я хочу, чтобы ты перестал искать. Ради твоего же блага. Согласен, здесь присутствует элемент совпадения, но в реальном мире это происходит постоянно.

– Но все мое нутро подсказывает мне, что за этим что-то стоит.

– А мое говорит, что здесь ничего нет, – ответил Тарек.

– Не мог бы ты по меньшей мере задать кое-кому пару вопросов? – спросил Кальдер.

– Нет, Зеро. Прости, но я не стану этого делать.

Кальдер отложил в сторону вилку и нож и почувствовал, как в нем нарастает волна отвращения. Он сразу потерял аппетит.

– Точно так же, как ты ничего не стал делать, когда истязали Джен?

– Карр-Джонсу не следовало говорить ей то, что он тогда сказал. Но и Джен не должна была реагировать на его слова так остро. Если бы она не приняла все так близко к сердцу, то наверняка сейчас была бы жива.

Кальдер вскочил из-за стола, с шумом отодвинул стул и, оставив кусок бекона тонуть в желтке, бросил на стол двадцатифунтовую банкноту, сказав:

– Боюсь, что и ты, Тарек, уже умер.

Тот ничего не ответил.

Кальдер вышел из ресторана, испытывая одновременно печаль, злость и разочарование. Последнее чувство явно преобладало над остальными.


Тарек тоже все утро пребывал в дурном расположении духа. Ему было трудно пережить презрение Кальдера. Он гордился своей цельностью, позволявшей ему бороться со стереотипом скользкого араба, с которым ему приходилось сталкиваться чуть ли не ежедневно. Но гордился и тем, что был, по его собственному мнению, реалистичным и прагматичным политиком. Год назад он, находясь за сценой, отчаянно сражался за Джен и Кальдера. Сражался и проиграл. Эта была не та битва, чтобы начинать ее снова. Возврат к прошлогоднему эпизоду с Джен не принесет дивидендов ни ему, ни Кальдеру, ни ей, ни «Блумфилд-Вайс». Это была одна из тех политических реальностей, которые Кальдер, несмотря на весь свой ум, не мог понять. Да, он был хорошим трейдером, но он никогда не смог бы занять высокого поста в инвестиционном банке. В то время как он, Тарек… Тарек подумал, что имеет возможность подняться на самый верх.

Перед самым ленчем в кабинет Тарека заглянул Карр-Джонс.

– У тебя найдется секунда? – спросил он.

Тарек кивнул, попытавшись скрыть плохое настроение и придать лицу свойственную ему невозмутимость. В присутствии Карр-Джонса последнее давалось ему труднее, чем когда-либо.

– Что за вопрос, Джастин! Входи.

– Тебе известно, что Кальдер снова мутит воду, обращаясь в полицию? Зеро говорил с копами о несчастном случае с Перумалем. И он по-прежнему не желает выбросить из головы смерть Джен.

Тарек в ответ лишь вскинул брови.

– Он тебя о чем-нибудь просил?

– Да, – ответил Тарек. Лгать не было никакого смысла.

Карр-Джонс молча ждал. Тарек тоже выжидал, получая удовольствие от страха, который явно испытывал Карр-Джонс.

Первым нарушил затянувшееся молчание Карр-Джонс:

– Думаю, что возвращение к старому делу никому не пойдет на пользу. В первую очередь это навредит фирме. Хорошо, если ты сумеешь его отговорить.

– Ты так полагаешь? – произнес Тарек загадочным тоном.

– Да, – ответил Карр-Джонс и тут же без всякой паузы спросил: – Да, кстати, как поживает твой брат Омар?

Тарек, игнорируя вопрос, сделал вид, будто изучает лежащие перед ним бумаги.

– Трахни свою сестру, – пробормотал он по-арабски.

– Очередная молитва? – спросил Карр-Джонс. – Никогда не подозревал, что ты настолько религиозен.

Тарек, перебирая четки, размышлял о том, чем мог заниматься его беспутный младший брат. От него не было ни слуху ни духу вот уже четыре года. Но наступит момент, когда Омар даст о себе знать. Он всегда так поступал. И Карр-Джонс, безусловно, прав. Как только руководство банка узнает о беспутном братце, его карьере в «Блумфилд-Вайс» крышка.

Он повторил ругательство, на сей раз обратив его в свой адрес.

Зазвонил телефон.

– Да?! – рявкнул в трубку Тарек.

– Тарек? Говорит Жан-Люк Мартель.

20

Кальдер поднялся ко входу в маленький дом с террасой, расположенный на тихой улочке в Илинге и нажал кнопку дверного звонка. Дверь ему открыла женщина в белом сари. Она была выше Перумаля, и ее кожа была гораздо светлее, чем у него. Женщина была на удивление красивой, несмотря на глубоко запавшие и потухшие глаза. По виду ей было лет двадцать.

– Миссис Тиагажаран?

– Да.

– Здравствуйте. Меня зовут Алекс Кальдер, и я был коллегой Перумаля. Не согласитесь ли вы перемолвиться со мной парой слов?

Рада Тиагажаран не знала, как поступить, но колебалась недолго. Чуть отступив в сторону, она пропустила Кальдера в тесноватую гостиную. Его внимание тут же привлекли две большие фотографии Перумаля на усыпанном цветками хризантем столике. Рядом с ними с одной стороны находилась курильница с дымящейся палочкой благовоний, а с другой – лампа.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Вы позволите мне приготовить для вас чашку чаю? – спросила Рада с заметным акцентом, гораздо более сильным, чем у Перумаля.

– Да, пожалуйста, – ответил Кальдер, решив переждать на диване, пока она готовит напиток. Нельзя пренебрегать светскими формальностями, имея дело с вдовой индуса. Кальдер не мог оторвать взгляда от фотографий, аромат ритуальных благовоний действовал на него умиротворяюще.

Вдова скоро вернулась с подносом в руках и наполнила две чашки.

– Я очень сожалею о том, что произошло с Перумалем, – начал Кальдер. – Примите мои глубочайшие соболезнования.

– Благодарю вас, – вежливо ответила Рада, но ее лицо продолжало хранить выражение усталости и печали, свойственное недавно пережившим тяжелую потерю людям.

– За неделю до смерти Перумаль навещал меня в Норфолке. Мне хотелось бы обсудить с вами то, что он мне сказал.

– Так вот куда он ездил! – воскликнула Рада. – Мне же он сказал, что играл в гольф с одним из коллег. Он отсутствовал весь день, а его клюшки для гольфа остались дома. Бедный Перумаль! Такой умный человек, а вел себя так глупо! Конечно, я могла бы предположить, что он встречается с другой женщиной. – Взглянув на фотографию, она грустно улыбнулась и закончила: – Но Перумаль совсем не такой.

– Получается, он вам не сказал, с какой целью поехал ко мне?

– Ни слова.

– Понимаете, мне кажется, что перед смертью он попал в какую-то неприятную историю.

– Только не Перумаль.

– Это могло иметь отношение к женщине по имени Дженнифер Тан. Она вместе с нами работала в «Блумфилд-Вайс». Мисс Тан покончила с собой около года назад.

– Да, помню. Перумаль был очень расстроен. Но неприятностей у него не было. Его работа шла хорошо. Он был очень успешным трейдером. Ведь, кажется, это так называется?

Кальдер понял, что невозможно поколебать верность вдовы покойному мужу, не встревожив ее. Поэтому он решил ее встревожить.

– Я думаю, что Перумаль был убит.

– Нет! – воскликнула Рада, поднося к губам руки.

– Я не до конца уверен, но боюсь, что он случайно наткнулся на нечто такое… на нечто такое, что поставило его в крайне опасное положение. Думаю, что кто-то желал его смерти.

– Но разве это не было несчастным случаем?

– Не исключено. Именно это я и хочу выяснить. Вы уже были в Джексон-Холле?

– Нет, – ответила впавшая в оцепенение Рада. – Нет. Я жду, когда они найдут тело. Полицейские говорят, что он пока лежит под многими тоннами снега. – Вдова замолчала, пытаясь справиться со слезами. Когда ей это удалось, она продолжила: – Мы даже не можем его достойно похоронить. Сестра Перумаля – она живет в Ванкувере – сейчас находится в Джексон-Холле и через неделю должна приехать сюда. Возможно, она сможет мне что-то рассказать. Убит? – Рада часто-часто заморгала, пытаясь осмыслить услышанное. – Кем? Кто мог так зло поступить с моим несчастным Перумалем?

– Не знаю. Думаю, что это имеет какое-то отношение к Жан-Люку Мартелю и фонду «Тетон».

– Я слышала о мистере Мартеле. Это клиент Перумаля. Его самый важный клиент. Благодаря ему Перумаль в прошлом году получил хороший бонус и надеялся, что в этом году получит еще больше. Мы планировали переехать в другое место, купить дом где-нибудь в Фулхэме. Мы даже успели взглянуть на пару домов. Но теперь… Теперь я ничего не знаю. Хотя мистер Карр-Джонс был со мной очень добр. Он сказал, что мне положена хорошая пенсия. Но зачем мне хорошая пенсия, если нет Перумаля? Ведь пенсии дают старым людям. Разве не так? Перумаль и я… Мы должны были стареть вместе. – Ее нижняя губа задрожала. – Убит? Нет, это невозможно.

– Возможно, вы и правы, – сказал Кальдер. Ему страшно не хотелось так жестоко с ней обращаться, но иного пути у него не было. – Это как раз то, что я и хочу выяснить. Не упоминал ли Перумаль о каких-либо сложностях в своих отношениях с фондом «Тетон»?

– Нет. – Рада прикусила дрожащую губу и внимательно посмотрела на Кальдера, видимо, пытаясь принять правильное решение.

Кальдер решил ей помочь.

– Я знаю, что Перумаль был честнейшим человеком, и он мне доверял, о чем говорит его визит ко мне пару недель назад. Тогда он решил не говорить мне всего, и я теперь об этом глубоко сожалею. Возможно, я тогда смог бы ему помочь. Если у него возникли проблемы, я хотел бы узнать, какие именно.

Рада улыбнулась, и Кальдер увидел в этой улыбке пробуждающееся доверие.

– Он никогда не говорил о каких-то проблемах с фондом «Тетон», но я видела, что там что-то не так. К своей работе он в последнее время испытывал противоречивые чувства. Ко всей своей работе, я хочу сказать. С одной стороны, Перумаль очень радовался, когда завершал успешную сделку или когда его хвалил Джастин. С другой стороны, он постоянно был на взводе, будто чего-то опасался.

– И вы не знаете, чего именно?

– Нет, – ответила Рада. – Особенно сильно он нервничал перед отъездом в Джексон-Холл. Я знала, что происходит нечто скверное. Когда я напрямую его спросила, он ответил, что это всего лишь связано с текущей сделкой. Но я уверена, что за этим было что-то большее.

– Я попытался дозвониться ему в «Блумфилд-Вайс», но мне сказали, что он решил задержаться на пару дней, чтобы отдохнуть в Джексон-Холле. Это планировалось заранее?

– Никоим образом. У нас на эту тему состоялся весьма странный разговор. Перумаль сказал, что хочет попробовать покататься на снегоходе. Я ответила, что это может быть опасно и что ему следует возвращаться. Муж ответил, чтобы я не беспокоилась, но его голос звучал напряженно. Очень напряженно. Мне даже показалось, что он чем-то напуган. Ведь мой Перумаль, мистер Кальдер, практически никогда не видел снега, поэтому о лыжах или чем-то подобном не могло быть и речи.

– Возможно, настоящая зима и снег ему так полюбились, что он решил немного задержаться?

– Я его хорошо знаю и так не думаю. Почему он показался мне испуганным? Нет, там совершенно определенно происходило еще что-то. – Рада снова улыбнулась. Кальдер понял: он завоевал ее доверие и теперь она хочет рассказать ему еще кое-что. – Мы с Перумалем состояли в так называемом договорном браке. Вам это трудно понять, но подобное очень часто происходит в моей стране. До нашего бракосочетания два года назад мы даже не были знакомы. Но Перумаль был хорошим, порядочным человеком и стал мне прекрасным мужем. И не только потому, что получал хорошее жалованье. Впрочем, он, пожалуй, слишком слушался свою матушку, – улыбнулась Рада. – Однако я не единственная женщина, у которой возникали проблемы со свекровью. Я пытаюсь сделать все, чтобы она сейчас здесь не появлялась, но она снова желает приехать. До тех пор пока они его не найдут, все будет так трудно.

На сей раз Рада не смогла сдержаться, и Кальдеру пришлось ждать, пока она не утерла слезы носовым платком.

– У вас здесь есть кто-нибудь, с кем можно поговорить? – спросил он.

– О да. Моя мама гостила у меня и вернулась в Индию только вчера. Там у меня младшие сестры, и ей нужно быть с ними. Среди моих соседей очень много хороших людей. Кроме того, скоро сюда приедет сестра Перумаля. – Она вздохнула и, закрыв глаза, продолжила: – Не знаю, как поведет себя свекровь, если его действительно убили. Она так гордилась сыном. Ей этого не выдержать.

– В таком случае ей не стоит об этом говорить, – посоветовал Кальдер. – Ведь мы же не знаем, что произошло на самом деле. И я на вашем месте не стал бы упоминать о моих предположениях в присутствии людей из «Блумфилд-Вайс». Во всяком случае, пока. Если мне удастся что-то узнать, я вам немедленно сообщу.

– Благодарю вас, мистер Кальдер. Я уверена, что здесь что-то не так, и надеюсь, вам удастся докопаться до истины. И если вы выясните, где находится его тело…

– Не знаю, смогу ли, но, во всяком случае, попытаюсь.

– Сделайте что можно, пожалуйста.

Покидая маленький дом, Кальдер думал о том, как повезло Перумалю с женой. Его мать отлично поработала, найдя ему такую супругу. Смерть Перумаля перестала быть для него лишь ключом к разгадке гибели Джен, а сам индус из простого сотрудника группы деривативов превратился в гораздо более значительную фигуру. Перумаль заслуживал справедливости не менее, чем Джен.


В баре рядом с «Ковент-Гарденом» яблоку было негде упасть. Тем не менее Алекс ухитрился отыскать пару мест, с которых был хорошо виден громадный, свисающий с потолка экран. «Тоттенхем» в этот вечер встречался с «Ливерпулем», и игра начиналась через двадцать минут. Кальдер знал, что Нильс ни за что не пропустит этот матч.

Ему требовалась помощь тех, кто по-прежнему работал в «Блумфилд-Вайс». После встречи с Тареком Кальдер понял, что найти такого человека будет труднее, чем он предполагал вначале. В банке по-прежнему работало множество людей, которых он мог бы назвать друзьями, но большинство из них были его сверстниками либо даже старше. Теперь он понимал, что эти люди скорее всего в ответ на его просьбу поведут себя так же, как Тарек, то есть откажутся сотрудничать. Ему нужен был кто-то из тех молодых, кто копался в земле и мог без труда потолковать с подручными Карр-Джонса, а не с самим боссом. Такими людьми были Нильс или Мэтт, которые, пройдя программу обучения в «Блумфилд-Вайс», завели множество столь же юных приятелей в группе деривативов. Поскольку в этой паре более инициативным был Нильс, Кальдер остановил свой выбор на нем. Но в то же время Нильс больше стремился к карьере, поэтому Кальдер не знал, согласится этот парень ему помочь или нет.

Утром Кальдер встречался со Стефани Уорд, бывшим адвокатом Джен. Мисс Уорд подтвердила, что Джен могла бы получить от «Блумфилд-Вайс» значительные отступные, но вместо этого предпочла вести дело до конца, вплоть до суда по трудовым спорам. Шансы на выигрыш в трибунале были достаточно высокими, но он всегда оставался немного лотереей. Адвокат с горечью добавила, что самоубийство Джен ее не очень удивило. Иск к работодателю из Сити – дело весьма тяжкое, часто ведущее к стрессу. Джен оказалась ее третьим клиентом, наложившим на себя руки.

Кальдер узнал у адвоката телефон Сэнди Уотерхаус, американской подруги Джен. Отыскивая номер, Стефани Уорд спросила, не собирается ли он вчинить иск «Блумфилд-Вайс» за свой вынужденный уход со службы, именуемый на юридическом языке конструктивным увольнением. Кальдер вежливо отказался от ее услуг. Его интересовало более серьезное преступление.

Зазвонил мобильник.

– Алло?

– Алекс? Это Бентон Дэвис.

Из-за стоящего в баре гула Кальдер с трудом разбирал его слова.

– Привет, Бентон.

– Я слышал, что ты интересовался Перумалем и Дженнифер Тан?

– Верно.

– Полицейские встречались со мной, я поставил их на место. А тебе следовало бы усвоить, что «Блумфилд-Вайс» меньше всего нуждается в подобной рекламе.

– Бентон, – ответил Кальдер, – мне глубоко наплевать на то, в какой рекламе нуждается «Блумфилд-Вайс».

– Мы внимательно изучили это дело, – сказал Бентон. – Больше ничего нельзя сделать. И я не хочу, чтобы ты обсуждал этот вопрос с сотрудниками «Блумфилд-Вайс». Ты меня понял?

– Я понял, что ты пытаешься скрыть возможное убийство. А когда я узнаю, что действительно произошло, Бентон, я расскажу об этом всем.

– Я требую, чтобы ты это прекратил! – Даже на фоне стоящего в баре гвалта его голос прозвучал весьма властно.

– Я, слава Богу, на тебя больше не работаю! – отрезал Кальдер и отключил трубку.

«Какое счастье, что я больше не завишу от него и всех ему подобных», – подумал он.

В этот момент он заметил, как через переполненный бар к нему протискивается Нильс. Кальдер заказал ему пинту светлого, которую тот, продемонстрировав незаурядный опыт, мгновенно прикончил. Свисающее под ремнем брюхо можно было безошибочно назвать пивным, а двойной подбородок молодого человека явно превращался в тройной. Выразив радость по поводу встречи, он тут же предложил выпить за здоровье Кальдера.

– Насколько я понимаю, ты выбрал этот бар из-за матча? – спросил Алекс.

– Точно. Я сделал хорошую ставку.

– Мне казалось, что ты фанат «Манчестер юнайтед».

– Да, я поддерживаю ее, но если ставить только на свою команду, то никакого навара не получишь. Особенно если ты не голландец, – ухмыльнулся он. – Согласен?

– Согласен.

– Сегодня я продаю угловые, – произнес Нильс, делая здоровенный глоток.

– Продаешь что?

– Продаю корнеры. Именно это сейчас следует делать. Когда команда гостей сильнее, чем твоя, играющая всего с одним нападающим, ставки надо делать на угловые удары. Это всегда работает. Почти всегда.

– Ты это и сделал?

– Точно. Ставлю на двенадцать угловых за игру.

Это означало, что если число угловых за матч будет меньше дюжины, Нильс получит навар, если больше – проиграет. Торговля корнерами походила на трейдерские операции с облигациями. Возможно, поэтому Нильс и предпочитал этот вид ставок.

– Двенадцать – хорошая цена?

– Да. По моим предположениям, их должно быть восемь. Ты не хочешь поучаствовать? – Нильс достал телефон, чтобы позвонить своему букмекеру.

– Спасибо, нет, – ответил Кальдер. – Но я закажу для тебя еще одно пиво.

Нильс уже успел прикончить вторую пинту.

На громадном экране какие-то головы толковали о футболе, и Кальдера радовало, что его собеседник не обращает на них ни малейшего внимания.

– Ну и как идут дела? – поинтересовался Кальдер, возвращаясь с пивом.

Нильс в ответ скорчил недовольную рожу.

– Неужели так плохо?

– Во всяком случае, не так хорошо, как при тебе, – ответил Нильс. – Они поставили руководить группой Кевина Штрамма, который, доложу тебе, настоящий зануда. Он не позволяет мне ничего делать, предварительно не посоветовавшись с ним. Едва я создам приличную по размерам позицию, он требует, чтобы я тут же ее закрыл.

– Вообще-то осторожность не такая уж плохая штука.

– Но, перестраховываясь, хороших денег не сделать, – улыбнулся Нильс. – Ты всегда знал, когда надо играть по-крупному. И я у тебя кое-чему научился.

– Потерпи еще немного, и ты прорвешься.

– Возможно. Но скажу по секрету, если хорошая работа подвернется в другом месте, я за нее возьмусь.

– «Блумфилд-Вайс» по-прежнему остается лучшим банком по работе с облигациями.

– Возможно. Но я не исключаю и другие варианты. А как идут дела у тебя? Я слышал, ты купил летную школу?

– Да. «Лангторп» в Норфолке. Дела идут неплохо.

– Приносит хорошие бабки?

– Нет, – улыбнулся Кальдер. – Буду рад, если получу со временем хоть какую-то прибыль. Ты мог бы заскочить в одно из воскресений. Мы бы с тобой полетали.

– Нет. Даже мысль об этом нагоняет на меня страх. Ну да ладно. Ты купил мне уже три пива. Что же тебя интересует?

Кальдер рассказал Нильсу о визите Перумаля, о своих сомнениях в связи со смертью Джен и о загадочном исчезновении индуса. Нильс внимательно слушал, а когда Кальдер закончил, воскликнул:

– Вау!

– Я хочу выяснить, почему смерть Джен оказалась такой своевременной для Карр-Джонса. Кроме того, мне надо узнать, не были ли они с Перумалем убиты. Перумаль был в Вайоминге, и я хочу выяснить, какие дела с фондом «Тетон» вела и ведет группа деривативов и имела ли к ним отношение Джен. Насколько я знаю, после ее смерти Тесса Трю ушла из «Блумфилд-Вайс». Судя по всему, она расплевалась с Карр-Джонсом. Я хочу знать, почему она ушла и куда.

– Вау! – повторил Нильс и приложился к кружке.

– Ты мне поможешь?

– Должен признать, что все это звучит подозрительно. Но я не могу поверить, что за этим стоит грязная игра. А если ты прав, то лезть в это дерьмо смертельно опасно.

– Ведь ты хорошо знаешь некоторых парней из группы Карр-Джонса, не так ли? – продолжал гнуть свою линию Кальдер.

– Само собой. Ведь я учился вместе с Дереком Грейлингом. Кроме него знаю еще пару ребят.

– Не мог бы ты задать им несколько вопросов?

Нильс, не отвечая Кальдеру, посмотрел на экран. Из тоннеля на поле стадиона «Уайт-Харт-лейн» выбегали футболисты. Кальдер чувствовал, как напрягся Нильс.

– Что скажешь?

– Это может кое-кого сильно обозлить.

– Это обязательно кого-то обозлит. Бентона Дэвиса в первую очередь. Карр-Джонса тоже.

– Что я за это буду иметь?

Это был обычный вопрос трейдера инвестиционного банка – вопрос, которого Кальдер очень опасался.

– Ничего, – ответил он. – Абсолютно ничего.

– Тогда с какой стати я должен этим заниматься? – вскинул брови Нильс.

– По двум причинам, – ответил Кальдер. – Во-первых, потому что я тебя об этом прошу. И во-вторых, потому что ты работал с Джен. Ты знаешь, что с ней поступили очень скверно. И мы должны это доказать ради нее.

На Нильса, судя по его виду, аргументы Кальдера особого впечатления не произвели. Шум в зале неожиданно усилился, и он уставился на экран. Матч начался. Кальдер и Нильс молча следили за событиями на поле. Уже на второй минуте игры «Ливерпуль» получил право на угловой удар. За первым корнером сразу последовал второй, а за вторым – третий. Еще через минуту угловой подавали уже на другом конце поля.

– Ну и дерьмо! – выругался Нильс. – Четыре корнера за пять минут! Мне надо выходить из игры. – Он достал телефон.

Кальдер не вникал в разговор, но по реакции Нильса понял, что случилось.

– Великий Боже, – произнес Нильс, глядя на телефон с таким видом, словно не поверил своим ушам. – Теперь, чтобы вернуть свое, мне надо платить за шестнадцать.

Нильс посмотрел на Кальдера, словно испрашивая у него совета. Алекс понимал, что бывший коллега поставил на кон серьезные деньги. Если ставка по сотне фунтов на корнер, то ему грозит потеря четырех сотен гиней. А если по тысяче…

– Вспомни операцию с облигациями UEE, – проговорил Кальдер.

– Ты прав, – печально улыбнулся Нильс, что-то скороговоркой произнес в трубку, вернул телефон в карман и с отвращением взглянул на экран. Подавали очередной угловой. – Я вышел из игры, – объявил он.

Кальдер допил пиво, и они двинулись к выходу.

– Спасибо, Зеро.

– За что? За пиво или за совет по ставке?

– За то и за другое.

– Итак?

Они стояли на тротуаре рядом с дверями бара. Начинался дождь.

– Я сделаю это, – сказал Нильс.

21

– У вас получается все лучше и лучше, Кен. – Кальдер стоял у письменного стола и заполнял бланки полетных документов. Прогноз погоды был благоприятным, и он был вынужден прервать расследование в Лондоне, чтобы снять с Джерри часть нагрузки.

– Спасибо, – ответил бухгалтер, улыбаясь, словно школьник, от уха до уха. – Мне показалось, что пара последних приземлений мне удалась.

– Вам надо следить за скоростью на подходе, но если и в следующий раз у вас получится, то мы начнем думать о соло.

Кен от восторга едва не подпрыгнул. Радостно пожав учителю руку, он двинулся в сторону парковки к своему «форду-мондео». Кальдер улыбнулся, продолжая заполнять полетный журнал машины, на которой они только что были в воздухе. Кен не был прирожденным пилотом, но в настойчивости ему не откажешь. Он получит свой столь желанный одиночный полет, но от первого соло до лицензии было еще ой как далеко.

За спиной Кальдера раздалось чье-то покашливание. Ему этот звук был знаком. Он оглянулся и увидел, что в кресле сидит Карр-Джонс.

Алекс почувствовал чуть ли не физическое отвращение, узрев этого типа на своей территории, в мире, совершенно отличном от мира «Блумфилд-Вайс». Джастин был в традиционной униформе банкира – строгом темном костюме и галстуке, но в сочетании со светлой курчавой шевелюрой, очками и розовыми щечками выглядел юным и в столь необычном для него окружении казался совершенно беспомощным.

– Разве ты не должен быть сейчас на службе? И не означает ли твое появление, что ты готов приступить к подготовительному уроку?

Карр-Джонс поднялся с кресла. Протянутую незваным гостем для пожатия руку Кальдер проигнорировал.

– Мы можем поговорить в приватной обстановке? – спросил Карр-Джонс.

– Секунду. – Кальдер повернулся к следующему ученику, молодому человеку двадцати двух лет, налетавшему всего семь часов, но уже добившемуся значительных успехов. – Сэм, не могли бы вы пойти и проверить «альфа-танго»? Я присоединюсь к вам через несколько минут.

После этого он провел Карр-Джонса в небольшой бокс, служивший им с Джерри личным кабинетом. Джерри в этот момент благополучно пребывал в воздухе.

Карр-Джонс опустился в стоявшее рядом со столом дешевое кресло и сказал:

– До меня дошли слухи, что ты задаешь вопросы относительно Джен Тан.

– Да, – ответил Кальдер.

– Мне кажется, это не самая лучшая затея.

– Не сомневаюсь, что тебе она не по вкусу.

– Все произошло год назад. Дело тщательно расследовалось как фирмой, так и полицией. Возвращение к прошлому ничего не даст.

– Перумаль исчез вовсе не год назад.

– Перумаль, как тебе прекрасно известно, не имеет никакого отношения к смерти Джен.

– Неужели? – Кальдер, как с ним часто случалось в присутствии Карр-Джонса, лишь ценой огромных усилий сохранял видимость спокойствия. – Тебе известно, что Перумаль приезжал сюда, чтобы поговорить со мной?

– Бентон сказал, что ты сообщил об этом полиции.

– Парень был страшно возбужден и чем-то явно напуган. – Говоря это, Кальдер внимательно наблюдал за реакцией Карр-Джонса. Никакой реакции не последовало, и он продолжил: – Он спросил, нет ли у меня подозрений в связи со смертью Джен.

– Да, это было печальное событие, – холодно произнес Карр-Джонс.

– Согласен. Весьма печальное.

– О, я знаю, о чем ты думаешь, – поднял на него глаза Карр-Джонс. – И понимаю, почему ты меня ударил. Ее смерть многое объяснила.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Она странно себя вела. Ее реакция на то, что я сказал в баре, перехлестывала через край. Это говорило о ее неуравновешенности. Некоторые способны выдерживать давление рынка, а у некоторых это не получается. Она выдержать не смогла.

– Ты хочешь сказать, что она убила себя не по твоей вине? – спросил Кальдер, с величайшим трудом удерживая контроль над собой.

– С тех пор я много об этом думал, – печально улыбнулся Карр-Джонс, – так же как и ты. Мне кажется, что она свалилась в штопор прогрессирующей депрессии. Сцены, которые она закатывала, были симптомами болезни. Я очень сожалею, что никто в «Блумфилд-Вайс» не настоял на том, чтобы она обратилась к психиатру до того, как стало слишком поздно.

– Это полная чушь, Джастин.

– Нет. Это именно то, что случилось. И я весьма сожалею, что ты, кажется, не способен это понять.

– Перумаль предположил, что Джен себя не убивала, – произнес Кальдер.

– И он прямо сказал, что кто-то убил Джен?

– Во всяком случае, это следовало из его слов.

– Кто же это сделал?

– Перумаль не сказал. Однако он заметил, что смерть Джен была выгодна прежде всего тебе.

– Понимаю, – фыркнул Карр-Джонс. – Выходит, что ее прикончил я? Но это же смешно!

– Неужели? А может быть, ее смерть явилась событием, весьма для тебя полезным?

– Полезным? Для меня? Ничего подобного! Более отвратительных предположений мне в жизни слышать не доводилось. Думаю, что он говорил о ее иске. Но это же пустяк. У Джен не было никаких оснований его предъявлять. Она наверняка проиграла бы дело. Именно поняв это, она покончила с собой.

– Нет. Перумаль имел в виду нечто иное.

– Нечто иное? Что там еще могло быть? Он так и не намекнул тебе, о чем идет речь?

– Нет, – ответил Кальдер.

Карр-Джонс немного расслабился. Совсем слегка. Его плечи чуть опустились, а лицо стало менее напряженным. Кальдер не мог точно указать на все изменения, но не сомневался, что они произошли. Заметив это, он сразу понял, что в деле Джен было еще что-то – нечто такое, что Карр-Джонс хотел бы от него скрыть.

– Удачное совпадение, не так ли? – спросил Кальдер.

– Ты это о чем?

– О том, что через несколько дней после визита ко мне Перумаль погиб.

– Перестань, Зеро, это была лавина. Рука Бога, так сказать, если таковой вообще имеется.

– Верно. Надо быть очень большим ловкачом, чтобы скрыть убийство под тоннами снега.

– Ты, надеюсь, не предполагаешь, что его тоже убил я? Он был в Америке, а я в Лондоне. Так что у меня не было физической возможности это сделать. Поверь, мне будет его очень не хватать. В прошлом году он провел для нас кучу сделок. А всю последнюю неделю, когда его с нами не было, в группе творился подлинный кошмар. Система контроля рисков обрушилась на нас со всей мощью, и нам самим пришлось пересчитывать ревальвацию. Они насчитали сорок миллионов баксов, но их результат оказался хуже, чем наш предыдущий. Ты помнишь, как это бывает.

– Честно говоря, я пытаюсь все это забыть. Вернемся к сделкам Перумаля. Они имели отношение к фонду «Тетон»?

Карр-Джонс на этот вопрос не ответил.

– Перумаль отправился в деловую поездку в Вайоминг, в Джексон-Холл. С кем еще он там мог иметь дело?

– Ты прав. Это «Тетон». Там есть еще один индийский парень, с которым Перумаль проворачивал кучу дел. Все дела сложные и крупные.

– Такие дела, которые приносят вашей конторе большие прибыли?

Карр-Джонс улыбнулся и взял лежащий на столе навигационный калькулятор.

– Это что-то вроде логарифмической линейки?

– Да, вроде того.

Карр-Джонс немного поиграл с калькулятором. Его натренированный математический ум мгновенно определил все параметры и возможности прибора. Положив калькулятор на стол, он спросил:

– Насколько я понимаю, ты все это рассказал полиции?

– Да, – ответил Кальдер.

– Им удалось что-нибудь обнаружить?

– Пока нет.

– «Пока нет» или «просто нет»? – Настало время Карр-Джонса следить за реакцией Кальдера. – Я так и думал. Они не нашли никаких доказательств, и ты принялся самостоятельно выуживать факты.

– Я хочу узнать, что произошло.

– Ты знаешь, что произошло. Так же как и мы все. Год назад молодая женщина с нездоровой психикой покончила с собой. Неделю назад один из моих звездных трейдеров погиб в горах в результате несчастного случая. Нет никаких оснований для того, чтобы задавать вопросы.

– Неужели?

Карр-Джонс посмотрел в окно. «Пайпер-воитель» совершал посадку. Когда машина коснулась полосы, мотор взревел, и аэроплан снова взмыл в небо.

– Во всяком случае, я бы на твоем месте этого не делал.

– Ты бы на моем месте точно этого не делал. Но меня, Джастин, тебе не остановить. В «Блумфилд-Вайс» я уже не работаю. А здесь твое политиканство не действует.

Карр-Джонс взял со стола навигатор и снова принялся с ним забавляться.

– Интересно, – проговорил он, обращаясь в основном к самому себе. Затем Карр-Джонс оглядел крошечный кабинетик и спросил: – Ты, насколько я понимаю, не владелец этого аэродрома?

– Нет. Пока мы его приобрели на правах аренды.

– Но земля сюда не входит?

– Нет, ею владеет одно местное фермерское хозяйство.

– И когда вам предстоит возобновлять арендный договор?

Кальдер должен был бы ответить «через два месяца», но договор возобновлялся автоматически. Земля принадлежала миссис Истерхэм, отец которой приобрел аэродром в начале семидесятых годов, после того как он стал не нужен Королевским ВВС. После смерти отца миссис Истерхэм начала испытывать к аэродрому какую-то ностальгическую привязанность, и ей, судя по всему, нравилось то, что Кальдер и Джерри снова вдохнули в него жизнь. Никаких проблем в связи с продлением аренды быть не должно.

Но, взглянув на Карр-Джонса, Кальдер решил не отвечать. Он понял, что тот уже знает ответ.

Заметив его колебания, Карр-Джонс улыбнулся и сказал:

– Будет страшно неприятно, если тебе вдруг придется закрыть летную школу после того, как ты так много в нее вложил. – Поднявшись с кресла, Карр-Джонс продолжил: – Тебя там, кажется, кто-то ждет. Очень рад нашей встрече, Зеро.

С этими словами он вышел из кабинета, а Кальдер посмотрел через окно на летное поле, которое он всего лишь минуту назад считал своим.


– Понимаете, я подумала, что по совести надо первым делом обсудить это дело с вами. Вы должны иметь возможность ответить на их предложение.

Голос миссис Истерхэм резал, словно стекло. Ее одежда приобреталась в Челси, а светлые волосы приводились в идеальный порядок в Найтбридже, во время регулярных поездок в Лондон. При всем этом она оставалась до мозга костей женщиной из Норфолка. Дама была высокой и тощей, а в ее манере держаться элегантность вела постоянное сражение с твердолобостью, и последняя, видимо, в каждой схватке одерживала победу. Этот уголок Норфолка принадлежал ее семейству вот уже пять веков, и она считала своим священным долгом удержать его в таком состоянии как минимум еще несколько десятков лет. Мистер Истерхэм скончался давно, и вдова посвятила свою жизнь воспитанию двоих сыновей (оба учились в частной школе) и управлению фермой. Ферма была большой и содержалась в идеальном порядке.

После визита Карр-Джонса появление миссис Истерхэм нисколько не удивило Кальдера. Его изумило лишь полученное ею предложение: два миллиона фунтов стерлингов за пятьсот акров земли, включая летное поле.

– Вы знаете, что представляет собой фирма «Глобальные инвестиции»? – спросил Кальдер.

– По-настоящему – нет. Знаю лишь, что это инвестиционная компания, расположенная в Гернси. Понятия не имею, кто за ней стоит. Я имела дело только с юридической конторой в Лондоне. Да, возглавляет «Глобальные инвестиции» некий мистер Бринтег. Как по-вашему, Бринтег – валлийская фамилия?

– Похоже, – ответил Кальдер.

Карр-Джонс был валлийцем. Мерзавец даже не попытался скрыть свою причастность.

– Вряд ли компания является центром отмывания грязных денег, подумала я, а там кто знает. Кем бы эти люди ни были, они готовы внести депозит в размере двадцати процентов от предложенной цены. И кто я такая, чтобы корчить из себя бог знает кого, если мне платят хорошие деньги? Дело в том, что сельское хозяйство нашей страны пребывает в отчаянном положении и мне чрезвычайно трудно содержать ферму. Если я смогу продать половину земель за такую цену, то за оставшуюся половину беспокоиться не придется.

– И они закроют аэродром?

– Да, как это ни печально. О своем намерении они заявили очень твердо. Им нужна земля для выращивания неких экспериментальных культур. Оказалось, что мои владения идеально для этого подходят. Мне страшно не нравится, что я вынуждена так поступать, и мой папа наверняка хотел, чтобы все по возможности продолжалось как сейчас, но у меня нет выбора. – Она с озабоченным видом посмотрела в глаза Кальдеру и Джерри и продолжила: – Поэтому я предпочла бы продать землю вам. Вам даже не придется давать мне ту же цену, что они. Если это будет что-то близкое…

– Пока не знаю, миссис Истерхэм. – Джерри покосился на Кальдера. – Мы посмотрим, что можно сделать.

Джерри думал, что Кальдер сможет решить денежную проблему, и тот не хотел с ходу лишать партнера последней надежды. Все его мысли были заняты одним: как объяснить, что Карр-Джонс готов выложить два миллиона фунтов, чтобы заставить его замолчать? Видимо, Джастин пребывал в отчаянном положении.

– Хорошо. Это меня устраивает, но я должна дать им окончательный ответ через неделю.

Когда она ушла, Джерри посмотрел на Алекса и спросил:

– Ну как?

– Прости, но я не смогу этого сделать, – покачал головой Кальдер.

– Может быть, ты сможешь обеспечить хотя бы часть? А на оставшуюся сумму мы возьмем кредит в банке. Я понятия не имею, много или мало два миллиона гиней за такую земельную площадь.

– Полагаю, это значительно выше рыночной цены.

– Не могу поверить, – покачал головой Джерри. – Как только все пошло так хорошо… А ведь когда мы покупали школу в прошлом году, она заверяла нас, что продлит аренду. Алчная скотина.

– А я могу ее понять, – сказал Кальдер. – Думаю, ее дела идут не так хорошо, как она хочет всем представить.

– Возможно. Но мне крышка, если она продаст землю. Я знаю, что вложил в дело меньше, чем ты, Алекс, но это было все, что я имел. Если я выброшу полотенце на ринг, то мне придется наниматься к кому-нибудь в летные инструкторы или возвращаться в похоронный бизнес. И поверь мне, это как раз то, чем я ни в коем случае не желаю заниматься.

Кальдер поморщился и прикрыл лицо ладонями.

– Кто эти люди, черт побери? – сказал Джерри. – Какой смысл покупать здоровенный кус пахотной земли в какой-то богом забытой дыре по цене выше рыночной? И с какой стати они обратились к миссис Истерхэм? Ведь она, насколько нам известно, не выставляла землю на продажу. Думаю, что в стране найдется масса фермеров, мечтающих избавиться от части своих угодий.

Кальдер опустился в кресло и внимательно посмотрел на Джерри. Пилот был умницей, и Кальдер ценил это, считая его прекрасным партнером.

– Ты знаешь, что стоит за этим, не так ли? – спросил Джерри.

Кальдер утвердительно кивнул.

– Это каким-то образом связано с твоими поездками в Лондон?

Кальдер снова кивнул.

– Расскажи.

И Кальдер ему рассказал буквально все. Джерри слушал, стараясь не пропустить ни слова.

– Этот твой Карр-Джонс – законченный выродок, – подытожил он, когда Кальдер закончил повествование.

– Верно.

– Ты думаешь, что он действительно готов выложить два миллиона, чтобы заткнуть тебе рот?

– Если бы это был кто-то иной, то я назвал бы это блефом, – произнес со вздохом Кальдер. – Но что касается Карр-Джонса… Я не знаю его ли это деньги или чьи-то еще, но мне хорошо известно, что если он выступает с угрозой, то приводит ее в исполнение.

– И что же ты намерен предпринять?

– Это доказывает, – глядя на партнера, сказал Кальдер, – что Карр-Джонс что-то скрывает. Что-то очень серьезное. Если бы я мог, то обязательно продолжил бы расследование. Погибли двое.

– Но как быть с аэродромом?

Кальдер закрыл глаза. Карр-Джонс все учел. Да, Алекс имел полное право рискнуть своими деньгами. Но он не мог ставить на кон средства Джерри. По крайней мере без его согласия.

– Я продолжу задавать вопросы.

– Алекс, я могу потерять все, что имею!

– Знаю. Но я, как никогда, убежден, что Карр-Джонс вовлечен в нечто очень грязное, и не могу закрыть на это глаза. Позволь мне продолжить расследование. Если я смогу его прижать, он будет вынужден отказаться от покупки земли. Аэродром останется у нас, а он отправится за решетку.

– А если у тебя ничего не выйдет?

– В таком случае мы проиграем, – проговорил Кальдер. Затем, чуть наклонившись вперед, он продолжил: – Послушай, я понимаю, что просить тебя об этом нечестно, но если мы не рискнем, то он выйдет сухим из воды. А с сознанием этого я жить не смогу.

– А я, как ты полагаешь, смогу?

– До сегодняшнего дня ты о нем даже не слышал.

– Ты ведь любишь рисковать, правда? – Джерри поднялся с кресла и посмотрел в окно в сторону Северного моря, – Если бы не ты, меня бы здесь не было. Я бы по-прежнему восседал на переднем сиденье катафалка, ползущего к крематорию со скоростью десять километров в час. Я бы никогда не смог купить аэродром, а о том, чтобы содержать его в рабочем состоянии, даже и говорить не стоит.

– Ты мне тоже был очень нужен, – сказал Кальдер.

– Валяй, действуй! – выпалил Джерри. – Пригвозди мерзавца!

22

Кальдер отправился в Лондон во второй половине дня. К Хайгейт он добрался лишь к половине восьмого, но, несмотря на столь поздний час, решил все же попытать счастья в офисе Сэнди Уотерхаус. Он знал, что юристы частенько допоздна засиживаются на работе, и фортуна могла ему улыбнуться.

Она подняла трубку. Кальдер представился другом Джен, прибывшим в Лондон на пару дней и горящим желанием узнать, как та умерла. После нескольких попыток уклониться от свидания мисс Уотерхаус все же назначила ему встречу в девять вечера в своем офисе.

Кальдер оказался в небольшом мраморном вестибюле здания, где размещалась юридическое агентство, ровно в девять часов. Агентство было американским и именовалось «Трелони Стюарт». Кальдеру казалось, что он об этой конторе что-то слышал. Из вестибюля он позвонил Сэнди по телефону. У подруги Джен был приятный голос с легким американским налетом. Судя по тону, ей страшно хотелось его увидеть, поэтому Алекс был весьма удивлен, что к девяти пятнадцати она еще не появилась. Не появилась Сэнди и в половине десятого.

Воспользовавшись этим, он позвонил Нильсу, чтобы узнать, как идут дела. Тот оказался дома, смотрел по телевизору футбол. Судя по доносившимся словам комментатора, одной из играющих команд был «Челси». Нильсу удалось поговорить с Дереком Грейлингом, по словам которого, в группе деривативов дела шли просто великолепно. Год снова обещал быть рекордным. Они изыскивали все новые и новые способы обдирать своих клиентов, которые появлялись в изобилии. Самые крупные операции проводились с фондом «Тетон». Если верить Грейлингу, то Джен, так же как и сам Карр-Джонс, не имел к ним никакого отношения. С фондом работал только Перумаль. Каких-либо грязных слухов в связи с уходом Тессы Нильс не услышал. Это была обычная история: девица ушла из крупного инвестиционного банка в менее престижное заведение (в какой-то банк в Стокгольме) ради более высокого поста и гарантированных бонусов. Кальдер поблагодарил Нильса и попросил продолжать, несмотря на то, что тот не проявлял ни энтузиазма, ни оптимизма в связи этим расследованием – парень не верил, что удастся раскопать нечто новое.

Кальдер был разочарован. Если в группе деривативов что-то и происходило (в чем он ни на йоту не сомневался), то это было запрятано так глубоко, что Нильс не смог ничего узнать. Кроме того, Тарек, видимо, заблуждался, полагая, что Карр-Джонс и Тесса разругались.

В девять пятьдесят пять, когда Алекс был готов позвонить наверх и отменить встречу, дверь лифта открылась и из кабины вышла высокая стройная блондинка. Она огляделась по сторонам и, заметив его, виновато улыбнулась:

– Алекс? Простите за опоздание. Вам не следовало меня ждать.

– Все в порядке, – ответил Кальдер. – Засиживаетесь допоздна?

– Хотелось бы заканчивать пораньше. Но в последнее время это случается все реже и реже. Простите, я думала освободиться к девяти, но пришлось ждать комментариев из Чикаго. Однако полагаю, вам это совсем не интересно.

– Не хотите ли выпить бокал вина или чего-то еще?

– С удовольствием. Здесь за углом есть хорошее местечко. Пойдемте. Я вам покажу.

Местечко за углом оказалось небольшим и практически безлюдным. Кальдер взял у стойки два бокала белого вина и отнес к столику.

Сэнди была на удивление привлекательной: высокие скулы, ясные голубые глаза, непринужденная грация. Судя по облику, ей было лет тридцать или чуть меньше.

– Джен упоминала о том, что вы настоящий трудоголик.

– Да. Работы масса, – ответила Сэнди. – Здесь даже хуже, чем в Нью-Йорке. А там, как мне казалось, был полный завал. Но скоро все кончится.

– Вы возвращаетесь в Штаты?

– Я уеду из Лондона на следующей неделе, если будет закрыто дело, над которым сейчас работаю. После этого я на пару недель возьму отпуск, а затем снова примусь вращать нью-йоркские жернова. Я честно оттрубила здесь свои два года.

Кальдер почувствовал разочарование, что было по меньшей мере глупо.

– Джен трудилась изо всех сил. Не знаю, сколько раз мне приходилось ее поддерживать. Кстати, я должна была встретиться с ней в тот вечер, когда она…

Конец фразы повис в воздухе.

– В тот вечер, когда она умерла?

– Да. Джен хорошо меня понимала. Очень хорошо. Я думаю, что у нас обеих была самая скверная работа во всем Лондоне, и мы с наслаждением рыдали друг у друга на плече.

Светлые волосы упали на глаза Сэнди, но она не сделала попытки отбросить их со лба.

– Как вы познакомились?

– Мы с ней учились вместе в средней школе в пригороде Нью-Йорка. Мы одноклассницы, но особой близости в то время между нами не было. Когда меня перевели в Лондон, наш общий одноклассник посоветовал мне встретиться с Джен. Так она стала моей единственной подругой. За пределами родной фирмы «Трелони Стюарт», естественно. Мы с ней проводили вместе много времени.

– У нее в Лондоне было мало друзей, если я не ошибаюсь.

– Мало. И она никак не могла взять в толк почему. Я думаю, что Джен была достаточно общительным человеком, или, скажем, была таким раньше. Но после того как она приехала сюда, все изменилось. Я не знаю, что стало причиной этого: недружелюбные коллеги или ее ужасный босс.

– Джастин Карр-Джонс?

– Да. Он делал все, чтобы уничтожить ее уверенность в себе. Я не уставала твердить, что ей не следует терять веру в себя. Она была умницей, и общаться с ней было очень приятно. Иногда мне казалось, что Джен к моим словам прислушивается. Но затем работа снова повергала ее в уныние. Если бы я смогла встретиться с ней тем вечером, то она, возможно, не… Одним словом, вы понимаете.

– Я вовсе не уверен, что она покончила с собой, – вставил Кальдер.

– Что вы хотите этим сказать?

– А вы не догадываетесь?

– Не знаю, – вздохнула Сэнди. – В то время я тоже в это не поверила, но полиция провела дознание, и я была вынуждена согласиться с результатом.

– Почему вы вначале решили, что самоубийства не было?

– Я видела ее в последний уик-энд перед смертью. В воскресенье мы с ней ходили в кино. Иногда случается, что в воскресные дни я не работаю. Она очень резко отзывалась о Джастине… как там его. У нее имелся какой-то план мести, способный его по-настоящему уязвить. И Джен не терпелось привести этот план в действие. Она не казалась мне человеком, у которого не осталось никаких надежд.

Слова Сэнди очень заинтересовали Кальдера.

– Вы, случайно, не знаете, в чем заключался ее план?

– Нет. Она мне не сказала. Он имел какое-то отношение к этому парню из хеджевого фонда… ну, как его… французу, человеку, который обрушил евро.

– Его имя – Мартель? Жан-Люк Мартель?

– Точно.

– Она не говорила, какое именно отношение к нему имеет ее план?

– Нет. Во всяком случае, я этого не помню.

Итак, у Джен имелся план, способный доставить Карр-Джонсу серьезные неприятности. Кальдер припомнил их встречу в баре в Челси, когда он выразил сожаление о том, что у них нет рычагов воздействия на этого типа. В тот момент ему даже показалось, что его замечание породило у Джен какую-то идею. Она это отрицала, но что, если чутье тогда его не обмануло? Что, если она нашла какой-то способ прижать Карр-Джонса, так, как он прижал Кальдера и ее? В таком случае смерть Джен действительно явилась для Карр-Джонса, как сказал Перумаль, весьма своевременным событием.

Но какого рода давление она могла на него оказать? Это было нечто такое, что имело отношение к клиенту Перумаля Жан-Люку Мартелю. Но Нильс только что сообщил ему, что Джен, работая в группе деривативов, не занималась делами «Тетона».

– Я рассказала все это полиции, – прервала его размышления Сэнди. – Но они по-прежнему убеждены, что это самоубийство, не так ли? Так же как и коронер.

– Да. Кроме того, имелась предсмертное сообщение: «Прости, мам».

– Как страшно, наверное, получить подобное послание, находясь в тысячах километрах от дочери, – произнесла Сэнди. – Представляю, какой ужас испытала ее мать.

– Да. Женщина-детектив, с которой я говорил, проверяла мобильник Джен. Думаю, что обыкновенная записка на клочке бумаги показалась бы менее жестокой. В чем дело? Что случилось?

– «Прости, мам»… Джен написала бы «Прости, мама». «Мам» – это очень по-английски, а она, поверьте, была стопроцентной американкой.

Кальдер задумался. Он лихорадочно прокручивал в голове то, что сказала Сэнди.

– Вы хотите сказать, что тот, кто ударил ее по голове и вытолкнул из окна, мог набрать текст предсмертного сообщения? Да, это значительно проще, чем подделывать почерк в написанной от руки записке.

– А номер матери они могли легко найти в памяти телефона.

– Черт побери! – воскликнул Кальдер. – Но может быть, я не точно воспроизвел слова сообщения. Может быть, там было «Прости, мама», а не «Прости, мам»?

– Нет. Они мне это тоже сказали. Я тогда сразу подумала, что это довольно странно, но промолчала, так как посчитала, что это не важно.

– Да, если так, то заключение полиции и вердикт коронера явно ошибочны, – проговорил Кальдер. – Завтра я позвоню в полицию, чтобы уточнить.

– Дайте мне знать о том, что они скажут.

С этими словами Сэнди одарила его оценивающим взглядом, почувствовав который Кальдер ощутил двойственное чувство: с одной стороны, неловкость, а с другой – возбуждение. Эта женщина его явно притягивала.

– Я припоминаю, что Джен говорила о каком-то Алексе, – улыбнулась Сэнди. – Не вы ли были ее тайным бойфрендом?

– Боюсь, что нет. Мы вместе работали. Можно сказать, что после Карр-Джонса ее боссом стал я. Она еще могла называть меня Зеро.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Сэнди, и на нем появилось выражение разочарования и неприязни.

– О да. Она о вас говорила.

Перемена тона просто поразила Кальдера. Частично это было вызвано тем, что ему нравилась манера Сэнди держаться, но главным образом потому, что это свидетельствовало о том, как относилась к нему Джен.

– Надеюсь, она не считала меня таким же скверным типом, как Карр-Джонс?

– Не считала. Но вы обидели ее почти так же сильно.

– У нас были прекрасные отношения, – запротестовал Кальдер. – Джен утверждала, что впервые после приезда в Лондон ей стала нравиться работа.

– Да.

– Скажите, что она говорила?

– Ее уже нет, – ответила Сэнди, утратив остатки дружелюбия, – поэтому нет смысла развивать эту тему.

– Но я не понимаю, – не сдавался Кальдер. – Вы говорите, что я ее обидел, а я полагал, что мы друзья. Мне даже казалось, что я ей нравлюсь.

– О, она считала вас просто замечательным человеком, – сказала Сэнди. – Отличным парнем, классным, постоянно подбадривающим ее боссом. Вы ставили перед ней достаточно ответственные задачи. Джен говорила, что благодаря вам дела ее стали потихоньку налаживаться. А затем мерзавец заявил, что она с вами спит, и вы оставили ее один на один с этим обвинением.

– Оставил один на один?! – изумился Кальдер.

– Да, именно так, – с горечью произнесла Сэнди. – А если быть точным, то она сказала: «Свалил в мусорную яму». Когда она решила подать жалобу, вы ее отговаривали. Когда она захотела передать дело в суд, вы опять пытались ее отговорить. Одним словом, когда одному из мальчиков стала грозить опасность, все сомкнули против нее ряды. Вы не выступили на ее стороне. Вы не ушли с работы, позволив ей тянуть воз.

– Но это же не так. Я ушел из банка.

– Когда?

– После того как она покончила с собой, – негромко произнес Кальдер. – Или была убита.

– Значит, вот почему вы хотите доказать, что ее гибель не самоубийство? Хотите снять с себя вину?

– Но это же не так.

– Как бы то ни было, она мертва.

Кальдер начал протестовать, но Сэнди ему не позволила.

– Послушайте, не меня вам следует убеждать. – Она залпом допила вино и закончила: – Простите, но боюсь, что это дело до сих пор меня очень злит.

Кальдер тоже разозлился. Ему хотелось доказать этой женщине, что она ошибается, но понимал: в чем-то она права.

– Я могу идти? – спросила она, ставя бокал на стол.

– Конечно, – ответил Кальдер. Он был расстроен тем, что их встреча закончилась крахом. – Вы позволите поймать для вас такси?

– Полагаю, что смогу самостоятельно с этим справиться, – ответила Сэнди, взяв пальто и сумочку.

Кальдер не мог позволить ей так уйти.

– Сэнди…

– Да? – обернулась девушка.

– Возьмите это и позвоните, если что-то придет вам в голову. – С этими словами он вручил ей свою карточку, которую она, немного поколебавшись, все же взяла. – Мы познакомились только что, но я хочу, чтобы вы мне верили. С Джен поступили очень плохо. Я не знаю точно, что произошло, но сделаю все, чтобы тот, кто в этом виноват, не остался безнаказанным.

– Чувство вины, – холодно глядя на него, произнесла Сэнди. – Не более того. Чувство вины. Оно присуще всем нам. Мы ей не помогли, Алекс. Или Зеро, или как вас там… И мы теперь не в силах что-либо изменить.


Кальдер взирал на величественные колонны одного из самых старых и почтенных клубов для джентльменов на противоположной стороне улицы. Сам он стоял у окна конференц-зала небольшого, но роскошного отделения банка «Блумфилд-Вайс» на Сент-Джеймс. Шансы на то, что кто-то из членов клуба станет вести дела в «Блумфилд-Вайс», равнялись нулю, но несколько лет назад руководство банка решило, что данное место весьма подходит для ведения приватных операций.

Штаб-квартира «Блумфилд-Вайс» для ведения международных операций подобного рода находилась в Цюрихе, банк имел отделения во всех главных офшорах – в Люксембурге, на острове Джерси, в Монте-Карло, на Бермудских островах, в Нассау и Майами, – служивших воротами для увода латиноамериканских денег. Кальдер имел туманное представление о том, кто является клиентами этих отделений. Это могли быть те, кто считал себя слишком богатым, чтобы пользоваться теми же банками, что и люди с улицы. Это могли быть международные финансовые кочевники, не имевшие постоянного обиталища, делавшие деньги в разных странах и нигде не платившие налоги. Клиентами этих отделений были и покупатели самых разных экзотических продуктов, которые им поставлял банк «Блумфилд-Вайс». В число этих покупателей входили и хеджевые фонды. Кальдер решил, что настало время узнать несколько больше о Жан-Люке Мартеле и хеджевом фонде «Тетон».

Утром он позвонил детективу-констеблю Невилл. Кальдеру довольно скоро удалось уговорить ее проверить, как написано в сообщении ключевое слово – «мам» или «мама». Оказалось, что написано было «мам». Детектив-констебль с интересом выслушала о том, что Джен не могла направить послание матери с таким обращением. Но когда он попросил ее возобновить расследование, она осталась непоколебимой. Однако все же сделала пометку в файле, хотя и заявила при этом, что для нового открытия дела достаточных оснований пока не имеется. Пробыв в Англии более года, Джен вполне могла усвоить английскую манеру речи.

У Кальдера мелькнула надежда, когда детектив-констебль произнесла слово «пока». Это означало, что она прислушалась к его словам. Более того, Кальдеру казалось, что он уже смог убедить ее, по крайней мере наполовину. Из предыдущих бесед он понял, что для того, чтобы убедить ее полностью, следует поговорить с ее боссом.


– Как дела, Зеро?

Кальдер обернулся и увидел перед собой высокого энергичного мужчину с зачесанными назад и начинающими редеть светлыми волосами, одетого в безупречный двубортный костюм.

– У меня все отлично, Фредди.

– Страшно рад тебя видеть, – сказал Фредди, разливая по чашкам кофе. – Тебе повезло, что ты меня здесь застал. Этим утром я вернулся из Цюриха, а завтра улетаю в Нью-Йорк.

Лангхаузер и Кальдер, начиная свою деятельность в банковской сфере, проходили обучение по одной и той же программе. В то время они были не очень близки, но пребывание в общей группе все же создавало атмосферу товарищества, которая сохранилась, несмотря на все карьерные взлеты и падения бывших однокашников. Это было своего рода сообщество взаимной лояльности – сеть не просто коллег, а друзей, которые когда-то вместе страдали, а теперь играли в одной команде. Кальдер позвонил Лангхаузеру на всякий случай, особо не надеясь, что тот окажется в городе. Но он знал, что если просит об услуге один из однокашников, то его по крайней мере следует выслушать.

– Сколько же лет прошло с тех пор? – спросил Фредди. – Семь?

– Почти восемь.

– Неужели? Я слышал, что ты сбежал с корабля. Это так?

– В прошлом году. И должен сообщить, что за пределами «Блумфилд-Вайс» жизнь тоже существует.

– Какая приятная новость! – воскликнул Фредди. Кальдер вспомнил, насколько раздражающей была его манера смеяться, причем часто без всякого повода.

Фредди быстро расставил чашки. Было видно, что он спешит.

– Я не отниму у тебя много времени. – Кальдер сел в кресло. – Насколько я знаю, ты ведешь дела с хеджевыми фондами?

– Верно, – ответил тот. – После того как фондовые рынки получили такую взбучку, хеджевые фонды стали у наших клиентов все более популярны. Можно сказать, что за последние пару лет я приобрел некоторый опыт работы с ними. Стал своего рода экспертом.

– Тебе известно что-нибудь о фонде «Тетон»?

Фредди в ответ лишь улыбнулся.

– Считаю твою улыбку подтверждением.

– Всего лишь год назад я к нему бы не прикоснулся. Жан-Люк Мартель – парень толковый, но я думал, что он чрезмерно рискует. Кроме того, пара его инвесторов вызывают некоторое сомнение. Но после того как он обрушил евро, каждый возжелал получить от него хотя бы крошечный кусочек. И если люди хотят покупать, то кто я такой, чтобы их останавливать?

– Ты нашел для него инвесторов?

– Сделал парочку. Продолжаю работать в этом направлении. А если честно, то я его крупнейший клиент. Собираюсь в следующем месяце инвестировать три сотни миллионов.

– Три сотни! Ничего себе! И чьи же они?

– Ты же знаешь, что это закрытая информация. Но к чему эти вопросы? Может быть, с фондом «Тетон» что-то не так? Есть нечто такое, что мне следовало бы знать?

– Пока я ни в чем не уверен, но именно это намерен выяснить, – ответил Кальдер.

– Собираешься инвестировать? – оживился Фредди. – Если так, то учти – они не идут на прямые контакты. Я мог бы для тебя что-нибудь устроить, но инвестиции должны быть как минимум миллион долларов.

Попытка превратить любую встречу в торговую операцию являлась характерной чертой всех трейдеров «Блумфилд-Вайс», но Кальдер не мог Фредди в этом винить. Тем более что желание инвестировать могло служить хорошей легендой прикрытия.

– Да, я хочу где-нибудь разместить свои потом и кровью заработанные шиллинги, – сказал он.

В глазах Фредди мелькнул завистливый огонек – оказывается, у одного из его однокашников имеется миллион свободных баксов, которые тот готов вбросить в хеджевый фонд.

– Ты трейдер, и тебе известно, на какие риски идет Мартель.

– Со стороны это всегда крайне трудно оценить. Ты сказал что-то о вызывающих сомнение инвесторах…

– Да. Первоначальным спонсором фонда был «Шалмэ» из Женевы. Множество хеджевых фондов продают себя инвесторам за пределами США, где нет таких законодательных ограничений.

– Понимаю. И «Шалмэ» вызывает какие-то сомнения?

– Не столько «Шалмэ», сколько некоторые из его клиентов. У «Шалмэ» очень серьезные позиции в Латинской Америке, и, кроме того, они работают с деньгами Восточной Европы. Как тебе известно, швейцарские банки за последние десять лет стали значительно более осмотрительны в выборе клиентов. Но «Шалмэ», как мне кажется, не идет в общем потоке.

– Итак, ты полагаешь, что в фонде «Тетон» могут быть наркоденьги?

– Источники поступления средств определить невозможно. Но я знаю одного-двух крупнейших инвесторов, которые совершенно определенно вызывают подозрение. Это семья Зеллер-Монтанез в Мексике и Михайло Бодинчук.

– Бодинчук?

– Украинский миллиардер. Банки, нефть, оружие, алкоголь и алюминий. Это легальный бизнес. Кроме того, он ведет масштабную торговлю наркотиками и контролирует проституцию. Говорят, что он руководит своим бизнесом несколько нетрадиционными методами. Мы предпочитаем держаться от него подальше.

– Если даже «Блумфилд-Вайс» к нему не прикасается, то это и вправду плохой парень.

Фредди, не уловив сарказма, продолжил:

– Мы не ведем дел и с семейством Зеллер-Монтанез. Несколько лет назад они были замешаны в скандале, связанном с отмыванием денег. В наше время, как я сказал, следует быть крайне осторожным.

– Является ли кто-нибудь из этих людей активным членом фонда «Тетон»?

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу знать, могут ли они прямо влиять на то, что там происходит?

– Сомневаюсь. Эти парни, после того как их деньги добрались до Швейцарии и стали считаться легитимными, проводят весьма консервативную инвестиционную политику.

– Понимаю. Спасибо, Фредди. – Кальдер поднялся с кресла. – Похоже, здесь для меня открываются неплохие возможности. Я тебе позвоню.

Фредди вручил Кальдеру свою визитку и сказал:

– Подумай об этом. Если ты сможешь выкроить миллион, я впихну тебя в фонд.

Кальдер вышел из кабинета Лангхаузера и двинулся по улице Сент-Джеймс к станции подземки «Грин-парк». Его телефон подал сигнал. Звонил Мэтт.

– Послушай, Зеро, у меня мало времени, – прошептал Мэтт. До Кальдера доносился хорошо ему знакомый шум торгового зала.

– Давай.

– Нильс сказал, что ты интересуешься тем, что происходит в группе деривативов.

– Да.

– Что-нибудь о Джен? И о Тессе Трю?

– Именно.

– Пару месяцев назад я встретил в пабе старых дружков по Оксфорду. Не знаю, помнишь ли ты, но я учился там одновременно с Тессой. Я ее едва знал, но некоторые из этих парней были с ней хорошо знакомы. Их страшно изумляло, что скромная девица после переезда в Лондон превратилась в оторву блондинку. Один из старых дружков спросил у меня, что с ней произошло в «Блумфилд-Вайс». Я сказал, что не знаю и мне лишь известно, что в прошлом году она уволилась. Парень рассказал, что видел ее после этого и она была вне себя от ярости. Он тогда спросил, почему она бросила «Блумфилд-Вайс» ради какого-то грошового заведения в Швеции. Тесса ответила, что была готова на все, лишь бы побыстрее сбежать. Ей действительно не терпелось убраться из Лондона. Мой приятель поинтересовался почему, но она не сказала.

– Не упоминала ли она Карр-Джонса?

– Нет. Мой приятель в любом случае не знал, кто такой Карр-Джонс. Он сказал, что Тесса просто сменила тему. Но парень не сомневается: там что-то случилось. Что-то очень серьезное.

– Ведь она ушла вскоре после смерти Джен, не так ли?

– Да. Примерно в то время.

– Спасибо, Мэтт.

– Не стоит благодарности.

Направляясь в подземке в Хайгейт, к Энн, Кальдер обдумывал то, что услышал от Мэтта. Нильсу никогда не удастся узнать, что происходит внутри группы деривативов, однако Тессе это могло быть известно. И если она действительно покинула «Блумфилд-Вайс» в ярости, то могла бы ему все рассказать.

От одной мысли, что придется встретиться с Тессой, у него мурашки пробежали по коже. Но, приехав в Хайгейт, он сразу же влез в сеть, нашел все основные банки и позвонил в Стокгольм по указанным телефонам. Он просил соединить его с отделом деривативов.

При третьей попытке ему повезло.

– Могу ли я поговорить Тессой Трю? – спросил он у ответившего ему на шведском языке мужчины.

– Одну минуту, пожалуйста.

Кальдер взял себя в руки. Он знал, что это будет нелегко.

– Тесса Трю.

– Привет, Тесса. Как поживаешь?

Она сразу узнала его голос.

– Это ты, Зеро?

– Да, я. Как идут дела?

– А тебя это интересует?

– Завтра я буду в Стокгольме, – сказал он, игнорируя ее сарказм.

– Только не говори, что тебе не терпится встретиться со старой подругой, – фыркнула Тесса.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– А мне этого не требуется, поэтому гуд-бай.

– Постой! Мне надо потолковать с тобой до того, как я обращусь в полицию.

Молчание. Наконец Тесса подала голос:

– И о чем же ты будешь говорить в полиции?

– Именно это я и хочу с тобой обсудить.

– Мне нечего с тобой обсуждать.

– Встретимся завтра. В семь вечера. Бар в «Гранд-отеле». О'кей?

– Нет.

– Как тебе угодно. Я там буду. И если не увижу тебя, то немедленно вылечу в Лондон и встречусь с полицейскими. Ты же знаешь, что внутри ЕС действует положение об экстрадиции.

Телефон умолк, а Кальдер снова вошел в Интернет, чтобы заказать билет в Стокгольм.

23

Из окна «Гранд-отеля» открывался отличный вид на гавань, старый город и королевский дворец. Особенно великолепен он был летом, но и в ясный зимний полдень оставался по-прежнему прекрасным. Однако в семь вечера, в дождь, когда гигантские, едва успевшие растаять капли падали с неба, никакого вида не существовало. В роскошном, но в то же время по-шведски элегантном помещении бара было тепло. Кальдер обежал взглядом посетителей. Тессы нет.

Его вовсе не удивило то, что у нее было же столь же мало желания говорить с ним, как и у него с ней. Но он все же надеялся, что она придет, хотя бы с целью выяснить, что ему известно. Полет, пусть даже в самом дешевом классе, из аэропорта Станстед был слишком долгим и дорогим путешествием ради простой выпивки. Кальдер прикончил джин с тоником и, поймав взгляд официанта, заказал еще один. К его столику подошла женщина с мышиного цвета волосами и очками на носу.

– Я могу получить то же, что и ты?

– Тесса? Я тебя не узнал.

На ней был темно-синий деловой костюм, скорее скрывавший, а не подчеркивавший достоинства ее фигуры. Цвет волос Тессы, так же как и ее макияж, претерпели радикальные изменения, а контактные линзы исчезли. Безвольный подбородок, правда, остался на месте, а если посмотреть на нее внимательнее, то можно было понять, что она собой представляет. Тем не менее однажды ей удалось обвести его вокруг пальца.

– Значит, ты тоже ушла из «Блумфилд-Вайс»?

– Верно.

– Более высокое жалованье? Гарантированные бонусы?

– Ты сказал, что обратишься в полицию, – наклонившись вперед, сказала она. – В связи с чем?

– А ты как полагаешь?

– Не надо со мной играть, – произнесла Тесса с металлом в голосе. – Либо ты мне говоришь, либо я ухожу.

– Я думаю, что год назад Джастин Карр-Джонс убил Дженнифер Тан, но готов поверить, что ты к этому не имеешь отношения.

– Боже! По-моему, ты полностью утратил контроль над своими фантазиями.

Ему показалась, что девица почувствовала облегчение, а ее тревога исчезла.

– Неужели ты считаешь, что я могу обратиться в полицию по какому-то иному вопросу?

– Миновал год. У тебя нет никаких доказательств. Я не настаивала на своем иске к тебе. Ничего из твоей затеи не получится.

– Ты уверена?

Тесса некоторое время продолжала смотреть ему в глаза, но металл в ее взгляде исчез. Она пробурчала нечто невнятное и поднесла бокал к губам.

– Что? Я не расслышал.

– Я сказала, что прошу прошения за то, что тогда сделала, – сказала она с придыханием. – Это, наверное, худший поступок в моей жизни.

Кальдера признание Тессы несказанно изумило, но желания спорить с ней у него почему-то не возникло.

– А как насчет Карр-Джонса? Что произошло между вами?

– Это случилось год назад и стало моим прошлым. Я об этом забыла… или стараюсь забыть.

– Год не такой уж и большой срок.

– Мне нечего тебе сказать, – покачала головой она.

– Брось, Тесса. Ты извинилась за то, как поступила со мной. Хорошо. Я принимаю твое извинение. Все забыто. Мне нужна не ты, а Карр-Джонс. Он наверняка сделал нечто такое, что тебя потрясло. Итак, почему ты ушла?

Тесса прикусила нижнюю губу и подняла глаза на Кальдера. Ее самоуверенность исчезла. Немного помолчав, она ответила:

– Я считала, что смогу справиться с Джастином. Мы с ним успешно работали в Токио, у меня все получалось и в Лондоне. Ему нравилось третировать меня как дурочку-блондинку, но я-то знала, что вовсе не дура. Он это тоже знал, но ни за что не хотел признавать. Джастин совершенно не понимает женщин или, вернее, отношений между мужчинами и женщинами. Я извлекала из этого пользу. Он полагал, будто понимает меня, и свято верил, что я совершаю удачные сделки лишь благодаря тому, что оказываю клиентам сексуальные услуги. Он никак не желал взять в толк, что я действительно хорошо знаю свою работу. Но он давал мне хорошие бонусы, и я считала, что манипулирую им больше, чем он мной.

Операции Джастина иногда проходили на грани фола, однако он считал – и был, видимо, прав, – что это один из ключей к успеху. В операциях подобного рода он мне доверял. Ничего незаконного, но некоторые могли посчитать наши действия неэтичными.

– Как, например, обвинение меня в изнасиловании? – спросил Кальдер.

– Да. Я с самого начала считала, что это неправильно, но тем не менее пошла на провокацию. Одним словом, примерно такие действия.

– Продолжай.

– Джен ни в чем не сумела разобраться. Она не понимала Джастина и считала, что с ним надо сражаться. Странно, что такая умная девушка повела себя так тупо. Джастин по отношению к ней вел себя просто ужасно. Он знал, как ее унизить, как убить в ней чувство уверенности. Джен не имела понятия, что следует делать.

– И тебе ее не было жаль?

– Если честно, нет. Особенно тогда. Она была святее папы в своих воззрениях на то, как коллеги должны относиться к женщинам. Я же считала, что женщина может прекрасно преуспеть, если сумеет приспособиться к окружению. Такие, как Джен, считают, что окружение должно приспосабливаться к женщинам. Но мир устроен по-иному. Ему следовало бы измениться, но этого не происходит.

– И затем она погибла.

– Да, Джастин сделал ее жизнь невыносимой, и она покончила с собой… – Тесса ощупью достала из сумочки сигарету и закурила. Кальдеру показалось, что ее руки слегка трясутся. Она сделала пару медленных, глубоких затяжек, словно пыталась выиграть время, для того чтобы снова взять себя в руки. – Это помогло мне осознать, что я делала все не так. Что из того, что мой бонус за тот год составил полмиллиона долларов? Джен вела игру не по правилам Джастина, и ее наказали. Она потеряла жизнь. В подобные игры я играть не желала.

– Ты не ощущала своей вины?

– В каком-то смысле да, ощущала. Непосредственно ей во вред я ничего не сделала, но подставила тебя, чтобы Джастину было легче ее дискредитировать. После того как Джен умерла, я не могла прийти в себя. Я должна была полностью изменить свой стиль работы, что означало смену места службы. Поэтому я ушла.

– Ты ждешь, что я поверю, будто ты стала совсем другой женщиной? – спросил Кальдер с изрядной дозой цинизма в голосе.

– Ты можешь верить во что тебе заблагорассудится, – ответила Тесса. – Это меня совершенно не трогает. Но по правилам Джастина я больше не играю. Возможно, я зарабатываю чуть меньше, но свою работу по-прежнему делаю хорошо. И что самое главное – могу жить собственной жизнью.

– Хмм… – Кальдер не был ни в чем уверен, но волосы и очки говорили о том, что произошедшие в ней изменения подлинны, что это вовсе не маска на один вечер. – Но почему Карр-Джонс и ему подобные ведут себя таким образом? Да, он сумел доказать, что способен раздавить Джен, но зачем ему это понадобилось?

– Он ненавидит женщин, особенно умных.

– И ты знаешь почему?

– Возможно. Он привык разговаривать со мной ночами, когда бывал в подпитии. Джастин ненавидит мать. Когда он рос, она постоянно крутила романы и до сих пор никак не успокоится. Его отец – железнодорожный служащий в Уэллсе. Ты это знаешь?

– Нет.

– Как бы то ни было, но она втаптывала его в грязь. Водила шашни на глазах сына и мужа. Думаю, что Джастин унаследовал свою безжалостность от матушки. Так же как и ум.

– Похоже, они вполне стоят друг друга.

– Возможно, – кивнула Тесса.

– У него есть какие-нибудь подружки?

– Насколько я знаю, нет. Но ему нравится секс. Я думаю, что он предпочитает за него платить. Тебя интересует, почему я к нему так прилипла?

– Подобный вопрос у меня, надо признаться, возникал.

– Все очень просто. Джастин блестяще работает. Он восходящая звезда, и я считала, что он прихватит меня с собой. В то время я не осознавала, что цена этому может оказаться слишком высокой.

Кальдер вдруг ощутил, что начинает испытывать к Тессе сочувствие. По крайней мере девушка стала задавать себе трудные вопросы. В «Блумфилд-Вайс» работало множество людей, которые никогда не достигали этой фазы.

– Ты слышала о том, что случилось с Перумалем?

– Да, слышала.

– Думаю, несчастного случая не было. Мне кажется, это имеет отношение к смерти Джен.

– И каким же образом ты пришел к подобному заключению? – не скрывая своего скептицизма, спросила Тесса.

Кальдер рассказал о визите индуса в Норфолк, а также передал ей слова Сэнди Уотерхаус о том, что у Джен якобы был какой-то план отомстить Карр-Джонсу и что план этот имел отношение к хеджевому фонду «Тетон». Он сказал, что текст предсмертного сообщения мог быть составлен не самой Джен, а ее убийцей – человеком, услуги которого оплатил Карр-Джонс.

Тесса слушала Кальдера очень внимательно. Когда он закончил, она сказала:

– Но у тебя же нет никаких доказательств.

– Нет, – согласился Кальдер. – Но может быть, тебе что-то известно о проблемах, которые могли возникнуть у Карр-Джонса с фондом «Тетон»?

– Джастин никогда не вел дел с этим фондом напрямую. С «Тетоном» работал только Перумаль. Каким-то образом он ухитрился заполучить эту позицию.

– О'кей. Поговорим в таком случае о Перумале. Были ли у него какие-нибудь разногласия с фондом? Споры? Дискуссии? Один словом, нечто такое, что могло вызвать подозрения.

Тесса докурила сигарету и обвела взглядом посетителей. Пианист наигрывал какую-то мелодию из репертуара Синатры.

– Да, – сказала она наконец. – Думаю, что нечто подобное имело место.

– Расскажи.

Тесса взглянула на него, явно не зная, как поступить, затем заговорила:

– Ты помнишь, как за год до этого «Тетон» играл на понижение с государственными облигациями Италии?

– Естественно, помню. Я тоже это делал и, прежде чем бросить затею, пару раз оказался в минусе. Пресса обвинила Мартеля в том, что он вынудил Италию выйти из зоны евро.

– Значит, так. Мартель и «Блумфилд-Вайс» провели крупную операцию с деривативами. Это были так называемые облигации ИГЛОО. Операция была очень рискованная. В том случае, если бы «Тетон» провел ее как надо, навар мог оказаться огромным. А если нет, произошла бы катастрофа. Перумаль разрулил ситуацию.

– Как получилось, что я ничего об этом не знал? – спросил Кальдер. – Я же занимался тем, что работал против него.

– Перестань, Зеро. С каких это пор наша группа сообщала твоей, чем мы занимаемся?

– Да, думаю, ты права.

– Как бы то ни было, рынок работал против Мартеля, по крайней мере первоначально. Мартель лишь стал играть крупнее. Мы в качестве вознаграждения должны были получить десятки миллионов. Но когда дело дошло до ежемесячной переоценки, то облигации ИГЛОО оценили. Ты знаешь как?

– Нет, не знаю.

– В девяносто восемь с половиной. А это означало, что потери фонда «Тетон» составили всего полтора процента.

– Ты считаешь, что цифра должна была быть ниже?

– Да. Примерно на тридцать пунктов.

– И кто проводил ревальвацию?

– Перумаль.

– И какие потери означали эти тридцать процентов?

– Если я не ошиблась в расчетах, примерно триста миллионов долларов.

– Три сотни миллионов! – Кальдер немного помолчал, переваривая информацию. – Если кто-то узнал, что группа деривативов помогла клиенту скрыть такие гигантские потери, «Блумфилд-Вайс» захлебнулся бы в дерьме, а карьере Карр-Джонса пришел бы конец. Как ты считаешь, он знал, что проделал Перумаль?

– Возможно, – ответила Тесса. – Но это было вовсе не очевидно. Структура облигаций ИГЛОО дьявольски сложна, и я уверена, что ни один из членов группы в нее не вникал. Мне, однако, было любопытно, и я проделала свой расчет, как говорят, на обрывке газеты. У меня получилось тридцать пунктов. Расчеты были непростые, и я могла ошибиться. Так что тридцать пунктов – всего лишь оценка. Но я не сомневаюсь, что цифра была значительно больше, чем те полтора процента, которые Перумаль запихнул в систему.

– А сам Карр-Джонс мог сделать перерасчет?

– О да, – кивнула Тесса.

– Не мог ли он приказать Перумалю вставить эти цифры?

– Мне это неизвестно, – немного подумав, ответила Тесса. – Может быть, он так и сделал. Но скорее всего он заметил это несоответствие позже и, заметив, не захотел задавать вопросы. Такое поведение для него более типично.

– А как ты думаешь, не могла ли узнать об этом Джен?

– Не знаю, каким образом… – задумчиво произнесла Тесса. – Она ушла из группы до того, как мы приступили к этой операции. Если, конечно…

– Если, конечно, – что?

– Если ей не сказал об этом Перумаль.

– Но с какой стати он мог это сделать?

– Не знаю. За пару дней до гибели Джен я услышала нечто очень странное. Час был поздний, и торговый зал был почти пуст. Перумаль, сидя за своим столом, говорил с кем-то по мобильнику. Он был возбужден. Настолько возбужден, что не заметил, как я прохожу мимо него. Я слышала, как он сказал: «Джен, умоляю, не делай этого. Я очень сожалею, что сказал это тебе». Затем, увидев меня, он выключил телефон, не закончив разговора.

– Чего, по твоему мнению, он умолял ее не делать?

– Как ты понимаешь, в то время меня снедало любопытство. После того, как несколько дней спустя Джен прыгнула из окна, я решила, что он умолял ее не делать этого. Или просил отозвать иск. Но и то и другое уже тогда казалось мне странным. Почему он вообще стал с ней говорить? Перумаль и Джен были достаточно дружны в рабочее время, но особой близости между ними не было. Не могу представить, что Перумаль был тем человеком, к которому обратилась бы Джен, замышляя самоубийство. А фраза «Я очень сожалею, что сказал это тебе» вообще не имела смысла.

– До данного момента, – произнес Кальдер. – Если Джен каким-то образом вынудила Перумаля признаться в его калькуляции и решила использовать эту информацию против Карр-Джонса, то Перумаля ожидали неприятности, и очень серьезные. Опасаясь страшных для себя последствий, он запаниковал и стал пытаться уговорить ее забыть все то, что он ей сказал.

– Это было так же опасно и для Джастина. Как ты заметил, откройся все – и ему пришел бы конец.

– Может быть, Джен требовала, чтобы он согласился с ее иском?

– Если она так поступила, то это была большая глупость, – сказала Тесса.

– Потому-то теперь она мертва?

– Именно.

Официант спросил, не желают ли они повторить, но Кальдер не слышал вопроса. Его мозг работал в бешеном ритме.

– Перумаль, естественно, смог уловить связь, – сказал он. – Именно поэтому смерть Джен вызвала у него подозрения.

– И поэтому он отправился к тебе.

– Но почему он ждал целый год? И почему его убили сейчас?

– Возможно, потому, что он сейчас решил обратиться в полицию в связи со своими подозрениями, – высказала предположение Тесса.

– Или попытался шантажировать самого Карр-Джонса.

Неудивительно, что Перумаль, по словам его жены, сильно нервничал. Но почему он ничего не сказал, когда приезжал в Норфолк? Глупец. Если бы он это сделал, то мог остаться в живых.

– Боже, – передернув плечами, сказала Тесса. – Как же я рада, что ушла оттуда!

– Ты слышала когда-нибудь о Михайло Бодинчуке? – спросил Кальдер. – Или о семействе Зеллер-Монтанез?

– Нет. А я должна была о них слышать?

– Это инвесторы фонда «Тетон». Они могут быть нечисты на руку.

– Ничего о них не знаю, – покачала головой Тесса и, нахмурившись, продолжила: – Может быть, твое воображение разыгралось не так сильно, как я предполагала. И это меня беспокоит.

– Так и должно быть. Карр-Джонс, убив двоих, вышел сухим из воды.

– Да… И что же ты намерен предпринять?

– Обращусь в полицию. Или в УФУ.88

– О… – протянула Тесса, поерзав на стуле.

– Ты ведь согласишься с ними поговорить?

– Не уверена, Зеро.

– Но почему нет? – Подняв на нее взгляд, Кальдер сразу понял причину отказа. В ее глазах он увидел страх. – Перестань, Тесса. Ты просто обязана с ними встретиться.

– Ничего я не обязана. Как ты сказал, умерли два человека, и у меня нет ни малейшего желания стать третьей. Или четвертой, – добавила она, со значением посмотрев на Кальдера. – Я ухитрилась уйти из «Блумфилд-Вайс», не сделав Джастина своим врагом. И не хочу превращать его во врага сейчас. Особенно сейчас.

– Что?

– Ты все слышал. Я не стану разговаривать с полицией. И ни с кем другим – тоже, – твердо заявила Тесса.

– Но как в таком случае прикажешь понимать твои слова о том, что ты изменилась? Тебе предоставляется возможность компенсировать зло, которое ты причи…

– Послушай. Я рада поделиться с тобой всем, что мне известно. Я перед тобой в долгу. Ты можешь делать с этой информацией что угодно. Лично я надеюсь, что ты сможешь прижать мерзавца. Но я не могу позволить себе все поставить на карту, выступив против Джастина. Джен это сделала. Перумаль это сделал. Я этого делать не стану.

– Но это же трусость, Тесса!

Она раздавила сигарету в пепельнице и поднялась со стула.

– Ты, если тебе так нравится, можешь рисковать жизнью. Можешь даже позволить себя убить. Я же этого делать не намерена. Спасибо за выпивку, Зеро. – С этими словами она вышла из бара.

24

– Налить ли тебе чего-нибудь, дорогой?

Мартель вытянул свои длинные ноги к янтарным огням камина и, послав супруге улыбку, сказал:

– Чуть-чуть арманьяка, mon ange.

Он следил за тем, как жена наливает в бокал дорогую золотистую жидкость из графина. Это был приобретенный на аукционе арманьяк 1914 года. Налив себе стакан минеральной воды, она села рядом с ним.

На ней было простое, но безумно дорогое черное платье, а под ее роскошными медового цвета волосами едва заметно поблескивали серебряные, с жемчугом серьги. Боже, до чего же она красива! Супруги только что вернулись с приема, на котором проводился сбор средств для Национального музея дикой природы. Проходило это все на одном из самых известных в Джексон-Холл ранчо. Черил была там самой потрясающей женщиной, затмив двух старлеток из Голливуда и трех элитных блондинок. Но больше всего Мартеля изумляло то, что жена, похоже, этого не замечала.

– Боже, до чего же это было скучно! – вздохнула она, прижимаясь к мужу.

– Не знаю, не знаю, – ответил Мартель. – Там было несколько весьма серьезных людей.

– Да. Но эти люди толкуют только о деньгах и о том, что на них можно купить.

– Но это необязательно. Они беседуют о путешествиях. Культуре. Благотворительности. И иногда о своей работе.

– Однако речь у них, как правило, идет о модных местах, где они побывали, знаменитостях, в обществе которых они удили рыбу, полетах в Сан-Франциско на личных самолетах только для того, чтобы послушать оперу, и о крупных сделках, которые они заключили. Даже благотворительность для них своего рода соревнование. Кто больше отвалит.

– Ты не права, mon ange, эти люди очень щедры. Так же как и мы. Может быть, ты хочешь, чтобы я перестал давать деньги на музей? В прошлом году я выделил для него миллион долларов.

Сделал он это только потому, что Черил была членом совета. Неужели она не способна оценить его щедрость?

– Совсем нет, дорогой, – ответила жена, целуя его в щеку. – Я думаю, что это был замечательный поступок. Но мне кажется, что этим нельзя хвастаться.

Мартелю же вечер понравился. Все, кроме Черил, были в элегантных одеяниях в стиле Среднего Запада. Мартель считал, что он прекрасно смотрится в ковбойских сапогах и стетсоновской шляпе. Находясь в Джексон-Холл, Жан-Люк любил носить ковбойский прикид. Во время вечеринки он с радостью рассказывал всем желающим о своих итальянских достижениях и получил истинное удовольствие от беседы с настоящей голливудской кинозвездой. Мартель был убежден, что дама, обладавшая самой большой грудью среди всех сидевших за столом женщин, с ним заигрывала. Мартель проигнорировал все ее авансы. Но тем не менее ему было приятно, что он не остался незамеченным.

– Как прошла вечеринка у Дениз? – спросил он жену – та лишь днем вернулась из Нью-Йорка, где накануне вечером отмечала тридцатилетие своей подруги.

– Это было весело. Все гости держались очень естественно. Настоящие люди.

Мартель на ее слова не отреагировал. Черил летала обычным рейсом, несмотря на то, что в длинном ряду других самолетов на бетонной площадке аэропорта Джексон-Холл стоял его личный «фалькон». Настоящие люди, как известно, не летают за тысячи километров на собственном самолете лишь для того, чтобы повеселиться на вечеринке.

Черил склонилась к нему и потерлась губами о его губы. Он ощутил легкое давление ее тела, уловил аромат ее духов, почувствовал, как ее язык, словно дразня, пытается отыскать дорогу в его рот. На какой-то миг к нему пришло вожделение, и он притянул жену к себе. Но им тут же овладели сомнения. Кого еще Черил целовала вчера? С кем она встречалась в Нью-Йорке? Мартель отстранился и выпрямился. Черил соскользнула на его колени.

– Жан-Люк? В чем дело, дорогой? – спросила она, прикасаясь к его щеке.

Ее лицо, которое он так любил, казалось встревоженным, и у него возникло сильное искушение спросить: «Есть ли у тебя любовник? Любишь ли ты меня?»

Но Жан-Люк боялся, что не получит прямого ответа, а лишь рассердит ее.

– Прости, mon ange, – сказал он. – Все хорошо.

– Но что-то должно быть, дорогой. Возникли новые проблемы в фонде?

Мартель закрыл глаза и кивнул. Это был самый простой ответ.

– На тебя давит постоянный стресс. Тебе надо ко всему относиться чуть-чуть легче. Отдохни несколько дней. Устрой себе месячный отпуск.

– Рынок никогда не отдыхает, – ответил Мартель. – И сейчас на нем происходит очень много событий. Слишком много. Как всегда.

Черил поднялась и отошла от него. На ее лице можно было увидеть одновременно печаль и раздражение.

– Это плохо для тебя, и это плохо для нас. И мы должны что-то предпринять, – произнесла она.

– Я, пожалуй, отправлюсь в постель, – сказал, поднимаясь, Мартель.

– Не пытайся сбежать от меня подобным образом, – неожиданно жестко произнесла Черил.

Мартель никак не отреагировал на ее слова, и она схватила его за руку.

– Я же сказала, не пытайся убежать от меня. Нам надо поговорить, Жан-Люк.

Мартель повернулся к ней лицом (он уже не мог контролировать свой гнев) и сказал:

– Вам, американцам, просто необходимо все обсуждать, не так ли? Все анализировать. Боюсь, Черил, что разговорами это не исправить.

– И что же для этого требуется? – Ее глаза теперь пылали гневом.

– Лояльность. Доверие.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего. – Мартель отвернулся, опасаясь, что в ярости может наговорить лишнего.

Она снова схватила его за руку.

– Ты должен сказать, на что намекаешь. Ты меня в чем-то обвиняешь?

Мартель грубо стряхнул ее руку и зашагал в спальню.

– Ты не сможешь убежать, Жан-Люк! – крикнула она ему вслед.

Значительно позже, когда они лежали в постели спиной к спине, разделенные холодной стеной молчания, Мартель думал о том, что сказала Черил. Она права, он не смог бы убежать. Ему следовало это понять. Его одолевали противоречивые чувства. С одной стороны, он был в ярости, оттого что она, возможно, ему изменила, а с другой – ему отчаянно хотелось вновь завоевать ее любовь. Больше всего его мучила неопределенность. Даже не мучила – убивала. Он не знал, обманывает его жена или нет. Но он не мог делать вид, будто не слышал того кашля.

Поэк последовал за Черил в Нью-Йорк, и Мартель встретился с ним рано утром в понедельник, очень рассчитывая на то, что детектив так или иначе избавит его от порожденных неопределенностью страданий.

Кроме того, ему надо было решить еще один вопрос. Когда Мартель сказал, что причиной его депрессии является фонд «Тетон», то он не до конца кривил душой. Рынок для разнообразия относился к нему благосклонно. Индексы «Никкей» росли хотя и медленно, но неуклонно, достигнув точки, в которой его потенциальные потери составляли всего пару сотен миллионов. Еще две недели – и он окажется в прибыли. После этого и начнется настоящее веселье.

Но он узнал еще об одной проблеме, которая грозила уничтожить все. И ее следовало решить как можно скорее. По счастью, в этом случае Мартель точно знал, что следует делать.


Утро выдалось прекрасным. Снег на верхних склонах холма Тетон маняще сверкал в лучах раннего солнца, в то время как лесистое подножие гор еще лежало в глубокой тени. Небо было ясным, и лишь вокруг Гранд-Тетона клубились облака. Они то поднимались, то опускались, принимая самые причудливые формы. Иногда они казались белоснежными грибами, порой – комками сероватой ваты, а временами становились похожими на воспарившие над горами длинные плоские клинья. Очень скоро склоны будут пестреть людьми. Самые нетерпеливые энтузиасты горных лыж уже шагали через долину к подъемникам в Тетон-Виллидже. В Вайоминге было раннее утро, но в Киеве солнце уже перевалило далеко за полдень. Мартель глубоко вздохнул и поднял трубку.

Ожидая соединения, он чувствовал, как в его груди растет ощущение всесилия. Он начинал привыкать к власти миллиардов, к тому, что может купить все, что угодно, к власти, способной поставить на колени целые страны. Но обладание властью над жизнью, властью решать, кому жить, а кому умереть, было ему в новинку, и эта власть была опьяняющей.

Мартель хорошо помнил, как это случилось впервые. Свой первый шаг, первую ликвидацию он не забудет никогда. Это произошло в Швейцарии двенадцать месяцев назад.

Они весь день катались на лыжах, и Мартелю некоторое время удавалось сдерживать скорость, чтобы не обгонять на склоне своего гостя. Но после полудня его терпение лопнуло, и он ринулся вниз, в узкую темную горловину, оставив компаньона далеко позади. Мартель остановился на плато в конце склона, посмотрел на лежащий под ним Сент-Мориц и повернулся, чтобы понаблюдать, как спускается его гость. Тот катился с горы, делая повороты неторопливо и изящно, всем своим видом демонстрируя, что вовсе не собирается соревноваться с Мартелем. Подобная рисовка перед клиентом была явной ошибкой, но Мартель ничего не мог с собой поделать. Дела обстояли так, что ему иногда хотелось встать на краю почти отвесного склона и посильнее оттолкнуться палками.

Он сделал несколько глубоких вздохов, отметив про себя, что альпийский воздух так же свеж, как и воздух Скалистых гор, но все же чем-то от него отличается. Он любил кататься в Швейцарии, хотя спуски Сент-Морица не ставили перед лыжникам таких сложных задач, как склоны Джексон-Холла. Просто Швейцария была выше классом.

Через пару минут его компаньон, облаченный в желтый горнолыжный костюм, уже стоял рядом с ним. Михайло Бодинчук был крупным розовощеким мужчиной, выглядевшим значительно моложе своих тридцати с небольшим лет. Этот человек входил в число пятидесяти самых серьезных инвесторов фонда «Тетон». Бодинчук, как и Мартель, добился больших успехов в бизнесе, и в манере ведения дел он, подобно Мартелю, не был ортодоксом. Но для достижения успеха в деловом мире Украины Михайло должен был обладать совершенно иным набором качеств, чем Мартель в своем Вайоминге.

– Там есть бар, – сказал Мартель, показывая лыжной палкой на небольшое шале у подножия пологого склона. – Может, выпьем пива?

– Почему бы и нет? – ответил Бодинчук.

Они грациозно скатились по склону, освободились от лыж и открыли застежки на ботинках. Мартель взял для гостя пива.

Следом за ними в шале вошли два весьма мощного сложения лыжника и заказали кофе. Михайло Бодинчук был предусмотрительным и осторожным путешественником. Даже на лыжных склонах предпочитал не оставаться в одиночестве. Мартель и Бодинчук обычно встречались в Швейцарии, поскольку Михайло избрал эту страну базой для своих международных операций. Они познакомились в Женеве, а представил их друг другу Шалмэ.

Полдень еще не наступил, и бар был почти пуст. У Мартеля пересохло горло, и, прежде чем начать говорить, он сделал здоровенный глоток пива.

– Операции с евро идут превосходно, – соврал он.

– Рад это слышать, – ответил Михайло на приличном английском.

Мартель не знал, как поступить. Его сердце бешено колотилось, а горло пересохло даже сильнее, чем раньше. Ему предстояло перейти черту, которую он до этого момента никогда не переступал. Он шел на все, чтобы удержать фонд «Тетон» на плаву. Почти на все. Но затем из Лондона пришла весть о том, что все может взорваться в один миг. Он долго сомневался и раздумывал над тем, о чем он намерен был сейчас попросить своего клиента. Но другого пути у него не было.

Он сделал глоток пива и сказал:

– Вообще-то, Михайло, я хочу попросить тебя помочь мне в одном небольшом дельце.

– Послушай, Жан-Люк, – подняв глаза к небу, заявил Бодинчук, – когда я впервые инвестировал в твой фонд три года назад, предполагалось, что это будет моим законным бизнесом.

– Который уже принес тебе весьма приличный доход. По последней оценке, ты утроил свой вклад.

Первоначальные инвестиции Бодинчука составили сто миллионов долларов – даже для него деньги весьма серьезные.

– Что верно, то верно, – улыбнулся гость.

Мартель знал, что он Бодинчуку нравится. Способность превращать один доллар в два игрой на рынке сильно занимала украинца, делавшего деньги несколько более примитивными методами.

– Дело действительно небольшое, – продолжил Мартель, – и для тебя не составит никакого труда. – Он оглядел помещение бара. В дальнем углу сидела какая-то парочка, бармен мыл бокалы, и на него пялилась лишь пара телохранителей-украинцев. – Позволь объяснить. Имеется женщина, которая работает в одном из лондонских инвестиционных банков. Зовут ее Дженнифер Тан…

Бодинчук его выслушал и проделал то, что требовалось. Годом позже состоялась еще одна встреча – на сей раз в Женеве. Темой их беседы был Перумаль Тиагажаран. Да, Михайло Бодинчук сумел доказать, что является образцовым инвестором.

Соединение с Киевом состоялось, и Мартель услышал знакомый голос украинца.

– Привет, Жан-Люк. Неужели рынок тебя снова донимает?

Уловив в тоне собеседника некоторое напряжение, Мартель сразу занял оборонительную позицию:

– Ничего подобного. Ты, наверное, обрадуешься, узнав, что я не теряю присутствия духа. Мы по-прежнему имеем весьма прочную позицию. Не сомневаюсь, что через два месяца будем проводить беспрецедентную для истории хеджевых фондов операцию. Речь идет о миллиардах.

– Великолепно! – Мартелю показалось, что тон Бодинчука стал немного теплее. – Ты отчаянный парень и своих решений не меняешь. Мне это нравится.

– Такой подход себя оправдывает, – сказал Мартель.

– Да, до тех пор, пока работает, – заметил Бодинчук, и Жан-Люку почудился в тоне украинца намек на угрозу.

Мартель прекрасно понимал, что если фонд «Тетон» погибнет, то он навсегда потеряет не только капитал, ранчо, репутацию и самоуважение, но и доверие инвесторов. В случае с Бодинчуком это могло иметь фатальные последствия.

– Михайло, есть небольшое дельце, в котором ты мог бы мне помочь. До меня дошли слухи, что в «Блумфилд-Вайс» один тип снова начинает ворошить грязное белье. Его зовут Алекс Кальдер, и он работал трейдером. Занимался облигациями. Он начал задавать вопросы о смерти этой китайской девки и об индусе. Судя по всему, парень сумел уловить какую-то связь с нашим фондом.

– Понимаю.

– Не кажется ли тебе, что… что настало время заставить его замолчать? – Произнося эти слова, Мартель испытывал возбуждающее и на удивление приятное чувство. Он ощущал себя гангстерским боссом из кинофильма и снова решал, кто останется жить, а кто должен умереть.

– Не кажется. Забудь, – ответил Бодинчук. – След давно остыл, и он ничего не найдет. Поверь, мой человек вообще не отставляет следов. Никогда.

– Но если ему удалось связать обе смерти со мной, то это означает, что он добился определенного прогресса. Меня это тревожит.

– Не волнуйся.

– Нет, я все же думаю, что мы должны что-то предпринять.

– Послушай, Мартель. – В голосе Михайлы снова зазвучал намек на угрозу. – У меня нет ни времени, ни желания начинать полномасштабную войну с крупным инвестиционным банком из-за того, что должно считаться вполне легальной операцией. Чем больше трупов, тем реальнее опасность, что нашими делами займутся власти предержащие. Нельзя привлекать их внимание. Я твой клиент, а вовсе не наемная пушка. Если тебя что-то тревожит, ты должен сам с этим разбираться. Но, принимаясь за дело, будь крайне осторожен. Я не желаю, чтобы это срикошетило в меня.

– Но, Михайло…

– Это твоя проблема, Мартель. Я желаю тебе, чтобы ты оказался прав, говоря об успехе нашего совместного бизнеса.

В телефонной трубке наступила тишина.

Итак, организация дела неожиданно легла на его плечи. Этот проклятый Алекс Кальдер его действительно тревожил, что бы ни утверждал Бодинчук. Может, и в самом деле стоит что-то предпринять самостоятельно? Это было гораздо сложнее, чем обратиться с просьбой к украинцу. Займись этим Бодинчук, это была бы смерть, за которую он, Мартель, не нес бы ответственности.

Пусть так, но он должен как-то действовать. Надо найти кого-то другого, кто мог бы оказать помощь. Может быть, Викрам? Нет, не годится.

Он посмотрел на часы. Приближалось время встречи с Поэком.

Мартель сел в «рейнджровер» и выехал из Джексон-Холла на рандеву с детективом, который ждал его на плато Антилопы. Жан-Люк избегал встречаться с ним в Джексоне – городке, где он был столь популярной личностью, что его могли свободно узнать на улице, несмотря на то, что состав населения постоянно менялся.

Откуда ни возьмись на горы и в долину у их подножия опустились облака. Над полотном дороги закружилась поземка. Казалось, что крошечные снежинки не желают касаться земли. Погода в Джексон-Холле славилась своей переменчивостью: утром могло быть прекрасное голубое небо, а затем все неожиданно менялось.

Место встречи находилось на пустынной дороге, в самом сердце национального парка Гранд-Тетон. Мартель увидел, как арендованный детективом «бьюик» свернул с трассы на грунтовую дорогу и затормозил рядом с полуразрушенной бревенчатой хижиной. Вокруг ничего не было, кроме зарослей полыни и снега. Даже горы исчезли из виду. Не было видно ни антилоп, ни тем более людей. Мартель остановился рядом с «бьюиком», придавив шинами заблудившийся шар перекати-поле. Не выключая двигателя, он открыл дверцу, и Поэк скользнул в машину.

Рею Поэку было около пятидесяти лет. Он был очень тощим и при этом обладал нездоровой кожей. Судя по его сайту, он, прежде чем открыть собственное детективное агентство, служил в полицейском департаменте Денвера. В своих отношениях с Мартелем Поэк до сих пор придерживался исключительно делового тона.

– Ну как? – спросил Мартель.

– Пока ничего, – ответил детектив, и Мартель почувствовал, как с его плеч свалился тяжелый груз. – Она завтракала с подругой, проехала в одиночестве до вашей квартиры на Риверсайд-драйв, побывала на вечеринке в Челси, вернулась домой – снова одна – и отправилась спать. Утром она прогулялась по Центральному парку, зашла в пару магазинов на Пятой авеню, взяла в квартире свои вещи и отправилась прямиком в аэропорт.

– Значит, вы уверены, что она не встречалась с мужчиной?

– Полностью уверен. У меня в Нью-Йорке есть помощник, и кроме того, мы поставили «жучки» в вашей квартире на Риверсайд. Возможно, на вечеринке она и беседовала с какими-нибудь парнями – точно мы этого знать не можем. Но, полагаю, это вас не очень тревожит.

– Нет, не тревожит. А как насчет телефонных звонков? – Мартель разрешил помощнику Поэка поставить «жучки» на телефон и организовать прослушку мобильника.

– Она звонила матери и подруге по имени Бобби Лоурсон. И это все.

Отличная новость! Если у Черил был роман, то скорее всего, находясь в Нью-Йорке, она позвонила бы любовнику. Но Мартель по-прежнему не был ни в чем уверен.

– Вот мой доклад. – Поэк вручил Мартелю конверт из плотной коричневой бумаги, и тот был приятно поражен эффективностью работы детектива, хотя вслух об этом не сказал. – Вы хотите, чтобы я продолжал?

– Да. По меньшей мере еще неделю.

– В таком случае мне потребуется помощь здесь, в Джексоне. Я не могу в одиночку наблюдать за ней двадцать четыре часа в сутки.

– Действуйте, – сказал Мартель, внимательно глядя на детектива. В компетенции ему явно не откажешь. Полного доверия вид Поэка не вызывал, но в целом он вполне подходил для того, что имел в виду Жан-Люк. – Возможно, у меня для вас есть еще кое-что, – добавил он.

– Вот как?

– У меня в связи с моим бизнесом возникли кое-какие проблемы в Лондоне. Имеется человек, который причиняет мне неприятности, и весьма серьезные. Не знаете ли вы кого-нибудь, кто помог бы мне с ним разобраться?

– Я понимаю, о чем вы говорите, мистер Мартель, – с каменным выражением лица произнес Поэк. – И мой ответ – нет. Такого рода делами я не занимаюсь.

– Вы меня неправильно поняли, – отыгрывая назад, поспешил уточнить Мартель. – Я вовсе не думал о том, чтобы причинить ему какой-то вред.

– Конечно, нет, сэр, – не меняя выражения лица, ответил Поэк.

– Но вы, надеюсь, сможете продолжить наблюдение за моей женой?

– Безусловно, сэр. Буду рад. Вот счет за то, что я уже успел сделать. – В руки Мартеля перекочевал другой конверт – на сей раз белый.

Гонорар оказался крутым, но Поэк проделал отличную работу. Мартель выписал чек.

– Благодарю вас, сэр. – Детектив вышел из «ровера» на холод, будучи не в силах скрыть широкую улыбку.

– Встретимся ровно через неделю на этом месте, – сказал Мартель и нажал на газ.

Поэк посмотрел вслед удаляющемуся «роверу», а затем изучил полученный от Мартеля чек. Он знал, что в Джексон-Холле водятся богачи, но этот парень, похоже, был нагружен баблом выше крыши. Поэк нуждался в деньгах. После развода он так и не смог выбраться из-под завала долгов, образовавшихся за время его несчастливого супружества. Ничего не получалось, несмотря на то, что он вкалывал изо всех сил. Детектив запаздывал с выплатой алиментов, и экс-супруга вела себя в этом отношении как последняя сука. Во время весенних каникул она не разрешила Райну прилететь из Майами, чтобы повидаться с отцом. Поэк любил сына. Он был хорошим мальчишкой, честным и работящим. После окончания школы парень хотел учиться на врача и, судя по его текущим отметкам, вполне мог этого добиться. Это, конечно, потребует денег. Стерва, которая называет себя матерью, окончательно его пока не разорила, но Поэк понятия не имел, сколько еще времени он сможет продержаться на плаву. Мальчишке сейчас четырнадцать – возраст, когда дети особенно впечатлительны. Одному Богу известно, что произойдет, если он потеряет контакт с сыном.

Детектив подумал о просьбе Мартеля. Со времени работы в полиции Денвера Поэк не стрелял в человека и считал, что правильно среагировал на слова Мартеля. За семь лет ему удалось создать надежный бизнес, и он не хотел им рисковать. Всего полгода назад ему пришлось преодолеть весьма сильное искушение. Одна весьма ревнивая супруга, узнав, что творит ее благоверный, предложила Поэку двадцать тысяч долларов, чтобы детектив разобрался с неверным. Хорошенько подумав, Поэк сказал «нет». Двадцать тысяч совсем не те деньги. Но у него не было никаких сомнений в том, что Мартель готов выложить хорошие бабки. Можно было бы расплатиться по закладной, погасить долги по кредитным картам и обеспечить в этом году встречу с Райном. Возможно, он даже смог бы начать копить парню на колледж.

Но кого-то убить? Те двое, которых он застрелил в свою бытность полицейским, были подонками и с радостью прикончили бы его, не опереди он их. Но объект, который предлагал Марсель, мог быть невинным, безвредным человеком. Невинным? Черта с два! Все эти большие бабки – сплошное жульничество. Единственная разница между Мартелем, бродягами, наркоманами или мелкими преступниками, с которыми Поэк имел дело на улицах Денвера, состоит в том, что закон позволяет Мартелю оставаться безнаказанным. Если вы стащите пять сотен баксов в винной лавке, вас упекут за решетку. Если же вы украдете пятьсот миллионов, то окажетесь в Джексон-Холл, на ранчо, которое стоит десять миллионов. Мартелю не нужно собирать крохи, чтобы заплатить по закладной. Скорее всего он сам владеет банком, чтобы выжимать соки из честных работяг вроде Поэка. Если бы Мартелю потребовалось доставить сынка из Флориды, то отпрыск летел бы первым классом. Да что там первый класс! Он направил бы за сыном собственный реактивный самолет. Люди, подобные Мартелю, всегда готовы поиметь таких, как Поэк. Какие еще оправдания нужны?

С крыши хижины сорвалась синешейка и тут же нырнула в заросли полыни. Крошечная яркая точка в унылом ландшафте. Когда Поэк садился в машину, ему в голову пришла неплохая мысль.

* * *

Прежде чем сделать первый шаг, детектив выждал сутки. Затем он позвонил в офис Мартеля из расположенного в центре Джексона мотеля. Для этого ему пришлось потратиться на новый сотовый телефон. Чтобы дозвониться до секретаря, он приложил некоторые усилия, однако довольно скоро услышал голос самого Жан-Люка.

– Мартель слушает.

– Добрый день, мистер Мартель. Меня зовут Луиджи. – Поэк изменил голос: он стал глубже, а тон грубее, и детектив надеялся, что сможет ввести в заблуждение человека, для которого английский язык не был родным. Имя Луиджи казалось несколько банальным, но зато оно порождало нужные ассоциации.

– Слушаю?

В голосе Мартеля Поэк уловил нотку интереса.

– Несколько я знаю, у вас в Лондоне возникла проблема, которую надо решить.

– Кто говорит?

– Я же вам сказал. Меня зовут Луиджи. Я вроде как свободный художник.

– Свободный художник в чем?

– Это зависит от того, что вы хотите, мистер Мартель.

– Почему вы решили мне позвонить?

– Как говорится, слухами земля полнится.

– Вы встречались с Реем Поэком?

– Я не знаю никаких Реев Поэков, – ответил Рей Поэк.

За этим последовала тишина. Мартель размышлял, а Поэк не хотел его торопить.

– Я позвоню вам через пять минут, мистер Мартель.

Поэк лежал на кровати в номере мотеля и самодовольно улыбался. Он не сомневался, что Мартель клюнет. Прошло пять минут, и он снова набрал номер. На сей раз детектив решил действовать прямо.

– Ну как? – спросил он. – Решили?

– Возможно, у меня для вас кое-что имеется, – отозвался Мартель. – Не могли бы мы встретиться?

– Ни в коем случае. Я так не работаю. Вы указываете мне цель, я решаю проблему, и вы мне платите.

– Сколько?

Прежде чем ответить, Поэк глубоко вздохнул.

– Сто тысяч баксов.

Он знал, что его цифра значительно превосходит рыночные цены, но очень сомневался, что это известно Мартелю. Кроме того, Поэк не без оснований полагал, что клиент может позволить себе потратить такие бабки. Детектив хотел получить деньги, которые позволили бы ему разделаться с долгами навсегда. Может быть, даже удастся отложить что-то на колледж для Райана.

– Это большие деньги, Луиджи.

– Но я отличный специалист, – парировал Поэк. – В нашем деле, как и везде, вы платите за то, что получаете.

– Я о вас ничего не знаю… – сказал Мартель.

– Надеюсь, что так останется и впредь.

– В таком случае как мне узнать, могу ли я вам доверять?

– Таким, как я, доверять нельзя. Да вам это и не нужно. Вы платите мне по факту выполнения работы. Если я не смогу решить вашу проблему, вы мне не заплатите.

– О'кей, – немного подумав, отозвался Мартель. – Но почему вы считаете, что можете доверять мне?

– Я знаю, что вы парень честный. Кроме того, мне известно, где вы живете. Ребята, которые мне должны, в итоге обязательно расплачиваются. Можете не сомневаться. – Поэк выдержал недолгую паузу и сказал: – Если вам нужно время, чтобы еще подумать, то валяйте, думайте. Я перезвоню.

– Нет, – последовал ответ. – Я введу вас в курс дела. Только работа должна быть сделана быстро. В течение нескольких ближайших дней.

Поэк улыбнулся, достал записную книжку и небрежно бросил:

– Никаких проблем. Выкладывайте.

25

Было ужасно холодно. Дующий со стороны Северного моря ледяной ветер, проникая через одежду, кусал тело. Теоретически температура была чуть выше нуля, но Поэку казалось, что здесь холоднее, чем в Скалистых горах на высоте три с лишним тысячи метров. Он пожалел, что не прихватил с собой комплект термального белья. По его представлениям, подобной погоды в Англии быть не могло.

Детектив стоял в зарослях кустарника, в нескольких ярдах от старой ветряной мельницы, и смотрел вниз, на коттедж. Утром он следовал за Кальдером во время всего пути от дома до аэродрома, а во второй половине дня – от аэродрома до дома. Поэк планировал последить за Кальдером день-другой, чтобы выбрать время и место для удара. Коттедж он решил по возможности избегать: расположен он был удачно, но ночью двери могли быть на запоре, а взлом замков всегда грозит нежелательными последствиями. Кроме того, в помещении могут остаться его следы. Лучше всего действовать на природе.

Поэк не сомневался, что сможет выполнить работу, которую Мартель поручил Луиджи. Как-никак в полиции его научили убивать, а по части тайной слежки у него была отличная практика – он занимался этим делом несколько лет. Правда, работа в Англии создавала трудности, которых он не испытывал бы в США, и самая большая – с оружием. Мысль о возможном использовании ножа была ему крайне неприятна, а доставить револьвер в самолете (пусть даже в багажном отделении) было невозможно, система безопасности аэропорта не позволяла этого сделать. Он рассчитывал купить оружие в Англии. Изучив местную прессу, Поэк решил, что самым подходящим местом является район Харлстен в северном Лондоне. После пары неудачных попыток ему все же удалось купить у какого-то выходца из Ямайки «смит-вессон» 38-го калибра и горсть патронов. Это обошлось ему в пятьсот фунтов, что, естественно, повышало общую стоимость операции. Поэк понимал, что его надули, но ему было плевать. Честно говоря, он был рад, что выбрался из этого района Лондона живым.

Арендовать машину было значительно проще. У него имелась кредитная карта и водительские права – и то и другое на вымышленное имя, – а паспорта здесь не требовалось. Вооружившись и обзаведясь транспортом, Поэк отправился в Норфолк и поселился поблизости от Хэнхэм-Стейт в отеле городка Кромер.

И вот он теперь торчал в наступающей темноте на холоде, наблюдая за коттеджем в бинокль ночного видения.

Из здания кто-то вышел. Теперь он мог узнать Кальдера даже по походке – быстрой и решительной. Парень явно в отличной физической форме. Кальдер прошагал мимо гаража, где стоял его «мазератти», и двинулся по аллее в сторону деревни. Сердце Поэка забилось чаще. Он вышел из машины и затрусил рысцой по проходящей по гребню холмов дороге, не выпуская объект из виду. Пройдя примерно километр, Алекс оказался в деревне и еще через минуту скрылся в здании паба.

Поэк улыбнулся. Ситуация складывалась как нельзя лучше.


Кальдер пристроился к группе завсегдатаев, внимавших рассказу местного ветеринара по имени Стюарт о том, как пес викария проглотил презерватив несовершеннолетнего племянника. Кальдер не слушал. Все его мысли занимала гибель Джен и Перумаля. Теперь ему было ясно, что их убийство устроил Карр-Джонс. Но в то же время он понимал, что доказать это у него нет возможности. Без поддержки Тессы ему даже было не с чем идти в полицию.

Он обязан найти доказательства. Джен и Перумаль убиты, а он – единственный в мире человек, который знает правду и которого это тревожит. Если он ничего не предпримет, то никто другой даже пальцем не пошевелит. Целый год он гнал прочь воспоминания о смерти Джен и только сейчас до конца осознал, что не избавился от них, а лишь загнал их вглубь. После того, что он недавно услышал, у него не оставалось никаких сомнений: Джен убили. Теперь он стоял перед выбором – отойти в сторону или что-то сделать. Если он в дальнейшем хотел жить в мире с самим собой, то выбора у него не было.

Теперь ему предстояло решить: лететь ли в Джексон-Холл или схватиться напрямую с Карр-Джонсом?

Схватка с Карр-Джонсом мало что даст. Джастин станет все отрицать и продолжит реализацию планов по покупке аэродрома. Кальдер сумел уговорить миссис Истерхэм отложить окончательный ответ еще на десять дней. Он посоветовался с юристами и узнал, что если «Глобальные инвестиции» купят землю, то не продлить аренду им будет очень трудно. Однако новый владелец, безусловно, сможет существенно помешать работе аэродрома. Управление гражданской авиации весьма серьезно относится к вопросам безопасности, и, стоит новому владельцу возвести ограду в одном-двух нужных местах, полеты будут запрещены, а лицензия отозвана. Самолеты смогут взлетать и садиться даже на не имеющем лицензии поле, но на какую-либо учебную деятельность будет наложен категорический запрет. Летная школа закроется, и существование аэродрома лишится смысла. Если «Глобальные инвестиции» купят землю, он будет сражаться. Однако внутренний голос подсказывал ему, что он проиграет схватку.

Таким образом, ему не оставалось ничего иного, как лететь в Джексон-Холл, чтобы попытаться больше узнать о смерти Перумаля и возможных махинациях фонда «Тетон» с деривативами. Но как будет существовать летная школа во время его двухнедельного отсутствия? Придется отменить учебные полеты, а это значит потерять столь необходимый школе доход. В списке самых неотложных дел значилось множество пунктов, начиная с найма помощника инженеру-ремонтнику Колину и кончая разработкой плана реализации новейшей директивы Управления гражданской авиации «О действиях при возникновении чрезвычайной ситуации». Кроме того, его не будет, когда миссис Истерхэм придется принимать окончательное решение о продаже земли. Нельзя забывать и о возникающих каждый день мелких проблемах. Нечестно взваливать весь этот груз на плечи Джерри.

Но для того, чтобы сохранить аэродром, надо доказать, что Карр-Джонс – преступник. И сделать это следует как можно быстрее.

Он почувствовал прикосновение к локтю.

– С вами все в порядке? – спросила Джесс, супруга ветеринара и учительница местной начальной школы. – Я знаю, что рассказы Стюарта навевают скуку, но вы, похоже, отключились больше, чем обычно.

– Да, простите, – произнес Кальдер, ответив улыбкой на улыбку. – Проблемы с аэродромом.

– И судя по вашему виду, серьезные.

– Да, очень серьезные. Простите, Джесс, но мне пора, – сказал Кальдер, опустошив стакан.

– Желаю успеха в решении всех ваших проблем, – отозвалась она.

– Благодарю. – Кальдер выскользнул в ночь и зашагал к дому.

Ветер стих, успев освободить ночное небо от остатков облаков. Стали видны звезды, а над шпилем приходской церкви висела половина луны. Кальдер заходил в паб довольно часто. Проводя весь день на аэродроме, он остро чувствовал недостаток физической нагрузки, и столь длительная прогулка туда и обратно только придавала ему силы. Он наслаждался ночным одиночеством, ему нравился вид залитых лунным светом болот и черной полосы моря за ними. Летом, возвращаясь домой, он довольно часто встречал любителей ночных прогулок, но зимой на аллее практически никто не появлялся, особенно после наступления темноты. Однако во всяком правиле имеются исключения, и на сей раз ему встретилась женщина с собакой. Кальдер знал ее.

– Добрый вечер, миссис Мандер. Привет Керли, – сказал он и наклонился, чтобы приласкать фокстерьера, который, радостно приветствуя его, пытался встать на задние лапы.

– Какая промозглая погода, – проговорила миссис Мандер и, сделав паузу, чтобы утихомирить собачку, продолжила: – Я с утра уехала в Норидж, и бедняжка Керли еще не был на воздухе.

– Похоже, что холод его не тревожит, как и темнота, – заметил Кальдер.

– Дай ему волю, он проведет на улице всю ночь.

Они распрощались, и Кальдер продолжил путь. Примерно через полминуты он услышал за спиной шум. Оглянувшись, Алекс увидел, как фокстерьер тявкает на какого-то идущего в одиночестве мужчину, а миссис Мандер пытается унять собаку. Это происходило примерно в пятидесяти метрах от него. Миссис Мандер все же сумела унять и оттащить пса, извинившись перед незнакомцем. Кальдер, ускорив шаги, возобновил путь в сторону коттеджа, до которого оставалось чуть меньше километра. Странно, что здесь в это время появился какой-то человек, к тому же удаляющийся от деревни. Он оглянулся и увидел, что расстояние между ним и одиноким пешеходом сократилось. Миссис Мандер между тем скрылась за поворотом. Каждая клетка тела, каждый нерв Кальдера кричали об опасности. Надо торопиться, пока его не догнали. Вообще-то для появления одинокого мужчины на пустынной аллее могло быть вполне невинное объяснение, в свете которого бегство Кальдера выглядело бы весьма странным. Но после смерти Джен и Перумаля он не хотел играть с судьбой.

Без всякой подготовки Кальдер во всю прыть помчался по аллее. Услыхав щелчок, он оглянулся и увидел, что мужчина направил в его сторону какой-то предмет. Револьвер.

Боже! Кальдер рванулся вправо и, перемахнув через ограждение, оказался в поле. Приземлившись на ноги, он ощутил резкую боль в лодыжке. Выругавшись, он побежал в темноту, стараясь двигаться зигзагами, не обращая внимания на боль. Из курса офицерской подготовки он запомнил, что попасть из ручного оружия в движущуюся цель с дистанции тридцать метров чрезвычайно трудно. Впрочем, расстояние между ним и преследователем было явно меньше. Кальдер оглянулся и увидел, как мужчина прыгает через ограду.

Левая лодыжка отказывалась служить, и Алекс двигался раза в два медленнее, чем мог бы, находясь в полном порядке. Поле было большим, и укрыться на нем было абсолютно негде. Он оказался на пастбище, на темной поверхности которого там и сям поблескивали в лунном свете ручейки воды. У подножия гряды холмов в конце поля находились заросли кустарника, но до них было далеко – по меньшей мере две сотни метров. Справа от него паслось стадо – двадцать или чуть больше голов, в основном бычки фризской породы, насколько он помнил. Когда он бросился в сторону животных, прогремел выстрел. Кальдер оглянулся и увидел, что расстояние между ним и преследователем сократилось еще больше.

Когда он нырнул в центр стада, быки, как ему показалось, изумленно посмотрели на него и расступились. Это были крупные животные, и напугать их оказалось нелегко. Пара быков, опустив головы, двинулись в направлении стрелка.

Кальдер понимал, что с поврежденной лодыжкой ему далеко не уйти. Прежде чем он доковыляет до противоположной стороны ограды, человек с револьвером его догонит, и тогда он покойник. Алекс начал метаться вокруг животных, стараясь сделать так, чтобы между ним и стрелком оставался хотя бы один бык. Быки разбегались в разные стороны. Прогремел очередной выстрел, за которым последовал звук, больше похожий не на мычание, а на рев. Ближнее к Кальдеру животное подпрыгнуло на всех четырех ногах и умчалось в темноту. Остальные бычки двинулись следом за ним легким галопом. Между двумя животными, практически рядом с собой, Кальдер увидел преследователя.

Оттолкнувшись здоровой ногой, он прыгнул на киллера, и они оба оказались на земле под ногами быков. Каким-то чудом их не коснулось ни одно из копыт. Кальдер, оказавшись наверху, сумел захватить руку с револьвером. Незнакомец пытался освободиться, отчаянно отбрыкиваясь и вращаясь всем телом. Силы противников были практически равны. В пылу схватки они скатились в большую лужу, оставшуюся на поле после недавнего ливня. Топот многочисленных копыт доносился до них уже издали.

Кальдер сосредоточил все усилия на том, чтобы вырвать из рук врага оружие. Это было ошибкой. Противник повернулся, взмахнул рукой и отшвырнул револьвер. Пролетев по дуге, он, подняв брызги, шлепнулся в воду в нескольких метрах от них. Кальдер, потянувшись всем телом, потерял равновесие и оказался лицом в глубокой луже. Нападавший, оказавшись сверху, захватил его голову и вдавил ее в грязь.

Кальдер ничего не видел и не мог издать ни звука. Вода доходила ему почти до ушей. Настал его черед брыкаться и отбиваться, но стряхнуть с себя врага не получалось. Он попытался повернуть голову, чтобы получить возможность дышать, однако противник не позволял ему это сделать. Давление на спину и шею возрастало, погружая его лицо все глубже в грязь.

Легкие были готовы взорваться. Еще несколько секунд – и он утонет в луже глубиной всего в десяток сантиметров. Если, конечно, не считать еще десятка сантиметров грязи.

Он расслабился, чтобы немного подумать и, возможно, сбить с толку врага. Но сила, вдавливающая голову в грязную жижу, вовсе не ослабла. Еще миг – и ему придется либо вдохнуть полной грудью воду и грязь, либо потерять сознание от недостатка кислорода. Кальдеру казалось, что вес давящего на его спину тела постепенно возрастает. Он уже не мог пошевелиться.

Времени и сил у него оставалось лишь на одну-единственную попытку. Он прижал локти к телу, а затем одним резким движением рванулся вперед, одновременно прижав под себя колени, затем выбросил вверх обе ноги, и враг перелетел вперед через его плечи. Кальдер выдернул лицо из грязи и схватил широко открытым ртом воздух.

Враг повернулся и попытался на ощупь найти находящийся под водой револьвер. Но Кальдер знал, что тот ищет не в том месте. Еще не восстановив дыхание, он перебросил свое тело в сторону, туда, куда, как он видел, упал револьвер. Сунув руку в ледяную воду, он уже через пару секунд нащупал металл. Кальдер поднял оружие и направил ствол на врага, продолжавшего отчаянно шлепать руками по воде, вздымая брызги.

– Стой! – приказал Кальдер, пытаясь восстановить дыхание.

Мужчина вскочил на ноги, бросил взгляд на противника и пустился в бегство.

– Стой! – повторил Кальдер и, взяв оружие, прицелился в удаляющуюся фигуру.

Но человек и не подумал остановиться.

Спина беглеца, мчавшегося по прямой, была отличной мишенью. Кальдеру оставалось лишь нажать на спусковой крючок, но он не решался. Ему никогда не приходилось убивать человека, и он не испытывал желания это делать, даже несмотря на то, что его противник несколько секунд назад выстрелил в него без малейшего колебания.

Кальдер чуть опустил ствол и прицелился в мелькающие ноги. Теперь до цели было уже не менее двадцати метров. Сохранялась опасность, что, промахнувшись, он поразит какой-нибудь жизненно важный орган. Выждав еще мгновение, Кальдер нажал на спуск.

Ничего не произошло. Вода и грязь заклинили спусковой механизм.

Он выпустил револьвер из рук, наблюдая, как мужчина, перепрыгнув через изгородь, скрылся в темной аллее, после чего он заковылял домой. Его одежда, пропитанная водой, была покрыта грязью и коровьим навозом. Сердце бешено стучало в груди, не хватало воздуха. Но все это не страшно. Главное, что он остался в живых.

26

Над Собачьим островом разразился ливень. Этот когда-то забытый Богом, омываемый с трех сторон Темзой кусок земли в наше время стал платформой для размещения гигантских офисных зданий с самым плотным в Европе населением финансистов.

Кальдер стоял под деревом. Позади него возвышалась башня причала, а перед ним находилось другое, почти столь же высокое здание, в которое примерно полтора часа назад вошел Джастин Карр-Джонс. Его сопровождали Дерек Грейлинг и еще один человек, предположительно из «Капитал маркетс». Кальдеру показалось, что он когда-то знал этого парня. Где-то в глубинах здания располагалось рейтинговое агентство, которое, видимо, и было целью визита Карр-Джонса. После того как на него напали и чуть не убили по пути домой из паба, Кальдер изменил свое намерение не встречаться с Карр-Джонсом. Он был зол, его снедало нетерпение, и ему до смерти надоело преследование со стороны этого мешка с дерьмом.

Он ждал у входа в «Блумфилд-Вайс», чтобы, проследив за Карр-Джонсом, загнать мерзавца в какое-нибудь безлюдное место. Его план едва не рухнул, когда он увидел, что Карр-Джонс выходит из здания не один. Тем не менее Кальдер проехал следом за ним на такси от Сити до причала. Он понимал, что следует подождать до тех пор, пока Карр-Джонс окажется один, но даже мысль, что придется снова ехать за ними до Бродгейт, а затем ждать, когда он пойдет на работу, была ему невыносима.

Поэтому, увидев, как трое мужчин в плащах вышли из здания и стали ловить такси, Кальдер покинул свое укрытие.

– Как дела, Джастин?

Карр-Джонс повернулся лицом к Кальдеру. Первое, что он узрел, были синяк под глазом и царапина на щеке. Затем он увидел искаженное страхом лицо. Это был подлинный ужас.

– У тебя не найдется для меня немного времени? – спросил Кальдер. Слова были вежливыми, но в голосе звучала угроза, и эту угрозу уловили оба сопровождающие Джастина мужчины.

Дерек Грейлинг инстинктивно придвинулся ближе к боссу.

– Один на один, – проговорил Кальдер.

Карр-Джонса охватила паника. Судя по выражению лица Дерека, Алекс действительно выглядел грозно.

– Может, мне стоит вызвать полицию, Джастин? – спросил Дерек, доставая из кармана телефон.

– Что скажешь, Джастин? Стоит ему звонить? – усмехнулся Кальдер.

Карр-Джонс судорожно глотнул и покачал головой.

– Вы оба берите такси и валите на службу, – скомандовал Кальдер. – Джастин вскоре к вам присоединится.

Посмотрев с некоторым сомнением на босса, Грейлинг остановил кеб. Как только Дерек и его коллега оказались в машине, Кальдер взял Карр-Джонса за рукав и спросил:

– Не возражаешь, если мы пройдем в какое-нибудь более уединенное место?

– Я не могу с тобой говорить, – сказал Карр-Джонс, но все же позволил себя увлечь на нижний ярус набережной, ближе к воде. Над их головами вздымалась в небо на два с половиной метра башня причала, но с улицы их не было видно. Кроме того, вряд ли кто-нибудь вообще мог решиться вести за ними наблюдение в такой ливень.

Кальдер привел Карр-Джонса к узкому тоннелю, ведущему под башню, и прижал к стене. К этому времени оба промокли насквозь. Стекла очков Карр-Джонса покрывала вода, и с оправы скатывались капли. Лица противников находились почти вплотную друг к другу.

– Глубокая царапина, – сказал Кальдер, прикасаясь к щеке Карр-Джонса. – Как ты ее получил?

– Поскользнулся на лестнице своего дома, когда отправлялся на работу, – ответил Карр-Джонс, пытаясь как можно дальше отстраниться от Кальдера.

– Понятно. А тебе известно, что вчера вечером кто-то пытался меня убить? Тот, кому ты, вне сомнения, хорошо заплатил. Возможно, это тот же человек, которого ты нанял для убийства Перумаля.

– Нет, – отчаянно замотал головой Карр-Джонс, – я никому ничего не платил.

– Я знаю, что тех двоих убил ты, – сказал Кальдер. – Или по меньшей мере организовал убийство.

– Ничего подобного, – прохрипел Карр-Джонс.

– Не лги! Вы с Перумалем, производя в прошлом году переоценку облигаций ИГЛОО, скрыли серьезные потери. Перумаль рассказал Джен о том, что вы сделали, и та угрожала тебе разоблачением. Разве не так? – Кальдер схватил Карр-Джонса за лацкан плаща и еще сильнее придавил его к стене. – Разве не так?

– Я тебе ничего не скажу, – ответил Карр-Джонс, ловя воздух широко открытым ртом.

– И ты организовал ее убийство.

– Я этого не делал. Клянусь.

– Почему я тебя вообще слушаю? – спросил Кальдер, приложив Карр-Джонса спиной о стену. – Почему бы мне тебя не изувечить как следует и не бросить в реку? Вопрос теперь, похоже, стоит так – или ты, или я.

– Ты не посмеешь меня ударить, – пытаясь вернуть свою обычную браваду, проговорил Карр-Джонс. – Я подам на тебя в суд за нападение.

Кальдер ударил его в живот. Тот сложился пополам и застонал.

– Не думаю, что ты обратишься в полицию, Джастин, – сказал Кальдер, и когда противник выпрямился, ударил еще раз.

– Хорошо, хорошо, – закрыв глаза, прохрипел Карр-Джонс. – Отпусти меня. Отпусти, и мы поговорим.

– Ты скажешь мне?

– Я не могу.

Кальдер развернул его спиной к воде.

– Послушай! Я все тебе объясню, – умоляющим тоном выдавил Карр-Джонс.

Кальдер удержал его на самом краю набережной. В каких-то трех метрах рябилась под дождем темная вода Темзы. Немного поколебавшись, он поволок Карр-Джонса к деревянной скамье. Карр-Джонс плюхнулся на мокрое дерево.

– Говори, – склонившись над ним, произнес Кальдер.

Карр-Джонс сидел, сжавшись в комок. К этому времени его плащ успел окончательно промокнуть. Он тяжело дышал. На какой-то миг Кальдеру показалось, что Джастин вентилирует легкие. Возможно, он и мог хранить хладнокровие, оказавшись под перекрестным огнем в политических джунглях, но в обычной жизни был обыкновенным трусом.

– Ты должен бросить это дело, – сказал Карр-Джонс.

– Послушай, боюсь, что сейчас не время выступать с угрозами в мой адрес, – отозвался Алекс.

– Это не я. Взгляни. – Он показал на свое лицо.

– Выходит, ты не падал с лестницы?

– На меня напали этим утром поблизости от дома. Было еще темно, и какой-то парень толкнул меня в грязь и вытащил револьвер. Он сказал, что вышибет мне мозги, если я не заставлю тебя прекратить задавать вопросы. После этого он меня пару раз ударил. Дело в том, что я ему поверил. Не сомневался, что он меня убьет. – Карр-Джонс посмотрел на Кальдера.

– Я тоже в этом не сомневаюсь, – ответил Кальдер.

– Ты очень многое просчитал правильно. Но уверяю тебя, я не убивал ни Джен, ни Перумаля.

– Если ты настолько невинен, то почему угрожаешь купить аэродром?

– Я хотел, чтобы ты перестал копать. Это было необходимо сделать, потому что докопайся ты до истины и отправься с этой истиной в полицию, мы оба тут же стали бы покойниками. Все просто и понятно. Именно поэтому ты должен отступить.

– Расскажи мне о переоценке облигаций ИГЛОО в прошлом году. Ты знал, что Перумаль смошенничал?

Карр-Джонс покачал головой. К нему мало-помалу возвращалось самообладание.

– Я ничего тебе не скажу. Ты заявил, что сейчас убьешь меня, но я тебя знаю: ты этого не сделаешь. Если же я развяжу язык, то можешь считать меня покойником, как Джен и Перумаль.

На какой-то момент у Кальдера возникла желание измолотить его до полусмерти и, может быть, даже скинуть в воду. Но, посмотрев на жалкого, мокрого насквозь и уже сильно избитого человечка, он понял, что не сможет заставить себя сделать это.

Он сел рядом с Карр-Джонсом на скамью и стал следить за мириадами крохотных взрывов, вызываемых каплями дождя на темной поверхности воды у заброшенного пирса. Дело в том, что он ему поверил. Карр-Джонс всегда готов кого-то унизить или погубить чью-то карьеру, но на убийство он не пойдет. Такие, как он, ловкие политиканы, в этом просто не нуждаются. Смерть и физическая опасность для него под запретом.

Итак, он не убивал Джен. И он не убивал Перумаля.

– О'кей. Если ты их не убивал, то кто же тогда это сделал? – спросил Кальдер.

– Точно я не знаю, а спекулировать на эту тему не хочу.

– Жан-Люк Мартель?

Карр-Джонс не ответил.

– Ну хорошо. Но я хочу, чтобы ты заверил меня в том, что «Бринтег глобал инвестментс» завтра же откажется от своего предложения купить аэродром.

– А ты перестанешь задавать вопросы?

Кальдер повернулся лицом к Карр-Джонсу, снова захватил лацканы его плаща, приподнял и жестко произнес:

– Я буду делать то, что сочту нужным. Но если ты не откажешься от этой сделки, то я тебя найду и уничтожу. Ты все понял?

– Да-да, – поспешно сказал Карр-Джонс. – Я прослежу, чтобы предложение отозвали.

Кальдер отпустил лацканы.

Карр-Джонс обессиленно сел на скамью, радуясь тому, что его отпустили.

– Что ты намерен сейчас делать? – спросил он.

– Ты уверен, что обязательно умрешь, если я продолжу задавать тебе вопросы?

Карр-Джонс обреченно кивнул.

– В таком случае я отправлюсь в Вайоминг, чтобы задать несколько вопросов Жан-Люку Мартелю. – Увидев выражение лица Карр-Джонса, Кальдер не смог сдержать улыбку. – До встречи, – бросил он и зашагал прочь.


Следующий шаг Кальдера напрашивался сам собой. Ключ к разгадке тайны смерти Джен и Перумаля находился в Джексон-Холле. Ужас, который испытывал Карр-Джонс, вызывал у него презрение, но дураком этот парень не был. До тех пор пока преступники не предстанут перед судом, Джастину и ему будет грозить опасность. Поэтому чем скорее он начнет действовать, тем лучше.

Он вернулся на машине в Норфолк, чтобы собрать вещи, необходимые для недели жизни в Скалистых горах зимой. Кроме того, следовало сказать Джерри, что угроза потери аэродрома миновала, хотя угроза смерти для одного из его владельцев оставалась в полной силе. На время отсутствия Кальдера Джерри обещал держать заведение в полном порядке. Весть о том, что аэропорту ничто не грозит, вызвала у него облегчение, и Кальдер был глубоко тронут той тревогой, которую испытывал Джерри в связи с его предстоящим полетом в США. Это еще раз говорило о том, что он нашел себе прекрасного партнера.

Ночь перед отлетом Кальдер хотел провести у Энн, но когда позвонил сестре, та сказала, что у них на пару дней собирается остановиться отец. Он попытался отыграть назад, однако Энн не приняла его отговорок, и, поразмышляв немного, Алекс решил, что сестра во многом права. У него просто не осталось сил для борьбы со старым занудой. Кальдер решил, что не станет обращать внимания на критику и попытается быть вежливым. Впрочем, следовало отметить, что точно такие же намерения у него имелись перед каждой встречей с отцом.

Он двигался на юг в потоке машин, и его мобильник подал сигнал в тот момент, когда «мазератти» тащился за груженной сахарной свеклой фурой. Возникший на дисплее номер был ему не знаком.

– Слушаю.

– Алекс Кальдер?

– Да.

– Это Сэнди. Сэнди Уотерхаус. Подруга Джен.

– О… – Теперь Кальдер узнал мягкий американский акцент.

– Послушайте. Если вы в Лондоне, то не могли бы мы встретиться? Я хочу с вами поговорить.

– О'кей, – ответил несколько удивленный Кальдер. – Я как раз на пути в Лондон. Завтра утром я лечу в Америку, но мы могли бы встретиться вечером, чтобы по-быстрому выпить.

– Нельзя ли сделать это попозже? Ну, скажем… в девять вечера в том же баре, где мы встречались раньше? Обещаю, что на сей раз я не заставлю вас болтаться без дела в одиночестве.


– Так, значит, в котором часу твой рейс? – спросила Энн.

Дети были наверху, слушали сказки, которые читал им дедушка, Уильям еще не вернулся с работы, а Кальдер с сестрой расположились в кухне за бутылкой новозеландского совиньона.

– Девять ноль пять из Хитроу. Прилетаю в Денвер, где мне придется несколько часов ждать пересадки.

– Ты уверен, что тебе следует туда лететь?

– Ты же сама говорила, что мне надо что-то сделать в связи со смертью Джен. То же самое можно сказать и о Перумале. Эти двое, Энн, могли бы еще жить.

– А как насчет тебя? Что скажешь об этом типе в Норфолке? Он же обязательно вернется, и ты это знаешь. Похоже, он успел до полусмерти напугать этого самого Карр-Джонса.

– Знаю. Но вряд ли я могу что-то сделать. Если кто-то охотится на меня, то охота продолжится. Если я буду заниматься только своим обычным делом, то превращусь в неподвижную цель. Я должен прихватить их прежде, чем они прихватят меня. И это означает, что я обязан лететь в Джексон-Холл.

– А как же полиция? Ведь кто-то, Боже упаси, пытался тебя убить! Ведь это же долг полицейских ловить убийц, ты не обязан это делать.

– Я думал об этом. Но к кому я мог бы обратиться? От Хэнхэм-стейт до ближайшего полицейского участка добрых полтора десятка километров. К тому времени, когда они доехали бы до моего дома, парень сто раз успел бы смыться. Мне пришлось бы отвечать на тысячу вопросов, поднять кое-какие острые темы, но без поддержки Тессы или готовности Карр-Джонса выступить в качестве свидетеля связать смерти Джен и Перумаля с фондом «Тетон» не удастся. Достаточных доказательств у меня нет. Из этого вытекает единственное решение – мне следует отправиться в гнездо врага.

Энн отпила немного вина. Она выглядела рассерженной и огорченной.

– В чем дело? – спросил Кальдер.

– Ты понимаешь, что тебя могут убить? – произнесла она дрожащим голосом.

– Я намерен вести себя крайне осторожно. Все будет в полном порядке.

– Может, ты и веришь в то, что говоришь, но ведь это совсем не так. Как это может быть правдой, если два человека уже умерли?

– Но я ведь пока жив, не так ли?

– Тебе, Алекс, просто повезло. Ты ведешь себя так, будто уверен, что тебе постоянно будет сопутствовать удача. Но непременно наступит день, когда фортуна от тебя отвернется. – По щеке Энн прокатилась одинокая слезинка.

– Не беспокойся! – Кальдер поднялся со стула и положил руку на плечо сестры.

Смахнув его руку кончиками пальцев, Энн сказала:

– Я этого не переживу. Мама уже умерла. Твоя смерть убьет папу. Что произойдет со мной, не знаю. Мне будет очень плохо.

Кальдер поцеловал сестру в макушку.

– Все будет хорошо, – сказал он, желая, чтобы эти слова оказались правдой.

Энн отошла к окну, вытянула из коробки на подоконнике бумажную салфетку и высморкалась.

– Ну почему тебя постоянно тянет на какие-то глупые, рискованные выходки? Я с ума сходила от волнения, когда ты летал на этих реактивных самолетах. Потом ты попал в аварию. Когда ты был трейдером, то рисковал всего лишь деньгами. Теперь же тебе не терпится вернуться к старому. Ты снова решил ставить на кон свою жизнь. Было бы гораздо лучше, если бы мой брат, подобно папе, делал ставки на лошадей.

– Думаю, что это не самая удачная идея, Энн.

Брат и сестра оглянулись и увидели в дверях отца.

– О чем шумим?

– Папа, скажи ему, чтобы он не вел себя как последний идиот.

Кальдер ощетинился. Сестричка грубо нарушила закон всех отпрысков, вербуя в споре на свою сторону отца.

– О'кей, я признаю, что некоторая опасность существует, – сказал он, обращаясь к Энн. – Но неужели ты не понимаешь, что кто-то должен помешать Мартелю и ему подобным выйти сухими из воды после убийства невинных людей? Ведь, по существу, это то же самое, что летать на реактивном самолете или служить в армии ради безопасности других людей. Случилось так, что на линии огня на сей раз оказался я.

– Тебе это нравится, – не сдавалась Энн. – Признайся, что это тебе нравится.

– Вчера я испугался.

– О да! Не сомневаюсь, что вчера ты был напуган. Но, согласись, для тебя это лишь необходимая составляющая захватывающей игры.

– Ты не понимаешь, что несешь! – прорычал, вконец разозлившись, Алекс.

Он знал, что сестра прекрасно понимает, что говорит. Более того, он знал, что она права. Мысль о полете в Америку, о схватке с неизвестной пока опасностью и возможной победе приводила его в состояние сильного возбуждения. Но признаться в этом он не мог даже самому себе.

– Что означают слова об убийстве невинных людей? – спросил отец.

– Ничего, – ответил сын. – Ты вряд ли это поймешь.

Доктор Кальдер сел на край стола, налил себе вина и, глядя на сына, сказал:

– Проверь.

Кальдер вздохнул и кратко рассказал о Джен, Перумале, Карр-Джонсе и Жан-Люке Мартеле.

– Видишь? – обращаясь к отцу, сказала Энн. – Он просто сошел с ума.

Старший Кальдер посмотрел на свой бокал. Неторопливые манеры доктора сами по себе придавали ему какую-то значительность. Это была пауза перед тем, как сообщить диагноз.

– Ты должна позволить ему лететь, Энн, – произнес он мягким, глубоким голосом. – Да, опасность действительно существует. Но Алекс поступает правильно.

Метнув в отца сердитый взгляд, Энн бросила:

– Он все равно полетит, что бы я ни сказала.

– Верно. И он обязан это сделать.

– Возможно, ты прав, – смахнув слезинку со щеки, продолжила Энн. – Но мне трудно с этим смириться, И прости меня, отец, за дурацкие слова о лошадях.

– Ничего страшного. Кроме того, это сущая правда, – сказал доктор и сразу ответил на вопрос, который, как он знал, хотели бы задать ему дети. – Я был на собрании Анонимных игроков, как предлагал Алекс. Первым делом там требуется признать, что ты страдаешь маниакальным пристрастием к игре. И сделать это оказалось гораздо труднее, чем я предполагал.

Кальдер улыбнулся отцу. За долгое время он снова впервые гордился им.

– Ты пойдешь туда еще раз?

– Да. Через три недели. И еще. Я очень благодарен тебе за помощь. Очард-Хаус снят с продажи.

Энн неожиданно протянула руку и сжала пальцы отца. Не привыкший к подобному проявлению чувств, доктор был готов, как показалось Кальдеру, освободиться от захвата. Но затем, видимо, решив оставить все как есть, улыбнулся дочери.

– О Боже! – взглянув на часы, воскликнул Алекс. – Простите, но я должен бежать. Я договорился о встрече с подругой Джен. Надолго я не задержусь, но вы меня все равно не ждите.

– Но нам же так и не удалось как следует поговорить, – запротестовал доктор.

– Увы! – Кальдер в первый раз испытал по этому поводу искреннее разочарование.

Они вышли на воздух. Вечер был ясным, и в небе, несмотря на оранжевое свечение Лондона, виднелись звезды.

– Спасибо за поддержку, отец, – сказал Кальдер.

– Энн в последнее время чрезмерно волнуется, особенно за тебя. Впрочем, за тебя она всегда беспокоилась. – Некоторое время они стояли, храня дружелюбное молчание. – Алекс… – первым нарушил тишину отец.

– Да?

– Спасибо за то, что выплатил мои долги.

– Это пустяки.

– Нет, это большие деньги. Просто огромные.

– Я мог себе это позволить. Как ты неоднократно указывал в прошлом, мне в Сити платили слишком много. Теперь пришлось слегка раскошелиться.

– Я тебе все верну.

– Пусть тебя это не тревожит.

– Нет, серьезно. Я смогу выплачивать по несколько сотен в месяц. А иногда и чуть больше.

– И где же ты возьмешь все эти деньги, отец? – спросил Кальдер, уже зная возможный ответ. – Ни в коем случае, – без паузы продолжил он. – Я не хочу, чтобы ты снова играл. Я совсем не для того выписывал те чеки.

– Нет, я вовсе не собирался играть, – поспешно заявил отец. – Но кто знает, где мне может обломиться пара шиллингов?

Кальдер внимательно посмотрел на отца. Та гордость, которую он испытывал за него всего несколько минут назад, начала улетучиваться. Опасаясь, что тот заметит его разочарование, Алекс быстро повернулся и зашагал в темноту.


Проходя мимо Трелони-билдинг, Кальдер пребывал в плохом настроении. Почему отец не может выкинуть из головы эти проклятые деньги и лошадей? Кроме того, он не испытывал ни малейшего желания выслушивать от Сэнди еще одну нравоучительную лекцию об его отказе поддержать Джен.

Кальдер предполагал, что ему придется проболтаться без дела еще по меньшей мере час, но оказалось, что девушка уже ждала его в баре, держа стакан с пузырящейся водой. Завидев его, она неуверенно улыбнулась.

– Сегодня они позволили вам уйти пораньше? – спросил Кальдер.

– Девять вечера не очень раннее время, – покачала головой Сэнди. – Кроме того, поговорив с вами, я вернусь на работу. Похоже, что это – на всю ночь.

– А я-то думал, что вы уже покончили здесь со всеми делами, – сказал Кальдер.

– Мне сейчас следовало бы кататься с гор в Австрии вместе с подругой. Но дело не завершено, и я все еще здесь.

– Вам не повезло.

– Я к этому привыкла, – пожала плечами Сэнди. – Позвольте мне заказать для вас выпивку.

– Я это сделаю сам.

– Нет, позвольте мне, – улыбнулась Сэнди.

Кальдер позволил ей отправиться за бокалом белого. В баре было пусто, и Сэнди вернулась минуту спустя.

– К чему вам это? – спросил Кальдер.

– Работа юриста?

– Нет, я имею в виду такой тяжкий труд.

– У меня нет выбора. Клиент устанавливает для «Трелони Стюарт» предельный срок, и «Трелони Стюарт» с этим сроком соглашается, каким бы нелепым он ни был. Таков наш стиль работы, и именно поэтому мы требуем запредельные гонорары.

– Вы могли бы уйти и заняться другими аспектами права.

– Вы правы, – сказал Сэнди, глядя на Кальдера. – Это очень необычно. Я вкалывала изо всех сил, чтобы добиться существующего положения. Вы, наверное, уже догадались, – улыбнулась она, – что во мне крайне силен соревновательный дух. Я поступила на юридический факультет Гарварда. На втором курсе приняла участие в летней программе одной из крупнейших юридических фирм «Трелони Стюарт». Фирма выбрала меня из нескольких сотен кандидатов, а «Трелони», к вашему сведению, – одна из лучших фирм Нью-Йорка по корпоративному праву. Они обхаживали меня со всех сторон, не уставая повторять, какая я замечательная. Одним словом, окончив учебу, я стала их полноценным сотрудником. И вот теперь я здесь, и они заставляют меня вкалывать все больше и больше. Думаю, в итоге я получу статус партнера и заработаю годзиллионы баксов. Но прежде чем это произойдет, мне придется перелопатить сотни страниц юридических документов и внести в них исправления. – Она снова подняла глаза на Кальдера и спросила: – Вам, наверное, кажется, что в моем изложении нет ни крупицы логики.

Кальдер улыбнулся:

– Но вы намерены придерживаться этого курса, не так ли?

– Похоже на то, – вздохнула Сэнди. – Я не из тех, кто легко сдается. Кроме того, мне кажется, что я должна что-то доказать.

– Кому?

– Самой себе. Может быть, папе. Он у меня крутой банкир. Он никогда не говорил, что хочет видеть меня крутым юристом, но мне иногда кажется, что я из кожи вон лезу лишь для того, чтобы он был доволен. Это меня бесит.

– Мне знакомо это чувство, – сказал Кальдер. – Вы говорите – крутой банкир? А это, случайно, не…

– Артур Уотерхаус? Простите, но в разговоре я старалась об этом не упоминать.

Артур Уотерхаус был председателем совета директоров «Стэнхоуп мур» – весьма аристократичного и респектабельного банка, поглощенного недавно таким гигантом банковского мира, как «Коммерческий банк США». Артур Уотерхаус славился своей порядочностью – то есть качеством, которое давно вышло из моды. Это означало, что в мире инвестиционных банков он был динозавром.

– Но в этом нет ничего зазорного, не так ли?

– Да, но… Мне очень не хотелось, чтобы вы считали меня богатым ребенком, обладающим наследственными привилегиями. Хотя это так и есть, – закончила она с нервной улыбкой.

– Я вас прощаю, – улыбнувшись в ответ, сказал Кальдер.

– Коль скоро речь зашла о прощении, – Сэнди была явно рада сменить тему, – то я должна перед вами извиниться.

– За что?

– Мне не следовало говорить кое-что из того, что я сказала при нашей первой встрече.

Кальдер пожал плечами. Но извинения Сэнди он был склонен принять гораздо охотнее, нежели слова Тессы.

– С тех пор наш разговор не выходит у меня из головы, – продолжала Сэнди. – И если Джен, как вы утверждаете, действительно убили, то я очень рада, что вы пытаетесь что-то сделать. Все остальные давно от этого отказались.

– Это действительно так, – согласился Кальдер.

– Джен ни за что бы не отступила.

– Знаю.

– Вы помните, я говорила, что мы с ней учились в одном классе? – с улыбкой произнесла Сэнди. – Так вот, в год выпуска она учинила грандиозный скандал. Скрутила все школьное бюро буквально в баранку.

– Почему-то меня это не удивляет.

– Глядя на нее, вы в это, возможно, не поверите, но она классно играла в европейский футбол. Решив, что команда девочек не для нее, она заявила, что желает играть с мальчишками. Спортивный директор ей не позволил. Парень не понимал, почему Джен не может продолжать играть с нами. Но она своей затеи не оставила. Поняв, что от него ей ничего не добиться, она сговорилась с местным адвокатом и изложила свои требования школьному бюро. Шуму было много. В местной газете напечатали множество писем читателей. Ее родителей смешали с грязью, но Джен это не трогало. В конце концов руководство школы капитулировало, и ее заявили в команду мальчиков.

– Ну и как у нее там получилось?

– На поле ее выпустили только один раз. После этого тренер сказал, что она слишком слаба, чтобы играть за первую команду. До конца сезона она полировала скамью запасных, а мы лишились своего лучшего игрока. Но она, как мне кажется, добилась своего.

Они некоторое время молчали, думая о Джен.

– Итак, что же вам удалось выяснить? – спросила Сэнди. – Вы не могли бы рассказать? Мне очень интересно.

– Хорошо, – ответил Кальдер и рассказал ей все, что узнал, о смерти Джен и Перумаля, о Карр-Джонсе, клянущемся в своей невиновности, и о махинациях, связанных с фондом «Тетон».

– И вы действительно верите в то, что были убиты два человека? – спросила Сэнди.

Кальдер ответил ей утвердительным кивком.

– И никто ничего не желает делать?!

– Никто, если не считать меня, – покачал головой Кальдер. – Американская полиция убеждена, что Перумаль погиб в результате несчастного случая, а английская считает, что Джен покончила с собой. Я говорил им, что отправленное матери сообщение могло быть фальшивым, но мои слова их не убедили. Я же уверен, что, будь это послание подлинным, то обращение к матери было бы иным.

– Значит, завтра вы летите в Соединенные Штаты?

– Да. В Джексон-Холл. Я хочу побольше узнать о смерти Перумаля и поближе познакомится с фондом «Тетон».

– Отлично, – сказала Сэнди, поигрывая уже почти пустым бокалом. – Хм-м… Я вот о чем думаю, – напряженно произнесла она. Локон упал на ее лоб и глаза, но она не стала его смахивать. – Знаю, что вела себя по отношению к вам просто ужасно, и мне хочется вам помочь в этом деле. После того как дело, которым я занимаюсь, завершится, у меня до возвращения в Нью-Йорк останется свободное время.

– А как же горные лыжи? Разве вы не можете изменить сроки?

– Я об этом думала, – ответила Сэнди. – Но моя подруга, с которой мы собирались ехать в Швейцарию, на следующей неделе будет занята. Так что я погубила не только свой отпуск, но и ее. – Улыбнувшись скорее самой себе, чем Кальдеру, она продолжила: – Если это возможно, я поехала бы в компании Джен. Мы славно провели бы с ней время. Как бы то ни было, но мои мысли снова обратились к ней. У меня по-прежнему не укладывается в голове то, что с ней сделали. И сейчас, выслушав вас, я злюсь даже больше, чем тогда. Ради нее я должна вам помочь.

– Хорошо, если я что-то придумаю, то обязательно вам позвоню, – вежливо улыбнувшись, сказал Кальдер.

– Погодите, я говорю вполне серьезно. Пока вы будете в Америке, я, возможно, сделаю что-нибудь здесь. В случае необходимости я могу быть страшно упорной. Уверена, что смогу вам помочь.

Кальдер поднял на нее глаза. Иметь такого союзника – дело хорошее и, возможно, даже полезное, подумал он. Нильс помогал ему в недрах «Блумфилд-Вайс», и просить его о чем-то еще Кальдер не мог. Сэнди производила впечатление способной девицы, и мысль о том, что он сможет проводить с ней больше времени, ему определенно импонировала. А если быть точным, то импонировала очень сильно.

– И вы полагаете, что у вас найдется время?

– Да, время я смогу выкроить.

– В таком случае заранее вас благодарю, – сказал он. – Вы можете сделать нечто весьма полезное. Фонд «Тетон» имеет пару довольно подозрительных инвесторов. Это семейство Зеллер-Монтанез в Мексике и некий украинец по имени Михайло Бодинчук. Было бы совсем невредно узнать, что они собой представляют.

– О'кей. – Она достала из сумочки телефон и внесла туда имена. – Посмотрю, что можно найти. Как мне с вами связаться? Ваш мобильник в Штатах будет работать?

– Должен.

– А вы дайте мне знать, если надо будет еще что-то выяснить.

– Обязательно, не беспокойтесь.

Девушка допила вино и поднялась – ей предстояло вернуться на работу.

– И еще, Сэнди… Будьте предельно осторожны. Помните, что Перумаль и Джен были убиты – возможно, убиты. Пару дней назад кто-то пытался прикончить и меня. – Живописав ей вкратце схватку с неизвестным, Алекс добавил: – Поэтому, если почувствуете опасность – любую опасность, – бросайте все к черту. Вы меня понимаете?

– Это вы все бросайте к черту, – широко улыбнулась Сэнди, – а я отправляюсь на службу. Удачной вам поездки.


Из подкатившего к дому на Хайгейт заляпанного грязью автомобиля вышел какой-то азиат. Подойдя к двери, он нажал кнопку звонка и стал ждать. Такси. Поэк не сводил с него глаз. Дверь открыл Кальдер. Он передал водителю сумку и через секунду уже сидел в машине. Такси, развернувшись в сторону улицы, проехало мимо машины Поэка. Выждав несколько секунд, детектив двинулся следом. Ему повезло – клиента удалось поймать. Хорошо, что он решил начать слежку за домом в шесть тридцать. Сейчас было всего шесть сорок пять.

Он позвонил Мартелю как Луиджи и доложил, что до полусмерти напугал очкастого урода. Операция по запугиванию Карр-Джонса была его дополнительной нагрузкой. О катастрофе на коровьем пастбище в Норфолке Поэк упоминать не стал, сказав, что еще ждет подходящего момента. Мартель от нетерпения чуть не забился в эпилептическом припадке, и Поэк прекратил разговор. Как только он закончит работу и обналичит чек, Луиджи исчезнет навсегда.

Покружив по узким улочкам, такси вырвалось на скоростную дорогу. Движение становилось все гуще, и Поэку без труда удавалось держаться на расстоянии трех-четырех машин от объекта слежки. В этом деле детектив был настоящим спецом. Он умел следить, оставаясь невидимым. Такси и сумка могли означать лишь одно. И его догадка подтвердилась, когда на дорожных указателях стал появляться аэропорт Хитроу. Проследовав за такси до терминала номер три, он поставил машину на временную стоянку и очень скоро обнаружил Кальдера у стойки, где проходили регистрацию пассажиры «Юнайтед эйрлайнз», летевшие в Лос-Анджелес, Даллас, Чикаго и Денвер. Денвер. Все рейсы в Джексон-Холл начинались в Денвере.

Поэк не смог сдержать улыбки. Похоже, что ему представится еще возможность зашибить сто штук. На сей раз на своей территории, где успех практически гарантирован.

27

Офис окружного шерифа скрывался в недрах здания суда в самом центре города. Утро было ясным, и город кипел жизнью под неусыпным взором окружающих его гор. Горнолыжники и сноубордисты тащили свое громоздкое снаряжение к автобусным остановкам. Туристы фотографировали друг друга у входа в «Ковбойский бар на миллион долларов» или под арками из лосиных рогов, украшающими все четыре угла городской площади. Аборигены встречали знакомых вопросом «Ты как?» и дружелюбным взмахом руки.

Когда он ожидал в коридоре, то обратил внимание на объявление о записи на курсы владения огнестрельным оружием и защиты жилища. Чуть выше объявления на общее обозрение были выставлены фото шерифа и его доблестных помощников. Большинство мужчин города были усаты, но их поросль не шла ни в какое сравнение с усищами шерифа. Его огромные белые моржовые усы, видимо, являлись здесь своего рода символом власти. В офисе царила спокойная, дружелюбная атмосфера, и помещение ничем не напоминало место, где можно встретить настоящего преступника.

Кальдера принял не шериф и даже не его заместитель, а сержант, одновременно выступавший в роли местного детектива. На сержанте Дейве Туайлере была рубашка с галстуком, аккуратные джинсы и ковбойские сапоги. Ему, видимо, только-только перевалило за пятьдесят, он носил среднего размера усы, а его седеющие волосы были подстрижены под ежик. Морщинки вокруг глаз сержанта говорили о том, что ему всю жизнь приходилось щуриться, спасаясь от яркого солнца. Сержант держался так, словно Джексон все еще оставался сонным западным городком, которым он бесспорно и был в недавнем прошлом.

Туайлер провел Кальдера в крошечный кабинет и жестом пригласил присесть на стоящий рядом с письменным столом стул.

– Вам, наверное, надо отдохнуть, – растягивая слова, произнес сержант.

Все коренные обитатели Джексона говорили в замедленном темпе.

– Спасибо, что согласились меня принять, – начал Кальдер.

– Вы проделали длинный путь. Итак, вы хотите спросить о Перумале… – Сержант склонился над столом, чтобы прочитать имя на лежащей перед ним папке. – …Перумале Тиагажаране?

– Верно. Я его коллега, мы вместе работали в Лондоне. Вдова попросила меня прояснить обстоятельства исчезновения Перумаля.

– О да. Я говорил с миссис… э… с его вдовой по телефону. Боюсь, что я не смогу сказать вам чего-то нового – того, что не сказал ей. Произошла трагедия. К счастью… – Он умолк и постучал пальцами по столу. – …Это пока первая зимняя смерть в округе Тетон. Но учитывая огромный наплыв в наши края лыжников, сноубордистов и прочих любителей снегоходов, можно не сомневаться, что будут еще трупы. Только на прошлой неделе извлекли из-под снега одного парня. Мы подоспели вовремя, и он лишь чудом остался жив.

– Что случилось с Перумалем?

– Он катался на снегоходе в районе перевала Тогуоти. Там проложено множество маршрутов общей протяженностью несколько сотен километров, но он решил покататься по целине. При этом в одиночестве. Для парня, который до этого садился в седло только раз, это была вопиющая глупость. Да и вообще всегда лучше кататься в паре. У нас здесь много снега, и риск схода лавин очень высок. Ваш приятель попал в одну из них. Скорее всего он сам спровоцировал ее сход. В девяноста процентах случаев виновником схода является жертва.

– Кто поднял тревогу?

– Ребята из конторы проката снегоходов. Положение усугублялось тем, что к этому времени стемнело, поэтому множеству людей пришлось затратить уйму времени, чтобы напасть на след. И только наутро, когда можно было использовать вертолет, мы заметили его машину. Туда срочно направилась команда спасателей с собакой, но тела они не нашли. Поиски продолжались четыре дня.

– Значит, он до сих пор под снегом?

– Скорее всего. Как правило, мы находим тела, но на сей раз лавина сошла в узкую долину и завал очень глубокий. Случается так, что снегоходы оказываются на поверхности, а тела затягивает вниз. Для поиска мы пользуемся двадцатиметровыми щупами, но глубина снега в том месте значительно превышала двадцать метров. Мы обязательно найдем его весной, как только сойдет снег.

– Надеюсь, что после этого его жене станет легче.

– Да. Всем очень тяжело, когда мы не находим тело. – Выражение лица сержанта Туайлера говорило о его искреннем сочувствии.

– И никто не заметил этой лавины?

– Никто. Мы нашли пару людей, которые катались на двух снегоходах тем же утром, но они ничего не видели.

– Может быть, они заметили кого-то еще?

– Да, было дело. Они видели двух человек на снегоходе примерно в километре от места схода лавины. Мы пытались найти этих людей, но из этого ничего не получилось.

– Двое? Мужчина и женщина?

– Похоже на то. Но снегоход находился далеко от свидетелей, и идентификацию провести было невозможно.

– Не думали ли вы, что это мог быть вовсе не несчастный случай?

Туайлер ответил не сразу, но все же ответил:

– Когда мы не можем обнаружить тело, то на всякий случай посылаем детектива, чтобы тот немного поспрашивал. На этот раз таким детективом оказался я. Мы старались не поднимать шума – ситуация и без того была достаточно напряженной. Об этом, кстати, говорит и ваше появление. Осложнялась она тем, что жертвой стал иностранец. Кроме того, пару недель назад нам из Англии звонила детектив-констебль. Как мне кажется, вы с ней встречались.

– Да, – ответил Кальдер.

– Я сказал ей то же, что сейчас вам. Это выглядит классическим несчастным случаем. К горам следует относиться с почтением. И к снегу. Особенно к снегу. Этот парень общался с ними пренебрежительно. Он совершил глупость и за это поплатился. Нам постоянно приходится с этим сталкиваться. – Туайлер слабо улыбнулся – скорее глазами, а не губами – и продолжил: – Я не хочу, чтобы вы считали меня бесчувственным бревном. Мне искренне жаль этого парня. У себя дома он, возможно, был разумным и осторожным. Но случается, что, оказавшись в горах, человек начинает чувствовать себя непобедимым. – Сержант печально вздохнул. – И нам приходится собирать его по кускам. У этих бедолаг всегда остаются жены, подруги, родители или дети. Нам постоянно приходится напоминать людям об осторожности.

– Никаких подозрительных следов? Никаких признаков борьбы?

– Конечно, я не могу дать гарантий, что он не был убит, – покачал головой Туайлер. – Особенно в свете того, что тело не обнаружено. Но в то же время нет никаких свидетельств убийства. Когда я перезвонил той женщине, полицейской, в Лондон, она сказала, что связывалась с его работодателями и те сообщили, что у мистера… э… у Перумаля на службе не было никаких проблем.

– А как насчет тех пар любителей снегоходов? Вы говорите, что не смогли с ними связаться?

– Это туристический город. Люди здесь появляются и исчезают. К тому времени, когда начали их разыскивать, они могли быть в Лос-Анджелесе, Чикаго или каком-то другом месте. – Внимательно посмотрев на Кальдера, сержант Туайлер спросил: – Вы полагаете, что у жертвы могли быть какие-то серьезные неприятности в Лондоне?

– Я не стал бы этого исключать, – ответил Кальдер. – Вы беседовали с людьми, ради которых он сюда приехал?

– С парнями из фонда «Тетон»? Да. Я с ними толковал. Они сказали, что Перумаль держался вполне естественно. Ничего необычного или подозрительного.

– Он не казался ни обеспокоенным, ни напуганным?

– Абсолютно нет, если верить человеку, с которым я говорил. Его зовут Викрам Рана. Тоже индиец, единственный во всем Джексоне. Но к чему все эти вопросы? Может, в вашей заначке имеется нечто такое, о чем мне следовало бы знать? До тех пор, пока мы не нашли труп, дело не считается закрытым.

– Я видел Перумаля перед его отъездом сюда, – отозвался Кальдер. – Он страшно нервничал и определенно чего-то боялся. Но чего именно, он мне не сказал. Когда я узнал о трагедии, у меня возникли подозрения. По этой причине я обратился в полицию в Лондоне и прилетел сюда.

– И вы не представляете, чем он мог быть напуган?

Кальдеру казалось, что сержант, как хороший полицейский, проявляет к его словам искренней интерес, но рассказ о махинациях Мартеля, Перумаля и Карр-Джонса был бы пустой тратой времени. Особенно в свете того, что у Кальдера не имелось никаких доказательств.

– Я пытаюсь это выяснить, – ответил он.

– Что же, в таком случае сообщите мне, если что-то узнаете, – сказал Туайлер. – А когда мы обнаружим тело, я попрошу коронера взглянуть на него поближе. О результатах я вам сообщу. Но это случится через пару месяцев, а то и позднее.

– Спасибо. И еще: не могли бы вы дать мне адрес конторы, где Перумаль брал напрокат снегоход?

– Конечно. Ранчо «Дабл-ди». По направлению к перевалу Тогуоти примерно в семидесяти километрах к северу от города.

– Спасибо еще раз, что согласились потратить на меня время, – улыбнулся Кальдер. – Вдова Перумаля просит вас сделать все, чтобы как можно быстрее найти тело.

– Передайте ей, что мы постоянно будем держать ее в курсе.

– Полагаю, вы видели на прошлой неделе его сестру?

– Нет, – ответил Туайлер. – Ни один из членов семьи здесь не появлялся. И это немного странно. Вообще-то путь к нам из Лондона не близкий…

– Миссис Тиагажаран решила ждать, пока вы обнаружите тело. Но она говорила, что сюда должна приехать сестра покойного.

– Если эта леди и приезжала, то я ее не видел. Берегите себя.

* * *

Ранчо «Дабл-ди» находилось примерно в полутора километрах от главной дороги, идущей на восток через перевал Тогуоти. Отсюда открывался прекрасный вид на вьющуюся по заснеженной долине между темно-красными и золотыми кустами ивняка и частично покрытую льдом реку. В ранчо вели традиционные ворота, территория была окружена изгородью от скота, а дом был сложен из толстых бревен. На этом заканчивалось сходство ранчо «Дабл-ди» с ранчо «Пондероза» из сериала «Бонанца», поскольку площадка перед домом кишела снегоходами. Некоторые машины прогревали двигатели, другие заправлялись, а иные двигались, и, как казалось Кальдеру, довольно хаотично. Рев моторов сотрясал мирную долину, а выхлопные газы отравляли холодный горный воздух.

Рядом с хижиной, под вывеской «Аренда», какой-то человек возился со снегоходом, ритмично кивая в такт звучащей в его голове и недоступной слуху других людей мелодии.

– Привет, – сказал Кальдер, подходя к нему.

Человек выпрямился, потянулся, неторопливо повернулся в сторону Кальдера и произнес традиционное для здешних мест приветствие:

– Вы как?

Человек был высоким и тощим. Его длинные светлые волосы свободно падали на высокий лоб, а на подбородке имелся клок волос, похожий скорее не на бородку, а на простой огрех при бритье. Его лицо было обветренно и изрезано множеством морщин, что не позволяло определить его возраст – ему можно было дать от тридцати до пятидесяти.

– Могу я арендовать снегоход?

– А вы когда-нибудь эти занимались?

– Нет.

– В таком случае прошу прошения. Если вы начинающий, вам нужен проводник, а все туры сегодня уже начались. – Он кивнул в сторону группы снегоходов, с ревом двигавшихся по ведущей к перевалу тропе.

– Жаль, – с разочарованным видом произнес Кальдер. Но затем его лицо оживилось, и он спросил: – Может быть, вы согласитесь составить мне компанию?

Механик взглянул на стоящую перед ним покалеченную машину и улыбнулся, продемонстрировав два ряда зубов, являвших собой образчик достижений американской стоматологии. На его обветренном, испещренным морщинами лице ослепительно белые зубы казались чем-то инородным.

– Почему бы и нет? – произнес он. – Денек сегодня что надо. А зовут меня Нейт.

– Алекс, – представился Кальдер.

Рукопожатие Нейта оказалось просто железным.

– Есть ли место, куда вам хотелось бы поехать?

– Есть. Я друг Перумаля Тиагажарана. Индийца, попавшего в лавину несколько недель назад.

Сиявшая на лице Нейта улыбка мгновенно исчезла.

– В чем дело? Что-нибудь не так? – поинтересовался Кальдер.

– Нам не следовало отпускать его одного. Я вывозил его за день до этого. Он был начинающим. По правде говоря, его нельзя было подпускать к машине. Но на следующий день он убедил одного из наших парней, будто я дал «добро» на аренду. Кроме того, он сказал, что поедет не один, а в компании. Одним словом, ему дали машину. И затем этот сумасшедший сукин сын в одиночку съехал с наезженной тропы.

– Вы знаете, куда он отправился?

– Конечно, поскольку сам возил его туда за день до этого. Он тогда сказал, что хочет поехать не в общей группе, а только со мной. Это обходится дороже, но мне-то что за дело, если клиент готов платить. Кто я такой, чтобы спорить? Он сказал, что хотел бы поехать в какое-нибудь безлюдное место. Об этом, кстати, просят многие наши клиенты. Они едут сюда, чтобы насладиться тишиной и покоем гор, а прибыв, оказываются в многотысячной толпе горластых туристов. – Когда Нейт произносил эти слова, в его голосе слышалась злость. – Поэтому я отвез его к ручью. Там очень тихо, поскольку все туристские маршруты лежат в стороне.

– И туда на следующий день он и вернулся?

– Да. Похоже, это место ему понравилось.

– Не могли бы мы проехать туда?

Нейт немного подумал, пожал плечами и сказал:

– Можно. Только сперва позвольте мне вас экипировать.

Он выдал Кальдеру шлем, перчатки, костюм и, конечно, снегоход, затем надел свой яркий шлем. С опущенным забралом и перехватом у подбородка Нейт стал походить на актера массовки очередной серии «Звездных войн». Кальдер никогда не ездил на снегоходе, но Нейт за пару минут сумел объяснить ему, как это делается. Машина была похожа на снабженный короткими лыжами и поставленный на гусеницы упрощенный мотоцикл. Прошло еще несколько минут, и они были уже в пути.

Примерно двадцать километров они катили по наезженной тропе через лес, а на них сверху взирали окружавшие перевал Тогуоти вершины. Пики хребта Тетон исчезли из виду. От открывающегося взгляду вида захватывало дух, но шум снегоходов, похожий одновременно на визг и вой, нарушал покой гор, не позволяя насладиться одиночеством. Тропа, видимо, была популярным местом, и они несколько раз проехали мимо туристов, игравших в снежки, скакавших на снегоходах по бугристым склонам или гонявших машины по лесным прогалинам.

Нейт свернул в одну из этих прогалин, и Кальдер последовал за ним. Теперь они ехали не по тропе, а по целине, на которой, правда, виднелись следы других снегоходов. Проехав примерно километра два, Кальдер и Нейт снова очутились в лесу. Лавируя между деревьями, они спустились по склону холма и оказались в небольшой, отгороженной от остального мира долине. Проехав еще с километр, они начали подъем по склону. Долина реки понемногу превращалась в довольно узкое и глубокое ущелье. Наконец Нейт остановился.

Когда умолкли моторы, Кальдер, испытав облегчение, стал слушать тишину. Или почти тишину. В ветвях деревьев что-то шептал ветер, совсем близко щебетали птицы, а где-то внизу шумела река, неся свои воды к далекому океану.

Нейт снял с головы шлем инопланетного воина и показал вниз, в ущелье. Это было то самое место. Вдоль края крутого склона четкой линией лежал нетронутый снег, но чуть ниже ровный снежный покров склона был разрушен. Ровная поверхность превратилась в гигантские комки, а далеко внизу, у самой реки, высилась гора снега.

Красивое место. Тихое место. Но вовсе не подходящее для того, чтобы умереть.

Кальдер осторожно подступил к краю и заглянул вниз.

– Неужели Перумаль пытался здесь спуститься? – спросил он, безуспешно пытаясь представить, как индиец маневрировал, начиная спуск. Вообще-то это было возможно. Но только не для начинающего.

– Нет, он был на том месте, где стоим мы. Большинство оползней возникают от силы, с которой давит на снег жертва, а не от того, что ему на голову валится снег. Здесь находится область первичного скольжения. Угол склона примерно сорок пять градусов, может, чуть меньше. И взгляните на снег. – Он провел Кальдера чуть дальше вдоль долины, к месту, откуда была лучше заметна линия разлома. – Видите, снег лежит пластами. Вот это – так называемый сахарный снег. – Нейт показал на слой, состоящий из рассыпчатых кристаллов. – Над ним находится более твердая корка. А на корку после снегопада может лечь еще около полукилограмма свежей пороши. Если вы едете в этом месте на снегоходе, то от веса машины может возникнуть разлом. Твердая кора отрывается и начинает скользить по сахарному слою, причем с очень большой скоростью. Снежные гранулы выступают как бы в роли крошечных подшипников. У вас просто нет времени достаточно далеко отъехать.

– Значит, он сейчас где-то там? – спросил Кальдер, показывая на гору склона на дне долины.

– Да. Они нашли снегоход, но никаких следов тела не обнаружили. Там очень глубокий снег. Не менее сорока метров. А щупы имеют длину всего лишь двадцать. Во второй день поисков я помогал спасателям. Но мы ничего не нашли. Поиски прекратились на четвертый день.

– Когда снег растает?

– На это уйдет порядочно времени. – Нейт посмотрел на небо, заглянул в ущелье, где лежала глубокая тень, и добавил: – Там почти не бывает солнца. Снег растает примерно в июне.

– Значит, вы участвовали в поисках?

– Не с самого начала. Я уезжал в Юту на встречу с друзьями, а когда вернулся, то увидел, что влип в историю. Мы не должны были отпускать его одного.

Кальдер еще раз окинул взглядом долину и стал спускаться по склону. Со времени схода лавины прошел снег, и то, что здесь произошло, можно было представить лишь в самом общем виде. Он понимал, что после того, как множество людей тщательно прочесали эту местность, ему вряд ли удастся что-то найти. Ближе ко дну ущелья он увидел следы каких-то животных.

– Кто это? – спросил он у Нейта.

– Койоты, – ответил тот, бросив взгляд на следы.

Кальдер с содроганием представил, что может произойти. Но если натасканные на поиск людей собаки спасателей не нашли тело, то вряд ли это смогут сделать волки.

Он поднял глаза на край откоса и сказал:

– Боюсь, что мой вопрос вам покажется странным, но все же скажите, можно ли вызвать сход лавины намеренно?

– При помощи снегохода это можно сделать, если, конечно, знаешь как, – задумчиво глядя на Кальдера, ответил Нейт. – Вы ставите машину на одну лыжу, та действует вроде как нож. Лыжа врезается в снег, создает линию разлома, и, если условия подходящие, снег начинает скользить. Но для этого выше вашего друга должен был находиться другой парень. Ваш же друг ехал один.

– Мы не можем быть до конца в этом уверены.

– Остались следы лишь от одного снегохода, – пожал плечами Нейт. – Если была вторая машина, то спасатели увидели бы два ведущих в сторону лавины следа.

– Но Перумаля могли вначале убить, а затем бросить в лавину, – высказал предположение Кальдер.

– Не похоже, – покачал головой Нейт. – Мне кажется, что он, подъехав слишком близко к краю, вызвал сход снега и отправился вместе с ним вниз. Все очень просто.

– Но не кажется ли вам странным, что он оказался в этом месте?

– Думаю, ему понравилась поездка со мной и он захотел вернуться.

– Неужели он горел таким энтузиазмом?

– Вообще-то не очень. Мистера Перумаля вовсе нельзя было назвать любителем природы. Парень еле-еле справлялся со снегоходом. Он сказал, что ему нравится пейзаж. И это все. Никаких особых восторгов он не выказывал.

– Вы не почувствовали в нем какого-то напряжения?

– Да, пожалуй.

– И вы побывали здесь за день до трагедии?

– Да. Как я уже сказал, ему хотелось побыть в уединенном месте.

– Вам не кажется, что во всем этом как-то мало смысла?

– Знаете, – ответил, глядя в глаза Кальдеру, Нейт, – я об этом думал. А что, если он сделал это намеренно?

– Намеренно убил себя?

– Это вполне возможно. Он спрашивал меня о лавинах, и я объяснил ему, от каких мест следует держаться подальше. За день до нашей поездки был сильный снегопад, и риск схода лавин очень возрос. Может, он отправился искать для себя неприятности и успешно их нашел.

– Вероятно, – сказал Кальдер, с восхищением глядя на Нейта. Да, говорит парень медленно, но назвать его тупицей никак нельзя. Из всех услышанных им ранее объяснений это было единственное, в котором имелся смысл.

Джен и Перумаль. Два самоубийства?

Весьма удачное совпадение.

* * *

– Хочешь знать, кто ты такой, Викрам? Ты задница! Стопроцентный кретин! Тебе это известно?

Викрам не ответил. Он стоял с каменным лицом, плотно сжав губы.

– Как случилось, что нам приходится изыскивать восемьсот миллионов баксов только потому, что рынок чуть-чуть упал?

Истина состояла в том, что индекс Токийской фондовой биржи снизился очень заметно. Он проломил уровень в семь тысяч, установленный для облигаций «ДЖАСТИС», и сделки проводились по цене шесть пятьсот. При очередной переоценке – а до нее оставались лишь неделя – этот уровень цен не позволит скрыть тот факт, что вместе с облигациями пошел на дно и фонд «Тетон». Об этом Мартелю только что сообщил Викрам, и Жан-Люк не нашел ничего лучше, как наброситься на вестника.

– Если мы намерены сделать деньги на росте, то следует быть готовым к финансовым потерям при падении, – спокойно произнес Викрам. – Тебе, Жан-Люк, это прекрасно известно. Если рынок перевалит черту в десять тысяч, мы окажемся в большом выигрыше. Нельзя надеяться на большую прибыль, не осознавая, что в случае просчета можешь серьезно проиграть. Это был бы бесплатный сыр, а нам прекрасно известно, где он находится.

– Я держу тебя для того, чтобы ты изыскивал способы делать деньги, а не терять их. Ты никогда не предупреждал меня о возможности возникновения подобной ситуации.

– Мы с тобой не раз это обсуждали, – кислым тоном возразил Викрам. – Я говорил, что у нас возникнут серьезные неприятности, если индекс «Никкей» упадет ниже семи тысяч. Ты же утверждал, что этого не случится и не стоит тратить время, чтобы об этом думать. Что же, это случилось.

– Значит, по-твоему, виноват во всем я? – Глаза Мартеля от ярости вылезли из орбит. – Я хочу, чтобы ты сегодня же вылетел в Лондон и утряс все вопросы с «Блумфилд-Вайс».

– И как ты прикажешь мне это сделать? Не забывай, что Перумаля там больше нет. Но даже если бы он там оставался, при таком серьезном падении рынка он не смог бы сфальсифицировать данные.

– Так придумай еще что-нибудь. Удвой ставки. Выкручивайся. Предложи им такой гонорар, чтобы они не смогли устоять. Включи свое воображение. Одним словом, делай что-нибудь…

– Но, Жан-Люк…

– Иди. Я хочу, чтобы во второй половине дня ты уже был в самолете. Если потребуется, возьми нашу реактивную машину.

Викрам вышел из кабинета босса.

Мартель выругался про себя и посмотрел на монитор. Индекс «Никкей» за торговый день упал еще на полтора процента. Из-за разницы во времени японская биржа была закрыта почти в течение всего рабочего дня Вайоминга. Несмотря на это, Мартель еще несколько раз проверял индекс на момент закрытия, но никаких изменений, естественно, не обнаружил.

Он позвонил в Токио главному брокеру фирмы «Харрисон бразерс» Филу Спирсу, с которым сблизился еще раньше. В Токио было четыре утра, но Мартель плевать хотел на это.

– Да? – прозвучал в трубке сонный голос.

– Скажи, почему снижаются индексы на вашем рынке?

– Э-э-э…

– Перестань, Фил. Насколько увеличился объем продаж? Кто продает? И почему?

– Кто это? Жан-Люк?

– Конечно, это Жан-Люк! Ты можешь дать мне общую картину?

– Хорошо… – Пауза. – Эээ… кто-то продает из-за границы, да и внутри страны продажи преобладают. Покупателей совсем не много. Думаю, что кто-то в данный момент ведет игру на понижение. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Мартель слушал, не особенно вникая в смысл информации. Его интересовало другое:

– Как ты полагаешь, рынок в течение ближайших дней сможет снова отыграть вверх?

– Э-э-э… Возможно. Впрочем, не исключено, что падение продолжится.

– Подъем действительно возможен?

– Думаю, что да. Однако особенно рассчитывать на это я бы не стал. Движение рынка предсказать трудно.

Мартель презрительно фыркнул. От всех этих брокеров никакой пользы. С какой стати он их вообще слушает?

– Позвони, когда будешь на работе.

Он положил трубку и принялся расхаживать по кабинету. Неделя. У него осталась всего неделя до того, как «Блумфилд-Вайс» проведет переоценку облигаций «ДЖАСТИС» и потребует наличные. Этих денег у него нет. Мартель поморщился, ощутив сильную боль в животе. Ему и вправду следует посоветоваться с доктором. Это, видимо, не просто нервы. Дела складываются скверно, но кое-какая надежда еще остается. Рынок может отыграть назад. Отыгрывать пришлось бы много, но такая возможность существует. Мартель был по-прежнему убежден, что в будущем цены перевалят за десять тысяч. Однако вопрос в том, будет ли к тому времени существовать фонд «Тетон»? Возможно, Викраму удастся изобрести схему, которая позволила бы выиграть некоторое время. Ведь деривативы придуманы как раз для того, чтобы перераспределять риски. И ему ведь надо только одно – перенести риск этого месяца на следующий. Крошечная просьба.

Кроме того, существует вероятность, что «Тетон» получит некоторое финансовое вливание. Фонд «Артсдален» обещал триста миллионов баксов. Если рынок хотя бы немного отыграет вверх, этих денег хватит. Но поступят ли эти миллионы? Они все еще возятся с документацией или сбрендили совсем от жадности, пытаясь установить заоблачный гонорар. Мартель снова снял трубку и набрал швейцарский номер.

– Лангхаузер…

В Цюрихе было восемь вечера. Лангхаузер, как и положено хорошему менеджеру инвестиционного банка, все еще торчал на работе.

– Фредди, говорит Жан-Люк Мартель. – Он старался подавить все нотки гнева в голосе: опытный делец знает, как следует общаться с новым клиентом.

– О… месье Мартель! Как поживаете? – произнес Лангхаузер, переходя на французский.

Но Мартель не стал изменять английскому. Он с ненавистью относился к тому, как швейцарские немцы калечат его родной язык.

– Очень хорошо, Фредди. Именно поэтому я вам и звоню. Как обстоят дела в фонде «Артсдален»?

– Неплохо. Знаю, что они не очень торопятся, но следует учесть, что вы имеете дело с весьма осторожными людьми. Кроме того, триста миллионов для нас вполне приличные деньги.

– Для нас тоже.

Лангхаузер беспричинно рассмеялся, а Мартель недовольно скривился. Боже, как раздражает его этот человек!

– Им осталось уточнить парочку деталей относительно налогов, после чего они готовы будут поставить свои подписи, – сказал швейцарский банкир.

– Понимаю, – ответил Мартель. Регистрировать хеджевые фонды в офшорах было очень удобно, и фонд «Тетон» юридически размещался на Бермудах. Но в то же время каждый раз, когда кто-то намеревался вложить в фонд деньги, возникали связанные с налогами осложнения.

– А эта информация только для вас, Фредди. В следующем месяце мы ожидаем хорошую прибыль, и если фонд «Артсдален» до конца этого месяца оформит инвестиции, то может рассчитывать на существенную долю наших доходов. Как вы отнесетесь к двадцати процентам от суммы, которую инвестируете до конца месяца? Мы вам ее выплатим в течение следующего месяца.

– Сроки довольно жесткие, но я посмотрю, что можно сделать, – произнес с энтузиазмом Лангхаузер.

Если Мартель говорит правду и «Тетон» через месяц выплатит им двадцать процентов, то он, Лангхаузер, в глазах боссов фонда «Артсдален» будет выглядеть финансовым гением.

Мартель положил трубку. Надежда еще не умерла.

Если, конечно, Алекс Кальдер не вытащит все наружу. Мартель знал, что Кальдер находится в Джексон-Холле, и ожидал встречи с ним. И когда только этот Луиджи закончит свою работу? Скорее всего, он просто зря тратит время. Мартель подумывал привлечь к этому делу Бодинчука. Если это удастся, то можно будет вздохнуть свободно. Алекс Кальдер являлся как раз той проблемой, которые так хорошо умел решать Михайло.

Мартель взглянул на часы. Пора встречаться с Поэком, чтобы узнать, как ведет себя Черил. Его желудок снова обожгла боль.

Они встретились, как обычно, в забытом Богом месте на плато Антилопы, над которым, скрывая вершины гор, грудились низкие серые облака. На сей раз они с Поэком были не одни, недалеко от них что-то жевал одинокий лось, впрочем, не удостоивший их вниманием.

Поэк привез хорошие новости, Он не обнаружил никаких признаков того, что Черил с кем-то встречалась. Услышав это, Мартель почувствовал облегчение. Он приказал детективу снять «жучки» как на ранчо в Джексоне, так и в Нью-Йорке. Жан-Люк испытывал отвращение, думая о том, что Поэк слушает все их разговоры и особенно его ссоры с женой. Кроме того, он велел Поэку прекратить слежку за Черил в Нью-Йорке, куда она снова отправлялась на пару дней. Но наблюдение в Джексон-Холл он просил продолжить. Просто так, на всякий случай.

На обратном пути в город Мартель чувствовал себя немного лучше. Возможно, мужчина, кашель которого он слышал, оказался в спальне его жены случайно. С этим можно смириться. Опрометчивые поступки случаются в большинстве семей, и Мартель был готов простить и забыть. Впрочем, кто знает? Может, все это вообще лишь плод его воображения?

28

Было уже девять вечера, и Сэнди начала чувствовать резь в глазах. Поиск в Сети в отличие от других видов работы на компьютере всегда вызывал у нее головную боль. Она упрямо сражалась со статьей на испанском языке, в которой говорилось о приговоре, вынесенном трем важным членам семейства Зеллер-Монтанез. Хорошо еще, что их фамилия была не Гарсия или Мартинес, иначе поиск вообще стал бы кошмаром.

Дело, которым она занималась, затягивалось. Речь шла о дружественном поглощении гигантской фармацевтической компанией США крошечной британской фирмы, действующей в сфере биотехнологий. Несмотря на принципиальное согласие обеих сторон, оставалась еще масса частных расхождений, в которых ни одна из сторон не желала уступать. Отпуск Сэнди грозил так никогда и не начаться.

Каким-то образом ей удалось отбиться еще от одного дела, и у нее появилось немного свободного времени. Окно возникло потому, что проект соглашения был отправлен на согласование в графство Гэмпшир и в Нью-Джерси. Должно было пройти некоторое время, пока проект с замечаниями участвующих сторон снова ляжет на ее стол для очередной доработки. Освободившееся время она использовала, чтобы помочь Кальдеру. Интернет в ее офисе был очень быстрым, и никто не удивлялся, что Сэнди допоздна засиживается за компьютером. Девушка откинулась на спинку стула и протерла глаза. Затем она подошла к питьевому фонтанчику. Хватит возиться с этими мексиканцами. Маловероятно, что они вступили в заговор с Мартелем. Хотя, конечно, случается всякое. Пока она лишь узнала, что власти Мексики совместно с американским Управлением по борьбе с наркотиками полтора года назад арестовали пятнадцать человек. В числе задержанных были как члены семейства Зеллер-Монтанез, так и их подручные. Большинство арестованных получили по суду разные сроки заключения. Не было ни малейшего сомнения в том, что в различных офшорных банках лежат сотни миллионов долларов, принадлежащих семейству, но не имелось никаких указаний на то, что Зеллер-Монтанез все еще оставались в мире организованной преступности заметной силой. Ничто не говорило и том, что у них имелись какие-то особые связи с фондом «Тетон», если не считать инвестиций в три миллиона долларов, сделанных при посредничестве «Шалмэ и K°» на условиях секретности.

Немного освежившись, Сэнди снова уселась за компьютер и начала работу с Бодинчуком. Эта фаза поиска оказалась гораздо более продуктивной. Михайло Бодинчук не только весьма активно играл на деловом поле Украины, но и проводил множество зарубежных операций. Его имя упоминалось в связи с серией убийств, случившихся в Москве и Киеве в конце 90-х, когда банкиров отстреливали в среднем по штуке в неделю. Именно тогда Бодинчук – а ему не было еще и тридцати – стал весьма заметной фигурой. Его отец, бывший высокопоставленный офицер КГБ, имевший существенные интересы в украинском бизнесе, был убит, как предполагалось, одним из конкурентов. Из развернувшегося на останках Советского Союза беспощадного сражения Бодинчук-младший вышел победителем.

В журнале «Евромани» Сэнди нашла большую фотографию Михайлы Бодинчука. Со снимка ей улыбался голубоглазый блондин, похожий скорее не на известного в мире бизнесмена, а на большого добродушного лабрадора. Но после того, как она увеличила снимок и отрегулировала фокус, эти голубые глаза повергли ее в ужас.

Возможности всей доступной в Интернете прессы были исчерпаны. Сэнди размышляла, как получить дополнительную информацию. Есть ли среди ее знакомых русские? С Россией фирма «Трелони Стюарт» поддерживала очень слабую связь. В Москве она имела крошечный офис со штатом из двух человек. Ни с одним из этих сотрудников она знакома не была и вообще за пределами «Трелони Стюарт» почти никого не знала.

Затем Сэнди вспомнила о русском банкире, с которым познакомилась на вечеринке, устроенной одним из ее коллег, когда только-только приехала в Лондон. Он пригласил ее на ужин, и они прекрасно провели вечер в одном из модных ресторанов на Мейфэр. Он позвонил на следующей неделе в надежде на продолжение. После трех ее отказов звонки прекратились. Как его звали? Олег… Олег… как его там?

Сэнди обратилась за помощью к своему КПК. Вот он! Олег Калачев. «Харрисон бразерс». Она уже собралась было позвонить ему домой, но вовремя взглянула на часы. Четверть первого.

Еще один трудовой вечер. Но на сей раз Сэнди чувствовала, что занимается чем-то действительно полезным. Что же, она позвонит Олегу Калачеву утром.


Они встретились в небольшом французском ресторане на одной из узких улочек Сохо. Заведение был не таким фешенебельным, как место их первой встречи, но зато более уютным и интимным. Она вскоре вспомнила, почему два года назад искала встречи с Олегом Калачевым. Ему было чуть за тридцать. Высокий, привлекательный, безукоризненно одетый и обладающий прекрасными манерами блондин, лишенный при этом всякого намека на тщеславие, привлек тогда ее внимание. Он говорил как американец, с едва заметным русским акцентом, демонстрируя при этом усвоенные им от англичан сдержанность и спокойный шарм. Одним словом, перед ней был пребывающий в мире с самим собой молодой состоятельный банкир.

– С того момента как вы мне позвонили, я горю нетерпением узнать, почему вы вдруг обо мне вспомнили. Должен признаться, я уже сто лет назад отказался от надежду добиться вашего внимания.

– Прошу меня простить, но там не было ничего личного. После приезда в Лондон я сумела устоять перед всеми искавшими моего внимания мужчинами.

– Можно ли сказать, что, встречаясь с вами, я становлюсь личностью привилегированной?

– Не совсем так, – улыбнулась Сэнди. – Примерно через неделю я возвращаюсь в Соединенные Штаты, и в первый раз за два года у меня появилось немного свободного времени. Вот я и подумала, что перед отъездом было бы неплохо встретиться с некоторыми из моих друзей.

– Великолепная мысль, – отозвался Олег.

– И вы по-прежнему трудитесь в «Харрисон бразерс»? – с застенчивой улыбкой спросила Сэнди.

– Да. Каким-то чудом мне удалось пережить все сокращения и реорганизации. В моем мире ничто не может заменить знания местных обычаев и наличия полезных контактов. Кроме того, я прекрасно понимаю менталитет американских банкиров и могу вести дела так, как принято у них. – Говоря это, Олег играл с крошечной солонкой, заставляя ее танцевать вокруг винного бокала.

– Украиной вы тоже занимаетесь? – спросила Сэнди.

– О да! На Украине пока еще многое наперекосяк, но и там мало-помалу проходит приватизация.

– Вы знаете украинских бизнесменов?

– Да, кое с кем из них я знаком.

– А что вы можете сказать о человеке по имени Михайло Бодинчук?

Солонка мгновенно остановила свой танец.

– Ничего хорошего.

– Неужели он такой плохой?

– Скажем так: Бодинчук не тот молодой человек, с которым следует знакомиться таким замечательным девушкам, как вы.

– Он из русской мафии?

– Да он сам и есть мафия. Это сейчас один из самых богатых людей Украины. Но путь наверх он проложил кровью. Начал Михайло со своего папаши, который, по-моему, был тот еще сукин сын.

– Я слышала, его убили.

– Совершенно верно. Собственным сыном.

– Откуда вам это известно?

– Об этом знают все. Вам не удастся узнать, что происходит в России или на Украине, если вы собираетесь ограничиться прессой. Всем известно, что Бодинчук организовал убийство отца. И все, кто конкурировал с ним в любой сфере бизнеса, кончал так же.

– Я читала, что несколько лет назад по Москве прокатилась волна убийств банкиров. Бодинчук и в этом был замешан?

– Да. Он выиграл войну. То же самое произошло и в Киеве в 2002 году. Никто не хочет становиться его врагом, но в то же время никто не желает быть его другом. Это почти так же опасно. Надеюсь, он не ваш клиент?

– Нет, – ответила Сэнди, качая головой. – И вряд ли когда-нибудь таковым станет.

– Рад это слышать, – сказал Олег, приступая к рыбе.

– Вы, случайно, не слышали, ведет он какие-нибудь дела с Жан-Люком Мартелем? Этот человек управляет хеджевым фондом «Тетон».

– Я знаю Жан-Люка Мартеля. Или, вернее, знаю о нем, – ответил Олег. – И, отвечая на ваш вопрос, скажу – какая-то связь, бесспорно, имеется. Ходят слухи, что Бодинчук является крупным инвестором фонда. Согласно тем же слухам он вложил в фонд от пятидесяти до ста миллионов. Кроме того, я видел их вместе и они держались как закадычные дружки.

– Где это было?

– В Сент-Морице в прошлом году. Серьезные парни из бывшего Советского Союза обожают там кататься на лыжах, и я опустился до того, что бываю там дважды за сезон.

– Это, должно быть, круто!

– О да. Производит сильное впечатление.

– Когда точно вы их там видели?

– Примерно год назад. Дайте подумать… Думаю – в начале марта.

– Как раз перед тем, как Италия вышла из зоны евро?

– Да, примерно тогда. – Олег отпил вина и спросил: – Но почему вас это так интересует?

– Простите, – ответила Сэнди, – но боюсь, что ничего не могу вам сказать.

– Работаете для клиента?

– Нет, для себя. Или, скорее, для подруги. – Сэнди подумала о Джен, и благостное состояние, навеянное хорошим вином и обществом Олега, куда-то испарилось. – Да, для подруги.

Олег протянул руку через стол и, прикоснувшись к ее ладони, негромко сказал:

– Если это что-то личное, то выслушайте мой совет: держитесь от Михайлы Бодинчука как можно дальше. Вы понимаете?

Сэнди улыбнулась. Ей нравилась, но в то же время немного смущала его забота о ней.

– Да, понимаю.

Чуть позже, когда они, выйдя из ресторана, шли по узкому проулку, Олег сказал:

– Я рад, что вы мне позвонили, хотя и понимаю, что вы это сделали для того, чтобы получить информацию о Бодинчуке.

– Я тоже рада, – ответила Сэнди. – И дело не только в Бодинчуке. Этот вечер и общение с вами доставили мне огромное удовольствие.

– Послушайте. – Олег остановился. – Вообще-то я никогда не прошу об этом на ранней фазе знакомства, но, поскольку вы улетаете в Штаты и это, возможно, мой последний шанс, я позволю себе задать вам вопрос: не желаете ли вы заглянуть сейчас ко мне?

– Простите, Олег, нет. Сегодня ничего не получится.

– Хорошо. Но если у вас возникнет потребность узнать о других русских бандитах, вы знаете, куда звонить. А если серьезно, то я буду очень рад новой встрече.

К ним подкатило такси. Сэнди чмокнула Олега в щеку и села в машину. Пока кеб лавировал в толпе людей, заполнивших улицы вечернего Сохо, Сэнди улыбалась. Может, ей все же стоило принять его приглашение? Ведь Олег ей нравился. И кроме того, прошло очень много времени с тех пор, когда она провела ночь с мужчиной.


Викрам смотрел сверху на Бостон и лежащий чуть южнее полуостров Кейп-Код, слегка напоминающий согнутую в локте руку. Через час они приземлятся в Нью-Йорке, в аэропорту Джона Ф. Кеннеди. Как он и предполагал, путешествие в Лондон оказалось пустой тратой времени. Джастин Карр-Джонс хоть и нервничал, но проявил твердость. По его словам, «Блумфилд-Вайс» исчерпал свои лимиты в делах, которые вел с фондом «Тетон». Он вежливо, но твердо отклонил предложение Викрама, гарантирующее банку вознаграждение в тридцать миллионов долларов. Как только стало ясно, что соблазнить Карр-Джонса не удастся, Викрам протрубил сигнал к отступлению. Он не сомневался, что переоценка облигаций «ДЖАСТИС», которая должна была состояться через неделю, станет для фонда катастрофой. Викрам решил прекратить дискуссию.

Мартелю еще неделю назад следовало избавиться от части портфеля, как и предлагал Викрам. Однако тот высмеял его, и он сдался. Тогда Викрам казался самому себе каким-то убожеством, но время показало, что он был прав.

Однако был ли он прав на самом деле? Во время его службы в фонде «Тетон» возникло два или три момента, когда у него не оставалось сомнений в своей правоте, но каждый раз оказывалось, что он ошибался, а прав оказывался Мартель. Чрезмерная уверенность Викрама в собственной непогрешимости была лишь следствием разницы в их математических способностях. Мартель был хорош в математике, но Викрам значительно превосходил в этом босса, и вообще было очень мало тех, кто мог с ним сравниться по части расчетов. В школе, колледже и аспирантуре он всегда первым находил правильное решение самой сложной задачи. Эта способность и привела его в мир финансов. В царстве деривативов самые большие деньги делает тот, кто быстрее всех умеет находить правильные решения.

Он отточил свой талант в одном из инвестиционных банков на Уолл-стрит, а затем, воспользовавшись подвернувшейся возможностью, перешел к Мартелю, который тогда искренне верил, что соображает лучше, чем все другие. В хеджевом фонде это можно было доказать, только делая миллионы.

Во всяком случае, таков был план Викрама. Но, работая на Мартеля, он узнал нечто такое, чего не мог предвидеть: интеллектуальное превосходство над всеми остальными не гарантирует успеха. Достижения Мартеля вовсе не находились в прямой зависимости от его способностей. Они даже не были результатом рационального анализа возможностей и рисков. Этому, в конце концов, мог бы научиться и Викрам. Мартель обладал талантом, которого не было у Викрама и о котором он страстно мечтал. Мартель, казалось, точно знал, когда можно сделать большую ставку и, сделав, держаться до конца. Было много случаев, когда на месте босса он наверняка бы отступил. За примерами ходить не надо. Отсутствие технического прорыва в 1999-м, опасная эластичность рынка итальянских государственных облигаций в прошлом году и усугубляющаяся слабость японского рынка заставили бы Викрама резко сократить позиции.

Ему во всем чудилась угроза катастрофы, но Мартель, очевидно, видел нечто иное. Не исключено, что и на сей раз он сумеет прорваться.

Мысль о том, что Мартель в очередной раз представит его дураком, не только злила Викрама, но и приводила в трепет. Наступит день, когда он тоже научится действовать как босс. После этого он создаст собственный фонд, отодвинув Мартеля в тень.

Лайнер приближался к Нью-Йорку, где Викраму предстояла встреча с людьми из «Ю-Эс коммерс», с которой он, впрочем, не связывал никаких надежд. Затем он сядет в реактивный самолет Мартеля и полетит в Джексон-Холл. А что, если задержаться в Нью-Йорке еще на несколько часов? Викрам поклялся себе, что это больше не повторится. К дьяволу! В опасные времена следует жить опасной жизнью.


Черил готовилась выйти из дома. Ей хотелось заглянуть в новую галерею художественной керамики, которая только что открылась в Гринвич-Виллидже. Какое счастье, что ей удалось вырваться из Джексон-Холл, чтобы снова насладиться свободой Нью-Йорка. Вызванный напряженной работой постоянный стресс Жан-Люка и нарастающий разлад в их отношениях мало-помалу превращали заснеженное ранчо в подобие тюрьмы. Черил стала летать в Нью-Йорк гораздо чаще.

Она была не очень высокого мнения о Жан-Люке. Его уязвимость и множество иных слабостей вначале притягивали ее. Это другие восхищались Мартелем – богатым плейбоем, или возмущались Мартелем – наглым спекулянтом. Она же видела в этом двухметровом мужчине лишь маленького, легкоранимого мальчика. Когда этот гигант лежал в ее руках, она не могла не ответить на его чувства. Кроме того, ей было страшно интересно увидеть, как живут те полпроцента американцев, чье чрезмерное богатство она так презирала.

Однако за брак с Мартелем, как она и предполагала, пришлось платить. Жизнь бухгалтера многим казалось скучной, но Черил так не считала. Ей нравилось приводить в порядок цифровой хаос и выявлять финансовую истину. Но супруге Жан-Люка Мартеля нельзя снова стать простым бухгалтером. Даже все эти миллиардеры, делая взносы в кассу музея, сопровождали свои подаяния советами на миллион долларов. Они не считали возможным просто так доверить деньги женщине.

В довершение ко всему у нее теперь не было и секса. А без секса, как известно, не бывает детей. Черил была молодой здоровой женщиной с сильными природными инстинктами. От светских жен, с их подтяжкой лица, силиконовыми грудями и слуховыми аппаратами, ее отделяли многие десятки лет. Она оказалась не в том месте и не с тем человеком. Но она добровольно встала на этот путь, добровольно дала клятву, и ей не остается ничего иного, кроме как нести свой крест.

Раздался звонок в дверь.

– Викрам!

– Привет, Черил.

В руках Викрама был букетик орхидей. Не зная, как она отреагирует на его визит, он усмехнулся.

– Но я думала, что мы решили…

– Я ничего не могу с собой поделать, – сказал он, входя в комнату.

– Жан-Люк все узнает. Вполне возможно, что за тобой сейчас следит частный детектив.

– Мне плевать!

– Но мне это небезразлично! Я не желаю быть схваченной за руку. Я не хочу, чтобы он узнал, и думаю, что…

Ей так и не удалось закончить фразу. Викрам выронил цветы, обнял ее за талию, притянул к себе и страстно поцеловал. Черил попробовала сопротивляться. Упершись ладонями в широкую грудь Викрама, она хотела было его оттолкнуть, но в этот миг с ней что-то произошло.

Полчаса спустя она, обнаженная, лежала в постели рядом с Викрамом. Его светло-коричневое тело контрастировало с белизной ее кожи. И какое тело! Крепкие, натренированные, полные жизненной силы мышцы. Черил погладила его коротко подстриженные волосы, и он в ответ что-то пробормотал. Она не расслышала что.

Возможно, Черил совершила ужасную ошибку. Жан-Люк обо всем узнает, и тогда у нее возникнут серьезные неприятности. Но главное даже не это. Жан-Люк будет страшно страдать, и хотя она его не любит – может быть, никогда не любила, – он ей небезразличен и ей не хочется причинять ему боль.

Она поступила неправильно. До Викрама она ни разу не изменяла Жан-Люку. Они с Викрамом прекратили все отношения сразу после того, как тот увидел на мониторе Мартеля сайт частного детектива. Жан-Люк, услыхав кашель Викрама в этой спальне, стал что-то подозревать. Она поклялась себе впредь всегда хранить ему верность. Клятва была искренней. И каков результат?

Она, Черил Диллон из города Кингтон, штат Висконсин, – очень, очень плохая девочка.

Черил улыбнулась. Она превосходно себя чувствовала. Она перекатилась на живот и поцеловала Викрама вначале в грудь, а затем в плоский мускулистый живот. На этом она не остановилась и продолжила путь вниз.

Боже, до чего же это хорошо!

29

Кальдер проснулся очень рано. Разница во времени между Вайомингом и Лондоном семь часов, и на адаптацию потребуется несколько дней. Когда он позвонил из гостиничного номера Сэнди в Лондон, в Джексон-Холле было еще темно.

Судя по голосу, девушка была рада его услышать.

– Вам что-нибудь удалось узнать? – спросил он.

– Можно сказать, да, – ответила Сэнди и изложила результаты своих исследований. В ее голосе звучала гордость, но Кальдер ее не осуждал. Девушка поработала отлично.

– Великолепно, – сказал он, когда Сэнди закончила. – Сделав такие ставки на фонд «Тетон», Бодинчук вполне мог помочь Мартелю. Подобный тип мог не колеблясь убить Джен.

– Да. Но сделал ли он это?

– Вы правы. Это всего лишь предположение. Я должен продолжить расследование.

– А как насчет Перумаля? Есть ли какие-нибудь признаки, что его убили?

– Пока нет. Но с трудом верится, что он решил в одиночку покататься в диких, необитаемых местах. Проводник, с которым он выезжал за день до этого, высказал предположение, что Перумаль решил покончить с собой. Думаю, это не лишено смысла.

– Еще одно самоубийство?

– Не знаю. Я намерен выяснить, где он останавливался, а затем хочу встретиться с Мартелем.

– Вы думаете, стоит? Лично мне парень внушает страх.

– Мне обязательно надо с ним поговорить, чтобы узнать как можно больше о визите Перумаля. Может быть, удастся вынудить его сказать то, чего он не намеревался говорить.

– Будьте осторожны.

– Буду.

Его всегда раздражали люди, призывающие к осторожности. Но в голосе Сэнди он уловил искреннее беспокойство.

– Мне интересно, как в эту картину вписывается могучий и ужасный Джастин Карр-Джонс, – сказала она.

– Чем больше я об этом думаю, тем сильнее верю в то, что он сказал мне правду. Джастин, бесспорно, отвратительный тип, но он не убивал. Он испугался больше, чем я. Ответ находится здесь, в Джексоне. Как идет ваше дело?

– Почти закончено. Я буквально с минуты на минуту жду появления окончательного проекта соглашения. Не исключено, что уеду из Лондона уже завтра.

– Летите прямиком в Нью-Йорк?

– Думаю, мне удастся устроить каникулы, хотя бы на несколько дней. Может, мне еще удастся покататься на лыжах. Помочь вам еще чем-то?

– Пока нет. Я очень признателен за то, что вы уже сделали. Вы мне здорово помогли.

– Никаких проблем. Если вас не затруднит, держите меня в курсе. А если потребуется помощь, сразу звоните.

Положив трубку, Кальдер почувствовал некоторое разочарование. Ему нравилось, что они с Сэнди работают вместе, а то, что их разделяли тысячи миль, особого значения не имело. Скоро девушка исчезнет в Нью-Йорке, и они больше никогда не встретятся.

Очень скверно.

Он позвонил Джерри, чтобы узнать, как обстоят дела с аэродромом. Там все оказалось в полном порядке. Позвонила миссис Истерхэм и сообщила, что фирма «Глобал инвестментс» отозвала свое предложение. По словам Джерри, дама была разочарована потерей денег, но в то же время ее радовало, что удалось сохранить аэродром. Джерри сообщил, что Британию осаждают холодные атмосферные фронты и летная погода случается крайне редко. Это плохо для бизнеса, заявил шеф-пилот, но зато он сможет управляться с летной школой в одиночку по меньшей мере еще несколько дней. Положив трубку, Кальдер надеялся, что его отсутствие не станет вечным, а продлится действительно всего несколько дней.

Следующий звонок был Нильсу. Рассказав о том, что узнала Сэнди, Кальдер попросил Нильса выяснить, имеется ли какая-нибудь связь между украинцем и группой деривативов. Нильс сразу же выразил сомнение в возможности что-либо узнать – группа деривативов замкнулась в себе, – но все же пообещал постараться. И наконец, Кальдер позвонил Раде Тиагажаран. Ему надо было узнать, где, находясь в Джексоне, останавливался Перумаль.

– Здравствуйте, мистер Кальдер. Как вы поживаете? – вежливо сказала Рада, сняв трубку.

– Я сейчас в Джексоне, чтобы узнать, что случилось с Перумалем.

– Боже мой! Удалось ли вам что-нибудь выяснить?

– Пока нет. Тело обнаружить не удалось.

– Как раз этого я очень опасалась.

– Меня не до конца удовлетворили объяснения, которые я получил в связи гибелью Перумаля. Хочу задать здесь еще несколько вопросов. Вы, случайно, не знаете, в каком отеле останавливался Перумаль?

– Пусть вас это не беспокоит, мистер Кальдер. И прошу вас, не надо ради меня тратить силы и задавать вопросы. Я решила отказаться от всякого расследования до таяния снегов. Ведь они рассчитывают найти Перумаля через пару месяцев, не так ли?

– Но пока я здесь, попытаюсь сделать все, что в моих силах.

– В этом нет никакой необходимости.

– Итак, известно ли вам название отеля? – стоял на своем Кальдер.

На противоположном конце провода воцарилось молчание. Алекс не знал, ищет Рада название гостиницы или пытается его вспомнить. Наконец последовал ответ:

– Отель «Уорт». Адреса я не знаю.

– Я найду. А сестра Перумаля вас навещала?

– Да. Она у меня была, но уже вернулась в Канаду.

– Удалось ли ей что-нибудь узнать?

– Она задавала много вопросов, но ничего не выяснила. Думаю, мистер Кальдер, что выяснять нечего. И вообще, мне кажется, что будет лучше, если мы не станем будить спящую собаку.

– Есть ли у вас адрес сестры? Мы могли бы обменяться с ней своими наблюдениями.

– О'кей, – вздохнула Рада и продиктовала номер телефона и адрес где-то в Британской Колумбии. – Но я уверена, что она не сможет что-либо вам сообщить.

Кальдер повесил трубку. Неожиданное изменение настроения Рады его очень удивило. Создавалось впечатление, что она ничего не желает знать о смерти Перумаля. Горе иногда проявляется весьма странным образом. Мысль о том, что это был всего лишь несчастный случай, возможно, служит ей утешением, и она не желает разрушать эту иллюзию. Кальдер чувствовал себя немного виноватым. Какое он имеет право вмешиваться в жизнь вдовы, не имея доказательств того, что она заблуждается?

Отель «Уорт» находился всего в четырех кварталах от его гостиницы, но Кальдер решил добираться до него кружным путем, по пустынной боковой улочке. Он остановился, чтобы завязать шнурок на ботинке, и при этом он бросил взгляд назад. Неподалеку от него какой-то человек в синей куртке перешел через дорогу и скрылся в проулке. Разглядеть его лица Кальдер не смог. Он завязывал шнурок еще дважды, но человека в синей куртке не заметил.

«Уорт» был самым старым отелем города и оказался значительно более фешенебельным, чем та гостиница, которую выбрал для себя Кальдер. В отличие от большинства зданий Джексона отель «Уорт» был кирпичным, однако внутри все оказалось из дерева. Дубовые панели стен, широкая деревянная лестница и полыхающие в камине поленья создавали атмосферу особой теплоты. Час был еще ранний, и гости, выезжая, расплачивались.

Дождавшись, когда ажиотаж спал, Кальдер подошел к сидевшей за стойкой женщине.

– Чем вам помочь? – спросила та.

– Могу ли я поговорить с управляющим?

– Минуточку.

Кальдер терпеливо ждал, пока регистратор раскладывала бумаги по файлам. Ей было чуть за двадцать, ее коротко остриженные волосы были выкрашены в пурпурный цвет, а на носу сидели крошечные овальные очки. Кальдеру показалось, что девица говорит с легким немецким акцентом. Он вгляделся в бейджик на лацкане ее блейзера и прочитал: «Ильза».

Он ждал. Она раскладывала бумажки. Он кашлянул. Она продолжала его игнорировать. В конце концов он повторил:

– Управляющий.

Не поднимая на него глаз, Ильза сняла телефонную трубку и произнесла несколько слов. Через миг из комнаты напротив регистрационной стойки вышел высокий, приятного вида человек с улыбкой на дружелюбном открытом лице. В Джексоне, похоже, было полным-полно дружелюбных и открытых лиц.

Когда Кальдер принялся спрашивать о Перумале, администратор, представившийся Биллом, провел его в свой заставленный разнообразными компьютерными причиндалами офис. Дверь Билл оставил открытой.

– Одной из наименее приятных сторон нашей работы является встреча с родственниками безвременно ушедших из этого мира постояльцев. В прошлом году у нас было два подобных случая. Один из гостей скончался от инфаркта, а второй погиб в автомобильной аварии. В этом году мистер Тиагажаран – пока единственный. Но на дворе еще только февраль.

– Я коллега Перумаля, – сказал Кальдер. – Вдова попросила меня узнать немного больше о том, что с ним случилось.

Ложь. Ну и пусть!

– Я разговаривал с ней пару раз сразу после трагедии. Бедная женщина.

– И вы, видимо, встречались с сестрой покойного?

– Нет, – Билл на секунду задумался, – боюсь, что я ее не видел.

– Не важно, – сказал Кальдер. – К сожалению, в Англии у Перумаля были кое-какие неприятности в связи с работой. Вы не заметили в его поведении каких-нибудь странностей?

– Нет, насколько я помню. Гость носил костюм, из чего можно было заключить, что он прибыл сюда по делам. Мистер Перумаль сразу бросался в глаза. У нас здесь бывают банкиры, но они, как правило, стараются не выделяться из толпы. В этом городе все замечают людей в пиджаке и при галстуке и не обращают внимания на тех, кто носит ковбойские сапоги и стетсоновскую шляпу.

– Я это успел заметить. Насколько я понимаю, Перумаль продлил свое пребывание в отеле на пару дней. Скажите, это действительно так? У вас зафиксировано, когда он попросил о продлении?

– Не думаю, что имело место какое-то продление, – немного подумав, ответил Билл. – Однако позвольте взглянуть. – Он повернулся в кресле и включил компьютер. Сделано это было с большим энтузиазмом. – Здесь у меня все сведения, – радостно объявил он. – Определить точное время бронирования довольно трудно, но, возможно, мне удастся кое-что сделать. – Постучав пару минут по клавишам, он произнес: – Вы правы. Он просил продлить срок бронирования. Во время регистрации по прибытии.

– Сразу по прибытии? Вы в этом уверены?

– Да. Вот взгляните. – Билл показал на экран.

– Я вам верю, – сказал Кальдер.

Эта информация никак не вязалась с тем, что Перумаль сообщил на службу и жене. Сразу по прибытии в Джексон-Холл он уже знал, что задержится на пару дней, чтобы покататься на снегоходе. Странно.

– Не замечали ли вы, что за ним кто-нибудь следит? Может, кто-нибудь задавал о нем вопросы?

– Простите, нет. Копы уже этим интересовались.

– У вас останавливались граждане Украины?

– Украины? Есть такая страна?

– Теперь есть.

– Позвольте проверить. – Допросив с пристрастием свой компьютер, Билл сказал: – Нет. Ничего подобного. У нас были три человека из Англии, но это вас не интересует… Турция… Франция… Аргентина… Из Украины – никого.

Кальдер позволил ему еще некоторое время искать вдохновение в компьютере, но когда стало ясно, что никакой полезной информации получить не удастся, поднялся со стула, чтобы удалиться. Билл проводил его до самой регистрационной стойки.

– Думаю, я знаю, кого вы имеете в виду.

Мужчины обернулись и посмотрели на девицу с пурпурными волосами.

На лице Ильзы промелькнула улыбка, такая быстрая, что Кальдер не был уверен, видел ли он ее.

– Турок. По крайней мере человек заявил, что он турок. Я тогда ему не поверила. Он бегло говорил на хорошем английском языке.

– Почему вы так решили?

– Работая в немецкой гостинице, встречаешь много турок. Половина рабочих там – из Турции. Я не думаю, что он был турком. Думаю, что он мог быть русским. Или, возможно, украинцем.

Билл и Кальдер обменялись взглядами.

– Как вы пришли к этому выводу? – спросил Кальдер.

– Я слышала, как он говорил по мобильному телефону. Это было на парковке – я как раз уходила с работы. Человек говорил на одном из славянских языков. Думаю, что это был русский. Я учила этот язык в школе и распознала несколько слов. Но это мог быть польский, болгарский или украинский. Тогда я еще подумала – как странно, что турок так бойко говорит по-русски.

– Вы слышали, что именно он говорил?

– Нет. Как я сказала, мне удалось понять только два-три слова. Сейчас я и их не смогу вспомнить.

– Вы не помните, что этот человек здесь делал? Не показалось ли вам его поведение странным? Не следил ли он за Перумалем?

– Если и следил, я этого не видела. Но он довольно долго болтался по вестибюлю без дела, стараясь при этом не привлекать к себе внимания. Да и заметила я его только потому, что слышала, как он говорит по-русски. Это пробудило во мне любопытство. Скажите, как ведут себя люди, которые за кем-нибудь следят? Разве они не болтаются как бы без дела?

– Думаю, что так и есть, – ответил Кальдер. – Как он выглядел? Вы его внешность запомнили?

– Конечно. Пятьдесят лет. Возможно, чуть старше. Хорошо одет. Белый. Темные, зачесанные назад волосы. И тонкие усики.

Кальдер напрягся. Нарисованный Ильзой портрет так походил на портрет типа, с которым столкнулась Джен в Челси, что вряд ли это можно было считать совпадением.

– Его имени вы не помните?

– Нет. Но мы можем это легко установить.

Ильза отправилась к компьютеру в офисе Билла и через минуту вернулась с необходимой информацией.

– Толковая девушка, – прошептал Билл Кальдеру на ухо. – Странноватая, но толковая. По возможности мы стараемся держать ее подальше от гостей, но сейчас мы испытываем серьезную нехватку кадров.

– Вот, пожалуйста, – сказала Ильза. – Эсат Олгач. Во всяком случае, он так представился. Прибыл двадцать шестого января. Выехал в пятницу, двадцать восьмого.

– Двадцать восьмого? – Двадцать восьмого января Перумаль катался на снегоходе в обществе Нейта. Убили его на следующий день. Интересно, чем занимался мистер Олгач после того, как выехал из отеля? – Вы не знаете, куда он направился?

– В аэропорт, – ответила Ильза.

– Но этого нет в компьютере, – почему-то возмутился Билл.

– Я это запомнила, – ответила Ильза, одарив босса испепеляющим взглядом. – Он забронировал место на последний челночный рейс в Солт-Лейк-Сити. Очень боялся на него опоздать. Кроме того, я помню, что у него была индейская кукла.

– Кукла коренных американцев, – поправил ее Билл.

– Скво, – игнорируя политкорректное замечание начальства, продолжила Ильза. – Я спросила его о кукле, и он сказал, что это для внучки.

Кальдер вышел из отеля «Уорт» в отличном настроении. Бодинчук скорее всего посылал своего человека в Джексон-Холл проследить за Перумалем. Но этот человек покинул город за день до исчезновения индуса, что не имело никакого смысла. Впрочем, нельзя исключать и того, что это был какой-то трюк. Одним словом, Кальдер не сомневался: когда люди шерифа обнаружат тело, то найдут улики, прямо указывающие на убийство.

Вполне вероятно, что Джен убил этот самый Олгач. Столкнулся с ней на улице, под каким-то предлогом поднялся в ее квартиру, ударил по голове, отправил с ее мобильного телефона текстовое сообщение матери, выбросил находящуюся без сознания Джен из окна и скрылся. И сделал он это по приказу Михайлы Бодинчука.

Но покушение на Кальдера в Норфолке совершал вовсе не украинец. Кальдер недостаточно хорошо рассмотрел этого человека, чтобы узнать его при встрече. Но ему было явно меньше пятидесяти и он еще мог очень быстро бегать. Кроме того, Кальдер успел увидеть, что у него нет никаких усов и очень скверная кожа. Застарелые шрамы от угрей или следы какой-то кожной болезни. Определенно не украинец, но, вне сомнения, тот человек, который следил за ним этим утром. Следует соблюдать максимальную бдительность.


За тем, как Кальдер выходит из отеля «Уорт», Рей Поэк следил с почтительного расстояния. Детективу показалось, что Кальдер успел его заметить, и это его немного тревожило. У него в деле слежки был большой опыт, но очень сложно вести наблюдение в одиночку в маленьком городе, особенно когда объект что-то подозревает. Его союзником был холод. У Поэка было три куртки и две шляпы, которые он мог время от времени менять. Кроме того, он располагал набором шарфов, под которыми можно было хотя бы частично спрятать лицо. Слежка, конечно, дело хорошее, но пора переходить к действиям. В городе это сделать трудно, но как только Кальдер в следующий раз покинет его пределы, он нанесет удар. Детектив очень надеялся на то, что Кальдер все же отправится на расположенное за пределами города ранчо Мартеля. Поэк заранее проверил маршрут и теперь точно знал, где и когда следует приступить к действиям. Но до тех пор ему придется вести наблюдение и выжидать удобного случая.

Кальдер немного постоял у выхода, огляделся по сторонам и быстро зашагал в направлении своей гостиницы. Поэк напрямую за ним не пошел. Вместо этого он обогнул квартал, сменив на ходу куртку. Выйдя из-за угла, детектив увидел, что Кальдер спешит к расположенной за отелем парковке. Поэк бросился к запаркованной неподалеку машине, завел мотор и, по счастью, успел к тому моменту, когда арендованный Кальдером «бронко» выезжал на улицу. Движение было достаточно интенсивным, и Поэк мог держаться за объектом наблюдения на расстоянии нескольких машин.

Ему скоро стало ясно, что Кальдер едет из города на север. Этот путь шел в направлении национального парка Тетон и Йеллоустона, а вовсе не к ранчо Мартеля, на что ранее рассчитывал сыщик. Поэк напрягся всем телом. Перед ним открывались отличные возможности. В багажнике его машины хранилось охотничье ружье, а в кобуре под мышкой находился «смит-вессон». Он лишь опасался, что внедорожник Кальдера поведет себя на второстепенных, запорошенных снегом дорогах лучше, чем его «бьюик». Но сильных снегопадов не было уже два дня, и если Кальдер будет держаться дороги, по которой прошел снегоочиститель, то он его не упустит.

Несколько миль «бронко» катил по скоростной дороге, миновав по пути Музей дикой природы и аэропорт. Движение стало значительно реже, и Поэку, чтобы остаться незамеченным, пришлось отстать. Слева от него возвышался покрытый облаками хребет Тетон. Эти треклятые горы вгоняли его в дрожь, в них было нечто устрашающее. Горы представлялись ему гигантскими глыбами, готовыми в любой момент рухнуть в речную долину, чтобы раздавить его, словно букашку. В родном Колорадо ничего подобного не было и в помине.

В этот момент Поэк увидел, как «бронко» вдруг свернул с главной дороги. Чтобы не потерять объект наблюдения, детектив нажал на педаль газа. Боковая дорога была расчищена, но, поскольку она шла среди холмов, постоянно держать автомобиль в поле зрения было довольно трудно. Поэк, не отпуская руля, развернул карту, чтобы определить свое местонахождение. Миновав поворот, он увидел, как «бронко», докатив до Т-образного перекрестка, начал сворачивать налево. Чуть притормозив на повороте, Поэк повернул в ту же сторону.

Дорога шла серпантином через густой осинник вниз, к ложу реки, «бронко» на ней не было. Удивленный, Поэк притормозил и бросил взгляд на карту, чтобы проверить, не пропустил ли он какую-нибудь развилку. В этот момент он услышал рев мотора и резкий звук клаксона. Периферическим зрением он увидел, как из-за деревьев по направлению к нему выпрыгнул черный «бронко». Прежде чем сыщик успел среагировать, внедорожник протаранил его машину чуть выше задних колес, и «бьюик» волчком закрутился на дороге. Деревья, небо и «бронко» совершили вокруг Поэка несколько оборотов, а затем машина врезалась в ствол осины. Воздушная подушка тут же взорвалась, ударив его в лицо и прижав к спинке сиденья. Он сидел слегка оглушенный, а подушка перед ним медленно сдувалась. Он услышал жалобное шипение двигателя «бьюика», звук открывающейся рядом с ним дверцы и щелчок пряжки ремня безопасности. Секунду спустя чьи-то сильные руки выволокли его из машины на морозный воздух. Детектив не сопротивлялся, мешком опустившись на холодный асфальт дороги. Те же руки его обыскали, и он ощутил у своего виска сталь.

Затем он услыхал щелчок – это был взведен его пистолет.

– Тихо! – прорычал голос с заметным британским, скорее всего шотландским, акцентом.

Поэк не двигался.

– Кто ты?

Сыщик не ответил, сглотнув слюну. Лежа щекой на асфальте и глядя на шины своего автомобиля, он не видел человека, который с ним говорил.

– Бумажник.

Поэк не пошевелился, и ствол сильнее уперся в его висок.

– Дай мне свой бумажник.

Детектив запустил правую руку в задний карман брюк и извлек требуемое. Пока он держал руку на отлете, кто-то выдернул бумажник из его пальцев.

– Так-так… Значит, Рей Поэк. Или, может быть, Рон Дейли? Две личности в одной? На трех кредитных картах и лицензии на ношение огнестрельного оружия значится: Рей Поэк из Денвера, род занятий – частный детектив. Очень интересно. Может быть, мы с тобой уже знакомы?

Поэк продолжал хранить молчание.

– Не проводил ли ты не так давно вакации в Англии? Я везде могу узнать прекрасный цвет твоего лица. Как ты полагаешь, не стоит ли мне пристрелить тебя сейчас, как ты пытался это сделать в Англии? Но прежде чем тебя прикончить, мне хотелось бы задать тебе пару вопросов.

Поэк изо всех сил пытался хранить молчание, чувствуя как по телу, несмотря на холод, стекают струйки пота.

– Поговори со мной, Рей Поэк. Или ты предпочитаешь, чтобы я сразу нажал на спусковой крючок?

– О'кей, о'кей, – выдавил тот.

– Так-то оно лучше. На кого ты работаешь?

– На Жан-Люка Мартеля, – пробормотал детектив.

– Громче! Я плохо тебя слышу.

– На Жан-Люка Мартеля, – повторил Поэк чуть громче.

– Мартель приказал тебе меня убить?

– Прямо он этого не говорил.

– Что значит – прямо не говорил?

– Да, да. Он хочет, чтобы я вас убил.

– Понимаю. Ты когда-нибудь слышал о человеке по имени Михайло Бодинчук?

– Нет.

– Ты уверен?

– Да, да!

– А о человеке, который называет себя Эсат Олгач?

– Нет.

– О Перумале Тиагажаране?

– Нет.

– О Дженнифер Тан?

– О чем вы? Я никого из этих людей не знаю. Знаю только Жан-Люка Мартеля. И это все.

– О'кей.

Поэк почувствовал, что давление ствола на висок стало чуть слабее.

– У меня проблема, Поэк, – продолжил незнакомец.

Поэк промолчал, не желая нарушать ход мысли этого типа.

– Понимаешь, я не могу передать тебя шерифу, поскольку ты пока не успел нарушить закон. Но я не могу позволить тебе уйти, так как ты снова попытаешься меня убить. Поэтому прости, но я вынужден нажать на спуск.

Давление ствола на висок снова возросло.

Поэк полностью потерял контроль над собой. Он почувствовал, как горячая жидкость промочила насквозь прижатые к асфальту брюки.

– Прошу, не надо! Не делайте этого, мистер Кальдер! Я не подойду к вам и на пушечный выстрел. Я не трону вас. Клянусь! Не убивайте меня! Не убивайте!

Он чувствовал, что вот-вот разрыдается. Неужели он должен умереть, рыдая в луже собственной мочи? Какая отвратительная смерть. Но сделать он ничего не мог.

Он закрыл глаза.

Но ничего не случилось.

– О'кей, – после довольно продолжительного молчания произнес Кальдер. – Мы поступим следующим образом. Я конфискую твои документы и помещу в безопасное место. Если меня убьют, то полиция как в США, так и в Великобритании узнает, что в моей смерти виновен ты. И ты закончишь свои дни либо в тюрьме, либо на электрическом стуле. Конечно, если ты уедешь из страны и изменишь имя… Да, кстати, сколько тебе платит Мартель?

– Сто тысяч штук.

– Тебе не кажется, что это слишком мало за риск получить смертный приговор? Так что держись от меня подальше. А пока я конфискую твой пистолет и мобильный телефон. И прошу тебя, полежи лицом вниз до тех пор, пока не услышишь, как я отъезжаю. О'кей?

– О'кей, – ощутив неимоверное облегчение, ответил Поэк.

Ствол перестал давить на его висок. Он лежал лицом вниз еще добрых пять минут, ожидая, когда Кальдер отъедет достаточно далеко. Мокрые насквозь брюки внизу живота стали заметно холоднее. Поднявшись на ноги, он начал долгий путь к главной дороге, чтобы вызвать тягач. Поэк решил, что Кальдер прав: игра не стоит свеч. В шкуре Луиджи он пробыл более чем достаточно. Отныне он ограничится тем, что будет, как и прежде, выслеживать неверных супругов.

30

Кальдер поехал прямо в отель, надеясь, что поступил правильно. Если рассуждать здраво, то Поэка следовало бы пристрелить, и для этого имелись все основания. Он уже пытался убить Кальдера и сможет попытаться еще раз. Служа в Королевских ВВС, Алекс смирился с мыслью, что его в интересах страны могут послать убивать людей. Его специально обучали это делать. Но сейчас он просто не смог бы нажать на спуск. Он был гражданским лицом и не имел права оборвать чью-то жизнь, пока для его собственной нет прямой угрозы.

Итак, вопрос был исчерпан. Он поспешно составил записку, обличающую Поэка и Мартеля, приложил к ней конфискованные документы и двинулся пешком через три квартала в юридическую контору, которую нашел в «Желтых страницах». За умеренную оплату адвокат обязался взять на хранение конверт и передать его шерифу, если с клиентом что-то случится. Кальдер также попросил юриста отослать с федеральным экспрессом копию записки сестре в запечатанном конверте, с пометкой о том, что его можно вскрыть только после его смерти. Чтобы не пугать Энн, адвокат должен был сообщить ей, что это нечто вроде завещания, составленного на всякий случай.

Улик против Мартеля становилось все больше и больше, но они либо были косвенными, либо их просто невозможно было проверить. Алекс не сомневался, что Тесса, так же как и Карр-Джонс, откажется давать какие-либо показания в полиции. Не было никаких доказательств, что в отеле украинец следил за Перумалем. Более того, невозможно было доказать, что этот тип действительно украинец. Даже тело Перумаля лежало где-то под снегом, оставаясь недоступным для коронера и шерифа. Следовало копнуть немного глубже. Надо обязательно поговорить с Мартелем. Услышит ли он от Мартеля что-то полезное, Кальдер не знал. Узнать это можно будет, лишь задав ему вопросы.


Административное здание фонда «Тетон» примостилось на склоне холма за пределами города и смотрело фасадом на хребет. Строение было сложено из бревен, но в нем не было даже намека на примитив. В холле по заключенной в стекло высокой альпийской горке стекал поток воды. Рыжеволосая женщина, сияя весьма приятной улыбкой, попросила его подождать в одном из деревянных с кожей кресел в стиле кантри под огромной фотографией хребта Тетон. Кальдер наконец осознал, что величественный хребет не только доминирует над городом снаружи, но и проник в интерьеры практически всех зданий Джексон-Холла.

Он ждал очень долго.

Примерно через полтора часа он услышал на лестнице за своей спиной звук тяжелых шагов и, обернувшись, увидел направляющегося к нему великана. Кальдер поднялся с кресла и, глядя снизу вверх на финансового магната, протянул ему руку, которую Мартель с улыбкой долго тряс, всячески демонстрируя гостеприимство и дружелюбие.

– Итак, вы и есть тот самый Алекс Кальдер – великий трейдер из «Блумфилд-Вайс»? Ваша слава бежит впереди вас. Прошу прощения, что заставил вас ждать, там творится сущий бедлам, – сказал он, кивнув в сторону лестницы.

Кальдер окинул Мартеля изучающим взглядом. Загорелый, энергичный, напористый, уверенный в себе, он на все сто выглядел как преуспевающий владелец хеджевого фонда. Но был ли он убийцей? Кальдер вдруг понял, что не знает, как может выглядеть убийца, но он точно знал, что этот человек нанял киллера, чтобы убить его.

– Что вы, что вы, – произнес Кальдер, попытавшись изобразить вежливую улыбку. – Это я должен извиниться перед вами, что явился без предупреждения. Позвольте поблагодарить вас за то, что смогли уделить мне время. Да, кстати, в «Блумфилд-Вайс» я уже не работаю. С рынком покончено.

– Неужели? Имейте в виду, мы постоянно испытываем нужду в молодых талантах. Вполне возможно, что качество жизни в Джексон-Холл вам покажется лучше, чем в Лондоне или Нью-Йорке.

– Не исключено, – улыбнулся Кальдер. – У вас найдется время для короткой беседы?

– Вообще-то я сейчас страшно занят, – бросив взгляд на часы, ответил Мартель. – Рынок, сами понимаете. Но мне очень хотелось бы с вами побеседовать. Как же нам поступить? – Мартель постучал кончиками пальцев по подбородку с таким видом, словно потерял нить мысли. – Да, знаю. Завтра во второй половине дня я не работаю – хочу покататься на лыжах. Почему бы вам не приехать ко мне на ранчо на ленч, а после мы могли бы провести пару часов на склонах. Подлинные знатоки рынка крайне редко появляются в Джексон-Холл, и мне будет приятно обсудить тонкости бизнеса с таким специалистом, как вы. Вы еще не катались здесь у нас на лыжах?

– Нет, – ответил Кальдер.

– Лучшего снега нет во всем мире. Я с удовольствием вам все покажу. Добывайте ботинки и лыжи, и мы встретимся на моем ранчо завтра в час дня.

– С нетерпением буду ждать этого момента, – ответил Кальдер, и прежде чем он успел опомниться, его выпроводили на улицу.

Алекс ждал, что Мартель попытается уклониться от разговора, и не знал, радоваться ли тому, что Жан-Люк готов посвятить ему столько времени, или насторожиться. В итоге он нашел компромисс, пообещав себе не терять бдительности.

* * *

Мартель, стоя у окна в коридоре офиса, наблюдал, как Кальдер садится в машину. Жан-Люк улыбался. Он с самого начала знал, что Кальдер в конце концов станет искать с ним встречи. Он был трейдером, а Мартель прекрасно понимал психологию этих типов. Они постоянно готовы идти на риск. Но Кальдер на сей раз рискнул зря. Мартель потерял веру в Луиджи, Михайло ничего не желал знать, поэтому он решил взять это дело в свои руки. Если все пойдет по плану. Кальдер навсегда перестанет быть его головной болью.

Мартель направился в торговый зал. Как жаль, что Кальдер не единственная его проблема! Атмосфера в зале была напряженной. Работа практически стояла, и так продолжалось вот уже целую неделю. Все ресурсы фонда «Тетон» были брошены на одну сделку – операцию с Японией. Они исчерпали свой лимит у всех брокеров, с которыми имели дело, и продали практически всю ликвидность, чтобы собрать средства и покрыть потери. Теперь им ничего не оставалось, кроме как сидеть и ждать. Когда он находился в зале, все молча смотрели пустыми глазами на экраны или вели бессмысленные телефонные разговоры. Одним словом, сотрудники делали все, чтобы избежать его взгляда или гнева.

Индекс «Никкей» за пару последних дней вырос на двести пунктов – до шести тысяч семисот. Но это было еще очень далеко до среднего уровня в восемь тысяч, на который делал ставку Мартель. Двести пунктов высвободили кое-какие средства, что, конечно, следовало приветствовать, но этого явно не хватало, чтобы покрыть те финансовые требования, которые неизбежно должны были последовать.

Сегодня среда. Очередной понедельник будет последним днем месяца, и «Блумфилд-Вайс» произведет переоценку облигаций «ДЖАСТИС». Если рынок не продемонстрирует серьезного роста, переоценка покажет существенные потери. Поскольку банк «Блумфилд-Вайс» кредитовал фонд «Тетон» для покупки этих облигаций, он потребует дополнительных выплат, чтобы компенсировать падение стоимости своих коллатералей. Это составит по меньшей мере пятьсот миллионов долларов. Если Мартель не найдет средств, фонд «Тетон» рухнет через несколько дней. Для самого Мартеля это будет полной катастрофой, и не только для него. Его позиции были настолько массивными, что крушение фонда могло поколебать всю финансовую систему. Фондовый рынок Японии испытает настоящее потрясение, когда трейдеры Мартеля начнут ликвидировать позиции, чтобы получить необходимые средства. Все это только ухудшит положение. На рынке начнется паника, и потери фонда значительно превысят его капитал. Брокеры тоже потеряют сотни миллионов. Всех ждет подлинная кровавая баня.

Мартель печально улыбнулся. Может быть, он останется в истории как человек, который обрушил не только евро. Он может оставить серьезные вмятины на всей финансовой системе.

Пять дней. Викрам возвращался из Лондона через Нью-Йорк, но то, что он сообщил по телефону, не оставляло никаких надежд на очередную сделку с группой деривативов «Блумфилд-Вайс» или с кем-то другим. Однако имелись два варианта, которые гипотетически спасли бы Мартеля. Индекс «Никкей» мог подскочить на тысячу пунктов или около того. Маловероятно, но возможно. Или ему удастся добыть средства на то, чтобы удовлетворить требования «Блумфилд-Вайс». Для этого «Артсдален» должен инвестировать в «Тетон» обещанные триста миллионов. Если индекс «Никкей» еще хоть немного подрастет, он сможет покрыть потери.

Мартель глубоко вздохнул и позвонил в Цюрих Фредди Лангхаузеру.

– Жан-Люк? Как дела? – Лангхаузер отказался от французского, решив ублажить Мартеля более демократичным американским говором.

– Прекрасно, Фредди, прекрасно. В грядущем месяце мы надеемся снять большой урожай. Если ты сможешь поскорее убедить своих парней, то как раз успеешь к раздаче.

– Я пытаюсь, – ответил Фредди. – Но эти люди, как тебе известно, никогда не торопятся.

– Я уверен, что в следующем месяце мы сможем получить двадцать процентов. И это будет потрясающим началом.

– Знаю, знаю. Но меня все же кое-что тревожит. – Фредди явно колебался, продолжать или нет. Мартель закрыл глаза. Он знал, что за этим последует. – На рынке циркулируют кое-какие слухи.

– Слухи?

– Да. Говорят, что фонд «Тетон» имеет массивные позиции в японских ценных бумагах и что вас ждут серьезные потери.

Мартель, выдавив смешок, произнес:

– Тебе прекрасно известно, что вокруг нас постоянно крутятся какие-то слухи. Люди завистливы.

– Значит, за этими слухами ничего не стоит?

– Я не стану отрицать, что мы имеем там довольно серьезную позицию, поэтому и рассчитываем в следующем месяце на крупную прибыль. Правда и то, что японский рынок шел вниз. Но с каждым днем он становится все более и более изменчивым, что, как ты понимаешь, работает в нашу пользу. Многие наши операции связаны с опционами, а когда рынок обретает неустойчивость, цены опционов возрастают. Впрочем, это ты и без меня прекрасно знаешь.

– Понимаю, – произнес Фредди.

Фредди Лангхаузер являлся сотрудником частного банка и никогда не проводил операций с опционами. Теория опционов с ее греческим алфавитом, бесконечными исчислениями и не поддающимся переводу жаргоном внушает большинству банкиров смертельный ужас. Волатильность рынка на самом деле отрицательно влияла на облигации «ДЖАСТИС», но Мартель не сомневался, что Фредди этого не поймет.

– Время еще есть, – сказал Мартель. – Если ваш клиент к понедельнику согласится инвестировать, мы рассчитаемся с ним по ценам конца месяца.

В этом случае он может успеть перевести полученные от «Артсдален» средства в «Блумфилд-Вайс». Хотя времени все равно будет в обрез.

– Спасибо, – ответил Лангхаузер. – Я посмотрю, что можно сделать.

Мартель положил трубку и устремил взгляд на белоснежные вершины гор. Его бесконечно восхищали их незыблемость, сила и постоянство.

Да, кое-какие шансы у него еще оставались.


Ранчо Мартеля оказалось не таким большим, как предполагал Кальдер, но зато располагалось в потрясающе красивом месте. Солнечные искры сверкали в быстром потоке Змеиной реки, а справа и слева от ранчо вздымались высоко в небо пики хребта Тетон. У входа его встретила горничная, явно латиноамериканского происхождения, и провела через огромную комнату. Высотой она была метров девять, а потолком служила обшитая деревом крыша дома. Один конец этого зала был декорирован как гостиная, а в другом стоял массивный обеденный стол с бронзовой люстрой над ним. Стол был сервирован на три персоны. В помещении имелось два камина, сложенных, как показалось Кальдеру, из речных валунов. В обоих очагах бушевало жаркое пламя. Из окон зала открывался вид на реку и горы.

В этот момент он впервые начал ощущать страх. Мышцы шеи и спины напряглись, а в крестце возникла тупая боль. Лишь за день до этого Кальдер мечтал встретиться с Мартелем лицом к лицу, чтобы слегка его потрясти, но теперь, когда он оказался в доме финансиста, эта идея перестала ему казаться удачной. Кальдер глубоко вздохнул. До тех пор, пока он не перестанет контролировать себя, все будет в порядке. А на кишащих лыжниками горных склонах он вообще окажется в полной безопасности.

В одиночестве он пробыл всего несколько секунд. Дверь распахнулась, и в зал вошел Мартель. Хозяина дома сопровождали не очень высокий, но широкоплечий человек со смуглым лицом и женщина.

– Страшно рад, что вы смогли зайти, Алекс. Познакомьтесь. Это Викрам Рана. Он занимается у меня деривативами. Сегодня он, к сожалению, очень занят и всю вторую половину дня, бедняга, проведет на работе. А это моя супруга Черил, которая только что вернулась из Нью-Йорка. Она лишь выпьет в нашей компании. Жена находит все эти разговоры о рынках ужасно скучными. Я прав, mon ange?

На миссис Мартель были джинсы и белый свитер, светлые волосы собраны в конский хвост. Ее розовощекое лицо светилось простой и очень естественной красотой, что для супруги миллиардера было крайне необычно. Черил одарила Кальдера стопроцентной американской улыбкой от уха до уха и крепко пожала руку. В присутствии женщины, особенно такой, как миссис Мартель, Кальдер почувствовал себя более уверенно. Она не была похожа на человека, способного стать соучастником убийства.

– Рита, принесите напитки, – сказал Мартель, обращаясь к горничной.

Кальдер попросил томатный сок, Викрам заказал диетическую колу, Черил – бокал белого вина, а Мартель потребовал виски с джинджер-элем.

– Вам удалось добыть лыжи, Алекс? – поинтересовался хозяин дома.

– Да, утром взял напрокат в какой-то лавке.

– Превосходно. Вы хороший лыжник?

– Более или менее.

Вообще-то он считал себя отличным горнолыжником, но Мартель скорее всего настоящий ас. У Кальдера не было ни малейшего желания бросать ему вызов.

– Снег сегодня просто прекрасный, – проговорил Мартель, подводя гостя к окну. – Здесь сильные снегопады, воздух очень сухой и порошкообразный покров существенно лучше, чем в Альпах.

– Какой прекрасный вид, – заметил Кальдер.

– Мне нравятся горы Тетон. Да, кстати, вам известно, как родилось это название?

– Нет.

– Когда французские трапперы увидели горы со стороны Айдахо, они назвали их «Les trois tetons», а «tetons», если вы не знаете, по-французски означает «сиськи», – со смехом пояснил Мартель. – В «Шалмэ» изумленно вскинули брови, когда я объявил, что мой фонд будет называться «Тетон». Мне нравится дразнить швейцарских гномов – они относятся к себе так серьезно… Но как я мог назвать фонд по-другому? Впрочем, я скорее думаю об этих горах как о титанах. В них столько силы, столько мощи! Особенно в пике Гранд-Тетон. После одиннадцатого сентября сюда в поисках безопасности и комфорта перебралось много людей. Очень много.

Кальдер внимательно посмотрел на самый высокий пик кряжа – молчаливого, величавого властелина, чьи склоны были покрыты морщинами и складками, словно шрамами. Из снега там и сям показывали свои острые зубы скалы.

– Кроме того, у нас есть река. Рыбалка в ней – одна из лучших в стране. А через ранчо чуть ли не за самым домом струится ее приток. Вы ловите на муху?

– У меня на это не хватает терпения, – ответил Кальдер, не представляя, как сверхактивный Мартель может тихо следить за трепещущей в потоке искусственной мушкой.

– Терпения? У нас вам не потребуется никакого терпения, – сказал Мартель. – Это по-настоящему захватывающее занятие. Вы практически охотитесь на рыбу. Вам известно, что некоторые виды форели водятся только в этой реке?

Пока они восхищались горным пейзажем, Кальдер заметил какое-то отразившееся в стекле окна движение. Всмотревшись, он увидел, как Викрам приблизился к столу, чтобы добавить в колу льда. Проходя рядом с Черил, он погладил ее чуть ниже спины. Черил отбросила руку, метнув в него гневный взгляд, но в этом взгляде было и нечто такое, что не оставляло места для сомнений: Викрам и Черил – любовники.

Кальдер покосился на Мартеля, но хозяин дома оставался в полном неведении по поводу того, что происходит за его спиной. Скорее всего с места, где он стоял, то, что происходит в комнате, видно не было.

– Вам, наверное, здесь нравится, миссис Мартель? – медленно повернувшись, спросил Кальдер.

– О да, – ответила она. – Я родом из Висконсина. Там зимой холодно и снежно, но гор нет. И в то же время я иногда должна отсюда сбегать, чтобы окончательно не свихнуться.

– Черил много времени проводит в своей студии, – сказал Мартель, и в его тоне можно было уловить нотку гордости. – Вы видели керамику в этой комнате? Я убеждаю ее открыть в городе галерею, но она отказывается меня слушать.

Кальдер взглянул на высокую многоцветную вазу, стоящую на высоком постаменте у его локтя. Она напомнила ему глиняные скульптуры Генри Мура, хотя в творении Черил присутствовало больше чувственности.

– Вот эта мне очень нравится, – сказал он.

– Хотите, я вам ее подарю? – с готовностью предложила Черил.

– Боюсь, что не смогу принять такой подарок, – немало удивившись, ответил Кальдер.

– Но, mon ange, это же одна из твоих лучших работ, – запротестовал Мартель.

– Не волнуйся, дорогой. Я всегда могу сделать еще одну. – Черил сняла вазу с подставки. – Только надо завернуть ее в пузырчатый пластик. Вы, наверное, не захотите ее разбить, таская за собой по свету?

– Но, Черил! – гневно сдвинул брови Мартель.

Кальдер понял, что Черил ведет с мужем какую-то игру. Он не знал, известно ли ей о той враждебности, которая существует между ним и Мартелем, или женщина просто ощущает ее присутствие. Как бы то ни было, он не удержался от искушения ей подыграть.

– Благодарю вас, миссис Мартель. Для меня эта ваза станет самой большой драгоценностью.

– Прошу вас, зовите меня просто Черил, – сказала она дружеским тоном, без малейшего намека на флирт. – Не сомневаюсь, что вы будете ее ценить. Я заметила, как вы на нее смотрели. Для художника это наивысшая похвала, – закончила она и вышла из комнаты с вазой в руках.

Кальдер радовался, что ему удалось уязвить Мартеля, но пришел он сюда вовсе не за этим. В первую очередь надо было заставить его говорить, поэтому он сменил тему.

– Расскажите мне об итальянской сделке прошлого года, – сказал Кальдер. – Я тогда волей судьбы пару раз оказывался на противоположной стороне баррикад. В конце концов мне пришлось капитулировать и выйти из игры.

Гнев Мартеля мгновенно исчез, и он пустился в длинный спич о фонде «Тетон» и о евро. Кальдер его подбадривал, льстя в нужных местах самолюбию рассказчика. Интерес, который он проявлял к словам Мартеля, был совершенно искренним. Повествование крупного финансиста пробуждало в нем азарт, о котором он изо всех старался забыть весь прошлый год и которого ему так не хватало теперь.

Однако после супа и салата запас энергии у Мартеля, похоже, иссяк.

– Итак, чем же я смогу вам помочь? – спросил он. – Что привело вас в Джексон-Холл?

Это, естественно, тоже была игра. Оба прекрасно знали, почему он здесь появился, но Кальдер пока не понимал, почему Мартель продолжает игру. Свою задачу Кальдер знал, но по поводу того, что хочет Мартель, оставался в полном неведении. Почему этот тип просто не отказался с ним говорить и не отправил паковать вещи? Это его тревожило.

Он решил продолжить игру.

– Я был коллегой Перумаля Тиагажарана. В Лондоне я встречался с его женой и теперь пытаюсь немного больше узнать, как он погиб.

– Но разве это не было несчастным случаем? – спросил Мартель. – У него с Викрамом были серьезные деловые отношения.

– Это мне известно, – ответил Кальдер. – Как я полагаю, общий бизнес и явился причиной его появления здесь.

– Да, – согласился Викрам. – Мы с ним обсуждали варианты некоторых новых сделок. Работа с ним доставляла мне подлинное наслаждение. Он был умным человеком – с ним можно было делиться мыслями, чтобы потом совместно генерировать новые идеи.

– Сколько времени он пробыл в вашем офисе?

– Мы поужинали и все следующее утро провели вместе. Думаю, что в его командировке на сей раз особого смысла не было, но я высоко оценил усилия Перумаля. Как я понял, в Америку его направил босс. Полагаю, мы являемся одним из основных, если не основным, партнеров группы деривативов банка «Блумфилд-Вайс».

– А с какого рода деривативами вы имеете дело? Как вам известно, парни, имеющие дело с облигациями, не часто общаются с теми, кто работает с деривативами.

– Что касается «Блумфилд-Вайс», то мы в основном имеем дело со структурированными облигациями – одновременно на нескольких рынках и в достаточно крупных масштабах.

– Вы хотите сказать, что они позволяют вам оперировать крупными позициями, несмотря на то, что ваш кредит у брокеров практически исчерпан?

– Уверяю вас, – рассмеялся Мартель, – что мы имеем доступ ко всем кредитам, которые нам требуются. Мы одни из самых опытных и изощренных инвесторов в мире. Иногда для того, чтобы получить то, чего мы хотим, нам требуется нечто более сложное, чем тривиальные гособлигации. «Блумфилд-Вайс», например, возник с облигациями ИГЛОО в тот момент, когда мы ожидали выхода Италии из зоны евро.

– Почему вы работаете с Лондоном, а не с Нью-Йорком?

– ИГЛОО главным образом связаны с Европой, – ответил Викрам, – а «Блумфилд-Вайс» проводит все операции с европейскими деривативами из Лондона. После нескольких выгодных сделок мы решили продолжать сотрудничество с лондонским отделением банка. Время от времени нам звонят из Нью-Йорка, пытаясь завязать с нами деловые отношения, но мы отказываемся.

«Междоусобная война за крупного клиента, – подумал Кальдер. – Как это похоже на „Блумфилд-Вайс“!»

– И все дела вы вели через Перумаля?

– Да. Только через него.

– И переоценки проводил тоже Перумаль?

– Что вы имеете в виду?

– Я хочу спросить, не проводил ли «Блумфилд-Вайс» на регулярной основе переоценки, чтобы внести изменения в свои коллатерали?

– Думаю, что проводил, – ответил Викрам. – Но точно не помню.

– А каково положение в данный момент? У вас имеются неоплаченные облигации?

– Перестаньте, Алекс, – вмешался Мартель. – Ведь вы прекрасно знаете, что мы не можем говорить о наших текущих торговых позициях.

– Да, я все понимаю. Меня интересует лишь один вопрос: не породила ли смерть Перумаля дополнительных осложнений? Или в «Блумфилд-Вайс» есть кто-то другой, кто готов проявить определенную гибкость в ходе переоценки? Джастин Карр-Джонс, например?

– Я не понимаю, о чем вы говорите. А ты, Викрам, понимаешь? Я не знаком с этим Джастином Карр-Джонсом.

– Карр-Джонс возглавляет группу деривативов в лондонском отделении «Блумфилд-Вайс», – сказал Викрам. – И, отвечая на ваш вопрос, мистер Кальдер, скажу: мне очень не хватает Перумаля. Он был не только умницей, но и прекрасным человеком. Я получал удовольствие, ведя с ним дела. И мне неизвестно о каких-либо осложнениях в связи с переоценкой наших портфелей структурированных облигаций. Как в прошлом, так и сейчас.

– Понимаю. Вы что-нибудь слышали о Дженнифер Тан? Она работала у меня, а до того трудилась в группе деривативов. В прошлом году она выпала из окна. Полиция полагает, что это самоубийство, а я считаю, что ее сбросили с шестого этажа.

– И вы думаете, что это каким-то образом связано со смертью Перумаля? – спросил Мартель, с искренним, как показалось Кальдеру, изумлением. До этого момента Мартель и Викрам слушали его с каменными выражениями лиц.

– Да.

– Но это же был несчастный случай.

– Так ли?

Мартель и Викрам обменялись взглядами.

– Во всяком случае, мы так считаем, – ответил индус.

– Вам известно, почему он решил на пару дней задержаться в Джексон-Холле?

– Нет, – сказал Викрам. – Я думал, что Перумаль возвращается в Лондон в пятницу. Он так мне сказал.

– И он не упоминал о снегоходах?

– Нет. Если честно, то молодой человек меньше всего был похож на любителя экстремальных развлечений.

– А я просто ненавижу эти машины, – вмешался Мартель. – Шумные, вонючие, управляемые идиотами механизмы. Вам известно, что их теперь допускают в национальные парки? Они нарушают мир и покой всех остальных людей. Все, что наблюдают со снегоходов, можно увидеть, надев пару хороших лыж.

– А как вы, Викрам, относитесь к этому механическому чуду? – спросил Кальдер.

– Ни разу не садился.

– Викрам даже не катается на лыжах, – сказал Мартель. – Он давно живет в горном раю, но так и не надел лыж.

– Зато я занимаюсь на тренажерах, – воинственно заявил Викрам, – а летом катаюсь на горном байке. Мне нравятся горы.

Кальдер решил продолжить танец. Он наконец понял, что им надо. Эти типы хотят, чтобы он говорил как можно больше, надеясь таким образом узнать, что ему известно. Кальдер не возражал против продолжения игры, рассчитывая, что один из них где-то поскользнется, и он сможет этим воспользоваться.

– Вы знаете Михайлу Бодинчука? – поинтересовался он.

– Да, я с ним знаком, – ответил Мартель, глядя на собеседника с нескрываемым любопытством. – Он наш инвестор, и весьма крупный.

– Насколько крупный? – спросил Кальдер.

– Вы же знаете, что я не могу вам ответить, – улыбнулся Мартель.

– Я думаю, что кто-то, кто работает на Михайлу Бодинчука, убил Дженнифер Тан. Этот тип выдавал себя за турка по имени Эсат Олгач, но на самом деле является украинцем. Среднего возраста, зачесанные назад темные волосы, тонкие усики.

Выражение лица Мартеля не оставляло сомнения в том, что он удивлен. Но в то же время было заметно, что он чем-то очень доволен. Такой реакции Кальдер никак не ожидал. Если Мартель был замешан в убийство Джен, то его должен был обеспокоить тот факт, что Кальдер установил тесную связь фонда с Бодинчуком.

– Этого не может быть, – произнес совершенно спокойно Мартель. – Я знаю, что Михайло жесткий клиент, но он не хладнокровный убийца. Кроме того, с какой стати ему вдруг захотелось убить Перумаля и ту женщину, о которой вы упоминали?

– А я надеялся, что вы сможете мне это сказать. Мне казалось, что это имеет какое-то отношение к тем операциям с деривативами, которые вы ведете совместно с «Блумфилд-Вайс».

– Смею вас заверить, что это совсем не так, – рассмеялся Мартель.

– Рад это слышать, – улыбнулся в ответ Кальдер. – А что вы скажете о Рее Поэке? Вы его знаете?

На этот раз Мертель изумился по-настоящему. Он посмотрел через плечо назад, а затем бросил короткий взгляд на Викрама.

– Какое это имеет отношение к нашим делам? – спросил он чуть ли не шепотом.

– Именно это мне и хотелось бы узнать. Но этот человек работает на вас, не так ли?

– Этот вопрос я не желаю обсуждать, – вновь обретя самообладание, ответил Мартель. – Это сугубо личное дело.

– Личное?

– Да. И оно не имеет никакого отношения ни к Перумалю, ни к «Блумфилд-Вайс», ни к вам.

– Никакого отношения ко мне? Тогда скажите, почему Рей Поэк следит за мной с момента моего прибытия в Джексон-Холл? И почему он пытался меня убить на прошлой неделе в Англии?

– Что?!

– Я хорошенько прихватил мистера Поэка вчера, когда он следил за мной. Думаю, он напуган до полусмерти. Я оставил в надежном месте бумаги, в которых сказано, что, если со мной что-то случится, полиции следует пристально присмотреться к Рею Поэку и его работодателю, то есть к вам.

– О нет, вы ничего не поняли. Я нанял Поэка совсем с другой целью.

Кальдер посмотрел на Мартеля. Похоже, его волнение было неподдельным. Викрам, судя по его виду, не понимал, что происходит, но ему явно очень хотелось это узнать.

– Я понимаю, – продолжил Кальдер. – Но неделю назад он гнался за мной, размахивая пистолетом и выпуская в меня вполне реальные пули.

Мартель потрясенно молчал, ничего не отрицая.

Их беседу прервал шум винтов приближающегося вертолета. Кальдер посмотрел в окно и увидел, как на лужайку перед домом приземляется «Белл-407».

– Ага, – произнес хозяин дома с явным облегчением. – Пора становиться на лыжи, Алекс. Мы отчаливаем.

– На этой штуке?

– Верно. Это гораздо быстрее, чем на машине. Жду вас у вертолета через пять минут.

Ленч закончился, и Кальдер, выйдя из дома, прошел на подъездную аллею, где оставил «бронко». На арендованной машине остались вмятины от «бьюика» Поэка.

Предстоящий полет на геликоптере в обществе Мартеля его, откровенно говоря, пугал. Разумнее было бы отказаться от прогулки, сесть в «бронко» и укатить в гостиницу. На какой-то миг Кальдеру показалось, что он так и сделает. Но до тех пор, пока Мартель остается на свободе, его собственная жизнь будет в опасности, если он, конечно, не бросит все к черту и не сбежит к себе в Норфолк. Но он зашел слишком далеко и никогда не простит себе, если сейчас смалодушничает. И кроме того, оказавшись на кишащих лыжниками склонах, он будет в полной безопасности.

Кальдер остановился около машины, так и не решив, как поступить. Он посмотрел на все еще вращающийся ротор геликоптера, перевел взгляд на горы и глубоко вздохнул. Эх, будь что будет! Он останется с Мартелем.

Алекс достал трофейный пистолет и спрятал его во внутренний карман куртки, надетой в качестве страховки под лыжный пуховик. Затем он влез в арендованные ботинки, взял лыжи и затопал вокруг дома к лужайке, где стоял вертолет. Мартель его уже ждал, стоя рядом с машиной. Его лыжный прикид поражал воображение. На Жан-Люке были ярко-оранжевые куртка и брюки, на ногах – суперсовременные ботинки, а на тяжелых желтых лыжах значился логотип фирмы, о которой Кальдер даже не слышал. Викрам оставался в городском наряде, и ему явно не терпелось вернуться к работе. Мартель поднялся в геликоптер. Кальдер втиснулся на заднее сиденье, и пилот, уложив их лыжи, занял свое место.

Пока пилот проводил предполетную проверку агрегатов, Мартель повернулся лицом к Кальдеру и улыбнулся. Кальдер в ответ улыбаться не стал.

31

Геликоптер поднялся в воздух. Фигура Викрама, следившего за взлетом, с каждым мгновением становилась все меньше и меньше. К удивлению Кальдера, пролетев несколько миль на юг над руслом реки, они резко набрали высоту. Очень скоро машина оказалась над вершинами гор. Кальдер посмотрел вниз, на деревья, снег и скалы. Скал внизу было очень много, а лыжные подъемники Тетон-Виллидж и Джексон-Холл остались далеко позади.

Он постучал Мартеля по плечу и спросил:

– Куда мы направляемся?

– Уверен, что вам не хочется связываться со всем этими подъемниками и фуникулерами. К сожалению, на сам хребет Тетон вертолеты не пускают, но я знаю пару отличных мест на кряже Змеиной реки. Добраться до них можно только на вертушке. Это недалеко.

Кальдер предполагал, что они станут пользоваться подъемниками, а на склонах будет полным-полно людей. Но на деле их высадят из вертолета в диком месте, где он останется наедине с Мартелем, который уже пытался его убить. Возможно, думал Кальдер, ему все же следовало вести себя осторожнее и возвращаться домой, когда у него еще была такая возможность. Теперь же никаких шансов на бегство не оставалось.

Он снова посмотрел вниз. Да, похоже, ему предстоит трудный спуск. Очень трудный.

Как британец, проводящий время от времени отпуск в Альпах, Кальдер считал себя приличным лыжником. Он много раз совершал скоростные спуски по крутым диким склонам во Франции и Швейцарии, но в то же время прекрасно понимал, что в искусстве горнолыжного спорта он Мартелю не ровня. Теперь надо сделать все, чтобы не позволить ему устроить соревнование. Пистолет под курткой давил на тело. Если это окажется ловушкой, то он не колеблясь применит оружие.

После двадцати минут полета вертолет вначале завис над узким кряжем, а затем опустился на крошечную – не более двадцати квадратных метров – относительно ровную площадку. Искусство пилота восхитило Кальдера. Полеты в горах опасны даже в самую хорошую погоду: часто возникают сильные нисходящие потоки и турбулентности, способные застать врасплох неосмотрительного летчика. Но этот парень точно знал, что делает.

Мартель и Кальдер выбрались из вертолета, надели лыжи и опустили на глаза защитные очки. Перед Кальдером открывалась захватывающая дух панорама. Куда бы он ни посмотрел, всюду были горы, а к северу от него возвышался пик Гранд-Тетон. Долина Змеиной реки давно была не видна, и вокруг не обнаруживалось никаких признаков жилья. Итак, он остался в диком, совершенно пустынном месте, один на один с Мартелем. Прикоснувшись к карману, Кальдер успокоился. Конфискованный у Поэка пистолет вселял в него уверенность. Вертолет поднялся в воздух и, перевалив через кряж, скрылся из виду.

– Как правило, геликоптер остается, чтобы доставить нас домой, когда мы заканчиваем спуск, – сказал Мартель. – Но уже четыре часа, и до наступления темноты остается не так много времени. Поэтому мы скатимся до самого подножия горы, где нас будет ждать машина. Хотите верьте, хотите нет, но там внизу проходит дорога. – Он изучил взглядом лежащую перед ними пологую ложбину и добавил: – Не беспокойтесь, я отлично знаю эти горы, но вы должны держаться точно за мной. Здесь есть… как бы это лучше сказать… тупики. Ложбины упираются в скалы, и выхода оттуда практически нет. Видите эту впадину? – спросил Мартель, указывая на находящуюся под ними укрытую девственным снегом и окруженную с трех сторон скалами лощину. – Так вот, – продолжил он, – если вы станете спускаться налево, то вызовете лавину. Надо начинать спуск направо. Склон там не такой крутой и опасности схода лавин нет. Я точно знаю, хотя для вас это вовсе не очевидно. Поэтому следуйте точно за мной. О'кей?

– О'кей, – кивнул Кальдер, вспомнив о Перумале, который в результате своего невежества попал в лавину. Ему страшно не хотелось повторить смертельную ошибку индуса.

Мартель оттолкнулся палками и ринулся вниз. Он скользил очень быстро и для столь крупного человека чрезвычайно грациозно. Кальдер, начав спуск следом за ним, ухитрялся не отставать, хотя его повороты не были такими строгими и изящными, как у Мартеля. Снег был похож на чистейшую пудру – настоящее счастье для любого горнолыжника. У Кальдера постепенно нарастало чувство восторга. В лицо светило солнце, ветер обжигал щеки, под ногами шипел снег, а вокруг сверкали первозданной белизной Скалистые горы.

Мартель спустился до дна лощины, набрав при этом скорость, позволившую ему подняться почти до верхней точки противоположного склона. Кальдеру же скорости не хватило, и значительную часть подъема ему пришлось преодолевать «елочкой». Он явно не успевал за Мартелем, но тот, по счастью, решил дождаться спутника.

– Ну как? – спросил он с широкой улыбкой, когда Кальдер оказался с ним рядом. – Нравится?

– Замечательно, – ответил почти забывший о своих подозрениях Алекс. – Просто потрясающе.

– Готовы продолжить?

Кальдер кивнул, и Мартель начал спуск в очередную ложбину. Склон здесь оказался чуть более крутым, и Мартель увеличил скорость. Кальдер ухитрялся не отставать. Лыжники выскочили на небольшое пологое плато, за которым начинался очень крутой спуск. Мартель не стал притормаживать, и Алекс последовал его примеру. Он не спускал глаз с Жан-Люка, копируя все его маневры, так как знал, что тот выбирает оптимальный маршрут.

Оказавшись на краю плато, Мартель вдруг взмыл в воздух. Кальдеру за какие-то доли секунды надо было решить, следовать за ним или тормозить. Торможение казалось ему более опасным, и секунду спустя он уже был в воздухе. Он приземлился на склоне, который больше походил на почти вертикальный, чуть припорошенный снегом утес. Ниже его, в каком-то головокружительном слаломе, спускался Мартель. Француз находил узкие полоски снега и притормаживал, лишь чудом, как казалось Кальдеру, избегая столкновения с обнаженными скалами. Он понимал, что ему предстоит сделать то же самое или продолжать движение вниз по склону в бесславном свободном падении. Каким-то непостижимым образом ему удалось устоять на лыжах, бросаясь в рваном ритме из стороны в сторону.

Внизу находилась тропа, настолько узкая, что затормозить в ней было практически невозможно. Далее начинался очередной крутой спуск. Мартель докатил до края и ринулся в бездну. Боковым зрением Кальдер успел заметить, что, находясь в воздухе, Мартель развернул корпус налево.

Оказавшись на краю обрыва, Кальдер тоже развернулся чуть влево, повторив маневр Мартеля. Его лыжи снова потеряли контакт со снегом. Открывшийся пред ним вид поверг его в настоящую панику. В шести метрах под ним лежала еще более узкая щель, на которой нельзя было ни остановиться, ни даже притормозить, за ней открывалась покрытая снегом полка. Дальше было только небо, бездонное голубое небо. Как его обучали в ВВС, он превратил порожденный паникой адреналин в сгусток энергии и мгновенные действия. Ему удалось поднять вверх смотревшие влево носы лыж и таким образом смягчить удар при приземлении. Лыжи коснулись снега, и через миг одна из них уже оказалась над пропастью. По счастью, вся тяжесть его тела пришлась на другую лыжу, и он удержался, скользя на ней по покрытой снегом полке. После того как он проскочил между валуном и скалой, скольжение превратилось в падение, и еще через мгновение он оказался на вполне приличном склоне. Далеко внизу виднелась долговязая фигура. Мартель внимательно смотрел в его сторону.

Кальдер, тяжело дыша, заскользил к нему.

– А вы, оказывается, прекрасный лыжник, – с ворчливым восхищением произнес француз.

Кальдер хватал воздух широко открытым ртом. Его била крупная дрожь. Он посмотрел назад на утес, столкновения с которым ему только что удалось избежать. Если бы этого не произошло, то он от удара упал бы на острые скалы, пролетев не менее восемнадцати метров. Если бы он не успел развернуться влево, как сделал Мартель, то уже лежал бы на скалах мертвым.

Кальдер не сомневался, что именно на это и рассчитывал Мартель.

Француз развернулся и заскользил вниз по склону. Кальдер последовал за ним. Он знал, что ему надо держаться рядом с Мартелем и что это его единственная надежда. Кальдер понимал, что финансист не блефовал, когда говорил, что здесь множество тупиков. Если Мартель рассчитывал только на то, что его враг пропустит последний поворот и полетит в пропасть, то можно было надеяться на то, что смертельно опасных мест при дальнейшем спуске больше не окажется.

Кальдер не ошибся. Но за время спуска он настолько устал, что начал терять концентрацию. В итоге упал на сравнительно простом траверсе, пытаясь пройти его слишком быстро. Лыжа, попав в глубокий мягкий снег, заставила его развернуться, и, прежде чем оказаться в глубоком снегу, он довольно много метров пролетел в воздухе. Небо скалы и снег вращались вокруг него, как ему казалось, в бесконечной круговерти. От удара о снег у него перехватило дыхание, но, судя по ощущениям, никаких переломов не было.

Примерно минуту Кальдер пролежал неподвижно, а затем, превозмогая слабость, поднялся. Одна лыжа оставалась на ноге, а вторая куда-то укатилась. Он огляделся по сторонам, но не увидел ее. Над ним примерно на шесть метров вверх шел заснеженный склон, заканчивавшийся отвесной скалой высотой три метра, а за скалой находилась площадка, с которой он и упал. Ниже его было еще шесть метров покрытого снегом склона, за которым оставался только воздух. Еще один вертикальный утес. Лыжа скорее всего отправилась именно туда.

Он попытался найти взглядом Мартеля, но того нигде не было видно.

Алекс снял единственную оставшуюся лыжу, взял ее в руки и двинулся вверх по склону. Снег был глубоким и рыхлым, палки при каждом шаге проваливались, и продвигался Кальдер с огромным трудом. В одном месте он провалился по грудь и, чтобы оставаться на поверхности, ему пришлось продвигаться чуть ли не вплавь. Чтобы добраться до скалы, ему потребовалось десять минут. Поврежденный при катапультировании крестец начал давать о себе знать. Это встревожило Кальдера, поскольку доктора его неоднократно предупреждали, что новое повреждение позвоночника может нанести непоправимый вред – именно поэтому ему запретили заниматься горными лыжами. Он же, естественно, проигнорировал их предупреждение.

До площадки на вершине скалы оставалось каких-то три метра, утес был покрыт множеством трещин, которые можно было использовать при подъеме, но чтобы вскарабкаться, следовало снять лыжные ботинки. Кальдер понурился, поняв, что потерпел поражение.

В обычных обстоятельствах он просто стал бы ждать помощи. Может, Мартель уже спустился к ожидающей внизу машине и поднял тревогу? А что, если нет?

Кальдер посмотрел на солнце. Дневное светило уже стояло угрожающе близко к вершинам гор. До наступления темноты, по его расчетам, оставалось чуть больше часа. Когда полоса тени от расположенных на юго-западе гор дотянется до этих мест, станет еще холоднее.

Кальдер достал мобильный телефон и нажал кнопку включения, не последовало никакого сигнала. Что ж, удивляться не приходится.

Он должен спуститься вниз самостоятельно. Никто ему в этом не поможет.

Сняв перчатки и ботинки, он двинулся по снегу в одних носках, которые мгновенно промокли. Передвигаться, неся в руках одновременно палки, ботинки и лыжу было невозможно. Он размахнулся и по широкой дуге закинул ботинки на находящийся над его головой скальный выступ. Сделать это было сравнительно легко. Разобраться с единственной лыжей оказалось существенно труднее, поскольку она каждый раз съезжала по склону и Кальдеру лишь с огромным трудом удавалось ее ловить, прежде чем та успевала умчаться вниз на свидание со своей подругой.

В итоге ему все же удалось забросить лыжу наверх. Скорее всего она зацепилась за ботинки.

К этому времени его руки замерзли, а ноги промокли и тоже начали замерзать. Кальдер начал карабкаться по скале. Острые камни впивались в его руки и особенно в ноги. С удивлением обнаружив, что большие пальцы его ног тверже, чем подошвы, он продолжил подъем, если так можно выразиться, на цыпочках. Для того чтобы найти выступы для рук, ему постоянно приходилось прогибать спину, и его позвоночник побаливал. Он довольно быстро добрался до места, от которого до вершины оставалось каких-то полметра, но эти последние шаги казались непреодолимыми. Кальдер попытался выскочить наверх одним резким рывком. Его правая рука дотянулась до ровной поверхности, Но как только он попытался слегка развернуться, рука сорвалась и опорная нога соскользнула. Он упал, ударившись головой о камень.

Момент приземления в его памяти не зафиксировался. Снова открыв глаза, он обнаружил, что лежит на боку, немного зарывшись в снег. Голова ныла, и было страшно холодно. Несмотря на холод, снежный матрас под ним казался очень комфортным. Он снова смежил веки.

В глубине его сознания прозвучал слабый, но настойчивый голос. Вначале это был какой-то бессвязный шепот, однако прошло еще несколько секунд, и голос зазвучал значительно громче: «Вставай, ленивый урод! Вставай немедленно! Если ты этого сейчас не сделаешь, то уже не сделаешь никогда!»

Огромным усилием воли Кальдер открыл глаза, затем пошевелил руками и ногами, повернулся, приподнялся на руках и довольно скоро снова оказался у подножия скалы.

До его слуха долетел какой-то звук – это был шум двигателя вертолета. Кальдер посмотрел в небо. Солнце уже полностью скрылось за хребтом, но света было еще достаточно, чтобы увидеть кружащий над горами желтый геликоптер. Кальдер замахал руками, но машина находилась слишком далеко и его не могли заметить.

Он снова замахал руками и закричал.

Вертолет вдруг перестал кружить, развернулся и полетел на северо-восток. Кальдер еще мог слышать звук мотора, но машина уже скрылась за кряжем.

Он снова поднялся к утесу. Если бы он после падения скатился вниз по склону чуть дальше на открытое пространство, то раньше бы увидел геликоптер и его, возможно, заметили бы.

Он снова добрался до участка, который не смог преодолеть при первой попытке, и снова выбросил тело вверх. На сей раз ему удалось зацепиться пальцами за трещину и подтянуться. Затем, избегая резкого поворота, из-за которого он сорвался, Алекс пустил в ход другую руку. Нащупав точку опоры, он подтянулся на руках. В конце концов ему удалось выбраться на ровную площадку.

Он лежал, тяжело дыша. Его ноги онемели, руки тряслись от усталости, а голова раскалывалась от боли. Но он снова слышал геликоптер. Звук теперь доносился из-за отрогов горы. Сумерки сгущались, и увидеть его сверху было трудно, но кое-какие шансы еще оставались. Кальдер закрепил лыжу на правой ноге и осторожно заскользил по снегу, стараясь не терять из виду след, оставленный Мартелем.

След шел к отрогу, за которым скрылся вертолет, и вскоре Кальдер снова увидел машину. Она постепенно уменьшалась в размерах – видимо, осознав безнадежность дальнейших поисков, пилот повел геликоптер домой. Кальдер двинулся в том же направлении, размахивая руками. Он двигался все быстрее и быстрее, но винтокрылая машина сильно превосходила его в скорости. В конце концов он упал и кувырком покатился по снегу.

Когда он поднялся на ноги, вертолет уже исчез из виду, так же как и оставленные Мартелем следы. Последнее его беспокоило гораздо больше, поскольку он понятия не имел, каким путем можно спуститься. Кальдер посмотрел назад. В погоне за вертолетом ему пришлось пробежать примерно метров восемьсот и спуститься при этом на несколько десятков метров. Возвращаться в тяжелых лыжных ботинках просто не было сил.

Ему с трудом удалось рассмотреть, что ниже его расстилается ровное заснеженное пространство, за которым виднеются темнеющие на синем фоне гор силуэты елей. Кальдер заскользил вниз. Он спускался медленно и осторожно, часто останавливаясь, чтобы наметить наилучший маршрут. В его ушах еще звучали слова Мартеля об опасности схода лавин. Уклон здесь составлял примерно сорок пять градусов, а снежный покров был очень похож на тот, в связи с которым Нейт упоминал о «первичном скольжении». Очень опасно. Но ничего не поделаешь – надо продолжать спуск. Кальдер возобновил движение, внимательно прислушиваясь к шуршанию снега под единственной лыжей.

Теперь его обутые в лыжные ботинки ноги уже не были онемевшими – они просто болели. Боль была острой, но определить ее очаг Кальдер не мог. Он совершенно не чувствовал не только пальцев, но и всей ступни начиная от щиколотки и ощущал только боль. Медленно скользить вниз на одной лыже было очень тяжело, и нижняя часть позвоночника молила о пощаде, нанося дополнительный удар по всей нервной системе.

К тому времени, когда он добрался до деревьев, окончательно стемнело. Теперь он не катился, а просто пробирался от дерева к дереву. В лесу стояла тьма, и Кальдер чувствовал себя страшно одиноким. Тишина, опустившись на горы, поглаживала его своей мертвой лапой. Останавливаясь, он слышал лишь свое прерывистое дыхание и то, как кровь стучит в ушах. Мороз заметно крепчал. В прогнозе говорилось, что максимальная температура в этот день должна составить двадцать градусов по Фаренгейту. А по Цельсию это двенадцать ниже точки замерзания. О том, насколько упадет температура за ночь, он даже боялся думать. Надо продолжать движение: ему вовсе не хотелось провести всю ночь в горах.

Затем случилось то, что должно было случиться. Деревья закончились, и перед ним открылась очередная пропасть. Он видел, что слева спуск невозможен, и поэтому проскользил примерно сотню метров вправо. Но и там не было даже намека на спуск.

Кальдер прислонился спиной к дереву. Спуститься ему не удастся, и поэтому придется провести ночь в горах.

Ему очень хотелось опуститься в снег здесь, прямо под деревом. Но он знал, что может надеяться лишь на то, что его утром заметят с геликоптера, а для этого следовало оставаться на открытом пространстве, которое простиралось наверху, за верхней границей леса.

Каким-то чудом ему удалось добраться до верхней опушки. Более того, он смог нагрести снега, чтобы создать между двумя древесными стволами подобие убежища. Он даже ухитрился наломать достаточно веток, чтобы соорудить из них нечто похожее на матрас. Затем Кальдер натянул на уши лыжную шапочку, снял носки, сунул ноги в подбитые мехом влажные лыжные ботинки и свернулся калачиком на своем импровизированном ложе.

Было страшно холодно, и его била дрожь. Он посмотрел на звезды. Здесь их было в тысячу раз больше, чем в Лондоне, да и находились они гораздо ближе. Ледяной пик Гранд-Тетон, следил за ним, слегка поблескивая на фоне звездного неба. В его убежище было чуть теплее, чем на открытом воздухе, и он перестал дрожать. Кальдер смертельно устал. Опасаясь замерзнуть, он изо всех сил гнал от себя сон. Он отчаянно боролся, но все же проиграл схватку: в какой-то момент Кальдер уснул.

Разбудил его шум геликоптера. Ему было холодно, и он по-прежнему ощущал смертельную усталость. Он попытался подняться, но его ноги, а точнее ступни, отказывались служить, поэтому, выбравшись из своего рассыпавшегося убежища, он ползком двинулся на открытое пространство. Стоя на четвереньках и выгнув шею, он смотрел на кружащий в полумиле от него геликоптер. Горы полыхали утренним огнем. Защитные очки Кальдер оставил под снегом в убежище и теперь почти ничего не видел, но зато слышал, что вертолет приближается. Через несколько секунд он ощутил воздушный удар, а еще через миг слепящее сияние исчезло. Машина зависла над ним, и легкий снег под винтом закрутился, словно в бешеном торнадо.

32

– Merde! – Мартель в ярости швырнул трубку. Черил только что пересказала ему сообщение о том, что Кальдера обнаружили в горах. Англичанин обессилел, замерз, но все же остался жив. Мартель посмотрел на пол офиса, уставленного пачками бумаг, и, выбрав самую большую, изо всех сил ударил по ней ногой. Проспекты, таблицы и аналитические доклады разлетелись во все стороны. Какая-то брошюра ударилась в противоположную стену в полутора метрах от пола. Столь удачный удар немного утешил Мартеля, и он подумал, что ему, возможно, стоило в свое время начать играть в регби.

Это был прекрасный план, работа гения, и он не сомневался, что все получится как надо. Не имеет значение, какие документы оставил Кальдер в связи с Поэком – его самого никто не сможет обвинить в убийстве. Это должно было стать несчастным случаем при спуске. Все просто и ясно. Конечно, ему пришлось бы принести извинения семье Кальдера за ту безответственность, которую он проявил, пригласив слабого лыжника на сложный склон. Ему пришлось бы публично продемонстрировать чувство вины, которое он якобы испытывает. Но обвинение в убийстве? Ни за что.

Поняв, что Кальдер за ним больше не следует, Мартель стал тянуть время. Он изо всех сил затягивал возвращение на дорогу, где их ждала машина, оставляя, таким образом, как можно меньше времени на поиски и возможное спасение. В сочетании с ложной информацией о том, где следует искать Кальдера, это не позволило обнаружить мерзавца с воздуха. Но тот ухитрился выжить, и ему, Мартелю, теперь придется отвечать на кучу вопросов зануды шерифа.

По счастью, Кальдер проболтался о том, что ему удалось установить связь между Бодинчуком и смертью Дженнифер Тан. Это было как раз то, что позволяло привлечь к делу украинца. Мартель поднял трубку и набрал знакомый номер.

– Добрый вечер, Михайло.

– Мартель? А я считал, что с недавних пор ты разбираешься со своими проблемами самостоятельно.

Мартель, уловив в голосе Бодинчука раздражение, помрачнел.

– Я стараюсь, – примирительно произнес он. – Поверь. Но думаю, что мне нужна помощь профессионала.

– Я говорил, что не стану вмешиваться в войну с инвестиционным банком. Такие войны дорого стоят, поэтому решай свои проблемы сам.

– Но ты уже замешан.

– Что это значит?

– Кальдеру известно, что какой-то украинец убил Дженнифер Тан и вел слежку за Перумалем. Он знает, что этот украинец связан с тобой. Кальдер сказал мне об этом вчера. Пока у него нет веских доказательств, но думаю, уже через несколько дней он сможет обратиться в полицию.

– Понимаю.

– Поэтому я предлагаю…

– Помолчи! Я думаю.

Мартель молчал около минуты, но эта минута показалась ему вечностью.

– Хорошо, Мартель. Я немедленно звоню своему человеку. Проблема будет решена раз и навсегда. Гарантирую.

– Прекрасно. Я всегда знал, что ты…

Но на другой стороне провода уже бросили трубку.

Бодинчук набрал крымский номер Дяди Юры, и они говорили несколько минут. Бодинчук любил поболтать с Дядей Юрой. Эти разговоры его успокаивали, позволяли ощущать себя не столь беззащитным и уязвимым. Он предпочел бы обращаться к услугам старика не так часто, но сейчас возникла ситуация, разрешить которую могло лишь непревзойденное искусство Дяди Юры, а успех нужен был стопроцентный. Дядя Юра сказал, что дремал, до упаду наигравшись с внуками. Он заверил Бодинчука, что очень рад получить предлог не разбирать в субботу и воскресенье завалы в гараже под бдительным оком супруги. Бодинчук заверил, что в Севастополе Дядю Юру будет ждать реактивный самолет, на котором тот полетит в Солт-Лейк-Сити под любым удобным для него именем. Из Солт-Лейк он отправится в Джексон-Холл регулярным рейсом.

Покончив с этим делом, Бодинчук сосредоточил внимание на вечернем мероприятии. Ему предстояла встреча с влиятельным министром, в ходе которой надо было так ублажить государственного деятеля, чтобы выгодный правительственный контракт попал в нужные руки. Бодинчук пока не знал, на что сильнее всего западает министр: на девочек, наркотики, спиртное или банальные зеленые бумажки. Однако он не сомневался, что легко сможет это узнать.


Викрам, тяжело опустив плечи, сидел перед экраном монитора. Он пытался подсчитать, во что обойдется фонду «Тетон» ревальвация облигаций «ДЖАСТИС», которую вот-вот должен был провести «Блумфилд-Вайс». Эти облигации были настолько сложным инструментом, что ревальвацию можно было провести четырьмя различными методами, каждый из которых в значительной степени зависел от заложенных в модель допущений. Но какой бы метод ни использовался, какие бы допущения ни закладывались, в результате однозначно их ожидают большие потери. Оставалось ответить только на один вопрос: насколько большие?

Викрам обвел взглядом помещение. Двое трейдеров чему-то смеялись. «Юмор висельников», – подумал он. Вот уже несколько дней никто не проводил никаких операций. Их вера в то, что Мартель всегда может найти способ вытащить фонд из беды, давно исчезла. Хеджевый фонд «Тетон» стал частью истории.

Что это значило для Викрама? Скорее всего ему придется уехать из Джексон-Холл. С одной стороны это вовсе не плохо. Викрам любил горы, особенно летом, когда он мог целыми днями кататься на горном велосипеде, наслаждаясь величием окружающей природы. Все это, конечно, хорошо, но он не воспринимал Джексон как свой дом. Во всем городе было лишь два выходца из Индии: он и официантка в одном из ресторанов. Местные не проявляли по отношению к нему враждебности, более того: всегда были безукоризненно вежливы. Но в Джексон-Холл он ощущал себя экзотическим гостем из Азии, в то время как в Калифорнии чувствовал себя калифорнийцем.

Когда фонд «Тетон» лопнет, то вместе с ним лопнут и все его личные накопления. У него не останется денег, но по крайней мере с ним останутся его мозги. Он еще молод, и у него есть время сделать миллионы.

Ему будет не хватать Черил. Боже, как ему нужна эта женщина! После свидания в Нью-Йорке – всего два дня назад – они встречались трижды. Они стали терять бдительность, и их наверняка скоро застукают. Но Викраму было на это плевать. Это было больше чем секс и даже больше чем трепет, вызванный сознанием, что ты трахаешь жену босса, хотя оба фактора, бесспорно, имели значения.

Викрам начинал понимать, что любит эту женщину.

Оставит ли она мужа, чтобы последовать за ним? Скорее всего нет. Викрам знал, что Мартель по-прежнему нравится Черил, несмотря на то, что страсти в их браке больше нет. Но ей пока не все известно о супруге, не так ли? Не все она знает и о нем, Викраме.

Викрам вдруг понял, что гениальный трейдер, которым он так восхищался, является монстром, и ему не хочется на него походить. Более того, он уже вообще не хотел иметь с ним ничего общего. Признаки того, что его босс – чудовище, имелись и раньше, но Викрам их либо просто игнорировал, либо считал их неотъемлемой чертой гения. Таким сигналом было «самоубийство» Дженнифер Тан, случившееся вскоре после того, как она начала чинить им неприятности. Он не придал значения тому, что Мартель хвастает своим знакомством с Михайлой Бодинчуком, и остался равнодушным, когда человек Бодинчука стал следить за Перумалем. И вот теперь Мартель увел в горы Кальдера на верную смерть.

Ему было жаль Перумаля. Поначалу он относился к нему как к деревенскому увальню, но у парня оказались отличные мозги. В результате они вдвоем провели несколько прекрасных операций. И вот теперь Перумаль лежит под шестиметровым слоем снега.

Может, он опоздал? Может, настолько запятнал себя этими смертями, что пути назад нет? Он не знал, как закон отнесется к его положению. Это можно называть как угодно, но ему следовало думать о своем достоинстве, чести и даже самооценке. Викрам до сей поры изо всех сил пытался забыть о своих индийских корнях, но его отец был выходцем из высшей касты воинов и Викрам гордился фамильным именем Рана. Он гордился тем, что его предки много столетий сражались и умирали за свою страну. Как бы ни пытался он это отрицать, фамильная гордость пустила глубокие корни в сердце Викрама-калифорнийца. Он знал, что, если хочет покинуть Джексон-Холл, сохранив веру в себя, надо что-то делать. Причем немедленно.

Викрам ушел с работы в два часа дня. По пятницам это никогда не было проблемой, но в предпоследний рабочий день именно этого месяца ранний уход мог породить вопросы. Будет скверно, если Мартель станет его искать, чтобы в очередной раз произвести анализ возможных последствий ревальвации облигаций «ДЖАСТИС». Впрочем, он сможет поработать и в воскресение. А может, и не станет.

Едва отъехав от автомобильной стоянки, Викрам потянулся за мобильным телефоном.

– Алло?

Услышав знакомый голос, он улыбнулся и сказал:

– Привет. Это я.

– Ты где?

– Я ушел пораньше и еду домой. Ты сможешь со мной встретиться?

– Мне надо в музей.

– Ну пожалуйста…

Она весело фыркнула и после короткой паузы бросила:

– О'кей. Скоро увидимся.

Проехав через расположенный неподалеку от Джексона городок Вильсон, Викрам стал подниматься в гору по довольно крутому серпантину. Его дом находился в самом конце дороги, вдали от людей. Он стоял в окружении широкохвойных сосен, и от него открывался величественный вид. Оставив машину перед домом, Викрам зажег камин и открыл бутылку калифорнийского вина с логотипом виноградников Джозефа Фелпса. Черил говорила, что это ее любимый напиток. Мартель же всегда настаивал на французских винах. Вскоре он услышал звук мотора ее «мерседеса» и с бьющимся сердцем пошел открывать дверь. Переступив через порог, она обвила руками его шею и поцеловала – долго и страстно.

– Пока не надо, дорогая, – сказал он, отводя ее руки.

– Это почему же? – сдвинув брови, поинтересовалась она.

– Меня кое-что сильно тревожит.

– Надеюсь, не этот треклятый фонд? – сердито спросила Черил.

– Да, частично.

– Викрам! Я слышала это много раз. Или ты немедленно раздеваешься, или я удаляюсь, – с издевкой, но в то же время достаточно серьезно произнесла она.

Бутылка была открыта. В камине пылал огонь. Перед ним стояла Черил. Немыслимый груз дневных забот каким-то непостижимым образом вдруг свалился с его плеч. Викрам улыбнулся, притянул ее к себе, запустил руку под топик и погладил шелковую кожу спины.

– Вначале разденься ты, – дрожа всем телом, прошептал он.

Полчаса спустя они, обнаженные, лежали перед камином. Бутылка была наполовину пуста.

– Ты очень напряжен, дорогой, – сказала Черил.

– Мне необходимо с тобой поговорить, – ответил он.

– О, – приподнявшись на локте, протянула она. – Звучит весьма серьезно. – И о чем же?

– О фонде «Тетон».

– Фонд «Тетон»! Никто никогда не говорит со мной о фонде «Тетон». Я слишком тупа, чтобы понять, что это такое, хотя и помогла его создать.

– Ты же знаешь, что я о тебе так не думаю, – ответил Викрам.

Черил улыбнулась, поцеловала его в щеку и сказала:

– Да, знаю. Говори. Меня снедает любопытство.

– Все выглядит очень скверно, – вздохнул он. – Думаю, что Жан-Люк не рассказывал тебе о фонде отчасти потому, что опасался твоей реакции. Боялся, что тебе это не понравится.

– Тогда расскажи ты.

Викрам говорил мягко, без нажима. Он поведал ей о том огромном риске, на который шел Мартель, проводя свои операции, рассказал, что фонд стоял на грани катастрофы в прошлом году, когда Мартель поставил на кон все против евро, и что сейчас над ним нависла еще более серьезная угроза. Он рассказал ей о весьма выгодной для фонда смерти Дженнифер Тан, о Перумале, о связи Мартеля с Бодинчуком и о том, какую истинную цель преследовал ее супруг, приглашая Кальдера в горы.

Черил внимательно слушала, уперев подбородок в согнутые колени и не сводя глаз с Викрама.

Закончив, он стал ждать ее реакции. Она долго молчала, а затем спросила:

– Ты хочешь сказать, что Жан-Люк убийца?

Викрам в ответ молча кивнул.

– И ты ждешь, что я тебе поверю?

Викрам кивнул еще раз.

Черил притянула колени к груди и прикусила нижнюю губу. Ее щеки слегка порозовели. Это был цвет гнева. Через секунду она начала раскачиваться взад и вперед.

Викрам протянул руку, чтобы прикоснуться к ее бедру. Но Черил ее довольно резко оттолкнула.

– Все это очень трудно воспринять, – проговорил Викрам.

– Еще бы… – пробормотала Черил. Она смотрела прямо на него, и ее глаза наполнялись слезами. – Ты знаешь, что в этом самое скверное?

– Что?

– То, что ты был с ним заодно.

– Знаю, – вздохнул Викрам. – Здесь нечем гордиться. Мне очень стыдно.

– Ты не должен был так поступать! – По ее щеке скатилась слеза. – О, Викрам!

В ее голосе проскользнули презрительные нотки. Однако в нем прозвучала боль.

– Я хочу кое-что прояснить, Черил. Если я обращусь в полицию и фонд «Тетон» вылетит в трубу, меня ждут серьезные неприятности. Очень серьезные. Я потеряю все сбережения. Я инвестировал в «Тетон» все свои средства и даже больше. Для того чтобы инвестировать как можно больше, я залез в долги. Этот дом заложен. Но дело не только в деньгах. Дело в том, что, работая здесь, я был вынужден нарушать законы, и если фонд «Тетон» пойдет на дно, то он утащит с собой множество людей. Одним из них буду я.

Черил внимательно слушала. Викрам прикоснулся к ее щеке и продолжил:

– Я все это выдержу. Но только в том случае, если буду знать, что ты остаешься со мной. Я понимаю, что это совершенно нелепая просьба. Если найдешь себе хорошего адвоката, то сможешь выйти из передряги в полном порядке, поэтому с какой стати ты должна быть привязана ко мне? Ты права – я оставался рядом с ним слишком долго. И за то, чтобы отойти от него, приходится платить. Я готов платить любую цену, но не смогу потерять тебя. Этого я не выдержу.

– Дорогой, меня ты не потеряешь, – обняв его за шею, сказала Черил. – Делай то, что должен делать, и ты никогда меня не потеряешь. Я виновата не менее, чем ты. Последние восемь лет я ощущала на себе весь гнет его чудовищного эго. Мне не нужны деньги. Правда не нужны. Мне нужен ты.

Викрам улыбнулся. Впервые за долгое время, а возможно, и впервые в жизни, он осознал, кто он такой и чего по-настоящему хочет. И то, чего он больше всего желал, находилось перед ним.


Больничная кровать была великолепной. Когда Кальдера доставили в госпиталь, доктора, осмотрев его голову, руки и ноги, провели небольшой консилиум по поводу обморожения и гипотермии. Кто-то говорил ему о страховке и убеждал заполнить какие-то бланки. Кальдер рассказал им о своей спине, и его немедленно потащили на рентген и лишь после этого они позволили ему уснуть.

Сладостный сон!

Проснувшись, он увидел весьма привлекательную женщину. Женщина улыбалась.

Он не сразу ее узнал, а узнав, воскликнул:

– Сэнди!

Ее улыбка стала шире, в голубых глазах зажегся огонек.

– Что ты здесь делаешь?! – воскликнул он.

– Я же говорила тебе о намерении покататься на лыжах. Говорят, что в Джексоне самые лучшие склоны, и я решила проверить, насколько это соответствует истине.

– Ты сделала прекрасный выбор. Во всей стране нет места, где можно было бы так хорошо отдохнуть и расслабиться. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на меня. Когда ты прибыла?

– Вчера вечером я взяла номер в твоем отеле. Они мне сказали, что ты потерялся в горах, и я, естественно, немного встревожилась. Потом они тебя нашли, и я явилась сюда. Ты уснул как раз перед моим приходом.

– Прошу меня простить за столь вопиющую невежливость, – сказал Кальдер. – Я очень рад, что ты здесь.

– Ты сказал, что не нуждаешься в помощи, но мне почему-то кажется, что это именно то, что тебе сейчас нужно. Как тебя угораздило пропасть в горах?

– Тебе следует обратиться с этим вопросом к месье Мартелю. Однако, проявляя столь свойственный мне здравый смысл, я советую тебе этого не делать.

– Коль скоро ты упомянул о Мартеле, сообщаю: примерно час назад тебе нанесла визит его супруга. Она оставила вот это.

Сэнди взяла в руки вазу, которой восхищался Кальдер, находясь на ранчо. Ваза была тщательно упакована в пористый пластик.

– Мне показалось, что дама очень сердится на мужа за то, что тот бросил тебя одного в горах.

– У нее есть на то основания.

Открылась дверь, и в палату вошла женщина, в которой Кальдер смутно узнал одного из докторов, донимавших его утром.

– О, вы проснулись! Как чувствуете себя?

– Полагаю, что лучше, нежели с утра, – ответил Кальдер. – Но усталость пока не прошла. Спина немного болит, однако ноги значительно лучше.

– А голова?

– Прекрасно. – Кальдер нащупал под волосами весьма солидную шишку. – А как поживает мой позвоночник? – в свою очередь, поинтересовался он.

– Я просмотрела рентгенограмму и ничего плохого там не увидела. Следы старого перелома и место сращения хорошо просматриваются, но каких-то свежих повреждений не видно. Так что все скорее всего будет о'кей. Однако, как только вернетесь домой, сразу проконсультируйтесь со своим доктором. А пока постарайтесь не волноваться.

Кальдер вежливо поблагодарил доктора, подумав, что выполнить ее последнюю рекомендацию ему будет довольно трудно.

– Вообще-то если хотите, то можете выписываться. Пару дней вам придется провести в постели, поскольку ваш организм пережил изрядную передрягу. Ваша подруга Сэнди говорит, что присмотрит за вами.

Кальдер посмотрел на Сэнди. Та в ответ на его вопросительный взгляд пожала плечами.

– Кто-то должен сделать это, – сказала она. – Ты, как мне кажется, обязательно влипнешь в какую-нибудь историю, если тебя не держать за руку.


В Лондоне было час ночи, но Джастин Карр-Джонс все еще оставался на своем рабочем месте. Трудиться ему оставалось по меньшей мере еще три часа. Он явится на службу и в уик-энд, но то же самое сделает и часть его команды, а работу, которую он очень хотел закончить, лучше было делать без свидетелей.

С того времени, когда его избили и смертельно напугали, а Кальдер учинил ему допрос с пристрастием, прошла неделя. С тех пор никаких угроз Карр-Джонс не получал. Он решил, что Кальдер находится в Вайоминге, и очень надеялся, что те, кто ему угрожал – кем бы они ни были, – поймут, что причиной всех зол является не он, Джастин Карр-Джонс, а Алекс Кальдер.

Однако ему еще предстоит разобраться с облигациями «ДЖАСТИС». Вот уже месяц он был уверен в том, что эти проклятые облигации грозят стать серьезной проблемой. Какой бы сложной ни была структура ценных бумаг, Карр-Джонс всем своим существом ощущал, насколько выгодной или убыточной может стать та или иная сделка. Еще в конце прошлого месяца, то есть в январе, он ожидал, что облигации утонут, но это его не особенно тревожило. Он считал, что фонд «Тетон» очень силен и способен покрыть любые потери. Ведь он один из самых мощных хеджевых фондов мира. Когда Перумаль погиб, ему самому пришлось заняться переоценкой позиций. Если учитывать, что, по его мнению, на самом деле произошло с Перумалем, при расчете следовало выйти на более высокие цифры. В новой компьютерной системе по-прежнему оставалась масса дыр, и это в принципе позволяло провести почти любую переоценку так, чтобы никто не заметил подвоха.

Однако индексы «Никкей» стояли довольно низко, а до Карр-Джонса доходили слухи, что фонд «Тетон» затеял какую-то грандиозную спекуляцию на японском рынке. Визит Викрама его изрядно напугал, но он все же сумел устоять. С учетом поведения рынка проводить новые манипуляции с облигациями «ДЖАСТИС» было просто невозможно. Слава богу, Викрам это, похоже, понимал. Карр-Джонс каждый день проигрывал на компьютере цифры по модели Перумаля. В пятницу, ко времени закрытия торгов, потенциальные потери фонда «Тетон» по облигациям «ДЖАСТИС» составляли шестьсот тридцать миллионов. Это было чуть меньше, чем в начале недели, поскольку индексы шли вверх, но шансов на то, что облигации к понедельнику выйдут на нуль или хотя бы окажутся близко к нулю, не было.

Если фонд «Тетон» не выдержит, то его потери по облигациям отразятся на многих. Сотни миллионов, которые «Блумфилд-Вайс» дал в долг «Тетону» для приобретения облигаций, окажутся в зоне риска, и большая часть долга возвращена не будет. У «Блумфилд-Вайс» возникнут огромные проблемы. Карр-Джонс должен был доказать, что виноват в этом кто угодно, но только не он, – на кону стояла его дальнейшая карьера. Это была весьма серьезная задача, и для ее решения следовало пустить в ход всю свою изобретательность.

У Карр-Джонса созрел план. На первом этапе следовало выявить виновных. Их четыре. Первым в списке стоял Перумаль. В подготовленные им таблицы требовалось внести кое-какие изменения, чтобы всем и каждому стало ясно, что индус сознательно вводил в заблуждение Карр-Джонса и департамент управления рисками, искусственно занижая степень риска данной операции. Второй в шеренге виновных должна была стать новая компьютерная система. Сделать это было легче, чем обвинить Перумаля. Система обошлась банку в сорок миллионов долларов, но все еще не работала. Третьим виноватым станет департамент управления рисками. Последнее вообще не проблема. Джастин Карр-Джонс был мастером в деле запугивания вспомогательных подразделений. Надо лишь доказать, что департамент не смог установить, что, кредитуя фонд «Тетон», «Блумфилд-Вайс» подвергается серьезному риску. Это должно было показать как недостаточную компетентность департамента, так и то, что он вообще работает из рук вон плохо. И наконец, четвертым виновным должен был стать Дерек Грейлинг – сотрудник, который вообще не имел никакого отношения к работе с фондом «Тетон», но к понедельнику должен был стать таковым, хотя в данный момент и не имел об этом понятия.

После этого следовало переходить ко второй фазе плана. Карр-Джонс, как ни старался, не мог уйти от того факта, что он несет всю ответственность за работу с деривативами и, соответственно, за ведение дел с фондом «Тетон». Надо было сделать так, чтобы все видели, что он виновен не в возникновении проблемы, а лишь в том, что не сумел найти ее решение. Этот этап плана нуждался в тщательной проработке.

Карр-Джонс начал с того, что составил электронное послание в департамент управления рисками. Он жаловался на плохую работу компьютерной системы и на то, что она постоянно выдает неверные цифры, не преминув при этом указать, что в результате слабой работы системы переоценку наиболее сложных деривативов приходится проводить лишь ежемесячно, а не ежедневно, что совершенно неприемлемо. Подобное положение может привести к тому, что степень риска для наиболее сложных структур может быть значительно уменьшена. В заключение послания он требовал немедленно принять меры для исправления положения. Копии письма Карр-Джонс направил Саймону Бибби и Бентону Дэвису. Письмо было датировано 25 февраля, и это доказывало, что Карр-Джонс первым обратил внимание на проблему.

Карр-Джонс ударил по кнопке «Отправить» и вновь обратился к компьютерным моделям Перумаля. Он улыбался. Бедняга Дерек Грейлинг так и не поймет в понедельник, откуда на него обрушился удар.


Сэнди привезла Кальдера в отель на машине, которую взяла напрокат. Оказавшись в своем номере, он тут же рухнул на кровать, по-прежнему ощущая сильнейшую усталость.

– Как хорошо, что ты меня сюда привезла, – сказал он Сэнди. – У тебя еще есть время, чтобы покататься на лыжах. Со мной ничего не случится, если я побуду один.

– Не глупи. Я обещала доктору, что присмотрю за тобой. Кроме того, ты должен мне еще многое рассказать. Вот возьми. – Она открыла две бутылки пива и одну протянула Кальдеру.

– «Слюна лося»? Что это такое?

– Местное пойло. Что тебе в нем не нравится?

– Звучит тошнотворно.

– А я почему-то всегда считала лося симпатичным зверем.

– Неплохо, – сказал, сделав глоток, Кальдер.

На самом деле холодное пиво показалось ему просто превосходным. Он был рад, что Сэнди осталась – ее присутствие благотворно действовало на состояние его духа. И кроме того, она права: ему, безусловно, необходимо выговориться. Кальдер рассказал ей, чем занимался несколько последних дней. Сэнди оказалась хорошей слушательницей, и он ощутил прилив сил. У нее был острый ум юриста, и она обратила внимание Кальдера на пробелы или несоответствия, которых в цепи событий оказалось довольно много.

Увлекшись беседой, они не сразу заметили мигающий глазок стоящего рядом с кроватью телефона.

На автоответчике имелось два сообщения: одно от отца и второе от Нильса.

В первую очередь Кальдер позвонил отцу. Доктор, судя по голосу, был рад звонку сына.

– Как идет твое расследование? – поинтересовался он.

– Движется понемногу, – ответил Кальдер.

– Ты пока цел?

– Более или менее.

– Я не спрашиваю, что это должно означать, поскольку не хочу пугать Энн. Надеюсь, ты смог выкроить там время покататься на лыжах?

– Эээ… Да. Как раз вчера я катался в горах. Это… как бы получше выразиться… подействовало на меня весьма возбуждающе.

– Ты никогда не выбираешь легкий путь, не так ли? – фыркнул отец. – Однако послушай. У меня есть хорошая новость. Я, видимо, смогу вернуть тебе часть долга.

У Кальдера внутри все оборвалось.

– Мне кажется, я говорил тебе, что не жду возврата.

– Да-да, говорил. Но я ощущаю себя крайне неловко, зная, что должен сыну такую кучу денег.

– Ты мне ничего не должен, отец!

– Одним словом, дома тебя ждет чек.

– На сколько?

– На шестнадцать тысяч фунтов, – произнес доктор небрежным тоном, в котором, впрочем, можно было уловить некоторое самодовольство. – И это только начало. С течением времени я расплачусь с тобой полностью.

– Шестнадцать тысяч! Где, черт побери, ты раздобыл эти деньги?!

– У дяди Ричарда. Ты, конечно, помнишь дядю Ричарда?

– Но ты же не общался с дядей Ричардом добрых двадцать лет.

Дядя Ричард был младшим братом доктора Кальдера и считался в семействе «паршивой овцой». Впрочем, Кальдер никогда не знал, в чем состояли грехи дядюшки. Ему было известно, что дядя Ричард в начале семидесятых принимал участие в каких-то спекуляциях недвижимостью и был вынужден спешно покинуть страну в 1974 году, после того как бум сменился спадом. Дядя объявился в Гонконге, где начал заниматься экспортно-импортными операциями. Последний раз Кальдер видел его, будучи трехлетним младенцем, и, естественно, не помнил. Доктор Кальдер никогда не вспоминал брата.

– Ну и что? Он оказался настолько добр, что одолжил мне денег.

– Почему ты предпочитаешь занимать деньги у него, а не у меня?

Ответа не последовало.

– Отец, я знаю, откуда пришли деньги.

– От дяди Ричарда.

– Нет. Они поступили от букмекера. От парня, о котором ты упоминал. Папа, ты же обещал с этим покончить! Обещал мне и Энн.

– Я сказал тебе, что кончу с этим и кончил. Ты увидишь чек, когда вернешься домой. Прощай.

Телефон умолк, а Кальдер глубоко задумался. Прошло меньше месяца, а отец уже вернулся к своей пагубной страсти.

– Игра? – участливо спросила Сэнди.

– Да, – кивнул Кальдер. – Я узнал об этом лишь несколько недель назад. Мне казалось, что он преодолел тягу, но…

– Он выиграл?

– Да. И видимо, по-крупному. И это только подтолкнет его к новым ставкам. – Кальдер посмотрел на Сэнди, чтобы убедиться, что девушка его понимает. – Он мне солгал. Солгал нагло. Раньше он никогда бы этого не сделал. Это так на него не похоже.

– Я очень сожалею.

– Не знаю, когда это кончится, – печально покачал головой Кальдер. – Если вообще когда-нибудь кончится. – Он глубоко вздохнул. – Ну ладно, позвоним Нильсу.

Кальдер поискал домашний номер Нильса в слабой надежде на то, что тот окажется дома.

– Да? – ответил Нильс, еще до того, как в трубке прозвучал второй гудок.

– Я думал, что тебя нет дома. Вечер пятницы, и все такое…

– Я дома. Провожу исследовательскую работу в связи с завтрашними матчами.

«Парень серьезно заболел игрой на тотализаторе», – подумал Кальдер. Еще год назад Нильс ни за что бы не остался дома пятничным вечером. Ирония ситуации состояла в том, что Нильс верил, что проводит научную подготовку к игре, хотя на самом деле он просто убивал время, перед тем как сделать ставки. Однако Кальдер уже потратил нервы на одну жертву азарта, а на вторую ему не хватало сил.

– Рад, что тебя застал. Что там у вас происходит?

– У меня хорошие новости, – ответил Нильс. – Я раздобыл интересную информацию о Перумале.

– Рассказывай.

– Вчера я задержался на работе. Сидел допоздна, дожидаясь, когда свалят ребята из деривативов. Как только все разошлись по домам, я проверил компьютер Карр-Джонса. Ты ведь знаешь, что многие оставляют на ночь машину включенной. Мне даже не пришлось в него влезать.

– Прекрасно.

– Я просмотрел архив его электронной почты, надеясь наткнуться на Бодинчука. Никаких упоминаний. Затем я обратился к компьютеру Перумаля. Они до сих пор не нашли парню замену, и все данные в машине сохранились. Одним словом, там я нашел электронное послание Бодинчуку. Даже два. Оба отправлены в прошлом году.

– Неужели? И что же в них говориться?

– В первом было сказано, что Перумаля тревожит Джен и что эту проблему следует решить незамедлительно. Второе отправлено несколькими днями позднее. В нем говорилось, что Перумаль покажет человеку Бодинчука дом, где живет Джен.

– Не могу поверить, – сказал Кальдер. – Неужели Перумаль на самом деле мог организовать убийство Джен? Ты не догадался сделать распечатку?

– Я пытался, но принтер заклинило. Ты же хорошо знаком с этими бесполезными кусками железа. Я пытался привести его в порядок, но на этаже появился Карр-Джонс. Понятия не имею, куда он отлучался. Я не знал, как поступить. Как только он сядет за свой стол, он сразу увидит, что я шпионю в компьютере Перумаля – е-мейл все еще оставался на экране. Поэтому я схватил пиджак и смылся.

– А послания?

– Остались заблокированными в принтере. Когда я сегодня утром пришел на службу, их там, естественно, не было.

– Их, видимо, нашел Карр-Джонс.

– Я попробую сегодня вечером еще раз проверить машину Перумаля.

– Можешь попытаться, – согласился Кальдер. – Но ты вряд ли что-нибудь там найдешь. Карр-Джонс наверняка уничтожил письма. Ему совершенно ни к чему, чтобы о них узнали. В его интересах замести весь мусор под ковер.

– Но нам по крайней мере теперь известно, что Перумаль и Бодинчук работали в паре, – заметил Нильс.

Кальдер немного подумал, а затем сказал:

– Пару дней назад я столкнулся с костоломом, нанятым Мартелем. Из этого следует, что человек Бодинчука работал не с Мартелем, а с Перумалем. По-прежнему не могу в это поверить. Но ты хорошо потрудился, Нильс. Отличная работа!

– Спасибо. Это было в какой-то мере захватывающее занятие.

Сэнди открыла еще пару бутылок «Слюны лося» и передала одну Кальдеру. Отпив из своей бутылки, она спросила:

– Что там о Перумале?

– Нильс говорит, что он причастен к убийству Джен.

– Неужели? – нахмурилась Сэнди. – Мерзавец!

– Поняв, что Джен раскусила его мошенническую ревальвацию, он испугался и уговорил Бодинчука ее убить.

– Но откуда он мог знать Бодинчука? – спросила Сэнди.

– Хмм… Хороший вопрос. Он мог знать, что Бодинчук является крупным инвестором фонда «Тетон». Вполне возможно, Перумаль позвонил ему и сказал, что, если не принять срочных мер, его инвестиции окажутся под угрозой. Их мог свести Викрам. А теперь, когда Перумаль одумался, Бодинчук с ним разобрался. Индус слишком много знал.

– Теперь мы по крайней мере понимаем, кто убил Джен, – проговорила Сэнди. – И мерзавец получил по заслугам. Пусть валяется под горой снега.

– Возможно… – протянул Кальдер.

– В чем дело? У тебя есть какие-то сомнения?

– Трудно поверить, что такой человек, как Перумаль, мог пойти на убийство. Я допускаю, что он мог сфальсифицировать ревальвацию. Амбициозный трейдер, переступивший запретную черту. Таких, как он, великое множество. Но убить? Или организовать убийство? Если кто и выглядел безобидным, так это Перумаль.

– Если Джен действительно хотела его разоблачить, – возразила Сэнди, – то ему грозили серьезные неприятности. Люди, попадая в отчаянное положение, готовы идти на крайние меры.

– Возможно, все так и было, – согласился Кальдер. – Жаль, что я не смог его разговорить, когда он приезжал ко мне в Норфолк.

– Теперь ты никогда не узнаешь, что он хотел тебе сказать.

Оба задумались.

– Я все же не понимаю, как он погиб, – нарушил молчание Кальдер. – Менеджер гостиницы сказала, что украинский бандит, уехав за день до схода лавины, немедленно отправился в аэропорт. Сразу возникает вопрос: кто убил Перумаля?

– Карр-Джонс?

– Не думаю, – покачал головой Кальдер. – Это могли быть Мартель, Викрам или Рей Поэк. Возникает вопрос: как это было сделано? Вполне возможно, несчастный случай был подстроен так, как это сделал со мной Мартель. Самое скверное во всем этом деле то, что мы по-прежнему ничего не можем доказать. Готов держать пари, что е-мейл, который нашел Нильс, исчез в черной электронной дыре.

– Но может, местный проводник прав, – сказала Сэнди, – и Перумаль действительно покончил с собой? Ведь он, как ни крути, попал в тяжелое положение. Мы все узнаем, как только обнаружат тело, – со вздохом закончила она.

Кальдер молча уставился на нее.

– Что? Что случилось? Ты выглядишь как-то странно.

– Мне кажется, я знаю, что случилось с Перумалем, – улыбнулся он в ответ.

33

Воскресное утро. Сэнди и Кальдер поднялись чуть свет, поскольку хотели быстрее проехать расстояние, отделяющее Джексон-Холл от перевала Тогуоти. Сэнди проснулась без труда, поскольку продолжала жить по гринвичскому времени, но зато Кальдер выполз из постели с огромным трудом. Его тело определенно нуждалось в ремонте.

На ранчо «Дабл-ди» они прибыли в восемь утра. Жизнь там уже била ключом. Они направились к прокатной конторе, где заправлял делами костлявый парнишка лет восемнадцати. Нейта там не оказалось.

– Как вы? – осведомился паренек.

– Хорошо, – ответил Кальдер.

– Вы, ребята, хотите покататься?

– Боюсь, что нет. Я навожу справки о нашем друге Перумале Тиагажаране. В прошлом месяце он попал в аварию.

– Точно. Чудак из Индии, – сказал парень и смачно сплюнул сквозь зубы.

– Не могли бы вы уточнить день, когда он арендовал снегоход? Нам надо узнать, в каком часу он отъехал и когда должен был вернуться.

Паренек задумался, видимо, взвешивая просьбу. Потом он пожал плечами, извлек здоровенную черную, похожую на бухгалтерский гроссбух книгу и, открыв ее, положил перед Кальдером. Каждая двойная страница посвящалась одному дню, кроме того, имелись отдельные графы для снегоходов (с указанием номера машины), проводников и клиентов. Отыскав нужный день, он вел пальцем по записям до тех пор, пока не нашел Перумаля.

– Вот он. Видите? Взял сани в десять утра. Должен был вернуться к половине пятого.

Кальдер склонился над гроссбухом.

– Боже, дело у вас здесь просто кипит, – весело произнесла Сэнди. – И сколько же у вас снегоходов?

Пока паренек отвечал на вопросы Сэнди, Кальдер продолжал изучать записи. Читать вверх ногами заполненные неразборчивым почерком страницы было непросто, но уже через несколько секунд он нашел нужное.

– Спасибо, – сказал Кальдер, выпрямляя спину. – Да, кстати, где сейчас Нейт?

– Там, около заправочной станции.

Они направились к Нейту, заправлявшему один из снегоходов. Увидев их, Нейт мгновенно помрачнел.

– Найдется минута? – спросил Кальдер.

– Боюсь, что я очень занят, – ответил тот.

– Думаю, что минута сыщется, – жестко произнес Кальдер. – Мы можем где-нибудь потолковать наедине?

Нейт, закончив заправку, извлек патрубок из горловины бака, повесил на место шланг и бросил:

– Пошли!

Они последовали за ним в главное здание ранчо, где находился небольшой ресторан. Три четверти столиков были уже заняты. Клиенты Нейта завтракали, обеспечивая себя калориями на целый день. Четверо мужчин сгрудились у автомата с видеоигрой «Подстрели оленя». При каждом удачном выстреле виртуальные охотники разражались восторженными воплями.

Нейт нашел свободный столик в углу.

– Я действительно сейчас очень занят, а позже вывожу группу, – сказал он.

– Вы заявили, что в тот день, когда погиб Перумаль, встречались в Юте с родственниками, – начал Кальдер.

– Да, это так.

– Как вы туда добирались?

– На машине.

– На своей?

– Вернее, на грузовике. Он стоит за домом. Хотите взглянуть?

– Вы уверены, что добирались не на снегоходе?

Нейт окаменел.

– Дело в том, что вы в тот день брали на свое имя снегоход.

Несколько секунд Нейт молчал. Затем снова заговорил:

– Да, точно. Но потом мои планы изменились, и я оставил машину на месте.

– Нет, вы брали снегоход. И когда сержант Туайлер из офиса шерифа явится сюда, чтобы задать вам вопросы, он сможет это доказать.

Нейт ничего не ответил.

– В тот день, когда погиб Перумаль, вы были где-то там. – Кальдер кивнул в сторону двери и возвышающихся за ней горных хребтов. – Думаю, что вы были там вместе с ним.

Ответа не последовало.

– Скажите, Нейт, это вы его убили?

Молчание.

– Вы убили Перумаля? – повторил вопрос Кальдер и в упор посмотрел на владельца ранчо. Он видел, насколько тот напряжен, и понимал, что Нейт борется с собой, не зная, говорить или нет. Наконец он решился, судорожно вздохнул, его плечи бессильно упали, и он едва слышно произнес:

– Я его не убивал.

– Знаю, – ответил Кальдер. – Теперь скажите мне, что вы сделали.

Нейт глубоко вздохнул и начал рассказ.


Находясь на десятикилометровой высоте над полярным кругом, Дядя Юра что-то царапал в своем блокноте. Он понимал, что лучше было бы поспать. Прежде чем приступать к выполнению здания, надо хорошенько отдохнуть. Но вскоре после того, как он занял одно из кожаных кресел в реактивном самолете Бодинчука, ему в голову пришла замечательная мысль. Что, если он вырежет для маленькой Сашеньки из бальзы фигуры дракона, принца и принцессы? Девчушка обожает играть с ними. Мальчишкой он хорошо резал по дереву и не сомневался, что с этой работой справится даже сейчас, потом он их ярко раскрасит. Нет, они вместе будут раскрашивать эти фигурки!

Ему не терпелось приступить к работе, но на борту реактивного «Гольфстрима» имелись лишь шампанское, икра и DVD с порнофильмами. Бальзы в самолете не было, поэтому ему пока приходилось ограничиться набросками.

Предстоящая работа его нисколько не тревожила. В Джексон-Холл его встретит человек со всем необходимым оборудованием. Михайло хотел, чтобы он действовал быстро, поэтому для обычной тщательной подготовки времени не было. Но объект не был профессионалом и не имел охраны. Ожиревший представитель западной цивилизации, а не осторожный русский, с которым так трудно иметь дело. Здесь же – никаких проблем.

Дядя Юра улыбнулся, представив выражение лица маленькой Саши, когда та увидит его фигурки.


Мартель смотрел на плато Антилопы. Ночью шел снег, и кусты полыни были словно засыпаны сахарной пудрой. Ветер усилился, и по небу неслись облака, чтобы собраться вокруг горных вершин. Мартель пребывал в скверном расположении духа. Черил не только отказалась с ним вчера говорить, но и выгнала его из спальни. Его спальни. С ней случилось нечто серьезное, но он не имел представления, что именно. Ему пришлось искать постель в одной из гостевых комнат. Ложе было достаточно удобным, но он так и не смог заснуть. Поведение Черил выводило его из себя. Рынок бросил ему такой вызов, с которым ему еще не приходилось сталкиваться, а она смеет его игнорировать. Ему, как никогда, требуется ее любовь и поддержка, а она дала ему пинок под зад. Эта баба ухитрилась все испоганить.

Мартель заметил движущееся пятно. Оно приближалось и скоро превратилось в ярко-красный «бьюик» Поэка. Мартелю не терпелось встретиться с детективом.

«Бьюик» остановился рядом с «рейнджровером». Мартель сразу увидел здоровенную вмятину на дверце водителя и глубокие царапины над передним колесом. Жан-Люк открыл дверь своей машины, и Поэк уселся на пассажирское место. В руках сыщик держал конверт из плотной коричневой бумаги.

– Доброе утро, мистер Мартель.

– Привет, Луиджи!

Поэк бросил на работодателя полный ужаса взгляд.

– Мне известно, кто ты. Или, вернее, кем является Луиджи. Ты что, хотел сделать из меня идиота? Решил продать Алексу Кальдеру?

– Нет, мистер Мартель, ничего подобного, – пролепетал Поэк. – Я назвался так для безопасности.

– Безопасности? Во Франции хорошо известно, как следует обращаться с такими типами, как ты. Для этой цели мы изобрели специальную машину. Она называется гильотина. – Мартель рубанул ребром ладони по своей руке. Поскольку сделано это было очень близко, всего в паре дюймов от физиономии Поэка, тому пришлось вжаться в спинку сиденья. – О чем ты думал? Или ты вообще не понимал, что творишь? Ты дважды пытался убить Кальдера и оба раза обгадился. Ты жалок. А теперь убирайся с моих глаз. Чтобы я больше тебя не видел!

Мартель сидел неподвижно, выжидая, когда Поэк вылезет из машины. Но тот и не думал повиноваться.

– Я же сказал – убирайся! – рявкнул Мартель.

– У меня для вас кое-что есть, – тихо произнес детектив, прикасаясь к лежащему на коленях конверту.

– Дай взглянуть! – Мартель попытался взять конверт.

– Не дам, пока вы мне не заплатите. – Поэк, опередив Жан-Люка, убрал конверт с колен.

– Что там? – прорычал тот.

– Ваша жена. И один мужчина.

– Кто именно?

– Деньги.

Мартель испытывал огромное желание растереть сыщика в порошок и отнять конверт, но разум восторжествовал. То, что знал Поэк, может нанести Мартелю серьезный урон. Если заплатить, он будет держать рот на замке. Это самый простой путь.

Мартель вздохнул и выписал чек.

– Вот, получи.

Поэк улыбнулся, внимательно изучил чек, аккуратно свернул и сунул во внутренний карман. Лишь после этого он вручил Мартелю конверт, который тот немедленно схватил и принялся вскрывать пальцем. Его сердце бешено колотилось. Он замер. А стоит ли смотреть? В конверте находилось то, чего он больше всего опасался: доказательство неверности Черил. У него возникло сильное искушение сунуть конверт назад в руки Поэку и велеть ему убираться в Денвер. То, чего он не знает, не сможет его уничтожить. Не сможет уничтожить его брак.

Но он уже все знал. Услышанный им по телефону кашель в спальне был вполне реальным. Черил встречалась с другим мужчиной. Он знал, что это было и не закончилось. Он не чувствовал в себе сил избавиться от этого знания.

Мартель набрал полную грудь воздуха и открыл конверт. Там было не меньше дюжины фотографий Черил в обществе мужчины, которого он так хорошо знал.

Викрам!

– Когда сделаны снимки?

– В тот день, когда вы летали кататься на лыжах, и вчера после полудня в доме Викрама.

Мартель дважды просмотрел фотографии. Ни на одной из них не был запечатлен физический контакт, если не считать сомкнутых рук. Любовников не смогли застать в самый интимный момент, но даже двухмерные черно-белые снимки не оставляли сомнений в отношениях изображенных на них людей – об этом красноречиво говорили их взгляды.

Это было наихудшее, вызывающее самую острую боль проявление неверности.

– Уходите, – закрыв глаза, произнес Мартель. – Вы получили деньги, а теперь уходите.

– Вы не хотите, чтобы мы продолжили наблюдение? Не сомневаюсь, что смогу представить вам еще более убедительные доказательства. Дайте мне еще пару дней.

– Я же сказал, уходите!

Поэк ушел. Через несколько секунд его машина уже катила по плато в направлении Джексона. Мартель смотрел вслед удаляющемуся «бьюику». Последнее предложение сыщика выждать еще сорок восемь часов, чтобы получить более веские доказательства, его особенно разозлило. Ведь это означало, что, по мнению Поэка, Черил в ближайшие двое суток обязательно отправится в постель к Викраму.

Он просидел в машине полчаса, глядя на плато и на укутанный в облака Гранд-Тетон. Горы, которые он считал своими гигантскими друзьями, его предали. Они бесстрастно взирали, как его жена и его протеже наставляют ему рога.

Мартель страшно злился, и это была не простая вспышка гнева – вполне естественная после того что он увидел, – а медленный, постепенно разгорающийся огонь. Чья-то невидимая рука сжимала его внутренности, выворачивая их наизнанку. Он должен нанести ответный удар. Должен сразиться – с Викрамом, Черил, Японией, «Блумфилд-Вайс», Кальдером, Поэком. Одним словом, со всей этой бандой выродков. Он знал, что большинство людей просто сломались бы под тем неимоверным грузом, который обрушил на него мир. Большинство, но не Жан-Люк Мартель. Он один из самых могущественных инвесторов в мире. Нет – самый могущественный. Целые страны склонялись перед ним. Он не похож на других. Он может встать лицом к лицу со всем миром, дать ему бой и победить.

Мартель достал мобильный телефон, открыл крышку и позвонил в Киев.

Викрам должен получить то, что заслужил.

34

Кальдер и Сэнди остановились рядом с обшитым досками домом. Дом был выкрашен в бежевый цвет и стоял на улице, по обеим сторонам которой располагались такие же небольшие бежевые дома. Вдоль улицы росли деревья. Кальдер попросил водителя подождать. Они находились в Нью-Вестминстере – одном из предместий Ванкувера. Температура воздуха была чуть выше нуля, и в небе плыли тяжелые облака. В Ванкувере только что прошел дождь. Перелет из Джексон-Холл занял четыре часа, включая пересадку в Солт-Лейк-Сити. Такси они взяли в аэропорту.

Кальдеру показалось немного странным, что Сэнди решила лететь с ним в Канаду, но девушка с каждым днем нравилась ему все больше, и он опасался ее оттолкнуть, требуя разъяснений. Он не сомневался, что даже спустя год после смерти Джен Сэнди хотела узнать как можно больше о том, что случилось с подругой. Сэнди была женщиной решительной и жаждала справедливости ничуть не меньше, чем Кальдер. Но нравится ли ей быть рядом с ним так, как это нравится ему? Сказать наверняка он не мог. Сэнди одновременно могла быть дружелюбной и холодной, откровенной и сдержанной.

Кальдер посмотрел на нее, она ответила ему ободряющей улыбкой, и он нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла невысокая женщина в сари. У нее была темная, почти черная, кожа.

– Не мог бы я поговорить с вашим братом? – спросил Кальдер, и женщина задумалась, не зная, как поступить. – Скажите ему, что это Алекс Кальдер. Я его друг.

– Все в порядке, Зита, – послышался голос, и через миг рядом с Зитой возник Перумаль. – Входи, Зеро.

Они прошли вслед за ним в гостиную, очень напоминавшую ту, которая была у Перумаля в Илинге, только без фотографий, цветов и курильницы.

– Значит, ты меня все-таки нашел, – произнес Перумаль, жестом приглашая неожиданных гостей присесть. Несмотря на то, что вот уже месяц он находился в безопасности, выглядел он немного напуганным. – Кто-нибудь еще обо мне знает?

– Только мы, – ответил Кальдер. – Познакомься с Сэнди Уотерхаус. Она – юрист и исключительно надежный человек. Мы с ней друзья.

Перумаль улыбнулся Сэнди, та ответила ему ослепительной улыбкой. Затем лицо Перумаля снова помрачнело.

– Как ты меня нашел?

– Мы с Сэнди обсуждали твое исчезновение. Вначале мы подумали, что ты покончил с собой, и это в сложившихся обстоятельствах было бы вполне объяснимо. Мы знали, что ты попал в беду. Кроме того, желание пару дней покататься на снегоходе абсолютно не соответствовало твоему характеру. Затем я понял, что, пока тебя считают мертвым, все твои неприятности остаются в прошлом. Но при этом действительно мертвым тебе быть вовсе не обязательно. Я подумал, что твое тело не нашли, возможно, потому, что его там вовсе и не было. Поэтому мы снова отправились к Нейту. Он поведал нам, как вы с ним проехали к ущелью. Оставив твой снегоход на склоне, Нейт с помощью своей машины вызвал лавину. Затем вы вдвоем укатили на его снегоходе, после чего он доставил тебя на грузовике в Канаду.

– До самого Калгари. Оттуда я на автобусе доехал до Ванкувера. До сих пор не могу поверить, что наш план сработал.

– Некоторые туристы вас тогда видели, но решили, что вы пара – мужчина и женщина. Копы искали вас в качестве свидетелей, но, не найдя, не удивились.

– Нейт никому больше об этом не говорил?

– Пока нет.

– Думаю, что он был вправе вам все рассказать. Я сказал, что плачу ему сразу десять тысяч и буду доплачивать каждые три месяца еще по пять, пока он держит язык за зубами. Но он заявил, что расскажет все как было, если его станут обвинять в убийстве.

– Как ты скрылся, я понял, – сказал Кальдер, – но каким образом ты ухитрился влипнуть в эти неприятности, мне до сих пор не ясно.

Перумаль вздохнул, поскреб подбородок и сказал:

– Все началось с массивной итальянской операции, которую проводил в прошлом году фонд «Тетон».

– Я так и думал, – заметил Кальдер. – Джен была каким-то образом с этим связана?

– О да!

– Поделись.

И Перумаль поделился.

Первым делом он поведал, как Викрам убедил его сфальсифицировать ревальвацию, пообещав новые, крупные сделки. К своему великому сожалению, Перумаль принял его предложение. Это осталось незамеченным. Перумаль существенно повысил свое реноме и получил крупный бонус за операции, проведенные им с фондом «Тетон», но все равно чувствовал себя несчастным.

Затем Джен ушла с работы и обвинила «Блумфилд-Вайс», и в частности Карр-Джонса, в сексуальном домогательстве. Перумалю Джен всегда была симпатична, и он даже восхищался ею, когда она работала в группе деривативов. Он была вовсе не глупа, и то, что Карр-Джонс ее третировал, Перумаль считал несправедливостью. Трейдер с отвращением наблюдал за тем, как босс оскорбляет девушку, как издевается над ней, и ему было стыдно, что он не смеет поднять голос в защиту Джен. Поэтому, когда она после увольнения предложила ему где-нибудь встретиться, чтобы немного выпить, он охотно согласился, при условии, что встреча состоится подальше от Сити.

Они встретились в небольшом баре в Южном Кенсингтоне. Джен в тот вечер была обворожительна, и они выпили довольно много, гораздо больше, чем привык Перумаль. Джен рассказала ему, что произошло, и он выразил свое сочувствие и негодование. Затем Джен упомянула об облигациях ИГЛОО. Оказалось, что она обнаружила в ксероксе документы, из которых следовало, что фонду «Тетон» грозят большие потери. Джен со смехом спросила его, что намерена делать группа деривативов: откроет ли она реальные потери или предпочтет сфальсифицировать переоценку? Джен рассказала о том, как ей приходилось фальсифицировать цифры ревальвации, когда она работала в группе Карр-Джонса. Перумаль в тот вечер хотел ее утешить, морально помочь, и поэтому он рассказал ей о том, что сделал.

Через пару дней Карр-Джонс, который казался очень испуганным, отвел Перумаля в сторону и сказал, что группе деривативов следует по максимуму увеличить число сделок с фоном «Тетон». При этом Карр-Джонс добавил, что кто-нибудь сможет пожелать проверить цены облигаций ИГЛОО, и это его очень тревожит. Он спросил у Перумаля, нет ли с ИГЛОО каких-либо проблем, на что тот ответил, что все в порядке. Но он тут же запаниковал, осознав, что когда пил в компании Джен, та искала вовсе не сочувствие, а компромат. Искала грязь, чтобы вылить ее на Карр-Джонса. Перумаль сомневался, что девушка нашла какие-то материалы. Скорее всего она просто ловила рыбу в мутной воде, и он тогда, как последний дурак, заглотнул наживку. Джен сказала Карр-Джонсу, что переоценка облигаций была сфальсифицирована и что ей это доподлинно известно. Перумаль решил, что она, пользуясь этими сведениями, хочет заставить Карр-Джонса отступить в судебном споре. Он по телефону умолял Джен не подставлять его, но та отказалась даже слушать. Девушка была полна решимости вынудить Карр-Джонса извиниться или заставить его мучиться. А лучше, если удастся сделать и то и другое, сказала она тогда.

Несколько дней спустя Джен нашли мертвой. Перумаль точно не знал, что с ней случилось, но у него не было никаких сомнений в том, что это не самоубийство. Он был убежден, что в смерти девушки виноваты либо Карр-Джонс, либо Викрам.

Италия вышла из зоны евро, фонд «Тетон» с огромной выгодой погасил облигации ИГЛОО, и дела после этого продолжали идти как обычно. Ни Карр-Джонс, ни Перумаль не вспоминали недавний разговор о сомнительной ревальвации. О Джен они тоже старались не упоминать. Перумаль изо всех сил старался выкинуть из памяти ее смерть.

Через год началась операция с облигациями «ДЖАСТИС», и кошмар повторился. Поначалу рынок работал в пользу фонда «Тетон», но затем банковская система Японии начала шататься, и положение стало крайне неустойчивым. Индекс «Никкей» колебался где-то на уровне заветного барьера в семь тысяч, а волатильность стала почти беспредельной. Оба эти фактора означали катастрофическое падение цен на облигации «ДЖАСТИС». В середине января Перумалю позвонил Викрам и попросил провести спасительную для фонда переоценку облигаций.

Перумаль отказался. Он искренне сожалел, что сделал год назад. Ему было ясно, что неправильная ревальвация ИГЛОО была чем-то гораздо более важным, чем простая административная ловкость рук, о которой скоро все забудут. Перумаль понимал, что его будут просить исполнить этот трюк снова и снова. Поэтому, собрав волю в кулак, он сказал «нет».

Затем он получил анонимный е-мейл: «Вспомни Дженнифер Тан». Послание не оставляло никаких сомнений: в нем говорилось об облигациях «ДЖАСТИС». Если он не откликнется на просьбу Викрама, его ждет участь Джен. Перумаль не знал, как поступить. Ему хотелось посоветоваться с Радой, но он на это не решился, так как опасался, что она ответит: «Скажи „нет“ и будь готов ко всему». Говорить на эту тему с Карр-Джонсом было нельзя, так как это означало возвращение к теме фальсификации облигаций ИГЛОО. Помимо всего прочего, Перумаль очень сильно подозревал, что босс замешан в смерти Джен. Он приехал в Норфолк, чтобы обсудить проблему с Кальдером. Затем, испугавшись, что Кальдер будет настаивать на том, чтобы он обо всем поставил в известность руководство «Блумфилд-Вайс», уехал из Норфолка, так толком ничего и не сказав. Им овладело отчаяние, казалось, что выхода уже нет. Но затем ему в голову пришла идея: сделать вид, что он согласен с предложением Викрама, а затем разыграть собственную гибель.

Поэтому, встретившись с Викрамом в офисе фонда «Тетон», Перумаль согласился сфальсифицировать ревальвацию. А три дня спустя он исчез. Удивительно, но исчезновение прошло без сучка и задоринки. Главной проблемой была семья. Рада несколько дней не знала, что с ним случилось. Гораздо хуже было то, что его мать тоже ничего не знала. Перумаль понимал, что для успеха его плана семья должна демонстрировать подлинное горе. Его сестре Зите пришлось лететь из Ванкувера в Лондон, чтобы лично все рассказать Раде. Из Лондона Зита полетела в Индию. Рада вначале страшно рассердилась, но затем простила: она радовалась, что муж отказался от мошенничества и остался жив. Но мать по-прежнему была вне себя от ярости и категорически отказывалась общаться с сыном. Более того, она не давала ему разрешения поговорить с отцом.

Кальдер вспомнил, как Рада уговаривала его прекратить расследование, когда он позвонил ей из Джексон-Холла. Теперь ему стало ясно, почему никто в Джексон-Холле не видел сестру Перумаля: она туда просто не приезжала.

– Тебе повезло, что ты остался в живых, – сказал Кальдер. – В Джексон-Холле за тобой велась слежка. Он, возможно, убил бы тебя, как убил Джен. Но уехал из города – скорее всего потому, что его отозвали после того, как ты заверил Викрама, что выполнишь его просьбу.

– Да, это был самый простой способ избежать неприятностей до того, как я смог устроить лавину.

– Вы ничего не упустили? – холодно спросила Сэнди.

– Что именно?

– Гибель Джен.

– Что я могу еще сказать?

– Понимаете, мы считаем, что ее убийство организовали вы, – презрительным тоном произнесла Сэнди.

Слова девушки, казалось, потрясли Перумаля.

– Я организовал ее убийство?!

– Мы знаем, что вы входили в контакт с Михайлой Бодинчуком и предложили ему «позаботиться» о Джен. А затем вы встретили посланного Бодинчуком киллера и показали ему, где живет Джен.

– Не знаю, о чем вы говорите. Кто такой этот… Бончук?

– Михайло Бодинчук, – ответил Кальдер, – украинский бизнесмен. Один из ведущих инвесторов фонда «Тетон».

– Я не знаю никого из инвесторов фонда. Мне это ни к чему.

– В вашем компьютере нашли е-мейл к Бодинчуку, – пояснила Сэнди.

– Когда?

– На прошлой неделе.

– У вас имеется копия?

– Нет. Но есть некто, кто его видел.

– Кто именно?

Кальдер поднял руку в предупреждающем жесте. Он не хотел, чтобы Сэнди называла имя. Если Перумаль связан с Бодинчуком, то жизнь Нильса может оказаться под угрозой.

– Один надежный человек, – ответил он.

Перумаль страшно разволновался. Вначале он обхватил голову руками, а затем, глядя Кальдеру в глаза, твердо произнес:

– Я ничего об этом не знаю. Мне неизвестно, кто убил Джен, но это определенно не я. Вполне возможно, что кто-то хочет меня подставить. Ведь покойника подставить нетрудно. Не так ли?

Кальдер покосился на Сэнди, продолжавшую испепелять индуса презрительным взглядом.

– Скажи, может ли Карр-Джонс иметь отношение к убийству?

– Я много думал об этом, – ответил Перумаль. – Он прекрасно знал, что происходит, но закрывал на все глаза. Он без труда мог свалить на меня вину за фальсификацию перерасчета. Но Джастин предпочел не задавать мне трудных вопросов. И чем больше я думал о гибели Джен, тем больше подозревал Викрама или Мартеля. По-моему, они, а не Карр-Джонс, организовали это убийство.

– Ты сможешь рассказать другим то, что рассказал нам? – спросил Кальдер.

– И принять за это смерть? – Перумаль бросил полный ярости взгляд на Сэнди и добавил: – Или оказаться за решеткой за преступление, которого не совершал?

– Если ты действительно не убивал Джен, то это станет для тебя шансом доказать свою невиновность, – отозвался Кальдер.

Перумаль посмотрел на него, а затем, переведя взгляд на Сэнди, покачал головой. Кальдер не сразу вспомнил, что таким образом индусы выражают согласие. Но Перумаль подтвердил:

– О'кей, я все расскажу.

– Спасибо, – улыбнулся в первый раз Кальдер. – Огромное спасибо.

– Вы знаете, что в понедельник фонду «Тетон» придет конец? – спросил Перумаль.

– В понедельник? В последний день месяца?

– Верно. Двадцать восьмого февраля. Я скопировал на дискету модель, которую использовал при ревальвации облигаций «ДЖАСТИС», и следил за движением японского рынка. С учетом уровня, на котором сейчас находится индекс «Никкей», оценки будут очень низкими.

– Насколько низкими?

– По моей оценке, снижение составит тридцать пунктов.

– И сколько же это будет в денежном выражении?

– Два миллиарда долларов.

– Великий Боже! Это же шестьсот миллионов!

– Абсолютно верно. «Блумфилд-Вайс» кредитовал фонд «Тетон» для покупки этих облигаций. Если стоимость коллатераля сократится на шестьсот миллионов, то для обеспечения займа «Блумфилд-Вайс» потребует восемьдесят процентов от этой суммы. – Перумаль подумал пару секунд и закончил: – Что составит четыреста восемьдесят миллионов баксов.

– И ты полагаешь, что у Мартеля таких денег нет?

– Абсолютно в этом уверен. Индекс «Никкей» за последнюю неделю немного подрос, и это чуть-чуть снимает нагрузку. Но не пятьсот же миллионов.

– Выходит, фонду «Тетон» крышка, – вставила Сэнди.

– И это еще не все, – продолжил Перумаль. – Как только люди поймут, что Мартель летит под откос, они, давя друг друга, начнут избавляться от японских активов раньше, чем он. Фонд «Тетон» должен закрыть очень большую позицию. На бирже «Никкей» начнется паника. Это будет настоящая кровавая баня, брокеры потеряют серьезные деньги, паника перекинется на другие площадки. Одним словом, мы можем стать свидетелями глобальной катастрофы.

– В том, что он говорит, есть какой-нибудь смысл? – с недоверием глядя на Перумаля, спросила у Кальдера Сэнди.

– Да, – задумчиво ответил Кальдер. – И очень большой.


Такси все еще ожидало их около дома, и они попросили водителя доставить их в отель аэропорта. Первый рейс, которым они могли добраться до Джексон-Холл, был только утром.

– Он врет, – заявила Сэнди, опускаясь на заднее сиденье.

– Возможно.

– Что значит – возможно? Он знает, кто такой Бодинчук, поскольку направил ему е-мейл. Боже, этот тип – один из тех, кто устроил убийство Джен!

– Не исключено, что он прав, – спокойно ответил Кальдер. – Кто-то мог его действительно подставить. Е-мейл несложно сфальсифицировать.

– Да, конечно. Кто-то случайно влез в его компьютер и наткнулся на фальшивку.

– Я не верю, что Перумаль может иметь отношение вообще к какому-либо убийству.

– Он неглупый парень и жутко хитрый. Посмотри, как он обвел всех вокруг пальца, инсценировав свою гибель. Он даже жене ничего не сказал!

– Если он такой умный, как ты утверждаешь, то почему оставил такую серьезную улику в компьютере?

– Мы все совершаем ошибки, – трясясь от ярости, прошипела Сэнди.

– По крайней мере он готов дать показания.

– Если мы его сумеем найти. Завтра он отправится к очередной сестре. В Австралию.

– А я думаю, что он все расскажет.

Сэнди уставилась в окно, и Кальдер понял, что она вне себя от злости. Она злилась на него и на человека, который, по ее мнению, убил Джен.

– Ну и что мы теперь предпримем? – наконец спросила она. – Думаю, нам следует обратиться в полицию и потребовать ареста Перумаля, сославшись на компрометирующий его е-мейл.

– Боюсь, что мы этого не сделаем. Не будем мы также обращаться за помощью и к шерифу округа Тетон.

– Если мы это сделаем, то они просто линчуют твоего Перумаля, – сказала Сэнди. – Люди шерифа будут в ярости, узнав, что он был жив, в то время как они несколько дней мерзли в горах, протыкая щупами снег.

– Думаю, стоит еще раз связаться с детективом Невилл, – задумчиво произнес Кальдер. – Я ей скажу, что нераскрытым остается лишь одно убийство. Возможно, мне удастся убедить Перумаля слетать в Лондон, чтобы побеседовать с ней.

– К тому времени он смоется, – упиралась Сэнди. – Кроме того, в понедельник здесь все полетит в тартарары.

– Да, это будет красочное зрелище.

– Может быть, тебе стоит позвонить в «Блумфилд-Вайс»?

– И предупредить?

– Они могли бы воспользоваться твоей информацией.

– Я думал об этом, – со вздохом произнес Кальдер. – Но мне почему-то кажется, что я ничего им не должен.

– Но это же создаст здоровенную прореху во всей финансовой системе.

– Финансовая система того заслужила. Я занимаюсь расследованием, чтобы найти убийц Джен и заставить их заплатить по счету. Спасать задницу «Блумфилд-Вайс» в мои планы не входит.

– О'кей! – Сэнди вскинула брови.

– Что?

– Я сказала «о'кей», – произнесла она подчеркнуто нейтральным тоном.

Оказавшись в гостинице аэропорта, они зарегистрировались в разных номерах. Кальдера очень удивляло то раздражение, которое он почему-то испытывал. Мысли о Сэнди не оставляли его в покое. Он привык видеть в ней хорошую помощницу, и критические высказывания девушки его больно жалили. Он набрал номер ее комнаты.

– Как насчет того, чтобы принять пивка в баре?

– Не знаю. Я очень устала. Думаю, мне лучше отдохнуть в номере.

– А что, если я внесу в картину какое-то разнообразие? Обращусь в полицию, например?

– Ну хорошо, – после непродолжительной паузы согласилась Сэнди. – Встретимся внизу через десять минут.

Посетителей в баре не было, а пивной ассортимент оказался крайне ограниченным. Кальдер сделал все, что мог.

Вскоре к нему присоединилась Сэнди.

– А это что такое? – спросила она, беря в руки бутылку. – «Кленовый лист»? «Слюна лося», похоже, была покруче.

– Что может быть более канадским, чем кленовый лист?

– Мда… – протянула Сэнди, но пива все же попробовала.

За окном стоял ясный день, однако в отеле было сумеречно, и представление о времени стиралось.

– Прости меня, – подняв голову, сказала девушка.

– Все в порядке, – ответил Кальдер.

– Но я все равно не доверяю Перумалю.

– Знаю.

– И кроме того, продолжаю думать, что тебе следует позвонить в «Блумфилд-Вайс».

Кальдер в ответ покачал головой.

– У них есть возможность привлечь внимание властей, – продолжала Сэнди. – Если Перумаль прав, то проблемы возникнут не только у фонда «Тетон». Серьезно пострадает «Блумфилд-Вайс», а на японской бирже начнется паника.

– Вполне возможно.

– Это будет всем паникам паника.

– Ну и хорошо.

– Перестань, Алекс. Ты же так не думаешь. Подобные финансовые кризисы грозят бедой фирмам, правительствам, рабочим, развивающимся странам. Одним словом, страдают все.

– И ты полагаешь, что мы сможем что-то сделать?

– Во всяком случае, ты мог бы попытаться.

Кальдер посмотрел на сидящую рядом с ним Сэнди. Девушка была сама серьезность. Алекс прекрасно понимал, что именно она сейчас чувствует. Он много лет был лояльным сотрудником инвестиционного банка «Блумфилд-Вайс», потел, зарабатывая банку деньги, и напрягался ради того, чтобы банк ничего не потерял. Может быть, ему все же стоит помочь своим бывшим работодателям?

– Я в свое время неоднократно пытался обращаться к руководству «Блумфилд-Вайс», но оно отказывалось меня слушать. Кроме того, я не хочу, чтобы Карр-Джонс снова сорвался с крючка. У меня нет ни малейшего желания спасать этого типа.

– Карр-Джонс – уже история. Ему этого не пережить. Попытайся еще раз. Есть там хоть кто-нибудь, кому ты мог бы доверять?

Кальдер задумался. В «Блумфилд-Вайс» трудились не только негодяи. Там еще оставались хорошие парни, которых ему не хотелось подводить под монастырь.

– Не знаю, – сказал Кальдер. – Возможно, такие и найдутся. Но есть только один способ это узнать, – с улыбкой закончил он, глядя на девушку.

В баре никого не было, так что услышать разговор никто не мог. Кальдер достал телефон и набрал нужный номер.

– Тарек? Говорит Алекс.

– Зеро? Какого дьявола ты звонишь в такое время? Ты где?

– Я в Канаде. Прости, если разбудил.

В Лондоне была полночь.

– Все в порядке. В чем дело?

– Банку «Блумфилд-Вайс» грозят большие неприятности.

– Рассказывай.

И Кальдер рассказал все. Тарек слушал очень внимательно. В ходе рассказа вдруг осознал, насколько убедительно звучат его слова и как отдельные части головоломки занимают нужные места. Кое-какие пробелы еще оставались, но основное было предельно ясно: Викрам и Мартель вместе с Перумалем сфальсифицировали переоценку облигации. Джен узнала о жульничестве и поплатилась за это жизнью. Фонд «Тетон» вот-вот лопнет, причинив серьезный урон как «Блумфилд-Вайс», так и финансовому рынку в целом.

Когда он закончил, Тарек пробормотал что-то по-арабски, упомянув при этом Аллаха.

– Ну а теперь ты мне веришь?

– Да, – ответил Тарек. – Я тебе верю. Перумаль совершенно правильно оценивает положение фонда «Тетон». Он исчерпал кредитные возможности – как у нас, так и у всех других ребят с нашей улицы. Если Мартель пойдет на дно, то потянет за собой многих других. – В трубке молчали, но Кальдер чувствовал, что Тарек хочет сказать еще что-то. Он не ошибся. – Прости меня, Зеро. Прости, что не прислушивался к тебе раньше. Спасибо, что позвонил. Я бы понял, если бы ты решил позволить нам утонуть в нашем собственном дерьме.

– Должен признаться, я испытывал сильное искушение именно так и поступить, – сказал Кальдер. – Но что нам делать? Если ты поделишься с Бентоном Дэвисом, Карр-Джонсом или даже с Саймоном Бибби, они станут все отрицать. У тебя мало времени.

– Ты прав. Есть только один человек, способный во всем разобраться.

– Кто?

– Сидни Штал. Я незамедлительно с ним поговорю.

– И он, по-твоему, станет тебя слушать?

– То, что я ему сообщу, он не сможет не выслушать, поверь. Продиктуй мне твой номер, и я перезвоню, как только поговорю с Сидни.

Кальдер закончил разговор и повернулся к Сэнди.

– Думаю, ты сделал все правильно, – сказала она. – Как бы скверно ни поступил с тобой и Джен «Блумфилд-Вайс», финансовый обвал принесет беду всем.

– Да, ты права. Тарек отнесся к моим словам настолько серьезно, что решил немедленно позвонить председателю. Мы с Тареком были хорошими друзьями, – улыбнулся Кальдер. – Возможно, и сейчас остаемся таковыми.

– Председателю? Это ведь Сидни Штал, не так ли? Ты не боишься, что он зароет все это дело?

– Только не Сидни, – ответил Кальдер. – По крайней мере можно не сомневаться, что он начнет действовать. Я только хочу быть уверен, что его действия не ограничатся спасением задницы «Блумфилд-Вайс», а приведут в том числе к аресту Мартеля.

– А как насчет Перумаля?

– Если он виноват, то его прихватят. Но я по-прежнему считаю, что он ни при чем.

– А его письмо к Бодинчуку?

– Скорее всего Перумаль прав: е-мейл мог сунуть в компьютер кто-то другой – тот, кто хотел отвлечь наше внимание от Мартеля.

– Кто, например?

– Кто-то в Лондоне. Это был не Карр-Джонс, поскольку нам известно, что он избавился от засевшего в принтере письма. Если бы он хотел, чтобы Нильс получил эту информацию, то дал бы парню возможность обнаружить послание следующим утром.

– Тогда кто же?

– Понятия не имею, – покачал головой Кальдер.

Сэнди взглянула на него так, словно хотела сказать: «Вот так-то! А ты меня не слушаешь».

Они остались в баре ждать звонка от Тарека, и он позвонил полчаса спустя.

– Я поговорил с Сидни, – сказал Тарек. – Он хочет, чтобы ты позвонил ему в Нью-Йорк завтра в девять утра.

35

Когда Кальдер звонил в Нью-Йорк, в Ванкувере было шесть часов утра воскресного дня. Сэнди, натянув футболку и джинсы, явилась к нему из своего номера, расположенного в конце коридора. Ее волосы после сна были взъерошены, и выглядела она просто очаровательно. Она уселась рядом с ним на постель и приложила ухо к трубке, чтобы услышать всю беседу. Сосредоточиться Кальдеру удалось лишь ценой огромных усилий. Несмотря на то, что Алекс уже не служил в «Блумфилд-Вайс», он слегка нервничал перед разговором с председателем банка. Сидни славился тем, что не терпел дураков и истреблял их десятками.

Кальдер набрал полученный от Тарека номер, и через секунду в трубке загудел мощный бас Штала. Председатель был коротышкой с голосом гиганта.

– Привет, Зеро! Страшно рад тебя слышать. Тарек сказал, что мы должны тебя поблагодарить за то, что поведал нам, в каком глубоком дерьме мы сидим.

– Не стоит благодарности, – ответил Кальдер. – Кто там с вами?

– Я притащил Арни Робача, нашего главного юриста. Ты его должен знать. Кроме того, здесь находится Дон Мачин – глава департамента ценных бумаг. Саймон Бибби тоже здесь. Его-то ты помнишь?

– Привет, Саймон, – отозвался Кальдер. Беседа шла в режиме конференции.

– Как поживаешь, Зеро? – спросил Бибби полным доброжелательности тоном.

Голос Саймона напомнил Кальдеру о двоедушии и ударах в спину, от которых он сбежал год назад.

– Надеюсь, никто не поделился полученными от меня сведениями с Карр-Джонсом, – сказал Кальдер. – Я ему не доверяю. Вчера я очень четко довел эту мысль до Тарека.

– С ним никто не говорил, – ответил Штал. – Пока. Но прежде чем мы к этому перейдем, расскажи, что тебе известно.

Кальдер повторил то, что сказал Тареку прошлым вечером.

– Мы здесь тоже кое-что проверили. Не обращаясь в Лондон, – сказал Штал. – Мы кредитовали значительные суммы фонду «Тетон». Кредит обеспечен японскими ценными бумагами, и если рынок еще хоть немного пойдет вниз, нас ждут крупные неприятности. По какой-то неизвестной нам причине облигации «ДЖАСТИС» не указаны в нашей системе как объект риска.

Обвинение было произнесено, и в дело тут же вступил Бибби.

– В пятницу вечером я получил е-мейл от Джастина Карр-Джонса, – сказал он. – Его беспокоит, как наш департамент управления рисками проводит оценку рисков, связанных с наиболее сложными деривативами. Думаю, что департаменту придется ответить на ряд весьма важных вопросов.

Кальдер зарыл глаза. Бибби, как было принято в «Блумфилд-Вайс», начал сразу искать козла отпущения. На сей раз он указал на департамент управления рисками.

– Если это вам поможет, то завтра, по мнению Перумаля, облигации «ДЖАСТИС» покажут потери примерно в шестьсот миллионов долларов, – сказал он. – Когда вы попросите фонд «Тетон» покрыть потери, у них таких средств не окажется и начнется заваруха.

– Мы летим к вам, чтобы потолковать с этим парнем. Я уже встречался с Мартелем. Такого гипертрофированного эго, как у него, я не видел. А видел я много. Без борьбы он не сдастся.

– Я думаю, если мы поговорим с Джастином, он сможет разрулить ситуацию, – вмешался Бибби. – Нам необходимо провести переоценку этих облигаций. Я говорю о «ДЖАСТИС». Кроме того, будет нелишним выслушать его версию этого дела.

– Нет, – сказал Кальдер.

– Я полагаю, что… – забормотал Бибби.

– Почему нет? – прервал его Штал.

– Да потому что, когда я в прошлом пытался убедить «Блумфилд-Вайс» сделать нужные шаги, Карр-Джонс постоянно вставлял мне палки в колеса. Он и сейчас поступит точно так же.

– Ты воспринимаешь все слишком лично, – сказал Бибби.

– Да, я воспринимаю все очень лично, – произнес Кальдер, изо всех сил пытаясь унять гнев. – Для меня это дело имеет сугубо личный характер. Карр-Джонс не должен был оскорблять Джен Тан. Ее проблема должна была решаться по справедливости, тогда она осталась бы жива.

– Прости, Зеро, но мы сейчас обсуждаем деловые вопросы, – проговорил Бибби. – Мы решаем, каким образом можно вытащить «Блумфилд-Вайс» из этой дыры.

– И это тоже носит личный характер, – стоял на своем Кальдер. – Послушайте, Сидни. Я вовсе не был обязан звонить Тареку и информировать вас о том, что происходит. Я поступил так потому, что счел это правильным, и, должен с отвращением признать, еще потому, что испытываю нелепую верность инвестиционному банку «Блумфилд-Вайс». Я могу вам помочь, если хотите. Но вы будете действовать на моих условиях.

– И в чем же они состоят? – поинтересовался Штал.

– Мне нужен Мартель.

– Он твой, как только все закончится.

– Ну нет! Я не могу позволить ему получить шанс остаться безнаказанным. Я хочу, чтобы его арестовали уже сегодня. А завтра начнется такая свистопляска, что мало никому не покажется. Но с ней вы как-нибудь разберетесь.

– Не волнуйся, Зеро. Если этот парень виноват в смерти одного из моих людей, он получит по полной программе. Будь я проклят, если это не так.

В отличие от многих людей, которые работали на него, Штал славился прямотой и тем, что всегда был хозяином своего слова. Кальдер склонялся к тому, чтобы ему поверить.

– Ну хорошо, – сказал он. – Мне кажется, я знаю способ прихватить Мартеля и заставить передать контроль над фондом «Блумфилд-Вайс».

– И как же, дьявол тебя побери, это сделать? – спросил Штал.

– Как вы сказали, Мартель не любит сдаваться. Он все еще считает, что у него есть шансы. Он полагает, что у Фредди Лангхаузера есть клиент, готовый выложить триста миллионов долларов. Мы подтверждаем, что такой клиент действительно существует, и организуем совещание. Затем мы выкладываем Мартелю все, что нам известно. Сообщаем, что никаких новых клиентов нет и фонд «Тетон» стал достоянием истории. Мы предъявляем ему Перумаля, затем предлагаем передать бразды правления нам и требуем сказать, как была убита Джен и кто заказчик этого убийства. Мы держим наготове самолет, до отказа набитый юристами, бухгалтерами и трейдерами, чтобы двинуть их всех на фонд «Тетон». Копы должны быть готовы к тому, чтобы в любой момент забрать Мартеля… На тот случай, если придется разбираться с Джастином Карр-Джонсом, следует предупредить надежных людей в Лондоне.

На другом конце линии наступила тишина. Участники телефонной конференции явно пребывали в замешательстве.

Первым тишину нарушил Бибби:

– Сидни, я не вижу никакой нужды…

– Мы сделаем это, – не дал ему закончить фразу Штал. – Кто, по-твоему, должен лететь в Джексон-Холл?

– Прежде всего нужен главный трейдер, – ответил Кальдер. – Может быть, Тарек?

– Хорошо. Пусть летит Тарек. Я тоже лечу.

– Превосходно, – улыбнулся Кальдер.

– Я тебе позвоню. Чуть позже мы все обсудим еще раз.

Прежде чем Штал положил трубку, Кальдер еще успел услышать, как запротестовал Бибби.

– Ты все слышала? – спросил он, глядя на Сэнди.

– Все до последнего слова. Надеюсь, твой план сработает.


Три часа спустя рейс из Солт-Лейк-Сити приземлился в Джексоне и из самолета вышел Дядя Юра. У трапа его, как старинного друга, встретил человек, которого он прежде никогда не видел. Он провел Дядю Юру к видавшему виды пикапу с номерами штата Вайоминг. В пикапе имелось гнездо для мощной снайперской винтовки, в бардачке лежал пистолет. Позади сиденья хранились другие причиндалы, которые могли понадобиться Дяде Юре в его миссии. В машине также находилась папка с полезной информацией и личное послание от Михайлы Бодинчука.

Итак, две цели. Никаких проблем. Но прежде всего требовалось найти укромное местечко, где можно было бы отрегулировать оптический прицел винчестера. Это не составляло никакого труда, поскольку необитаемых мест вокруг Джексон-Холл было сколько душе угодно.

Кроме того, он хотел заехать в один из знаменитых американских магазинов «Сделай сам», чтобы купить бальзу и хороший нож.


Кальдер и Сэнди прилетели в Джексон-Холл в тот же день, но только чуть позднее. Кальдер позвонил Тареку, который, как оказалось, уже прибыл в Нью-Йорк. Пока все шло по плану. Штал позвонил Мартелю и договорился о встрече на следующий день в четырнадцать часов, якобы для того, чтобы обсудить последние детали перед тем, как фонд «Артсдален» подпишет договор об инвестициях и переведет триста миллионов долларов на счет «Тетона». Штал ни словом не обмолвился о проблемах с кредитом или о связанных с ревальвацией потерях. Мартель изо всех сил пытался скрыть радость, но из этого мало что получилось.

Дон Мачин организовал переброску из Токио в Джексон-Холл своих лучших трейдеров. Несмотря на то, что Терек занимался в основном облигациями, ему поручили возглавить операции по всем позициям фонда «Тетон», после того как контроль над фондом перейдет к «Блумфилд-Вайс». Саймона Бибби, несмотря на его глухие протесты, отправили в Лондон. Его сопровождали аудиторы и несколько трейдеров из нью-йоркского офиса. На следующий день после прилета им предстояло провести максимально точную переоценку облигаций «ДЖАСТИС». Штал лично позвонил Фредди Лангхаузеру и настоятельно посоветовал не позволять фонду «Артсдален» производить реальные инвестиции в фонд «Тетон». Фредди все понял как нельзя лучше.

Генеральный юридический советник «Блумфилд-Вайс» Арни Робач вошел в контакт с многочисленными правовиками и ведомствами, включая сенатскую комиссию по ценным бумагам, прокуратуру Нью-Йорка, ФБР, Скотленд-Ярд и шерифа округа Тетон. Возникла масса проблем, связанных с юрисдикцией и представлением свидетельств, но общая стратегия сводилась к тому, чтобы допросить Мартеля по обвинению в мошенничестве и затем уже танцевать дальше.

Штал планировал позвонить президенту Федерального резервного банка Нью-Йорка. Хотя банк не имел юрисдикции над фондом «Тетон», он нес ответственность перед брокерами Нью-Йоркской биржи, с которыми имел дело, и отвечал за состояние ликвидности финансовой системы. Поскольку банку «Блумфилд-Вайс» предстояло иметь дело с японцами, фондовая биржа которых должна была понести существенный урон в результате действий независимого хеджевого фонда, Шталу требовалась политическая поддержка, однако он отложил звонок до следующего утра. Для того чтобы разрулить проблемы фонда «Тетон», не обрушив рынок, следовало обеспечить координацию деятельности всех брокеров, с которыми фонд вел дела. Штал хотел, чтобы в роли главного координатора выступил «Блумфилд-Вайс», а не его прямые конкуренты.

Кальдер попытался связаться с Нильсом, чтобы узнать как можно больше об е-мейле Перумаля, но тот был недоступен. Не исключено, что он воспользовался советом Кальдера и, дабы избежать неприятностей, взял отпуск или отправился в командировку.

Примерно в пять вчера в его номер вошла Сэнди.

– Пошли, – позвала она.

– Куда?

– На воздух. Здесь тебе больше нечего делать.

– А что, если Штал захочет со мной связаться?

– Захвати мобильник. Пошли!

Сэнди была права. Выйдя из отеля, он сразу почувствовал облегчение. Было еще светло, хотя Джексон уже начал драпироваться в серые одежды. Холмов и гор видно не было, и городские улицы с рядами домов, казалось, уходили в никуда. Когда они прошагали всего несколько десятков метров, пошел снег. Огромные мягкие снежинки плавно опускались на землю. Очень скоро ничего не стало видно. Тем не менее они продолжали брести по улицам Джексона, не выбирая какого-то особого маршрута.

– Может, вернемся? – спросил Кальдер.

– Нет. – Сэнди взяла его под руку. – Я люблю снег.

– Прости, – улыбнулся Кальдер. – Я совсем забыл, что ты взяла отпуск, чтобы покататься на лыжах.

– Какие лыжи? Мой отпуск и без этого сплошные приключения. Мне даже удалось взглянуть на аэропорт Ванкувера. Это не отпуск, а мечта.

– Я рад, что ты оказалась здесь, – отозвался Кальдер.

– Увидев, что ты думаешь о Джен, когда всем другим на все плевать, я решила, что ты заслуживаешь моей помощи.

– Что же, еще один день – и ты сможешь отправляться на склоны. Когда ты должна начать работать в Нью-Йорке?

– Через неделю, если считать с завтрашнего дня. Но у меня тонна незавершенных дел, там пока даже жилья нет. На некоторое время придется поселиться у подруги.

– Очень жаль, – сказал Кальдер.

– Чего именно?

– Если бы ты осталась в Лондоне, мы могли бы чаще встречаться.

– А мне казалось, что ты проводишь все свое время, летая на маленьких аэропланах.

– Верно, – улыбнулся Кальдер. – Любовь к аэродрому наносит непоправимый ущерб моей светской жизни.

– Думаю, что маленький аэроплан не может долететь до Нью-Йорка.

– Нет, не может… Но с большими аэропланами это иногда случается.

Он покосился на Сэнди. Та в смущении смотрела себе под ноги. Крупная снежинка опустилась ей на нос, и девушка смахнула ее затянутой в перчатку рукой.

Они продолжили путь в молчании, не зная, сказали ли они друг другу нечто важное или нет. Кальдер чувствовал руку Сэнди у себя под локтем.

– Это ресторан? – спросила она, показывая на возникшее из темноты невысокое бревенчатое строение.

– Думаю, да.

– Может быть, зайдем? Я умираю с голоду – было бы неплохо что-нибудь съесть.

В почти скрытом под покровом снега ресторане было тепло и уютно. Сэнди наслаждалась теплом. Ресторан был почти пуст. Сидя за угловым столиком, они пили, ели и наблюдали за тем, как снаружи на карнизы окон опускаются снежинки. Мобильный телефон Кальдера так и не зазвонил.

Когда они вышли из ресторана, слой снега на тротуаре достигал уже нескольких десятков сантиметров, а мостовая была девственно-белой. Время едва перевалило за девять, что для воскресного Джексона было довольно поздно. Кальдер и Сэнди направились в отель под непрекращающимся снегопадом. На невысоком холме у самой городской черты приземистые гусеничные машины уже утрамбовывали снег, готовя склон для завтрашних лыжников. Лучи их прожекторов укрощали дикий снег, превращая его в покорный человеку ровный спуск для новичков.

Сэнди вдруг остановилась.

– Алекс?

Он повернулся лицом к ней, и ее губы на миг прикоснулись к его губам. Девушка улыбалась. Ее глаза сияли в свете уличных фонарей, а выбивающиеся из-под капюшона присыпанные снегом волосы обрамляли лицо. Кальдер впервые заметил у нее на носу крохотные веснушки. В этот момент она была для него самый красивой женщиной в мире – во всяком случае, он таких еще не встречал.

Он ее поцеловал.

Вначале Сэнди была нежной, почти застенчивой, словно опасалась нанести вред его израненному телу. И он вел себя сдержанно, чувствуя, что она давно не знала мужчину. Но когда их тела слились, взаимное притяжение положило конец всякой сдержанности, открыв шлюзы для настоящей страсти.

36

В Японии уже наступил следующий день – понедельник, 28 февраля. К большому сожалению Мартеля, год не был високосным, но фондовый рынок Японии вел себя вполне прилично, и индекс «Никкей», поднявшись еще на двести пунктов, достиг уровня шести тысяч девятьсот.

Тем временем в Лондоне Карр-Джонс, явившись на службу, когда еще не было семи, сразу принялся изучать экраны мониторов. Биржевой рост работал в пользу фонда «Тетон». Положительным фактором было и снижение предполагаемой волатильности. «Предполагаемая волатильность» является в некотором роде эзотерическим числом, рассчитанным на основе формулы, используемой для оптимальной цены опционов и приблизительно отражающей представление рынка о будущем уровне волатильности. Чем выше этот уровень, тем хуже для деривативов вроде облигаций «ДЖАСТИС», чем ниже – тем лучше.

Карр-Джонс понимал, что, несмотря на хорошие новости, ревальвация облигаций «ДЖАСТИС» выявит весьма существенные потери, поэтому приступил к реализации своего плана.

В семь тридцать появился Дерек Грейлинг. В семь тридцать пять Карр-Джонс приказал ему провести переоценку облигаций «ДЖАСТИС», основываясь на таблицах, которые можно найти в машине Перумаля. Само собой разумеется, Джастин уже успел над этими таблицами поколдовать.

В восемь десять ему позвонил шеф департамента управления рисками, чтобы ответить на е-мейл, которое он отправил в пятницу. Карр-Джонс врезал звонившему по полной. На повышенных тонах он заявил, что неспособность департамента должным образом применить новую компьютерную систему означает, что весьма серьезные рыночные риски могут остаться незамеченными. Глава департамента, которого Карр-Джонс постоянно обвинял в трусости и переоценке возможности риска, заявил, что его подразделение проводит оценки, базируясь на полученных от трейдеров данных – идет ли речь об облигациях «ДЖАСТИС» или о других деривативах. Что касается «ДЖАСТИС», то исходные данные были получены конкретно от Перумаля, пояснил глава департамента. Как только разговор закончился, Карр-Джонс занес его содержание в свой рабочий дневник. На всякий случай. Для справки.

В восемь тридцать пять Дерек передал ему результат переоценки облигаций «ДЖАСТИС». Согласно его подсчетам, потери составили всего четыре пункта.

– Это сущая бессмыслица, – насмешливо произнес Карр-Джонс, взглянув на цифры. – Как тебе это удалось?

– Использовал модель Перумаля.

– И ты действительно считаешь, что потери составляют четыре пункта?

– Да, Джон перепроверил цифры.

Карр-Джонс, притворившись, что внимательно изучает экраны, сказал:

– При том уровне, на котором сегодня находится «Никкей», потери могут превысить двадцать, а то и тридцать пунктов. И мы получим грандиозную проблему. Джон! Я хочу, чтобы вы с Дереком поработали с «ДЖАСТИС». К десяти часам я надеюсь получить более точную оценку.

Дав задание, Карр-Джонс уселся в кресло. В десять утра все точно узнают, насколько обесценились облигации «ДЖАСТИС», и разверзнется ад. Фонд «Тетон» получит требование увеличить коллатераль, покрыв его либо наличностью, либо правительственными облигациями. Он сам позвонит в Нью-Йорк и сообщит Бибби, что благодаря своему опыту и знаниям сумел вскрыть отвратительные махинации и теперь предупреждает его о грозящих фонду проблемах.

Однако точно в девять тридцать Карр-Джонс увидел, как в зал входит группа мужчин в строгих костюмах, и среди них – Саймон Бибби. Карр-Джонс узнал двух трейдеров и нескольких аудиторов из Нью-Йорка. Последнее напугало его больше всего.

– Ты получил результат переоценки «ДЖАСТИС»? – пролаял он в сторону Грейлинга.

– Пока нет. Но выглядит все довольно скверно, – ответил Дерек.

Карр-Джонс вскочил со стула и с крайне озабоченным видом заспешил навстречу гостям. Было жизненно важно успеть сказать то, что нужно, прежде чем начнет говорить Бибби.

– У нас серьезные проблемы, Саймон.

Нью-йоркский гость бросил короткий взгляд на Карр-Джонса. Бибби был проницательным политиком. Возможно, самым проницательным из всех политиков банка «Блумфилд-Вайс». Карр-Джонс понял, что в этот момент решается его судьба.

Бибби на миг задумался, затем едва заметно улыбнулся и, убедившись, что его спутники все слышат, спросил:

– Что за проблемы, Джастин?

Если бы не необходимость хранить мрачный вид, Карр-Джонс издал бы восторженный вопль. Саймон Бибби решил предоставить ему возможность соскочить с крючка.

– Меня тревожит крупная операция, которую пару месяцев назад провел Перумаль Тиагажаран. Мне кажется, что фонд «Тетон» должен лопнуть. И ни одна из наших систем этого не заметила.

– Мы здесь как раз для того, чтобы разрулить эту проблему, – сказал Бибби. – Ты уже провел переоценку?

– Мы провели первую попытку, используя модель Перумаля. Но полученный результат, с моей точки зрения, не имеет смысла. Модель вводит в заблуждение. Не знаю почему, но у меня возникли серьезные подозрения. Джон и Дерек сейчас перепроверяют цифры. Они говорят, что все выглядит скверно. Но насколько скверно, мы пока не знаем.

– О'кей, парни, за работу, – сказал Бибби, обращаясь к трейдерам из Нью-Йорка.

Джон и Дерек с трепетом смотрели на приближающихся к ним ньюйоркцев.

Таким образом, Саймон Бибби и его верный помощник Джастин Карр-Джонс приступили к разруливанию связанной с фондом «Тетон» проблемы.


Кальдера разбудил настойчивый звонок стоящего рядом с кроватью телефона. Он перекатился на бок и наткнулся на обнаженное теплое тело. Сэнди. Кальдер улыбнулся и, протянув руку, снял трубку.

– Зеро?

Это был Нильс.

– Подожди. – Кальдер положил трубку на тумбочку и обошел кровать, чтобы можно было говорить, не тревожа Сэнди, которая завозилась и коснулась рукой его обнаженного бедра. – Я пытался связаться с тобой вчера, – продолжил он.

– Я видел твое сообщение, – ответил Нильс.

– Ты где? – спросил Кальдер, до которого долетал грохот какой-то стройки.

– На Бродгейт-серкл. Отсюда говорить не так опасно, как из офиса.

– Понимаю. Я тебе хотел сказать, что мы нашли Перумаля.

– Нашли? Разве снег уже растаял?

– Нет. Снег здесь все еще валит. Мы нашли его в Ванкувере.

– Живым?

– Живее не бывает. Мы задали ему вопрос об электронном письме. Перумаль утверждает, что даже не слышал о Бодинчуке.

– А что он может еще сказать?

– Дело в том, что я ему верю. Нет ли возможности получить распечатку письма?

– Трудное дело. Группа деривативов гудит, как растревоженное осиное гнездо. Здесь находится Бибби и с ним пара тяжеловесов из Нью-Йорка. Я задержусь сегодня вечером, чтобы попытаться влезть в компьютер Перумаля, но меня не удивит, если эти парни будут работать за полночь. Во всяком случае, у них именно такой вид.

– Сделай что можно, но не беспокойся. Сегодня все кончится.

– Что это должно значить?

– Сделка с «Тетон», на которую пошел Перумаль, завершится взрывом.

– Так вот, значит, почему нас навестил Бибби?

Кальдер кратко изложил Нильсу свои планы, связанные с предстоящей встречей Сидни Штала и Перумаля с Мартелем.

– Я замолвлю за тебя словечко перед Сидни, – сказал он. – Думаю, это тебе не повредит.

– Надеюсь, – пробормотал Нильс.


Дядя Юра прислонил винтовку к валуну и стал вглядываться в стоящий чуть ниже дом. Почти всю ночь валил сильный снег, но пару часов назад снегопад прекратился. Глубокий снег означал, что Викраму, прежде чем добраться до машины, придется поработать лопатой, что, несомненно, упрощало задачу Дяди Юры. Здесь, в самом конце небольшой дороги, снегоуборочная машина появится значительно позднее. Снег должен будет скрыть следы пребывания Дяди Юры. Дом Викрама стоял в стороне, вне зоны видимости соседей.


Тем временем совсем близко от Викрама заработало радио. Он открыл глаза, но в голове все было словно в тумане. Большую часть ночи он пролежал в постели с широко открытыми глазами. Его мучили, не давая уснуть, мысли о Черил, Мартеле и фонде «Тетон». Заснул он всего за час до того, как прозвенел будильник. Когда он чуть пришел в себя, к нему снова вернулись все его тревоги. Он не сомневался, что фонду «Тетон» не суждено пережить этот день, поэтому к властям следовало обратиться немедленно. Ему потребуется хороший адвокат по уголовным делам. Возможно, удастся найти такого еще до того, как он отдаст себя в руки полиции. Но где в Вайоминге можно найти первоклассного специалиста по уголовному праву? В любом случае на это уйдет некоторое время, а сотрудничать с полицией следует начать до того, как лопнет фонд. Это было жизненно важно.

Викрам выбрался из постели и встал под душ. Сильные струи воды прояснили голову. Он решил, что первым делом отправится к шерифу округа Тетон, а затем свяжется с Эдом Фордером – единственным знакомым ему в этом городе адвокатом. Если ему все же потребуется специалист, то Эд сможет это устроить.

Десять минут спустя он уже был одет. Завтракал Викрам, как правило, вне дома, выпивая кофе и съедая низкокалорийную булочку по дороге в офис. Этим утром он тоже собирался позавтракать в кафе, чтобы оттуда двинуться прямо к шерифу. Он раздвинул занавески и вгляделся в проступающую в сумерках рассвета белизну. Всю ночь валил сильный снег. Надевая пальто, шляпу и натягивая перчатки, он думал, что Черил будет с ним, как бы ни развивались события, которым он вот-вот должен был дать ход. Он готов встретить любой удар судьбы, если она останется с ним. Викрам улыбнулся и отправился за лопатой.


Когда Дядя Юра уловил движение внутри дома, утренний полумрак уже почти рассеялся. Через несколько секунд боковая дверь распахнулась, и с лопатой в руках вышел Викрам. Индус был укутан с ног до головы – видимо, он так и не привык к здешней зиме. Между ним и Дядей Юрой было менее ста метров.

Дядя Юра легонько надавил на спусковой крючок. Викрам рухнул на свежий снег, даже не успев вскрикнуть.

Двадцать минут спустя Дядя Юра влез в кабину своего пикапа и запустил двигатель. Прежде чем отъехать, он обернулся. Над деревьями в полумиле от него к небу поднимался столб густого дыма.

С первой целью покончено. Осталась еще одна.


Мартель посмотрел в окно, чтобы полюбоваться пиком Гранд-Тетон, но ничего не увидел. На противоположном берегу Змеиной реки шел снег, и, судя по виду неба, снегопад должен был скоро начаться и здесь. В этот день вид гор был ему просто необходим: он нуждался в их мощи.

Босс начал утро с визита в торговый зал, но обстановка там оказалась такой напряженный, что он предпочел удалиться в собственную берлогу. Кроме того, его пару раз спросили о Викраме, и Мартель очень опасался, что, находясь в таком, как сейчас, настроении, не сможет продемонстрировать достаточной обеспокоенности в связи с отсутствием главного помощника. Нельзя было исключать того, что Викрам просто застрял в снегу, но Жан-Люк почему-то подозревал, что индуса ни он, ни его сотрудники никогда больше на службе не увидят.

Мартель улыбнулся: человек Бодинчука знает свое дело. С Кальдером скоро тоже будет покончено. Очень скоро.

Узнав о смерти Викрама, Черил будет в отчаянии. Флаг ей в руки… Сочувствия от Мартеля ей не дождаться. Она вынудила его провести еще одну ночь в комнате для гостей. Возможно, его ждут еще несколько подобных ночей, но в итоге он снова ее завоюет. Он не станет упрекать ее за связь с Викрамом. Дождавшись, когда ее горе пойдет на убыль, он окажется рядом с ней. После того, как навеки исчезнет любовник, она будет нуждаться в поддержке и заботе мужа.

Мартель принялся расхаживать по комнате. Он был взвинчен до предела. События наконец стали развиваться так, как надо. Звонок Штала явился невероятным подарком судьбы. Триста миллионов долларов подоспели как раз вовремя. Мартель раздувался от гордости. Звонок Сидни Штала еще раз подтвердил, каким великим инвестором является он, Жан-Люк Мартель. Разве можно представить больший почет, чем дружественный визит одного из влиятельнейших воротил Уолл-стрит?

Положение с деньгами останется напряженным, но рынок идет в плюс, а уровень предполагаемой волатильности снижается. Позволь Бодинчук Викраму пожить еще немного, тот произвел бы новый расчет. Теперь все зависело от результатов переоценки, которые «Блумфилд-Вайс» мог представить в любой момент.

Послышался стук в дверь – это был помощник Викрама.

– Поскольку Викрам пока не пришел, я решил, что вы захотите это увидеть, – заметно робея, сказал молодой человек и дрожащей рукой протянул боссу факс с логотипом «Блумфилд-Вайс».

Мартель схватил листок. Это, как он и ожидал, были результаты переоценки. Потери составили двадцать три пункта, или четыреста шестьдесят миллионов долларов. Это означало, что в качестве коллатераля за долг «Блумфилд-Вайс» потребует триста шестьдесят восемь миллионов. Триста миллионов должны были поступить от фонда «Артсдален», и оставалось изыскать еще шестьдесят восемь. По счастью, в результате роста рынка за прошлую неделю высвободилось почти сто миллионов долларов, и по его другим позициям новых коллатералей быть не могло. Он выйдет из положения!

Войдя в торговый зал, Мартель крикнул:

– Радуйтесь, парни! Мы в полном порядке!

Трейдеры, как по команде, повернулись к нему. На их лицах он увидел ужас.

– В чем дело? – спросил Мартель, уже зная ответ.

– Викрам, – ответил Энди. – Утром у него случился пожар. Он не выжил.

Восторг Мартеля возрос чуть ли не вдвое, и лишь ценой огромных волевых усилий ему удалось это скрыть Его лицо помрачнело. Он тяжело опустился на стул Викрама, закрыл лицо руками и прошептал:

– О, mon Dieu!89

«Merci mon Dieu»,90 – мысленно повторил он.

Сделав вид, что ему надо побыть одному, он, волоча ноги, направился в свой кабинет. Как только за ним захлопнулась дверь, он издал победный клич, воздев к небу свои длинные руки.

Он гений! Другого слова Жан-Люк подобрать не мог. Он победил, несмотря на то, что все и вся были против него. Другие, не столь крупные личности, сломались бы под грузом подобных проблем, а он, Мартель, совершил очередную блестящую сделку. Викрам сомневался в своем боссе. И где, спрашивается, теперь Викрам? Мартель знал, что японская фондовая биржа пойдет в плюс. Никаких объективных подтверждений этому он не имел. Он просто знал. Как только сделка завершится, его доходы возрастут неимоверно. Фонд «Артсдален» заработает миллионы, так же как и Михайло Бодинчук. А Сидни Штал публично заявит, что он, Жан-Люк Мартель, не кто иной, как гуру финансовых рынков. Весь мир будет вынужден признать его искусство. Его слава затмит известность Джорджа Сороса и всех других финансистов.

«А что потом?» – спрашивал себя Мартель. Может быть, стоит взяться за правительство США? Они сокращают налоги, все больше и больше увеличивая военные расходы. Бюджетный дефицит выходит из-под контроля, возрастая по спирали. Правительство игнорирует сигналы, которые посылает ему рынок. Что же, рынок в конце концов покажет правительству США, кто в этом мире хозяин. И как он это сделает? Да очень просто! Он сделает это руками Жан-Люка Мартеля. Какая блестящая идея! Детали можно будет продумать позже.

Да, следует признать, что ему всегда везло. Но везет сильнейшим. Это составная часть его гения. Он особенный человек. Кто-то следит за ним и приходит на помощь, когда все надежды, кажется, уже потеряны. Возможно, что это Бог. Его личный Бог. Впрочем, не исключено, что это горы. Он посмотрел в окно и в окружающем его белом и сером мире вдруг узрел узкую голубую полоску неба со сверкающими пиками самого Гранд-Тетона. Через пару секунд видение исчезло. Да, скорее всего ему помогают горы.

Зазвонил телефон.

– Да?

– Жан-Люк? Это Нильс.

– Привет, Нильс. Рад тебя слышать. Здесь тебя ждет классная работа.

– Как раз об этом я и хотел с тобой потолковать.

– Надеюсь, ты не передумал? Уверяю, твое вознаграждение будет выше тех бонусов, которые ты получаешь в «Блумфилд-Вайс». Существенно выше, – фыркнул Мартель.

– По группе деривативов сейчас ползает целая толпа. Здесь ходят слухи, что фонду «Тетон» грозят огромные потери.

– Пусть тебя это не тревожит, – сказал Мартель. – Сам Сидни Штал собирается навестить меня сегодня, имея при себе триста миллионов баксов. Мы покроем все потери.

– Это подстава.

– Что ты имеешь в виду?

– Визит Штала. У него с собой не будет никаких бабок. Он просто хочет заставить тебя передать банку «Блумфилд-Вайс» контроль над фондом «Тетон». Да, кстати, Алекс Кальдер нашел Перумаля. Штал притащит его с собой.

– Перумаль жив?!

– Жив и запел.

Для того чтобы уловить смысл услышанного, Мартелю потребовалось несколько секунд.

– Ты помнишь, как мы обсуждали проблему платежей? – продолжал Нильс. – Говорили о бонусе, который ты мне выплатишь за информацию? Думаю, что настало время перевести эти средства на мой счет. Мы условились, если мне не изменяет память, о полумиллионе баксов. Я их честно заработал, особенно если учесть, что я сообщал о действиях Алекса Кальдера. А ложная информация об электронном письме, якобы направленном Перумалем Бодинчуку, тоже немало стоит.

Мартель обессиленно прислонился к столу.

– Алло? Жан-Люк, ты еще там?

Мартель положил трубку.

Итак, его подставили. Да, надо было быть полным кретином, чтобы сразу этого не понять. С какой стати Сидни Штал вдруг решил прибыть лично, чтобы представить нового инвестора? Для этого не имелось никаких причин. Совсем другое дело – прилететь для того, чтобы взять в свои руки управление фондом «Тетон». Это как раз то, что могло выманить председателя «Блумфилд-Вайс» из его берлоги на Уолл-стрит.

Если то, что сказал Нильс, правда, то фонду «Тетон» конец. Принять это после владевшей им последние полчаса эйфории было невообразимо трудно. Но мысль о неизбежность краха постепенно заполняла его сознание. В каком-то смысле он был похож на человека, попавшего в зыбучий песок во время прилива.

Но тонущий человек должен бороться за свою жизнь. В его груди клокотала ярость, а где-то в желудке возник болезненный комок. Внутри его что-то сорвалось, он схватил кожаный стул, стоивший четыре тысячи баксов, и швырнул в противоположную стену, разбив демонстрационную доску. Некоторое время Мартель стоял, приложив лоб к холодному стеклу окна. Обернувшись, он увидел, как с портрета на стене ухмыляется его жена. Поскольку никакого острого предмета поблизости не оказалось, Мартель схватил гелиевую ручку и принялся рвать ею холст картины. Он рвал и колол до тех пора, пока знакомое лицо, с его фальшивой улыбкой невинности, не превратилось в лохмотья. Ударом ноги Мартель сбил с подставки очередной керамический шедевр, потерял при ударе равновесие и грохнулся вместе с проклятым горшком на пол. Затем он долго лежал, рыдая.

Ему показалось, что кто-то приоткрыл и тут же резко захлопнул дверь кабинета. Они оставили его один на один с позором поражения.

Он лежал, по его щекам ручьем лились слезы, но где-то в глубинах сознания у него возникла идея, которая, постепенно разрастаясь, заняла его мозг целиком. Это было последнее испытание. Чтобы спастись, необходимо чудо. Но Мартель верил в чудеса. Они прекрасно помогали ему в прошлом, помогут и в будущем. Он должен верить в Бога, в горы или в нечто иное, чем бы оно ни было. «Возьми себя в руки. Успокойся. Думай».

Мартель поднялся, взял стул и принялся смотреть в окно, за которым продолжал падать снег. Где-то там, за этой непроглядной белизной, высился Гранд-Тетон – неподвижный, несокрушимый, вечный.

«Думай».

Зародившаяся в глубине сознания идея начала принимать более отчетливые формы. Вначале медленно, а потом все быстрее и быстрее. Идея была страшно дерзкой. Но что такое Мартель, если не сама дерзость?

37

Аэропорт Джексон-Холла был небольшим, но работал эффективно. Там привыкли иметь дело с сильными снегопадами, и продолжавший валить снег почти не отражался на деятельности порта. Кальдеру пришлось ждать двадцать минут, пока принадлежавший «Блумфилд-Вайс» реактивный самолет кружил над Скалистыми горами на высоте несколько тысяч метров. Как только наземные службы аэропорта зафиксировали ослабление снегопада, самолет получил разрешение на посадку. На нем прилетели Сидни Штал, Тарек и еще несколько человек. Что касается армии бухгалтеров, юристов, трейдеров и аудиторов, то они должны были прибыть регулярными рейсами из Нью-Йорка и Токио через несколько часов.

Стоя у окна терминала, Кальдер наблюдал, как банкиры, подняв воротники плащей и втянув головы в плечи, чуть ли не рысцой движутся по бетонному полю, торопясь укрыться от начавшего валить с прежней силой снега. Тарек, увидев Кальдера, широко улыбнулся, а подойдя, крепко пожал руку друга. Штал принялся стряхивать снег с плаща, во рту у него дымилась изрядно помятая и мокрая сигара. Штал был невысоким человечком лет шестидесяти, однако из всех пор его организма ключом била энергия. Заметив запрещающий курение знак и сурово взирающего на него охранника, он оставил в покое плащ и быстро зашагал к Тареку и Кальдеру.

Кальдеру в его бытность трейдером в Нью-Йорке довелось несколько раз обменяться любезностями со Шталом. С тех пор прошло несколько лет, и Кальдер не знал, стоит ему называть себя или нет. Однако Штал сразу его узнал.

– Зеро! Как дела? Ты на машине?

Кальдер утвердительно кивнул.

– Ты не будешь возражать, если я стану в ней курить?

– Не буду, Сидни. Курите сколько душе угодно.

– В таком случае я еду с тобой. Пошли, Тарек. С остальными увижусь в отеле.

Четверо лакеев ринулись искать такси, а Штал и Тарек двинулись следом за Кальдером к его машине. Влезая в «бронко», Штал уже дымил вовсю и не прекращал этого занятия всю дорогу. Примерно через минуту за окнами машины остались лишь засыпанные снегом кусты полыни – ничего другого видно не было.

– Прекрасный вид, – сказал Штал. – Правы те, кто уверял меня, будто это очень красивое место. Оно напоминает мне Чикаго. Когда бы я ни приехал в этот замечательный город, там либо снег, либо туман. Одним словом, он всегда белый.

– Все готово? – спросил Кальдер.

– Не совсем, – ответил Тарек. – Но все, что надо, мы завершим здесь. Встреча с Мартелем назначена на три часа. Местные копы готовы.

– Окружной шериф и его верные помощники, – фыркнул Штал. – Круто. Ты, случайно, не знаешь, есть ли у них «кольты» и кони?

– Коней я пока не видел, – ответил Кальдер. – Но поскольку это Вайоминг, я готов держать пари, что «кольты» у них имеются. И само собой, усы.

– Копа без усов быть просто не может, – заметил Штал.

– Между прочим, сержант, с которым я общался, похоже, свое дело знает.

– Ему придется использовать свои способности на всю катушку, – ответил Штал, – поскольку за нами стоит конгресс США в лице комиссии по ценным бумагам, помощник окружного прокурора и ФБР. Для полного счастья нам не хватает лишь знаменитого бомбиста, являющегося по совместительству братом Тарека. Одним словом, вечеринка будет что надо. Да, кстати, когда прибывает твой парень… как его… Перумаль?

– По расписанию его самолет должен приземлиться через два часа, – ответил Кальдер.

Несмотря на все опасения Сэнди, Перумаль был рад выступить в роли ключевого свидетеля, чтобы заставить Мартеля признать свою вину. В то же время индус требовал, чтобы ему была предоставлена судебная неприкосновенность. Его преступление состояло в том, что он вынудил людей шерифа зря потратить их драгоценное время на поиски его тела. Надо сказать, что реализация этого условия потребовала довольно серьезных усилий.

– Кто будет присутствовать на встрече с Мартелем? – поинтересовался Кальдер.

– Вначале я, Тарек и Арни Робач. Мы сообщим ему печальную новость, что денег у нас нет и у фонда «Артсдален», увы, тоже. Затем на сцену выйдете вы с Перумалем, детектив местного шерифа и парень, делегированный окружным прокурором Нью-Йорка. Затем мы забираем его бизнес. Есть надежда, что Мартель сломается и все расскажет. Как только он представит нам своих трейдеров, мы сможем стабилизировать положение. Трейдеры, поняв ситуацию, наверняка пойдут на сотрудничество.

– Что слышно из Лондона?

– Завалы там разбирает Саймон Бибби. Судя по имеющейся у меня информации, в этом ему очень помогает Карр-Джонс.

– Кто бы сомневался… – пробормотал Кальдер.

– Новая переоценка показала, что фонд «Тетон» теряет на облигациях «ДЖАСТИС» шестьсот миллионов долларов. Это означает, что Мартелю для покрытия долга потребуется триста шестьдесят восемь миллионов. Мы уже направили ему соответствующее требование.

– Как ведут себя другие брокеры? – спросил Кальдер.

– Никакого давления с их стороны мы пока не замечаем, – ответил Тарек. – Полагаем, что в результате недавнего роста на рынке Японии потери фонда «Тетон» повсюду сократятся и у брокеров высвободятся кое-какие средства.

– Судя по всему, пока никто не испугался, – заметил Штал и, фыркнув, добавил: – По крайней мере до тех пор, пока я не нагоню на них страх.

– И когда вы собираетесь это сделать? – поинтересовался Кальдер.

– Как только мы прибудем на место, я сделаю несколько звонков. Отель должен подготовить для нас конференц-зал.

– Коль скоро речь зашла об отеле, то мы уже почти на месте.

Он пересекли город, свернули с главной улицы и проехали к «Арманьяни» – самому дорогому отелю Джексон-Холла.

Штал непрерывно пыхтел сигарой, и салон «бронко» был наполнен густым дымом.

– А что касается моего брата… – заговорил Тарек.

– Я же тебе сказал – забудь. Мой младший брат, когда ему было семнадцать, угодил в кутузку за рэкет. Я не шучу. Ты не можешь отвечать за всю семью, поэтому перестань дрожать.

Кальдер провел «бронко» через строй охраняющих вход в отель серых полноприводных «лексусов». Угнездившееся на склоне холма сложенное из камня и необхватных бревен здание производило сильное впечатление.

– Отсюда открывается потрясающий вид на горы, – сказал Кальдер.

Штал огляделся по сторонам и, не увидев ничего, кроме стены падающего с неба снега, сказал:

– Аж дух захватывает. Сейчас я заскочу в номер, потом мы встретимся внизу и взглянем, что они для нас приготовили.

Кальдер и Тарек остались ждать Штала в холле – большом зале с покрытыми дубовыми панелями стенами, деревянными с кожей креслами, квадратными гранитными столиками и двумя огромными, гудящими огнем каминами. В зале без всякого порядка были разбросаны артефакты явно индейского происхождения: каноэ, снегоступы, копья. Все это призвано было создать впечатление, что всего каких-то пару дней назад здесь побывали индейцы племени сиу. Снаружи, за стеклянными дверями, поблескивала вода плавательного бассейна с бортиками из камня. Над водой клубился пар. По лобби прошествовала семья в банных халатах: сравнительно молодой банкир в бифокальных очках, его блондинка-супруга и пара маленьких рыжеволосых девчушек. Семейство торопилось на свидание с холодным снегом и теплой водой.

– Прости меня, Зеро, – сказал Тарек.

– За что?

– Ты знаешь, за что. За все. За то, что я не поддержал тебя в истории с Джен. За то, что ты был вынужден уйти из «Блумфилд-Вайс», а я за тебя не сражался. За то, что не прислушался к твоим словам о Перумале.

Кальдер в ответ лишь пожал плечами.

– Я восхищаюсь тобой, – продолжал Тарек, – ты добровольно отказался от ожидавшей тебя в нашем банке блестящей карьеры. Отказался от тех миллионов, которые мог бы там сделать.

– Уверяю тебя, это было вовсе не так трудно.

– Поверь, – остановил его Тарек. – Я знаю, что говорю. Таким честолюбивым людям, как ты или я, очень трудно решиться на подобный шаг.

Кальдер внимательно посмотрел на друга.

– Я вижу, твои дела в банке идут отлично.

– Возможно, – в свою очередь, пожал плечами Тарек. – Иногда я задаю себе вопрос – хочу ли я этого?

– А что с твоим братом?

– Точно не знаю. Я не видел Омара много лет. Он всегда был дик и несдержан. Одним словом, парень связался с какими-то безумцами.

– И Карр-Джонс об этом узнал?

– И грозил, что все расскажет Сидни, – с печальной улыбкой ответил Тарек. – Похоже, он это сделал.

– Мерзавец, – пробормотал Кальдер.

В одном из серых «лексусов» прибыли помощники Штала и тут же приступили к подготовке конференции.

– Знаешь, а я ведь уже встречался с Мартелем, – сказал Тарек.

– Неужели?

– Да. Фредди Лангхаузер пытался уговорить мое семейство вложить деньги в фонд «Тетон». Отец пылал энтузиазмом. Ему нравилась вся эта чушь о «человеке, который обрушил евро». По счастью, он попросил меня помочь ему копнуть глубже. Несколько недель назад мы встретились с Мартелем в Женеве. Мне сразу стало ясно, что он не контролирует сделку, хотя он ничем не показал, что может очутиться в дыре. Поэтому я не удивился, когда узнал, что фонд лопнул.

– И твой отец не стал вкладывать деньги?

– Ни за что. Я очень жестко на него надавил, и он меня послушался.

– Сидни об этом известно?

– Известно. Я сказал ему, когда мы летели сюда. Да, босс, похоже, не очень торопится, – добавил Тарек, взглянув на часы.

Раздался звонок, извещающий о прибытии лифта. Кальдер обернулся и увидел, как из кабины вышел высокий человек, увидеть которого он вовсе не рассчитывал.

Жан-Люк Мартель.

Он улыбался, а его выпуклые глаза сияли. Увидев Кальдера, Мартель вскинул брови, и его улыбка, став еще шире, превратилась в оскал.

– Вы еще здесь, Алекс? Очень удивлен. Однако это долго не продлится. – С его губ сорвался какой-то странный смешок, и он направился к выходу.

Кальдер вдруг ощутил леденящий холод, прекрасно понимая, что значат слова Мартеля. Но прежде чем он успел что-то сказать, француз ушел.

– Пошли! – бросил Кальдер, устремившись к лифту. Тарек последовал за ним.

Номер Штала находился на втором этаже. Кальдер забарабанил в дверь, но прежде чем Штал ее открыл, прошла целая минута. Финансист казался оцепеневшим.

– Мартель здесь был? – спросил Кальдер.

Штал ответил ему утвердительным кивком.

– Он вам ничего не сделал?

– Пальцем не тронул, – отрешенным тоном произнес Штал.

– Но он вам угрожал, не так ли? Он чем-то вам угрожал?

Взгляд Штала остановился на лежащей в пепельнице наполовину выкуренной сигаре. Банкир взял ее, внимательно изучил, сунул в рот и снова зажег. Кальдер всегда видел Штала энергичным, уверенным в себе. Но на сей раз вся его энергия куда-то испарилась, и перед Кальдером сидел невысокий, тощий и, судя по виду, очень уязвимый человек. Он посмотрел вначале на Тарека, затем на Кальдера и сказал:

– Мартель заявил, что, если я не соглашусь на его условия, он убьет либо мою жену, либо одну из дочерей, либо одного из внуков.

– Мартель блефует, – сказал Тарек.

– Он говорит, что на Украине у него есть хороший друг по имени Михайло Бодинчук. Зеро о нем упоминал. Этот парень – один из крупнейших инвесторов фонда «Тетон». Он, если можно так выразиться, специалист по решению проблем. Михайло устроил убийство Дженнифер Тан. Сегодня утром был убит один из людей Мартеля, Викрам, – парень занимался деривативами. По его словам, должен умереть еще кто-то. Мартель утверждает, что найти моих внуков будет совсем не сложно.

– Викрам мертв? – спросил Кальдер.

– По крайней мере он так утверждает.

Кальдер содрогнулся всем телом, вспомнив произнесенные несколько минут назад слова Мартеля.

– Следующим должен быть я, – бросил он.

– Мартель тоже это сказал, – произнес Штал. – Прости.

– Что он хочет? – спросил Тарек.

– Ему известно, что мы прибыли сюда без нового инвестора, и он требует, чтобы мы отказались от коллатералей по облигациям «ДЖАСТИС» всего на неделю. Мартель считает, что японский рынок к тому времени резко усилится.

– Он, видимо, свихнулся? – сказал Тарек. – Укрепление рынка ничего не изменит. Полагаю, нам всем следует отсюда уехать и забыть о его угрозах.

– Не думаю, что он заглядывает так далеко вперед, – вмешался Штал. – Ему известно о Перумале. В то же время он говорит, что готов дать бой в связи с обвинением в убийстве, и надеется этот бой выиграть. Он наймет армию первоклассных адвокатов, а сам будет сидеть, не открывая рта. Такие штуки срабатывали. Честно говоря, мне кажется, что он действительно сошел с ума. Но к тому, что он говорит, следует относиться очень серьезно.

– Он знает, что теряет все, – сказал Кальдер. – И сейчас ему надо выиграть хотя бы несколько дней в надежде, что за это время что-то случится. Что вы намерены предпринять?

Штал повернулся к Кальдеру, и тот сразу понял, что свойственная банкиру решительность покинула его, уступив место растерянности и страху.

– Не знаю. Правда не знаю. Если бы это касалось только меня, я пошел бы на риск. Но у меня три дочери и пятеро внуков. Я не имею возможности защитить их всех. А эти украинские психи с радостью истребят всю семью.

Глаза Штала увлажнились, и он поспешно утер слезы.

– Это не простое дело, – заметил Тарек.

– А как бы поступил на моем месте ты? – обратился к Кальдеру Штал.

– Я?

– Да, ты. Я вижу, что ты человек храбрый. Проводя расследование, ты рисковал жизнью. Что бы сделал ты?

Кальдер подошел к окну и уставился в белую пустоту. Кто он такой? Действительно храбрец или просто неисправимый глупец? Там, в снежной белизне, его ждут, и ему страшно повезет, если он доживет до вечера.

Но он не был отцом или дедом. Кроме того, он сам далеко не безгрешен и постоянно ищет для себя неприятностей.

– Все твердят, что я всегда слишком рискую, – сказал он, поворачиваясь лицом к Шталу. – Но на вашем месте я прислушался бы к словам Мартеля. Возможно, он действительно блефует. А что, если это не так? Мы ни в чем не можем быть уверены. И если он говорит правду, то этот тип, Бодинчук, найдет способ убить человека, который не должен был умирать. В любом случае триста шестьдесят миллионов баксов всего лишь деньги. Чертова уйма денег, но только денег.

– Спасибо, – улыбнулся Штал.

– А как быть со всем этими людьми? – спросил Тарек. – Я говорю о полицейских, юристах. Вы скажете им, что все изменилось и пора расходиться по домам?

– Я что-нибудь придумаю, – ответил Штал. – Дайте мне пять минут, и я найду выход. – Взглянув на Кальдера, а затем на Тарека, он спросил: – Я могу надеяться, что все это останется строго между нами?

– Конечно, – ответил Кальдер, а Тарек лишь утвердительно кивнул.

– Забудьте об этом разговоре. Особенно ты, Тарек. Как только все это закончится, я подам в отставку. Я не хочу, чтобы тебе пришлось уйти вместе со мной. – Он вздохнул и добавил: – Скажи, пожалуйста, всем, что я спущусь через двадцать минут.

Тарек вышел. Кальдер тоже был у порога, но услышал голос Штала:

– Зеро!

Кальдер обернулся.

– Во-первых, спасибо, – сказал Сидни Штал, – и во-вторых, у тебя еще есть время отправиться в аэропорт, сесть на первый попавшийся самолет и улететь отсюда. Таким образом ты сможешь остаться в живых.

Кальдер хотел сразу отвергнуть это предложение, но затем что-то его остановило, и он сказал:

– Я подумаю.

Спускаясь в лифте, он размышлял о предложении Штала. Страх, который испытал такой закаленный боец, как Штал, поверг Алекса в шок. Старик прав: из Джексона следует немедленно бежать. Сейчас он отправится в отель, соберет вещи, прихватит Сэнди и улетит вместе с ней первым рейсом куда придется. Так он сохранит себе жизнь.

До сих пор ему так или иначе это удавалось. Он почти прихватил Мартеля, но тот нанес ответный удар. Жан-Люк показал, что становится смертельно опасным, если его загнать в угол. Но даже сейчас мысль, что этот тип может остаться безнаказанным, была Кальдеру ненавистна.

Лифт остановился в холле, и Кальдер вышел из кабины. Еще какая-то мысль не давала ему покоя; сути ее Алекс никак не мог уловить. Он старался припомнить все, что рассказал Сидни Штал о своем разговоре с Мартелем. Жан-Люк каким-то образом узнал, что его хотят подставить. Ему стало известно, что Перумаль жив. Именно поэтому он ворвался в номер Штала или подкупил прислугу, чтобы туда попасть. Кто-то ему все рассказал. Кто?

Карр-Джонс? Возможно. Вполне возможно, если Саймон Бибби заранее поставил его в известность о том, что происходит. Но Саймон Бибби поклялся Шталу, что будет хранить все в тайне. Кальдер ни на грош не доверял Бибби, но Бибби ни за что не решился бы поставить себя под удар в этом деле – у него и без того рыльце в пуху. Поэтому он скорее всего хранил молчание, следуя приказу босса. Кроме того, Кальдер считал, что Карр-Джонс по-настоящему боится Мартеля.

И вдруг ему все стало ясно. Нильс! Это мог быть только Нильс. Именно он якобы обнаружил в компьютере Перумаля е-мейл к Бодинчуку. Находка должна была служить неким отвлекающим маневром. Кальдер прошел за стоящую в углу зала ширму из шкуры бизона, достал телефон и набрал номер рабочего телефона Нильса, обратив внимание на то, что заряд мобильника почти полностью закончился.

Трубку поднял Мэтт.

– Могу я поговорить с Нильсом? – спросил Кальдер.

– Привет, Зеро. Нильс не вернулся с ленча, а время ленча кончилось пять часов назад. Ты, случайно, не знаешь, что здесь происходит? Нильс в последнее время вел себя очень странно, а Саймон Бибби и Джастин Карр-Джонс в панике гоняются друг за другом. Одним словом, у нас здесь пожар в борделе.

– Очень скоро ты все узнаешь. И еще кое-что, Мэтт. Лично для тебя.

– Слушаю.

– Не возникай. Уйди на дно. Ты меня понял?

– Так точно, босс, понял.

Итак, Нильс его продал. Скользкий выродок! И как он, Кальдер, мог ему доверять? Он считал, что Нильс помогает ему во имя их прошлой дружбы, но такие слова, как «дружба» или «личная преданность», для таких типов, как Нильс, лишены смысла. С какой стати он должен помогать бывшему боссу, если это не сулит ему никакой выгоды?

Его телефон вдруг подал сигнал.

– Да?

– Кальдер, это Сэнди. Где ты сейчас?

– В гостинице «Арманьяни».

– Было бы лучше, если бы ты приехал сюда как можно скорее.

– В чем дело?

– Дело в Черил Мартель. Она явилась сюда минут пятнадцать назад в ужасном состоянии. Говорит, что…

Его телефон начал жалобно попискивать.

– Не бросай трубку, с этой поганой машинкой творится что-то неладное. – Кальдер проверил уровень заряда батареи. Заряд кончился. – Мой телефон вот-вот отключится. Скоро я буду у тебя.


Мартель остановил машину на парковке у штаб-квартиры фонда и поднял взгляд на окна второго этажа. Он не испытывал ни малейшего желания подниматься к себе в офис, хотя ему надо было убить время до начала совещания с боссом «Блумфилд-Вайс», назначенного на три часа дня. Ему вовсе не хотелось видеть вытянутые рожи трейдеров и выслушивать их сентенции в связи со смертью Викрама. Кроме того, его кабинет находился в безобразном состоянии после учиненного им самим утреннего разгрома. Мартель знал, что остался в полном одиночестве. Теперь только он один мог спасти фонд «Тетон». Викрам и Черил, которым, как он считал, можно было доверять, оказались его врагами. Все остальные сотрудники были всего лишь простыми смертными, лишенными воображения и храбрости. От них не было никакого проку.

Мартель достал мобильный телефон и позвонил Михайле Бодинчуку – возможно, единственному человеку, на которого можно было положиться.

– Привет, Михайло, это Жан-Люк.

– Слушаю.

– Думаю, что мне следует поделиться с тобой одной идеей, – сказал Мартель и передал суть разговора со Шталом. – Ты сможешь помочь? – спросил он у украинца, закончив рассказ.

– Не сомневайся, что смогу, Жан-Люк. Я немедленно дам указание своим людям.

Мартель положил трубку, весьма довольный тем, что Бодинчук пошел на сотрудничество. Такой человек, как Михайло, сможет разобраться с одним из внуков Штала, если этого потребует ситуация. Впрочем, Мартель был уверен, что подобной необходимости не возникнет. Его угроза Шталу звучала весьма убедительно, и президент «Блумфилд-Вайс» наверняка предоставит фонду «Тетон» неделю отсрочки, чего, как был уверен Мартель, будет более чем достаточно.

Он еще раз посмотрел на окна здания и по телефону сообщил секретарше, что побудет пару часов дома.


Кальдер нашел Черил и Сэнди в холле отеля. Женщины, сгорбившись и опустив головы, сидели рядом на небольшом диванчике. Когда он подошел к ним, Черил подняла на него покрасневшие от слез глаза.

Кальдер сел рядом и, прикоснувшись к ее руке, сказал:

– Мне очень жаль Викрама, и я вам глубоко сочувствую.

– Вы знаете? – изумленно спросила Черил.

– Очень немного, – ответил Кальдер. – Насколько мне известно, он был убит этим утром.

– Нет, я хочу спросить, вы знаете обо мне и Викраме?

– Когда я был в вашем доме, то заметил, как он к вам прикасался.

– О, – проговорила Черил, – это было так глупо. Нам следовало быть более осторожными. Раньше мы вели себя очень сдержанно, но в последнюю неделю стали терять голову. Просто ничего не могли с собой поделать.

– И ваш муж все узнал? – спросил Кальдер.

– Если это увидели даже вы, то он не мог не заметить, – шмыгнув носом, ответила Черил. – И поэтому Викрам мертв.

Она заплакала, и Сэнди обняла ее за плечи.

– Узнав об этом, я сразу пошла к вам, – продолжала Черил, – так как не знала, что сказать полиции. Я была в курсе, что вы задавали вопросы о Жан-Люке, и я вам доверяла. Возможно, потому, что у вас хороший художественный вкус, – нервно улыбнулась она.

– Я рад, что вы мне поверили. Итак, что случилось с Викрамом?

– В его доме утром произошел пожар. Полиция подозревает поджог.

– Это меня не удивляет. Полиции известно, что замышляет ваш муж. Или по крайней мере известно то, что я смог им рассказать.

– Викрам поделился со мной всем, что знал, всего пару дней назад, – стараясь сдержать слезы, произнесла Черил.

– И что же он вам сказал?

Черил сообщила Кальдеру и Сэнди то, что услышала от Викрама: об облигациях ИГЛОО, о Дженнифер Тан, Перумале и Михайле Бодинчуке. Она добавила, что с самого начала не сомневалась: Мартель сделал все, чтобы убить Кальдера, когда они оба оказались в горах. Так же как теперь не сомневается, что Мартель убил Викрама или по меньшей мере заказал его убийство.

– Мы говорили в пятницу. Викрам заявил, что собирается рассказать все властям. И он бы это сделал, поверьте. Я дала слово, что не оставлю его, как бы ни сложились обстоятельства. Но теперь… – Из ее глаз снова полились слезы. – Мой муж – чудовище. Не могу поверить, что я могла до него дотрагиваться… – Она содрогнулась.

– С ним покончено, – вмешалась Сэнди. – Сегодня состоится большое совещание. Фонд «Тетон» лопнул, и пока мы говорим, в Джексон-Холл высаживается большой десант из юристов, финансистов и полицейских.

– Боюсь, все не так просто, – охладил пыл девушки Кальдер.

– Что это значит?

Кальдер рассказал им об угрозах Мартеля в адрес Штала и о том, что последний склоняется к тому, чтобы принять условия Жан-Люка.

– И он абсолютно прав, – заметила Черил. – На месте Штала я вела бы себя предельно осторожно.

– Да, но мы не можем позволить Мартелю выйти сухим из воды! – возмутилась Сэнди.

– Я надеялся застать Мартеля врасплох, представив ему Перумаля живым и здоровым, – откинувшись на спинку дивана, сказал Кальдер. – Но теперь он к этому готов. Думаю, что на совещании будет присутствовать его адвокат.

– А как насчет Черил? – спросила Сэнди. – То, что ей известно, для него гибельно. Если кто-то и может привести его на скамью подсудимых, так это только она.

– Верно, – согласился Кальдер. – Но сейчас самое главное – отвести угрозу от Штала. Только Мартель может это сделать, а находясь в окружении юристов и полицейских, он ни при каких обстоятельствах не признает, что кому-то угрожал.

– Мы могли бы встретиться с ним сейчас, в присутствии Черил, – сказала Сэнди.

– Могли бы, – согласился Кальдер. Чем больше он об этом думал, тем более удачной представлялась ему эта идея. – Мы можем сделать это. Черил, вы согласны?

– Буду рада.

– Хорошо, – сказал Кальдер. – Ждите здесь. Мне надо кое-что прихватить в моем номере.

В номере все еще хранился пистолет Поэка. Кальдер твердо решил не приближаться к Мартелю безоружным.

38

Не найдя Мартеля в рабочем кабинете, они отправились на ранчо и обнаружили его в большой гостиной. Жан-Люк неподвижно сидел у окна и смотрел в снежную пустоту.

– Это ты, mon ange? – спросил он.

– Это я, – ответила Черил, – и со мной еще двое.

Мартель обернулся. Его обычно живое лицо было невыразительным и бледным.

– Привет еще раз, – сказал Кальдер.

Мартель отвернулся и снова посмотрел в сторону горы, самой большой, скрытой где-то там за снегами. Жан-Люк сидел совершенно неподвижно, и создавалось впечатление, что энергия, которую он постоянно излучал, полностью его покинула или замерзла где-то в недрах кровеносной системы.

– Викрам погиб, – сказала Черил.

– Знаю, – ответил Мартель. – Мне очень жаль – ведь он тебе, кажется, нравился. – Его голос звучал ровно и безжизненно.

– Это ты устроил его убийство, – произнесла Черил, стараясь держать себя в руках.

– А я слышал, что там был пожар. Думаю, что пожарным машинам было непросто пробиться через снег. Особенно на тот холм, где он жил.

– Фонду «Тетон» конец, – проговорил Кальдер.

– Посмотрим.

– Вам надо найти без малого четыреста миллионов долларов.

– Я же сказал – посмотрим. Все эти вопросы мы обсудим с «Блумфилд-Вайс» на совещании в три часа дня. Впрочем, вас среди нас может уже и не быть. Не так ли, Алекс? – позволил себе едва заметно улыбнуться Мартель.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы знаете, – ответил Мартель.

Кальдер действительно знал. Мартель не сомневался в том, что его должны скоро убить – скорее всего в течение двух ближайших часов.

– Мне известно о вашем разговоре с Сидни Шталом, – сказал Кальдер.

– Беседа носила конфиденциальный характер. Я умею хранить секреты, так же как, вне сомнения, и мистер Штал.

– Мы нашли Перумаля, – продолжил Кальдер, – и он рассказал, как вы убедили его сфальсифицировать революцию ИГЛОО и «ДЖАСТИС», и об электронном письме с напоминанием о судьбе Дженнифер Тан, которое вы ему направили.

– Я отправил ему е-мейл?! Да я видел вашего Перумаля всего лишь раз, да и то мельком, на той неделе, когда он погиб. Им занимался Викрам. Вам следует спросить у него. Ах да! Сделать это, увы, невозможно.

– Тебе известно, что мы с Викрамом были любовниками? – вмешалась Черил.

– Я полагал, что он тебе нравится, – с каменным выражением лица произнес Мартель.

– Но мы не только занимались любовью. Мы говорили – о тебе, фонде «Тетон», Перумале, Дженнифер Тан и Михайле Бодинчуке. Мы обсуждали махинации с ценными бумагами, убийство и сговор с целью убийства. Теперь он мертв, а в его доме случился пожар, который полиция находит подозрительным.

– Черил, мне плевать на то, какие страшные истории сочинял Викрам, чтобы тебя развлечь. Но фонд «Тетон» переживет и этот день. Затем я найму лучших адвокатов, и они будут меня защищать. У меня куча денег, и я полагаю, что могу, ничем не рискуя, довериться судебной системе столь горячо любимых тобой Соединенных Штатов Америки – системе, созданной специально для того, чтобы охранять людей с кучей денег.

– Никакие адвокаты не защитят тебя от меня, Жан-Люк, – сказала, повысив голос, Черил. – Ты убил человека, которого я любила. Ты убил не только его. Ты даже угрожал убить маленьких детей. Я этого не забуду. Никогда не забуду. До своих последних дней я буду тебя преследовать. У меня тоже будут адвокаты. На моей стороне будет полиция. И я, поверь, в этой борьбе буду использовать все приемы – даже самые грязные.

– Через несколько месяцев тебе это надоест, – спокойно сказал Мартель.

– Нет! – взвизгнула Черил, и ее милое и невинное личико налилось кровью, его исказила гримаса ярости. – Ты, кажется, ничего не понял! Ты по-прежнему считаешь, что совершил лишь сложную сделку, которая в конечном счете завершится так, как и все остальные. Но ты преступил черту. Ты не просто преступник. Ты убийца! Тебя посадят на электрический стул, или ты закончишь свои дни за решеткой. А что потом? Ты же считаешь себя католиком, Жан-Люк. Следовательно, тебе известно, что такое ад.

Мартель взглянул на жену, и на его лице отразились первые признаки сомнения.

– Все кончено, – сказал Кальдер. – Звоните Шталу. Звоните Бодинчуку. Сдайтесь, пока не убили еще кого-нибудь.

Мартель отвернулся к окну.

Черил все же сумела взять себя в руки. Она заговорила тише и ровнее, и в ее голосе теперь звучала злая издевка:

– Я сказала, что мы с Викрамом были любовниками. Мы встречались много раз. Я изменяла тебе в этом доме. Даже здесь – на этом ковре.

Мартель помимо воли взглянул на лежащий перед камином индийский ковер.

– Иногда мы занимались любовью три-четыре раза за ночь. Ты можешь это представить, Жан-Люк? Это было так чудесно.

Мартель напрягся всем телом.

– Наш брак вызывал только жалость. Ты держался как великий трейдер, эдакий супермен ростом под два метра, а на самом деле ты застенчивый маленький мальчишка, боящийся собственной тени. Вспомни, как мы занимались любовью в первый раз. Когда ты запалил все эти свечи и включил музыку, когда ты пыхтел, хрипел и стонал. Поверь мне, я получила гораздо больше удовольствия на выпускной школьной вечеринке.

Мартель повернулся лицом к Черил. Теперь в его глазах пылал гнев.

– Я все помню. Помню, как ты кричала, насколько это прекрасно.

– Я всего лишь прикидывалась, Жан-Люк! Как все те женщины, с которыми тебе когда-либо доводилось спать. Поверь мне, если девушка отправляется в постель со стариком, у которого есть проблемы, ей из жалости ничего другого не остается. Так этот старик – ты, Жан-Люк!

Эта последняя искра вызвала взрыв. Прежде чем Кальдер успел остановить Мартеля, тот направил дрожащей рукой на жену револьвер и проорал:

– Tais-toi!91 Хватит!

– Продолжай же! Нажимай на курок! – прокричала в ответ Черил. – Проверим, сможешь ли ты сделать это сам или годишься только на то, чтобы нанять какого-нибудь украинского бандита. Мне плевать! Я лучше уйду к Викраму, чем останусь здесь с тобой!

– Хватит, Черил! Я говорю, хватит!

– Я никогда не остановлюсь! Я всегда буду здесь, чтобы обвинять тебя! – крикнула Черил с искаженным от ярости лицом.

Мартель поднял револьвер. Теперь он держал оружие двумя руками.

– Жан-Люк, – произнес мягкий негромкий голос. Это сказала сидящая на краю стула слева от Мартеля Сэнди.

– Заткнись!

– Жан-Люк…

– Заткнись! Или я тебе тоже разнесу череп!

– Жан-Люк, что ты любишь больше всего в этом мире?

В комнате повисла мертвая тишина. Дрожь в руках Мартеля, похоже, распространилась на все тело. Затем он перестал целиться в Черил. Всем показалось, что он хочет направить ствол на себя, но, видимо, передумав, направил его на Сэнди.

– Встань! – выкрикнул он.

– Кто, я?

– Да, ты. Вставай! Мы уходим.

Куда?

Мартель сунул руку в карман и достал ключи от машины. Кинув связку Сэнди, он произнес:

– Выходи из дома. Все другие остаются здесь.

Сэнди бросила обеспокоенный взгляд на Кальдера и медленно пошла в сторону коридора. Ствол пистолета Мартеля находился в каких-то сантиметрах от ее головы. Черил и Кальдер, поднявшись, молча наблюдали, как они уходят.


Дядя Юра скрывался в кустах во дворе соседнего дома. Его винтовка была прислонена к одной из ветвей. Снегопад упорно не желал прекращаться, и видимость была скверной. Но он все же увидел, как из дома появилась какая-то женщина, а следом за ней Мартель с пистолетом в руках. Пара погрузилась в «рейнджровер» Мартеля, и машина рванулась по направлению к главной дороге, ведущей в Джексон-Холл. Через несколько мгновений из дома выбежал Кальдер. Он вскочил в свой «бронко», и тот, сорвавшись с места, помчался туда, куда только что скрылся автомобиль Мартеля.

Дядя Юра взял «винчестер» в руки. Он не смог сделать выстрел, но это его вовсе не тревожило. В любом случае скрыться с этого места трудно, поскольку сделать это можно лишь по единственной проходящей рядом дороге, тем более он уже точно знал, где можно будет увидеть цель в следующий раз. Он незамеченным выбрался из кустов, нашел свой пикап и отправился на рекогносцировку. Следовало как можно лучше изучить новую позицию. Дядя Юра улыбнулся. Дополнительное время, которое он получил, давало ему возможность лучше подготовиться, что в свою очередь гарантировало успешное выполнение миссии. Он будет дома еще до наступления ночи.


Вести машину было трудно. Снегопад усилился, а «рейнджровер» ехал очень быстро. За рулем скорее всего сидела Сэнди, а Мартель был рядом, приставив ствол пистолета к виску девушки. Кальдеру никогда не приходилось водить полноприводной автомобиль с такой скоростью, а стук в двигателе, возникший после того, как он протаранил машину Поэка, стал гораздо громче. Но он, сумев удержать машину на всех четырех, выехал из долины, промчался мимо поворота на аэропорт и выскочил на ведущую в Джексон главную дорогу. Снег продолжал валить, и Кальдер видел «рейнджровер» как расплывчатое темное пятно. К его удивлению, автомобиль, достигнув развилки, не свернул на шоссе, а, перескочив его на полной скорости, нырнул на небольшую, ведущую бог знает куда дорогу.

Кальдер пытался извлечь из кармана брюк мобильный телефон, что было непросто. Чтобы вести «бронко» на такой скорости, руль следовало удерживать обеими руками. Когда ему это удалось, он, бросив взгляд на аппарат, увидел, что тот благополучно скончался. Аккумулятор разрядился полностью.

У него возникла мысль вернуться, чтобы обратиться за помощью в полицию, но он сразу ее отверг. Терять из виду «рейнджровер» он не имел права. Кальдер проклинал себя на чем свет стоит за то, что втянул Сэнди в эту заваруху. Девушку следовало держать в стороне. Он надеялся, что Черил хватит ума позвонить в контору шерифа, хотя полиции в любом случае вряд ли придет в голову искать их на какой-то Богом забытой дороге. Видимо, именно на это и рассчитывал Мартель.

Они мчались по равнине, на которой паслись коровы, лошади и даже стадо бизонов. Снег продолжал идти, но Кальдер уже почти догнал «рейнджровер». Прежде чем добраться до подножия холмов, они миновали группу бревенчатых хижин и жилых трейлеров. Теперь на дороге стали неожиданно возникать крутые повороты. В один из этих поворотов Кальдер влетел на слишком большой скорости, и колеса его машины потеряли сцепление с засыпанным снегом дорожным покрытием. Если не считать этого момента, то в остальном зимние шины и полный привод удерживали «бронко» на полотне дороги.

Они продолжали гонку, и с каждой милей снег становился все глубже. Мимо Кальдера промелькнули несколько ведущих на ранчо ворот. Никаких других признаков наличия в этих краях людей он не видел. Теперь они ехали высоко в горах по краю каньона. Глубокий снег замедлял движение. В итоге, совершив очередной крутой поворот, он увидел, что машина Мартеля стоит на месте, а ее задние колеса бешено вращаются. «Рейнджровер» уткнулся носом в снег и не мог сдвинуться с места. Пути дальше не было. На дороге лежали сугробы высотой не менее полутора метров.

Кальдер поставил «бронко» так, чтобы перекрыть Мартелю путь назад. С одной стороны дороги находился крутой склон, а с другой – глубокий обрыв. Он достал револьвер Поэка и, выйдя машины, укрылся за ее корпусом.

«Рейнджровер» пытался выбраться из сугроба задним ходом. Теперь его колеса буксовали, вращаясь в другую сторону. Кальдер увидел, что за рулем действительно сидит Сэнди, а Мартель держит ствол у ее головы. Губы Мартеля шевелились, он что-то кричал девушке, но за ревом двигателя «рейнджровера» Кальдер не мог разобрать ни единого слова. Он решил, что Мартель обязательно выйдет из машины, чтобы продолжить путь пешком. Сэнди он наверняка прихватит с собой в качестве заложницы. Кальдер решил следовать за ними до тех пор, пока погода не прояснится и к нему не подоспеет помощь.

Однако у Мартеля были другие планы. Дверца распахнулась, и из машины в снег вывалилась Сэнди. Мартель, сев за руль, ухитрился развернуть «рейнджровер». Совершив разворот, он повел машину вниз прямо на «бронко», а затем надавил на акселератор.

Кальдер дважды выстрелил в приближающийся автомобиль. Ветровое стекло разлетелось вдребезги, но машина не остановилась. Она должна была протаранить «бронко». Кальдер метнулся налево, прыгнул и, вцепившись в куст полыни, подтянулся на склоне. В тот же миг «рейнджровер» ударил в хвост «бронко», и внедорожник развернулся. Теперь он стоял на склоне носом вниз. Мартель ухитрился провести свою машину между «бронко» и краем пропасти. Проезд был очень узким, и Кальдеру казалось, что «рейнджровер» вот-вот ухнет в каньон.

Выпустив из рук куст полыни, Алекс соскользнул вниз по склону и подбежал к своему автомобилю. Кузов «бронко» был сильно помят, но мотор работал исправно. Он развернул машину и двинулся навстречу мчавшейся вниз по склону Сэнди. Девушка распахнула дверь и вскочила в «бронко». Кальдер вдавил педаль газа в пол еще до того, как она успела захлопнуть дверцу.

– Ты в порядке?

– Гони за мерзавцем!

Спустившись немного вниз, они выскочили из облака и снежного заряда. Видимость стала значительно лучше. Время от времени они видели мчащийся вниз «рейнджровер». Как только Мартель выскочит на скоростную дорогу к северу от Джексона, его должны схватить. Кальдер не сомневался, что к этому времени задействованы все силы полиции, хотя погода не позволяла поднять в воздух вертолет.

Войдя в очередной поворот, Кальдер потерял машину Мартеля из виду. Через несколько секунд он снова вышел на прямой участок, но «рейнджровера» не увидел. В каких-то паре сотне ярдов от него находился въезд на ранчо – два высоких вертикальных столба, связанных поверху бревном. Рядом с въездом стоял фанерный щит, извещавший о том, что здесь можно арендовать снегоход. Свежие следы шин шли вверх по крутой, занесенной снегом дороге. Подъем оказался медленным и тяжелым, шины «бронко» то и дело буксовали, теряя сцепление с заснеженной дорогой. Проехав примерно полмили, они добрались до ранчо. «Рейнджровер» стоял посреди двора. Дверца машины со стороны водителя была широко распахнута. Рядом с домом находилось с полдюжины снегоходов, на один из них сел Мартель. Кальдер сразу узнал его длинную фигуру. Чуть в стороне от Мартеля стоял, высоко подняв руки, человек в рабочем комбинезоне и бейсболке.

Мотор снегохода взревел в тот момент, когда «бронко» подъезжал к дому. Кальдер хотел сбить снегоход своей тяжелой машиной, но Мартель успел выехать на проложенную в глубоком снегу узкую тропу. Гнаться за ним на машине не имело смысла.

– Ключи! – заорал Кальдер, выскочив из автомобиля и показав на снегоходы. Владелец ранчо, мужчина лет шестидесяти, с седыми, коротко остриженными волосами под бейсболкой, повернулся и побежал в дом. Через несколько секунд он вернулся, швырнул Кальдеру связку ключей и крикнул:

– Берите сани, которые в самом конце! А я пока прихвачу ружье!

Кальдер вскочил на снегоход, запустил двигатель и двинулся по следу Мартеля, оставив Сэнди ждать хозяина ранчо.

Снег почти перестал, и следы, оставленные снегоходом Мартеля, были хорошо видны – они шли по крутому склону к вершине холма. Кальдер вспомнил презрение, с которым Мартель упоминал о снегоходах. Это говорило о том, что он вряд ли был опытным водителем. Но если ему все же удастся оторваться, то, проехав по диким местам, он вынырнет там, где его никогда не смогут найти помощники шерифа округа Тетон.

Если ему удастся оторваться.

Кальдер добавил газу, стараясь при этом не потерять контроль над мощной машиной. На каждом крутом повороте или снежном бугре снегоход пытался выбросить его из седла, но он держался. За вершиной холма начался пологий спуск в долину с группами деревьев в отдалении. Снегоход Мартеля стремительно двигался к одной из этих групп. Мартель обернулся и, увидев Кальдера, едва не вывалился из седла. Алекс повернул рукоятку газа до упора, и его машина резко рванула вперед. Расстояние между двумя снегоходами существенно сократилось.

Мартелю, возможно, и не хватало опыта обращения со столь экзотичным транспортным средством, но и у Кальдера умения было ничуть не больше. Однако и тот и другой успешно учились экстремальному вождению автомобилей, сильно при этом рискуя. Кроме того, Мартель был отличным лыжником и развитое чувство равновесия позволяло ему ловко маневрировать вначале между деревьями, а затем следуя изгибам быстрого потока. Кальдер попытался ускориться, но потерял контроль, когда его машина, отказавшись совершить поворот, уткнулась в высокий берег ручья. Бывший пилот ВВС не только сумел остаться в седле, но и ухитрился не врезаться в дерево. Однако время было потеряно, и когда он, развернув машину, снова пустился в погоню, Мартель был уже далеко.

Солнце скрылось за густыми облаками, и определить направление движения было сложно. Однако Кальдеру казалось, что Мартель движется на север. Если они продолжат гонку в том же направлении, то в итоге окажутся на перевале Тогуоти, где Перумаль разыграл свою гибель.

Кальдер снова приблизился к Мартелю. Когда они проскочили вершину холма, перед ними открылась пологая низина, окаймленная с двух сторон густым ельником. Низина вела к обрыву. Мартель круто развернулся и повел снегоход по краю пропасти. Кальдер повторил его маневр. Теперь они двигались в направлении группы деревьев, где Мартель будет вынужден притормозить. Револьвер Кальдера находился в кармане куртки, но извлечь его, не остановив снегоход, было невозможно. Надо готовиться к прыжку.

Он прыгнул, не доезжая какого-то метра до елей, в тот момент, когда Мартель резко замедлил ход. Ему удалось схватить Мартеля за локоть, и они покатились по снегу. Машина Кальдера врезалась в деревья, а снегоход Жан-Люка, сделав полный кульбит, снова занял нормальное положение, уткнувшись носом в сугроб.

Несмотря на то, что снег был мягким, удар после прыжка с быстро несущегося снегохода оказался довольно сильным, и у Кальдера перехватило дыхание. Тем не менее он сумел приподняться, сунуть руку в карман и выхватить револьвер. Взвел курок, поднял голову и увидел, что Мартель уже держит его на прицеле. Кальдер нырнул в сторону и, перекатившись по снегу, укрылся за деревом. Прогремел выстрел, за ним еще один. Кальдер быстро выстрелил – скорее для того, чтобы напугать противника. Мартель находился на открытом пространстве. Осознав это, он пробежал к краю обрыва и спрятался за скалой. Со своего места Алекс мог видеть лишь голову противника и его пистолет. Тщательно прицелившись, он выстрелил. Промах! Выругавшись, он осмотрел револьвер. Конфисковав оружие Поэка, он забыл отнять боеприпасы. Израсходовано четыре патрона из шести. Если Мартель подберется ближе, то Алекс наверняка поразит его двумя оставшимися.

Мартель был вооружен полуавтоматическим пистолетом с магазином, полным патронов.

Откуда-то издали до Кальдера долетел вой двигателя. Хозяин ранчо, вне сомнения, с ружьем.

Мартель тоже услышал шум мотора. Между ним и его снегоходом было примерно двадцать метров. Со стороны машина казалась целой и невредимой. Мартель выскочил из-за скалы и, пригнувшись, понесся к снегоходу, паля на бегу в сторону Кальдера. Пули просвистели высоко над головой англичанина, не причинив, естественно, никакого вреда. Кальдер встал на колено, тщательно прицелился в движущуюся цель и нажал на спуск. Раздался крик, и Мартель упал на снег. Но когда Кальдер поднялся на ноги, Мартель сделал то же самое. Одна его рука бессильно висела вдоль тела. Держа пистолет в другой, он пару раз выстрелил в сторону противника, и Кальдеру снова пришлось укрыться за деревьями.

У Алекса был лишь один патрон, и его нельзя было потратить. Поэтому он в бессильной ярости следил, как Мартель подбежал к снегоходу, рывком вытащил его из сугроба, вскрикнув при этом от боли, уселся в седло и запустил двигатель. Когда француз уже отъезжал, прогремел выстрел, прокатившийся по горам гулким эхом. Кальдер оглянулся и увидел снегоход с двумя пригнувшимися фигурами: Сэнди и хозяин ранчо. Прогремел еще один выстрел. Снегоход Мартеля вначале подпрыгнул, а затем, завалившись набок, закувыркался вниз по склону. Кальдер выскочил из-за деревьев и побежал к лежащему лицом в снег Мартелю. Когда тот потянулся к оружию, Кальдер взвел курок. В барабане оставался один патрон, чего, впрочем, было вполне достаточно.

Мартель тоже это знал. Из его руки хлестала кровь. Лежа в снегу, он высоко поднял здоровую руку. Полуавтоматический пистолет валялся совсем рядом.

Кальдер, тяжело дыша, стоял над врагом, борясь с искушением послать в него последнюю пулю.

* * *

Дядя Юра легонько поглаживал деревянного дракона в кармане. Он нашел прекрасную огневую позицию в группе деревьев у подножия холма на краю города. Отсюда открывался прекрасный вид на городской квартал, где находился офис шерифа. Оставалось только ждать. Погода существенно улучшилась, и видимость была превосходной. Дистанция до цели составляла, по его оценке, триста шестьдесят – триста восемьдесят метров, что было чуть больше, чем хотелось бы. Но он успел хорошо пристрелять свой «винчестер» и не сомневался, что поразит цель, если таковая появится.

Он рассчитывал, что Кальдер и Мартель прикончат друг друга где-нибудь в глуши. А если этого не случится, то они должны будут появиться у конторы шерифа.

Затем он услыхал рев сирен и триумфальные вопли возвращающихся с добычей полицейских. Дядя Юра посмотрел на два флага, украшающих офис шерифа. Один из них был звездно-полосатым, а на другом изображен белый бизон на синем фоне – флаг штата Вайоминг. Оба флага развевались – впрочем, довольно лениво. Но, стреляя с такой дистанции, следует делать поправку даже на легкий боковой ветер.

Через несколько мгновений четыре выкрашенных в белый и оранжевый цвета внедорожника замерли на парковке перед зданием местной полиции. Дверцы машин распахнулись, и из них высыпали люди. Это были помощники шерифа, среди которых находилось двое в штатском: высокая девушка со светлыми, коротко остриженными волосами и Кальдер.

Дядя Юра посмотрел на Кальдера через телескопический прицел. Англичанин улыбался, обняв девушку за талию. Отважный парень, сумевший найти преступника, чтобы тот понес наказание по суду. Но это было неправильно. Дядя Юра улыбнулся. В его мире и в мире Бодинчука царили иные законы. Михайло дал ему точные инструкции.

На парковке остановился последний внедорожник. Дверцы машины открылись, и из нее с помощью полицейских вылез Мартель. Копы повели его к дверям.

Дядя Юра, сделав поправку на ветер, задержал перекрестье прицела чуть выше и правее головы жертвы и легонько нажал на спуск. По виску Мартеля мгновенно разлилось кроваво-красное пятно, и он мешком повис на руках полицейских.

Только Жан-Люк Мартель и Викрам Рана могли связать его и Михайлу Бодинчука со смертью Дженнифер Тан. Теперь все нити оборваны. Дядя Юра бросил винтовку и двинулся прочь.

39

Было начало седьмого, и горстка конькобежцев накручивала последние круги. Кальдер, держа в руках бокал пива, смотрел на каток Бродгейт-серкл с того места, где сидел с Джен год назад. Им так и не удалось вместе спуститься на лед. Кальдер улыбнулся, вспомнив ее слова. Джен была права – на льду она его сделала бы как мальчишку.

Ей не в чем было бы его упрекнуть. Он ушел из «Блумфилд-Вайс», взял Мартеля – человека, заказавшего ее убийство. Но какое значение все это имеет теперь для Джен? Ответа на этот вопрос он не получит никогда. При этом Алекс понимал, что сделал все не только ради нее, но и ради себя. Он не из тех, кто стоит в стороне и спокойно наблюдает, как кого-то бьют на улице. Да, Джен вначале избивали, а затем и убили. И он в связи с этим кое-что сделал. Кальдер не знал почему, но пару последних месяцев он ощущал в себе такую жизненную силу, которой не чувствовал очень давно.

С того момента, когда убили Мартеля и «Блумфилд-Вайс» взял на себя управление фондом «Тетон», прошло две недели. Кальдер черпал сведения из финансовой прессы. Несколько первых дней оказались чрезвычайно трудными, поскольку индекс «Никкей» нырнул вниз из опасения, что фонд «Тетон» будет вынужден избавиться от всех японских активов, которыми он владел. А эти активы, надо сказать, составляли ни много ни мало триллионы иен. Но «Блумфилд-Вайс» с поддержкой (не очень, надо сказать, охотной) других брокеров, ведущих дела с фондом «Тетон», сумел успокоить рынок, заявив, что будет закрывать позиции фонда в течение двенадцати месяцев, а не двенадцати ближайших дней. Позиции эти были весьма значительны, но все же не столь велики, чтобы давить на рынок весь год. Поэтому цены начали ползти вверх. Мартель был прав – на рынке нашлись покупатели, выжидавшие свой момент. Инвесторы фонда «Тетон» даже могли в итоге оказаться в выигрыше.

Связать Михайлу Бодинчука с чьей-либо смертью возможности не было. Украинец великодушно согласился побеседовать с английской и даже американской полицией на нейтральной территории. Встречи состоялись в Швейцарии, но копы так и не смогли установить связи Бодинчука с фондом «Тетон», выходящие за рамки обычных деловых отношений. Нильс напрасно ждал от Мартеля чек на полмиллиона долларов. «Блумфилд-Вайс» отказал ему от места, и, если верить Мэтту, за Нильсом гонялись букмекеры в надежде взыскать с него долги. Уголовное преследование ему, судя по всему, не грозило, однако карьерные перспективы представлялись весьма мрачными.

Кальдер с удвоенной энергией вернулся к работе в летной школе. Школа пока продолжала приносить убытки, но по мере того, как о ней узнавало больше людей, количество учеников и людей, желающих взять самолет напрокат, постоянно росло. Предстояло еще очень многое сделать, но финансовый успех уже казался не туманной мечтой, как несколько месяцев назад, а вполне реальной перспективой.

Вернувшись домой, Кальдер обнаружил обещанный отцом конверт. Он, не вскрывая, отослал его назад в Очард-Хаус. С тех пор они друг с другом не разговаривали.

Сэнди начала работать на новом месте. Кальдер провел с ней ночь в одном из нью-йоркских отелей, но у нее было страшно много дел, и он понял, что просто-напросто вертится у нее под ногами. Наблюдая за тем, как она отдает все свое время новой работе, Кальдер осознал, что, несмотря на ее нытье, профессиональная деятельность стоит для нее на первом месте. Ей было жаль, что он улетает, а ему было жаль улетать. И теперь, по прошествии некоторого времени, он еще сильнее сожалел о расставании. Они не обсуждали свое будущее. Девица, не способная явиться вовремя на запланированное свидание, вряд ли сможет сохранить бойфренда, живущего на противоположном берегу океана. Это было настолько очевидно, что не требовало никакого обсуждения. Поэтому они ничего не сказали друг другу. Но Кальдер тем не менее грустил.

Она проводила его до нью-йоркского аэропорта. В такси они всю дорогу просидели молча. Перед тем как Кальдер отправился на посадку, они долго простояли обнявшись. Когда она на него взглянула, он увидел в ее глазах слезы, а его рубашка в том месте, к которому она приникла лицом, промокла насквозь.

Кальдер запомнил крошечные веснушки на ее носу. Теперь он будет помнить их всегда.

Он ей не звонил. Она не звонила ему. Оба начали возвращаться к обычному для них образу жизни. Но ему ее не хватало. Боже, как же ему ее не хватало!


– Привет! Неужели я вижу человека, который сокрушил человека, сокрушившего евро? – Кальдер обернулся и увидел, что к нему приближается Штал с порцией виски в руке. – Почему у тебя такой несчастный вид, Зеро? Тебе есть чем гордиться.

– Привет, Сидни, – ответил Кальдер и, выдавив улыбку, поднялся, чтобы пожать банкиру руку.

Штал договорился с Алексом о короткой встрече перед тем, как отправиться на ужин с одним из директоров крупной нефтяной компании.

– Я хочу тебя поблагодарить, – сказал Штал, поднимая стакан. Теперь его голос звучал очень серьезно. – И не только за то, что помог нам разобраться с фондом «Тетон». За все остальное – тоже.

Об угрозе Мартеля и о решении Штала капитулировать сказано ничего не было. Но то, что имел в виду Сидни, было ясно и без слов.

– Я заметил, что индекс «Никкей» сегодня снова пошел вверх, – заметил Кальдер.

– Семь четыреста, и продолжает расти. Мы, похоже, будем в полном порядке. Вообще-то это было даже забавно. Мы показали всем ребятам с нашей улицы, что, когда возникает настоящий кризис, «Блумфилд-Вайс» способен с ним совладать. Тарек делает грандиозную работу в дыре, именуемой Джексон-Холл, – фыркнул Штал и тут же закашлялся.

– Как поживает Джастин Карр-Джонс? – спросил Кальдер.

– Прекрасно, – ответил Штал, поставив стакан на стол. – Он очень помог нам разобраться в этой заварухе.

Кальдер вспомнил слова Сэнди о том, что Карр-Джонс стал историей. Как же сильно она ошибалась!

– А как Бентон Дэвис и Саймон Бибби?

– Они в полном порядке, – сказал Штал, глядя в глаза Кальдеру. Он прекрасно понимал, о чем думает собеседник.

– Как Перумаль? Полагаю, вы его уволили?

– Ни в коем случае. Но он теперь не в Лондоне. Мы перевели его в Нью-Йорк.

– И он этим доволен?

– Очень. Перед ним открываются прекрасные перспективы.

– Итак, «Блумфилд-Вайс» снова большая дружная семья, – не скрывая горечи, констатировал Кальдер.

– Нет. Инвестиционный банк «Блумфилд-Вайс» по-прежнему являет собой шайку способных и чрезмерно амбициозных сукиных детей, умеющих зарабатывать кучу денег. И ты это прекрасно знаешь.

Кальдер следил за тем, как с катка выпроваживают последнего посетителя. Он был страшно зол, и ему хотелось, чтобы Штал это знал.

– Я ушел из «Блумфилд-Вайс» и стал копаться в делах фонда «Тетон» только из-за того, что Джастин Карр-Джонс сделал с Джен. Он поступил неправильно, и вы теперь позволяете ему это повторить.

– Он ее не убивал. – ответил Штал. – Он даже не фальсифицировал переоценку коллатералей.

– Но он знал о фальсификации.

– Возможно, знал. А возможно, и нет. Но парень в этом году сделает для нас кучу денег. И в будущем – тоже.

– Это все, что вас волнует?

– Это то, что меня волнует. То, что делает «Блумфилд-Вайс» самым успешным заведением на всей улице. Проблема не в том, что люди делают большие деньги, проблема в том, что они иногда плохо с ними обращаются. И причина этому, как правило, – дефект личности. Возможно, у этих типов было скверное детство, а может быть, они пытаются что-то доказать своим родителям или друзьям. Не знаю. Пытаясь доказать, они умирают. Мастера по усушке мозгов, или, как их величают, психоаналитики, называют таких людей дисфункциональными. Половина из них были бы за решеткой, если бы не работали на Уолл-стрит. Этих типов никак нельзя назвать милашками, но моя работа заключается в том, чтобы управлять этими антиобщественными элементами, указывать им нужное направление и способствовать тому, чтобы они делали для фирмы как можно больше денег.

Возьмем, к примеру, этого самого Карр-Джонса. Он полная задница. У него куча личных проблем, и он последний человек, за которого я был бы готов отдать свою дочь. Но мне на все это плевать.

– Зато мне – нет.

– Знаю, – улыбнулся Штал. – И в этом-то вся суть… Там, в Джексон-Холл, ты мне сказал, что в банке «Блумфилд-Вайс» есть и вполне достойные, честные люди – такие, как Тарек, такие, как ты. А если эти люди к тому же умеют делать деньги, то я хочу, чтобы они работали у меня.

– Угу…

– Итак. – Штал в упор взглянул на Кальдера. – Я хочу, чтобы ты вернулся.

Кальдер не поверил своим ушам. Он посмотрел на банкира. Тот был сама серьезность.

– Нет, – просто ответил он.

Штал откинулся на спинку стула:

– С большинством парней я попытался бы обсудить сумму, которую готов им платить. Но с тобой это не сработает, не так ли?

– Боюсь, что нет.

– Брось, Зеро. Ты же тоскуешь по этой работе. Тебе не хватает азарта, который возникает при движении рынка вверх и вниз. Не хватает нервной дрожи, которая охватывает тебя, когда речь идет о позиции в миллиард долларов. Я же следил за тобой. Ты же не можешь жить без риска. Оставаясь в своей летной школе, ты или угробишь себя, или помрешь от скуки. Ведь так? Попробуй только сказать, что я ошибся.

Кальдер посмотрел на Штала. Босс «Блумфилд-Вайс» был прав. Чертовски прав. Но Кальдер не хотел признаваться в этом не только ему, но и себе.

Он вспомнил Джен, сидевшую на том месте, где сидел сейчас Штал. Тогда девушка впервые призналась, что ей стала нравиться жизнь в Лондоне. И минуту спустя все изменилось.

Надо уходить, и при этом немедленно. Он поднялся со стула и, оставив недопитое пиво на столе, сказал:

– Простите, Сидни, мне пора.

– Побудь еще несколько минут. Допей хотя бы пиво.

– Нет, Сидни. Я должен идти.

– Что же, – вздохнул Штал и встал, чтобы пожать Кальдеру руку. – Но вот что я тебе скажу, Зеро… – На его лице появилась улыбка человека, который всегда добивается того, чего хочет.

– Что?

– Я знаю, где тебя можно найти.

Майкл Ридпат

Невидимое зло

(Алекс Кальдер — 2)

Посвящается Барбаре

1

18 июня 1988 года


Мне страшно. Ну вот, я наконец написала это. Двадцать минут я разглядывала пустую страницу, не зная, с чего начать свой дневник, и поняла, что начинать надо с этого.

Я боюсь.

Кого? Чего? Конечно, Нелса. Когда вчера он вышел из себя и сжал огромные кулаки, я решила, что он меня ударит, а точнее — убьет. Но еще больше меня пугает даже не это, а то, что я теряю его. Теряю и сама не понимаю почему.

Боюсь Южной Африки, а может, и за Южную Африку. Меня пугает то, что белые делают с черными, а черные — с белыми. Как и Нелс, боюсь, что в любой момент здесь все взлетит на воздух. И боюсь себя, того, что со мной происходит.

Я чувствую себя такой одинокой в своей семье. Нелс сейчас проводит много времени в Штатах. Кэролайн — чудесный ребенок, но ей всего двенадцать лет. Что касается Тодда, то я поняла, как он мне нужен дома, только сегодня, получив от него письмо, что он не приедет. Он собирается остаться в Хэмпшире, провести летние каникулы с друзьями. Что мой сын делает в школе-интернате в Англии за тысячи миль от дома? Почему мне так не хватает его?

Я решила, что мне станет легче, если начну вести дневник. Нужно разобраться в себе и в том, что собираюсь делать. Эту красивую тетрадь я купила в прошлом году в Париже. Своей черной молескиновой обложкой она очень похожа та ту, что Брюс Чатвин92 возил с собой во время путешествий по Африке и Австралии. Она так и просит, чтобы в нее занесли великие мысли и прозрения, но у меня их нет. И в мыслях своих я разобраться не могу. Не хочется писать в блокноте на пружинках, каким пользуются журналисты. Я уже давно не журналистка. Так кто же? Жена? Мать? Мачеха? Пленница? Пленница своих мыслей? Или страхов?

Одни вопросы и никаких ответов.

Черт бы меня побрал!

2

На аэродроме Лэнгторп царила тишина. Не было слышно ни рева двигателей в двадцати ярдах от здания летной школы, ни рокота самолетов, кружащих на высоте тысячи футов. Тишину нарушали только всплески тяжелых капель, падавших с листьев и крыши после недавно прошедшего дождя. Воздух был влажным, холодным и неподвижным. Яркий оранжевый ветроуказатель безвольно висел у пожарной машины. Серая масса облаков, едва сдерживавшая тонны дождевых капель, давила на взлетные полосы и выстроившиеся в ряд тополя у дальнего конца аэродрома. Моря, раскинувшегося за семь миль отсюда, видно не было, как, впрочем, и круглой башни церкви в деревушке Лэнгторп всего в полумиле.

Алекс Кальдер поглядывал на небо, остававшееся по-прежнему беспросветно хмурым. Согласно прогнозам, медленно двигавшийся холодный фронт должен был вот-вот уйти, расчистив ярко-голубое небо и оставив редкие облака, летать в которых было сплошным удовольствием. Но ничего похожего не происходило, и вряд ли что могло измениться в ближайшие пару часов. Поэтому Алексу пришлось отправить домой ученика, сидевшего в приемной. Тот до последнего надеялся, что хотя бы часть запланированного занятия по выходу из нестандартных высот еще может состояться.

Хотя на столе лежала целая пачка уведомлений летному составу Управления гражданской авиации, которые надо было просмотреть, Кальдер не удержался и вышел на сайт «Спредфинекс». Там знакомо мигали синие и красные цифры котировок ценных бумаг в США, Британии, Японии и зоне евро. Было время, когда Кальдер проводил с этими цифрами по десять часов в день, покупая и продавая облигации от имени своего работодателя — крупного американского инвестиционного банка «Блумфилд-Вайс». Но два года назад он с отвращением оставил мир финансов и на паях с партнером приобрел аэродром Лэнгторп вместе с летной школой. Однако по-прежнему скучал по тому чувству, которое вызывало в нем противостояние интеллекта рынку, волнению, какое охватывало при виде потерь, превращавшихся в прибыль. Исполнение фигур высшего пилотажа на маленьком красном биплане «питтс-спешиал» отчасти утоляло его жажду риска, но не полностью. Вот почему в последние месяцы он начал делать ставки через сайт, на котором нужно было угадать направление движения рынка облигаций. Ощущения, которые Кальдер испытывал, были почти такими же, хотя теперь у него и не было прежнего преимущества: он знал, что скорее всего проиграет, а суммы, которые он ставил, были не чужими миллионами, а собственными тысячами.

В это утро он потерял полторы тысячи фунтов стерлингов, он поставил их на то, что рынок облигаций в США начнет расти. Этого не произошло. Пока. Но он был уверен, что так обязательно случится. Может, стоит поставить еще?

Услышав быстрые шаги по дорожке вдоль окна, Кальдер поднял голову. Мимо прошли мужчина и женщина. Мужчина был молодым, высоким и уверенным. А женщина…

Кальдер улыбнулся и поспешил встретить их в приемной. Увидев Алекса, женщина, просияв, обняла его.

— Ким, не может быть! — обрадовался Кальдер. — Я не видел тебя…

— Десять лет, — подсказала та.

Кальдер взглянул на нее — она изменилась очень мало. Белоснежная кожа, иссиня-черные волосы и серые глаза Ким О'Коннелл безошибочно указывали на ее ирландские корни. Теперь ее волосы подстрижены покороче, непокорные локоны укрощены, в уголках губ и глаз появились мелкие морщинки, но улыбка, которой она одаривала всех окружающих, была все той же — теплой, открытой и кокетливой.

— Ты меня разглядываешь… — протянула она. — Ну что, годится?

— Извини, — смутился Кальдер. — Я просто опешил от неожиданности. Но я так рад тебя видеть!

— Это мой муж Тодд.

— Привет, Алекс. Рад познакомиться. — Мужчина протянул руку и крепко пожал. Он был чуть выше Кальдера, с квадратной челюстью, голубыми глазами и светлыми волосами, зачесанными назад. На нем были водолазка, брюки из хлопчатобумажного твила и дорогой замшевый пиджак. Привлекательный. Даже красивый. Но ожидать меньшего от Ким было бы глупо.

— Я слышал, что ты вышла замуж, — сказал он.

— Еще бы! Мы приглашали тебя на свадьбу!

— Ну да. Извини, я не смог приехать. Кажется, я тогда работал в Нью-Йорке.

— Свадьба была в Филадельфии! Удивительно, правда?

Кальдер улыбнулся и пожал плечами:

— Да уж, мне действительно жаль, что я ее пропустил.

— А как ты? Есть подружка? Или жена? Маленькие летающие Кальдеры?

Кальдер постарался не вздрогнуть, подумав о Сэнди. Воспоминания об их ссоре по телефону после его ужасной поездки в Нью-Йорк были еще очень болезненными.

— Нет, — резко ответил он.

Глаза Ким сузились. Кальдер видел, что задел ее любопытство, но она решила не продолжать.

— Послушайте, вы не голодны? — спросил он. — Сейчас время обеда, а здесь неподалеку есть отличный паб. — Он взглянул на небо, низко нависавшее над аэродромом. — В ближайшее время здесь все равно не прояснится.

В «мазерати» Кальдера места для всех не хватило бы, и они отправились на арендованной машине, на которой приехали Тодд и Ким. Кальдер показывал, куда ехать, и они, миновав деревню Лэнгторп, двинулись на север в сторону моря и Ханхем-Стейт. Ким рассказывала, как они добирались до Норфолка из Ливерпуля, где жили ее родители. Алекс успел забыть, какой она была болтушкой, но заметил, что ливерпульский акцент, который он помнил по университету, сменился легким американским.

Через десять минут они уже устроились в «Адмирале Нельсоне» — старинном пабе из песчаника, где по будням в это время было мало народу. Отсюда открывался вид на бухту, залитую дождевой водой сверху и морской — снизу. Там было пришвартовано множество судов — парусные и рыбацкие лодки и даже пара тридцатифутовых яхт, которые удерживались на месте якорными цепями, боровшимися с приливом. За бухтой начинались болота, на них опускались темные облака. Кальдер заказал в баре напитки: пинту местного горького пива для Тодда, сидр для Ким и имбирное пиво для себя. Он не исключал, что погода еще может наладиться и ближе к вечеру ему придется подняться в воздух.

Конечно, он знал, что Ким вышла замуж, и знал за кого, хотя и не сразу вспомнил, как зовут ее мужа. Тодд был сыном Корнелиуса ван Зейла, газетного магната, выходца из Южной Африки, владельца британского таблоида «Гералд» и ряда изданий в Америке и по всему миру. Эта свадьба наделала много шума среди друзей Кальдера по Кембриджу, с которыми он поддерживал связь. Кое-кто из них в отличие от Алекса общался с Ким после свадьбы. Он искренне жалел, что потерял с ней связь. Во время учебы они по-настоящему подружились, а на втором курсе даже жили в одном переполненном студенческом общежитии.

— Так что вас привело в Норфолк? — спросил Кальдер, вернувшись с напитками.

— Мы приехали в Англию навестить родителей Ким, — ответил Тодд, — и решили, что по дороге в Лондон заглянем к тебе. — У него был необычный акцент: почти британский, но с легким налетом американского и южноафриканского. Конечно, Норфолк никак не находился по пути из Ливерпуля в Лондон, но Кальдер не сомневался, что рано или поздно узнает причину их приезда.

— Значит, ты больше не работаешь в Сити? — произнесла Ким. — В последний раз, когда мы виделись, ты только что поступил на работу в «Блумфилд-Вайс».

— Нет. Я ушел оттуда пару лет назад. Мне нравилась торговля облигациями, и у меня неплохо получалось, но в конце концов внутренняя политика банка меня просто достала.

— Мы читали о скандале с хедж-фондом, — вступил в разговор Тодд. — Ким тогда сильно переволновалась, увидев твое имя. Похоже, там все было очень запутанно.

— Это верно, — согласился Кальдер. Ему удалось вскрыть аферу крупного фонда по управлению ценными бумагами с высокой степенью риска, который пытался скрыть от инвестиционного банка «Блумфилд-Вайс» свои потери в сотни миллионов долларов. Вся эта история стоила жизни сотруднице его отдела. Когда скандал разразился, Кальдер стал знаменитостью. При встрече с ним люди до сих пор вспоминали события тех лет.

— А теперь ты управляешь летной школой? — поинтересовалась Ким.

— С партнером, Джерри. Дела идут неплохо, репутация укрепляется, но пока доходы едва покрывают расходы.

— А ты не думал вернуться обратно в ВВС Великобритании? Мне всегда нравилось представлять, как ты бороздишь воздушные просторы, бросаешь бомбы и все такое. Это здорово тебе подходило.

— После того как я повредил спину при катапультировании, мне запретили летать на скоростных машинах. Поэтому-то я и ушел. Думаю, что смог бы устроиться пилотом в какую-нибудь авиакомпанию, но мне больше нравится работать на себя.

— А у тебя здесь хорошие самолеты, — заметил Тодд. — А что это за большая одномоторная машина с красной звездой на борту?

— А-а, это! Это — «Як». «Як-11» 1956 года выпуска. А звезда осталась еще от советских ВВС. Отличная машина.

— Смотрится круто!

— Я бы поднялся с тобой на нем в воздух, будь погода получше.

Явный интерес Тодда встревожил Ким. Кальдер с улыбкой наблюдал за ней.

— А как ты? — спросил он. — Ты же поехала в Гарвард получать степень по деловому администрированию.

— Там я и встретила Тодда. Тогда я работала на консалтинговую компанию в Филадельфии. Обычно я в этом не признаюсь, но мне нравилось: научить людей, как себя вести, а потом потихоньку уйти в сторону, чтобы не отвечать за последствия. Затем мы переехали в маленький городок в Нью-Гемпшире. Тодд преподает язык в школе для мальчиков, а я работаю в местной больнице администратором.

В ее словах прозвучало едва уловимое недовольство. Оно не было резким или вызывающим, но Кальдер все-таки уловил его, как и Тодд, который заметно напрягся.

— Мы решили сойти с дистанции, — пояснил Тодд. — Я раньше работал на отца…

— Тодду это не нравилось, — вмешалась Ким. — Он понял, что газетный бизнес не то, чем он хотел бы заниматься. Сомерфорд — чудесный город, и нам там очень нравится.

Кальдеру было трудно представить Ким сошедшей с дистанции. Она была из тех, кто прокладывает себе путь в первые ряды локтями. Она взглянула на него и, будто прочитав его мысли, накрыла ладонью руку мужа, словно подчеркивая свою преданность. Кальдер удивился, что спустя столько лет по-прежнему хорошо ее понимает.

Он взял меню.

— Закажем что-нибудь? Здесь готовят отлично. А свежую рыбу всегда поставляет один местный житель.

Они сделали заказ, после чего Кальдер откинулся на спинку стула и спросил:

— Итак, в чем же дело?

Ким и Тодд переглянулись.

— Вообще-то мы надеялись на твою помощь в одном деле, — начала Ким.

— В каком? — улыбнулся Кальдер.

— Оно связано с «Блумфилд-Вайс».

Улыбка исчезла с лица Алекса. Ким это заметила, но продолжила:

— Ты, возможно, помнишь, кто отец Тодда?

— Помню, — подтвердил Кальдер.

— Хорошо. Так вот мать Тодда — Марта — была американкой. Они жили в Южной Африке, неподалеку от Кейптауна. Когда Тодду было шестнадцать, его мать убили в охотничьем заповеднике возле Крюгер-парка на севере страны. Власти заявили, что это сделали повстанцы, но Тодд никогда этому не верил, верно, милый? — Ким дотронулась до рукава мужа.

— Как давно это случилось?

— В 1988 году, — ответил Тодд. — Тогда в Южной Африке еще был режим апартеида. — Он помолчал и, взглянув на Кальдера, продолжил: — В то время я учился в школе-интернате в Англии. У отца с матерью в этот период отношения были очень непростыми, я никогда не видел, чтобы они настолько не ладили. Правда, я заметил, что дела обстоят не лучшим образом, еще во время моего последнего пребывания дома, поэтому я и решил провести часть каникул у друга в Англии. Мама была очень этим расстроена. Скандалы продолжались, и мама решила провести уик-энд в частном охотничьем заповеднике в Крюгер-парке. Почему именно там — до сих пор остается загадкой: это место называлось Купугани, и она там ни разу не была до этого.

Тодд с трудом проглотил слюну. Ким сжала руку мужа. Он смотрел на бокал с пивом, не замечая ни ее, ни Кальдера.

— Я не отстал от отца, пока он не рассказал мне, что случилось. Ее поселили в коттедже в нескольких сотнях ярдов от основного лагеря. Было утро, она осталась в одиночестве — остальные гости уехали на прогулку. — Он снова с трудом сглотнул.

— Ты не должен рассказывать Алексу, если не хочешь, — заметила Ким.

— Нет, все в порядке, если, конечно, ты сама не против выслушать это еще раз. — Тодд взглянул на Кальдера — было видно, что он хочет выговориться.

— Я слушаю.

— Коттедж стоял рядом с высохшим устьем реки. Судя по всему, повстанцы использовали этот район для проникновения на территорию Южной Африки из Мозамбика. В случае поимки они могли выдать себя за беженцев. По данным полиции, в тот день через Купугани прошла их группа. Они увидели коттедж и маму в нем, и один из них выстрелил в окно с другого берега высохшего русла. Три пули в грудь убили ее на месте. — Голос Тодда дрогнул, и он замолчал, пытаясь взять себя в руки. — Извините. Это случилось очень давно, и я, наверное, уже должен был смириться, но мне до сих непонятно, кому могло понадобиться убивать мою мать. Она была чудесной женщиной, верила в отмену апартеида. Всегда говорила, что это в немалой степени содействовало ее браку с отцом и переезду в Южную Африку.

— И ты не веришь, что повстанцы могли ее убить?

— Нет, — твердо заявил Тодд. — Это слишком удобное объяснение. Но это не было случайным убийством.

— Марта чувствовала, что ее собираются убить, — заметила Ким. — Во всяком случае, она подозревала, что такая попытка будет сделана.

— Откуда вы знаете? — удивился Кальдер.

— Мать Марты — бабушка Тодда — скончалась пару месяцев назад, — пояснила Ким. — Просматривая ее бумаги, Тодд нашел письмо от Марты. В нем говорится, что она наткнулась на какую-то информацию о «Зейл ньюс», которая все разрушит, если об этом станет известно. Она казалась очень напуганной. Она также писала о своем дневнике, просила найти его и сохранить в надежном месте. Мы… — Ким помолчала и посмотрела на мужа. — Мы считаем, что эта информация может подсказать нам, почему ее убили и кто это сделал.

— А разве не проще спросить у Корнелиуса ван Зейла?

— Мы спрашивали. По крайней мере Тодд. И у других членов семьи тоже. Но никто, похоже, ничего не знает. Во всяком случае, так они утверждают.

— Думаю, что отец просто хотел забыть об этом периоде жизни, — сказал Тодд. — Я уверен, он чувствует себя виноватым за те скандалы, что у них были. Но я не такой. Я должен знать, что с ней произошло.

— Значит, вы не в курсе, о какой информации шла речь в письме? — спросил Кальдер.

— Нет, — ответила Ким. — Но Марта упоминала о человеке, с которым она это обсуждала. О банкире, работавшем на «Блумфилд-Вайс».

— Понятно. И вы хотите, чтобы я поговорил с этим человеком?

— Тодд сам пытался это сделать, — пояснила Ким. — Но он не хочет с ним встречаться и не отвечает на его телефонные звонки.

— А разве твой отец не может на него надавить?

— Ему это не совсем удобно…

— Может, но не хочет, — прервала мужа Ким. — Но я сказала Тодду, что рассчитываю на твою помощь. Этот банкир работает в Лондоне, ты, может, даже знаком с ним, а если нет, то наверняка знаешь кого-нибудь, кто знаком. И еще я уверена, что могу тебе доверять, если вдруг что-то всплывет. — Ким ободряюще улыбнулась Кальдеру.

— Мы читали, как тебе удалось вскрыть аферу этого хеджевого фонда, — вступил в разговор Тодд. — Мы просим всего лишь задать пару вопросов и получить на них ответы.

— Кто этот банкир?

— Бентон Дэвис, — ответила Ким.

Кальдер закрыл глаза. Когда он их открыл, то увидел, что Ким смотрит на него с тревогой.

— Ты знаешь его? — спросила она. — Я вижу, что знаешь!

Кальдер кивнул:

— Да. И боюсь, что не смогу вам помочь.

Ким помрачнела и перевела взгляд на Тодда, который едва заметно пожал плечами. У Кальдера было чувство, что она обещала мужу, что он им поможет. И вот теперь он ее подвел.

— Я могу спросить почему? — поинтересовалась Ким. — Речь идет всего лишь о простом звонке и поездке в Лондон для встречи с ним.

Кальдер набрал побольше воздуха.

— Бентон Дэвис руководит лондонским отделением «Блумфилд-Вайс». Когда я уволился два года назад, он уже был главой отделения. Женщина, работавшая со мной, выдвинула против компании иск о сексуальном домогательстве. Они превратили ее жизнь в ад, и она ушла из банка, а вскоре погибла, выпав из окна шестого этажа. На первый взгляд это выглядело как самоубийство, и вину за доведение до него я возложил, среди прочих, и на Бентона, поэтому и ушел из банка. В конце концов выяснилось, что это было убийство, но я до сих пор не могу простить Бентону того, как он с ней обращался, и он знает об этом. Мы далеко не друзья, и шансов, что он захочет со мной говорить, просто нет, не говоря уже о том, что я сам оттуда ушел и не хочу туда возвращаться.

— Бедная женщина! — искренне огорчилась Ким. — Какая ужасная история! Вот негодяй!

— А если ему просто позвонить и попросить встретиться с нами? — поинтересовался Тодд.

Кальдер покачал головой:

— Даже если я позвоню, это ничего не изменит. А вы не можете рассказать о вашей истории полиции?

— Эта было нераскрытое убийство в Южной Африке в 80-е годы, — ответила Ким. — Тогда таких смертей были сотни. Даже тысячи.

— Мы были бы признательны за любую помощь, — сказал Тодд. — Я очень любил свою мать… Звучит глупо — все любят своих матерей, но, когда она умерла, я был в школе в Англии. Мы не виделись четыре месяца. Меня не было рядом, когда все произошло. Знаю, что это странно, но я чувствую себя отчасти виноватым. Я понятия не имею, почему она умерла. В то время было очевидно, что власти что-то скрывают. Но что? И почему? Не исключено, что в ее убийстве замешана южноафриканская тайная полиция или кто-то еще. Моя семья сделала все, чтобы похоронить прошлое, но это неправильно! Мы должны знать правду! Я должен знать правду!

Алекс взглянул на супругов: они не скрывали разочарования. Им пришлось проделать долгий путь, чтобы найти его. И ему было жалко Тодда. Мать Алекса умерла, когда ему было примерно столько же лет, сколько Тодду тогда. Она погибла в автомобильной катастрофе при лобовом столкновении с подвыпившим фермером, но Кальдер тоже чувствовал себя виноватым: в тот день она спешила забрать его из школы, потому что он опоздал на автобус. С тех пор он уже не мог жить по-прежнему. И если бы его мать убили, он бы тоже не успокоился, пока не докопался до правды. Ему очень хотелось помочь Тодду.

Но Бентон Дэвис? Человек, стоявший во главе всех интриг, которые он так ненавидел в «Блумфилд-Вайс». Нет, нет и еще раз нет! Он не мог себя заставить — не имело смысла даже пытаться.

— Мне очень жаль, — произнес он.

Подали еду, и через пару неловких минут беседа вновь оживилась. Тодд оказался приветливым и приятным в общении, судя по всему, не испорченным теми благами, которыми был окружен с рождения. Кальдер чувствовал, что этот человек начинает ему нравиться. А Ким… Ким была такой же деятельной и активной, как и прежде. Ее неповторимая улыбка все так же заставляла собеседника чувствовать себя самым важным человеком в ее жизни. Когда она время от времени одаривала ею Алекса, он чувствовал то же самое волнение, что и много лет назад. К сожалению, Ким всегда встречалась с кем-то другим. В университете этот кто-то другой неизменно оказывался очередным привлекательным и обаятельным мерзавцем. Но Тодд, насколько мог судить Кальдер, таким не был, и его это радовало. Ким заслуживала мужа, который относился бы к ней достойно.

После обеда они вместе вышли на улицу и направились к небольшой автостоянке. Уровень воды в бухте благодаря приливу еще больше поднялся, и теперь под водой оказалась значительная часть каменистого берега. Облака по-прежнему были серыми и низкими — о полетах не могло быть и речи.

Кальдеру было не по себе из-за того, что он отказался помочь.

— Послушай, Тодд. Погода до выходных наверняка будет плохой. Но если на следующей неделе вы не уедете из Англии и небо расчистится, мы можем полетать на «Яке». Поглядишь на Норфолк с высоты птичьего полета.

Тодд заулыбался.

— С удовольствием, — сказал он и посмотрел на Ким, на лице которой было написано сомнение. — Мы остановимся на несколько дней у отца, а в Штаты вылетим в среду. Может, во вторник получится?

— Отлично! — согласился Кальдер. — Давай созвонимся во вторник утром и решим, что делать, в зависимости от погоды.


— Ваши гости из «Блумфилд-Вайс» прибыли, мистер ван Зейл.

Корнелиус оторвал взгляд от стола и увидел в дверях просторного кабинета Нимрода. Несмотря на свое звучное имя,93 тот оказался маленьким и жилистым чернокожим выходцем из Южной Африки. У него было морщинистое лицо, настороженный взгляд и золотые коронки. Костюм неизменно был ему велик. Нимрод доказал свою преданность тридцатилетней работой в качестве шофера, помощника и правой руки Корнелиуса и оставался единственным напоминанием о южноафриканском прошлом своего хозяина, память о котором тот был рад сохранить.

— Пусть войдут.

Корнелиус взял блокнот в кожаном переплете и положил его на середину длинного стола орехового дерева. За ним уже сидел поджидавший всех Эдвин, разглядывая сквозь толстые линзы очков колонки цифр на листке бумаги. Корнелиус был в одном жилете, но обрюзгшее тело его лысеющего сына было облачено в неизменную тройку. Эдвин, его сын от первого, самого неудачного из трех браков, отличался прилежанием и много работал, но ему недоставало обаяния и проницательности его сводного брата Тодда. Хотя Эдвину уже давно исполнилось сорок и он всегда отличался основательностью, Корнелиус никогда не воспринимал его серьезно.

Самому Корнелиусу уже стукнуло семьдесят, но он по-прежнему был высок и держался ровно, хотя мышцы, накачанные пятьдесят лет назад, когда он играл центрального трехчетвертного в команде регби Западной провинции, давно заплыли жиром. Квадратная челюсть, твердые скулы и шапка белых волос делали его похожим на гранитную глыбу, которая со временем стала только крепче. В молодости за ним закрепилось прозвище Дротик — за удивительную способность прорываться сквозь защитную линию трехчетвертных, но оно вполне подходило и для характеристики его цепкого ума, который со временем тоже стал только острее. Он был хорош в своем деле — покупал газеты и превращал их в прибыльный бизнес.

Банкиры из «Блумфилд-Вайс» приехали обсудить его начинание, возможно, самое рискованное и амбициозное, во всяком случае, со времен приобретения «Гералд» восемнадцать лет назад. Речь шла о покупке газеты «Таймс». Ее владелец — картография «Лекстон медиа» выкупила в свое время эту газету наряду с большой группой интернет-компаний у австралийского консорциума, и «Таймс» оказалась единственным реально существующим активом. Осторожные австралийцы продали газету за деньги, отказавшись от акций, а когда рынок интернет-компаний лопнул, «Лекстон медиа» оказалась в долгах и теперь запрашивала явно завышенную цену за жемчужину своих активов. Но сейчас появились слухи, что под давлением кредиторов она вела переговоры о продаже «Таймс» с компанией «Беквит коммьюникейшнс», владельцем которой был сэр Ивлин Гилл. У Гилла уже был таблоид «Меркьюри», но он никогда не скрывал желания приобрести издание мирового класса вроде «Таймс».

Корнелиус хотел того же самого.

В комнату вошли трое. Первый, высокий и элегантный чернокожий лет пятидесяти, протянул Корнелиусу руку.

— Бентон, рад встрече, — сказал Корнелиус, отвечая на рукопожатие. — Надеюсь, вы не возражаете против того, что мы собрались у меня дома. Дело не в том, что я кому-то не доверяю в «Гералд», вовсе нет, но в данном случае требуется максимальная конфиденциальность.

— Разумеется, — отозвался Бентон хорошо поставленным голосом с сильным американским акцентом. — Мне всегда нравилось смотреть на эти расположенные террасами дома. А какой чудесный вид на парк! — Он подошел к окну. Из расположенного на втором этаже кабинета поверх живой изгороди действительно был виден Риджентс-парк, в котором офисные служащие и туристы наслаждались майским солнцем. Бентон окинул взглядом кабинет. Компьютер, принтер, телефон и картотечные шкафы были продуманно расставлены среди вещей, обязательных для традиционной библиотеки джентльмена: полок с книгами в кожаных переплетах, хрустальных графинов с напитками, отливавших янтарем и золотом, прочными, неудобными стульями, креслами и столиками. Там были обязательный глобус, бронзовые статуэтки и несколько моделей старинных гоночных «бентли» на полках и в нишах.

— Неужели это действительно Уайет?94 — спросил Бентон, показывая на картину, где пара десятилетних подростков бежала по высокой траве к деревянному фермерскому дому у подножия холма. — Я не помню, чтобы видел эту картину, когда последний раз был здесь.

— Рад, что ты по-прежнему сразу замечаешь настоящее искусство, Бентон, — ответил Корнелиус. — Мы купили эту картину в прошлом году.

— То, что здесь изображено, похоже на место, где вы выросли?

Корнелиус хмыкнул:

— В Аудтсхорне сухо почти так же, как в пустыне. Там разводят страусов. А это было написано неподалеку от нашей фермы в Пенсильвании. — Он помолчал. — Но что-то общее есть. Американские караваны фургонов, направляющиеся на Запад, повозки буров, пересекающие саванну, возможность бегать босиком по полям… Для меня это уже в прошлом. — Он улыбнулся и повернулся к двум другим банкирам, чтобы пожать им руки. Те были помоложе, помельче и держались напряженнее: — Садитесь, джентльмены.

Банкиры заняли места по другую сторону стола, напротив Корнелиуса и Эдвина. Лучи яркого солнца, проникавшего сквозь большое окно, отражались от полированной поверхности и отбрасывали блики на лица присутствующих.

Корнелиус начал, поглядывая на собеседников поверх очков-«половинок» для чтения. На его массивном лице они казались неестественно маленькими, и он использовал их скорее для того, чтобы поверх них смотреть на собеседника.

— Мы считаем, что имеется возможность перехватить «Таймс» прямо из-под носа Ивлина Гилла, если действовать быстро и четко. — Он сделал паузу, чтобы банкиры сумели осознать сказанное. Он говорил о сделке, что означало вознаграждение, на которое банкиры «Блумфилд-Вайс» обязательно делали стойку. — У Эдвина имеются сведения, что Гилл предлагает за «Таймс» и «Санди Таймс» семьсот миллионов.

— Это — полная цена, — заметил Бентон.

— Да. Но она не такая заоблачная, как миллиард с лишним, которую «Лекстон» запрашивала несколько месяцев назад. Мы считаем, что обстоятельства вынуждают их заключить чистую и быструю сделку, поэтому они и пошли на переговоры с Гиллом, предлагающим намного меньше. Мы можем легко обойти его, предложив восемьсот пятьдесят миллионов. Деньгами. И предложение будет в силе всего семь дней. «Лекстон» может либо принять его, либо отказаться.

— Они ухватятся за него, — заметил Бентон.

— Полагаю, что да, — согласился Корнелиус. — И я не думаю, что Гиллу удастся найти за неделю еще сто пятьдесят миллионов. Вопрос, однако, заключается в том, сможем ли мы собрать такую сумму?

Бентон перевел взгляд на коллег. Корнелиус знал, что именно им придется заниматься сделкой, но все равно был рад, что Бентон на их стороне. Корнелиус хорошо к нему относился еще с тех времен, когда тот согласился приехать в Южную Африку во времена апартеида, чтобы помочь в приобретении «Гералд». Для чернокожего американца такой поступок требовал смелости, независимости и уверенности в себе. Та сделка позволила Корнелиусу попасть в высшую лигу.

Ответить счел нужным самый маленький и круглолицый из банкиров — англичанин по имени Дауэр.

— Полагаю, что это возможно. У вас в «Зейл ньюс» имеется сто миллионов. Пятьсот миллионов мы можем занять на рынке межбанковских кредитов. Остается триста миллионов с мелочью, которые можно получить эмиссией высокодоходных облигаций.

— Триста с мелочью? — переспросил Корнелиус. — Вы не ошиблись? Не двести пятьдесят с мелочью?

Дауэр неловко заерзал на стуле.

— Гонорары, Корнелиус, не надо забывать о вознаграждении, — улыбнулся Бентон.

— Так много? Это же больше пятидесяти миллионов фунтов!

— Меньше никак не получится, — пояснил Бентон. — Но это не только для нас, но и для банков, адвокатов, СМИ, бухгалтеров. — Он пожал плечами. — Ладно, основная часть, конечно, отойдет нам, но если нам удастся провернуть такую сделку, то мы ее точно заслуживаем.

— Пятьдесят миллионов — это просто неслыханно! — скривился Корнелиус. Но он знал, также как и банкиры «Блумфилд-Вайс», что если им удастся провернуть эту сделку, то он с удовольствием заплатит. — А вы можете продать столько бросовых облигаций?

Бросовыми на рыночном сленге назывались высокодоходные облигации с высокой степенью риска. А холдинг «Зейл ньюс» всегда был в категории высокой степени риска даже в свои лучшие времена.

— В данный момент, думаю, да, — ответил Дауэр. — Сколько времени вы выпускали бросовые облигации? Лет двадцать? Вы сами знаете, сколько раз за эти годы были черные и белые полосы. Сейчас черная полоса, значит, она должна уступить место белой. Поскольку мы финансируем собственность в Великобритании, полагаю, что облигации надо вы пустить в фунтах стерлингов. Со стороны европейских фондов есть спрос, но предложение явно отстает. Да и в будущем ничего особенного им ждать не приходится: мы знаем о потенциальной паре крупных сделок в фунтах стерлингов, но ни одна из них не относится к СМИ.

— Я еще ни разу не отсрочил выплату процентов! — заявил Корнелиус с гордостью, в которой звучал вызов.

— Это правда. Но на этот раз все будет не так просто.

Корнелиус посмотрел на Эдвина.

— Мы знаем, — подтвердил он. — Но Лекстон в последние пять лет управлял газетой из рук вон плохо. Между «Таймс» и «Гералд» много общего. Мы считаем, что можем выжать одиннадцать миллионов, наведя порядок в том, что связано с предпечатной подготовкой, рекламой, бумагой за счет сокращения управленцев и устранения дубляжа в редакторских службах. Мы планируем вложить часть средств в улучшение редакционной работы и не сомневаемся, что можем увеличить тираж и расширить круг читателей. У нас полно идей!

— Причем хороших идей! — добавил Корнелиус. — Вы же знаете, что больше всего на свете я люблю покупать газеты, которыми плохо управляли, я уже не раз это делал.

— Вам придется убедить банки и инвесторов, — заметил Дауэр и улыбнулся. — Но я уверен, что вам это удастся.

Корнелиус усмехнулся. Инвесторы, как и банкиры, его обожали. Какими бы ни были его обещания, часто оформленные черным по белому в соглашениях о займе и долговых обязательствах, он всегда их выполнял. Всегда. Не вызывало сомнений, что при цене, которую он собирался заплатить, проект с «Таймс» был настоящим вызовом. Но речь шла об одной из самых престижных газет в мире: к таким относились, разумеется, «Нью-Йорк Таймс», «Вашингтон пост», «Лос-Анджелес Таймс», возможно, «Монд», «Фигаро», и на этом, пожалуй, список исчерпывался. В свои семьдесят два года Корнелиус Зейл был на пороге заключения последней, самой крупной сделки своей жизни. Холдинг «Зейл ньюс» уже контролировал более восьмидесяти газет Америки, Британии и Австралии. Самыми крупными были «Филадельфия интеллидженсер», которую Корнелиус приобрел в начале 1980-х, и «Гералд», но концерну не хватало флагмана. Если бы ему удалось перехватить «Таймс» у Ивлина Гилла, то «Зейл ньюс» вошла бы в тройку, а то и двойку ведущих мировых игроков на этом сегменте рынка. Корнелиус взглянул на кислое лицо своего сына и наследника, недовольно взиравшего на инвестиционных банкиров, и его энтузиазм поостыл. Что будет после него? Решением этой проблемы Корнелиусу еще предстояло заняться.

— Итак, — произнес он, — сколько потребуется времени, чтобы все собрать?

— Банковский кредит не должен вызвать проблем — банки сами выстроятся в очередь, чтобы одолжить вам деньги. Понятно, что продажа облигаций займет несколько недель, но «Блумфилд-Вайс» может предоставить краткосрочный кредит до появления основного финансирования. Согласно Кодексу Сити по слияниям и поглощениям, вам будет достаточно нашего гарантийного письма, где мы заявим о своей готовности финансировать. — Дауэр помолчал. — Мы должны успеть собрать всю нужную сумму за семь дней, если все сделаем быстро.

— Отлично!

— При условии, что получим согласие на внутренний кредит, — добавил Дауэр.

— Что? — изумился Корнелиус, уставившись на него.

— Я уверен, вы понимаете: краткосрочный кредит в таком объеме — слишком большой риск для «Блумфилд-Вайс» и нам надо заручиться согласием на высшем уровне.

— Люди из банка «Харрисон бразерс» в последние пару лет оббили мне все пороги, предлагая свои услуги. Они утверждают, что готовы подписать подобные обязательства не сходя с места.

— Я тоже говорю именно это всем клиентам своих конкурентов, — с улыбкой заметил Бентон. — Не волнуйтесь — получение согласия является чисто формальной процедурой. Через неделю у вас будет наше гарантийное письмо.

Корнелиус перевел взгляд на Бентона:

— Хорошо. Только договоримся сразу вот о чем. Я требую полной поддержки от своих банкиров. Никаких проволочек, никаких ожиданий более благоприятных условий, никаких задержек из-за занятости с другими клиентами. Мне нужна «Таймс», а то, что мне нужно, я получаю! Тут требуется напряжение всех ваших сил. Понятно? — Произнося эти слова, Корнелиус не сводил взгляда с Дауэра, который заметно смутился и закивал.

— Конечно, мы все это понимаем, Корнелиус, — сказал Бентон с улыбкой. — Разве когда-нибудь «Блумфилд-Вайс» вел себя с вами иначе?

— Ладно, — хмыкнул Корнелиус. — Давайте сделаем это! Если вам нужны детали, обратитесь к Эдвину. Он велел нашим бухгалтерам подготовить все необходимое. Не обращайтесь в «Зейл ньюс» больше ни к кому. Я хочу, чтобы это для всех было полной неожиданностью.

При мысли о реакции Ивлина Гилла на то, что его предложение будет перебито, Корнелиус не мог удержаться от довольной улыбки. Гилл ему никогда не нравился, в том числе и тем, что кичился своей жесткостью йоркширского бизнесмена с большими амбициями и нетерпением к инакомыслию. Корнелиус хорошо знал своего конкурента. Ивлин Гилл хотел получить «Таймс» больше всего на свете. Но не получит!

Эдвин проводил инвестиционных банкиров и вернулся в кабинет.

— У нас все получится! Я это чувствую. — Корнелиус довольно потер руки.

— Надеюсь, — отозвался Эдвин. — Хотя не очень представляю, как нам удастся свести концы с концами.

— Конечно, удастся! — нетерпеливо перебил его Корнелиус. — Стоит нам наладить бизнес, и цифры это обязательно отразят. А в «Таймс» мы можем исправить очень много!

— Отец?

— Да?

— Ты помнишь, мы вчера обсуждали возможность возвращения Тодда в бизнес?

— Да.

— Не думаю, что он согласится. И не уверен, что это хорошая идея, даже если он согласится.

Корнелиус взглянул на старшего сына и произнес:

— Он согласится. И я собираюсь с ним поговорить об этом сегодня вечером. — Он сел за стол, водрузил на нос очки и взял отчет. — Разве тебе не надо заняться цифрами?

Эдвин мог считать себя свободным.


— А-а, вот и Тодд, наконец-то, как же я рад тебя видеть! — Корнелиус вошел в роскошно обставленную гостиную и хлопнул сына по плечу. — И тебя, Ким! — Он повернулся к невестке и обнял ее. — Прошу меня извинить, что вышел не сразу, но у нас с Эдвином было срочное дело наверху. Эдвину скоро надо ехать на деловой ужин, однако он хотел заглянуть и поздороваться.

Эдвин, топтавшийся позади отца у двери, натянуто улыбнулся сводному брату.

— Вижу, что Нимрод уже предложил вам выпить, — продолжал Корнелиус. — Это что — мерло Меерлуст?95 — Он подошел к буфету и взял бутылку, чтобы посмотреть этикетку. — Неплохо, а, Тодд?

— Очень неплохо, — подтвердил тот.

— Оно просто восхитительно! — восторженно добавила Ким. Несмотря на прохладную погоду, она ради свекра надела голубое летнее платье и даже воспользовалась губной помадой и тенями для век, отчего ее лицо, обрамленное темными локонами, казалось еще бледнее.

— А я, с вашего позволения, налью себе чего-нибудь покрепче, — заявил Корнелиус и смешал коньяк с колой для себя и томатный сок с вустерским соусом для Эдвина. — Присаживайтесь. — Все расселись в креслах и на диване. Гостиная, обставленная солидной мебелью с развешанными по стенам картинами, была уютной. На улице стало темнеть, в сумерках Риджентс-парк уже был плохо виден, и Нимрод задернул плотные золотистые шторы. — Так вы навещали твоих родителей, Ким? Надеюсь, с ними все в порядке?

— О-о, они оба в отличной форме, спасибо, — ответила она, — футболисты Ливерпуля пробились в финал, и отец совершенно счастлив. Пока они играли, он полностью переключился на них, и у мамы образовалось много времени, чтобы заняться тем, что ей нравится.

— Надо мне как-нибудь приехать и сходить на футбол вместе с твоим отцом, — заметил Корнелиус.

— Он будет в восторге, — отозвалась Ким. — А как поживает Джессика?

Семья Джессики Монтгомери — третьей жены Корнелиуса, на которой он был женат уже двенадцать лет — входила в элиту Филадельфии.

— О-о, она сейчас вся в заботах. Только что купила новую лошадь и теперь на ферме занимается выездкой. Я бы взял ее с собой в Лондон, но мы приехали по делам, верно, Эдвин?

Тот нечленораздельно хмыкнул. Все сделали по глотку.

— По дороге сюда мы заезжали в Норфолк, — сказала Ким. — Заглянули проведать моего друга, который купил там аэродром.

— Вот как? Вы поднимались с ним в воздух?

— Было слишком облачно, — ответил Тодд. — Но он обещал прокатить меня на старом «Яке», если до нашего отъезда погода наладится.

— Звучит заманчиво, — заметил Корнелиус.

— А я вот сомневаюсь, — отозвалась Ким. — Это очень старый самолет. Похож на музейный экспонат.

— Друг наш знает Бентона Дэвиса, — сообщил Тодд.

Корнелиус нахмурился:

— Надеюсь, вы заезжали к нему не по этой причине.

— Я пытался увидеться с Дэвисом, как только приехал в Англию, но он отказался со мной встречаться. Мы подумали, что другу Ким может повезти больше.

— Как его имя? — спросил Корнелиус.

— Его зовут Алекс Кальдер, — ответила Ким. — Мы вместе учились в университете. Он торговал облигациями для «Блумфилд-Вайс». А Бентон Дэвис работает как раз там — вам наверняка об этом известно.

— Он обещал помочь?

— Ну… — замялся Тодд.

— Мы его уговорим, — уверенно заявила Ким.

— Ты все еще поддерживаешь отношения с Бентоном Дэвисом, отец? — поинтересовался Тодд.

Корнелиус с грохотом поставил бокал на маленький столик возле кресла.

— Да, поддерживаю! Но я тебе уже говорил, что не собираюсь обсуждать с ним это проклятое письмо! Со смерти Марты прошло почти двадцать лет. Все это случилось в прошлом, в другой жизни, и пусть там и останется!

— Она была моей матерью, отец, — тихо сказал Тодд. — Я имею право знать, как она умерла.

— Как она умерла? Мы все знаем как. Ее застрелили, черт побери! — Корнелиус повысил голос.

— Да, но кто застрелил ее? И почему?

— Повстанцы. Ее застрелили повстанцы.

— Отец, ты же сам в это не веришь, разве не так?

Корнелиус едва не ответил резкостью, но сумел сдержаться.

— Я не знаю, кто убил ее, Тодд. Это могли быть повстанцы, это могли быть браконьеры, это могла быть даже тайная полиция — кто знает? Важно одно — она умерла, и мы не можем вернуть ее к жизни. Ты вряд ли помнишь, но Южная Африка в восьмидесятые годы была настоящим кошмаром, каждый год погибали сотни людей, белых и черных. Я потерял брата. Я потерял жену. Ты потерял мать. Вот почему я перевез тебя, Эдвина и Кэролайн в Америку — чтобы оставить это в прошлом и начать все заново.

— Я должен знать! — повторил Тодд.

Корнелиус перевел на него тяжелый взгляд, но Тодд его выдержал.

Эдвин кашлянул.

— Мне действительно пора, — сказал он, аккуратно ставя на столик недопитый бокал с соком, — иначе я опоздаю. — Промямлив несколько прощальных слов Тодду и Ким, он вышел.

Какое-то время в гостиной царила тишина, все молча потягивали свои напитки. Ким и Тодд хорошо слышали, как Эдвин прошел в кабинет наверху. Посещение ужина было явной отговоркой, но она всех устроила.

Корнелиус тоже услышал шаги старшего сына наверху.

— Мы с Эдвином сейчас работаем над интересной сделкой, — пояснил он.

— Понятно, — кивнул Тодд, изображая вежливое любопытство.

— Пока об этом еще никто не знает, но вам я могу сказать, ведь вы члены семьи.

— Пожалуйста, не надо, — попросил Тодд. — Я знаю, что в наши дни следует соблюдать максимальную осторожность.

Корнелиус натянуто улыбнулся:

— Я хочу вам рассказать о ней. Это важно для всех нас. — Тодд промолчал, и Корнелиус понял, что ему удалось заинтриговать сына. — Речь идет о «Таймс».

— Ты собираешься купить «Таймс»?

— В том-то и дело! Я как раз разговаривал с «Блумфилд-Вайс» о финансировании. — Корнелиус откинулся на спинку кресла, наблюдая за реакцией Тодда.

— Это будет настоящим прорывом, если сделка пройдет, — воскликнул Тодд.

— Она пройдет, — заверил Корнелиус. — И ты прав — для «Зейл ньюс» это настоящий прорыв.

Тодд выдавил из себя улыбку и поднял бокал:

— Ну что же, желаю удачи! Я с интересом буду следить за развитием событий.

— Я надеялся, что ты будешь не только следить.

— Ты хочешь сказать…

— Я хотел бы, чтобы ты вернулся. Прошло пять лет с тех пор, как ты ушел. Нам тебя не хватает.

Тодд покачал головой:

— Извини, отец. Мне нравится преподавать, мне нравится школа, я сделал для себя выбор и не хочу ничего менять.

— Тодд, я реалист. Я понимаю, что это, похоже, моя последняя крупная сделка. Но она будет достойным венцом карьеры. «Зейл ньюс» станет одной из ведущих газетных компаний мира. Я хочу, чтобы после моей отставки во главе компании остался член нашей семьи.

— А Эдвин? Он гораздо опытнее меня.

— Здесь требуется не опыт, — возразил Корнелиус. — Нужно воображение. Предвидение. У меня это есть. И у тебя, в чем я убедился, когда мы работали вместе. Но у Эдвина, боюсь, этого нет.

— Мне приятно это слышать, отец, честное слово. Но я не хочу работать в газетном бизнесе. Я хочу обучать детей.

Корнелиус напрягся и подался вперед. Тодд замер и не шевелился. На его лице отразился страх: чтобы противостоять Корнелиусу ван Зейлу, требовалось немало мужества.

— Не могла бы ты нас на минутку оставить, Ким? — произнес Корнелиус почти шепотом.

Ким взглянула на мужа.

— Останься, — попросил тот и добавил: — Пожалуйста.

— Я хочу поговорить с тобой один на один, — в свою очередь, попросил Корнелиус.

— Ты хочешь обсудить со мной, чем мне заниматься в жизни, — ответил Тодд. — Ким — часть моей жизни, и я хочу, чтобы она все слышала.

— Очень хорошо, — согласился Корнелиус, глядя на Ким. Та выдержала его взгляд, но выражение вежливости на ее лице сменилось вызовом. — Полагаю, учителям в наши дни вряд ли платят много?

— Не много, — подтвердил Тодд.

— И насколько мне известно, Ким больше не занимается управленческим консультированием?

— В настоящий момент — нет, — ответила Ким. В ее голосе звучала решительность.

— Значит, ты рассчитываешь на свой трастовый фонд, чтобы обеспечить Ким и детей в будущем…

— Прекратите! — резко оборвала его Ким.

— Я разговариваю с сыном!

— Вы не разговариваете, а даете ему взятку! Вы хотите купить его!

Корнелиус перевел тяжелый взгляд на невестку.

— Я просто напоминаю о суровых экономических реалиях мира.

— Нет! Вы стараетесь заставить его делать то, что нужно вам, а не то, что хочется ему самому. Но из этого ничего не выйдет. Его жизнь, наша жизнь не продается!

— Ким… — обратился к ней Тодд.

— Это дело касается только нас с Тоддом, — не дал ему договорить Корнелиус.

— Вы спросили Тодда, не хочет ли он работать на вас. И сделали очень лестное предложение, но он сказал «нет», и вы знали, что он так скажет. Вопрос закрыт! Больше обсуждать нечего!

— Юная леди, я сам буду решать, что и как мне обсуждать. Мы говорим о семейном бизнесе, и я потратил всю жизнь, чтобы создать его. Если я хочу, чтобы мой сын стал моим преемником, то это мое дело!

— Нет! Как вы этого не понимаете? — возразила Ким, повышая голос, не в силах справиться с волнением. — В этом-то все и дело! Решать будет он, а не вы!

Корнелиус повернулся к сыну:

— Заставь свою жену замолчать!

В комнате повисла тяжелая тишина. Тодд перевел взгляд с жены на отца, принял решение, обрел уверенность и медленно поднялся.

— Полагаю, мы не останемся на ужин. Точнее, мы уезжаем прямо сейчас.

Отец тоже поднялся и выпрямился перед сыном в полный рост. Даже в семьдесят два года он был на дюйм выше его.

— Вы останетесь! — проревел он.

Тодд сморгнул. На какую-то долю секунды показалось, что он сдастся, но он сумел взять себя в руки.

— Пошли, Ким! — Он повернулся к двери.

— Я не шутил насчет трастового фонда, — произнес Корнелиус. — Если ты уйдешь, то пожалеешь! Поверь!

— До свидания, папа, — отозвался Тодд и вышел вместе с Ким.

Корнелиус взял бокал с недопитым коньяком и со всей силы швырнул его в очаг камина, где тот с грохотом разлетелся на мелкие осколки. Он уже сам не помнил, когда был в таком бешенстве.

3

В следующий вторник погода была хорошей — уже пару дней восточная Англия находилась в полосе высокого давления. Тодд и Ким приехали из Лондона. Они появились на аэродроме около двенадцати. Тодд предвкушал предстоящий полет, а Ким выглядела встревоженной.

Кальдер усадил их ждать на скамейку на солнце, а сам внимательно осмотрел крылья и фюзеляж, проверил уровень масла и топлива, работу приборов, элементы управления и шасси, удостоверился по журналу учета ремонтных работ, что регламентные работы были произведены вовремя. Самолет принадлежал крупному администратору, который оставил рекламный бизнес и жил в Бернхам-Маркет, на самом побережье Северного Норфолка. Он потратил десятки тысяч фунтов стерлингов на восстановительные работы, и самолет, несмотря на свой возраст, был в отличном состоянии. Его владелец с удовольствием давал Кальдеру на нем полетать, разумеется, за соответствующую плату, и тот уже налетал на нем около двенадцати часов. Это было настоящим удовольствием, однако в кабине имелось всего два места — одно впереди и одно сзади. Ким сесть было некуда.

Она выглядела обеспокоенной.

— Ты уверен, что эта штука надежная? — спросила она Кальдера. — Она выглядит так, будто ее собрали из конструктора. Этот самолет сделали в России, верно? Он точно не развалится на части?

— До сих пор не развалился, а летает уже больше пятидесяти лет. Разумеется, он надежный! За всеми этими самолетами тщательно ухаживают, постоянно их проверяют. Все будет в порядке.

— Ну, не знаю. — Она взглянула на мужа, который надевал шлем.

— Ты же сама говорила, что доверяешь Алексу, — напомнил Тодд.

Ким повернулась к Кальдеру.

— Говорила. Ты точно обещаешь, что все будет в порядке? — Она посмотрела ему в глаза.

На мгновение Кальдер заколебался, но тут же улыбнулся:

— Конечно, все будет в порядке. Никакого хулиганства, обещаю.

Он усадил Тодда на заднее сиденье, и через несколько минут они уже были в воздухе, искрящемся чистотой после недавних дождей. Двигатель мощностью семьсот лошадиных сил со звездообразно расположенными цилиндрами ровно гудел. Кальдеру «Як» напоминал мощный локомотив, уверенно рассекавший воздушные потоки.

— Тебе раньше приходилось летать на маленьких самолетах? — поинтересовался он у Тодда по переговорному устройству.

— Да, еще в Южной Африке. У моей сестры были летные права, и она брала меня с собой полетать. Но в таком самолете я впервые.

Кальдер открыл дроссельный клапан и увеличил скорость до двухсот двадцати узлов. Он связался с базой ВВС «Мархэм», где служил раньше, и запросил службу полетной информации. Хотя «Як» летал гораздо быстрее обычных гражданских воздушных судов, его скорость не шла ни в какое сравнение с «торнадо»,96 на котором он летал над этим же побережьем двенадцать лет назад, когда служил в ВВС. Он часто видел боевые машины своей прежней эскадрильи № 13, летавшие в одиночку, парами и четверками. Сначала их вид причинял боль, вызывая воспоминания о полетах, которые он уже никогда не сможет совершать: барражировать над акваторией Северного моря на скорости 600 миль в час и высоте 50 футов, стремительно нырять и взмывать вверх в горах Уэльса, вращаться и закладывать крутые виражи на высоте 30 тысяч футов над английскими деревнями. Но теперь он к этому привык и с удовольствием провожал взглядом прочные боевые машины, выполнявшие полетные задания.

Они подлетели к морю у Ханхем-Стейт и повернули направо, минуя его одиноко стоявший дом и направляясь к Блэкни и Кромеру. Кальдер посмотрел вниз на знакомые очертания береговой линии с разбросанными песчаными косами, полоской болот и гроздьями домов, стоявших через равные интервалы друг от друга. Он летел на высоте в тысячу футов, чтобы пассажир мог все хорошо разглядеть.

— Я знаю, что обещал Ким не выполнять никаких фигур, но, если хочешь, мы можем сделать петлю. Ты как?

— Я только за. — В голосе Тодда слышалось предвкушение.

— Ладно. Тогда набираем высоту, — Кальдер открыл дроссельный клапан, чтобы увеличить мощность, и задрал нос для набора высоты.

Рокот двигателя перерос в рев, море провалилось вниз, а стрелка альтиметра начала крутиться. И вдруг что-то случилось. В старом мощном двигателе в нескольких футах перед Кальдером неожиданно раздался сильный удар, и самолет затрясло. Капот двигателя покорежился, его стяжки и хомуты разорвались, приборы погасли, а законцовки крыльев начали самопроизвольно вибрировать.

— Господи Боже! — услышал Кальдер позади себя, но времени на разговоры у него не было. Он сразу закрыл дроссельный клапан и максимально увеличил шаг воздушного винта, чтобы снизить скорость и уменьшить нагрузку на двигатель. Было полное впечатление, что какое-то чудовище изо всех старается разрушить самолет изнутри и вырваться на свободу.

Кальдер пытался разглядеть показания приборов, но тряска была такой сильной, что разобрать ничего не удавалось. По его прикидкам, они были на высоте 10 тысяч футов и отдалялись от берега. Он потянул ручку управления вправо, чтобы осторожно развернуть самолет в сторону берега. Скорость начала падать, но двигатель еще продолжал надрывно кашлять и повизгивать, будто сошел с ума. В любой момент он мог оторваться от самолета.

Кальдер нажал кнопку микрофона и быстро передал сигнал бедствия, надеясь, что они еще не опустились слишком низко и база «Мархэм» их услышит. Передав, что они находятся к западу от Блэкни, он сосредоточился на управлении.

Из-под капота перед ним вытекало топливо, и, что было намного хуже, показался черный дым. Двигатель горел.

Кальдер перекрыл подачу топлива в двигатель и отключил магнето. Нужно как можно быстрее приземляться, но до берега было не меньше двух миль.

Двигатель терял мощность, и они падали. При высоте около 400 футов им предстояло дотянуть до суши не меньше полутора миль над холодной серой водой.

— Держись, Тодд, — крикнул Кальдер, но ответа не последовало. — Тодд? — окликнул он еще раз.

Кальдер оглянулся и увидел, что Тодд сидел неподвижно, свесив голову. Почему? Несмотря на прилив адреналина, он вдруг почувствовал смертельную усталость. Угарный газ! В случае пожара двигателя обязательно надо открывать кабину, чтобы избежать отравления угарным газом. Руки стали непослушными, и ему с трудом удалось дотянуться до рычага, открывающего фонарь кабины, и слегка приоткрыть его. Фонарь чуть отъехал, в лицо Кальдеру ударила струя свежего воздуха.

Море было совсем близко, берег тоже, но все равно добраться было нереально. Слева показалась узкая полоска песчаной косы, от которой до пляжа оставалось около полумили. До отмели они могли дотянуть. При горящем двигателе, возможно, безопаснее было сесть на воду, не совершать жесткую аварийную посадку, чреватую взрывом. Проблема заключалась в том, что Тодд потерял сознание, спасательных жилетов на них не было. Если они уйдут под воду, он не сможет самостоятельно выбраться из кабины и добраться до берега, Кальдеру придется его вытаскивать.

Алекса учили принимать решение в критических ситуациях, и любое из них было лучше никакого. Он выбрал песчаную косу. Потянул ручку управления влево и направил плохо слушавшийся «Як» в сторону берега, затем полностью выпустил закрылки: машина устремилась вниз, и через несколько мгновений ее шасси коснулись косы. Будь посадка совершена на ровную и твердую полосу, все бы обошлось, но песок был мокрым и лежал неравномерно. Самолет кидало из стороны в сторону, а затем опрокинуло влево. Несколько секунд небо, море и песок кружились в каком-то диком калейдоскопе, потом послышался удар, и все замерло.

Замерло, но вверх ногами. Кальдера держали ремни безопасности, впившиеся в плечи: самолет лежал на спине. После бешеной тряски и кувырков искореженной машины неподвижность показалась настоящим подарком, но только в первые мгновения. Кальдер услышал потрескивание языков пламени, звуки падающих капель топлива и чувствовал его запах. Он понял, что в его распоряжении всего несколько секунд.

Быстро, но осторожно, чтобы не упасть на спину, он освободился от ремней безопасности, вылез из кабины и, повернувшись, отстегнул Тодда и вытащил его тоже. Тот был без сознания, с серьезной раной на голове. Кальдер взвалил его на плечи и оттащил как можно дальше от горевшего «Яка». Оказавшись от самолета футах в тридцати, он услышал за спиной громкий взрыв.

Обернувшись, Алекс увидел, как фюзеляж превратился в черно-оранжевый ком, от которого исходили жаркие волны. Казалось просто невообразимым, что из отличной летной машины старый «Як» меньше чем за три минуты стал грудой искореженного металла. Кальдер чувствовал, как его бьет дрожь. После случившегося остаться в живых было просто невероятным везением.

Он положил Тодда на мокрый песок и осмотрел рану на голове. Из глубокого пореза сочилась кровь. Бледное лицо Тодда приобрело сероватый оттенок, дыхания не было слышно. Кальдер постарался нащупать пульс и занервничал, не сразу найдя его. Пульс был слабым и прерывистым, но, слава Богу, сердце билось!

Помочь Тодду Алекс больше ничем не мог. Он огляделся: их окружала серая вода, набегавшая на песок от легкого бриза. Отсюда до суши было дальше, чем казалось сверху: скорее миля, чем полумиля. Вдоль берега тянулась полоска болотистой местности, а за ней — дорога, которая вела к паре одиноко стоявших домиков. Над горевшим самолетом поднимался столб черного дыма, который было видно издалека. В одиночку Кальдер, возможно, еще смог бы добраться до берега вплавь, но не вместе с потерявшим сознание Тоддом. Кроме того, пришлось бы преодолевать приливно-отливное течение, а на это требовались дополнительные силы.

Они останутся ждать помощи.

Приняв такое решение, Кальдер снова перевел взгляд на Тодда и похолодел. Он по-прежнему лежал не шевелясь, но море, бывшее за мгновение до этого в нескольких футах от него, теперь подобралось к самым ногам. Начался прилив!

Кальдер летал над этим участком много раз и вспомнил, что во время высокого прилива эта коса оказывалась полностью под водой. Он знал, как быстро прилив на севере Норфолка затапливал целые мили песчаного берега.

Он смотрел на песчаную косу, уменьшавшуюся в размерах прямо на глазах. Все еще горевший «Як» уже начал погружаться в воду. В середине косы он заметил небольшой бугорок, не больше фута высотой, возвышавшийся над остальной поверхностью. По идее этого могло оказаться достаточно. Он поднял Тодда, снова взвалил себе на плечи и, шатаясь, направился к нему. Под ногами уже плескалась вода. Добравшись до бугорка, он положил Тодда на мокрый песок.

Кальдер еще раз огляделся. Где же помощь? Со времени крушения прошло уже достаточно времени, и помощь должна была быть на подходе при условии, что «Мархэм» получил сигнал бедствия или кто-то на дороге заметил аварию и сообщил об этом.

Коса продолжала исчезать. Вода уже подобралась к самой вершине холма и начала омывать безжизненное тело Тодда. Вариантов не было. Кальдер опять подхватил его, взвалил себе на плечи и встал на холме, расставив ноги, уже по щиколотку в воде, надеясь, что помощь придет.

Казалось, что тело Тодда наливается свинцом. Вода продолжала прибывать. Много лет назад при столкновении в воздухе он катапультировался из «торнадо», получил компрессионный перелом, и теперь его спина напомнила об этом непрерывно нараставшей болью. Вода поднялась уже до бедер, и Алекс чувствовал, что сопротивляться ее движению к берегу становится все труднее. Плыть будет очень трудно, но никакой альтернативы он не видел.

Вода дошла уже до пояса. Стоял май, море еще совсем не прогрелось, особенно это чувствовалось, когда в воду погрузился пах. Держать Тодда сил уже не было, и Кальдер опустил его в море, поддерживая над поверхностью воды только голову. Тодд по-прежнему не приходил в сознание.

Вода дошла до груди. Все было бесполезно. Наверное, придется попробовать доплыть до берега с Тоддом. Или без него. Без него у Кальдера еще оставались шансы на спасение. В гибели их обоих не было никакого смысла. И скоро настанет момент, когда придется оставить Тодда, чтобы уцелеть самому, так ведь? Кальдер опустил глаза на бледное и осунувшееся лицо бедняги и подумал о Ким. О том, каково ему будет жить, зная, что оставил ее мужа умирать. Ему никогда не удастся объяснить это ни ей, ни себе самому. Когда вода поднимется совсем высоко, он поплывет вместе с Тоддом — и будь что будет!

Затем он услышал рокот самолета на востоке, и через несколько секунд появился «торнадо», летевший вдоль берега. Кальдер обратил внимание, что самолет летел гораздо медленнее, чем обычно. Конечно, различить его голову среди воды все равно было практически невозможно, но задранный хвост «Яка» еще торчал над поверхностью. «Торнадо» пролетел над ними совсем низко и покачал крыльями. Их заметили! Едва самолет скрылся на юго-востоке, как послышался новый рокот, на этот раз вертолета, приближавшегося с запада. Судя по всему, «торнадо» передал их точные координаты.

Вода доходила уже до шеи, противостоять течению стало практически невозможно, но Кальдер еще умудрялся держать голову Тодда над водой. Через минуту показался желтый многоцелевой вертолет «си-кинг», и на тросе к ним опускался спасатель.

4

20 июня 1988 года


Ну что же, попробую продолжить писать после тех глупостей, с которых начала пару дней назад. От этого мне действительно стало легче. Меня это успокаивает. Я все еще злюсь, но воспринимаю все явно спокойнее.

Говорят, что дневники показывают человеку, каким он был раньше. Жаль, что я не начала вести дневник почти двадцать лет назад, когда только приехала в Южную Африку. Тогда я была идеалисткой, которая готовилась возмутиться тем, что творилось в стране. Но я влюбилась в нее, как, впрочем, и в Нелса. Я верила, что вдвоем нам удастся внести свой вклад в ее изменение к лучшему. Но, как выяснилось, эта страна изменила нас.

Я надеюсь, что дневник поможет мне понять себя саму — почему я здесь и что собираюсь делать?

Со времени нашего последнего скандала прошло три дня. Он был самым ужасным за все годы брака, с криком и проклятиями в адрес друг друга. Мне даже показалось, что Нелс меня ударит. В последнее время, особенно после смерти Хенни, он все чаще перестает сдерживаться. Это пугает меня. На прошлой неделе он подрался с каким-то незнакомым пьяным буром, который узнал его и обозвал любителем черномазых. Нелс ударил его с такой силой, что тот потерял сознание. Три месяца назад он бы просто улыбнулся и прошел мимо.

Мне почему-то кажется, что впереди нас ждет много ссор. Он сообщил мне, что собирается закрыть «Кейп дейли мейл» и продать остальные южноафриканские активы, имея в виду газеты. Судя по всему, американские инвесторы не желают иметь дело с человеком, который занимается бизнесом в Южной Африке. Поэтому Корнелиус ван Зейл хочет отмежеваться от всего южноафриканского, чтобы покупать издания в Штатах, Европе и по всему миру.

Я спросила, почему он не хочет продать «Мейл» в какие-нибудь надежные руки. Сейчас появилось немало бизнесменов, которые относятся к режиму критически. Он заявил, что газета терпит сплошные убытки и ее никто не купит. Хотя читателей по-прежнему много, но среди них все больше становится чернокожих, а рекламодателям это не нравится. У черных просто нет денег, чтобы тратить. Он говорит, что не может вечно покрывать убытки из своего кармана.

Он продает даже семейную газету «Аудтсборнс рекорд», которую его отец основал шестьдесят лет назад. Несмотря на большое количество англоязычных газет, приобретенных Нелсом в Южной Африке, он всегда утверждал, что в память об отце никогда не расстанется с этой газетой на африкаанс. Видимо, он кривил душой.

Вообще-то тогда он действительно говорил искренне, просто сейчас думает иначе. Но почему? Что изменилось?

Меня не покидает мысль, что если он расстанется с «Мейл» и другими газетами, если оставит Южную Африку, то бросит и меня. Я знаю, что я американка, но он отдаляется от меня, а не приближается ко мне. Он проводит все больше времени в штаб-квартире «Интеллидженсер» в Филадельфии и никогда не зовет меня поехать с собой. Почему?

Я теряю его.


21 июня


Утро просто чудесное. Проводив Кэролайн в школу и вернувшись домой, я решила прогуляться и пришла на площадку для пикников чуть повыше нашего дома. И я пишу эти строки именно здесь. Надо мной располагается Хондекоп — скалистое обнажение горной породы, по форме напоминающее голову огромного пса, откуда и пошло название поместья «Хондехук». Справа отсюда видны белые гроздья зданий Стелленбоша, а в тридцати милях за ними — часть Столовой горы. Узкая долина уходит налево и упирается в горный массив Готтентотской Голландии.97 Сегодня утром холодно и ясно, ветра нет. Виноградники покрыты тяжелой росой, а утреннее солнце едва касается верхушек утесов по другую сторону долины, окрашивая серые скалы в золотисто-желтые тона.

«Хондехук» располагается на полмили ниже, в долине. Я люблю его. Это типичный голландский фермерский дом из белого камня и с крышей, крытой соломой, с единственным фронтоном посередине и датой «1815», выведенной над окном черной краской. Внутри просторные комнаты с высокими потолками, обрамленные чудесным брусом из ценной желтой древесины. Потертые от времени половицы из такой же желтой древесины, за исключением кухни, где настил из досок, вывезенных из Джакарты. Вообще-то на месте этого дома раньше стояла ферма, построенная гугенотом по имени Франсуа де Виллье, который прибыл из Лилля в 1694 году. Когда Симон ван дер Стел решил уехать из Кейптауна и основал винодельческое хозяйство в Стелленбоше, то передал эти земли де Виллье, который первым разбил здесь виноградники и посадил дуб, до сих пор растущий у входа. Примерно в те годы в Южную Африку приплыл из Амстердама и первый ван Зейл, основавший свое винодельческое хозяйство по другую сторону горы.

Я так рада, что мы купили это поместье! Нелсу хотелось что-нибудь посолиднее — до этого они с Пенелопой жили в районе Константиа. Она, кстати, обитает там до сих пор. Но когда я увидела «Хондехук», то сразу в него влюбилась. Нам вовсе не нужно ничего грандиозного, и даже Нелс вынужден признать, что очарование места производит на гостей не меньшее впечатление, чем самый роскошный особняк. Кроме того, нам не нужно содержать целую армию слуг, чтобы следить за домом — достаточно Дорис, новой служанки Тьюздей и Финниса, еще время от времени мы нанимаем кого-нибудь для работ по саду. Меня это очень устраивает — мне совсем не хочется превращаться в хозяйку огромного поместья. В отличие от нашего соседа чуть ниже по долине мы не занимаемся виноделием как бизнесом, но у него дела идут отменно. Мы сохранили марку «Хондехук», а его пилотаж пользуется заслуженной славой. Нелс любит им хвастаться, да и я нахожу его весьма приятным.

Судя по всему Дорис развела огонь: из трубы поднимается дым, прокладывая в холодном воздухе извилистую дорогу к небу.

Зимы здесь чудесны. По меркам Северного полушария сейчас у нас декабрь: в Миннесоте в это время уже лежит снег высотой не меньше фута, а здесь с деревьев даже не опадают листья. Виноградники стали красновато-коричневыми, а листва на дубах, высаженных вдоль дороги к дому, — золотисто-желтой. Отсюда открывается красивый вид на сад. Небольшая лужайка спускается к пруду перед домом, а вокруг него растут розы. Большинство роз наряду с магнолиями продолжают цвести. По другую сторону лужайки, рядом с двумя столбами, на которых раньше висел колокол, созывавший рабов с виноградников, я разбила целую клумбу фейнбос98 — удивительных местных луковичных цветов. Они зацветут только весной, но картина будет потрясающей: желтые, синие и красные цветы среди усеянных шипами зеленых листьев. Если честно, то я по-настоящему горжусь тем, во что нам с Финнисом удалось превратить сад.

Южную Африку называют вотчиной Бога, и мне понятно почему. Вернее, я чувствую почему. Мы живем здесь уже семнадцать лет. Не знаю, как я вписываюсь в огромный клубок противоречий, которые сейчас раздирают Южную Африку, но я точно знаю, что «Хондехук» — это мой дом.


22 июня


Звонил Тодд. Это был его первый звонок за последние пару недель: он знал, что разозлит меня своим письмом, и не ошибся. Как выяснилось, у него появилась новая подружка, Франческа, а мальчик, у которого он хочет остаться на летние каникулы, живет рядом с ней.

Я рада, что он рассказывает мне о своих подружках, и в том, что он хочет быть рядом с ней, нет ничего плохого. Но провести все летние каникулы вдали от своей семьи? Господи, ему только шестнадцать лет, и в предстоящие как минимум лет десять он еще успеет набегаться за женщинами.

Удивительно, правда? Мать ревнует сына к его подружке! Но он мне так нужен здесь, особенно из-за странного поведения Нелса.

Тодд рассказал мне, что на прошлой неделе был на концерте «Свободу Нельсону Манделе», который проходил на стадионе Уэмбли. По его словам, все было просто потрясающе: концерт длился десять часов и его смотрел миллиард телезрителей по всему миру. Он видел Эрика Клэптона и «Дайр Стрейтс», а еще какую-то девушку по имени Трейси Чэпман, которую назвал «изумительной». Здесь об этом, конечно, ничего не известно.

Но он так далеко! На следующий год Кэролайн пойдет в среднюю школу, но я хочу, чтобы она была рядом. Особенно если Нелс бросит меня.


24 июня


Прошлой ночью мы с Нелсом занимались любовью. Было здорово. Я немного выпила и была рада, что мы не ссорились. Он был очень нежным — я думаю, что ему стыдно за тот скандал, и это правильно.

Потом он спросил, не лучше ли нам переехать в Филадельфию. Мы могли бы купить там дом и устроить Кэролайн в школу. А «Хондехук» сохраним, будем сюда приезжать в отпуск и все такое. Он сказал, что не сомневается в падении режима в ближайшие пять-десять лет, и тогда в стране воцарится настоящий хаос. Ему кажется, что надо обезопасить семью.

Мы говорили о Хенни. Сегодня ровно два месяца, как его убили. Мы читаем о смертях каждый день в газетах, но когда на фугасе АНК99 подрывается твой брат, причем на своей ферме, то эти события уже затрагивают тебя лично. Нелс признал, что именно это заставило его засомневаться, сможет ли Южная Африка пережить падение апартеида. Он говорит, что эта мысль не дает ему покоя.

Я начала говорить, что не хочу бежать из страны, но он поцеловал меня и нежно произнес:

— Не торопись, liefie.100 Не нужно давать ответ прямо сейчас. Пойдем сейчас спать, обсудим это позже, когда ты все спокойно взвесишь.

И как с этим быть? Как с перспективой переехать в Америку? Моя первая реакция — конечно, нет. Это будет равносильно отказу от всего, во что наша семья верила, от всего нашего общего прошлого. Это будет означать, что последние двадцать лет своей жизни я потратила зря, надеясь и молясь о крушении системы. Мы не можем уехать, когда все это вот-вот случится!

Но Америка — моя родина. Может, о Южной Африке действительно лучше забыть? Эта часть моей жизни уже прожита и должна остаться в прошлом? В Филадельфии найдутся другие заботы. Нелс очень амбициозен — я всегда это знала. Он хочет создать настоящую международную газетную империю. У него будет и «Филадельфия интеллидженсер», и «Гералд», и множество местных газет. А потом он приобретет другие. Я стану женой газетного магната. Вообще-то я, наверное, и здесь являюсь женой газетного магната, хотя и не ощущаю этого. Мне кажется, я просто помогаю Нелсу исправить ужасную несправедливость, царящую здесь. Я знаю многих людей, которые мечтают о блеске всех этих приемов и вечеринок в Филадельфии, Нью-Йорке и Лондоне. Но я к ним не отношусь. Я — совсем другая.

С другой стороны, это может спасти наш брак, а для меня это важно. Может, важнее всего, что происходит в этой несчастной стране.

Нелс поступил правильно, попросив меня ничего не говорить и все взвесить.

Я люблю его. Мне не хватает прежнего Нелса, но я должна понять, смогу ли полюбить его нового. А может, он остался прежним и совсем не изменился, а все это мне просто кажется?


26 июня


Нелс сообщил, что ему звонила Зан. Она приедет к нам через пару дней и останется на целых два месяца. С сентября она получила место в Лондонской школе экономики, но до этого хочет провести время с отцом.

Эта новость меня совсем не обрадовала. Последние шесть лет Зан жила в Йоханнесбурге, постоянно попадая во всякие неприятности из-за участия в Движении против призыва в армию и «Черной ленте».101 Ее гражданская позиция меня нисколько не смущает и даже восхищает, но за эти годы мы виделись очень мало. С тех пор как ей исполнилось четырнадцать, она вела себя просто отвратительно и с отцом, и со мной. Особенно со мной. Учитывая, что наши с Нелсом отношения переживают сейчас трудный период, я совсем не рада ее приезду.


27 июня


Я в таком бешенстве, что от злости хочется плеваться! И оторвать Нелсу одно место!

После обеда мне позвонил Джордж Филд и сообщил, что его вызвал к себе в кабинет Нелс и сказал, что завтра утром собирается объявить о закрытии «Мейл». Он хочет, чтобы Джордж был рядом, когда он объявит об этом сотрудникам. Джордж просто в шоке! Для него это полная неожиданность, он спрашивал, что происходит. Я рассказала ему о международных амбициях Нелса и требованиях американских инвесторов избавиться от южноафриканских активов. Мы поговорили о том, почему он не продает газету, и Джордж подтвердил, что финансовые проблемы есть. Однако Нелс мог хотя бы попытаться! Мне нравится Джордж, я не понимаю, почему Нелс с ним так обращается.

Я прикрикнула на Кэролайн, она обиделась и убежала к себе в комнату. Когда пришел Нелс, я закатила настоящий скандал. Думаю, он его ожидал, потому что оправдываться не стал. Однако разозлился не на шутку, стоял, сжав кулаки, и даже дрожал от напряжения. Было видно, что он сдерживается из последних сил. Когда я заявила, что этой ночью не пущу его к себе в спальню и в дальнейшем он тоже будет спать отдельно, он просто повернулся, вышел и вообще уехал из дома.

Наверное, чтобы залить свои неприятности.

Мерзавец!


Позже… Формально уже наступило утро 28 июня


Корнелиус так и не вернулся. Сначала я начала волноваться. Я боялась, что он где-нибудь напился, а потом сел за руль и разбился по пути домой.

Но теперь я знаю, что случилось. У него появилась другая женщина. Я не знаю, кто она и где живет, но он поехал к ней. Когда он уезжал из дома, у него на лице было странное выражение. Он решил, что если я не пускаю его спать к себе, то он поедет спать к ней.

Это объясняет мое ощущение, что я его теряю и что он от меня отдаляется. Я действительно его теряла! И дело вовсе не только в «Мейл». Пока я это пишу, он где-то трахается на стороне!

Ну и черт с ним! Ублюдок! Мерзкий, противный ублюдок!

5

— Присядьте, пожалуйста. Я скажу Ким, что вы приехали.

Сестра исчезла за дверью, на которой висела табличка «Отделение интенсивной терапии и реанимации». После беготни последних двух часов Кальдеру было трудно усидеть на месте. Вертолет доставил их с Тоддом прямо в больницу на окраине города Кингз-Линн. Спасатели связались с аэродромом Лэнгторп и сообщили Ким о случившемся. Тодда сразу увезли в отделение интенсивной терапии, с Кальдером было все в порядке. Он вернулся на аэродром на такси, чтобы написать отчет об авиационном происшествии и позвонить владельцу «Яка». Тот, конечно, был шокирован тем, что случилось с его любимым самолетом, но искреннее беспокойство о Тодде и мысль, что на его месте мог оказаться он сам, несколько сгладили переживания по поводу утраты. Затем Кальдер вернулся в Кингз-Линн, чтобы присоединиться к Ким.

— Как он? — спросил он, когда она вошла в небольшую приемную, где родственники ожидали новостей.

Лицо Ким было бледнее обычного, волосы падали спутанными прядями на покрасневшие глаза. Дрожа всем телом, она опустилась в соседнее кресло, такая маленькая и поникшая.

— Господи, Алекс! Он все еще без сознания. Они наложили швы на рану, но думают, что у него перелом черепа.

— Он дышит нормально?

— Да. Но они не знают, когда он придет в себя. А когда очнется, неизвестно, не будет ли у него… повреждения. Ты понимаешь. Необратимого повреждения! — Она начала плакать и уткнулась в Кальдера, который обнял ее за плечо и слегка прижал к себе. — Он такой бледный. А его голова… Им пришлось побрить ему голову. Она сейчас вся забинтована. Я спрашивала, когда он очнется, а они не говорят.

Кальдер помрачнел и уставился в пустоту. Ким еще глубже зарылась ему в грудь.

— А что, если он так и не очнется, Алекс? — Она подняла на него глаза. — Что, если он не очнется?

— Он очнется.

На мгновение в глазах Ким промелькнула надежда, но она тут же выпрямилась и оттолкнула его.

— Ты не можешь этого знать! Ты говоришь это, просто чтобы успокоить меня, как и тогда с самолетом.

Кальдер беспомощно пожал плечами.

— Мы должны верить, что он очнется.

— Ты сказал, что это абсолютно безопасно. Я беспокоилась, что самолет старый, а ты заверил, что это не важно. — По ее щеке скатилась слеза, и она всхлипнула. — Ты всегда шел на идиотский и никому не нужный риск. Как в тот раз, когда ты залез на крышу Саут-Корта, чтобы попасть на вечеринку в колледже. Тебе было на все наплевать, а я думала, что ты себя убьешь! Ты считал это прикольным, хотя это было абсолютной глупостью!

Кальдер понимал, что таких упреков ему не избежать.

— Я знал, что говорил, Ким. И полет должен был быть безопасным, но произошло все иначе. Мне жаль. Мне очень жаль.

Ким не отрываясь смотрела на него. Затем она закусила губу.

— Что же случилось? Здесь никто ничего не знает. И я тоже.

Кальдер вкратце рассказал о пожаре в двигателе и посадке на песчаную косу.

— А в чем, по-твоему, его причина?

— Я не знаю, но на первый взгляд, похоже, в цилиндре была трещина.

— А разве это не проверяют техники? Ты же сам говорил, что самолет тщательно проверили.

— Так и было. Я только что еще раз сам проверил записи в журналах. Все регламентные работы были проведены и должным образом оформлены. Не думаю, что можно было сделать еще что-то. Пожары в двигателях очень опасны, но случаются крайне редко. В моей практике — это первый.

— Значит, мы должны просто принять это — и все? Какое-нибудь расследование будет?

— Конечно. КРПВА — Комиссия по расследованию причин воздушной аварии — обязательно проведет следствие, они работают очень скрупулезно. Проверят все записи, возможно, достанут из воды самолет и обследуют его. Они выяснят причину, им почти всегда это удается.

— Тебя это тревожит?

— Расследование? Нет. Я думаю, что все сделал правильно. Меня тревожит Тодд.

Ким слабо улыбнулась и, вцепившись в руку Алекса, снова залилась слезами.

Был ли он виноват? Можно ли было поступить по-другому? Нет. Тодд с таким же успехом мог разбить себе голову и при аварийной посадке на воду, но вытащить его из кабины было бы намного труднее. Летать на самолетах, особенно старых, опасно в принципе. Об этом он должен был предупредить Ким. Она доверилась ему, а вслед за ней и Тодд.

— А полиция этим будет заниматься?

Кальдер взглянул на нее. Ему это не приходило в голову, и он задумчиво нахмурился.

— Не исключено, — ответил он.

— А не мог ли кто-нибудь спровоцировать эту аварию?

— Ты имеешь в виду умышленно?

Она кивнула.

— Вряд ли. Если, конечно, не испортить что-нибудь в двигателе. Например, ослабить цилиндр. Но это практически исключено. — Кальдер внимательно посмотрел на Ким. — Так ведь?

Ким закусила губу.

— Да, я тоже так думаю. Просто Тодд продолжает задавать вопросы о смерти Марты, а больше это никого не волнует. Мне кажется это странным. Вся его семья кажется странной. Будто они все не хотят, чтобы он спрашивал.

— Но ты же не думаешь…

— Я уже не знаю, что думать.

— Может, тебе поговорить об этом с полицией?

— Господи, нет! — Голос Ким звучал твердо. — Тодд бы ни за что этого не одобрил. Может, у меня слишком разыгралось воображение. Просто обрати внимание — вдруг тебе покажется что-нибудь странным, по крайней мере имей это в виду.

— Обязательно, — пообещал Кальдер, задумавшись над ее словами. Технически диверсия была возможна. — Ты правда считаешь, что семья Тодда может быть в этом замешана?

— Я не знаю, — произнесла Ким. — Но я им не верю. Я абсолютно не верю сводному брату Тодда Эдвину. А Корнелиус? Он пытался контролировать Тодда всю его жизнь и привык получать то, что ему нужно. Пару дней назад разгорелся настоящий скандал — он хотел, чтобы Тодд вернулся в «Зейл ньюс». Мы даже покинули его дом и переехали в гостиницу. — Она подняла на Кальдера большие серые глаза. — Ты не встретишься с Бентоном Дэвисом? Пожалуйста! Спроси его, не знает ли он, почему убили Марту.

Кальдер кивнул:

— Хорошо. — Его прежнее нежелание казалось теперь неуместным. После того что сегодня случилось, он не мог ни в чем отказать Ким.

— Спасибо. — Она быстро улыбнулась и тут же опомнилась. — Господи, я же должна сообщить Корнелиусу, что произошло.

— Хочешь, это сделаю я?

— Ты серьезно? Я дам его телефон. — Она вытащила электронную записную книжку и нашла нужный номер. — Вот он. Это лондонский.

Кальдер вытащил мобильник и набрал номер.

— Алло?

— Я могу поговорить с мистером ван Зейлом?

— Это Эдвин ван Зейл. — Южноафриканский акцент, голос четкий и внятный. А имя «ван Зейл» звучало как «фан Сейл».

— Я хотел бы поговорить с Корнелиусом.

— А кто его просит?

— Меня зовут Алекс Кальдер. Это насчет Тодда.

— Вы можете поговорить со мной. Я его брат.

Кальдер оставил попытки связаться с отцом.

— Я сейчас с Ким. Мы в больнице в Норфолке. Тодд попал в аварию.

— Одну минуту.

Через несколько секунд в трубке раздался другой голос, жесткий и властный.

— Что случилось?

Кальдер кратко рассказал об аварии.

— Я немедленно приеду, — ответил Корнелиус.

Он появился в больнице через два с небольшим часа. Кальдер и Ким сидели у кровати, на которой неподвижно лежал Тодд, вокруг него было множество трубок и разных приборов. Медсестра сообщила им о появлении Корнелиуса, и они вышли из палаты, чтобы встретить его. На Кальдера произвели впечатление крупная фигура отца Тодда и исходящая от него решимость. У Корнелиуса была такая же квадратная челюсть, как и у сына, но смотрелся он гораздо мощнее и жестче. Было видно, что он переживает. Увидев Ким, Корнелиус протянул к ней руки, и она, чуть поколебавшись, позволила заключить себя в объятия.

Он не опускал рук несколько секунд, а потом перевел взгляд на Кальдера.

— Это вы пилот?

— Да.

— Вина была ваша?

— Нет.

Голубые глаза Корнелиуса не отрываясь смотрели на Кальдера. Тот выдержал взгляд: он понимал, какие чувства испытывает отец Тодда, но не собирался позволить себя запугивать.

Ким освободилась от объятий, и ее глаза зло сверкнули.

— Алекс подробно рассказал мне, что произошло, и совершенно очевидно, что его вины в этом нет никакой. На самом деле он спас Тодду жизнь!

Корнелиус не обратил на ее слова никакого внимания.

— Если я узнаю, что вы виновны в случившемся с моим сыном, вы за это заплатите. И заплатите дорого!


Следующий день был суматошным. Ким переночевала в доме Кальдера, а весь день провела в больнице. В состоянии Тодда никаких перемен не было. Сканирование мозга не выявило признаков необратимых повреждений, не считая возможной потери памяти, но окончательной уверенности у врачей не наблюдалось, по-прежнему было неясно, сколько времени он пробудет без сознания. Его подключили к аппарату искусственной вентиляции легких и давали лекарства, чтобы снять опухоль на голове. Ким неотлучно находилась возле мужа и следила за его состоянием.

На следующее утро Корнелиус тоже провел с ней возле кровати Тодда около двух часов, после чего возвратился в Лондон. Ким пообещала сразу сообщить ему, если в состоянии Тодда появятся изменения в ту или иную сторону. Он с пристрастием расспросил Кальдера обо всем, что случилось, и, по-видимому, полученные ответы его удовлетворили. Однако Алекс не сомневался, что если в отчете о причинах аварии будет указано на ошибку его как пилота, или Колина как инженера по техническому обслуживанию и ремонту, или слесаря-сборщика специализированной литовской фирмы, где двигатель последний раз перебирался, то им не поздоровится.

Следователи комиссии сразу приступили к делу. Они занялись извлечением «Яка» из воды и засыпали Кальдера вопросами. Кальдер подробно обсудил все с Джерри Тайреллом, старшим инструктором по полетам их летной школы. Тайрелл пришел к выводу, что Алекс сделал все абсолютно правильно в очень сложных обстоятельствах. Тот этому искренне обрадовался и почувствовал настоящее облегчение: Джерри никогда не стеснялся высказать ему все, что думает, если считал, что он хоть на йоту отклонился от неукоснительного соблюдения техники безопасности.

Допросить Кальдера явился также констебль в форме, но его вопросы носили скорее формальный характер. Чувствуя себя немного глупо, Алекс все-таки выполнил свое обещание и попросил полицейского дать ему знать, если появится хоть что-то, указывающее на диверсию. Эта просьба сразу вызвала у констебля неподдельный интерес, но Кальдер, оставаясь верным данному Ким слову, отрицал, что у него есть причины подозревать, что кто-то мог бы желать смерти ему или Тодду.

Кальдер внимательно осмотрел траву между легкими многоцелевыми самолетами «чероки-уорриор» и «сенека», где парковался «Як», и опросил сотрудников, не видел ли кто-нибудь чего-то подозрительного в день аварии, а особенно в ночь накануне. Джерри и Энджи, отвечавшие за радиосвязь, ушли с аэродрома в восемь вечера предыдущего дня. Энджи показалось, что, когда она запирала дверь, по тропинке вдоль тополей у края аэродрома шел какой-то человек, но в этом не было ничего необычного. А в остальном все было тихо. Вообще-то аэродром немногим отличался от обычного поля, и перелезть через ограду посреди ночи и незаметно испортить двигатель «Яка» было проще простого. Но чем больше Кальдер об этом размышлял, тем меньше он верил в такую возможность. Напряжение, в котором находилась Ким из-за переживаний, связанных с мужем, вполне объясняло ее неадекватное восприятие действительности.

Среди всех этих забот Алекс позволил себе один раз отвлечься. Оказавшись возле компьютера в офисе, он не удержался и проверил цифры на сайте «Спредфинекс». Индекс рынка американских облигаций за последние двадцать четыре часа снова снизился, и его потери составили около пяти тысяч фунтов. Он секунду подумал, нажал на пару клавиш и увеличил ставку вдвое.

В конце дня он забрал Ким из больницы и отвез домой. Она выглядела изможденной, хотя весь день провела, просто сидя у кровати мужа и наблюдая за ним.

Дом Кальдера, старый коттедж примерно в миле от Ханхем-Стейт, стоял на самом краю низины, которую заливала морская вода. Уже сгустились сумерки, и в кронах деревьев позади дома беспокойно сновали грачи. Было ясно, что Ким почти весь день ничего не ела, и Кальдер разогрел немного супа и сделал салат.

— Бокал вина? — предложил он ей.

— Да, с удовольствием, — с готовностью согласилась Ким. — Это как раз то, что мне нужно.

Кальдер открыл бутылку и налил два бокала, которые поставил на массивный дубовый кухонный стол.

— Завтра опять туда? — спросил он.

Ким кивнула:

— И послезавтра, и послепослезавтра. — Она выглядела по-прежнему бледной, но решимости ей было не занимать.

— Они так и не знают, сколько это продлится?

— Нет. Это может занять дни, недели, месяцы. С одной стороны, я радуюсь, что ему не стало хуже. Но с другой — меня пугает, каким он может оказаться, когда очнется: вспомнит ли, кто он такой, узнает ли меня? Я сижу, смотрю на него и не могу отделаться от разных диких мыслей.

— Постарайся себя не накручивать и воспринимать все объективно, — посоветовал Кальдер. — Мы знаем, что он жив, и, похоже, его жизни ничто не угрожает. При сканировании мозга ведь никаких серьезных повреждений не обнаружено, так?

— Есть проблема, — вздохнула Ким. — Они не знают, каким он очнется. Ты разговаривал с полицией и теми, кто расследует причины аварии?

Кальдер рассказал ей о том, что его спрашивали и что пока не обнаружено ничего подозрительного.

— Я все равно не могу успокоиться, — пожаловалась Ким. — Чем больше я об этом думаю, тем подозрительнее все это выглядит.

— Это просто несчастный случай, — повторил Кальдер.

Ким задумчиво потягивала вино. Темные локоны упали вниз, закрыв половину лица, и она не сразу отбросила их назад. Из-за сгущавшейся темноты солончаков уже было практически не видно, и на кухне тоже стало темно. Грачи на деревьях постепенно угомонилась.

— Наверное, ты прав. Но я все равно буду очень благодарна, если ты поговоришь с этим Бентоном Дэвисом. Тодд не сомневался, что смерть Марты была не случайной, а он наша лучшая возможность выяснить это.

— Как только я смогу уехать, сразу отправлюсь в Лондон. Но сначала ты должна мне рассказать побольше о матери Тодда. Полиция утверждала, что ее убили повстанцы?

— Да. Они сказали, что это был типичный набег повстанцев Африканского национального конгресса, перешедших границу из Мозамбика, и вся семья с этим согласилась. Судя по всему, для Тодда это был ужасный период — ты сам видел, он до сих пор не может успокоиться. По его словам, Корнелиус был просто раздавлен. Вскоре после этого он перевез семью из Южной Африки в Филадельфию, закрыл «Кейп дейли мейл», продал все остальные южноафриканские газеты и купил «Гералд». Через четыре года он снова женился, его жену зовут Джессика Монтгомери. Ты мог читать о ней в светской хронике. Хотя, — Ким с сомнением взглянула на Кальдера, — вряд ли.

— Мне кажется, я видел их с Корнелиусом вместе на какой-то фотографии, — отозвался Кальдер. — А Тодд сразу заподозрил что-то подозрительное в смерти матери?

— Не сразу. Тогда в Южной Африке было полно насилия, и ответственность за него возлагали в основном на АНК. Слово «насилие» лучше всего характеризует то, что творилось в то время в стране. — В словах Ким звучала горечь. — Подозрения у Тодда появились, когда в Южную Африку вскоре после смерти Марты приехала его бабушка — ее мать. Она задавала много вопросов, на которые Корнелиус отказался отвечать. После переживаний по поводу общей утраты отношения между ними совсем испортились. Тогда Тодд не слышал, о чем она спрашивала, но в 1997 году специально съездил к ней в Миннесоту. Бабушка жила на берегу озера неподалеку от Миннеаполиса. Я была там один раз сразу после свадьбы. Необыкновенно красивое место. Как бы то ни было, старушка рассказала, что настаивала, чтобы Корнелиус обратился в Комиссию по восстановлению правды и примирению. Ты что-нибудь о ней слышал?

— Что-то смутное.

— Она была создана в соответствии с новой конституцией Южной Африки для расследования преступлений во время апартеида. Люди могли обратиться в комиссию и рассказать об убийствах и пытках, к которым прибегали как белые, так и черные, а КВПП проводила расследование. Преступникам гарантировалась амнистия, если они не будут скрывать правду. Комиссия рассмотрела тысячи дел, жертвами которых были не высокопоставленные лица, а в основном самые обычные люди. Бабушка Тодда считала, что это лучший способ выяснить, что на самом деле произошло с Мартой. Но Корнелиус отказался.

— А как он это объяснил?

— Тодд спрашивал его. Корнелиус заявил, что не хочет ворошить прошлое и снова переживать весь ужас ее смерти. Тодд с отцом тогда сильно разругались, и Тодд пригрозил, что сам поедет в Южную Африку и обратится в комиссию, но Корнелиусу удалось отговорить его. Учитывая положение, которое он занимает в обществе, показания Тодда спровоцировали бы настоящий скандал в прессе, и его отец считал, что это несправедливо по отношению к остальным членам семьи, которые не хотят публичности и вмешательства в свою частную жизнь. Кроме этого, без поддержки Корнелиуса сам Тодд мало что мог сообщить. Поэтому он и не поехал.

А на прошлую Пасху бабушка Тодда умерла. Его дед тоже умер вскоре после Марты. У него был рак, и смерть дочери только ускорила развитие болезни. Брат Марты погиб в автомобильной катастрофе в возрасте двадцати лет, поэтому Тодд и Кэролайн оказались единственными наследниками. Разбирая бумаги своей бабушки, Тодд натолкнулся на письмо Марты, своей матери, о котором мы тебе рассказывали. Вот тогда он снова начал задавать вопросы.

— Я могу увидеть письмо?

— Подожди. Сейчас принесу. — Ким оставила Кальдера на кухне и прошла в прихожую, где начала копаться в чемодане. Через минуту она вернулась, держа в руках маленькую фотографию в рамке и конверт авиапочты. Она протянула Кальдеру фотографию.

— Тодд никогда с ней не расстается и всегда возит с собой. Я хочу, чтобы ты знал, как она выглядела.

На снимке была женщина, сидевшая на ступеньках в саду и обнимавшая старого желтого лабрадора. Она была стройной, с открытым взглядом голубых глаз и длинными светлыми волосами до плеч. Потертые джинсы и простая голубая футболка. Никакой косметики, а улыбка на лице — теплая и дружелюбная.

— Она была просто потрясающей! — не удержался Кальдер.

— Снимок сделали за пару лет до ее смерти. Здесь ей чуть за сорок.

— Понятно.

— Насколько я знаю, ее семья родом из Норвегии, а девичья фамилия — Ольсон.

— Чувствуется происхождение. — Кальдер внимательно разглядывал фотографию. — А могу я увидеть письмо?

Ким передала ему конверт, из которого он вынул пару зачитанных листков, покрытых мелкими угловатыми буквами.

— Тодд говорил, что обычно ее почерк был намного лучше. Он считает, что это показывает, как сильно она была напугана и нервничала.

Кальдер углубился в чтение.

«Хондехук»

25 августа 1988 года


Дорогая мама!

Я знаю, что это письмо тебя расстроит, и заранее прошу прощения. Когда ты его получишь, прочитай и спрячь подальше. При общении со мной по телефону не упоминай о нем. Когда я в следующий раз приеду в Америку, расскажу все подробно. Надеюсь, это будет в сентябре.

Ты знаешь, что наши отношения с Корнелиусом сейчас переживают не лучшие времена. Я рассказывала тебе, что он собирается продать все свои южноафриканские газеты и закрыть «Кейп дейли мейл», все это меня очень огорчает. Знаешь, я кое-что выяснила, и это меня беспокоит. Не просто, а очень беспокоит.

Если со мной что-нибудь случится… Я ненавижу себя за то, что пишу эти слова, потому что понимаю, как сильно они тебя встревожат, и уверена, что со мной все будет в порядке, но на всякий случай, если что-нибудь вдруг произойдет, тебе необходимо кое-что знать. Тебе надо связаться с моим другом Бентоном Дэвисом. Он работает в нью-йоркском офисе «Блумфилд-Вайс» — инвестиционного банка, который ведет дела «Зейл ньюс». Я доверяю ему, и он расскажет тебе все, что я узнала.

Кроме того, кое-что есть в моем дневнике, в самом конце, на страницах, помеченных «Лагербонд» и операция «Дроммедарис». Ты можешь прочитать и весь дневник, только не показывай его Корнелиусу. Я прячу его у себя в столе в «Хондехуке». Это черная тетрадь в молескиновой обложке, она лежит в коробке с ярлычком «Налоги в США за 1980–1985 гг.». Ты найдешь ее в глубине нижнего ящика. Я подумала, что содержимое такой коробки ни у кого не вызовет интерес. Но если со мной что-нибудь случится, пожалуйста, приезжай как можно быстрее и достань ее.

Когда ты найдешь дневник, прочитаешь и поговоришь с Бентоном, то расскажи обо всем отцу. Вы вместе решите, как поступить. Я доверяю только вам двоим и не сомневаюсь, что вы примете правильное решение.

Невозможно выразить в письме, как сильно я вас люблю. Ты меня всему научила и подарила столько любви! Если бы мне удалось дать Тодду и Кэролайн хотя бы половину того, что я получила от тебя, я была бы счастлива. Я знаю, что иногда совершала поступки, которых ты не одобряла, знаю, что ты прощала меня, когда простить было очень трудно. Спасибо тебе за это.

Со всей любовью

— Ничего себе! — произнес Кальдер, возвращая письмо Ким. — Теперь я понимаю, почему вы так хотите поговорить с Бентоном.

— Ему наверняка что-то известно.

— Ты говорила, что Тодд пытался с ним встретиться?

— Да. Тодд звонил ему из Америки накануне приезда в Англию, но не смог пробиться дальше личного секретаря. Оказавшись в Лондоне, мы направились лично в офис «Блумфилд-Вайс», но нас к нему не пустили. Мы попытались объяснить причину визита, однако охранники оказались просто свиньями и даже слушать не стали. Мы не знаем, как он выглядит, поэтому не могли даже где-то подстеречь его. Корнелиус отказался помочь. Тогда мы и обратились к тебе.

— После того что Марта написала о нем, очень странно, что он не захотел встретиться. Но это было не о том Бентоне Дэвисе, которого я знаю.

— Что ты имеешь в виду?

— Я бы ни за что не стал ему доверять. Правда, я допускаю, что люди со временем меняются. После двадцати лет в «Блумфилд-Вайс» даже самые достойные люди могут потерять себя. Поэтому я и ушел оттуда.

— А как он выглядит?

— Ну, для начала, он чернокожий, что говорит в его пользу. Насколько я знаю, он попал в «Блумфилд-Вайс» в начале 1980-х, в те годы это было настоящим достижением для чернокожего. Он наверняка был очень толковым — в те годы на Уолл-стрит чернокожих инвестиционных банкиров можно было пересчитать по пальцам.

— А сейчас ты его не считаешь таким толковым?

— Нет. Я всегда считал его поверхностным человеком. Разглагольствует об опере, кичится знакомством с известными людьми и все такое. Но он мог просто перегореть. Когда тебе исполняется полтинник, на пятки наступают много молодых мужчин и женщин, желающих потеснить тебя с высокой должности. Но у него определенно имеется обаяние. Он крупный мужчина, атлетически сложен, у него властный голос, который заставляет его слушать.

— Но каким-то образом он подружился с Мартой.

— А Тодд спрашивал о нем отца?

— Да. Судя по всему, Корнелиус по-прежнему ведет с ним дела. Он сказал, что Бентон Дэвис и Марта познакомились, когда «Блумфилд-Вайс» занимался сделкой с «Гералд» незадолго до гибели Марты. Но Корнелиус отказался говорить с ним о ее письме.

— А почему?

— Он упорно не желает обсуждать ее смерть. Это его дело, но Тодд имеет право знать, и Корнелиус должен это понимать.

— А у него есть какие-нибудь соображения по поводу того, что именно Марте удалось узнать?

— Нет. По крайней мере он так заявил.

— А дневник?

— Он никогда его не видел. Даже не знал, что она его вела. Он сказал, что не помнит коробки, о которой она пишет, но не сомневается, что ее выбросили, когда продавали «Хондехук».

— А как насчет «Лагербонда»?

— Тоже никогда о нем не слышал.

— Это вряд ли имеет отношение к пиву.

— Дурачок, «Лагербонд» — это производное от двух слов на африкаанс, правда, знают об этом не многие. «Лааджер» означает круг из повозок вокруг лагеря. Это наследие Великого переселения,102 когда буры двинулись из Капской колонии в глубь страны, и символизирует сплочение африканеров103 перед лицом внешних угроз. «Бонд» означает «группа». Тодд пытался выяснить что-нибудь об этой организации, но никто ничего не знал. Единственная ссылка, которую он нашел в Интернете, была связана с показаниями Комиссии по восстановлению правды и примирению одного тайного агента в 1997 году. Он сообщил, что его связной в тайной полиции был ее членом, но упомянул организацию только один раз, и комиссия не стала копать дальше.

— А операция «Дроммедарис»?

— «Дроммедарис» — это голландское слово, означающее «дромадер», то есть «одногорбый верблюд». Именно так называлось судно, на котором приплыл Ян ван Рибек, основавший голландскую колонию в Кейптауне. Наверняка это кодовое название. Но что за ним скрывается?

— А остальные члены семьи? Неужели никто ничего не знает?

— Нет. Эдвин тоже отказался помогать. Тодд звонил своей сестре Кэролайн в Калифорнию, но она ничего не знала — в то время ей было всего двенадцать лет. Он разговаривал и со своей сводной сестрой Зан — единственной из ван Зейлов, продолжающей жить в Южной Африке. Она гостила у Марты и Корнелиуса, когда все случилось. Она тоже ничем не могла помочь, хотя было видно, что хотела. Она на восемь лет старше Тодда, и они очень дружили, когда он был маленьким. Но потом, когда он вырос, она исчезла из его жизни, отдалилась от семьи, и ее даже не пригласили на нашу свадьбу. Я встречалась с ней один раз, когда после свадьбы мы приезжали в Южную Африку. Вообще-то она мне понравилась — очень похожа на Корнелиуса, но без его мании величия.

— А Корнелиус одержим манией величия?

— Еще как! Он обожает власть. И ему нравится контролировать людей вокруг.

— Как Тодда?

— Тодд всегда был его любимчиком, отчего Эдвин просто лезет на стенку. Корнелиус хочет, чтобы Тодд возглавил «Зейл ньюс», когда он отойдет от дел. Ему сейчас семьдесят два, и рано или поздно это случится. К чести Тодда, он хочет сам определить свою судьбу.

— Еще бы.

— Что значит «еще бы»?

Кальдер улыбнулся:

— Полагаю, что ты всячески поддерживаешь такую независимость суждений?

Она смущенно улыбнулась:

— Ты прав. Через год после нашей свадьбы он решил… ну да, при моей поддержке… уйти от Корнелиуса и заняться тем, что ему нравится, — это было преподаванием. Он получил диплом, и мы переехали в Нью-Гемпшир. Корнелиус пытается заставить Тодда вернуться в «Зейл ньюс», но Тодд этого не сделает.

— А тебе нравится такое решение — жить в Нью-Гемпшире?

Ким помолчала, прежде чем ответить.

— Теоретически — да. А на деле… Но это совсем другой разговор!

Кальдер не стал настаивать и в задумчивости сделал еще глоток.

— Похоже, Марта в чем-то подозревала мужа. И Корнелиус не хочет, чтобы кто-нибудь выяснил почему.

— Вот именно! — подхватила Ким. — Если честно, то меня очень смущает его роль во всем этом. А Тодда — нет. Он не раз серьезно скандалил с отцом, но возможную причастность Корнелиуса к убийству не допускает даже теоретически.

— А ты допускаешь?

— Конечно, я ничего не знаю наверняка. Мы с Тоддом много об этом говорили, и мне кажется, что этого исключать нельзя.

— Ты что, считаешь, что Корнелиус замешан в аварии?

Ким пожала плечами.

— Это может звучать уж слишком неправдоподобно, однако… — Она не закончила фразу, явно не желая облекать свои мысли в слова.

— Но разве он может пойти на убийство собственного сына? Особенно любимого?

— Я совсем не уверена, что он относится к нему по-прежнему. Когда Тодд на днях отказался вернуться на работу в «Зейл ньюс», его отец пришел в настоящее бешенство. На него было страшно смотреть. Корнелиус сейчас планирует… — Ким помолчала, — одну сделку, которая изменит «Зейл ньюс». Но мне кажется, он задает себе вопрос, зачем создавать империю, если через несколько лет ее придется оставить Эдвину. Он Эдвина ни во что не ставит, и, думаю, совершенно справедливо: этот человек просто червяк. Речь идет о том, что является для Корнелиуса делом жизни, а Тодд самоустраняется. Никому не нравится быть отвергнутым, тем более такому человеку, как Корнелиус, который привык всегда получать то, что хочет. Я не утверждаю, что он сам что-то сломал в самолете, но он могущественный человек и вполне мог все организовать. Вот почему меня так тревожит, не устроил ли кто специально эту аварию.

Кальдер сделал глубокий вдох.

— Теперь ясно. Хотя мне трудно понять, как это возможно.

Ким пожала плечами:

— Кто знает? Мне надо выяснить, что на самом деле происходит, и даже не столько ради Тодда, сколько ради себя. Я хочу, чтобы ты мне помог. Я доверяю тебе больше, чем членам семьи Тодда. — Ее нижняя губа задрожала, и она расплакалась. — Мне страшно, Алекс. Точно так же, как Марте, когда она писала это письмо. Я боюсь.

6

28 июня 1988 года


Все утро я была в ужасном настроении. Домой Нелс так и не вернулся. Я позвонила Джорджу, и он сказал, что встреча с сотрудниками уже состоялась. По его словам, еще никогда в жизни ему не было так тяжело. Все журналисты пребывали в настоящем шоке. И не только журналисты — работу потеряет много людей, в том числе и сам Джордж. Нелс дал им три месяца, сообщив, что газета закроется 30 сентября. Джордж говорит, что эти три месяца будут настоящим кошмаром.

Что я скажу Нелсу? Прошлой ночью я была готова закатить ему настоящий скандал и вышвырнуть его вон. Но сейчас я уже не уверена, что это правильно. Спрашивать его, где он провел прошлую ночь, унизительно. Говорить с ним спокойно будет очень непросто, а кричать на него — просто опасно. Я вообще постараюсь его игнорировать. Он запросто может выдумать какую-нибудь поездку — так уже не раз случалось.

Когда Кэролайн утром собиралась в школу, она выглядела напуганной до смерти. Как она все это воспримет? А Тодд?

И в довершение всего сегодня приезжает Зан. Интересно, как она себя поведет? Вежливо и угрюмо? Или неловко и сердито? Я уверена, что ничего хорошего из этого не получится. Я не знаю, где брать силы.


Позже, в этот же день…


Приехала Зан, и все оказалось нормально. Она стала совсем африканкой. В светлые волосы вплетены бусины, на руках полно браслетов, одета в футболку с Сифо Мабузом,104 резиновые сандалии и восточноафриканскую юбку. Она по-прежнему много плавает, о чем свидетельствуют широкие и сильные плечи. Она пышет здоровьем, и у нее такие же, как у Нелса, голубые глаза. Приехав после обеда, она искренне обрадовалась, увидев меня. С Дорис она тоже ведет себя очень приветливо, а ведь раньше ее отношение к служанкам было настоящей проблемой. Было видно, как довольна этим Дорис. Думаю, что она, как и я, сильно переживала, видя, как меняется Зан, подрастая.

Зан подробно расспросила о Тодде, Кэролайн, моих родителях и о Нелсе. Я говорила только хорошее. Честно. Она заняла комнату, в которой всегда спала, когда проводила время в «Хондехуке», и пустилась в воспоминания о том, как мы с Дорис помогали ей шить платья для кукол. Зан сказала, что хочет их разыскать. Я уверена, что мы их не выбросили и они где-то убраны — в них иногда играла Кэролайн. Дорис обещала, что поищет их завтра утром. Четыре года назад Зан оскорбилась бы при одном лишь намеке, что она когда-то играла в куклы. Взрослую девушку может смутить игра в куклы, но в свое время это было просто замечательно.

В детстве она много времени проводила со мной. Когда Нелс развелся с Пенелопой, Зан было всего пять лет. После нашей свадьбы Зан с Эдвином приезжали к нам на выходные два раза в месяц. Мне было ее жаль — Пенелопа много пила, и вокруг нее постоянно крутились разные мужчины. Я пыталась привыкнуть к своей новой родине, и Зан стала моей союзницей. Мне даже кажется, что я слишком ее баловала: мы купили ей пони и Матта, который сначала был очаровательным щенком, а потом вырос и превратился в огромного и громогласного лабрадора. Мне его так не хватает! А Зан в такие выходные ходила за мной как хвостик и постоянно что-то лепетала. Затем она серьезно занялась плаванием и стала побеждать на соревнованиях. Я ее на них сопровождала и постоянно поддерживала.

А потом… потом все изменилось.

Но теперь, я думаю, все будет хорошо. В моем нынешнем состоянии вовсе не плохо иметь компанию. Конечно, она не знает, что мы с Нелсом сейчас не ладим. И будет непросто. Потому что, когда он вернется вечером, она обязательно все поймет.


29 июня


Когда я это пишу, Зан плавает в бассейне — методично, туда и обратно, хотя на улице достаточно прохладно — не больше пятнадцати градусов. Я не хочу, чтобы она знала, что я веду дневник.

Вчера вечером они с Нелсом были ужасно рады встрече. Он так сильно сжал ее в объятиях, что чуть не раздавил. Несмотря на всю мою злость на него, эта картина меня очень тронула.

Я продолжаю на него злиться, но пытаюсь этого не показывать. Вроде получается, и мне кажется, Зан ничего не заметила. Правда, не знаю, на сколько меня хватит. Не окажись мой муж таким лживым мерзавцем, это был бы замечательный вечер.

Я приготовила морские гребешки. Мы с Дорис составляем отличную команду, и мне нравится готовить с ней вместе. Зан немного рассказала нам о том, чем занимается в Йоханнесбурге. Она снимает комнату вместе с Тэмми Маккай, дочерью Дона и Хитер Маккай, членов Коммунистической партии Южной Африки, которые сейчас находятся в изгнании. Тэмми ограничена в правах, то есть она может посещать встречи только с ограниченным количеством участников, а у Зан ограничений нет, и она этим вовсю пользуется. Я уверена, что она не рассказала нам и половины того, в чем принимает участие, но все равно это звучало очень увлекательно. Нелс просил ее вести себя поосторожнее, пока она живет с нами. К моему удивлению, она согласилась.

О газетном бизнесе мы совсем не говорили, хотя Нелс предупредил, что хочет через пару дней пригласить на ужин Пеллингсов. Мы знакомы с ними, но не дружим. Грэм Пеллингс очень богат, и я уверена, что этот визит как-то связан с бизнесом. Может, Нелс хочет предложить ему купить «Мейл»? Это было бы здорово.

Прошлой ночью я пустила Нелса в свою спальню, но не разговаривала с ним. Когда он попытался дотронуться до меня, я его оттолкнула.

Негодяй!


30 июня


За окном идет дождь. Над Хондекопом нависли тяжелые облака, на пару миль полностью закрывая всю долину тяжелым серым одеялом. Влага сочится отовсюду. Ветра нет. Во влажном воздухе удивительно благоухают фейнбос. Я стояла у колокола рабов, размышляя, как защитить луковицы тюльпанов от вездесущих кротов, как послышалась замысловатая трель, на которую тут же последовал ответ. Это был кустарниковый сорокопут со своей подружкой, сновавшие в кроне большого дерева. У этих маленьких птичек желтая грудка, черный воротничок и громкий голос. На африкаанс они называются бокмакири, что передает звучание любовного призыва самца — «ка-уит, ка-уит, бокмакири», на который отвечает самка. В их пении есть что-то удивительно домашнее, и мне кажется, что это сад не только мой, но и их.

И среди этой буйной растительности влажного сада я вдруг почувствовала, как из глаз покатились слезы. Я завидую семейной идиллии двух этих глупых птиц! Мне обязательно надо взять себя в руки.


1 июля


Этим утром Зан отправилась в Кейптаун на митинг против призыва в армию. Я хотела спросить, не могу ли составить ей компанию, но так и не решилась.

В последние пару дней я очень мало видела Нелса. А когда мы встречались, он был в ужасном настроении. Сегодня в газетах о нем было много критических статей. За один день из благожелательного, хоть и авторитарного руководителя он превратился в злого тирана. Так ему и надо. Надеюсь, ему по-настоящему больно!

Сегодня у Кэролайн последний день занятий в школе перед зимними каникулами. В это время она раньше никогда не была такой подавленной, как сейчас. Я уверена, что она чувствует разлад в нашей семье. Бедняжка!


2 июля


Сегодня суббота, и Нелс взял себе выходной. Все редакционные статьи, колонки писем и журналисты ругают его за решение закрыть «Мейл». Они ненавидят Нелса, и это его достает! Джордж со своими журналистами требуют, чтобы Нелс позволил им выкупить газету самим или найти сочувствующего покупателя. Нелс заявил, что если им удастся найти покупателя, то он с удовольствием продаст. Он уверен, что у них ничего не выйдет, и я боюсь, что он прав.

Сегодня за завтраком он разговаривал об этом с нами — Зан и со мной. Он очень расстроен и разочарован. Говорит, что эти годы потратил на «Мейл» миллионы рандов, но никто этого не помнит и не желает замечать. Но он прежде всего бизнесмен и всегда им был, а от убытков, которые приносит «Мейл», нельзя просто отмахнуться. Когда десять лет назад премьер-министром страны стал Бота, обещавший перемены, Нелс был полон оптимизма. Но сейчас он не сомневается, что через пару лет страну охватит пожар беспорядков, и он ничего не может с этим поделать. Полиция все больше прибегает к насилию, черные ни в чем ей не уступают. Взрывы бомб, самосуды, при которых на человека надевают автомобильную покрышку и поджигают, восстания школьников, зулусы и Объединенный демократический фронт, уничтожающие друг друга, убийство его брата. Спираль насилия, которого он так хотел избежать, начала раскручиваться и не может не закончиться всеобщим кровопролитием. Пора уносить ноги.

Он обращался в основном к Зан, и она его внимательно слушала, хотя было видно, что он ее не убедил. В какой-то момент мне даже стало жалко его. Но он заслужил ту волну критики, которая на него обрушилась. Он прав — с введением чрезвычайного положения и всеми беспорядками все выглядит хуже некуда, но именно сейчас его стране как никогда нужны люди, подобные ему.

И еще эта любовница! Я знаю, что у меня нет никаких улик, но я знаю, что она существует! Я это просто знаю. Это все объясняет.

После завтрака Нелс и Зан решили совершить продолжительную пешую прогулку в горы. Я наблюдала, как они уходят — две высокие решительные фигуры по колено в тумане, стелющемся по земле среди золотых кустов виноградника. На росе, блестевшей на лугу, остались их следы. Сейчас уже три часа, а их все еще нет. Я даже немного ревную его к Зан — это я должна была поддержать мужа в трудный час.

Нелс объявил, что на следующей неделе уезжает в Дурбан, а потом в Филадельфию, где будет заниматься сделкой с «Гералд». Если честно, я рада, что он уезжает. Сегодня вместе с четой Пеллингсов придет какой-то банкир. Свой долг радушной хозяйки я выполню.


3 июля


Вчера на ужин приезжали Пеллингсы и банкир Нелса. Зан тоже была и вела себя просто отлично: со своим загаром и бусинками в волосах она выглядит потрясающе. Грэм Пеллингс был явно впечатлен. Я играла роль радушной хозяйки.

Вообще-то я умею принимать гостей, особенно если их не очень много. Нелс любит приглашать знакомых, и у нас часто собираются разные интересные люди, с большинством из которых мы очень дружны. В 1970-е годы, когда мы только поженились, то нередко приглашали ведущих радикалов, причем как белых, так и черных, но сейчас они все или за решеткой, или им запрещено общаться с другими, или они просто стали слишком подозрительными. Потом преподаватели Стелленбошского университета, довольно интересные люди, но сплетники необычайные! Мне особенно нравится профессор журналистики по имени Дэниел Хавенга. Он очень смешной на вид: хотя ему всего около сорока пяти лет, но волосы рано поседели, и на голове у него их целая шапка. Лицо маленькое, круглое, с бородой, глазки карие, хитрые, а уши торчат под прямым углом. Он называет Стелленбош «городом жуликов», и если хотя бы половина из того, что он рассказывает за столом, правда, то это название вполне заслужено. Хотя никто из них никогда не говорил нам, что поддерживает апартеид, думаю, что некоторые из них, включая Дэниела, являются членами «Брудербонда».105

Я однажды спросила Нелса, является ли он «братом», и он заверил меня, что нет. Я ему верю, хотя смысл тайного общества как раз и состоит в том, чтобы не признаваться в его членстве. Я помню, в каком шоке была моя подруга Нэнси в двенадцать лет, когда узнала, что ее отец масон. Насколько я понимаю, все идеи апартеида исходят от «Брудербонда», поэтому вряд ли Нелс с ними связан. Но не сомневаюсь, что заполучить его в члены им бы очень хотелось.

За ужином разговор зашел о том, как важна пресса даже в наши дни драконовских ограничений на то, о чем можно писать, и Нелс доверительно сообщил, что, может быть, вынужден будет продать южноафриканские газеты. Он проделал это очень тонко — Грэм явно заинтересовался. После ужина они уединились, чтобы поговорить с глазу на глаз. Нелс считает, что Грэм может заглотить наживку. Он стал бы хорошим владельцем, а с его золотыми приисками денег у него достаточно. Может, он купит и «Мейл»?

А банкир был черным! Господи Боже, представляете? Надеюсь, нам удалось сделать так, чтобы он чувствовал себя нормально. Беднягу зовут Бентон, и он занимается подготовкой бумаг, связанных с южноафриканскими газетами Нелса. Его поселили в «смешанной» гостинице в Кейптауне, но Нелс выделил ему машину с водителем, чтобы он мог ездить, куда захочет. На практике это означает в офис и обратно.

Я была так рада поболтать с другим американцем, особенно накануне Дня независимости! Он кажется очень приятным, гораздо более начитанным по сравнению с другими инвестиционными банкирами, которых я знаю, и очень неглупым. Он читал все произведения латиноамериканской литературы, которые мне нравятся. Сказал, что последняя книга Изабель Альенде106 была очень неплохой и что он только что прочитал Надин Гордимер.107

Живет он в Гринвич-Виллидже, но из-за СПИДа этот район Нью-Йорка теперь больше похож на город-призрак. Хоть этой проблемы у Южной Африки нет.

Мне жаль этого беднягу, вынужденного работать в День независимости. Может, я испеку ему шоколадного печенья и оставлю в коробке в гостинице. Но где достать шоколадную стружку? У меня еще есть остатки «Толл хаус», но их производит «Нестле», а я снова начала бойкотировать эту компанию. Я недавно прочитала, что они по-прежнему навязывают детскую питательную смесь африканским матерям, которые вполне могут кормить младенцев грудью. После шума, поднятого несколько лет назад, я думала, что они от этого отказались. Ладно, придется сделать стружку вручную. Может, мне поможет Зан, совсем как раньше, когда она была маленькой.


4 июля


День независимости. Как бы мне сейчас хотелось оказаться в Америке, причем без Нелса. Я отвезла печенье Бентону в гостиницу. Надеюсь, ему понравится.

Зан объявила, что сегодня на пару дней возвращается в Йоханнесбург. Я думаю, что это связано с окончанием кампании против призыва в армию, но она не вдавалась в подробности. А сама я не спрашивала. Я спросила ее о движении «Черная лента». Она сдержанно ответила, что это движение белых женщин против апартеида. Мне кажется, она мне не доверяет по вполне понятным причинам.

В субботу около стадиона регби «Эллис-парк» прогремел взрыв. В это время на самом стадионе проходила игра, и газеты удивлялись, что погибло всего два человека. Это еще раз подтверждает правоту Нелса — страна катится в пропасть. Но я уверена, что мы не должны бежать.


5 июля


Я только что вернулась с ужина с Бентоном Дэвисом. Он послал мне замечательную записку, в которой благодарил за печенье, которое мы испекли с Зан, и предложил встретиться. Бентон не хотел покидать гостиницу, поэтому мы устроились там же, в ее ресторане. Нелс уехал в Дурбан, где пытается решить, что делать с «Дурбан эйдж». Надеюсь, он поехал один, хотя откуда мне знать.

Неудивительно, что Бентон ненавидит эту страну. Он говорит, что самое противное — это не идиотские правила, дискриминирующие черных, раздельные туалеты и прочее. Они омерзительны, но чего-то подобного он ожидал. Самым неприятным является то, как белые смотрят на него — высокого чернокожего, одетого в дорогой костюм. Он говорит, что их реакция бывает самой разной: у них на лицах написан страх, ненависть, шок и даже презрение. Единственная реакция, с которой он может смириться, это изумление. Она дорогого стоит!

В первое же утро в отеле сразу после приезда в страну он шел по вестибюлю, когда услышал за спиной, как кого-то окликнули: «Эй, ты!» Сначала он не обратил внимания, решив, что обращаются не к нему, но оклик повторился: «Эй, парень, постой!» Он повернулся и увидел, как к нему направляется невысокий седовласый мужчина с усами.

— Я могу вам чем-то помочь, сэр? — оторопев, поинтересовался он, пытаясь скрыть за вежливостью свое замешательство. Когда мужчина подошел ближе, он почувствовал, что от того пахнет спиртным.

Услышав акцент Бентона, незнакомец напрягся, и в глазах вспыхнул огонек.

— Убирайся обратно на родину, парень. Мы не хотим, чтобы из-за таких, как ты, у нас были беспорядки.

Первой реакцией Бентона было ударить обидчика, который был меньше ростом и старше его. Но потом, поняв, что тот именно этого и добивается, он повернулся и вышел из гостиницы. А потом весь остаток того дня провел, придумывая разные достойные ответы на этот выпад.

Он спросил, есть ли у нас какой-нибудь местный эквивалент слову «хамло». Я ответила, что обычно этим словом буры у нас называют англоязычных либералов, но есть пара слов, по смыслу соответствующих оскорбительным «педик» и «скотина». «Педик» его вполне устроил.

Я спросила, зачем он приехал. После долгих лет игнорирования событий в Южной Африке Америка, особенно черная, вдруг сильно ими обеспокоилась. Разве его приезд не был на пользу врагам черных?

Он ответил, что решение далось ему нелегко. Он ненавидел своего босса. Когда стало ясно, что кому-то из «Блумфилд-Вайс» придется отправиться в Южную Африку, чтобы проверить местные газеты Нелса, его начальник решил командировать Бентона. Тот отказался, и начальник обозвал его трусом. На мой взгляд, это вполне тянуло на иск по расовой дискриминации, но, судя по всему, именно этого босс и добивался: он всегда пытался заставить Бентона разыграть именно эту карту. Но Бентон уверяет, что никогда на это не ссылался и не будет ссылаться и впредь: он хочет добиться успеха благодаря своим способностям, а не цвету кожи. Он еще сомневался, когда ему позвонил Нелс.

Нелс, похоже, предвидел такое развитие событий. Он сказал, что Южной Африке нужны люди, подобные Бентону, которые покажут белым, что в других странах черные могут быть хорошо образованными, а женщины — занимать высокие посты. Чернокожие посол США в ООН Эндрю Янг и член совета директоров «Дженерал моторс» Леон Салливан посетили Южную Африку, и их визит многим открыл глаза. Бентон мог сделать то же самое.

Разговор с Нелсом произвел на Бентона сильное впечатление, тем более что он всегда был поклонником Леона Салливана, что и предопределило его решение.

Ужин удался. Но в самом конце Бентон сказал о «Зейл ньюс» нечто такое, что явилось для меня полной неожиданностью. Я испытала шок. Настоящий шок! Когда мы снова начнем разговаривать с Нелсом, я постараюсь выяснить побольше. Если вообще начнем разговаривать.


7 июля


Нелс вчера вернулся из Дурбана, а завтра улетает в Штаты. Я этому только рада. Особенно тому, что он будет далеко от этой женщины, кем бы она ни была. Сейчас я не хочу о ней даже думать.

В отсутствие Зан мы снова оба почувствовали напряжение. Я упомянула, что ужинала с Бентоном предыдущим вечером, но не стала расспрашивать Нелса о том, что узнала. Спать мы легли молча. Нелс выключил свет и повернулся ко мне:

— Liefie?

— Да?

— Я хотел с тобой кое о чем поговорить. Я собираюсь это сделать уже несколько дней.

Я застыла, лежа на своей половине кровати и отвернувшись. О его любовнице должна была заговорить я, а не он. Я не люблю отдавать инициативу.

— Ты помнишь, как в субботу мы с Зан отправились на прогулку?

— Да, — ответила я, сбитая с толку.

— В тот день она мне кое-что рассказала. То, что она узнала, когда была в Лондоне.

— Я понятия не имела, что она летала в Лондон.

— Я тоже, — отозвался он. — Может, ей надо было кое-что утрясти в Лондонской школе экономики, я не знаю. А расспрашивать ее мне не хотелось.

— И что?

— Там она случайно натолкнулась на южноафриканца. Члена Коммунистической партии Южной Африки.

— Кого именно?

— Она не сказала. Но не забывай, что она живет с дочкой Маккаев. Может, это были ее родители. Или друзья ее родителей. Кто знает? Но этот южноафриканец сообщил ей очень тревожную новость.

Я ждала. Корнелиус лежал на спине, глядя в потолок.

— Он сказал, что существует список, в котором есть мое имя.

— Что за список?

— Список тех, кого поставят к стенке, когда произойдет революция.

— Не может быть! — Я повернулась к нему.

— Это так.

— И ты веришь?

— Я не знаю. Думаю, что да. Штаб-квартира КПЮА находится в Лондоне. Это общеизвестный факт.

— А кто еще в этом списке?

— Судя по всему, этот список большой. Этот человек больше не назвал ей других имен. За исключением одного.

— И чье это имя?

Он облокотился на локоть и впервые за вечер заглянул мне в глаза.

— Твое.

7

В кабинете Корнелиуса царил беспорядок. Из-за бумаг не было видно ни кусочка блестящей полировки на дорогой мебели: кругом валялись таблицы, финансовые отчеты, распечатки статей, аналитические справки и даже газеты. Корнелиус старался читать ежедневно хотя бы «Гералд» и «Филадельфия интеллидженсер», но все равно их непрочитанные экземпляры продолжали накапливаться. Были в кабинете и экземпляры «Таймс», которые он изучал особенно внимательно.

Эдвин выглядел изможденным. Он по-прежнему был одет в тройку с галстуком, верхняя пуговица уже несвежей рубашки была застегнута. Корнелиус запретил подключать к работе персонал «Зейл ньюс», а это означало, что Эдвину приходилось самому выполнять то, что при обычных обстоятельствах он спокойно поручил бы проходившим практику магистрам делового администрирования. Он выполнял все прилежно и качественно, но времени на сон практически не оставалось.

Из Корнелиуса, напротив, энергия била ключом. Он не мог заставить себя сидеть на месте и постоянно перескакивал с одной проблемы на другую. Он полностью отдался подготовке к предстоящей сделке и буквально замотал Эдвина.

В кабинет вошли банкиры «Блумфилд-Вайс». Первым шагал Бентон, за ним двигался Дауэр, но теперь, когда сделка перешла в практическую плоскость с соответствующей оплатой гонораров, их команда увеличилась до шести человек. Не исключено, что в штаб-квартире банка на Броудгейт сделкой, не афишируя ее, вплотную занимался еще целый батальон сотрудников.

— Прошу извинить за беспорядок, джентльмены, — начал Корнелиус. — Как продвигаются наши дела с банками?

Дауэр открыл было рот, чтобы ответить, но его опередил Бентон:

— Отлично. Думаю, что сначала были кое-какие сложности: уж больно велики цифры — от этого никуда не денешься. Но нам удалось уговорить «Бэнк оф Скотланд» стать ведущим управляющим.108 Это надежный банк, и я уверен, что свою работу он сделает качественно.

— Каковы их условия?

— Энди? — Бентон повернулся к Дауэру, кипевшему от возмущения. Корнелиус видел, что Бентон старается отодвинуть Дауэра на вторые роли, а тот с этим явно не согласен. Корнелиус всегда находил это стремление банкиров показать собственную значимость утомительным, но за двадцать лет уже привык к этому. При всех своих недостатках, а их было немало, «Блумфилд-Вайс» всегда был рядом с ним и в хорошие, и в трудные времена, а это дорогого стоило. Но Корнелиус никогда не доверял им безоглядно. В конце концов, они были инвестиционными банкирами со всем, что из этого следует.

Дауэр принялся объяснять детали финансовых условий, которые банки захотят включить в юридические документы, и презентации, ожидавшей Корнелиуса и Эдвина на следующий день. Затем беседа вновь перешла к цене, которую они были готовы заплатить за «Таймс».

— Мы попросили своих аналитиков присмотреться повнимательнее к «Беквит коммьюникейшнс» Ивлина Гилла, — сказал Дауэр. — Конечно, это полностью частная компания, а ее счета — запутанный клубок холдинговых фирм, владеющих контрольными пакетами других. При заимствовании Гилл обращается к небольшой группе швейцарских банков. По нашим оценкам, Гилл исчерпал свои возможности получить дополнительное кредитование и вряд ли сможет что-то противопоставить вашим восьмистам пятидесяти миллионам. Он не захочет для этого выходить на рынок облигаций, а его корпоративная структура слишком запутана, чтобы выпустить акции без фиксированного дивиденда за такой короткий срок.

Корнелиус не собирался недооценивать своего противника. Сэр Ивлин Гилл был дородным мужчиной с дерзким взглядом и выдвинутой вперед тяжелой нижней челюстью. На заре карьеры он продолжил дело своего отца, торговавшего сталью в Шеффилде, но, почувствовав приближение кризиса отрасли, переключился на драгоценные металлы, а потом его семейная фирма занялась игрой на международной товарной бирже. В восьмидесятых годах он вложил часть полученных доходов в приобретение «Беквит коммьюникейшнс», издательской фирмы, выпускавшей журналы. Именно эта компания потерпела поражение в торгах, когда продавалась «Гералд», но зато на будущий год ей удалось приобрести таблоид «Нью-Йорк глоуб». Затем Гилл купил лондонский таблоид «Меркьюри» и целый ряд газет и журналов в Европе, Австралии и Южной Африке, а также книжное издательство в Лондоне. Хотя «Беквит коммьюникейшнс» не публиковал своих финансовых отчетов, но, по слухам, газеты Гилла были очень прибыльными. Они все отличались популизмом правого толка и играли на патриотизме, недовольстве иммиграцией и бюрократизмом, что всегда находило понимание у читателей, где бы газеты ни выходили. Такую же линию, только более тонко, проводили даже более серьезные политические еженедельники во Франции и Швеции, что привело к увеличению тиражей. Его вклад в развитие средств массовой информации был отмечен рыцарством, которого он удостоился от правительства консерваторов в 1996 году, то есть за год до их поражения на выборах.

— Гилл пытался сбить цену, — заметил Корнелиус. — Вы знаете, как это делается: согласиться на запрашиваемую цену в принципе, а потом ее всячески снижать, ссылаясь на проблемы, с которыми вы якобы столкнулись при детальном изучении. В данном случае это нестыковки в отчетах и недостаток средств в пенсионных фондах.

— Для нас эти проблемы могут тоже оказаться вполне реальными, — заметил Дауэр.

— «Лекстон медиа» считает, что все это глупости. Они уже сыты этим по горло. Что для нас даже лучше, если мы выйдем с более щедрым предложением.

— А откуда это известно? — поинтересовался Бентон.

— У Эдвина есть надежный источник.

Наступило неловкое молчание. Эдвин уставился в лежавшие перед ним бумаги, а остальные за столом лихорадочно соображали, кто мог быть этим источником. Корнелиус знал, что Эдвин пользовался репутацией человека, который ради достижения своей цели позволял себе время от времени использовать незаконные методы. Он не спрашивал Эдвина о его источнике и не хотел знать ответ. Возможно, это было неправильно. Корнелиус понимал, что с его уходом в отставку репутация добропорядочности, которая закрепилась за его фирмой, уже не будет такой безусловной…

— Отлично! — наконец произнес Бентон. — А теперь, полагаю, самое время обсудить бросовые облигации.


— Ты уверен, что звать тебя обратно бессмысленно, Зеро? — Саудовец улыбнулся и отпил апельсинового сока. В ресторане «Клэриджиз» в этот ранний утренний час было тихо. Они с Кальдером были единственными посетителями, не считая одинокого бизнесмена в дальнем углу. Их столик был накрыт на троих — одно место пустовало.

— Уверен, — ответил Кальдер, улыбнувшись старому прозвищу, закрепившемуся за ним во времена торговли облигациями. — Но все равно спасибо, что спросил.

— Вообще-то я не теряю надежды и буду спрашивать, пока однажды ты не согласишься, — заверил его собеседник.

Тарек аль-Сиси — его партнер и непосредственный начальник в «Блумфилд-Вайс» — был небольшого роста, с пышными усами, начинающими редеть волосами и большими карими задумчивыми глазами. Кальдер был моложе его всего на два года, но тот выглядел намного старше и мудрее. В нем удивительным образом гармонично сочетались навыки уличного торговца и глубокое знание человеческой психологии и макроэкономики, что подтверждалось ученой степенью. Кроме того, он был искусным политиком, для чего требовались качества, которых Кальдер был абсолютно лишен. Но самое главное — Кальдер не только уважал этого человека, но и доверял ему. Когда он накануне позвонил Тареку и попросил об услуге, тот с радостью согласился. Кальдер вчера прилетел на «сессне» в Элстри и провел остаток дня у своей сестры в Хайгейте, чтобы встать без десяти семь и не опоздать на встречу с Тареком.

— Я не поверю, если ты скажешь, что не скучаешь по прежней работе, — заметил Тарек.

— Наверное, скучаю, — отозвался Кальдер. Он хотел было рассказать, что иногда играет на бирже, но что-то его остановило. Когда они работали вместе, то часто смеялись над торговцами облигациями, которых за непрофессионализм и плохую информированность презрительно называли тупыми розницами. Кальдеру не хотелось признавать, что он превратился в одного из них. В любом случае он же делал это ради забавы. — Спасибо, что устроил встречу.

— Никаких проблем. Мне самому интересно, что из этого выйдет. А вот и наш гость!

Тарек поднялся и махнул рукой. Кальдер сидел спиной к входу в ресторан и выждал несколько секунд, прежде чем обернуться. К ним между столиками пробирался Бентон Дэвис. При виде Кальдера вежливая улыбка на его лице застыла.

Тарек пожал ему руку.

— Присаживайся, Бентон. Ты, конечно, помнишь Алекса.

— Конечно, — ответил Бентон уже без улыбки. Он коротко встряхнул руку Кальдера и замялся. Было видно, что ему не хочется завтракать со своим бывшим коллегой. Хотя Бентон номинально возглавлял Лондонское отделение, но эта должность была скорее административной и представительской. Тарек возглавлял европейский отдел постоянных доходов, и его группа зарабатывала кучу денег. Сотни миллионов долларов. Звезда Тарека только восходила, и Бентон решил остаться.

— Мне нравится место, которое ты выбрал для встречи, Тарек, — сказал он, оглядывая богато украшенный зал.

Тарек улыбнулся. Он поднял бровь, и тут же к столику подлетел метрдотель. Тарек заказал себе моцареллу, хлеб и приправу на оливковом масле, Кальдер — полноценный завтрак, а Бентон — мюсли и фрукты. Кальдер уже забыл, насколько внушительно выглядел Бентон в своем безупречном костюме и с хорошо поставленным властным голосом. Вне стен «Блумфилд-Вайс» он уже не выглядел тем простаком, каким казался в операционном зале биржи.

Несколько минут Бентон с Тареком поболтали о том о сем, не замечая присутствия Кальдера, пока наконец Бентон не повернулся к нему.

— Я не ожидал тебя здесь увидеть, Алекс. — Он говорил подчеркнуто вежливо и старался не выдать голосом недовольства, что Тарек его так подставил, но в глазах застыла настороженность.

— Алекс хочет тебя кое о чем спросить, — пояснил Тарек.

Кальдер заметил, как в глазах Бентона промелькнуло облегчение. Он вдруг понял, что тот, наверное, решил, что Тарек снова хочет взять его на работу, и этот завтрак не что иное, как собеседование. Но простой вопрос — совершенно другое дело!

— Ну разумеется, — ответил Бенсон, улыбнувшись. — Задавай!

— Ты помнишь Марту ван Зейл?

Бентон заколебался, явно застигнутый врасплох неожиданным поворотом, который приняла беседа.

— Да, помню. Она была женой Корнелиуса ван Зейла. Ее убили, верно? В Южной Африке. Ужасная трагедия. — Он покачал головой. Его реакция казалась искренней.

— Тодд, сын Марты, хотел бы задать тебе несколько вопросов о ее смерти. Мы с его женой давние друзья, и она попросила меня поговорить с тобой.

— Понятно, — сказал Бентон. — Я в курсе, что Тодд хотел со мной об этом поговорить.

— И ты уклонился от встречи?

Бентон улыбнулся:

— Корнелиус ван Зейл — важный клиент нашего банка. Я посчитал неэтичным обсуждать с его родственниками смерть его жены.

— А ты спрашивал у него, можно ли поговорить с Тоддом?

— Нет, не спрашивал. Семейная жизнь успешных людей часто очень непроста. Если я правильно помню, Марта была его второй женой. Сейчас он женат в третий раз. А Эдвин — сын от первого брака — работает на него. Я не знаю, какие отношения существуют у них в семье, и не хочу этого знать. И если я не собирался обсуждать эти вещи с Тоддом ван Зейлом, то тем более не буду с тобой.

Кальдер ожидал такого ответа.

— Сейчас Тодд находится в коме и лежит в больнице. Несколько дней назад он попал в авиакатастрофу. Точнее, мы оба в нее попали.

Бентон нахмурился:

— Мне очень жаль это слышать. Надеюсь, с ним все будет в порядке.

— Я тоже, — заметил Кальдер. — Но его жена очень хочет получить ответы на эти вопросы. Вот почему я здесь.

— Ей сейчас, наверное, очень трудно. Но боюсь, ничем не смогу помочь.

Кальдер набрал побольше воздуха.

— Ты помнишь Дженнифер Тан?

Бентон вздохнул:

— Я все ждал, когда ты об этом заговоришь. Мы все тогда обсудили с Сидни. Это все уже в прошлом.

Сидни Штал был председателем совета директоров «Блумфилд-Вайс». Кальдер был очень разочарован, что после смерти Джен Бентона не уволили.

— Не все осталось в прошлом, разве не так, Бентон? Недели не проходит, чтобы я о ней не вспомнил.

Бентон бросил на Кальдера быстрый взгляд. Кальдер знал, что задел его за живое. Поведение Бентона было тогда неправильным и даже черствым, но Кальдер не верил, что он желал Дженнифер смерти. Что бы Бентон ни говорил в свое оправдание и как бы ни прикрывал свою задницу, он наверняка понимал, что не должен был отстранять ее от должности, когда она выдвинула иск о сексуальном домогательстве против своего предыдущего начальника. Тот был подонком, и все это отлично знали, но этот подонок приносил банку сто миллионов долларов в год. Поэтому когда встал вопрос о том, что кто-то должен уйти, Бентон сделал выбор, уволив Джен.

— Ответ на мой вопрос очень важен для меня и людей, которые мне дороги. Я очень рассчитываю на ответ.

Бентон заерзал на стуле, не зная, как поступить, но Кальдер терпеливо ждал.

— Хорошо, — наконец сдался он. — Однако при условии, что об этом не узнает Корнелиус и все останется между нами. Что за вопрос?

Кальдер рассказал о письме, которое Тодд нашел в бумагах бабушки, и о том, что в нем упоминался Бентон. Тот напряженно слушал.

— Итак, о чем ты должен был рассказать матери Марты, как она хотела? — спросил Кальдер.

— Я не знаю, — ответил Бентон. — Я действительно не знаю. Эта женщина приезжала ко мне сразу после смерти Марты. Для нас всех ее гибель стала настоящим шоком. Мы с Мартой не очень хорошо знали друг друга, встречались всего пару раз, но такая смерть… Господи! — Он скривился. — В Южной Африке в то время творился настоящий кошмар. Может, там и сейчас так. Я ни за что туда не вернусь.

— Так что ты ей сказал?

— Я сказал ей, что понятия не имею, что имела в виду Марта. Я всю голову сломал. Единственное, что мне приходит на ум, так это то, что я, возможно, сказал лишнего во время ужина в Кейптауне. Меня направили туда незадолго до ее смерти оценить южноафриканские газетные активы «Зейл ньюс». Нужно было либо закрыть газеты, либо продать их. Южная Африка оказалась ужасной страной, и Марта меня жалела. Думаю, что я вскользь упомянул о нехватке оборотных средств у «Зейл ньюс». Мне кажется, она считала, что бизнес Корнелиуса стоил десятки миллионов. Конечно, так и было, но и долги оказались не меньше. Он едва сводил концы с концами, выплачивая проценты по облигациям. Покупка «Гералд» только увеличивала долг, это было смелое решение. Полагаю, когда жена богатого человека узнает, что семья практически разорена, для нее это становится шоком.

Кальдер не спускал с Бентона тяжелого взгляда.

— Это все?

Тот пожал плечами:

— Это все, что мне пришло в голову.

— А какова была реакция матери Марты?

— Разочарование. Думаю, она ожидала чего-то другого.

— Она спрашивала тебя о дневнике?

Бентон нахмурился:

— Это было очень давно. Может, и спрашивала. Я действительно не помню.

— А ты нигде не видел его? Марта не передавала его тебе на хранение?

Бентон хмыкнул:

— Мы же не были настолько близки! Она мне нравилась, но я понятия не имею, вела ли она вообще дневник. Даже если и вела, то мне бы его ни за что не показала.

— И последнее. Тебе о чем-нибудь говорит слово «Лагербонд»?

Бентон покачал головой. Он допил кофе и положил салфетку на стол.

— Если это все, то мне пора на работу.

— Спасибо, Бентон, — сказал Кальдер.

— Все в порядке. Только сделай так, чтобы ни Тодд, ни его жена не проболтались Корнелиусу о нашем разговоре. И я надеюсь, что Тодд скоро выздоровеет.

Кальдер и Тарек проводили взглядом удалявшегося Бентона.

— Ты узнал, что хотел? — поинтересовался Тарек.

— Я задал вопрос. Он ответил.

— Ты веришь ему?

Кальдер взглянул на друга:

— Не знаю. А ты?

Тарек пожал плечами:

— Я тоже не уверен. Но мне кажется, что другого ответа мы не получим.

— Значит, в 1988 году у «Зейл ньюс» были серьезные проблемы? — спросил Кальдер. — Это было задолго до меня.

— И до меня тоже, — согласился Тарек. — Но если у тебя есть время, мы могли бы поговорить с Кэшем Каллаханом. Я уверен, что он уже тогда торговал бросовыми облигациями.


Кальдер ушел из «Блумфилд-Вайс» два года назад; сейчас, шагая за Тареком по операционному залу на втором этаже их штаб-квартиры на Броудгейт, он почувствовал приступ ностальгии. Здесь было много знакомых, которые улыбались и дружески кивали ему, но не меньше и незнакомых. Молодые, свежие, сосредоточенные лица мужчин и женщин, которых засосала машина «Блумфилд-Вайс» на замену тем, кого она выплюнула как отработанный материал или кто был перекуплен другими банками при помощи шестизначных цифр гарантированных бонусов.

Глядя на бегущие ряды и колонки цифр на экранах, Кальдер не мог не почувствовать охватывающее его возбуждение, смешанное с любопытством. Где наблюдался рост? Где отмечалось падение? Что происходило на рынке и здесь, в торговом зале «Блумфилд-Вайс»? Кто заработал, а кто потерял деньги, кто урвал куш, а кто разорился? И наконец, главный вопрос: сможет ли он когда-нибудь отойти от всего этого навсегда?

Они пробрались через нагромождение столов, компьютерного оборудования, стульев и тел к отсеку, где занимались постоянными доходами, и остановились возле грузного американца лет за пятьдесят, который говорил, откинувшись на спинку стула. Говорил быстро.

— Ладно, Джози, у тебя есть почти пятьсот миллионов, обеспеченных активами, так? — тараторил он. — Ты превращаешь их в пятьсот миллионов казначейских ценных бумаг. Ты жертвуешь доходом, но получаешь выпуклость, так? Горы выпуклости! Рынки качнутся так, как ты говоришь, и у тебя просто сумасшедший реактивный портфель! Да с таким реактивным портфелем ты в момент взлетишь до самой луны, Джози. Лучшее достижение за квартал, инвестиционный менеджер года, повышение, огромные бонусы, новая машина, новые туфли от Джимми Чу.109 Подумай о Джимми Чу, Джози!

Кальдер и Тарек слышали, как в трубке рассмеялся женский голос.

— Ладно, подумай о том, что я сказал, но думай быстро. Если ты будешь думать неделю, то это называется спать, а не думать, согласна? — Он повесил трубку и повернулся к Кальдеру: — Привет, Зеро, мой мальчик! Ну как ты? — Он вскочил и протянул Алексу руку. Тот пожал ее.

— У меня все в порядке, мистер Каллахан. А что это было насчет выпуклости?

— Это — новое слово Джози на эту неделю. Время от времени клиенты заучивают новое слово, и за этим надо обязательно следить. Она хорошая девчонка, но я сомневаюсь, что она в принципе способна дождаться времени погашения облигации. А ты все играешь в игрушечные самолетики?

— Вроде того.

— Ты снова берешь его на работу, Тарек?

— Хотел бы, — отозвался тот. — Но Кальдер — крепкий орешек.

— Ну же, Зеро! Ты нам нужен здесь. Нам нужен парень с крепкими нервами. — Он презрительно окинул взглядом параллельный ряд столов, за которыми сидели другие трейдеры. Кэш Каллахан был самым успешным трейдером Лондонского отделения «Блумфилд-Вайс». Он работал уже давно, но по-прежнему энергия из него била ключом. Несмотря на свою внешность, он отличался поразительной памятью. На рынке постоянно появлялись новые облигации и исчезали старые, но он помнил все: кто их выпустил, кто купил, что с ними стало.

— Вообще-то мы хотели поговорить об одном из наших любимых эмитентов облигаций, — сказал Тарек. — О «Зейл ньюс».

— А-а, понятно. Значит, слухи о покупке «Таймс» не такие уж беспочвенные?

— Про это я ничего не знаю, — ответил Кальдер. — Я хотел спросить о 1988 годе.

— Хм… 1988-й. — Кэш на мгновение задумался. — Я помню приобретение «Гералд». Выпуск на двести миллионов долларов, тринадцать с половиной процентов фиксированного дохода, погашение на сумму две тысячи, даже не представляю, как все это проскочило. После обвала в октябре 1987 года прошло меньше года, и рынок бросовых облигаций только начинал восстанавливаться, причем только самые надежные эмитенты. А «Зейл ньюс» к ним никак не относился.

— И в чем была проблема?

— Ходили слухи, что у них большие сложности. Приток денег едва покрывал выплаты по процентам. Мы поддерживали их все 1980-е. Они скупали газеты в самых разных штатах: крупнейшей, конечно, была «Филадельфия интеллидженсер», но имелось и много других, включая центральные в Индиане и Огайо. И ван Зейл вдохнул в них новую жизнь: сократил издержки, повысил расценки на рекламу и все такое. И все время продолжал выплачивать проценты по облигациям и банкам за средства, заимствованные на покупку. Все шло замечательно, пока мы продолжали финансировать весь этот процесс. В 1986 году он попытался пробиться на рынок Лос-Анджелеса, и неудачная попытка противостоять «Лос-Анджелес Таймс» влетела ему в копеечку. А в октябре 1987 года фондовый рынок обвалился и бросовые облигации, казалось, канули в Лету. Ребятам вроде ван Зейла пришлось особенно туго. Без бросовых облигаций они не могли заключать новые сделки, а без них приток денег был недостаточен для погашения процентов по старым. Единственным выходом было приобретение крупной компании, чтобы использовать поступающие от нее деньги для обслуживания текущих выплат по старым долгам. Поэтому покупка «Гералд» была так важна — или это, или банкротство.

— А кто-то еще был заинтересован в приобретении «Гералд»?

— Да. Ивлин Гилл. Тогда о нем еще никто не слышал. Он заработал состояние на товарном рынке и владел небольшим издательством, выпускавшим журналы, потом неожиданно решил вложить деньги в газетный бизнес. Это была его первая попытка. Он предложил больше, чем ван Зейл, но «Гералд» все же отошла к последнему. Гилл был в бешенстве. С тех пор они с ван Зейлом на ножах. Конечно, после этого Гилл приобрел кучу изданий, включая «Нью-Йорк глоуб» и «Меркьюри».

— Но протолкнуть сделку с «Зейл ньюс» было очень трудно?

— Еще бы! Им пришлось поднять процентную ставку. Насколько я помню, они начали с двенадцати процентов, а потом повысили до тринадцати с половиной. Если честно, то меня это сильно напрягало. Хуже нет продавать клиентам нечто, что реально выглядит мыльным пузырем.

— Значит, вы сами не торговали этими облигациями?

Кэш ухмыльнулся:

— Они удвоили торговую кредит-ноту, и я пересмотрел свои приоритеты. Я продал на сорок миллионов в Европе, и американцы меня просто заобожали.

Кальдер закатил глаза.

— Послушай, — заметил Кэш. — Я не раз вытаскивал тебя из ямы.

— Это правда. — Кальдер неоднократно пользовался потрясающей способностью Кэша уговаривать, когда хотел избавиться от сомнительных позиций, с которыми никто на рынке не хотел иметь дела. Кальдеру приходилось не раз выслушивать от Кэша, что тот думает по этому поводу, но Кэшу всегда удавалось продать облигации. — А как себя чувствует «Зейл ньюс» сейчас?

— Весьма достойно. С помощью «Геральд» им удалось выкарабкаться и, хотя они с тех пор приобрели еще несколько региональных газет в Англии, пару в Австралии и Канаде и побольше в Штатах, урок пошел им на пользу. Сейчас у них торгуется только одна облигация, но она продается хорошо.

— Спасибо, Кэш.

— Никаких проблем, — ответил тот, — Мне теперь предстоит решить, что делать с пятьюстами миллионами, обеспеченными активами, если Джози все-таки решит с ними расстаться.


Когда Кальдер выходил из здания «Блумфилд-Вайс», зазвонил его мобильник. Это была Ким, причем явно взволнованная.

— Что случилось? — спросил Кальдер.

— Когда ты возвращаешься?

— Собирался вылететь обратно после обеда. А что? В чем дело?

— Поторопись! Я только что разговаривала с полицией. Я была права, я знала, что права! Авария самолета не была случайностью! Ее подстроили!

8

11 июля 1988 года


Ездила на заседание правления Проекта по ликвидации неграмотности в Гугулету. Меня отвез Нимрод — я не люблю туда ездить сама после волны беспорядков, прокатившейся там пару лет назад. Вообще-то мы стали проводить заседания в этом месте только в последние месяцы — до этого белым там было лучше не появляться. Гугулету не существует в головах белых. Его нет даже на карте, хотя там живет не меньше двухсот тысяч человек. Это расползшийся во все стороны поселок из однокомнатных лачуг, в которых ютятся бесчисленные обитатели, борющиеся за каждый квадратный дюйм пола для сна. Эти лачуги сделаны из дерева или рифленого железа, и по какой-то неведомой причине преобладающим цветом здесь является зеленый. В поселке жизнь бьет ключом — повсюду бегают дети, бродят курицы, и даже изредка встречаются коровы, которые по-прежнему являются признаком достатка. В воздухе висит смешанный запах еды и гниения и стоит постоянный гул от разговоров, детского смеха и неумолкающих ритмов местных мелодий, которые Финнис так часто наигрывает на губной гармошке дома.

Мириам Масоте начала этот проект десять лет назад, поставив целью научить взрослых чтению и письму. Ее отец уже тридцать лет сидел в тюрьме на острове Робен. Мириам считает, что когда черные южноафриканцы станут грамотными, то смогут заставить остальной мир услышать свой голос. Надеюсь, что она не ошибается. Благодаря ее усилиям сейчас умеют читать сотни, если не тысячи, обитателей Гугулету. Учитывая, насколько скудным является финансирование, просто поразительно, как много ей удается. Я тоже стараюсь помочь, причем не только своими деньгами, но и сбором средств в Штатах. Большую помощь оказывает мама, подключив к этой работе церковные приходы Миннесоты.

Либби Вайсман — просто незаменимая помощница и настоящий ураган. В таком месте, как Гугулету, без чувства юмора выжить невозможно. Она довольно откровенна в своих высказываниях о режиме, и, мне кажется, пару раз ее даже арестовывали, однако каким-то образом ей удалось избежать судебных ограничений на общение. Она очень возмущается жадностью капиталистов Южной Африки, хотя никогда не упоминает имени Нелса. Может, она коммунистка? Интересно, остались ли в Южной Африке члены компартии или они все в тюрьме или в изгнании? Мы с ней ладим: она одна из немногих южноафриканских женщин, кого я могу назвать другом. Не могу представить, чтобы она включила меня в расстрельный список, хотя, наверное, это решают руководители за границей.

После заседания она пригласила меня заехать к ней, но я отказалась. Мне кажется, я похожа на шар, который хочет укатиться подальше от «Хондехука».

В последние дни я много думала о Нелсе, о том, как мы впервые встретились. Это был момент, который изменил всю мою жизнь. Произошло это в самом конце 1960-х, примерно через год после окончания магистратуры, и меня возмущала несправедливость, творившаяся в мире, особенно режим апартеида. Как внештатный корреспондент я написала для журнала «Лайф» пару удачных статей о студенческих движениях протеста и собиралась подготовить статью о прессе и апартеиде в Южной Африке. У меня был друг, его отец работал корреспондентом «Таймс» в Йоханнесбурге, и мне удалось договориться, что я остановлюсь у него. Он помог мне устроить встречи с несколькими редакторами и владельцами южноафриканских газет.

За исключением пары буров, чья поддержка апартеида была вполне объяснимой, остальные газетчики, с которыми я встретилась, были просто слепы — они не замечали того, что происходит у них в стране. Их политическое кредо, насколько я могла судить, заключалось в формуле «не буди лиха». И тогда я познакомилась с Нелсом.

Я вылетела в Кейптаун для встречи с ним, которая должна была состояться в штаб-квартире «Кейп дейли мейл». Мне было любопытно, но особых надежд я не питала. Я знала о репутации «Мейл», вскрывшей не один скандал, но у Нелса была фамилия африканера, а к тому времени ничего хорошего от владельцев газет я уже не ждала.

Он понравился мне с первого взгляда. В нем чувствовалось нечто притягательное для женщин. Тогда ему было под сорок, и он не утратил этой особенности, когда ему за пятьдесят. Какая-то сила, скорее защищающая, чем угрожающая, некая уверенность в себе, не перерастающая при этом в гордыню. Широкие плечи, квадратная челюсть и честные, видящие насквозь проницательные глаза. Он меня просто поразил!

Нелс не влюбился, во всяком случае сразу. Конечно, он обратил на меня внимание — в те дни на меня засматривались все мужчины. Он рассказал, как, будучи буром, стал владельцем второй по величине компании Южной Африки, выпускавшей газеты на английском языке. Он рассказал о маленькой газете своего отца в Аудтсхорне, как был одним из пятерых детей, как получил стипендию в Стелленбошском университете, а потом, при поддержке отца, — престижную стипендию имени Джона Сесиля Родса на обучение в Оксфорде. Там он познакомился с Пенелопой, которая заставила его задуматься над несправедливостью апартеида. Они поженились. Ее семья была англоязычной и владела крупным пакетом акций золотых приисков, занимала особняк в Парк-тауне — элитном районе Йоханнесбурга — и с недоверием относилась к африканеру из нагорья Кару. Но вскоре отношения с родителями Пенелопы наладились, и ее отец даже профинансировал его покупку обанкротившейся газетной компании, в которую входили «Дурбан эйдж», «Йоханнесбург пост» и «Уик ин бизнес». Нелсу удалось сделать их прибыльными, и через пару лет он приобрел «Кейп дейли мейл». В то время ему как раз исполнилось тридцать.

Он отвечал на мои вопросы искренне и подробно. Считал, что самым эффективным средством борьбы с апартеидом была пресса, в особенности англоязычная. Он видел свою роль владельца в защите этого голоса оппозиции и здравого смысла.

Я встретилась с ним еще раз. Как может пресса в такой стране, как Южная Африка, быть по-настоящему свободной? А если не может, если его журналистов бросали за решетку за правдивые статьи, то не работал ли он на систему, по-прежнему продолжая выпускать газеты?

Нелс объяснил мне, что я страдаю тем же непониманием ситуации, что и все англоязычные либералы. Я слышала это уже в четвертый раз, и меня это просто взбесило! Мне надоело выслушивать увещевания белых нацистских расистов, и я взорвалась. И тут я вдруг заметила, что он старается подавить улыбку. И не только это — я стала ему интересна. Не как двадцатилетняя блондинка с длинными ногами, но как женщина. Как личность. Это еще больше меня разозлило, но сбило с толку, и я замолчала.

— Извините, — сказал он, — я никак не хотел вас обидеть. Позвольте мне объяснить, что я имел в виду. — Он уставился на меня голубыми пронзительными глазами. — Фатальным пороком режима апартеида, который неизбежно приведет к его падению, является убежденность в своей моральной правоте.

— Но как апартеид может претендовать на моральную правоту? — не удержалась я.

— Это извращенная мораль, которая покоится на извращенном понимании христианства. Но если режим и в дальнейшем хочет претендовать на легитимность, то ему необходимо соблюдать хотя бы видимость справедливости, добра и зла. А для этого нужны независимая судебная система, парламент, где оппозиция имеет право голоса, и свободная пресса.

— Но это несовместимо с правительством, которое избирается подавляющим меньшинством населения, бросает людей в тюрьмы без суда и следствия и пытает их.

— Вот именно! С течением времени эта несовместимость станет все более очевидной, и наконец большинство в Национальной партии уже не сможет закрывать на это глаза. Тогда им придется уступить власть. Добровольно.

— И вы играете свою роль в этом спектакле справедливого правительства?

— Нет, вовсе нет. Именно буры, подобные мне, приведут страну к мирному разрешению всех проблем. Это может занять десять лет, может пятьдесят, но это случится. Независимые судьи, критически настроенные политики, свободная пресса, адвокаты, верящие в справедливость, врачи, которые не будут скрывать характер ран, которые они лечат. Со временем мы убедим сограждан, что, поддерживая апартеид, они не могут считать себя нравственными людьми. Взрыв вокзала им это не покажет и приведет к прямо противоположному результату. А я не хочу видеть свою страну в пламени пожаров революционного кровопролития.

Возразить мне было нечего. Нелс улыбнулся:

— Сколько времени вы еще пробудете в Южной Африке?

— Неделю.

— Тогда почему бы вам не провести ее в «Мейл»? Вы можете написать для нас пару статей об Америке и изнутри узнаете, как действительно работает южноафриканская пресса.

Я осталась на неделю. Затем еще на одну. Затем на месяц. Он убедил меня. И мы полюбили друг друга. Он был женат, но сейчас я не хочу об этом думать.

Я рада, что написала, как мы познакомились. Это разбудило воспоминания не только об идеях, которые мы разделяли, но и том, как сильно я его любила. И продолжаю любить.

Отчего при мысли о его измене становится только больнее.


12 июля


Нелс вернулся из Филадельфии всего на несколько дней — в пятницу он снова улетает. А я задаю себе вопрос: почему он проводит выходные не дома, а там? Как обычно в дни приезда, он сразу направился в офис и приехал оттуда домой только в девять вечера. Он выглядит измотанным. Последние недели он постоянно погружен в свои мысли. Я думала, что это связано с нашим браком или смертью Хенни, но, вспоминая слова Бентона, не могу исключить, что дело, возможно, в другом. Я решила выяснить.

Я спросила, не хочет ли он чего-нибудь выпить. Он бросил на меня быстрый взгляд, видимо, подозревая подвох, но, успокоившись, устало улыбнулся:

— Да, спасибо.

Я налила ему коньяка и плеснула туда колы, а себе — бокал вина, и мы устроились у камина. Горящие дрова из голубого эвкалипта наполняли гостиную терпким ароматом.

— Дела с покупкой «Гералд» продвигаются не очень? — спросила я.

Он снова взглянул, пытаясь понять, не злорадствую ли я, и, убедившись, что мое беспокойство искренне, тяжело вздохнул:

— Не очень. Я уже был уверен, что все удалось. Но сейчас, похоже, я не могу собрать сумму, которую они просят. Рынок бросовых облигаций так и не оправился после октябрьского обвала, и все боятся. Считают, что вложения в меня слишком рискованны.

— А тебе обязательно связываться с бросовыми облигациями? — поинтересовалась я. — Одно их название чего стоит! Не проще ли взять кредит в банке?

Нелс покачал головой:

— Банкиры напуганы не меньше инвесторов в облигации.

— Ну и ладно, — сказала я. — Будут другие возможности.

— У меня нет уверенности, что «Зейл ньюс» доживет до этих времен, liefie.

Нелс впервые признался в том, на что тогда намекнул Бентон: «Зейл ньюс» была на грани банкротства. И мы впервые говорили о компании с тех пор, как он объявил мне о решении закрыть «Кейп дейли мейл». Раньше, в первые годы брака, мы часто обсуждали, как обстоят дела в бизнесе. Рассказывая мне о том, что происходит с газетами, Нелс снимал внутреннее напряжение, а мне было действительно интересно. Он настоящий бизнесмен, а мне нравится узнавать о его успехах и достижениях.

— Ты можешь продать американские издания и сохранить южноафриканские? — спросила я.

Он снова бросил на меня быстрый взгляд, и в его глазах промелькнуло раздражение. Но на вопрос он, подумав, ответил:

— Нет. Сейчас в Штатах плохое время для любых продаж. Все затаились, и никто не строит планов на будущее. Нет. Я должен найти средства, чтобы купить «Гералд». Других вариантов просто нет.

На долю мгновения мне стало даже жалко его, но потом я вспомнила ночь, когда он не пришел домой. Я допила вино.

— Уверена, что такой международный газетный магнат, как ты, обязательно найдет выход! — На этот раз у Нелса не было сомнений в моем сарказме.


14 июля


Я сижу на площадке для пикников чуть повыше «Хондехука» и никак не могу унять нервную дрожь, когда пишу эти строки. Теперь мне надо быть очень осторожной, выбирать, когда и где вести свой дневник. По крайней мере здесь меня никто не потревожит, и я хочу успеть записать как можно больше, пока все еще свежо в памяти. Меня уже не тревожит то, что именно я пишу сейчас: если кто-нибудь прочитает написанное на последней странице, это уже будет настоящей бомбой само по себе.

Нелс сейчас в долине. О чем он думает? Я не имею об этом ни малейшего представления. Я была абсолютно права, когда в самом начале написала, что потеряла его. Он предал все — свои убеждения, меня. Я больше не знаю, кто он.

И я боюсь этого нового Нелса.

Утром он сказал, что хочет поработать дома. Меня сильно удивило, учитывая, что все эти дни он сбегал при первой возможности. Я собиралась отвезти Кэролайн в Стелленбош. В прошлом месяце Нелс купил ей в подарок новый проигрыватель для компакт-дисков, и теперь, как и следовало ожидать, ей захотелось полностью продублировать свою коллекцию пластинок дисками. Когда мы уже собрались уезжать, приехал Дэниел Хавенга, который привез еще одного посетителя — аккуратного маленького прихрамывающего мужчину. Дэниел, как всегда, был жизнерадостен и увлеченно расхваливал наш сад, когда к ним вышел Нелс. Не вызывало сомнений, что эта встреча была запланирована заранее, хотя я о ней ничего не знала. В этом не было ничего удивительного, поскольку в последние дни мы практически не разговаривали друг с другом, хотя он утром и промямлил что-то о желании поработать дома. Дэниел представил своего спутника как Андриса Виссера, и Нелс пригласил их в свой кабинет.

Я была по-настоящему заинтригована. Все наше общение с Дэниелом носило чисто светский характер, но эта встреча была явно деловой. В сером костюме и с тонким дипломатом в руках Виссер походил на человека, который прибыл на важную встречу, а не просто заскочил к знакомому, живущему за городом.

Я сказала Кэролайн, что мне надо кое-что закончить в саду, и обошла дом. Кабинет Нелса располагался у колокола для рабов, и я присела у тюльпанов, делая вид, что рыхлю землю, в надежде подслушать, о чем они говорят. Окно, которое Нелс обычно держал открытым, пока не наступали холода, сейчас было плотно закрыто. Было слышно, что в комнате разговаривают, но о чем — разобрать не удавалось, тем более что сорокопуты тоже решили пообщаться между собой как раз в этот момент.

Мне ужасно хотелось узнать, что они обсуждают, и я даже подумывала, не войти ли в дом и не прижаться ли к двери ухом, но все-таки не решилась. Я вернулась к крыльцу, где стоял «рено» Дэниела, и заглянула в салон машины. Внутри царил беспорядок: кругом валялись обертки от жвачки, а на заднем сиденье — университетские учебники по журналистике и СМИ и плащ. Интересно, а нет ли чего в багажнике? Я огляделась. Никого не было видно — ни Кэролайн, ни Дорис, ни Финниса — никого. Я быстро открыла багажник — там тоже был полный бедлам из разных пластиковых пакетов, обуви и даже упаковка удобрений для роз. Я захлопнула крышку.

Я бросила последний взгляд в салон через заднее стекло и неожиданно заметила угол кожаного дипломата, выглядывавшего из-под плаща. Убедившись еще раз, что никого поблизости нет, я проверила дверь. Не заперта! Отодвинув плащ, я достала дипломат и открыла его.

Как и в машине, здесь царил беспорядок — полно всяких бесхозных бумаг, часть которых была на бланках с университетским логотипом. В самом низу лежала пластиковая папка с толстой кипой документов. Я взглянула на первую страницу. Это был обзор британского газетного рынка. Я уже собиралась засунуть папку обратно в дипломат, как заметила слова «Зейл ньюс».

Я быстро просмотрела отчет. Много цифр и анализ газетных рынков Южной Африки, Европы и США.

Потом шла докладная записка, озаглавленная «Корнелиус ван Зейл».

Я заколебалась: совсем не ясно, сколько времени продлится встреча с Нелсом. Но любопытство пересилило осторожность, и я начала читать. Документ был составлен на африкаанс, что само по себе явилось неприятным осложнением, хотя и не таким уж непреодолимым. Когда я поняла, что останусь в Южной Африке, то заставила себя выучить язык и довольно свободно могу читать газеты. Эти знания и немного воображения помогли мне уловить основной смысл написанного.

Документ был адресован А. Виссеру и Ф. Стенкампу и составлен Д. Хавенгой. Как и указывалось в заголовке, речь в нем шла о Нелсе. А написано там было следующее. Я воспроизвожу это по памяти и постараюсь передать основной смысл.


Полагаю, что настало время, когда «Лагербонд» может подступиться к Корнелиусу ван Зеилу. Как я уже неоднократно отмечал, он испытывает растущее разочарование деятельностью АНК и опасается кровавой революции. Как мы и ожидали, смерть брата произвела на него большое впечатление. Всю свою сознательную жизнь ван Зейл исходил из необходимости подорвать режим апартеида, не задумываясь о последствиях, которые это будет иметь для нации африканеров. Теперь он осознает, какое будущее ждет его народ, если к власти придет АНК. Эти сомнения начинают сказываться на его действиях. В частности, его решение закрыть «Кейп дейли мейл» имеет гораздо большие политические последствия, чем ему самому представляется, хотя он настаивает, что причины чисто экономические.

Это подтверждает и Импала. Она говорит о глубоком разочаровании ван Зейла. Его отношения с женой ухудшились настолько, что они едва разговаривают. Она подтверждает мое впечатление, что ван Зейл очень дорожит своими африканерскими корнями и переживает, что в последние тридцать лет часто о них забывал. Он никогда не был и не станет сторонником апартеида, но его можно использовать в качестве сторонника выживания африканерской нации… (Затем там говорилось что-то об Импале, но мое недостаточное знание африкаанс не позволило все разобрать.)

Все это подтверждается Эланд.

Положение ван Зейла уникально. Он является единственным буром, имеющим вес в мировых СМИ. Он уважаемый бизнесмен и газетный магнат, пользующийся высоким авторитетом в Соединенных Штатах и Южной Африке. Кроме того, он — человек чести, а для той роли, в которой мы хотим его использовать в операции «Дроммедарис», я бы предпочел человека, чью мотивацию определяют честь и история, а не просто деньги.

Как мы уже обсуждали раньше, причин Малдергейта110было немало, однако на сегодняшний день многие из них нам не грозят. Я твердо убежден, что Корнелиус ван Зейл на порядок превосходит всех, кого мы поддержали тогда.


Думаю, что написано там было примерно это. Хотя разобрать все до конца мне не удалось.

Я просмотрела остальные документы в папке. Подборка газетных вырезок о Нелсе и один листок со списком имен. Судя по всему, членов этого загадочного «Лагербонда». Я посчитала — всего двадцать четыре человека. В том числе Дэниел Хавенга, Андрис Виссер и Фредерик Стенкамп. Я узнала и несколько других имен — генералов и политиков, причем очень влиятельных, а также одного профессора.

Я понятия не имела, что за организацией был этот «Лагербонд», но его члены входили в элиту общества — без сомнения, список представлял собой очень взрывоопасную тайну. Просто забрать его я не могла — его наверняка хватятся. Я решила снять с него копию, но безопаснее всего это было сделать, сидя в машине. Если уж случится самое неприятное, то я успею сунуть его обратно в дипломат и придумать какое-нибудь объяснение, почему там оказалась. Я залезла внутрь и переписала все имена на последнюю страницу этого дневника.

Я уже заканчивала, когда меня окликнула Кэролайн. Я так на нее цыкнула, что бедняжка убежала к себе, но я сама испугалась не меньше и решила все тут же убрать обратно и сунула дипломат под плащ на заднем сиденье.

Затем я направилась сюда и забрала дневник с собой.

Что, черт возьми, происходит? Кто такие Импала и Эланд и что это за «Лагербонд»? И что им нужно от Нелса?

9

Кальдер поспешил к сестре в Хайгейт, чтобы забрать свои вещи. Энн предложила подвезти его до аэродрома Элстри. Они уселись в ее новый шикарный черный внедорожник «мерседес» и направились к северу от Лондона.

Кальдер не переставал обдумывать новости, которые Ким сообщила по телефону. Он ошибался, не принимая ее подозрения всерьез. Кто-то пытался убить Тодда, и этого человека не смущало, что пилот тоже может погибнуть. Он вспомнил те ужасные минуты, когда пытался сохранить управление «Яком» и посадить его на узкую полоску песчаной косы. Он вспомнил взрыв, бледное лицо Тодда и рану у него на голове. Они едва не стали жертвами преднамеренного и хладнокровного убийства. Впервые за эти дни он почувствовал необычайное волнение, какое испытывает человек, чудом избежавший смерти. Однако это волнение быстро сменилось злостью.

— Что с тобой, Алекс?

Кальдер взглянул на сестру и улыбнулся. Для такой большой машины Энн была очень маленькой. Короткие колючие черные волосы, бордовая футболка и джинсы с вышитыми цветочками. Они с Кальдером всегда были близки, но после смерти матери, когда ему исполнилось пятнадцать, а ей — двенадцать, стали еще ближе. Они заботились друг о друге.

— Нет, ничего. Просто вспоминаю тот полет.

— А тебе не страшно снова садиться за штурвал после той ужасной аварии?

— Сюда из Норфолка я долетел отлично, — ответил он. — Все будет нормально. Это как катание на велосипеде. После падения надо просто подняться и ехать дальше.

Энн посмотрела на него с сомнением:

— Упасть с велосипеда — это не совсем то же самое, тебе так не кажется?

Кальдер улыбнулся. Хотя он и рассказал ей о поломке двигателя «Яка», но делиться с ней новостью, что полиция обнаружила следы диверсии, он не собирался. Алекс по опыту знал, что она обязательно начнет волноваться.

— Ты разговаривала с отцом? — спросил он, чтобы переменить тему. Их отец жил в шотландском городке Келсо.

— Да. Я звонила ему на прошлой неделе. Он был в настроении. Они оставили его на полставки в хирургии еще на год. Похоже, по всей стране ощущается нехватка врачей общей практики.

— Он будет просто счастлив. Сама мысль о том, что отец может оказаться на пенсии, приводит меня в уныние.

— Он посылал тебе еще чеки?

— Думаю, что да. В марте я получила конверт, надписанный его рукой, но вернула нераспечатанным.

— Значит, ты не знаешь, сколько там было?

— Нет. Как и то, откуда у него деньги.

Энн обогнала пожилую женщину в маленьком автомобиле, перестроилась и поехала перед ней. Та возмущенно засигналила, но Энн не обратила на нее внимания.

— Я ездила в Келсо с детьми три недели назад. Выходные прошли отлично. Все вроде бы в порядке.

— Никаких признаков того, что он что-то продал?

— Я ничего такого не заметила. Смотрела специально: мебель, картины, серебро — все, насколько я могла судить, было на месте.

— И никаких экземпляров «Рейсинг пост»?111

— Во всяком случае, сверху ничего не лежало. А в ящиках я не копалась.

— Это понятно! — Кальдер посмотрел в окно.

— А сколько ты заплатил, чтобы помочь ему выпутаться? — поинтересовалась Энн.

— Много. — За год до того, узнав, что отец запутался в огромных долгах, которые наделал на скачках, Алекс заплатил 143 тысячи фунтов, чтобы их погасить. Но никогда не называл этой цифры Энн. Известие о том, что их отец — образцовый кальвинист, всегда осуждавший финансовые спекуляции сына в Сити — регулярно играет на скачках, явилось для обоих детей настоящим шоком.

— Я бы с удовольствием взяла на себя половину, — предложила Энн.

Кальдер улыбнулся:

— Спасибо. Но я бы предпочел об этом просто забыть. Это не тот долг, который он имеет перед тобой или мной.

Какое-то время они ехали молча.

— А как у тебя дела с Сэнди? — спросила Энн. — Ты давно о ней ничего не рассказывал.

— Не очень, — признался Кальдер. — В прошлом году нам удалось увидеться всего три-четыре раза. Когда мы оказываемся вместе, все замечательно, лучше не придумаешь. В прошлом сентябре мы провели потрясающую неделю в Италии. Но удержать ее на месте просто нереально.

— Из-за ее работы?

Кальдер кивнул:

— Да. То, как в Америке юридические фирмы обращаются со своими сотрудниками, просто возмутительно! Я в прошлом месяце летал в Нью-Йорк, чтобы провести с ней выходные. А когда прилетел, то выяснилось, что ее отправили в Даллас или еще куда-то. И мы провели вместе только час перед моим вылетом обратно поздно вечером в воскресенье. Боюсь, что мне изменило чувство юмора и я наговорил много лишнего. С тех пор мы не разговаривали.

— Мне так жаль, — искренне огорчилась Энн. — Ты сам знаешь, как она мне нравится. А есть шанс помириться?

— Вряд ли. Она говорит, что тогда ей придется сменить работу, а я не хочу просить об этом. Я не могу отделаться от мысли, что она может это как-то решить. Наверное, у нас так ничего и не выйдет.

— Это плохо.

— Да, плохо, — мрачно согласился Кальдер, глядя в окно. — Тебе повезло с Уильямом. — Уильям уже восемь лет был мужем Энн. Сначала он казался Кальдеру слишком нудным и скучным, но со временем, видя, как тот заботится о его сестре и мирится с ее импульсивностью, он изменил свое мнение.

Они снова помолчали.

Кальдер взглянул на сестру — она покусывала губы.

— У вас с ним все нормально?

— Не знаю, — ответила Энн. — В последние месяцы мы как-то отдалились друг от друга. Как и Сэнди, он слишком много работает. Никогда не бывает дома раньше девяти, часто прихватывает и выходные. Так странно: когда я целый день крутилась как белка в колесе, ухаживая за детьми и стараясь все успеть, меня это не смущало. Конечно, я выражала недовольство, но воспринимала это спокойно, а теперь, когда дети ходят в школу и появилось больше свободного времени, меня это злит.

Уильям работал в венчурной фирме. Энн была адвокатом и ушла с работы через год после рождения Фебы. Фирма Уильяма процветала во время бума интернет-компаний, но ее сильно потрепало во время спада, хотя он и успел до этого прилично заработать. По способностям он сильно уступал Энн. Для Кальдера это было очевидно, и он не исключал, что для Энн — тоже. Ему всегда казалось, что сестру это тяготит, хотя она никогда этого не показывала.

Энн взглянула на брата.

— Не переживай. Просто такая полоса. Через нее проходят все браки, верно?

— Наверное, — согласился Кальдер.


Полет из Элстри обратно в Лэнгторп прошел без осложнений. Энн была права — случай с «Яком» стал для Алекса посерьезнее падения с велосипеда, и он с удовольствием отметил, что не боится снова садиться в кабину самолета. Слой облаков над Хартфордширом на высоте две тысячи футов развеялся к северу, и авиадиспетчер с южным американским акцентом провел его по синему небу над авиабазами «Лейкенхит» и «Милден-холл». Он снизился до полутора тысяч футов над Тетфордским лесом и примерно через час после вылета из Элстри заметил знакомый зеленый островок, который и был его аэродромом: с тополями справа, деревенской церквушкой на холме слева и мерцающим Северным морем впереди. Кальдер зашел на разворот на безопасном расстоянии от Джерри и чудаковатым учеником, летевшими на «пайпер-уорриор», и мягко приземлился на травяное покрытие взлетно-посадочной полосы.

У летной школы его ждала Ким — от порывов ветра ее волосы то и дело падали на лицо. От нетерпения она постоянно переминалась с ноги на ногу. Они прошли в крошечный кабинет Кальдера и закрыли за собой дверь. Ким села на стул перед его столом.

— Значит, это все-таки не было случайностью? — спросил Кальдер.

— Никаких сомнений, — подтвердила Ким. — Они нашли куски взрывного устройства.

— И судя по всему, они понятия не имеют, кто мог это сделать?

— Никакого. Тебе удалось что-нибудь узнать от Бентона?

— Совсем немного, — ответил он.

Выслушав его рассказ о завтраке в «Клэриджиз», она была явно разочарована.

— Ты веришь, что все дело было только в этом?

— Не знаю. Тарек тоже не знает. Похоже, Бентон говорил правду. Но мой цинизм подсказывает, что ложь — его хлеб. Хотя нет сомнений, что «Зейл ньюс» тогда была на грани разорения, а это вполне могло повергнуть Марту в шок.

— Да, но разве поэтому она просила бы свою мать отправиться в Нью-Йорк, если ее убьют? И почему эта информация должна была ее испугать? А она была испугана. Чего стоят одни слова «если со мной что-нибудь случится». Наверняка там что-то другое. Иначе и быть не может!

Кальдер кивнул:

— Ты права. Думаю, что нам известна только часть всего. Возможно, остальное — в дневнике.

— Или Бентон Дэвис лжет?

— Не исключено. Но одно я знаю совершенно точно — больше от него мы ничего не узнаем. Заставить его говорить может только полиция.

— Как раз об этом я и хотела с тобой поговорить. Полицейские собираются с тобой встретиться — я это точно знаю. Они спрашивали, где ты, и я сказала, что ты возвращаешься после обеда. Они могут появиться в любую минуту.

— Отлично! Я с удовольствием с ними побеседую.

Ким опустила глаза.

— Видишь ли…

— Ким? — подозрительно взглянул на нее Кальдер. — Ты же не думаешь, что я не должен рассказывать им о встрече с Бентоном?

— Ну… Мне бы этого не хотелось. Во всяком случае, если тебя прямо не спросят. А если все-таки придется, то не надо это как-то увязывать с взрывом самолета.

— Но ты сама говорила…

— Я знаю, что я говорила, но у меня нет уверенности, — пояснила Ким. Теперь она смотрела Кальдеру прямо в глаза. — Дело в том, что мы с Тоддом много это обсуждали до аварии. Он совершенно определенно не хотел посвящать полицию в семейные дела. Поэтому мы и приехали к тебе.

— Да, но теперь ситуация изменилась, разве не так? Его чуть не убили!

— Я не говорю, что мы не должны помочь полиции выяснить, кто подложил бомбу — конечно, должны! Но я не думаю, что нам следует толкать их на расспросы относительно смерти Марты.

— Но мы не можем это скрывать! — возразил Кальдер. — Думаю, что это даже противозаконно! Сокрытие информации с целью помешать отправлению правосудия или что-то в этом роде.

— Пожалуйста! — умоляюще произнесла Ким, подкрепляя свои слова выразительным взглядом. — Если бы речь шла только обо мне, я бы с радостью рассказала все без утайки. Но я знаю, что Тодд не хотел бы впутывать в это дело «Зейл ньюс». А теперь, когда он лежит в коме, я просто не могу поступить против его желания!

— И что мы будем делать? — спросил Кальдер. — Самоустранимся и позволим полиции работать вслепую, скрыть наиболее вероятный мотив преступления?

— Мы не станем самоустраняться. Мы выясним все, что известно Бентону, что такое «Лагербонд», зачем Марта поехала в этот заповедник, кого она боялась, и затем узнаем, кто убил ее и почему. И тогда мы все расскажем полиции.

— Мы?

— Да, мы с тобой. Ладно, главным образом ты! Пожалуйста, Алекс!

Кальдер вернулся на место и задумался. Но потом все равно покачал головой:

— Извини, но нам придется сообщить им, что Тодд задавал неудобные вопросы о смерти Марты. И мне придется упомянуть о письме и встрече с Бентоном.

Щеки Ким покрылись легким румянцем.

— Господи, Алекс…

Он поднял руку, останавливая ее:

— Подожди. Мы сообщим только голый минимум. Мы не будем посвящать их в ваши с Тоддом подозрения. Пусть они займутся Корнелиусом или кем угодно. Кто знает? Может, им удастся найти парня, который подложил бомбу, и не исключено, что это не имеет ничего общего с нашим делом. Есть вариант, что у Тодда были враги, о которых мы не знаем…

— Но это немыслимо!

— Мы не знаем и не можем быть уверены. Тем временем я помогу тебе выяснить, что произошло с Мартой. И если мы узнаем, что это напрямую связано с минированием «Яка», то расскажем полиции. Согласна?

Ким улыбнулась:

— Согласна. — Неожиданно для Кальдера она обежала стол и поцеловала его в щеку. — Ну вот! — добавила она, глядя в окно. По дорожке к входу в здание летной школы шли мужчина и женщина. — Это они!

Через две минуты Ким уже была на пути в больницу, а Кальдер разговаривал с двумя детективами. Женщина была хрупкой, с бледным лицом и короткими рыжими волосами. Мужчина, напротив, — плотным и круглолицым, немного моложе, а светлые волосы подстрижены ежиком. Женщина представилась как детектив-инспектор Бэнкс, а мужчина — детектив-констебль Уордл.

Они задали Алексу множество вопросов, на которые он подробно ответил. Ему пришлось несколько раз описать, как он предложил Тодду прогулку на «Яке», и все, что случилось в день аварии. Полиция уже осмотрела место, где находилась стоянка «Яка», расспросила радиооператора Энджи о мужчине, которого накануне вечером та видела на тропинке рядом с аэродромом. Кальдер упомянул, что Тодд пытался выяснить обстоятельства смерти своей матери и обратился к нему с просьбой встретиться с Бентоном.

Это тут же вызвало живейший интерес и много новых вопросов, отвечая на которые Кальдер рассказал о последнем письме Марты родителям. Вопросы в основном задавала детектив-инспектор Бэнкс, при этом внимательно следя за выражением лица Кальдера. Он был рад, что решил не обманывать.

— Как по-вашему, почему миссис ван Зейл ничего нам об этом не рассказала? — спросила она.

— Мы как раз с ней говорили об этом, — ответил Кальдер. — Она считала, что это не имеет никакого отношения к случившемуся.

— А если серьезно, мистер Кальдер?

— Ван Зейлы очень дорожат своей частной жизнью, и ее первой реакцией было избежать вторжения в их семейные дела, — пояснил он. — Я поговорил с ней об этом и уверен, что она расскажет вам все, что вы захотите узнать. Это письмо у нее, и я не сомневаюсь, что она его вам покажет.

— Я тоже в этом не сомневаюсь. Сейчас она поехала в больницу?

— Насколько я знаю, да.

Детективы собрались уходить.

— А вам известно, что именно привело бомбу в действие? — спросил Кальдер.

— Были найдены фрагменты взрывного устройства, очень похожие на части высотомера.

— Высотомера? — задумался Кальдер. — Понятно. Он привел в действие взрыватель, когда самолет набрал определенную высоту?

— Именно. Вы рассказывали тем, кто занимался расследованием аварии, что во время взрыва самолет набирал высоту?

— Да.

— По их словам, если бы вы летели на другом легком самолете, то взрыв оторвал бы двигатель от фюзеляжа. У вашего «Яка» — большой прочный двигатель, который после взрыва еще продолжал работать. Вам невероятно повезло, мистер Кальдер.


Вернувшись домой около восьми часов, Кальдер застал Ким за приготовлением ужина.

— Как дела у Тодда? — спросил он, доставая бутылку вина из холодильника и наливая им по бокалу.

— Без изменений.

— Мне очень жаль.

Ким едва заметно пожала плечами, помешивая соус на сковородке.

— Корнелиус звонил сегодня три раза, а Зан — сестра Тодда — прислала ему цветы.

— Та, что живет в Южной Африке?

— Она самая. С ее стороны это очень мило. Она узнала обо всем от Эдвина.

— А что это за имя — Зан?

— Это — сокращение от Ксантии. Ее мать, судя по всему, отличалась экстравагантностью и любила вычурность. Это ужасно! Она умерла десять лет назад — печень не выдержала.

— Ты, кажется, говорила, что у Тодда была еще и младшая сестра.

— Дочь Марты Кэролайн. Ее муж — Герберт Хафер IV — знаешь пиво Хафер? Хаферы — одна из самых богатых семей Пенсильвании. Она единственная из детей ван Зейла удачно вышла замуж — об этом позаботилась нынешняя жена Корнелиуса Джессика. Вообще-то ее муж похож на миллиардера, просит называть себя Эйч — по первой букве своей фамилии — и занимается инвестициями фамильного богатства. Вскоре после свадьбы они переехали в Сан-Диего. От Нью-Гемпшира это довольно далеко, поэтому мы редко видимся.

— А пахнет вкусно! — не удержался Кальдер.

— И должно быть вкусно. Увидим. На незнакомом гриле всегда трудно угадать. — Ким проверила два куска филе камбалы. — Пока вроде все нормально. — Она помешала кипевший на конфорке грибной соус и взяла бокал с вином, который протянул ей Кальдер. — Я так понимаю, что ты разговаривал с полицией.

— Они приезжали еще раз встретиться с тобой?

— Еще бы! Им очень не понравилось, что я не рассказала им об убийстве Марты и подозрениях Тодда. Пришлось показать им письмо.

— Уверен, ты поступила правильно.

— Посмотрим. Во всяком случае, теперь они точно проверят Корнелиуса, но мне все равно как-то не по себе. Будто я предана Тодда.

— Его хотели убить, — сказал Кальдер, — и меня с ним заодно, если на то пошло.

— Я знаю, и мне очень жаль. — Ким коснулась его руки. — Я очень благодарна тебе за то, что ты встретился с Бентоном. Спасибо!

— Перестань, что ты! Это мелочи! — Кальдера явно смутило, что Ким до него дотронулась. — Нам все еще надо выяснить, что случилось с Мартой.

— Теперь, когда с Бентоном ничего не вышло, я не знаю, что делать дальше. — Ким снова проверила филе камбалы. — Все готово. Ты поможешь?

Они вынесли все для ужина в небольшой примыкавший к дому сад, где стояли стол из тика, кресла и скамейка.

— Надо заставить Корнелиуса говорить, — произнес Кальдер.

— Тодд уже пытался, и у него ничего не вышло.

— Это так, но теперь ситуация изменилась: мы знаем, что кто-то пытался убить его сына. Может, ты попробуешь поговорить с ним, когда он в следующий раз приедет навестить Тодда? Только надо действовать не так прямолинейно, как Тодд.

— Он предупредил, что приедет завтра после обеда. Но говорить в палате, когда мы просто сидим и смотрим на Тодда, очень трудно. Может, предложить ему вместе пообедать?

— Попробовать стоит, — сказал Кальдер, отправляя в рот кусок рыбы. — Очень вкусно!

— Спасибо. После университета я научилась готовить лучше. — Она тоже попробовала. — Хм… И правда неплохо! Красивый сад, — заметила она, оглядывая фруктовые деревья и небольшую лужайку, на которой росли розы, глицинии и другие цветы. — Я бы никогда не поверила, что ты можешь ухаживать за растениями.

Кальдер ухмыльнулся:

— Я тоже. Ты бы видела это место, когда я его купил! Потрясающей красоты! Я всего лишь стараюсь не позволить ему умереть. Но если честно, это затягивает и очень успокаивает. Я понятия не имею, как называется половина из того, что здесь растет. Как только я узнаю название растения, оно почему-то тут же гибнет.

— Здесь так тихо.

— Это верно.

Сад выходил на юг, в противоположную от моря сторону, и располагался напротив леса, поднимавшегося по склону вверх. Справа было пастбище с любознательными бычками, а слева стояла старая ветряная мельница. С запада его заливали лучи заходящего солнца, уже скрывшегося за домом.

— До сих пор не могу представить, что ты живешь в таком месте, — сказала Ким.

— А я — тебя, живущей в маленьком городке в Нью-Гемпшире.

— Ну нет!

— Тебе там нравится?

— Нет, не нравится! — поколебавшись, ответила Ким. — Тебе я могу в этом признаться, но Тодду — ни за что на свете.

— Но почему?

— Он обожает Сомерфорд. Он преподает английский, и очень неплохо, эта работа ему нравится, во всяком случае, если верить тому, что он рассказывает. Он организовал в школе команду регби. Но мне кажется, что ему особенно нравится быть героем школьников. Мальчишки его очень любят, а директор просто не нахвалится. Все это важно для Тодда. Я потратила столько сил, чтобы он не чувствовал себя зависимым от отца и занимался тем, к чему лежит душа у него самого… А теперь, когда он ушел из отцовского бизнеса и выбрал именно это, как я могу жаловаться, верно?

— Но твоя жизнь тоже важна, разве не так?

— Важна, — мрачно подтвердила Ким, — это так. — Она положила в рот еще кусочек филе. — Все смеются над консультантами по менеджменту, но я была отличным специалистом. Я много зарабатывала, и если бы не ушла, то быстро стала бы равноправным партнером фирмы. У меня не было цели выйти замуж за богатого.

— А как же больница? Разве там ты не приносишь пользы?

— О да! Я навожу там порядок — они сами совершенно беспомощны. Конечно, работа в больнице — это важно, все вокруг там такие невыносимо милые! Иногда меня это просто бесит! В голову начинают приходить всякие дикие мысли типа сжечь их всех в день рождения или сделать крупное пожертвование Ассоциации табачных производителей. Мне кажется, даже это их не смутит. И меня по-прежнему будут встречать широкой улыбкой и вопросом: «Как дела, Кимми?»

Кальдер сморгнул.

— Ты говоришь страшные вещи.

— Да. Я знаю. Особенно если мы так и застрянем в Сомерфорде. Но вся сложность в том, что Тодд ничего этого даже не замечает. Он хороший парень, по-настоящему добрый, но он привык к тому, что он в центре внимания и все делается для него одного. Он просто считает, что я обязана сделать так, как лучше для него, что наш брак — это союз, цель которого — сделать счастливым его.

— Судя по твоим словам, ты много об этом думала.

— Да. Извини, что я тебе плачусь, и это ужасно, потому что в это время он лежит в коме, но — да, я размышляла об этом гораздо больше, чем может показаться. Ты помнишь Дома?

— Твоего парня в Кембридже? Игрока в крикет? — Кальдер помнил высокого и смазливого парня, с которым Ким встречалась пару семестров на втором курсе.

— Да. Тодд немного на него похож. Так же думает только о себе.

— Помнится, ты застукала его с Эммой?

С Эммой Ким и Кальдер снимали на паях жилье.

— Да, — пробурчала Ким. — Вот стерва! И в нашем собственном доме! Тодд по крайней мере такого себе не позволяет!

— Он кажется вполне приличным.

— Так и есть! Господи, я уже совсем забыла, каким ужасным Дом стал в конце. Но зато я отлично помню, как была влюблена в него по уши. Тогда я была совсем юной и невинной.

— Юной точно, — улыбнулся Кальдер. В девятнадцать лет Ким выглядела просто восхитительной, да и сейчас, спустя пятнадцать лет, она не потеряла своего очарования.

— Да, юной. И ты тогда меня очень поддержал.

— Может, просто старался затащить тебя в постель?

— Алекс! А я-то считала, что ты просто такой добрый и понимающий! — Ким улыбнулась своей знаменитой улыбкой, которую Кальдер так хорошо помнил со студенческих лет.

— Но это правда. Добрый и понимающий человек, который хотел затащить тебя в постель. Однако не получилось, так ведь? Мне нужно было выбрать роль себялюбивого мерзавца.

— Нет, — возразила Ким, — ты бы не смог ее сыграть. Поверь мне, уж я-то знаю, какие для этого нужны таланты.

Вина в бутылке оставалось все меньше.

— А как дела у тебя? — спросила она. — Когда я поинтересовалась твоей подружкой, ты сразу помрачнел. В чем дело?

Кальдер рассказал ей о Сэнди. Она с сочувствием все выслушала, но когда он поведал ей о ссоре после своего одинокого уик-энда в Нью-Йорке, она осторожно приняла сторону Сэнди.

— Ты ведь понимаешь, что ей, наверное, было так же плохо, как и тебе?

— Если так, то она могла бы что-нибудь сделать.

— А может, не могла?

— Знаю. Но все равно у нас вряд ли что-нибудь получится.

— А если тебе переехать в Нью-Йорк?

— Не думаю, что наши отношения продвинулись так далеко. Не говоря уже о том, что единственной работой для меня там было бы банковское инвестирование, а этим я больше ни за что не хочу заниматься.

— А почему нет? Мне кажется, из тебя получится очень неплохой трейдер. Мало того, когда ты ушел из ВВС, я даже подумала, что тебе стоит заняться именно этим.

— Я уже был неплохим трейдером, — признался Кальдер. — Даже отличным! И мне это нравилось! Но тот мир — нереальный. Распоряжаясь несколько лет чужими миллионами, человек теряет чувство реальности. Все начинает измеряться деньгами. Зарплата — это само собой, доходы и убытки, бонусы, торговый статус, дом, машина и даже отношения! Ты начинаешь считать бедных людей глупыми. Потом приходишь к выводу, что человек, не способный сделать все для заключения сделки, просто тряпка. Причем глупая тряпка. Этот бизнес меняет человека изнутри.

— Да брось ты, Алекс! В инвестиционном банковском деле не все люди плохи по определению. Там полно обычных нормальных людей, которые просто работают.

— Да, но их там меньше, чем должно быть, да и они меняются. Возьми хотя бы Бентона Дэвиса. Марта думала, что может ему доверять. Наверное, восемнадцать лет назад это было возможно, но сейчас она наверняка бы так не считала. Со мной происходило то же самое. Помнишь, я рассказывал тебе о своей помощнице Джен, про которую все думали, что она покончила с собой? Ее прежний босс не давал ей прохода все время, пока она на него работала, старался полностью уничтожить ее чувство собственного достоинства. Тогда она перешла работать в мою группу. И однажды в баре, куда мы зашли после работы, он прозрачно намекнул, что мы с ней спим. В этих словах самих по себе не было ничего особо ужасного, но для нее они стали последней каплей. Она решила возбудить иск против «Блумфилд-Вайс». И знаешь, как я поступил? Постарался отговорить ее. Сказал, что если она не будет обращать внимания и смирится с подобными оскорблениями, то только выиграет — и в плане денег, и в плане карьеры. Но она оказалась смелой женщиной и решила не отступать, бросить им всем вызов. И только тогда я постарался ей помочь, но было уже слишком поздно.

— Ничего себе! — воскликнула Ким.

— Вот почему я нахожусь здесь и летаю на самолетиках.

— Уж лучше ты, чем я, — подвела итог Ким и зевнула. — Удивительно, как ничегонеделание может утомить. Я иду спать!

— Спокойной ночи.

Ким ушла в дом, а Кальдер остался в саду, наблюдая за сгущавшейся тьмой наступавшей ночи.


«Лендровер-дискавери» Андриса Виссера свернул с шоссе на тополиную аллею, которая вела к его ферме. По обеим сторонам до самого горизонта тянулась желто-коричневая степь. Андрис заметил крупную фигуру своего брата Гидеона, на открытом тракторе, тащившем зимний корм для элитного стада породы лимузин. Гидеон был сильным и трудолюбивым фермером, правда, не хватавшим звезд с неба. Он жил в коттедже позади главного жилого дома, но выполнял почти всю работу по ферме. Дом занимал Андрис со своей семьей, хотя он почти не работал на ферме. Но он давал деньги и был мозговым центром. Если бы всем заправлял Гидеон, Виссеры прозябали бы в нищете.

Была еще одна причина, почему дом занимал Андрис, а его старший брат жил в коттедже. Двадцать лет назад, когда еще был жив их отец, а Гидеону было всего под сорок, у него случились неприятности с законом. С женой и пятью детьми он отправился к соседу отметить праздник. По традиции веселились целый день — готовили мясо на открытом огне, пили холодное пиво. Погода была чудесной, дети играли, женщины сплетничали, а Гидеон с соседом слегка подвыпили. Потом в кустах за домом послышался какой-то шум: как выяснилось, один из рабочих поймал вора. Им оказался тщедушный мужичонка маленького роста, разумеется, черный, которого застали за кражей банки красной краски. Зачем ему понадобилась красная краска, так и осталось загадкой, но Гидеон и сосед возмутились, особенно Гидеон, решивший, как потом выяснилось, ошибочно, что этот черный был виноват в краже коровы другого фермера за месяц до того. Оба бура решили проучить воришку и, чтобы не пугать детей, бросили его в кузов фургона и увезли. На следующий день того нашли в канаве забитым до смерти.

Началось следствие, и через несколько месяцев Гидеон с соседом оказались на скамье подсудимых по обвинению в убийстве. Вор по имени Мозес Нкозе был мертв, но прямых улик против обвиняемых имелось не так много. Андрис обсудил это с отцом и Гидеоном, они выработали план действий. Андрис переговорил с нужными людьми, и Гидеон отделался двумя годами за непредумышленное убийство. А Андрис, который ходил только в костюме и с дипломатом, унаследовал ферму. С годами недовольство Гидеона улеглось, и сейчас все были довольны.

Андрис мог с легкостью договориться и об оправдании брата, но решил этого не делать. В конце концов, он так и не избавился от легкой хромоты — в двенадцать лет он получил от старшего брата удар вилами плашмя.

Андрис проехал к дому, окруженному изгородью из колючей проволоки высотой в двенадцать футов. Три верхних ряда были под напряжением. Желтые таблички предупреждали о вооруженном отпоре любому незваному гостю — современные воры носили с собой оружие. Внутри изгороди благоухал зеленый оазис орошаемой земли: высокие тополя и кипарисы, яркая зеленая лужайка, бассейн и сам дом — простое одноэтажное белое строение, к которому Андрис добавил две пристройки. С одной стороны стояла водонапорная башня, ветряная мельница, хижины работников и навесы для коров. Ограда была возведена, чтобы защитить не столько людей, сколько скот.

Андрис не был фермером, но необычайно гордился своей фермой. Она принадлежала их семье уже сто шестьдесят лет. Семья Виссеров отправилась из Грааф-Рейнет в Кару и, присоединившись к Великому переселению в 1830-х годах, пересекла Драконовы горы и оказалась в Зулуленде. Через несколько лет их потеснили британцы, и тогда они снова пересекли горы и обосновались в этом месте, в сорока километрах от Претории. Здесь они едва сводили концы с концами, были богобоязненной, трудолюбивой и честной семьей, которой приходилось противостоять непогоде, скудости почвы и мстительным британским колониальным властям. Тщедушный, физически слабый, хромоногий Андрис нашел свое призвание в правительственной администрации в Претории, но никогда не забывал о тяжелом физическом труде и лишениях своих предков. И теперь, покинув государственную службу, он гордился тем, что продолжал жить на той же земле, которую обрабатывали многие поколения семьи Виссер.

Он припарковался у невзрачной синей «тойоты», которую сразу узнал. Подойдя к веранде, затушил сигарету у входа — пару лет назад его жена Ханна запретила ему курить в доме. Андрис распахнул металлическую дверь, защищавшую главный вход, и шагнул внутрь.

Его жена пила на кухне кофе с крупным, квадратного телосложения мужчиной с толстой шеей, усами и коротко стриженными волосами.

— Кобус! Рад тебя видеть! — приветствовал его Виссер на африкаанс, чуть улыбаясь. — Может, перейдем ко мне в кабинет? Нам надо поговорить.

Полковник Кобус Молман сидел в кресле возле стола Виссера и потягивал кофе. Хотя ему было чуть больше шестидесяти, но он по-прежнему выглядел мощно и очень внушительно. О его коварстве и жестокости в тайной полиции ходили легенды. Он служил своей стране в Юго-Западной Африке, был одним из руководителей печально известного эскадрона смерти, пытавшего и убившего десятки, а то и сотни людей во Влакпласе. У Виссера были большие сомнения, когда Фредди Стенкамп предложил его кандидатуру в «Лагербонд», но Фредди оказался прав. Время от времени их организации оказались очень нужны люди с талантами Молмана.

Как только они остались одни, улыбка сползла с лица Виссера.

— Почему дело сорвалось?

— Старею, наверное, — ответил он. — Просто положил мало взрывчатки. Судя по всему, самолет оказался прочнее, чем я рассчитывал. Но парень-то в коме, верно? И больше ни о чем не спрашивает.

— Он может в любой момент прийти в сознание.

— Хочешь, чтобы я с ним покончил? — поинтересовался Молман.

— В больнице?

— Там будет непросто, но если надо…

Виссер посмотрел в окно на ложбину в степи, где воды реки Эландс по почти пересохшему руслу, извиваясь, уходили в сторону Лимпопо и затем через пятьсот километров вливались в Индийский океан. Налетевший приступ кашля разорвал ему грудь и отдался болью в плече. Кашель становился все хуже — надо все-таки показаться доктору.

— Нет, — ответил он, — во всяком случае, пока он без сознания. Это вызовет ненужные осложнения. Британская полиция знает, что это не был несчастный случай, и начала расследование. Будем надеяться, что она ничего не раскопает. Но тебе придется на всякий случай снова вылететь в Лондон и быть наготове, если вдруг что-то изменится.

Молман кивнул. Вообще-то он предпочитал действовать на своей территории, хотя сейчас друзей, на помощь которых он мог рассчитывать, становилось все меньше. Но он гордился своими навыками, всегда верно служил «Лагербонду» и не собирался подводить их сейчас.

— Очень хорошо, Андрис. Можешь на меня положиться.

10

18 июля 1988 года


Сегодня мы с Джорджем обедали на Гринмаркет-сквер. Шел дождь. По дороге я видела газетный киоск с «Файнэншл Таймс» — передовица была замазана. Грустная картина.

Джордж очень подавлен продажей «Мейл». Он пытался найти покупателя, но так и не смог — убытки газеты слишком велики. Я посоветовала ему поговорить с Грэмом Пеллингсом — может, тот возьмет «Мейл» в пакете с другими газетами. Он ответил, что попробует, но надежды мало.

Я спросила Джорджа о Малдергейте. Это случилось десять лет назад, но подробностей я не помню. «Мейл» была одной из тех газет, которые подняли скандал, и Джордж хорошо его помнил. Я спросила его и о том, слышал ли он когда-нибудь о «Лагербонде». Он ответил, что нет. Мои вопросы его явно заинтересовали, и я пообещала ему рассказать больше, когда смогу. Но не сейчас. Сначала я должна выяснить, что происходит с Нелсом.


20 июля


Я пишу эти строки и плачу. Мы только что сильно поругались с Нелсом. Не из-за той женщины — я так и не решилась заговорить с ним о ней. Мы поссорились из-за «Лагербонда».

Я всего лишь спросила, что это за организация, и он буквально взорвался! Он хотел знать, откуда мне про нее известно. Я рассказала, что залезла в дипломат Дэниела, и он пришел в ярость, обозвал меня ничтожеством и мразью за то, что я посмела за ним следить. Он сказал, что я не имею права совать нос в его дела, что я все равно ничего не пойму, что я предала его, не хранила ему верность и поступила вероломно. Я разрыдалась и бросилась из комнаты в спальню.

Все совсем не так, все как раз наоборот: это он не хранил верность, это он завел любовницу, это он имел дело с сомнительным сборищем буров.

Впервые за все годы брака я не смогла договорить до конца и сбежала.

И он назвал меня мразью! Свою жену! Этого я не прощу ему никогда. Никогда!


21 июля


Прошлой ночью Нелс спал в комнате Тодда. Он встал на работу очень рано — я слышала его. По крайней мере он не улизнул из дома посреди ночи, как в прошлый раз.

Зан и Кэролайн вели себя за завтраком очень тихо. Наверное, обратили внимание на крики и слезы. Бедняжка Кэролайн! Сегодня второй день занятий, и она так рада, что есть возможность уйти из дома.


22 июля


Сегодня утром разговаривала с Тоддом по телефону. Предложила ему приехать на неделю в конце каникул вместе с Франческой. Эта идея ему понравилась, и он обещал с ней поговорить. Я очень надеюсь, что он приедет.

Нелс целиком занят «Гералд», и я его практически не вижу. И слава Богу! Завтра он улетает в Лондон, а потом — Филадельфию. Он предупредил, что может отсутствовать три недели. При мысли о нем меня раздирают такие противоречивые чувства! Я злюсь, и злюсь ужасно — за то, что он продает «Мейл», что смеет так обращаться со мной! Я уверена, у него где-то есть другая женщина, и, хотя в последнее время поводов для подозрений он не давал, я это знаю.

И еще мне страшно! Насилие, существование которого в этой стране никогда не было тайной, подступает ко мне все ближе и ближе и уже затрагивает семью. Сначала был Хенни, потом расстрельный список южноафриканской компартии, теперь еще эти люди из «Лагербонда». Они занимают такие высокие посты в африканерской элите, что не могут не быть опасными. И сам Нелс. Он больше не угрожает мне открыто, но выглядит таким злым, что может сорваться в любую минуту. Я боюсь перемен в нем, но еще больший страх мне внушает ползущее и всепроникающее насилие, которое так меняет его.


23 июля


Я приехала в Кейптаун пообедать с Либби Вайсман. Она живет в Тамборсклофе, в маленьком синем доме у подножия Сигнал-Хилл, напротив Столовой горы. Либби читает лекции по английской литературе в университете Кейптауна, а ее муж Деннис — адвокат, специализирующийся на делах политзаключенных. Он очень хорош! Ему редко удается их вытащить из тюрьмы, но зато каждый раз он доставляет властям массу неприятностей, а это как раз то, что его клиентам и нужно. Сегодня суббота, и Деннис уехал играть в гольф. Либби предложила пойти в ресторан в Бо-Кап.

Мы спустились вниз по холму и направились в Бо-Кап. Мне нравится этот район с его мощеными крутыми улицами, рядами старых ярко выкрашенных домов, автомастерскими, мечетями и грациозными палевыми минаретами, а также удивительной смесью африканских и восточных ароматов. Этот район — сегрегированный: здесь живут только цветные. «Цветные» — типичный южноафриканский эвфемизм. Он означает людей смешанного происхождения, которые не вписываются в четкие расовые категории. Бо-Кап — замечательный памятник мировому разнообразию: здесь перемешаны гены малайцев, индийцев, европейцев, рабов из Гвинеи и Ост-Индии, даже коренных готтентотов мыса Доброй Надежды. Повсюду люди с коричневой кожей, высокими скулами и широкими улыбками. А кухня здесь просто восхитительна.

Либби привела меня в оранжево-желтый ресторан на углу Уэйл-стрит, откуда открывается потрясающий вид на город и Столовую гору. Утренний туман рассеялся, выглянуло солнце, которое залило мягким зимним светом вершину горы. Мы посплетничали о других членах правления проекта в Гугулету, и она рассказала о студенте-первокурснике, который умудрился перепутать Джорджа Элиота с Чарлзом Диккенсом, при этом не сомневаясь, что Диккенс был женщиной.

Я упомянула о расстрельном списке, про который Зан рассказала Нелсу. Ничем не выдавая свою принадлежность к Коммунистической партии, Либби выразила сомнение в достоверности этих сведений. По ее словам, в прошлом году Джо Слово112 заявил, что перемены наступят в результате переговоров, а не революции. Но она допускала, что не все члены партии разделяют мнение своего руководителя. Если честно, то мне по-прежнему тревожно.

Я решила поделиться с ней своими подозрениями насчет Нелса и другой женщины. Либби сочувственно меня выслушала и призналась, что у них с Деннисом тоже не все гладко. Я рассказала ей, что Дэниел Хавенга называет Стелленбош городом разочарований — в нем полно женщин за сорок, которых выбросило на берег море неудачных браков. Поэтому нет ничего странного в том, что мы с Либби оказались в их числе. Я была рада нашей встрече, возможности поболтать и почувствовать себя не такой одинокой в этой проклятой стране.


23 июля


После обеда мы с Зан ездили в Стелленбош. Был ясный солнечный день, старые здания сверкали белизной, а немногие листья, не опавшие с дубов, отливали золотом. Мы отправились в «Ом Сами», совсем как в те времена, когда она была маленькой. Там было полно всякого старья, будто ничего не изменилось. Она купила пару ненужных украшений и немного ирисок-тянучек, а я — специй, после чего мы пошли пить кофе.

Мы разговаривали об окончании кампании против призыва. Зан сообщила, что уже сто пятьдесят человек отказались идти в армию. А я рассказала о своих друзьях, которые уклонялись от призыва во время войны во Вьетнаме, и статьях, которые писала для «Лайф» о студенческих движениях протеста в 1960-х. Зан была явно удивлена и заинтересована. Но когда я спросила о движении «Черная лента», она замкнулась. Я сказала, что тоже хочу принять участие в одной из демонстраций в поддержку кампании против призыва, но она отрицательно покачала головой. Это меня задело.

— Почему ты не рассказала мне об этом списке компартии? — спросила я.

Зан опустила глаза.

— Я ждала этого вопроса.

— Ты мне не доверяешь?

Она пожала плечами, по-прежнему не поднимая глаз.

Она мне не доверяла. Учитывая наши отношения в прошлом, в этом не было ничего удивительного, но я надеялась, что после последнего приезда в «Хондехук» они наладились. Я думала, что Зан — моя союзница, а союзники мне были так нужны! Я набрала побольше воздуха и сказала:

— Я хочу извиниться.

Она бросила на меня быстрый взгляд.

— Я о том случае с Берни Тунстоллом. Наверное, мне не следовало говорить об этом Нелсу. Я знаю, что ты меня об этом просила, но я была вне себя и хотела положить этому конец! Тебе тогда было всего четырнадцать лет!

Зан снова опустила глаза.

— Ты можешь простить?

Она что-то пробурчала.

— Не поняла?

— Я сказала, что могу забыть. И это все. Не простить. Забыть. Я уже забыла. — Теперь она смотрела мне прямо в глаза, и в них была злость. — Не надо больше напоминать об этом. Пожалуйста.

— Хорошо, — согласилась я. — Я жалею, что напомнила об этом. Я просто хотела сказать, что ты можешь мне доверять.

Она быстро улыбнулась, хотя я видела, что не убедила ее.

— Ты можешь хотя бы рассказать мне побольше об этом списке?

— Я рассказала отцу все, что знаю.

— Неужели он действительно существует? Мне казалось, что руководство КПЮА говорит о мирной революции.

— Он действительно существует. Для международной прессы руководители делают одни заявления, а своим соратникам говорят совершенно другое. Этот список существует. В нем есть имя отца и твое тоже.

— А твое?

Зан покачала головой:

— Нет.

— А кто тебе сказал?

— Один человек… которому я очень дорога, — добавила она, поколебавшись.

— Мужчина?

Она кивнула.

— Которого ты встретила в Лондоне?

Она снова кивнула.

— И ты ему доверяешь?

— О да! — подтвердила она. — Я ему доверяю. — Наши глаза снова встретились, и на этот раз ее взгляд стал теплее, в нем отражалось сочувствие. — Для меня это тоже явилось шоком. Причем настоящим. Сначала смерть дяди, а теперь еще это. Я хочу сказать, что теоретически я понимаю: смена режима невозможна без насилия, и кто-то с таким же, как у меня, цветом кожи неизбежно погибнет. Я могу это принять. Но когда речь идет о моем отце… Вот почему я хочу здесь немного задержаться. Мне нужно навести в своих мыслях порядок.

«Другими словами, ты хочешь нанести отцу последний визит до того, как твои „товарищи“ убьют его», — подумала я. Но вслух произнесла совсем другое.

— Когда ты окажешься в Лондоне, то будешь заниматься не только Школой экономики, так ведь?

Зан снова покачала головой.

Мы немного посидели молча, разглядывая обывателей, спешивших по своим делам.

— Марта?

— Да?

Зан нервно улыбнулась:

— Когда я узнала, что в списке есть твое имя, это не особенно меня тронуло. Но теперь мне не все равно. Совсем не все равно!

Я довольна, что Зан живет у нас, я наверняка буду скучать по ней, когда она уедет в Лондон. Может, она и права: о случае с Берни Тунстоллом лучше всего забыть. Но я по-прежнему считаю, что поступила правильно, рассказав обо всем Нелсу. Я знаю, что Зан мне сообщила по секрету, но разве я могла промолчать? Ведь он соблазнил девчонку, которой было всего четырнадцать лет! Но именно с этого наши отношения начали портиться. Берни Тунстолл имел связи, был богат и достаточно смышлен, чтобы разыграть сцену невинности. Пенелопа больше верила ему, а не дочери. Зан отказалась обращаться с заявлением в полицию, а врач подтвердил, что она не девственница. Пенелопа сказала в полиции, что Зан, по ее мнению, спала со сверстниками, и Зан не стала это отрицать. Нелса это разозлило еще больше. Целый год они судились, кому надлежит осуществлять опеку над ней. Зан отказывалась переезжать к нам, а Нелс был против ее возвращения к Пенелопе. Зан весь семестр проучилась в школе-интернате, а каникулы провела с дядей Хенни на его овцеферме в Кару. В конце концов она снова оказалась с Пенелопой и иногда заезжала к нам, но всегда была грубой и злой, эти посещения превратились для меня в настоящее мучение.

Она умела быстро плавать, то есть по-настоящему быстро. Когда ей исполнилось семнадцать лет и она выиграла квалификационные соревнования, то невозможность принять участие в Олимпийских играх в Лос-Анджелесе стала для нее настоящим ударом. Конечно, никакой ее вины в этом не было — это просто еще одно следствие апартеида, причем не самое ужасное — я ей так и сказала. Она не могла участвовать в международных состязаниях, но зато в своей стране к ней относились как к человеку, чего не скажешь об отношении к восьмидесяти процентам населения. Казалось бы, очевидный довод, особенно для дочери Корнелиуса ван Зейла. Но она его не приняла и не хотела ничего слушать. По ее словам, во всем виноваты невежественные и предвзятые американцы, люди, подобные мне! Я тогда здорово разозлилась. Конечно, сейчас я понимаю, что она это говорила нарочно, чтобы причинить мне боль и оттолкнуть меня. И это ей удалось.

Примерно в это же время — явно не без помощи Хенни и его семьи — Зан начала проявлять интерес к своим бурским корням. Хенни всегда считал, что Нелс предал свой народ, и с радостью воспользовался возможностью показать Зан, как живет настоящая богобоязненная фермерская семья африканеров. Эта страна расколота на тех, кто говорит по-английски и на африкаанс, не меньше, чем на белых и черных. Зан была воспитана исключительно на англоязычных традициях. Нелс очень гордится своими предками-бурами и, думаю, больше всего жалеет о том, что его недовольство апартеидом оттолкнуло его от языка, церкви, общины и других родственников. Теперь он изгой в глазах собственного народа. Поэтому, когда Зан начала проявлять серьезный интерес к языку и читать ван Вейка Лау113 и Малерба,114 он пришел в восторг. Еще больше его обрадовало ее желание перейти в университет, где велось преподавание на африкаанс. Разумеется, он рассчитывал, что речь идет о Стелленбошском университете, который по южноафриканским меркам считался либеральным, но я бы назвала его просто нормальным. Однако Зан выбрала университет Ранд Африкаанс в Йоханнесбурге, где решила изучать историю. Может, просто назло ему.

О ней не было ничего слышно целых девять месяцев. Затем она неожиданно объявилась в нашем доме и с порога заявила, что совершила ужасную ошибку. Ее шокировали расисты, с которыми она познакомилась в университете, и идеология апартеида, входившая в курс обучения. Последней каплей стал случай, когда она вечером возвращалась домой с группой студентов-регбистов, которые затеяли драку с пожилым чернокожим, жестоко избили его и оставили истекать кровью в грязи. Все весело смеялись, но она больше не хотела иметь с ними дела.

Нелс был рад. Она перешла в более либеральный англоязычный университет Витватерсранда и полностью изменилась — организовывала демонстрации, писала статьи в подпольных изданиях, попадала в полицию. После окончания университета она осталась в Йоханнесбурге, занимаясь более или менее одним и тем же и меняя одну временную работу в офисе на другую.

А теперь она едет в Англию заниматься бог знает чем.

Мне пришло в голову, что «Лагербонд» может быть тайным обществом по борьбе с апартеидом. Я рассказала Зан, что к Нелсу приезжали Хавенга и Виссер, но она тоже ничего не слышала о «Лагербонде». Думаю, что я просто выдаю желаемое за действительность.

Нелс уже несколько дней в Лондоне. Хорошо, что его нет дома.


27 июля


Ко мне только что приходили из тайной полиции. Раньше я с ними никогда не сталкивалась. На пороге появился вежливый молодой человек в пиджаке и галстуке. Увидев Зан, он сказал, что хочет побеседовать со мной наедине. Дорис принесла нам кофе, мы сели и немного поговорили о саде. Ему понравились магнолии и клумбы с фейнбос, он поинтересовался, сколько лет дубу у входа в дом. Похоже, наши с Финнисом старания были оценены по достоинству.

Он поинтересовался, насколько близко я знаю Либби Вайсман. Я сказала, что очень хорошо, тогда он спросил, известно ли мне, что Либби — член Коммунистической партии. Я изобразила возмущенное негодование и поинтересовалась, есть ли у нее ограничения в правах. Он ответил, что пока нет, но они за ней пристально наблюдают. И добавил, что женщине в моем положении лучше держаться от нее подальше.

— В моем положении? — переспросила я. — Вы имеете в виду, что я жена владельца газет или что я гражданка Соединенных Штатов?

— И то и другое, — ответил он. — Мы верим в торжество закона в этой стране и относимся ко всем гражданам одинаково, независимо от национальности или семейного положения.

Услышав это, я поперхнулась кофе. Но я поняла, что он имел в виду. Это был сигнал: «Берегитесь!»

Зан явно нервничала — она не сомневалась, что полицейский приходил поговорить о ней. Узнав, что о ней он не сказал ни слова, она явно обрадовалась, а потом спросила, что ему было нужно. В ответ я только улыбнулась.

Я пишу эти строки и все еще улыбаюсь. Моя «подрывная» деятельность привлекла внимание тайной полиции! Потрясающе! Но чем больше я думаю об этом, тем тревожнее мне становится. Никогда раньше таких визитов мне не наносили — в основном благодаря соглашению, которое мы заключили с Нелсом сразу после свадьбы и которого я неукоснительно придерживалась последние двадцать лет. Я пообещала, что не стану принимать участие в «борьбе» или выражать приверженность «делу».

Нелс всегда знал, что я не стану скрывать своего мнения, и, кстати, это было одной из причин, почему он на мне женился. Однако это быстро обернулось неприятностями — сразу после свадьбы и покупки «Хондехука». Дорис тогда работала нашей служанкой всего неделю. Я тогда была совершенно не в курсе целой концепции домашних слуг, особенно тех, кто носит форму, но Нелс настоял на том, что они нам нужны, чтобы содержать дом и ухаживать за садом. Мы с Дорис сразу нашли общий язык. На третий день я застала ее всю в слезах. Ее брат попал в полицию — его поймали с пивом, а черным в те годы пить спиртное не разрешалось. Ей были срочно нужны двадцать рандов, чтобы внести за него залог. Она их не просила, но я дала ей нужную сумму, и Дорис была безмерно благодарна.

В следующую субботу я рассказала об этом на званом обеде, куда пригласили нас с Нелсом. Обед устраивал один из наиболее влиятельных бизнесменов Кейптауна — столп англоязычной общины и крупный рекламодатель. Его жена — непримиримая противница «черномазых» — была шокирована. Она сказала, что с моей стороны было глупо поверить служанке, тем более что я совсем ее не знаю, и мне еще очень повезет, если она все-таки вернет деньги. Скорее всего эта Дорис просто исчезнет. При этом подразумевалось, что вся ответственность за непослушание и распутство черных южноафриканцев лежит на таких, как я.

На это я ответила, что Дорис вполне можно доверять, и даже если я ошибаюсь, то они с братом наверняка потратят эти двадцать рандов лучше меня. Хозяйка вся пошла красными пятнами — ей не понравилось, что американка позволила себе критически отозваться об их стране. Для них это как красная тряпка.

— Вы не понимаете, — попыталась объяснить она. — Ваши черные совсем не такие, как наши.

— У меня нет черных. И у вас тоже, — ответила я.

Она скривилась.

— Вы что — коммунистка?

— Я готова признаться в том, что я коммунистка, если вы признаетесь в своем нацизме, — ответила я. Не очень-то вежливо, надо признать.

У нее отвисла челюсть, она обратилась к своему мужу:

— Джеффри! Я не потерплю присутствия этой женщины в своем доме! Будь добр, проводи ее, пожалуйста.

Нас разняли мужья, и до конца обеда мы соблюдали враждебное перемирие. Потом Нелс прочитал мне лекцию. Он сказал, что вопрос стоит очень просто: он не сможет заниматься газетным бизнесом, если я буду продолжать разговаривать с людьми подобным образом. Он также добавил, что если я стану общаться с радикалами, не важно какими — белыми или черными, то это подорвет его положение в обществе. Я поняла, что он хотел сказать. К тому времени я полностью разделяла его взгляды на то, как добиться перемен. Я понимала, какая важная роль отводилась в этом «Мейл» и другим изданиям, и не хотела подвергать эти газеты опасности из-за собственных амбиций. С тех пор я довольно скрупулезно придерживалась наших договоренностей. За эти годы мне часто хотелось участвовать в борьбе за перемены: ко мне не раз обращались разные люди с подобными предложениями, но я всегда отказывалась и объясняла почему. Мне кажется, они относились к этому с пониманием. Я направила всю свою энергию на разные благотворительные проекты: ликвидацию неграмотности, стипендии для черных и цветных студентов, больницы. Так я старалась внести свой вклад.

И все-таки избежать неприятностей не удалось. Неужели это действительно связано с моим визитом к Либби Вайсман? Или с тем, что Зан гостит у нас в доме? А может, все дело в «Лагербонде»? Я всегда считала, что могу рассчитывать за защиту Нелса, но так ли это сейчас? Я американская гражданка. Разве это не делает меня неприкасаемой? Или, наоборот, превращает в шпионку?

Раньше я полагала, что насилие и несправедливость в этой стране являются уделом других людей. А теперь это может затронуть меня.

Я должна быть очень осторожной и думать, что́ пишу в своем дневнике.

11

Мелкие неприятности и накладки являются неотъемлемой частью содержания любого аэродрома. Сегодня выяснилось, что в Лэнгторпе не оказалось ни одного мешка для трупов, что каким-то образом не было замечено при инспекции Управления гражданской авиации. Джерри сообразил это задним числом: формально без них аэродром не мог получить разрешения на эксплуатацию. Когда Кальдер и Джерри только стали владельцами летной школы, они не придавали особого значения таким мелочам, но скоро выяснили, что все требования УГА должны выполняться неукоснительно, даже самые, казалось бы, мелкие детали. Если УГА считало, что полеты небезопасны, если на летном поле где-то не хранятся мешки для трупов, то спорить с этим не следует. Так где же можно быстро раздобыть мешок?

Кальдер перевел взгляд на взлетно-посадочную полосу, где тяжело приземлился «пайпер-уорриор», и снова посмотрел на компьютер. Любопытство взяло верх, и он кликнул на иконку «Спредфинекс». Рынок облигаций упал еще ниже. Он потерял 29 тысяч фунтов.

Кальдер откинулся на спинку кресла и долго смотрел на цифры. По телу прокатилась холодная волна, после которой начали гореть щеки. Это было не злость, не огорчение и даже не смирение — он чувствовал стыд. Он вспомнил, как заколебался и не решился признаться Тареку в том, что продолжал делать ставки. Ему было стыдно. И вот почему. Он знал, что рынок облигаций США балансировал на острие бритвы: с одной стороны были те, кто опасался глобальной инфляции, а с другой — те, кто боялся дефляции. За последние двадцать четыре часа страх инфляции пересилил, а Кальдер этого совершенно не ожидал и не прочувствовал. Причина была очевидной: он не имел возможности все тщательно взвесить и проанализировать, потому что был полностью поглощен проблемами с Тоддом, Ким, Бентоном Дэвисом и Сэнди, не говоря уже о повседневных заботах, связанных с аэродромом. Конечно, он понятия не имел, как поведет себя рынок облигаций.

Теперь ему было стыдно за свою самонадеянность.

Он с таким же успехом мог сыграть в рулетку! А сам только вчера утром при разговоре с сестрой осуждал отца за пристрастие к азартным играм.

Он быстро нажал несколько клавиш, чтобы оплатить свой проигрыш и закрыть позицию, после чего еще несколько секунд смотрел на экран. Может, вообще стоит закрыть свой счет в «Спредфинекс»? И убрать это искушение с глаз долой?

Может. А может, и нет.

Он взял трубку телефона и позвонил Стиву на аэродром Литл-Грансден, чтобы узнать, где они берут мешки для трупов и не могут ли им одолжить один, чтобы Лэнгторп продолжал работать, пока они закажут и получат для себя.


— Значит, Алекс, ты разговаривал с полицией?

Корнелиус надел очки-«половинки», чтобы изучить меню, но пронзительный взгляд его голубых глаз был устремлен поверх них на Кальдера. Они сидели в маленьком ресторанчике дорогого загородного отеля неподалеку от больницы. Из Сан-Диего прилетела сестра Тодда Кэролайн, которая вместе с Корнелиусом провела весь день в палате брата, по-прежнему находившегося в коме. Эдвин приехал поздно вечером. Корнелиус принял приглашение Ким поужинать вместе. Атмосфера за столом была напряженной.

— Конечно, — ответил Кальдер. — Как только они выяснили, что «Як» заминировали, у них сразу возникло множество вопросов.

— О чем?

— О «Яке», о пожаре в двигателе, об аварийной посадке. — Ответ Кальдера был осторожным.

— А они спрашивали о нашей семье?

Кальдер аккуратно положил меню на стол.

— Если вас интересует, говорил ли я, что Тодд пытался выяснить обстоятельства смерти своей матери, то ответ — да, говорил.

За столом повисло молчание.

— Вам не следовало этого делать, — наконец произнес Корнелиус. — Это касается только нашей семьи.

— А полиция ведет расследование покушения на убийство, — резонно возразил Кальдер. — Это означает, что они имеют полное право влезать в частную жизнь.

— Но эта частная жизнь не имеет никакого отношения к вам.

— Я тоже рассказала об этом полиции, — вмешалась Ким. — Правда, не сразу, но потом, все взвесив, решила, что это мой долг. Алекс прав. Тодда едва не убили, и мы должны рассказать им все, а они сами решат, что имеет отношение к делу, а что — нет.

Корнелиус перевел взгляд на невестку. Она пожала плечами и грустно улыбнулась.

Взгляд Корнелиуса смягчился.

— Извини, Ким. Я ужасно волнуюсь за Тодда, мы все волнуемся, но мне очень не понравились вопросы этой женщины из полиции. Ты же знаешь, как я не люблю, когда в наши дела лезут чужие. Но тебе сейчас приходится тяжелее всех.

На лице Ким снова появилась слабая улыбка.

— Алекс меня очень поддерживает все эти дни.

Корнелиус повернулся к Кальдеру.

— Я хочу поблагодарить вас за все, что вы делаете, — неохотно произнес он. — Уверен, что Тодд тоже был бы вам признателен.

Кэролайн, молчавшая почти все время, сидела возле Ким. Она протянула руку и коснулась руки невестки. Ким схватила ее и сжала так сильно, что побелели костяшки. Все это время она старалась держаться, но неожиданное сочувствие, казалось, совсем обезоружило ее. По щеке Ким скатилась слеза, и, повернувшись к Кэролайн, она смогла только губами произнести: «Спасибо».

Кэролайн была на несколько лет моложе Тодда. Такая же хрупкая, с похожими на него чертами лица. Однако ей недоставало его уверенности в себе. На ней были кремовые брюки и шелковая блузка, и, если не считать неброских, но дорогих сережек, в ее внешнем виде ничего не указывало на то, что она замужем за миллиардером. Она оставила дома девятимесячную дочку и собиралась провести в Англии всего пару дней, а потом вернуться обратно. Ей очень хотелось повидать Тодда и подержать его руку, даже если он и не мог этого видеть.

За столом наступило молчание, и все смотрели на Ким с сочувствием. Официант, воспользовавшись паузой, принял у всех заказ. Ким была мужественной женщиной, через минуту она взяла себя в руки.

— Я читала в газете, что вы подали заявку на покупку «Таймс», — обратилась она к Корнелиусу. — Автор статьи считает, что шансы очень велики. Наверное, это очень здорово.

Корнелиус помолчал, но решил проявить уважение к желанию Ким сменить тему и перевести разговор в более безопасное русло.

— До этого еще далеко, — сказал он. — Ивлин Гилл — серьезный противник, и его нельзя недооценивать. Но ты права: владеть «Таймс» — это нечто совершенно особенное. Я очень надеюсь, что Тодд сможет разделить с нами триумф. Я никогда не мог понять, почему он решил уйти из газетного бизнеса.

— Разным людям нужны разные вещи, отец, — заметил Эдвин.

Корнелиус не обратил на его слова никакого внимания и продолжал пристально смотреть на Ким.

— Эдвин прав, — согласилась она. — Тодд всегда поступает по-своему. — Она улыбнулась Корнелиусу. — В этом, думаю, он очень похож на своего отца. И ни вы, ни я не сможем этого изменить.

— Наверное, — нехотя признал Корнелиус, не скрывая разочарования.

— Это ведь самое крупное ваше приобретение после «Гералд»? — спросила Ким. — А оно было когда? В 1988-м?

— Да, — улыбнулся Корнелиус. — Эта сделка превратила «Зейл ньюс» из южноафриканской компании в международный концерн. А «Таймс» завершит начатое и станет настоящим флагманом, которым можно только гордиться.

— Наверное, тогда пришлось совсем туго, — заметила Ким. — Как я поняла, та сделка была принципиальной для выживания.

Во взгляде Корнелиуса была настороженность.

— Это Тодд тебе сказал?

Ким не ответила и опустила глаза, разыгрывая смущение, что невольно проговорилась об откровенности мужа. Кальдера поразило, как ловко она прощупывала Корнелиуса.

— Отрицать это сейчас не имеет смысла, хотя, думаю, мир даже не догадывался, насколько близки мы были к банкротству. Типичная история с бросовыми облигациями. Нужно все время покупать нечто еще более крупное, чтобы расплатиться по старым долгам. Когда в 1988 году фондовый рынок рухнул, вся карусель неожиданно замерла на месте, и многие люди по инерции полетели с нее во все стороны. И мы бы оказались среди них, не будь покупки «Гералд». После этого мы стали гораздо осторожнее.

— У вас в «Зейл ньюс» осталось не так много южноафриканских газет, — сказана Ким. — Мне всегда было интересно почему. Я знаю, что в 1980-х годах вам пришлось их продать, чтобы не отпугнуть американских инвесторов, но теперь-то никто не мешает купить одну или несколько?

— Это узкий раздробленный рынок с очень высокой конкуренцией, — вставил Эдвин.

Корнелиус снова проигнорировал его слова.

— Я оставил Южную Африку в прежней жизни, — пояснил он. — У меня американский паспорт, американская жена, а время я провожу либо здесь, либо в Америке. Но не в Южной Африке. — Он взглянул на Ким. — Молю Господа, чтобы тебе никогда не пришлось испытать это на собственном опыте, но смерть супруга заставляет на многие вещи взглянуть по-иному. Ты начинаешь понимать, что именно имеет для тебя ценность. В моем случае это была семья. — Он улыбнулся Кэролайн и Эдвину. — Но не страна.

Ким сделала над собой усилие и сдержалась, хотя аналогия с Тоддом была очевидна. Но Кальдер видел, что она не собирается сдаваться и хочет узнать больше.

— А вы размышляли об отъезде еще до смерти Марты?

— Да, размышлял. Тебе известно, что я был последовательным противником апартеида со своей самой первой газеты, которую купил в 1962 году. Но с середины 1980-х меня начато тревожить то, что случится, когда режим действительно падет. Полиция стала применять все больше насилия, и АНК тоже. Начались мятежи, мой брат подорвался на мине, а потом Марта… — Он вздохнул. — Потом они добрались до Марты. Если бы только я настоял на том, чтобы уехать на несколько месяцев раньше!

— Так, значит, вы не жалеете, что уехали?

— Нет, нисколько, — твердо ответил Корнелиус. Он помолчал, обдумывая, что сказать дальше. — Я африканер. Вернее, был африканером. За пару лет до смерти Марты для меня это стало значить все больше и больше. В своей взрослой жизни я никогда не придавал особого значения своим корням и всегда был противником апартеида, знал, что ничего хорошего в нем не было. Я активно выступал против Национальной партии и их безумных идей, женился на англоязычной южноафриканке, а затем — Бог мне судья — на американке. Мои братья и сестры считали, что я предал свой народ, но я это отрицал, пока не увидел, что наступает конец. — Он отпил вина и оглядел присутствующих, чтобы убедиться, что они его слушают. Они слушали. — Я пришел к выводу, что, когда апартеид падет и к власти придет правительство черного большинства, буры как народ исчезнут. Их уничтожат как создателей апартеида, не важно — сразу или постепенно, за несколько десятилетий. Но если убрать апартеид, то африканеры предстанут достойным народом, который заслужил право на будущее. Есть язык. Есть история. Буры были в Африке триста лет: мы стали африканцами, мы не можем вернуться в Голландию или жить где-нибудь еще, если уж на то пошло. Мы перенесли ужасные тяготы и лишения, чтобы жить так, как нам хочется, это мы совершили Великое переселение из Капской колонии в Трансвааль, это мы вели войны с зулусами и британцами. Мои предки стали жертвами англо-бурской войны. Моя мать родилась в концлагере Блумфонтейна, а бабка там умерла, и потом к нам относились как людям второго сорта. Во времена, когда мой отец был маленьким, если в школе замечали, что человек говорит на африкаанс, его ставили в угол в колпаке дурака, на котором действительно красовалась буква «Д».

Мой отец был хорошим человеком, — продолжал Корнелиус ван Зейл. — Вы знаете, что он основал газету на африкаанс «Аудтсборн рекорд»? Так вот эта газета поддержала вступление Южной Африки во Вторую мировую войну на стороне британцев и выступила против прихода к власти Национальной партии в 1948 году и проведения политики апартеида. Поверьте, для этого требовалось мужество: такие идеи не пользовались популярностью в сердцах читателей. Но мой отец еще страстно верил в образование. Стать равным британцу африканер мог, только получив такое же образование. Вот почему он всячески содействовал моей учебе сначала в Стелленбоше, а потом Оксфорде. И как я распорядился полученным образованием? Внес ли я свой вклад, чтобы помочь своему отцу и таким, как он? Нет, я повернулся к ним спиной. Мне было ужасно за себя стыдно. Похоже, у южноафриканцев на роду написано чувствовать стыд по самым разным причинам: так вот эта — была моя. А потом убили Марту… — Корнелиус замолчал, но тишину никто не нарушил, и он продолжил: — Она была по-настоящему замечательной женщиной, и мы отлично ладили. Думаю, вы все знаете, что за несколько месяцев до ее гибели у нас появились сложности в отношениях. И я об этом всегда очень жалел. Но когда она умерла, все изменилось. Мне больше не было дела до своих предков, до языка, на котором они говорили, и сколько их погибло, убивая зулусов в Битве на Кровавой реке. Я знал, что мне надо как можно быстрее вывозить оттуда свою семью. Так я и сделал. Мы продали «Хондехук», продали или закрыли все газеты и начали с нуля в Америке и Англии. Кэролайн и Эдвин вступили в брак с американцами, а Тодд женился на Ким. У моих внуков теперь новая родина. Южная Африка для всех нас осталась в прошлом.

— Кроме Зан, — уточнил Эдвин.

— Кроме Зан, — едва поморщившись, признал Корнелиус. — Но это — ее выбор.

— И вы действительно думаете, что Марту убили повстанцы? — спросила Ким.

Корнелиус перевел на нее взгляд.

— Возможно. — Он поднял руку, предупреждая следующий вопрос. — Я понимаю, что наверняка мы этого не узнаем. Может, преступники-браконьеры. Или это было отвлекающее убийство. А может, во всем виновата тайная полиция, решившая покончить с Мартой по каким-то надуманным и только ей ведомым причинам. А может, кто-то еще. Если честно, я не хочу этого знать. Мать Марты предложила обратиться в Комиссию по восстановлению правды и примирению, но делать этого я ни за что не хотел. Выслушивать откровения какого-нибудь сумасшедшего подонка, не важно — белого или черного, которому взбрело в голову убить Марту! И слушать это буду не только я, но члены комиссии, пресса, общественность. Это станет обязательной частью всех статей, написанных обо мне, превратится в настоящее проклятие для всех нас: Эдвина, Кэролайн, Тодда и даже тебя. Я ничуть не жалею о своем решении поставить на этом точку.

— Но Тодд не согласен.

— Я знаю.

— Алекс помогал мне выяснить, что тогда произошло на самом деле.

— Это правда? — Корнелиус бросил на Кальдера угрожающий взгляд.

— Я попросила его об этом, — пояснила Ким. — Например, хочется выяснить, что случилось с дневником.

— Ты имеешь в виду тот дневник, о котором Марта упоминала в письме матери? — переспросил Корнелиус. — Тот самый, который я не должен был читать?

— Да. Тот самый.

— Я понятия не имею. Я даже не знал, что она его вела.

— А я знала, — сказала Кэролайн.

— Ты?

— Да. Не забывай, что мне тогда было двенадцать лет и я бывала дома гораздо больше тебя, папа. Я видела пару раз, как мама что-то записывает в черную тетрадку — такую аккуратную, небольшую и таинственную. Она каждый раз сильно смущалась и старалась скрыть, чем занимается. А однажды даже сказала, что это очень личное и мне ни в коем случае никогда нельзя это читать.

— И ты не читала? — спросил Эдвин.

— Нет, — ответила Кэролайн. — Хотя мне ужасно хотелось ее поискать, но я так и не решилась.

— И ты никогда не видела, чтобы она убирала ее в нижний ящик стола?

— Нет. — Кэролайн помедлила, окидывая взглядом всех сидящих за столом. Было видно, что ей неловко, но теперь она решилась и расскажет все, что хотела. Из всех ван Зейлов только она говорила без южноафриканского акцента, что делало ее не похожей на остальных. Все молча смотрели на нее в ожидании. — Я однажды застала ее за одним занятием, которое наверняка было чем-то неправильным. — Она снова сделала паузу. Корнелиус недовольно нахмурил брови, а Ким, как и Кальдер, ловила каждое ее слово. Кэролайн решила продолжить: — Она сидела в машине возле нашего дома и что-то переписывала в тетрадку из листов, которые лежали на дипломате.

— Чьем дипломате? — спросила Ким.

Кэролайн посмотрела на отца, который не спускал с нее глаз.

— Человека с бородой и торчащими в стороны ушами. Я думаю, он был вашим с мамой другом. Он приехал в «Хондехук» вместе с другим человеком, чтобы встретиться с тобой. Того я не знала, он никогда у нас не был раньше. Помнишь? Это было за неделю или около того до смерти мамы.

— Я понятия не имею, о ком ты говоришь, — сказал Корнелиус.

— Когда мама меня увидела, она сильно рассердилась, — продолжила Кэролайн, — но еще и испугалась. До чертиков! Она велела мне забыть, что я видела, и никогда никому об этом не рассказывать.

— И все же ты рассказала! — не удержался Корнелиус.

— Но она была и моей матерью! — возразила Кэролайн. — И я тоже хочу знать, что же произошло на самом деле.

— Интересно, где сейчас этот дневник, — вслух подумала Ким.

— В «Хондехуке» его не было, — заверил Корнелиус. — Я в этом уверен.

— А не могли его найти в заповеднике, где она погибла? — высказал предположение Кальдер.

— Если и нашли, то мне об этом ничего не известно.

— Но если полиция его все-таки нашла, она вовсе не обязательно сообщила бы вам об этом, — не сдавался Кальдер.

— Должна была.

— Если, конечно, не хотела что-нибудь скрыть, — заметила Ким.

— И тогда у нас тем более нет никакой возможности узнать правду сейчас, — подвел черту Корнелиус.

— А я все-таки попытаюсь, — заявила Ким. — Ради Тодда и ради себя самой. И Алекс мне в этом поможет.

Корнелиус пристально посмотрел на Кальдера, потом перевел взгляд на Ким.

— Я сказал, что это все впустую. Оставьте это! Я ясно выразился?

Ким взглянула на Кальдера.

— Более чем, — сказала она примирительным тоном и с мягкой улыбкой. — Эдвин, ты не мог бы налить мне еще воды?


Кальдер вел свою «мазерати» по темным дорогам Норфолка обратно в Ханхем-Стейт.

— Ты мастерски раскрутила Корнелиуса, — похвалил он.

— Он и сам хотел выговориться. Во всяком случае, объяснить, почему уехал из Южной Африки.

— Но во всем, что касается смерти Марты, он непоколебим. Будто намеренно не хочет знать, что с ней произошло.

— Не буди лиха… — ответила Ким. — Но так не получится. Каким бы могущественным человеком он ни был, он все равно не имеет права решать, что Тодд должен, а чего не должен знать о своей матери. Или Кэролайн, если уж на то пошло.

— Мне она понравилась, — признался Кальдер.

— Да. Она хорошая женщина и очень похожа на Тодда, но не так зациклена на себе. — Она бросила на Кальдера быстрый взгляд. — Извини, я не должна была так говорить. Мне очень стыдно.

Какое-то время они ехали в неловком молчании.

— Как ты думаешь, Корнелиус говорил искренне? — спросил Кальдер.

— Ты имеешь в виду, не утаивал ли что-нибудь?

— Именно.

Ким немного подумала.

— Не знаю. Это как раз и бесит. Совершенно очевидно, что, вспоминая об этом периоде, он испытывает настоящую боль, и здесь он искренен. Но я не верю, что он рассказал нам все о причинах, во всяком случае, обо всех. Ты ведь поможешь мне, правда, Алекс? Выяснишь, что происходит и что он скрывает.

— Можешь не сомневаться, — заверил Кальдер. — Мне не нравятся люди, разрушающие такие чудесные старые самолеты, как «Як». Особенно когда я сижу за штурвалом.

Когда они добрались до коттеджа Кальдера, Ким сразу ушла спать. Эмоциональное напряжение, в котором она находилась последние дни, окончательно измотало ее. Кальдер за ужином пил совсем мало, так как ему еще предстояло вести машину домой, но теперь он налил крепкого солодового виски из графина, подаренного отцом в день совершеннолетия, сел в кресло и включил для фона музыку, заранее приглушив громкость. Том Уэйтс как раз подошел под настроение.

Он размышлял над просьбой Ким помочь ей. Их с Тоддом действительно чуть не убили, но именно поэтому самым разумным для него было бы вести себя тихо, показывая всем, что он ни для кого не представляет угрозы. Он не сомневался, что именно так посоветует поступить сестра. Но отступать было не в его характере. В смерти Марты ван Зейл было слишком много странного. Тодд и Ким, ни перед чем не останавливаясь, задавали трудные вопросы, и им нужна была его помощь, особенно сейчас. И будет неправильно проявить трусость и уйти в сторону. Кроме того, он не сомневался, что может за себя постоять.

Ким его восхищала. Те качества, которые он так ценил в ней в студенческие годы, теперь обрели зрелость. Она не уступила Корнелиусу и удивительно ловко его разговорила, хотя на душе у нее сейчас очень тяжело. Она не отступит и доведет до конца начатое мужем. Ким, без сомнения, очень любит Тодда, хотя в машине у нее и вырвалась эта фраза насчет его зацикленности на себе. Ей явно не нравилось играть при нем роль второй скрипки в каком-то захудалом городке Нью-Гемпшира. Но выглядела она отлично: ее худощавость уступила место соблазнительным формам женщины в самом расцвете лет. И эта улыбка! Он всегда считал, что своей необыкновенной улыбкой, заставлявшей человека чувствовать себя единственным и неповторимым, она одаривала всех без исключения, но теперь ему казалось, что она приберегает ее конкретно для него. Ее новая улыбка — та, которой она улыбалась ван Зейлам — была по-прежнему дружелюбной, но не такой открытой и более сдержанной. Для нее Кальдер представлял собой надежное прошлое в ненадежном настоящем. Не вызывало сомнений, что она ему доверяла и нуждалась в нем. Это ему нравилось.

Он вспомнил тот вечер много лет назад, когда проник на вечеринку в колледже, карабкаясь по стенам домов и перепрыгивая с крыши на крышу. Наблюдая за ним, Ким ужасно переживала, и на ее лице была написана неподдельная тревога, что очень не понравилось парню, с которым она пришла и который оплатил их входные билеты. Уже совсем поздно ночью, когда вечеринка закончилась и этот парень, имени которого Кальдер не помнил, уехал к себе, они с Ким решили вернуться в Грантчестер пешком вдоль реки. Наступало утро, было очень тихо, по гладкой поверхности воды неспешно скользили лебеди, а на полях лежал густой туман. Ким в простом зеленом платье выглядела просто потрясающе. Было очень прохладно, и Кальдер накинул ей на плечи свой смокинг, купленный им на той же неделе в магазине «Оксфам»,115 а сам, оставшись в одной рубашке, дрожал от холода. Они были навеселе, и оба чувствовали усталость. Утренний воздух, казалось, был пропитан какой-то магией, висевшей в легкой полупрозрачной дымке.

Кальдеру хотелось поцеловать ее. Наконец-то Ким оказалась одна, без эскорта: парень, пригласивший ее на вечеринку, на самом деле ей не нравился. Алексу ужасно хотелось поцеловать ее, но он не решился: испугался, что она его оттолкнет. А может, наоборот, что не оттолкнет, и он превратится в одного из тех ухажеров, которые сегодня есть, а завтра нет.

Он ее не поцеловал, и они остались друзьями. Но после он не раз задумывался о том, что могло бы произойти.

Кальдер взглянул на потолок: она спала в спальне прямо над тем местом, где он сидел. Он со стыдом прогнал мысль, которая невольно пришла ему в голову. Господи, у нее же муж лежит в коме! Он залпом выпил виски.

Его мысли перешли к Сэнди. Они познакомились в прошлом году. Она была близкой подругой Дженнифер Тан и помогала ему выяснить, кто ее убил. Они быстро почувствовали взаимное притяжение. Сэнди, высокая, худощавая, с короткими светлыми волосами и маленькими веснушками на кончике носа, работала на крупную американскую юридическую фирму. В Англии она проходила стажировку в Лондонском отделении. После ее возвращения в Нью-Йорк они с Кальдером старались поддерживать связь. Им обоим было на редкость хорошо в компании друг друга. В сентябре прошлого года они провели потрясающую неделю в Тоскани, где остановились в маленьком городке и много путешествовали по окрестным холмам, забредая в крошечные деревушки и чувствуя себя совершенно свободными. Они постоянно разговаривали обо всем и ни о чем, и время летело незаметно. Потом Кальдер летал в Нью-Йорк, чтобы провести с ней выходные, но она всегда оказывалась очень занята по работе: срочные задания, напряженный график, необходимость подготовить документы для клиента к понедельнику. Она тоже приезжала на выходные в Норфолк. Однако планам провести вместе Рождество сбыться не удалось: ей полагалось только две недели отпуска в год, а большинство ее коллег не брали даже их. Для Кальдера выкроить выходные тоже представляло большую трудность: эти дни в летной школе были самыми напряженными и нужны были все инструкторы. Ему удалось выбраться в Нью-Йорк на три дня только в апреле, и та поездка оказалась настоящим разочарованием. У их отношений не было будущего.

Может, ему стоит попытаться их наладить? Оставить аэродром на несколько месяцев и переехать в Америку? Может, даже немного поработать на Уолл-стрит?

Но для таких решительных действий он еще был не готов. Будучи рисковым по натуре, Кальдер тем не менее не хотел подвергать себя такому эмоциональному риску.

Он налил себе еще виски.

С Сэнди ничего не вышло.

Спиртное начало действовать. Чувствуя небольшое головокружение, Алекс снова взглянул на потолок.


Было всего десять часов утра понедельника, а рабочая неделя Бентона Дэвиса уже успела начаться с неприятностей. Он провел целый час на совещании с руководителем кадрового управления Линдой Стаббс и Джеком Гроутом из финансового управления головного офиса в Нью-Йорке. Целью совещания было распределение средств на повышение квалификации между разными отделами. Как руководитель Лондонского отделения Дэвис формально имел право распределить их по своему усмотрению, но в действительности все было не так просто, поскольку реальной властью он не обладал. Ему необходимо было найти компромисс между разными примадоннами, возглавлявшими лондонские подразделения, за которыми стояли свои покровители в Нью-Йорке. А ему хотелось поскорее заняться сделкой с «Таймс» — настоящим делом с настоящими гонорарами.

Когда наконец оба служащих покинули кабинет Дэвиса, вошла его личный секретарь Стелла.

— К вам пришли два человека и просят о встрече. Они из полиции. Из Управления уголовных расследований Норфолка. — Обычно Стелла была невозмутимой, но этот визит явно вызвал ее любопытство — ее брови были подняты в немом вопросе.

Бентон не собирался ей ничего рассказывать.

— Ты говоришь — из Норфолка? Где они?

— Внизу, в вестибюле. Они приехали пятнадцать минут назад, но я сказала, что у вас совещание. Они ответили, что подождут.

Бентон нахмурился:

— Дай мне десять минут, а потом пусть заходят.

— Хорошо. — Стелла направилась к двери, но у самого порога остановилась. — Да, и еще, звонил некий мистер Молман.

— Молман? — переспросил Бентон. — Я его знаю? Где-то я уже слышал это имя.

— У него южноафриканский акцент. И очень сильный. Он просил передать, что очень расстроился, узнав о случившемся с Тоддом ван Зейлом. Еще он сказал, что перезванивать не нужно, и не оставил номера телефона. — Она замолчала, испуганно глядя на Бентона. — С вами все в порядке? Вы будто призрак увидели!

Не отвечая, он смотрел на секретаря с застывшим выражением шока и ужаса на лице.

— Хорошо, — заторопилась Стелла, — я, хм, я попрошу полицейских подождать еще несколько минут. — Она быстро вышла, плотно закрыв за собой дверь.


В двух милях к востоку от Сити, на этаже руководства здания «Гералд» на набережной Мадейра, Эдвин внимательно слушал седовласого и чрезвычайно подвижного журналиста по имени Джефф Халл. Джефф был южноафриканцем, раньше он работал в «Кейп дейли мейл» и быстро сообразил, что с сыном владельца надо дружить. Их отношения значительно укрепились, когда Джеффу удалось раскопать потрясающую информацию о владельце «Гералд» лорде Скоттоне и некоторые детали посещения им общественного туалета на Пиккадилли, что помогло убедить Скоттона продать газету «Зейл ньюс», а не Ивлину Гиллу. Джефф считал себя опытным журналистом, занимающимся расследованиями, но в глазах коллег и даже своего редактора он выглядел беспринципным охотником до сенсаций. Но что бы о нем ни думали, Джефф был неприкасаемым. Он действительно обладал способностью регулярно выдавать сенсационные статьи, некоторые из них «Гералд» даже публиковал.

— Ты быстро управился, — сказал Эдвин. — Нашел что-нибудь?

Джефф протянул ему лист бумаги и принялся грызть ноготь большого пальца, пока Эдвин читал.

— Ты действительно считаешь, что этого будет достаточно? — В голосе Эдвина звучало сомнение.

— Еще бы! — отозвался Джефф.

— Позволь мне сформулировать все для ясности. Брат начальника полиции был арестован за скачивание из Интернета детской порнографии, но обвинений против него никаких выдвинуто не было, так?

— Да, — ухмыляясь, подтвердил Джефф.

— Сам начальник скачивал порнографию?

— Нет.

— Мы знаем, когда он виделся с братом последний раз?

— Нет.

— Так что?

— У нас есть заголовок со словами «полицейский» и «педофил». Это вызовет неподдельный интерес как у обычных читателей, так и у полицейских норфолкского округа. Начнутся вопросы, не надавил ли начальник на своих подчиненных, чтобы снять обвинения.

— А мы можем доказать, что надавил?

Джефф снова ухмыльнулся:

— А он может доказать обратное? А если надавил, то почему? Он что, сам член кружка педофилов? Он работал в столичном отряде полиции нравов двадцать лет назад — я могу покопаться и там. И еще у меня есть знакомый, который состоит на учете как педофил. Я попрошу его подать заявки на все вакансии в Норфолке, имеющие отношение к детям. Кто-нибудь обязательно его наймет. А потом разразится огромный скандал. Но главное — и это действительно так — наш начальник будет знать, что мы под него копаем. И если ему есть что скрывать — а скрывать есть что всем без исключения, — он захочет, чтобы мы от него отстали.

— Я вообще-то рассчитывал на нечто более существенное.

— Поверь, сегодня полицейские боятся скандала с педофилией больше всего на свете. Я позвоню ему сегодня вечером и попрошу подтвердить, что ему известно об аресте брата за скачивание порнографии, а также задам пару невинных вопросов о службе в полиции нравов. И больше ничего не требуется. Никаких деталей, никакого давления, никакой необходимости что-нибудь печатать. Просто надо дать ему понять, с кем он имеет дело. От него требуется всего лишь понимание и мягкосердечие, верно?

— Верно. — Эдвин поразмыслил над этим предложением. В словах Джеффа было много разумного. Завуалированная угроза зачастую действовала намного эффективнее прямого шантажа. — Хорошо, так и сделай.

12

28 июля 1988


Бедняжка Дорис! Сегодня около полудня ей позвонили. Чтобы ее разыскивали по телефону у нас дома, должны быть очень серьезные причины. Она говорила на языке коса и вдруг издала душераздирающий вопль. Крик был ужасным и особенно страшным, потому что обычно она была такой жизнерадостной. Она кричала и кричала. Я хотела как-то успокоить ее, но она не отдавала трубку и дослушала все до конца. А потом повесила ее и разрыдалась.

Ее единственного сына Тандо вместе с тремя другими мальчиками прошлой ночью убили неизвестные бандиты. В их хижину ворвались какие-то белые и застрелили их. Тандо жил в небольшом городке возле Порт-Элизабет — мне кажется, он работал там на автомобильном заводе. Ему было только семнадцать лет. Финнис тоже пришел из сада. Вдвоем старались успокоить Дорис, но она была безутешной. Это понятно — могу себе представить, в каком сама была бы состоянии, случись такое с Тоддом.

Никаких подробностей Дорис не знает. Конечно, ее сына назовут преступником, но я его хорошо знала. Как говорит Дорис, он был хорошим мальчиком.

Я велела Финнису взять машину и отвезти Дорис вечером в Порт-Элизабет.


30 июля


Что за день! Я пошла на похороны. Я подумала, а почему — нет? Мы с Дорис вместе уже восемнадцать лет, и Тандо родился вскоре после того, как она появилась в нашем доме. Кто, черт возьми, может запретить мне поддержать ее из-за цвета моей или ее кожи! Зан тоже хотела поехать, но раз дома не будет ни Дорис, ни меня, мне будет спокойнее, если она останется с Кэролайн. Я вылетела первым рейсом в Порт-Элизабет и взяла такси. Похороны проходили на футбольном стадионе на окраине городка Эйтенхаге — центра автомобильной промышленности в нескольких милях от Порт-Элизабет.

Город оцепил полицейский кордон: молодые люди в камуфляжной форме, размахивавшие оружием. Некоторые сидели на «хиппо»116 — так они в шутку называют свои пугающего вида бронетранспортеры.

Пришлось их уговаривать, чтобы они пропустили меня — они никак не могли взять в толк, как белая женщина, причем американка, может оказаться другом одной из жертв. Я умоляла и настаивала, пока сержант наконец не сдался. Он пожал плечами, недвусмысленно показывая, что я наверняка сумасшедшая и потому заслуживаю того, на что сама напрашиваюсь.

Прохождение через полицейский кордон было похоже на пересечение границы с другим государством, в котором черные правят черными. Какой-то распорядитель направил меня в сектор, где я должна была сидеть. На стадионе собралось тысяч сорок народу. Он яростно бурлил, представляя собой причудливую смесь страстей, жары и ярких красок. Повсюду были красочные баннеры профсоюзов, черно-желтые цвета ОДФ117 и черно-зелено-желтые — АНК. Я даже заметила мелькнувший красный флаг Коммунистической партии с серпом и молотом. На платформе с трибуной сидели ораторы, а рядом с ней были расставлены стулья для родственников. Я отыскала среди них грузную фигуру Дорис, но она не могла меня видеть. Моя идея быть рядом и поддержать ее была явно невыполнимой.

Перед ораторами стояли три гроба из темного дерева и один — из светлого. В одном из темных гробов лежало тело Тандо, а в светлом — наверное, совсем малыша.

Я спросила женщину, сидевшую рядом, как это случилось. Она сказала, что их убили полицейские.

— А разве это случилось не поздней ночью?

— Они всегда так поступают, — объяснила она. — Когда их никто не видит. Им не нужна морока с арестами, адвокатами и судами. Они просто убивают. — Она поднесла два пальца к виску, изображая пистолет.

— Но почему именно их?

— Полицейским никогда не нравился Джошуа. Они считали его смутьяном. Люди говорят, что он знал, что его убьют. Но он был храбрым парнишкой.

— А Тандо? Он тоже считался смутьяном?

— Нет, — поразмыслив, ответила женщина, — но он тоже был храбрым. А маленький брат Джошуа вообще был слишком мал, чтобы кому-то мешать.

Я подумала о Тандо, застенчивом и доверчивом юноше, который унаследовал от матери душевную щедрость. Мы с Нелсом предлагали оплатить его обучение в старших классах, а потом в университете, но он отказался, сказал, что хочет работать на автомобильном заводе, где прилично платят. Я уверена, что он не был смутьяном, и насчет его храбрости сомневаюсь. Думаю, он просто оказался не в том месте и не в то время. Я подумала о Дорис и о том, что она думает по поводу таких торжественных похорон. Легче ли ей от того, что ее скорбь разделяют так много людей, или ей было бы лучше остаться одной у могилы сына? Я не знаю. Сама мысль о том, что на его месте мог оказаться Тодд, повергает меня в такой шок, что я просто не могу представить себя на ее месте.

А маленький мальчик в светлом гробу? Он-то кому и чем угрожал?

Похороны длились несколько часов, но время пролетело очень быстро. Сама панихида оказалась короткой, но было много речей, лозунгов, молитв. Молодые люди исполнили ритуальный танец «той-той», ставший символом протеста, и было пение. Чудесное пение. Все присутствующие запели песню «Славься, копье нации», восхвалявшую «Умконто ве Сизве» — подпольные боевые отряды повстанцев АНК под названием «Копье нации», вселявшие неописуемый ужас в сердца белых южноафриканцев. Но в тот момент мое сердце тоже пело со всеми.

Затем молодые люди подняли гробы на плечи и понесли их со стадиона. Я пошла за ними. Хотя белые лица встречались в толпе крайне редко, в основном это были журналисты и фотографы, я ощущала себя ее частью, и меня переполняла неописуемая смесь самых противоречивых чувств: скорби, гордости, печали и радости, какого-то всеобщего подъема.

Я покидала стадион в самом начале толпы и видела людей, которые несли гробы, а перед ними двух мальчуганов, сновавших взад и вперед на велосипедах. Полицейские наблюдали. Они не были похожи на спецназовцев в других странах, одетых для самообороны. У них не было ни щитов, ни защитных доспехов, ни шлемов. Но у них имелись оружие, дубинки и собаки. Я вгляделась в их лица — они были похожи на уличную банду, затевавшую драку. Я поймала взгляд нескольких из них, и они стыдливо отвели глаза в сторону, будто смутились при виде белой женщины.

То и дело сверкали вспышки, фотографировали не газетчики, а полицейские. Один из них направил камеру прямо на меня и, увидев, что я на него смотрю, одобрительно поднял большой палец.

Мне захотелось выбраться из толпы. Крики становились все более агрессивными. Бронетранспортеры перестраивались, занимая лучшую позицию. Я видела, как на гребне холма велосипедисты описывали круги перед стоявшими в ряд полицейскими, виляя при виде поднятой руки со сжатым кулаком — призыва к власти черных.

Неожиданно из полицейских рядов выскочила немецкая овчарка и в прыжке опрокинула на землю одного из велосипедистов. Я не видела, что собака сделала с мальчиком, когда он оказался на земле, но после секундного замешательства толпа взревела.

Кругом все закрутилось и пришло в движение — послышались крики, вопли, лай и, наконец, выстрелы. Одна часть людей подалась вперед, другая, в которой оказалась я, — назад, к стадиону. Послышались новые выстрелы, и все мы — тысячи людей — бросились врассыпную. Какой-то парень с дредами, увидев мой страх, схватил меня за руку. Он вытащил меня из толпы и увлек на боковую улицу. Мы бежали, поворачивая то налево, то направо среди лачуг городка, пока не выскочили на шоссе за линией бронетранспортеров. Я упала на землю, задыхаясь от бега и благодаря своего спасителя, который даже не запыхался. Он улыбнулся в ответ и исчез.

Я пишу эти строки на борту самолета по дороге обратно в Кейптаун. Нелс будет нервничать из-за фотографий. Скажет, что не нужно было ездить, и напомнит о моем обещании не создавать неприятностей. Но теперь, когда он закрывает «Мейл», кому есть дело до моего участия в похоронах? Лично мне все равно.


1 августа


Я становлюсь спокойнее, и мне это нравится.

Меня все больше интересует, как Зан проводит свое свободное время. Она регулярно уезжает в Кейптаун неизвестно зачем, бывает в Йоханнесбурге, но не говорит, что у нее есть парень или вообще какие-то друзья. А сегодня вдруг позвонила из Кейптауна и спросила, можно ли привезти двух человек и оставить их ночевать.

Они приехали после обеда. Парня зовут Бьёрн, он скандинав. Высокий, больше шести футов, с темной бородой и спокойными голубыми глазами, довольно симпатичный. Его подружка Миранда тоже довольно высокая, почти как он. У нее африканская прическа и изумительная золотисто-коричневая кожа. Они очень похожи на хиппи 1970-х годов, а Зан на их фоне смотрится как представительница истеблишмента. После короткого вежливого обмена традиционными фразами они исчезли в комнате Зан.

Я работала в саду. Окно было открыто, и играла музыка, думаю, они слушали «Доллар Брэнд». И вдруг я почувствовала знакомый по университету запах. Травка. Марихуана. Я не знала, как лучше поступить. Мне не нравилось, что в моем доме курят марихуану, но я не хотела устраивать сцену Зан, особенно в присутствии первых друзей, которых она привезла в «Хондехук». Зная, как отреагирует Нелс, если узнает, что происходит в его доме, я решила, что должна это прекратить, иначе Зан решит, что может курить травку, когда ей вздумается.

Я вошла в дом, подошла к ее двери, сделала глубокий вдох, постучала и шагнула внутрь. Сладковатый дым резко ударил в нос. Зан и Миранда, скрестив ноги, сидели на полу посередине комнаты, а Бьёрн полулежал, облокотившись на кровать, с длинной самокруткой в руках. «Доллар Брэнд» вкладывал в игру на пианино всю душу.

Зан виновато на меня посмотрела. Я молчала, стараясь подобрать слова, которые звучали бы твердо, но не повелительно.

Первым заговорил Бьёрн.

— Привет, Марта, — тихо произнес он и протянул мне самокрутку. Я посмотрела на него как на сумасшедшего. Он едва улыбнулся, пожал плечами, но руку не убрал. Во всем его облике было удивительное спокойствие, если не мудрость.

«Какого черта, — подумала я. — Наплевать на Нелса», — и взяла самокрутку.

Я курила марихуану в первый раз за двадцать с лишним лет. Может быть, в последний раз, но я не пожалела. Позже я сказала Зан, что больше не хочу видеть марихуаны в своем доме. Она с улыбкой извинилась.

Однако вот что я скажу. Если мой шестнадцатилетний сын попробует выкурить здесь хоть одну сигарету, его ждут большие неприятности. И спать со своей подружкой они будут в разных комнатах. Это точно!


2 августа


Господи, Нелс во всем оказался прав! Это ужасная, отвратительная страна, и я жалею, что вообще ступила на ее землю. Я проявила глупость, когда следовало проявить осторожность. Я ненавижу эту страну.

Вчера, еще вчера я была совсем другой.

Вчера я ездила на заседание правления проекта. Меня возил Финнис. Бедняга! Будь за рулем Нимрод, все могло бы сложиться иначе. Несмотря на маленький рост, Нимрод вполне способен приглядеть за своим хозяином и женой хозяина.

После участия в похоронах Тандо я была полна энтузиазма и чувствовала себя в безопасности, когда мы ехали по Гугулету. Заседание заняло около двух часов, и потом мы, как обычно, осмотрели школу. Около четырех часов мы с Финнисом отправились домой. Едва мы проехали с четверть мили, как нас догнали два стареньких пикапа, один из которых остановился перед нами, а второй — за нами. Из него выскочили мужчины с оружием. Они были черными, но не местными: крупные, сильные, лучше одеты и организованы. Не вызывало сомнений, что они умеют обращаться с оружием, которым размахивали.

Финнис начал всхлипывать и причитать, а я растерялась. Они вытащили меня из машины, и тогда я начала кричать. Я запомнила трех маленьких ребятишек, которые стояли на обочине и глядели на меня, а потом мне в рот засунули какую-то зловонную тряпку. Я отбивалась как могла, но они были сильнее. Затем они набросили мне на голову мешок, завели руки за спину и связали. Меня подняли и бросили в жесткий металлический кузов пикапа, стоявшего сзади. Потом накинули сверху какую-то простыню, и на меня сел кто-то тяжелый. Машина тронулась.

Бог знает сколько мы ехали: я полностью потеряла чувство времени — может, час. Но наконец пикап остановился. Вдалеке можно было разобрать шум проезжавших машин, однако не обычный городской фон из музыки и разговоров. Меня перенесли в какое-то строение и через пару комнат бросили на твердый холодный пол, после чего сняли с головы мешок.

Я оказалась в комнате, похожей на кладовку. Наверху было маленькое заколоченное досками окно. С потолка свисала единственная лампочка на шнуре. Посередине комнаты стоял хлипкий стол, по бокам которого располагались опрокинутые дном вверх металлические бочонки из-под машинного масла. Два человека, которые притащили меня сюда, ушли, заперев за собой дверь. Я тут же начала кричать, звать на помощь. Тогда один из них вернулся, перешагнул через меня и ударил в живот. Удар был не особенно сильным, но у меня сразу сбилось дыхание, я скрючилась на полу, судорожно хватая воздух открытым ртом.

— Молчать! — рявкнул он, глядя мне прямо в глаза, после чего снова вышел.

Я решила больше не кричать. Я поднялась и начала расхаживать по комнате со связанными за спиной руками, стараясь понять, кем были эти люди. Если они украли меня для выкупа, то станет ли Нелс платить? Пару месяцев назад этот вопрос даже не пришел бы мне в голову. Но сейчас? Не посчитает ли он, что это самый простой способ избавиться от меня?

Эти люди были жесткими профессионалами, и я решила, что им нужны деньги.

Мне было очень страшно.

Через десять минут дверь открылась, и вошел другой человек. Он был белым, чему я сильно удивилась. Небольшого роста и грузный, но не от жира, а скорее от обилия мышц. Толстая шея, маленькие усики и крошечные колючие глаза. Я обратила внимание, какими крупными были его руки. Я поняла — передо мной стоял полицейский. Он выглядел неприятным, но мне стало легче. Я была в руках властей. Со мной все будет в порядке.

— Садитесь, миссис ван Зейл. — Его голос оказался удивительно мягким. Мягким и уверенным.

Я послушалась и присела на бочонок. Он устроился на втором.

— Мне жаль, что нам пришлось привезти вас сюда, — произнес он, доставая пачку сигарет. Он предложил мне закурить, но я отказалась, и он закурил сам. — Боюсь, что у нас нет кофе. Зато есть вода. Как насчет воды?

Я снова покачала головой.

Незнакомец улыбнулся:

— Думаю, что вам захочется воды прежде, чем мы закончим. — Он подошел к двери и крикнул что-то человеку по имени Илайя.

Потом он снова сел на бочонок и принялся пристально меня разглядывать через стол.

— Зачем вы сюда меня привезли? — спросила я.

— Поговорить.

— Но зачем было устраивать такое похищение? И кто вы, наконец?

Вошел человек с пластиковым стаканом воды, тот самый, что надел на меня мешок и ударил в живот. Полицейский дождался, пока он выйдет.

— Я член «Лагербонда».

— За что вы меня задержали? Вы не можете так поступать! Я американская гражданка. Я хочу поговорить с кем-нибудь из консульства США. Вы знаете, кто мой муж?

Член «Лагербонда» улыбнулся:

— Я отлично знаю, кто ваш муж, миссис ван Зейл. Поэтому-то вы и здесь. Что касается консульства — что ж, вы можете требовать всего, что хотите. Однако хотя мы с друзьями и работаем на правительство, но сейчас мы действуем неофициально.

— В таком случае отпустите меня!

— Я хочу, чтобы вы рассказали все, что вам известно о «Лагербонде».

— Я ничего не знаю о «Лагербонде». И никогда о нем не слышала.

— Ну же, я знаю, что это неправда. Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

— Я уже ответила. Я никогда не слышала о «Лагербонде».

— Я могу вас заставить ответить мне.

— Нет, не можете, — глупо заявила я.

При этих словах полицейский улыбнулся:

— Я даже не смогу припомнить, сколько за эти годы десятков, сотен людей рассказали мне все, что я хотел знать. Вы тоже расскажете.

— Вы не станете меня пытать. — Я хотела, чтобы мои слова прозвучали уверенно, но получился полувопрос.

— Этого не потребуется. — Он наклонился ко мне. — В этом действительно нет необходимости. То есть если придется, я, конечно, смогу, но мы с вами оба знаем — то, что вы пытаетесь скрыть, не так важно. Во всяком случае, для вас. Я мог бы заставить вас предать вашу собственную мать, вашего мужа и даже, — он помолчал и тут же улыбнулся, — вашу дочь. Это займет немного времени, меньше часа. Но я не хочу этого делать. Я всего лишь хочу, чтобы вы рассказали мне нечто не имеющее непосредственно к вам никакого отношения. Это не ваше дело и не должно вас волновать.

— Вы не посмеете меня пытать! — заявила я. — Мой муж — влиятельный человек, и дипломатические последствия будут обязательно.

— Я хочу вам показать несколько фотографий, — сказал он. — На них вы узнаете Илайю — человека, который вас привез сюда. И хотя на них вы не увидите моего лица, но сможете узнать эти руки. — Он протянул вперед свои мясистые ладони и несколько раз сжал и разжал кулаки. — И можете узнать еще кое-кого.

Он открыл конверт и вытащил около двадцати снимков, которые положил перед собой на стол и перевернул первую фотографию. Она оказалась черно-белой, на ней было искаженное ужасом лицо чернокожего, еще совсем юного. Глаза широко раскрыты, зубы обнажены — я никогда не видела во взгляде столько страха.

Другая фотография. На этот раз чернокожая женщина лет двадцати. Снова страх, но не просто страх, а леденящий душу ужас.

— Запомните эту фотографию, вы увидите эту женщину позже, — заметил полицейский.

Мне надо было закрыть глаза, но я не смогла отвести от снимков взгляда и продолжала смотреть.

На следующей фотографии была разодранная в лоскуты спина мальчишки лет десяти. Рядом стоял Илайя с кнутом из кожи носорога. Другие снимки. Мужчин, женщин, детей: обнаженных, залитых кровью, истерзанных и сломленных. А потом лицо той женщины, которую я уже видела, уткнувшееся в пол и с невидящими глазами.

— Я просил вас запомнить эту женщину, — произнес полицейский.

Думаю, что тогда я начала всхлипывать, но по-прежнему не могла оторвать взгляда от снимков. Белый человек, которого избивали цепями. Руки, державшие цепь, были теми же, что держали фотографию. Обнаженный белый человек на полу. Мертвый.

— А это не?..

— Да, он самый, — подтвердил полицейский. — Я так и думал, что вы его узнаете.

Это был преподобный Том Кеттеринг, активист ОДФ, которого нашли убитым два года назад в Соуэто. Власти тогда заявили, что он пал жертвой одной из пригородных банд. Только это была неправда.

— Это были вы?

— Вы узнали руки? — спросил незнакомец. — У мистера Кеттеринга были влиятельные друзья в Соединенных Штатах, не так ли? Я бы даже сказал, что более влиятельные, чем у вас, верно?

— Вы же не поступите так со мной?

Полицейский улыбнулся:

— Это целиком зависит от вас. Я могу, если хотите. Да, я хочу показать вам еще одну фотографию. — Он вытащил последний снимок. На нем была Кэролайн! Она болтала с подружками на школьном дворе. Мужчина потянулся к пачке со снимками, вытащил фотографию десятилетнего мальчика с разодранной спиной и положил ее рядом со снимком Кэролайн.

Это стало последней каплей. Я разрыдалась. Я боялась за себя и за Кэролайн, но дело было не только в этом — я оплакивала всех людей на этих снимках, всех, кто пал жертвой этого чудовищного режима и сидевшего передо мной монстра.

Он подождал, пока я немного успокоюсь.

— Хорошо. Вернемся к моим вопросам. Что вы знаете о «Лагербонде»?

Я рассказала ему, конечно. Правда, особо делиться было нечем. Я рассказала, как залезла в машину Дэниела Хавенги, о записке, где шла речь о Нелсе, и призналась, что я видела список членов «Лагербонда». Последнее его встревожило. Он несколько раз спросил, не забирала ли я список, и я каждый раз отвечала, что нет. Потом он спросил, какие имена я запомнила. Я назвала имена наиболее известных генералов и политиков, которые были на слуху. Потом упомянула Виссера, Хавенгу и еще пару имен. При фамилии Молман, которую я запомнила, потому что она показалась мне смешной, его глаза блеснули. Держу пари, что это он и есть.

Он ни разу не спросил, не переписала ли я имена, поэтому я ему ничего про это не сказала.

Он спрашивал, с кем я говорила о «Лагербонде». Я упомянула Джорджа Филда, Нелса и Зан и поклялась, что ничего им не рассказывала, хотя, думаю, Нелс и так все о них знал.

Наконец вопросы кончились.

— Благодарю вас, миссис ван Зейл. Это было совсем не трудно, правда? — проговорил полицейский. — Я знал, что никакой необходимости прибегать к физическому насилию не будет.

Я промолчала, опустив голову, стыдясь, что меня удалось так легко сломить, когда все эти люди, которых я видела на фотографиях, держались до конца.

Полицейский, казалось, прочитал мои мысли.

— Вам совершенно нечего стыдиться. Уверен, что вам было бы намного сложнее, если бы пришлось защищать кого-то из близких.

— Что вы имеете в виду?

— Например, вашу дочь.

— Вы не тронете Кэролайн!

Он нетерпеливо вздохнул:

— Конечно, мы не тронем Кэролайн. Потому что вы никогда и ни с кем больше не будете говорить о «Лагербонде». Даже со своим мужем. Это так?

Я молчала.

— Это так? — повторил он, и его голос, бывший удивительно мягким в течение всего допроса, вдруг стал жестким.

— Так, — прошептала я.

Он внимательно смотрел на меня, чтобы убедиться в моей искренности. Я не лгала.

— Замечательно. Я вижу, что у вас нет причин волноваться относительно безопасности вашей дочери. А теперь вам пора вернуться домой. Вас отвезет Илайя. Но вам придется снова надеть на голову мешок.

Через час меня высадили на дороге за полмили до «Хондехука». Финнис появился часа через два после меня. У него были сломаны два ребра и выбит зуб.

За эти годы я много раз говорила о борьбе с режимом. И только сейчас начинаю понимать, что на самом деле это означает.

13

Сэнди Уотерхаус стояла в очереди на паспортный контроль на третьем терминале аэропорта Хитроу. Ее самолет из Нью-Йорка приземлился одновременно с рейсами из Пакистана и Ямайки, и очередь двигалась очень медленно. После полета она чувствовала себя разбитой — на борту удалось только немного подремать и голова была тяжелой.

Она знала, что эта поездка очень важна, но только теперь, стоя на британской земле, начала это чувствовать. Она боялась, но в то же время ощущала подъем и нетерпение. Карты были сданы, и ей не терпелось узнать, как они легли.

Формально она прилетела в Лондон на три дня для работы с клиентом — крупной американской страховой компанией, покупавшей британскую фирму по управлению инвестициями. Но на одиннадцать часов у нее была назначена встреча с руководителем лондонского отделения ее фирмы. Она посмотрела на часы: сейчас около семи часов утра. До встречи в Сити оставалось полно времени, чтобы успеть устроиться в гостинице и принять душ.

Фирма, где она работала, считалась средней по масштабам Нью-Йорка, но пользовалась отличной репутацией, расширялась и вела много дел в Лондоне. Они набирали дополнительный персонал в Англии и намеревались направить туда для постоянной работы двух старших партнеров из Нью-Йорка. Кроме того, им требовались опытные и способные младшие партнеры, которые знали бы особенности юридической практики в США и Англии. Сэнди надеялась, что она вполне для этого подходит.

В свое время она проработала в Англии два года, и ей там не понравилось. У нее не было друзей, а огромная загруженность и ненормированный рабочий день не оставляли свободного времени, чтобы их завести. Исключение составляла Джен, и ее смерть явилась для Сэнди настоящим шоком. И еще был Алекс. Алекс Кальдер.

Они сблизились после смерти Джен, когда Алекс пытался самостоятельно выяснить, что произошло с его сотрудницей. Он ей нравился. Очень. И не только потому, что был физически привлекателен — сильный, с хорошей фигурой, внимательным взглядом все понимающих серо-голубых глаз и мягким голосом с легким шотландским акцентом. Он был готов рисковать — причем серьезно рисковать — ради дела, которое считал достойным, этим он отличался от многих на Уолл-стрит, рисковавших ради того, что сами они не считали правильным и достойным.

Она не прилагала усилий, чтобы закрепить отношения, если их можно так назвать: она понимала, что ее рабочая неделя в восемьдесят четыре часа никак к этому не располагает. Они провели вместе потрясающую неделю в Италии, но с тех пор их встречи оборачивались сплошными разочарованиями и общением урывками. И наконец этот ужасный уик-энд, когда он приехал повидаться с ней в Нью-Йорк, а ее срочно отправили в Даллас. Конечно, Алекс разозлился, но неужели он не мог понять, что она ничего не может сделать — сделка завершалась и никто из других сотрудников не знал документов так, как она. Если бы она отказалась, то потеряла бы работу в адвокатской конторе «Трелони-Стюарт». Она тоже так ждала этой встречи! Неужели ей хотелось просиживать дни и ночи уик-энда, споря до четырех утра о деталях гарантийных обязательств в юридических договорах? Но он этого не понял.

Вывод из всего этого не вызывал сомнений у обоих — их отношения не имели будущего. Сэнди ужасно из-за этого злилась. Злилась на себя, злилась на Алекса. Но прошли недели, и злость уступила место грусти и печали. Такие, как Алекс, встречались в жизни очень редко. Могла ли она хоть что-то сделать? Она понимала, что это будет нелегко, и прекрасно представляла, какой будет реакция старших партнеров «Трелони-Стюарт». Они посчитают ее пустышкой, ставящей личную жизнь выше карьеры, решат, что она скоро выйдет замуж и нарожает детей. Они в этом никогда не признаются даже в личных беседах в самом тесном кругу, но так подумают.

И почему чем-то жертвовать должна она? Почему Алекс не может переехать в Нью-Йорк? Она отлично понимала причины его нежелания работать в сфере финансов, но он мог бы найти что-нибудь связанное с полетами. По крайней мере попытаться. Или хотя бы поговорить с ней об этом. Она почувствовала прилив новой волны злости и разочарования, которые мучили ее с того злополучного уик-энда.

В конце мая Сэнди летала к родителям на День поминовения. За ужином отец спросил ее об Алексе. Она рассказала, что произошло, и объяснила, почему у них ничего не получится. Она думала, что на этом разговор и закончится: обычно отец проявлял только вежливый интерес к ее ухажерам, и она сама не знала, было ли это связано с тем, что ему все равно, или с тем, что он уважал ее право на частную жизнь. Однако на этот раз она ошиблась.

— Тебе он нравится? — спросил отец.

— Да. Нравится.

— Сильно?

Услышав такой необычный для отца вопрос, Сэнди покраснела.

— Думаю, да. Сильно.

— Тогда почему ты не поговоришь со своим начальством в «Трелони-Стюарт»? Может, там пойдут навстречу?

— Я знаю, как работают эти фирмы, папа. Они просто расценят это как проявление слабости. Сейчас у меня все складывается очень удачно, и я не хочу ничего портить.

Отец обменялся взглядами с матерью. Сэнди насторожилась — она заподозрила, что мать с отцом сговорились. Все продолжили молча есть.

— Однажды банк «Стэнхоуп-Мур» захотел отправить меня в Сидней, — наконец произнес отец. — Они хотели развернуться в Австралии и поручить мне руководство местным отделением. Это был потрясающий шанс для карьерного роста. Мне тогда было тридцать пять лет, а тебе — три года.

— Я не помню, чтобы мы жили в Сиднее.

— И не можешь помнить. Твоя бабушка Пибоди тогда очень болела. У нее был рак, и мама проводила с ней много времени. Я сказал, что не могу поехать. Тогда они предложили мне оставить семью в Штатах, проводить в Австралии один месяц, а потом приезжать на две недели сюда. Они очень настаивали и старались убедить как могли. Но твоей матери я был нужен здесь.

— Понятно, но ведь это не помешало твоей карьере?

— Еще как помешало! Меня не повысили ни в тот год, ни на следующий. Чтобы восстановить утраченные позиции, мне потребовалось три или четыре года.

— Но ты совсем другое дело, — возразила Сэнди. — Ты мужчина! А я женщина! Женщины не могут позволить себе ставить личное превыше работы.

Отец пожал плечами:

— Не понимаю, с чего ты это взяла. Я тогда не уехал в Сидней. А говорю тебе это, чтобы ты знала, что сейчас ничуть об этом не жалею.

Сэнди взглянула на отца — в голове у нее роилось множество доводов, которые она готова была привести. Отец, конечно, хотел сказать, что его карьере это не повредило. До слияния его банка с другим несколько лет назад он был председателем правления «Стэнхоуп-Мур» — одного из самых уважаемых и консервативных банков страны.

Но Сэнди не могла согласиться с отцом из принципа. Конечно, она его любила, а он любил ее, но с восемнадцати лет он был ее принципиальным противником. Во время учебы в колледже она принимала активное участие в студенческих дебатах относительно того, стоит ли Соединенным Штатам простить миллиардные долги беднейшим странам мира. По мнению Сэнди, это не вызывало никаких сомнений. И она понимала, что ее отец был одним из немногих людей в стране, которые могли принять такое решение и превратить эту возможность в реальность. А она в отличие от пятидесяти или около того студентов в аудитории могла реально оказать влияние на судьбу третьего мира.

Эта затяжная война с отцом продолжалась и по сей день, хотя ее накал был уже не таким, как в годы студенчества. Чувствуя себя загнанной в угол своим отношением к Алексу и работе, Сэнди хотела было завести разговор о голодающих в Африке и Латинской Америке, но не стала. Однако она позволила себе все выходные дни демонстрировать раздражение.

Но мысль, высказанная отцом, задела ее. Сейчас, именно сейчас, она решилась сделать попытку.

Когда пограничники проштамповали ее паспорт, она прошла через зал выдачи багажа, поскольку все ее вещи уместились в ручной клади. Сэнди решила добраться до Паддингтона на поезде, а не такси. Она не понимала почему, но таксисты обязательно затевали с ней беседу. Обычно она не возражала, но сегодня ей совсем не хотелось разговаривать. Купив «Интернэшнл гералд трибюн», чтобы ей никто не докучал в дороге, Сэнди отправилась на поиски нужной платформы.

Она нервничала, размышляя о том, как сложится их беседа с Алексом. Отчасти это было связано с ее неуверенностью в его реакции, а отчасти — с тем, что она хотела оставить себе лазейку и дать обратный ход, если передумает. Однако чем ближе она подъезжала к лондонскому офису «Трелони-Стюарт», тем увереннее начинала себя чувствовать. Она позвонит ему после встречи и договорится о встрече сегодня или завтра вечером.

Сэнди не знала, что ждет их отношения впереди. Но она улыбалась — скоро все выяснится.


Кальдер весь день провел на аэродроме. Он воспользовался отлично подходящей для полетов утренней погодой и от души погонял свой биплан, выполняя в небе Норфолка разные фигуры пилотажа: бочки, мертвые петли, кубинские восьмерки и иммельманы. Но после обеда поднялся сильный боковой ветер, который не позволял взлетать и садиться. Он решил встретить Ким в больнице. После мыслей, одолевавших его накануне вечером, он решил навестить Тодда и напомнить себе, что у Ким муж, лежащий в коме.

Заезжая на парковку на своей «мазерати», он увидел, как Ким открывает дверцу арендованной машины. Он вылез и махнул ей рукой. Увидев его, Ким подошла, улыбаясь.

— Ты приехал навестить Тодда?

— Да, — ответил Кальдер.

Ким странно на него посмотрела. Она не стала спрашивать, почему он приехал, но догадывалась.

— Я пойду с тобой, — сказала она.

— Есть изменения?

— Никаких. Но я провела у него весь день. И много прочитала. — Она показала на толстую книжку, которую держала в руках.

— А другие ван Зейлы?

— Корнелиус улетел на вертолете в Лондон рано утром. Заходила Кэролайн, но сейчас она уже на пути в Калифорнию. Мы много разговаривали. Она мне нравится.

Они вместе прошли по знакомым коридорам в отдельную палату, куда перевели Тодда. У его изголовья на стуле сидела девушка, наклонившись к его лицу. Кальдер заметил ее сразу, но Ким сначала не увидела. Когда они подошли ближе, женщина обернулась. Она была молода и удивительно хороша собой: белоснежные зубы, вздернутый носик, светлые волосы собраны в пучок. Огромные голубые глаза покраснели от слез. Увидев Ким, она обомлела от неожиданности, а лицо стало мертвенно-бледным.

— Донна? — опешила Ким.

— О Господи! — вырвалось у девушки, и она испуганно прикрыла ладошкой рот. По акценту она была явно американкой. Вскочив на ноги, она бросилась мимо Ким к двери.

— Донна! — крикнула ей вслед Ким. — Донна!

Лицо Ким было белым как полотно. Губы тряслись. Прибежала сестра узнать, в чем дело.

— Эта женщина была здесь раньше? — спросила Ким. — Вы ее раньше видели?

— Пожалуйста, не волнуйтесь, Ким, присядьте. — Сестра была дородной женщиной и говорила с сильным норфолкским акцентом.

— Она здесь уже была! — констатировала Ким. — Так ведь? — Она устремила на сестру требовательный взгляд.

Та кивнула.

Щеки Ким, абсолютно белые за секунду до этого, покраснели. Она перевела взгляд на неподвижно лежавшего мужа, опутанного трубками и не подозревавшего о разыгрывающейся драме. Потом посмотрела на Кальдера — на ее лице была написана смесь гнева и замешательства.

— Пойдем, — сказал Кальдер, обнимая ее за плечи и выводя из комнаты. По ее щеке скатилась слеза, потом — другая. Они прошли в кафетерий при больнице, и Кальдер взял им по чашке чаю.

— Кто она? — поинтересовался он.

— Донна Снайдер. Преподает искусство в школе.

Кальдер кивнул. Спрашивать, что она делала в Англии и почему Ким так расстроена, не имело никакого смысла. Сначала он хотел сказать, что это какое-то недоразумение, но, взглянув на Ким, отказался от этой идеи.

— Наверное, она дожидалась, пока я уйду, — сказала Ким. — Интересно, сколько времени она уже здесь? Сидит в машине и ждет своего часа.

— Мне очень жаль, — заметил Кальдер. — Честно. Ужасно, что все выясняется при таких обстоятельствах.

— Я должна была догадаться! Я знала, что они нравятся друг другу. Они всегда общались на разных собраниях в школе, шутили и все такое. Думаю, что я даже немного ревновала. У Донны и правда такие огромные кукольные глаза, но нельзя же ревновать мужа ко всем привлекательным женщинам, с которыми он общается. — Она вздохнула. — А может, и можно! Может, я сама виновата. Примерно месяц назад, когда директор школы устраивал званый ужин, я заметила, как они сторонились друг друга, и я как дура обрадовалась. Решила, что они повздорили из-за какой-нибудь ерунды в учительской. Но так себя ведут, когда флирт переходит в интрижку, верно? Не привлекать к себе внимания на людях, а оставшись вдвоем… — Она разрыдалась. Кальдер нагнулся к ней через стол и дотронулся до руки. Другие посетители смотрели на них с сочувствием. В больнице скорбь — вполне обычная вещь.

Кальдер отвез Ким домой на своей машине, пообещав привезти завтра утром, чтобы она забрала свою. Ужин готовил он. Ким отправилась на свежий воздух и долго бродила по болотам. Когда она вернулась, у нее на щеках был легкий румянец, а волосы растрепаны. Кальдер открыл бутылку белого вина и налил ей бокал, который она с благодарностью взяла.

— Не знаю, Алекс. Не знаю, что и думать. Я хочу сказать, что люблю его, ужасно люблю. И я каждый день вижу его лежащим там, такого беспомощного, и не знаю, когда он очнется, если очнется. А все это время она сидела снаружи и тоже разрывалась от неизвестности. Я чувствую себя полной идиоткой. Я хочу, чтобы ему стало лучше, и я хочу его задушить! А самое ужасное, если ему так и не станет лучше, то я буду считать, что в конце он любил ее, а не меня. Я этого не вынесу, просто не вынесу! — Она закрыла лицо руками.

Смотреть на мучения Ким было невыносимо. Кальдер никому не пожелал бы участи Тодда, но тоже злился на него. Получалось, что он оказался таким же смазливым пустышкой, как и остальные. Он использовал Ким и причинил ей боль. Правда, на этот раз боль оказалась настолько сильной, что оправиться от нее будет очень непросто.

Они поужинали и перешли на скамейку в саду. Кальдер открыл еще одну бутылку. Вечер был теплым, небо затянуло облаками, правда, на западе оставалась чистая полоска, куда опускалось солнце, отбрасывая длинные тени в саду. Грачи устроили вечернюю перекличку. Ким говорила и пила. Кальдер слушал и пил.

Они говорили об университете и вспоминали ее неверных ухажеров. Кальдер рассказал об одной своей старой подружке, которая тоже оказалась ему неверна. Открыли третью бутылку. Он обнял ее рукой, а она положила ему голову на плечо. Солнце село за горизонт, и ветряная мельница на гребне холма погрузилась в темноту. Грачи утихомирились. Он поцеловал ее или она поцеловала его? Они отшатнулись друг от друга. Она снова положила голову ему на плечо. Затем повернулась к нему лицом, и они опять поцеловались.

Они занялись любовью прямо здесь, на траве под яблоней: их секс был бурным, страстным и пьяным.


Кальдер услышал, как к дому подъехала машина и остановилась. В дверь постучали. Чтобы прийти в себя, ему потребовалось несколько секунд. Он лихорадочно огляделся в поисках своей одежды. Полуобнаженная Ким лежала на траве и спала, слегка приоткрыв рот. Кальдер натянул рубашку и джинсы. Кого, черт возьми, принесло так поздно?

— Эй, там есть кто-нибудь!?

Боже! Он узнал голос. И голос приближался, обходя дом и направляясь в сад.

— Эй?

— Сэнди! — закричал он, лихорадочно застегивая молнию на джинсах. — Сэнди, подожди там! Я в саду, сейчас выйду!

Ким пошевелилась и приподнялась на локте.

— Что?

— Алекс? — Голос был совсем рядом. Маленькая калитка на заднем дворе скрипнула. — Алекс? Что, черт возьми?..

Перед ней стоял Кальдер, босиком и в рубашке, не до конца заправленной в брюки. Сэнди, потеряв дар речи, остановилась у входа. Ким сидела на траве и моргала — она была одета выше пояса, но джинсы и трусики, свернутые в комок, валялись у ног.

— О Господи! — Сэнди прикрыла рот ладошкой, повернулась и побежала. Кальдер рванулся за ней:

— Сэнди, стой! Подожди!

— Ты что, не получил мое сообщение? — спросила она, открывая дверцу машины.

— Какое сообщение?

— Я оставила тебе сообщение. Что приезжаю и хочу встретиться. О Господи! — Она забралась в машину.

— Сэнди, подожди!

Но Сэнди уже включила заднюю передачу, развернулась и поехала обратно в деревню, чтобы попасть на шоссе, ведущее в Лондон.

Кальдер молча наблюдал, как задние фонари исчезли за первым поворотом.

— Алекс?

К нему обращалась Ким, все еще не пришедшая в себя, но уже в джинсах.

— Кто это был?

— Сэнди, — ответил Кальдер.

— Господи! — ужаснулась она. — Не может быть!

Кальдер молча смотрел на нее, а голова, еще одурманенная алкоголем, разрывалась между чувством растерянности и ощущением паники.

Ким обхватила себя руками.

— Алекс! Что мы натворили!

14

— Можно мне этого? — Ким показала на кофейник, и Кальдер налил ей кружку кофе.

Она села. Восемь часов утра. Он был на ногах с шести и не находил себе места.

Ким отпила из кружки и посмотрела Кальдеру в глаза:

— Мы все испортили, верно?

Кальдер все утро пытался сообразить, что сказать Ким, как все объяснить, извиниться и повиниться. Но она облегчила ему задачу.

— Да, — признал он.

По ее щеке скатилась слеза, и она сделала глубокий вдох.

— Не могу поверить, что я так поступила! Когда Тодд в больнице!

— Ты была пьяна, а я этим воспользовался. Это целиком моя вина.

— Виноваты мы оба, — возразила она. — Мы оба хороши! Но для меня алкоголь не является оправданием. Я хотела напиться. Я разозлилась и хотела отомстить Тодду. И использовала для этого тебя!

Кальдер не ответил и просто молча смотрел на свою кружку.

— Так это была Сэнди?

— «Была» — верное слово.

— Мне так жаль!

— Мне тоже.

Они замолчали. Всю ночь Кальдера преследовали две картины: Тодд, лежавший без движения в больнице, и взгляд Сэнди. Он прослушал сообщения на автоответчике. Их было три, и первое от Сэнди. Она сказала, что у нее есть хорошие новости и что хочет их сообщить лично. Она возьмет напрокат машину и приедет к нему в Норфолк примерно в девять часов. Не мог бы он перезвонить в гостиницу и подтвердить, что получил сообщение? Второй звонок был от сестры, спрашивавшей, не может ли она приехать на уик-энд вместе с детьми. Третье сообщение было опять от Сэнди, которая сказала, что он ей не перезвонил, но она все равно приедет. Правда, ей пришлось задержаться, так что она будет не раньше десяти.

Ему было ужасно досадно, что он не проверил автоответчик вечером, но вчера отчаяние, охватившее Ким после встречи с Донной Снайдер, произвело на него слишком сильное впечатление, чтобы думать о чем-то еще.

Что же хотела сообщить ему Сэнди? Наверное, нечто очень важное, что могло бы позволить им возобновить отношения. Может, она решила оставить свою работу. Или нашла новую. Или перевелась на работу в Англию. В любом случае эта новость должна была быть хорошей для нее и для них обоих.

А теперь еще проблема с Тоддом. У Кальдера никогда не было связи с замужней женщиной, потому что он считал это недопустимым. Наверное, при определенных обстоятельствах такое было возможно, например, если брак давно распался, но развод пока не оформлен. Но то, что Тодд находился в коме, явно не служило оправданием, даже если он был неверен своей жене.

Отец Кальдера являлся убежденным пресвитерианцем, его дед — священником, а мать-англичанка имела твердые принципы и четкие представления о добре и зле, которые привила детям. То, что сделал Кальдер, было злом. Однозначным и несомненным.

Он перевел взгляд на замужнюю женщину, о которой шла речь. Она явно переживала не меньше его.

— Я должна переехать в гостиницу, — сказала она.

Кальдер хотел было ее отговорить, изображая гостеприимство, но ограничился кивком.

— В доме, где расположен ресторан, сдаются комнаты. Я отвезу тебя туда утром, когда мы заберем твою машину из больницы.

— Я не уверена, что хочу видеть Тодда сегодня, — сказала Ким. — Я знаю, что мы поступили ужасно, но я по-прежнему злюсь при мысли о Донне. А что, если она там и ждет в машине своей очереди? И что я скажу Тодду? Я ведь с ним разговариваю, хотя он и без сознания.

Кальдер глубоко вздохнул. Почему-то проблемы Ким решать ему было легче, чем свои собственные.

— Вот что я предлагаю. Сегодня Тодда не навещай. Проведи день одна. Постарайся хоть немного навести порядок в своих мыслях и приезжай к нему завтра. А Донну я найду и заставлю уехать.

— Как ты это сделаешь?

— Я это сделаю, — заверил Кальдер. — Не переживай. Это моя проблема.

Зазвонил его мобильник, и Кальдер взял трубку.

— Алло? — хрипло спросил он. Сначала в трубке молчали, но Кальдер знал, кто звонит. — Сэнди?

— Алекс! Я просто хотела сказать, что все в порядке, что у тебя теперь есть другая. Мы не виделись сколько? Уже два месяца, и ты не моя собственность…

— Сэнди…

Но она заранее заготовила свою речь и хотела закончить ее как можно скорее.

— Наверное, я совершила ошибку. Очень большую. В последнее время наши отношения совсем разладились, и в этом моя вина. Но я поняла, что была не права, и теперь знаю, что к чему. Мне очень жаль, что вчера вечером я поставила тебя в неловкое положение… — Она говорила все быстрее, ей уже не хватало дыхания, и голос начинал срываться.

— Сэнди, никакой ошибки ты не делала…

— Как я уже сказала, теперь я знаю, что к чему, и больше тебя не побеспокою. Я обещаю.

— Послушай, давай все обсудим…

— Прощай, Алекс. — В трубке раздались гудки.

Кальдер тупо смотрел на телефон несколько секунд и потом набрал номер гостиницы, который Сэнди оставила вчера на автоответчике. Она остановилась в лондонской «Суисс-отель Ховард». Он попросил соединить его с ее номером. После первого же гудка трубку сняли:

— Да?

— Сэнди?

Она повесила трубку.

Кальдер плюхнулся в кресло.

— Похоже, на этот раз мы разошлись окончательно.

— Тебе жаль? — спросила Ким.

— Да, — ответил Кальдер. — Мне очень жаль.

— Может, мне стоит поговорить с ней? Позвонить и все объяснить?

Кальдер сорвался:

— Что? Что я трахнул чужую жену, что это не важно, потому что ее муж в коме и может никогда не очнуться? Это все объяснит!

У Ким задрожали губы, и она расплакалась.

Кальдер дотронулся до ее руки.

— О Господи, Ким, извини, мне ужасно стыдно! Я совсем потерял голову!

Ким отдернула руку.

— Я иду наверх собрать свои вещи.

Она вышла из комнаты, а Кальдер налил себе еще кофе. Но сколько бы он ни пил кофе, легче ему не становилось.


— Спасибо, что пришли, — хрипло произнес Андрис Виссер, обращаясь к двум гостям. Трое мужчин сидели в креслах, грея в ладонях бокалы с коньяком. В камине, потрескивая, горели дрова. Снаружи, за решеткой от грабителей и высокой оградой, в высокой желтой траве равнины шелестел ночной ветер.

Его гостями были члены «Лагербонда». Им обоим — уроженцам разных областей Южной Африки — было за шестьдесят. Дэниел Хавенга недавно оставил пост профессора журналистики в Стелленбошском университете. Фредди Стенкамп, занимавший в свое время пост заместителя директора печально известной военной разведки, был сейчас заместителем председателя «Лагербонда». Хотя Стенкамп работал на правительство в самые жестокие времена апартеида, он сохранил свой пост до конца 1990-х и вышел в отставку с солидной пенсией.

Оба гостя были напряжены. Они понимали: если председатель вызвал их к себе на ферму так срочно, значит, случилось что-то нехорошее.

— В чем дело, Андрис? — поинтересовался профессор Хавенга.

— Я полагаю, что операция «Дроммедарис» находится под угрозой.

— Последняя акция или весь проект?

— Весь проект.

— Но разве Тодд ван Зейл не в коме?

— В коме, но его жена продолжает задавать вопросы о смерти свекрови. Она заручилась поддержкой своего друга в Британии, который раньше работал на «Блумфилд-Вайс». Вдвоем они не собираются сдаваться.

— Но это было так давно! — заметил Хавенга. — Если уж Комиссии по восстановлению правды и примирению ничего не удалось выяснить, то что могут сделать они?

— Думаю, могут, — ответил Виссер. — И боюсь, что мы потеряем контроль над ситуацией.

— Этого нельзя допустить, — вмешался Стенкамп — высокий представительный мужчина, сидевший очень прямо даже в уютном кресле. — Как вы знаете, я не всегда одобрял такие крупные капиталовложения в операцию «Дроммедарис». Но сейчас она стала настолько важной частью деятельности «Лагербонда», что мы не можем позволить себе подвергнуть ее риску.

— А ты что думаешь, Дэниел?

Профессор отпил немного коньяка. Пронзительный взгляд его карих, глубоко посаженных глаз был устремлен на собеседников. Он машинально теребил свою бороду.

— Я в принципе всегда считал, что чем меньше мы высовываемся, тем лучше. Я бы не стал предпринимать ничего, что привлекло бы внимание к «Лагербонду». Мы знаем, что британская полиция уже ведет расследование… происшествия с Тоддом ван Зейлом.

— Если мы ничего не предпримем, причем быстро, то внимание к нам привлекут другие, — возразил Стенкамп.

Профессор вздохнул:

— Мне никогда не нравилась эта часть нашей деятельности.

— Мой опыт подсказывает, что чем раньше отреагировать на подобные события, тем меньше неприятностей будет в конце, — заявил Стенкамп.

— Верю, — согласился профессор. — Так что мы предпримем?

— За этим, джентльмены, я вас и пригласил, — сказал Виссер. Он дождался, когда пройдет приступ ужасного кашля, разрывавшего ему легкие. — Кобус сейчас в Англии и ждет наших указаний.

15

3 августа 1988 года


Вчерашняя ночь была просто ужасной. Как только я отправилась спать, меня начали преследовать эти фотографии и спина мальчика, мертвые глаза молодой женщины. Дошло до того, что я отправилась в ванную и меня стошнило. Но облегчения я не почувствовала.

Конечно, я сделаю так, как велел этот человек. Я никому больше не заикнусь о «Лагербонде». Я не могу допустить, чтобы этот монстр что-нибудь сделал с Кэролайн. Как же я жалею, что открыла этот проклятый дипломат и увидела эти бумаги. Что общего у Нелса с такими людьми?

Мне нужно уехать отсюда. Я хочу вернуться домой. Я хочу быть дома. Я закажу билет в Миннеаполис прямо завтра.


Позже, в тот же день…


Я получила билет и улетаю завтра вечером. Дорис вернулась из Порт-Элизабет, поэтому Кэролайн есть с кем остаться, тем более что и Зан дома.


5 августа


Я поймала его! И чувствую себя ужасно!

Случилось это так. В последний момент я решила заглянуть в Филадельфию по пути в Миннеаполис. Я не знаю, почему так решила. Наверное, хотела провести там пару дней с Нелсом, попробовать помириться. Я не задумывалась о том, что расскажу ему о члене «Лагербонда» Молмане, если так его действительно звали. С одной стороны, мне ужасно хотелось почувствовать себя защищенной в его сильных объятиях, а с другой — я не знала, могу ли ему доверять. А если Молман узнает, что я проговорилась…

Но было еще кое-что. Я не предупредила его, что приезжаю. Я хотела появиться неожиданно и выяснить, что за жизнь он теперь ведет в Америке, не давая ему возможности что-либо скрыть. Я хотела застать его врасплох и вытащить наружу все тайны, найти какой-то выход из того положения, в котором я оказалась.

В аэропорту я взяла такси и велела ехать в центр города. Жара в Филадельфии была липкой и густой, а воздух больше напоминал сироп, через который приходилось двигаться. Штаб-квартира «Интеллидженсер» располагалась в старинном здании XIX века на Честнат-стрит — с колоннами и латинскими изречениями, выбитыми на каменном фасаде. Нелс занимал верхний этаж. Я представилась в вестибюле, и миловидная чернокожая секретарша проводила меня наверх. Она была очень любезна, усадила в кабинете Нелса и принесла кофе. Его офис почти не изменился за год, что я в нем не бывала. Меня порадовало, что на столе по-прежнему стояла моя старая фотография, хотя все это грустно, верно? Жена проверяет, на месте ли ее фотография. К ней добавилась фотография играющего в регби Тодда, сделанная в прошлом году. Нелс очень гордится тем, что Тодд совсем неплохо играет в регби, хотя до отца ему, конечно, далеко.

Я сидела на диване и наблюдала, как насыщенный влагой воздух собирается над городом в облака. Давление падало, и я это чувствовала.

Потом я услышала громкий голос приближавшегося Нелса. Он говорил на африкаанс. Ему отвечала женщина. Молодая женщина. Когда они подошли к кабинету, она сказала: «Господи, Нелс!» Он засмеялся и что-то проговорил — я не разобрала, что именно, но последним словом было «liefie». Буквально «liefie» означает «дорогая», но для меня оно значит больше, гораздо больше. Так меня называет Нелс. Это единственное слово на африкаанс, которое он произносит, только обращаясь ко мне. Он говорит, что оно мое, и только мое. Он никогда не обращается так к детям — ни к Кэролайн, ни к Зан — и однажды сказал, что никогда не говорил его Пенелопе. Только мне. И ей. Этой женщине. Женщине, которую я пока так и не видела.

Они вошли в кабинет. Конечно, она была красивой. Светлые волосы убраны со лба, белая кожа, выразительное лицо, стильный деловой костюм, безупречный макияж. Лет двадцать пять, может, двадцать восемь. И невозмутимая, такая невозмутимая! Нелс опешил, увидев меня, но женщина вежливо улыбнулась и протянула руку.

— Вы, должно быть, Марта, — произнесла она с сильным южноафриканским акцентом. — Меня зовут Беатрис Пинар. Корнелиус любезно разрешил мне поработать здесь пару месяцев.

Я пожала ей руку и заглянула в глаза. Голубые, умные, спокойные, расчетливые. Она почти абсолютно владела собой. Но под моим взглядом на ее светлых щеках выступили два небольших розовых пятна, выдавая волнение.

Я не очень хорошо помню дальнейшее. Нелс начал сбивчиво что-то говорить, пытаясь скрыть смущение. Беатрис извинилась и вышла. Нелс пришел в себя и пустился в описание предстоящей покупки «Гералд». Кто-то предложил более высокую цену, но Нелс считал, что победа останется за ним. Никакого намека на возможное банкротство. Никакого упоминания о «Лагербонде». Он говорил о том, как рад, что я приехала повидать его, что мы проведем вместе пару чудесных дней. Я улыбалась и кивала, еще окончательно не оправившись, но я помню, о чем думала: застань я его во время деловой встречи, а не воркующим с любовницей, он был бы совсем не таким дружелюбным.

Нелс договорился пообедать с редактором одной из своих газет в Огайо и предложил мне для сопровождения Эдвина. Мы договорились, что встретимся с ним в квартире в семь вечера. Я не люблю Эдвина. Ему всего двадцать восемь лет, а он такой напыщенный в своем неизменном костюме-тройке даже при жаре в тридцать пять градусов. Он ведет себя как сорокапятилетний и, учитывая, как быстро набирает вес и лысеет, скоро так и будет выглядеть. Они с Нелсом такие разные! Но Эдвин вовсе не глуп, он просто неискренний рвотный порошок. Он тоже меня недолюбливает — как-никак это я увела его отца от матери. Однако мы всегда держались друг с другом подчеркнуто вежливо. Думаю, что у Эдвина гораздо больше проблем с Нелсом, чем со мной, но это уже другая история.

Мысль о том, чтобы пообедать с ним, меня совсем не прельщала, поэтому я отослала его, едва мы оказались на улице. Я стояла возле офиса «Интеллидженсер» с чемоданом в руке и ждала такси. Забарабанили первые крупные капли летнего ливня, такого обычного для этих мест. Я смотрела на низвергавшиеся потоки, заливавшие улицы, с четверть часа, пока наконец не поймала такси.

Я велела ехать в аэропорт.

Сейчас я пишу эти строки в самолете на пути в Миннеаполис. Чувствуется болтанка — пилот сказал, что мы проходим грозовой фронт, — и мне трудно писать ровно.

Я чувствую себя ужасно. Будто какой-то великан засунул руку мне в живот, схватил внутренности, начал их выкручивать и никак не остановится. На последнем предложении расплылось пятно: это упала моя слеза, а не следы водки с тоником, которую я разлила. Стаканчик с напитком упал мне на колени и оставил пятна на белых брюках. Но я не жалею, что заехала в Филадельфию. Я должна была все узнать, причем не роясь в вещах Нелса, не нанимая частного детектива и не выпытывая у знакомых сплетни. И я рада, что увидела ее.

Рада? Пока я стояла под дождем, дожидаясь такси, я поняла очевидное. Она совсем такая же, как я, вернее, как я была. Я познакомилась с Нелсом при таких же обстоятельствах. Мне было примерно столько же лет, когда он предложил мне поработать какое-то время в его газете. Он тогда был женат, а я была высокой, светловолосой и привлекательной, правда, не такой хладнокровной стервой, так эта. Однако сходство налицо.

Я знала, что поступаю нехорошо, забирая Нелса у Пенелопы, но не жалела об этом. Я говорила себе, что у меня нет выбора: я люблю его, а он — меня. Она была ужасной женщиной и уже тогда пила слишком много. Родители меня не поддержали. Сначала, мне кажется, они решили, что я сошла с ума, решив выйти замуж за какого-то африканера, поддерживающего апартеид, но потом, когда они познакомились, то увидели в Нелсе приличного человека. Именно приличного, правда, на десять лет старше меня.

Мои родители — хорошие люди. Они простили меня. Думаю, что со временем Нелс даже начал им нравиться. Что я теперь им скажу? Что он лживый донжуан, за которого они сразу его приняли?

Мне надо еще выпить.


6 августа


Как же я люблю своих родителей! Моя мама была такой понимающей! Конечно, увидев меня у двери, полупьяную и расстроенную, она сразу почувствовала, что что-то не так. Судя по всему, им звонил Нелс, желавший знать, где я и почему меня нет в квартире в Филадельфии. Мама не задавала никаких вопросов, ничего не выпытывала и просто была рада снова увидеть меня дома. Она позвонила Нелсу и сообщила ему, что я у них дома, что у меня все в порядке, но я слишком устала, чтобы с ним разговаривать.

Этим утром я сижу на крыльце в кресле-качалке и смотрю на озеро. Я позвонила Кэролайн — она только что вернулась из школы, и у нее все нормально. Мне не по себе, что я оставила ее, но Дорис и Зан присмотрят за ней несколько дней.

После обеда мы с отцом собираемся походить под парусом. Надеюсь, он справится. Он выглядит хуже, чем в прошлый раз, когда они приезжали в Южную Африку на Рождество. Ему больше семидесяти — семьдесят два, если быть точной, но только сейчас он начинает выглядеть на свой возраст. Хотя маме шестьдесят девять, она еще совсем не старушка.

Думаю, что поговорю с ней о Нелсе. Она единственный человек, с кем я могу поговорить.


Позже, в тот же день…


Мы отправились с отцом походить под парусом. Он едва справлялся. Уверена, что без меня он бы не управился. Видеть его стареющим просто ужасно.

Но на воде было чудесно: мы плавали между маленьких островков, которые я так хорошо знаю. И ему очень нравилось, что мы вместе. Здесь тоже жарко, около тридцати градусов, но влажность не такая высокая, как в Филадельфии. Правда, для отца все равно слишком жарко. Я была рада, когда мы вернулись и он оказался в прохладе кондиционера.

Я поговорила с мамой о Нелсе. Она все правильно восприняла, в чем я и не сомневалась. Она не осуждала, ни разу не сказала, что знала, какой он негодяй, с самого начала. Она не стала давать никаких советов, тем более что очевидных советов здесь и быть не может. И я ее знаю — даже если бы я ее спросила, она бы ответила, что решать, как быть дальше, нужно мне самой. Но мне нужно было поговорить с кем-то обо всем этом и почувствовать чью-то любовь — простую и бескорыстную. Я знаю, что ощущение будто если она меня поцелует, то все пройдет — иллюзия. Но так приятно прожить хотя бы пару дней в такой иллюзии.

Я не стала ей рассказывать о «Лагербонде» и о том, что со мной случилось в Гугулету. Это испугает ее насмерть. Это пугает меня насмерть.

Я позвонила Монике — узнать, не можем ли мы повидаться. Она сказала, что Нэнси уехала с детьми в Калифорнию навестить своих родителей, а с Арлин она свяжется и попробует договориться на завтрашний вечер.


7 августа


Только что вернулась со встречи с подругами. Я немного пьяна и устала, но обязательно должна это записать. Сейчас мне все кажется предельно ясным. Америка, Южная Африка, Нелс и эта африканерская стерва Беатрис. Я знаю, что мне делать. Как я должна поступить с этим негодяем Нелсом. Он думает, что может позволить себе завести Беатрис и забыть обо мне только потому, что мне сорок четыре года. Но я все еще хорошо выгляжу, и я это знаю. Это он старик! А как насчет детей? Что, по его мнению, он сделает с детьми? И как быть с его страной? Он отказывается от родины! Что за чертов трус, проклятый старый чертов трус!


8 августа


Одиннадцать часов, а я только встала и выпила кофе. Вообще-то это моя третья чашка. Похмелье. Ну и дела! И сколько глупостей я понаписала прошлой ночью. Неужели мне действительно все казалось «предельно ясным»? Если у меня и правда были ответы на все вопросы, то я их совершенно не помню. Абсолютно! Как же грустно, что мир кажется больше понятным, когда ты пьян, чем когда трезв.

Мы отправились в заведение, которое называется «Ти-джи-ай Фрайдиз», в Миннетонке. Там смешивают отличные коктейли. Было здорово увидеться после стольких лет, особенно сначала. Мы подружились с Моникой и Арлин еще в первом классе, а Нэнси присоединилась к нам уже в седьмом. За нами бегали все мальчишки, но мы были умнее их. Мне кажется, они нас боялись. Наверное, нас боялись и учителя, настолько независимо мы держались. Но мы все закончили хорошие колледжи: Моника с Арлин — Сент-Олаф в Миннесоте, я — Софии Смит на востоке, а Нэнси — Беркли на западе.

Один коктейль сменял другой, и наша беседа становилась все бессвязнее и оживленнее. Мы все прошли через проблемы с работой, детьми и мужьями. С мужьями особенно.

Я рассказала им о Нелсе и Беатрис. Вообще-то у меня не было такого намерения, но после всего, что они поведали о своей жизни, я чувствовала, что должна это сделать. Они проявили сочувствие, но все считали, что от мужчин другого ждать не приходится. Я старалась объяснить им, что происходит в Южной Африке, что я по-прежнему противница апартеида и что верю в право чернокожих людей на нормальное человеческое отношение.

Когда мы выходили из ресторана, Моника взяла меня за локоть. «Если ты чувствуешь, что должна остаться там, оставайся, — сказала она. — Пережди все это. Не убегай». Мне кажется, что она имела в виду Южную Африку, а не Нелса. Неужели дело дойдет до такого выбора?

Похоже, я начинаю вспоминать, что думала прошлой ночью. Но теперь, когда я протрезвела, это не кажется мне хорошей идеей. А там… посмотрим.


11 августа


Через пару часов мы приземлимся в Кейптауне. Над африканским континентом встает солнце, и я счастлива.

Уже очень давно я так себя не чувствовала. Прошлой ночью, думая об этом, я не могла сомкнуть глаз.

Но написать об этом я не могу. Мне бы хотелось — я так привыкла доверять дневнику свои мысли. Я осторожна и скрываю ото всех его существование. Я уверена, что Нелс даже не подозревает, что я веду дневник, не говоря уж о том, что он даже не может себе представить, что в нем написано. Думаю, что Кэролайн и Дорис видели пару раз, как я что-то записываю, но ничего не сказали. Проблема в том, что нельзя быть до конца уверенным, что никто и никогда не прочитает его в будущем. Поэтому писать всю правду нельзя. Мне бы хотелось ничего не скрывать, но я не могу.

Нет сомнений, что, когда я окажусь в «Хондехуке», на меня снова навалятся проблемы с Нелсом, «Кейп дейли мейл» и всем прочим, но сейчас я не хочу об этом думать, вытяну ноги, буду смотреть на восходящее солнце и улыбаться.

16

Швейцарцы в Цюрихе отреагировали на наступление лета: мужчины на Парадплац были в рубашках с пиджаками в руках, а женщины впервые в этом году надели легкие платья. Лучи солнца, проникавшие сквозь витринное стекло кондитерской, грели желтоватое осунувшееся лицо Андриса Виссера. Он потягивал кофе и наблюдал за голубыми трамваями, сновавшими по путям, за которыми возвышались массивные серые каменные строения, в которых размещались штаб-квартиры крупных швейцарских банков. В этом городе не было сверкающих небоскребов: здесь властвовали осторожность и осмотрительность. Он приземлился всего полтора часа назад после долгого полета из Йоханнесбурга, и приступы кашля не позволили ему сомкнуть глаз. Он старался изо всех сил кашлять как можно меньше, чтобы не тревожить других пассажиров бизнес-класса, но по их лицам утром понял, что преуспеть в этом ему не удалось.

Он снова закашлялся.

— С вами все в порядке, Андрис? — спросил его сидевший рядом Дэрк дю Туа, заканчивая доедать свое пирожное. Дэрк, мужчина лет сорока, крепкого телосложения, с рыжей шевелюрой, зачесанной назад, как принято у банкиров, был очень толковым банкиром, возглавлявшим «Юнайтед фармерс бэнк» — третий по величине банк Южной Африки. Его отец, Мартин, покинул пост председателя банка пять лет назад, и никто не расценил назначение его сына главой банка как проявление семейственности. Как, впрочем, и принятие его в члены «Лагербонда» в возрасте тридцати лет и то, что недавно он занял пост казначея вместо своего отца. Учитывая размеры активов «Лагербонда», управление ими требовало большой ответственности, и дю Туа справлялся с этими обязанностями просто великолепно.

Виссер снова закашлялся и покачал головой.

— Кашель курильщика. Мой врач убедил меня бросить курить. Надеюсь, скоро пройдет. Увидим.

Доктор действительно убедил его бросить курить, когда при осмотре в начале недели сообщил ему о раке легких. На следующей неделе он должен был сдать анализы и пройти дополнительное обследование, но в своем диагнозе доктор не сомневался. Рак легких был тяжелым случаем. Шансы на выживание очень низкие, усиленная химио- и радиотерапия, сильные боли. Виссер все еще никак не мог осознать масштаба этого известия. Он никому об этом не говорил, даже жене, и уж тем более — другим членам «Лагербонда». Его мысли постоянно возвращались к неизбежной смерти, к тому, как прожить оставшиеся несколько месяцев и найти в себе силы справиться с болью. Он еще не пришел к окончательным выводам, но начинал понимать, что важная часть оставшейся жизни будет посвящена «Лагербонду».

Он потрогал сморщенный бицепс, на который прилепил в туалете аэропорта никотиновый пластырь. Без сигареты решать возникшие проблемы было особенно трудно, тем более сидя на солнце с чашкой кофе. Может, стоит снова вернуться к двум с половиной пачкам в день — и будь что будет!

На лице дю Туа, смотревшего на своего коллегу, была написана тревога. Виссер заставил себя улыбнуться. Он всегда считал дю Туа хорошим парнем. Не исключено, что, когда его не станет, тот займет его пост председателя. Это было бы только на пользу. «Лагербондом» должны руководить люди нового поколения, а не динозавры времен апартеида. Африканеры не смогут выжить как нация, если захотят вернуть славные времена Фервурда118 и Форстера.119

— Дэрк, ты знаешь, что после смерти Йена и Давида у нас освободились вакансии для двух новых членов. — Генерал Йоханнес Лессинг возглавлял военное вторжение в Анголу в 1987 году и недавно скончался в возрасте восьмидесяти одного года. Давид Раукс занимал высокий пост в министерстве иностранных дел. Как и многие другие члены «Лагербонда», они входили в состав Государственного совета безопасности, который координировал контрреволюционную деятельность в 1980-е годы. Состав «Лагербонда» был ограничен двадцатью четырьмя членами: когда умирал один, на его место выбирался другой.

— Я думал, что у Фредди Стенкампа есть кандидат.

— Да, есть. Пауль Стрейдом. Он разумный человек, с хорошими связями, и мы примем его на следующей неделе, но речь сейчас о второй вакансии. Нет ли у тебя кого на примете? Человека… смотрящего в будущее, за тридцать и с хорошей перспективой роста?

Дю Туа кивнул:

— Понимаю. Я подумаю.

Виссер улыбнулся:

— Хорошо. Я беспокоюсь. Я хочу сохранить «Лагербонд» в неприкосновенности, чтобы он мог влиять на Южную Африку и в далеком будущем. Если мы уступим и начнем финансировать безумцев типа Юджина Террбланша с его псевдосвастикой и нацистским приветствием или тех, кто хочет развязать третью бурскую войну, мы попросту обречены. Вопрос не в деньгах — их-то хватит надолго, но о нас станет известно, мы окажемся дискредитированы и, возможно, даже уничтожены. Но если мы направим свои средства на продвижение тех, кто не будет нам вредить, и дискредитацию тех, кто станет, наши усилия увенчаются успехом. Нация буров продолжит жить в Африке, где и должна.

— Однако теперь-то мы уже не совершим глупостей, подобных старым, верно? — спросил дю Туа.

— Пока я жив — нет, — заверил Виссер. — Но как бы хорошо я ни относился к Фредди и ни ценил за изворотливость, его взгляды на мир устарели. Он хотел бы жить в африканерской стране, причем не важно где: в Свободном государстве, Перте или Аргентине — небольшой полоске земли в Южном полушарии, где можно отгородиться от остального мира забором и провозгласить вечную власть белых. Но это не реальная, а очень опасная мечта. Я прав, Дэрк?

Дю Туа согласно кивнул:

— Мы можем выиграть у черных сражение, но в войне неизбежно проиграем: их больше нас в восемь раз.

— До сих пор нам все удавалось неплохо, — заметил Виссер. — Уже прошло двенадцать лет, как сменилась власть, а о нас по-прежнему никому не известно. Но бдительность мы терять не можем: средства должны направляться на управление и влияние. Вот почему операция «Дроммедарис» так важна. И сегодня она вступает в фазу, которая является кульминацией всех моих усилий на посту председателя «Лагербонда».

— Раз уж об этом зашла речь, — сказал дю Туа, взглянув на часы, — пора повидаться с человеком насчет денег для покупки газеты.


— Позволь, я буду вытирать.

— Да ради Бога!

Энн взяла кухонное полотенце и принялась вытирать тарелки, вымытые после завтрака. Сейчас уже наступило субботнее утро, а она вместе с семьей приехала вчера вечером. Они все не спеша позавтракали, а потом Уильям повез детей в бассейн в Ханстэнтоне.

— Я не знал, что Уильям тоже приедет, — сказал Кальдер. — Я, конечно, рад, но по твоему сообщению я понял, что ты собиралась приехать одна вместе с детьми.

— Так сначала и было, — ответила Энн. — Уильям сказал, что будет работать все выходные. Я разозлилась, решила взять детей и поехать к тебе. Ты сам знаешь, как они любят сюда приезжать, а мне хотелось сменить обстановку. Но надо отдать должное Уильяму — он все понял правильно, поручил работу партнеру и сказал, что тоже поедет. Я не могла ему отказать.

— Я этому рад, — сказал Кальдер. — У тебя все в порядке? — Сестра выглядела усталой. Морщинки на ее лице стали заметнее.

Она вздохнула и провела рукой по коротким черным волосам.

— Не знаю. Наверное, нет, но, с другой стороны, чего еще ждать при двух детях и муже, который работает как заведенный все время? В мире полно других супружеских пар, живущих точно так же, а то и хуже. Работай я сама, это вообще был бы сплошной кошмар.

— А ты не жалеешь, что бросила работу?

— Если честно, то да. Но у меня не было выбора. Другие женщины, более собранные, наверное, смогли бы потянуть, но ты же знаешь меня. У нас и так постоянный хаос, Уильяму это совсем не нравится.

— Но ты же умела быть организованной, когда работала адвокатом!

— Наверное, — улыбнулась Энн. — Хотя, если честно, не так, чтобы очень хорошо. Помощник судьи меня просто ненавидел. Я всегда не успевала к началу и опаздывала. — Она яростно терла кофейную чашку. — Не знаю. Все утрясется. Я рада, что он выбрался с нами на выходные. Пока мы в состоянии совершать ради друг друга такие поступки, мы справимся.

— От отца есть новости?

— Я разговаривала с ним в четверг. Нет, он не упоминал, что только что вернулся со скачек.

— Извини. Ты же знаешь, что я волнуюсь.

— Да. Но больше мы сделать ничего не можем. Однако о миссис Палмер он говорил снова.

— Миссис Палмер? Не она ли преподавала в средней школе?

— И все еще преподает. Ее муж умер пару лет назад. Мне вдруг пришло в голову, что он слишком часто о ней говорит.

— Ты же не думаешь… — Кальдер взглянул на сестру.

Она хитро улыбнулась и пожала плечами.

— Это было бы удивительно, — заметил Кальдер.

— Удивительно — еще мягко сказано, — согласилась Энн. — Но пока это только наши домыслы. Поживем — увидим.

— Ну да! — Кальдеру никогда не приходило в голову, что их отец может снова жениться. Его жена умерла почти двадцать лет назад, и, хотя его регулярно приглашали в гости в качестве свободного мужчины, он никогда не давал повода усомниться в том, что не собирался ничего менять в своей жизни. Но кто сказал, что так будет вечно? В Келсо он был известным доктором, блеск в его глазах и приятная улыбка привлекали многих.

— А как дела у Тодда ван Зейла?

— Боюсь, без изменений. Все еще в коме.

— Его жена вернулась в Штаты? Я думала, она остановилась у тебя.

— Она еще здесь, в Норфолке. Переехала в гостиницу. Так всем удобнее, — ответил Кальдер.

— Надеюсь, это не из-за нашего приезда?

— Конечно, нет. Когда она поняла, что это надолго, то решила пожить там, где чувствует себя свободнее.

Кальдеру хотелось поделиться с сестрой неприятностями с Ким и Сэнди, но он не мог себя заставить признаться в том, что произошло. Его сестра могла понять и простить многое, но не все. Он сам не мог простить себе случившегося. Если бы только можно было скрыть все это от самого себя!

Он отвез Ким на стоянку у больницы, и всю дорогу они оба молчали. Он переложил ее вещи из своего багажника в ее машину, и она поехала в деревню, а он остался ждать Донну.

Наконец она появилась на арендованной машине и припарковалась так, чтобы видеть вход в больницу. Кальдер направился к ее машине и тихо, но категорично попросил ее уехать и вернуться обратно в Штаты. Сначала она спорила, потом умоляла и, наконец, залилась слезами, однако Кальдер проявил твердость. Он сказал, что Ким может потребовать от персонала больницы, чтобы ей запретили навещать Тодда. Потом он взял у нее номер телефона и пообещал позвонить, если положение Тодда станет лучше или хуже. Кальдер с удивлением почувствовал, что его отношение к Донне смягчилось. Как он мог ее осуждать после того, что они с Ким сами сделали?

— Не могу себе представить, что бы я чувствовала, случись такое с Уильямом, — продолжала Энн. — Наверное, Ким сама не своя. Тебе удалось что-нибудь узнать о смерти матери Тодда?

— Пока нет, — ответил Кальдер. — Но мы не сдаемся.

— А жаль.

— Чего?

— Что вы не сдаетесь.

— Почему?

— Потому что это может быть опасным.

— Мы всего лишь задаем вопросы.

Энн хмыкнула:

— Ты говорил то же самое в прошлый раз, и тебя чуть не убили. Если у ван Зейлов действительно есть враги, то они должны быть могущественными, и от них лучше держаться подальше.

— Приятно сознавать, что у меня есть младшая сестренка, которая за мной приглядывает.

Энн скомкала полотенце и запустила ему в лицо.

— Кому-то же надо!

Кальдер схватил другое полотенце и тоже запустил им в Энн. Она прижала его к стене и подняла колено к его паху.

— А это уже нечестный прием! — возмутился Кальдер. — Я помню, что тебе за это уже доставалось!

— Только потому, что ты побежал жаловаться маме. Ябеда!

— Эй, посмотри! — Кальдер выскользнул, бросился к раковине и закрыл кран с горячей водой, которая уже начала переливаться через край.

Они закончили мыть посуду в дружеском молчании, а потом Энн принялась открывать дверцы шкафа для посуды.

— Что ты ищешь? — поинтересовался Кальдер.

— Масло. Сахар. Яйца. Муку с разрыхлителем. Клюквенный сок. Феба намерена приготовить тебе пирог, когда вернется.

— Клюквенный сок?

— Да. Но Феба клянется, что от этого вкус становится лучше.

— Понятно. У нас есть яйца, сахар и немного масла. Думаю, что недостаточно. Клюквенного сока и муки нет. Но в деревне есть магазин, где это должно быть.

Энн закрыла дверцы.

— Я поеду и посмотрю. Черт! На машине уехал Уильям.

— Ты можешь взять мою, — предложил Кальдер.

— Что? Твою «мазерати»? — У Энн загорелись глаза.

— Конечно, — подтвердил Кальдер.

— А как быть со страховкой?

Кальдер пожал плечами:

— Это всего лишь до магазина и обратно. Просто будь осторожна с педалью газа. Машина довольно шустрая.

— Я буду осторожна, — заверила Энн с ухмылкой.

Кальдер бросил ей ключи, а Энн схватила сумку, висевшую на спинке стула, и направилась к двери.

Кальдер убрал со стола посуду, оставшуюся после завтрака. Можно ли было доверить ей поехать на «мазерати»? И что может случиться по дороге в Ханхем-Стейт?

Он услышал, как открылась дверца машины, припаркованной возле кухни с этой стороны дома.

Наступила тишина.

И вдруг прогремел взрыв такой силы, что вылетели окна. Кальдер решил, что настал конец света.

В этот самый момент полковник Кобус Молман пристегивался к креслу на борту самолета — пилот объявил, что через десять минут их самолет совершит посадку в амстердамском аэропорту Шипхол.

17

Она была жива. Каким-то чудом, но она была жива!

Кальдер выскочил на улицу и увидел, что искореженный остов машины объят пламенем, а повсюду вокруг валяются куски металла. Сначала он решил, что его сестра осталась внутри, и хотел броситься в огонь и вытащить ее оттуда, но потом понял, что это бесполезно. Алекс лихорадочно огляделся. На живой изгороди возле дороги лежала дверца от машины, а дальше, примерно в двадцати ярдах, он заметил какой-то бесформенный ком и, перескочив через ограду, побежал к нему.

Это была Энн, все еще живая, и ее глаза блестели. Нижняя половина тела представляла собой сплошное кровавое месиво, ноги были вывернуты под неестественным углом, лицо залито кровью, одежда разорвана, но она все еще была жива.

Ее затуманенный взгляд на мгновение прояснился, а губы шевельнулись.

— Алекс?

— Да? Да, Энн, это я.

— Что это было?

— Я не знаю, — солгал он.

— Мои ноги… там очень больно.

— Не шевелись! Я вызову «скорую». Сейчас вернусь!

— Подожди! — Она произнесла это шепотом, но так, что Кальдер невольно остановился. — Феба. Робби. Не оставляй их. Уильяму понадобится помощь.

— Ты сама за ними приглядишь, когда окажешься в больнице, — сказал он очевидную глупость.

Энн нахмурилась. Она хотела что-то сказать, но не смогла и просто покачала головой. Кальдер понял свою ошибку.

— Конечно, я о них позабочусь, Энни. Даже не думай.

Она расслабилась и закрыла глаза.

Кальдер побежал домой, где вызвал «скорую» и захватил пару полотенец, чтобы хоть как-то уменьшить потерю крови. Он сидел на лужайке, положив ее голову себе на колени, ждал приезда «скорой» и молился, чтобы она не умерла. Он чувствовал, как ее теплая кровь уже пропитала насквозь его одежду и дошла до кожи.

Следующие несколько часов прошли как в тумане. Он поехал за «скорой» на такси и по дороге позвонил Уильяму, которому велел ехать сразу в больницу и ждать их там. В самой больнице тоже творилось сумасшествие. Энн тут же отвезли в операционную.

Они собрались в той же небольшой приемной для родственников, где в свое время Кальдер и Ким ждали, пока врачи занимались поступившим к ним Тоддом. Уильям был в полном смятении, как, впрочем, и дети. Удастся ли Энн выжить, никто не знал. И тут Уильям не выдержал и, сорвавшись, набросился на Кальдера с обвинениями. Для своего возраста он начал рано лысеть и набирать вес, отчего выглядел старше. Обычно он держался дружелюбно, отличался мягкими манерами и даже занудством. Но не сейчас.

— Ты знаешь, что эта бомба предназначалась тебе? — закричал он.

Кальдер кивнул.

— Тогда почему же не ты оказался в этой чертовой машине?

— Она хотела съездить в магазин подкупить кое-что для выпечки, — ответил Кальдер.

— А почему ты сам не поехал?

— Я одолжил ей машину.

— Это ты должен был оказаться на ее месте!

— Я не знал, что это случится, Уильям, — мягко ответил Кальдер.

Уильям бегал по маленькой комнате взад и вперед, непрестанно запуская руки в остатки волос. Оба ребенка молча наблюдали за отцом округлившимися от страха глазами. Кальдер сел рядом с ними. В углу работал телевизор с приглушенным звуком. Кальдер поднялся и выключил его.

— Это не было случайностью, Алекс, — продолжал Уильям. — Эту бомбу подложили по какой-то причине, так ведь?

Кальдер набрал побольше воздуха.

— Думаю, что да.

— И что за причина? А? Это связано с делом ван Зейла?

— Возможно, — признал Кальдер.

— Возможно? Возможно! Это наверняка так, черт тебя побери! — Уильям наклонился к сидевшему Кальдеру и заглянул ему в лицо — на губах у него была слюна. — Ты знаешь, что половину своей жизни твоя сестра сходит с ума от страха, что ты себя сам угробишь? Или в проклятом самолетике, или на разборках с бандитами, на которые тебя не звали. Что ж, похоже, у нее были причины волноваться, верно? Правда, из-за твоих идиотских игр взорвали не тебя! А ее! — Он выпрямился, и по его щекам потекли слезы. Следуя его примеру, Феба тоже начала тихо плакать. Четырехлетний Робби, задрав подбородок, переводил взгляд с отца на дядю. Дети пока так и не осознали, что произошло с их матерью.

— Я не знал, что она подвергается опасности, — тихо сказал Кальдер. — Если бы я знал…

— То все равно бы не остановился! — закричал Уильям. — Меня от тебя просто тошнит!

Почувствовав, что его взяли за локоть, Уильям обернулся. Это была Ким, которую, судя по всему, позвала из палаты Тодда пришедшая с ней взволнованная медсестра.

— Уильям? — мягко спросила она.

Тот молча смотрел на нее.

— Уильям, я — Ким ван Зейл, друг Алекса. Мой муж тоже находится в этой больнице. Мне искренне жаль, что с вашей женой такое случилось.

Уильям открыл рот, чтобы и ее отчитать, но, увидев на лице Ким тепло, сочувствие и поддержку, невольно остановился.

— Может, мы с Алексом отведем детей в кафетерий и угостим их чем-нибудь? — спросила она. — Мне кажется, вам сейчас лучше побыть одному. Я приведу их обратно через полчаса.

Уильям посмотрел на Фебу и Робби, потом на Ким и согласно кивнул.

— С тобой все в порядке? — спросила она Алекса, когда они шли по коридорам, ведя детей за руки.

— Физически — да, — ответил Кальдер. — Но Уильям прав! Он прав, черт возьми! Это моя вина. Сначала Тодд, теперь Энни.

— Послушай, я знаю, что в случившемся с Тоддом никакой твоей вины нет! — решительно возразила Ким. — И ты не мог знать, что твоя машина заминирована! Если уж кто и должен чувствовать себя виноватым, так это я — я втравила тебя во все это.

— На ее месте должен был оказаться я, — не сдавался Кальдер. — Я, а не она! Господи, почему там оказался не я?

Свободной рукой — той, что не была занята вцепившейся в нее ладошкой Фебы — Ким дотронулась до Кальдера.

Они купили детям по чашке горячего шоколада и устроились за столиком, когда к ним подошли двое: детектив-инспектор Бэнкс и детектив-констебль Уордл. Они попросили Кальдера сесть с ними за свободный столик и ответить на несколько вопросов.

Сначала Кальдер отвечал вяло. Он рассказал, где стояла машина, упомянул, что обычно ездит за рулем сам, так получилось, что в машине оказалась сестра. Затем Бэнкс задала обычный вопрос: есть ли у него подозрения, кто мог подложить бомбу.

— Наверное, это тот же самый человек, который заминировал «Як», верно? — спросил Кальдер.

— Мы не можем быть в этом уверены, — ответила Бэнкс, — по крайней мере пока наши судебные эксперты это не подтвердят.

Кальдер посмотрел на нее.

— Да, — ответил он. — Да, я знаю, кто взорвал мою сестру. По крайней мере я знаю, кто все это устроил, хотя и чужими руками.

Инспектор Бэнкс не спускала с него внимательных карих глаз.

— И кто же?

Кальдер чуть помедлил с ответом, хотя размышлять особо было не над чем.

— Корнелиус ван Зейл. Или его сын Эдвин ван Зейл. Или они оба.

Глаза Бэнкс сузились.

— У вас есть доказательства?

— Доказательства найдете вы сами. Это ваша работа. И сделайте ее побыстрее, пока на воздух не взлетел кто-нибудь еще.

Бэнкс сочувственно улыбнулась:

— Это действительно наша работа, и мы ее выполним. Но вы нам поможете, если расскажете, почему так уверены, что за этим стоит Корнелиус ван Зейл.

Кальдер рассказал об ужине с ван Зейлами, о том, как настойчиво Корнелиус уговаривал Ким не выяснять, что случилось с Мартой ван Зейл почти двадцать лет назад.

Бэнкс внимательно слушала. Уордл делал заметки. Когда они закончили, они перешли за столик, где сидела Ким и что-то рассказывала племяннику и племяннице Кальдера. Они задали Ким несколько вопросов, а Кальдер в это время старался занять беседой ребятишек, но все его мысли были об их матери, которая в это время боролась за жизнь в операционной.


Кальдеру казалось, что этот длинный день никогда не кончится. После обеда Энн перевезли из операционной в реанимацию. Врачи разговаривали в основном с Уильямом, поэтому деталей Кальдер не знал, однако две вещи ему сообщили: во-первых, Энн будет жить, и, во-вторых, ей ампутировали левую ногу выше колена. Насчет правой ноги пока ясности не было: врачи не исключали, что ее тоже придется ампутировать.

Оставаться дальше в больнице было для Кальдера невыносимым. Отчасти — из-за враждебности Уильяма, отчасти — из-за ощущения полной беспомощности и невозможности что-либо сделать, кроме как мучить врачей дурацкими вопросами. Но главное — из-за чувства вины.

Он решил уехать. Ким предложила поехать с ним, но он отказался, сказав, что от этого ему будет только хуже. Она, судя по всему, обиделась. Кальдер понимал, что Ким предложила помощь из лучших побуждений, но ее общество лишь усугубляло чувство вины. Он позвонил отцу — другого варианта не было. Он объяснил, что причиной случившегося был не несчастный случай, а бомба. Отец сказал, что приедет завтра утром. Встреча с ним обещала стать тяжелым испытанием.

Алекс взял такси и отправился из больницы прямо домой. Дом был оцеплен полицией, а люди в белых комбинезонах судебных экспертов изучали то, что осталось от «мазерати». Только сейчас до Кальдера дошло, как повезло Энн, что ее выбросило из машины. Судя по всему, включая зажигание, она оставила дверцу открытой, на случай если придется позвать брата и что-нибудь уточнить. В любом случае это было настоящим чудом. Пристегнись она сразу и захлопни дверцу, то сгорела бы заживо, если бы не погибла на месте сразу.

Полицейский проводил его по огороженной лентой тропинке в дом, где у него спросили разрешения осмотреть все его вещи. Кальдеру хотелось остаться одному и выпить. Графин был пуст, но в шкафу он нашел бутылку виски «Лафроэйг» пятнадцатилетней выдержки, которую отец подарил ему на последний день рождения. Односолодовый виски такого качества следовало медленно потягивать, наслаждаясь уникальным ароматом, а не опрокидывать залпом. То, что надо. Он коротко кивнул полицейскому, охранявшему место преступления. Тот понимающе ему улыбнулся, и Кальдер вышел на улицу с бутылкой в руке и направился в сторону болот.

Он шел быстро. Хотя был май и светило солнце, ветер, дувший с востока весь день, сохранял прохладу. Кальдер быстро двигался по тропинке в сторону моря, не обращая внимания на любопытные взгляды, которые бросали на него прохожие. Он направился на уединенный песчаный участок возле бухты, лежавший в стороне от тропинок. Добравшись до места, он сел, открыл бутылку и сделал несколько больших глотков. Жидкость обожгла ему горло, а через мгновение — пустой желудок. Он снова припал губами к горлышку.

Глядя на бухту и море, он сделал несколько глубоких вдохов. Ему надо было очистить голову от пронзительного крика и вернуть себе способность соображать. Он сосредоточил внимание на одиноком парусе примерно в полумиле, который только что сделал поворот и направлялся в главную бухту Ханхем-Стейт. Ветер стих, кеч120 с коричневатым парусом очень медленно скользил по воде. На песке перед Кальдером то и дело сновали маленькие птички, выискивая что-то среди ракушек. Их чириканье и щебет не прекращались ни на секунду и заглушались только редким криком большого кроншнепа, которого не было видно. В нескольких футах от воды лежала полоска чистой белой пены. Приглядевшись, он понял, что на самом деле ее образовывали тысячи, если не миллионы, погибших крошечных белых крабов. Неудивительно, что птицы устроили здесь настоящее пиршество.

Энн без ног. Невозможно! Он снова приложился к бутылке и бросил взгляд на мыс, который, по сути, был покрытым травой песчаным островком, который отрезал от берега высокий прилив. Судно теперь двигалось быстрее, но, чтобы попасть в гавань, ему предстояло еще раз сменить курс. Кальдер почувствовал дуновение ветра — бриз снова усилился, и парусник поплыл быстрее.

Энн без ног. Ее лицо, залитое кровью и искаженное болью. Лицо Уильяма, злое и даже ненавидящее.

Еще виски.

Неужели Энн тоже будет его ненавидеть? Неужели никогда не простит? Как справится Уильям с двумя непоседливыми детьми и женой-инвалидом? Ему придется уйти с работы. Хватит ли им денег на жизнь? Устоит ли их брак?

Феба плакала. Робби держался. Еще виски.

Уильям во всем винил его. Умом Кальдер понимал, что его шурин не прав. Энн оказалась в машине вместо него по чистой случайности. Но Уильям говорил не об этом. Он упрекал Кальдера в том, что тот бессмысленно и глупо рискует. Когда этот риск оборачивался для него неприятностями, эти неприятности затрагивали его близких не меньше, чем его самого. А теперь они затронули их напрямую, и из-за того же его безрассудства Энн превратилась в калеку, а этого ему Уильям простить не мог. Кальдеру всегда нравилось рисковать: в детстве он лазал по скалам, бросался первым в кучу малу во время игры в регби, летал на «торнадо» в ВВС, делал миллионные ставки на бирже… и много еще что вытворял. В том числе задавал неприятные вопросы ван Зейлам.

Мог ли он простить себя сам? Он не знал. Еще виски.

Всего несколько дней назад все было так хорошо! Конечно, история с «Яком» была неприятной, но с этим он мог справиться. Тодд сильно пострадал, однако Кальдеру удалось убедить себя, что в этом не было его вины. В сложных ситуациях он умел собираться и вести себя достойно.

Но теперь… Теперь он зашел слишком далеко и неожиданно осознал это.

Он не находил оправдания своему поведению с Ким. Его можно было объяснить, но никак не оправдать. Он не мог простить себе своей слабости. Как он мог позволить себе превратиться в озабоченного сексом, эгоистичного и бесчувственного негодяя, который мог затащить в постель жену человека, лежавшего в коме! Каким же для этого надо быть подонком! И изменить ничего нельзя: он не может повернуть события вспять, не может извиниться, не может как-то исправить или выкинуть случившееся из головы. Тодд почти наверняка никогда об этом не узнает, но сам-то Кальдер знает! И будет помнить об этом всю жизнь.

Еще виски. Большой глоток больно обжег гортань, но эта боль даже показалась приятной.

Ему так хотелось поговорить обо всем этом с кем-нибудь! Сэнди. Ким. Энн. Все они отпадали. От своих старых друзей по Сити он постепенно отошел, а в Норфолке еще ни с кем не сошелся достаточно близко для таких откровений. Жаль, что умерла мама. Ей сейчас было бы шестьдесят четыре года, и она бы точно была настоящей опорой и для Энн, и для него.

Он со злостью ударил кулаком по песку. Конечно, его мама умерла! Умерла потому, что он опоздал на автобус и она спешила на машине забрать его. Ехала слишком быстро, а навстречу ей мчался пьяный водитель. Он уже много раз корил себя за эту трагедию, вспоминать об этом сейчас вряд ли стоило.

В этом-то все и дело. Он выдавал себя за крутого парня, который не теряет головы в сложных ситуациях, шел на риск и выигрывал, полностью контролировал свою жизнь. А на деле все было не так — он оказался безмозглым идиотом, разрушавшим жизни окружавших его людей.

Завтра приедет отец. Из всех людей, с которыми он теоретически мог бы поговорить, чтобы разобраться в себе, отец был самой неподходящей кандидатурой. После смерти матери их отношения ухудшились. Отец никогда не упускал возможности выразить недовольство его выбором — будь то учеба в университете, работа в Сити и даже девчонки, с которыми он встречался. Слова отца всегда больно ранили Алекса, но завтра… Он не был уверен, что завтра сможет их вынести и вообще пережить завтрашний день.

Еще виски. Боль немного стихла, а фокусировать взгляд становилось все труднее. Он поискал парус на морской глади — судно уже входило в бухту.

По крайней мере теперь полиция займется Корнелиусом всерьез.

Ключом ко всем событиям являлась смерть Марты ван Зейл в 1988 году. Тодд задавал о ней неудобные вопросы и едва не поплатился жизнью. Затем эти вопросы продолжили задавать Ким и Кальдер, и их тоже чуть не убили. Не вызывало сомнений, кто стоял за этим: Корнелиус. Не исключено, что ему помогал его пронырливый сынок Эдвин. Кальдер знал о Южной Африке и южноафриканцах очень мало, но ему было известно, что именно на африканерах вроде Корнелиуса лежит основная вина за творившиеся там жестокость и зверства.

Он улыбнулся, подумав, с каким удовольствием посетит суд над Корнелиусом. Но неожиданно засомневался — а сможет ли полиция довести дело против Корнелиуса до суда? Он был богатым, влиятельным и умным человеком, вполне способным нанять для выполнения грязной работы профессионалов, умеющих держаться в стороне от заказчика и прятать концы в воду. Полиции будет непросто собрать необходимые улики, указывающие на его причастность к двум преступлениям. Для этого им придется найти общее в двух покушениях, установить связь между неизвестным убийцей и Корнелиусом или его сыном Эдвином. Убийцей мог оказаться кто угодно: американец, южноафриканец или лондонский преступник. Хотя инспектор Бэнкс производила впечатление толкового детектива, но вряд ли это окажется ей по силам. Полиция станет допрашивать Корнелиуса, который наймет отличного адвоката, а тот посоветует держать язык за зубами и говорить как можно меньше. Сообразив, что Корнелиус выйдет сухим из воды, Кальдер перестал улыбаться.

Он почувствовал, как внутри у него закипает злость. Вот он сидит здесь и занимается самобичеванием за случившееся с Тоддом и Энн, хотя знает, на ком лежит вина, и знает, что тому человеку удастся избежать наказания. Ладно. С тем, что у них произошло с Ким, ему придется жить дальше, и Корнелиус здесь ни при чем, но что касается остального… Тут уж он точно виноват, и страдать от этого придется всю свою жизнь. И не только ему: и Энн с Уильямом, и Фебе с Робби, и Тодду с Ким.

Еще виски.

Солнце клонилось к горизонту, приближая завтрашний день — отвратительный, но всего лишь первый из многих ужасных, которые за ним последуют, когда он так и не сможет ничего сделать, а Корнелиус продолжит расширять свое дело и зарабатывать миллионы. Кальдер не мог сидеть сложа руки и покорно ждать такого завтра.

Он вскочил на ноги. Болото и море перед глазами покачнулись. Он сделал неуверенный шаг и принялся смотреть на конек крыши своего дома, стараясь удержать его на месте. Потом достал мобильник и позвонил местному таксисту Элфи, велев забрать его у дома и отвезти на железнодорожную станцию Кингз-Линн.


В поезде Кальдер купил двухлитровую бутылку питьевой воды, намереваясь протрезветь по пути в Лондон. Он попытался не заснуть, но ему это не удалось: он помнил, как они отъезжали от станции Кембридж, а очнулся уже на Кингз-Кросс.

Не обращая внимания на осуждающие взгляды попутчиков, Кальдер выбрался на платформу. Уже стало темно. Он чувствовал, как начинает болеть голова, а решимость улетучивается. Хотя в бутылке, завернутой в пластиковый пакет, еще оставалось немного виски, он зашел в магазин и купил еще полбутылки «Уайт хорс». Найдя тихое место, он выпил еще. Виски оправдало его надежды и придало решимости.

Кальдер направился к стоянке такси, сел в машину и подчеркнуто медленно и отчетливо продиктовал водителю адрес Корнелиуса. Ехать до Риджентс-парка было недалеко, и таксист высадил его у квартала домов кремового цвета с внушительными колоннами. Он нашел номер нужного дома и осторожно подошел к двери. Увидев, как зажегся красный огонек, включивший запись камеры наблюдения, он сморгнул и нажал на кнопку звонка. Через мгновение дверь распахнулась и на него удивленно смотрел Корнелиус.

— Алекс?

— Я могу войти?

— Разумеется. — Корнелиус сделал шаг назад и, впустив Кальдера, провел его через прихожую в гостиную. — Что-то случилось? С Тоддом? Или Ким?

— Нет, — ответил Кальдер.

— Не хотите присесть?

— Нет! — повторил Кальдер.

Корнелиус подозрительно на него посмотрел:

— Видно, что вы пили.

— Сегодня взорвали мою сестру.

— Господи Боже! — вырвалось у Корнелиуса. — Мне очень жаль. Она?..

— Она жива, — ответил Кальдер, — но потеряла ногу. Может, даже обе.

— Какой кошмар! Ужасно! Присядьте. — Корнелиус показал на стул, но Кальдер не обратил на его слова внимания.

— Вы не хотите спросить, как это случилось?

— Ну конечно! Что произошло?

— Кто-то подложил бомбу в мою машину. Взорвать хотели меня, чтобы я больше не смог задавать вопросов о вашей жене.

— Что?

— Самолет, на котором мы летали с Тоддом, тоже взорвался, чтобы он не задавал о ней вопросов.

— Вы уверены?

— Уверен ли я? — Кальдер рассмеялся и покачнулся. — Еще бы! Конечно, уверен! А вы?

— Пожалуйста, сядьте! — снова сказал Корнелиус.

— Дело в том, что я знаю: это вы велели заминировать «Як». И мою машину.

— Что? По-вашему, я хотел убить собственного сына?

— И об этом я рассказал полиции, — продолжал Кальдер.

Корнелиус взял себя в руки и выпрямился.

— Думаю, что вы все сделали правильно, Алекс. Не сомневаюсь, что завтра утром они придут задать вопросы. Мне действительно очень жаль, что так случилось с вашей сестрой, но сейчас вам лучше уйти.

Кальдер заметил, как левой рукой Корнелиус подал знак. Обернувшись, он увидел в дверях женщину в ночном халате, которая испуганно на них смотрела. По снимкам из газет он узнал в ней Джессику Монтгомери — третью жену мистера ван Зейла. Ей было за пятьдесят: высокая, светловолосая и худая, но все еще сохранившая привлекательность.

— Не волнуйся, дорогая, — сказал Корнелиус. — Я все улажу.

— О да, вы все уладите! — подхватил Кальдер. — Придет полиция и задаст вежливые вопросы, на которые вы ответите, а если ответить будет трудно, то наймете адвоката, и полиции ни за что не удастся вас арестовать, потому что вы слишком хитры и прихватить вас будет не на чем.

— Могу вас заверить, что буду предельно откровенен. Я не меньше вашего хочу выяснить, кто виновен в случившемся.

— Ага! — хмыкнул Кальдер. Он знал, чего ему хочется сейчас больше всего, но понимал, что слишком пьян. Хотя Корнелиусу было за семьдесят, он по-прежнему оставался крупным и сильным мужчиной и держался настороже. Если Кальдер начнет спьяну замахиваться, то Корнелиус успеет блокировать удар и вся поездка окажется напрасной. Он сосредоточился на подбородке Корнелиуса и попытался заставить его не плясать перед глазами. Ноги стояли удобно, и удар должен быть быстрым.

— Алекс… — Корнелиус сделал полшага вперед и протянул правую руку к плечу Кальдера. Быстрый и точный удар в подбородок отшвырнул его назад, но ему удалось удержаться на ногах. Кальдер нанес еще один удар, потом еще. Корнелиус обмяк и осел на пол. Кальдер стукнул его ногой под ребра — сначала раз, потом другой, услышал пронзительный крик женщины и почувствовал, как его тянут за рукав. Корнелиус застонал, и Кальдер с силой пихнул его ногой еще раз. Потом что-то большое и тяжелое ударило его по голове. Он пошатнулся и повернул голову. Джессика Монтгомери занесла над его головой настольную лампу, чтобы ударить снова. Он заслонился рукой, но не смог увернуться: основной удар массивной лампы пришелся на плечо, но все-таки задел голову. Кальдер упал, и перед глазами все поплыло.

Корнелиус неуверенно поднялся, ощупывая подбородок.

— Не надо звонить, дорогая, — сказал он жене, взявшей трубку.

Она его не послушалась.

Корнелиус помог Кальдеру подняться на ноги. Комната перед глазами бешено крутилась, и он не мог нанести новый удар, пока та не замрет на месте.

— Послушайте, Алекс, — сказал Корнелиус, хватая его за плечи. — Вот-вот приедет полиция. Пройдите через эту дверь и бегите. Не важно куда. Просто бегите.

— Ты не можешь его отпустить! — закричала Джессика.

Корнелиус поднял пластиковый пакет, с которым явился Кальдер, сунул ему в руку, помог пройти через прихожую и вытолкнул на улицу.

— Ну же!

Кальдер посмотрел на дом, потом на ворота, ведущие на улицу, и побежал.

Он услышал вой сирен приближавшихся машин. Он побежал быстрее и завернул за угол. Бежать было приятно, ноги работали, как насос, разгоняя кровь по всему телу и заставляя сердце биться быстрее. Но через некоторое время его затошнило, он остановился, и его вырвало. Вытерев губы тыльной стороной ладони, Алекс снова побежал, но на этот раз трусцой, и вскоре очутился на боковых улочках позади станции Юстон. Он замедлил бег и перешел на шаг. Никаких сирен, никакой полиции.

Что он сделал? Избил Корнелиуса. Это хорошо, даже замечательно, но ничего не решает. Завтра все равно наступит, и он не может этого изменить.

Он остановился, допил остатки «Лафроэйг» и выбросил бутылку. Потом отхлебнул «Уайт хорс».

Он медленно брел, размышляя. Суббота оказалась очень длинной и никак не заканчивалась. На улицах было полно народу, многие, как и он, навеселе. Он шел не разбирая дороги.

Сэнди остановилась где-то в Лондоне, он это точно знал. Гостиница «Ховард». Точнее — «Суисс-отель Ховард». Чуть пониже по реке возле Стрэнда. Он встретится с ней.

Кальдер тронулся в путь. Он не знал, сколько времени шел и как вообще нашел дорогу по некогда знакомым улицам, но в конце концов оказался у входа в гостиницу «Ховард», над которым по какой-то неведомой причине появился швейцарский белый крест. Его не хотели пускать внутрь, но Кальдер сказал, что ему надо встретиться с постояльцем, и швейцар проводил его до стойки регистрации. Собрав все силы, Алекс постарался выглядеть достаточно трезвым, чтобы заставить служащего свериться с компьютером.

— Мисс Уотерхаус освободила номер два дня назад, — наконец сказал он.

— Нет, вы не понимаете, — возмутился Кальдер, налегая на стойку.

Сильные руки схватили его за воротник и вытолкнули на улицу.

Кальдер огляделся. Перед ним по набережной ехали машины, за которыми была река.

Пошатываясь, он подошел к мостовой. Машины продолжали ехать. Подождал. Наконец где-то зажегся красный светофор, и в потоке машин образовался пробел. Он двинулся на другую сторону под недовольные окрики водителей и оказался на тротуаре возле реки. Город был залит множеством огней, и только внизу вода затягивала их в себя и постепенно растворяла в своей темной массе. Кальдер долго вглядывался в эту тьму. Она его манила.

Завтра. Господи, ну кому нужно, чтобы наступало завтра?

Он вытащил бутылку, чтобы снова отхлебнуть.

— Эй, приятель! — Он посмотрел вниз и с трудом разглядел костлявого мужчину с трехдневной щетиной в поношенной куртке и джинсах, опиравшегося на стену. — Приятель, может, угостишь?

— Само собой! — Кальдер уселся рядом. — Держи. Забирай всю!

18

Он проснулся от солнечных лучей, просвечивавших красным сквозь сомкнутые веки. Он лежал, скорчившись на боку, на тротуаре, а в нескольких дюймах от носа расплылось пятно высохшей рвоты. Он сел и посмотрел на часы: пять минут шестого. Серое небо утренней зари на глазах становилось светлее, на набережной не было ни души, и только редкие машины нарушали тишину в столь ранний час. Голова раскалывалась. Он провел языком по нёбу — было полное ощущение, будто в рот ему засунули огромный ватный тампон, смоченный в смеси уксуса и бензина, и подожгли. Боль в голове усилилась, а в животе начало громко урчать.

Он заставил себя подняться. Никаких следов вчерашнего собутыльника, как, впрочем, и бутылки с виски. Он ощупал карман брюк — бумажник был на месте. Пошатываясь, Кальдер двинулся в сторону вокзала Кингз-Кросс. Идти ровно было трудно — в крови по-прежнему оставалось слишком много алкоголя, — но прогулка на свежем утреннем воздухе явно шла ему на пользу, разгоняя застоявшуюся кровь.

Он добрался до Кингз-Кросс, зашел в аптеку, купил парацетамол, а потом съел горячий завтрак в круглосуточном кафе. Вокруг вокзала в это раннее воскресное утро уже было достаточно людно: припозднившиеся ночные торговцы наркотиками и сексом смешивались с рабочими, начинавшими трудиться чуть свет. По-прежнему с тяжелой головой он вошел на вокзал и начал искать платформу, откуда отправлялся первый поезд на Кингз-Линн.

Он добрался до Норфолка в полдесятого и решил взять такси, чтобы заехать домой, в таком состоянии появиться в больнице он не мог. Дом по-прежнему был оцеплен лентой и охранялся полицейским в форме. Кальдер ему представился, прошел наверх и, задернув шторы, лег спать. Пару раз он слышал сквозь сон, как звонил телефон, но отвечать не стал.

Он проснулся в час пополудни, принял душ и позвонил Элфи, чтобы тот отвез его в больницу. Такси стало очень дорогим, и он подумал, что надо обзавестись машиной. Вокруг дома все еще велись работы — обломки машины тщательно собирались и складывались в кузов полицейского фургона. Полицейский сматывал ленту, которой было оцеплено место преступления. Он кивнул Кальдеру и записал что-то в блокнот.

Сидя на заднем сиденье такси, Кальдер проверил голосовую почту мобильника. Сообщения оставили Уильям, Ким, Джерри и отец — все хотели знать, куда он, черт возьми, делся. Он позвонил только Джерри, быстро объяснил, что произошло с сестрой, и предупредил, что в ближайшие пару дней его на аэродроме не будет. Злость Джерри моментально улетучилась, уступив место шоку и сочувствию. Повесив трубку, Кальдер глубоко вздохнул. Если бы только реакция отца и Уильяма была похожа на эту!

При приближении к отделению реанимации боль у Алекса в голове собралась в одну точку. Он увидел Уильяма, который сидел, согнувшись, в приемном покое. Тот поднял голову, узнал своего шурина и снова опустил глаза в пол.

— Как она?

— А тебе не все равно?

— Как она? — повторил Кальдер.

Уильям вздохнул:

— Ночь пережила. Сейчас она снова в операционной. Пока они считают, что все идет неплохо, но после операции будут знать больше.

— А вторая нога?

Уильям пожал плечами:

— Они пытаются ее спасти. Но никаких гарантий.

— Мне очень жаль.

— Уходи! — тихо, но твердо произнес Уильям.

— А где дети?

— С отцом и Ким. Не знаю. Где именно — не знаю.

Кальдер оставил Уильяма и отправился их искать. Он нашел их на улице, где они сидели на траве возле клумбы с розами. Ким что-то читала Фебе, а отец — Робби.

— Привет, — сказала Ким, заметив Кальдера. Она дочитала предложение до конца и закрыла книжку. Доктор Кальдер не обратил на сына никакого внимания и прочитал еще целых две страницы. Кальдер опустился на траву рядом с ними и ждал, разглядывая сосредоточенное и морщинистое лицо отца, на которое упала прядь седых волос. Робби сосал палец, внимательно слушая негромкий шотландский говор.

— Ладно, Робби. А теперь возьми сестру, и соберите мне как можно больше маленьких лепестков, — наконец сказал отец, показывая на клумбу, усеянную опавшими желтыми лепестками роз. Первые розы уже отцвели, и лепестков было много. — Сложите их в одну большую кучу, а потом пересчитайте. Когда дойдете до двадцати, скажите мне.

Робби, гордый тем, что умеет считать, потащил сестру выполнять задание.

— Ты ужасно выглядишь, Алекс, — сказала Ким. — Что у тебя с головой?

Кальдер хмыкнул и потрогал висок. От удара настольной лампой прошлой ночью у него образовалась огромная шишка. Доктор Кальдер внимательно оглядел сына с ног до головы.

— Ты трезв?

— Да, — ответил тот, — нахожусь в стадии похмелья. Голова просто раскалывается.

— Ну и дурак! — заметил доктор.

Кальдер не стал с этим спорить, чувствуя полное опустошение. Он ждал этого и был готов выслушать все упреки отца. Защищаться ему было нечем. Он все это заслужил.

— Я пойду поиграю с детьми. — Ким поднялась и направилась к клумбе.

— Она здорово помогла, — сказал доктор Кальдер. — И очень ловко управляется с Фебой и Робби. Не знаю, что делал бы Уильям без нее.

Кальдер взглянул на отца. Он не собирался ничего говорить, но не сдержался.

— Отец, мне так жаль!

Отец улыбнулся. Глаза блеснули, и в них появился огонек, который так ценили в Келсо. Он протянул руку и дотронулся до Кальдера. Прикосновение было легким, но в то же время успокаивающим. Кальдер начал говорить и бессвязно рассказывать об Энн, ван Зейлах, о бомбе, о том, что избил Корнелиуса, о своей матери, обо всем, кроме Ким. О ней говорить ему было слишком стыдно.

Доктор слушал.

— Я знаю, как сильно ты любишь Энн, отец. И ты знаешь, как сильно ее люблю я. Ты знаешь, что я бы этого не допустил, если бы хоть на секунду мог предположить возможность риска для нее.

Робби вскрикнул, уколовшись шипом. Кальдер с отцом наблюдали, как Ким быстро осмотрела палец и поцеловала, чтобы он прошел. Наконец доктор начал говорить:

— Кто-то пытался убить моего сына и почти убил мою дочь. Я просто в ярости от этого, но не на тебя. То, что ты напился и избил старика, ничего не изменило, хотя понять тебя я могу.

— Люди, подобные ему, неприкасаемы. Ему все сойдет с рук.

— Увидим, — сказал доктор Кальдер. — Ким рассказала мне, как много ты для нее сделал после того, что случилось с ее мужем. Теперь твоя помощь нужна Энн, Уильяму и детям.

— Уильям отказывается со мной разговаривать, — возразил Кальдер. — И я отлично понимаю почему.

— Это пройдет. Я пообещал ему, что завтра отвезу детей в Лондон. Может, даже отправлю их обратно в школу. Ким здесь здорово помогла, но Уильям сейчас не в состоянии за ними присмотреть.

— Что я могу сделать?

Доктор Кальдер внимательно посмотрел на сына:

— Давай обсудим это чуть позже, ладно? А сейчас дай мне взглянуть на твою шишку.


Наступил вечер, Кальдер час назад вернулся из больницы. Нужно было прибраться — полиция тщательно осмотрела территорию вокруг дома и все внутри его, даже одежду и обувь. Он начинал приходить в себя, но голова все еще побаливала. Он не мог не думать об Энн: операция прошла удачно, и он изо всех сил пытался не размышлять о взрыве и своей роли в нем.

Он услышал, как к коттеджу подъехала машина. Это была потрепанная красная «вольво» отца, а на пассажирском сиденье он увидел Ким.

— Мы ненадолго, — сразу предупредил отец, входя в дом. — Я хочу успеть поговорить с вами обоими, пока не уехал с малышами в Хайгейт завтра утром.

Кальдер провел их в гостиную.

— Хотите что-нибудь выпить?

— У тебя еще остался «Лафроэйг», который я подарил тебе? — поинтересовался отец.

— Как насчет бокала вина?

Доктор нахмурился:

— Допил вчера, верно?

— Начал и закончил, — признался Кальдер.

— Хм. — Неодобрение доктора Кальдера употреблением дорогого односолодового виски на то, чтобы просто напиться, было врожденной чертой шотландцев.

— Ладно, давай вино, — ворчливо согласился он.

Кальдер открыл бутылку и наполнил два бокала — себе он налил воды со льдом.

— Очень разумно, — отметил отец.

— Что ты думаешь насчет Энн? — спросил Кальдер. — Врачи в больнице не говорят ничего определенного.

— Она выкарабкается, — уверенно ответил доктор. — У нее есть сила духа. При таких повреждениях выздоровление зависит от отношения пациента. Чем они упорнее и неуступчивее, тем лучше.

— Надеюсь, что ты прав, — сказал Кальдер.

Доктор Кальдер улыбнулся.

— Я точно прав! — Он сделал глоток. — Итак, кто-то нанес большие увечья твоему мужу и твоей сестре, — произнес он, глядя поочередно на Ким и Кальдера. — Поэтому я вас спрашиваю: что вы собираетесь с этим делать?

— Что ты имеешь в виду? — не понял Кальдер.

— Я выслушал все, что ты мне рассказал и что рассказала Ким, я выслушал о твоих дурацких подвигах в Лондоне, и я очень зол. Не вызывает сомнений, что случившееся с Тоддом и Энн как-то связано и между собой и с вашим расследованием убийства Марты ван Зейл. Алекс прав — наиболее вероятно, что за этим стоит Корнелиус ван Зейл. — Ким и Алекс кивнули. Доктор Кальдер продолжил: — Мы должны помочь полиции всем, чем сможем, но я разделяю опасения Алекса, что у них не будет достаточно оснований для его ареста. Если ему удастся ускользнуть, я разозлюсь еще больше. — Мохнатые белые брови доктора сошлись в одну линию, придавая его морщинистому лицу выражение непреклонной решимости. — Еще больше!

— Я тоже, — заявила Ким.

— Алекс?

Кальдер кивнул.

— Итак, как мы поступим?

— Я не знаю, что мы можем сделать, кроме как рассказать полиции все, что нам известно, — заметил Алекс. — Я же не могу выбить из Корнелиуса признание, верно?

— Ну же, Алекс, — удивился отец, — ты меня разочаровываешь! Ты ведь не малое дитя! Я не допущу, чтобы ублюдку, изувечившему мою дочь, все сошло с рук. Ты спрашиваешь, что мы можем сделать, и я тебе отвечаю — надо вывести его на чистую воду.

Кальдер улыбнулся отцу. Неожиданно в голове прояснилось и боль стихла.

— Кое-что в наших силах. Мы не можем расследовать лучше полиции взрывы «Яка» и «мазерати». Но изначальное ощущение Ким было абсолютно верным. Смерть Марты ван Зейл является ключом. Если нам удастся выяснить, кто и почему убил ее, многое в последних событиях станет понятным.

— Есть нечто, что Корнелиус желает скрыть, — проговорила Ким. — И для этого он не остановится ни перед чем, даже перед убийством своего сына.

— Но мы не можем быть точно уверены, что это именно Корнелиус, — заметил доктор Кальдер.

— Это так, — согласился Алекс. — Однако, узнав все про Марту, мы это так или иначе выясним.

Все трое обменялись взглядами, почувствовав атмосферу общей и ясной цели.

— Наверняка это будет опасно, — предупредила Ким. — Тодд и Энн уже пострадали. Если ты продолжишь задавать вопросы, то настанет твоя очередь.

— Она права, — согласился доктор.

Кальдер посмотрел на них:

— Что вы хотите, чтобы я сказал?

— Скажи что хочешь, — ответил отец. — Это должно быть твое решение.

Кальдер закрыл глаза. Опасность была очень реальной, и он это знал. Но с другой стороны, ему предоставлялась возможность сделать хоть что-то ради Энн и Тодда, ради Ким и отца, и — главное — ради себя самого. Для него это был выход, способ жить, не боясь наступления будущего.

— Я займусь этим, — сказал он.

Отец улыбнулся.

Они услышали громкий стук в дверь. Кальдер прошел в прихожую и заметил желтый конверт, лежавший на коврике у входа. Он открыл дверь — в припаркованный чуть поодаль «мерседес» садился маленький чернокожий человек в мешковатом костюме, в котором он узнал водителя Корнелиуса.

Кальдер поднял конверт и отнес в гостиную, где показал остальным.

— Он что, проделал весь путь из Лондона, чтобы доставить конверт? — удивилась Ким.

— Похоже на то.

— Интересно, что в нем. Наверное, какая-нибудь угроза.

— Посмотрим, — ответил Кальдер и, вскрыв конверт, вытащил из него единственный листок бумаги, на котором было что-то написано уверенным почерком с небольшим наклоном вперед. Прочитав, Кальдер передал его Ким и отцу.

Дорогой Алекс!

Я очень огорчился, узнав о несчастье с Вашей сестрой. Я думаю о ней и ее семье.

Я вполне понимаю боль, злость и ожесточение, которые Вы наверняка испытываете. Я также понимаю, что под влиянием момента Вы могли решить, что я к этому причастен. Надеюсь, что теперь, когда у Вас было время взглянуть на все более трезво, Вы понимаете, что я никогда бы не причинил боли сыну и ни в чем не повинной женщине — Вашей сестре.

Вы можете быть уверены, что я окажу полиции всемерную помощь, чтобы найти человека, виновного в этих ужасных преступлениях, и что я не стану рассказывать о том, что произошло прошлой ночью.

Если я хоть чем-нибудь могу быть полезен Вам или Вашей сестре, пожалуйста, дайте об этом знать.

Искренне Ваш

Доктор Кальдер внимательно изучил письмо.

— Лицемерный ублюдок! — сказал он, прочитав. — Нужно было избить его еще больше.


На следующее утро после завтрака Кальдер чувствовал себя намного лучше. Отец остановился у него и рано утром совершил прогулку к морю. Уильям с детьми ночевали в гостинице. За второй чашкой кофе Кальдер просмотрел газеты. «Файнэншл Таймс» опубликовала большую статью о торгах за «Таймс», которые вот-вот должны были перерасти в настоящую крупномасштабную битву. Совет директоров «Лекстон медиа» находился в полном смятении, не зная, как отнестись к предложению «Зейл ньюс». Тем временем возможность участия в торгах внимательно изучали еще три потенциальных покупателя: большой немецкий издательский концерн, ирландский магнат недвижимости, владевший газетами в Южной Африке, Ирландии и США, а также группа «Телеграф», издававшая не менее солидную газету. По данным «Файнэншл Таймс», явного фаворита не наблюдалось. У немцев было много денег, но их не устраивала цена обыкновенных акций, а ирландец, судя по всему, был готов нарушить свое обычное правило никогда не переплачивать. Группа «Телеграф ньюспейперс» выразила готовность попытать счастья, несмотря на вероятное рассмотрение легитимности их заявки Комиссией по конкуренции. Об отчаянном стремлении сэра Ивлина Гилла и Корнелиуса ван Зейла завладеть газетой было общеизвестно, однако оба были стеснены в средствах.

В результате победителем на торгах мог оказаться любой из них. «Лишь бы не Корнелиус», — подумал Кальдер.

Он понимал, что его главным врагом было бездействие. Он позвонил в страховую компанию, чтобы оформить заявку на компенсацию за взорванный «мазерати», а затем они с отцом отправились в больницу, где Энн по-прежнему не приходила в сознание. Врачам удалось спасти ей ногу, собрав ее почти по кусочкам. Они назвали его сестру настоящим бойцом и почти не сомневались, что ей удастся выкарабкаться. В состоянии Тодда никаких перемен не было. Кальдер избегал Уильяма, но обменялся несколькими дружескими словами с Ким. Доктор Кальдер уехал с детьми в Лондон и по дороге высадил сына у местного гаража, где тот взял напрокат старый черный «фольксваген-гольф», на котором собирался ездить, пока не купит новую машину. Алекс вернулся домой, где его уже ждали детектив-инспектор Бэнкс и ее толстощекий напарник.

Он пригласил их в дом и сварил кофе. Бэнкс с темными кругами под глазами казалась еще бледнее, чем в субботу. Судя по всему, отдыхать в эти выходные ей не пришлось совсем.

— Как продвигается расследование? — поинтересовался Кальдер.

— Эксперты подтвердили, что взрывные устройства, подложенные в самолет и машину, изготовлены одним и тем же человеком.

— Кто бы мог подумать! — не удержался Кальдер, и Бэнкс бросила на него недовольный взгляд. — А Бентон Дэвис что-нибудь рассказал?

— Не больше, чем вам. Мы послали запрос в полицию Южной Африки о смерти Марты ван Зейл. Ответа пока не было. Между тем я бы хотела задать вам несколько вопросов.

— Пожалуйста.

Она вытащила из папки лист бумаги. На нем был набросок крепкого мужчины средних лет с короткой стрижкой и усами. Кальдер внимательно рассмотрел его.

— Вы видели в округе кого-нибудь похожего на него? — спросила Бэнкс. — Рост примерно пять футов восемь дюймов, мог быть одет в черную кожаную куртку.

Кальдер отрицательно покачал головой:

— Нет. А что?

— У нас есть свидетель, который видел, как этот человек остановился на машине возле вашего дома в пятницу и внимательно все разглядывал. Его описание совпадает с тем, кого видели ночью на тропинке у аэродрома накануне взрыва «Яка».

Кальдер еще раз посмотрел на рисунок.

— Мне очень жаль, но я его точно не видел.

Бэнкс убрала листок обратно, ничуть не расстроившись. Новые вопросы, новые заполненные формы с ответами — все это было частью обычной процедуры.

— Как давно вы знакомы с миссис ван Зейл? — спросила она.

— Мы вместе учились в университете. Но до ее приезда пару недель назад мы не виделись десять лет.

— Понятно. Но за эти две недели вы не раз проводили время вместе?

— Да, это так.

— Вы не могли бы охарактеризовать ее отношения с мужем?

— Мог бы, — ответил Кальдер. — Она его очень любит. И потрясена тем, что с ним произошло.

— Она упоминала о каких-нибудь трениях в браке?

— Нет. Думаю, она не в восторге от места, где они живут, но это и все. А в чем дело? Вы же не думаете, что за этими взрывами стоит она?

— Если Тодд умрет, она унаследует целое состояние.

— Но это безумие!

— Возможно, — отозвалась инспектор Бэнкс. Кальдер поймал на себе ее пристальный взгляд. — Вы уверены, что ничего не знаете о возможных проблемах в этом браке?

Перед глазами Кальдера промелькнули две сцены: Донна Снайдер у кровати Тодда и они с Ким в саду у коттеджа. Он постарался как можно скорее выбросить их из головы.

— Абсолютно уверен, — медленно проговорил он.

— А как насчет ваших отношений с миссис ван Зейл?

— Я понимаю, на что вы намекаете, и решительно отвергаю саму мысль об этом, — спокойно ответил он. Инспектор Бэнкс не спускала с него своих карих глаз. Он выдержал взгляд.

— Хорошо, — сказала детектив. — И последний вопрос.

— Да?

— Где вы были в субботу ночью?

Кальдер нахмурился:

— Не понимаю, какое это имеет отношение к расследованию.

— Вас видели пьяным, садящимся в такси на станции Кингз-Линн. Домой вы вернулись только утром.

— Я не обязан говорить вам, где был, — заявил Кальдер.

Бэнкс вздохнула:

— Не обязаны. Но до сих пор вы с готовностью отвечали на все вопросы, и то, что отказываетесь сейчас, выглядит странным. Это вызывает подозрения и пробуждает любопытство. Если вы не ответите, я выясню сама.

Кальдер взглянул на нее. Он хотел помочь, тем более что она наверняка все равно узнает.

— Я отправился к Корнелиусу ван Зейлу.

— А-а. Не думаю, что это была хорошая идея, мистер Кальдер.

— Но я уверен, что за всем этим стоит именно он, — не сдавался Кальдер.

— Если это действительно он, и я подчеркиваю слово «если», то нам вовсе не нужно, чтобы вы вламывались к нему со своими обвинениями. К нему надо подбираться очень осторожно.

— Вы с ним еще не встречались?

— Я отправляюсь в Лондон завтра утром вместе со своим начальником.

— Начальником?

— Это важное расследование.

— А Корнелиус ван Зейл — важный человек?

— Безусловно, мистер Кальдер, — ответила Бэнкс. — Спасибо, что уделили нам время.

Кальдер проводил детективов до двери. Вопросы Бэнкс — особенно об отношениях между ним и Ким — выбили его из колеи. Ему очень не хотелось, чтобы они выплыли наружу. Он не сомневался, что они никак не были связаны с покушением на Тодда: сама мысль о возможной причастности к этому Ким являлась просто абсурдной, о каких бы деньгах ни шла речь. Но с другой стороны, он порадовался обстоятельности и цепкости, с которой Бэнкс вела расследование. Если она прихватит Корнелиуса так же, как зацепила его, возможно, дело сдвинется с мертвой точки.

19

Корнелиус оглядел зал, и он ему понравился: длинный антикварный стол, портреты почтенных банкиров XIX века, картины судов, которые они финансировали, и вид на Темзу между двумя новыми башнями в Сити.

Они находились в зале заседаний совета директоров «Ляйпцигер Гурней Крохайм» — торгового банка, поглощенного немецким гигантом, но продолжавшего, как и в былые времена, предоставлять разным фирмам консультационные услуги по вопросам продажи приобретений. По другую сторону стола сидели три банкира «Гурней Крохайм» во главе со скользким евреем, одетым в отличную рубашку в полоску, еще там был Питер Лекстон, основатель и председатель «Лекстон медиа», занимавшийся сделкой, а также Тим Роллинсон, недавно назначенный финансовым директором. Корнелиуса сопровождали Эдвин, Бентон Дэвис, Дауэр и еще один банкир из «Блумфилд-Вайс», имя которого он не запомнил. Выступал представитель «Гурней Крохайм», просивший отсрочки для принятия окончательного решения по предложению «Зейл ньюс».

По сути, все свелось к детской игре кто кого переглядит и не сморгнет первым. Холдинг «Зейл ньюс» сделал предложение о приобретении акций «Лекстон медиа», которое, в соответствии с предписаниями Комитета по поглощениям и слияниям, должно было оставаться в силе на протяжении как минимум двадцати одного дня. Питер Лекстон владел всего лишь десятью процентами акций компании, которую он основал, а остальные принадлежали крупным инвесторам, и они были сыты по горло значительными убытками из-за неэффективного менеджмента. Они выжидали, рассчитывая на более щедрое предложение о покупке их акций. Но финансировавшие компанию банкиры хотели вернуть вложенные деньги как можно быстрее и ждать не собирались.

«Лекстон медиа» тянула время и старалась уговорить «Зейл ньюс» продлить срок действия своего предложения, надеясь, что Ивлин Гилл или другие потенциальные покупатели смогут предложить более высокую цену. «Зейл ньюс» не хотел продлевать срок по той же самой причине. Если Корнелиус откажется продлить срок, то был риск, что «Лекстон медиа» просто не примет его предложение. Для «Лекстона» в этом не было бы ничего страшного, в случае если другой покупатель мог предложить более высокую цену. В противном же случае это грозило обернуться полной катастрофой. Банкиры «Лекстона» ждать не хотели. Если Питер Лекстон и его совет директоров откажут Корнелиусу, а нового предложения с более высокой ценой так и не последует, то банкиры могут вынудить компанию поджать хвост и продать «Зейл ньюс» акции по цене, которую Корнелиус захочет заплатить.

Значит, обе стороны станут блефовать. Из ключевых игроков, собравшихся за столом, трое были профессионалами высшей лиги: сам Корнелиус, банкир «Гурней Крохайм» и Питер Лекстон. Из этого ряда полностью выпадал Тим Роллинсон. При своей худобе, лысине и очках с толстыми линзами он выглядел невзрачным, но обладал репутацией жесткого дельца, которого поставили на этот пост за его маниакальное стремление к неуемному урезанию расходов. Но он не был игроком. Корнелиус не сводил с него взгляда. Роллинсон это заметил и заерзал на стуле, не прекращая крутить колпачок на своей эксклюзивной ручке «Ватерман» с такой силой, что Корнелиус боялся, как бы та не сломалась.

Когда банкир закончил говорить, наступило молчание, и все взгляды устремились на Корнелиуса, а тот продолжал смотреть на Роллинсона, затягивая паузу.

— Мы полагали, что вы заинтересованы в быстрой сделке, — наконец произнес он.

— Мы это ценим, — ответил Лекстон, — но рассчитываем на ваше понимание: нам нужны две недели, чтобы другие заинтересованные стороны могли оценить свои возможности.

— Просто я подумал: что же произойдет, если они так и не предложат более высокую цену, — сказал Корнелиус, не замечая Лекстона и по-прежнему не спуская глаз с Роллинсона. — Рассчитаться с банками будет очень непросто, верно, Тим?

Роллинсон оторвал взгляд от бумаг и поднял глаза на Корнелиуса. Финансовый директор смотрел сквозь толстые линзы очков, а Корнелиус — поверх своих более изящных очков-«половинок».

— Я уверен, что у нас будет достаточно времени, чтобы решить все вопросы с банками ко всеобщему удовлетворению, — заявил Роллинсон. — Они заверили, что предоставят нам время, чтобы мы могли заключить наиболее выгодную для акционеров «Лекстон медиа» сделку. — Он выдержал взгляд Корнелиуса секунду, потом еще одну, потом на мгновение взглянул на Питера Лекстона и снова встретился взглядом с Корнелиусом.

Этого мгновения было достаточно. Роллинсон лгал. Корнелиус знал это. Он не мог объяснить почему, но теперь он был в этом уверен наверняка. Он улыбнулся Питеру Лекстону, давая ему понять, что раскусил его.

— Мне очень жаль, но мы не можем продлить срок действия своего предложения. Он истекает через — дайте-ка сообразить — одиннадцать дней. Я уверен, что ваши акционеры посчитают целесообразным заключить сделку с нами.

Лекстон откашлялся.

— Нам придется серьезно подумать о своей позиции.

— Разумеется, — ответил Корнелиус, улыбаясь. — Это ваше право.

Едва они вышли из офиса «Гурней Крохайм», Бентон Дэвис похлопал Корнелиуса по плечу.

— Вам удалось их зацепить за живое. Банки наверняка не позволят им затягивать с принятием нашего предложения. По глазам Роллинсона это было видно.

Дауэр бросил на Бентона сердитый взгляд:

— Посмотрим, как поступит Лекстон. Мы не можем быть уверены, что он блефовал.

Бентон поймал взгляд Корнелиуса и подмигнул. Дауэр еще больше помрачнел.


Кальдер приехал в больницу узнать, как дела у Энн. Врачи были довольны ее состоянием, но она по-прежнему лежала без сознания. У Тодда тоже наметился сдвиг к лучшему — он пришел в себя, но пока плохо ориентировался и мало что понимал.

Ким была на седьмом небе. Тодд не осознавал, где находится и почему, но узнал ее. Они даже поговорили, хотя он мало что соображал и вскоре снова заснул. Однако это было начало. Она нехотя согласилась с предложением Корнелиуса перевезти его через пару дней в частную клинику в Лондоне, но до тех пор собиралась сидеть возле его кровати столько времени, сколько позволят врачи, на случай если он опять проснется.

Кальдеру с трудом удалось уговорить ее оставить Тодда одного на полчаса. Они вышли на улицу через главный вход и принялись бесцельно бродить по территории больницы, не обращая внимания на различные таблички, указывавшие путь к разным отделениям. Кальдер пересказал ей беседу с инспектором Бэнкс, но не упомянул о ее наводящих вопросах по поводу семейных отношений Ким и Тодда.

— Будем надеяться, что ей удастся прихватить Корнелиуса, — сказала Ким.

— Я вот что подумал, — заметил Кальдер. — Тот, кто заложил бомбу в «Як», должен был знать, что мы с Тоддом собираемся лететь на нем в тот день. Об этом было известно сотрудникам летной школы, об этом была запись в заявке на полет, но трудно представить, чтобы враги Тодда стали изучать заявки. Тогда возникает вопрос…

— Кому мы говорили?

— Да.

— Ну, я помню, что говорила своим родителям по телефону.

— Они живут в Ливерпуле, верно?

— Да. И еще, когда мы встречались с Корнелиусом в Лондоне, то тоже это обсуждали. Я сказала, что волнуюсь, потому что самолет такой старый, а Корнелиус посчитал полет увлекательным.

— Очень интересно. А еще кому-нибудь говорили?

— Нет. — Ким наморщила лоб, вспоминая. — Только моим родителям и Корнелиусу.

— Думаю, что твоих родителей мы можем вычеркнуть. Твой отец ведь не является международным террористом, у которого есть зуб на Тодда?

— Нет. Он отошедший от дел владелец магазина электротоваров, который души в нем не чает.

— Тогда остается один Корнелиус.

Они прошли дальше и обогнали пожилую женщину с повязкой на глазу, которая не спеша двигалась в сторону клиники для амбулаторных больных и остановилась, чтобы перевести дух и поздороваться с ними.

— Здесь мы вряд ли еще что-нибудь сможем сделать, — сказал Кальдер. — Думаю, что мне надо побывать в Южной Африке, посмотреть место, где умерла Марта. Увидеть, где она жила. Может, удастся найти людей, которые знают о последних неделях ее жизни. Попытаться отыскать ее дневник. Я надеялся на помощь Тодда.

— Сейчас он помочь не сможет, только позже, — ответила Ким. — А Кэролайн?

— Но тогда ей было всего двенадцать лет, верно?

— Да. Но она заметила дневник. И вспомни: она сказала Корнелиусу, что тоже хочет узнать о смерти Марты больше. Если хочешь, я позвоню ей. У нас хорошие отношения, на самом деле. — Ким вытащила мобильник. — Я могу позвонить прямо сейчас.

— Хорошо, — согласился Кальдер. — Позвони.

Они присели на газон с густой травой возле здания ортопедического отделения, и Ким стала копаться в сумке в поисках записной книжки с номером телефона. В Англии было около шести вечера, значит, в Сан-Диего наступило утро. Ким набрала номер телефона, и Кальдер нагнулся к ее уху, чтобы тоже слышать разговор.

Кэролайн взяла трубку, и было видно, что она рада звонку Ким. Еще больше она обрадовалась, узнав, что Тодд очнулся. Ким рассказала, что собирается сделать Кальдер, и спросила, с кем ему там стоит встретиться.

— Трудный вопрос, — смутилась Кэролайн, и ее голос, искаженный помехами, стал еще больше походить на речь коренных жителей Калифорнии. — У нас дома часто бывали гости, но я не знаю наверняка, с кем из них мама дружила или кому могла довериться. Конечно, там по-прежнему постоянно живет Зан. Думаю, что теперь она в Кэмпс-Бей — это престижный пригород Кейптауна.

— У меня есть ее адрес.

— Отлично. Потом наша служанка Дорис. Если Алекс ее увидит, пусть обнимет за меня покрепче. Мне она очень нравилась. Подожди… Был какой-то газетчик, работавший на отца: Джордж — как его? Джордж Филд, кажется. Они с мамой очень дружили. И еще она очень много времени уделяла какому-то благотворительному проекту в черном поселении Гугулету. Там у нее тоже были друзья. Вряд ли я еще кого-нибудь вспомню. Я хорошо помню родителей своих подруг, но они скорее были важны мне, а не маме.

— А что насчет дневника? — поинтересовалась Ким.

— «Хондехук», конечно, продали. Она писала, что прятала его в столе с бумагами о налогах, верно? Бог знает, где он сейчас. Может, у папы дома, в Филадельфии? Скорее всего стол продали в Южной Африке, а старые бумаги, наверное, просто выбросили, как он и говорил.

— Жалко. — Ким не скрывала разочарования.

— Но я вспомнила о дневнике еще вот что. Вообще-то я об этом никогда не забывала, но тогда, на ужине, папа был таким нервным, что я не решилась рассказать. Ты помнишь, я говорила, что видела, как мама что-то переписывает в свой дневник из чужого дипломата?

— Да.

— Я не помню имя человека, кому принадлежал дипломат, но имя второго я запомнила. Андрис Виссер. Я запомнила, потому что у моей лучшей подруги фамилия была тоже Виссер, а африканерских фамилий в школе было раз, два и обчелся. Я спрашивала ее — вдруг он был ее отцом, но она его не знала. И еще я помню, что он хромал.

Ким подняла глаза, чтобы убедиться, что Кальдер все слышал. Он утвердительно кивнул.

— Просто отлично, Кэролайн, — похвалила Ким.

— Я не решилась упомянуть это имя за столом. Папа так болезненно на все реагировал… И там был Эдвин. — Она помолчала. — Я не доверяю Эдвину. Я помню, что они с мамой друг друга терпеть не могли.

— Я понимаю, — сказала Ким. — А как насчет Зан?

— О, с ней все по-другому. Мы долго ее не видели с тех пор, как я была совсем маленькой, но в ту зиму она появилась и прожила у нас пару месяцев. Они с мамой отлично ладили. С ней стоит встретиться и поговорить.

— Спасибо, Кэролайн.

— Послушай, если понадобятся деньги, просто дай мне знать. Может, я оплачу поездку Алекса? Или хотя бы ее часть?

Ким взглянула на Кальдера. Он отрицательно покачал головой.

— Я спрошу его. И мы сообщим тебе обо всем, что удастся узнать.

— Хорошо. И еще, Ким…

— Да?

— Поцелуй от меня Тодда, хорошо?

Они направились обратно в больницу.

— Так странно, — сказала Ким. — Когда я увидела здесь Донну, я боялась, что Тодд очнется, опасалась тех чувств, что буду испытывать по отношению к нему. Но сейчас я так рада, благодарна и даже счастлива.

— Это хорошо.

— Может, это звучит глупо, но я думаю, что наш с тобой поступок погасил мою злость. Сейчас я даже больше злюсь на себя, и поэтому мне гораздо легче простить его. Может, наш брак распадется, когда он выздоровеет, но я надеюсь, что этого не случится. Я готова начать все заново, если он тоже захочет.

— Нужно быть дураком, чтобы не захотеть, — подвел черту Кальдер.


Кальдер весь вечер занимался подготовкой к поездке. Через Интернет он заказал билет в Кейптаун на завтра и попытался найти хоть какую-то предварительную информацию, начав с Андриса Виссера. «Гугл», конечно, выдал несколько человек, но наиболее вероятным кандидатом был чиновник министерства финансов, работавший в 1980-е и 1990-е годы. Сведения о нем были достаточно скупыми: несколько докладов на разных конференциях, вхождение в состав каких-то комитетов со скучными названиями. Было очень странно, что у такого человека могла быть важная встреча с Корнелиусом. Никакого упоминания о том, чем он занимается сейчас или где живет. Но для начала все-таки кое-что.

Потом он нашел ссылку на слово «Лагербонд» в показаниях Комиссии по восстановлению правды и примирению. Как и говорила Ким, об этой организации лишь вскользь упомянул некий Бен Диллард, когда давал показания в связи с поданной им просьбой об амнистии за участие в подготовке и осуществлении взрыва офиса АНК в Лондоне в 1982 году. Он работал агентом южноафриканской тайной полиции и во время допроса упомянул, что его куратор, полковник Ретиф, был, по слухам, членом «Лагербонда». Полковника Ретифа допросить не удалось, поскольку он умер в 1990 году.

Кальдер посмотрел информационные сайты Южной Африки, надеясь узнать о Дилларде побольше. Как выяснилось, того действительно амнистировали, но в 2000 году он был убит грабителями, которые забрались к нему в дом.

Выключив компьютер, Кальдер позвонил в Нью-Гемпшир Донне Снайдер. Она сначала испугалась, услышав его голос, но потом очень обрадовалась, когда он сообщил, что Тодд пришел в себя. Кальдер постарался закончить разговор как можно быстрее и прервал ее, когда она начала рассказывать о своих переживаниях и спрашивать, не стоит ли ей уйти из школы. Он выполнил обещание и был рад оставить эту проблему за тысячи миль от себя.

На следующий день он отправился в Хитроу, намереваясь по дороге заехать в Лэнгторп и больницу. На аэродроме, как обычно, царила обычная суматоха. Джерри проявил сочувствие в связи с несчастьем, приключившимся с Энн, но не одобрил планов Кальдера об отъезде. Это означало сокращение учебных полетов из-за нехватки инструкторов и разочарование клиентов, но Кальдер стоял на своем. Джерри придется обойтись без него.

В больнице его ждали хорошие новости: Энн пришла в себя. Кальдер собирался пройти за медсестрой в палату, но путь ему преградил Уильям.

Он выглядел плохо: лицо пожелтело, глаза нездорово блестели, редкие волосы торчали во все стороны.

— Не стоит сейчас ее беспокоить, Алекс, — сказал он.

— Я ненадолго. — Кальдер старался говорить спокойно. — На несколько дней я уезжаю в Южную Африку. Я просто хотел взглянуть на нее перед отъездом.

— В Южную Африку, говоришь? — Уильям расхохотался неприятным визгливым смехом, которого раньше Кальдер никогда от него не слышал. — Тебя что, это ничему не научило? Так и будешь совать нос в чужие дела?

— Извини. — Кальдер попытался обойти зятя.

Уильям схватил его за рукав:

— Я же сказал, что тебе туда нельзя!

Кальдер старался сохранять спокойствие. Медсестра прошла вперед, не подозревая, что он задержался.

— Я ее брат. Я имею право ее навестить.

— Она не хочет тебя видеть.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался Кальдер. — Мне сказали, что она не говорит.

— Я ее муж, — ответил Уильям. — Я знаю, что она думает.

Кальдер досадливо вздохнул и освободил рукав — как раз в это время за ним вернулась медсестра, и он прошел за ней в палату, где лежала Энн.

Как и Тодд, она была вся опутана трубками, а палата заставлена разными приборами. Первое, что бросилось Кальдеру в глаза, была левая рука в гипсе, потом, что под простыней на месте левой ноги ничего не было, и, наконец, перебинтованные щека и лоб. Нос и рот закрывала маска, глаза Энн были закрыты.

Он подошел ближе. Она открыла глаза. Он взял ее правую руку и тихонько сжал.

— Энни, это я, Алекс, — прошептал он.

Несколько мгновений она пыталась сфокусировать взгляд, при виде брата ее зрачки расширились, пальцы, тихо сжавшие ему руку, разжались. Она начала крутить головой — сначала чуть-чуть, потом сильнее.

— Энни! Это же я! — снова прошептал Кальдер уже настойчивее.

Энн отвернулась.

Медсестра положила ему руку на плечо:

— Пойдемте, нам не надо ее волновать.

Кальдер бросил последний взгляд на голову сестры, на короткие волосы, прилипшие к повязке на голове, и позволил вывести себя из палаты.

— Ну, что я говорил? — торжествующе встретил его Уильям. — Уходи и больше не возвращайся!

Кальдер промолчал и, пошатываясь, вышел в коридор. Ему хотелось убраться из больницы как можно скорее.

— Алекс!

Он обернулся. Это была Ким.

— Алекс! Что случилось?

Кальдер потер бровь.

— Я только что был у Энн.

— Что случилось? Ей стало хуже?

— Нет, — ответил он. — Она… — Он не мог даже выговорить. — Она не захотела меня видеть и отвернулась!

Ким сочувственно дотронулась до его руки.

— Наверное, она еще не пришла в себя окончательно. В следующий раз все будет по-другому.

Кальдер с трудом сглотнул слюну.

— Я в этом не уверен, Ким. Совсем не уверен.

— Пошли. Выпьем по чашке кофе.

Кальдер взглянул на коридор, в конце которого был кафетерий, и покачал головой:

— Извини, Ким, мне надо поскорее на воздух.

Он повернулся и решительно зашагал к выходу.

20

12 августа 1988 года


Наступила настоящая зима. Пока меня не было, несколько раз прогремели бури. Виноградники стоят голые, дубы потеряли почти всю листву. Стало значительно холоднее, а на вершинах гор, окружающих долину, появились белые полоски снега. После жары и влажности Америки в самый разгар лета такая перемена — настоящий шок.

Сегодня мы обедали с Джорджем. Найти покупателя для «Мейл» ему так и не удалось.

Я спросила его о Беатрис Пинар. Она получила степень магистра на факультете журналистики в Стелленбошском университете, причем окончила с отличием. Ее преподаватель предложил ей поработать несколько месяцев на «Зейл ньюс» в Филадельфии. Как я поняла, этим преподавателем был профессор Дэниел Хавенга. Судя по всему, с мозгами у нее все в порядке — Нелсу это понравится.

Я поделилась с Джорджем подозрением, что Дэниел является членом «Брудербонда». Джордж ответил, что ничуть бы не удивился: для академических кругов это в порядке вещей. Однако Джордж считает, что эта снежная королева Беатрис работает на тайную полицию. Сначала я решила, что он шутит, но он был совершенно серьезен. Редакторы газет не сомневаются, что правительство уже много лет пытается внедрить своих информаторов в отделы новостей. Журналисты постоянно стараются выявить таких лазутчиков в своих рядах. Когда кто-нибудь из его сотрудников работает над чем-то сенсационным, Джордж делает все, чтобы об этом знали только трое — он сам, журналист, ведущий расследование, и тот, кто ему помогает все осмыслить. Недавно он уволил журналиста, которого заподозрил в утечке информации по расследованию коррупции в военных поставках.

Он не стал говорить Нелсу о своих подозрениях — в последнее время отношения между ними испортились. Я очень просила Джорджа все-таки поговорить, но сомневаюсь, что он меня послушает.

Я спросила его, была ли Беатрис в Кейптауне в конце прошлого месяца, когда Нелс не ночевал дома, хотя про это я Джорджу, конечно, не сказала. Похоже, в то время она действительно была в Кейптауне. Джордж, кстати, сообщил, что Нелс возвращается завтра и Беатрис прилетает вместе с ним. Я злюсь ужасно!


13 августа


Я по-настоящему испугалась, когда забирала Кэролайн из школы после обеда. Мы шли по тротуару, и вдруг я увидела его. Молмана! Он сидел в синей машине напротив входа в школу и смотрел на нас. Он наверняка заметил, что я его увидела, но не подал виду. Просто продолжал сидеть и молча смотреть. На нас с Кэролайн.

Я должна сделать все, чтобы он не причинил ей вреда. Если я буду вести себя так, как он хочет, то с ней ничего не случится. Я должна дать понять Нелсу, что потеряла всякий интерес к «Лагербонду».

Нелс вернулся. Он прилетел сегодня утром и сразу направился в офис. Думаю, что Беатрис он устроил в какой-нибудь гостинице на берегу. Я с ним еще не разговаривала о ней, но сделаю это обязательно.

Интересно, она действительно тайный агент? Если да, то, может, она и есть та Импала, о которой говорится в докладной записке о Нелсе Дэниела Хавенги? Наверняка!


14 августа


Нелс вчера вернулся только в девять часов вечера и выглядел совершенно измотанным. Он налил себе солидную порцию коньяку и устроился у камина. Я присела рядом.

— Я вчера виделась с Джорджем Филдом, — начала я.

— Вот как? — отозвался он, не проявляя ни малейшего интереса.

— Он говорит, что в «Мейл» внедряли шпионов.

— Я знаю. Мы не раз обсуждали это в последние годы. В мае он даже уволил журналиста.

— А он не упоминал в этой связи Беатрис Пинар?

— Нет, не упоминал. — Глаза Нелса недобро блеснули. — А должен был?

— Он сказал мне, что она вызывает подозрения.

— Он ошибается. В любом случае она работает в Филадельфии, а не здесь. И ее рекомендовал Дэниел Хавенга. А он мой друг!

— Который скорее всего является членом «Брудербонда».

— Каждый африканер с положением является членом «Брудербонда». Таких тысячи!

— Включая тебя?

— Нет, — ответил Нелс. — Я тебе уже говорил. Я не вхожу туда.

— А тебя звали?

— Нет. Уверен, что наверняка позвали бы, не будь они уверены, что я откажусь. Не говоря уже о том, что за эти годы «Мейл» опубликовала десятки статей с разоблачением их деятельности.

— А «Брудербонд» имеет какое-нибудь отношение к «Лагербонду»?

Нелс нахмурился:

— По-моему, я уже просил тебя никогда не касаться этого вопроса.

Я почувствовала, как во мне закипает гнев, но сдержалась. Я не забыла, как той ночью он назвал меня мразью: боль от этого так и не прошла. Но еще больнее было сознавать, что мы сидим и мирно обсуждаем его любовницу, будто она обычная служащая. Но сейчас моей задачей было сообщить ему нечто важное.

— Ты прав. Это все навсегда забыто. — Он внимательно на меня посмотрел, и мне удалось выдавить из себя улыбку. — С кем ты встречаешься — не мое дело и меня не касается, — заявила я. — Я не хочу ничего об этом знать.

— Это правильно, — одобрил он. — Мы должны проявлять максимальную осторожность и в разговорах, и в поступках. Все мы. В стране становится все опаснее. Я хочу поговорить с Зан, чтобы она перестала посещать разные митинги, пока живет у нас. И к тебе, кстати, это тоже относится.

— Нелс, ты сам-то себя слышишь? — поинтересовалась я. — Вспомни обо всех мужественных людях, которых ты поддерживал все эти годы. Людях, которых бросали за решетку только за их убеждения. Как же у тебя могут возникнуть проблемы из-за посещения Зан митинга против призыва в армию? Или моего… моего…

Я начала предложение, которое не знала, как закончить. Нелс тут же насторожился:

— Твоего — что, Марта? Что ты сделала, из-за чего у меня могут возникнуть проблемы?

— Ничего! — Я вспомнила о Либби Вайсман, о полицейских фотографиях на похоронах Тандо и о Молмане. О нем — особенно.

— Я же сказала, что твои дела меня не касаются.

Он не поверил.

— Послушай, — сказал он. — Игра здесь подходит к концу, и ставки возросли необычайно. Ты знаешь, что сейчас никто не может считать себя в безопасности, ни один из нас. Ты можешь оказаться за решеткой, если не хуже. Ты помнишь свое обещание, которое дала сразу после свадьбы?

Это явилось последней каплей. До тех пор я искренне пыталась сделать вид, что Беатрис не существует, что она не имела никакого значения хотя бы на один этот вечер. Я грохотом поставила стакан.

— После свадьбы мы оба дали обещания друг другу. Я буду выполнять свои, если ты не будешь забывать о своих! — Я выскочила из гостиной и бросилась в спальню.

Нелс пришел очень не скоро. Мы не разговаривали.

Наконец он уснул. Но я лежала с открытыми глазами, и мои мысли перешли с Нелса на него. На самом деле я думаю о нем постоянно. Интересно, когда мы увидимся. Не могу этого дождаться.


Позже…


У нас только что была гостья. Пенелопа. Что за визит! Все было бы даже забавно, если бы не было так грустно.

Она приехала около трех часов пополудни. Слава Богу, с водителем. Мы с Финнисом копались в саду, подрезая розы. Нам нравится это делать вместе и сравнивать результаты. Когда розы цветут, сад просто великолепен, и я считаю, что во многом это благодаря тому, что мы их правильно подрезаем. В кроне дерева громко перекликались сорокопуты.

Я заметила, как к дому подъехал «ягуар». Из него вылезла Пенелопа и, неловко семеня ногами в нелепых белых туфлях на шпильках, позвонила у входной двери. Я подошла сзади и поздоровалась. Я думала, она лопнет от злости! На ней были ярко-желтые брюки в обтяжку и белая блузка с оборками. Я не видела ее уже лет пять. За эти годы она сильно располнела, все как-то обвисло, волосы выкрашены в оранжевый цвет, плохо сочетавшийся с брюками. Я видела ее фотографии сразу после свадьбы с Нелсом. Она была потрясающе красива: изумительная фигура, длиннющие ресницы, выразительные светящиеся глаза. Даже несколько лет назад она еще сохраняла остатки былой красоты. Но не теперь. Теперь она была старой, толстой и ожесточенной.

— Привет, Пенелопа, — сказала я с вежливой улыбкой.

— Я приехала за своей дочерью.

— Я не знала, что вы договаривались.

— Мы не договаривались, но я приехала за ней.

— То есть?

Пенелопа выпрямилась во весь рост. Она намного ниже меня, но стояла на ступеньке и была на шпильках, поэтому смотрела на меня сверху вниз.

— Вы забрали мою дочь, и теперь я увожу ее обратно. Вы держите ее здесь и запрещаете видеться со мной. Я этого не допущу!

Ее акцент всегда раздражал меня своей гнусавостью. Только сейчас я обратила внимание, что она растягивает слова. В воздухе появился запах алкоголя. Меня это не удивило.

— Ей двадцать четыре года, — напомнила я. — Она может приезжать и уезжать, когда захочет. Ты не можешь ее забрать, а я — удержать.

— Ты украла ее у меня, так ведь? Как украла мужа и газеты моей семьи?

Меня так и подмывало признать, что я украла его, что мне стыдно и что она может забрать его обратно. Представляю, какую чудесную пару они могли бы теперь составить с Нелсом!

— Кстати, о газетах. Я слышала, вы их продаете? Это так?

— Насколько я знаю, да.

— Так вот, надеюсь, Нелс не забыл, что эти газеты принадлежат моей семье. Если он продаст, то, как порядочный человек, должен вернуть эти деньги мне.

— Я передам ему, — пообещала я. Когда Пенелопа начинает рассуждать о газетах, то остановить ее очень трудно. Отчасти я ее понимаю. Вскоре после свадьбы ее отец помог Нелсу приобрести разорявшийся газетный концерн, владевший «Йоханнесбург пост» и «Дурбан эйдж». А через пару лет дал денег для покупки «Кейп дейли мейл». Это был подарок. Как рассказывал Нелс, они отлично ладили с отцом Пенелопы, и старик с удовольствием деньги именно ему давал, а не инвестировал и никогда не настаивал на оформлении акций и на Пенелопу тоже. В 1967 году он умер, оставив, между прочим, Пенелопе огромное состояние в акциях золотых приисков. Когда в 1970 году Пенелопа и Нелс разводились, она настаивала на получении по меньшей мере половины газетного бизнеса. Разбирательство приняло очень некрасивый оборот, и Нелс не посвящал меня в детали, однако ему удалось остаться единоличным владельцем «Зейл ньюс». Но Пенелопа, видимо, до сих пор так и не смогла с этим смириться и успокоиться. На мой взгляд, эти газеты постоянно напоминали ей о том, как хорошо ее отец относился к Нелсу, чего она никак не могла пережить. Я не исключаю, что после продажи она успокоится.

— Итак, где она?

— Пойду поищу. — Я оставила Пенелопу на пороге. Может, это было невежливо, но я ни за что не хотела пускать ее в дом. Я нашла Зан в бассейне. Она методично плавала туда и обратно. Вообще-то он слишком мал для нее, и основные силы тратятся на развороты, но она обожает физические нагрузки и плавает каждый день, как бы холодно ни было. Я сказала ей, что на пороге ее ждет мать. Зан скривилась.

— Если хочешь, я могу сказать ей, что ты не хочешь ее видеть или что тебя нет дома, — предложила я.

Зан стояла в воде, тяжело дыша после нагрузки.

— Я не видела ее с Рождества, — сказала она. — Это невыносимо. К полудню она уже напивается.

— Ксантия! — Мы обе обернулись и увидели, как Пенелопа семенит через газон в сторону бассейна. — Ксантия! Моя бедняжка! Я приехала забрать тебя.

— Привет, мама, — поздоровалась Зан.

— Ты же можешь жить у меня, дорогая, — продолжала Пенелопа, подходя к самому краю бассейна. — Тебе нет необходимости оставаться с отцом или Мартой. У нас же есть чудесный бассейн, ты сама знаешь. — Она опустилась на свои толстые ляжки и опасно раскачивалась. — Ты можешь поехать со мной прямо сейчас. Потом я пришлю Джимми забрать твои вещи.

— Нет, мам, — ответила Зан. — Я не хочу уезжать.

Пенелопа повернулась ко мне.

— Ты не могла бы оставить нас на минуту? Пожалуйста! — требовательно и надменно произнесла она.

Я собралась уйти, но меня остановила Зан:

— Подожди, Марта. Я никуда не собираюсь уезжать. Я остаюсь здесь.

— Но, Ксантия, — заворковала Пенелопа, — я так по тебе скучаю, дорогая!

— Мам! Поезжай домой, — ответила Зан. — Я приеду и навещу тебя на следующей неделе перед отъездом в Лондон. — С этими словами она надела очки и мощными гребками устремилась к концу бассейна.

— Зан! — Пенелопа пустилась вдогонку, но Зан уже развернулась и поплыла обратно. Пенелопа тоже повернула назад, но Зан плыла быстрее, чем та передвигалась на шпильках. Наконец Пенелопа это сообразила и стала ждать ее у торца бассейна. Когда Зан доплыла до него и коснулась рукой края, Пенелопа попыталась схватить ее за кисть. Я не знаю, на что она рассчитывала, но результат был неизбежен. Зан повернулась, а Пенелопа полетела вниз и с грохотом плюхнулась в воду, подняв целый фонтан брызг.

Там было глубоко, и она начала тонуть. Зан тут же сообразила, что случилось, подплыла к матери и подтащила ее к ступенькам на краю бассейна.

Я с неохотой подала ей руку, чтобы помочь выбраться. Бедная женщина судорожно всхлипывала. Мы с Зан отвели ее в дом, Зан сняла с нее мокрую одежду. Была проблема, во что ее переодеть, но я сообразила найти какие-нибудь старые вещи Нелса. Он крупный мужчина, но даже его брюки едва сходились у нее на поясе, хотя рубашка оказалась почти до колен. Мы погрузили ее как можно быстрее в машину, и водитель повез ее домой в Константна.

Бедная Зан. Бедная Пенелопа. Но все равно было смешно.


Когда же наконец он позвонит? Жаль, что мы заранее не условились снова встретиться. Просто обсуждали наши отношения. Не знаю, захочет ли он снова меня видеть, но сама мысль, что не захочет, приводит меня в отчаяние.


17 августа


Нелс улетел сегодня в Лондон на встречу с банкирами по поводу приобретения «Гералд». Эти последние дни были просто ужасными. Ни о Беатрис, ни о «Лагербонде» мы больше не говорили. Фактически мы не говорили вообще. Но я сделала все, чтобы в Лондон он отправился без Беатрис. Завтра она возвращается в Штаты. А я вечером еду в Йоханнесбург. Чтобы провести там ночь.

Я начинаю вести тайную жизнь, и у меня появились секреты даже от дневника. Странно, но это вызывает какой-то трепет и наполняет все особым смыслом. Мне трудно выразить словами, что я чувствую. Я абсолютно уверена, что мой дневник пока никто не читал, но нет никакой гарантии, что так будет вечно. Наверное, глупо вообще писать об этом. Но ведение дневника придало моей жизни какую-то осмысленность, а я — видит Бог — так в этом нуждалась. Я только что перечитала первую страницу. Господи! В каком же я тогда была отчаянии. Я и сейчас его часто чувствую, дела идут неважно, но появилась какая-то надежда. Надежда есть всегда.

И сегодня предстоит поездка в Йоханнесбург.


18 апреля


Йоханнесбург был просто великолепен. Он был великолепен. Хотя это всего одна ночь, но она того стоила.

Нас едва не поймали. Я увидела Роджера Темпла, когда он выходил из лифта, в который мы входили. Он работает на «Англо-Американ»121 и, по счастью, был целиком занят беседой с каким-то бизнесменом. Я была поражена, что он меня не узнал: всего лишь два месяца назад мы сидели друг напротив друга у Джеймсонов. Наверное, глупо рисковать, встречаясь в таком месте, но я так рада.

Увидимся ли мы снова? Мы не говорили об этом. Я хотела спросить его в конце, когда мы прощались, но не стала. Это бы только все усложнило: пришлось бы говорить о характере наших отношений, их невозможности, о том, что все это просто безумие и какое-то умопомрачение, у которого нет будущего. Я не хочу об этом думать, хочу просто наслаждаться каждым мгновением, проведенным с ним.

Чувствую ли я себя виноватой? Лучше не спрашивать.

Мое сердце поет.

21

То, что женщина, сидевшая напротив Кальдера, была дочерью Корнелиуса ван Зейла, бросалось в глаза. Тот же высокий рост, такая же квадратная челюсть и проницательные голубые глаза под характерными бровями. У нее тоже были широкие плечи, но худощавое и мускулистое тело, скорее угловатое, чем женственно-округлое. На ней были джинсы в обтяжку и легкий свитер, светлые волосы коротко подстрижены, в ушах по три маленькие золотые сережки. Кальдер прикинул, что ей должно быть около сорока, но не будь у нее морщинок вокруг глаз, она выглядела бы намного моложе.

Они сидели в ресторане на набережной Виктории и Альфреда — огромном комплексе причалов, магазинов, ресторанов, яхт и рыболовных судов. Пристань перед ними бурлила: туристы и жители Кейптауна, в основном белые, пытались успеть насладиться солнцем в конце осени. Из раскрытых окон доносилась громкая музыка, создавая странную смесь из церковного пения, саксофона и четырех электрогитар, на которых играли парни в шотландских килтах. Вся эта какофония обрушивалась на толпу зевак. На заднем плане высились башни из стекла и бетона делового центра города, а за ними — Столовая гора: длинная и высокая серая стена, светлая в лучах солнца, на которой на высоте три тысячи футов над городом покоилось таинственное плато.

Кальдер впервые увидел ее с борта самолета, когда оторвал взгляд от завтрака: огромные очертания в утреннем синем небе, поднимающиеся, как остров, из бескрайнего одеяла облаков, из которого вдалеке на востоке высовывались острые вершины других гор. Когда самолет подлетел ближе, стало видно, как облака наезжают на гору и закручиваются вокруг нее, подобно волнам, разбивающимся о скалистый берег. Но теперь, семь часов спустя, облака исчезли, оставив после себя только ярко-синее небо и мерцающую гору.

Чувствуя тяжесть в голове — предыдущей ночью поспать удавалось урывками, — Кальдер сосредоточился на меню, стараясь определиться с выбором: пирог с мясом газели или страусиное мясо. В конце концов он решил попробовать пирог. Зан выбрала пасту.

— Так вы единственная из ван Зейлов, кто продолжает жить в Южной Африке? — спросил Кальдер.

— Да, — подтвердила Зан. Ее южноафриканский акцент был гораздо сильнее, чем у других детей Корнелиуса. — Мне здесь нравится, особенно в Кейптауне. Вы должны признать, что это чудесный город.

— Не идет ни в какое сравнение с Лондоном посреди зимы, — согласился Кальдер.

— Я знаю. Я прожила там год, и такие долгие ночи навевали на меня уныние. И еще то, что там все ходят в черном — в такой серой стране это просто ужасно. Предполагалось, что я там буду учиться в Лондонской школе экономики, но все мое время уходило в основном на борьбу. После первого года я не стала продолжать и уехала в Мозамбик, где пробыла какое-то время. Все это было замечательно, но после победы и прихода к власти Манделы я решила вернуться домой. В конце концов, мы и боролись за то, чтобы Южная Африка стала свободной.

— А чем вы занимаетесь сейчас? Чем-то связанным с политикой?

— Вот уж нет. После 1994 года я потеряла интерес к политике. Пусть теперь другие решают, что дальше делать со страной. Я получила наследство после смерти матери и занялась вложениями в недвижимость. Так я познакомилась с Питом, вышла за него замуж. Теперь я провинциальная домохозяйка с двумя детьми и очень счастлива.

— Вы считаете, что ваш отец совершил ошибку, уехав из Южной Африки?

Зан взглянула на него:

— Да, я так считаю. Он всегда столько говорил о том, как важна для него эта страна, а потом передумал. Я знаю, что Марта этим тоже была недовольна. — Она вздохнула. — Боюсь, что после ее смерти я потеряла связь с родственниками. Говорят, что такие события либо сплачивают семью еще больше, либо, наоборот, разъединяют. Наверное, в моем случае случилось последнее. Время от времени мы перезваниваемся с Эдвином, я встречалась с Тоддом и Ким, когда они приезжали сюда после свадьбы, но с отцом мы отношений не поддерживаем.

— А кто, по-вашему, убил Марту? — спросил Кальдер.

— Вы имеете в виду, не считаю ли я, что ее убил отец? — Зан устремила на Кальдера испытующий взгляд голубых глаз.

Кальдер выдержал его и пожал плечами.

Она немного расслабилась.

— Все эти годы я не раз задавала себе этот вопрос. Полиция утверждала, что это были повстанцы АНК. Разумеется, в те дни полиции никто не верил, но исключать такую возможность все-таки нельзя. Повстанцы часто проникали через заповедники вроде Купугани на западе Крюгер-парка, а потом смешивались с местным населением и терялись в городах и деревнях. Обычно они вели себя тихо и старались не привлекать никакого внимания: весь смысл был в том, чтобы попасть в страну незамеченными. Я наводила справки, когда на следующий год оказалась в Мозамбике, но об убийстве Марты никто ничего не знал. Это могли быть и браконьеры — их тогда было очень много. Тодд считает, что эту версию придумали для отвода глаз. Может, и так. А может, ее убила тайная полиция. А может… — она помедлила, — может, это был и мой отец. Вы ведь приехали, чтобы выяснить именно это, верно?

Кальдер кивнул:

— Я стараюсь быть объективным. Кто-то пытался убить Тодда и меня, кто-то превратил мою сестру в калеку…

— Я слышала об этом, — заметила Зан. — Мне искренне жаль.

Кальдер быстро улыбнулся:

— Кто-то пытается помешать Тодду или мне выяснить, что случилось с Мартой. И — да — ваш отец входит в список подозреваемых.

Зан нахмурилась:

— Мы с отцом очень давно не общались, но все равно трудно представить, что за смертью Марты стоит он, не говоря уже о покушении на Тодда.

— Вы жили в их доме, когда ее убили. Я так понимаю, что их брак в этот период переживал не лучшие времена?

— Верно. Часть той зимы я прожила в «Хондехуке», хотя за пару дней до смерти Марты улетела в Лондон. Но ответ на ваш вопрос — да, атмосфера в доме была ужасной. Отчасти это было связано с решением отца закрыть «Кейп дейли мейл». Марта была категорически против. Я считаю, что у одного из них, а может, у обоих, была связь на стороне.

— Правда? И у кого?

— Я не знаю, — ответила Зан. — В то время я не хотела об этом думать и стремилась иметь хорошие отношения с обоими. Дело в том, что во время учебы в университете я отдалилась от них. Я была настроена на порядок радикальнее, думаю, во мне говорило чувство протеста, свойственное молодежи. Но когда убили моего дядю, я поняла, что отношения с матерью испортились окончательно, и отец с Мартой остались единственными близкими мне людьми. Я очень волновалась за их безопасность, если начнется революция и воцарится насилие. Мне хотелось навести мосты. — Она замолчала и, закусив губу, отвернулась, устремив взгляд на гору. Когда она снова посмотрела на Кальдера, в ее глазах блестели слезы. — Думаю, что мне удалось. Марта мне очень нравилась. Она оказалась замечательной мачехой, когда я была маленькой, и стала мне совсем как мать, даже ближе родной матери, но я сама оттолкнула ее, когда подросла. Я очень рада, что ту зиму перед ее смертью мы провели вместе.

— Мне жаль, что я заставил вас ворошить прошлое, — мягко сказал Кальдер.

— Да нет, все в порядке, — отозвалась Зан. — Кто-то должен был это сделать. Отец не будет, а Тодд попытался, и сами видите, что получилось.

— А не было ли кого-нибудь, что желал Марте смерти? Ненавидел ее?

— Моя мать ненавидела Марту, — отозвалась Зан. — Но это понятно. Она не могла ей простить, что та увела у нее мужа. И злилась, что после развода газетный бизнес остался у отца. Деньги на его приобретение дал мой дед, отец мамы. — Зан заметила, что Кальдер хочет задать другой вопрос, но не решается. — Но я сильно сомневаюсь, что моя мать причастна к убийству. Если бы Марту убили, проломив ей голову бутылкой из-под джина, то тогда — возможно. Моя мать почти всегда была навеселе. Она точно не смогла бы убить своими руками и была слишком неорганизованной, чтобы спланировать убийство. Сейчас ее уже нет в живых, поэтому спросить у нее нельзя.

— Извините.

Зан покачала головой:

— Отчасти я этому даже рада. С каждым годом она становилась все хуже и хуже. — Зан провела рукой по коротким светлым волосам, будто стараясь прогнать воспоминания о своей матери. — Однако вернемся к вашему первому вопросу. Это вполне могла быть тайная полиция. Хотя Марта всегда была настроена против апартеида, она никогда не принимала участия в каких-нибудь политических акциях. Думаю, что она просто не хотела ставить отца в неловкое положение, осложнять ему жизнь. Однако в конце она несколько раз спрашивала меня, можно ли ей пойти со мной на марш протеста. Она была на похоронах сына нашей служанки. В то время это было политической акцией. И потом она дружила с Либби Вайсман.

— Либби Вайсман?

— Они вместе входили в правление благотворительного Проекта по ликвидации безграмотности в Гугулету. Либби Вайсман читала лекции в Университете Кейптауна и отличалась радикальными убеждениями. В то время она, возможно, уже была членом Коммунистической партии, во всяком случае, потом она им была точно. Она заняла пост младшего министра в первом правительстве после апартеида. Марта вполне могла в чем-то ей помогать, что наверняка не понравилось бы тайной полиции. Я даже помню, как однажды к ней приходили два полицейских и советовали быть разборчивее в выборе друзей.

— А вы не знаете, где сейчас Либби Вайсман?

— Понятия не имею. Но она была достаточно известна несколько лет назад. Наверное, найти ее будет нетрудно.

— А у вас самой были неприятности с тайной полицией? — поинтересовался Кальдер.

Зан улыбнулась:

— Несколько ночей, проведенных в тюрьме, когда я училась в Йоханнесбурге. Но я не участвовала ни в чем особо серьезном, пока не уехала в Лондон.

— И Мозамбик?

— И Мозамбик.

Кальдер задумался, что могло стоять за этим «особо серьезным» в Мозамбике. Даже сейчас в тренированности и отличной форме Зан сомневаться не приходилось.

— Вы по-прежнему плаваете?

— Да. А почему вы спрашиваете?

— Мне говорили, что в свое время вы плавали на уровне олимпийских чемпионов. И сейчас выглядите прекрасно.

— Я плаваю. Бегаю. Занимаюсь триатлоном. Сейчас готовлюсь к марафону «Комрадс» в Дурбане, который состоится через пару недель. Восемьдесят девять километров.

— Господи! И вы все это время бежите?

Зан улыбнулась:

— Конечно. Я старею, но с годами в скорости теряю мало, особенно на длинных дистанциях.

Кальдер, обычно гордившийся своей физической формой, почувствовал себя полной развалиной и занялся остатками пирога с мясом газели. Официантка забрала пустые тарелки и принесла кофе. Солнце ярко светило на толпы людей, крутившихся возле причалов. Хотя зловещие и мрачные времена апартеида остались в прошлом, темнокожие лица в толпе встречались редко.

— Похоже, никто так и не знает, зачем Марта отправилась в Купугани в тот злосчастный уик-энд, — сказал Кальдер.

— Вы правы, это загадка. Я помню, как она сказала, что собирается туда поехать, потому что хочет побыть в одиночестве. Когда я была маленькой, мы ездили в заповедник Мала-Мала. Он хорошо известен и даже знаменит, и я знаю, что Марте там очень нравилось. Но о Купугани я раньше даже не слышала. Наверное, ей порекомендовал кто-то из друзей.

— Еще одна странность, которую никто объяснить не может, — заметил Кальдер. — Я знаю, что Тодд уже задавал этот вопрос, и все же: вы когда-нибудь видели, что Марта ведет дневник?

— Нет, не видела. И никогда не слышала о «Лагербонде».

— Ну хорошо. А есть кто-нибудь, у кого я могу об этом спросить?

Зан задумчиво потерла пальцем сережки.

— Наверное, в этом я смогу помочь. Национальная разведывательная служба была создана путем слияния сил безопасности старого режима и соответствующих подразделений АНК. Как это было возможно, у меня до сих пор в голове не укладывается. Очень много документов, буквально тонны бумаг по деятельности сил безопасности, было уничтожено в начале 1990-х годов. Не знаю, сохранилось ли что-нибудь о «Лагербонде». Может, какие-то материалы есть в архивах АНК. Я могу навести справки у пары друзей, работающих там, которых хорошо знаю еще со времен нашей совместной борьбы.

— Пожалуйста, дайте мне знать, что они скажут. — Кальдер написал номер своего мобильного. — Если удастся с ними связаться в те несколько дней, пока я еще пробуду здесь, будет просто здорово.

— Я попробую, — сказала Зан и взглянула на часы: — Мне уже пора — нужно забрать детей из школы. Знаете, вам будет нелегко что-нибудь узнать. Тогда в стране совершалось много преступлений, и здесь научились забывать. Иначе у нас просто не было бы будущего.

— Я знаю. Но я полон решимости. Для меня это не экскурс в историю — речь идет о сегодняшнем дне, о том, что случилось с Тоддом и моей сестрой. Кем бы ни были люди, поднявшие на них руку, я их найду.

— Надеюсь, вам это удастся, — сказала Зан.


Сэнди смахнула хлебные крошки с документов, лежавших перед ней. Сейчас было три часа, и она съела то, что должно было быть обедом, но из-за разницы во времени, ее организм был полностью дезориентирован. Она прилетела в Хитроу ночным рейсом из Нью-Йорка и должна вернуться завтра вечером обратно после важной встречи с клиентом.

Она уже в третий раз читала один и тот же параграф, но строчки расплывались, и ей никак не удавалось уловить смысл. Одно из тех заумных и нескладно составленных юридических предложений, где расстояние на странице между подлежащим, сказуемым и дополнением измерялось дюймами по вертикали. Но на самом деле причиной, мешавшей ей сосредоточиться, была мысль о предстоящей после обеда встрече со старшим лондонским партнером.

Она так и не пришла к окончательному выводу — то ли ей самой забрать прошение о переводе в лондонский офис, то ли оставить все как есть и рассчитывать, что они сами ее не возьмут. Она не сомневалась, что на отношениях с Алексом можно поставить крест, и удивлялась своей глупости, что могла думать иначе. Но какой же дурой она будет выглядеть в глазах этого старшего партнера, если скажет: мол, извините, это была ошибка, у меня нет в Англии никакого любимого. Разве можно быть настолько безответственной?

Она почувствовала, как в ней закипает злость. Черт бы его побрал!

За одним из соседних столов зазвонил телефон, и к ней подошла секретарша.

— На проходной ждет некая миссис ван Зейл и просит с вами встречи.

— Ван Зейл? Как Корнелиус ван Зейл? — Все газеты писали о борьбе за обладание «Таймс», и Сэнди следила за ней с интересом.

Секретарша пожала плечами.

— Хорошо. Скажите ей, что я сейчас спущусь.

Сэнди взяла жакет, висевший на стуле, прошла в туалет, чтобы посмотреть в зеркале, как она выглядит, и направилась к лифтам. Клерк в приемной кивнул ей на пару стройных ног — лицо и плечи скрывались за раскрытыми страницами «Таймс».

— Миссис ван Зейл? — На лице Сэнди появилась вежливая улыбка.

Газета опустилась. Сэнди понадобилось всего лишь мгновение, чтобы узнать темные вьющиеся волосы, бледное лицо и выразительные глаза.

— Вы!

Ким нервно улыбнулась и поднялась.

— Привет, Сэнди.

Сэнди не могла прийти в себя.

— Вы — та, кто я думаю?

— Наверное.

— И какого черта вам здесь надо?

— Я хочу поговорить с вами. Об Алексе.

— Вы, должно быть, сошли с ума!

— Подождите! Пожалуйста! Ради Алекса.

Сэнди остановилась.

— Ради Алекса? А почему я, собственно, должна что-то делать ради Алекса?

— Хорошо. Ради себя.

— А что вы можете мне сообщить для меня важного?

— Послушайте, я представляю, как вы злитесь, — быстро проговорила Ким. — Я знаю, что сама вела бы себя в подобной ситуации именно так. Однако сначала выслушайте меня, а потом можете уйти. Пожалуйста.

Сэнди заколебалась. Эта женщина выглядела искренней, взволнованной и даже честной. Она пожала плечами.

— Здесь за углом есть кофейня. Пойдемте туда.

Они быстро вышли из офиса «Трелони-Стюарт» и оказались на улице.

— Ваша секретарша в Нью-Йорке сказала, что вы пробудете здесь всего пару дней, — заговорила Ким. — Когда вы возвращаетесь?

Сэнди демонстративно промолчала, не желая поддерживать светскую беседу. Они быстро прошли в кофейню, обе заказали кофе латте с обезжиренным молоком и устроились за столиком.

— Ладно, — произнесла наконец Сэнди. — Говорите.

— Алекс был совершенно разбит и не находил себе места после того, как вы нас застали тем вечером.

Сэнди пожала плечами. Высокая, с короткими светлыми волосами, выраженными скулами и ясными голубыми глазами, она, если хотела, могла выглядеть холодной. А сейчас она этого очень хотела.

— Мы дружим с Алексом очень давно, еще с университета, он очень хороший друг, и только тогда вечером один-единственный раз это случилось, и мы с ним… — Она замялась, пытаясь подобрать подходящий эвфемизм.

— Трахнулись? — подсказала Сэнди.

— Да, именно. Больше такого не было. Я знаю, что Алекс больше всего на свете хочет вас увидеть. Поэтому я и пришла попросить дать ему шанс.

— Это он вас прислал?

— Господи, нет! Ему очень стыдно. Мне стыдно. Но я очень хорошо к нему отношусь и не хочу, чтобы из-за меня у него сломалась жизнь. Мы разговаривали о вас, он рассказывал, как дорожит вами. Он считал, что вы потеряли к нему интерес, но, наверное, ошибался, иначе вы бы не появились у него дома так неожиданно.

— Тогда, возможно, он и ошибался, но точно не сейчас!

— Пожалуйста, дайте ему шанс. Сейчас он в Южной Африке, но когда вернется, позвоните ему.

Сэнди с бесстрастным лицом изучающе разглядывала Ким.

— Вы сказали, что вас зовут миссис ван Зейл?

— Да, — подтвердила Ким, опуская глаза.

— Вы имеете отношение к Корнелиусу ван Зейлу?

— Он мой свекор.

— Понятно. А где был ваш муж, когда вы с Алексом кувыркались на траве?

Ким опустила глаза и что-то промямлила.

— Извините, я не расслышала.

Ким подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза.

— В больнице. — Ее голос дрожал.

— Вы шутите? — переспросила Сэнди, не в силах скрыть презрение в голосе.

Ким пыталась выдержать ее взгляд, но подбородок задрожал, и по щеке скатилась слеза. Не говоря ни слова, она вытерла глаза кулаком, всхлипнула и бросилась к выходу.

Сэнди молча проводила ее взглядом.


Бентон обвел взглядом небольшой стол для заседаний. Одним из плюсов должности руководителя лондонского отделения «Блумфилд-Вайс» было то, что ему полагался большой письменный стол, кожаные диван и кресла, кабинет с видом на Броудгейт-серкл и собственный стол для заседаний. Ему удалось убедить Дауэра сделать звонок отсюда и не терять время на дорогу до офиса «Инвестмент бенкинг». Но на самом деле это не было вопросом удобства. Речь шла о статусе и о том, кто контролирует сделку, то есть гораздо более существенных аспектах. У них были плохие новости для Корнелиуса ван Зейла, и Дауэр хотел, чтобы сообщил о них Бентон. Трус и к тому же глупец! Роль Бентона от этого только станет значительнее. И вот Бентон, Дауэр и два их помощника расположились вокруг телефона с громкой связью.

Бентон набрал номер в кабинет Корнелиуса на набережной Мадейра. После официального объявления о предложении купить «Таймс» Корнелиус перевел свою штаб-квартиру в Доклендс, где располагался офис «Гералд».

— Доброе утро, Корнелиус, — поздоровался Бентон. — Как идут дела?

— У меня все в порядке, Бентон. — Голос Корнелиуса был громким, ясным и нетерпеливым. — Есть новости?

— У меня здесь Энди Дауэр и пара его помощников, — сказал Бентон. — Мы только что получили новости от «Гурней Крохайм». В «Лекстон медиа» поступило новое предложение.

— Вот черт! — не сдержался Корнелиус. — От Гилла?

— Да. Восемьсот семьдесят пять миллионов. Деньгами.

— Черт, черт, черт! Ты же сам говорил, что Гиллу больше негде достать деньги.

— Похоже, мы ошиблись, — ответил Бентон.

— И совет директоров «Лекстон медиа» будет рекомендовать именно их?

— Как выразился «Гурней Крохайм», это более чем вероятно.

— И что это значит?

— Это значит, что если мы собираемся повысить цену, то это надо сделать прямо сейчас.

— Черт! Вы можете ко мне приехать?

— Уже в пути, — ответил Бентон.

На такси они добрались за двадцать минут. Они с трудом разместились в пассажирской зоне, причем длинные ноги Бентона упирались в бедро сидевшего на откидном сиденье помощника.

— Мы можем увеличить финансирование? — спросил Бентон.

— Это очень сложно, — ответил Дауэр. — Вчера мне звонили ребята, которые занимаются рынками ценных бумаг. Они совсем не уверены, что им удастся провернуть сделку на триста миллионов, о которых шла речь сначала. Что уж говорить о более крупной!

— Как? Ты же сам говорил, что рынок бросовых облигаций начал расти.

— Так и было. Но на прошлой неделе «Матзин индастриз» объявили дефолт, а это большое потрясение. Люди напуганы. К лету будут выпущены облигации уже по новым проектам на несколько миллиардов. Наши ребята сомневаются, что инвесторы сейчас готовы вкладываться.

— Я вообще не понимаю, как вы работаете, — сказал Бентон. — Две недели назад вы заверяли клиента, что рынок сейчас на подъеме. Теперь вы меняете свое мнение на противоположное. Вы не можете сегодня говорить клиенту одно, а завтра другое, особенно если он, опираясь на ваши слова, строит свои планы.

— Рынок не стоит на месте, Бентон, — возразил Дауэр. — Ты же сам достаточно на нем покрутился, чтобы это знать.

— Меняется не рынок, а ваша готовность взять на себя риск, — заявил Бентон. — Один несчастный дефолт — и все бросились врассыпную. Эмитенты бросовых облигаций рискуют и подставляются все время, поэтому и платят такие высокие проценты. Но наступает время, когда «Блумфилд-Вайс» должен проявить себя и подставить плечо. Сейчас как раз тот самый случай.

— Бентон, ты же сам знаешь, что решать будем не мы с тобой, а Комиссия по подписке.122

Бентон не ответил и перевел взгляд на небоскреб Канари-Уорф, который постоянно увеличивался в размерах по мере приближения к Доклендс.

Проблема действительно была. Одобрение Комиссии по подписке было необходимо, чтобы «Блумфилд-Вайс» предоставил «Зейл ньюс» новое гарантийное письмо об увеличении краткосрочного кредита до появления основного финансирования. В комиссию входили финансовые директора отделов продаж и торговли, а также верхушка управленцев. Они не одобрят предоставление кредита, пока не будут уверены, что его погасят в течение нескольких месяцев за счет успешной продажи бросовых облигаций. Обычно комиссию не смущали рискованные операции, но, если рынок бросовых облигаций сейчас выглядит слишком неустойчивым, они могут и отказать.

Все было предельно просто: если Корнелиус не увеличит цену, то сделка точно сорвется — ни больше ни меньше. Этого Бентон допустить не мог. Возглавляя Лондонское отделение уже несколько лет, он не участвовал непосредственно в банковском инвестировании и крупных сделках, а значит, и не получал крупных бонусов. У него была солидная зарплата, но образ жизни, к которому он и его семья привыкли в неродном для него Лондоне, требовал больших расходов и значительных премиальных. Последние несколько лет он был вынужден постоянно залезать в долги, чтобы оплачивать счета, но вечно так продолжаться не могло. Ему нужен был крупный бонус, а такая солидная сделка, как покупка «Таймс», его гарантировала.

В прошлом ему удавалось добиваться успеха благодаря изворотливости и связям, но корпоративный мир стал гораздо агрессивнее и прямолинейнее, и теперь этого уже было недостаточно. Горькая истина заключалась в том, что успеха добивались те инвестиционные банкиры, которые умели заставить клиента заплатить максимум. Именно их гонорары были высокими, а бонусы крупными. Бентон намеревался стать одним из них. И пусть Дауэр катится к черту!

Такси остановилось у стеклянного здания «Гералд», и банкиров быстро провели на этаж, где размещаюсь руководство. Через минуту они оказались в кабинете председателя правления. На стенах были развешаны дорогие произведения американского современного искусства, а также полотна с видами на Темзу, купол «Миллениум» и пейзажи со сверкающим смешением архитектурных стилей в Доклендс.

На краю большого стола для заседаний стоял раскрытый ноутбук, за которым сидел измученный Эдвин, обложившийся кипами бумаг. Корнелиус нервно расхаживал по кабинету.

— Присаживайтесь, джентльмены, — пригласил он. Бентон с коллегами заняли места, но Корнелиус остался стоять. — Мы должны решить, стоит ли повышать цену. От других потенциальных покупателей ничего не слышно?

— Ничего, — подтвердил Дауэр. — Мы знаем, что представители «Телеграф» встречались с Лекстоном, но их заявка наверняка будет передана в Комиссию по конкуренции, а у Лекстона нет времени ждать. Для немцев и ирландца цена уже стала слишком высокой. Значит, остаемся только мы и Гилл.

— Я не собираюсь уступать этому ублюдку, — заявил Корнелиус.

— Я так понимаю, что у вас нет других источников для дополнительного финансирования? — поинтересовался Дауэр.

Корнелиус покачал головой:

— Нет. Во всяком случае, ничего существенного. — Он скривился. — Я не такой, как некоторые другие владельцы газет. Все, что у меня есть, я вложил в эту сделку. Нет никаких тайных счетов в Швейцарии или на Карибах.

— Я не это имел в виду, — смутился Дауэр.

— Если даже и не это, то поинтересоваться стоило, верно, Бентон? Я знаю, что Эдвин хотел бы иметь заначку на черный день, разве не так, Эдвин?

Тот промолчал.

— Но нет, если мы поднимаем цену, то деньги придется занимать, — продолжал Корнелиус.

Бентон открыл рот, чтобы что-то сказать, но его опередил Дауэр:

— Может возникнуть проблема…

— Мы подумали, что… — попытался перехватить инициативу Бентон, но Корнелиус поднял руку, призывая обоих к молчанию.

— Проблема? — переспросил он, глядя Дауэру в глаза.

Дауэр нервно сглотнул слюну.

— Рынок бросовых облигаций восстанавливается не так быстро, как мы ожидали. На прошлой неделе был крупный дефолт, и уверенность инвесторов пошатнулась.

— Подождите! — Корнелиус наклонился через стол, опираясь всей тяжестью тела на руки и выставив вперед челюсть. — Вы совсем недавно заверили меня, что сможете без проблем предоставить ссуду на триста миллионов.

— Я предупреждал, что это будет непросто.

— Но вы дали мне гарантийное письмо!

— Я знаю. — На лбу и шее Дауэра выступила испарина, отчего кожа неестественно заблестела. — Мы взяли на себя обязательство профинансировать сделку в размере восьмисот пятидесяти миллионов. Но мы не можем увеличить эту сумму.

— Предполагаемые доходы едва покрывают расходы и выплаты по процентам при цене восемьсот пятьдесят, — заметил Эдвин, подняв голову от бумаг. — Если мы существенно поднимем цену, все просто рухнет.

Корнелиус перевел взгляд на Эдвина и долго его не отводил. Хотя Эдвин и Дауэр избегали смотреть друг на друга, было ясно, что они на одной стороне. Цифры говорили сами за себя.

За столом воцарилось молчание. Корнелиус нахмурился и посмотрел на Бентона:

— А ты что думаешь?

Бентон ответил не сразу. Нужно сделать все правильно. Он был рад, что пока ему не представилась возможность высказаться. Это означало, что за ним оставалось последнее слово. Он посмотрел Корнелиусу в глаза.

— При цене девятьсот миллионов сделка имеет смысл?

— Доходы не покроют выплат по обслуживанию такого долга, — отозвался Эдвин.

Бентон поднял брови и посмотрел на Корнелиуса.

Тот сел, надел на нос очки-«половинки», вытащил из бумаг Эдвина таблицу и начал ее изучать. Вскоре он бросил ее на стол.

— Я знаю, как тщательно ты работал с цифрами и все просчитал, Эдвин, и я знаю, что они показывают. Обычно я являюсь противником любой переплаты. Но «Таймс» — это уникальный актив. И под нашим руководством он станет только дороже. Через несколько лет он будет стоить больше миллиарда, намного больше. Мы рискнули с «Гералд», помнишь? И все получилось. У меня есть чувство, — он взглянул на сына и продолжил, — нет, больше чем чувство — уверенность, что здесь точно такой же случай. Поэтому, Бентон, мой ответ — да, сделка имеет смысл.

— Тогда мы ее тоже поддержим.

— Подожди, Бентон, — вмешался Дауэр. — Сначала мы должны обсудить это с руководством.

Бентон не обратил на него никакого внимания и повернулся к Корнелиусу:

— Даю вам слово.


Эдвин добрался до своего кабинета и с грохотом бросил на стол пачку бумаг. На этот раз отец зашел слишком далеко. Конечно, его дипломированные помощники с навыками делового администрирования могли изменить вводные о возможных тиражах, расценках на рекламу, сокращении издержек и подогнать цифры: один процент там, два процента здесь, и на бумаге цифры могли сойтись, но никак не в реальной жизни. В реальной жизни от банкротства могло уберечь только чудо, если Корнелиусу удастся его совершить, став владельцем газеты. В принципе Эдвин не исключал такой возможности. Но вероятнее было другое: недостаток притока денег от бизнеса для выплат обязательств по процентам не только обрушит «Таймс», но и потянет за собой весь холдинг «Зейл ньюс».

Если, конечно, раньше это не сделает его невестка со своим проклятым Алексом.

Этого Эдвин допустить не мог. Он считал, что за последние годы стал для компании незаменимым. Корнелиус не мог оставаться главой «Зейл ньюс» вечно — хотя из него по-прежнему била энергия, ему было уже семьдесят два года. Тодд самоустранился, когда решил стать учителем, а в своем нынешнем состоянии тем более не представлял опасности. Через несколько лет «Зейл ньюс» полностью перейдет под контроль Эдвина.

Если опять-таки Корнелиус не успеет разорить холдинг этой авантюрой.

Зазвонил телефон. Это был Джефф Халл — его прикормленный журналист.

— Как вчера вел себя начальник полиции? — поинтересовался Халл.

— Очень вежливо и подчеркнуто уважительно, — ответил Эдвин. — Было видно, что его подручную так и подмывало задать пару вопросов, но он ей не позволил.

— А что я говорил? Больше всего на свете полицейский боится скандала, связанного с педофилией.

Эдвин улыбнулся:

— Ты был прав. Завтра я переведу на твой счет премию.

— Мне кажется, тебе захочется увеличить ее размер.

— Почему?

— У меня есть для тебя еще кое-что, Эдвин. — Голос Халла дрожал от нетерпения. — Находясь в Норфолке, я решил покопаться еще кое в чем, порасспросил персонал и узнал, что у твоего брата есть маленький секрет.

— Продолжай.

— Некая молодая и очень красивая американка по имени Донна провела несколько дней возле больницы. Она пробиралась в плату Тодда, когда уезжала его жена. Она назвалась коллегой, но у медсестер большие сомнения, что их связывали чисто деловые отношения, особенно после того, как Ким ее застала и та улетучилась. Больше они ее не видели. Я навел справки в школе Тодда в Нью-Гемпшире. Некая мисс Донна Снайдер работает там учителем, преподает искусство.

— Это действительно интересно!

— Я знал, что тебе понравится. Не знаю, как ты сможешь использовать эту информацию, но не сомневаюсь, что найдешь способ. И можешь рассчитывать на мое благоразумие.

— Отличная работа, Джефф.

— Никаких проблем. Но не забудь увеличить премию, ладно?

— Обязательно, — пообещал Эдвин. — Так держать!

Он повесил трубку и обдумал эту новость. Появился неплохой рычаг воздействия. Вопрос только в том, как эффективнее его применить. Размышлял он недолго. Вызвав в кабинет пару помощников, Эдвин усадил их за работу с цифрами, чтобы подогнать прогнозы под нужные, после покинул офис и взял такси.

Он нашел Ким там, где и рассчитывал, — у постели Тодда. Его перевезли в шикарную частную больницу, и теперь он лежал в отдельной палате с телевизором, креслами, цветами и красивыми занавесками, хотя разные трубки и оборудование показались Эдвину такими же, как и в больнице Норфолка. Тодд спал. Ким сидела возле него, глядя в пустоту покрасневшими глазами.

Услышав, как вошел Эдвин, она подняла глаза и выдавила из себя подобие вежливой улыбки.

— Как он? — спросил Эдвин.

— Получше, — едва слышно отозвалась Ким. — Понимает гораздо лучше. Но очень много спит.

— Это хорошо. Мы можем поговорить?

Ким показала на кресло.

— Нет, не здесь.

— Он спит, — сказала Ким.

— Думаю, что нам лучше поговорить в другом месте.

Ким пожала плечами и вышла с ним из палаты. Они устроились в небольшом зале ожидания в конце коридора.

— Я знаю о Донне Снайдер, — сообщил Эдвин.

Ким покачала головой, скорее покорно, чем со злостью:

— Меня это не удивляет.

— Насколько я понимаю, Алекс Кальдер сейчас в Южной Африке, копается в обстоятельствах смерти Марты.

— И?..

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему?

— Сейчас «Зейл ньюс» находится в очень щекотливом положении. Кальдер может все осложнить еще больше. Чтобы все сорвать, многого не потребуется.

В глазах Ким вспыхнул злой огонек.

— А почему ты так боишься, что он узнает?

— Мне нечего скрывать, — заявил Эдвин. — Но время сейчас самое неподходящее. Мне кажется, тебе надо позвонить ему и попросить вернуться в Англию.

— Я этого не сделаю. Кто-то едва не убил Тодда, кто-то превратил сестру Алекса в калеку. Ответ на вопрос, кто именно, можно найти только в Южной Африке.

— А полиция знает насчет Донны Снайдер?

— Вряд ли. А почему это должно их интересовать?

— Полагаю, по многим причинам. Видишь ли, нам задавали очень много вопросов о тебе и о том, сколько ты унаследуешь в случае смерти Тодда.

— Меня тоже об этом спрашивали, — отозвалась Ким. — Но это обычные вопросы. Вряд они действительно подозревали меня.

— Тогда — нет, — сказал Эдвин. — Поскольку не знали, что Тодд тебе изменял.

— Это ничего не меняет! — с презрением воскликнула Ким.

— Как сказать! — не унимался Эдвин. И вдруг его осенило: — А как насчет тебя и Алекса Кальдера?

— Что насчет нас? — переспросила Ким, невольно покрываясь густой краской.

Эдвин улыбнулся:

— Вот-вот. В то время как муж лежит в больнице…

— Между мной и Алексом ничего нет! — заявила Ким, повышая голос.

— Я только прошу тебя связаться с Алексом и попросить его вернуться.

— Убирайся! — велела Ким.

— Это самый простой выход. Ни у кого не будет неприятностей, и все будут довольны.

— Я сказала — убирайся! — Ким почти кричала. — Вон отсюда! Я возвращаюсь к Тодду.

Она повернулась и пошла по коридору, оставив деверя одного.

— Даю тебе один день на размышление, — крикнул Эдвин ей вслед. — Всего один день!

Ким вошла в палату, хлопнув за собой дверью.

22

Кальдер решил прогуляться пешком из отеля на набережной Виктории и Альфреда до сигарного бара на Лонг-стрит, где он договорился встретиться с Джорджем Филдом. Наступал вечер, и начинало темнеть. За исключением набережной город представлял собой причудливую смесь самых разных архитектурных стилей: современные высотные офисные здания, элегантные колониальные британские дома, бетонные бруталистские правительственные сооружения, белоснежные постройки в стиле «Капская Голландия», ветхие африканские жилища. Вокруг наблюдалось смешение разных рас и национальностей, однако белых было явное меньшинство. И над всем этим возвышалась гора, на которой сейчас лежало тонкое покрывало из облаков.

Бар был темным: темное дерево, темная кожа и длинные ряды бутылок с виски и коньяком, поблескивавшие за спиной бармена в зеленой жилетке. В воздухе висел тяжелый запах сигар, которые курила группа бизнесменов у входа, но к нему примешивался сладкий аромат трубочного табака. Трубку курил пожилой мужчина лет шестидесяти или чуть старше, с серебристой шевелюрой и густыми белыми бровями. Его вельветовый пиджак выглядел слишком бедно для такого заведения. Он умиротворенно втягивал в себя табачный дым, изредка прикладываясь к бокалу с виски. Увидев Кальдера, он встал и протянул руку:

— Алекс? Джордж Филд. Вы легко нашли это место? Мне здесь нравится, особенно в это время вечером. Здесь тихо и можно поговорить. Тем более что мест, где разрешается курить, осталось не так много.

— Спасибо, что так быстро откликнулись на мою просьбу встретиться, — сказал Кальдер. Он нашел Джорджа Филда по Интернету еще в Англии и позвонил ему, но бывший редактор газеты тогда держался настороженно.

— Все в порядке. Я разговаривал с женой Тодда ван Зейла и его сестрой. Обе очень просили меня встретиться с вами. Я не видел Тодда и Кэролайн с тех пор, как они были еще совсем детьми. Особенно хорошо я помню Кэролайн. Так странно слышать сейчас голос взрослой женщины с американским акцентом.

— Но с Корнелиусом вы не связывались?

— Нет, — ответил Джордж, сдвигая мохнатые брови, — я не разговаривал с Корнелиусом очень давно. Во всяком случае, с тех пор, как он возродился в качестве американского газетного магната. Но Марта мне нравилась. И я не мог не выполнить просьбу ее детей.

— Спасибо, — еще раз поблагодарил Кальдер. Он отвлекся, чтобы заказать подошедшему бармену виски, но от сигары отказался. — Я знаю, что вы с ней дружили, и хотел бы узнать, что вообще происходило в то время, когда ее убили.

— Мы действительно дружили, особенно в то время. Я работал редактором «Кейп дейли мейл». В ту зиму Корнелиус решил закрыть нашу газету и распродать все свои южноафриканские издания. Я, как вы понимаете, был в бешенстве, и Марта тоже. Я знаю, что она пыталась отговорить Корнелиуса, но потерпела неудачу.

— Они тогда сильно не ладили, верно?

— Да, во всяком случае, на той стадии. Насколько я могу судить, у них был очень удачный брак, но примерно за год до ее смерти отношения испортились. Она была на десять лет моложе его, но назвать ее статусной женой-блондинкой нельзя. Она вообще не подходила для роли жены в подарочном исполнении и с бантиком сбоку. — Джордж хмыкнул. — Поэтому она мне и нравилась. Потом все у них разладилось. Отчасти из-за «Мейл», но были и другие причины.

— Например?

Джордж затянулся и, выпустив дым, внимательно посмотрел на Кальдера:

— Например, любовница Корнелиуса.

— Любовница?

— Любовница, сожительница — называйте ее как угодно. Молодая женщина по имена Беатрис Пинар. Потрясающе красивая и умная. Она окончила факультет журналистики и, по легенде, хотела набраться практического опыта, пройдя стажировку в «Зейл ньюс».

— По легенде?

— Она была шпионкой. У меня уже тогда были сильные подозрения на ее счет, но в конце девяностых ее имя всплыло во время показаний Комиссии по восстановлению правды и примирению. Нет, она не была замешана в насилии, пытках или чем-то подобном, но являлась агентом тайной полиции. Имела даже звание лейтенанта. Тайная полиция вербовала агентов среди студентов, внедряла их в либеральные университеты и поощряла работу в газетах или радикальных движениях. Некоторые имена стали известны: Джой Харнден, Крейг Вильямсон, Беатрис Пинар. Некоторые мы не узнаем никогда.

— А Корнелиус знал об этом?

— Я говорил ему о своих подозрениях, но он поднял меня на смех. Марте я тоже говорил.

— А она знала о романе между ними?

— Она догадывалась.

— А как насчет смерти Марты? Что, по-вашему, произошло? Вы верите, что ее убили повстанцы АНК?

— Нет, уверен, что нет. Это была типичная отговорка тайной полиции.

— А вы пытались выяснить, что на самом деле произошло? Вы же журналист!

— У меня не было такой возможности. Меня арестовали на следующий день после ее смерти.

— За что?

— Мне так и не сказали. — Он криво улыбнулся. — В те дни люди часто не знали, за что их арестовывали. Полиция имела право посадить за решетку на девяносто дней без предъявления обвинения. Пока я сидел в тюрьме, газету закрыли и Корнелиус уехал из страны. Тогда я думал, что меня посадили, чтобы помешать найти покупателя для «Мейл». Но не исключаю, что таким образом меня лишили возможности задавать неудобные вопросы о смерти Марты.

— А когда вас выпустили, удалось что-нибудь узнать?

— Я и не пытался, — признался Джордж с виноватым видом. — Я разочаровался в том, что может сделать журналист в Южной Африке, и решил, что принесу больше пользы, если стану освещать события в ней за рубежом. Я переехал в Лондон и стал южноафриканским корреспондентом одной из газет. Я не занимался расследованием смерти Марты. Корнелиус тоже.

— Это вас удивило?

— Если честно, то да. Когда основали Комиссию по восстановлению правды и примирению, я думал, что Корнелиус обратится с запросом о расследовании обстоятельств ее смерти, но он этого не сделал. Это дело было бы на особом контроле, и они бы почти наверняка все выяснили.

— Корнелиус говорит, что не стал ворошить прошлое как раз потому, что это вызвало бы нездоровый интерес.

Джордж пожал плечами.

— А Марта перед смертью упоминала в разговорах с вами «Лагербонд»?

— Вообще-то да. Но от нее я тогда услышал это название впервые.

Кальдер почувствовал, как сердце у него забилось быстрее. Наконец-то что-то нащупывалось.

— Это случилось за неделю до ее гибели. Она очень переживала из-за «Мейл» и Корнелиуса. Мы вместе обедали на Гринмаркет-сквер, и я хорошо помню, как это было. Она начала с расспросов о Малдергейте.

— Малдергейте?

— В 1978 году разразился страшный скандал. Вы о нем ничего не слышали?

Кальдер покачал головой.

— Слишком молоды, — заметил Джордж. — Это было большим событием, которое разрушило карьеру Кони Малдера, которого прочили в премьер-министры после Форстера, и расчистило путь для Питера Виллема Боты.

— Так что случилось?

— Человек по имени Эсел Роди из министерства информации направлял огромные правительственные средства на основание газет в Южной Африке и приобретение СМИ за рубежом. Идея была изменить в лучшую сторону сложившийся негативный образ страны и довести до широкой общественности точку зрения южноафриканского правительства. Они купили пару журналов в Европе и хотели приобрести «Вашингтон стар». Деньги перенаправлялись незаконно, и это просочилось в прессу. «Мейл» внесла свою лепту в обнародование этих фактов. За этим проектом стояли Кони Малдер, бывший в то время министром внутренних дел, министр финансов Нико Дидерихс и руководитель секретной службы генерал ван ден Берг. Форстер был вынужден подать в отставку, а Питер Виллем Бота обошел Кони Малдера на выборах. Самое забавное, что в восьмидесятые годы Бота направлял куда более значительные средства на тайные закупки ядерного и химического оружия. Но во времена скандала он считался относительным либералом. Даже я верил в это несколько лет.

Марта знала в общих деталях, в чем там было дело, но задавала очень много конкретных вопросов о подробностях. Ее что-то очень тревожило, и чем больше я рассказывал, тем сильнее было ее волнение. А потом она спросила, не слышал ли я о «Лагербонде». Я ответил, что нет. Я поинтересовался, в чем дело, и она пообещала, что все мне расскажет, возможно, очень скоро. По ее словам, это настоящая бомба и я точно захочу об этом написать. Она добавила, что доверяет мне и не сомневается, что я не побоюсь ее обнародовать, чего бы это ни стоило.

— Вы сказали, что тогда услышали о «Лагербонде» в первый раз. А потом еще приходилось встречать это название?

— Да. Но только слухи, ничего конкретного. Вы что-нибудь знаете о «Брудербонде»?

— Немного. Пожалуйста, расскажите.

— «Брудербонд» — это тайная организация, созданная после Первой мировой войны для защиты интересов африканеров в Южной Африке. Конечно, в те времена главная угроза исходила от англоязычных южноафриканцев. Но именно «Брудербонд» разработала концепцию апартеида. В эту организацию входили многие члены правительства, и она насчитывала не меньше десяти тысяч членов. Это была элита буров, которые стали своего рода мозговым центром правительства. Политика Национальной партии определялась комитетами «Брудербонда».

По слухам, «Лагербонд» представлял собой засекреченную структуру, созданную в рамках «Брудербонда». В него входило ограниченное число членов, и он обладал властью. Властью над чем — никто толком не знал. Конспирологи обожают эту тему, но реальными фактами никто не располагает. Имена участников организации никому не известны, за исключением отца-основателя, что признается практически всеми.

— И кто же это?

— Нико Дидерихс. В семидесятые годы он был министром финансов, а затем — президентом штата. Он был влиятельным членом «Брудербонда», учился в нацистской Германии в тридцатые годы. Дидерихс умер в 1977 году, но «Лагербонд», судя по всему, существует до сих пор. Несколько лет назад один мой друг попытался написать статью о «Лагербонде», но везде натыкался на каменную стену и обет молчания.

— А есть какие-нибудь предположения о целях этой организации?

— Никаких.

— Я нашел упоминание о ней в документах Комиссии по восстановлению правды и примирению. Там говорится, что ее членом был полковник Ретиф.

— Полковник Ретиф? Ничего удивительного. Он был один из ведущих руководителей тайных операций Южной Африки в семидесятые и восьмидесятые годы. Не исключено, что он участвовал в вербовке Беатрис Пинар. Такой человек очень полезен для любой организации.

— А что стало с «Брудербондом»? Он еще существует?

— Он реорганизовался, — улыбнулся Джордж. — Изменил свое название на «Африканербонд». Теперь это открытая и довольно безобидная организация, даже имеющая свой сайт. Ее цели — содействие христианству и африканерскому образу жизни.

— Незадолго до смерти Марта отправила своей матери письмо, в котором сообщила, что у себя в дневнике записала кое-что на странице, озаглавленной «Лагербонд». Кэролайн видела, как Марта что-то переписывала в него из бумаг в дипломате, который принадлежал кому-то из двух человек, приезжавших к Корнелиусу домой. Одного звали Андрис Виссер. Он прихрамывал. Вы не знаете такого?

Джордж задумчиво пососал трубку.

— Был один Андрис Виссер, занимавший важный пост в министерстве финансов. Он хромал. — Сообразив что-то, он поднял брови. — Если не ошибаюсь, этот человек был протеже Нико Дидерихса. Пользовался большим влиянием, но всегда держался в тени. Сейчас он наверняка вышел в отставку. Я не слышал о нем уже несколько лет.

— Он мог быть членом «Лагербонда»?

— Мог, — подтвердил Джордж. — А второй?

— Кэролайн не помнит его имя. Она говорит, что у него была белая борода и оттопыренные уши. Я понимаю, что для опознания это описание слишком скудное.

— Но тем не менее достаточное. Это наверняка профессор Дэниел Хавенга. Он дружил с Корнелиусом и Мартой, если на то пошло. Профессор журналистики Стелленбошского университета. Человек, рекомендовавший Корнелиусу Беатрис Пинар.

— Тоже член «Лагербонда»?

— Кто знает? — ответил Джордж. — Вы говорите, что они приезжали к Корнелиусу в «Хондехук»?

— Да. Кэролайн утверждает, что ее мать была взволнована и испугана тем, что прочитала. В письме Марты говорится о странице в дневнике, озаглавленной «Операция „Дроммедарис“». Это название вам ни о чем не говорит?

Джордж покачал головой.

Оба замолчали, обдумывая полученную информацию. Кальдер взглянул на собеседника.

— Они планируют новый Малдергейт, как вам кажется?

Джордж снова затянулся, размышляя.

— Вполне возможно, — наконец сказал он. — Виссер мог организовать финансирование. Хавенга был экспертом по СМИ. «Лагербонд» был основан Дидерихсом, замешанным в первом скандале. К 1988 году он был уже давно мертв, но его протеже вполне мог продолжить дело.

— И не забывайте, что Корнелиус в то время пытался приобрести лондонскую «Гералд».

— И покупал газеты в США.

— Но если Малдергейт провалился, зачем «Лагербонду» наступать на те же грабли десять лет спустя? — засомневался Кальдер.

— К 1988 году положение в Южной Африке изменилось, — пояснил Джордж. — Государство стало гораздо более жестоким: после трех лет чрезвычайного положения правительство лучше контролировало происходящее в стране. Эсел Роди вел себя как международный плейбой: выставлял счета за номера в шикарных гостиницах и увеселительные поездки на Сейшелы. Это в не меньшей степени, чем все остальное, спровоцировало скандал. Виссер и Хавенга могли извлечь уроки из его ошибок. Если «Лагербонд» был создан как тайная структура внутри истеблишмента, а не правительства, то следы его деятельности обнаружить чрезвычайно трудно. Когда Роди в конце концов заговорил, он дал понять, что происходит много такого, о чем он никогда не решится рассказать. Думаю, что так и было.

— Но разве АНК не имел возможности во всем разобраться, когда пришел к власти в 1994 году? — спросил Кальдер.

— Не факт, — ответил Джордж. — Истеблишмент безопасности очень умело заметал все следы. Некоторые данные получили огласку благодаря Комиссии по восстановлению правды и примирению несколько лет спустя. Например, тогда впервые узнали о существовании целого Управления по тайным сборам. Но это лишь верхушка айсберга, многое так и осталось в тени. Ходили слухи, что Дидерихсу удалось утаить значительные средства от продажи слитков золота в Швейцарии. В восьмидесятые годы военный бюджет был раздут до миллиардов долларов. В соответствии с Законом о специальном военном счете, эти данные были засекречены от общественного контроля, что позволило делать тайные закупки у таких стран, как Израиль и Пакистан. И что мешает использовать эти деньги для приобретения зарубежных изданий?

— Значит, «Лагербонд» существует до сих пор?

— В этом-то вся и прелесть, — оживился Джордж. — К тому времени многие африканеры уже осознали, что дни апартеида были сочтены. Но поскольку «Лагербонд» не являлся правительственной структурой, он мог продолжать свою деятельность и после падения режима. — Джордж глубоко затянулся, выпустил дым и нахмурился. — Я понимаю, почему Корнелиус был для них идеальным кандидатом, чтобы оказать поддержку. Он единственный южноафриканский газетный магнат с зарубежными активами. Но я не понимаю, с чего они взяли, будто он их послушается. Он всегда был активным противником, а не сторонником апартеида.

— У меня создалось впечатление, что он пересмотрел свои взгляды и изменил отношение к Южной Африке, — заметил Кальдер. — А если Беатрис Пинар ему действительно подсунул «Лагербонд», то она могла убедить его сотрудничать.

Джордж покачал головой:

— Вы правы, он менялся. И хотя мне не нравились эти изменения, но я не верю, что он мог взять у них деньги. Наверное, они хотели, чтобы его газеты каким-то образом смягчали представление об апартеиде в мире, но этого не было.

— А как его газеты пишут о Южной Африке? — поинтересовался Кальдер.

— Объективно, насколько я могу судить. Я не заметил никакой предвзятости. Мне не кажется, что он проявляет особый интерес к этой теме. Если бы его финансировал «Лагербонд», то там было бы полно статей, критикующих АНК.

— Вы знали, что Корнелиус подал заявку на покупку «Таймс»? Интересно, участвуют ли в этом деньги «Лагербонда»?

— Для них это была бы настоящая победа.

— Причем недешевая. Я читал, что речь идет о сумме, превышающей восемьсот миллионов фунтов.

— А вы знаете, где он берет деньги? — спросил Джордж.

— Обычно он обращался к заимствованиям, — ответил Кальдер, — но я могу уточнить. А вы не могли бы выяснить, где сейчас Виссер и Хавенга?

— Без проблем, это нетрудно.

— А женщина по имени Либби Вайсман?

— Либби Вайсман? А она какое имеет к этому отношение?

— Насколько мне известно, они с Мартой работали вместе в благотворительном проекте и дружили.

— Я немного знаю Либби Вайсман, — сказал Джордж. — Какое-то время она даже была членом правительства, но недолго, меньше года. Думаю, что сейчас она живет в Йоханнесбурге, найти ее будет просто. Я позвоню вам в гостиницу, когда все узнаю.

Кальдер допил виски и собрался уходить.

— А сейчас вы работаете?

— Я изредка пишу статьи и помогаю «Рейнбоу». Это газета чернокожих, очень уважаемая, но резко критикующая правительство. За последние десять лет АНК удалось сделать очень много, но сейчас у них монополия на власть. Кому-то надо указать на опасность однопартийной системы, и «Рейнбоу» занимается именно этим. Но денег, как всегда, не хватает. Ничего нового.

Кальдеру понравился Джордж Филд — толковый и хорошо знающий Южную Африку, и он решился вступить на опасную территорию — расовую политику.

— Наверное, нелегко быть белым южноафриканцем?

— Намного легче, чем черным, — ответил Джордж.

— Вы понимаете, что я имею в виду. Конечно, режим апартеида был злом, но что вы могли изменить? Голосовать за оппозицию было бессмысленно, потому что у либеральной партии всегда было большинство. Вы с Корнелиусом пытались протестовать мирным способом, но ничего не вышло, и вы оба были вынуждены уехать из страны. Дочь Корнелиуса Зан принимала участие в вооруженной борьбе, но жестокая революция тоже не лучшее решение.

— Большинство южноафриканцев закрывали на все глаза, — ответил Джордж. — Сейчас многие утверждают, что понятия не имели о происходящем в стране, но это полная чушь! Мы наряду с другими постоянно рассказывали об этом в своей газете. Ладно, нам не всегда позволяли писать всю правду, но если вы регулярно читали «Кейп дейли мейл», то понять, что происходит, было совсем не трудно. Люди просто не желали этого замечать.

— Многим из тех, кто был причастен к этим преступлениям, удалось избежать наказания, верно?

— Да, это так, — признал Джордж. — И немало из них по-прежнему занимают высокие посты или ушли в отставку с солидной пенсией. У этой страны множество проблем: безработица, насилие, СПИД, ужасное прошлое. Но когда южноафриканцы спорят, стало лучше или хуже, наполовину полон или пуст стакан воды, они забывают о самом главном. Этот стакан не был разбит. Наши лидеры, причем не только Нельсон Мандела и архиепископ Туту, но и де Клерк со своим правительством, приложили неимоверные усилия, чтобы простить, забыть и начать строительство нового государства, каким бы несовершенным оно ни являлось.

— А смерть Марты — часть этого прошлого? И тоже подлежит забвению и прощению?

— Не думаю, — ответил Джордж. — Но ворошить прошлое в Южной Африке очень опасно. Вы уже сами поняли.

— Вы советуете мне отказаться? — спросил Кальдер.

Джордж улыбнулся:

— Нет. Только быть осторожным.


Вернувшись в номер, Кальдер позвонил Тареку аль-Сиси в Лондон. Ему повезло: он застал его еще на работе. Кальдер попросил навести справки у аналитика «Блумфилд-Вайс», занимавшегося средствами массовой информации, не было ли у Корнелиуса неизвестного источника финансирования. Тарек обещал помочь.

Затем он позвонил Ким на сотовый. К его удивлению, она ужинала с его отцом в доме Энн. Тодд быстро поправлялся, и его реакции уже не были такими заторможенными, как сначала, когда он только очнулся. Когда Тодда перевели в частную больницу в Лондоне, Ким решила пожить в Хайгейте с доктором Кальдером и детьми, а не останавливаться у свекра. Кальдер рассказал Ким о своих встречах с Зан и Джорджем Филдом и поделился предположением, что «Лагербонд» мог финансировать приобретение Корнелиусом иностранных газет. Ким сначала была шокирована, но согласилась с тем, что такое было возможно. Было видно, что недоверие, которое она испытывала к Корнелиусу, только возрастало.

— Как думаешь, это можно будет обсудить с Тоддом? — спросил Кальдер. — Если «Зейл ньюс» финансируется какими-то таинственными южноафриканцами, то он может об этом знать. Он ведь работал на холдинг несколько лет, верно?

— Верно, но судя по тому, что он мне рассказывал, «Зейл ньюс» финансировался за счет банковских займов и бросовых облигаций, — ответила Ким. — Тодд сейчас еще не полностью оправился. Мы разговаривали о крушении самолета, но не о том, что могло быть его причиной. Завтра я посмотрю, как он.

— Тебе на месте, конечно, виднее.

— Корнелиус и Эдвин заезжают в больницу. Корнелиус проводит с Тоддом много времени, но я стараюсь куда-нибудь уйти и не встречаться с ним. А что касается Эдвина…

— Да?

Ким заговорила шепотом, явно чтобы не услышал отец Кальдера:

— Он пытался угрожать мне. Он узнал про Донну Снайдер и пригрозил рассказать полиции. Он считает, что это сделает меня подозреваемой. Он хочет, чтобы я позвала тебя обратно. Я послала его к черту.

— И правильно сделала! Пусть рассказывает, полиция все равно не станет принимать это всерьез. Кстати, о полиции. Как продвигается расследование?

— Ни шатко ни валко. Я разговаривала с инспектором Бэнкс, и она подтвердила, что Корнелиус не входит в список подозреваемых. Она говорила так, будто ей самой это очень не нравилось, но заставить ее признаться в этом мне не удалось. Да, и еще. Южноафриканская полиция сообщила, что все документы по смерти Марты были утеряны.

— Они имели в виду — уничтожены, — уверенно заявил Кальдер. — Не могу поверить, что полиция не занимается Корнелиусом. Хорошо, хоть мне удалось кое-что узнать.

— Спасибо. И продолжай. Ты хочешь поговорить с отцом? Он как раз рядом.

— Да, пожалуйста.

Через мгновение в трубке раздался голос отца с характерным шотландским акцентом:

— Алекс? Как я понял, дело двигается?

— Думаю, что да. Ким тебе все расскажет.

— Хорошо. Я на тебя рассчитываю.

Кальдер улыбнулся.

— А как дела у Энн?

— Стабильно. Вторую ногу она сохранит.

— Она в сознании?

— Да. Я разговаривал с ней сегодня после обеда по телефону.

— Она что-нибудь говорила обо мне?

— Думаю, что ее настраивает Уильям. Я сказал ему, что этого делать нельзя, но отсюда мне трудно настоять на своем.

— Значит, она все-таки обо мне говорила!

— Не беспокойся об этом, Алекс. Просто найди ублюдка, который это устроил.

— Найду! А как Феба с Робби?

— Пошли сегодня в школу. Думаю, сейчас для них лучше всего — оказаться в знакомой обстановке. Робби ведет себя очень тихо, но поговорил с матерью по телефону.

— Они справятся? — спросил Алекс.

— Да, справятся, — заверил доктор Кальдер. — Надо просто дождаться, когда Энни вернется домой.

— Надеюсь, ты прав.

— Алекс, пока ты не повесил трубку… — Кальдер услышал шаги отца, переходившего в другое место, видимо, чтобы остаться одному. — Неприятности.

— Да?

— Пока я был в Норфолке, заметил какие-то уведомления от конторы под названием «Спредфинекс».

— Заметил? Ты просто шпионил!

— Тебе виднее, как это называется. — Отец явно намекал на события годичной давности, когда Кальдер натолкнулся на букмекерские бланки среди медицинских бумаг отца.

— Ладно, не важно. Это вроде биржевого маклера. Я занимаюсь своими инвестициями.

— Это тотализатор.

— Это всего лишь упрощенный способ покупки и продажи валют или акций.

— Это игра на деньги.

— А я говорю, что это просто капиталовложения! — возмутился Кальдер. — Давай не будем об этом, ладно? И не копайся в моих вещах.

— Алекс, — начал отец, — я рад, что в прошлом году ты убедил меня обратиться в общество «Анонимные игроки». Первое, чему там учат, — это признать, что у тебя есть зависимость.

Кальдер, сидевший в одиночестве в своем номере в Кейптауне, чувствовал, как внутри начинает закипать злость. Он уже открыл рот, чтобы сказать отцу что-то резкое, но сдержался и просто повесил трубку. Сама мысль, что он страдал зависимостью от азартной игры, была чушью! Очень похоже на отца — приписать свои собственные недостатки сыну!

Не в силах успокоиться, Алекс решил пойти в бар, чувствуя, что ему надо выпить.


Свет от двух свечей еле заметно подрагивал в просторном Зале героев, отбрасывая неровные отблески на худое лицо Андриса Виссера и выхватывая очертания темного силуэта Поля Стрейдома — последнего новобранца «Лагербонда». Они находились в самом сердце Памятника первопроходцам — массивного гранитного монумента, возведенного на краю холма, откуда открывается вид на Преторию. Памятник был поставлен в 1938 году и исполнен в готическом стиле в память о Великом переселении фермеров-буров из Капской колонии сто лет назад. Он был обнесен круглой лагерной стеной из шестидесяти четырех каменных повозок, запряженных быками, и рельефами черных антилоп гну, которые символизировали армию зулусов. На внутренней стене располагались фризы, изображавшие двадцать семь сцен Великого переселения, а в самом центре находился кенотаф,123 расположенный так, что в полдень 16 декабря — День битвы на Кровавой реке — лучи солнца падали из окна на потолке прямо на надпись с последними строчками старого гимна.

Виссер пропел первые строчки гимна слабым и хриплым голосом. Припев подхватили все двадцать один человек, стоявшие в тени за новобранцем. Хотя было всего два часа пополудни, собрание проходило в обстановке величайшей секретности, а обычный набор из взяток, угроз и шантажа гарантировал, что их никто не потревожит. Церемония принятия в члены «Лагербонда» копировала аналогичную процедуру «Брудербонда» старых дней. Когда был пропет последний куплет, Виссер откашлялся и заговорил почти шепотом:

— Поль Геррит Стрейдом, собратья буры, являющиеся членами «Лагербонда», после тщательного рассмотрения твоей кандидатуры приняли решение о том, что ты достоин вступить в наши ряды.

Он продолжил, следуя установленной процедуре посвящения, и начал перечислять кандидату цели и задачи «Лагербонда», согласие с которыми тот должен был каждый раз подтверждать. Стрейдом стоял, выпрямившись во весь рост, и громко говорил «да» каждый раз, когда требовалось. Обычно кандидаты до вступления в организацию имели слабое представление о том, кто именно в нее входил, но для Стрейдома — третьего по значимости человека в Национальном разведывательном агентстве — Виссер сделал исключение.

Почти окончательно севшим голосом Виссер подошел к кульминационному моменту церемонии:

— В присутствии твоих братьев, собравшихся здесь, чтобы быть свидетелями, я принимаю твою клятву верности и объявляю членом «Лагербонда». Будь стойким в минуты невзгод. Будь верным в любви к своему народу. Будь твердым в служении ему. Сердечные поздравления и добро пожаловать. — С этими словами он пожал ему руку, после чего из тени выступили остальные члены «Лагербонда» и сделали то же самое.

Зажгли еще свечи. К Виссеру подошел старый генерал, которому было не меньше восьмидесяти пяти лет.

— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, Андрис. Я имею в виду операцию «Дроммедарис», — мрачно произнес он.

— Это разумное вложение средств, уверяю, — отозвался Виссер.

— Хм. Мне сказали, что «Таймс» обойдется в десять миллиардов рандов.

— По меньшей мере, — подтвердил Виссер.

— На десять миллиардов рандов можно купить кучу оружия, — заметил генерал.

— Нам нужна политическая власть, а не оружие, — возразил Виссер. — И могу заверить, что эти деньги ее нам купят.

Генерал недовольно хмыкнул и отошел. Среди членов «Лагербонда» с большим стажем далеко не все понимают, что к чему, с горечью подумал Виссер. Но возраст берет свое, и они постепенно умирают. У «Лагербонда» есть власть, и чтобы ее получить, пушки не понадобились. У «Лагербонда» есть деньги и знания. И добиться всего они смогли с помощью интриг, а не грубой силы. Операция «Дроммедарис» формирует общественное мнение за рубежом и в самой стране. Дэрк дю Туа и его отец сумели многократно увеличить те миллиарды, которые Нико Дидерихсу удалось тайно перечислить в самом начале. Часть денег шла на взятки. Если это не срабатывало, то Фредди Стенкамп, а теперь и Поль Стрейдом могли использовать обширные досье, имевшиеся на всех важных политиков и чиновников Южной Африки, как белых, так и черных, чтобы добиться от них нужного результата шантажом и вымогательством. У всех более или менее значимых фигур Южной Африки было прошлое, когда они совершали поступки, которых теперь стыдились. «Лагербонд» о них знал. А на случай, если все другие средства окажутся безрезультатными, у них имеется Антон ван Вюрен, седовласый профессор физики, который сейчас о чем-то серьезно беседует с Дэниелом Хавенгой, и солидные запасы оружейного урана, запрятанные в заброшенной шахте неподалеку от Кимберли.

Виссер довольно улыбнулся. Пока он руководит «Лагербондом», будущее африканерской нации под надежной защитой.

Увидев Кобуса Молмана, он нахмурился и подошел к бывшему полицейскому.

— Я слышал, что Алекс Кальдер приехал в Южную Африку?

Молман поднял брови.

— Я удивлен. Его оказалось не так легко запугать.

Виссер помрачнел еще больше.

— Похоже, ты начинаешь терять хватку.

Молман уверенно улыбнулся — бывший гражданский служащий не мог его запугать, даже если он председатель «Лагербонда».

— Не волнуйся, Андрис. Теперь он на моей территории, и я не позволю ему создавать проблемы.

— Рад это слышать, — сказал Виссер. — Потому что если дело с ван Зейлами выйдет из-под контроля, все может рухнуть.

— За пару дней мы заставим его покинуть страну, — заверил Молман и ухмыльнулся. — Если понадобится, то в гробу. — С этими словами он направился поговорить с новоиспеченным членом организации.

Виссер закашлялся, чувствуя, как боль раздирает ему грудь и плечи. Чудо, если ему удастся дожить до следующего общего собрания. Он перевел взгляд на расположенные по кругу фризы. Крошечная группа мужчин и женщин, цеплявшихся за жизнь и свободу на краю огромного континента. Он вспомнил, как во время изучения истории в университете Оранжевой республики он читал отрывки из статей в «Таймс», осуждающих невежественных фермеров-буров. Он улыбнулся. Очень скоро этот могущественный рупор английского колониального правления окажется в руках этих самых невежественных буров. Этого дня он ждал с нетерпением.


На следующее утро Джордж Филд позвонил Кальдеру в гостиницу и сообщил адреса Дэниела Хавенги, Андриса Виссера и Либби Вайсман. Поскольку профессор Хавенга жил в Стелленбоше, всего в часе езды от Кейптауна, Кальдер решил начать с него. Но сначала он собрался наведаться в «Хондехук», где раньше жила Марта. Миновав равнину Митчелл и кишащий людьми поселок Гугулету, Алекс поехал в сторону гор Готтентотской Голландии. В голове немного гудело от выпитого вчера виски. Он все еще злился — на отца, обвинившего его в пристрастии к азартным играм, на сестру, считавшую, что он виноват в ее увечье, на Эдвина, угрожавшего Ким, а больше всего — на себя. В последние недели он наделал немало глупостей, но был полон решимости искупить свою вину. Он не сомневался, что беседа с Джорджем сдвинула расследование с мертвой точки. Сделать предстояло еще немало, и злость только укрепляла его решимость во всем разобраться.

Кальдер свернул с шоссе и вскоре оказался в краю виноделия: склоны холмов покрывали бесконечные акры красновато-коричневых и желтых виноградников. Их охраняли низкие белые деревенские дома, чьи центральные фронтоны свидетельствовали о голландском происхождении. Он объехал город Стелленбош и направился по дороге, которая вела в долину. Ее поверхность покрывала буйная растительность. Дубовые рощи, виноградники и пастбища были разделены рекой, а по бокам теснились утесы, упиравшиеся вершинами в черные облака. Только что прошел дождь, с деревьев падали капли, а виноградники тускло блестели.

Наконец он оказался у двух белых воротных столбов, на одном из которых была надпись: «Хондехук». На другом висели обычные предупреждения о злых собаках и вооруженной охране. Он проехал по дороге, вдоль которой были высажены дубы с пожелтевшими кронами, и добрался до дома с горделивой датой «1815», красовавшейся на фронтоне. Перед домом был разбит сад: влажный, пышный и таинственный.

Кальдер позвонил в дверь. На пороге появился высокий седоволосый, опрятно одетый мужчина в рубашке от Ральфа Лорена и брюках из хлопчатобумажного твила. Кальдер представился другом семьи ван Зейлов, и мужчина с гостеприимной улыбкой согласился показать ему усадьбу. Он оказался немцем, которому Корнелиус продал «Хондехук» в 1989 году. Дом и сад содержались в образцовом порядке, и немец пояснил, что возродил промышленное виноделие.

Кальдер спросил его о Дорис и Финнисе. Немец знал их и оставил у себя, когда купил поместье. Финнис через несколько лет был вынужден уйти с работы: прогрессирующий СПИД отбирал последние силы, и он вскоре умер. А Дорис умерла три года назад от сердечного приступа. Новый владелец помнил письменный стол Марты. Корнелиус не стал его забирать, и его продали. Насколько он помнил, в ящиках ничего не было: если в них что-то и оставалось, то наверняка все выкинули. Никаких следов дневника.

Осматривая сад, Кальдер представил себе, как в нем трудилась Марта ван Зейл. Сад действительно оказался чудесным. Хотя Стелленбош располагался всего в нескольких милях, здесь, в объятиях тумана и живописной долины, было удивительно тихо и уединенно. Кругом царил идеальный порядок: Кальдер подумал, что при Марте вряд ли все было так ухожено. Он стоял у колокола, подвешенного на двух поперечных балках, когда вдруг услышал громкий крик птицы на дереве за собой.

Не удержавшись, хозяин выругался по-немецки.

— Что это было? — поинтересовался Кальдер.

— Сорокопут, — ответил немец. — Южноафриканцы их обожают, а я считаю настоящей напастью, особенно летом, когда они поднимают крик в пять часов утра. Их здесь пара. Я считал, что они улетели два года назад, но сейчас, похоже, снова вернулись.

Кальдер поблагодарил его и уехал. Его провожал громкий крик сорокопутов.


Кальдер понимал, что их с Джорджем Филдом предположение о том, что Корнелиуса финансировал «Лагербонд», было всего лишь догадкой. Невинных причин визита Хавенги и Виссера к Корнелиусу в тот день могло быть множество. Если причина была действительно невинной, то, по мнению Кальдера, прямой вопрос был лучшим способом проверить эту теорию.

Стелленбош оказался тихим городком, где внушительные современные здания университета мирно соседствовали со старыми постройками. Хавенга жил на обсаженной дубами Дорп-стрит с белыми домами в стиле Капской Голландии и выкрашенными в черное изгородями и оконными рамами — во многих из них размещались художественные салоны. Они создавали атмосферу мирной зажиточной старины и больше походили на Новую Англию, чем на Африку.

Женщина с отсутствующим передним зубом и всклокоченными черными волосами завернула машину Кальдера на стоянку у выглядевшего старинным универсального магазина «Ом Сами» — позже она потребует мелочь за то, что приглядывала за ней. Кальдер прошел несколько ярдов по улице, остановился у дома Хавенги и позвонил. Профессор открыл дверь сам. Теперь Кальдеру было понятно, что имела в виду Кэролайн, говоря о его ушах. Хавенга был маленького роста, с белыми волосами, бородой и хитрым обезьяньим лицом. Увидев Кальдера, он озадаченно поднял брови, но изобразил вежливую улыбку.

— Профессор Хавенга?

— Да?

— Меня зовут Алекс Кальдер. Я друг Тодда ван Зейла. Я знаю, что вы были знакомы с его родителями. Он через меня хотел бы задать вам пару вопросов.

— О чем?

— О своей матери.

— Понятно. Входите.

Кальдер едва не споткнулся о небольшой чемодан, стоявший в прихожей.

— Извините, — сказал профессор. — Я только что вернулся из Претории. Проходите сюда. — Он провел Кальдера в заставленную мебелью гостиную, которая казалась еще меньше из-за книжных шкафов, закрывавших все стены от пола до потолка. Появилась миловидная женщина лет сорока, которую Хавенга представил как компаньонку и отправил сварить кофе.

— Я действительно слышу шотландский акцент? — поинтересовался он.

— Действительно, — согласился Кальдер.

— Значит, вы проделали долгий путь. Чем могу помочь? — Глаза профессора были ясными, а улыбка — дружелюбной, но в том, как он держался, чувствовалась какая-то нервозность.

— Насколько я знаю, вы дружили с Мартой?

— Да, она была моим большим другом. Общаться с американкой было как глоток свежего воздуха. Сейчас стало получше, но в те дни университет был очень замкнутым и закрытым.

— А кто, по-вашему, убил ее?

Брови профессора взлетели вверх.

— Разве это были не повстанцы АНК где-то на севере? Возле границы с Мозамбиком?

— Так утверждала полиция.

— Понятно. А Тодд этому не верит?

— Нет.

Хавенга пожал плечами:

— Может, он и прав. В те дни власти покрывали ужасные вещи. Смерть Марты вполне могла быть одной из них. Теперь очень трудно докопаться до истины. Прошло уже сколько? Пятнадцать лет?

— Восемнадцать, — поправил Кальдер. — А что трудно, так это правда. Поэтому я и приехал.

Вошла женщина с кофейником и двумя кружками. Хавенга бросил на нее выразительный взгляд, и та удалилась. Он налил кофе и ругнулся, расплескав его. Он явно нервничал.

— Мне очень нравилась Марта, — сказал он, передавая Кальдеру кружку. — Но я не настолько хорошо ее знал: своими личными проблемами она бы со мной делиться не стала. Ходили слухи, что у нее трения с мужем, но в Стелленбоше таких слухов хватало всегда. Город ими даже печально знаменит.

— А не могли бы вы рассказать, зачем приезжали к Корнелиусу ван Зейлу незадолго до ее смерти?

Хавенга выпрямился в кресле.

— Приезжал к Корнелиусу? Я не очень понимаю.

— Ну да. Вместе с Андрисом Виссером из министерства финансов.

Хавенга смутился и промолчал.

— Вы знаете Андриса Виссера?

— Хм… Мне кажется, мы вместе работали в нескольких комитетах. Но это было давно.

— Верно, — подтвердил Кальдер. — И однажды вы вдвоем нанесли Корнелиусу визит.

— Вряд ли.

— Вас видела Кэролайн.

— Кэролайн? Дочь Марты? Но она была совсем ребенком, разве нет?

— Наблюдательным ребенком с хорошей памятью.

— Я не отрицаю, что у нее может быть хорошая память, но у меня ее нет. Я не помню этой встречи.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен. — Он больше не улыбался, а глаза смотрели настороженно.

— Вы были членом «Брудербонда», профессор?

Профессор издал короткий смешок, явно обрадовавшись смене темы разговора.

— Об этом я лучше умолчу. Но сейчас я являюсь членом «Африканербонда», организации-преемницы. Как вам, без сомнения, известно, я занимаюсь журналистикой и имею профессиональный интерес к языку африкаанс и его роли в современной Южной Африке.

— А что насчет «Лагербонда»?

В этот момент Хавенга подносил кружку с кофе ко рту, и она замерла буквально в миллиметре от губ.

— Вы член «Лагербонда»?

Хавенга пришел в себя, опустил кружку и вытянул губы.

— «Лагербонд»? Интересное название. Хотя раньше я его не слышал.

— А насчет операции «Дроммедарис»?

Хавенга медленно покачал головой, сжав губы.

— Благодарю, что уделили мне время, профессор. Я узнал все, что хотел.

Хавенга поставил кружку на стол и поднялся.

— Не понимаю, как именно. Я представлению не имею, о чем вы говорили.

Кальдер улыбнулся:

— Нет-нет, вы помогли. Поверьте, вы очень помогли.


После ухода Кальдера Хавенга не находил себе места. Он расхаживал по гостиной, прокручивая в голове всю беседу. Он ни разу не проговорился, так ведь? Но Алекс Кальдер думал иначе. Хавенга был поражен, как много событий тому удалось связать вместе. Смерть Марты потрясла его тогда, и даже сейчас, восемнадцать лет спустя, при мысли о ней его глаза затуманились. Самое забавное, что ни он, ни Виссер, ни «Лагербонд» не имели к ней ни малейшего отношения. Как жаль, что он не мог так и сказать об этом Кальдеру — слишком много было поставлено на карту.

Он взял трубку и набрал номер.

— Андрис? Это Дэниел. Я встревожен…

23

Вернувшись в Кейптаун, Кальдер заказал билет на вечерний рейс в Йоханнесбург. Не вызывало сомнений, что Хавенга лгал о встрече с Виссером и Корнелиусом и что он был отлично осведомлен о «Лагербонде». Кальдер решил отправиться к Андрису Виссеру по адресу, которым его снабдил Джордж Филд, — на ферму возле Претории.

Перед отъездом он позвонил Ким. Она решилась поговорить с Тоддом, и тот был шокирован самой идеей, что Корнелиус мог брать деньги у «Лагербонда». Он в это не верил, но собирался спросить об этом у отца без обиняков. Кальдер этого не одобрил и попросил Ким отговорить мужа. Она обещала сделать все возможное.

Намерение Тодда встревожило Кальдера. Если сначала Ким и Тодд действовали, как считали нужным, то теперь Кальдер считал, что у него не меньше прав определять, как повести себя с Корнелиусом. Его сестра потеряла ногу, а он рисковал жизнью в Южной Африке. Кальдер считал большой ошибкой раскрывать свои карты на данном этапе. Но, находясь так далеко, он мало что мог изменить.

Самолет приземлился в Йоханнесбурге около восьми вечера. Алекс взял напрокат машину, добрался до Претории и устроился в гостинице в Аркадии, где жили в основном дипломаты. На следующее утро он направился на поиски фермы Виссера.

В отличие от зеленой и гористой местности Кейптауна, равнина здесь была желтой и практически плоской. На сколько хватает глаз, кругом простирались иссушенные зноем пастбища, на которых яркими пятнами выделялась сочная зелень ферм.

Ферма Виссера стояла немного в стороне от дороги, соединявшей крошечные деревни. На вид она была больше соседних, с солидным домом и внушительным укрытием для скота. Вдоль дороги и по всему периметру ферма была обнесена изгородью, внутри которой шла еще одна, высотой в двенадцать футов, из колючей проволоки, освещавшаяся прожекторами. Металлические таблички предупреждали о вооруженной охране, собаках и о том, что по проволоке пропущен ток. Кальдер бы не удивился, увидев предупреждение о минном поле.

Он открыл ворота и поехал к дому. После беседы с профессором Хавенгой он чувствовал себя достаточно уверенно перед встречей с отставным чиновником, но ожидал увидеть здесь живописное сельское жилище, а не укрепленное поместье, больше напоминавшее военный лагерь. Он даже раздумывал, не повернуть ли назад, но потом решил, что проделал слишком большой путь, чтобы отступать. Кроме того, при разговоре с Виссером он намеревался действовать не напролом, а мягко и тонко.

Кальдер подъехал к внутренним воротам, где его встретили два отчаянно лаявших добермана. Он не рискнул выйти из машины и, нажав на клаксон, дал длинный гудок.

Через минуту открылась входная дверь, а потом еще одна — из металлических прутьев. На пороге появился тщедушный мужчина. Он позвал собак, но голос был слишком слабым и хриплым. Собаки тем не менее послушались и рванулись к нему. Он запер их в загоне у дома и, прихрамывая, направился к воротам, чтобы открыть.

Кальдер высунулся из окна.

— Мистер Виссер? Меня зовут Алекс Кальдер…

— Я знаю, кто вы, — прохрипел Виссер. — Входите.

Алекс припарковал машину и проследовал за стариком в дом.

— У вас здесь серьезная охрана, — сказал он.

— Это необходимость. Каждый год у нас воруют скот. Нам приходится защищать его своими силами, помощи ждать не от кого.

— Понятно, — отозвался Кальдер.

Виссер провел в комнату, явно служившую кабинетом: она была заполнена книгами, журналами, картотечными ящиками, стоял компьютер. Виссер зашелся в приступе кашля, сотрясавшего все его тело.

— Садитесь. — Он показал на диван. Кальдер сел, а хозяин направился в угол за столом. Заметив там висевшую на стене винтовку, Кальдер вскочил на ноги, но было слишком поздно: ствол уже смотрел на него.

— Не двигайтесь! — прохрипел Виссер.

— Хорошо, хорошо, — согласился Кальдер, поднимая руки успокаивающим жестом.

— Держите руки по бокам!

Кальдер подчинился.

— Вы должны знать, мистер Кальдер, что я совсем не похож на своего друга профессора Хавенгу. Я не настолько дружелюбен. Более того, я не допущу таких допросов, которые вы учинили ему.

— Понятно, — произнес Кальдер, сглотнув слюну.

— Здесь вам не Британия, — проговорил Виссер.

— Я знаю.

— Дело в том, что я могу вас пристрелить прямо сейчас. Это моя земля, моя ферма, а вы сюда вторглись. Я знаком с шефом местной полиции. Он может задать пару неприятных вопросов, но не будет подвергать сомнению мою версию случившегося. Наши семьи знали друг друга на протяжении нескольких поколений.

Кальдер хранил молчание.

— Вы задаете слишком много вопросов. Повернитесь, — приказал Виссер.

Кальдер не шевелился.

— Я сказал — повернитесь! — Виссер повысил голос и тут же снова закашлялся. Кальдер посмотрел на дуло направленной на него винтовки и повернулся. Перед ним была голая стена.

— И здесь вам не Дикий Запад, — продолжал Виссер. — Здесь нет ничего зазорного в том, чтобы выстрелить человеку в спину. Так даже выглядит правдоподобнее. Я выстрелю на счет три. Вы готовы?

Кальдер снова сглотнул слюну. Господи! Что происходит? Вот тебе и тонкий подход! Неужели его так и застрелят? Наверняка Виссер блефовал…

— Раз!

Может, да, а может, и нет. Виссер стоял слишком далеко от Кальдера, чтобы пытаться достать его в прыжке: при малейшем движении он наверняка успеет нажать на курок. Может, стоило попробовать отговорить его…

— Андрис…

— Молчать! Два!

Значит, это конец. Кальдер закрыл глаза, подумал об отце, а потом о Сэнди. Странно.

— Три! — Раздался резкий хлопок, и щека почувствовала дуновение ветра. В штукатурке образовалось отверстие, а в лицо полетели ее куски. Кальдер вздрогнул, а подбородок и уши окатила волна жара. Он дотронулся до лица и ощутил кровь от порезов, оставленных отскочившей штукатуркой.

Он повернулся и увидел, как Виссер вешает винтовку на плечо.

— По зрелом размышлении мне не хочется тратить время на разные объяснения, — сказал Виссер. — Но помните: это моя страна, а не ваша. Я мог бы легко убить вас здесь в любое время. Я так и поступлю, если вы не улетите из Южной Африки сегодня же. За вами будут следить. А теперь уходите!

Кальдер медлил.

— Уходите! — прохрипел Виссер. Кальдер вышел из комнаты и неуверенно направился к машине. Ноги были ватными, колени подгибались, и он едва сдерживался, чтобы не побежать. Его останавливало только нежелание доставить Виссеру удовольствие. Он медленно сел в машину и тронулся. Когда он выехал на дорогу, то заметил, что за ним движется синяя «тойота-королла» с белым мужчиной с толстой шеей и в надвинутой на лоб бейсболке. Кальдер не стал пытаться от нее оторваться, и машина следовала за ним до Претории.


Среди банкиров «Блумфилд-Вайс» было немало таких, кого Бентон Дэвис недолюбливал, но особенное отвращение он испытывал к человеку, который орал на него сейчас по телефону. Саймон Бибби был англичанином, но постоянно находился в Нью-Йорке, где возглавлял отдел по мировым постоянным доходам и являлся председателем Комиссии по подписке. Влиятельный человек. И злопамятный.

— Ты хочешь сказать, что от имени банка взял обязательство о финансовых гарантиях под выпуск бросовых облигаций до получения согласия комиссии?

— Да.

— Черт тебя побери! Я думал, что мы разобрались с этой проблемой еще несколько лет назад! Банк не может позволить себе давать обещания клиенту под влиянием момента. Для тебя это что — новость?

— Я сделал то, что должен, чтобы не сорвать сделку, — ответил Бентон. — Вчера я отправил «Зейл ньюс» гарантийное письмо.

— Почему ты не оставил это Дауэру? — спросил Бибби. — Он ни за что бы так не поступил. Ты повел себя как дилетант, Бентон!

— Речь идет всего лишь о дополнительных пятидесяти миллионах фунтов, — пояснил Бентон. — Это меньше десяти процентов сделки. Это наверняка нам по силам. Что случилось со знаменитой способностью «Блумфилд-Вайс» размещать вновь выпущенные ценные бумаги?

— Вопрос в том, что не ты, а мы решаем, какой частью активов банка рисковать. И ты это знаешь. Я не позволю, чтобы какой-нибудь идиот, готовый пожертвовать своей фирмой ради сделки клиента, заставлял меня принимать нужное ему решение.

— Если у тебя не хватает духу поддержать несчастные триста пятьдесят миллионов для одного из лучших клиентов банка, то это не моя проблема.

Бибби взорвался.

— Можешь попрощаться со своим местом! — проревел он. — Когда сделка закончится, ты отсюда вылетишь. Обещаю!

— Рад, что могу рассчитывать на твою поддержку, — сказал Бентон, вешая трубку.

Бибби не был его непосредственным руководителем, но добиться увольнения мог. Бентон знал, что превышает свои полномочия, когда давал слово, что «Блумфилд-Вайс» обеспечит финансирование. Вероятность, что его уволят, была велика. Но он ни о чем не жалел.

Корнелиус ван Зейл заслужил поддержку «Блумфилд-Вайс». Сейчас для «Зейл ньюс» наступал момент истины. Этот холдинг был верным клиентом банка более двадцати лет, с тех самых пор, когда «Блумфилд-Вайс» разработал сложную систему параллельных займов, позволившую Корнелиусу обойти систему валютного контроля Южной Африки и купить первые американские газеты. За это время банк провел десятки сделок с Корнелиусом, больших и мелких, выгодных и не очень. А сейчас пришло время, когда Корнелиусу понадобилась безоговорочная поддержка «Блумфилд-Вайс», и Бентон был рад, что оказал ее. Он поступил правильно. А уступать таким трусам, как Саймон Бибби, — значит не уважать себя.

Зазвонил телефон. Он взял трубку:

— Бентон Дэвис.

— Мне только что звонил Питер Лекстон, — сообщил Корнелиус.

— Да?

— Он волнуется, сможем ли мы собрать девятьсот миллионов.

— А что его смущает?

— «Гурней Крохайм». По их словам, рынок долговых обязательств переживает не лучшие времена.

— Это верно, но нас это не смущает.

— Ты читал колонку Лекса в утреннем выпуске?

— Читал, — подтвердил Бентон. Колонка Лекса в ежедневной «Файнэншл Таймс» содержала комментарий о состоянии фондового рынка и последние слухи о продаже «Таймс». Этим утром там ставилось под сомнение, сможет ли «Зейл ньюс» собрать такую сумму, и акционерам рекомендовалось отдать предпочтение чуть меньшей цене, предложенной сэром Ивлином Гиллом. — Пиарщики Гилла работают без выходных.

— Ты уверен, что вы сможете собрать нужную сумму?

— Абсолютно. И у тебя есть наше гарантийное письмо, не так ли?

— Хорошо. Потому что я сказал Питеру Лекстону именно это. На карту поставлена моя репутация.

Бентон подумал, что не только его, но промолчал.

— Ты можешь рассчитывать на нас, Корнелиус.

— Не знаю, предпочтет ли Лекстон нас, но точно знаю одно — больше девятисот миллионов мы предложить не можем.

— Это больше, чем предлагает Гилл. Акционеры Лекстона получат больше, если продадут нам. Это важно.

— Пока на нашей стороне выступало не так много институциональных инвесторов, — заметил Корнелиус.

— Не волнуйся. Они просто выжидают, надеясь еще больше поднять цену. Когда их надежды не оправдаются, они примут наше предложение. Вот увидишь.

— Дай Бог! — Корнелиус закончил разговор.

Какое-то время Бентон разглядывал телефон, размышляя о том, что его ждет. Если «Зейл ньюс» выигрывал конкурс и бросовые облигации удастся пристроить, у него будут шансы выстоять и удержаться на плаву. Если «Таймс» купить не удастся, то Бентона ждут проблемы. А если еще не удастся продать и выпущенные облигации, а «Блумфилд-Вайс» зависнет со своим промежуточным займом на триста пятьдесят миллионов захромавшему холдингу, то его зажарят заживо. Однако повлиять на события в ту или иную сторону он уже никак не мог.


Вешая трубку, Корнелиус тоже испытывал тревогу. Он ценил поддержку Бентона Дэвиса и при разговоре с Питером Лекстоном сам держался очень уверенно, но чувствовал сомнение в голосе Лекстона. Они собирались отдать предпочтение Ивлину Гиллу как менее рискованному варианту.

В кабинет вошла секретарша.

— Только что звонил Тодд, — сказала она. — Он хочет с вами встретиться. Прямо сейчас.

— Он в порядке?

— Думаю, да. Он хочет что-то у вас спросить.


Кальдер отнесся к угрозе Виссера серьезно. Он не сомневался, что нащупал что-то важное, и не собирался сдаваться. Чем ближе он подбирался к тайне смерти Марты ван Зейл, тем больше проникался решимостью довести дело до конца — ради Тодда, ради Ким, ради Энн и своего отца, ради самого себя. Но и умирать он не хотел. Он не пытался оторваться от «тойоты», поскольку за ним могли следить другие, те, кого он не заметил. «Лагербонд», без сомнения, был могущественной организацией, но на данном этапе он не знал, насколько и как далеко протянулись его щупальца в Южной Африке.

Если он хотел остаться в живых, то его должны были видеть садящимся на самолет, вылетавший из Южной Африки в тот же день.

Он вернулся в гостиницу в Претории, где его ждало сообщение с просьбой перезвонить Тареку в Лондон. Он позвонил, но Тарек был на совещании. Кальдер выписался из гостиницы и проехал пятьдесят километров до аэропорта Йоханнесбурга, где купил билет в одну сторону до Лондона с посадкой в Лусаке. Два часа ожидания в аэропорту, два часа полета до Лусаки, где он купил обратный билет до Йоханнесбурга. К десяти часам он был снова в Южной Африке, надеясь, что те, кто за ним следил, не будут дожидаться в зале прилета, чтобы проверить, не надумал ли он вернуться. Он взял напрокат машину и поехал в Сэндтон — северное предместье, где устроился в гостиницу. Звонить Тареку уже было поздно, но на мобильник Ким он все же позвонил. Ее телефон был отключен, но он оставил голосовое сообщение, объяснив, где был.

Хотя его номер располагался на четвертом этаже, он тщательно запер все окна и дверь, но все равно спал очень неспокойно. Он то и дело просыпался и начинал вглядываться в темноту, в смутные очертания кресла, занавесок и торшера, и напрягать слух, пытаясь уловить необычный звук на фоне приглушенных шумов ночного города. Он понимал умом, что посторонних в номере не было, но его подсознание в это не верило.


Либби Вайсман жила в Йовиле — если верить карте, это был квартал к западу от делового центра Йоханнесбурга. При солнечном свете Сэндтон оказался очень живописным: шикарные отели, новые невысокие, но очень внушительные здания банков, широкие пешеходные улицы — весь район просто кричал о роскоши. Роскоши и белых людях. Кальдер ехал по засыпанным листьями улицам мимо надежно охраняемых домов. При приближении к центру картина менялась. Больше черных, меньше деревьев, обветшалые дома, огромные очереди на автобусных остановках. Когда он добрался до Йовиля, белых на улице уже не было, если не считать двух бритоголовых головорезов в полицейской патрульной машине.

Чувствуя себя неуютно, он наконец нашел улицу, где жила Либби Вайсман, и подъехал к ее дому — огромному бесформенному зданию с облупившейся краской, окруженному другими, еще более запущенными жилищами. Лет пятьдесят назад здесь был ухоженный и престижный квартал, который сейчас превратился в трущобы, заполненные проститутками и бродягами. К нему подошел необычайно худой иссиня-черный мужчина, предложив купить нечто завернутое в бумагу. Кальдер отказался, не став выяснять, что это. Непрестанно оглядываясь по сторонам, он чувствовал себя легкой мишенью для Виссера и вообще любых злоумышленников, если на то пошло. Когда дверь открылась, он испытал чувство настоящего облегчения.

Либби Вайсман оказалась полной женщиной лет шестидесяти с темными волосами, подернутыми сединой, которые падали до плеч. На ней была длинная джинсовая юбка и потертая зеленая толстовка. Утром он с ней созвонился, и она его ждала. Улыбнувшись, Либби провела его на кухню, где пахло газом и сыростью.

— Интересный квартал, — заметил Кальдер.

— Это — «зона боевых действий»,124 — отозвалась Либби.

— Понятно.

— Йовиль раньше был столицей радикалов Южной Африки, — пояснила Либби. — Мои дед с бабкой, бывшие убежденными революционерами, приехали сюда из Литвы и поселились здесь сто лет назад. Традиция сохранилась, и в начале 1990-х, когда в Южную Африку стали возвращаться сторонники АНК, они тоже стали селиться здесь. Здесь я родилась и после развода в 1991 году вернулась сюда из Кейптауна. Мне даже удалось немного поучаствовать самой в политической жизни. — Она достала сигарету из пачки на столе и закурила. — Извините, что не предложила сразу, — курите, если хотите. — Она подвинула ему пачку.

Кальдер покачал головой.

— Я так и думала. А затем сюда захотел переехать весь мир, — продолжала она. — Южноафриканцы, нигерийцы, конголезцы, кенийцы — буквально все. Район стал по-настоящему многонациональным. И даже слишком для всех левых. Они постепенно стали перебираться в белые кварталы, бросив здесь стариков вроде меня.

— А почему вы не уехали? — спросил Кальдер.

— Я потратила первую половину своей жизни на борьбу с сегрегацией. Я не хочу потратить вторую на то, чтобы избежать последствий.

— Вы сказали, что какое-то время занимались политикой?

Либби рассмеялась:

— Всего лишь год. И скоро поняла, что допустила ошибку.

— Разве вам не нравится Нельсон Мандела?

— Дело не в этом. Нельсон Мандела нравится всем, даже мне. Просто предполагалось, что АНК — это социалистическая организация. Я была членом Коммунистической партии. Мы хотели национализировать средства производства, накормить голодных, дать им школы, больницы, дома и землю. Я понимаю, что сегодня это звучит очень несовременно, но я искренне в это верила. А когда АНК пришел к власти, то что он сделал? Приватизировал все на свете. Такое правительство было не в моем вкусе, и я ушла в отставку. — Она вгляделась в лицо Кальдера. — Что случилось с вашей щекой?

Кальдер потрогал подсохшие царапины. Отлетевшая от пули штукатурка нанесла только поверхностные повреждения, но воспоминания о выстреле направили его мысли в другую сторону. Он не ответил.

— Насколько я понимаю, вы имели возможность испытать на себе гостеприимство Южной Африки? — поинтересовалась Либби.

— Э-э… да. Можно и так выразиться.

— Извините, наверное, я становлюсь циничной. Просто я надеялась, что когда апартеид исчезнет, насилия в стране не будет. Но этого не произошло.

— Я как раз и хотел поговорить с вами о насилии. В частности, об убийстве.

— Да, Джордж Филд мне звонил и сообщил, что вы пытаетесь выяснить обстоятельства смерти Марты ван Зейл. И кстати, сказал, что вам можно доверять, и просил по возможности помочь. Мы не очень близко знакомы с Джорджем, но в свое время он был мужественным человеком, и я намерена выполнить его просьбу.

— Спасибо. Насколько я понял, вы с Мартой были друзьями. И вместе работали в правлении благотворительного проекта?

— Да. По ликвидации неграмотности в Гугулету. Мы не были близкими подругами — я вообще сомневаюсь, что в Южной Африке у Марты были настоящие друзья, — но мы нравились друг другу. Она была немного наивной, но сердце у нее было там, где следовало. Ее муж продался, и, полагаю, ей это совсем не нравилось.

— Продался?

— Да. В данном случае — буквально. Я никогда не верила бизнесменам, которые наживались на труде черных и при этом возмущались апартеидом. Он не был последовательным в своих убеждениях, уничтожил «Кейп дейли мейл» и перебрался в Америку, чтобы наживать миллионы. Наверное, он здорово разбогател? Так ведь?

— Полагаю, что да, — подтвердил Кальдер.

— Марте эти планы не нравились, и я ее не осуждаю.

— А у вас есть какие-нибудь соображения, почему ее убили? Вы верите, что это были повстанцы АНК?

— Я этого не исключаю. Как и другого. — Либби загадочно улыбнулась. — Но я знаю нечто, о чем не говорилось в официальном отчете. Она ездила в Купугани не одна.

— Что вы имеете в виду?

— Она отправилась туда с мужчиной.

— Что?!

Либби улыбнулась:

— Корнелиус завел себе любовницу. Марта поступила так же. Он был моложе ее, но она по нему буквально сходила с ума. Думаю, что ее привлекала сама возможность совершить нечто недозволенное не меньше, чем сам факт этого. И я, кстати, была полностью на ее стороне. Я ей даже позавидовала: мой собственный брак катился под откос, и, чтобы поднять себе настроение, я бы не отказалась от молодого любовника.

— Так вот почему она поехала в Купугани?

— Да. И это место предложила ей я. С владелицей заповедника — Филлис Делахай — мы вместе учились в школе и очень дружим до сих пор. Купугани — чудесное место. Очень уединенное. А Марте было нужно именно такое. Где ее любовник не привлекал бы внимания.

— А что в нем было такого необычного?

— Он был черным. Черным американцем.

Бентон! Проклятый Бентон Дэвис! Неудивительно, что Марта просила свою мать поговорить с ним, если что-нибудь случится. И что сказал Бентон? Что ничего не знает, хотя знал все!

— Эта новость вас не очень обрадовала, — заметила Либби. — Судя по всему, вы с ним знакомы?

— Да. Мы раньше работали вместе.

— Она никогда не называла его имени, но говорила, что он был банкиром, работавшим на Корнелиуса.

— И вы никогда никому об этом не говорили?

— Нет, — подтвердила Либби. — Понятно, что полиции я бы ни за что об этом рассказывать не стала, тем более что ей наверняка и так было об этом известно, а ее мужу — тем более.

— А почему вы рассказали мне сейчас?

Либби внимательно на него посмотрела:

— Потому что я вам доверяю. Не знаю почему, но доверяю. И с недавних пор мне все чаще кажется, что хранить об этом вечное молчание неправильно. Может, об этом стоит рассказать детям Марты. Я не знаю и оставляю это на ваше усмотрение. Кто-то должен все-таки выяснить, что тогда произошло на самом деле. Может, этим человеком и будете вы.

— А Корнелиус знал о нем?

— Хороший вопрос! — Либби сделала последнюю затяжку и загасила сигарету. — Мне кажется, что при данных обстоятельствах муж является наиболее вероятным подозреваемым. Он был достаточно богат и влиятелен, чтобы заставить полицию замять дело. Марта жаловалась, что боялась Корнелиуса, особенно когда тот выходил из себя. У него был мотив: людям такого сорта не нравится быть рогоносцами, даже если они сами не хранят верность. Может, он это сделал не сам, а нанял кого-нибудь. Кто знает? Но это объясняет, почему за все эти восемнадцать лет никто, кроме вас, не пришел задать мне вопросы.

24

22 августа 1988 года


Он приезжает в Кейптаун! Завтра! Я не могу в это поверить. Нелс сообщил мне об этом утром. Пожалуй, это было единственное, о чем мы поговорили за целый день. Похоже, он регулярно обо мне справлялся. Наверное, печенье, которое я тогда испекла, произвело нужное впечатление. Я спросила с невинным видом, не приедет ли он на ужин, и Нелс ответил, что нет. Но я его увижу! Я обязательно придумаю, как нам встретиться.


23 августа


Я позвонила ему! Он действительно снова приехал в Южную Африку. У него все время расписано на встречи с сотрудниками «Зейл ньюс», но завтра около половины второго есть окошко. Мы вместе пообедаем в его гостинице. Глупо, конечно, но я не могу дождаться завтрашнего дня. Я чувствую себя как школьница, которая собирается на первое свидание. Нет, на второе.

Вчера разговаривала с Тоддом. Он с нетерпением ждет возращения домой. Осталось всего десять дней. Судя по голосу, он совсем потерял голову от этой Франчески.


24 августа


Господи, какой замечательный день! Нам не следовало этого делать, но я так рада, что это случилось. Я хочу рассказать всему миру, как я счастлива, пусть даже всего на несколько часов. Но рассказать я не могу, поэтому просто напишу обо всем здесь.

Наверное, из моих предыдущих записей теперь уже понятно, о ком идет речь. Это Бентон. С ним так хорошо быть вместе. Физически он молод и силен, и у него отличное тело. Мне нравятся крупные мужчины, у него все больше, чем у Нелса. Ой, не в том смысле, как выглядит на бумаге. Он выше, у него шире плечи и… Да ладно. Может, я написала все правильно и имела в виду именно это.

Но он умный, образованный, начитанный и — да! — черный. В этом есть нечто недозволенное, что меня особенно заводит: в этой стране черное является запретным плодом и так хочется показать этим нацистам, что белая светловолосая женщина может захотеть секса с чернокожим мужчиной, может наслаждаться им — это естественно, нормально и правильно. Я чувствую, что все правильно. Знаю, что это не так, но чувствую именно это!

За обедом мы оба — о Господи! — так нервничали. Я не касалась его, если не считать легкого поцелуя в щеку при встрече. Люди обернулись и уставились на нас. В смысле Бентон — очень высокий и отлично одевается, и я узнала одного из деловых партнеров Нелса. Хотя мы не говорили Нелсу, что встречаемся, но потом скажем ему, что вместе пообедали. Это будет естественно и не вызовет подозрений.

А потом… У нас было всего полтора часа на обед до его следующей встречи, и она уже приближалась, когда Бентон улыбнулся и сказал, что ему надо срочно позвонить. Он вернулся через минуту и сообщил, что неожиданно возникли осложнения с другой сделкой, над которой он работал, и ему придется подняться в номер, чтобы все уладить. А запланированную встречу в «Зейл ньюс» он вынужден отменить. Мы вышли из ресторана, он направился в номер, а я провела в туалете нескончаемые пять минут, прежде чем тоже поднялась на лифте.

Это была просто фантастика!

Я рассказала Бентону об операции «Дроммедарис» и взяла с него обещание ни с кем это не обсуждать — ни в «Блумфилд-Вайс», ни тем более с Корнелиусом. Я должна была поделиться этим хоть с кем-нибудь, а он единственный, кому я доверяю и кто точно никак не связан с «Лагербондом». Я не стала ему говорить о Молмане, но он видел, как я напугана.

Похоже, мои подозрения вполне обоснованны. И «Блумфилд-Вайс», и «Зейл ньюс» отчаянно пытаются найти средства для покупки «Гералд». Положение кажется безвыходным. Если сделка не состоится, «Зейл ньюс» обанкротится. Если цена окажется слишком высокой и ее придется заплатить, то банкротства все равно не миновать. На прошлой неделе Нелс объявил Бентону и его начальнику, что ему, возможно, удастся найти новый источник финансирования. Об этом источнике он говорил очень уклончиво, и Бентон заподозрил неладное. Хотя деньги, судя по всему, имели южноафриканское происхождение, Нелс заверил, что никаких проблем с валютным контролем не возникнет. Деньги есть деньги, и «Блумфилд-Вайс» не стал копать дальше.

По словам Бентона, Беатрис Пинар сопровождает Нелса повсюду. Сейчас она в Южной Африке. Но в объятиях Бентона меня это не особенно волнует. Мне даже становится не так за себя стыдно.

Я сказала ему, что должна обязательно с ним скоро увидеться. Завтра он летит в Йоханнесбург разбираться с какими-то бумагами «Зейл ньюс» и говорит, что может остаться на уик-энд. Нелс улетает сегодня вечером в Филадельфию, и все может получиться. Мы должны проявить максимальную осторожность. Я обещала найти какое-нибудь укромное место за городом. Пока не знаю где, но что-нибудь придумаю.

Мне все еще страшно при мысли о «Лагербонде», но я испытываю одновременно и страх, и подъем.

Господи, как же я жду выходных!


23 августа


Сегодня мы собирались на заседание правления по проекту в Гугулету. Мы с Либби потом пошли прогуляться в сады Кирстенбош. Я обожаю это место: оно расположено на полпути по восточному склону Столовой горы, и оттуда открывается потрясающий вид на Капские террасы, в том числе Гугулету. Все растения в садах являются местными, и здесь я черпаю идеи обустройства клумбы с фейнбос в «Хондехуке».

Мы обсудили, куда мне поехать с ним. Я сказала, что хотела бы показать ему настоящую дикую Африку. Я думала о Мала-Мала, но это место стало слишком популярным и людным. Либби предложила заповедник, который принадлежит ее старинной школьной подруге. Там очень тихо, уединенно и много львов. Мне очень нравится наблюдать за львами. Это место называется Купугани, что на зулусском языке означает «вырасти сам»: так в 1960-х годах называлась популярная инициатива по раздаче голодающим африканцам излишков молока, которое производилось на фермах белых. В то время это была настоящая антиправительственная акция. Хозяйка заповедника Филлис — вдова, она разделяет либеральные взгляды Либби. Либби не сомневается, что та не будет иметь ничего против смешанной в расовом отношении пары. Она даже уверена, что Филлис просто придет в восторг.

Мне эта идея понравилась. Либби пообещала позвонить своей подруге. Мне нужно придумать предлог. А нужно ли? Нелс летает по всему миру со своей любовницей, не спрашивая у меня разрешения. Так почему я должна спрашивать его? Я просто скажу, что мне надо уехать на пару дней, потому что хочу побыть одна.

Наверное, Молман успокоился на мой счет, удостоверившись, что я больше не задаю вопросов о «Лагербонде». После встречи с ним у школы Кэролайн прошло почти две недели, и я его ни разу не видела. Но разве можно быть до конца уверенной? Мне все еще страшно. Я решила написать письмо маме — на всякий случай, если со мной что-нибудь случится. Я знаю, что оно разобьет ей сердце, но я могу довериться только своим родителям, которые знают, как поступить правильно.

25

По дороге из Йовиля обратно в Сэндтон Кальдер то и дело поглядывал в зеркало заднего вида. Движение было плотным, а он не был специалистом по слежке, так что не мог быть уверен, что за ним никто не наблюдает. Подъехав к северному предместью, он обогнул жилой квартал белых, миновал несколько улочек и вернулся на главную улицу Сэндтона. Слежки не было.

После разрухи Йовиля богатство Сэндтона особенно бросалось в глаза. Белые оставили центр Йоханнесбурга и создали свою цитадель роскоши, столь милую сердцу богатых и недоступную для чужаков. Их поведение ничем не отличалось от того, как ведут себя богатые белые во всем мире. «Либби была права», — подумал Кальдер.

Он оставил машину на охраняемой подземной стоянке, поднялся на лифте до первого этажа и вошел в вестибюль гостиницы. Сидящий в кресле лицом к входу человек ждал его, нетерпеливо поглядывая на двери.

Корнелиус.

Кальдер быстро окинул взглядом вестибюль. Никого, если не считать нескольких служащих отеля. Он посмотрел назад — две женщины средних лет с чемоданами усаживались в такси.

— Я один, — сказал Корнелиус, вставая.

— Что вы здесь делаете?

— Я приехал встретиться с вами.

— Из Лондона?

— За последние несколько недель вы сделали очень много для моей семьи, — ответил Корнелиус. — Я решил, что вы заслуживаете объяснений. Личных.

— Тодд разговаривал с вами?

— Да. Пойдемте. Здесь не самое удобное место.

Кальдер вышел за Корнелиусом из отеля, и тот куда-то повел по бесконечным пешеходным дорожкам и аллеям. Алекс постоянно оглядывался через плечо, чтобы убедиться, что за ними никто не идет. Через несколько минут они очутились на современной площади с фонтаном посередине и тридцатифутовым памятником Нельсону Манделе. По ее периметру располагалось множество кафе и уличных ресторанчиков с навесами. Было прохладно, и на открытом воздухе сидело не много посетителей. Корнелиус без труда нашел тихий столик.

— Тодд поправляется, — начал он.

— Он не должен был говорить с вами. Я просил этого не делать, — произнес Кальдер.

— Мне очень жаль, что с вашей сестрой произошло такое несчастье, — продолжал Корнелиус. — И я очень признателен за то, что вы сделали для Тодда и Ким. Я понимаю, что вы дважды едва не поплатились за это жизнью.

— Трижды, — уточнил Кальдер, вспомнив выстрел Виссера. — И теперь я делаю это уже ради себя. Как вы узнали, где я?

— Мне сказала Ким.

Кальдер вспомнил, что оставил ей устное сообщение. Но почему она решила сообщить об этом Корнелиусу? Как она могла?

Корнелиус заказал кофе. По площади ходили зеваки и посетители магазинов. Перед их столиком остановилась стайка хихикающих девчонок-подростков, одна из которых достала миниатюрный мобильник и начала набирать эсэмэс-сообщение, а остальные с интересом за ней наблюдали.

— Это правда, что Дэниел Хавенга приезжал ко мне на встречу в «Хондехук» со своим другом Андрисом Виссером. Правда и то, что они предлагали финансировать покупку «Гералд», и не только этого издания. Они предлагали средства для приобретения в дальнейшем целого ряда газет и журналов по всему миру.

— А они говорили об источнике этих денег?

— Да. Некая тайная организация под названием «Лагербонд». По их словам, это была чрезвычайно секретная группа людей, объединившихся для защиты интересов нации африканеров. Они не верили в насилие и в то, что апартеиду, который считали устаревшей идеологией, удастся уцелеть, но они верили в силу общественного мнения. Они имели доступ к значительным финансовым средствам, хранившимся в швейцарских банках. Дэниел сказал, что эта группа не была связана с правительством и продолжит существование даже после его падения. Они хотели финансировать человека, обладавшего влиянием в мировых СМИ, который мог бы построить международный холдинг периодических изданий, отражавших взгляды африканеров на будущее мироустройство. Дэниел чувствовал, что основная угроза для буров исходит от международного общественного мнения. Он видел, что произошло с нацистами после Второй мировой войны, и не хотел такой же участи для африканеров. Он искренне верил, что африканеры не были злом и кто-то, а именно я, должен убедить в этом остальной мир.

— А как насчет «Кейп дейли мейл»?

— Они были рады закрытию этой газеты, однако хотели, чтобы я сохранил остальные южноафриканские издания, хотя в то время американцы настолько негативно относились к инвестициям в Южную Африку, что это было бы очень сложно. Хавенга и Виссер хотели, чтобы мои газеты постепенно смягчили свою позицию, став не обязательно проправительственными, но обязательно проафриканерскими.

— Они хотели сделать вас членом «Лагербонда»?

— Они не предлагали, но у меня создалось такое впечатление.

— И вы согласились?

— Я сказал, что подумаю, что и сделал.

— Но почему? После всего, что вы сделали для его крушения?

Корнелиус вздохнул и перевел взгляд на гигантский памятник. Нельсон Мандела смеялся. То, что страна воздвигла памятник своему основателю в момент его радости и он был изображен не мрачным, не похожим на государственного деятеля, говорило само за себя.

— К тому времени у меня не было сомнений, что апартеид доживает последние дни. Меня пугало то, что придет ему на смену. Южная Африка была в разгаре насильственной революции. Города были объяты пламенем, люди убивали друг друга, моего брата взорвали повстанцы, мое имя было в расстрельном списке коммунистов. Меня раздирали противоречия. С одной стороны, я хотел бежать из страны, отправиться в Америку и начать все заново. А с другой — не хотел забывать о своих корнях. Африканерских корнях — триста лет семейной истории, поколения тяжело работавших, честных и достойных людей, на чью долю выпали ужасные лишения, преодолеть которые они смогли молитвой и силой духа. Я не задумывался об этом основную часть моей взрослой жизни, я женился на двух англоязычных женщинах, но я знал, что многое в образе жизни буров было хорошим, и не хотел, чтобы все исчезло в пламени революции.

— А Беатрис Пинар как-то на вас влияла?

Корнелиус бросил на Кальдера быстрый взгляд:

— Вы знаете о ней?

Кальдер не ответил.

— Да, влияла. Она чутко реагировала на происходящее и понимала, что нация африканеров стоит перед самым большим выбором. Ответ заключался не в сохранении прошлого — долгом нашего поколения было обеспечить достойное место бурам в будущем. — Корнелиус улыбнулся. — Она говорила как ученица Дэниела Хавенги. И ответ на ваш вопрос — да, она убедила меня в том, что у меня тоже есть долг.

— Понятно. И вашу покупку «Таймс» финансирует «Лагербонд»?

Корнелиус рассмеялся так, будто они с Нельсоном оценили шутку по достоинству.

— Что в моих словах было смешного? — поинтересовался Кальдер.

— Я ответил — нет. После смерти Марты я отказался. Именно тогда я окончательно решил покинуть страну как можно скорее. Я сказал Дэниелу и его друзьям, что их предложение меня не интересует, распродал свои газеты здесь и переехал в Штаты.

— Но вы же купили «Гералд»?

— Да. По какой-то причине, выяснить которую мне так и не удалось, лорд Скоттон отверг предложение Ивлина Гилла и принял мое. Мы купили «Гералд», сделали ее прибыльной, пережили спад начала 1990-х и вышли еще более окрепшими. «Зейл ньюс» никогда не оглядывался. И мы не взяли ни пенса у «Лагербонда».

— И вы думаете, что я вам поверю?

Взгляд Корнелиуса был серьезным.

— Да. Ради этого я сюда и приехал.

Корнелиус выглядел человеком, привыкшим, что ему никогда не перечат. Но еще он выглядел честным.

— Одну минуту. — Кальдер, достав мобильный телефон, набрал домашний номер Тарека. Была суббота, и трубку взяла маленькая дочь Тарека, говорившая с характерным акцентом ближних графств. Через мгновение у телефона был Тарек.

— Привет, это я, — сказал Кальдер. — Что-нибудь удалось узнать?

— Вообще-то да. Я разговаривал с нашим аналитиком в Нью-Йорке. Он отслеживает «Зейл ньюс» уже пятнадцать лет и отлично знает этот холдинг. Когда в середине 1980-х приобретались первые издания, «Блумфилд-Вайс» разработал схему параллельных займов, позволявшую избежать валютного контроля Южной Африки. Но с тех пор все покупки делались с помощью собственных средств, синдицированных займов или высокодоходных облигаций. Все отчеты открыты для общественности, и в них все сходится. Наш аналитик уверен в отсутствии стороннего южноафриканского финансирования.

Кальдер перевел взгляд на Корнелиуса.

— Спасибо, Тарек.

— Подожди, — не дал ему повесить трубку Тарек. — Еще мы поговорили о покупке «Таймс». По словам аналитика, гораздо интереснее, где берет деньги Ивлин Гилл. Нам известно о его связях со швейцарскими частными банками. Три года назад одна лондонская воскресная газета опубликовала статью, что финансирование в итоге осуществлялось исламскими источниками, но Гилл это опроверг, подал на газету иск и благополучно его выиграл. Аналитик считает, что наиболее вероятным источником средств является как раз Южная Африка.

— Вот как?

— Так получилось, что в школе я учился с одним парнем по имени Джефф Тидвелл, который работал финансовым директором «Беквит коммьюникейшнс» и ушел оттуда буквально пару лет назад. — Кальдер знал, что Тарек получил дорогое образование: сначала он учился в английской частной школе, а потом окончил университет в Америке. — Я позвонил ему вчера. Он сказал, что понятия не имеет, о чем я говорю, что Гилл всегда пользовался только своими деньгами и не брал у инвесторов ни пенса.

— Но так быть не может, верно?

— Вот именно. По сведениям моего аналитика, Гилл имел доступ к десяткам, если не сотням миллионов, которые поступали в «Беквит коммьюникейшнс» со стороны, а Гилл никогда не зарабатывал столько на торговле металлом. Думаю, что Джефф соврал, и это меня вовсе не удивляет — в школе я никогда ему не доверял.

— Это очень интересно. Еще раз спасибо, Тарек.

— Обращайся, когда понадобится, дружище.

Весь разговор Корнелиус не спускал с Кальдера взгляда.

— Ну? — спросил он.

— Я вам верю, — сказал Кальдер, убирая телефон, и пересказал Корнелиусу то, что узнал о Гилле.

— Ну конечно! — воскликнул Корнелиус. — Как же я был глуп! — Он забарабанил пальцами по столу, что-то лихорадочно обдумывая. — После моего отказа «Лагербонд» стал искать другую кандидатуру и нашел фанатика правого толка, который готов на все ради денег и власти. Все сходится! Я обратил внимание, что в его газетах при освещении событий в Южной Африке неизменно ругают АНК. Я думал, это носит личный мотив: он так разозлился на меня из-за неудачи с «Гералд», что решил отыграться на моей родине. Но это как-то не вязалось. А поддержка «Лагербонда» все расставляет по своим местам. К тому же у него теперь пара солидных изданий в Южной Африке.

Кальдер внимательно следил за Корнелиусом.

— А как насчет Марты?

— Я не убивал ее.

Кальдер отпил кофе, размышляя над ответом Корнелиуса.

— Я хочу вам помочь, — продолжал Корнелиус. — Теперь уже дело не только в Марте. Когда это было так, я старался оставить все в прошлом и забыть. Но сейчас это касается Тодда и вашей сестры, Ким и вас самого. — Корнелиус подался вперед и отодвинул в сторону солонку. — В последние восемнадцать лет я жил в отрицании. Я не хотел ворошить прошлое и вытаскивать на свет смерть Марты, не хотел, чтобы мои связи с «Лагербондом» преследовали меня всю жизнь, хотя они ни к чему и не привели. Поэтому когда мать Марты начала задавать вопросы о «Лагербонде» и просила обратиться в Комиссию по восстановлению правды и примирению, я отказался, как позднее отказался помочь Тодду. Я никогда не размышлял, имел ли «Лагербонд» отношение к убийству Марты, я сделал все возможное, чтобы стереть ее смерть из своей памяти. Полиция заявила, что ее убили повстанцы и что убийство было случайным: это вполне укладывалось в мое представление о положении дел в Южной Африке. Я зачеркнул эту страницу жизни и не хотел к ней возвращаться. Но только после вчерашнего разговора с Тоддом я понял, что от прошлого нельзя спрятаться. — Корнелиус смотрел Кальдеру прямо в глаза. — Я хочу помочь.

— Ладно. — Кальдер сделал глубокий вдох. — Есть несколько вещей, которые вы должны знать, если они до сих пор вам неизвестны. Однако предупреждаю: это будет тяжело и неприятно.

— Говорите, — сказал Корнелиус.

— Вы знали, что Беатрис Пинар была шпионкой?

— Так утверждал Джордж Филд, но это чистая паранойя, — ответил Корнелиус. — Он не мог этого доказать.

— Теперь может, — возразил Кальдер. — Это подтвердилось во время слушаний Комиссии по восстановлению правды и примирению. Она служила в тайной полиции в звании лейтенанта.

— Нет! — воскликнул Корнелиус. — Мне никто об этом не говорил!

— А вы спрашивали?

— Нет, — признал Корнелиус.

— Что с ней случилось?

— Я не знаю. После смерти Марты… все изменилось. Она ушла из «Зейл ньюс».

— А вторая вещь… — Кальдер замялся. Он не был уверен, что Корнелиус заслуживал такой горькой правды.

— Ну? — настоятельно спросил тот.

Кальдер решился. Как сказал Корнелиус, это уже выходило за рамки его чувств. Кальдер должен был докопаться до истины.

— Вы знали, что у вашей жены был любовник?

— Нет! — Корнелиус был по-настоящему шокирован. — Господи Боже! — Он охватил голову руками. — А я переживал, что она думает обо мне и Беатрис. Он появился в самом конце, так ведь? Незадолго до смерти?

— Да.

— Кто он? Джордж Филд? Или Хавенга? Он всегда был похотливым ублюдком, но я не могу представить его и Марту вместе. Я никого не могу представить вместе с Мартой!

— Бентон Дэвис.

— Что?! — Кальдер замолчал, давая время Корнелиусу осознать услышанное. Плечи Корнелиуса обмякли. — Наверное, это все из-за Беатрис.

— Думаю, что она что-то подозревала.

— Самое смешное, что мы с Беатрис никогда не спали, — произнес Корнелиус. — Да, не стану отрицать — она мне очень нравилась и действительно имела тогда на меня большое влияние — я был полностью дезориентирован. Но я никогда не спал с ней. Я никогда не был неверен Марте, и какая-то часть меня хотела это сохранить, даже когда отношения разладились. Черт! — Он с грохотом стукнул кулаком по столу, и чашки на нем, подпрыгнув, жалобно звякнули. — Черт!

— Вот почему Марта отправилась в Купугани — встретиться с Бентоном. Он провел пару дней в Йоханнесбурге и потом поехал к ней. Власти это скрыли. Поэтому Марта и упомянула Бентона в письме своей матери, которое прочитал Тодд. И поэтому же Бентон солгал мне.

— Бентон Дэвис, двуличный мерзкий ублюдок! Все эти годы, что мы работали вместе, он был так подобострастен, и все это время он знал, что трахал мою жену! — Корнелиус покачал головой. — Думаю, что я сам виноват. — Гнев слегка утих. — Ладно. Тогда кто же убил ее? Вам удалось так много узнать о моей семье, но на этот вопрос есть ответ?

— Нет, — отозвался Кальдер. — Это запросто мог быть «Лагербонд». Судя по неприятному инциденту, который произошел у меня с Андрисом Виссером, они вполне способны на насилие. А может, это была полиция. Или…

— Ну?

— Это всего лишь подозрение.

— Эдвин?

Кальдер пожал плечами:

— Возможно. Я не знаю. Но мне известно, что он пытался шантажом заставить человека повлиять на то, чтобы я перестал задавать неудобные вопросы.

— Шантажом? Кого? Вас?

— Не меня. Но я не хочу называть ни его, ни в чем заключался шантаж. Но если Эдвин не угомонится, вы скоро это узнаете.

— Не надо ничего говорить. — Корнелиус нахмурился и помрачнел. — Меня это не удивляет. Я всегда подозревал, что он прибег к шантажу, чтобы заставить лорда Скоттона продать газету нам, а не Гиллу. Других объяснений просто нет. — Он покачал головой. — За эти годы я слишком доверился Эдвину.

— Одно не вызывает сомнений — Бентон знает обо всем этом гораздо больше, чем рассказал мне.

— Вы абсолютно правы! Проклятый ублюдок! — Корнелиус снова нервно побарабанил пальцами по столу. — Давайте выясним, что ему известно! — Он достал свой мобильник и набрал несколько цифр. — Бентон? Извини за беспокойство в выходные… Да, я в Йоханнесбурге. Послушай, мне очень надо, чтобы ты прилетел сюда как можно скорее… Я не могу говорить по телефону, это слишком важно… Нет, только ты… Я остановился в отеле «Интерконтиненталь» в Сэндтоне… Хорошо, увидимся утром за завтраком.

Корнелиус убрал телефон и ухмыльнулся:

— Что мне нравится в инвестиционных банкирах, так это то, что они являются по первому зову.


— Так это просто замечательно! По-другому и не скажешь. — Йоркширский акцент разносился эхом по комнате за полмира от Англии. — Вы не пожалеете об этом решении. — Послышалось громкое довольное хмыканье. — Я знаю пару людей, которые лопнут от злости, узнав, что «Таймс» отойдет парню из Шеффилда. Который сам себя сделал!

— Не сомневаюсь, что так и будет, Ивлин, — отозвался Виссер, наклоняясь к микрофону громкой связи. — Он решил не напоминать, что деньги на свои издания Гилл получил от «Лагербонда». Виссер был в офисе Дэрка дю Туа в штаб-квартире «Юнайтед фармерс бэнк» возле Черч-сквер в Претории. В субботу в банке работало очень мало сотрудников, и у дю Туа было время заняться делами «Лагербонда».

Дю Туа улыбался. Они только что сообщили Ивлину Гиллу о согласии «Лагербонда» увеличить цену до девятисот двадцати миллионов. Это было очень много, но дело того стоило. И как не уставал повторять Гилл, они получили немалую прибыль от всех своих предыдущих вложений в его издания.

— Позвони Хансу в Цюрих — все должно быть готово, — сказал он.

— И пусть «Таймс» сразу займется кампанией по борьбе со СПИДом, — добавил Виссер. — Нас очень беспокоит наш президент. Если ничего не изменится, Южная Африка превратится в однопартийную страну, защищающую интересы одних черных.

— Правительство черномазых ради черномазых. — Смех Гилла прокатился по комнате.

Виссер поймал взгляд дю Туа и поморщился. Теперь он понимал, что Гилл просто разыгрывал йоркширскую туповатость. На самом деле он очень искусно манипулировал своими кадрами, действуя жестко с одними и очень деликатно с другими.

— Не волнуйтесь, — заверил Гилл. — Полмира знает, что ваш президент несет всякую околесицу, потому что не видит никакой связи между СПИДом и ВИЧ. Когда у нас в руках будет «Таймс», мы просветим вторую половину.

— Я знаю, что мы можем на тебя рассчитывать, Ивлин.

— Еще как можете! Кстати, мне звонил один парень, который раньше был у меня финансовым директором. Джефф Тидвелл, если помните. Мне пришлось от него избавиться, уж больно был ленивым. Но он сообщил мне, что некто из «Блумфилд-Вайс» звонил ему и интересовался источником нашего финансирования.

Виссер настороженно выпрямился.

— И что он сказал?

Гилл хмыкнул:

— Не волнуйтесь. Джефф, конечно, тормоз, но не настолько. Он знает, когда держать язык за зубами. Он заверил этого подлеца, что денежки мои собственные. А теперь мне пора звонить в Цюрих.

Дю Туа нагнулся и выключил громкую связь.

— Мне это не нравится, а тебе?

— Мне тоже, — ответил Виссер и закрыл глаза. Стоит ван Зейлам заподозрить связь между «Лагербондом» и Гиллом, как все рухнет. Сделка с «Таймс» провалится. Операция «Дроммедарис» рано или поздно всплывет на поверхность, а затем выйдут и на «Лагербонд». И все это при его председательстве.

Теперь он жалел, что не пристрелил Кальдера, когда имел такую возможность. В свое время он не раз отдавал приказы об убийстве, однако сам никогда не убивал. Хотя он заверил Кальдера, что может его убить совершенно безнаказанно, но местная полиция обязательно бы занялась расследованием, и уладить все было бы очень непросто. Он не сомневался, что напугал Алекса до смерти, напугал так, что заставил покинуть страну, но тот по-прежнему продолжал доставлять неприятности.

Фредди Стенкамп был прав с самого начала.

Он взглянул на дю Туа.

— Ты не против? — спросил он, снимая трубку телефона. Он позвонил Фредди и объяснил, что происходит.

— Мы должны действовать, — заявил бывший руководитель военной разведки.

Виссер вздохнул:

— Ты прав. Мы знаем, что Алекс Кальдер вернулся в Лондон. Пошли Молмана с ним разобраться.

— И с Корнелиусом ван Зейлом?

— Да, — подтвердил Виссер.

— А как быть с женщиной?

Виссер посмотрел на дю Туа, слышавшего только его.

— Это необходимо?

— Мы знаем, сколько неприятностей она может доставить. С ней надо было разобраться еще много лет назад. Я всегда это говорил.

— Я знаю, Фредди. Я согласен.

— Я скажу Фредди, что сначала надо заняться женщиной. А потом он вылетит в Лондон и закончит работу.

— Хорошо. Только на этот раз никаких осечек.

— Моей вины в них нет, — ответил Фредди Стенкамп.

Виссер повесил трубку. Дю Туа не спускал с него глаз.

Виссер согнулся в приступе жестокого кашля, который едва сдерживал, пока разговаривал со Стенкампом.

— Это не простуда, так ведь? — спросил дю Туа.

Виссер покачал головой:

— Рак легких.

Дю Туа скривился:

— Мне очень жаль.

— По крайней мере я доживу до момента, когда «Таймс» окажется в руках «Лагербонда», — проговорил Виссер.

Теперь он знал, что умирает, и хотел, чтобы дю Туа это тоже знал.

— Ты много сделал для «Лагербонда», Андрис.

Виссера тронула печаль дю Туа. Несмотря на гладко зачесанные назад рыжие волосы и шикарный кабинет, он по-прежнему производил впечатление молодого, энергичного и не испорченного жизнью человека. Крупный, сильный, с открытым, честным лицом — такие посещают церковь каждое воскресенье, читают на ночь детям сказки и всегда готовы помочь соседям. Именно такие люди и создали нацию буров. Именно таким человеком Виссер всегда мечтал стать.

— Я не знаю, кто возглавит организацию после моей смерти. Я хотел бы, чтобы им оказался кто-нибудь из молодых. Даже если моим преемником станет Фредди Стенкамп, я был бы счастлив, если ты будешь по-прежнему играть ключевую роль в «Лагербонде».

Дю Туа кивнул с серьезным видом:

— Для меня это была бы большая честь.

— Тебе надо кое-что знать, — продолжал Виссер. — То, чем до сих пор занимались только я, Дэниел Хавенга и Фредди.

— Да?

— Ты помнишь убийство Марты ван Зейл в 1988 году? — спросил Виссер.

— Да. Но мы не имели к нему отношения, верно?

Виссер попытался улыбнуться, но снова закашлялся.

— Не имели. Ты знаешь, я всегда был противником насилия и прибегал к нему только в самом крайнем случае. Но тебе также известно, что иногда Фредди Стенкамп оказывается прав и другого пути просто нет.

— Наверное, — допустил дю Туа. — Хотя неужели было так необходимо убивать брата Корнелиуса ван Зейла?

— Судя по сообщениям Импалы, эта смерть оказала на психику Корнелиуса огромное влияние. Как и его имя в сфабрикованном нами расстрельном списке Компартии Южной Африки. Импала не сомневалась, что он бы согласился на участие в операции «Дроммедарис», если бы не смерть его жены.

— Не исключено.

Виссер видел, как неохотно дю Туа поддерживает разговор, который ему явно не нравился. Но если он хотел войти в святая святых власти «Лагербонда», то должен был знать все.

— Так вот почти через двадцать лет после смерти Марты ее сын развил бурную деятельность, пытаясь выяснить, что произошло на самом деле. Я напугал одного из людей, занимающихся расследованием, и заставил его вернуться в Лондон. Но если мы хотим сохранить контроль над ситуацией, нам снова придется прибегнуть к насилию. Другого пути просто нет. Этим займется Кобус Молман.

— И кто является целью?

— Корнелиус ван Зейл, Алекс Кальдер и… — Виссер снова закашлялся. Он знал, что окончание фразы не понравится дю Туа, поэтому следовало проинформировать его заранее. — И Зан ван Зейл.

26

Бентону никак не удавалось заснуть, что для человека его роста было неудивительно, даже в салоне первого класса. Он не испытывал никаких угрызений совести, что выставит Корнелиусу счет за полет первым классом, хотя обычно командировки «Блумфилд-Вайс» предусматривали только бизнес-класс. Но необходимость снова ступить на землю Южной Африки тревожила его.

Он не был здесь очень давно, с того самого дня, когда на его глазах жестоко расправились с Мартой ван Зейл и он сам чудом избежал смерти. Воспоминания об этом до сих пор мучили его в ночных кошмарах. С годами они немного притупились и превратились в один и тот же сон, где, как при замедленной съемке, обнаженная Марта протягивала к нему руки, а он поднимал пистолет и выпускал в нее всю обойму. А последними ее словами перед смертью были: «Не покидай меня, Бентон». И сейчас он не хотел спать. Не хотел снова видеть этот сон.

Полицейская тюрьма была отдельным кошмаром. Хотя не вызывало сомнений, что его самого едва не застрелили, полицейские арестовали его и посадили в одиночную камеру, а примерно через час поинтересовались, не он ли убил Марту. Они почему-то обрадовались, когда он ответил, что нет, и с видимым удовольствием стали уговаривать признаться. Его раздели донага и начали избивать гибким шлангом. Боль была невыносимой, и он вскоре потерял сознание. Когда он очнулся, его заковали в наручники и подвесили на балку под потолком. Под тяжестью тела мышцы, нывшие после побоев, стали источником новой нестерпимой боли. Он чувствовал, что левая рука сломана, но он по-прежнему отказывался брать на себя вину и продолжал проклинать своих мучителей и требовать встречи с представителем американского посольства. Ему удалось выстоять благодаря захлестнувшей его злости. Злости на то, что с ним обращались как с животным только из-за цвета его кожи и что ничего не делалось, чтобы найти настоящих убийц Марты.

Затем его снова оставили на пару часов в одиночестве, и к физической боли присоединились мучительные и такие свежие воспоминания о том, как умирала Марта. Потом в камере появился новый человек — по виду и выражению глаз очень жестокий, намного безжалостнее остальных. Доведенный до отчаяния, Бентон уже был готов признаться в чем угодно. А человек улыбнулся, велел опустить его с балки и вернуть ему одежду. Бетон оделся, и его усадили напротив этого человека за стол.

— Ваше имя — Бентон Дэвис? — спросил тот, листая синий паспорт гражданина США. Бентон обратил внимание, что его бумажник и другие личные вещи были в прозрачном пластиковом пакете.

Бентон кивнул.

— И вы инвестиционный банкир?

Бентон снова кивнул.

— Как это может быть? — удивился человек, подняв голову и тонко улыбнувшись. — Я не знал, что обезьяны умеют считать.

Бентон сидел не двигаясь. Он был готов сносить любые оскорбления, лишь бы его снова не начали бить резиновым шлангом.

— Вы можете идти, — сказал человек, пододвигая к нему пластиковый пакет и паспорт. — Мы знаем, что вы не виновны в смерти Марты ван Зейл. Мы приносим свои извинения за предоставленные неудобства.

— Вы обращались со мной возмутительно…

— Позвольте вас прервать, мистер Дэвис, — сказал человек, подаваясь вперед. — Меня зовут Молман. Полковник Молман. Люди, которые вас допрашивали, всего лишь жалкие любители. А я профессионал. — Молман снова улыбнулся. У него была толстая шея и плотное тело из одних мышц. Бентон замолчал. — Мы больше никогда с вами не увидимся, но при одном условии. Вы никогда не были в этом полицейском участке. Вы никогда не были даже в Купугани. Мы отвезем вас в Йоханнесбург и выбросим на улице. Вы расскажете всем, что вас избили и ограбили. — Молман ухмыльнулся. — Если мы выбросим вас в нужном месте, то вас действительно изобьют и ограбят. — Он подался вперед, пристально глядя холодными серыми глазами. — Вы все поняли?

Бентон не ответил.

— Дело в том, что если вы хоть кому-нибудь об этом расскажете, я найду и убью вас. И поверьте, ваша смерть будет гораздо мучительнее, чем вы способны вообразить. И не думайте, что за пределами Южной Африки вы окажетесь в безопасности. Наши недруги находят свой печальный конец в самых разных уголках мира. Помните, как два года назад в Стокгольме был убит премьер-министр Швеции Улаф Пальме? Если мы смогли достать его, то до вас доберемся и подавно.

Бентон согласился на условия Молмана. Он никогда и ни с кем не говорил об этом ужасном дне, и правильно делал, учитывая случившееся сначала с Тоддом, а потом с сестрой Алекса Кальдера. Он не нуждался в напоминании, которое Молман оставил ему в «Блумфилд-Вайс». Он и так знал, что бывший полицейский всегда был где-то неподалеку.

Больше в Южную Африку Бентон никогда не возвращался. Интересно, зачем он сейчас понадобился Корнелиусу? Странно, что тот вдруг решил вылететь в Йоханнесбург. Не исключено, что он нашел новый источник финансирования, который поможет поддержать повышение цены за «Таймс». Корнелиус заявил Дауэру, что у него не было припрятано никакой заначки, но он мог и солгать. Бентон помнил о загадочном «Лагербонде», о котором ему рассказывала Марта накануне смерти. Чем бы это ни было, Бентон рассчитывал, что их позиции укрепятся. Он использовал все мыслимые и немыслимые аргументы, чтобы добиться одобрения Комиссии по подписке новых обязательств, данных им Корнелиусу. Но его карьера висела на волоске. Сделка была очень рискованной, возможно, слишком рискованной даже для рынка бросовых бумаг, и Бентон знал, что если «Блумфилд-Вайс» не найдет покупателей для основной массы облигаций, то для него все будет кончено. Если Корнелиус нашел доступ хотя бы к сотне миллионов фунтов акционерных инвестиций, то это уменьшит размер необходимых заимствований и сделает сделку гораздо менее рискованной.

По крайней мере Корнелиус хотел встретиться только с Бентоном. Никакого Дауэра. Никаких помощников. Если сделка состоится, то все дивиденды от нее достанутся только Бентону, и никому другому. Впервые за долгие годы ему удастся заработать достойный бонус.

А к этому в конце концов и сводились все его усилия.


Отель «Интерконтиненталь» занимал одну из башен, нависавших над огромным торговым комплексом, который являлся сердцем Сэндтона. В ресторане, сверкавшем золотом и зеркалами, в этот ранний час воскресного утра было тихо. Чтобы скоротать время, Кальдер и Корнелиус заказали апельсиновый сок и кофе.

Бентон вошел в зал, излучая спокойствие и уверенность. Как всегда, он выглядел безупречно: белоснежная рубашка без единой морщинки, мастерски завязанный узел галстука, элегантный и отлично сидящий на его высокой фигуре костюм, поблескивающие запонки. Увидев Корнелиуса, он заулыбался и протянул руку. Корнелиус тоже ответил улыбкой, и в этот момент Бентон заметил Кальдера.

На его лице отразилось изумление, но он тут же овладел собой.

— Алекс? Как всегда, очень рад. Ты появляешься на самых неожиданных завтраках.

— Бентон!

— Ладно, — сказал Бентон, усаживаясь. — Я даже не буду притворяться, что меня ничего не удивляет.

Корнелиус молчал. Улыбка сползла с его лица, и он выглядел серьезным. Даже слишком серьезным. Бентон перевел взгляд с Корнелиуса на Кальдера и обратно на Корнелиуса. И тут его осенило. Он знал, что Кальдер задавал вопросы о смерти Марты. И теперь у Корнелиуса были кое-какие ответы.

Он опустил плечи. Все молчали. Наконец Бентон выпрямился и встретился взглядом с Корнелиусом.

— Полагаю, что речь идет о том, что я скрывал в последние — сколько уже? — восемнадцать лет. Мне очень жаль, Корнелиус. Действительно жаль. Я поступил плохо, о чем сожалею и чего стыжусь. Это было бы плохо в любом случае, но, учитывая, что случилось с Мартой… — Бентон покачал головой. — Мне очень жаль.

— Ты подонок, Бентон, — ровным голосом произнес Корнелиус, и официант, подошедший за заказом, испуганно удалился.

— Думаю, я это заслужил, — согласился Бентон.

Корнелиус покачал головой:

— Мы оба хороши. Она подозревала, что у меня с Беатрис что-то было, так ведь?

Бентон кивнул.

— Дело в том, что я с ней не спал.

Бентон промолчал.

Корнелиус беспомощно оглядел зал, будто надеясь найти кого-то, кто мог бы все исправить и отпустить грехи за содеянное.

— Мне невыносима сама мысль, что она умерла, ненавидя меня.

— Она тебя любила, — тихо сказал Бентон. — Она всегда любила тебя. Поэтому так все воспринимала и не могла смириться. И в силу какой-то извращенной логики именно поэтому отправилась со мной. Думаю, я всегда это знал.

Корнелиус сделал глубокий вдох.

— Ты был там, когда это случилось? Когда она умерла?

Бентон кивнул.

— Что произошло?

Бентон закрыл глаза. Он обязан все рассказать Корнелиусу. Почти двадцать лет он нес на себе груз вины за роман с Мартой. Возможно, сейчас настал момент хоть как-то искупить ее. И пусть Молман катится к черту!

— Мы были в Купугани и разместились в коттедже, стоявшем отдельно — в нескольких сотнях метров от основного лагеря. Нас поселили подальше от остальных туристов: в те дни белая женщина и черный мужчина могли вызвать проблемы даже в таком удаленном месте. Было раннее утро, и мы вставали. Я брился в ванной, а она лежала на кровати и писала дневник. Дверь в ванную была открыта. — Он открыл глаза. На лбу блестели капельки пота. Бентон взглянул на свои руки. — Раздался хлопок выстрела, потом звон разбитого оконного стекла. Марта закричала. Я обернулся и посмотрел. Послышался новый выстрел. — Бентон с трудом проглотил слюну. — Она перестала кричать. И замолчала. — Он сморгнул и посмотрел на Корнелиуса. — Она умерла на месте. Я бросился к ней и, услышав еще один выстрел, пригнулся. Кругом все было залито кровью. Дневник упал на пол и лежал у кровати. Я схватил его и ползком перебрался обратно в ванную. Потом захлопнул дверь, разбил окно, выбрался наружу и пустился бежать.

— Ты видел, кто стрелял? — спросил Кальдер.

— Нет, — ответил Бентон. — Я бросился по тропинке в сторону сарая, где хранился всякий инвентарь, и спрятался за листами кровельного железа. Я услышал, как мимо меня кто-то пробежал, а через несколько секунд вернулся обратно. Этот человек обыскал сарай, но посмотреть под листами железа не догадался. Я подождал минут десять, а потом осторожно добрался до основного лагеря. Больше я ее не видел — я имею в виду ее тело. Приехала полиция и арестовала меня. Они били меня, пытаясь вырвать признание. Потом появилась какая-то шишка, и по его приказу отпустили. Он сказал, что убьет меня, если я хоть кому-нибудь проболтаюсь, что был здесь. — Бентон снова посмотрел на Корнелиуса. — И он не шутил.

Корнелиус хмыкнул.

— Когда я вернулся в Нью-Йорк, ко мне приехала мать Марты, — продолжал Бентон. — Я хотел ей все рассказать, но был слишком напуган. Я боялся южноафриканской полиции, боялся тебя.

— Это я могу понять, — пробурчал Корнелиус.

— Но, вернувшись в Нью-Йорк, ты же оказался вне досягаемости южноафриканцев? — спросил Кальдер.

Бентон покачал головой.

— Полицейского звали полковник Молман. Я буду помнить его всю жизнь. Он был очень убедителен. Он заверил, что меня найдут в любом уголке мира, где бы я ни спрятался, и я поверил ему. А то, что Тодда чуть не убили, когда он начал задавать вопросы, это только подтверждает. Поэтому когда Алекс хотел узнать о письме Марты матери и дневнике, я, естественно, ничего рассказывать не собирался.

— Ты знаешь что-нибудь о «Лагербонде»? — спросил Кальдер. — И операции «Дроммедарис»?

— Немного, и вряд ли больше, чем ты, Корнелиус. Марта рассказала, что прочитала некоторые документы из портфеля, оставленного в машине двумя членами «Лагербонда», которые приехали на встречу с тобой в «Хондехук». Она переписала кое-что в дневник. Она считала, что «Лагербонд» собирается финансировать твою покупку «Гералд». Это совпадало с тем, что ты говорил «Блумфилд-Вайс» о возможности использовать другой источник финансирования.

Корнелиус кивнул.

— Марта была вне себя от злости. Она говорила, что хочет этому как-то помешать, но была слишком напугана. Я не знал кем, но считал, что она боялась тебя. — Он взглянул на Корнелиуса, который слушал с безучастным видом. — Мне кажется, позже она хотела обсудить это подробнее, но такой возможности у нее уже не было.

— «Лагербонд» финансировал «Зейл ньюс»? — спросил Кальдер. Он хотел знать наверняка.

— Нет, — ответил Бентон. — Финансирование организовал «Блумфилд-Вайс» через кредиты других банков и продажу высокодоходных облигаций. Насколько мне известно, «Лагербонд» никогда не финансировал «Зейл ньюс». Хотя мне и пришло в голову, что меня вызвали сюда по этой причине.

— Когда я отказался, они отправились к Ивлину Гиллу, — пробормотал Корнелиус.

— Не может быть! — У Бентона округлились глаза. — Так вот откуда он берет деньги!

— У нас нет доказательств, — заметил Кальдер, — но все на это указывает.

— Думаю, что да, — согласился Бентон.

— А что с дневником? — спросил Кальдер.

— Он был для нее очень важен. Она говорила, что он для нее стал самым близким другом, от которого не было тайн, — улыбнулся Бентон. — Пока я брился, она сказала, что впервые пишет в нем в присутствии другого человека. И как замечательно кому-то так доверять, что нет необходимости скрывать его. — При взгляде на Корнелиуса улыбка сползла с его лица. — Извини.

— Я ничего не знал о дневнике, пока о нем не рассказала мать Марты, — сказал Корнелиус. — Думаю, что в этом и был его смысл.

— Ты читал его? — спросил Кальдер Бентона.

— Нет, не читал. Но я знаю, что там была важная информация о «Лагербонде» и операции — как ее? — «Дроммедари»?

— «Дроммедарис», — поправил Кальдер.

— Не важно. И еще. Думаю, там было много обо мне, о тебе, Корнелиус, и обо всех членах семьи. Кроме того, у меня и не было возможности его читать, пока она была жива.

— А когда умерла? — спросил Кальдер.

— Я не мог.

— Почему?

— Потому что у меня его не было.

— Извини. Мне показалось, ты сам сказал, что поднял его с пола и забрал с собой.

— Да, так и было. Думаю, что я действовал инстинктивно. Я знал, что дневник важен, и почему-то не сомневался, что после убийства станет еще важнее. Но я не хотел забирать его с собой в основной лагерь и спрятал его. А потом, после угроз Молмана, решил оставить все как есть.

— А почему ты просто не сунул его в карман брюк?

— На мне не было брюк. На мне вообще ничего не было. Думаю, что здорово напугал своим видом хозяйку заповедника.

— Понятно. — Кальдер чувствовал, как за столом возрастает напряжение. Нагота Бентона снова напомнила присутствующим причину, по которой они с Мартой оказались в Купугани.

— И где ты его спрятал? — не выдержал Корнелиус.

— В сарае. За балкой, под кирпичом.

— Он может быть все еще там? — поинтересовался Кальдер.

— Трудно сказать, — задумался Бентон. — Вполне возможно. Там было полно всякой рухляди. Мне пришлось даже на что-то встать, чтобы достать до этого места, а я немаленького роста. Этот сарай не из тех мест, где наводят порядок каждой весной. Но даже если и так, то вряд ли кому-нибудь придет в голову добираться до балок. Полагаю, если его не снесли или не переделали во что-то другое, то дневник может по-прежнему находиться там.

Кальдер и Корнелиус переглянулись.

— В таком случае, Бентон, — произнес Корнелиус, — ты отправишься с нами в Купугани и покажешь это место.

Бентон открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент зазвонил мобильник. Свой Кальдер выключил, значит, это был телефон Корнелиуса.

— Да, Эдвин… Да… Да, Бентон здесь со мной… сколько?.. Девятьсот двадцать? Я перезвоню.

Он закончил разговор и, помрачнев, убрал мобильник.

— Плохие новости?

— Ивлин Гилл вышел с новым предложением. Девятьсот двадцать миллионов фунтов. Завтра в семь утра «Лекстон медиа» объявит о своем решении.

— Вот черт! — не удержался Бентон.

Корнелиус с Бентоном обменялись обреченными взглядами.

— Нам нечем им ответить, так ведь? — спросил Корнелиус.

Бентон покачал головой. За столом воцарилась мрачная атмосфера.

Кальдер нарушил тишину:

— Гилл получает деньги от «Лагербонда». Если мы это вскроем, сделку с ним не заключат. И «Таймс» отойдет к вам.

— Он прав, — сказал Бентон.

Корнелиус решительно взглянул на Бентона:

— Мы отправляемся в Купугани немедленно!


Корнелиус с Бентоном отправились в номер-люкс Корнелиуса заняться приготовлениями, а Кальдер вернулся в номер своей более скромной гостиницы. Включив мобильник, он узнал, что ему звонила Зан и просила с ней связаться, но сначала он набрал номер дома Энн в Хайгейт.

Трубку взяла Ким. С Энн все было в порядке, и она шла на поправку. Тодд тоже выздоравливал, но его пока не выписывали, считая, что еще рано. Доктор Кальдер отправился с детьми в парк.

— Эдвин больше не объявлялся? — спросил Кальдер.

— Нет. Но я решила сама расставить все точки над i, позвонила инспектору Бэнкс и рассказала, что навестить Тодда приезжала Донна Снайдер. Я также сказала ей, что Эдвин пытался меня этим шантажировать.

— Она тебя подозревает?

— Не думаю. Я спросила, не собирается ли она снова допросить Эдвина, и она ответила, что вряд ли, но вид у нее был очень недовольный. Я сообщила ей кое-что о твоем расследовании, и она просила пожелать тебе удачи.

— Вот как?

— Мне кажется, ей велели не трогать семью ван Зейлов, и это ее бесит.

Кальдер рассказал Ким о Корнелиусе и Бентоне, а также о дневнике, спрятанном в заповеднике. Ким была довольна, хотя, судя по всему, не могла окончательно поверить в невиновность Корнелиуса. Кальдер обещал держать ее в курсе.

Потом он позвонил Зан:

— Зан, это Алекс Кальдер.

— Привет! — Звук был такой, будто она говорила из машины. — Я рада, что вы позвонили. Мои знакомые из Национального разведывательного агентства наткнулись на золотую жилу. Я хотела бы с вами все обсудить. Вы сейчас где?

— В Йоханнесбурге вместе с вашим отцом. Мы сегодня же отправляемся в Купугани.

— Где убили Марту?

— Да. Мы считаем, что ее дневник спрятан там. И хотим это проверить.

— После стольких лет? Как он мог уцелеть?

— Долго объяснять.

— Вы должны мне все рассказать. — Зан замолчала, и Кальдер услышал, как звук двигателя машины изменился — она явно переключила скорость. — Послушайте, я могу тоже приехать? Я хотела бы обсудить с вами то, что узнала о «Лагербонде», с глазу на глаз. И еще я хочу помочь.

— Думаю, ваша помощь будет нелишней, — согласился Кальдер. — Вы можете туда добраться вовремя?

— Вы летите из аэропорта Йоханнесбурга?

— Не знаю. Этим занимается Корнелиус.

— Думаю, что так — это самый быстрый способ. Я сейчас недалеко от аэропорта Кейптауна. Мне надо увидеться с одним человеком, а потом я сразу доберусь до аэропорта и вылечу в Йоханнесбург.

— А эта встреча как-то связана с «Лагербондом»? — поинтересовался Кальдер.

— Да, — ответила Зан. — Я все расскажу, когда мы увидимся.

— Будьте осторожны. Моя последняя встреча с представителем «Лагербонда» была не самой приятной.

— Не волнуйтесь, — засмеялась Зан, но Кальдер почувствовал, что она нервничает. — Я могу за себя постоять.

Кальдер искренне надеялся, что она не ошибается.


По поверхности Темзы хлестали яростные капли дождя, и верхней половины башни торгового центра «Канари-Уорф» Эдвину не было видно: ее скрывали сердитые серые облака. Он в отчаянии охватил голову руками. Он так долго и так усердно трудился, стараясь удержать события под контролем и хотя бы на шаг опередить очередное несчастье, и вот теперь его не оставляло ужасное чувство, что все усилия оказались напрасными и все рухнуло.

Он только что повесил трубку после разговора с инспектором Бэнкс. Поскольку Ким так и не объявилась, он не раздумывая решил реализовать свою угрозу. Чтобы запутать следствие, годились любые средства. Однако Бэнкс заявила, что о Донне Снайдер ей уже известно, а намек на связь между Ким и Кальдером презрительно отвергла. Ее враждебность не вызвала сомнений: Бэнкс было велено держаться подальше от Эдвина и Корнелиуса, и это ей очень не нравилось. Эдвин решил, что лучше всего закончить разговор как можно скорее.

Он не знал, что именно Кальдеру удалось выяснить в Южной Африке, но неожиданное решение Корнелиуса срочно туда вылететь его встревожило. А теперь еще эта новость, что Ивлин Гилл повысил цену за «Таймс».

Противопоставить предложению Гилла «Зейл ньюс» было нечего, как и не было возможности проделать тот же трюк, что с лордом Скоттоном. Питер Лекстон был человеком совершенно другого плана. У него наверняка имелись свои секреты, которые он хотел бы скрыть, но пытаться запугать его, как и Ким, было бессмысленно. Кроме того, холдинг «Лекстон медиа» являлся открытым акционерным обществом, которое имело задолженности в дюжине банков. Было бы глупо и даже невозможно рассчитывать на то, что Питер Лекстон отвергнет предложение продать газету по более высокой цене, тем более за «живые» деньги.

Эдвин как-то предложил отцу пригласить в компаньоны мужа-миллиардера Кэролайн, но Корнелиус даже не удостоил его ответом. Эдвин знал, что все дело было в гордыне. И еще, как справедливо заметил Корнелиус, никаких заначек у них нигде запрятано не было.

Неудача с «Таймс» была обидной, но Эдвина не покидало предчувствие, что главные неприятности его ждут впереди, что вопросы, которые задают Ким и Кальдер, повлекут за собой нехорошие для него последствия. Через несколько лет отец будет вынужден отойти от дел, и Эдвин являлся очевидным преемником. Однако он не питал иллюзий и понимал, что Корнелиус не в восторге от такой перспективы и может все поменять в любой момент.

Эдвин снова посмотрел в окно. Что он мог сделать?

Он снял трубку, чтобы позвонить в Южную Африку.


Виссер нервно расхаживал по кабинету в своем доме на ферме, когда зазвонил телефон. Он схватил трубку.

— Андрис, это Фредди.

— Есть новости от Кобуса? — спросил Виссер.

— Он вылетел в Кейптаун утром, — ответил Стенкамп. — К обеду все должно быть кончено.

— Хорошо. Чем раньше он окажется на самолете в Лондон, тем лучше.

— Не обязательно, — возразил Стенкамп. — Поль Стрейдом мне только что сообщил, что Корнелиус ван Зейл сейчас находится в Южной Африке с двумя другими людьми: один из них по описанию похож на Алекса Кальдера, а второй — высокий черный американец — сильно смахивает на Бентона Дэвиса.

— Где они?

— Корнелиус остановился в «Интерконтинентале» в Сэндтоне.

— Когда Кобус закончит в Кейптауне, пусть немедленно отправляется туда.

— Я так и собирался распорядиться, — подтвердил Стенкамп.

Виссер раздраженно повесил трубку. Ну почему он смалодушничал, когда была возможность! Он опустился в кресло и внезапно почувствовал, как безумно устал. В груди болело, болело постоянно, и эта боль не утихнет до самой смерти. Он чувствовал, что конец приближается со скоростью курьерского поезда, вылетающего из тоннеля. А он лежал на рельсах прямо перед ним.


Зан ехала на машине по широкой долине Франсхук. Среди пышной зелени долины, огороженной с трех сторон высокими горными грядами, островками выделялись фермерские дома и виноградники.

Она думала о разговоре с Алексом Кальдером. Похоже, ему удалось далеко продвинуться в своем расследовании. Ей обязательно нужно быть рядом, когда он найдет дневник. Если, конечно, найдет. Она достала мобильник, позвонила мужу и предупредила, что вылетает в Йоханнесбург, где останется на ночь. Там выставили на продажу очень заманчивую недвижимость, и медлить нельзя, она все объяснит позже. Пит уже давно смирился с ее неожиданными и спонтанными поступками. Флоренс — служанка — присмотрит за детьми, пока он не вернется с работы.

После стольких лет будет интересно встретиться с отцом. Она следила за его успехами по прессе, много раз видела на фотографиях, но они не общались больше десяти лет. Во времена ее молодости они не раз отдалялись друг от друга, но она всегда восхищалась его силой, властностью и целостностью натуры. Ей так и не удалось пережить чувство разочарования, что после смерти Марты он уехал из страны. С тех пор она считала, что не может ему доверять. Интересно, как он ее встретит?

Она проехала через город Франсхук, знаменитый своими ювелирными лавками и магазинами, а также памятником гугенотам, обосновавшимся здесь триста лет назад. Дорога стала уходить круто вверх, и после перевала ландшафт резко изменился. Теперь все пространство занимали поблекшие фейнбос и выходившие на поверхность обломки горных пород, а вдали на равнине отливали светлой голубизной воды озера. Никаких признаков жилья или обработки земли. Это было по-настоящему уединенное место, что во многом и объясняло его выбор для встречи.

Через пару километров от перевала Зан добралась до разбитой проселочной дороги, уходившей в сторону. Следуя указаниям, она проехала еще четыре километра, остановилась у поворота и посмотрела на часы — до назначенного времени оставалось двенадцать минут. Это место не просматривалось с основной дороги: его окружали только фейнбос и скалы.

Зан откинулась на спинку кресла и начала ждать. Она знала, что встречаться в таком безлюдном месте крайне опасно, и тщательно подготовилась. Риск того стоил.

Услышав звук двигателя подъехавшей машины, она обернулась и увидела грязную синюю «тойоту» — совсем не подходящее средство передвижения для человека, с которым она условилась встретиться. Машина остановилась метрах в двадцати сзади.

Зан вылезла из машины.

Человек из «тойоты» — плотного телосложения, с короткой стрижкой и толстой шеей, одетый в рубашку с открытым воротом и пиджак — сделал то же самое и начал приближаться.

— Стоять! — сказала она.

Человек продолжал идти. Зан напряглась. Она надеялась, что навыки и подготовка, полученные столько лет назад на базах АНК в Мозамбике, окажутся эффективными.

— Где Дэрк дю Туа? — крикнула она на африкаанс.

— Он не смог приехать, — ответил человек.

Зан почти выхватила из-за спины пистолет, но мужчина оказался быстрее. Она успела только достать свое оружие, как он уже выхватил пистолет из наплечной кобуры и выстрелил. Пуля попала ей в грудь и опрокинула на землю — она бы наверняка ее убила, не будь на ней бронежилета. Падая, Зан повернулась и дважды нажала на курок, целясь в незащищенную грудь нападавшего. Тот вздрогнул и медленно осел на землю.

Зан вскочила и бросилась к нему — тот еще дышал. Увидев валявшийся в дюйме от руки пистолет, она отбросила его ногой и приложила дуло своего к его виску.

— Имя?

Он покачал головой.

Она стукнула его ногой под ребра чуть пониже пулевых ран. Он закричал от боли.

— Я спросила имя!

— Молман, — прошептал мужчина.

— Кобус Молман? Полковник Кобус Молман?

Мужчина кивнул.

Зан помнила это имя. Это был один из руководителей эскадрона смерти, на совести которого кровь стольких ее товарищей по борьбе. А минуту назад он пытался убить ее — грудь все еще болела от удара пули по кевларовому бронежилету.

Зан взглянула на его раны. Если вызвать «скорую помощь», то он еще может выжить.

Она еще дважды нажала на курок.

27

— Если она хочет ехать с нами, то ей уже пора появиться, — сказал Корнелиус, бросив взгляд на часы. — Самолет вылетает через пятнадцать минут.

Кальдер, Корнелиус и Бентон сидели в небольшом, но уютном зале ожидания чартерной компании, которая должна была их доставить в Купугани. За соседним столиком пила пиво группа из четырех немецких туристов: им предстояло лететь на восемьдесят километров дальше. Напряжение между Бентоном и Корнелиусом было очевидным, но они сохраняли своего рода перемирие, подчинив эмоции общей цели найти дневник и выяснить причину смерти Марты.

— Мы будем задерживать вылет? — спросил Бентон.

— Нет! — резко ответил Корнелиус. — Мы должны оказаться там как можно раньше, чтобы успеть все осмотреть, пока не стемнело.

— Вы не часто видитесь с Зан, верно? — спросил Кальдер Корнелиуса.

— Верно, а точнее — вообще не видимся. После смерти Марты у меня сложилось четкое ощущение, что она не может простить мне решения уехать из Южной Африки. Она очень волевая женщина. — Корнелиус улыбнулся. — Думаю, в меня. Мы оба были слишком упрямы, чтобы дать друг другу шанс наладить отношения. Такое случается в семьях.

Кальдер подумал, что для семьи ван Зейлов в этом нет ничего удивительного. Он увидел, как к самолету направились два молодых пилота — парень и девушка, которые залезли в кабину и начали предполетную проверку. Оборудованный двумя двигателями и бравший на борт десять пассажиров самолет был идеальным для полетов при коротких взлетно-посадочных полосах.

Бентон вышел в туалет, а Корнелиус проглядывал одну из национальных газет.

— Знаете, а хорошо снова оказаться на родине. Со смерти Марты я здесь так и не был.

— Это, конечно, чудесная страна… — отозвался Кальдер.

— Но? В вашей фразе было «но», которое вы не произнесли.

— Но здесь по-прежнему много неладно, даже после десяти лет без апартеида.

— Интересно, что бы сказала о ней сейчас Марта?

— Думаю, она была бы довольна, так ведь?

— Да, была бы. — Корнелиус помолчал, размышляя над вопросом. — Мне кажется, что права была она, а не я. В Южной Африке по-прежнему много насилия, но нет той анархии и беззакония, которые я ожидал.

— Вы жалеете, что уехали?

— Нет, не жалею, — твердо заявил Корнелиус. — Я горжусь «Зейл ньюс» и тем, что удалось сделать. Однако…

— Однако что?

Корнелиус посмотрел на Кальдера:

— Вы знаете все наши семейные тайны. Вы знаете о Тодде и Эдвине. Если мне удастся заполучить «Таймс», что будет дальше? Сейчас мне семьдесят два года. Я могу еще поработать пару лет и поставить газету на ноги, но кто возглавит «Зейл ньюс» потом? Тодду это не надо, а о том, чтобы Эдвин не смог прибрать дело к рукам, я уж позабочусь. Будьте уверены! — Кальдер улыбнулся, и Корнелиус это заметил. — Я слишком долго закрывал глаза на то, что он вытворяет.

— Но должны же быть в вашей компании управленцы, которым вы можете доверить продолжение своего дела. Или можно нанять кого-то.

— Да, возможно, я так и поступлю. Вам нужна работа?

Кальдер ухмыльнулся:

— В шестнадцать лет у меня был период увлечения журналистикой, но через пару месяцев он закончился. По натуре я не газетчик.

Корнелиус тоже улыбнулся:

— Интересно, что бы посоветовала Марта.

Кальдер вытащил из кармана визитную карточку и передал Корнелиусу.

— Знаете что? Когда все это кончится, позвоните Джорджу Филду.

— Джорджу? Он не захочет со мной говорить.

Кальдер пожал плечами:

— Кто знает?

Бентон вернулся из туалета, и работник авиакомпании объявил, что начинается посадка. Они вышли на улицу, и в этот момент появилась запыхавшаяся Зан.

— Вы успели, — заметил Кальдер.

— Чуть не опоздала!

Корнелиус повернулся, чтобы разглядеть ее получше. В нескольких футах громко ревели двигатели.

Зан, поколебавшись, шагнула к нему.

— Привет, папа, — сказала она и поцеловала в щеку.

Он улыбнулся, и они обнялись.

— Я рад, что ты с нами. — Корнелиус старался перекричать рев двигателей.

— Ты хорошо выглядишь, папа, — улыбнулась она. — Лучше, чем на фотографиях в газетах.

Корнелиус довольно ухмыльнулся:

— Ты тоже.

Они поднялись в салон самолета и начали занимать места ближе к кабине пилотов. Зан помедлила у пустого кресла возле отца, но решила сесть рядом с Кальдером. Они пристегнулись, и самолет стал выруливать на взлетную полосу.

— Не думал, что вы успеете, — сказал Кальдер.

— Я тоже.

— Вы сказали, что встречаетесь с кем-то утром по поводу «Лагербонда». Удалось что-нибудь выяснить?

— Да. Этим ублюдкам доверять нельзя. — Зан рассказала, как ей позвонили и предложили встретиться с Дэрком дю Туа, известным банкиром и, судя по всему, членом «Лагербонда», в уединенном месте неподалеку от Франсхука. Она описала свою встречу с полковником Молманом, как ее жизнь спас предусмотрительно надетый бронежилет и как ей пришлось застрелить полковника, пытавшегося убить ее. Уточнять, как именно она покончила с ним, Зан не стала.

Кальдер был поражен хладнокровием, с которым она все рассказала.

— Он мертв?

— Боюсь, что да, — ответила она.

— И вы все равно решили лететь с нами? А как же полиция?

— Я уверена, что они во всем разберутся сами. Я свяжусь с ними, когда мы все закончим. Меня не так просто выбить из колеи.

— В самообладании вам точно не откажешь.

— Я прошла хорошую школу АНК в Мозамбике, — ответила Зан. — Молман проявил самонадеянность и слишком расслабился. Возможно, потому, что я женщина. Его ошибка.

По крайней мере на одного убийцу у «Лагербонда» стало меньше, подумал Кальдер. Но он наверняка не был единственным, а покушение на Зан свидетельствовало о том, что «Лагербонд» чувствовал себя загнанным в угол и предпринимал отчаянные шаги, чтобы обезопасить себя.

— А что удалось узнать о «Лагербонде» от знакомых из Национального разведывательного агентства?

— У меня есть некоторые имена. Точнее, восемь имен.

— Отлично! Есть кто-то важный?

— Два бывших члена кабинета министров и генерал. Но сейчас их нет в живых. Потом Дэрк дю Туа, Андрис Виссер, Дэниел Хавенга и еще двое, о которых я ничего не знаю. С Молманом становится девять. Я сделала записи — они у меня в сумке.

— Замечательно! — одобрил Кальдер, хотя и был слегка разочарован. От умерших толку было мало, а о Виссере и Хавенге он уже знал. Но Дэрк дю Туа мог оказаться важной ниточкой.

— А теперь расскажите, как удалось узнать, что дневник спрятан в Купугани, — попросила Зан.

Кальдер все объяснил.

Они летели на восток, оставляя за собой широкий коричневатый вельд, а после вершин Драконовых гор под ними появились бескрайние равнины, покрытые деревьями и низкорослым кустарником, напоминавшими беспорядочно разбросанные редкие леса. Вскоре самолет стал снижаться и, сделав круг, зашел на посадку на покрытую щебенкой полосу. Примерно в миле к югу Кальдер заметил группу строений, судя по всему, — основной лагерь. При подлете пилот показал на небольшое стадо из пяти слонов, кормившихся у деревьев, и через несколько секунд шасси коснулись земли. Они вышли из самолета, и тот снова взлетел, увозя немецких туристов.

К ним подъехал «лендровер» с молодым рейнджером за рулем, который представился Дарреном. Они забрались в машину и на ней добрались до главного лагеря.

— Чьи это самолеты? — поинтересовалась Зан, показывая на три одномоторных машины, стоявших под навесом. Два самолета были «пайпер-уорриор», а третий — «Сессна-172».

— Они принадлежат одному из гостей, — пояснил рейнджер.

— Ты могла бы прилететь сюда сама, Зан, — заметил Корнелиус.

— Так бы и сделала, будь у меня время.

— Вы умеете летать? — спросил Кальдер.

— Да, и летаю, когда есть возможность, — ответила она. — У меня есть «пайпер-саратога», который стоит в Стелленбоше. Но чтобы добраться на нем из Кейптауна сюда, ушло бы два дня.

На неровной дороге «лендровер» бросало из стороны в сторону, они спугнули бородавочника, неспешно пробиравшегося через кусты. Вскоре они уже были в лагере, представлявшем собой с дюжину деревянных строений с соломенной крышей, окружавших старый фермерский дом. Когда они вылезали из машины, из двери с надписью «Контора» показалась худощавая загорелая женщина с короткими седыми волосами и обветренным лицом. Одета она была, как и рейнджер, в жилет цвета хаки и брюки.

Она подошла сначала к Корнелиусу и протянула ему руку:

— Добро пожаловать в Купугани. Я Филлис Делахай, а вы, должно быть, мистер ван Зейл.

— Совершенно верно. Спасибо, что согласились принять нас, — сказал Корнелиус.

— Не за что. Должна признаться, что рассчитывала вас увидеть еще восемнадцать лет назад. А теперь представьте, пожалуйста, ваших спутников.

Немного опешив от того, как быстро его поставили на место, Корнелиус представил Зан, Кальдера и Бентона.

— Да, конечно, я помню вас, — сказала Филлис, обращаясь к Бентону. — Надеюсь, полиция не слишком на вас давила?

Бентон улыбнулся:

— Они со мной отнюдь не церемонились, миссис Делахай, но в конце концов отпустили. С тех пор это мой первый приезд в Южную Африку.

— Она изменилась. К лучшему. А вы? — Женщина повернулась к Кальдеру. Ее глаза смотрели испытующе — она хотела знать, с кем имеет дело.

— Я старый друг жены Тодда ван Зейла, — сказал он. — Тодда — сына Марты.

— Это тот самый человек, который не устает задавать неудобные вопросы о ее смерти, — пояснил Корнелиус.

Филлис тут же улыбнулась:

— А-а, Либби мне рассказывала о встрече с вами. А вы дочь Марты? — Она повернулась к Зан.

— Падчерица, — поправила та.

— Понятно. — В голосе Филлис послышались нотки неодобрения. — Не хотите выпить чаю? — Она показала на стоявшие на веранде неподалеку от ямы с водой, устроенной для водопоя, ротанговые кресла. В кронах деревьев копошились обезьяны. На кресла падали теплые лучи солнца, которое в это время года еще не было жарким. Из кустов, окружавших лагерь, доносились непривычные трели и резкие крики птиц. Кальдер вспомнил о слонах, которых они видели с самолета, и подумал, где они могут быть теперь. Из дома вышел официант в униформе с чайником в руках, за ним шла официантка с печением.

— У вас здесь замечательное место, миссис Делахай, — одобрительно произнес Корнелиус.

— Спасибо. Мой отец купил его в 1930-х годах. Сначала мы использовали его как ферму только для себя и своих гостей, а со временем стали принимать туристов. Теперь Купугани превратился в серьезный бизнес. С финансовой точки зрения это, конечно, хорошо, но иногда я об этом жалею. — Она отпила из чашки. — Все остальные гости уехали на прогулку и вернутся не раньше, чем стемнеет.

— Как я уже говорил вам по телефону, — начал Корнелиус, — мы приехали узнать как можно больше об обстоятельствах смерти моей жены.

— Да, я понимаю, — отозвалась Филлис. — Но если честно, меня немного удивляет, что вы приехали все вместе. — Она вопросительно взглянула на Бентона.

— Смерть Марты стала ударом для всех нас, — сказал тот. — Мы с Корнелиусом разговаривали, и он знает, зачем мы с Мартой сюда приезжали. Я хочу ему помочь.

— У вас есть соображения, кто мог убить ее? — спросила Зан.

Филлис покачала головой:

— Нет. Я знаю, что это не были повстанцы, как утверждала полиция. Мои охотники нашли следы только одного человека, причем в дорогой обуви. Судя по размерам ноги, он должен был быть ниже среднего роста. Конечно, я сообщила об этом полиции, но они и слушать не стали, и я решила не вмешиваться. Я знала, что вы влиятельный человек, мистер ван Зейл, и думала, что вы приедете. Когда этого не произошло, я пришла к выводу, что вы в сговоре с полицией и пытаетесь замять это дело.

— Этот вывод напрашивался, но был ошибочным, — возразил Корнелиус.

Бентон откашлялся.

— Марта вела дневник. Черный блокнот примерно такой величины. — Он показал руками какой. — Мы почти уверены, что в нем есть важные сведения, которые помогут выйти на убийцу. Я схватил его, когда убегал, и спрятал. Мы хотели бы посмотреть — вдруг он еще на старом месте.

— Господи! — воскликнула Филлис. — И где вы его спрятали?

— В сарае возле коттеджа.

— Сарай еще стоит на старом месте? — спросил Корнелиус.

— Да, — подтвердила Филлис.

— В нем не наводили порядок в последние двадцать лет?

— Нет, — подумав, ответила Филлис. — Туда постоянно что-то заносили или забирали оттуда. Но его ни разу не красили и даже не ремонтировали, насколько я помню.

Корнелиус обменялся взглядом с Кальдером. Похоже, им повезло.

— А мы можем его посмотреть?

— Ну конечно! — Филлис поставила чашку и взяла одну из трех винтовок, висевших на стене. Зарядив ее пятью патронами, она подхватила маленький черный рюкзак и направилась в сторону кустов. — Идите за мной.

Она уверенно повела их по песчаной тропе в самую чащу. По обеим сторонам угрожающе возвышались термитники, некоторые из которых достигали десяти футов в высоту. Несмотря на свой возраст и кажущуюся хрупкость, среди этой дикой природы Филлис чувствовала себя как дома.

— А зачем вы прихватили винтовку? — спросил Кальдер.

— Лагерь не огорожен, — объяснила она. — Никогда не знаешь, на кого можно натолкнуться. Видите это? — Филлис показала на следы на песке. — Это леопард. — Она внимательно их оглядела. — Похоже, приходил сюда прошлой ночью. Днем опасности нет, но когда стемнеет, надо быть очень осторожным.

— И вы выстрелите, если мы на кого-нибудь натолкнемся?

— Нет, конечно, — ответила Филлис. — Только в самом крайнем случае. Главное, что вы должны запомнить, — ни в коем случае нельзя бежать. Если останетесь на месте, то все будет в порядке. А винтовка эта очень мощная. Мне говорили, что она может остановить нападающего слона, хотя мне бы не хотелось проверять это на практике.

Они шли между деревьями еще пару минут и наконец добрались до отдельно стоявшего у пересохшего русла реки коттеджа, напоминавшего все остальные. При их приближении с дерева вспорхнули две птицы-носорога, которые подняли недовольный крик и распустили раструбом хвостовые перья, балансируя огромными клювами в неуклюжем полете. Далеко на западе виднелись вершины Драконовых гор.

— Мы останавливались в этом месте, — сказал Бентон.

— Здесь удивительно красиво, — заметил Кальдер.

— Как вы сами видите, здесь очень уединенно, — подтвердила Филлис. — И по руслу проходит много животных. — Она показала на сухой песок с многочисленными следами. — Убийца стрелял оттуда. — Она кивнула на другой берег. — Из-за этого мопане.125 Здесь ярдов шестьдесят — для приличного стрелка это не расстояние, чтобы точно выстрелить.

Кальдер взглянул на Бентона. Тот стоял, погрузившись в свои мысли. Все молча смотрели на него.

Он печально улыбнулся и глубоко вздохнул:

— Извините, просто это место навевает воспоминания. Я сломал окно в ванной и выбрался через него. Пойдемте покажу.

Бентон быстро обошел дом, легко обогнав остальных. С места, где находился убийца, окна ванной видно не было.

— Отсюда я побежал по тропинке, а потом нырнул сюда. — Здесь от основной тропинки отделялась еще одна, поменьше, и уходила в рощу. Ярдов через двадцать она упиралась в небольшой сарай. — А тут я прятался.

— Мы можем посмотреть, что внутри? — спросил Кальдер у Филлис.

— Разумеется! — Она вытащила ключ. — Сейчас дверь заперта, но тогда она не запиралась. Давайте я вам покажу.

Она включила свет, и зажглась единственная лампочка. Сарай был маленьким, размером примерно с гараж. Там было полно старых инструментов и хозяйственной утвари: лопаты, грабли, топор, несколько банок с керосином, масляные лампы, деревянные доски, сломанный стол, сетка от насекомых.

— Когда я залез сюда, здесь стояли листы кровельного железа. — Бентон показал на одну из стен. — Я и пролез под них.

Корнелиус посмотрел наверх, где на высоте восьми-девяти футов были проложены деревянные балки.

— И где ты спрятал дневник?

— Вот там.

Балки были старые и некрашеные. На одной из них Кальдер заметил край кирпича.

— Это там? — спросил он.

— Думаю, да, — подтвердил Бентон и стал подыскивать, на что можно встать. Решив, что деревянный ящик из-под чая вполне сгодится, он подтащил его поближе и взобрался на него. Ящик скрипел и шатался, но Бентону удалось дотянуться до балки, приподнять одной рукой кирпич и провести под ним второй. — Здесь его нет!

— Надо проверить всю балку, — предложил Корнелиус.

С помощью остальных он расчистил место под балкой, и Бентон, передвигая ящик, исследовал всю ее поверхность. Ничего.

— Вы уверены, что никто не находил дневника? — набросился Корнелиус на Филлис, не в силах смириться с неудачей.

Филлис покачала головой.

— Мне очень жаль, мистер ван Зейл, — сухо ответила она. — Боюсь, что ваш приезд сюда оказался потерей времени.

Кальдер чувствовал ужасное разочарование. Слабая надежда найти дневник постепенно переросла почти в уверенность, которая, как теперь выяснилось, оказалась беспочвенной. Он видел, что Корнелиус и Бентон расстроены не меньше. Только Зан восприняла все с невозмутимым спокойствием, хотя, конечно, для нее все это было не так важно, как для них.

— Мы можем вернуться обратно и увидеть место, где стоял убийца? — спросил Корнелиус.

— Хорошо, — согласилась Филлис и повела их обратно к коттеджу и руслу реки.

По дороге она о чем-то тихо переговаривалась с Бентоном — это явно были слова сочувствия по поводу того, что ему пришлось пережить восемнадцать лет назад. Когда они добрались до русла, она остановилась.

— Это место — сразу за тем деревом, которое я вам уже показывала, — сказала она. — Бентон хочет побыть немного один в коттедже. Я провожу его.

Кальдер и Корнелиус перешли на другой берег и пробрались сквозь кустарник к дереву. Отсюда был отлично виден коттедж, стоявший напротив. Они видели в нем Бентона и Филлис. И вдруг заметили, как туда по сухому руслу со всех ног несется Зан.

— Что с ней? — спросил Кальдер. — Она испугалась? — Внезапно он сам почувствовал себя совсем беззащитным в этой дикой чаще, а винтовку Филлис забрала с собой.

— Чтобы Зан испугалась? — переспросил Корнелиус. — Это невозможно!

Целеустремленность, с которой действовала Зан, встревожила Кальдера. Он бросился за ней, и Корнелиус последовал его примеру. Они вскарабкались на берег и добрались до коттеджа. Дверь была открыта. Они вошли вместе и увидели Бентона и Филлис возле кровати, на которой лежал раскрытый рюкзак хозяйки. В руках у Бентона была черная тетрадка. Оба смотрели на что-то поверх плеча Кальдера.

Он повернул голову.

— Входите! — приказала Зан. Она стояла в углу комнаты с винтовкой Филлис в руках, направив ствол на Кальдера и Корнелиуса. Она махнула в сторону, где находились Бентон и Филлис, и ногой захлопнула дверь. — А теперь… очень медленно, Бентон… передай мне дневник.

28

26 августа 1988 года


Господи, да что же это такое, я никому не могу верить! Никому!

Может, если все спокойно изложить на бумаге, то мне станет хоть немного понятнее.

Сегодня Зан летит в Лондон. Ее рейс через шесть часов, и слава Богу! Утром я ей сказала, что проведу день в Гугулету с Мириам Масот и группой гостей из Американского совета церквей, но после обеда вернусь и отвезу ее в аэропорт. Уже перед самым выходом из дома мне позвонила Мириам и сообщила, что прошлой ночью в Гугулету был какой-то мятеж и она решила перенести встречу на завтра. Поэтому я решила съездить в Стелленбош и пройтись по магазинам.

Я возвращалась к машине из «Ом Сами» и шла по Черч-стрит, когда заметила за окном кофейни Зан, сидевшую за столиком. Я перешла через дорогу, чтобы помахать ей рукой, и тут увидела, что с ней трое мужчин. Первым я узнала Дэниела Хавенгу и удивилась — я понятия не имела, что они знакомы. Затем я увидела, что мужчина, сидевший напротив, держал ее руку, лежавшую на столе. Он был рыжим, лет двадцати пяти, симпатичным. Значит, у Зан все-таки есть парень, подумала я, но она о нем ничего не говорила, интересно, кто он такой. А потом я увидела третьего — им оказался Андрис Виссер! Я ничего не понимала, но тут же остановилась посередине улицы и повернула обратно. Я не оглядывалась и не знаю, заметили они меня или нет.

Я поехала домой, стараясь сообразить, что все это значило. Сначала никаких объяснений не находилось. То, что Хавенга был с молодой женщиной, могло означать некую любовную связь между ними. Хавенга в компании с Виссером означало «Лагербонд». Но как Зан, яростная противница апартеида, могла общаться со своим злейшим врагом — «Лагербондом»?

Может, она выполняла какое-нибудь поручение Корнелиуса? Да, такое вполне возможно, подумала я. Я допускала, что Корнелиус ей достаточно доверял и что они оба могли держать меня в неведении. Наверное, так и есть.

Я вернулась в «Хондехук», сварила себе кофе и вышла с ним в сад. Вчера ночью прошел дождь, но утро сегодня было ясным. Подставив лицо теплым лучам солнца, я не переставала размышлять, понимая, что придуманное мной объяснение было неверным, как бы мне ни хотелось считать иначе.

Эти трое мужчин и Зан держались вовсе не так, будто вели неприятный и трудный разговор. Они были расслаблены и чувствовали себя комфортно в обществе друг друга. Виссер курил сигарету, Хавенга что-то рассказывал и смеялся, и Зан тоже улыбалась. Они вели себя как заговорщики. Точно!

А этот третий, рыжеволосый? Он держал руку Зан привычным жестом. Так ведут себя с давнишней подругой. И все же в этом было что-то недозволенное и противоестественное. Он не спускал с нее глаз. Наслаждался ее обществом и радовался этой короткой встрече. Но был вместе с Виссером и Хавенгой.

Он выглядел молодым, ухоженным и толковым профессионалом.

Сомнений не оставалось. Она его подруга, и у них есть общие дела с «Лагербондом».

Но как такое возможно? Как Зан — активистка «Черной ленты» и Кампании против призыва — может быть на такой короткой ноге с этими людьми? Это было бы неудивительно для прежней Зан, поступившей в Университет Ранд Африкаанс назло отцу, но не для новой — той, что перевелась в Университет Витватерсранда, участвовала в маршах протеста и любых акциях против апартеида.

Если только прежняя Зан так и осталась прежней.

Всем известно, что за последние десять лет силы безопасности занимались внедрением своих агентов в разные оппозиционные группы: Компартию Южной Африки, Объединенный демократический фронт, Африканский национальный конгресс. Этими агентами часто становились белые, поэтому с годами черные оппозиционеры стали относиться к своим белым соратникам с большой настороженностью. Значит, Зан является одной из таких шпионок.

Наверное, она встретила этого рыжего парня в Университете Ранд Африкаанс. Для тайной полиции она была идеальным кандидатом: проафриканерская дочь из известной англоязычной либеральной семьи. От нее требовалось только публично отречься от своих прежних убеждений и в дальнейшем скрывать, что они на самом деле не изменились. С чем она блестяще справилась.

Вот почему она так неожиданно снова появилась в нашей семье. Она работает на «Лагербонд», и ее цель — «подготовить» Корнелиуса, наблюдать за ним и, наконец, убедить вступить в их ряды. Совсем как Беатрис Пинар.

В документе об операции «Дроммедарис», который я прочитала в бумагах Хавенги, говорилось об оценке Корнелиуса Импалой. Думаю, что Импалой была Беатрис Пинар. И ее оценка подтверждалась Эландой. Неужели Зан — это и есть Эланда?

Было бы неправдой утверждать, что я никогда не верила в смену убеждений Зан. Я верила в ее радикализм, ее возвращение в семью, потому что мне хотелось в это верить. Я всегда очень переживала то, как незаслуженно резко она повела себя с Корнелиусом и со мной, и мне ужасно хотелось вернуть ее обратно.

Однако блудная дочь оказалась шпионкой.

Подъехала ее машина. Что мне ей сказать?


Позже, в тот же день…


Зан уехала. В аэропорт ее повез Финнис — я не смогла.

Она сидела на кухне, пока я варила нам кофе. Она вела себя совершенно естественно и абсолютно спокойно.

— Ты сегодня не ездила в Гугулету, так ведь? — спросила она.

— Вчера ночью там был какой-то мятеж. Мы перенесли все на завтра.

— Понятно. Это тебя я видела на Черч-стрит? — поинтересовалась она как бы невзначай.

Значит, она меня заметила и теперь пыталась узнать, видела ли я ее. Я улыбнулась:

— Да, я там бегала по магазинам. — Я отвернулась и занялась чайником. — А где ты была? Я не видела тебя, — сказала я и сама почувствовала, что голос стал хриплым и фальшивым.

— Нет, видела, — медленно и бесстрастно произнесла Зан.

Я повернулась и посмотрела ей в глаза.

— Какого черта ты делала с этими людьми? — спросила я напрямик, не в силах больше притворяться.

Зан улыбнулась:

— Они мои друзья.

— Ты шпионка, верно? Шпионка «Лагербонда». И пытаешься обманом заманить туда своего отца!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — ответила Зан. — Что такое — «Лагербонд»?

— А что это был за мальчик, чью руку ты так нежно держала?

— Просто старый знакомый по университету.

— Университету? Какому именно?

Зан ответила не сразу. Сначала подумала.

— Друзья, с которыми я была, — наконец произнесла она, — эти друзья — очень могущественные люди. Они мне нравятся, но они могут быть опасными и даже пойти на убийство.

— Ты что, угрожаешь мне?

— Я просто говорю, что лучше никому не рассказывать, с кем ты меня видела сегодня. И тем более не делиться ни с кем своими дикими предположениями, что я шпионка. Особенно с отцом.

— Ты угрожаешь мне! Немедленно собирай свои вещи и убирайся из моего дома!

Зан снова улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она, медленно вставая. И добавила уже в дверях: — Желаю хорошо провести выходные с Бентоном.

Я выскочила в сад, чтобы не мешать ей собирать вещи. Она управилась быстро. Слава Богу, что она летит в Лондон. Но что теперь делать мне?

Я не могу поверить, что она так поступила. Что предавала нас, свою семью, все это время. Она ела с нами, разговаривала, смеялась. А сколько еще людей она предала? Сколько людей, борющихся за свою идею, теперь оказались за решеткой по ее вине? Я считала, что ненависть, которую она испытывала ко мне, будучи подростком, исчезла. Но я ошибалась. Она только укрепилась и стала ее частью. Наверное, я могу понять ее отношение ко мне, но к отцу? Если, конечно, в ее извращенном понимании она не считает, что помогает ему увидеть свет истины.

Я не сомневаюсь, что ее угроза вполне реальна. Наверное, мне действительно лучше держать язык за зубами, как она требует. Но как же я могу, если знаю, что тогда Корнелиус неизбежно попадет в лапы «Лагербонда»? Я не смогу все время жить, притворяясь и выдавая Зан за свою милую маленькую падчерицу-радикалку. Одному Богу известно, сколько вреда она нанесет АНК, оказавшись в Лондоне.

И она прочитала дневник. Причем совсем недавно. Иначе откуда бы она узнала про Бентона? Понятно, что это еще одна угроза. И она расскажет о нем Корнелиусу.

Я не знаю, что делать. Мне надо с кем-нибудь поговорить об этом. Поговорить с Бентоном. Он единственный, кто может посмотреть на все объективно и дать разумный совет.

Я рада, что написала вчера письмо маме. При следующем общении с Зан, а оно обязательно будет, я скажу ей, что если со мной что-нибудь случится, то все выйдет наружу.

Я хотела бы поговорить с Корнелиусом. Но он сейчас в Филадельфии и пробудет там недели две. По телефону я звонить боюсь: после недавнего общения с тайной полицией я не удивлюсь, если он прослушивается. И я не уверена, что могу ему доверять. Я не знаю, насколько глубоко Зан, Беатрис и «Лагербонд» удалось запустить в него свои когти.

Господи, как же мне страшно! Почему все это происходит со мной?

Но завтра вечером я увижу Бентона. Скорее бы!

29

— Опусти винтовку, Зан. — Голос Корнелиуса был сильным и властным.

— Нет! — ответила та.

Корнелиус сделал шаг вперед.

— Я сказал — опусти ее!

— Я застрелю тебя, папа, — предупредила Зан. — Я этого не хочу, но сделаю, если придется. Поверь, я убила немало людей.

Корнелиус остановился.

— Отойди на три шага назад! — приказала Зан.

Корнелиус медленно отступил.

— Когда ты говорила, что убивала, это относилось и к Марте?

— Да, — подтвердила Зан.

— И ты пыталась убить Тодда?

— Нет, это был «Лагербонд». Эдвин сообщил мне, что Тодд задает много вопросов. Он же рассказал о прогулочном полете на «Яке», который тот собирался совершить. «Лагербонд» посчитал это удобной возможностью заставить его замолчать.

— Но как ты могла поступить так с Тоддом? Он же твой брат!

— Сводный брат. И я ненавижу его, папа. И ненавидела всегда, еще с четырнадцати лет. Когда поняла, что они с Мартой украли тебя. Я хотела тебя вернуть, но ты бросил меня. Бросил меня, бросил свой народ и сбежал.

— Свой народ?

— Буров. Наш народ.

— Но ты же боролась против апартеида!

— Только не я, папа, — возразила Зан, улыбаясь. — Как ты мог в это поверить? Я всегда работала на наш народ. Именно я первой предложила «Лагербонду» обратить на тебя внимание. Мы все идеально спланировали. Расстрельный список Компартии, Беатрис…

— А Хенни? — спросил Корнелиус. — Хенни тоже убила ты?

— Нет, — нахмурившись, отказалась Зан. — Нет. Хенни убили повстанцы. — Однако в ее голосе звучало сомнение.

— Думаю, что так же, как и Марту, — язвительно заметил Корнелиус.

— Ты сбежал! Почему ты сбежал, папа? Операция «Дроммедарис» была для тебя идеальной возможностью. Она бы нас объединила, мы бы вместе трудились на благо своего народа, ты и я, отец и дочь. Но когда она умерла, ты сбежал. Ты отправился в Америку, женился на другой американке и забыл о своей родине. Как ты мог так поступить со мной после всего, что я для тебя сделала?

На лице Корнелиуса была написана смесь неверия с отвращением.

— Зачем ты убила Марту?

— Я была вынуждена. Она обо всем догадалась. Она знала о «Лагербонде» и о том, что я работаю на тайную полицию. И она спала с ним. — Она махнула стволом в сторону Бентона. — Я прочитала об этом здесь. — Зан кивнула на дневник, который положила на маленький столик рядом. — Думаю, что последние записи здесь — обо мне.

— Значит, убить ее приказал «Лагербонд»? — спросил Кальдер.

— Нет. Я сказала им, что это надо сделать, но они отказались. Боялись, что это спугнет тебя. Я решила лететь не в Лондон, а в Йоханнесбург. Достала винтовку и отправилась в Купугани на машине. После поездок с дядей Хенни на охоту за газелями я уже тогда умела обращаться с оружием. А при виде Марты с Бентоном нажать на курок было совсем не трудно. Жаль только, что тебя мне убить не удалось. — Она бросила полный ненависти взгляд на Бентона. Тот не отвел глаз.

— Полиция схватила меня, когда я ехала на машине обратно. Я позвонила в «Лагербонд». Они были очень недовольны, но им пришлось вмешаться и помочь мне, полиция замяла дело. Все бы осталось по-прежнему, если бы Алекс Кальдер не стал задавать так много вопросов. — Она перевела взгляд на Кальдера, и в ее глазах сверкнула злость. — Филлис это знала, — продолжала она. — Поэтому она и пыталась передать дневник Бентону тайком, чтобы я этого не видела. Вы нашли его и прочитали, так ведь?

— Да, — подтвердила Филлис твердым голосом, — мы нашли его примерно пять лет назад. Когда я все прочитала, то решила никому не рассказывать. Я боялась, что произойдет нечто подобное.

— А то, что вас утром пытался убить кто-то из «Лагербонда», это правда? — спросил Алекс.

— Да. Когда «Лагербонду» не удалось остановить вас, я сказала, что займусь этим сама. Как с Мартой. Я думала, что встречусь со старым другом, членом «Лагербонда», и мы все обсудим, но это была западня. По какой-то причине они считают, что я представляю для них большую опасность, чем вы.

— Меня это не удивляет, — заметил Корнелиус.

— Но на самом деле у вас нет никаких связей в Национальном разведывательном агентстве? — продолжал допытываться Кальдер.

— Конечно, нет! Я хотела дать вам достаточно информации о «Лагербонде», чтобы вы поверили, что я на вашей стороне, но слишком мало, чтобы ею можно было воспользоваться.

— А твой брат с тобой заодно? — спросил Корнелиус.

— Эдвин? — Зан презрительно хмыкнула. — Я доверяю Эдвину не больше, чем ты. Но он все время снабжал меня информацией и, кстати, звонил даже сегодня утром. Он знал, что меня интересуют твои действия, но не знал почему, хотя мог и догадываться. Именно Эдвин сообщил мне, что вы с Ким хотите выяснить про Марту все до конца, и я передала это «Лагербонду». Но они снова прокололись.

— И взорвали мою сестру. Искалечили ее. — В голосе Кальдера звучали и презрение, и злость. — Невинную женщину. Мать.

— Я же сказала, что они прокололись, — ответила Зан и повернулась к Филлис: — Где ключи от самолетов?

— Они заперты в шкафу в хижине у взлетно-посадочной полосы.

— И где ключ от него?

Филлис не шевельнулась. Зан по-прежнему держала под прицелом Кальдера.

— Вы смелая женщина, — сказала она Филлис. — Дайте мне ключ, или я застрелю его.

Филлис моргнула. Затем медленно достала связку ключей и начала искать нужный.

— Бросьте мне всю связку! — велела Зан. — Под ноги.

Филлис бросила ключи на пол, и Зан, нагнувшись, подняла их.

— Хорошо! А теперь все — руки за голову и выходите по одному.

Сунув дневник в маленький рюкзак Филлис, она забросила его за плечо, после чего ногой открыла дверь и, пятясь, вышла наружу. Первой из дома показалась Филлис, за ней шли Кальдер и Корнелиус — Бентон замыкал процессию. Видя, что Зан отступает спиной вперед, он задержался на пороге и неожиданно захлопнул перед собой дверь. Зан чуть опустила ствол и нажала на курок. Прогремел оглушительный выстрел. От мощного заряда дверь буквально содрогнулась и распахнулась, а Бентон, издав крик боли, упал на землю, держась за плечо.

— Встать! — закричала Зан. Бентон не шевелился. — Я сказала — встать!

Бентон приподнялся на коленях с искаженным от боли лицом. Он изо всех сил пытался не кричать, но это ему плохо удавалось.

— Подними его, Алекс, — велела Зан.

Кальдер медленно подошел к Бентону и помог ему встать на ноги.

— А теперь пошли! К сараю! Медленно!

Они тронулись цепочкой под дулом направленной на них винтовки Зан, оставшейся сзади.

Под тяжестью крупного тела Бентона Кальдер шел, согнувшись. Бентон терял много крови.

— Теперь — внутрь! — скомандовала Зан, когда пленники добрались до сарая. — Быстро!

Они подчинились.

— Отойти к дальней стене! Как можно дальше! — Они столпились у груды хлама, сваленного у дальней стены. Зан стояла в проходе. Она одним движением подняла винтовку, направила ствол на единственную лампочку и нажала на курок. В закрытом помещении звук выстрела прозвучал как раскат грома, а лампочка разлетелась на куски. Стрелять Зан действительно умела. Кальдер хотел воспользоваться моментом и броситься на нее, но дуло винтовки уже смотрело ему в грудь.

— Я сказала — назад!

Кальдер отступил.

Зан посмотрела на отца. Она явно колебалась, не зная, как с ним поступить.

— Пап? Папа, ты пойдешь со мной?

— С тобой? Куда? Тебе негде спрятаться. Ты отправишься только к тюрьму!

— Неужели ты не понимаешь, что все это я делала ради тебя? Ради тебя и нашего народа. Марта была испорченной женщиной. Она только что закончила заниматься сексом с этим человеком, когда я убила ее. Ты влиятельный человек, папа. Ты можешь все уладить. И все будет хорошо. Пойдем со мной.

— Зан, ты само воплощение зла, — заявил Корнелиус. Его голос звучал твердо, холодно и презрительно. — Будь ты проклята, я отрекаюсь от тебя!

По щеке Зан скатилась слеза, потом другая, и она закусила губу. Казалось, что в мгновение ока ее оставили силы, и вся решимость куда-то испарилась. Кальдер даже подумал, что она вот-вот бросит винтовку и просто опустится на землю. Но она усилием воли подавила слезы, лицо снова стало злым и решительным. Она двигалась с маниакальной скоростью. Одной рукой она схватила банку с керосином и выбросила ее наружу — винтовка в другой руке по-прежнему была направлена на пленников. Прихватив коробку спичек, лежавшую возле масляных ламп, она, пятясь, вышла из сарая и захлопнула дверь.

Окна в сарае не было, и в темноте ничего не было видно. Кальдер на ощупь пробрался туда, где находилась дверь, но не смог найти ручку, а потом услышал, как в замке поворачивается ключ. К нему подобрался Корнелиус и тоже пытался отыскать ручку.

— Она заперла на ключ, — сказал Кальдер.

— Что это? — спросила Филлис.

Они услышали звук льющейся жидкости, и тут же запахло керосином.

— О Господи! — выдохнул Корнелиус. — Зан! Зан! — закричал он. — Выпусти нас отсюда! Зан!

Кальдер сделал шаг назад и на что-то наткнулся. Бентон закричал от боли. Кальдер с размаху попытался выбить дверь плечом, но та не поддалась.

Снаружи послышались звуки — шипение зажигаемой спички, а затем потрескивание дерева, которое охватывает огонь. Кальдер снова попытался выбить дверь и почувствовал, как от нее веет теплом. Он замер. В ограниченном пространстве сарая звуки разносились очень громко. Даже слишком. Постанывание Бентона. Его собственное сердцебиение. Удары Корнелиуса о стену. Темнота становилась все жарче. Он почувствовал, как его охватывает волна паники, желание бить кулаками в стену, сделать хоть что-нибудь, чтобы выбраться.

— Здесь есть топор, — произнесла Филлис спокойным голосом позади них. — У дальней стены лежал топор. Я поищу его. — Кальдер слышал, как она двинулась к стене, то и дело на что-то натыкаясь. — Сохраняйте спокойствие и оставайтесь у двери. Это самая слабая часть сарая: стены сложены из толстых бревен.

Кальдер не шевелился и глубоко дышал, стараясь взять себя в руки. В сарае становилось жарко, а треск горящего дерева раздавался еще громче. Внутри царила атмосфера паники: хотя Корнелиус и Бентон хранили молчание, Кальдер кожей ощущал их ужас. Пока было только жарко: наверное, когда появятся огонь и запах дыма, станет уже слишком поздно. Филлис никак не могла найти топор. Он хотел поторопить ее, но знал, что это не поможет.

— Вот он! — наконец сказала Филлис. — Вы где, Алекс?

— Здесь! — закричал он в ответ.

Филлис снова на что-то наткнулась и вскрикнула, а потом наступила на Бентона, который закричал от боли.

— Где вы?

— Здесь! — снова отозвался Кальдер и, протянув руку, нащупал руку Филлис. Через мгновение топор был у него в руках.

— Отойдите подальше! — попросил он и, размахнувшись, нанес удар. Топор отскочил от твердого как камень дерева. Стена. Теперь уже пахло дымом, который начал в темноте разъедать глаза. И тут он заметил отблеск пламени под нижним углом двери. Скоро весь сарай будет гореть! Он нанес еще один удар чуть правее и выше места, где видел пламя. Полетели щепки. Еще удар. Снова щепки, языки пламени, дневной свет. Еще удар. Света стало больше. От дыма горело горло. Стоит ему закашляться, как все будет кончено. Он задержал дыхание, размахнулся и со всей силы обрушил топор на замок, который теперь был виден.

Дверь распахнулась, впуская в сарай потоки раскаленного воздуха. За ними тут же скользнули языки пламени, моментально разбегаясь по всей поверхности и охватывая балки и крышу. Корнелиус рванулся наружу, а Кальдер, обернувшись, схватил Филлис и вытолкнул ее из сарая через завесу огня.

Он вдохнул дым и закашлялся. Наклонившись, подхватил ногу Бентона и стал его тянуть. Бентон помогал ему руками, отталкиваясь от пола. Черт, какой же он тяжелый! Кальдер снова закашлялся. Крики Бентона смешались с кашлем, выворачивавшим его изнутри. Кальдер опустил голову пониже и бросился прямо в бушующее снаружи пламя, волоча Бентона за собой. Жара стала невыносимой, пламя добралось до волос и кожи, и тут наконец им с Бентоном удалось миновать полосу огня и вырваться на открытое пространство.

Корнелиус схватил Бентона за вторую ногу, и вместе они оттащили его подальше. Одежда на Бентоне горела. Корнелиус сорвал с себя рубашку и сбил пламя. Бентон широко открывал рот, стараясь надышаться.

— Где взлетная полоса? — спросил Кальдер.

Филлис показала в сторону чащи.

— Оставайтесь с Бентоном, — велел Кальдер. — Корнелиус, ступайте в лагерь за помощью!

Корнелиус кивнул и побежал по тропинке. А Кальдер рванулся в чащу догонять Зан.

30

Земля была неровной, под толстым слоем желтых листьев скрывались камни и ямы. Среди редких деревьев, кустарника и термитных холмов пробираться было не так трудно, однако Кальдер вскоре сообразил, что идти по прямой не получается. Он продвинулся всего на несколько ярдов, а Бентона и Филлис уже не было видно. Взглянув на солнце, он решил, что должен держаться чуть правее его. До полосы было меньше мили. Зан с ее навыками бега на длинные дистанции доберется туда очень быстро.

Бежать по пересеченной местности было трудно, и вскоре ему уже отчаянно не хватало воздуха. Он не знал, как поступит, если догонит Зан, но после всего, что случилось с его сестрой, он не мог позволить ей уйти. Он попытался обогнуть кустарник с колючками, но зацепился за ветку рукавом и был вынужден остановиться. Он потянул, но шипов было много, и освободиться сразу не получилось: попробовав убрать мешавшую ветку, он только сильно оцарапал левую руку.

Пришлось сначала избавиться от застрявшей в колючках рубашки, а дальше пробираться с максимальной осторожностью. На то, чтобы пройти эту полосу препятствий, ушло не меньше минуты, но выбраться все же удалось, оставив рубашку кустам в качестве трофея.

Он поднял глаза, чтобы свериться с солнцем, и увидел прямо перед собой разглядывавшего его слоненка — совсем малыша, не больше пяти футов в высоту. Вдруг животное сорвалось с места и побежало в сторону деревьев.

Кальдер замер.

За одним из деревьев находилось нечто напоминавшее огромную серую стену. Раздался мощный трубный звук и треск сломанного дерева, оказавшегося на пути гигантской слонихи, которая угрожающе надвигалась на него, громко хлопая ушами. Филлис предупреждала, что бежать нельзя ни в коем случае. Кальдер расставил ноги пошире и поднял руки. Слониха продолжала наступать. Кальдер не шевелился и не сводил взгляда с бивней — острых, не меньше шести футов в длину. Слониха была уже совсем близко, и на такой скорости при этой массе остановиться перед ним уже точно не могла.

Он закрыл глаза и через мгновение открыл. Каким-то непостижимым образом слониха остановилась всего в нескольких ярдах — огромный серый ком мышц. Руки Кальдера были по-прежнему подняты, и он не двигался. На долю секунды он поймал злой и угрожающий взгляд гиганта — держись подальше от моего детеныша!

Он опустил глаза, боясь, что может спровоцировать нападение. Слоненок топтался на безопасном расстоянии рядом с тремя другими слонами, которые остановились и внимательно наблюдали за происходящим.

Ему было страшно, но он по-прежнему не шевелился. Слониха, хлопая ушами, продолжала его разглядывать еще с минуту-другую, потом повернулась и направилась к детенышу.

Кальдер начал потихоньку перемещаться в сторону, оставаясь все время лицом к слонихе. Та схватила хоботом несколько ветвей и яростно сдернула вниз. Ветви были толстыми — она обладала необычайной силой.

Ему потребовалось не меньше минуты, чтобы добраться до ближайших деревьев, и даже потом он медленно пятился задом еще ярдов пятьдесят, прислушиваясь к треску отдираемых веток и продолжавшему изредка раздаваться трубному реву.

Сзади, совсем рядом, послышался звук самолетного двигателя. Решив, что оказался на безопасном расстоянии от слонов, Алекс повернулся и побежал на этот звук. Выбравшись из рощи, он увидел, как на полосу выруливает «пайпер-уорриор». Перед ним мчалась стайка антилоп, прыгавших в разные стороны, чтобы сбить с толку необычного преследователя. Когда самолет начал разбег, Кальдер рванулся в сторону маленькой хижины возле двух оставшихся самолетов. Как он и рассчитывал, дверь была распахнута, а внутри находился шкаф тоже с раскрытыми дверцами. Кальдер схватил два набора ключей и побежал к «сессне». Подняв глаза, он проводил взглядом самолет Зан, удалявшийся в сторону гор на запад.

Он взобрался на фюзеляж и проверил баки с горючим. Определить, сколько в них топлива, толком не удалось. Подъехал «лендровер»: за рулем был рейнджер Даррен, а на пассажирском сиденье — Корнелиус, без рубашки. Кальдер завел двигатель. Корнелиус выпрыгнул из машины с винтовкой в руках и побежал к самолету. Кальдер открыл пассажирскую дверь, и тот поднялся на борт.

— Полетели! — велел он.

Пока самолет выруливал на полосу, Кальдер проверил работу приборов, а потом дал полный газ и начал разбег. Указатель уровня топлива показывал, что баки заправлены наполовину.

— Как Бентон?

— Его доставили в главный лагерь. Филлис перевязывает ему плечо, похоже, она знает, как оказать первую помощь. Вызвали «скорую» и полицию, но им потребуется время, чтобы добраться сюда.

Шасси оторвались от земли, и Кальдер начал набирать высоту на максимальных оборотах. Зан взлетела примерно на пять минут раньше их, что в пересчете на скорость «пайпера» означало около восьми миль. Но она не обязательно должна была лететь на максимальной скорости. Он надеялся нагнать ее до того, как она заметит погоню.

При наборе высоты они с Корнелиусом внимательно вглядывались в открывшийся перед ними горизонт. В маленькой кабине было жарко, и запах горелых волос Кальдера смешивался с запахом пота. Он открыл все воздушные клапаны. Небо было почти чистым, только изредка попадались облака на высоте около шести тысяч футов. Кальдер был натренирован находить на небе маленькие точки, но первым самолет Зан заметил Корнелиус: тот летел на семь миль впереди и на тысячу футов выше. Они ее нагоняли. Зан набирала высоту — через несколько минут она достигнет Драконовых гор.

— Куда она направляется? — спросил Корнелиус.

— Не знаю. Наверное, ищет какой-нибудь тихий аэродром подальше отсюда, где может приземлиться и исчезнуть. Она много летала?

— О да, — подтвердил Корнелиус. — Она облетела всю страну.

— Тогда нам надо следовать за ней и узнать, где она приземлится. По крайней мере мы сможем сообщить это полиции. Передайте-ка мне это. — Он показал на карту, лежавшую на комингсе перед Корнелиусом.

Кальдер взглянул на карту. Южная Африка была огромной страной со множеством небольших посадочных полос. Зан могла лететь в любую сторону.

— Попробуем найти помощь, — сказал Алекс и нажал кнопку микрофона на переговорном устройстве. Он понятия не имел о местных каналах: его передатчик был настроен на 119.0.

— Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй.126 Говорит… — Он взглянул на регистрационный позывной, напечатанный на приборной панели. — …Зулу Сьерра Ромео Танго Оскар.

— Мэйдэй Зулу Сьерра Ромео Танго Оскар, это Информационная служба Лоувельда, говорите.

— Информационная служба Лоувельда, я «Сессна-172» примерно в пятнадцати милях к западу от заповедника Купугани. Преследую «пайпер-уорриор», летящий в пяти милях впереди. Пилот замешан в покушении на убийство в Купугани. Местная полиция оповещена. Моя задача — преследовать преступницу и выяснить, где она приземлится.

Наступила короткая пауза, необходимая диспетчеру, чтобы переварить такое необычное сообщение.

— Танго Оскар, два-один-ноль-семь для опознания. Сейчас мы свяжемся с полицией.

Кальдер поставил переключатель приемопередатчика на 2107. Радиомаяк-ответчик будет посылать сигнал, по которому информационная служба Лоувельда сможет отслеживать их местонахождение.

— Танго Оскар, мы вас видим.

— Передо мной есть самолет? — спросил Кальдер.

— Ответ отрицательный, у нас вторичная радиолокация. — Это означало, что они смогут отслеживать самолет Зан, только если она сама включит радиомаяк-ответчик, а на это рассчитывать не приходилось.

— Вы уже связались с полицией?

— Танго Оскар, оставайтесь на связи.

— Она меняет курс! — Корнелиус показал на самолет Зан, которая действительно сменила курс на тридцать градусов на север.

— Наверное, она услышала наши переговоры по радио, — предположил Кальдер. — И теперь ищет нас.

Они летели прямо за Зан, чуть ниже, и видеть их она не могла, что позволяло им нагонять ее. Но теперь Зан тоже увеличила скорость до максимальной, и расстояние между ними не сокращалось.

— Черт! Она летит прямо в облака! — Они поднялись выше шести тысяч футов, где плыли белые кучевые облака. Самолет Зан направлялся к самому большому из них и через минуту скрылся в нем. Кальдер сбавил скорость и летел под облаком, постоянно поглядывая по сторонам. Никаких признаков Зан. Они миновали облако, но «пайпер» так и не появился.

— Наверное, она в нем кружит, — сказал Кальдер.

— Вон она! — воскликнул Корнелиус.

Теперь Зан направлялась на юго-запад, поднимаясь все выше к облачности, которая начала формироваться над Драконовыми горами. Кальдер резко развернулся и изменил курс, чтобы нагнать ее. Она снова нырнула в облако. Горы были уже слишком близко, и ему пришлось набрать высоту, чтобы пробить слой облаков. Оказавшись над ними примерно через тысячу футов, он сделал большой круг, пытаясь обнаружить самолет Зан.

Его нигде не было видно, ей удалось скрыться.

— Танго Оскар, это информационная служба Лоувельда. Мы разговаривали с полицией и получили подтверждение. У вас есть визуальный контакт с «пайпером»?

— Ответ отрицательный, — отозвался Кальдер. — Мы потеряли его в облаках, но я продолжаю поиск. Она летела на юго-запад курсом два-три-ноль, но где сейчас — одному Богу известно.

— Попробуем подключить Худспрёйт, — сказал диспетчер.

— Худспрёйт?

— Это военная авиабаза с первичным радаром. Оставайтесь на связи.

Они кружили еще с полминуты, потом радио снова ожило:

— Танго Оскар, Худспрёйт засек второй самолет своим радаром. Он идет курсом ноль-четыре-ноль в пятнадцати милях от вас и начал снижение.

— Ноль-четыре-ноль! — воскликнул Кальдер, изучая карту. — Она летит в сторону Зимбабве.

— Подтверждаю, — отозвался диспетчер.

— Мы летим за ней, — передал Кальдер и развернул самолет на северо-восток. — Вы можете поднять на перехват истребитель?

— Попробуем, — пообещал диспетчер. — Но выслать истребитель — это целая история!

Они снова летели над бескрайними просторами, покрытыми низким кустарником. Хотя самолета Зан по-прежнему не было видно, но диспетчер сообщал им четкие координаты. Она снизилась до 300 футов, чтобы затруднить слежение, но зато летела теперь значительно медленнее. Кальдер оставался на высоте две тысячи футов, где воздух был более разреженным, а значит, сопротивление и расход топлива меньше. «Сессна» и «пайпер» шли примерно на одинаковой крейсерской скорости, но их самолет был тяжелее из-за Корнелиуса, весившего не меньше двухсот с лишним фунтов.

Кальдер немного увеличил подачу топлива — увеличение мощности означало больший его расход. Они могли продолжать преследование, пока запас топлива позволял им оставаться в воздухе. Сколько горючего было у Зан, Кальдер, конечно, не имел представления.

— Это просто ужасно узнать, что твоя дочь — настоящее чудовище! — произнес Корнелиус.

— Не надо себя винить, — ответил Кальдер. Корнелиуса вряд ли можно было назвать идеальным отцом, но он определенно не заслужил, чтобы с ним так поступили.

— Она меня полностью одурачила! — с горечью заметил Корнелиус. — Я был уверен, что она ненавидит апартеид, и даже не подозревал, что она мной манипулировала, что они мной манипулировали. Я считал, что все эти годы она не могла мне простить, что я не участвую в их борьбе.

— Кое-что она действительно не смогла простить, — отозвался Кальдер.

— Знаете, я уверен, что Хенни был убит «Лагербондом», что бы она ни говорила, — произнес Корнелиус. — Ей просто не сказали, потому что знали, как хорошо она к нему относилась.

— Погибло много людей.

— Мне очень жаль вашу сестру, Алекс. После всего, что вы для нас сделали.

— Не переживайте, — ответил Кальдер, сжав зубы. — Зан за это заплатит. Я сделаю для этого все.

— Думаю, что она просто утратила всякую связь с реальностью, — сказал Корнелиус. — Как она разговаривала! Сама мысль, что я могу с ней пойти!

— В данном случае можно было бы и послушаться.

— Но мне и в голову не приходило, что она собирается убить нас!

— Она загнана в угол и очень опасна, — заметил Кальдер. — В таком состоянии не думаю, что для нее есть разница, кого убивать.

Они продолжали лететь на север и пересекли реку Олифантс, если верить карте Кальдера. Ландшафт под ними изменился: кроны деревьев стали гуще, а их стволы толще, будто баобабы сидели на корточках. Между ними пятнами были разбросаны стада животных: слонов, антилоп, газелей и неуклюжих жирафов, узнаваемых даже с такой высоты.

Кальдер заметил, как по поверхности перемещается тень, а над ней он увидел белую точку.

— Информационная служба Лоувельда, зрительный контакт установлен, — сообщил он.

— Хорошо, — ответил диспетчер. — Она летит слишком низко — зона обзора РЛС127 Худспрёйта заканчивается. Она будет на границе с Зимбабве через десять минут. На перехват выслан полицейский вертолет, но за это время он долететь не успеет.

— Вы можете запросить для нас разрешение войти в воздушное пространство Зимбабве? — спросил Кальдер.

— Я попытаюсь, но надежды мало. Оставайтесь на связи.

Шли минуты. Указатели уровня топлива были почти на нуле. Проблема заключалась в том, что топливные баки в таких легких самолетах не позволяли точно определить остаток горючего. Топливный расходометр показывал только приблизительное значение. Расчеты производились на основании времени полета и расхода топлива в час. Но поскольку Кальдер не знал, сколько времени «сессна» провела в воздухе, добираясь до Купугани, он не мог сделать точных расчетов. Он быстро прикинул: исходя из того, что при взлете баки были заполнены наполовину, а расход топлива был большим, так как они летели на максимальной скорости, общий ресурс полета составлял часа два, плюс-минус полчаса. Они были в воздухе уже час сорок.

Кальдер чуть уменьшил подачу топлива — он не хотел, чтобы двигатель заглох прямо здесь. Ему не нравилась идея вынужденной посадки на какой-нибудь баобаб, тем более что начинало темнеть.

Радио снова заговорило:

— Танго Оскар, вам отказано в доступе в воздушное пространство Зимбабве. Ориентировочное время подлета к зимбабвийской границе — три минуты. Ваши действия?

Кальдер посмотрел на Корнелиуса. В глазах авиадиспетчеров пресечение международных границ воздушного пространства без плана полета было грубейшим нарушением, хотя обычно они отличались дружелюбием и помогали как могли. Алекс решил уйти от ответа.

— Информационная служба Лоувельда, Танго Оскар покидает вашу частоту. Большое спасибо за помощь. — С этими словами он выключил радио.

Они по-прежнему летели на высоте две тысячи футов. Зан оставалась на 300 футах и удалялась. Ее почти не было видно. Кальдер сверился с картой: она летела прямо к маленькому аэропорту в местечке под названием Чиредзи. Видимо, она рассчитывала там заправиться и переночевать. Кальдеру совсем не нравилась перспектива гнаться за ней по африканским зарослям в темноте.

Ее самолет пролетел над озером, подняв сотни, если не тысячи больших белых птиц, похожих на журавлей. Кальдер и Корнелиус потеряли Зан из виду. Когда стаи птиц переместились на восток, ее самолет оказался слишком низко и слишком далеко, чтобы его можно было разглядеть.

Время шло. Два часа. Два часа пять минут. Два часа десять минут. Кальдер понимал, что в любой момент двигатель может остановиться, и не спускал глаз с земли, постоянно выискивая площадку, на которую можно было бы совершить аварийную посадку и не разбить самолет. Солнце на западе уже приобрело красноватый оттенок, и становилось темнее.

Два часа пятнадцать минут. На горизонте показался дым и трубы какого-то перерабатывающего завода. Наконец в сумерках стало вырисовываться нечто напоминающее посадочную полосу. Кальдер понятия не имел, была ли там Зан, но сейчас его волновало только одно — как приземлиться, пока не кончилось топливо. Он решил не запрашивать разрешения на посадку, боясь получить отказ.

Два часа двадцать минут. Указатели уровня топлива обоих баков стояли на нуле. Двигатель закашлялся. Кальдер переключил подачу топлива на правый бак, и двигатель снова заработал. Левый бак был пуст, в правом топливо тоже кончится совсем скоро.

Они приближались к посадочной полосе. По идее хорошо бы зайти на круг, чтобы убедиться, что все в порядке, но времени для этого не было, и Кальдер решил зайти на посадку по прямой с курса полета. Двигатель снова кашлянул и остановился.

Наступила тишина. Под ними находились поля сахарного тростника — не лучший вариант, если до полосы дотянуть не получится.

Алекс выровнял самолет по полосе и начал снижение на планировании. Цифры на лобовом стекле поползли вверх, показывая, что самолет клюет носом, но он удержался от соблазна выровнять его — это только уменьшит скорость и заставит его падать быстрее.

До полосы им дотянуть явно не удастся, но за сотню ярдов до нее есть участок, покрытый бурой травой, а перед ним — огороженный периметр аэродрома и поля сахарного тростника.

— Вон ее самолет! — воскликнул Корнелиус. Кальдер заметил «пайпер» Зан на рулежной дорожке рядом с полосой, но сейчас его внимание было сосредоточено на том, чтобы не разбить самолет при посадке. Они пролетели над забором аэродрома, и в последний момент перед тем, как шасси коснулись земли, ему удалось немного задрать нос машины и совершить грубую посадку на траву. По крайней мере они приземлились. Самолет прокатился по траве и остановился у начала полосы.

Поскольку из-за неработающего двигателя в самолете было тихо, они услышали ярдах в тридцати слева какие-то крики. Зан стояла возле своего самолета в окружении трех возмущенных африканцев — в сумерках их фигуры были едва различимы. Она что-то кричала и размахивала винтовкой. К ним, тоже что-то крича, от диспетчерской башни бежал полицейский в форме. Судя по виду, он был не вооружен.

Зан повернулась к «сессне» и подняла винтовку. Кальдер и Корнелиус быстро бросились на пол. Раздался выстрел, и лобовое стекло разлетелось вдребезги.

— Господи! — пробормотал Корнелиус и, потянувшись, достал винтовку с сиденья позади.

Они высунулись из-за комингса и увидели, как полицейский остановился, продолжая что-то кричать Зан. Остальные африканцы — один в жилетке, а двое в комбинезонах — попятились назад.

Зан что-то крикнула в ответ полицейскому и, подняв винтовку, прицелилась в него. Тот замолчал.

Она выстрелила, и полицейского отбросило назад.

— Держите! — Корнелиус протянул винтовку Кальдеру. — Вы должны ее остановить! Я не могу.

Кальдер колебался. Он еще никого и никогда не убивал, тем более женщину.

— Ну же, а то она снова кого-нибудь убьет! — Глаза Корнелиуса были полны боли и отчаяния.

Кальдер взял винтовку, разблокировал дверь и распахнул ее. По рулежной дорожке стремительно убегали африканцы. Зан снова подняла винтовку, целясь им в спину.

Кальдер передернул затвор, посылая заряд в патронник, снял винтовку с предохранителя, бросился на землю и один раз перевернулся, откатываясь в сторону. Глядя в прицел, он немного переместил ствол вниз и вправо, направив дуло на верхнюю часть тела Зан.

Он нажал на курок. Пуля пробила Зан грудь и отбросила ее назад — на ее лице застыло выражение удивления.

Когда Кальдер и Корнелиус подбежали к ее распростертому на земле телу, она была уже мертва.

31

Кальдер смотрел вниз, разглядывая знакомые очертания сельского пейзажа к западу от Хитроу, над которым он столько раз пролетал по выходным в те годы, когда работал в Сити. Он узнал аэродромы Уайт-Уолтэм и Блэкбуш и разбросанные вдоль Темзы зажиточные городки и деревни. До Нью-Йорка было семь часов полета. Он не знал, что ждет его в предстоящие несколько дней, но был настроен оптимистично.

Он получил от Сэнди простое и короткое электронное письмо.

Получила три выходных дня на следующей неделе. Ты прилетишь? Мы сможем все обсудить.

Сэнди.

P.S. Передай Ким ван Зейл, что я была не права. Она очень хороший друг, и я восхищаюсь ее мужеством, тем, что она решила поговорить со мной.

P.P.S. Я обещаю, что буду на месте, когда ты приедешь!

P.P.P.S. Пожалуйста, приезжай!

Он поговорил с Ким, которая призналась, что встречалась с Сэнди и хотела все объяснить. Она уговаривала его поехать, и он был сам удивлен, как сильно ему этого хотелось. Как в прошлом, так и в будущем существовало немало трудностей и проблем в их отношениях, но он понимал, что в данный момент его интересует только настоящее, и он заказал билет на рейс.

Ким и Тодд улетели в Штаты за два дня до этого. Тодд еще окончательно не поправился, но надеялся вернуться к преподавательской работе в школе уже с начала учебного года, хотя врачи в этом сомневались. Ким сообщила Кальдеру, что беременна. Она была вне себя от радости и, к огромному облегчению Кальдера, не сомневалась, что ребенок у нее от мужа, а не от него.

Энн тоже должна была скоро выписаться. Сначала она будет передвигаться на инвалидной коляске, но потом ей сделают протез. Вопреки яростному сопротивлению Уильяма Алекс навестил сестру в больнице. Сначала она была вежливой и безучастно поинтересовалась, что произошло в Южной Африке, но Кальдер видел, что она по-прежнему не может его простить. Потом по ее щеке скатилась слеза, и она отвернулась. Он хотел с ней поговорить, но она не отвечала. Винить в этом он мог только себя. Он уныло представил, как трудно ей будет воспитывать детей, сидя в инвалидном кресле, как ей придется ковылять за ними на протезе по школьному двору. После смерти матери самым стабильным и надежным в его жизни были отношения с сестрой. Он так часто подвергал себя опасности, а расплачиваться за это пришлось Энн…

Отец поддержал Алекса и поздравил с тем, что он нашел виновных в увечье Энн. Он не сказал это прямо, но не скрывал радости, что Алекс застрелил Зан и что Молман мертв.

Сам Алекс не чувствовал такого удовлетворения от того, что ему удалось отомстить. Он знал, что у него не было выбора и ему пришлось застрелить Зан, чтобы сохранить жизнь невинному человеку. Он знал, что она была злом, но он также понимал, что виной тому — жизнь в нездоровой семье и нездоровой стране. Чтобы залечить раны апартеида, потребуется много лет: такая жестокость не может быть просто забыта и похоронена, Корнелиус убедился в этом на своем опыте.

Ему повезло, что с ним оказался Корнелиус. Зимбабвийцы не особенно жаловали неизвестных белых, которые незаконно проникали к ним в страну и стреляли в людей, но «Зейл ньюс», и особенно жена Корнелиуса Джессика, быстро задействовали все свои связи и влияние, чтобы оказать давление на правительство Зимбабве.

В конце концов они провели в тюрьме только два дня, хотя их для Кальдера оказалось более чем достаточно.

Разоблачение связи «Лагербонда» с сэром Ивлином Гиллом привело к снятию его заявки на покупку «Таймс». Время действия предложения Корнелиуса тоже истекло, и он решил его не продлевать — к огромному облегчению Комиссии по подписке новых обязательств «Блумфилд-Вайс». Судя по всему, «Таймс» достанется одному из первоначальных претендентов — ирландскому предпринимателю, который предлагал 820 миллионов фунтов стерлингов. «Лекстон медиа» ухватилась за это предложение, поскольку холдингу деньги были нужны очень срочно.

Рука Бентона все еще была на поддерживающей повязке — пуля Зан проделала у него в плече ужасную дыру, и требовалось время, чтобы все зажило. Тарек поделился с Кальдером тем, что в «Блумфилд-Вайс» было известно каждому: в отношении Бентона у Саймона Бибби были свои планы. Если Бентону удастся удержаться в банке, то его ждала либо крупная компенсация за увечье, либо пост руководителя московского отделения. К своему удивлению, Кальдеру хотелось, чтобы Бентону это удалось.

Корнелиус уволил Эдвина и объявил, что через шесть месяцев его сменит на посту руководителя «Зейл ньюс» энергичный и перспективный американец из филадельфийской штаб-квартиры. Тем временем он слетал в Кейптаун, где встретился с Джорджем Филдом и обсудил с ним вопросы финансовой поддержки «Рейнбоу» — в качестве миноритарного акционера без влияния на редакционную политику. Во всяком случае, так он обещал.

Информация о «Лагербонде» из дневника Марты была передана властям Южной Африки и Британии. Очень важным было то, что Дэрк дю Туа и Дэниел Хавенга согласились дать показания. По данным дю Туа, активы «Лагербонд» в инвестициях по всему миру оценивались в четыре миллиарда долларов, хотя значительная их часть включала долю в рухнувшем холдинге «Беквит коммьюникейшнс» Ивлина Гилла. Андрис Виссер находился в больнице, где проходил интенсивный курс химиотерапии. Врачи считали, что до суда он не доживет.


Самолет вошел в облачность, и Кальдер вернулся к газете, лежавшей у него на коленях. Он закончил чтение статьи об увеличении поставок российской нефти, которое повышало шансы на успех ставки на падение нефтяных цен, сделанной им впопыхах перед самым вылетом. После возвращения из Южной Африки он с переменным успехом делал крупные ставки, чтобы отвлечься от мыслей о Ким, Энн и Зан.

Он сунул газету в карман сиденья перед собой и вытащил из ручной клади папку с пачкой листов размера А4. Оригинал дневника Марты находился у южноафриканских властей в качестве вещественного доказательства, но Корнелиус передал ему ксерокопию. Ее почерк был легким, уверенным и разборчивым. Алекс погрузился в чтение.

Он испытывал странное чувство. Он так часто думал о ней, стараясь понять ее поступки и мысли спустя восемнадцать лет, и было просто удивительно читать ее слова, написанные по горячим следам, в настоящем времени. Он понял, что она ему нравилась. Она не заслуживала забвения в кругу своей семьи. Он был рад, что помог пролить свет на ее смерть.


28 августа


Мы в Купугани, и это потрясающее место! Филлис, подруга Либби, встретила нас очень хорошо, и Бентон ее совершенно не смутил. Она разместила нас в коттедже, расположенном отдельно от лагеря. Вчера вечером мы сидели на крыльце и видели леопарда, который невозмутимо шел вдоль русла, не обращая на нас внимания. А ночью нас разбудил дикий рык львов. Утром мы проспали отъезд на прогулку. Если так пойдет и дальше, сомневаюсь, что мы вообще выйдем из этого коттеджа!

Сейчас Бентон в душе. Я пишу эти строки и вижу его. Он просто божественен! С ним так чудесно! Но время летит удивительно быстро. У нас осталось всего двадцать четыре часа, а потом мы разойдемся и пойдем каждый своей дорогой.

Так приятно писать это в его присутствии, не боясь, что он сможет это прочесть. Наконец-то я могу хоть кому-нибудь доверять. Я еще не разговаривала с ним о Зан и «Лагербонде». Мне не хочется тратить время, которого осталось так мало, но придется.

Я стараюсь не думать обо всем этом, потому что сразу становится страшно. Зан улетела в Лондон, но ее ужасные друзья остались здесь. Она знает, что не может рассчитывать на мое молчание, но что она сделает? Что сделают ее друзья? Мой арест вызовет скандал: я гражданка США и жена Корнелиуса. Но меня могут просто убить.

Если они собираются меня убить, то это случится скоро. Они могут не знать, что сейчас я здесь, но когда я вернусь в «Хондехук», то стану легкой мишенью.

Что станет с моими детьми, если я умру? Кто позаботится о Кэролайн? Тодд уже вырос, но ему будет меня не хватать. Мысль о том, что я не увижу, как он превратится в настоящего мужчину, мне просто невыносима. Моя мама — сильная женщина, но отец может не выдержать.

Если моя жизнь закончится сейчас, то как я ее прожила? Я всегда чувствовала себя американкой, но моя жизнь, во всяком случае, взрослая жизнь, целиком связана с Южной Африкой — страной, которую я ненавижу и, наверное, так же сильно люблю.

О Южной Африке и о Корнелиусе.

Корнелиус. Он человек, который всегда был главным в моей жизни. Я любила его, уважала, восхищалась им, верила в него. Но если сейчас все закончится…

Он напуган не меньше меня. И мы оба поступили одинаково. Он нашел себе эту красивую блондинку, а я — прекрасного чернокожего мужчину. Но что для меня Бентон? Гораздо больше, чем красивое тело. Он мне нравится, он умен, начитан, но через десять лет мне будет пятьдесят четыре года, и глупо тешить себя надеждой, что мы все еще будем вместе.

Он бреется. И улыбнулся мне. Господи, надеюсь, он никогда этого не прочтет. Достаточно того, что я пишу в его присутствии.

Мне остается только одно — я должна увидеться с Корнелиусом, забрать Кэролайн и сесть на самолет в Америку до того, как эти мерзавцы до меня доберутся. Надо отправиться в Филадельфию и поговорить с ним обо всем. Если Южную Африку охватит пламя пожара, если его бизнес рухнет, то мы все равно будем друг у друга вместе с Тоддом и Кэролайн. После всего, что мы пережили, было бы неправильно умирать вдали друг от друга. Неправильно.

Да. Так я и сделаю. Я приняла решение. Но надо сказать об этом Бентону. Он уже заметил что-то на моем лице и спросил, в чем дело. Я сказала неправду — сказала, что все хорошо. Я все испорчу, но я должна сообщить ему о своем решении сегодня, не отклад…


Запись прервалась на середине страницы. Но в правом нижнем углу ксерокопии Кальдер заметил небольшую дугу из крошечных черных кружочков. Кровь. Последняя подпись Марты ван Зейл.

Примечание автора

Когда пишешь о бизнесмене, трудно поддерживать баланс между вымыслом и правдой, сохраняя при этом ощущение достоверности. Это особенно верно в отношении мира международных изданий. Хотя Корнелиус ван Зейл наделен чертами, присущими многим газетным магнатам, он является вымышленным персонажем, как и все остальные герои книги. Компании тоже являются вымышленными. Организация «Брудербонд» действительно существовала, как и Малдергейт. Как в 1980-е годы правительство белых Южной Африки распорядилось миллионами, перечисленными на особые закрытые счета, остается тайной.

Я воспользовался помощью и советами многих людей: южноафриканского автора триллеров Деона Мейера, Элисон Харрисон и ее семьи, Изабел Диксон и ее семьи, Джонатана Брака и Дарена Грина из заповедника Нгала, Троя Рейсера из Федерального управления гражданской авиации в Йоханнесбурге, Алана и Стефани Уокер, Марка Айткина, Сьюзен Григгс, Линна Глюкмана, Нила Кляйна, Адама Бюхана, моего агента Кэрол Блейк и моего редактора Беверли Казинс. Я хотел бы поблагодарить их всех. Если в книге встречаются ошибки, то они на моей совести.

Майкл Ридпат

Смертельный просчёт

Посвящается Хью Патону

Часть первая

1

Сентябрь 1999 года, Кларкенуэлл, Лондон

Гай тронул меня за плечо.

— Ну что?

Я поднял голову. Он улыбался, как всегда, уверенный в себе. Но меня не проведёшь, ведь мы дружим уже семнадцать лет. Этой улыбкой Гай скрывал тревогу.

В рабочей комнате — простом обширном помещении с покрашенными в белый цвет кирпичными стенами и школьными досками, тоже белыми, покрытыми блок-схемами, графиками, формулами, — всё было привычно. Столы и стулья дешёвые, но компьютеры дорогие. За ними — наши сотрудники, молодые люди в джинсах и футболках. Одни сосредоточенно смотрят на экраны мониторов, пальцы других быстро бегают по клавиатуре, кто-то разговаривает по телефону. В углу стоит настольный футбол, на него никто не смотрит. Как и на китайский бильярд. Все заняты работой. Для них это обычный день.

А для нас… Я вздохнул. Через несколько минут решится судьба интернет-компании, которую мы с Гаем создали пять месяцев назад, нашего сайта «ninetyminutes.com».128

— Пошли. — Я взял папку с материалами. — Думаешь, он согласится?

— Конечно. — Гай снова улыбнулся.

Сейчас ему придётся мобилизовать все своё обаяние. Хотя на отца оно вряд ли подействует. Гаю тридцать один год, как и мне, но выглядит он моложе. Коротко подстриженные светлые волосы, выступающие скулы на худощавом лице, ярко-голубые глаза, живой чувственный рот. И одежда под стать — белая футболка с черным костюмом от известного модельера. Но сквозь все это проступало совсем другое, что сложно выразить словами. Какой-то намёк то ли на непредсказуемость, то ли на некую отчаянную решимость. Плюс небольшой налёт меланхолии. В общем, точно определить, что именно, трудно, вернее, невозможно. Но по особому блеску в глазах, положению, какое иногда принимала его нижняя челюсть, это чувствовали все — женщины, мужчины и даже дети. Этим Гай и привлекал к себе людей. Побуждал следовать за собой.

И почти всегда добивался своего.

* * *

За столом заседаний совета директоров могли разместиться двенадцать человек, но пока нас было четверо. Президент компании — Гай, финансовый директор — я, председатель совета директоров — отец Гая, Тони Джордан. Четвёртым членом совета был его адвокат, Патрик Хойл, высокий, массивный, с огромным животом и несколькими подбородками.

Руководили компанией Гай и я, однако большую часть денег в бизнес вложил Тони. Ему принадлежали восемьдесят процентов акций, и соответственно на совете он имел восемьдесят процентов голосов. Адвокат Патрик Хойл был его другом, и этим всё сказано. Интересы остальных акционеров — а это почти все служащие компании — защищали мы с Гаем.

Заседания совета директоров решили проводить ежемесячно, в третий понедельник. Впрочем, сегодняшнее было вторым. Тони и его адвокат постоянно жили на Французской Ривьере, и им пришлось специально прилететь в Лондон. Вначале Гай сделал краткое сообщение о работе компании. По его замыслу наш сайт должен стать лучшим футбольным сайтом в Интернете (отсюда и название «девяносто минут»), и пока сбывались самые оптимистические прогнозы. Удивительно! Компанию мы организовали в апреле, а сайт удалось запустить уже в начале августа. Там действительно можно найти о футболе все — комментарии, аналитические обзоры, репортажи с матчей, любые сведения обо всех клубах английской премьер-лиги, включая и слухи. Сайт приняли хорошо, было много положительных отзывов в прессе. И что самое важное, число посетителей неизменно росло от недели к неделе. В конце первого месяца работы в режиме онлайн у нас побывало сто девяносто тысяч. Сейчас штат компании насчитывал двадцать три служащих, и мы продолжали его расширять.

Далее Гай изложил планы до конца года. Увеличение числа авторов, репортажей с матчей, комментариев. Заключение договоров с букмекерами, чтобы посетители нашего сайта могли играть в футбольном тотализаторе. И организация на сайте розничной торговли. Мы собирались продавать спортивную одежду и аксессуары с клубной и национальной символикой, а также разработать свои фирменные модели. Гай мечтал создать в Интернете брэнд, а потом делать деньги на продаже модной спортивной одежды.

Тони Джордан внимательно слушал сына. В семидесятые годы он довольно успешно занимался строительным бизнесом, но рано устранился от дел и поселился на юге Франции. Слишком рано и потому явно скучал по бизнесу. Так что к обязанностям председателя совета директоров компании Тони Джордан относился очень серьёзно. У него были рыжеватые с проседью волосы, живые голубые глаза, загорелое лицо, ну и, разумеется, фирменное обаяние, которым он пользовался, когда требовалось. Внешне они с сыном были похожи, но Тони казался жёстче. Много жёстче.

Гай завершил, как говорят в шоу-бизнесе, разогрев аудитории. Настала моя очередь. Я раздал членам совета таблицы с финансовыми показателями компании.

— Как видите, убытки в этом месяце оказались немного меньше запланированных. Надеюсь, нам удастся удержать их на данном уровне до окончания года. Частично они будут скомпенсированы доходами от рекламы.

— Но в итоге все равно убытки? — спросил Тони.

— Конечно, — ответил я. — Как запланировано.

— А когда вы ожидаете прибыль?

— Не ранее, чем через три года.

— Три года? То есть в две тысячи первом? — произнёс Тони, не скрывая сарказма.

— Скорее всего, в два тысячи втором, — сказал я.

— Но наших капиталов на столько не хватит.

— Не хватит. Придётся искать.

— Деньги нужны, чтобы широко развернуть на сайте коммерческую деятельность, — уточнил Гай.

— Все это предусмотрено в плане, — добавил я.

— И откуда появятся эти деньги? — поинтересовался Тони.

— Вот в связи с этим мы хотели бы сейчас обсудить одно серьёзное предложение, — промолвил Гай.

— Ах вот оно что…

— Дело в том, — продолжил я, — что уже несколько месяцев мы ведём переговоры с фирмой венчурных инвесторов «Оркестр». Это было непросто, но нам удалось убедить её в надёжности нашей компании, и она решила инвестировать в неё десять миллионов фунтов. Этого достаточно, чтобы обеспечить плановый рост компании в следующем году.

Тони вскинул брови.

— Десять миллионов? И что они хотят за свои десять миллионов?

— Здесь все указано. — Я передал копии договора ему и Хойлу. — Условия, на которых «Оркестр» произведёт инвестиции, выделены маркером.

Тони быстро просмотрел бумаги и отпихнул от себя.

— Вздор! — Его голубые глаза заблестели злостью. От фирменного обаяния Джорданов не осталось и следа. — Согласно этому, — он ткнул в бумаги, — моя доля в капитале компании снизится с восьмидесяти процентов до двадцати.

Я кивнул:

— Верно. Но ведь они вкладывают десять миллионов фунтов, а вы два.

— И на этом основании я должен добровольно отказаться от своей доли?

— Ну не совсем так…

— Но в итоге у меня останется двадцать процентов? — с нажимом спросил Тони.

— Да.

— И зачем же мне соглашаться на такое?

— Все справедливо. Каждый получает долю пропорционально вложенному капиталу.

— Вот как? — вскинулся Тони. — А кто, спрашивается, вложил первоначальный капитал? Ведь именно я выложил денежки, когда вы попросили. А ранее обошли многих, и никто не захотел с вами связываться. А теперь, значит, меня побоку?

— Но вы получите хорошую прибыль, — заметил я.

— И с помощью этих инвестиций наш сайт вырастет до запланированного уровня, — добавил Гай. — И даже дальше.

Тони откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки.

— Нет, ребята, вы, я вижу, ничего не понимаете в бизнесе.

— Неужели? — спросил я, стиснув зубы. Конечно, слушать такое было обидно, но мне удалось сохранить хладнокровие.

— Вы готовы отдать все первому проходимцу, который согласился вас поддержать. Вместе с моей долей.

— И что ты предлагаешь? — спросил Гай.

— Добиваться успеха без посторонней помощи! — раздражённо бросил Тони. — Добиваться прибыли и использовать её для расширения производства. А ещё лучше — получить под прибыль заём.

— Но на это уйдёт много времени! — возразил Гай. — А нам нужны деньги сейчас, если мы собираемся занять первое место среди футбольных сайтов. Шесть месяцев — максимум.

— Но не на таких условиях.

— И откуда вы предлагаете нам получать прибыль? — спросил я.

— Из плоти.

— Плоти?

— Да. Вы знаете, есть такие фильмы с голыми женщинами. А заодно и с мужчинами тоже.

Я поморщился, но Тони не обратил внимания.

— На прошлой неделе я случайно встретился со старым приятелем. Когда-то мы вместе занимались недвижимостью. Джо Петрелли. Толковый парень. У него всегда был хороший нюх на прибыль. Он сказал, что единственное, на чём теперь можно делать в Интернете деньги, — это плоть.

Я такое слышал тоже. Но мне это не нравилось.

— Люди наживают целые состояния, загружая в Сеть порнофильмы, — продолжил Тони. — Это всё равно что получить лицензию на печатание денег.

— Я не вижу, при чём здесь мы, — буркнул Гай. Но я был уверен, что он видит.

— Всё будет замечательно. — Тони улыбнулся. — Заинтересуем народ футболом, а потом плавно переведём его на порнографию. Джо может связать нас с ребятами из Лос-Анджелеса, которые понимают в ней толк.

Пока мы с Гаем пытались оправиться от потрясения, Тони повернулся к Хойлу.

— Что скажешь, Патрик?

— Оригинальная идея, — ответил адвокат. — Убытки компании меня тоже беспокоят. Мы должны сделать что-нибудь для исправления положение. Футбол и траханье — неплохая комбинация. Очень неплохая. — Он негромко всхохотнул, довольный своей шуткой, и вытер со лба пот. Его веселье ещё сильнее подчёркивало аморальность предложения.

— Но превратив наше предприятие в порносайт, мы никогда не привлечём солидных инвесторов, — возразил я.

— Нам они не нужны! — бросил Тони. — Мы станем тратить свои собственные деньги. Правда, Гай?

Все посмотрели на Гая. Я молился, чтобы он дал достойный отпор отцу. У меня совершенно не было желания подсчитывать выплаты, поступившие с кредитных карт пользователей компьютерного порно. Пусть даже большие деньги.

Гай твёрдо посмотрел на Тони. Так любящий сын на отца не смотрит. Так смотрят на врага перед решающей схваткой, оценивая его слабые места и взвешивая свои возможности.

— Я хотел бы напомнить о цели, которую мы поставили, организовывая нашу компанию. Создать лучший футбольный сайт в Европе. Если нам это удастся, то через несколько лет он будет стоить сотни миллионов с учётом сегодняшних цен. Что такое по сравнению с этим несколько сотен тысяч прибылей и убытков? Да, действительно, — он кивнул отцу, — порнографический сайт помог бы нам быстро получить прибыль. Но тогда мы не достигнем своей цели. Это будет обычный низкопробный сайт, каких сейчас в Интернете расплодились сотни. Я считаю: этим заниматься не следует. Лучше поищем инвесторов на стороне.

— Например, «Оркестр»?

— Да.

— Кучка жуликов, собирающихся отобрать у меня долю капитала?

— Тони, — вмешался я, — вы получите меньший кусок, но от пирога, который будет гораздо толще…

— Перестаньте совать мне под нос дерьмо с пирогом! — воскликнул Тони. — Я слышал это десятки раз, когда занимался недвижимостью, и всегда пропускал мимо ушей. Знаешь, Гай? — Он повернулся к сыну. — Я всегда получал пирог. Весь пирог. И в результате разбогател. Жаль, что ты до сих пор не желаешь взять это в толк.

— Так ты отказываешься от денег «Оркестра»? — произнёс Гай, стараясь выглядеть спокойным.

— Разумеется. И предлагаю тебе связаться с Джо Перелли и выяснить, что надо делать и как. Мы обсудим это на заседании через месяц. А может, и раньше, если понадобится.

Всё получилось хуже, чем мы ожидали. Ясное дело, Тони не обрадовался уменьшению своей доли в капитале компании, но чтобы требовать изменить её стратегию? Да ещё в такой неприятной форме…

— Это моя компания, — тихо проговорил Гай. — И я решаю, чем мы будем заниматься.

— Нет, приятель! — властно возразил Тони. — Восемьдесят процентов акций принадлежат мне, и чем тебе заниматься, решаю я.

Гай посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на отца. Его глаза горели.

— Это неприемлемо.

Тони выдержал взгляд сына.

— Будет так, как я сказал.

Они замолчали. Прошла минута или две. Нам с Хойлом оставалось лишь наблюдать. Мы понимали, что за всем этим кроется нечто большее, чем просто спор, кому контролировать работу сайта. Казалось, молчание длилось вечно. Наконец Гай подчёркнуто медленно закрыл глаза, глубоко вздохнул и открыл их.

— В таком случае я слагаю с себя обязанности президента компании.

— Что? — воскликнул я, потеряв выдержку.

— Извини, Дэвид, но у меня нет выбора. Мы с тобой хотели сделать сайт лучшим в Европе, но наша доля в капитале компании ничтожна, и потому мы никогда не сможем этого добиться. Сайт станет очередным заурядным и низкопробным.

— Но зато таким, который будет приносить прибыль, — сказал Тони.

— А мне безразлично, — отозвался Гай.

Тони усмехнулся:

— Вот, значит, как… Ладно, Гай, это твоя проблема, но я надеюсь, что ты передумаешь.

— А я надеюсь, что передумаешь ты, — с вызовом произнёс Гай.

Тони встал.

— Я пробуду в Лондоне до четверга. Утром в четверг жду тебя с предложениями. На этом, джентльмены, объявляю заседание закрытым.

* * *

Офис интернет-компании «ninetyminutes.com» находился на четвёртом этаже реконструированного магазина металлоизделий на тихой улице в районе Кларкенуэлл, неподалёку от «Таверны Иерусалим». По вечерам она обычно была набита битком, но в полдень там было прохладно и непривычно пусто. Гай заказал пива: пинту горького для меня и бутылку чешского себе. Глотнул раз-другой и промолвил:

— Сволочь.

— Он отступится, — сказал я.

— Нет, не отступится.

— А куда он денется? Все равно вести дела на сайте Тони без тебя не сможет.

— Что-нибудь придумает.

— И нам нужно что-нибудь придумать. Наверняка отыщем какой-нибудь компромисс.

— Хорошо бы, — кивнул Гай. — И продержимся месяц. Но в следующем всё повторится. Он заявится со своими предложениями насчёт того, как надо вести дела на сайте, хотя знает, что мне это не нравится. Потрясёт этими предложениями передо мной, а потом потребует их принять. Чтобы показать, кто умнее. Кто лучший бизнесмен. У кого власть. — Он глотнул пива. — Ты когда-нибудь играл со своим отцом в «Змеи и лесенки»?129

— Не знаю. Наверное, играл.

— И кто выигрывал?

— Не помню. Думаю, я. Может, он.

— Я играл со своим отцом в «Змеи и лесенки» много раз, и всегда выигрывал он. Мне тогда было четыре года, и я очень расстраивался. И ещё сильнее расстроился, вернее, разозлился, когда стал старше и сообразил, что в этой игре выигрывает тот, кому повезёт. А единственный способ постоянно выигрывать — жульничать. Грустно, не правда ли, когда отец мухлюет, чтобы победить четырёхлетнего сына? — Гай внимательно вгляделся в этикетку на бутылке, словно там был написан ответ. — Я знал, что не следует брать у него деньги.

— Но у нас возникло безвыходное положение.

Гай вздохнул:

— Верно, безвыходное.

Он ссутулился над стойкой. В глазах сквозила печаль, почти отчаяние. Энергия, наполнявшая их последние несколько месяцев, куда-то исчезла.

За эти месяцы мы много хлебнули всякого. Гай и я. Трудились как проклятые и вечерами, и ночами, и в уик-энды. И кое-чего достигли. Заставить заработать сайт за столь короткий срок — настоящее чудо. Отыскали деньги. Собрали команду беззаветно преданных идее людей. Мы с Гаем лучше узнали друг друга. В общем, работа доставляла мне много радости, и я не хотел, чтобы все так бездарно закончилось.

— Гай, мы должны с ним сражаться. Неужели все усилия пойдут псу под хвост? Ведь ты собирался охватить сайтом большинство европейских лиг. Организовать розничную торговлю. И самое главное, «Оркестр» согласен выложить на стол десять миллионов фунтов. Вчера ты так радовался.

Гай поднял голову.

— Вчера — да. Думал, что это моя компания. Забыл об отце, о том, что предстоит сегодняшнее заседание, притворился, будто ничего этого не существует. Но я себя обманывал. Это существует. От реальности никуда не денешься.

— Мы сталкивались с ещё худшими препятствиями, — не унимался я, — и ты никогда не сдавался. Всегда находил лазейку. На твоём месте я бы уже давным-давно поднял вверх лапки.

Гай улыбнулся.

— Я многому у тебя научился! — взволнованно воскликнул я. — Научился верить в себя… и в тебя. Не говори мне, что я ошибался.

Он пожал плечами.

— Извини.

— Это потому, что он твой отец, верно? Если бы на его месте оказался кто-нибудь другой, ты бы не сломался.

— А я не сломался, — возразил Гай, но тут же махнул рукой. — Ты прав, я сломался, ведь он мой отец. Я его знаю. Он решил сделать компанию моей очередной неудачей и своим успехом. У него все карты. Как обычно.

— Не сдавайся.

— Извини, Дэвид. Но я уже сдался.

Я вгляделся в его лицо. Он говорил совершенно серьёзно. Мы подавленно замолчали. Обидно, очень обидно. С таким трудом воздвигли это величественное сооружение, но вот пришёл Тони Джордан, вытащил камни из фундамента, и оно теперь рушится на наших глазах.

— Надо сообщить ребятам, — промолвил я.

— Скажи ты. Я просто не могу с ними общаться. Давай, иди. Я ещё немного побуду здесь.

И я ушёл, оставив Гая страдать в одиночестве.

2

Гай не приехал на работу и на следующий день, во вторник. Я позвонил ему домой, никто не ответил. Мне три раза звонили из «Оркестра», но я не брал трубку. Сидел, барабанил пальцами по столу, размышляя над тем, что делать дальше. Подошла Ингрид Да Куна, наша с Гаем старая приятельница, редактор сайта. Она работала в компании только два месяца, став последним необходимым элементом команды. У нас с ней были непростые отношения, но об этом позднее.

— Я слышала, мы скоро займёмся гламурным бизнесом? — спросила она.

— Ты, вероятно, займёшься, а я нет.

— Такой квалифицированный бухгалтер-аудитор в этом деле очень даже пригодится.

— Спасибо.

— Я-то вписываюсь сюда идеально. Могу, кстати, попробоваться и в качестве модели.

Я не сумел сдержать улыбку. Ингрид была симпатичная — светло-голубые глаза, густые каштановые волосы, открытое доброе лицо, но я видел её в купальнике, она выглядела неплохо, однако на модель не тянула.

— Чему ты заулыбался? Да, зад у меня тяжеловат, и бедра тоже, но теперь я могу сделать пластическую операцию за счёт компании. Кое-что удалят, кое-что передвинут. Тони все оплатит. Скоро ты меня не узнаешь.

— А как насчёт роста?

— Что рост? Во мне метр семьдесят восемь, на каблуках — метр восемьдесят. — Она шлёпнула меня по руке.

— Ой! — Когда Ингрид бьёт, то бьёт чувствительно. — Ты рано обрадовалась. Думаю, все гламурное сайт будет получать из какой-нибудь паршивой студии в Лос-Анджелесе. Так что тебе придётся свои таланты отдать футболу.

— «Арсенал» — «Ливерпуль», ноль — ноль, — произнесла Ингрид, пытаясь имитировать радиокомментатора. У неё был уникальный акцент, что неудивительно, если мать шведка, а отец бразилец. Причём образование она получила в Англии. Ингрид посмотрела на меня и произнесла серьёзным тоном: — Я тебе очень сочувствую.

— Сочувствия здесь заслуживают все.

— Ты полагаешь, Тони уступит?

— Сомневаюсь. Но сдаваться без борьбы мы не имеем права.

— Согласна. Даже если все это развалится, тебе есть чем гордиться. Без тебя Гай так далеко никогда бы не продвинулся.

Справедливые слова, приятно их слышать.

— Я поговорила с ребятами, — продолжила Ингрид. — Если вы с Гаем уйдёте, они тоже здесь не останутся.

— А вот это зря. Вы все вложили в сайт какие-то деньги. Оставайтесь, может, из него выйдет что-нибудь путное.

— Но без нас Тони окажется в полном дерьме. Правильно?

— Не знаю.

— Подумай, без технического обслуживания, без редакторов в офисе останутся лишь компьютеры на старых столах. В общем, через неделю сайт прикажет долго жить.

Разумеется, она права. Я оглянулся. Ребята вокруг усердно трудились.

— Они действительно согласны уйти?

— Ага. Ты должен предупредить Тони.

Я улыбнулся. Тони, конечно, упрямая скотина, но можно попытаться. Да, можно. Я снял трубку. По счастью, он оказался дома, в своей квартире в Найтсбридже. Деловито выслушал мою просьбу о встрече и буркнул, что ждёт нас с Ингрид завтра в девять вечера.

В середине дня заявился Оуэн Джордан, младший брат Гая, с кружкой кофе в руке. Я удивился. Если один брат неизвестно где, то и второй вроде бы должен находиться там же. Оуэна и Гая связывали странные отношения, которые мне до сих пор не совсем понятны. Когда все нормально, они почти не общались, но если у одного случались неприятности, второй неизменно приходил на помощь. Всегда.

Не обращая ни на кого внимания, что для Оуэна в порядке вещей, он прошагал к своему компьютеру и включил его. Я подошёл, сел рядом. Он молча смотрел на экран, время от времени прикладываясь к кофе.

Они с Гаем совсем не похожи. Казалось, какой-то аномальный гормональный дисбаланс в организме Оуэна стимулировал рост некоторых частей его тела в ущерб другим. Ростом он был выше двух метров и весил около ста двадцати килограммов. Грузный, но не толстый, с чересчур большой головой, что создавало ошибочное впечатление непроходимой тупости. Под широкими бровями глубоко посаженные маленькие глазки. Оуэн красился под блондина. Волосы коротко отстрижены, но все равно похожи на космы, будто его только что вытащили из постели. Одет всегда одинаково: длинные шорты, футболка и бейсбольная кепка. Все с символикой сайта «ninetyminutes.com». В сентябре погода становилась прохладнее, и скоро ему придётся напялить на себя брюки.

— Как Гай? — спросил я.

— Жутко расстроен, — ответил Оуэн.

— Просто расстроен или пьёт?

— Думаю, и то и другое. — Голос у него высокий, почти визгливый. Их мать американка, и они оба долго жили в США, но у Оуэна акцент заметнее, чем у брата.

— А как ты?

— Я? — Только сейчас Оуэн соизволил посмотреть на меня. Его маленькие глазки впились в мои. — А чего это ты вдруг стал обо мне беспокоиться?

— Ты работал не меньше других, а твой папаша вдруг взял и все прикрыл.

Оуэн отвернулся к компьютеру. Заговорил примерно через минуту:

— Мне это тоже очень не нравится.

— Гай вроде собрался сдаваться, — промолвил я. — Но ребята — нет. Ингрид утверждает, что все хотят уйти вместе с ним. Твоему отцу придётся уступить.

Оуэн продолжал стучать по клавишам.

— Как ты думаешь, он уступит? — спросил я.

— Нет.

— Но почему? Почему он не захочет поддержать сыновей?

— Потому что он полное говно, — буркнул Оуэн. Его пронзительный голос странно контрастировал с его размерами и тем, что он произносил. — Ему на нас насрать. Так было всегда. И будет. — Заметив на моём лице удивление, он пояснил: — Я ведь его боготворил. Вначале. И Гай тоже. Потом он сделал нам козью морду. Бросил. Оставил на попечение нашей стервы-мамочки. Никогда даже не интересовался, как мы. Через много лет пригласил к себе во Францию, но всё равно не обращал на нас внимания. А меня так вообще в упор не видел. Когда я познакомился с потаскухой, из-за которой он нас бросил, то изумился. Ну ты-то знаешь, какая она потаскуха.

Я почувствовал, что краснею. Оуэн слегка улыбнулся.

— Я тогда повертелся во Франции и понял, что он пустое место. Гаю, чтобы это просечь, потребовалось больше времени. Понимаешь, я думаю, папаша его побаивается.

— Кого, Гая? С чего бы?

— Для папаши Гай вроде соперника. Он до сих пор уверен, что лучше его умеет кадрить женщин и делать деньги. И постоянно пытается доказать это себе. Вот почему он трахает женщин вдвое моложе. А вот теперь накрыл наш сайт.

— Но денег он сделал гораздо больше, чем Гай.

— Вот именно, сделал. Когда был молодым. То есть давным-давно. Я совершенно точно знаю, что в последние годы он несколько раз прогорел с инвестициями. Неудивительно, он ведь лопух. Это его, конечно, раздражает. Хочет доказать всем, что не потерял нюх. — Глаза Оуэна зло блеснули. — Наш папаша — себялюбивая свинья. Он ненавидит нас. Обоих. Ничего странного в том, что ему захотелось поломать сайт.

Горечь и прямота Оуэна меня ошеломили.

— Где Гай?

— Не знаю.

Когда-то они жили вместе, но когда сайт заработал, Оуэн нашёл себе жильё где-то в Камдене.

— Он придёт сегодня?

— Понятия не имею.

— Ты думаешь, он решил окончательно?

— Я сказал все. А теперь, извини, мне нужно трудиться.

Я направился к своему столу, осознавая, что, пожалуй, это был самый длинный разговор за всё время нашего знакомства с Оуэном. Но моё мнение о брате Гая не изменилось ни на йоту.

Он был странный. Очень странный.

* * *

В среду Гай опять не пришёл, и я даже не пытался спрашивать о нём Оуэна. Мы с Ингрид проработали до половины восьмого, потом поехали на метро в Найтсбридж. В отличие от меня, она надеялась на успех, сыпала аргументами, которые должны были припереть Тони Джордана к стенке. А меня, как ни странно, больше беспокоило не пораженчество Гая, а жгучая ненависть Оуэна к отцу. В этой семье ничего не прощали и не забывали.

Заглядывая в путеводитель, я вёл Ингрид по лабиринту улочек к дому, где жил Тони Джордан. В очередной раз остановился под фонарём на узкой улочке с односторонним движением — свериться с картой. Тони жил где-то здесь, в одном из домов с дорогими комфортабельными квартирами, где полтора столетия назад располагались конюшни.

Название улицы заслонял автомобиль. Я приблизился посмотреть. Да, это была нужная нам улица. В машине находился человек. На мгновение мы встретились взглядами. Я удивился, почему он сидит в темноте. Видимо, ждёт кого-нибудь. Вскоре мы вошли в подъезд одной из бывших конюшен и поднялись наверх. Я позвонил. Открыл Тони.

— А, делегация. Входите. Только много времени я вам уделить не могу. Через полчаса ужинаю с приятелями.

Мы шагнули в обставленную роскошной мебелью гостиную, сели в светлые кожаные кресла. Кажется, больше никого в квартире не было. Я понял, что втайне от себя надеялся встретить здесь Гая, который уже успел договориться с отцом.

Ингрид прямо перешла к делу:

— Мы просим вас вернуть в компанию Гая.

Тони вскинул брови.

— Хорошо, я могу попытаться уговорить его остаться, но решает он. Вообще-то тут от меня мало что зависит.

— Как же? — возмутился я. — Разве вам не известно, почему Гай уходит? Вы не позволили ему взять деньги на расширение сайта у «Оркестра».

Тони пожал плечами.

— Сейчас обсуждать это нет смысла. Давайте подождём до завтра. А потом и поговорим.

— Нет, — сказала Ингрид. — Мы поговорим сейчас. Если Гай уйдёт, то и все остальные сотрудники тоже.

— Это их право, — спокойно произнёс Тони.

— Но если мы уйдём, как вы будете управлять сайтом?

— Найду людей.

— Не получится, — вежливо возразила Ингрид. — Вам понадобятся люди, хорошо знающие оборудование, программы сайта и всё остальное. Первый встречный для этого не подходит.

— Вы решили меня шантажировать?

— Нет. Я просто стараюсь объяснить, что если Гай завтра уйдёт, то два миллиона фунтов, которые вы вложили в компанию, могут сгореть.

— Вы решили меня шантажировать. — Тони усмехнулся, затем помрачнел и подался вперёд. — Позвольте мне сказать вам кое-что. Угрозы на меня не действуют. Никому из тех, кто когда-либо мне угрожал, просто так это с рук не сходило. В любом случае, Ингрид, с завтрашнего дня вы у меня не работаете. И вы, Дэвид, тоже. А теперь я желаю вам всего хорошего.

Мы с Ингрид посмотрели друг на друга и встали.

— Подонок, — пробормотала она, когда мы оказались на улице.

— Не обращай внимания, — попытался утешить я. — Все равно стоило попробовать.

— Гай был прав. Нам не следовало брать у него деньги.

— Правильно, не следовало. Но сейчас жалеть об этом поздно.

В конце улицы мы снова заметили человека в машине. Кажется, он спал. Затем вдруг встрепенулся и завёл двигатель. Сворачивая за угол, я оглянулся и увидел, как Тони выходит из подъезда.

— Мне он всегда был противен, — призналась Ингрид. — Тогда, во Франции, уже было ясно, что Тони Джордан дрянь. Изображает плейбоя, а сам всего лишь мерзкий старик. Мне иногда хотелось…

Я так и не узнал, чего иногда хотелось Ингрид, потому что услышал рёв автомобильного двигателя и крик. В той стороне, где находился дом Тони Джордана. Я побежал, свернул за угол и недалеко от подъезда, где жил Тони, увидел распростёртое на тротуаре тело. Костюм и фигура были знакомые, но лицо разглядеть не удалось. Оно превратилось в кровавое месиво. Через несколько секунд примчалась Ингрид. Посмотрела и вскрикнула.

Похоже, наша компания лишилась председателя совета директоров.

Часть вторая

3

Июль 1987 года, за двенадцать лет до описываемых событий, Дорсет

Я вырвался в штрафную площадку за секунду до того, как Гай послал мяч в дальний угол ворот. Вратарь, Фил, прыгнул, но мяч, пролетев примерно в дюйме от его вытянутых пальцев, отскочил от штанги и пришёл прямо мне на голову. А я отправил его точно в ворота.

— Отличный удар, Дэвид! — крикнул Торстен. — Пять — четыре. Мы выиграли!

Я посмотрел на Гая. Он улыбался, довольный. Меня всегда поражала его способность выбрать момент для удара на любом участке поля.

Мы начали переодеваться. Весь день стояла дивная погода, но к вечеру, я это заметил только сейчас, небо заполнили клубы чернильно-чёрных туч. В предчувствии грозы в окаймляющей футбольное поле роще всполошились птицы. Под их гвалт мы неторопливо двинулись к Мельнице. Так называлось наше общежитие на сорок человек, действительно перестроенная старинная водяная мельница. Сам школьный кампус находился в полутора милях отсюда, за сочным лугом, на котором паслись коровы.

Возможность поиграть в футбол у нас появилась лишь на этой неделе. Выпускные экзамены почти закончились. У меня осталась письменная работа по математике, так что можно было дать мозгам отдых. А через три недели завершится и вся школьная эпопея. Дистанция от тринадцатилетнего подростка до восемнадцатилетнего юноши, почти взрослого, будет пройдена. Но расставаться со школой немного жаль.

— Здорово ты вышел к воротам, — похвалил я Гая.

Он пожал плечами.

— И ты, Дэвид, сработал головой неплохо.

Мы подходили к общежитию.

— Я говорил вчера с отцом, — сказал Торстен. — Он хочет, чтобы я все лето трудился в его офисе, в Гамбурге.

Отец Торстена Шолленбергера был одним из крупнейших медиамагнатов в Европе.

— Что? — удивился Гай. — Это же негуманно. После экзаменов и вообще.

— Конечно, — подхватил Торстен. — Мне в сентябре ехать во Флориду — поступать в колледж. Неужели нельзя хотя бы немного отдохнуть?

— Так ты во Францию не поедешь?

— Видимо, нет.

— Старик, это погано. Разве ты не можешь ему возразить? Тебе восемнадцать. Ты уже взрослый. Он не имеет права принуждать тебя делать то, чего ты не хочешь.

— Гай, ты же видел моего отца. Он считает, что имеет право на все.

Я молча шёл рядом. Летом мои родители, как всегда, будут отдыхать в Девоне, в жилом автофургоне. Надеются, что я поеду с ними. В фургоне очень тесно, но я люблю родителей, и мне нравится Девон. Как хорошо погулять с отцом по вересковым зарослям! Он также предложил мне поработать летом у него в офисе филиала жилищно-строительного кооператива в небольшом городке в Нортгемптоншире. Наверное, соглашусь. Шестьдесят фунтов в неделю будут совсем не лишними. Но об этом я Гаю с Торстеном даже не заикался.

Бродхилл была одной из самых дорогих школ-интернатов в Англии с роскошными условиями для учёбы и жизни. Удивительно, но попасть сюда (теоретически) могли дети даже из небогатых семей, потому что школа выделяла несколько стипендий для особо одарённых. Причём одарённых в любой области. Я, например, получил стипендию, выдержав очень сложные вступительные экзамены с огромным конкурсом, а вот вратарь Фил был превосходным виолончелистом. Я знал, что отец Гая платил за обучение сына, хотя его спортивные достижения в футболе, крикете и теннисе могли обеспечить стипендию по спорту. Отец Торстена, разумеется, тоже платил.

В результате в школе собралась довольно забавная компания мальчиков и девочек. Дети мультимиллионеров и обычных служащих, некоторые чуть ли не гении, а иные почти неграмотные, пловцы, выступающие на международных юношеских соревнованиях, и концертирующие пианисты. Довольно солидную долю занимали тупицы, бездельники и даже хулиганы. Алкоголь и табак были распространены повсеместно. И даже наркотики возникали кое-где время от времени. Но по каким-то причинам, несмотря на скопление в почти замкнутом пространстве вполне половозрелых юношей и девушек, секса в интернате было очень мало.

Я долго не мог понять почему. Сам предпринял несколько попыток, практически безуспешных. Естественно, школьными правилами это было категорически запрещено, но казалось, будто сами ученики дали обет воздержания. Я решил, что причиной всему комплексы, связанные с иерархией, согласно которой, например, я находился почти в самом низу. Ну какая девочка станет со мной встречаться, ведь все смотрели наверх.

А кто там, на самом верху? Самые красивые, богатые и удачливые. Торстен. И, уж конечно, Гай.

Я жил с ним в одной комнате, и в этот последний год День святого Валентина стал для меня сплошным расстройством. Я получил лишь одну открытку от очкастой дурнушки из нашего класса, а Гай — семьдесят три. Большинство открыток от тринадцати— или четырнадцатилетних девочек, с которыми он даже не был знаком, но всё равно это впечатляло. Прошлым летом в школьном самодеятельном театре поставили мюзикл «Бриолин», где Гай исполнял главную роль и произвёл на женскую половину школы неизгладимое впечатление. А я? Ну, высокий, темноволосый, ничем особенно не примечательный. Ни о каком соперничестве с Гаем не могло быть и речи, однако моё самолюбие страдало. И самое главное, Гаю популярность не доставляла удовольствия. Он считал, что это само собой разумеется.

Своими любовными похождениями Гай, надо отдать ему должное, никогда не хвастался, во всяком случае, передо мной. Я мог только наблюдать. При этом всегда было одно и то же. Он вертелся вокруг какой-нибудь красотки лет шестнадцати-семнадцати, его видели с ней то в одном месте, то в другом. Балагурил, шутил, а она задорно смеялась. Так продолжалось несколько недель или даже месяцев, а потом Гай неожиданно оставлял её и через пару дней начинал охоту за другой.

Сейчас он положил глаз на Мел Дин, тоже выпускницу. Она не была такой симпатичной, как прежние его девушки, но я понимал, что им двигало. У неё были соблазнительные формы, и она носила все обтягивающее, видимо, желая их подчеркнуть. Плюс пухлые чувственные губы. Всё это создавало иллюзию доступности, но в школе всем было известно, что Мел девственница. Как говорится, ягодка созрела, но не попробуешь. Ну как тут Гаю не соблазниться!

В тот вечер я долго читал в постели, пытаясь протиснуться чуть дальше, перечитывая каждую страницу по два, а то и по три раза. Что неудивительно, ведь книга называлась «Война и мир». Сейчас я понимаю, почему её выбрал: мне хотелось выглядеть хотя бы в своих глазах интеллектуалом.

Влетел Гай и сразу завалился в постель.

— Давай, Дэвид, гаси свет. Уже двенадцатый час. Я так измотался.

Последний абзац я читал уже минут десять и потому был рад возможности положить конец страданиям. Через минуту он меня окликнул:

— Дэвид!

— Что?

— Поехали летом к моему отцу.

Вначале мне показалось, что я ослышался. Гай приглашает меня провести вместе лето у его отца на юге Франции? Невероятно. Да, мы жили в одной комнате, приятельствовали, но я никогда не числил себя среди его друзей, во всяком случае, настоящих. Гай водился с такими ребятами, как Торстен или Фейсал, принц из Кувейта, или Трой Бартон, сын знаменитого киноактёра Джеффа Бартона. С теми, чьи родители имеют миллионные состояния и виллы-дворцы по всему земному шару. Которые встречались друг с другом в Париже или на испанском курорте Марбелла. А не с такими, которые едут отдыхать в Девон в жилом автофургоне.

— Дэвид!

— Я слушаю.

— Так что, поедешь? Тебе понравится. У него отличный дом на самой верхотуре, над мысом Ферра. Я там ещё не был, но слышал, что здорово. Он предложил мне захватить с собой приятелей. Поедут Мел и Ингрид Да Куна. Давай и ты.

— Ты серьёзно?

— Конечно.

Я задумался. А что, собственно, мне мешает поехать? Деньги на дорогу наскребу.

— Так что? — спросил Гай.

— Спасибо, — ответил я. — Если ты приглашаешь, то поеду.

4

Я глотнул шампанского из бокала и посмотрел в иллюминатор. Где-то в семи тысячах километров внизу разворачивалась панорама юга Франции. Оказалось, что никаких денег на самолёт не потребовалось. Мы собрались на аэродроме в лондонском пригороде Бигин-Хилл и сели в самолёт, принадлежащий отцу Гая. Через несколько минут он поднялся в воздух и взял курс на Ниццу.

Мел Дин и Ингрид Да Куна сидели сзади вместе с Гаем. Мел была в обтягивающих джинсах и белой футболке под элегантной спортивной курткой. На лице обилие макияжа. Длинные тёмные волосы перекинуты через плечо на грудь. Восхитительную грудь. Одна прядь рыжая. Видимо, последний крик моды. Ингрид облачилась без претензий. Мешковатые брюки и трикотажная рубашка.

Вообще-то мы едва знакомы. Мел проучилась в школе-интернате Бродхилл пять лет, но у нас никогда не было общих занятий, и за всё время мы вряд ли сказали друг другу больше пяти слов. А Ингрид вообще поступила в нашу школу-интернат только прошлой осенью.

На аэродроме я с ними вежливо поздоровался. Мел чуть шевельнула губами, как бы намекая, что принимает моё приветствие к сведению, а Ингрид просто широко улыбнулась. Теперь вот Гай пытался их развеселить, и, судя по взрывам смеха, это у него хорошо получалось. Я откинулся на спинку удобного кожаного сиденья. Это был мой первый полет, и казалось, что начинается новая интересная жизнь.

Гай пересел ко мне.

— Ты не знаком с моим отцом?

— Нет, — ответил я. — Но читал о нём в газетах.

Тони Джордан был хорошо известен на лондонском рынке недвижимости. Мой отец знал о нём все, а мне иногда попадались упоминания в газетах. Не всегда комплиментарные. Например, в «Частном сыщике» его обвиняли в том, что он дал взятку кому-то в муниципалитете, чтобы пропустили его заявку на строительство торгового центра, а потом он очень плохо обошёлся со своим бывшим партнёром по бизнесу. Но в основном о нём писали в разделах светской хроники.

— Папа приезжал в школу пару раз. Давно. Так что мы не встречались уже несколько лет. Он тебе понравится. Знает толк в развлечениях.

— Здорово. А он женат?

— Да. Женился несколько лет назад. На француженке, зовут Доминик. Я её ещё не видел. Но не стоит о ней думать. Будь готов к веселью.

— Хорошо. — Я предвкушал походы по барам и ресторанам. Теперь, когда мне уже исполнилось восемнадцать, хотелось реализовать своё право на выпивку. Но в связи с этим возникали кое-какие сложности. — Понимаешь, Гай, — проговорил я, — у меня вообще-то не густо с деньгами. Очевидно, я не смогу принять участие во всех… развлечениях.

Гай беззаботно улыбнулся:

— Чепуха. Поверь, у меня вообще нет денег. И не надо. За все заплатит папа. Он это любит. Когда дело доходит до развлечений, отец не скупится. Если у тебя возникнут какие-нибудь проблемы, просто скажи мне.

— Спасибо.

На душе полегчало. Пять лет я ухитрялся жить на школьную стипендию, и теперь нужно привыкать к самостоятельности. А впереди маячила перспектива получения кредита на учёбу в университете.

Самолёт пролетел над каким-то городом Французской Ривьеры, в котором доминировали два жилых комплекса странной формы, словно собранные из конструктора «Лего». А вот и тёмная синева Средиземного моря. Самолёт повернул на восток к аэропорту Ниццы, неестественно плоскому прямоугольному участку суши, выступающему в море.

В здании аэровокзала нас встретил Тони Джордан. Ему тогда было не менее сорока пяти, но выглядел он моложе.

Меня поразило то, как они с Гаем похожи. Не только чертами лица, но и манерой двигаться. Обаятельно улыбаясь (улыбка точь-в-точь как у Гая), Тони усадил нас в открытый жёлтый джип.

Мы помчались вдоль набережной, мимо отелей и жилых домов, пальм, пляжей с множеством солнцепоклонников и, конечно, моря. Затем Тони свернул на извилистое шоссе в сторону Монте-Карло, влившись в напряжённый поток машин. Дорога шла в гору, и вскоре Средиземное море осталось внизу. Выехав из туннеля, Тони повернул на узкую дорогу и вскоре остановил автомобиль перед высокими железными воротами, на стойках которых была вырезана надпись: «Les Sarrasins». Нажал кнопку на пульте дистанционного управления, ворота заскользили вбок. Джип подъехал к розовому особняку. Отец вышел из машины.

— Пойдёмте, я познакомлю вас с Доминик.

Мы поднялись по каменным ступеням на площадку, обогнули дом, и перед нами открылся великолепный вид, от которого перехватило дыхание. С трёх сторон нас охватывала тёмная голубизна Средиземного моря, простирающегося к горизонту, где оно сливалось с бледно-голубым небом. Казалось, мы парили высоко в воздухе, метрах в трёхстах над морем, слушая приглушённый рокот волн, набегающих на берег внизу. Я покачнулся, почувствовав лёгкое головокружение.

Отец Гая улыбнулся:

— Да, с непривычки первое время кружится голова. Ничего, пройдёт. Пойдёмте сюда. — Он подвёл нас к невысокому парапету из белого мрамора. — Вон там, внизу, Болье-сюр-Мер, а это мыс Ферра. — Мы залюбовались маленьким городком с большим количеством пешеходов и полуостровом за ним, покрытым сочной зеленью. — Там дальше Ницца. А вон там, — он показал на восток, — Монте-Карло. В ясный день, когда мистраль очищает воздух от грязи, можно увидеть Корсику. Но это позднее, не в июле.

— А что это такое? — спросил Гай, показывая на старинное полуразрушенное сооружение, сложенное из тонкого серого кирпича на скале в конце сада, рядом с красивой оливой.

— Сторожевая башня. Говорят, древнеримская. С неё высматривали сарацинов, которые в те времена часто совершали на эти места набеги. Отсюда и название «Les Sarrasins» — «сарацины». — Тони посмотрел на сына. — Нравится?

— Потрясающе, папа. Просто потрясающе. — Гай улыбнулся. — Только до пляжа далеко.

— Вовсе нет. Стоит перелезть через парапет, и окажешься на пляже через несколько секунд.

Все засмеялись и посмотрели вниз на окаймляющую море песчаную полоску.

— Пи-ри-вет!

Мы оглянулись. Оказывается, совсем рядом от парапета находился бассейн. В шезлонге сидела женщина. Без лифчика. Я не мог оторвать глаз. Неудивительно, ведь мне было восемнадцать лет. Она махнула рукой, медленно выпрямилась и потянулась за верхней частью бикини. Надела, встала и, покачивая бёдрами, двинулась к нам. Длинные белокурые волосы, тёмные очки, великолепная фигура. Я был очарован.

— Доминик, это мой сын Гай. Наконец-то вы познакомились.

— Привет, Гай, — сказала Доминик, протягивая руку. Она произнесла его имя на французский манер, что-то вроде «Ги».

— Привет, мэм, — ответил Гай, лучезарно улыбаясь, и она рассмеялась.

Отец Гая представил ей Мел, Ингрид и меня. Я не мог придумать ничего лучшего, кроме высокопарного:

— Приятно с вами познакомиться, миссис Джордан. — Это её весьма позабавило.

— Пока вы будете находиться здесь, — произнёс отец Гая с шутливой серьёзностью, — я для вас Тони, а моя жена — Доминик. Услышу от кого-нибудь «сэр», сразу сброшу со скалы.

— Хорошо, Тони.

Он посмотрел на меня.

— Вы с Гаем поселитесь вон в том коттедже. — Тони показал на небольшое здание за кустами лаванды. — Девушки будут жить в доме. Идите поставьте вещи и возвращайтесь. Мы что-нибудь выпьем.

* * *

Через час мы собрались у бассейна. Девушки переоделись в лёгкие летние платья. Доминик облачилась во что-то непонятное. Гай и Тони вышли в слаксах, а мне пришлось надеть свои обшарпанные джинсы, единственной альтернативой которым были лишь старые брюки из чёрного вельвета. Маленькая седая женщина в белоснежном жакете принесла кувшин пиммза,130 сдобренного лимоном, огурцом и мятой.

Ветра почти не было. Солнце уже опустилось низко над мысом Ферра. Слышался гул пчёл в лаванде, ну и, разумеется, рокот моря внизу.

— Вот это да, — прошептала Ингрид рядом со мной. Я кивнул:

— Действительно красиво.

— Я не о природе, а о нём.

Я понял, что речь идёт о садовнике, который направлялся со своими инструментами к дому. Молодой, по виду араб, скорее всего откуда-нибудь из Северной Африки. Голый мускулистый торс освещало ласковое солнце. Он встретился взглядом с Гаем и улыбнулся.

— Гай, ты пользуешься успехом, — промолвила Ингрид, когда садовник исчез за углом.

— При чём здесь я? — буркнул Гай. — Он улыбался всем.

— Нет, дружок, он пялил глаза на тебя.

Гай помрачнел. Я знал, что его внешность привлекала восхищённые взгляды не только женщин, но и мужчин. Это ему не нравилось.

— Чего ты скалишься? — проворчал он.

— Ничего, — ответил я, обменявшись взглядом с Ингрид. — Давай лучше выпьем.

Пиммз пошёл очень легко. Мы изображали искушённых, но на самом деле почти не знали, что такое алкоголь. И он не преминул оказать своё действие. В разговоре я почти не участвовал, наблюдал, получая удовольствие от приятного шума в голове. Тони смешил девушек. Они хихикали, особенно Мел, на которую он, кажется, произвёл сильное впечатление.

Появился брат Гая, Оуэн. Двинулся к нам шаркающей походкой. Слишком крупный для пятнадцатилетнего подростка, с уже хорошо развитой мускулатурой. Большая голова странным образом казалась старше остальных частей тела. И сам он вроде бы чувствовал себя в этом теле неуютно. Нерешительно ходил, сутулился, словно пытаясь уменьшить свои габариты. Разумеется, толку от этого не было. Светло-каштановые волосы были в сальных завитках, на лице много угрей. Одет в футболку с символикой компьютерной фирмы «Эппл» и чёрные спортивные шорты. Внимания на него никто не обратил, кроме меня. Да и я только из вежливости.

— Привет, Оуэн.

— Привет.

— Давно здесь?

— Пару дней.

— Красиво, правда?

— Да, здесь здорово, — пробормотал он и потащился прочь. Вот и весь разговор.

Ко мне приблизился Тони с кувшином пиммза.

— Хотите ещё?

— Не откажусь, сэр.

— Дэвид, я же вас предупредил. Ещё раз, и полетите со скалы.

— Извините, Тони.

Мы выпили.

— Хорошая штука, верно?

— Пьётся легко.

— Да. Мне кажется, это единственный английский напиток, который прижился во Франции. Даже Доминик нравится. — Он посмотрел на Оуэна, который налил себе в бокал кока-колы. — Вы в школе постоянно рядом с Гаем и Оуэном?

— Да. Мы с Гаем живём в одной комнате.

— И как Оуэн?

— Трудно сказать. Думаю, с ним всё в порядке. Приятелей мало, лишь те, кто увлекается компьютерами. Но он доволен. Много времени проводит в компьютерном классе. Читает. Никому не навязывается. И его никто не дразнит и не обижает. За этим следит Гай.

— Да. — Тони кивнул. — Гай всегда его опекал. Оуэн воспринял мой развод очень болезненно. Ведь матери он практически не нужен, она следит только за тем, чтобы он был подальше от меня. Ну и внушила ему, будто я самый плохой отец в мире. Так что Гай его единственная опора. А что за инцидент там произошёл во время игры в регби? Вы об этом слышали?

— Да, слышал.

— Он действительно это сделал?

Я напрягся. Трудная тема…

— Не знаю, сэр. Извините, я хотел сказать, Тони.

— Но что говорят в школе? Считают, что он действительно виноват?

Оуэн хорошо играл в регби. Был одним из лучших форвардов в юношеской лиге. Но в начале года случилась неприятность. Во время схватки одному мальчику, из другой школы, кто-то откусил часть уха. Остались следы зубов. Подозрение пало на Оуэна, и на несколько дней его пребывание в школе находилось под вопросом. Однако, поскольку прямых доказательств не было, его не исключили. Но из команды убрали.

— Никто не знает, — ответил я.

— Оуэн — трудный мальчик, — заметил Тони.

— Да, — согласился я.

— Как у него с девочками?

— У Оуэна? — спросил я.

— Ну, это я понимаю. А как Гай?

— Всё в порядке. Но он не отличается постоянством.

Тони рассмеялся. В уголках ярко-голубых глаз собралось множество морщинок. Он покосился на Мел, которая с восторженным вниманием слушала Гая.

— Это его девушка в настоящий момент?

— Вероятно.

Мы помолчали.

— Я рад, что у моего сына хороший вкус. — Тони улыбнулся. — Наша вилла очень романтическое место. Женщины это чувствуют. Надеюсь, Гая не нужно учить, как действовать?

— Можете не сомневаться.

— А как вы? Вам нравилась школа?

К своему удивлению, я начал отвечать Тони довольно подробно. Его совершенно не беспокоило моё скромное происхождение, он искренне интересовался школой и нашей учёбой. Конечно, я разговаривал с ним не так, как со своими родителями, но все равно беседа доставила мне удовольствие.

Когда солнце стало краснеть и опускаться за холмы в сторону Ниццы, освещая золотистым пламенем спокойное море, мы перешли на веранду, где подали ужин. Салат из козьего сыра, рыба с восхитительным соусом плюс лучшее белое вино, какое я когда-либо пробовал в жизни, — все это переполнило мои чувства. А тут ещё Доминик. Я ощущал её присутствие рядом всей кожей, но боялся повернуть голову. Наконец она заговорила, обращаясь ко мне:

— Вы молчите весь вечер. Почему?

— Что? — притворно встрепенулся я. — Что вы сказали?

— Вам здесь не нравится?

— Ой, что вы… — Я с трудом повернул к ней голову. — Здесь все так… замечательно.

Только сейчас я разглядел её. Тонкие черты лица, в углах рта морщинки. Ей, наверное, лет тридцать восемь. Но красавица. Потрясающая красавица. Хотя солнце почти зашло, она продолжала сидеть в тёмных очках, и я не представлял, какие у неё глаза. На полных губах играла улыбка. Тело, поразившее меня днём, теперь было надёжно спрятано под жёлтой накидкой.

— Что вы читаете? — Она взяла потрёпанный том «Войны и мира», который я зачем-то принёс к бассейну. — Не скучно?

— Когда вчитаешься, нет, — ответил я.

— Написано хорошо, но для меня скучно. Я предпочитаю «Анну Каренину». Этот роман могу перечитывать десятки раз.

— А я не читал.

— Прочтите обязательно. — Она хрипло засмеялась. — Вы удивлены? Ну, тем, что я люблю «Анну Каренину»?

— Хм… не знаю.

— Полагали, что я обычная глупая фотомодель?

— Нет, — ответил я, хотя именно так и считал.

— Не отпирайтесь, вы так думали. А я, к вашему сведению, окончила философский факультет Авиньонского университета. А в модели подалась… ну, чтобы заработать. Да так ею и осталась.

— Жаль! — выпалил я.

— Почему?

— Хм… не знаю.

— Неужели лучше работать в какой-нибудь страховой компании, перебирать бумажки, или читать лекции туповатым студентам?

— Нет. Но разве вы не жалели, хотя бы немного?

— Иногда. Не часто. Но я уже привыкла к такой жизни. Полной развлечений. А в вашей жизни, Дэвид, много развлечений?

— Да…

— Правда?

Я глотнул вина и посмотрел на неё.

— Вы нарочно меня заводите?

— Да. Мне нравится развращать англичан. К сожалению, когда я встретила Тони, он был уже развращён. Похоже, что и сын следует по стопам отца.

На противоположном конце стола Мел, кажется, окончательно размякла под напором обаяния отца и сына. Ингрид тоже широко улыбалась, её глаза сияли.

— Зря вы так, — произнёс я. — Гая все уважают в школе. Он очень хороший парень.

— Жаль только, что красавчик. Даже Абдулатиф заметил.

— Абдулатиф… это садовник?

— Да. Правда, прелесть? Мне нравится, когда он ходит без рубашки.

— А ему, кажется, нравятся мужчины?

— Я думаю, Абдулатифу нравится все красивое.

Я не знал, как реагировать на её слова.

— А вы? — спросила Доминик. — Как у вас с женщинами?

— Ну вот, вы опять меня заводите.

— Но вы и Гай такие разные. Это видно невооружённым глазом.

— Да, мы разные. Жили в одной комнате, так что знаем друг друга. Впрочем, приглашение поехать сюда я получил после того, как первый кандидат отказался.

— Да. Тони говорил, что Гай привезёт сына Хельмута Шолленбергера.

— Торстена.

Доминик поморщилась:

— Я терпеть не могу его отца. И сразу отвечу, прежде чем вы спросите, почему: мои фотографии печатались в принадлежащих ему журналах. Причём одежды на мне было меньше, чем следовало. Я только вышла замуж в первый раз, и они тут же опубликовали несколько моих старых фотографий. Нарочно. — Она рассмеялась. — Дело, разумеется, было не во мне, а в Анри.

— А кем был Анри?

— Политиком. Скучное занятие. Но я влюбилась в его взгляд, такой возбуждающий, такой сексуальный. По крайней мере, первое время. А потом он стал другими.

— И вы с ним расстались?

Доминик пожала плечами.

— Я рассталась с ним, а он со мной.

— А затем встретили Тони?

— Да. — Она улыбнулась, но грустно.

В этот момент Оуэн, не сказавший за весь вечер ни слова, отодвинул тарелку, встал и, шаркая, поплёлся в дом.

— Оуэн! — крикнул ему вслед отец. — Может, посидишь ещё с нами?

Тот остановился, повернулся и произнёс:

— Нет.

— Ну тогда спокойной ночи.

Оуэн пробормотал что-то неразборчивое и пошёл прочь.

— Спокойной ночи, дорогой, — промолвила Доминик.

Оуэн не обернулся.

— Он такой странный. Уже два дня здесь, но из него слова не вытянешь. На меня смотрит, как на пустое место. Тони тоже не удаётся наладить контакт. Мне кажется, он уже и не пробует.

— Они редко встречались с отцом, — промолвил я.

— Верно, — согласилась Доминик. — Потому что Робин, их мать, запрещала Тони видеться с детьми. Не разрешила им приехать даже на нашу свадьбу. Я только сегодня познакомилась с Гаем. Не знаю, как Тони удалось уговорить её, чтобы она позволила детям приехать сюда на пару недель. Впрочем, Гай уже взрослый, и никакого разрешения ему не требуется. Сейчас у них с Тони больше общего.

Горничная убрала тарелки. Доминик налила вина себе и мне. Посмотрела на противоположный конец стола, где Мел и Ингрид не переставая смеялись шуткам Тони. Гай не отставал. Тони как бы невзначай положил руку на запястье Мел, да там и оставил. А она вроде как не замечала. Гай, кажется, тоже.

— Mon Dieu,131 похоже, мой муж сегодня на боевом коне.

Я промолчал.

— Сидеть между двумя красивыми молодыми девушками, которые ловят каждое твоё слово… Что ещё нужно для счастья сорокашестилетнему мужчине? Как вы считаете, Дэвид?

— Не знаю, — дипломатично ответил я.

— Хм. — Доминик откинула назад волосы. — Мигель! Ещё бутылку вина!

Наконец настало время расходиться. Я был сильно пьян. Впрочем, как и все остальные, за исключением Ингрид. Мы с Гаем, пошатываясь, двинулись к гостевому коттеджу, находящемуся в двадцати метрах от особняка.

Я вошёл, сел на кровать, и комната завертелась. Попытался зафиксировать окно в каком-то одном положении. С большим трудом, но удалось.

— Думаю, за неделю управлюсь, — пробурчал Гай, укладываясь в кровать.

— С кем, с садовником? Кстати, я узнал, его зовут Абдулатиф.

— К чёрту садовника. С Мел, кретин. Хотя мне Ингрид тоже нравится. Уверен, в постели она горячее. Может, с обеими.

— Это уж слишком.

— Ладно, с Мел. Только не верится, что она до сих пор девственница.

— Так говорили в школе.

— Да откуда кому знать? Это же вообще никогда не узнаешь, пока, хм… не проверишь.

— Наверное, нет.

— Но она готова. Готова, готова.

— Хорошо, — пробормотал я.

Ну почему девушки всегда липнут к таким, как Гай? Почему девушки, вроде Мел и Ингрид, не смеются моим шуткам? Потому что я не чувствую в себе достаточной уверенности, чтобы с ними шутить. Ну что ж, можно ответить и так. А можно иначе: я недостаточно красив. Наверняка были и другие ответы. А вот Мел, Гай, Тони, Доминик, Ингрид и даже садовник Абдулатиф — несомненно красивые люди — используют то, чем наделил их Господь, чтобы привлечь внимание и в конечном счёте соблазнить любого, кого пожелают. Особенно в такую ночь, как сегодняшняя, когда воздух пропитан сексом. А вот мне этого не дано. Остаётся лишь завидовать и мучиться комплексом неполноценности из-за неверия в себя.

Я погрузился в сон, который, мне казалось, длился очень долго, а на самом деле около часа. Проснулся от острой необходимости опорожнить желудок, а заодно и мочевой пузырь. Рядом мерно посапывал Гай.

Когда терпеть уже не было сил, я сделал над собой нечеловеческое усилие и выполз из постели. Закончив неприятные процедуры, ополоснул лицо холодной водой и вышел подышать ночным воздухом в надежде, что полегчает. Действительно, полегчало. Прохладный ветерок приятно ласкал лицо. В кустах лаванды стрекотали насекомые. Я подошёл к мраморному парапету, вгляделся в чёрный силуэт мыса Ферра на фоне поблёскивающего серого моря. Рядом с оливой во мраке можно было разглядеть руины сторожевой башни, которая помогала охранять дом много веков. Солоноватый воздух был насыщен ароматом хвои. Я облокотился о парапет и застыл, прислушиваясь к шуму прибоя внизу.

Сколько я так простоял, не знаю. Вероятно, даже заснул. Очнулся, услышав голоса в доме. Тони и Доминик разговаривали по-французски. Ссорились. Голоса были резкие, злые. Я напрягся, прислушиваясь, но ничего не разобрал. Неожиданно дверь на веранду распахнулась, и до меня донёсся голос Доминик:

— Salaud! Une gosse! Tu as baiser une gosse!

Затем дверь захлопнулась, и воздух снова наполнило жужжание насекомых.

Я попытался вытащить из памяти то немногое, что помнил из французского. Значит, так: «Salaud! Une gosse! Tu as baiser une gosse!» Кажется, я где-то встречал «gosse». Может, это «гусь»? Потом вспомнил, что слово «baiser» вроде мне попадалось в какой-то пьесе Мольера, которую мы проходили в школе. Очевидно, это «поцелуй». Видимо, Тони поцеловал кого-то, кого ему не следовало целовать. И почему-то я сомневался, что это был «гусь».

Вернувшись в коттедж, я плюхнулся в кровать. Попытался пошуровать в своём скудном французско-английском словаре, но ничего путного не попадалось. Некстати вспомнил, как однажды на контрольной по французскому вместо слова «викарий» написал «девственница»,132 и совсем расстроился. А может, мне это приснилось и никакой ссоры между Тони и Доминик не было? В голове беспорядочно всплывали разные французские слова, но вскоре все окуталось тьмой.

5

Апрель 1999 года, Лондон

Неужели семнадцать лет знакомства так ничему меня не научили? Видимо, нет, потому что я опять поддался на его уговоры, как это часто бывало в прошлом. Гай предложил мне всего лишь пожертвовать карьерой и вверить ему своё будущее, а заодно и все сбережения. В общем, он меня соблазнил. Вот такой человек был Гай.

Когда он неожиданно позвонил мне в то утро, я чуть ли не обрадовался, услышав знакомый американский выговор. Он предложил встретиться, выпить пива. Мы не виделись семь лет. Я тогда принял твёрдое решение держаться от него как можно дальше. Но семь лет большой срок. Я соскучился. К тому же было любопытно посмотреть, каким он стал.

Мы договорились встретиться в пабе отеля «Диккенс» у причала Святой Катерины. Я приехал немного раньше. Во-первых, не терпелось сбежать из офиса, а во-вторых, путь от метро до паба оказался неожиданно коротким. Я заказал пинту горького и сквозь толпу банковских служащих, коммерсантов и туристов протиснулся к двери. Лучи вечернего солнца плавно скользили по ровной поверхности бухты и стоящим на причале элегантным моторным яхтам и степенным парусным деревянным судам. Сегодня первый за всю неделю день без дождя, и, несмотря на прохладу, сидеть на открытом воздухе очень приятно.

— Дэвид!

Я повернулся. Он направлялся ко мне, стройный и гибкий, в чёрном пиджаке, тенниске и джинсах.

— Как поживаешь?

— Отлично, — сказал я. — А ты?

— Да вроде ничего. — Гай кивнул в сторону переполненного паба. — Похоже, сейчас уже никто не работает. Все пьют пиво.

— Подожди, я принесу тебе тоже. — Я пробился к бару и возвратился с кружкой его любимого чешского.

Мы отсели чуть подальше.

— Итак, ты обосновался в Сити? — Гай глотнул пива и посмотрел на меня. — «Лейпцигер Гёрни Крохайм». Солидно звучит.

— Это название банк получил после слияния, — пояснил я. — «Лейпцигер» — один из самых стабильных немецких банков.

— Тебе нравится?

Я ответил не сразу. Четыре года назад было очень престижно работать в «Гёрни Крохайм», одном из самых старых банков страны. Но после того, как его проглотил крупнейший банк Германии «Лейпцигер», здесь каждые полгода проводили реорганизации, и постепенно отдел проектного финансирования,133 в котором я служил, превратился в тихую заводь, если не сказать болото. Обычно я всегда всем заявлял, будто очень доволен работой. Но перед Гаем хорохориться не имело смысла.

— Честно говоря, нет. Вкалываю как проклятый, а никто не ценит. Впрочем, как всегда.

— Но платят хорошо?

— В общем, да. Правда, премии бывают очень редко. Пока, во всяком случае.

Гай сочувственно улыбнулся:

— Надо подождать пару лет.

— Возможно. Впрочем, сейчас в «Лейпцигер» не так уж хорошо идут дела. А как ты? Как актёрская карьера? Я всё пытался увидеть тебя по телевизору, но пока не удалось.

— Наверное, не смотрел все серии «Возмездия».

— Не представляю тебя в роли копа.

— К сожалению, и роль злодея тоже мне не досталась. Так, покрутился в двух эпизодах без слов. А потом решил податься в Лос-Анджелес.

Я только сейчас осознал, что американский выговор у Гая усилился.

— В Голливуд? Брэд Питт задрожал от страха.

— Думаю, он справился со стрессом. В Голливуде есть место и для него, и для меня. Мне дали роль в фильме «Призрачное счастье». Видел?

— Нет.

— Он провалился в прокате. Им был нужен английской актёр, чтобы произнести три строчки и поцеловаться с Сандрой Баллок. Я подошёл.

— Ты целовался с Сандрой Баллок?

— Да. Это — вершина моей актёрской карьеры.

— Ну и каково это было? — поинтересовался я.

Гай улыбнулся:

— Мы отлично разыграли сцену страсти. Она большая актриса. Жаль, что меня через две минуты убили.

Сандра Баллок… Ничего себе!

— После этого я околачивался в Лос-Анджелесе пару лет, надеялся поймать за хвост удачу, но ничего не получилось. Вскоре вернулся в Лондон.

— И как здесь?

— Не очень.

Это меня не удивило. Внешность у Гая, несомненно, киногеничная, но я помнил, каким пассивным он был семь лет назад, закончив театральное училище.

— Летаешь? — спросил я.

— К сожалению, нет. Больше такую роскошь позволить себе не могу. Папа стал несговорчивым. А ты?

— Иногда, в хорошую погоду. Там же, в Элстри. — Когда-то Гай подвигнул меня учиться лётному делу. Хобби дорогое, но я получал от него удовольствие. — А как твой отец? Вы встречаетесь?

— Редко. Знаешь, в последнее время мы охладели друг к другу. Разошлись.

— Плохо, — промолвил я. Но на самом деле мне было плевать на Тони Джордана. После того, что случилось во Франции, я вообще не хотел о нём вспоминать.

Мы помолчали, прикладываясь к пиву.

— Мы не виделись с тобой уже… сколько лет? — нерешительно проговорил Гай. — Шесть?

— Семь.

Он глотнул пива.

— Понимаешь, я хочу сказать… — он поднял голову, — что мне очень жаль. Ну, как тогда всё получилось.

— Мне тоже. Но это было так давно.

Гай облегчённо вздохнул:

— Да, очень давно.

Я догадывался, что все это не просто так. Он меня к чему-то готовит.

— Тебе от меня что-нибудь нужно?

Гай рассмеялся:

— А ты циник. Да, мне действительно кое-что от тебя надо. Признайся, ведь ты удивился, когда я вдруг возник ниоткуда?

— Вообще-то да.

— Так вот, у меня есть к тебе разговор.

Я откинулся на спинку стула.

— Слушаю.

— Я собираюсь основать интернет-компанию.

— И одновременно с тобой ещё тысяча других.

— Там можно сделать деньги.

— Подозрительные деньги. Ненастоящие. Пока ещё никому не удалось сделать в Интернете настоящие деньги.

— Я сделаю, — заявил Гай.

— Ты? — Я улыбнулся. Меньше всего в моём представлении Гай был похож на удачливого предпринимателя.

— Да. И ты тоже, если пожелаешь.

— Я? — Только сейчас до меня дошло. — Гай, я действительно работаю в крупном банке, но это вовсе не означает богатство. Но даже то, что у меня есть, я не стал бы бросать в киберпространство.

— При чём тут богатство? Я предлагаю тебе совместную работу.

— Работу? — Я рассмеялся, хотя сознавал, что он настроен серьёзно. — Гай, начинать бизнес, пусть даже и в Интернете, очень и очень непросто. Во-первых, тебе понадобятся деньги, во-вторых, толковые сотрудники, а в-третьих, придётся много трудиться самому. В том числе и вставать до рассвета.

— Я способен вставать до рассвета. Кстати, последний месяц я работал над проектом с утра до ночи.

Я решил, что не следует отметать все с порога. Разумеется, о том, чтобы сотрудничать с Гаем, не могло быть и речи, но надо дать ему высказаться. Хотя бы из вежливости.

— Ладно, расскажи о своих планах.

— Я сделаю для тебя «доклад в лифте».

— Что значит в лифте?

— А это распространённый термин среди начинающих предпринимателей. Когда ты собираешься заинтересовать инвестора, входишь с ним в лифт, и у тебя времени только, пока движется кабина. Ты можешь рассчитывать на его внимание от тридцати секунд до минуты.

— Прекрасно. Сделай «доклад в лифте». — В моём тоне наверняка чувствовался сарказм, но Гай не заметил.

— Компания будет называется «ninetyminutes.com». Футбольный сайт, который станет лучшим в Интернете. В перспективе, когда мы станем на ноги, то начнём продавать спортивную одежду и разработаем собственные модели. Известно, что футбол — большой бизнес, а на мировом рынке спортивной одежды крутятся тридцать миллиардов долларов. Со временем наш сайт в футбольном мире станет тем же, что amazon.com в книжном.

Он улыбнулся. Я притворился, что воспринимаю его проект совершенно серьёзно.

— Это должна быть большая компания.

— Очень большая. Серьёзная.

— Понимаю. — Я задумался. — Но потребуются деньги.

— Для начала пятьдесят миллионов долларов. Потом побольше.

— Да…

— Вот почему ты мне нужен.

Я не смог сдержать смех.

— Но моих средств не хватит даже на половину.

— Нет, тупица. Я хочу, чтобы ты помог мне достать деньги.

— А твои богатые приятели?

Гай приуныл.

— Боюсь, что на них нельзя рассчитывать. Я в разное время назанимал у кого сколько можно.

— И не отдал?

— Практически нет.

Всё ясно. Папа деньги давать перестал, собственных заработков не было, а Гай привык к роскошному образу жизни. Вот и решил трясти Торстена и остальных. Они, естественно, не рассчитывали вернуть свои деньги.

— И всё же почему я?

— Мне необходим человек, понимающий в финансах. Солидный. Кому я могу доверять. Кого я давно знаю, и кто знает меня. То есть ты.

Очень лестно, однако…

— Ты хочешь, чтобы ради твоего плана я бросил солидную, надёжную работу в одном из ведущих банков Сити? Это безумие.

Гай улыбнулся:

— Ты же сам признался, что не очень доволен работой. А что касается надёжности, то сейчас уволить могут любого. Например, при следующей реорганизации среди уволенных окажешься ты.

Он прав.

— А ты разбираешься в компьютерах, программировании?

— Пока не очень. Но есть Оуэн.

— Оуэн?

— Да. Он шесть лет проработал в Кремниевой долине. Теперь приехал сюда. Свободный программист. Выполнял договорные работы для шести или семи интернет-компаний. Знает дело.

— Прекрасно. Но как насчёт футбола? Я знаю, ты болеешь за «Челси», но всё же не эксперт. А маркетинг? Кто будет моделировать фирменную одежду? Где её будут производить?

— Я найду людей. Хороших людей.

— Кого?

— Найду, и всё. Но начал я с тебя.

Приятно, конечно, было это слышать, и уверенность Гая впечатляла, но мой мозг был натренирован выискивать прорехи даже в самых совершенных проектах. А здесь их полно.

— А конкуренция? Наверное, уже существуют какие-нибудь футбольные сайты. А телевизионные компании? Кабельные?

— Мы сработаем быстрее. Пока они станут формировать бюджет, мы поднимемся и захватим рынок.

Я засмеялся. Сильно сказано.

— А пятьдесят миллионов баксов? Откуда ты их возьмёшь? И тебе действительно нужно именно пятьдесят миллионов?

— Предположительно. В этом предстоит разобраться тебе. Ты определишь, сколько нам надо денег и где их взять.

— Я не уверен, что смогу с этим справиться, — произнёс я.

— А я уверен, что сможешь. — Гай помолчал. — Знаешь, чем особенно хороша моя идея?

— Чем?

— Тем, что это футбол. А значит, американцы побоку. Наш футбол они понять не способны. Пусть доминируют в Интернете во всём, только не в этом. Глобальный футбольный сайт возникнет в Европе.

— Верно, — заметил я.

— Согласись, это блестящая идея.

— Очевидно.

Действительно, интернет-бизнес бурно развивался, а футболом интересовалась значительная часть населения земного шара. Но я не представлял Гая, извлекающего отсюда какую-либо выгоду.

— Ты прав, — продолжил он. — В компанию необходимо будет пригласить много талантливых людей. Уговорить их рискнуть, причём без всякой гарантии. Нам будут нужны технологи, специалисты по маркетингу, управлению, сбыту, финансам. Но я на себя надеюсь. Мне часто удавалось уговорить людей сделать то, чего они не хотели.

— Значит, надеешься?

— Да.

Я допил пиво. Пора убираться отсюда, пока не поздно.

— Мне надо идти.

— Ты рассматривай это с такой точки зрения: если все сработает, мы станем миллионерами; если провалится, то, по крайней мере, получим удовольствие.

— До свидания, Гай.

Он достал из сумки большой коричневый конверт и сунул мне в руки.

— Я позвоню тебе завтра.

Я оставил его за столом допивать пиво и направился к станции метро «Тауэр-Хилл». Поискал урну, чтобы выбросить конверт, и, не найдя, сунул его в дипломат.

Неужели Гай рассчитывает, что я стану с ним сотрудничать? Да ни за что!

6

Плюхнувшись на единственное свободное место в вагоне, я подумал: разве это не чудо — утром сидеть в метро. Вообще-то я уже давно примирился с тем, что обречён стоять, но сегодня вдруг почувствовал, что заслуживаю хотя бы раз в месяц посидеть за ту же, как говорится, цену. Поездка утром на работу всегда кошмар. Обратно — другое дело, поскольку я уходил из офиса позднее часа пик.

Я открыл дипломат, достал «Файнэншл таймс» и увидел коричневый конверт, который Гай всучил мне вчера вечером. Надо было его сразу выбросить, но мне стало любопытно, что он разработал. Никаким бизнесменом Гай не был, и ничего серьёзного я не ожидал. Вытащил конверт, раскрыл. Там оказался бизнес-план на двадцати листах. Начал читать.

Вначале шло двухстраничное резюме, где излагалось примерно то же, что Гай сообщил мне вчера в своём «докладе в лифте». Затем следовал анализ потенциального рынка сбыта, модели получения прибыли, конкуренция, технология, реализация и довольно схематично менеджмент и финансовый анализ. За исключением последних двух разделов, всё было выполнено хорошо. Очень хорошо. На каждый всплывающий в моей голове вопрос на следующей странице был готов ответ. Чтение меня захватило, как хороший роман. Все чётко, грамотно, не придерёшься. Качество работы меня удивило. Похоже, я недооценил автора.

Пока поезд приближался к моей станции, я успел просмотреть три четверти материала. Пришлось свернуть в кафе, где я сел с чашкой капуччино у окна закончить чтение. Я знал, что большинство новых интернет-компаний не успевали просуществовать и нескольких месяцев. Мне было также известно, что Интернет — сплошная фигня. А теперь скажем несколько слов обо мне. Я, Дэвид Лейн, банковский служащий довольно высокого ранга, хорошо зарекомендовавший себя на работе, заместитель руководителя отдела проектного финансирования, разумеется, был способен точно подсчитать риск подобного мероприятия. Например, банк «Гёрни Крохайм», то есть «Лейпцигер Гёрни Крохайм», с подобным бизнесом никогда связываться не стал бы. Данный бизнес-план следовало отклонить. Без колебаний.

Я отложил бумаги в сторону и глотнул кофе, наблюдая в окно за толпой на тротуаре. Суть состояла в том, что мне осточертело быть банковским служащим. А Гай предлагал мечту. Бизнес-план был не более чем идея, вокруг которой можно было бы сформировать небольшую группу поверивших в неё людей. Затем возникнет настоящая компания, а вскоре…

У бизнес-плана, несомненно, имелись рыночные возможности. В девяностые годы английский футбол превратился в машину для производства денег. Класс А переименовали в премьер-лигу, большинство клубов вышли на биржевой рынок, спутниковые компании платили за право трансляции матча огромные деньги. Все говорили о том, что Интернет многое изменит, правда, пока не знали как. Так что идея Гая нажить на всём этом капитал неплохая. А если он очередной Билл Гейтс или Ричард Брансон?134 А у меня, банковского зануды, просто не хватает воображения и дальновидности, чтобы это разглядеть.

В школе я посмотрел, как живут дети знаменитых актёров, спортивных звёзд, предпринимателей-миллионеров. Это наводило на мысль, что в жизни можно добиться большего, чем просто найти приличную работу, удачно жениться и получить ипотечный кредит. Во время учёбы в университете мир потускнел. Начался экономический спад, когда самые блестящие и одарённые выстроились в длиннющую очередь за дипломом бухгалтера-аудитора. Я тоже стоял в той очереди, преуспел, получил соответствующую квалификацию, стал заместителем руководителя отдела проектного финансирования в одном из крупнейших банков Лондона. Поначалу были командировки за границу и вообще интересно. Я считал это хорошей практикой для интеллекта, но постепенно всё сходило на нет. Жену я пока не нашёл, ипотекой не прельстился. Будущее представлялось очень туманным.

С Гаем, что ни говори, было бы весело поработать. В школе я им восхищался. Правда, мы разошлись, сначала после Франции, а потом, казалось, окончательно, после поездки на остров Малл. Он меня тогда сильно разочаровал. Гай — из другого мира. Но может, сейчас это будет плюс. Я стану для него опорой, в которой он так нуждался, а он дал бы мне… некий стимул. Теоретически я стабильно двигался по карьерной лестнице, но практически вроде бы в никуда. А в компании с Гаем могло бы что-нибудь произойти, что встряхнуло бы мою жизнь. Будет ли это к лучшему или к худшему, я не знал. Но хотел выяснить.

Существует постулат, известный каждому финансисту: разумный инвестор должен избегать любой неопределённости. Так вот, тогда я, видимо, действовал как неразумный инвестор.

Допив кофе, я неторопливо двинулся в офис, сочувственно поглядывая на банковских клерков, обгоняющих меня с обеих сторон.

В шестидесятые годы банк «Гёрни Крохайм» был в Сити самым мощным, но с тех пор измельчал. Войдя в вестибюль, я инстинктивно поискал Фрэнка, швейцара, проработавшего здесь несколько десятилетий. Его легендарная память на фамилии и лица превосходила любую базу данных. На прошлой неделе его отправили на пенсию, заменив охранником со множеством татуировок и серьгой в ухе. Не удивлюсь, если ранее он трудился в тюрьме.

На третьем этаже, где я работал, за последний год тоже многое изменилось. Отдел проектного финансирования слили с отделом специализированных финансов. Теперь группы специалистов, занимающиеся финансированием кораблей, самолётов, фильмов, правительств небольших государств, добычи нефти и газа, были вынуждены трудиться вместе. Миновали времена, когда банк «Гёрни Крохайм» блистал во всех этих областях. После слияния с «Лейпцигер» самые лучшие работники уволились. Но их заменили не немцы, а в основном сотрудники второразрядного американского инвестиционного банка, который «Лейпцигер» проглотил через несколько месяцев после «Гёрни Крохайм». Наш отдел проектного финансирования состоял из десяти человек. Шесть самых лучших ушли, и теперь нас осталось всего трое, плюс босс, симпатичный, но никчёмный Джайлз, с которым мы бьёмся за заключение одной сделки уже шесть месяцев.

Я включил компьютер, чтобы продолжить моделирование подачи газа и электроэнергии от тепловых электростанций с соответствующим финансированием для колумбийской компании. Сложнейшее уравнение с тысячью переменных. Я начал моделировать это на своём ноутбуке шесть месяцев назад, после того как мы с Джайлзом побывали в швейцарском офисе компании, принимавшей участие в проекте. С тех пор все исходные параметры менялись несколько раз. Прогнозы на курс доллар — песо в 2002 году, на цены на нефть в 2005 году. То кредиты предполагалось брать в швейцарских франках с фиксированным курсом, а то с плавающим в долларах. И всё же мне удалось разработать такую модель, которая учитывала вероятность изменения каждого параметра. Мы с Джайлзом считали, что это позволит компании оптимально оценить любое предложение и заключить выгодный контракт.

Вошёл Джайлз. В шикарном костюме в тонкую светлую полоску, розовой рубашке и кричащем галстуке.

— Доброе утро, Дэвид, — нервно произнёс он.

Я поднял голову.

— Доброе утро.

Это плохо, когда босс расстроен в восемь тридцать утра. Избегая моего взгляда, он двинулся к своему компьютеру.

— Джайлз!

— Да?

— Что случилось?

Он посмотрел на меня, потом на свой компьютер и, видимо, осознав, что там негде спрятаться, устало ссутулился.

— Джайлз!

— Колумбийцы передали заказ американской фирме. Звонили из швейцарского офиса. Нам заплатят, но по минимуму. Вот такой народ.

— Не может быть! — Я покосился на распечатки на столе рядом с моим. Толстенные папки примерно метр длиной и в полметра шириной. — Значит, это все никому не нужно?

— Боюсь, что да, Дэвид. Ты ведь знаешь, как это случается.

— А я был прав. Помнишь, когда мы только увидели тех ребят в Базеле? Я сразу сказал тебе, что они с приветом. У них и тогда никаких серьёзных намерений по отношению к нам не было.

— Мы не знали этого. — Джайлз посмотрел на меня. — Послушай, ты выполнил большую работу, но не всегда все удаётся. Пора привыкнуть.

— О, я уже привык. Ведь это пятый провал, причём подряд.

Джайлз поморщился.

— У нас на очереди расчёт строительства ирригационной системы в Малайзии. В пятницу поедем в Дюссельдорф и подпишем договор.

— Договор! Очнись, Джайлз, никакого договора не будет. — Я был прав, но именно поэтому мне не следовало обижать Джайлза. — Извини, — промолвил я.

Джайлз чуть улыбнулся.

— Скажи Мишелл, чтобы она забронировала билеты на самолёт.

Мы посидели несколько минут молча. Нам никогда не удастся заключить договор на проект в Малайзии. Я это знал, и Джайлз тоже. Неожиданно всё стало ясно.

— Джайлз!

— Да?

— Я увольняюсь.

7

Июль 1987 года, Лазурный берег, Франция

Я проснулся около девяти часов с тяжёлым похмельным синдромом. Первым в жизни. Гай ещё спал, я тоже попытался, но не удалось. Кроме того, не давала покоя головная боль. Я не знал, как её унять, — с помощью воды, кофе, еды, таблеток, — но нужно было что-то сделать. Обязательно. Я натянул футболку с шортами и выполз из гостевого коттеджа на противоестественно яркое солнце. Простоял целую минуту покачиваясь, с закрытыми глазами, потом осторожно открыл их и увидел, что стол на веранде, за которым мы вчера так хорошо посидели, накрыт для завтрака. Кофе и круассаны. Меня окликнула Ингрид:

— Доброе утро.

Я поплёлся к ней. Раскрыл рот и со второй попытки еле слышно прохрипел:

— Доброе утро.

— Ты всегда такой бойкий по утрам? — спросила она, пытаясь подавить улыбку.

— Пиммз больше никогда пить не буду, — пробормотал я. — А тебе-то как удаётся выглядеть свежей?

Ингрид и вправду была очень хороша в лёгком цветастом платье. Нежная золотистая кожа, светло-голубые лучистые глаза.

— Очень просто. Я почти не пью.

— Неужели?

— В прошлом году у меня были большие неприятности, связанные с выпивкой, и я решила, что с меня хватит.

— Какие неприятности?

— Меня выгнали из Челтнемского колледжа.135

— Выгнали? — Вот, значит, почему она появилась в нашей школе в середине учебного года. — А как это восприняли родители?

— Мама спокойно, а отец был взбешён. Но они уже давно не живут вместе, и мамина поддержка помогла мало. Со мной поступили несправедливо. Подумаешь, выпила первый раз в жизни на свой день рождения. Но в Челтнемском колледже порядки строгие.

— А как тебя приняли в Бродхилл?

— Папа внёс приличную сумму в благотворительный библиотечный фонд.

— Понятно.

Молодой араб, садовник, склонился над клумбой, выпалывая сорняки. Без рубашки. Ингрид наблюдала за ним, а я закрыл глаза. Солнце все равно проникало сквозь веки. Где-то очень близко застрекотал кузнечик. Я поморщился.

— Кто-нибудь ещё встал?

— Мел проснулась, она тоже неважно себя чувствует после вчерашнего. Больше я никого не видела. А как Гай?

— Спит. — Я посмотрел на круассаны. — А они откуда появились?

— Мигель принёс.

Слуга тут же возник с большим кувшином в руке.

— Апельсиновый сок, мсье?

— Да, пожалуйста.

Я осушил бокал, осознавая, что душа требовала именно его. Приятная прохладная жидкость благотворно повлияла на состояние желудка. Мигель это понял, снова наполнил бокал и обратился к Ингрид:

— A senhorita aceita um poco mais?136

— Sim, por favo.137

Он наполнил её бокал.

— E o suficinte. Obrigada,138 — сказала она.

— De nada.139

— На каком языке вы говорили? — спросил я, когда Мигель ушёл.

— Он португалец, — ответила Ингрид.

— Да-да, конечно. — Я глотнул ещё сока. — До сих пор не могу постигнуть, каково это — жить в таком месте. Ну когда тебе утром слуга приносит завтрак… Ты, очевидно, к этому привыкла?

Она рассмеялась:

— Ты прав, здесь действительно хорошо.

— А где живут твои родители?

— В разных местах. А твои?

— В графстве Нортгемптоншир, Англия. И фамилия у тебя необычная — Да Куна.

— Полностью мои имя и фамилия звучат Ингрид Карлсон Да Куна. Моя мама шведка, а отец бразилец. Живут они, к сожалению, порознь. Родилась я в Лондоне, подданная Великобритании, хотя приходилось жить в Токио, Гонконге, Франкфурте, Париже, Сан-Пауло и Нью-Йорке. Бродхилл — моя девятая и, надеюсь, последняя школа. Но поверь, я была бы счастлива, если бы все восемнадцать лет провела в одном месте.

В это было трудно поверить. Что может быть интереснее, чем путешествовать по миру? Я потёр виски и воскликнул:

— Когда же наконец пройдёт это чёртово похмелье?

— Думаю, через неделю, не раньше.

— Не смешно. Неделю я не выдержу.

— Очень тебе сочувствую. — Ингрид весело улыбнулась.

Я вдруг вспомнил свои ночные похождения.

— Как у тебя с французским?

— Ну, кое-что понимаю.

— Что такое «gosse»?

— Сленговое выражение. Означает «ребёнок» или «дитя».

— Вот, значит, как. А «baiser», насколько я помню, это «целовать», верно?

Ингрид рассмеялась:

— Такое значение это слово имело раньше. А сейчас…

— Что — сейчас? — Неожиданно я вспомнил, как пару лет назад в классе захихикали, когда мадам Ренар объясняла значение этого слова. — Ты хочешь сказать, что сейчас оно означает «трахать»?

— Да. А с чем связаны твои вопросы?

— Понимаешь, среди ночи я вышел в сад проветриться, подышать воздухом. Ну, как сама видишь, вчера перепил немного. И услышал в доме голоса. Доминик и Тони ссорились. По-французски. Мне удалось разобрать только одну фразу: «Salaud! Une gosse! Tu as baiser une gosse!»

Ингрид отвела взгляд.

— Вчера ночью Тони переспал с Мел?

Она кивнула.

— Не могу поверить. Извращенец! — Мне казалось противоестественным, когда отец соблазняет девушку сына. — А жена находилась тут же, в доме!

— И видимо, догадалась. — Ингрид понизила голос. — Потише.

На веранду выползла Мел. Именно выползла, иначе не скажешь. Вид ужасный. Лицо серое, глаза покрасневшие, опухшие. Она подкрасила губы, навела тёмные тени, но от этого стала выглядеть ещё хуже.

— Привет, — произнёс я.

— Привет, — ответила она и уткнулась в чашку с кофе.

Мел не проронила больше ни звука, мы закончили завтрак в молчании. А потом я пошёл поплавать в бассейне. Холодная вода — прекрасное средство от похмелья, и вскоре жизнь начала поворачиваться ко мне своей приятной стороной. В бассейн прыгнул Тони и сразу проплыл туда-сюда раз тридцать, не меньше, будто шёл на побитие рекорда. Через несколько минут появился Гай. Нырнул и пустился с отцом наперегонки. Наблюдать за этим соревнованием, после того как Тони так поступил с подружкой сына, было противно. Казалось, вчерашнее происшествие зарядило его необыкновенной энергией, забрав её у Мел, которая сидела неподвижно на веранде с затуманенным взором, зажав в ладонях чашку. Я вылез, плюхнулся в шезлонг и закрыл глаза, подставив лицо солнцу.

Примерно в полдень меня поднял Гай.

— Одевайся. Пошли. Мы отправляемся в ресторан в Монте-Карло, а оттуда на пляж.

Я повиновался, не вполне уверенный, что готов к большому обеду и алкоголю, который наверняка будет его сопровождать. Все собрались в холле. Появилась Доминик, в тёмных очках. В её поведении не было и намёка на вчерашнюю ночную ссору с мужем. Оуэн отсутствовал. Гай сообщил, что он прилип к компьютеру и хочет остаться дома. Это никого не обеспокоило.

— Ладно, поехали, — сказал Тони. — В джипе поместятся все.

— Я возьму свою машину, — заявила Доминик.

— Пожалуйста.

— И приглашу кого-нибудь, чтобы не скучать. — Она повернулась ко мне. — Дэвид, вы составите мне компанию?

— Конечно, — отозвался я.

Меня удивил её выбор. Я бы предпочёл поехать со всеми и подремать на заднем сиденье, к тому же после услышанного ночью боялся заводить с ней разговор, но отказываться было невежливо.

Мы двинулись на выход. Все, кроме меня, сели в джип, Тони за руль. Доминик ушла за чем-то в дом. Тони подождал несколько секунд, бормоча что-то себе под нос, затем завёл двигатель.

— Извините, Дэвид, она всегда и всюду опаздывает. Так что мы поедем. Вы с нами?

— Нет, я подожду, — ответил я, подавив искушение. — А то неудобно получится.

— Прекрасно. Скажите, что мы обедаем, где обычно. До встречи!

Джип рванул к воротам, а я подождал пару минут и шагнул в дом.

— Дэвид! — позвала Доминик из гостиной.

Я вошёл. Она держала в руке хрустальный бокал с прозрачной жидкостью.

— Хотите?

— Что это?

— Водка. Холодная.

— Что вы, я ещё после вчерашнего не отошёл!

Она засмеялась:

— Болит голова?

— Побаливает.

— Надо выпить. Немного. И сразу почувствуете себя лучше. Гарантирую.

— Не может быть.

Она налила мне бокал.

— Пейте.

Не желая выглядеть в её глазах трусом, я проглотил водку, превозмогая отвращение. Ледяная жидкость сразу в гортани превратилась в пламя.

Доминик улыбнулась, внимательно наблюдая за мной.

— Подождите чуть-чуть, это недолго.

И правда, я ожил. На душе стало легко и весело.

— Теперь давайте вместе. За ваше здоровье!

Она осушила свой бокал и налила снова. Я тоже отпил немного из своего. Посмотрел на неё.

— Может, поедем?

— Зачем торопиться? Во Франции это не принято. И вообще, Тони все равно скажет, что я опоздала.

— Ладно, — согласился я, не зная, как себя вести.

Мы стояли в полуметре друг от друга. Доминик была в свободном белом платье, белокурые волосы заколоты сзади. Она сняла тёмные очки и, не сводя с меня взгляда, поднесла бокал к губам. Я не знал, куда смотреть. Чувствовал, как горит лицо, не понимая, то ли это от водки, то ли от смущения, а вероятно, от того и другого. Нервно глотнул водки. Наконец мои глаза перестали блуждать и встретились с её глазами. Они оказались голубыми. В них было что-то странное, но у меня не хватило времени сообразить, что именно. Доминик двинулась ко мне. Легко коснулась губами моих губ, обвила руками шею, притянула к себе. Язык у неё был шероховатый, и она пахла духами и табаком. «Взрослый», опьяняющий запах.

Мы постояли так с минуту, и Доминик отстранилась.

— Пошли.

Взяв за руку, как ребёнка, она повела меня наверх. Мы пересекли огромную спальню с большой неприбранной постелью и вышли на балкон, где нас окружило синее море и такое же небо. Моё сердце бешено заколотилось. В горле пересохло.

Доминик посмотрела на меня и, изогнувшись, расстегнула что-то на спине. Платье скользнуло на пол, обнажив тело. На ней ничего не было, кроме символических трусиков. У меня перехватило дыхание. Я ещё никогда не видел такого прекрасного женского тела. Протянул руку. Доминик положила её на свою грудь, и я ощутил, как под моими пальцами отвердел сосок.

— Иди сюда, Дэвид.

8

Апрель 1999 года, Сити, Лондон

Я остановился у поворота, ведущего в узкий переулок за Английским банком. В последние три года эту парикмахерскую на первом этаже я посещал примерно каждые шесть недель. Кстати, в последний раз это было две недели назад. Глубоко вздохнув, я спустился по ступеням и толкнул дверь. Через пять минут уселся в кресло, посмотрел в зеркало. Не сказать, что причёска у меня модная, но и немодной её тоже не назовёшь. Так, серединка наполовинку.

— Как обычно, сэр?

— Нет, Джордж. Подстригите меня… ну, не наголо, но очень коротко.

Я повторял про себя эту фразу все утро. От стрижки наголо отказался, это было бы слишком. Парикмахер, грек-киприот, вскинул кустистые брови, молча потянулся за электрической машинкой, включил и поднял над моей головой. Я увидел это в зеркале и заволновался, но он, поймав мой взгляд, ободряюще улыбнулся. «Возьми себя в руки, — сказал я себе. — Это всего лишь волосы. Они отрастут».

Я прикрыл глаза. Гул машинки заставил меня напрячься, словно начиналась какая-то экзекуция. Но ничего не произошло, всего лишь лёгкое касание. Я открыл глаза. В том месте, где обычно был пробор, теперь зияла полоса очень коротко отстриженных волос. Ни дать ни взять индеец из племени могикан. Джордж широко улыбался.

Теперь назад уже не повернёшь.

* * *

Гай жил на улице, сплошь состоящей из товарных складов, перестроенных под дома. Движения почти никакого, пешеходов тоже, зато на строительной площадке неподалёку непрерывно что-то скрежетало и пыхтело. Я отыскал нужное здание и поднялся на лифте на третий этаж.

— Отличная причёска, — похвалил Гай, открывая дверь.

— Я знал, что тебе понравится.

Мы вошли в гостиную, половину которой занимал огромный стол, заваленный бумагами и заставленный аппаратурой. Громадный Оуэн сосредоточенно склонился над клавиатурой. Мы не виделись семь лет, но он мало изменился. Та же бейсбольная кепка, те же крашенные под яркого блондина волосы.

— Привет, Оуэн!

— Привет, — ответил он пискляво, на мгновение подняв голову.

— Как тебе штаб-квартира глобального сайта «ninetyminutes.com»? — спросил Гай.

— Впечатляет. А где мой кабинет?

— Вот здесь. — Гай указал на стул рядом.

— Очень мило.

— А теперь оцени вид из окна.

Я приблизился к двери, ведущей на небольшой балкон. Посмотрел на бурные коричневые воды Темзы, на ещё не перестроенные товарные склады на противоположном берегу.

— Почему ты живёшь здесь? Больше некуда податься?

— Из экономии. Эту квартиру отец купил давным-давно. Сейчас пытается меня отсюда выжить, но я не поддаюсь.

— Ты же сказал, вы не общаетесь.

— Так оно и есть. Я вообще стараюсь держаться от него подальше.

— Понятно.

Это означало, что главный источник финансирования сайта уже исчерпан.

Гай отправился на маленькую кухню варить кофе.

— Как отнеслись к твоему уходу в банке?

— Боссу очень не понравилось, — ответил я. — Говорил, что это безумие, и так далее. Но я стоял на своём. Бедняга Джайлз. При следующей реорганизации его наверняка сократят. Надеюсь, он найдёт другую работу.

— У нас стабильнее, — произнёс Гай.

— Конечно. — Я скинул пиджак, повесил на спинку стула. — Итак, с чего начнём?

Гай заговорил и долго не останавливался, будто прорвало плотину. Видимо, это все копилось в нём много недель, а поделиться было не с кем. Оуэн для этого, разумеется, не годился.

Задача номер один: запустить сайт. Гай довольно подробно изложил, что там будет. Репортажи с матчей, новости, фотографии, краткие биографические очерки об игроках, информация о клубах. Во втором эшелоне — слухи, чаты, юмор. Чуть позднее тотализатор, прогнозы, видеоклипы и, наконец, вершина всего — торговля. Одежда, кофейные и пивные кружки, плакаты, — в общем, всё, что может понадобится футбольному фанату. Далее стояла задача разработать собственные модели одежды и аксессуаров. Причём очень многое можно получить со стороны. Оуэн разработает технические параметры сайта, обеспечит его «расширяемость» пропорционально росту потока информации и числа посещений, а программное обеспечение и аппаратура свободно продаются. Не проблема получить и консультации по дизайну, чтобы сайт приобрёл надлежащий вид. Новости, фотографии и статистические материалы можно загружать в цифровой форме из пресс-агентств, а затем манипулировать ими, как угодно.

— А кто будет писать материалы? — поинтересовался я. — Комментарии, юмор, организовывать чаты? Оуэн?

— Ха-ха, — отозвался тот, что явилось его единственным вкладом в беседу.

Гай улыбнулся:

— Вот, смотри.

Он нажал несколько клавиш на своём компьютере, и на экране вспыхнула заставка. На пурпурном фоне — качающиеся зелёные буквы, складывающиеся в надпись: «Для Сильно Больных Футболом».

— Неплохое название, — одобрил я. — И забавная графика.

— Ещё бы! Но ты почитай.

Я почитал материалы о самом последнем менеджере «Арсенала», об очень капризном нападающем из «Манчестер юнайтед», о перспективах перевода штаб-квартиры международной лиги из Франции в Ливерпуль. А там ещё были статьи о качестве спортивных площадок, об известных футбольных комментаторах, болельщиках, о поддерживающих клубы бизнесменах, о звёздных игроках, участвующих в прошлом чемпионате мира во Франции. Отыскалась статья, где сравнивалась тактика команд премьер-лиги. Всё было превосходно написано, в меру остроумно, ясно, интересно.

— Этот парень знает предмет! — воскликнул я. — Если только это один парень.

— Да, один.

Я вгляделся в экран.

— Его зовут Газ?

— Газ, Гэри Моррис, и живёт он в Хэмел-Хэмпстеде.

— А кто за этим стоит?

— Никого. Один он. Сайт неофициальный. Думаю, это его хобби, а днём он где-то работает.

— Так что будем делать?

— Отправимся за нашей первой корпоративной покупкой, сайтом «Для Сильно Больных Футболом».

— За сколько?

— Не знаю. Возможно, за пинту светлого и пакет солёных орешков. Всё прояснится, когда мы встретимся с Газом.

— И когда это произойдёт?

Гай посмотрел на часы:

— Думаю, часа через два.

* * *

Дом почти не отличался от остальных одноквартирных белых строений на этой улице. Мы прошли через низкую деревянную калитку в маленький ухоженный палисадник. Вход в дом охранял пластиковый рыжий кот. Гай нажал кнопку. Звякнул мелодичный звонок, на который отозвалась невысокая стройная женщина с гладко причёсанными седыми волосами. Гай улыбнулся своей фирменной улыбкой.

— Миссис Моррис?

Женщина просияла:

— Да.

— Ваш сын дома?

— Вы из интернет-компании?

— Да. Я, Гай Джордан, президент компании, а это финансовый директор Дэвид Лейн.

— Входите, пожалуйста. Гэри ещё на работе, но должен вернуться с минуты на минуту. — Она проводила нас в небольшую гостиную. — Сейчас я приготовлю чаю.

Миссис Моррис отправилась в кухню, а мы расположились на мягком диване, обитом мебельным ситцем. Вскоре открылась входная дверь, и мужской голос произнёс:

— Привет, мам!

— Дорогой, к тебе пришли из интернет-компании.

Газ шагнул в гостиную. Худощавый парень лет двадцати пяти в светло-голубой рубашке и синих брюках с красным кантом. Мы сразу перешли к делу. Гай завёл патетическую беседу о перспективах сайта «ninetyminutes.com», о том, что он станет холдинговой европейской интернет-компанией, но Газ его остановил.

— Зря вы считаете меня дураком. Это ошибка. Я знаю все футбольные сайты, и «ninetyminutes.com» что-то не припомню. — У него было заметное адамово яблоко, которое при разговоре вихляло вверх и вниз. — Поэтому скажите сразу, сколько вы собираетесь заплатить за мой сайт?

Гай улыбнулся:

— Для начала пинту светлого плюс пакет солёных орешков. Остальное потом.

Газ нахмурился, но затем улыбнулся:

— Тогда идёмте обсудим все подробно. — Он встал и крикнул в коридор: — Мам, мы уходим!

Миссис Моррис ринулась к двери, чтобы нас проводить.

— Какой симпатичный у вас кот, миссис Моррис, — произнёс Гай, проходя мимо пластиковой киски.

— Спасибо. Я люблю кошек. Мы бы завели настоящую, но Гэри аллергик.

— Пока, мам! — сказал Газ, выходя за калитку.

Мы продолжили обсуждение в пабе за углом. Гай заказал Газу обещанную пинту светлого, а также себе и мне.

— Вы решили, что мы вешаем лапшу на уши, но это не так, — сказал он. — И сейчас я вам это докажу. Но пока расскажите о своём сайте.

Газ с радостью согласился. У него были основания гордиться своей работой.

— Начал я два года назад. Вначале это была всего лишь страничка. Но через некоторое время она развилась в сайт, о котором заговорили люди.

— Сколько у вас посетителей?

— Последняя проверка показала сто тысяч в месяц.

— Ого! Но чтобы все это поддерживать, нужно много времени.

— Да. Я отдаю сайту все свободное время. Мало сплю. Зато получаю удовольствие.

— Сайт действительно очень хороший, — согласился Гай.

— Я знаю.

— Мне показалось, что вы болельщик «Арсенала». Почему не создали сайт только этой команды?

— Любители футбола бывают двух типов, — ответил Газ. — Приверженцы какой-то одной команды или нескольких, и те, кто просто любит игру. Так вот, первая категория меня не интересует. Я пишу для бескорыстных любителей футбола, для которых пристрастие той или иной команде не является первостепенным. Они не затевают побоища после проигрыша своей команды. Мой девиз — объективность.

— Оформляете сайт сами?

— Да. Для меня это несложно. Я окончил физический факультет университета, в компьютерном деле разбираюсь. Вначале использовал HTML,140 но сейчас появились пакеты программ, такие как «Dreamweaver», и всё стало гораздо легче. Но занимаюсь я этим исключительно из любви к футболу.

— Как же вы с дипломом физика работаете почтальоном? — спросил я.

— Потому что на этой работе я могу больше времени уделять сайту.

— А где вы научились так писать? — поинтересовался Гай.

Газ улыбнулся:

— Нигде. Я всегда сочинял что-нибудь, с детства. Получается само собой, особенно когда пишу о футболе. А сейчас превратилось в настоящую манию. Мне просто необходимо писать, я без этого не могу. — Он глотнул пива. — А теперь я хотел бы послушать вас.

Гай поведал ему о своих планах создания сайта «ninetyminutes.com» и его расширении. Признал, что на это потребуется много денег, которых пока мы не нашли. Газ внимательно слушал.

— Ну, что скажете? — произнёс Гай.

— Вы знакомы с моим сайтом?

— Да.

— Тогда вы знаете, как я отношусь к коммерциализации футбола.

— Да.

— И что?

— Вам нравится ваш дом? — ответил Гай вопросом на вопрос.

— Дом как дом.

— А вы бы хотели иметь особняк? Заниматься творчеством в рабочее время, а не по ночам и в уик-энды?

— Хотел бы. Но мне не нравится торговать. А все коммерческие сайты — вздор. Они все что-то продают. И вы никогда не заявите боссу, который платит вам деньги, что он идиот.

— Это не довод, — возразил Гай. — Согласен, коммерческие сайты — вздор. Но любительские тоже. Даже ваш.

Газ вскинул брови. Этого он не ожидал.

— Оформление никуда не годится, — продолжил Гай. — Извините, но это так.

Щеки Газа вспыхнули. Он со стуком опустил кружку на стол.

— А что плохого в оформлении?

— Газ, мы пришли сюда не из-за ваших дизайнерских способностей, а потому что вы превосходно пишете. Но этого мало. Сайту требуется хорошая разработка, рекламная кампания, чтобы миллионы людей узнали о его существовании. Нужна аппаратура, способная оперировать большими потоками информации, люди, умеющие писать то, что вы им поручите. Им надо платить. Я уже не говорю о том, что надо платить вам. И наконец, необходимы офис, компьютер, время для размышлений и время смотреть футбол. Газ, сайт останется таким, каким вы его задумали. Но он будет настоящим. И вы начнёте делать на всём этом такие деньги, о которых даже не мечтали.

Газ слушал. Я наблюдал за ним и видел, что чары Гая подействовали.

— Ладно. Ваши условия?

— Двадцать тысяч фунтов авансом и пять процентов от доходов компании.

Газ задумался.

— Тридцать.

— Двадцать пять.

— Идёт. — Газ протянул руку. Гай её пожал. — И ещё пинту пива.

* * *

— Ну как, Дэвид, впечатляет? — спросил Гай, прибавляя скорость. В машине, как всегда, гремела музыка, и приходилось говорить очень громко. — Мы провернули первую сделку всего за шесть часов работы.

— Это больше, чем мне удалось сделать за последний год в банке, — признался я. — Но зачем ты вначале пудрил ему мозги? Люди на такое дерьмо уже не клюют.

Он улыбнулся:

— Вот именно. Он ожидал, что я буду вешать лапшу, и дождался. Зато потом все выслушал внимательно.

— Рискованно, — заметил я. — Мы же хотим, чтобы он нам доверял.

— Сейчас он нам доверяет. И вспомни, как ему хотелось выговориться. По-моему, я его убедил, что без нас ему не справиться.

— Убедил.

— Всё-таки актёрская профессия даёт кое-какие преимущества.

— Полагаю, в ближайшем будущем тебе ещё не раз придётся проявить свои способности.

Увидев полицейский автомобиль, Гай снизил скорость.

— А теперь давай поговорим о деньгах, — напомнил я.

— О деньгах?

— Да. — Я наклонился уменьшить звук. — Сколько их у нас?

— У меня на счету ноль. У Оуэна, по-моему, осталось примерно тысяч тридцать.

Я прищурился.

— И он захочет их отдать Газу?

— Разумеется. Оуэн согласен вложить в дело всё, что имеет. Он уже вложил свыше двадцати тысяч.

— А ты?

— Я, как ты наверняка догадался, существенно меньше. А сколько готов вложить ты?

— Ну, тысяч сорок, — промолвил я.

Гай немного затормозил и посмотрел на меня.

— Сорок? И это все? Дэвид, ты что? Если вступаешь в дело, так надо вступать. Нечего придерживать сбережения на чёрный день.

— Сорок тысяч — это все мои сбережения. Ну чуть больше. У меня останется несколько тысяч, чтобы как-то прожить пару месяцев. Я же говорил, что никаких крупных премиальных банк «Гёрни Крохайм» мне не платил.

— Всё в порядке, я тебе верю. Сорок тоже неплохо. Даже хорошо.

— Но нам нужны ещё деньги.

— Конечно. — Гай свернул с автострады, поток машин стал гуще.

— А если потрясти твоего отца?

Гай отрицательно покачал головой:

— Нет.

— В том смысле, что ты не хочешь просить или что он откажет?

— И то, и другое.

— Может, попробуешь?

— Нет. Я столько раз просил у него деньги. Вначале он давал. Возможно, чувствовал вину за Францию. Ты же знаешь, подобное не забывается.

Гай замолчал, и некоторое время мы ехали в тишине. Меньше всего мне хотелось говорить о событиях во Франции. Наконец Гай произнёс:

— Отец платил за квартиру, которую я снимал в Лондоне. За учёбу в театральном училище. Оплатил мою поездку в Голливуд. Помнишь «сессну»,141 на которой я летал? Гольф-клуб? За все платил он. И за многое ещё…

— Но сейчас совсем другое дело.

— Вот именно — другое. На сей раз деньги нужны для бизнеса, но за все эти годы отец наслушался от меня такого, что вряд ли клюнет. Я скажу ему, что собираюсь основать интернет-компанию, а он рассмеётся мне в лицо. Хуже того, даже не рассмеётся, а просто посмотрит, как на умственно отсталого. И его нельзя за это упрекать, ведь последние годы я откровенно бездельничал, развлекался. Привык думать, что папа не скупится на развлечения. Хотя он-то заработал эти деньги, которые тратит. В отличие от меня. Но все изменится, ты увидишь. Отныне никакой выпивки, никаких женщин. Я собираюсь построить этот сайт, Дэвид. Но без отца.

— Хорошо, — кивнул я. — А ты пробовал достать деньги где-нибудь ещё? У приятелей? Знакомых? Родственников? У матери?

— Да. У многих. Это так унизительно. Меня все считают неудачником. Да и ты сам, когда я рассказал тебе о своей задумке в пабе, тоже так решил. Но, по крайней мере, выслушал. А другие не слушают. В общем, в этом направлении я все возможности почти исчерпал.

— А Торстен Шолленбергер?

— Вот у него стоит попытаться. Мы давно не виделись, но он всегда рад, когда я приезжаю в Гамбург. И самое главное, его отец при деньгах. Поеду к нему.

— Вреда от этого не будет.

— А как по-твоему, венчурные инвесторы заинтересуются нашим делом? — спросил Гай.

— Сомневаюсь. По крайней мере, на данном этапе. Подумают то же самое, что и Газ в первые минуты разговора. Мол, это какая-то авантюра.

— Но ты же утверждаешь — план хороший?

— План хороший. И когда мы приедем к тебе, я сделаю его ещё лучше. Но к ним идти пока рано. Они захотят увидеть настоящий сайт с реальными посетителями. Причём чем больше, тем лучше.

— Нам позарез нужны деньги, — проворчал Гай. — Потому что скоро придётся платить консультантам, принимать людей на работу, организовывать рекламу.

— Надо чуточку притормозить, — сказал я.

— Ни в коем случае! — Гай в сердцах ударил рукой по рулю. — Нам важно двигаться быстро. Начнём тормозить и останемся ни с чем. Обеспечить лидерство можно, только вырвавшись вперёд на самом первом этапе.

— Приедем — станем разбираться, что можно сделать.

9

Так напряжённо я ещё никогда не работал. О личной жизни и развлечениях пришлось забыть, в том числе о лётной практике. Не хватало времени даже посмотреть новости по телевизору. В восемь утра я был у Гая. Тот уже сидел за работой. Оуэн, правда, вылезал из своей комнаты лишь к одиннадцати, но зато потом сидел за компьютером много часов подряд как проклятый.

Вначале работать рядом с ним было неуютно. Оуэн почти не разговаривал, а при необходимости посылал электронные сообщения. Бывало, мы с Гаем что-нибудь горячо обсуждаем полчаса, он сидит рядом, молчит. А потом мы возвращаемся к компьютерам, а на экране сообщение, где Оуэн излагает своё мнение по данному вопросу. Вот такой человек!

Что касается работы, то он далеко продвинулся в разработке архитектуры сайта. С общением у него были серьёзные проблемы, поэтому на встречи с консультантами его приходилось сопровождать Гаю или мне. Я быстро постиг основы компонентов сайта: главные серверы, находящиеся в самых надёжных местах, интернет-соединения, маршрутизаторы, брандмауэры (средства, защищающие локальную сеть от несанкционированного доступа через Интернет), аппаратно-программные средства межсетевой защиты, базы данных и прочее. Сейчас всё было сравнительно просто, но как только мы начнём розничную торговлю, сайт сильно усложнится.

Естественно, финансы лежали на мне. Я метался от одной проблемы к другой. Только рассчитал, что годовой доход компании будет в отдалённом будущем составлять не сто двадцать миллионов фунтов, а сто восемьдесят, и сразу ломал голову над тем, как сэкономить несколько фунтов на красящем порошке для принтера. Гай быстро нахватался знаний в интернет-бизнесе, однако денежную сторону игнорировал. Я купил пакет бухгалтерских программ, все наладил. Открыл банковский счёт компании. Много времени ушло на разработку финансовой структуры. Кто владеет каким количеством акций, в каких пропорциях, каким должен быть штат компании сейчас и в будущем.

Очень важно было грамотно составить договор акционеров. Я не был юристом, но мне казалось, что в проекте есть прорехи. Когда число акционеров возрастёт, договор станет основным документом при распределении дивидендов. Гай нашёл адвокатскую фирму, которая специализировалась на кино и телевидении. Мне эти ребята не очень нравились, какие-то скользкие, но других пока не было. Я знал хороших адвокатов из Сити, но они стоили много дороже, так что пришлось довольствоваться тем, что есть.

Для оформления сайта Гай отыскал дизайнерскую фирму со странным названием «Мандрил». Вскоре они сообщили, что проект веб-дизайна готов.

Офис фирмы находился на маленькой улочке недалеко от Оксфорд-стрит на верхнем этаже над оптовым магазином одежды. Огромное помещение без перегородок. Неоштукатуренные кирпичные стены, застеклённый потолок, мебели мало, но вся дорогая. За тремя большими чёрными столами трудились компьютерные дизайнеры. Нас встретили двое мужчин и женщина, такие же странные, как и название их фирмы. У мужчин аккуратно подстриженные козлиные бородки и короткие волосы. Одежда — тщательно отглаженные камуфляжные брюки и футболки. У женщины волосы (чёрные) были, наверное, сантиметра на три длиннее, чем у мужчин. Она щеголяла вставленной в бровь то ли запонкой, то ли просто толстым кольцом, а в мочках ушей у неё было не менее шести колечек. По сравнению с ними мы выглядели почти старомодными.

Нас усадили за круглый стол с большим монитором посередине. Старший, которого звали Томми, вызвал на экран страницу поисковика и аккуратно впечатал в окошко: www.ninetyminutes.com. Щелчок «мышью», и на светло-голубом фоне возник логотип нашего сайта, который не был похож ни на один футбольный сайт в Сети. Большинство напоминали обложки журналов. Логотип нашего сайта, созданный «Мандрилом», представлял собой тёмно-синие пузырьки, плавающие на светло-голубом фоне. На каждом пузырьке надпись, которую можно щёлкнуть «мышью». Мы начали щёлкать по очереди.

— Здорово! — воскликнул Гай. — А ты как считаешь, Газ?

— Круто. Очень круто.

— А теперь давайте посмотрим логотип на одежде, — предложил Томми, гася экран.

Женщина с пирсингом пустила по рукам футболку, пояснив:

— Пробный экземпляр. На фирменной одежде он будет смотреться лучше.

Логотип на футболке изображал крупные девятку и ноль, причём ноль был похож на секундомер. Дальше точка в виде футбольного мяча, а за ней «com». Неплохо.

— Ну как? — спросил Томми, глядя на Гая.

Тот посмотрел на меня.

«Мандрил» просил за работу тридцать тысяч фунтов плюс один процент от акционерного капитала. Для нас сейчас тридцать тысяч были огромными деньгами. Но без хорошо оформленного сайта двигаться нельзя.

Я кивнул:

— Мне нравится.

— Как твоё мнение, Оуэн?

— Сахарная вата. Пушистая сахарная вата.

— Но основную идею сайта они передали?

— Я скажу то же, что говорил всегда. В этой стране никто ничего в Интернете не понимает.

— Хорошо, Оуэн. Спасибо, что не назвал их идиотами. — Гай заговорщицки подмигнул Томми и его команде. Повернулся к Газу: — Как ты?

— Мне нравится. Думаю, это круто.

Гай улыбнулся:

— И я тоже так думаю. Итак, Томми, мы заключаем с вами договор.

* * *

Наступила суббота. С утра мы работали, но Гай предупредил, что во второй половине дня меня ждёт сюрприз. Мы доехали на метро до «Солун-сквер» и поймали такси.

— «Стамфорд-бридж»,142 — сказал Гай водителю.

Я улыбнулся:

— Значит, продолжаешь болеть?

— Стараюсь не пропускать матчи, когда они играют на своём поле, а я в это время в Лондоне, — объяснил Гай. — И намерен ходить впредь. Для меня это важно.

— Согласен.

Мальчишкой я начал болеть за «Дерби-каунти» и оставался верен клубу во время учёбы в университете. Даже несколько раз в год выбирался на стадион посмотреть игру. Но когда начал работать, на это уже не хватало времени. И мой интерес не только к команде, но и вообще к игре потихоньку угас. В последний раз я посещал футбольный матч с Гаем семь лет назад.

Рядом со стадионом «Стамфорд-бридж» теперь вырос большой торговый центр «Челси-виллидж». И кажется, продолжают ещё что-то строить. Значит, сюда выгодно вкладывать деньги. Я посмотрел цену на билете. Двадцать четыре фунта. Настоящий грабёж. Когда мы под тёплым весенним солнцем уселись на свои места вместе с тридцатью четырьмя тысячами болельщиков, пришедшими на своё традиционное субботнее развлечение, я осознал, что вокруг футбола крутятся огромные деньги.

Сегодня «синие», то есть «Челси», играли с «Лестер-Сити». Прозвучал свисток судьи, и через десять минут я забыл обо всех сайтах и деньгах. Прошло полчаса атак и контратак, и наконец Джанфранко Зола элегантно провёл гол в ворота «Лестера». Веселее стало, когда защитник «Лестера» забил мяч в свои ворота. Два — ноль, ведёт «Челси». Какие ещё, спрашивается, могут возникнуть неожиданности? Однако в последние десять минут «Лестер» вдруг отыгрывает сначала один мяч, затем второй. В результате ничья. Два — два.

Гай очень расстроился. Выигрыш на своём поле давал надежду, что «Челси» станет чемпионом премьер-лиги. Впрочем, игра была интересная, ничего не скажешь. Возвращаясь на метро домой, я улыбался. Впереди меня ожидало много интересного…

10

Июль 1987 года, Лазурный берег, Франция

«Альфа-ромео» на большой скорости проходила один крутой поворот за другим. Я застыл, прислонившись к дверце. Доминик предупредила, чтобы я не беспокоился: дорогу она знает хорошо. Ну что ж, Доминик проезжала здесь много раз и до сих пор жива. Может, и сейчас обойдётся.

Просто не верилось, что я сижу в дорогом спортивном автомобиле рядом с красивой блондинкой, внизу Средиземное море, наверху ослепительное солнце. Мы со свистом проносимся по горной дороге. Эти мгновения должны навсегда запечатлеться в памяти, чтобы, вернувшись в свою серую жизнь в серой Англии, можно было в любой момент извлечь их оттуда и понаслаждаться.

Сегодня я впервые занимался любовью.

Хотелось рассечь кулаком воздух и издать победный крик. Но нельзя — рядом Доминик. А подавить улыбку невозможно.

— Ca va?143 — спросила она, глянув на меня.

— Cava bien,144 — ответил я.

Взрыв моей юношеской страсти длился не более двух минут. Впрочем, Доминик, кажется, это было безразлично. Она пошла в комнату взять сигарету. Потом села напротив, голая, скрестила ноги, прикурила. Предложила сигарету мне. Я никогда не курил, если честно, даже не знал, как это делается, но взял сигарету и глубоко затянулся. Последовавший приступ кашля рассмешил Доминик. Она наклонилась меня поцеловать, и я мгновенно возбудился. Она вскинула брови.

— Так скоро?

Я пожал плечами и улыбнулся.

— Так в чём же дело?

Во второй раз это длилось дольше, и я сильно вспотел.

— Пошли, — сказала Доминик, после того, как мы приняли душ. — Постараемся хотя бы застать их там.

Спуск закончился, мы въехали в жилые кварталы. Скоро Монте-Карло, где предстоит встреча с Гаем и его отцом. Вопросительные взгляды, извинения. Когда Доминик вела меня за руку в спальню, я не думал о последствиях, до которых теперь оставалось минут пять.

Невероятно. Я вступил в связь с замужней женщиной. Женой отца моего друга. Я знал — это плохо, но мог сказать в своё оправдание, что муж изменил ей прошлой ночью, что она вполне сознавала, что делает, а я никак её не провоцировал. То есть, в любом случае, был не инициатором преступления, а лишь соучастником. В конце концов, это Франция, где у замужних женщин принято иметь любовников. Это известно каждому. Но как ни оправдывайся, все равно моё поведение было безнравственным.

Однако если бы всё вернулось назад, я бы, очевидно, поступил точно так же, ведь для меня приоткрылась дверца в другую жизнь. Где много денег, солнца, секса, красивых женщин. Я чувствовал отблески этой жизни в некоторых учениках школы Бродхилл, а вот теперь прикоснулся к ней сам. Дверца приоткрылась ненадолго, всего на несколько мгновений, возможно, единственный раз в жизни. Так лови момент. Наслаждайся, пока есть шанс. И вообще, чего это я вдруг забеспокоился, что придётся с кем-то объясняться? Разве Доминик признается мужу?

Она умело провела машину по забитым транспортом улицам Монте-Карло с высокими жилыми домами по обе стороны, большей частью оранжевыми и жёлтыми, и поставила её в неположенном месте, заблокировав «роллс-ройс». Мы подошли к ресторану. Наша компания сидела за столиком на улице. С ними был какой-то крупный мужчина.

— Дорогой, извини, что опоздали, — произнесла Доминик, приближаясь к Тони с беззаботной улыбкой. Он встал для традиционных поцелуев. Она посмотрела на незнакомца. — А, Патрик! Comment vas-tu?145

Тот с трудом поднялся, едва не опрокинув животом нетвёрдо стоящий стол, и расцеловал Доминик в обе щеки.

— Дэвид, это Патрик Хойл, — сказала Доминик. — Адвокат Тони. Очень умный. Потому и живёт здесь, в Монте-Карло, чтобы сэкономить миллионы франков на налогах. Патрик, это Дэвид Лейн, школьный друг Гая. Обаятельный мальчик.

Я пожал руку Хойлу, которая оказалась влажной.

— Приятно познакомиться с вами, Дэвид, — пророкотал он.

Его большую круглую голову окаймляли пучки чёрных волос. Глаза закрывали очки с розовыми стёклами. Кожа бледная, особенно если учесть, в каком солнечном месте он живёт. И Патрик Хойл был толстый. По-настоящему толстый.

Я пробормотал что-то в ответ. Слово «обаятельный» мне показалось неуместным.

— Мы закажем салат, — промолвила Доминик.

Все за столом выглядели необычно, словно были чем-то смущены. У Мел несчастный вид, Ингрид безучастно смотрела перед собой, Гай слегка раздражён, а Тони меланхоличен. Лишь Хойл ощущал себя вполне уютно, подливая себе в бокал красного вина.

Доминик обвела взглядом бухту, где плотными рядами стояли моторные яхты, стоившие миллионы долларов, и с ослепительной улыбкой повернулась к мужу:

— Сегодня такой чудесный день, правда, Тони?

Я вспомнил, как они кричали друг на друга ночью, как подчёркнуто равнодушно вели себя перед обедом. Разумеется, Тони это тоже показалось странным. Он вопросительно посмотрел на Доминик, затем на меня. Я отвёл глаза и уставился в меню. Но и доли секунды оказалось достаточно.

Он понял.

Мне захотелось, чтобы в стуле образовалась дырка, куда можно провалиться.

Он всё понял.

И самое главное, я вдруг осознал, что Доминик затеяла всё это, чтобы отомстить мужу. Он трахнул дитя, ну и она тоже.

Я покосился на неё. Доминик весело болтала, куря сигарету, победно улыбаясь. Что она говорила, до меня не доходило, да и не было важно. Беседу вообще никто не поддерживал. Только Гай иногда подавал вялые реплики.

А я сидел, зарывшись в меню, моля Бога, чтобы Он перенёс меня куда угодно.

Ощущение было такое, словно меня вываляли в грязи. Я знал, что сочувствия не заслуживаю, поскольку наделал много глупостей. Неужели нельзя было догадаться, что единственное, чего хотела Доминик, — досадить мужу. А я просто инструмент. Жалкий ничтожный юнец, которого использовали для мелкой мести.

Идиот.

Наконец кошмарный обед закончился, мы отправились на пляж, а Хойл к себе в офис. На сей раз я твёрдо решил ехать в джипе. К Доминик села Ингрид.

Пляж представлял собой неширокую полоску песка у скал, над которыми где-то на самом верху возвышалась вилла «Les Sarrasins». Прибой здесь был гораздо сильнее, чем на комфортабельных пляжах в Болье-сюр-Мер. Людей очень немного, и в другое время я бы обязательно залюбовался живописным видом, а теперь просто расстелил полотенце рядом с Ингрид, лёг на живот и закрыл глаза. Гай и Тони принесли сумку-холодильник с пивом и принялись оживлённо болтать.

До чего же противно! Тони трахнул подружку сына и вот сейчас веселится, пьёт с ним пиво, шутит. А Гай пока не в курсе, тщетно пытается разговорить подружку.

Кто-то пощекотал мне бедро. Я повернул голову. Рядом лежала Доминик, опершись на локоть. В глаза бросилось странное пятно на внутренней стороне её предплечья, будто там налип песок.

— Ca va? — спросила она улыбаясь. Улыбку в равной степени можно было считать и ободряющей, и насмешливой.

Я отвернулся. Это было невежливо, но ничего другого не оставалось. Справа лежала Ингрид. Она казалась мне в тысячу раз желаннее, чем искушённая красавица Доминик.

Ингрид тоже смотрела на меня сквозь тёмные очки.

— Извини, — промолвил я и закрыл глаза, чувствуя себя слишком несчастным, чтобы испытывать смущение. А через некоторое время заснул.

Меня разбудило прикосновение холодной алюминиевой банки с пивом. Кто-то поставил её мне на перегретую солнцем спину. Щелчок, и зашипело пиво. Я поднял голову. На месте Доминик сидел Тони. Все остальные ушли купаться.

— Пива? — спросил Тони.

— Спасибо, не хочу — ответил я.

Он глотнул из своей банки, посмотрел на море и произнёс будничным тоном:

— Если ты ещё раз прикоснёшься к моей жене, я тебя убью.

Я промолчал, лишь испуганно кивнув.

— Завтра утром ты позвонишь родителям в Англию, и они сообщат, что дома что-то случилось и тебе нужно срочно быть там. Что именно случилось, придумаешь сам. Я отвезу тебя в аэропорт и куплю билет. Не беспокойся.

— Хорошо, — сказал я. Это меня вполне устраивало.

— И если Гай станет тебя снова приглашать ко мне, отказывайся. Понял?

— Понял.

— Замечательно. Тогда я пойду.

Не поворачиваясь, он вылил остатки пива мне на живот и двинулся к морю. Я смотрел ему вслед. Благополучный богатый человек, который силится доказать себе, что он по-прежнему молод и ни в чём не уступает сыну. Но, сколько бы денег у него ни было, сколько бы он их ни тратил, скольких молоденьких девушек ни соблазнял, он всегда будет на двадцать восемь лет старше Гая. Впрочем, мне на всё это глубоко плевать. Тони Джордан мне очень помог. Не нужно мучиться ещё шесть дней, не зная, куда себя девать. Он не хочет меня видеть, но и я скучать по нему не стану.

Когда мы приехали на виллу, я сказал, что хочу пойти полежать. Гай дошёл со мной до гостевого коттеджа.

— Что творится со всеми? — спросил он.

— Понятия не имею, — ответил я.

— Они ведут себя как-то странно. Из Мел слова не вытянешь. Что произошло?

Я промолчал.

— Один только папа в отличной форме. Здорово, когда с отцом можно говорить, почти как с ровесником. Не верится, что ему сорок шесть.

— Ага.

— А эта его французская штучка так себе. Конечно, выглядит классно, но, думаю, папа мог бы найти и получше. Как она тебе? Ты ведь с ней общался больше, чем я.

— Не знаю.

— Боже, Дэвид, чего это ты скис? Развеселись. И почему вы опоздали на обед?

— Она решила вылечить моё похмелье. Дала водки. Вначале помогло, а теперь я почувствовал себя хуже.

— Тупица. Зачем ты пил водку?

— Больше не буду, — пообещал я, впервые взглянув ему в лицо. — А сейчас извини, пойду полежу немного.

* * *

Но нельзя же валяться в постели до утра. И к ужину я вылез. Вина и пива на веранде было в изобилии, но я к спиртному не прикоснулся. Впрочем, Ингрид и Оуэн тоже. Гай и Тони налегали на пиво. Особенно Гай.

Мел держала в руке почти пустой бокал.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

Она как-то странно посмотрела на меня, видимо, удивляясь сочувственным ноткам в моём голосе.

— Слабость во всём теле.

— У меня тоже.

— Не унывай, Мел! — воскликнул Гай, обнимая её одной рукой, а другой снова наполняя бокал. — Здесь не так уж плохо, верно?

— Да, очень мило, — промолвила она, пытаясь выдавить улыбку.

— Завтра мы снова поедем в Монте-Карло. Отметимся в казино.

— Прекрасно, — отозвалась Мел без энтузиазма.

Я побрёл к мраморной балюстраде. Далеко внизу шумело море. Настолько далеко, что шум прибоя отставал от движения волн.

— Как все скверно получилось.

Я повернул голову. Рядом стояла Ингрид.

— Мел выглядит ужасно. Ты с ней говорила?

— Немного.

— Как это случилось? Я видел, что Мел в восторге от шуток Тони, но не подозревал, чем закончится их беседа.

— Все разошлись спать. Доминик тоже. Тони начал рассказывать Мел о сторожевой башне, потом повёл её посмотреть, как она выглядит при лунном свете, затем поцеловал. Ну…

— Но как она могла? — возмутился я. — Ведь ему за сорок!

— Тони обаятельный мужчина. Да, ему за сорок, но он очень сексуальный и знает это. Женщины — не все, но некоторые — от таких мужчин без ума. Мел принадлежит к данному типу женщин. Она наивна, романтична, и обстановка была такая романтичная. Вот Тони и воспользовался… Он профессионал, а она вчерашняя школьница. Это ведь у неё было в первый раз.

— Но он её не изнасиловал?

— Нет-нет, Мел не возражала.

— Ты думаешь, она жалеет? Мне показалось, сегодня она его сторонилась.

— Конечно.

— И что собирается делать?

— Как-то пережить травму. Что ещё она может сделать?

— Уехать домой.

— Вероятно.

— Во всяком случае, сейчас она выглядит несчастной.

— Кстати, и ты тоже, — заметила Ингрид.

— Чего вы тут прячетесь? — раздался голос Доминик. — Идите к нам. — Она была в тесных белых джинсах и чёрном топе под белым жакетом. Доминик широко улыбалась. — Дэвид, идите поговорите со мной.

— Спасибо, но мне нравится стоять здесь. Отсюда такой красивый вид.

— Как хотите, — усмехнулась Доминик, коснувшись языком верхней губы.

— Чего это она? — спросила Ингрид, наблюдая, как Доминик, покачивая бёдрами, возвращается на веранду.

— Только ничего не спрашивай, — произнёс я. — Пожалуйста.

Ингрид удивлённо посмотрела на меня.

— Да, жизнь здесь становится всё интереснее и интереснее.

Вечер вяло клонился к концу. Я почти всё время молчал, стараясь держаться подальше от Доминик. Впрочем, не веселился никто, а Тони по-прежнему выглядел злым. Примерно в десять часов компания начала расходиться. По дороге к коттеджу Гай не переставал удивляться, почему все такие унылые.

Я лёг в постель и забылся в каком-то странном полусне. В сознании постоянно вспыхивали образы обнажённой Доминик. Меня переполняли одновременно восторг и стыд. Начало жечь глаза, заломило тело, в желудке возникла боль, в горле тоже. Вдобавок сильно колотилось сердце. Я открывал глаза, пытаясь успокоиться. Потом всё начиналось сначала. Неужели у всех после первого раза бывает такое? Где-то к середине ночи образы Доминик постепенно исчезли, и я заснул.

Меня разбудил скрип входной двери. Зажёгся свет, я поднял голову. В дверях стоял Тони. Его лицо при искусственном освещении казалось измождённым.

— Сколько времени? — прохрипел Гай.

— Четыре.

— Почему ты так рано?

— Потому что случилась неприятность, — сказал Тони. — Очень серьёзная. Умерла Доминик.

11

Апрель 1999 года, Сити, Лондон

В этом небольшом рыбном ресторане рядом с резиденцией лорда-мэра всегда полно народа. Чтобы занять столик, нужно прийти пораньше. Верховодил всем колоритный итальянец с пушистыми усами, безжалостно разорявший посетителей. Настолько всё было вкусно. Ну, для начала великолепная рыба. Но мой отец приходил сюда не столько из-за неё, сколько ради рулета с джемом и фирменного пудинга с заварным кремом.

С тех пор, как я начал работать в банке «Гёрни Крохайм», мы встречались здесь каждые несколько месяцев, когда он приезжал по делам в Лондон. Отец никогда ничего не объяснял, а я не спрашивал, хотя не понимал, какие могут быть в Лондоне дела у менеджера небольшого отделения строительной компании. Видимо, просто хотел выбраться из маленького города, повидаться со старыми друзьями, погулять по столице, пообедать со мной. Мы с ним получали огромное удовольствие от этих обедов.

Я опоздал на пять минут. Он уже занял столик неподалёку от бара и потягивал «Гиннесс» из высокой кружки с крышкой. Такая же была приготовлена для меня. Мы радостно поздоровались.

Отец был высокий, лысый, на носу очки. Ему перевалило за шестьдесят, но он по-прежнему работал менеджером филиала компании. Просто чудо какое-то. Его держали на плаву деловая хватка, проницательность и отсутствие амбиций. Он никогда не предпринимал попыток лезть наверх. В нашем небольшом городке его знали и уважали все, кто был связан с бизнесом. Конкуренты начинали новые маркетинговые кампании, назначали более высокие ставки по депозитам и ещё много чего, а он неизменно гнул свою линию и в результате оказывался прав. Боссы строительной компании, где он трудился, понимали, что, убрав его, ничего не получат, а потеряют многое. Был один тяжёлый момент в период экономического спада в начале девяностых, когда президент компании проявлял недовольство мягкой позицией отца по отношению к некоторым клиентам, имеющим задолженность по закладным, но всё обошлось. Минует два года, и отец пошлёт все к чертям и уйдёт на пенсию.

— Садись, Дэвид. Я взял тебе «Гиннесс». Молодец, что пришёл. Я уж подумал, что ты не можешь отлучиться с работы.

— Всё в порядке, папа, я уже здесь.

— Я предвкушал встречу с пудингом всю неделю. Твоя мама, к сожалению, вообще перестала готовить подобные блюда. Боится, как бы я не поправился на лишний фунт-два.

Он заказал консервированные креветки, палтус и бутылку вина «Сансер».

— Мне нравится твоя причёска. Как будто ты только демобилизовался из армии.

Я улыбнулся:

— С этой причёской у меня и ощущения другие.

— Что, мёрзнешь?

— Нет. Просто мы с Гаем Джорданом замахнулись на такое, о чём прежде даже не помышляли.

Я нервничал. Дело в том, что отец очень гордился, когда я получил диплом бухгалтера-аудитора, а потом поступил на работу в престижный торговый банк. Переходя к Гаю, я с ним не посоветовался, но очень хотел, чтобы он одобрил моё решение.

— Не представляю, как ты отважился уйти из банка «Гёрни Крохайм», — произнёс он.

— Там очень многое изменилось к худшему после слияния с банком «Лейпцигер».

— Не нравится работать на немцев? Тебя можно понять.

— Не в этом дело. Немцев там не так уж много, а те, с которыми я имел дело, прекрасные люди. Изменилась система. Мне не нравилось все — как они принимают людей на работу, как увольняют, не нравятся все их новации, бесконечные реорганизации и так далее.

— А у Гая Джордана нравится?

— Да. По крайней мере, пока. Нас там трое, работаем на квартире у Гая. Перед нами чистые листы бумаги. Мы все создаём с нуля, своими силами.

— И что должно получиться?

Я рассказал. За это время было съедено первое, рыба и выпита большая часть бутылки. Отец слушал. Он умел хорошо слушать.

Официант сменил тарелки. Приближался торжественный момент подачи пудинга.

— Как Гай? — спросил отец.

— Нормально.

— Ты ему доверяешь?

— Конечно.

Он вскинул брови.

— Вы вроде поссорились пару лет назад? Его отца я хорошо помню. Очень жёсткий делец. Успешный, но жёсткий.

Удивительно, что папа помнил о нашей ссоре. Я сообщил ему о размолвке буквально в нескольких словах.

— Это было очень давно, папа. К тому же Гай изменился.

— Ты уверен?

— Да.

— Хорошо. — Отец внимательно посмотрел мне в глаза, затем увидел пудинг и просиял. — О… какая прелесть. — Отправил в рот первую порцию. — Вкусно. Да, я думаю, ты разумно поступил, взявшись за это дело.

— Спасибо, — произнёс я, пытаясь подавить улыбку. Не стоило притворяться, что мне безразлично его одобрение.

Мы поговорили о маме и сестре. Сестра недавно переехала в Питерборо к своему дружку. Маме жутко не нравилось, что они сожительствуют без брака, хотя сейчас это принято почти повсеместно. Отец тоже был недоволен, но скорее потому, что считал приятеля дочери бестолковым. Наконец, покончив с пудингом, мы расплатились и вышли на улицу.

— Вот что, Дэвид. Пришли-ка ты мне ваш бизнес-план. Мне бы хотелось на него взглянуть.

— Хорошо, папа. И спасибо за обед. Поцелуй за меня маму.

Я направился к метро, оставив его у ресторана.

* * *

Бизнес-план я послал отцу незамедлительно, а через четыре дня в почтовом ящике моей квартиры лежало письмо. Я вскрыл конверт, и оттуда выпал чек на пятьдесят тысяч фунтов. Боже! Неужели у моего отца столько свободных денег? С беспокойством развернул письмо.

Дорогой Дэвид!

Обед в нашем любимом месте, как всегда, доставил мне удовольствие. Я восхищён твоим рассказом о вашем сайте и тем, что прочитал в бизнес-плане. Он произвёл на меня такое впечатление, что я решил вложить в вашу компанию деньги. Пятьдесят тысяч. Надеюсь, это возможно. Дэвид, я тебе полностью доверяю и очень горжусь тем, что ты делаешь.

Целую, папа.

P.S. Маме об этом не говори, хорошо?

Я смотрел на письмо, глупо улыбаясь. Отец в меня поверил и вкладывает в наше дело свои пятьдесят тысяч фунтов. Но их нельзя принимать. В нашем доме никогда не было много денег — видимо, это все его сбережения к старости. Конечно, наш замысел вдохновил отца, но это был риск. Сюда нельзя вкладывать все деньги, отложенные на чёрный день.

И мама не знает, что тоже плохо. Я снял трубку и набрал номер телефона родителей. Побеседовал с мамой, затем она передала трубку отцу.

— Папа, то, что я получил от тебя сегодня, это безумие.

— Вовсе нет, — ответил он тихо, чтобы не слышала мама. — Я уверен, именно сюда и следует вкладывать деньги.

— Но, папа, компания только пытается встать на ноги. Она может лопнуть через год. Это огромный риск.

— В том-то и дело, Дэвид. Настала пора рискнуть. Интернет скоро изменит всю нашу жизнь, это осознал даже я. В моём возрасте я уже не в силах основать свою компанию, поэтому вкладываю деньги в вашу.

— Извини, папа, но я не могу их принять.

— Почему? Что, пятьдесят тысяч мало? В чём проблема? — Он начинал сердиться. А мой отец редко сердился.

— Не в этом дело. Представь, как я буду чувствовать, если ты потеряешь свои деньги.

— А если ваш сайт окажется успешным? И те, кто вложил в него деньги, заработают в десять раз больше? А ты не позволил мне вложить свои? Как ты тогда будешь себя чувствовать?

— Да ладно тебе, папа!

— Нет, не ладно. Ты должен признать, что если план удастся воплотить в жизнь, то можно заработать хорошие деньги. Я прав?

— Да.

— Тогда в чём дело?

— Сюда сейчас нельзя вкладывать деньги, папа.

— Дэвид! — По голосу было ясно, что отец по-настоящему рассердился. — Я способен сам принять решение относительно того, куда вкладывать деньги. Я знаю, это большой риск. И хочу рискнуть. Как и ты. Ведь ты рискнул своей карьерой, ушёл из престижного банка, и я не стал тебя отговаривать. Вот и ты не должен меня отговаривать сейчас. В конце концов, это всего лишь деньги.

Я глубоко вздохнул.

— Ладно, папа. Я подумаю.

— Дэвид…

— Я сказал, что подумаю, папа. До свидания.

Положив трубку, я задумался. У нас редко случались размолвки, но я твёрдо знал, что принимать деньги отца нельзя. Хотя деньги нам очень нужны. У Гая не получилось встретиться с Торстеном в Гамбурге, а просить у отца он наотрез отказывался. Оставались венчурные инвесторы.

Фирмы венчурного инвестирования вкладывали капиталы в новые предприятия. Насколько мне было известно, пока они действовали осторожно. Прежде чем принять решение об инвестировании в ту или иную зарождающуюся компанию, они тратили несколько месяцев на изучение её положения. Я знал их критерии: опытный менеджмент, фирменная технология, а также испытанный метод получения прибыли. Ничего этого у нас с Гаем не было. Вот почему я не хотел к ним обращаться.

Но Гай торопился. Странно, но в последний год уходящего века и они стали спешить тоже. Всплывали истории о венчурных инвесторах, которые якобы с охотой поддерживали молодых предпринимателей, только закончивших бизнес-школы. Например, модная сейчас интернет-компания «Boo.com», занимающаяся розничной торговлей книгами. Её основатели, два шведа, начали с нуля и уже заработали сорок миллионов фунтов. А нам, чтобы немного раскрутиться, нужно всего три миллиона. Гай настаивал, чтобы я начал искать венчурных инвесторов.

12

В зале бурлила толпа. Сегодня был первый вторник мая. Для занимающихся интернет-бизнесом эти слова имели особое значение. Полгода назад несколько предпринимателей договорились встречаться в пабе каждый первый вторник месяца, обсуждать текущие дела, и вот сейчас это мероприятие превратилось в Первый вторник, когда вы приходите в определённое место и можете найти там всё, что необходимо: технологию сайта, служащих, офис, клиентов, поставщиков и самое главное — деньги. Я приехал, чтобы познакомиться с венчурными инвесторами, сделать тридцатисекундный «доклад в лифте», взять у них визитные карточки и отослать наш план. Вроде не сложно. На лацкане пиджака у меня был прикреплён зелёный кружок, обозначающий, что я предприниматель. Венчурные инвесторы носили красные.

Первый вторник проводился в помещении товарного склада недалеко от Оксфорд-стрит. Там собралось человек двести. В основном моего возраста и моложе. Почти все в футболках или свитерах, почти все мужчины, и почти все с зелёными кружками.

Я глубоко вздохнул и нырнул в толпу. «Красных кружков» было немного, и каждого плотным кольцом окружала группа страждущих. Все говорили одновременно. Я протиснулся к одной группе в тот момент, когда моложавый мужчина в костюме, с плавным американским выговором, разъяснял «красному кружку» свою идею продажи в Интернете свадебных подарков. Было ясно, что он не уйдёт, пока венчурный инвестор не даст ему свою карточку и не предложит прислать план. Своей очереди ждали ещё много «зелёных кружков». Большинство из них собирались основать сайты для продажи чего-нибудь, от «babyloves.com» — товары для младенцев — до «lastrest.com» — заранее оплаченные похоронные услуги. Я подумал, как же они будут находить клиентов? Наверное, человек, почувствовав острую боль в груди, проснётся среди ночи и устремится к компьютеру, чтобы, пока не поздно, гарантировать себе достойную организацию похорон. Некоторые идеи звучали высокотехнологично и для простого смертного непостижимо. Одна или две имели смысл. Но у венчурного инвестора не было возможности отличить одну от другой.

Наконец получилось и у меня. Я сумел обменяться визитными карточками с дамой раньше, чем к ней протиснулся шустрый американец, продающий свадебные подарки. Но больше ничего. Для привлечения к себе внимания нужно нахальство. По этой причине большинство «зелёных кружков» оставляли меня далеко позади.

Расстроенный, я удалился в туалет. Рядом со мной оказался человек в костюме. Лица видно не было, лишь кружок. Красный. Настоящий предприниматель не задумываясь сделал бы «доклад в лифте», пока он писает. Но я предпринимателем не являлся. Ни настоящим, ни вообще никаким. И потому продолжал стоять с опущенной головой.

«Красный кружок» рядом со мной пошевелился.

— Дэвид? Дэвид Лейн?

Я поднял голову.

— Генри? Привет.

Владельцем красного кружка оказался Генри Браутон-Джонс. Мы учились с ним в одной группе в университете, работали вместе в компании. Высокий, с редкими светлыми зачёсанными назад волосами. Его отец был фермером-джентльменом,146 но сельскому хозяйству Генри предпочёл бухгалтерский аудит и хорошо в нём преуспел. Когда я ушёл из компании, он был там восходящей звездой, без пяти минут партнёром.

— Пристают, — сказал Генри. — Деваться некуда. Я в таких местах ещё не бывал. Думал, удастся присмотреть что-нибудь интересное, но едва удалось отбиться. Давай пойдём выпьем чего-нибудь.

Мы направились в бар, приняли по паре бокалов вина. Через минуту «красный кружок» засекли и окружили.

— Извините, — проворчал Генри, — у нас конфиденциальный разговор.

— Так ты стал венчурным инвестором? — спросил я.

— Да. Фирма называется «Оркестр». Работаю там уже три года. А ту компанию я покинул после тебя. Здесь довольно весело, но работа сумасшедшая. А ты, я вижу, перешёл в разряд ненормальных предпринимателей?

— Футбольный сайт «ninetyminutes.com», — произнёс я и, увидев, как погрустнели его глаза, поспешно добавил: — Не беспокойся, деньги нам сейчас не нужны. Я пришёл просто посмотреть, что тут и как. — Было бы неразумно вспугнуть единственного приятеля среди венчурных инвесторов.

— Слава Богу, — с облегчением вздохнул Генри.

Мы побеседовали несколько минут. Он рассказал мне, что женат, есть двое детей, собирается купить в Глостершире коттедж. Я поведал ему о работе в банке «Гёрни Крохайм», о том, как мне там все осточертело и как я рад, что наконец выбрался. Вспомнили общих знакомых. Но «зелёные кружки» продолжали наседать. Прежде чем Генри оттеснили в сторону, он сунул мне свою карточку.

— Звони, если понадобятся деньги.

— Обязательно, Генри. Рад был тебя увидеть.

Я повертел в руке карточку и заказал ещё бокал вина. Потом обошёл зал, выискивая оставленные без присмотра «красные кружки». Таковых не оказалось, зато я заметил знакомое лицо и приблизился.

Она была одета в строгий синий костюм и выглядела, как мне вначале показалось, лет на тридцать пять. Волосы убраны назад, хмурое выражение лица, но губы те же, очаровательно пухленькие.

— Мел!

Она повернулась, прищурилась и узнала меня.

— Дэвид! — Мел улыбнулась и подставила щёку для поцелуя. — Как ты здесь оказался?

— Вот, работаю в только что организованной интернет-фирме, — промолвил я, увлекая её к бару. — Футбольный сайт.

— Но ты же бухгалтер-аудитор!

— Вот именно. Работаю с Гаем.

— Невероятно!

— Правда. И пока все хорошо. Лишь денег не хватает. Ищу здесь инвесторов.

— Тут все их ищут. — Мел обвела взглядом толпу. — Больше всего меня удивило, что ты сотрудничаешь с Гаем. После того, что случилось на острове Малл, и всего остального.

— Это было семь лет назад.

— Но всё же было.

— Он изменился.

— Неужели?

— Действительно. Ты его давно видела?

— С тех пор ни разу. И вообще, мне кажется, я о нём почти забыла.

— Это правильно, — кивнул я. — А ты в адвокатуре?

— Да. В фирме «Хауэлз Марриотт». Дела идут неплохо. Вероятно, скоро речь пойдёт о партнёрстве.

— Никогда не думал, что ты станешь корпоративным адвокатом!

— Я тоже не представляла, что ты будешь заниматься интернет-бизнесом. Удивительно, как я тебя узнала с такой причёской.

— А ты почти не изменилась, — произнёс я.

Враньё. Она изменилась, и сильно, но женщинам об этом говорить не принято. Вот Гаю я обязательно расскажу.

— Изменилась, изменилась, — вздохнула она. — Я даже нахожу у себя седые волосы.

Я вспомнил, какими были её волосы в восемнадцать лет. Тёмные, с белокурой прядью.

— С Ингрид встречалась?

— С тех пор нет, — ответила она отчуждённо.

— Понятно.

Мы помолчали. Грудь у Мел была по-прежнему превосходная. Об этом Гай тоже должен знать.

— У тебя здесь клиенты? — поинтересовался я.

— Двое или трое.

— Счета оплачивают?

Мел усмехнулась:

— Пока да. Теперь все больше адвокатов работают с интернет-бизнесом. У меня сейчас шесть таких клиентов. Надеюсь, хотя бы один преуспеет. В любом случае в будущем юристы без работы не останутся.

— Послушай, Мел, — сказал я, когда мы пригубили вина. — Я хотел бы… Наверное, это с моей стороны нахальство, но не могла бы ты посмотреть наше соглашение с держателями акций? Его составили в фирме, занимающейся шоу-бизнесом. Знакомые Гая с актёрских времён. Я не уверен, что там все правильно.

— Хорошо. Передай мне соглашение завтра по факсу, и я пришлю свои замечания. Совершенно бесплатно. Вот моя карточка.

Я дал ей свою.

— Удивительно, что мы встретились. Перед этим я столкнулся со старым приятелем с университетских времён.

— Ничего удивительного, — заметила Мел. — Интернет-бизнесом занимаются сейчас много наших ровесников. Наверняка в этом зале бродят ещё твои знакомые.

Она поднялась на цыпочки, чтобы разглядеть кого-то в толпе.

— Вот. Засекла своего клиента. Пока. Побеседуем завтра.

Через мгновение её и след простыл. Я попытался поработать в зале полчаса. Безуспешно. Попался лишь один венчурный инвестор, но пробиться к нему не представилось возможности. Пора завязывать. Я вышел на вечернюю прохладу с муторным ощущением на душе. Оказывается, организацией сайта занимаемся не только мы с Гаем. В интернет-бизнес ринулась множество людей. Молодых, энергичных, необыкновенно пробивных. Они ищут инвесторов. И находят. В этом всё дело. До сих пор об интернет-революции я читал в прессе, а сейчас увидел воочию, что это такое. Увиденное настораживало. Особенно банковского служащего, который продолжал жить во мне. С по-настоящему интересными идеями здесь были всего два-три человека. Как та блондинка, с которой я немного поболтал. Она очень толково рассказала о своём плане продавать в Интернете дешёвые горящие билеты. Но большинство носились с чепухой. И, что самое ужасное, эту чепуху финансировали. Долго подобное безобразие продолжаться не могло.

Последние несколько недель я чувствовал себя настоящим предпринимателем, занимающимся новой технологией. Теперь во мне проснулся бухгалтер-аудитор. Неужели меня угораздило влезть в гиблое дело?

13

Июль 1987 года, Лазурный берег, Франция

Гай непонимающе уставился на отца.

— Умерла? Доминик?

— Да.

— Как?

Тони вздохнул. Потёр глаза.

— Передозировка наркотиков.

— Наркотиков?.. Боже!

— Приехала полиция. Они хотят допросить всех, поэтому я вас и поднял.

Мы начали нехотя одеваться. У меня в голове бешено мелькали мысли: она умерла… Доминик… самоубийство… или нет, наркотики… полиция… расследование…

Я поплёлся вслед за Гаем через сад, с ужасом осознавая, что скоро всё раскроется. Все.

Светало. Я посмотрел на балкон, где вчера мы занимались с Доминик любовью. В её спальне горел свет, кружились тени, прерывисто потрескивали фотовспышки. Слышны были шаги, голоса, кто-то отдавал распоряжения, во двор быстро въехал автомобиль.

Мы вошли в гостиную, где сидели Ингрид, Мел, Оуэн, Мигель и две горничных. Все, кроме Оуэна, не скрывали потрясения. Мел плакала. Неподалёку два жандарма наблюдали за нами с ленивым безразличием. Роскошная гостиная, украшенная яркими абстрактными картинами и скульптурами, с полом, покрытым дорогим изысканным ковром, была предназначена для утончённого отдыха, а вовсе не ожидания полицейского допроса. Я снова спросил себя: как я здесь оказался?

— С вами скоро побеседуют, — уныло проговорил Тони. — Беспокоиться не о чём, это простая формальность. — Было видно, что он очень устал. И от него изрядно попахивало алкоголем после вчерашнего.

— Папа, кто первый узнал о её смерти? — спросил Гай.

— Я. — Тони повернулся к сыну. — Час назад заглянул в спальню. Она в постели, не дышит. Рядом на столике шприц. Героин.

Значит, Доминик кололась героином, вот почему у неё были такие странные глаза. И пятно на внутренней стороне предплечья, чтобы скрыть следы инъекций.

Наркоманка. Я занимался сексом с наркоманкой, которая сейчас мертва. Что я скажу полиции?

Разумеется, первой мыслью было соврать. Во всяком случае, не упоминать о сексе. Но после недолгих размышлений я пришёл к выводу, что так не получится. Я не сделал ничего противозаконного, а начав лгать, напротив, нарушу закон. И меня разоблачат. Для этого у них много способов. Да и сам Тони может рассказать. Я и в лучшие-то времена складно врать не умел… Толковый полицейский расколет меня моментально.

Дверь открылась, появились два детектива. Один подозвал Тони. Они побеседовали несколько минут напряжённым шёпотом. Тони с тревогой покосился на нас. Сообщение детектива его шокировало.

Детектив — высокий, плотный, в мешковатых брюках и двубортном пиджаке — выглядел одновременно усталым и насторожённым.

Он заговорил с нами на правильном английском, но с сильным акцентом:

— Моя фамилия Совиль. Инспектор Совиль. Вынужден проинформировать, что, по нашему мнению, здесь произошло убийство. Через несколько минут вас станут допрашивать по очереди. Всем надлежит находиться в пределах усадьбы. От спальни, где совершено преступление, прошу держаться подальше. Все поняли?

Мы закивали. Убийство. Неудивительно, что Тони так потрясён. Совиль перебросился несколькими фразами с помощниками и исчез в столовой. Через минуту вызвал туда Тони. Другой детектив отвёл Ингрид в дальний угол гостиной и начал беседу.

Допрос Тони длился очень долго. Он вышел бледный, перебросился парой фраз с Гаем и исчез.

— Что он сказал? — спросил я.

— Они считают, что Доминик задушили подушкой. Она действительно приняла героин, но, по их мнению, передозировки не было. Окончательно прояснится после вскрытия. Папа на подозрении. Он отправился звонить Патрику Хойлу.

Гай подавленно замолчал. Конечно, есть повод для расстройства. Мало того, что убита жена отца, так и самого отца подозревают в совершении преступления.

Появились ещё полицейские. Я видел, как они неторопливо шагают через сад, поднимаются по лестнице. Мы вышли в холл посмотреть, как выносят тело Доминик. Под накидкой легко угадывались знакомые очертания. Меня прошиб озноб. Я глянул на Гая, на нём лица не было. Ингрид негромко охнула, а Мел снова заплакала. Я обнял её за плечи. Для неё последние два дня выдались особенно тяжёлыми.

Потом Совиль вызвал Мел в столовую. Она вытерла глаза, попыталась взять себя в руки, но выглядела испуганной. Я понял, что она мучается, следует ли сообщать об интимных отношениях с Тони. У неё, как и у меня, выбора не было, и я надеялся, что она это понимает. Остальные детективы вызывали свидетелей, одного за другим. Я ждал, когда придёт моя очередь. Волновался. Хотелось, чтобы все завершилось. Мы сидели молча, пили одну чашку кофе за другой. Ингрид дождалась, когда закончили допрашивать Мел, и увела её к ним в комнату. Гай очень нервничал, а Оуэн безучастно смотрел перед собой, как в очереди на медосмотр. Меня вызвали после Гая. Совиль находился рядом с помощником, который вёл протокол. Он сделал жест, предлагая мне сесть.

— Ваши имя и фамилия?

— Дэвид Лейн, — прошептал я.

— Comment?147

Я повторил более уверенно. Боже, он лишь спросил имя и фамилию, а у меня уже вспотели ладони. То ли ещё будет?..

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

— Вы друг Гая Джордана? — Он произнёс не «Гай», а «Ги», как Доминик.

— Да. Мы вместе учились в школе.

— Когда вы приехали во Францию?

— Два дня назад.

— Так-так. — Инспектор замолчал и откинулся на спинку стула. Стул заскрипел. На мгновение я забеспокоился, что Совиль его сломает. — Дэвид!

— Да?

Инспектор резко подался вперёд.

— Где вы были вчера примерно в час дня?

Во рту у меня пересохло. Он знал. Этот сукин сын все знал. Придётся рассказать.

— Так где же?

Инспектор Совиль был крупный мужчина и, наклонившись вперёд, казался ещё крупнее.

— Я был, хм… с миссис Джордан.

Губы Совиля чуть дёрнулись. Он обменялся взглядом с помощником.

— И чем вы с ней занимались, Дэвид?

— Я был… э… э… мы были… — начал я, пытаясь как-то извернуться.

— Продолжайте, продолжайте, я слушаю.

— Мы занимались сексом.

— Ах вот оно что. — Инспектор торжествующе улыбнулся. — Расскажите поподробнее.

И я сообщил ему обо всём, медленно, по-английски. О том, как случайно ночью стал свидетелем ссоры Тони и Доминик, о моих подозрениях насчёт Тони и Мел и о том, почему Доминик решила соблазнить меня.

— А этой ночью вы что-нибудь видели или слышали?

— Нет. Я рано лёг спать. Примерно в десять. Долго не мог заснуть, наверное, часа два. А потом спал, пока нас не разбудил мистер Джордан.

— А Гай?

— Он лёг спать одновременно со мной.

— Вы не слышали, может, он вставал ночью?

— Нет.

— А какие-нибудь шумы снаружи?

— Ничего не слышал, пока не пришёл мистер Джордан.

— Понимаю. — Совиль замолчал, испытующе глядя на меня. Видимо, обдумывал следующий вопрос. — А вчера, когда вы были с мадам Джордан, вам не показалось, что она намеревается покончить с собой?

— Нет. Миссис Джордан была в хорошем настроении, даже возбуждена. Думаю, она радовалась, что отомстила мужу.

— А вы? Как вы отнеслись к тому, что вами так манипулировали?

— Меня это задело за живое. Я разозлился. — Опомнившись через мгновение, я поспешно добавил: — Но не настолько, чтобы убивать её.

Инспектор устало махнул рукой.

— А Гай Джордан? Что он говорил о жене отца?

Я молчал, пытаясь придумать какой-нибудь обтекаемый ответ. Не хотелось, чтобы у друга возникли неприятности с полицией.

— Просто честно ответьте на вопрос, — потребовал Совиль.

Я повиновался.

— Гай впервые увидел Доминик на этой неделе, но заочно она ему не нравилась. Он называл её шлюхой и уличной девкой.

— Понимаю. Согласитесь, не очень лестные замечания о жене отца.

— Да, — сказал я. — Но знаком он с ней не был. Замечания связаны с его представлениями о миссис Джордан.

Инспектор усмехнулся:

— Да вы просто философ. Ладно. А его младший брат Оуэн?

— Мнение Оуэна не только о жене отца, но и о чём угодно никому не известно.

Совиль поднял брови и снова откинулся на спинку стула.

— Спасибо за сотрудничество, Дэвид. Вам придётся задержаться здесь до окончания расследования.

Моё сердце упало. Я мечтал поскорее уехать. Тони обещал отвезти меня сегодня в аэропорт.

— А сколько оно продлится?

— Дня два-три, — ответил инспектор. — Может, больше.

— Но мистер Джордан о нашем разговоре не узнает?

— К сожалению, мне придётся ему рассказать. Но он уже всё знает, не сомневайтесь. — Совиль подмигнул мне с улыбкой. — Au revoir.148

В дверях я столкнулся с Патриком Хойлом, который протиснулся мимо, прижав меня своим огромным животом к косяку, и быстро заговорил с Совилем по-французски.

Я пошёл искать Гая. Он сидел, прислонившись к оливе, рядом со сторожевой башней, уткнувшись лицом в колени. Сзади в зарослях лаванды жужжали пчёлы. Очевидно, здесь отец Гая и соблазнил Мел.

— Гай!

Он поднял голову. Никогда прежде я не видел его таким. Каменное лицо, бледный, голубые глаза, холодные как лёд.

— Слушаю тебя, Лейн.

— Мне хочется… в общем, извини…

— Извинить? За что?

— Ну… насчёт Доминик.

— А что Доминик? Что ты перепихнулся с ней? Трахнул жену моего отца, а теперь извиняешься? Зачем мне нужны твои извинения?

— Мне очень жаль, что так получилось.

— Ничего тебе не жаль. Небось наслаждался каждой секундой. Вообразил себя настоящим самцом? Это ведь почище, чем пощупать грудь у девчонки на школьной дискотеке. Да и то сомневаюсь, что тебе удавалось подобное.

— Ты узнал от инспектора? — спросил я, стараясь не обращать внимания на его злобные выпады.

— Он пытался кое-что выяснить у меня. Но глаза на все раскрыл мне папа. И насчёт тебя, и насчёт Мел. — Он не сводил с меня взгляда. — Ты об этом знал?

— Догадывался.

— Ах, догадывался! Чёрт возьми, что же здесь происходит? Отец трахает мою подружку, друг трахает его жену, а я понятия не имею. Тебе известно, где находился мой добродетельный отец, когда его жену задушили подушкой?

— Нет.

— В Ницце, в одном клубе. Короче, в борделе. Вот почему он узнал о смерти жены лишь в три часа ночи.

— Гай, мне действительно очень досадно. Если я могу что-либо сделать…

— Ладно. Зря я пригласил тебя сюда, Лейн. Это не твой мир. Ты ведь вылез из глуши. Отправляйся назад в свой убогий домишко, откуда выполз, и оставь меня в покое. Понял?

Его глаза горели откровенной ненавистью.

— Понял, — ответил я и ушёл.

* * *

Скрывшись в гостевом коттедже, я пытался осознать происшедшее за последние двое суток, но не сумел. Ощущать смерть так близко мне ещё не доводилось. Мою знакомую убили вскоре после того, как мы занимались любовью. Но можно ли назвать Доминик знакомой? Что я о ней знал? Почти ничего. Как личность, она навсегда останется для меня загадкой. Ненадолго прикоснулся к восхитительному телу, теперь лишённому жизни. Боже, какой ужас! И моей дружбе с Гаем, похоже, пришёл конец. Он меня возненавидел. За что? В чём я перед ним провинился? И уж тем более перед его отцом…

Я раскрыл «Войну и мир» и углубился в чтение, стараясь спрятаться в заснеженной, захваченной Наполеоном России, которая в данный момент казалась много уютнее, чем Франция конца двадцатого века.

Часа через три в животе заурчало от голода. Рано утром я съел лишь круассан. Мне было восемнадцать, в этом возрасте постоянно хочется есть. Презрев риск встретиться с Гаем или Тони, я решил отправиться на поиски пищи и вышел в сад. Здесь жару смягчал приятный морской ветерок. На веранде никого, но из дома доносился стук тарелок.

Я вошёл. В столовой накрыт стол. Холодное мясо, салат, сыр, хлеб. У двери стояла Мел, прислушиваясь. Я остановился сзади. В комнате тихо разговаривали Гай и Патрик Хойл. Мне удалось расслышать реплику Хойла:

— Значит, Абдулатиф? Понятно.

Гай что-то ответил. В этот момент Мел заметила меня, покраснела и шагнула в столовую. Я последовал за ней. Гай бросил на нас хмурый взгляд. Хойл кашлянул и кивнул мне. Потом они вышли.

Я набросился на еду. Мел рядом клевала что-то потихоньку. Слегка насытившись, я посмотрел на неё.

— О чём это они беседовали?

Она покосилась на меня и опустила голову. В дверях появилась Ингрид.

— Вот вы где!.. Отлично, а то я умираю от голода…

— Давай присоединяйся, — предложил я.

Мы продолжили трапезу втроём.

— Полиция ещё здесь? — спросил я, просто чтобы что-нибудь сказать. — В саду никого не видно.

— Они прочёсывали усадьбу все утро, — сообщила Ингрид. — Может, закончили или сделали перерыв на обед.

— Тони видела?

— Он сидит с каким-то французом. Наверное, Патрик Хойл привёз ему адвоката.

— Но ведь Хойл сам адвокат.

— По бизнесу. А этот по уголовным делами. Большая разница.

— Неужели её убил Тони?

— Остаётся лишь гадать. Французские полицейские подозревают его. А вот и один из них. Лёгок на помине.

Я поднял голову. К нам направлялся Совиль, глядя прямо на меня. Моё сердце сжалось.

— Мсье Лейн, нам нужна ваша помощь. Мы подождём, пока вы закончите обедать.

— Что я должен делать?

— Мы хотим осмотреть вашу комнату, а также взять образцы с одежды, которая была на вас вчера днём. Нам также придётся взять у вас отпечатки пальцев. А после этого вам придётся проехать в полицейский участок.

— А в полицейский участок-то зачем? — обречённо спросил я.

Совиль бросил взгляд на Ингрид и Мел. Кашлянул.

— Хм… там у вас возьмут кое-какие образцы.

— Что за образцы?

Совиль снова посмотрел на девушек.

— Там узнаете.

Он ушёл, и мы продолжили еду. Мел оставалась угрюмо сосредоточенной, а Ингрид, кажется, с трудом сдерживала смех.

— Чего это ты? — поинтересовался я.

— Кажется, я знаю, что им нужно.

— Что?

— Твоя сперма.

Я скривился:

— О Боже!..

Совиль издали помахал, чтобы я поторопился с едой.

— Желаю успеха! — подбодрила меня Ингрид, когда я покидал столовую.

* * *

Дорога была похожа на «американские горки». Полицейский автомобиль доставил меня в маленький приятный городок Болье-сюр-Мер. Оживлённые улицы, яркие тенты над витринами дорогих парфюмерных магазинов, бутиков, галерей и салонов красоты, много иностранных туристов, и кругом цветущие деревья. Справа, где-то высоко наверху, на серых скалах, угадывалась вилла «Les Sarrasins» со старинной сторожевой башней, силуэт которой выделялся на фоне превосходного голубого неба.

Полиция располагалась в неряшливом здании рядом с вокзалом. Внутри тоже всё было уныло. Линолеумные полы, помятые плакаты, старая мебель. Насчёт спермы Ингрид, к счастью, ошиблась, но образцы у меня брали, конечно, с определённой целью. Доктор взял мазок слюны, набрал из вены полный шприц крови, а также взял образцы волос с головы и — что за унижение — из области лобка. Затем пришлось долго ждать, когда меня отвезут обратно.

Когда я выходил из участка, подъехал полицейский автомобиль. Появились Совиль и его помощник, а также ещё двое. Патрик Хойл и Тони, мрачный и усталый. На мгновение наши глаза встретились. Я вздрогнул — такая сквозила в его взгляде враждебность.

Похоже, ему предстояло ответить на трудные вопросы.

14

Вернувшись в гостевой коттедж, я снова принялся за «Войну и мир», но из головы не выходил Тони. Неужели он убил свою жену? Видимо. Причём мотив ему обеспечил я. Он обнаружил Доминик мёртвой ночью. Я вспомнил его лицо в полицейском участке. Неужели так выглядят убийцы? Я понятия не имел, как они должны выглядеть. Надо же, очень обаятельный. Правда, когда хочет. А вот Гая, несмотря ни на что, я жалел. Он восхищался отцом, а тот может оказаться убийцей. Оуэн тоже переживает, но меня это не заботило.

В дверь негромко постучали, и вошла Ингрид.

— Как съездил?

— Ужас.

— Послушай, я жалею, что дразнила тебя в столовой. Это несправедливо. Мы с Мел решили немного выпить. Поддержишь компанию?

Я с облегчением отложил книгу.

— С удовольствием.

Мы прошли на веранду, где Мел сидела одна за столом в тени. Перед ней стоял бокал с прозрачной пенящейся жидкостью со льдом. Другой был приготовлен для Ингрид. Я отправился поискать пива, поскольку на водку с тоником даже смотреть было противно.

— В полицейский участок привезли Тони, — сообщил я, сделав первый глоток.

— Я знаю, — отозвалась Ингрид. — Уезжая, он совсем не волновался.

— Что сказал Гай?

— Ничего. Но выглядел обеспокоенным.

— Так оно и есть.

Я в очередной раз удивился, какое здесь яркое солнце. Надо же, людей убивают, а ему хоть бы хны. Светит себе и светит. Вот Мел прикрылась от него тёмными очками. Бедняжка.

— Как ты? — мягко спросил я. Глупый вопрос, но мне хотелось проявить какую-нибудь заботу.

Мел всхлипнула:

— Паршиво. А ты?

— То же самое.

Она осторожно глянула на меня.

— У тебя это случилось в первый раз?

— Да. А у тебя?

— Тоже.

— Не самое лучшее начало, верно?

Мел не выдержала и рассмеялась.

— Да. Я ведь столько носилась со своей девственностью, берегла себя для главного мужчины, а потом вдруг переспала с престарелым извращенцем.

— Но, согласись, извращенец довольно симпатичный.

— Не в этом дело. Он ровесник моего отца.

— Твои родители разведены?

Мел кивнула:

— Да. Мой папа сбежал с секретаршей два года назад.

— Понимаю.

— А твои?

— Нет. Мои живут вполне счастливо. И Доминик совсем не похожа на мою мать.

— Она вообще была непонятно кем.

— Ты права, — согласился я. Даже вчера Доминик казалась мне какой-то нереальной, а сегодня и подавно.

— Неужели её действительно убил Тони? — Мел поёжилась. — Даже не верится, что у меня с ним это случилось всего сутки назад. Какой кошмар.

— Не изводите себя, — подала голос Ингрид. — Вас обоих обманули два очень опытных специалиста по манипулированию людьми. Тони хотел доказать себе, что он может соблазнять молоденьких девушек лучше, чем сын. Доминик желала ему отомстить. Довольно мелко. Вы не виноваты.

— Уж я-то виновата, это точно, — вздохнула Мел. — Позволила ему это сделать. В тот момент я воображала себя такой раскованной, такой взрослой. — По её щеке скатилась слеза. — Знаешь, Дэвид, что самое ужасное? То, что мне нравится Гай. По-настоящему. Я это поняла лишь сейчас. А он теперь даже не станет со мной разговаривать. Никогда. — Она подавила рыдание.

Я снова изумился тому, как Гай действует на девушек. И на эту, и на остальных. А ведь ему все безразлично.

— Со мной он тоже больше разговаривать не намерен. Сегодня утром он дал понять, что ненавидит всех — меня, тебя, своего отца.

— Вот что я вам скажу, — промолвила Ингрид. — Извлеките из всего урок и продолжайте жить. В гибели Доминик вы уж точно не виноваты. Постарайтесь успокоиться.

Она была права, но нам с Мел от этого пока легче не стало.

* * *

Через час приехали детективы осмотреть обувь, в которой мы были вчера вечером. Наверное, нашли где-нибудь следы, ведь мы шлялись всюду.

Тони пока не появился. Гай сторонился нас до самого вечера, а Оуэн сидел безвылазно в своей комнате за компьютером. Но нам удалось пообщаться с Хойлом. Он много времени провёл с Гаем, в комнате наверху, а перед уходом заглянул в гостиную.

Он был в мешковатом рыжевато-коричневом костюме и галстуке. Лоб в капельках пота.

— Надеюсь, Мигель о вас заботится?

— Да, — ответила Ингрид. Она установила прекрасный контакт со слугой-португальцем, что отразилось и на нас.

— Хорошо, хорошо. Если возникнут проблемы, дайте мне знать. — Он повернулся, чтобы уходить.

— Мистер Хойл! — окликнула его Ингрид.

— Да?

— Расскажите, пожалуйста, как идёт расследование? А то мы тут пребываем в полном неведении.

Хойл неохотно опустился в кресло.

— В данный момент идёт допрос Тони. Его пока не арестовали, и думаю, что это вряд ли произойдёт. Он не виновен, и мы это сумеем доказать.

— Как? — спросил я. — У него есть алиби?

— Да.

— Так кто же убил Доминик? — произнесла Ингрид.

— Скорее всего грабитель. Дело в том, что ночью в её спальне кто-то побывал. Пропали ювелирные украшения. Грабитель, видимо, её разбудил, а потом задушил из страха, что она поднимет крик. Доминик перед сном сделала себе укол героина и не смогла реагировать адекватно.

— Много украшений пропало?

— Те, что она носила каждый день. Не очень дорогие, однако тянут на несколько сот тысяч франков.

— Её действительно задушили?

— Вскрытие показало наличие в крови героина. Но передозировки не было. Доминик умерла от удушья. К тому же пропала наволочка.

— Что это означает?

— То, что грабитель оставил на ней какие-то следы и забрал с собой.

— А зачем полиция проверяет нашу обувь?

— Не знаю. Но все равно хорошо, что осматривают обувь. Значит, поняли, что взяли неверный след. — Хойл покачал головой. — До сих пор не могу поверить, что Доминик убили. Невероятно. У нас с Тони бывали трудные времена, но чтобы такое…

Я кивнул. Мне это тоже всё казалось нереальным. Хойл посмотрел на часы.

— Мне пора ехать в Болье-сюр-Мер. Я нашёл Тони хорошего адвоката по уголовным делам, лучшего в Ницце. Но хочу быть в курсе дела. Впрочем, вряд ли его оставят на ночь.

Через час он вернулся с Тони, который выглядел совершенно измотанным. Не обращая на нас внимания, они прошли в кабинет. Очевидно, проблемы пока не решились.

Я направился к себе. Лёг в постель с книгой. Гай появился около одиннадцати и сразу плюхнулся в постель. Я продолжал читать. Примерно через минуту Гай опёрся на локоть и посмотрел на меня.

— Лейн, выключи этот чёртов свет.

Я выключил. И очень долго не мог заснуть.

* * *

Меня разбудил громкий стук в дверь. Я побежал открыть. На пороге стоял Совиль с двумя полицейскими. За их спинами ярко сияло солнце.

— Какого чер… — начал Гай и замолк.

Взгляд Совиля остановился на кроссовках. Он поднял их, осмотрел подошвы и обратился к Гаю:

— Это ваши?

— Хм… да.

— Одевайтесь, поедете в полицейский участок. Вы арестованы.

— Что?

— Вы меня слышали.

— Вы не имеете права! — возмутился Гай. — Я никого не убивал!

Совиль бросил ему одежду:

— Одевайтесь!

Гай вскочил с постели и стал одеваться, поглядывая на инспектора.

Совиль сказал что-то одному из полицейских. Тот извлёк наручники, жестом приказал Гаю протянуть руки. Гай смотрел на наручники, только сейчас осознав, что происходит. Затем медленно подставил запястья. Наручники защёлкнулись.

— Держись! — крикнул я ему вслед. — Всё обойдётся.

Гай повернулся. Я подумал, что опять услышу какую-нибудь грубость, но он неожиданно заявил:

— Всё это чепуха. У них против меня ничего нет.

— Посмотрим, — усмехнулся Совиль и посторонился.

Полицейский грубо схватил Гая за локоть и вывел из комнаты.

15

Май 1999 года, квартира Гая на Уоппинг-стрит, Лондон

— Ну, как вчера? — спросил Гай.

— Похвастаться нечем. Там стоял такой шум. Я даже слова не смог вставить.

— Сколько добыл карточек?

— Три.

— Всего-то! Следовало действовать энергичнее, Дэвид. Нельзя, чтобы тебя оттесняли в сторону.

— Встретил там одного венчурного инвестора. Мы с ним учились в университете. Поговорили немного.

— Ему понравилась наша идея?

— Я ничего ему не рассказал. Момент был неподходящий.

— Что значит — неподходящий? А зачем же ты туда ходил? Зачем? — Гай тряхнул головой. — Надо было мне пойти самому.

Я обиделся, но виду не подал. Опустил голову и молчал. А чего обижаться. Гай прав, я провалил задание. Он рассчитывал на меня, а я его подвёл.

Мы молча начали работать. Разумеется, Оуэн тоже молчал.

Преисполнившись желанием исправить промах, я отослал наш план всем венчурным инвесторам, с какими вчера познакомился, включая и Генри. В сопроводительном письме поначалу собирался придумать какое-то объяснение, почему нам вдруг понадобились деньги, когда только вчера я сказал, что они не нужны, но решил написать правду. В самом деле, вчера он не очень хотел выслушать мой «доклад в лифте».

Я нашёл сайт Британской ассоциации венчурного капитала и отослал план ещё трём, по моему мнению, наиболее перспективным инвесторам. Оставалось ждать, что из этого получится.

— Кофе? — спросил Гай через час.

— Давай.

Он принёс кофейник, улыбнулся своей неотразимой улыбкой:

— Извини, что набросился на тебя.

— Нет, ты прав. Тебе бы удалось все сделать гораздо лучше.

— Попробую в следующий раз. — Гай глотнул кофе.

— Угадай, кого я встретил там из наших знакомых?

— Кого?

— Мел.

— Мел Дин?

— Я больше никаких Мел не знаю.

— Какая она сейчас? Сильно изменилась?

— Немного.

— А как её дивная грудь?

— В прекрасной форме.

— Приятно слышать.

— Она адвокат, — продолжил я. — Есть клиенты и среди начинающих интернет-бизнесменов. Я передал ей по факсу проект нашего договора с акционерами. Ты же знаешь, он мне не очень нравился.

— Зачем?

— Мел обещала просмотреть его и дать замечания.

— Пустая трата времени.

— Посмотрим.

Вскоре выяснилось, что время потрачено не зря. Мел позвонила к концу дня.

— Ты был прав, документ сырой. В будущем при большом количестве акционеров и венчурном финансировании могут возникнуть серьёзные проблемы.

— А разве потом его нельзя будет скорректировать?

— Можно, конечно, однако нужно начинать работу компании, имея грамотно составленный договор.

— Ты сумела бы составить для нас такой?

— Естественно. Для этого мне необходимо посмотреть документы других интернет-компаний. И вам придётся за это заплатить.

— А как насчёт того, чтобы работать с Гаем? — тихо промолвил я.

— Но ведь ты работаешь? — спросила она после недолгого молчания.

— Да.

— Доволен?

— Вроде.

— Ну что ж, если доволен ты, то, наверное, буду довольна и я.

— Прекрасно. Я с ним переговорю и тебе перезвоню.

Я положил трубку и повернулся к Гаю.

— Большую часть беседы я слышал, — заявил он.

— Проект договора с акционерами никуда не годится.

— Она так сказала?

— Да.

— Ты ей веришь?

— Верю.

— Какие предложения?

— Думаю, нам нужно распрощаться с киношными адвокатами и пригласить Мел.

Гай хмыкнул:

— Но она же дура! Патентованная дура.

— С чего ты взял? В школе, насколько я помню, Мел училась хорошо. В университете, уверен, тоже. Просто вела себя легкомысленно.

— Ты полагаешь, это правильный шаг?

Я кивнул. В любом случае договор с акционерами находился в моей компетенции.

Гай помолчал, подумал и улыбнулся:

— Ладно, звони ей.

* * *

Наконец-то Гаю удалось прижать Торстена. Он полетел в Гамбург повидаться с ним и немного гульнуть. Так было запланировано.

На следующее утро я встретил его в аэропорту. Он вышел в зал прилетов усталый после бурно проведённой ночи, однако широко улыбался.

— Получилось?

— Не совсем.

— Что значит «не совсем»? Он согласен или нет?

— Успокойся, Дэвид. Всё в порядке. Ему нравится наше дело. Но инвестировать можно лишь из семейного доверительного фонда. А это означает, что должен дать согласие его отец.

— И насколько такое вероятно?

— Торстен считает, что проблем не возникнет.

— Хотелось бы верить. О какой сумме вы говорили?

— Пять миллионов немецких марок.

— Пойдёт.

Пять миллионов марок — это около двух миллионов фунтов. Нам нужно больше, но на первое время хватит. Гай просиял.

— Пошли выпьем где-нибудь бутылочку шампанского.

* * *

Теперь, когда казалось, что деньги вот-вот появятся, Гай решил развернуться. Я продолжал сомневаться, поскольку хорошо помнил Торстена по школе. Ненадёжный парень, слабохарактерный. Очевидно, таким и остался. Но Гай считал, что стоит рискнуть. И если не получится с Торстеном, то повезёт с кем-нибудь из шести венчурных инвесторов, которым я отослал наш бизнес-план.

В общем, Гай меня уговорил. Я и сам сознавал, что следует изменить подход. На первом этапе становления сайта риск неизбежен.

Мы начали набирать сотрудников, готовить онлайновую розничную торговлю. Оуэну и Газу были нужны помощники. И наконец необходимо подыскать офис. Пока Газ работал дома и связывался с нами по электронной почте.

Мел закончила составление договора с акционерами и решила привезти документы сама. Открыв дверь, я изумился. Во-первых, Мел стала блондинкой, во-вторых, оделась не так строго, как на Первом вторнике. Разумеется, всё это было подготовлено не для меня, а для Гая.

— Причёска тебе очень идёт, — сказал я.

— Спасибо. Я поняла, что, становясь сотрудником вашей фирмы, должна поменять причёску.

— Правильно. — Я провёл рукой по своим волосам, которые уже выросли до полутора сантиметров. — Мне скоро придётся снова подстригаться.

Мы вошли в гостиную, служившую нам офисом.

— Привет, Гай! — произнесла Мел.

— Мел! Рад тебя видеть! Дэвид говорит, что ты именно тот адвокат, какой нам нужен. К тому же доставляешь документы лично. — Он шагнул к ней и расцеловал в обе щеки. Мел зарделась.

— Да, я считаю своим долгом лично встречаться с клиентами.

— Хорошо. А это наш офис. Вот Оуэн. Оуэн, помаши ручкой милой даме.

Оуэн взмахнул рукой, не отрывая взгляда от экрана.

— Вот. — Мел вытащила из дипломата конверт. — Если будут вопросы, звони.

Я взял конверт.

— Хочешь чаю или чего-нибудь ещё?

Она бросила взгляд на Гая, затем посмотрела на часы.

— Спасибо, но у меня встреча в Уэст-Энде.

— Насчёт груди ты был прав, — заявил Гай, когда за Мел закрылась дверь. — Она в полном порядке.

— Ты ведь обещал, что с женщинами покончено.

— Конечно. — Он помолчал. — Немного странно. Проделала такой путь, чтобы побыть здесь всего две минуты. Могла бы послать бумаги с курьером.

— Могла, — согласился я.

— Впрочем, не важно. Лишь бы она оказалась хорошим адвокатом.

Мел действительно оказалась хорошим адвокатом. Новый договор составила безукоризненно. Поскольку Горстен ещё не подписал ни одной бумаги, я переслал этот договор ему в Гамбург. И каждый день приставал к Гаю, чтобы он начал его разыскивать. Нам предстояло переезжать в новый офис и платить людям жалованье. На этой неделе связаться с Торстеном не удалось.

С сотрудниками нам повезло. Сейчас многие охотно шли в интернет-компании, которые считались очень перспективными. Гай привёл Нила, молодого спортивного журналиста, работавшего в какой-то провинциальной газете. Оуэн тоже где-то отыскал себе помощника, помешанного на футболе программиста по имени Санджей. Мы подписали контракт с руководителем коммерческого отдела Эйми Кесслер, американкой, подругой приятеля Гая, два года работавшей торгово-промышленным экспертом в Германии в фирме «Адидас». В своём деле она была необыкновенно компетентной.

Мне удалось переманить из банка «Гёрни Крохайм» старую знакомую, австралийку Мишелл. В своё время она была не только моей секретаршей, но трудилась ещё примерно на восьмерых. И превосходно справлялась. Внимательная к деталям, умная и весёлая. Ей тоже не очень нравилась обстановка в банке после слияния, и, когда я ей позвонил, Мишелл сразу согласилась, хотя пока жалованье у неё здесь было меньше.

Офис мы нашли на Бриттон-стрит в Кларкенуэлле. По соседству располагалось ещё с десяток интернет-компаний. В одном здании с нами размещались четыре примерно на таком же этапе становления, что и мы. Но доступ к Интернету здесь был превосходный, а это самое главное. Арендная плата доступная. В общем, мы переехали немедленно.

В этот же день позвонил отец.

— Ты оприходовал мой чек?

— Нет, папа.

— Почему?

Я тяжело вздохнул.

— Потому что наш сайт не очень надёжное место, куда тебе следует вкладывать деньги.

— Об этом позволь судить мне! — возразил он.

— Но… папа, а у тебя осталось хоть что-нибудь?

— Не твоё дело. Пожалуйста, оприходуй чек. Я всегда тебе доверял, Дэвид. Настало время тебе доверять мне.

Конечно, я прав. В нашу компанию не следовало сейчас вкладывать последние деньги, которые отец скопил на чёрный день. Но он полагался на свою интуицию, и у меня не было оснований ей не доверять. Дело у нас вроде шло на лад, и отец не требовал никаких гарантий.

Я вздохнул:

— Ладно, папа, если ты настаиваешь. Сегодня я оприходую твой чек. Спасибо.

— Спасибо тебе, — сказал он. — И успехов. Я рассчитываю на тебя.

— Хорошо.

Я положил трубку с чувством, что совершаю большую ошибку.

16

Июль 1987 года, Лазурный берег, Франция

Гая увезли. Следом на джипе поехал Тони. Я стоял у входной двери, смотрел вслед. Из дома выбежали заспанные Мел и Ингрид.

— Что случилось? — спросила Мел.

— Его арестовали.

— Гая?

— Да.

— О Боже! — Она прижала ладонь ко рту.

Я рассказал, как всё было.

— Ужасно! — Мел схватила меня за руку. — Дэвид, ты должен объяснить им, что он невиновен.

— Попробую. Я уверен, Гай ни при чём, но сомневаюсь, что инспектор Совиль поверит.

— Но почему именно он?

— Наверное, они нашли где-то следы кроссовок Гая, — предположила Ингрид.

— Пусть даже и нашли! — возмутился я. — Наверняка это можно как-то объяснить. В конце концов, зачем ему убивать Доминик?

— Правильно, — горячо поддержала меня Мел, — у него не было никакой причины. Её убил этот мешок с дерьмом, Тони. Убеждена. — Она плюхнулась в кресло и заплакала. Вначале негромко, но потом зарыдала по-настоящему.

Ингрид обняла её, бросив на меня страдальческий взгляд. Мел совсем сдала, но её нельзя винить. Ингрид вывела Мел на веранду. Через пару минут появился Мигель с завтраком. А следом Оуэн с затуманенным взором. Взял круассан, откусил.

— Что за суета?

Я рассказал ему.

Он перестал жевать и непонимающе уставился на меня. Затем еле слышно прошептал:

— Вот дерьмо.

— Его скоро выпустят, — произнёс я, считая, что младший брат Гая заслуживает поддержки.

Но Оуэну не была нужна никакая поддержка.

— Почему его арестовали?

— Совилю не понравились кроссовки Гая. Очевидно, они нашли где-то его следы.

— Погано, — пробормотал Оуэн.

Таким встревоженным я его никогда не видел. Достаточно вспомнить угрюмое безразличие, с каким он воспринял известие, что его отец подозревается в убийстве.

Мел подняла заплаканные глаза.

— Его отпустят. Обязаны отпустить.

Оуэн посмотрел на неё и усмехнулся:

— А тебе-то что, ты, потаскуха?

Она снова залилась слезами.

— Оуэн! — рявкнул я. — Ты с ума сошёл?

Он зло покосился на меня и исчез в доме.

Сегодня часы и минуты тянулись просто нестерпимо. Как всегда, когда чего-то ожидаешь. Я сидел на веранде, спрятавшись не в очень надёжное убежище, каким являлся роман «Война и мир». Добрался уже до девятисотой страницы и был полон решимости двигаться дальше. Ингрид рядом тоже что-то читала. Мел пошла полежать и поплакать.

Идиллическое спокойствие в саду казалось зловещим. Никаких звуков, кроме жужжания пчёл в лаванде и приглушённого рокота автомобилей, доносящегося снизу. Все действие перенеслось в обшарпанный полицейский участок в Болье-сюр-Мер.

Перед обедом к дому подъехала машина. Мы с Ингрид всполошились, но, к нашему разочарованию, это был Тони. Один, без сына.

Мы вошли с ним в дом. Он ринулся к бару в гостиной, налил себе большой бокал джина с тоником и вздохнул:

— Боже, до чего противно в этом полицейском участке!

По лестнице быстро спустилась Мел.

— Есть новости? — спросила Ингрид.

— Нет, — сказал Тони. — Его продолжают держать.

— Обвинение предъявили?

— Пока нет. Патрик говорит, что они имеют право продержать его четыре дня без предъявления обвинения. Ничего, мы его вытащим.

— Но если Гая арестовали, — произнесла Мел, — значит, у них есть какие-нибудь улики.

— Да, оставленные где-то следы. Но Патрик его вытащит.

— А с вами все закончено? — спросила она.

— Со мной? — Тони улыбнулся. — Да, с меня все подозрения сняты.

Сняты, потому что теперь подозревают Гая. Я не верил, что французская полиция сумеет докопаться до истины. Просто хватаются за любую версию, какая лежит на поверхности.

Тони вздохнул и налил себе ещё бокал. Выпил залпом.

— Если буду нужен, я в кабинете.

— Зря с него сняли подозрение, — промолвила Мел, когда Тони ушёл.

— Хойл что-нибудь придумает, чтобы вытащить Гая, — проговорил я как можно увереннее, хотя ни в чём уверен не был.

Около двух часов приехал детектив. За мной. У Совиля опять появились вопросы. Я не удивился.

Меня привезли в полицейский участок, завели в небольшую комнату для допросов, где ждал Совиль с помощником. Инспектор выглядел более усталым и раздражённым. Закурил, предложил мне.

Я отрицательно покачал головой.

— Спасибо, что приехали, мсье Лейн, — сказал он с видом, будто я сделал ему одолжение. — Вы очень искренне поведали о своих отношениях с мадам Джордан. Это хорошо. И для вас, и для меня. Теперь, — он глубоко затянулся, — я хочу, чтобы вы продолжали быть со мной таким же искренним.

— Конечно.

— Вы помните вечер вторника? Когда убили мадам Джордан.

— Помню.

— Это очень важно. Вы отправились спать один?

— Нет, вместе с Гаем.

— Прекрасно. Расскажите подробнее.

— В тот вечер у меня было плохое настроение. Впрочем, все были хмурые, кроме Доминик. Примерно в десять часов я пожелал всем спокойной ночи и отправился спать.

— Гай пошёл с вами?

— Да.

— Вы сразу двинулись к себе?

— Да.

— Вы уверены, что не задерживались в пути?

— Хм…

— Мсье Лейн!

— Пытаюсь вспомнить. Всё же это произошло два дня назад.

Я соображал. По дороге в гостевой коттедж мы с Гаем нигде не останавливались. Точно. Но надо что-то придумать.

Если заявить, что Гай находился со мной постоянно, это вроде хорошо, ведь в таком случае у него не было возможности убить Доминик.

Но… они нашли следы. Следы кроссовок Гая. А значит…

— Я нигде не задерживался. А вот Гай появился в коттедже через несколько минут.

— Через несколько минут? — переспросил Совиль.

— Помню только, что он чистил зубы, а я уже лежал в постели. Прошло минут пять, не больше. — Я давал Гаю время, достаточное, чтобы оставить след, но не убить Доминик.

— Вы видели, куда он пошёл?

— Смутно припоминаю, что в кусты, пописать.

— Неужели?

— Именно так.

— Странно, — задумчиво промолвил Совиль. — Зачем писать в кустах, когда в гостевом коттедже имеется туалет?

— Почему же? — возразил я. — Гай был немного пьян. Наверное, стало невтерпёж.

— Мы обнаружили следы его кроссовок под окном спальни мадам Джордан.

— Вполне вероятно. Мы как раз проходили мимо. Там есть кусты.

— Да. — Совиль нахмурился. — И последний вопрос. Вы знаете молодого садовника, араба, который работает в усадьбе?

— Кажется, его зовут Абдулатиф.

Совиль вскинул брови, видимо, удивлённый, что я знаю его имя.

— Верно. Когда вы видели его в последний раз?

— По-моему, утром, за день до убийства миссис Джордан.

— И с тех пор не видели?

— Нет.

— Вы не заметили в нём ничего подозрительного?

Я вспомнил, как он улыбнулся тогда Гаю, но не стал говорить. Это скорее всего ничего не означало, а если даже и означало, то едва ли могло считаться подозрительным.

— Нет. Он просто трудился в саду.

— Садовник исчез. После убийства мадам Джордан его никто не видел. — Совиль встал. — Мистер Лейн, спасибо за сотрудничество. Мой коллега отвезёт вас к дому.

Я любовался закатом из окна полицейского автомобиля, сознавая, что впервые после смерти Доминик чувствую облегчение. Мне удалось помочь Гаю.

Похоже, Совиль поверил.

Мне даже в голову не приходило, что Гай может быть причастен к гибели Доминик. И я совсем не удивлялся, что следы кроссовок Гая оказались под окнами спальни Доминик.

Зря не удивлялся.

* * *

Странно было находиться на вилле «Les Sarrasins» без Гая. Правда, он посоветовал мне убираться в свой убогий домишко, откуда я выполз. Эти слова до сих пор звучали у меня ушах. Он прав. Лучше бы я поехал с родителями в Девон. Ничего, ждать осталось недолго.

За ужином беседовали мало, каждый был погружён в свои мысли. Тони пытался завести разговор, но его никто не поддержал. Интерес проявили к сообщению об исчезновении Абдулатифа. Его ищут повсюду, пока безуспешно. Садовник-араб, работающий на вилле по соседству, сообщил Мигелю, что полиция перевернула в доме Абдулатифа всё вверх дном.

В первый раз за три дня глаза Мел заблестели.

На следующее утро я плавал в бассейне и вдруг услышал на веранде смех. Знакомый смех. Посмотрел, а там Тони, Гай и Хойл, улыбающиеся, весёлые. Мигель открыл бутылку шампанского. Я вылез из воды, оделся. Появились Ингрид и Мел. Хлопнула пробка. Тони налил бокалы.

— Я знал, что Патрик его вытащит. — Он потрепал Хойла по плечу. — А где Оуэн? Гай, приведи его. Пусть он тоже порадуется.

Гай отправился за братом.

— Помогло то, что они выяснили, кто убийца, — произнёс Хойл.

— Кто? — спросил я.

— Садовник. Его разыскивают, но найти молодого араба на Ривьере очень сложно. Особенно если он этого не хочет.

— А как они догадались, что это он?

— Во-первых, садовник сбежал, — ответил Тони. — А во-вторых, в его доме отыскали пустую шкатулку из-под ювелирных украшений Доминик. Надеюсь, мерзавца поймают.

Вернулся Гай. За ним плёлся улыбающийся Оуэн. Большая редкость.

— Выпей шампанского, Оуэн, — предложил Тони.

— Я лучше выпью кока-колу.

— Нет, шампанского! — настоял отец, втискивая ему в руку бокал. — За освобождение.

Мы выпили. Меня поразило то, как радовался Тони. Словно ничего не было и его жена не погибла от рук убийцы три дня назад.

* * *

Мы сразу решили уехать. Мел, Ингрид и я. Хозяев, Гая и его отца, это не очень расстроило. Хотя Тони был с нами обходительным, даже со мной. Правда, в аэропорт не повёз, вызвал такси.

Я собрал вещи и пошёл попрощаться с Гаем. Он опять сидел у сторожевой башни и смотрел на море. Я сел рядом.

— Мы прожили кошмарные три дня, но все равно благодарю за гостеприимство.

Он молчал.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — До свидания, Гай.

— Дэвид!

— Да?

— Спасибо. Ты очень хорошо ответил на вопросы Совиля.

Я пожал плечами. Хотел добавить что-то, но Гай сидел, повернувшись ко мне спиной.

Вскоре прибыло такси.

— Слава Богу, заточение закончилось, — вздохнула Ингрид, когда машина выехала за ворота.

— Да, — согласился я. — И слава Богу, что Гая выпустили.

— Ты не находишь, что всё сложилось слишком удачно?

— В каком смысле?

Ингрид прищурилась:

— Ты знаешь в каком.

Действительно, садовник исчез вовремя. Я вспомнил, как Хойл произнёс его имя в разговоре с Гаем, загадочные следы, оставленные кроссовками Гая, и реакцию Оуэна, когда он услышал об аресте брата, словно знал что-то.

— Мне безразлично. Я просто рад, что выбрался оттуда.

— Я тоже, — промолвила Мел.

Тони не сдержал обещания купить билет на самолёт, а мои скромные финансы этого не позволяли. Выручила Ингрид. Одолжила двести франков, мне хватило денег на автобус. Я вылез из такси у автобусной станции, распрощался с девушками и вскоре уже двигался в сторону низкой облачности на севере Франции.

Дорога предстояла длинная, и у меня было достаточно времени на размышления. На вилле мне преподали важный урок. Позволили бегло ознакомиться с шикарной жизнью, какую ведут ребята вроде Гая.

Эта жизнь теперь не казалась мне такой уж привлекательной.

17

Май 1999 года, Кларкенуэлл, Лондон

В новый офис мы переехали в понедельник утром всей командой: Гай, я, Оуэн, Газ, Нил, Санджей, Эйми и Мишелл. Для большинства это был первый день работы. Все пришли в джинсах, готовые к физическому труду.

Бриттон-стрит выглядела по-своему живописной. Узкая, со скромными жилыми домами в георгианском стиле и магазинами, переделанными под офисы, как, например, наш. Над крышами вздымался белый шпиль и позолоченный флюгер собора Святого Якова в Кларкенуэлле. Очень сильно ощущалось присутствие интернет-компаний. Молодые тощие парни в водолазках с редкими растрёпанными волосами и более представительные мужчины и женщины в чёрном с мобильными телефонами, работающие допоздна магазинчики с большим выбором полуфабрикатов быстрого приготовления, таблички «Сдаются помещения под офисы» на зданиях, где прежде располагались часовые и ювелирные мастерские. Наш офис занимал одну сторону четвёртого этажа. Белые кирпичные стены, покрашенные в синий цвет трубы центрального отопления, светло-серый ковёр.

Рабочие внесли подержанные столы, стулья, перегородки и компьютерное оборудование. Все это мы с энтузиазмом начали передвигать. Позднее привезли копировальную технику. Промышленную кофеварку, флягу-термос для питьевой воды и холодильник должна была найти Мишелл. Газ прибыл на фургончике своего дяди, откуда извлёк настольный футбол и бильярд-автомат. Пояснил, что держать это дома бессмысленно, если постоянно он будет проводить время здесь. Для разминки они с Нилом сыграли пару партий в настольный футбол. Оба проявили незаурядное мастерство.

Оуэн очень толково спроектировал телефонную и компьютерную сеть, а инженерами, приехавшими монтировать оборудование, руководил Санджей. Эйми занималась обшей организацией работ, не выпуская из рук тряпки, которой вытирала пыль. Газ оказался знатоком в прокладке проводов. Нил работал на подхвате, а Оуэна использовали исключительно для подъёма тяжестей. Чудо, но к четырём часам офис заработал.

Гай на десять минут исчез и возвратился с тремя бутылками шампанского и бокалами.

Мы выпили за наш сайт. Я смотрел на ребят — молодые, чуть более двадцати лет, потные, чумазые, но улыбающиеся — и подумал, насколько мне приятнее с ними здесь, чем в окружении сухих, лишённых юмора служащих банка «Гёрни Крохайм».

* * *

Наша цель была запуститься в августе к футбольному сезону, до которого оставалось всего три месяца. Значит, формирование сайта необходимо закончить к середине июля, чтобы осталось время все проверить и устранить неполадки. Срок напряжённый, но мы надеялись, что уложимся. Оуэн заканчивал архитектуру системы, мы подписали контракт с фирмой, которая будет управлять нашим сервером. «Мандрил» закончил оформление сайта точно в назначенный срок, а Газ уже готовился наполнить сайт отличным содержанием.

Главной проблемой оставались деньги. Я нервничал из-за молчания Торстена и венчурных инвесторов. Наши деньги таяли на глазах. Поставщики, как и следовало ожидать, не хотели предоставлять кредит начинающей интернет-компании, всюду требовалась предоплата. Очень пригодились деньги моего отца, иначе мы бы уже сели на мель. По моим прикидкам, если через десять дней от Торстена не придут два миллиона фунтов, мы разоримся.

Три венчурных инвестора ответили категорическим отказом. Генри Браутон-Джонс из «Оркестра» согласился встретиться с нами на следующей неделе. Два инвестора до сих пор молчали. Но даже если «Оркестр» или любой другой инвестор проявит к нам интерес, маловероятно, чтобы деньги поступили через десять дней.

Где Торстен?

Я наседал на Гая. Он постоянно звонил ему в офис, но попадал на секретаршу, у которой всегда были всевозможные отговорки. Я предложил после восьми вечера позвонить ему на мобильный. Вряд ли этот гуляка его отключит в такое время.

Вечером Гай набрал номер мобильника Торстена. Мы сидели друг против друга, я видел его лицо, с каким он ждал ответа. Все наши ребята ещё трудились, даже Мишелл, рабочий день которой официально заканчивался в пять тридцать.

— Да? — донеслось до меня из трубки Гая.

— Торстен, это Гай.

По его лицу, я видел, что дело плохо. Очень плохо. Разговор оказался короткий. Торстен постарался отвязаться от своего друга как можно скорее.

Гай бросил трубку.

— Дерьмо!

— Он объяснил почему?

— Не конкретно, но всё ясно.

— Что именно?

— Папа, герр Шолленбергер, не хочет, чтобы его милый голубоглазый сыночек инвестировал деньги в мою компанию.

— Ты уверен?

— Да. Я знаю Торстена. Он пытался темнить, но всё дело в отце. Если папа скажет «прыгни», он прыгнет. А если «нет», то нет.

— Есть надежда, что Торстен передумает?

— Никакой. Абсолютно никакой.

Я вздохнул. А как же быть с людьми, которых мы пригласили? Ведь они оставили хорошо оплачиваемую работу. И вот миновало чуть больше двух недель, и мы вынуждены им сказать: мол, извините, промашка вышла. Помните, был разговор, что очень скоро мы получим два миллиона фунтов? К сожалению, ничего не вышло. Все провалилось.

А мой отец? Я знал, что он потеряет деньги, однако не предполагал, что это случится уже через месяц. Каким же идиотом он будет меня считать! А мама? Ведь эти деньги он взял тайком от неё. А теперь признается ей, что отдал их сыночку, который за три недели все профукал.

Я посмотрел на Гая:

— Что будем делать?

— Понятия не имею.

Мы решили сообщить им прямо сейчас. Они нам доверились, было бы несправедливо что-либо скрывать. Гай вышел на середину офиса.

— Слушайте все.

Я наблюдал за их лицами. Шок. Замешательство.

— Сколько денег у нас осталось? — спросила Эйми.

Гай взглянул на меня.

— Двенадцать тысяч шестьсот тридцать четыре фунта, — ответил я. — На эти деньги мы можем продержаться десять дней. И то если в конце месяца не выплатим жалованье.

— А если мы вложим свои деньги? — произнесла Мишелл. — У меня отложены две тысячи фунтов. Я собиралась поехать куда-нибудь в отпуск, но это подождёт.

Гай расплылся в улыбке:

— Спасибо, Мишелл. Но две тысячи нас не спасут.

— Я попробую уговорить брата вложить несколько тысяч, — проговорил Нил. — Он толковый бизнесмен.

— У меня осталось тысяч десять, — промолвил я, к своему удивлению. — Готов тоже вложить.

Я оставил часть сбережений на случай, если с сайтом ничего не получится.

— В этом месяце можно взять жалованье по минимуму, — добавила Эйми. — Только на жизнь.

Гай воодушевился:

— Великолепно. На эти деньги мы сумеем продержаться некоторое время. И продолжать искать инвесторов.

Мы разошлись.

До конца недели шёл сбор денег, весьма успешный. Утром в понедельник у меня были чеки на шестьдесят семь тысяч фунтов. Брат Нила, занимающийся в Бирмингеме борьбой с вредителями сельскохозяйственных культур, выдал двадцать тысяч. К моим десяти присовокупились семь Оуэна, он снял со своего счета все деньги. Две дала Мишелл, три Газ, десять Эйми, пять Санджей и даже десять вложила Мел. Разумеется, каждому была гарантирована соответствующая доля прибыли компании.

Пришлось сильно сократить расходы. Мы приняли предложение Эйми и в этом месяце выдали всем жалованья лишь по пятьсот фунтов. Надежда запустить сайт к футбольному сезону ещё оставалась, но без пиара и рекламы обойтись было невозможно. Иначе наш сайт превратится в модернизированную версию любительского сайта Газа. В общем, мы нуждались в серьёзных деньгах. Ещё два венчурных инвестора прислали отказы. Остался Генри Браутон-Джонс.

«Оркестр» был относительно новым фондом, организованным три года назад. Генри работал там почти с самого начала и недавно был повышен до ранга партнёра. У него был собственный кабинет, огороженный стеклянными стенами, с мягкими креслами и столом для заседаний.

Встретил он нас радушно, проводил к себе. Гай сделал сообщение минут на двадцать. Хорошо сделал, снова убедив меня в правильности выбранного курса. Я надеялся, что это убедит и Генри. Тот задал дельные вопросы, на которые получил исчерпывающие ответы. Вот только Гаю пришлось признаться в отсутствии у него опыта в бизнесе.

Миновал час. Генри проводил нас до двери, сказал, что скоро позвонит.

Он позвонил. На следующий день. Отказ.

Я мысленно сосчитал до пяти и спросил почему.

— Проект серьёзный, — ответил он. — Никаких претензий к идее у меня нет. Прибыль должна появиться, особенно если вы организуете в Интернете торговлю спортивной одеждой. Интернет развивается, у вашего сайта есть перспективы. Меня не устраивает одно: отсутствие у руководителя опыта управления.

— Отсутствие опыта?

— Да. Ты сам знаешь, что является главным для венчурных инвесторов. Менеджмент, менеджмент и ещё раз менеджмент. Особенно в нашем магазине. Гай Джордан рассказал все очень толково, но опыта в управлении подобными предприятиями нет не только у него, но и у остальных. Хотя технически сотрудники подготовлены отлично. Я рад помочь, но знаю заранее: если начну двигать ваш план дальше, мои партнёры не только зарубят его, но и дадут мне взбучку. Извини, старина.

Я вздохнул:

— Ладно, Генри. Спасибо, что уделил время.

— Не за что. Желаю успеха.

Я повернулся к Гаю. Он выжидающе смотрел на меня.

— Нет?

— Боюсь, что нет.

— Почему? Мне показалось, что ему понравилось. Почему он отказал?

— Отсутствие опыта управления.

— У меня?

— У всех нас.

— Чёрт возьми, какой-то заколдованный круг! Чтобы получить деньги, надо продемонстрировать результаты успешного управления компанией, но достичь этого невозможно, пока тебе не дадут денег. Абсурд! Я сейчас поговорю с ним. — Гай потянулся к телефону.

— Погоди! Даже если ты на него накричишь, решения он не изменит. Генри отнёсся к нам по-доброму, внимательно выслушал. Разве мы вправе требовать большего?

Гай откинулся на спинку кресла.

— Ну и с чем мы остаёмся?

— Ни с чем.

— Почему? Ведь много венчурных инвесторов. Давай поищем на их сайте. — Он начал стучать по клавишам.

— Нет, Гай.

— Дэвид! Нам нужны деньги?

— Очень. Но у венчурных инвесторов мы их не получим, во всяком случае, сейчас. Так что тебе придётся…

— Нет, исключено! — встрепенулся он, угадав мои мысли.

— Ты должен попробовать. Это наш последний шанс.

— Я же говорил тебе, что хочу добиться успеха без него. Или вообще брошу этим заниматься.

— Месяц назад так оно и было, — возразил я. — Но теперь положение изменилось. Почти все сотрудники вложили деньги. Кто сколько смог. И я тоже. Сайт принадлежит всем нам, не только тебе.

— Он откажет.

— Это станет известно только после твоей беседы с ним.

Гай закрыл глаза, поднял лицо к потолку. Я ждал результата его борьбы с самим собой. Наконец он промолвил:

— Ладно. Но ты поедешь со мной.

— Ты забыл, как он меня ненавидит?

— Нет, не забыл. Но одному мне не справиться.

* * *

Самолёт приземлился в аэропорту Ниццы. На сей раз Тони Джордан нас не встретил. Мы взяли такси, быстро миновали центр города и начали взбираться в гору. Я снова увидел море, деревья, скалистые утёсы, вспомнил жуткую неделю, проведённую в этих местах двенадцать лет назад. Как он отнесётся к моему появлению?

Дверь открыл Мигель, вежливо приветствовал Гая и повёл нас на веранду. У меня перехватило дыхание от живописного вида. Средиземное море, мыс Ферра, покрытый пышной растительностью, потрясающие особняки и снующие вдоль берега роскошные белые прогулочные яхты. Сейчас, в начале лета, небо было ещё голубее. У самого горизонта можно было различить неясное серое пятно. Наверное, Корсика.

При нашем появлении Тони поднялся с кресла. Морщин вокруг глаз у него прибавилось, седины тоже, но он был по-прежнему строен и подвижен. Открытой враждебности по отношению ко мне не выражал. Напротив, вежливо улыбнулся и представил темноволосой женщине. Она встала и оказалась выше его сантиметров на восемь. Красивая, что меня не удивило, и более изящная, чем Доминик.

— Сабина, это Дэвид Лейн, школьный друг Гая.

— Привет! — произнесла она с приветливой улыбкой и протянула руку для пожатия. Затем расцеловала Гая в обе щеки.

В доме заплакал ребёнок. Плач показался мне здесь совершенно неуместным.

— Пойду проведаю Андреаса, — произнесла Сабина, обнаружив немецкий акцент. — Гай, не забудь перед уходом повидаться с братиком.

— Обязательно.

Мы сели. Я покосился на окна спальни, которая, вероятно, теперь являлась спальней Тони и Сабины. Место, где я потерял невинность, а Доминик жизнь. Затем перевёл взгляд на гостевой коттедж, где я томился во время расследования её убийства, на старинную сторожевую башню, где Тони соблазнил Мел, а его сын разговаривал со мной с ненавистью.

Тони посмотрел на меня.

— Я ведь просил вас больше сюда не приезжать.

Сказано было спокойно, без нажима, словно он отметил наличие в прошлом между нами разногласий, которые сейчас готов забыть.

— Извините, но мой визит чисто деловой.

— Понимаю. — Он обратился к сыну: — Тебе нужны деньги?

— Да, — ответил Гай.

— Может, хватит?

— Я не собирался ехать к тебе за этим, но Дэвид настоял.

— Вот как? — Тони бросил на меня вопросительный взгляд.

— Гай действительно не хотел просить у вас деньги, — пояснил я, — хотя на сей раз они нужны ему для серьёзного дела. Я предлагаю вам не просто дать деньги, а инвестировать их в бизнес. В будущем он может принести неплохую прибыль.

— Хм. — Тони убрал со стола газету, под ней оказался бизнес-план, который мы переслали ему накануне. Взял, начал просматривать. — Это писали вы? — обратился он ко мне.

— Кое-что. Большую часть сочинил Гай.

Тони бросил взгляд на сына. Документ был составлен хорошо, и он это понимал.

Вскоре посыпались вопросы. Напряжённые, один за другим. Генри Браутон-Джонс тоже задавал каверзные вопросы, но они были ничто по сравнению с этими. Хотя на ознакомление у него был всего день, он прекрасно помнил все детали. Попросил меня обосновать положения финансового прогноза, внимательно выслушал, пожелал узнать наше мнение о нескольких футбольных сайтах, которые успел посмотреть. Расспросил о стратегии крупной телевизионной спутниковой компании «Чемпион старсат» и её планах в Интернете.

Через полтора часа Мигель подал обед, затем вопросы возобновились. Мы держались хорошо. Гай отлично ориентировался в материале, обнаружил знание всех тонкостей дела. Тони был вынужден это признать.

— Ну что ты скажешь, папа? — спросил Гай, когда вопросы закончились.

Тони посмотрел на Гая и широко улыбнулся:

— Идея хорошая. Я согласен её поддержать.

Гай не верил своим ушам.

— Пора начинать снова делать деньги, — продолжил Тони. — На всё это нужны средства. — Он сделал жест в сторону дома и сада, подразумевая также жену и сына. — Рынок недвижимости обветшал, а Интернет развивается. Я принимаю ваше предложение, но отношения у нас будут чисто коммерческими. То есть за свои два миллиона фунтов я намереваюсь получить соответствующую долю. Большую долю.

Гай и я переглянулись.

— Справедливо.

Тони протянул руку сыну.

— Спасибо, папа, — произнёс Гай.

— На следующей неделе я буду в Англии, и мы с твоими адвокатами все оформим. — Заметив, что Гай поморщился, он поинтересовался: — У тебя ведь есть адвокаты?

— У нас очень хороший адвокат.

— Замечательно. Я с удовольствием с ним пообщаюсь.

Я сомневался, что общение с Тони доставит Мел удовольствие. Гай тоже, судя по выражению его лица.

Он посидел со своим шестимесячным братом минут десять, и мы отправились в аэропорт. Дольше оставаться на вилле не хотелось ни мне, ни ему.

— До сих пор не могу поверить, — признался мне Гай уже в машине.

— Теперь ты видишь, что стоило попробовать, — отозвался я. — Но почему ты такой грустный? Мы ведь в очередной раз спасли компанию.

— Не нравится мне всё это!

— И что? Ты собираешься отказаться от его денег?

— Нет.

— Тогда радуйся.

— Ладно, но всё равно я ему не доверяю.

18

Июнь 1992 года, Сити, Лондон

Сегодняшний день, неимоверно долгий и жаркий, я был обязан провести за согласованием счётов. При одной мысли об этом мои конечности тяжелели, а мозг тупел. Просмотр компьютерных распечаток, многомерных таблиц — механический труд, скука. Я только недавно был принят в крупный банк, и, естественно, мне пока поручали лишь такую работу. Сейчас предстояло проверить соответствие балансов основных счётов банка в различной валюте. Теоретически в любой момент я мог раскрыть мошенничество, связанное с отмыванием многих миллионов долларов, но фактически это была сущая ерунда. Я бросил взгляд на главного менеджера отдела, маленького неряшливого человека, у которого непрерывно что-то чесалось под воротником. Он явно нервничал. Я фантазировал, что он опасается разоблачения, хотя знал причину нервозности. Менеджер боялся получить нагоняй от босса за обнаруженные недочёты. Но и это маловероятно.

Я закончил университет по специальности бухгалтер-аудитор, но аудит мне нравился больше, чем бухгалтерский учёт. Впрочем, и то и другое было скучно, скучно, скучно.

Моё существование в данный момент поддерживала единственная мысль, которую я лелеял, как путник в пустыне, увидевший на горизонте очертания оазиса. Вечером я иду на встречу выпускников школы-интерната Бродхилл. Мы соберёмся в банкетном зале отеля рядом с Марбл-Арч,149 директор школы произнесёт прочувственную речь, призовёт делать пожертвования, и будет много выпивки. Много-много. Здорово.

Я предвкушал встречу со старыми приятелями, с которыми после окончания школы не встречался. Знакомые фамилии попадались в газетах. Скромная девочка из нашего класса завоевала медаль по плаванию на Олимпиаде в Сеуле, один мальчик отличился во время научной экспедиции на Борнео, когда их группа две недели плутала по джунглям. Иногда появлялась информация о родителях. Например, отца Торстена Шолленбергера обвиняли в подкупе какого-то важного министра в правительстве Германии, а отец Троя Бартона получил «Оскара». Об отце Гая ни слова, как и о нём самом. Воспоминание об этой семье даже немного испортило мне настроение. Я надеялся, что сегодня Гай не придёт.

Он пришёл. Первым, кого я увидел, войдя в уже заполненный народом зал, был именно Гай. Он стоял с бокалом вина, беседовал с двумя нашими одноклассниками, которых я едва вспомнил. Гай изменился, но не очень. Немного раздался вширь, а белокурые волосы теперь зачёсывал назад. Вот, пожалуй, и все.

Я попытался прошмыгнуть мимо незамеченным, но Гай Джордан в это мгновение поднял голову, и мы встретились взглядами. Его лицо осветила широкая улыбка.

— Дэвид! Чёрт возьми, рад тебя видеть! Как поживаешь? — Он крепко сжал мою руку. — Давай-ка выпьем. — Гай вгляделся в свой полный бокал, осушил залпом и потащил меня к официантке с подносом. — За встречу!

У меня отлегло от сердца. Я полагал, что Гай не захочет со мной разговаривать, а он ведёт себя, словно ничего не случилось. Правда, мой школьный друг уже изрядно нагрузился. Ну что ж, придётся догонять.

— Итак, Дэвид, чем ты теперь занимаешься?

— Я на секретной работе.

— Секретной? И что это за работа?

— Не имею права рассказывать, ведь если ты узнаешь, тебя придётся убить. А это, сам понимаешь, неприятная процедура. А как ты?

— Я стал знаменитым актёром.

— Знаменитым? Почему я о тебе ничего не слышал?

— Выступаю под псевдонимом. Недавно вышли два блокбастера с моим участием. «Отдел» и «Грехопадение Морти».

— Надо же, я «Грехопадение Морти» видел, а тебя не узнал.

— Так я же владею даром перевоплощения.

В этот момент крупный мужчина с квадратными плечами и шеей игрока в регби хлопнул в ладоши, требуя внимания. Новый директор школы. Он говорил о школе и о том, что ей нужны деньги для нового театра, но мы его не слушали. Гай завоевал симпатию миловидной чернокожей официантки, которая продолжала приносить нам бокалы с вином. А мы их выпивали.

— Послушай, вон та девушка, случайно, не Мел Дин? — прошептал Гай.

Я проследил за его взглядом. Это была Мел. В элегантном тёмно-синем костюме. Рядом стояла Ингрид Да Куна.

— Ты прав, она.

— Пошли поболтаем?

— Давай, если хочешь. — Я не понимал, почему Гай захотел пообщаться с Мел, но был не прочь встретиться с Ингрид.

Директор школы закончил речь, и мы под аплодисменты протиснулись к девушкам. Гай нежно положил руку на плечо Мел. Она развернулась, готовая сказать что-то резкое, но, увидев его, ошеломлённо замерла.

— Привет, Мел! — воскликнул Гай. — Похоже, ты не ожидала увидеть меня здесь. Наверное, забыла, что я тоже закончил эту школу. А Дэвида помнишь?

Он расцеловал Мел и Ингрид в обе щеки. Они тоже не сильно изменились. На Мел было меньше макияжа, а рыжая прядь с тёмных волос исчезла. Нежные губки по-прежнему надуты, чем, по моему мнению, она тогда привлекла Гая. Загорелая Ингрид выглядела так, будто только возвратилась с отдыха. Она, как всегда, по-доброму широко улыбалась.

Наконец Мел пришла в себя.

— Ты так вольно обращаешься со всеми женщинами, или у меня особая привилегия?

— Только у тебя, Мел. Хотя могу наделить этой привилегией и Ингрид, если она хорошо попросит.

— Не дождёшься.

Через минуту мы беседовали, как старые друзья, которые не виделись всего пару месяцев. Гай при содействии своей любимицы официантки производил непрерывную дозаправку нас вином, ну а в себя влил его несметное количество. Видимо, имел большую практику. Что касается меня, то я чувствовал приятное опьянение.

Время пролетело незаметно, и неожиданно мы обнаружили, что остались едва не последними в зале. Гай посмотрел на часы.

— Как насчёт ужина? Я знаю здесь рядом хорошее местечко.

Мел взглянула на Ингрид, та кивнула, и вскоре мы вышли на улицу. Гай привёл нас в греческий ресторан, заказал греческое вино «Ретсина», пахнущее смолой, и началось гулянье. Гай сконцентрировал все внимание на Мел, которая была уже изрядно пьяна и на всё, что он изрекал, реагировала восторженным смехом. Я общался с Ингрид.

— Первый раз в жизни вижу живого агента ЦРУ, — сказала она.

— Послушай, — я заговорщицки понизил голос, — это государственная тайна, но тебе признаюсь. На самом деле моя работа гораздо серьёзнее и опаснее. Я бухгалтер-аудитор.

— Не может быть! Я слышала разные разговоры, но не думала, что они действительно существуют.

— Как видишь, мы существуем. Но в обычных обстоятельствах никому вреда не приносим. Вот я, например, пока не изувечил ни одного человека.

— А Мел вообще собирается стать адвокатом.

Я покосился на Мел, она взорвалась пронзительным смехом. Глаза сияли, волосы растрепались.

— Не сомневаюсь, она будет прекрасным адвокатом. Трезвая, ответственная, надёжная.

— Верно, — согласилась Ингрид.

— А ты по-прежнему главный редактор «Вог»?

— Почти. Я редактор отдела журнала «Мир патио». Это новое издание. Очевидно, ты о нём ещё не слышал.

— Пока нет. Но наверняка подпишусь.

— Тогда поторопись, потому что он скоро закроется. Выходит всего шесть месяцев и уже прогорел.

— Жаль.

— Не беспокойся. На мне это не отразится. Я найду чем заняться.

— Я удивлён, что ты по-прежнему в Англии, когда в мире столько экзотических мест.

— Для меня экзотика — Лондон. Единственный город, где можно наблюдать столько очаровательных оттенков серого. А люди… они здесь такие сдержанные в проявлении душевной теплоты. Очень сдержанные. А влажные зимы романтичные.

— Ты настоящая ценительница красоты.

— Мне надоело переезжать с места на место. Моя мама теперь в Нью-Йорке, с новым мужем, и я рада, что больше не нужно следовать за ней. В Лондоне ощущается некая приятная стабильность. И работается хорошо.

— Вот только оформление двориков мало кого интересует.

— Ничего, придёт время, и я буду управлять собственной издательской империей. Возьму тебя к себе главным бухгалтером.

— Замечательно. Немедленно начну к этому готовиться.

Я налил ещё вина.

— Рад, что мы снова встретились. Ты очень выручила меня тогда во Франции. Не знаю, как бы я добрался до дома без твоих двухсот франков.

— До чего же противно было там находиться. — Ингрид передёрнула плечами. — Это одно из самых неприятных событий в моей жизни.

Мы помолчали, наблюдая за парой напротив. Неожиданно Гай повернулся к нам:

— О чём вы трепетесь?

— Ни о чём, — сказал я.

Он подался вперёд.

— О Франции, я угадал?

Мел насторожилась. Гай разлил остатки из второй бутылки «Ретсины».

— Так вот, позвольте мне сказать вам кое-что. Миновало пять лет, мы уже не дети. Пора об этом забыть. Лично я события во Франции из памяти стёр. Навсегда. И вам советую.

— Хорошо, — промолвил я, поднимая бокал.

Когда мы наконец выбрались из ресторана, я был очень пьян. Ингрид села в первое такси, я в следующее, оставив Гая в обнимку с Мел.

Разумеется, они поедут вместе. Неясно лишь, к нему или к ней.

* * *

После того вечера моя жизнь стала интереснее. Мы с Гаем начали общаться. Встречи были нужны ему не меньше, чем мне. Он действительно был актёром. Три года проучился в университете, откуда его чуть не выгнали, затем каким-то образом сумел поступить в престижное училище драматического искусства. Говорит, что учился успешно. Но после окончания успехов пока не наблюдалось. Получил несколько эпизодических ролей в спектаклях репертуарных театров и столько же на телевидении. Участвовал в эпизоде фильма «Грехопадение Морти». Имел агента, от которого было мало толку. Отсутствие ролей объяснял перепроизводством актёров и тем, что его не допускают в круг избранных. Конечно, он прав, но разве так добиваются ролей молодые актёры? Вместо того, чтобы писать письма и обивать пороги студий, Гай посещал спортзал и смотрел по телику сериал «Обратный отсчёт». Молодые актёры, как правило, голодные. А Гай мучился жаждой. И утолял её за обедом и ужином.

Вечером ему компанию составлял обычно я. Легче стало переживать скуку на работе, когда знаешь, что в конце дня тебя ждёт веселье. Разумеется, вставать утром стало тяжелее, но тогда это меня не волновало. У Гая была небольшая квартира на Глостер-роуд, и мы регулярно обходили пабы и бары в этом районе. Иногда к нам присоединялись его приятели, тот же Торстен Шолленбергер, когда приезжал в Лондон.

О чём мы беседовали? Честно говоря, не помню. Обычная болтовня. Встречи помогали нам встряхнуться и развеять дневную скуку. В конце вечера Гай обычно начинал кадрить женщин и почти всегда добивался успеха. Он был хорош собой, в нём угадывалась аура рискового парня, героя боевика. Это привлекало. Мои попытки понять, какого типа женщины клюют на него, оставались безуспешными, пока я не осознал, что при определённых условиях он способен очаровать почти любую. Гай предлагал им веселье и секс при полном отсутствии обязательств с обеих сторон. Давал «порядочным» девушкам возможность стать на одну ночь «непорядочными».

Такие правила игры принимали многие. Но не Мел. Гай относился к ней, как к запасному варианту. Если ничего подходящего найти не удавалось, ехал к Мел. Без звонка, без предварительной договорённости, просто заявлялся ближе к двенадцати. И она всегда ждала его.

Порой Мел ходила с нами куда-нибудь. Неизменно в приподнятом настроении, а Гаю всё это было до лампочки. Нет, он ей не грубил. Хуже — просто проявлял безразличие. Я понимал: Мел любила Гая, а он пользовался ею, как какой-нибудь необязательной вещью, которая всегда под рукой. Мел панически боялась его потерять и потому была готова на все. Если бы я тогда задумался над происходящим, то наверняка бы обнаружил в характере Гая черты законченного эгоцентрика. Но я не задумывался.

Гай закончил курсы пилотов и летал на дорогом одномоторном самолёте «Сессна-182», который купил ему отец. Он часто брал меня с собой. Мы летали с аэродрома Элстри в северной части Лондона обедать во Францию, иногда в Дорсет, где было очень симпатичное лётное поле. Гай уже изрядно поднаторел в лётном деле. Его коронным номером было пронестись над волнами на высоте пятнадцати метров, едва их не касаясь, или подняться метров на восемьдесят над полями английской глубинки.

Вдохновлённый примером, я тоже начал учиться. Практиковался на старом драндулете «АА-5». Мне сообщили, что безопасная высота для полёта не ниже семисот метров, перед полётом необходимо тщательно проверять самолёт и ни в коем случае не употреблять алкоголь. Похоже, Гай считал, что правила написаны не для него. Проучившись какое-то время, я начал нервничать, сидя рядом с ним в самолёте.

В воздухе он был ас, а вот на земле нет. Получить серьёзную роль все не удавалось.

Однажды мы встретились в пабе рядом с Лестер-сквер. У Гая в этот день было намечено прослушивание. Когда я вошёл, он уже сидел с бутылкой пива.

— Ну как? — спросил я.

— Не знаю. Обещали позвонить. Но звонка можно ждать сто лет.

— Не отчаивайся, ещё получишь роль.

— И что? Ведь это паршивая роль в тупом коммерческом сериале. Дэвид, играть такие роли просто унизительно.

— Но с чего-то надо начинать.

— Я знаю, однако выходит совсем не то, чего я ожидал. В театральном училище мне нравилось. По-настоящему. Стоять на сцене, изображая другого человека, произносить замечательные монологи, творить, управлять эмоциями публики. Это здорово. Подлинное удовольствие. И у меня получалось. Чехов, Ибсен, Стейнбек, даже Шекспир — везде я играл довольно прилично. После выпускного спектакля я был в числе четырёх, кому позвонила агент и предложила с ней работать.

— Но это же хорошо!

— Что хорошего? Знаешь, как проходит кастинг? Тебя снимают на «Поляроид», ты говоришь в камеру несколько идиотских фраз, и с тобой прощаются. «До свидания, мы вам позвоним».

— Может, позвонят?

— Что-то не торопятся. Не пройдя очередной кастинг, я чувствую себя полным дерьмом. И самое главное, непонятно, чего им нужно. Что им во мне не нравится? Голос? Или я вообще бездарен?

— Успокойся, Гай. У тебя обязательно получится. Всегда получалось.

— Вот именно. У меня всегда был успех. Особенно в школе, помнишь? Теннис, футбол, душа компании. Я надеялся, что и актёром тоже стану успешным. Думал удивить успехом даже отца. Но, как видишь, ничего не получается.

— Перестань хандрить! — воскликнул я. — Лучше давай выпьем.

Как обычно, алкоголь сработал. Через полчаса мы уже болтали с двумя молодыми итальянками. Гай закадрил ту, что посимпатичнее, мне досталась пострашнее. Но вечер прошёл на удивление хорошо.

* * *

Покупая в газетном киоске свежий номер «Частного детектива», я случайно увидел обложку журнала «Мир патио». Пролистал без интереса, пока не нашёл напечатанный на последней странице номер телефона редакции. В офисе сразу позвонил Ингрид и предложил сходить в кино. Мы отправились на «Танцы с волками», а после решили поужинать в тайском ресторане в Сохо.

Я не думал об этом, как о свидании. Просто встреча школьных приятелей, которые давно не виделись. Впрочем, приятелями нас можно назвать с натяжкой. Мы были едва знакомы. Ингрид мне нравилась. И раньше, и особенно сейчас. Была в ней милая непосредственность, соседствующая с необыкновенной проницательностью. Ингрид понимала, чем я живу, умела слушать, поощряя меня рассказывать о себе больше, чем я намеревался. Нет, это были не какие-то шокирующие откровения, скорее напротив. Но она все понимала.

Заговорили о Гае.

— Ты виделся с ним после встречи выпускников?

— Да. Мы общаемся регулярно. Ходим в пабы.

— А с Мел он тоже встречается?

— Иногда.

— Это плохо.

— Для Мел плохо, но для Гая прекрасно.

— Эгоистичная свинья. — Заметив моё удивление, Ингрид добавила: — Разве он не такой?

— Ты права, — согласился я.

— А ведь она его любит. Ещё с тех пор. И очень переживает из-за… ну, сам понимаешь из-за чего.

— Что такого в нём находят девушки? — удивился я.

— Очень многое, — произнесла Ингрид, блеснув глазами.

— Неужели и ты тоже?

— Ни за что на свете я не хотела бы стать его подружкой. И Мел вовсе не завидую. Но это не значит, что Гай непривлекательный.

Я принялся выуживать из горшочка кусочек рыбы, приправленной соусом карри. С помощью палочек получалось плохо. А вот Ингрид действовала ими профессионально.

— Где ты научилась?

— В детстве, в Сан-Паулу. Там большая японская община, много ресторанов. Родители часто меня туда водили. Затем мы переехали в Гонконг, и у меня была возможность попрактиковаться.

— А вот у меня, к сожалению, не было, — промолвил я, наконец достав рыбу.

— Мел очень трудно, а тут ещё Гай.

Я кивнул:

— Да, он не делает её счастливее.

— У Мел было тяжёлое детство. Родители вели непрерывную войну друг с другом и использовали её как оружие. Особенно отец.

— А потом ещё история с Тони Джорданом, — добавил я.

— Вот именно. Я навещала её в Манчестере, когда она училась в университете. Мне показалось, Мел дала обет целомудрия. Воплощённая скромность. Так продолжалось до недавнего времени.

— Пока она снова не встретила Гая?

— Да. — Ингрид положила себе ещё риса. — А как ты?

— Что я?

— Ну, были у тебя какие-нибудь серьёзные отношения?

Я вздохнул:

— Нет, серьёзных не было. А у тебя?

— А мне постоянно попадаются не те мужчины. — Ингрид покраснела. — Пора что-то в корне менять.

Мы встретились через неделю. Хорошо провели вечер, но всё же Ингрид меня огорчила. Журнал «Мир патио» прекратил существование, но её, уже от другой фирмы, командировали на несколько недель в Париж ознакомиться с успешными журналами на предмет издания в Англии. Ингрид была в восторге. Она знала французский язык, любила Париж. Я шумно радовался за неё, хотя на самом деле был недоволен, зная, что с нетерпением стану ждать её возвращения.

19

В то лето мы встречались с Гаем почти каждый день. Однажды я пришёл в наш паб, а там он с Оуэном. Гай пил пиво и болтал без умолку, не обращая внимания на брата. Однако игнорировать его присутствие было сложно. Оуэн возмужал. Ему теперь было около двадцати лет, и подросток-акселерат превратился в мускулистого взрослого мужчину. Несмотря на уговоры Гая, к пиву он не притронулся.

Я попытался завести разговор:

— Чем занимаешься, Оуэн?

— Учусь в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Специальность — «компьютерные технологии».

— Нравится?

— Народ на курсе противный, но само преподавание на уровне.

— Я знаю, как проводят время калифорнийские студенты. По фильмам. Пляжи, девочки, вечеринки.

Оуэн мою шутку не принял и произнёс, насупившись:

— Я подобным не занимаюсь.

— Конечно, конечно. — Я глотнул пива и спросил с надеждой: — А здесь ты надолго?

— На четыре дня. Заехал из Франции после встречи с отцом.

— Как он?

Оуэну, видимо, надоело болтать со мной. Не ответив на вопрос, он повернулся к брату.

— Абдулатифа наконец нашли. Мёртвого.

— Садовника Абдулатифа? Где?

— На какой-то помойке в Марселе. Личность определили только через неделю по отпечаткам пальцев.

— Его убили?

— Разумеется. Он ведь занимался проституцией. Местные полицейские сообщили, что таких там убивают постоянно.

Гай допил пиво.

— Не могу сказать, что эта весть меня опечалила.

— И меня тоже. — Оуэн посмотрел на меня с насмешливой улыбкой. — Гай говорил тебе, что я видел, как он употреблял Доминик?

— Нет, — произнёс я, начиная холодеть.

— Это случилось за день до вашего приезда. Папа куда-то отлучился, а она, очевидно, решила, что я сижу за компьютером. И ошиблась. Мне удалось подсмотреть, как они развлекались. — Он поймал мой взгляд и усмехнулся. — Естественно, я рассказал об этом полиции. Вот почему детективы решили, что он её убил.

Гай заметил моё смущение и попытался сменить тему:

— Как это воспринял папа?

— С восторгом. Кстати, на следующей неделе он собирается сюда приехать. Повидаться с тобой.

— Здорово, — промолвил Гай без энтузиазма. — Но ты к тому времени уже отправишься в Штаты?

— Да. Но ему это безразлично. Думаешь, он обрадовался, когда я туда прибыл?

— Зато я обрадовался.

Больше в тот вечер мы Францию не вспоминали.

* * *

С Гаем я встретился после отъезда Оуэна в Калифорнию. Мы пошли на стадион «Уэмбли» на товарищеский международный матч. Англия играла с Бразилией. Нашей команде удалось сыграть вничью, один — один. После игры мы двинулись на автостоянку, сели в «порше» Гая цвета электрик и стали ждать, когда стоянку покинут несколько тысяч автомобилей. Гай включил проигрыватель.

— Интересную новость привёз твой брат из Франции, — проговорил я.

— Да, — буркнул Гай.

— Доминик действительно убил садовник?

— Не знаю. Но полицейские были в этом совершенно уверены.

Я послушал ансамбль «Ю-ТУ» примерно с минуту, набираясь храбрости для следующего вопроса:

— Гай!

— Да?

— Как твои следы оказались под окном спальни Доминик?

Стоящий впереди автомобиль продвинулся на два метра, и Гай следом за ним.

— Я ходил отлить перед сном.

— Но этого не было.

— Как не было? — удивился он, преувеличенно сосредоточив внимание на автомобиле впереди.

— Мы вместе пришли в коттедж. Нигде не останавливались.

— Ты просто забыл, ведь миновало пять лет. Не мудрено перепутать. В тот вечер я заходил в кусты отлить. Полиция это проверяла.

Я собирался возразить, но передумал. Бесполезно. Но почему он не хочет сказать правду?

— Пойдёшь со мной поужинать с папой? — спросил Гай.

— Нет, спасибо.

— Да что ты, пошли, повеселимся. Потом завалимся в какой-нибудь клуб. Отец за все заплатит.

— Я бы предпочёл с ним не встречаться. А он со мной тем более.

— После Франции?

— Да, после Франции.

Машины начали движение. Гай почти вплотную прижался к автомобилю, чтобы никто не сумел влезть.

— Я тоже не могу забыть Францию, как ни пытаюсь. До сих пор не могу простить отцу Мел.

— Но продолжаешь с ним встречаться.

— Приходится. Он ведь игрок, понимаешь?

— Не совсем.

— Умеет жить, весело проводить время. Не относится к себе слишком серьёзно и к другим тоже. Ну обидел кого-то, сделал больно, как, например, мне или Мел, и забыл.

— Нельзя же всю жизнь думать лишь о себе.

— Почему? — удивился Гай. — На самом деле, это не так плохо. Тем более, что отец старается никому дорогу не переходить. Его девиз: живи и давай жить другим.

— А Оуэн о нём того же мнения?

— Он его ненавидит. Общается только из-за меня. Чтобы я не переживал.

— Мне всегда казалось странным, что вы такие разные и настолько близки.

— Да, мы помогаем друг другу с детства. Ко мне мама с папой ещё проявляли интерес, а к Оуэну никогда. Он для них словно не существовал. Я был единственным, который думал о нём. А он думал обо мне. — Гай рассмеялся. — Помню, когда мне было восемь лет, мы жили тогда в Лос-Анджелесе, родители ещё были вместе, я провинился, полез в бассейн с кусочком стекла. Папа разозлился и стал снимать с меня стружку. Он всё время ходил злой, видимо, потому, что ссорился с мамой. Всё продолжалось минут десять. Оуэну было только пять лет, но мальчик был крупный, можешь вообразить, так вот он понаблюдал за нами, а потом вдруг издал истошный вопль и ринулся на отца. Оба полетели в бассейн. Папа в костюме. Представляешь его состояние? После этого Оуэна целую неделю укладывали в постель сразу после ужина. Никаких развлечений. А ему это было безразлично, ведь он защитил меня. Хорошо иметь такого брата.

— Да, — кивнул я, радуясь, что у меня нормальная сестра, а не чокнутый брат вроде Оуэна.

* * *

Через пару дней мы встретились в пабе после работы. Точнее, после моей работы, потому что Гай скорее всего провёл день у телевизора.

— Как повеселился с отцом?

Гай вздохнул:

— Кошмар.

— Сильно загуляли?

— Нет, кошмар совсем другого типа. Настоящий. Отец требует, чтобы я нашёл работу.

— Возмутительно.

— Это не шутки. Я заявил, что моя работа — играть на сцене. Кстати, чертовски трудная работа. А он говорит, что это чепуха и я бездельничаю. Сообщил, что собирается урезать мой бюджет.

— Сурово.

— На моё имя открыто два счёта в банке, которыми заведует Патрик Хойл. Я сказал отцу, что он не имеет права распоряжаться моими деньгами. А он заверил меня, что имеет. Наверняка так и будет. Хойл сделает для него что угодно. Отыщет способ перекрыть мне доступ к своим деньгам.

— Но всем остальным приходится работать, — заметил я.

— Дэвид, не надо меня стыдить. Я знаю, что большинству людей приходится трудиться. А вот мой папаша почему-то не работает, зато лицемерно рекомендует это мне. Ему, значит, можно проводить жизнь у бассейнов на Французской Ривьере или на швейцарских горнолыжных курортах, а мне нельзя даже иногда сходить в паб?

— Но твой отец живёт на свои деньги, — возразил я.

— Так он и выразился, — раздражённо проворчал Гай. — Намерен продать мой самолёт.

— Скверно…

— Да. — Гай допил пиво и встал. — Но я не собираюсь сдаваться. Через пару лет добьюсь успеха на сцене. Посмотрим, что он тогда скажет.

Он вернулся с бутылкой пива для себя и пинтой горького мне.

— Ну а ты как?

— Хорошо, — ответил я. — На следующей неделе приезжает Ингрид.

— И ты собираешься сделать ход?

Этот вопрос после её отъезда я задавал себе постоянно. Ингрид мне нравилась, а вот я ей? Возникали сомнения. В общем, я боялся испортить нашу зарождающуюся дружбу.

— Не знаю.

— Нужно действовать смелее, — заявил Гай тоном мастера-наставника. — Можно попросить Мел, чтобы она с ней поговорила.

— Нет.

— Слушай! У меня идея. Давай поедем куда-нибудь на уик-энд. Вернее, полетим. Ты, я, Мел и Ингрид. Например, во Францию или лучше в Шотландию. Я всегда мечтал покружить над Гебридскими островами. Если отец не шутил насчёт продажи самолёта, то следует использовать его на всю катушку. Что скажешь?

— Звучит заманчиво.

— Появится возможность узнать её получше. А если повезёт, то и…

— Мне кажется, ты торопишь события.

— Нет. Надо брать быка за рога.

Меня смущали попытки Гая устроить мою личную жизнь. К тому же я ещё не разобрался в своих планах насчёт Ингрид. И вообще пока никаких планов не существовало. На следующей неделе предстояло сдать серьёзные бухгалтерские расчёты. Работа в основном выполнена, но надо все оформить. А слетать в Шотландию было бы здорово… Потом приеду, напрягусь.

— Согласен, — промолвил я. — Отличная идея.

20

В пятницу в семь тридцать утра мы с Гаем уже были на аэродроме Элстри. Сняли чехол с самолёта, обошли вокруг, все внимательно осмотрели. Вскоре появились девушки.

Ингрид посмотрела на небо, затянутое низкими серыми облаками.

— Ты уверен, что в такую погоду можно лететь?

Гай улыбнулся:

— Не беспокойся, я имею право летать в любую погоду. Как-нибудь доберёмся до Шотландии, а там солнечно. Сам слышал по радио.

Девушки устроились на задних сиденьях, а я сел рядом с Гаем. «Сессна-182» — прекрасный самолёт. Лучше одномоторных, которые могут поднять четверых человек, и топливный бак у него достаточно вместительный, чтобы покрыть большое расстояние. Мы взлетели и через несколько секунд оказались в облаках, а спустя минуту уже над ними.

Дальше пошли на автопилоте в метрах семидесяти над облаками, переходя от одного авиадиспетчера британских ВВС к другому. Впрочем, работы у них было немного — наш самолёт был пока единственным в небе. Я восхищённо наблюдал за действиями Гая. У меня налёт чуть более десяти часов, а одному подниматься в воздух вообще ни разу не доводилось.

Когда мы пролетали над рекой Клайд, в облаках наметился просвет. Гай пошёл на снижение, осторожно двигаясь в серой мгле вдоль залива Ферт-оф-Клайд. Самолёт прошёл над атомной подводной лодкой с вертолётом и нырнул в щель между невысокими горами. На той стороне оказалась дивная солнечная погода. Под нами раскинулось море, уже не пасмурно-серое, а ярко-голубое, местами бирюзовое. На волнах покачивались два экскурсионных судна. Справа скалы, фьорды, дальше горы. Красота необыкновенная. Девушки сзади перестали болтать.

Мы двинулись вдоль южного берега острова Малл, пролетели над старинным Айонским аббатством. Затем Гай снизил самолёт до тридцати пяти метров и пронёсся над знаменитой базальтовой пещерой Фингала на острове Стаффа. На такой высоте можно было заглянуть прямо в пещеру и увидеть чёрные базальтовые столбы. Мы даже вспугнули стаю птиц. И вот уже северный берег Малла, романтический средневековый замок. Здесь Гай набрал высоту. Мы приближались к небольшому портовому курортному городку Оубан, где намеревались заправить самолёт и поесть. Посадочную полосу заслоняла гора. Гай её обогнул и мастерски посадил «сессну». Колёса коснулись земли и зашуршали.

Мы пообедали в отеле недалеко от лётного поля. Вышли на солнышко, уселись на лавочке в небольшом саду. С моря дул приятный ветерок. Всё было замечательно. Девушки поначалу откровенно скучали, но теперь оживились. Мы были рады, что выбрались из мрачного Лондона. В полдень Гай собирался сделать перелёт к острову Скай. Там мы проведём следующий день, а потом двинемся к острову Барра. Ещё через день полетим домой.

За обедом Гай нарушил правила, выпил пинту пива. Он опытный пилот, знает, что делает. Но я ограничился кока-колой, хотя и не собирался управлять самолётом.

Мы вернулись на лётное поле, заправили «сессну». Я зашёл в фургон, где размещался контрольно-диспетчерский пункт, узнать прогноз погоды. Позвал Гая и показал факс.

— Смотри.

Рядом с городом Инвернесс150 было написано: «ВЕР 30 ВРЕМЁН ГРЗ BKN0010CB».

— Ну и что? — сказал Гай.

— Разве это не означает, что будет гроза?

— Нет, это означает, что над городом Инвернесс возможна кратковременная гроза. Вероятность события — тридцать процентов. К тому же Инвернесс на восточном берегу, а мы на западном.

— Но это же где-то недалеко от острова Скай.

Гай кивнул.

— Посмотри на небо. Где ты видишь облака? И вообще, летом чуть ли не каждый день предсказывают грозу. Просто метеослужба пытается прикрыть свою задницу. Мы грозу обойдём, даже если натолкнёмся. Понял?

— Да, — ответил я, подумав, что лучше мне ничего не знать о лётном деле. Так спокойнее.

Мы взлетели в ясное небо и двинулись вдоль береговой линии на север. Под нами мелькали утёсы, маяки, узкие морские заливы, стаи птиц, небольшие фермы, замки. Пролетели над проливом Слит, городком Моллейг и вышли к узкому проливу Кайл-оф-Лохалш. Слева тёмные горы острова Скай, справа Северное нагорье. Я обернулся полюбоваться горой Бен-Невис, которая осталась примерно в тридцати метрах позади. Неожиданно перед самолётом возникла огромная чёрная туча. Мне было ясно, что Гай вряд ли повернёт. Он опытный пилот. Ему нужно доверять.

Началась тряска, самолёт накренился. Мел заохала. Ничего, с таким неудобством можно примириться. Может, всё обойдётся…

Не обошлось.

Самолёт вдруг швырнуло вниз, словно сверху прихлопнуло гигантской рукой. Вот уже совсем близко вода. Гай выругался, включил полную скорость, пытаясь набрать высоту. Вода была всего в нескольких метрах под нами, неспокойная, тёмная. Как Гай ни старался, набрать высоту не удалось. Ещё один такой нисходящий воздушный поток, и мы будем очень мокрыми, если повезёт. Потому что самолёт разлетится на куски. Неожиданно та же гигантская рука потащила нас наверх. Вода исчезла далеко внизу, а через несколько мгновений самолёт окутали облака. Стало темно.

Гай с трудом справлялся с рулём, чертыхался. Я не знал, что он пытается сделать. Похоже, ничего сделать нельзя. Самолёт не слушался команд. Я посмотрел на высотомер. Только что было семьсот метров, теперь уже триста. По кабине летала карта, дощечка для письма, руководство по полётам. Меня швырнуло в сторону. Сзади сумка Ингрид ударилась в потолок. Где мы, куда летим — неизвестно. Со всех сторон вода.

Мел громко заплакала. Я оглянулся. Она была в ужасе.

— Скажи ей, чтоб заткнулась! — крикнул Гай.

Я не знал, чем её утешить, поэтому просто выключил связь с задним отсеком.

Внезапно все озарилось ослепительным белым светом, а следом раздался взрыв. Я посмотрел на крылья. Невероятно, но они были на месте.

— Ты помнишь, что тут везде горы? Как бы не врезаться.

— Я знаю, — ответил Гай. — Но они невысокие. Мы их вряд ли заденем.

В этот момент стрелка высотомера стала поворачиваться в другую сторону. Мы теряли высоту. Только что был почти километр, и вот уже семьсот метров, триста… А вокруг полно холмов примерно такой высоты. Я вгляделся в темноту. Холм мог быть прямо перед нами.

Вдруг чернота разорвалась в клочья, и мы увидели, что летим над заливом, прямо по курсу горный склон. Залив разветвился на два рукава. Для принятия решения у Гая было всего несколько мгновений. Он взял вправо.

— Слава Богу, — пробормотал я.

— Где карта? — спросил Гай.

Я нашёл карту, протянул ему. Мы летели над узкой горной долиной, не шире двух километров. Впереди что-то маячило, похожее на горную седловину. Гроза осталась позади.

— Это Скай. Лётное поле как раз за этой седловиной. — Гай перевёл двигатель на форсированный режим и начал набирать высоту. У «Сессны-182» двигатель мощный, рассчитанный на подъём триста метров в минуту, но сейчас эта норма не выполнялась, потому что мы шли против ветра.

Мел затихла. Я посмотрел вниз. Мы пролетали над узким фьордом в форме полумесяца. Схватил карту. Гай считал, что мы находимся в южной части острова Скай. Но там не было никакого серповидного фьорда. Он оказался совсем в другом месте. На большой земле, где долина упиралась в гору километровой высоты.

— Гай, мы летим не над Скаем!

— А где же?

— Над большой землёй, если судить по этому заливу. Нужно поворачивать, иначе врежемся в гору.

Я пытался показать ему на карте, но он отмахнулся.

— Ты с ума сошёл? Поворачивать в грозу. Когда всего в нескольких километрах лётное поле.

— Его там нет. Посмотри на компас. Мы летим не на северо-восток, а на север.

— Показания компаса искажены грозой. И вообще, командир корабля я. Так что заткнись к чёртовой матери!

Я заткнулся. Но за седловиной всё скрыто облаками. А если там дальше гора? Долина сужалась. Скоро развернуться будет невозможно — справа и слева холмы. Мы набрали достаточную высоту, чтобы преодолеть седловину. Но если я прав и там не лётное поле, а гора, то гибель неизбежна.

Я посмотрел вниз. Ещё один небольшой фьорд, окаймлённый лесом. Сверился с картой. Действительно, этот фьорд обозначен, в двух километрах от серповидного.

— Гай, разворачивайся! Я на сто процентов уверен, что впереди гора.

— Лучше помолчи!

Он настолько верил в лётное поле за седловиной, что ничего не хотел слушать. Седловина теперь была совсем близко. Мы ещё можем повернуть, но через десять секунд будет поздно.

И я сделал то, что должен был сделать. Схватил запасной руль и повернул направо. Гай пытался восстановить курс, но я оказался сильнее. Самолёт резко взмыл вверх и развернулся в сторону другой горы.

— Не мешай мне, Гай, иначе мы в неё врежемся! — крикнул я.

Он бросил руль. Я увидел поросший папоротником склон, деревья, водопад. Все это приближалось. До склона оставалось несколько метров. Несмотря на крутой вираж, самолёт разворачивался очень медленно. Ну давай же! И вот наконец мы повернули туда, откуда прилетели. Я стал набирать высоту.

— Что ты делаешь, сумасшедший! — воскликнул Гай. — Ты чуть нас не убил!

— Посмотри назад!

В облаках над седловиной образовался просвет, в который была отчётливо видна гора. Та самая.

Если бы я не развернул самолёт, мы бы врезались прямо в неё. Гай охнул. Побледнел, губы задрожали.

— Боже мой…

Набрав достаточную высоту, я направил самолёт туда, где между грозовыми тучами виднелось ясное небо. Остров Скай едва просвечивал между облаками, но этого было достаточно, чтобы двигаться вдоль береговой линии в сторону Моллейга.

— Извини, Дэвид, — произнёс Гай. — До сих пор не могу поверить.

Я глянул на него. Он был в шоке. Значит, самолёт придётся вести мне, налетавшему всего двенадцать часов и не на таком мощном самолёте, как «сессна». Правда, органы управления здесь такие же, как и в моём «АА-5». Можно, конечно, запросить помощь в Шотландском авиационном центре, но я не имел опыта работы на радиотелефоне, поэтому решил лететь к Оубану, а там самолёт посадит Гай.

Включил связь с задним отсеком. Услышат всхлипывания Мел.

— Как дела? — спросила Ингрид.

— В порядке.

Но до порядка было ещё далеко. Я довёл самолёт до маяка Арднамарчан, потом повернул в направлении залива Малл, где, по моим предположениям, должен находиться Оубан. Но там все небо застилала очередная грозовая туча. Пришлось развернуться. Я вспомнил, что, когда мы шли вдоль северного берега Малла, там где-то было травяное лётное поле. И скоро нашёл его в двух километрах впереди.

Я повернулся к Гаю. Он сидел сгорбившись, смотрел в окно.

— Гай, ты должен посадить самолёт.

— Сажай ты!

— Но я никогда не сажал самолёт, там более на траву. Так что придётся тебе.

— Ладно, — нетвёрдо произнёс Гай. Взял руль, начал манипулировать с дросселем и органами регулировки пропеллера. Затем все бросил и откинулся на спинку сиденья. — Нет. Я не могу. Сажай ты.

— Гай!

Он отвернулся к окну. Я направил самолёт к узкой травяной полоске вдоль моря. Конечно, мне приходилось сажать самолёт. Получалось неплохо, несколько раз даже без подпрыгивания. Но внизу была знакомая бетонная полоса, а рядом сидел инструктор, готовый в любой момент взять управление на себя, если я что-нибудь напутаю.

Сегодня, если напутаю, исправлять будет некому.

Я потянул дроссель на себя и отпустил закрылки на две градации. Самолёт начал терять скорость и высоту. Но этого было недостаточно. Пришлось вытянуть дроссель до отказа, отпустить закрылки до последней градации и направить нос самолёта вниз. И всё равно мы были слишком высоко и двигались очень быстро. Посадочная полоса надвигалась на меня с бешеной скоростью. Я едва успел выправить самолёт, как он сильно ударился о землю и снова взлетел, совершив огромный прыжок. Я продолжал манипулировать с управлением, и через два прыжка мы уже катили по твёрдой земле в сторону изгороди в дальнем конце посадочной полосы. Я затормозил, самолёт выскочил с посадочной полосы в высокую траву, которая замедлила движение эффективнее, чем моё торможение. Мы остановились в двух метрах от изгороди.

Я выключил двигатель. Потом мы долго сидели молча, не веря, что уже на земле.

21

Август 1999 года, Кларкенуэлл, Лондон

— Как обстоят наши дела, Гай?

— Мы выжили, папа. Работаем в Интернете и имеем сорок тысяч посещений в неделю, — с гордостью сообщил Гай.

Это было первое официальное заседание совета директоров нашей компании, хотя из четырёх директоров лишь Патрик Хойл упаковал своё огромное тело в мешковатый костюм. Наш председатель был в чёрной футболке, как и его сын. Он пребывал в приподнятом настроении, ему явно нравился стиль жизни Интернета.

Тони инвестировал два миллиона фунтов под восемьдесят процентов акций компании. Нам досталось соответственно двадцать, причём львиную долю по праву получил Гай. Невыгодно, но у нас не было выбора. Мел провела переговоры с Тони очень профессионально, но они не помогли. Он ухватил нас за причинное место и сжал. Противно то, что это доставляло ему удовольствие. Тони — совсем другой тип инвестора, чем мой отец.

— Вообще нет проблем?

— Были, но мы их разрешили. Сайт запустили десять дней назад, и он сразу заработал. Штат компании подобран отлично.

— И что произойдёт, если я на своём компьютере напечатаю «www.ninetyminutes.com»?

— Папа, я не знал, что ты умеешь печатать.

— Умею! — Тони понимающе улыбнулся.

— Ну тогда давай попробуй. — Гай подвинул отцу свой ноутбук.

Тони старательно набрал в окошке поисковика название нашего сайта, и на экране возник уже ставший родным логотип. Гай объяснял структуру сайта. Хойл стоял сзади и внимательно слушал.

— А знаешь, это действительно хорошо, — произнёс Тони.

— Знаю. — Гай улыбнулся. — И будет ещё лучше.

— Кто-нибудь нас заметил? — спросил Тони, продолжая стучать по клавишам.

— В прессе появились хвалебные отзывы. — Гай протянул ему пачку ксерокопий статей. — И в Интернете тоже.

Тони быстро просмотрел статьи.

— «Лучший футбольный сайт на много миль вокруг!» Неплохо для первой недели.

— Впереди много работы, — продолжил Гай. — Мы ведём переговоры с одним оффшорным букмекером о приёме ставок онлайн. Это было бы очень прибыльное дело. И принимаем сотрудников. Журналистов, администраторов, двух программистов в помощь Оуэну и Санджею. Нами заинтересовались и некоторые рекламные агентства относительно продажи места на сайте. На это мы даже не рассчитывали.

— А что с прибылью?

— Ещё рано. Мы начали подготовку к розничной продаже.

Тони отложил в сторону отзывы и ноутбук. Открыл финансовый раздел материалов к совету и нахмурился.

— Эйми с группой дизайнеров работает над разработкой коллекции повседневной спортивной одежды, — объяснил Гай. — Подыскала поставщиков здесь и в Португалии.

— А с Дальнего Востока разве не было бы дешевле?

— Для нас главное — быстрота исполнения и получения заказов. Только так мы продвинем собственную фирменную продукцию. Эйми ведёт переговоры и с поставщиками клубов. Ленты, флаги с национальными цветами, сувениры.

— Не рановато?

— На освоение этого потребуется время.

— Так-так, — пробормотал Тони. — А теперь я хочу, чтобы Дэвид сообщил нам, как мы за все станем расплачиваться.

Я попросил открыть в материалах к совету нужные таблицы, на которые потратил много часов, и рассказал. Тони выслушал с каменным лицом и долго молчал, рассеянно постукивая авторучкой о подбородок. Заговорил Гай:

— Спасибо, Дэвид. Мы очень осторожно распоряжаемся деньгами и держимся в пределах бюджета.

— Да, вероятно, мы и держимся в пределах бюджета! — раздражённо бросил Тони. — Но прибыли нет. Так, Дэвид?

— Пока нет, — кивнул я. — Но на данном этапе становления сайта нам нужны инвестиции.

— То есть работаем в убыток без перспективы изменения ситуации. Тратим больше, чем зарабатываем.

Я разозлился. Он задел моё профессиональное достоинство бухгалтера.

— Это лишь начало. Чего же вы ожидаете?

Тони вскинул брови, медленно перевёл взгляд на Гая, потом на меня и встал.

— В таком случае давайте распрощаемся до следующего месяца. Я рад, что дела на сайте идут хорошо. Поздравляю. Надеюсь, на нашем втором заседании вы порадуете меня финансовыми успехами.

В его словах прозвучала угроза, но я тогда не встревожился. А следовало бы.

* * *

Очень скоро о председателе совета директоров забыли. В компании трудились, не покладая рук, и больше всех Гай. Он был вездесущ. Вдохновлял членов команды на новые идеи, выдвигал свои. Решения принимались за секунды. Главным критерием было: поможет ли данная идея сайту стать первым в Европе? Если да, мы её принимаем. Если нет, забываем и рассматриваем следующую.

Но, несмотря на успехи, в сайте было что-то не так. Гай это чувствовал. Всё, что делал Газ, было замечательно, фирма «Мандрил» создала прекрасное оформление, однако в сайте отсутствовало нечто важное, хотя и неясно, что именно. После долгих обсуждений, затягивающихся порой до ночи, мы осознали, что нам необходим главный редактор. Но где его найти?

У нас не было времени давать рекламные объявления и денег для «охоты за талантами». И тут я вспомнил об Ингрид. Мы не виделись семь лет, но она наверняка работает в Лондоне в каком-нибудь журнале. Если не сумеет порекомендовать кого-нибудь из своих знакомых, то по крайней мере подскажет, где искать. Конечно, если захочет с нами общаться.

Я отыскал номер её телефона в старой записной книжке и позвонил. Ингрид удивилась, услышав мой голос, и согласилась пообедать с нами на следующий день.

Мы встретились в маленькой пиццерии рядом с её офисом. Ингрид вела себя сдержанно. Улыбалась, но не так часто, как прежде. Брючный костюм, короткая причёска, нефритовые серьги.

— Даже не верится, что вы объединились. Беспутный актёр и застёгнутый на все пуговицы бухгалтер создали интернет-компанию.

Гай улыбнулся:

— Убийственный коктейль. Правда?

Мне не понравился «застёгнутый на все пуговицы бухгалтер», но я промолчал.

— Я с трудом вас узнала. Гай без всяких признаков похмелья, а ты, Дэвид, странно выглядишь без традиционного костюма и с короткой стрижкой.

— А вот мы тебя узнали, — произнёс Гай.

— Повезло, что у тебя не изменился номер телефона, — добавил я. — Ведь семь лет прошло.

— Ничего не изменилось. И номер телефона тот же, и та же квартира. Да и работа прежняя.

Мы заказали пиццу, начали есть.

— Ты посмотрела наш сайт? — спросил Гай.

— Да, — ответила Ингрид.

— Что скажешь?

Она положила нож и вилку.

— Оформление превосходное. Я совершенно не разбираюсь в футболе, но, по-моему, у вас работают хорошие журналисты. Сайт легко загружать. В общем, совсем неплохо.

— И никаких недостатков? — разочарованно протянул Гай.

— Нет. Для любительского сайта это первый класс.

— Но наш сайт не любительский! — горячо возразил Гай.

— А какой же? — удивилась Ингрид. — Конечно, любительский. Профессиональные медиа так не работают.

— Почему? Ты же сама сказала — оформление превосходное.

— Оформление — да. Но отсутствует координация. Какую-то информацию трудно найти. Весь материал подаётся с одинаковым весом.

— Что значит — с одинаковым весом?

— Например, в журнале редактор отбирает наиболее интересную информацию и делает так, чтобы её легко было найти. В Интернете вы можете сделать то же самое, хотя на большинстве сайтов подобный подход отсутствует, за исключением газет. Эти сайты отредактированы очень грамотно. Хотите — листайте, хотите — ищите конкретный материал. Все доступно.

— Вот именно! — Гай бросил на меня торжествующий взгляд. — То, о чём я говорил! Нам нужен главный редактор.

— Правильно.

— Может, ты порекомендуешь кого-нибудь из своих знакомых, кто согласится нам помочь?

Ингрид задумалась.

— Ладно.

— Правда?

— Я не понимаю, как вы оказались в одной команде, — неожиданно заявила она. — А как же твои загулы, Гай? Женщины? Выпивка?

Он глотнул из бокала спрайта и улыбнулся.

— Все в прошлом. Спроси у Дэвида.

Ингрид посмотрела на меня. Я кивнул.

— Серьёзно, — Гай вздохнул, — с тех пор, как ты видела меня в последний раз, я сильно изменился. Все считают меня неудачником, а я докажу, что способен создать что-либо стоящее. Теперь работаю по четырнадцать часов в сутки без выходных. И это лишь начало. Мне очень хочется, чтобы всё получилось, Ингрид.

Она молчала.

— Так кто этот человек? — спросил я.

— Есть у меня один на примете.

— Попроси его провести у нас в офисе один день, — сказал Гай. — Если он не сможет отпроситься с работы, пусть приходит в субботу. В эту, кстати, играет «Челси».

— Прекрасно.

— Так кто он?

Ингрид улыбнулась:

— Я.

Гай просиял:

— В таком случае встретимся в субботу.

Ингрид пришла и сразу со всеми поладила. Понравилась Газу, Нилу, даже Оуэну. Оказывается, она разработала сетевой журнал для женщин свободных профессий. Все там было гладко, современно и интересно.

После обеда мы просмотрели его и предложили Ингрид работу. В воскресенье она сообщила, что принимает предложение. В понедельник уладила все на старой работе и во вторник утром уже была в нашем офисе.

Ингрид оказалась последней составляющей, которая делала наш сайт по-настоящему живым. Она внимательно выслушивала Газа и терпеливо добивалась от него воплощения идей в определённой последовательности. Подолгу беседовала с Оуэном о придании звеньям сайта гибкости, о времени загрузки по линии связи, соглашаясь с его озабоченностью относительно модульного наращивания системы. Давала указания служащим «Мандрила». Оказалось, что этим загадочным людям с козлиными бородками тоже можно давать указания, если они толковые. Под руководством Ингрид наш сайт становился профессиональным. Первоклассным.

22

— Нам нужно двигаться быстрее.

Я чуть не поперхнулся пивом. Когда Гай заговаривал о будущем сайта, его глаза загорались мессианским огнём.

— Ты с ума сошёл? Куда уж быстрее! Нам бы справиться с тем, что есть сейчас.

Мы сидели в «Таверне Иерусалим», через дорогу от нашего офиса. Времени было полдесятого, конец очередного длинного рабочего дня. Но у Гая оставалось ещё полно энергии.

— Пойми, сейчас нам важно развить максимальную скорость, и тогда инерция выбросит сайт далеко вперёд.

— Что ты предлагаешь?

— На следующий год мы планировали открыть офисы в Европе, начать розничную торговлю в Интернете, в том числе и собственными товарами.

— И что?

— А то, что нам следует начать это сейчас.

— Но мы же только запустили сайт!

— Знаю. Но всё равно необходимо захватить территорию. Это как во времена «золотой лихорадки» в Калифорнии. «Amazon.com» уже организовал сетевой тотализатор в США и Европе. «Tesko.com» начинает продажу бакалейных товаров. «Эгг» проводит банковские операции. Нам нужно застолбить футбол. Мы опередим всех в Англии, а может, и в Европе.

— Но как это сделать?

— Прежде всего масштабно мыслить.

Не такое уж и безумие. Наверное, действительно стоило поторопиться.

— Но нам понадобятся деньги.

— Разумеется.

— К венчурным инвесторам соваться пока рано.

— Попробуем.

— Твоему отцу это не понравится.

— Знаю. Но об этом будем волноваться потом. Ты прикинь, сколько нам надо, и мы вместе посоображаем, как доставать.

Я улыбнулся:

— Ладно, прикину.

* * *

Только я выбрал время сделать расчёты, как зазвонил телефон. Я узнал голос Генри Браутон-Джонса.

— Я тут недавно взглянул на ваш сайт, — произнёс он. — Очень впечатляет.

— Рад, что тебе понравилось, Генри. Хотя я не помню, чтобы ты являлся футбольным фанатом.

— Я предпочитаю лошадей, но речь идёт не о моих пристрастиях. Как насчёт того, чтобы нам сегодня где-нибудь пообедать?

Может ли в принципе финансовый директор начинающей компании отказаться от обеда с венчурным инвестором? Нет. Тем более, что Генри согласился перенести наш обед на следующий день.

Он выбрал модный ресторан у Беркли-сквер, где я не обедал с тех пор, как ушёл из банка «Гёрни Крохайм». Вместо делового костюма он был в вельветовых зелёных брюках, рубашке, блейзере и тёмно-красных ботинках на толстой подошве.

— Генри, — сказал я, — у нас с тобой получается настоящая встреча «без галстуков».

— Это чтобы произвести впечатление на страждущих предпринимателей. Ты впечатлен?

— Естественно.

Он пригладил волосы.

— Вообще-то я предпочитаю костюм из ткани в тонкую полоску, голубую рубашку и голубой галстук. А жена говорит, что подобное сочетание не самое лучшее. Это правда?

— Здесь я тебе не советчик. По нашу сторону стены такие вещи не носят.

— Ты прав, не носят. — Он просмотрел меню. — Давай закажем бутылку вина? Я никому не расскажу, ты, надеюсь, тоже.

— Конечно.

Генри заказал к рыбе дорогое бургундское вино монт-раше.

— Так в чём дело? — спросил я.

Он рассмеялся:

— Хочу провести упреждающий манёвр.

— Упреждающий?

— Да. Пару недель назад у нас состоялось совещание по стратегии фирмы. Много говорили об Интернете. Сам знаешь, как быстро он развивается. В Штатах сайты уже вовсю выпускают акции на астрономические суммы. А венчурные инвесторы получают большие доходы. Скоро это начнётся здесь, и мы не хотим оставаться позади.

— Несомненно.

— Мы можем дать пару миллионов фунтов какому-нибудь двадцатипятилетнему специалисту по вопросам управления, который собрался продавать в Интернете рогалики, или заняться чем-то поинтереснее. Например, подыскать перспективную интернет-компанию и дать деньги ей, прежде чем даст кто-нибудь другой. Вот я и решил начать с вас.

— Неужели ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Просто дашь нам деньги?

— Нет. Придётся вас как следует потрясти, проверить ваш бизнес. Мы же, в конце концов, венчурные инвесторы.

— Но президент нашей компании не имеет опыта управления, — промолвил я.

— Правила изменились. Вы только начинаете. И сайт выглядит прекрасно. Кроме того, председатель совета директоров у вас Тони Джордан. Он в своё время доказал, что умеет делать деньги. Ты тоже надёжный партнёр. Кстати, я не знал, что Гай — сын Джордана.

— Извини. Гай не сообщил тебе, поскольку собирался сделать все сам, без помощи отца.

— Желание, достойное восхищения. — Генри глотнул вина. — Итак, расскажи мне о вашем сайте.

Я рассказал. О количестве посетителей и об их росте, о планах Гая открыть офисы в Европе, о начале розничной торговли. В общем, обо всём. Он посмотрел на меня, будто впервые увидел.

— Ну и ну, Дэвид. Ты ещё никогда не говорил с таким вдохновением.

Я улыбнулся:

— Ты прав.

— Сколько вам нужно?

— Десять миллионов сейчас и через полгода, вероятно, ещё двадцать.

— Вы получите эти деньги, а весной мы выпустим акции. Успеете?

— Наверняка. К весне у нас будет много чего.

— И разумеется, мы получим исключительное право контролировать дела компании.

— Хорошо. Я должен обсудить это с Гаем.

— Позвонишь?

— Обязательно, Генри.

* * *

Гай выслушал меня с радостью. В следующий понедельник к нам в офис приехал Генри с помощницей Клэр Дуглас, невысокой белокурой шотландкой с пытливым взглядом. Они опросили каждого и не пропустили ничего. Меня поразила дотошность Генри, ну а то, как подготовилась Клэр, не поддавалось описанию. Должно быть, она провела уик-энд, шаря в Интернете в поисках всего, что имело отношение к футболу. Не отставала от сотрудника, пока не получала нужную информацию.

Генри беседовал с Гаем, Ингрид, Газом и Оуэном.

Неожиданно возникли сложности у Гая. Он уклончиво отвечал на вопросы, касающиеся его актёрской деятельности. Генри не отступался, даже стал настойчивее. Наконец Гай сдался и дал ему номера телефонов своих агентов в Лондоне и Голливуде. Генри отстал, но мне показалось, что у него остались сомнения.

Когда он ушёл, оставив Клэр беседовать с Санджеем, я подошёл к Гаю.

— Генри думает, ты что-то скрываешь.

Гай пожал плечами.

— Скрываешь? — нажал я.

Он посмотрел мне в лицо.

— Пойдём пройдёмся.

Мы вышли на боковую улочку, согретую нежным солнцем бабьего лета.

— Так что?

— Я пережил скверные времена в Лос-Анджелесе.

— Представляю.

— Нет, гораздо хуже, чем в Лондоне. Я там едва не погиб. Не только пьянство. Наркотики. Много. И почти никакой работы. Мне было плохо, очень плохо. Короче, я впал в депрессию. Ходил к психотерапевту.

— И что он сказал?

— Она много чего сказала, Дэвид. Проблемы в детстве. С отцом, с матерью. Затем история с Доминик. Она чуть со стула не упала, когда я рассказал о том, что случилось во Франции. Послушать её, так это ещё счастье, что я не стал психопатом.

— Не представляю тебя в депрессии!

— Не представляешь? Тогда подумай, вспомни.

Да, Гай был обаятельный, заставлял всех вокруг улыбаться, всегда был в центре внимания. В общем, прирождённый лидер. Но я вспомнил периоды необъяснимой меланхолии, которые накатывали на него в школе, когда ему не удавалось влюбить в себя какую-нибудь девушку, или просто грустил ни о чём. Я тогда считал это блажью. Гай счастливчик, это знали все.

— Однажды я проснулся одетый на полу в квартире одного парня в Уэствуде и почувствовал себя полным дерьмом. Хуже дерьма. Лишь через двадцать минут вспомнил, что сегодня понедельник, у меня в десять кастинг на телевидении. А на часах уже половина двенадцатого. Может, что-нибудь и получилось бы, а теперь всё потеряно. Пришёл хозяин квартиры. Он был на несколько лет старше, но выглядел на все сорок. «В чём дело, Джон?» — спросил он, потому что даже не знал, как меня зовут. Я завалился к нему в субботу ночью, а воскресенье просто выпало из памяти. Надо было идти к психотерапевту, но я послал все к чёрту. Зачем слушать жалкий лепет, эту ерунду? Детские комплексы, отец, мать. Я сам виноват, что проснулся на полу. Виноват, что испоганил свою жизнь. И только я сам мог это исправить.

— И что было потом?

— Я уехал в горы, много размышлял. Потом вернулся в Англию и начал создавать сайт.

Мы молча дошли до небольшого сквера, сели на скамейку.

— Ты никогда об этом не рассказывал, — заметил я.

— Думал, это не важно. И до сих так думаю. Всё осталось в прошлом. Последние пять месяцев мы виделись каждый день. Разве я не изменился? — Гай умоляюще посмотрел на меня.

— Изменился. Но если Генри это раскопает…

— Вряд ли. Я дал ему номер телефона Лью, моего агента в Лос-Анджелесе. Этот парень привык врать, так что покроет меня, даже не сознавая почему.

— Будем надеяться.

Мы понаблюдали за одетым в кожу парнем, который прикрепил цепью свой велосипед к перилам общественного туалета, красовавшегося в центре сквера, и неторопливо двинулся к небольшому кафе.

— Может, рассказать об этом Генри? — спросил Гай.

Я задумался. С одной стороны, лучше, если инвесторы будут знать все. Но с другой — как бы не испортить. Генри и так с подозрением относится к Гаю.

— Нет, — промолвил я. — Оставим это ему. Пусть выясняет сам, если сумеет.

* * *

У Генри оставались сомнения насчёт Гая, но ему определённо нравился наш бизнес. В четверг мы четверо, Гай, я, Ингрид и Газ, представили наш сайт его партнёрам. Кажется, всё прошло хорошо. На следующий день мы с Гаем приехали в офис «Оркестра», чтобы обстоятельно обсудить условия сделки.

Совещание затянулось. Самым трудным был вопрос о доле Тони. Решили, что доля инвесторов будет больше десяти процентов. Но в таком случае доля Тони уменьшится.

— Это ему не понравится, — произнёс Гай.

— Не понимаю, почему вы позволили ему так много хапануть с самого начала? — спросил Генри.

— У нас не было выхода, — ответил я.

— Ему придётся решать, — сказал Генри. — Либо он принимает наши условия, либо сделка не состоится.

— У нас в понедельник заседание совета директоров, — напомнил Гай. — Там все и обсудим.

Остаток дня мы провели в размышлениях, как подобраться к Тони. Разговор предстоял трудный. Но тогда никто из нас не представлял, насколько трудный.

23

Июль 1992 года, остров Малл

Сбоку на лётном поле стоял пустой фургон, внутри коробка для платы за приземление и взлёт. А всего в нескольких метрах поодаль располагался симпатичный отель с оранжереей в скандинавском стиле, откуда можно было наблюдать моё приземление. Ясное дело, ни у кого из нас не возникло желания продолжать полёт сегодня, и мы двинули в отель. Полчаса спустя зашли в бар. Через два часа изрядно нагрузились.

И не надо нас за это корить. Гай сильно перенервничал, я тоже. Как тут обойтись без алкоголя? Мел вообще только сейчас начала отходить от шока. Даже всегда уравновешенная Ингрид тоже пила.

О недавнем полёте никто не вспоминал. Девушки не поняли, что произошло, и я не собирался им рассказывать. Гай о чём-то оживлённо трепался. Обычная пьяная бравада. Пусть потешится. Главное, мы остались живы.

Вдруг Мел поставила бокал на стол и изрекла:

— Завтра.

— Что завтра? — спросила Ингрид.

— Завтра я вернусь поездом домой.

— Не получится, — возразил Гай. — Мы на острове.

— Правильно. До поезда меня довезёт паром.

Гай посмотрел на неё, словно что-то прикидывая.

— Ладно.

— Я поеду с тобой, — решила Ингрид.

— Дэвид? — Гай тревожно вгляделся в меня. Он нуждался в моей поддержке.

— Мы проводим девушек и полетим, — сказал я. — Но прямо в Элстри. Если позволит погода.

— Хорошо. — Гай потянулся за нашими бокалами. — Моя очередь.

Мы пили до вечера, питаясь хрустящим картофелем и орешками. В какой-то момент Ингрид сонно прикрыла глаза и, улыбнувшись, прислонилась к Гаю.

— Хочу спать.

Он отстранился. Ингрид прислонилась снова и положила голову ему на плечо. На сей раз Гай не пошевелился.

В этой невинной пьяной забаве не было ничего особенного, но я разозлился. Ведь для меня целью путешествия было сблизиться с Ингрид. И вот сейчас она прилипла к Гаю. Впрочем, пьяная она мне вообще не нужна. Зачем, если Ингрид даже не сможет отказать, а утром ничего не вспомнит?

Мел поджала губы.

— Гай!

— Да.

— Где ты был во вторник?

— Во вторник? Не знаю. А почему ты спрашиваешь?

— Ты обещал прийти ко мне.

— Обещал? — спросил Гай с наигранной наивностью. — Что-то не помню.

— Так где ты был?

— С Дэвидом, с кем же ещё. — Он обратился ко мне: — Правильно я говорю?

Я вспомнил вторник. Бар в Челси, где Гай закадрил рыжую американку. Прикрывать его сейчас не хотелось.

— Да, но я ушёл в половине девятого.

— Не может быть. Мы засиделись допоздна.

— Я хорошо помню, что успел посмотреть девятичасовые новости.

Мел не унималась.

— И чем же ты занимался, когда ушёл Дэвид?

Гай пожал плечами.

— Отправился домой, наверное. Тоже посмотреть девятичасовые новости.

На её глаза навернулись слёзы.

— Ты был с девушкой?

— Ты что! С какой девушкой? — вознегодовал Гай, глядя ей в лицо. Очевидно, он настоящий актёр.

Мел засомневалась, но продолжила атаку:

— Я тебе звонила. Никто не отвечал. Ты был с девушкой. — Она повернулась ко мне: — Это так, Дэвид?

Я развёл руками. Гай покосился на меня, типа: «Что же ты, приятель?» — но не слишком обеспокоился. Он знал, что Мел знала. И все равно оставалась с ним. Так зачем церемониться?

— А в пятницу?

— Пятницу совсем не помню, — признался Гай.

— Девушка была та же самая?

Нет, тогда была другая девушка. У него каждый раз была новая.

— Не понимаю, о чём ты! — раздражённо бросил Гай.

— Думаешь, я дура? — вскрикнула Мел. — Да? Да?

Ингрид выпрямилась, пригладила волосы. Гай уже был на взводе. Углы его рта подрагивали, словно он ехидно улыбался. Это привело Мел в бешенство.

Она стукнула бокалом о стол.

— Смеёшься надо мной! Да? Я для тебя глупая уличная девка, которая всегда держит постель тёплой на случай, если ты не найдёшь никого получше. Ты когда-нибудь интересовался, что я чувствую? А сидеть дома, ждать тебя, никогда не зная, придёшь ты или уже подхватил какую-нибудь школьницу в «Макдоналдсе»?

— Почему именно школьницу? — угрюмо спросил Гай.

— Ты такой же, как отец! — огрызнулась Мел. — Хуже!

— Тебе лучше знать.

— Что это значит?

— А то, что тебе лучше знать, каков я в сравнении со своим отцом.

— Как тебе не стыдно?

Гай разозлился:

— Тебе не нравится моё отношение? Требуешь уважения? Но как я могу тебя уважать, после того как ты переспала с моим отцом?

— Я говорила тебе много раз, что сожалею об этом.

Гай пожал плечами и потянулся за бокалом.

— А как насчёт твоих махинаций во Франции? — мстительно усмехнулась Мел. — Когда ты покрывал отца.

Гай резко вскинул голову, не донеся бокал до рта.

— Не изображай благородную невинность, Гай.

Но Гай не изображал невинность. Он был потрясён, обеспокоен. Поставил бокал, не выпив.

— Ты хуже своего отца, — произнесла Мел, и в её голосе прозвучали угрожающие нотки. Она попала в цель.

— Мел… — Ингрид нерешительно протянула к ней руку.

— Отстань. Сначала липнешь к нему, а потом лезешь с утешениями!

— Мы просто дурачились.

— Да ты пялишься на него всё время, потаскуха!

— Мел, не надо, — тихо промолвил я.

— А мне плевать. — Она встала. — Я забираю вещи и пойду переночую где-нибудь. А завтра уеду в Лондон. — И Мел выбежала из бара.

Мы опешили. Ингрид выглядела так, словно вот-вот заплачет. Гай слабо улыбался. Я вышел следом за Мел.

Они с Гаем поселились в одном номере. Дверь была открыта. Мел застёгивала «молнию» на сумке.

— Куда ты собралась? — спросил я.

— Не знаю. Куда угодно.

— Но мы у чёрта на рогах!

— Мне безразлично. Лучше просижу всю ночь на пристани, чем останусь с этими двумя.

— Что ты там напридумывала? Ничего между Гаем и Ингрид нет.

— Если женщина равнодушна к Гаю, значит, она лесбиянка, — пробормотала Мел. По её щекам текли слёзы.

— Неправда.

Она схватила сумку и протиснулась мимо меня к лестнице. Я догнал её у стойки регистрации.

— Мел, подожди.

Она остановилась.

— Надо сдать ключ.

Мел протянула его мне. Я спросил у портье за стойкой, есть ли здесь поблизости место, где можно переночевать. Объяснил, что девушка разругалась с дружком и часть её номера в отеле оплачена. Он потянулся к телефону и после короткого разговора направил нас к миссис Кэмпбелл. Её дом в километре отсюда.

Я отдал ему ключ, взял сумку Мел, и мы вышли в сумерки. На этой широте ещё не было темно даже в столь поздний час. Птицы шумно суетились, готовясь ко сну. На дороге никого. Справа море, вернее, залив, через который можно различить большую землю — Шотландию. Слева — горный склон. Мы шагали молча, под аккомпанемент прерывистых всхлипываний Мел. Затем она пробормотала что-то.

— Что? — спросил я.

— Я сказала, что, наверное, это заслужила. Его отец, негодяй…

— Нет. — Я обнял её за плечи. — И вообще пора все забыть.

— Я пытаюсь. На какое-то время получается. А потом все снова.

— Понятно. — Я вспомнил Доминик. Её дивное тело. Как мы занимались любовью. Глупую эйфорию. Её смерть.

Та неделя оставила шрамы в наших душах.

— Что ты там ему говорила… насчёт махинаций?

— Так, ничего.

— Мне показалось, он разволновался.

— Ещё бы. — Мел посмотрела на меня. — Знаешь, почему сбежал садовник?

— Как же он мог оставаться после убийства Доминик?

— Нет, садовник сбежал, потому что ему заплатили. Хойл и Гай.

— Откуда тебе известно?

— Случайно услышала их беседу в столовой.

— А потом подошёл я. Это было тогда?

— Да. Они заплатили садовнику пятьсот тысяч франков. Кажется, Оуэн засёк, как он занимался сексом с Доминик, и Гай решил рассказать об этом детективам. После того, как садовник исчез, его заподозрили в убийстве. А тут ещё пропали ювелирные украшения.

— Действительно!

— Садовника не нашли.

— Нашли, в этом году.

— Неужели?

— Да. Ты не знала? Странно, что Гай тебе не сообщил. Его труп обнаружили несколько недель назад в мусорном контейнере, в Марселе.

— Ужас!

— Значит, садовника использовали, чтобы отвести подозрение от убийцы.

— Вероятно.

— А как же шкатулка от украшений, которую нашли в его комнате?

— Очевидно, подложили.

— Хойл?

— Не исключено. Или он нанял кого-нибудь.

— Боже!

Все сходилось. Я вспомнил замечание Ингрид в день отъезда с виллы, что исчезновение садовника очень кстати.

— Они попытались прикрыть Тони?

— Да, но он не убивал Доминик. Это доказано.

— Кто убил? Не Гай же.

— Кто знает…

— Ну, это ты загнула! — воскликнул я. — У Тони ещё были какие-то мотивы, а Гай тут ни при чём. Ты просто зла на него.

— Верно, — согласилась Мел.

— Ты ничего не рассказала детективам?

— Конечно, нет.

— И Гаю тоже?

— Нет.

Мы приблизились к выстроенным в ряд коттеджам. На одном висела скромная вывеска: «Ночлег и завтрак». Было поздно, но миссис Кэмпбелл встретила нас очень любезно. Я оставил Мел у неё и в сгущающейся тьме поплёлся назад в отель, размышляя об услышанном.

Гай — убийца Доминик? Абсурд. Я знал его много лет, считал своим другом. Нет, он не хладнокровный преступник. Или я просто попал под его обаяние, как Мел и многие другие? Как Торстен, например. Как остальные его приятели.

Я вспомнил сегодняшний полет, решимость, с какой он вёл самолёт вдоль залива, не обращая внимания на мои доводы. Вёл к неминуемой гибели. А может, я его вовсе не знаю? Взять хотя бы следы кроссовок под окном спальни Доминик. Кроссовок Гая. Ни Мел, ни французские детективы, ни даже Патрик Хойл не знали, что Гай оставил эти следы не по пути в гостевой коттедж. Тогда он в кусты не отлучался. Как же, чёрт возьми, эти следы оказались там? У детективов были подозрения, поэтому Гая и арестовали. А если подозрения не беспочвенны?

Я остановился, посмотрел на залив, теперь уже тёмный. В нескольких метрах слабые волны ударялись о прибрежные камни. Проехал автомобиль, осветив фарами гофрированную поверхность залива, и исчез. Шум мотора ещё долго был слышен в тишине.

Да, я попал под обаяние Гая. Более того, общение с ним приносило мне радость. Жить стало интереснее. Выпивка, сидение в пабах допоздна, девочки. Бери от жизни все, пока молод — таков девиз Гая, и я его принял. Его жизнь представлялась мне насыщеннее и ярче моей. И я жаждал пожить этой жизнью.

Так уж ли жаждал? Я вспомнил размышления в автобусе по дороге в Англию. Тогда жизнь, которую ведут люди круга Гая, не казалась мне привлекательной. Я забыл урок, преподнесённый отцом Гая, законченным негодяем. Может, Гай стал таким же? Достаточно вспомнить его отношение к Мел, цинизм, убеждённость, что она этого заслуживает. Актёром он никогда не станет. Впереди у него тупик. Неужели я хочу вместе с ним упереться в этот тупик?

В отеле я заглянул в бар. Там было пусто. Поблагодарил портье за то, что он устроил Мел на ночлег, и отправился спать. Достал ключ. Номер 210. Погруженный в мысли, поднялся по лестнице, вставил ключ в замок, открыл дверь.

И тут выяснилось, что… во-первых, номер 210 не мой, во-вторых, в постели лежит Гай в обнимку с девушкой и, наконец, в-третьих, эта девушка Ингрид.

Я смотрел на них, тупо соображая, что отдал портье свой ключ, а оставил у себя тот, что дала Мел. Перепутал.

Полностью раздеты они не были. И то хорошо. Ингрид села, растрёпанная, взор затуманен. Гай смотрел на меня, вытаращив глаза.

— Дэвид, мы просто так, немного развлеклись. Ничего не было.

Я покосился на Ингрид, потом выбежал, захлопнув за собой дверь. Спустился вниз, сдёрнул с доски за стойкой свой ключ. Ну конечно, мой номер 214, как я мог забыть! Быстро взбежал по лестнице, открыл дрожащими руками дверь.

— Дэвид! Дэвид, подожди!

Я повернулся. По коридору шёл Гай.

— Извини. — Он прошёл за мной в номер.

— Отвали, Гай.

— Ничего не было, уверяю тебя. И это ничего не значит.

— Для тебя уж точно ничего не значит.

— И для Ингрид тоже.

— Да. Но кое-что значит для меня.

— Да ладно тебе! Ты вроде не собирался заводить с ней отношения. Даже говорил, что не уверен, стоит ли пытаться.

— И поэтому всё в порядке, да?

— Нет, не в порядке. Извини.

Он улыбнулся своей неотразимой улыбкой, и на мгновение я почувствовал, что всё в порядке. Надо забыть. Но лишь на мгновение. А затем разозлился ещё сильнее. Нет, нельзя позволять ему с помощью обаяния опять выйти из неприятного положения.

— Ответь, что на самом деле произошло во Франции?

Гай помрачнел:

— Опять? Мы ведь собирались обо всём забыть, Дэвид.

— Я не могу. Мел рассказала, что вы с Патриком Хойлом заплатили садовнику Абдулатифу, чтобы он исчез. Случайно услышала вашу беседу.

— У девушки богатое воображение.

— Но я был тому свидетелем. Подошёл к столовой, когда разговор уже заканчивался. Теперь знаю, о чём вы говорили.

Гай закрыл глаза, вздохнул.

— Не будешь трепаться?

— Нет.

— Да, ты прав, мы ему заплатили. Оуэн сообщил мне, что видел Доминик с садовником, и мы решили признаться в этом детективам. Тогда он станет подозреваемым номер один. Я сообразил, что неплохо бы ему исчезнуть. Сбежать. Хойлу идея понравилась, и он заплатил. Все очень правдоподобно.

— Зачем ты так поступил?

— Чтобы помочь отцу. На него сильно давила полиция. Собирались пришить убийство.

— Ты думал, что он убил Доминик?

— Нет. — Гай решительно покачал головой. — Разумеется, нет.

— Почему?

Гай пристально посмотрел на меня.

— Папа этого не делал. Он в это время находился в борделе. Детективы проверяли. Всё подтвердилось.

— Прекрасно. Но если он не убивал Доминик, и Абдулатиф тоже, то кто же это совершил?

— Понятия не имею. Может, какой-нибудь грабитель залез в окно или действительно Абдулатиф.

— Хм… — Я задумался. Звучит искренне, но… — А шкатулка от ювелирных украшений, которую нашли у Абдулатифа?

— Он получил её от нас.

— А сами украшения?

— Остались у него.

У меня возник ещё вопрос. Очень важный.

— А твои следы под окном спальни Доминик?

— Я уже говорил тебе, что ходил в кусты пописать.

— Враньё, Гай, ведь тогда мы были вместе.

Гай снова улыбнулся, на сей раз глуповато.

— Ладно тебе, Дэвид. Чего ты привязался с этими следами? Хватит вопросов. Давай лучше пойдём отыщем портье и раздобудем у него виски.

— Тебе всегда все сходит с рук, — заявил я.

— Что это значит?

— И Франция, и то, как ты обращаешься с Мел, и то, что ты уложил к себе в постель Ингрид, зная, что она мне нравится.

— Послушай, я ведь извинился.

— И никак не угомонишься. Сегодня чуть нас всех не убил. Если бы я не перехватил управление, то мы бы сейчас не беседовали.

— Да, и спасибо тебе за это. Ты среагировал быстро. Я в такую грозу никогда не попадал.

Меня вдруг захлестнула ярость. Напряжение и страх, пережитые в полёте, выплеснулись наружу.

— Гай, посмотри правде в глаза. Ты — прожигатель жизни, богатый бездельник. Считаешь себя актёром, но даже пальцем не пошевелишь, чтобы получить работу. Тебе она не нужна. Папа обеспечит. Купит самолёт. Машину. Квартиру. А ты будешь скулить, что собираешься начать трудиться, как все остальные.

— Значит, ты хочешь, чтобы я был как все. — Гай ухмыльнулся. От обаяния не осталось и следа. — Дело в том, что я не такой, как все. Ты живи своей маленькой убогой жизнью, но не требуй этого от меня.

— Почему же моя жизнь маленькая и убогая?

— Вот ты стал бухгалтером-аудитором, потом подыщешь себе жену, заведёшь двоих детей, купишь дом, такой, как у родителей. — В словах Гая сквозило презрение. — Это твоя судьба, Дэвид. Конечно, ты можешь иногда пойти выпить со мной пару кружек пива, но это ничего не меняет. Я так жить не собираюсь.

Внутри у меня что-то щёлкнуло. Я был злой, пьяный и едва не погиб несколько часов назад. А Гай нажал на самое чувствительное место. Сильно надавил.

Я ударил его наотмашь. Кулак попал по носу, потекла кровь. Гай согнулся, зажав нос. Кровь закапала на ковёр. Гай выпрямился. Я приготовился ударить снова.

— Чёрт возьми, что здесь происходит? — В дверях стоял менеджер отеля, за его спиной Ингрид.

Я вытолкнул Гая из номера и запер дверь. В неё стучали, что-то кричали, но я не открывал.

Утром встал рано, расплатился и двинулся к дому миссис Кэмпбелл. Разбудил Мел, вызвал такси, и мы отправились в Лондон. Провели час в Глазго, я успел купить пару книг по бухгалтерии, чтобы не терять времени в дороге. Последние два месяца нанесли моей работе серьёзный урон. А я мечтал найти место в престижном банке.

И больше не собирался тратить молодость на сидение в пабах с Гаем.

Часть третья

24

Сентябрь 1999 года, Ноттинг-Хилл, Лондон

Домой я вернулся очень поздно, слишком возбуждённый, чтобы заснуть. Безуспешно поискал виски и в конце концов открыл бутылку вина. Плюхнулся на диван, погрузился в размышления.

Тони, очевидно, умер мгновенно. Это ужасно, но… ведь я его не любил. За несколько секунд до его гибели я был на него невероятно зол. За то, что он сделал с Гаем, с нашим сайтом, со мной. И вот его не стало. Не по моей вине, нет. Я не желал ему смерти. Но так уж получилось — источник наших серьёзнейших проблем вдруг перестал существовать, как по мановению волшебной палочки в руке дьявола.

Я выпил три четверти бутылки и лёг в постель. Заснуть удалось под утро.

* * *

На работу добрался вовремя, рассказал ребятам. Реакция предсказуемая — сначала шок, потом облегчение. Будущее сайта по-прежнему неопределённо, но более светлое, чем сутки назад.

Ингрид отсутствовала. Не пришли также Оуэн и Гай. Дозвониться им не удалось. Около одиннадцати часов в офис явился сержант полиции Спеллинг.

— С кем я могу поговорить?

Я пригласил его в комнату, где три дня назад состоялось то неприятное заседание. Детектив сел напротив, вытащил блокнот. Он был примерно моего возраста, рыжий, веснушчатый, с открытым приветливым лицом.

— Вот, значит, как выглядит интернет-компания, — произнёс он, глядя сквозь стеклянную перегородку на группу молодых людей, корпящих за компьютерами. — Читать читал, а вижу впервые.

— Не очень солидно?

— Один мой коллега заходил на ваш сайт. Ему очень понравилось.

— Спасибо. Вы следите за футболом?

— Болею за «Бристоль роверс». Подумываю завести дома Интернет, тем более что теперь можно подключиться бесплатно. Вы пишете о «Бристоль роверс»?

— Пока нет. Сейчас мы только освещаем дела премьер-лиги, но к концу сезона надеемся добраться и до других.

— Как только подключусь, обязательно стану посещать ваш сайт. — Он снова оглядел офис. — Вначале позвольте мне выразить соболезнование по случаю гибели председателя совета директоров.

Я скорбно кивнул.

— Вы думаете, это умышленный наезд?

— Данную версию мы тоже допускаем. Я знаю, ночью вы дали показания моим коллегам, но сейчас мне бы хотелось задать вам несколько вопросов.

— Разумеется.

— Я понял так, что накануне возник какой-то конфликт между Тони Джорданом и его сыном относительно деятельности компании?

— Да. Сайт основал Гай, но главным акционером был его отец. В понедельник мы провели первое заседание совета директоров, на котором у них обнаружились серьёзные разногласия в стратегии. Тони предлагал, чтобы мы занялись порнобизнесом, Гай отказался. Категорически. Так, что даже сложил с себя обязанности президента компании.

Детектив задал ещё много вопросов о Гае, его отце и сайте, я ответил на них с максимально возможной искренностью. Затем он перешёл к нашей беседе с Тони в его квартире.

— Вчера вечером вы видели у дома мистера Джордана автомобиль. Попытайтесь его описать. Например, модель.

— Не помню, — неуверенно промолвил я.

— Подумайте, пожалуйста.

Спеллинг спокойно ждал, откинувшись на спинку кресла, уверенный, что я сумею ему что-нибудь выдать. А я закрыл глаза, пытаясь представить дорожный знак и автомобиль перед ним.

— Это был автомобиль с открывающейся вверх задней дверью, довольно старый. «Фольксваген-гольф».

— Цвет?

— Темноватый. Чёрный или синий. Нет, чёрный.

— Номер вы, конечно, запомнить не успели. Но может, какие-нибудь символы? Хоть что-нибудь.

— Там стояла буква «N».

— Отлично. А водитель? Не могли бы вы дать хотя бы общее описание?

— Нет. Я его видел мельком.

— Но это был мужчина? Белый? Чернокожий? Молодой? Старый?

— Да, мужчина. Белый, в куртке, без галстука. Тёмные волосы, редкие. Возраст между тридцатью и пятидесятые. — Это самое большее, что я сумел извлечь из памяти.

— Вы смогли бы узнать его при встрече?

— Не уверен.

— Это кто-либо из ваших знакомых?

— Нет. По крайней мере никто из тех, кого я знаю хорошо.

— Вы больше ничего не помните?

Лицо детектива светилось доброжелательностью. Я был бы рад помочь, но…

— Извините. Я сознаю, что это очень важно, и сожалею, что не был в тот момент достаточно внимательным, но мои мысли занимало совсем другое. Если бы автомобиль не заслонял табличку с названием улицы, я бы вообще не обратил на него внимания.

Спеллинг кивнул и вытащил план улицы.

— Покажите, пожалуйста, где стояла машина.

Я поставил в нужном месте крестик.

— Вы сказали, что слышали, как этот человек завёл двигатель. Когда это произошло?

— Когда мы с Ингрид зашли за угол. Вот здесь. — Я показал на плане. — А Тони вышел из подъезда здесь.

— Наезд случился на ваших глазах?

— Нет. Мы свернули за угол, и я услышал, как начала газовать машина, а потом глухой стук и крик. Когда мы прибежали, там никого уже не было.

— Сейчас мы разыскиваем этот автомобиль. Жаль, что больше нет свидетелей.

— Думаете, это намеренно?

— Полагаю, что возможен просто несчастный случай и водитель скрылся. Сбежал с места происшествия. К сожалению, это не редкость. Но на такой тихой узкой улочке случайный наезд кажется маловероятным. У меня ещё одна просьба. Мы бы хотели осмотреть вашу машину.

— Зачем? Она третий день стоит у моего дома в Ноттинг-Хилл. Мы с Ингрид приехали к Тони на метро.

— Это простая формальность.

— Хорошо. — Я протянул ему ключи, объяснил, где стоит машина, и детектив ушёл.

Я посидел за столом. Что-то не работалось. К обеду появилась Ингрид, бледная, а в час дня позвонила Мел.

— Ты уже знаешь? — спросил я.

— Гай позвонил час назад. Он в полицейском участке в Савил-роу. Попросил меня найти адвоката.

— Боже! Неужели они подозревают его в убийстве Тони?

— Пока не ясно. Он поступил мудро, отказался разговаривать с ними без адвоката. Я связалась с одним приличным, который, наверное, уже там.

— Утром здесь был детектив. Интересовался отношениями Гая и Тони. Пришлось рассказать.

— Не беспокойся, — сказала Мел. — Они все равно обо всём узнают. Это невозможно скрыть. А если бы ты попытался темнить, то вызвал бы подозрения.

— С Гаем всё будет в порядке?

— Не сомневаюсь. Его скоро отпустят, если не найдут серьёзных улик, что маловероятно.

— Правда, ужасно? — воскликнул я. — То, что случилось с Тони.

— Да, — промолвила Мел. — Хотя, если честно, этого мерзавца мне нисколько не жаль.

Я был полностью с ней согласен, однако вслух подтвердить не мог.

— Ладно, дай мне знать, если я сумею чем-либо помочь. И попроси Гая, чтобы, когда выйдет, сразу позвонил мне.

— Хорошо.

Гая выпустили. Он сразу отправился в офис. В восемь часов большинство ребят уже ушли. Выглядел скверно. Бледный, глаза беспокойные, усталые.

— Как дела? — спросил я.

— Мел нашла мне хорошего адвоката, потому что в полиции начали наседать, причём агрессивно. Против меня у них нет никаких улик, но подозрение не снято.

— Допрашивали долго?

— Очень. Особенно тщательно проверяли моё алиби, где я был вчера вечером. К счастью, мы с Оуэном сидели в пабе в Камдене. Легко проверить.

— Тебе сообщили, что у дома Тони я видел человека в машине? Как раз перед тем, как его сбили.

— Нет. Его отыскали?

— Я не смог подробно описать. Так, отдельные детали.

— Кто же это? — Гай помолчал, стараясь что-то вспомнить. — Ну тогда они от меня, очевидно, отвяжутся. Момент уж больно неподходящий. Сразу после ссоры. Очень подозрительно.

— А как ты сам все оцениваешь?

Гай помедлил с ответом.

— Потрясён. Так остро, как в последние несколько дней, после того злополучного совещания, я ещё никогда его не ненавидел. И вот он погибает. А я ненавижу ещё сильнее.

— Не понял.

— Ненавижу его. Ненавижу себя. Ненавижу полицейских за то, что они тупые. И при этом знаю, что до меня ещё не всё дошло. Пока не верится, что я его больше никогда не увижу. — Он прикусил губу. — Дэвид…

— Да?

— В ближайшие несколько дней руководить сайтом придётся тебе.

— Хорошо. Ты возьми отпуск. Уладь дела с похоронами и остальным. А я присмотрю за лавкой.

Гай улыбнулся.

25

Итак, я взял на себя руководство сайтом.

С такими работниками это было легко. Они поужасались, поужасались, да и окунулись с головой в работу. А на мою долю выпало утрясать проблемы.

Первым делом я позвонил Генри, сообщил новость. Рассказал обо всём без утайки. Что Тони был против их инвестиций, Гай угрожал сложить с себя обязанности президента компании. Генри по-прежнему торопился. Их фирма уже три месяца не вкладывала инвестиций, и он беспокоился, что их оттеснят другие.

Вскоре выяснилось, что ключи от всего лежат в кармане у Хойла. Акции сайта Тони разместил в каком-то оффшорном трасте. И вообще, дела Тони представляли собой клубок трастов, расположенных на маленьких островах по всему земному шару. Наследство будет поделено между Гаем, Оуэном, Сабиной и её сыном Андреасом в разных пропорциях. Патрик Хойл был единственным человеком, понимавшим, что к чему. Лишь он имел право распоряжаться трастами Тони Джордана. Теперь он должен одобрить действия «Оркестра».

Мы договорились встретиться через два дня после гибели Тони. Оказалось, что Хойл способен мыслить вполне независимо. Также выяснилось, что он не разделял энтузиазма Тони по поводу Интернета и потому согласился взять отступное.

Оставалось уговорить «Оркестр» вложить деньги не только в развитие сайта, но и выкупить траст Тони Джордана. Венчурные инвесторы, как правило, не склонны покупать существующие инвестиции, однако моё предложение было для них выгодным. Генри охал и ахал, сомневался, но потом согласился.

Меня опять навестил детектив Спеллинг и показал две фотографии. На одной мужчина среднего возраста, с тёмными, редкими, зачёсанными назад волосами.

— Узнаете?

— Это он, — сказал я. — Человек в автомобиле.

— Уверены?

— Да.

— У него чёрный «фольксваген-гольф». Вот фотография.

— Думаю, это тот автомобиль. Конечно, полной уверенности нет, но очень похож.

— Великолепно.

— Кто он? — спросил я.

— Частный детектив.

— Неужели? Он следил за Тони?

— Скорее всего да. Мы с ним пока не говорили. Вначале хотели получить подтверждение от вас, что он — тот человек.

— Понимаю. Кто его нанял?

Спеллинг усмехнулся:

— Сабина Джордан.

* * *

Вестибюль отеля «Сандерсон» был оформлен в стиле постмодернизма. Повсюду расставлены и разбросаны странные предметы неизвестного назначения, самым заметным из которых был диван в виде огромных красных губ. Гай, как и положено, сидел в баре, декорированном в стиле крайнего минимализма. Медленно потягивал пиво. Я заказал чай «Тетли», просто чтобы подразнить бармена, и кружку японского пива «Асахи».

— Как прошли похороны?

— Ужасно.

— Кто был?

— Слава Богу, почти никого, — промолвил Гай. — Только родственники: Оуэн, мама, Сабина, Патрик Хойл, две двоюродные бабушки и викарий. Папу похоронили на деревенском кладбище при церкви. Викарий провёл достойную службу. Но всем было до лампочки, кроме Сабины. Бабушки не видели папу лет тридцать — сорок. Мама откровенно скучала. А Оуэн… хм… ты знаешь, каков он.

— А как ты?

— Во время службы ничего не ощущал, лишь холод и досаду на всё, что он совершил. Как он обращался со мной, как поступил с Мел, как едва не погубил наш сайт. Все это вертелось в голове, пока гроб не начали опускать в могилу. И тут я наконец осознал, что никогда больше не увижу отца, что у меня не будет возможности доказать, что я вовсе не неудачник, каким он всегда меня считал. — Гай глотнул пива. — Знаешь, Дэвид, я привык представлять отца крутым. Собственно, он таким и являлся. Мы ведь во многом похожи, но по непонятной причине нам так и не удалось поладить друг с другом. Уважать друг друга, как положено отцу и сыну. И теперь уже никогда не получится.

— Ты сделал что смог, — заметил я. — Это не твоя вина.

— Ведь мне от него ничего не было нужно. Несколько слов иногда, вот и всё. Похвалить за успехи, сказать, как он мной гордится. Так нет же, он всегда старался все у меня перехватить. Доказать, что сумеет сделать лучше. Как с сайтом или с Мел.

— Как все восприняла твоя мама?

— Боже, лучше бы не приезжала! Злится, что ей теперь перестанут платить алименты. Привезла с собой адвоката, свела его с Патриком Хойлом, но тот показал им большую фигу. Заявил, что у неё нет никаких прав на отцовскую собственность. Впрочем, это ерунда. Она всё равно скоро выйдет замуж.

— За кого?

— Не знаю. Найдёт кого-нибудь. А как она отвратительно вела себя с Сабиной! Словно Сабина не имела права присутствовать на похоронах. Что было особенно пакостно, ведь именно Сабина единственная искренне горевала по поводу случившегося.

— Ты пообщался с ней?

— Очень недолго. Она милая женщина. И видимо, действительно любила папу, а не его деньги. Сабина самая лучшая из всех его жён.

— Что она собирается делать?

— Вернётся в Германию. Просила не прерывать связи, навещать её с Андреасом. Я обещал. — Гай посмотрел на часы. — Через несколько минут должна появиться мама. Мы идём ужинать в «Нобу».151 Можно подумать, что она приехала сюда на пару дней отдохнуть. Слава Богу, завтра возвращается в Лос-Анджелес.

— Полиция всё ещё держит тебя на подозрении?

— Нет, оставила в покое. Я убедительно доказал алиби. Находился с Оуэном, когда отца сбила машина. Но от версии, что это убийство, они не отказались. Похоже, станут терзать Сабину.

— Ты знал, что она наняла частного детектива? — спросил я.

— Нет.

— Я опознал по фотографии человека, который сидел в машине у дома твоего отца. Полицейский сказал, что это частный детектив.

— Значит, она приставила к папе «хвост»?

— Вроде так.

— Хм… Неудивительно, что полиция ей докучает, ведь большую часть состояния по завещанию получит она. Но всё равно не могу поверить, что папу убили по её заказу.

— Полиция раскопает, — произнёс я.

— Чёрта с два! Жалкие тупицы. — Гай глотнул пива. — Ладно, расскажи, как дела на сайте.

Я посвятил его в детали переговоров с «Оркестром» и Хойлом. Гай заметно оживился. Теперь, после похорон отца, он мог наконец заняться работой. Я почувствовал облегчение.

— Дорогой, вот ты где! — прозвучал громкий женский голос.

Я повернулся. К нам приближалась миловидная ухоженная блондинка лет сорока. Элегантный загар, замечательно сохранившееся тело, ослепительно белые зубы. Несомненно, красивая женщина, но было в ней что-то отталкивающее, сухое и жёсткое. Я не мог бы представить её чьей-то матерью.

— Мама, — промолвил Гай, — это мой партнёр Дэвид Лейн. Мы учились вместе в школе.

— Партнёр? — Дама удивлённо вскинула брови. — Я не знала, что…

— Мама, Дэвид мой партнёр по бизнесу.

Она кивнула.

— Рада познакомиться. Очень хотелось бы задержаться здесь и выпить с вами, но у нас на восемь тридцать заказан столик. Уже опаздываем.

Я понимающе улыбнулся.

— До завтра! — крикнул Гай, и они ушли.

* * *

Он приехал в офис на следующий день, как обещал. Все были рады его видеть, особенно я. Было много работы. Я собирался на встречу с Патриком Хойлом в офисе Мел на Чансери-лейн. Дело уладили быстро и меньше чем через час покинули здание.

— Думаю, вы рады избавиться от сайта, — заметил я, когда мы остановились на тротуаре, ожидая такси.

— Я не доверяю Интернету, — пробормотал Хойл. — К тому же Тони не следовало влезать в бизнес сына.

— Гай тоже не получил от этого ничего хорошего.

Хойл хмыкнул:

— Но схоронили-то недавно не его.

Его тон заставил меня насторожиться. Я внимательно посмотрел на Хойла. Умный, знающий адвокат. Вероятно, что-то подозревает.

— У вас есть предположения, кто мог убить Тони? — спросил я.

— Нет. Но для некоторых его смерть оказалась очень кстати.

— Например, для Гая?

— Например, для него.

— Но вы же не считаете, что он убил отца? Нет никаких доказательств.

Хойл пожал плечами, как бы давая понять, что не хочет больше это обсуждать. Но это «кстати» напомнило мне слова Ингрид, сказанные свыше десяти лет назад.

— Я знаю историю с садовником Абдулатифом, — произнёс я.

— И что же вы знаете?

— Вы заплатили ему, чтобы он исчез после смерти Доминик. И тем самым отвели подозрения от Тони.

— Кто вам сказал?

— Гай.

Хойл устремил взгляд на дорогу. Мимо проезжали такси, но ни одного свободного.

— Что за времена, — проворчал он. — Невозможно поймать такси. Скорее бы уж начинался очередной экономический спад.

— Несколько лет назад Абдулатифа нашли мёртвым.

— Наверное.

— Тоже как нельзя кстати, верно?

Хойл посмотрел на меня.

— Давайте пойдём в кафе, выпьем по чашке кофе.

Мы молча дошли до кафе, уселись с чашками за отдельным столиком.

— Вы мне нравитесь, Дэвид, — сказал Хойл.

Я промолчал, не уверенный, хочу ли нравиться Хойлу.

— Хороший переговорщик, преданы своему другу. Преданность — это качество, достойное восхищения. Но вам следует вести себя осторожнее.

— Почему?

— Позвольте мне рассказать вам об Абдулатифе. Подозреваю, что вам известна лишь половина истории.

— Да.

— Действительно, Гай сообщил мне, что Оуэн видел Абдулатифа с Доминик, и предложил заплатить садовнику, чтобы тот исчез. Неплохая идея. Это бы отвело подозрения от Тони. В тот момент я не был полностью уверен в его невиновности. Тони заявил, что был в ту ночь с проституткой, но таких женщин легко купить. В общем, я согласился. Дал Абдулатифу полмиллиона франков и приказал исчезнуть. Гай всучил ему кое-какие украшения Доминик.

— Почему он взял деньги? — удивился я. — Ведь это рискованно. Если бы садовника поймали, то могли повесить за убийство.

— Вы правы. Но на юге Франции существует довольно обширная арабская община, и если человек заляжет на дно, найти его будет очень трудно. Однако Абдулатиф скрывался недолго. Он занялся шантажом. Через год связался из Марселя со мной и потребовал двести тысяч за молчание. Я заплатил. Миновал ещё год, и ситуация повторилась, а сумма увеличилась. Это продолжалось неоднократно. Я хотел взять деньги у Тони, но Гай протестовал. Дело в том, что его отец ничего не знал. Платил Гай. Шли годы, суммы увеличивались. У Гая начались трудности с деньгами, Тони становился менее щедрым. Я уже начал подумывать о том, чтобы отвязаться от Абулатифа, поскольку к тому времени был убеждён в невиновности Тони. Конечно, если Абдулатиф пойдёт к властям, у него будут неприятности, но и у нас тоже. Подкуп основного свидетеля по уголовному делу, связанному с убийством, — это серьёзное преступление.

— И потом труп Абдулатифа обнаружили в мусорном баке?

— Вот именно. Как говорится, очень кстати.

— Как он там оказался?

— Хотите спросить, не я ли организовал? — Хойл глотнул кофе. — Вопрос справедливый. Но нет, я этого не делал. Я вообще подобными вещами не стал бы заниматься даже ради своего самого лучшего клиента.

— Вы полагаете, это организовал Гай?

Хойл пожал плечами и посмотрел на меня:

— А вы как думаете?

— Ни в коем случае. — Я помолчал. — Вот вы сказали, что сначала заподозрили Тони в убийстве Доминик, но затем передумали. Почему?

Хойл усмехнулся:

— Да. Они не ладили. Изменяли друг другу. Вам это хорошо известно.

Я вздохнул. Хойл понимающе кивнул.

— Извините. Вы были молоды, она была красивая, противиться невозможно. Тони об этом знал, но разве это повод для убийства? Тем более, что такое порой случалось. Нет, он её не убивал. Я неоднократно говорил с ним о её смерти и наверняка уловил бы хоть какой-нибудь намёк, если бы он действительно её убил. — Хойл глотнул кофе. — Тони Джордан был для меня много больше, чем просто клиент. Он являлся моим другом. Мы познакомились студентами. Вот почему я переехал в Монте-Карло. Чтобы быть к нему ближе. За эти годы нам пришлось пережить немало. Взлёты, падения… Я очень опечален его смертью. Очень. — Он поставил чашку. — А теперь позвольте откланяться. Пойду поймаю такси. — Патрик Хойл поднялся и оставил меня с чашкой остывшего кофе.

* * *

Мы заключили договор с «Оркестром» в рекордный срок. Они купили траст Тони Джордана за четыре миллиона фунтов, в два раза больше, чем он первоначально вложил, и инвестировали ещё десять. За это «Оркестр» получит семьдесят процентов от прибыли компании, оставляя достаточно для менеджмента и служащих. Состав совета директоров, разумеется, изменился. «Оркестр» подыскал нам нового председателя совета, Дерека Силвермана, элегантного седого бизнесмена лет пятидесяти. Он уже сделал несколько миллионов фунтов на торговом бизнесе, который финансировали партнёры «Оркестра». Более важным было то, что он являлся также председателем совета директоров одного из клубов премьер-лиги. В состав совета вошёл также и Генри, как представитель «Оркестра», а Патрика Хойла из совета вывели.

Директором-распорядителем Гай предложил назначить Ингрид. Она стала незаменимым членом команды, с её мнением считались все. Генри она тоже нравилась, и её утвердили. Единственная сложность — её отношения с Мел. Женщины были очень холодны друг с другом и, кроме как по делам, не общались.

Как только на наш банковский счёт поступили десять миллионов, мы с ходу взялись за дело. Деньги было на что потратить. Расширили офис, арендовав этаж под нами. Увеличили штат, особенно за счёт журналистов. Активизировали рекламу. Ускорили подготовку к розничной торговле в Интернете. Генри против подобной расточительности не возражал. В перевёрнутом мире ценностей Интернета чем больше вы тратите на становление сайта, тем дороже он стоит. В общем, тратить, тратить, тратить.

Результаты не заставили ждать. В начале сезона количество посетителей резко возросло. В сентябре мы зарегистрировали свыше четырёхсот тысяч и почти три миллиона отзывов. Существовали и другие футбольные сайты, но наш оказался самым лучшим, что являлось несомненной заслугой группы Газа. Кроме того, сайт выглядел более привлекательным. Пользоваться им было легко, быстро и весело. Гай организовал партнёрство в Интернете со всеми ключевыми фигурами, от поисковиков до интернет-провайдеров, сетевых газет, специализированных сайтов, похожих на наш. Мы заключили договор с «Уэстборном», одной из крупнейших букмекерских контор в стране на приём футбольных ставок. Это сразу же стало очень популярным и приносило доход.

Каждый день нам было нужно выдавать для сайта массу материала: информацию о перемещении игроков, травмы, слухи, мнения и, разумеется, отчёты о матчах. Этим занималась группа журналистов плюс внештатники, имеющие контакты в каждом клубе. Мы повесили на стенах телевизионные экраны и установили программы, позволяющие журналистам смотреть видео или слушать радиокомментарии непосредственно на компьютерах.

Газ выдал потрясающую сенсацию, что один из ведущих бразильских «бомбардиров» подписал контракт с крупным клубом премьер-лиги на двадцать пять миллионов фунтов. Клуб эту информацию опроверг, и в течение двух дней всё выглядело так, будто мы сели в лужу. В таблоидах появились насмешки, но Газ был спокоен. Действительно, вскоре всё подтвердилось. Потом он рассказал мне, что данной информацией его снабдил четырнадцатилетний сын одного из директоров клуба, горячий поклонник нашего сайта.

В этой суматохе у меня не было времени подумать ни о чём серьёзном. Полиция не докучала, гибель Тони мы с Гаем больше не обсуждали. Однако из головы не выходили слова Патрика Хойла. Я гнал их прочь, но они возвращались.

Для некоторых его смерть оказалась очень кстати.

Однажды утром я позвонил в офис и сообщил, что приеду после полудня. Гай очень удивился, узнав, что я собрался полетать. Я не занимался этим шесть месяцев, с тех пор, как начал работать на сайте.

Было начало октября, солнечный день. Свежий ветерок разогнал осенний лондонский смог. Приятно снова взяться за руль управления и полетать одному на высоте семьсот метров над Англией, распростёршейся внизу зелёным ковром, приправленным коричневым золотом. Я пролетел над Хэмпширскими известковыми холмами к одному из моих любимых лётных полей, Бембриджу на острове Уайт, где приземлился и поднялся пешком примерно с километр по крутому склону до вершин белых скал над заливом Уайтклифф.

Когда дует ветер, там прохладно, но сейчас его не было. К тому же я находился очень далеко от сайта. Это самое важное. И я снова задал себе вопрос, от которого постоянно отмахивался. Был ли Гай убийцей своего отца? На первый взгляд, ничего невозможного в этом нет. Сайт значил для Гая почти все, а отец собрался его отобрать. Он давил на сына, и я знал, что Гай мечтал вырваться на свободу. Детективы его подозревали. Оуэн подстраховал брата, обеспечив ему алиби, но ведь Оуэн всегда его подстраховывал. Я вспомнил разговор с Гаем в день похорон. Казалось, он искренне опечален смертью отца. За последние месяцы мы стали очень близки, он поверял мне самое сокровенное. Однако Гай был профессиональным актёром. В таком случае можно ли ему доверять?

Я вспомнил, как он организовал подкуп садовника Абдулатифа. Патрик Хойл и Мел полагали, будто Гай это сделал, чтобы отвести подозрение от себя. Они думали, что Доминик убил он. А следы его кроссовок, оставленные под окнами спальни Доминик в ночь её гибели? И кто убил Абдулатифа? Гай? Выходит, что за тринадцать лет Гай убил троих? Это никак не согласовывалось со всем, что я знал о нём, с нашим взаимным доверием, дружбой, которая укрепилась за эти полгода, со всем тем, что я вложил в сайт. До тех пор, пока останутся сомнения, покоя мне не ждать.

Я посмотрел на море. Громадный паром из Франции устремился прямо на военный корабль. С того места, где я стоял, всё выглядело так, словно они должны неминуемо столкнуться, но корабли прошли мимо друг друга без всякого шума. Когда они немного удалились, я увидел, что расстояние между ними было около двух километров.

Вся беда в том, что сомнения не исчезали.

Пока я не выясню, виновен ли Гай в гибели этих людей, я не смогу доверять ему. А если я ему не доверяю, мы не можем вместе работать. Но если мы не сможем вместе работать, сайт развалится.

Дело даже не в сайте. Дружба с Гаем была для меня жизненно важной. Лишь благодаря Гаю я сумел изменить свою жизнь, сделать её интереснее, стать кем-то большим, чем просто бухгалтер.

И я должен убедить себя, что он невиновен.

26

Я приехал в офис в середине дня. Как всегда, в это время там был настоящий кавардак. Пришлось сразу же с головой окунуться в работу. Гай не задавал вопросов, а в четыре часа отправился на какую-то встречу и больше в офис не вернулся.

Я ушёл довольно рано, примерно в семь тридцать. Добрался на метро до «Тауэр-Хилл» и зашагал мимо ярко освещённого причала Святой Катерины к дому Гая.

Открыв дверь, он удивился:

— Что случилось, Дэвид?

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Ладно. Входи. Пива?

Я кивнул. Он достал из холодильника две бутылки.

— О чём?

Я долго молчал, подыскивая слова. Мне не хотелось, чтобы Гай подумал, будто я ему не доверяю. Наоборот, мне было необходимо укрепиться в доверии. Я посмотрел ему в лицо и спросил:

— Скажи честно, ты убил своего отца?

Гай не отвёл взгляда.

— Конечно, нет.

Мы стояли так несколько секунд. Гай — профессиональный актёр и умеет скрывать чувства. Но он также и мой давний друг. Наконец я натянуто произнёс:

— Хорошо. Но можно задать несколько вопросов? Трудных.

Гай вздохнул:

— Если так приспичило, спрашивай.

— Где ты находился в тот вечер?

— В пабе с Оуэном.

— Каком?

— В «Слоновьей голове», в Камдене, — пробормотал Гай, теряя терпение. — Он там недалеко живёт.

— Во сколько ты ушёл?

— Ты затеял следствие? Я все рассказывал детективам. Много раз. Они проверяли. Ты мне не веришь?

— Я хочу тебе верить. Но мне нужно знать, кто это сделал.

— Думаешь, я не хочу? Ведь это был мой отец.

— Прошу тебя. Для меня это очень важно.

Гай нахмурился:

— Ладно. Я расскажу тебе то, о чём говорил в полиции. Мои слова подтвердились. Мы с Оуэном заглянули в паб около семи часов. Пробыли там до девяти, потом расстались. Оуэн пошёл домой, а я решил отправиться в «Гидру», ну ты знаешь этот паб на Хаттон-Гарден. Домой вернулся примерно в одиннадцать.

— А твой отец погиб в девять двадцать пять.

— Утверждают, что так.

Оуэн и Гай расстались около девяти, то есть времени было достаточно, чтобы добраться до Найтсбриджа.

— Учти, — сказал Гай, — детективы проверяли и в «Слоновьей голове», и в «Гидре».

— А что Оуэн?

— По дороге домой он зашёл в супермаркет «Европа» купить еды. Камера телевизионного контроля его зафиксировала. И время отмечено: девять часов двадцать одна минута. Всё в порядке.

Я кивнул.

— Есть ещё вопросы? — спросил Гай.

— Да. Давай вспомним Францию.

Он сердито вскинул голову.

— Зачем? Какое это имеет отношение к гибели отца?

— Я беседовал с Патриком Хойлом. Он убеждён, что твой отец не убивал Доминик. И он рассказал о шантаже Абдулатифа.

— Мне безразлично, кто её убил! Это произошло двенадцать лет назад. А что до чёртова садовника, то правда, он нас шантажировал.

— Ты мне не говорил.

— Потому что не считал важным. Тем более, что он шантажировал не меня, а Хойла. И вообще, Дэвид, неужели ты считаешь, — голос Гая дрогнул, — что я убил всех троих? Если так, то можешь убираться отсюда.

— Нет, нет! — торопливо возразил я. — Мне просто показалось, что между событиями во Франции и гибелью Тони существует связь. Может, следовало намекнуть полиции?

— Ради Бога, Дэвид! Из этого не выйдет ничего хорошего. И без того полно неприятностей. — Гаю удалось подавить раздражение. — Послушай, извини. Но трудно оставаться спокойным, если в тебе сомневается друг. А ведь ближе тебя у меня сейчас никого нет. Мы давно вместе. Неужели ты не понимаешь, что я не убийца?

— Да не в этом дело, — успокоил его я. — Но…

— Что?

Честно говоря, я и сам не знал что. Оставались сомнения после беседы с Патриком Хойлом, но ведь Гай имел стопроцентное алиби, тщательно проверенное полицией.

Я улыбнулся:

— Прости. Ты абсолютно прав. Но я должен был задать тебе эти вопросы. Теперь всё ясно, я ухожу.

— Нет. Давай выпьем ещё пива. — Гай вытащил из холодильника две бутылки. Я был прощён. — Так мы сумеем через три месяца открыть в Мюнхене офис?

Мы проболтали о сайте больше часа. В такси по дороге домой я осознал, что все равно десять процентов сомнений остались. Но подумал, что мне хватит и девяносто.

* * *

На следующий день у меня была встреча в банке, который мы наметили для управления выплатами по кредитным картам, когда клиенты начнут делать покупки в Интернете. Здесь возникли проблемы, их предстояло разрешить. Я вернулся в офис расстроенный, включил компьютер, проверил почтовый ящик. Там было одно сообщение. От Оуэна. Наверное, опять что-то маловразумительное.

Зачем ты снова приставал к Гаю с расспросами насчёт Доминик и отца?

Я поднял голову. Оуэн склонился над клавиатурой в нескольких метрах от меня. Ах ты, дрянь!

Напечатал ответ:

И что? Иди сюда, поговорим. Расскажи, что там произошло на самом деле.

Пальцы Оуэна взметнулись над клавиатурой. А вот и ответ:

Забудь все. Доминик. Нашего отца. И открой приложение.

Я открыл файл, приложенный к сообщению. Это была хорошо сделанная компьютерная анимация. Игрок в гольф собирается нанести удар. Но вместо мяча моя голова. Изображение начало увеличиваться, и можно было различить лицо. Моё лицо, взятое с фотографии в корпоративной секции сайта.

Размах, деревянная клюшка рассекает воздух, ударяет по моей голове. Слышен треск, будто ломается яичная скорлупа. На экране кровавое месиво — мозги и всё прочее. Меня затошнило. Я метнул взгляд на Оуэна, который сидел, опустив голову.

На экране тем временем возникло сообщение:

Совершена ошибка. Нажмите CTRL+ALT+DEL и перезагрузите компьютер. При этом будет потеряна несохраненная информация во всех приложениях.

Я выругался и выполнил требуемые манипуляции. Через минуту мой компьютер ожил. Я напечатал сообщение:

Это не смешно.

Ответ пришёл моментально:

Это и не должно быть смешным.

Я закрыл почтовый ящик. Псих! Извращенец!

Вечером, покидая офис, я остановился у стола Оуэна. Он уставился на экран. Сидящий рядом Санджей посмотрел на меня и нервно улыбнулся. Я наклонился и прошептал:

— Вопросов будет столько, сколько надо.

Оуэн принялся невозмутимо манипулировать «мышью».

— И перестань присылать мне послания с угрозами. Они на меня не действуют.

На сей раз он повернул голову, впился в меня своими чёрными глазками и снова вытаращился на экран. Я сунул ногу под стол и выдернул вилку из розетки. Его экран погас.

— Ой, нога зацепилась, — пробормотал я и вышел.

* * *

Угрозы Оуэна подвигли меня на продолжение расследования. На следующий день мы с Мел сидели за моим столом. Разрабатывали стратегию защиты деятельности сайта в Италии и Испании. Гай вёл переговоры в Мюнхене по поводу открытия нашего офиса в Германии. Рядом с нами никого не было. Мел собралась уходить, но я её остановил:

— У тебя есть минута?

— А в чём дело?

— Хочу спросить кое о чём.

Она нахмурилась:

— Все не можешь забыть Францию?

— Хочу, но не могу. У меня один вопрос. На острове Малл, когда мы шли из отеля, ты заявила, что подозреваешь Гая в убийстве Доминик. Неужели это серьёзно?

— Нет. Тогда я просто его ненавидела, вот и ляпнула сдуру. Сейчас даже не помню, что я тебе сказала.

Я улыбнулся:

— Ты права. Теперь это не важно.

— А у меня к тебе тоже вопрос.

— Пожалуйста.

Мел сглотнула.

— Как ты думаешь, между Гаем и Ингрид что-нибудь есть?

Я удивлённо посмотрел на неё:

— С чего ты взяла?

— Они проводят вместе слишком много времени.

— Мы все проводим вместе слишком много времени. Иначе и быть не может, если просиживаешь в офисе по пятнадцать часов в сутки.

— Так ты уверен, что между ними ничего нет?

— Абсолютно.

Мел пожала плечами.

— Всё равно я не доверяю этой женщине.

Я долго смотрел ей вслед. Конечно, между Гаем и Ингрид ничего не было, однако неприятный осадок от разговора остался.

* * *

Мне очень захотелось встретиться с частным детективом. Гай вряд ли мог сбить Тони на машине. Хотя если ему заплатили… А кто мог заплатить? Сабина. Или кто-нибудь другой? Я позвонил сержанту Спеллингу.

— Как продвигается расследование?

— Имеется кое-что, — ответил он, — но ничего серьёзного. А почему вы позвонили? У вас появились сведения?

Я смутился:

— Нет, пока никаких. Просто нам всем здесь любопытно, кто убил Тони Джордана.

— Если возникнет что-нибудь конкретное, мы проинформируем родственников, — произнёс Спеллинг официальным тоном.

— Да. А как с этим частным детективом? Наверное, мне предстоит опознать его на суде?

— Нет. С него сняли подозрение. Если будет суд, он выступит в качестве свидетеля. У вас ко мне что-то ещё?

— Нет-нет, ничего, — заторопился я. — Спасибо.

Положив трубку, я сообразил, что так и не узнал фамилию частного детектива. Придётся поговорить с Сабиной Джордан. Я позвонил в Монте-Карло Патрику Хойлу, немного поболтал с ним, и он продиктовал мне её адрес в Штутгарте.

Приближалось открытие офиса в Мюнхене. Туда периодически ездили я или Гай. В очередную поездку я закончил дела в три часа дня, взял напрокат автомобиль и отправился в Штутгарт.

От Мюнхена туда было всего полтора часа езды. Пасмурный октябрьский день. Мелкий обложной дождик не давал любоваться сельским пейзажем. Я покинул промышленный пригород, не переставая удивляться, зачем Сабине понадобилось менять Лазурный берег на эту серость. Но вскоре появились аккуратные ухоженные улочки, окаймлённые деревьями, одетыми в осеннее золото, симпатичные дома с высокими остроконечными крышами. Достаток, порядок, спокойствие, надёжность. Может, это и нужно Сабине.

Дом я нашёл легко. Позвонил. Дверь открыла высокая интересная седая женщина. Видимо, мать Сабины.

— Ist Frau Jourdan hier?152 — медленно произнёс я, как мне показалось, на хорошем немецком языке.

— Да, — ответила женщина по-английски. — А кто вы?

— Дэвид Лейн. Я друг Гая Джордана. Сына Тони.

— Ein Moment.153

Вышла Сабина в трикотажной рубашке и выцветших джинсах. Босая, тёмные волосы распущены. Очень красивая. Прищурилась, узнав меня.

— Я вас помню. Вы партнёр Гая по сайту. Приезжали к нам на виллу.

— У вас найдётся несколько минут для разговора?

— Да.

Сабина привела меня в большую чистую кухню. На полу играл ребёнок с какой-то пластиковой штуковиной.

— Вы помните Андреаса?

— Привет, Андреас! — сказал я.

— Он не говорит по-английски, — предупредила Сабина.

Мне показалось, что её сынок пока ещё не говорит ни на одном языке, но это не имело значения.

— Хотите чаю? У нас есть «Эрл Грей». Тони всегда любил его.

— С удовольствием.

Она поставила чайник, а её мать сказала что-то быстро по-немецки, забрала ребёнка и оставила нас одних.

— Надеюсь, вы прилетели из Англии не для того, чтобы увидеть меня?

— Нет. Мы открываем в Мюнхене офис, а поскольку это близко, я решил вас навестить.

— Если вас интересуют дела, связанные с собственностью Тони, то я не могу вам помочь. Этим занимается Патрик Хойл.

— Нет. Меня интересует другое. Я хочу побеседовать о гибели вашего мужа.

— Вот как? — Она села за стол. Тема её не вдохновила, но от разговора Сабина не отказалась.

— Я видел Тони за несколько минут до гибели. И также видел частного детектива, который дежурил у его дома. В полиции сообщили, что детектив вне подозрений. Что же он там делал?

— Его наняла я, — промолвила Сабина.

— Зачем?

Вместо ответа она принялась заваривать чай.

— Вы давно замужем? — спросил я, принимая чашку.

— В апреле было три года. Мы познакомились пять лет назад на вечернике в Каннах. Я работала в кинокомпании. И у нас моментально возникла глубокая эмоциональная связь. Прежде я не испытывала ничего подобного. После фестиваля он прилетел в Германию ко мне, я тогда работала в Мюнхене. Мы полюбили друг друга.

— Мне очень жаль, что так всё получилось! Примите соболезнования.

— Спасибо. — Сабина опустила голову и прикусила губу.

— Я видел вас тогда всего несколько минут, но мне показалось, вы сильно увлечены друг другом.

— Были. А потом… — Она посмотрела на меня, словно оценивая.

— И что потом? — произнёс я тихо.

Сабина тяжело вздохнула:

— Я выяснила, что у него есть связь. Потому и наняла Леонарда Доннелли. Случайно услышала разговор Тони по мобильному телефону. С женщиной. Узнала номер. Это несложно, мобильник их запоминает. Он разговаривал с Лондоном. Я позвонила в частное детективное агентство и попросила мистера Доннелли проследить за Тони, когда он приедет в Лондон. Конечно, это меня не украшает, но мысль, что он встречается с другой женщиной, была невыносимой. Чем же я его не устраивала?

«Хороший вопрос», — подумал я.

— После рождения Андреаса он потерял ко мне интерес. Я намеревалась узнать, кто эта женщина.

— Узнали?

— Да, — подавленно произнесла Сабина. — Это оказалась жена его друга. Мистер Доннелли сообщил, что ей сорок восемь лет. Какое унижение! Я очень разозлилась, думала о разводе, и тут… он погиб. Вы можете вообразить моё состояние? Я проклинала себя и эту женщину. Лучше бы мне никогда не слышать тот злосчастный разговор по телефону. Лучше бы не нанимать мистера Доннелли.

— Как вы полагаете, кто его убил?

— Понятия не имею.

— А враги по прежнему бизнесу? Помню, много лет назад он кого-то крупно подставил.

— Да, что-то такое было. Но этот человек умер в прошлом году от рака. Тони уже много лет не занимался недвижимостью и ни с кем из прежних партнёров не общался.

— А во Франции? Там у него могли быть враги?

— Вряд ли.

— А Доннелли?

— У полиции к нему возникло много вопросов. Сначала они считали, что я могла заплатить за убийство. Но он был не из таких, и они это сознавали. К тому же я первая рассказала о нём.

— Неужели он не видел, кто сбил Тони?

— Получается, нет.

— Не представляю, как можно пропустить подобное событие?

— Я не знаю деталей. И не хочу знать. — Сабина передёрнула плечами, лицо сморщилось. — Почему вы об этом спрашиваете?

— Тони был председателем совета директоров нашей компании, и не исключено, что его гибель связана с бизнесом. Полиция ничего не выяснила. Вот я и решил попробовать сам.

— Я уверена, в конце концов преступника найдут.

— Будем надеяться. А у вас какие планы?

— Пока никаких. На виллу я больше не вернусь, пока буду жить с родителями. Патрик утверждает, что Тони оставил мне солидное состояние. И конечно, Андреасу.

Её глаза наполнились слезами. Я решил, что пора откланяться.

27

В Лондон я вылетел первым рейсом и уже в десять часов был в офисе. Сразу начал поиски в Интернете Леонарда Доннелли. Позвонил, побеседовал с его напарником и записался на приём. Сегодня после полудня.

Его офис располагался рядом со станцией метро «Хаммерсмит». Неказистое здание, неряшливый подъезд. Я поднялся по грязной лестнице на третий этаж, где меня встретил сам мистер Доннелли. Я узнал его по фотографии, которую мне показал Спеллинг. Худой, с напряжённым взглядом. Видимо, он меня тоже узнал.

Мы вошли в небольшой кабинет с двумя столами, двумя компьютерами и множеством картотечных ящиков.

Напарник, очевидно, был на задании. Здесь пахло сыростью и немножко канализацией.

— Садитесь, мистер Лейн, — сказал Доннелли. — Чем могу быть полезен? — У него был лёгкий ирландский акцент.

— Мы уже встречались, — произнёс я, садясь. — Вернее, не встречались, а просто видели друг друга.

Доннелли кивнул и улыбнулся, при этом обнаружились выступающие вперёд передние зубы с широкой щелью.

— Я видел вас в машине в тот вечер, когда погиб Тони Джордан, — пояснил я.

— Я знаю.

— Пришёл узнать, что видели вы.

— Я все рассказал в полиции.

— Может, расскажете и мне?

Он снова показал зубы.

— Проводите небольшое детективное расследование, мистер Лейн?

— Что-то в этом роде.

— А почему я должен помогать вам?

Этот вопрос я предвидел и вытащил пять двадцаток.

— Насколько я понимаю, вы зарабатываете на жизнь, снабжая людей информацией за соответствующее вознаграждение. Вот оно.

Доннелли посмотрел на деньги. Я не знал расценок. А он понимал, что мне очень нужна информация.

— Сущая правда, однако мой гонорар существенно больше.

— Сколько?

— Двести пятьдесят, включая налог на добавленную стоимость.

Я отсчитал ещё пять купюр.

— Двести. Этого должно быть достаточно.

Доннелли отправил деньги в карман.

— Что вы хотите выяснить? Если частную информацию о моих клиентах, то это невозможно по этическим соображениям.

— Конечно-конечно, — кивнул я. — Просто расскажите обо всём, что видели в тот вечер.

Доннелли достал из ящика стола потрёпанный блокнот и перелистал. Нашёл нужный день. Запах в комнате достал меня так, что я попросил открыть окно. Доннелли усмехнулся:

— Нельзя. Иначе будет такой шум, что мы друг друга не услышим. — Он расправил раскрытые страницы. — Вот. Я следил за Джорданом в течение двух дней, с тех пор как он прилетел в Хитроу в воскресенье утром.

— Вы видели его с женщиной?

— Это конфиденциальная информация моей клиентки.

— Ладно, продолжайте.

— В восемь пятьдесят восемь вы и мисс Да Куна вошли в дом, где остановился Джордан. В девять двадцать одну вышли. Через пару минут появился Джордан и направился в сторону Олд-Бромптон-роуд. Последовать за ним я не мог, там одностороннее движение.

— И что же?

— Мне пришлось поехать в другую сторону, обогнуть квартал и встретить его, когда он выйдет к Олд-Бромптон-роуд искать такси. Такое уже бывало, но на этот раз он там не появился. А вскоре завыли сирены. Я вернулся, заметил около его дома полицейские автомобили и уехал.

— Почему вы не остановились и не поговорили с ними?

Доннелли улыбнулся:

— Обычно моим клиентам не нравится, когда я вступаю в контакт в полицией. Хотя в том случае это была ошибка. Клиентка сообщила обо мне полиции, и моя осторожность не понравилась.

— Что вы им рассказали?

— Практически ничего. Я ведь никого не видел, кроме вас.

— Должны были видеть!

— Нет. Вероятно, машина стояла где-то сзади и кто-то ещё наблюдал за квартирой Джордана, но я их не видел. Было темно. Думаю, что, когда я свернул за угол, другой автомобиль рванул и сбил Джордана.

— Это версия полиции?

— Теперь да. Сначала они, кажется, считали, что его сбил я. Внимательно разобрались с моим автомобилем, внимательно разобрались со мной. Но не нашли ничего.

— И вас отпустили?

— Да. Они знают, что я этого не делал. Миссис Джордан нашла меня случайно в справочнике «Жёлтые страницы». Они знают, что я не профессиональный убийца. Эти в таких офисах не обитают. К тому же сбивать человека машиной очень ненадёжный способ. Выстрел много чище и быстрее. В общем, я этого не совершал.

Я кивнул. Донелли действительно не был похож на гангстера.

— Вы когда-нибудь встречались с его сыном, Гаем Джорданом?

— Нет. Видел мельком у вашего офиса в Кларкенуэлле, но никогда с ним не разговаривал.

— У вас есть какая-нибудь версия насчёт убийцы Тони Джордана?

— Я её выскажу, если вы меня наймёте.

— В этом нет необходимости.

— Нет? Ладно, я выскажу её бесплатно. Работал непрофессионал. Убийство совершено по личным мотивам. Очевидно, кто-нибудь из родственников или близких знакомых. Моя клиентка не в счёт. Я видел много ревнивых жён, и миссис Джордан — самая спокойная.

— А сыновья?

Донелли пожал плечами.

— Мой гонорар тридцать пять фунтов в час плюс расходы. Я могу выяснить всё, что вас интересует.

— Нет, спасибо, мистер Доннелли. Спасибо за информацию.

— Тридцать? И расходов особых не будет.

— До свидания, мистер Доннелли.

Я вышел на улицу и с облегчением вдохнул свежего воздуха.

* * *

Гай ринулся мне навстречу, как только я вошёл в офис.

— Наконец-то, Дэвид! Я искал тебя всюду. Почему ты выключил мобильник?

— Наверное, по ошибке. Извини.

— Давай посмотрим материалы для переговоров с Уэстборном. Завтра я не сумею, так что встретиться с ним придётся тебе.

Мы засели за работу. Сайт набирал силу. Теперь он числился среди самых перспективных интернет-компаний, о которых знали все. Частично из-за умело организованной рекламной компании, но в основном благодаря Гаю. Он умел прекрасно общаться с журналистами. Высказывал свежие оригинальные идеи относительно использования Интернета, и все они имели смысл. К тому же Гай был очень фотогеничен. Ноябрьский номер одного из ведущих бизнес-журналов появился с его фотографией на обложке, а внутри большая статья с высокой оценкой нашего сайта, входящего в первую десятку интернет-компаний в Европе, за деятельностью которого рекомендовали следить. В результате мы стали известны гораздо шире, чем многие наши конкуренты, занимающиеся этим бизнесом существенно дольше. Это не только льстило самолюбию, но и открывало перспективы стать футбольным сайтом номер один.

Дерек Силверман оказался настоящим кладом. Он был знаком с председателями клубов высшей лиги, и, что более важно, его уважали. Благодаря этому у Гая установились тесные контакты с клубами, что привело к росту посетителей сайта.

Трудности создавал Оуэн. Не как специалист. Тут к нему не было никаких претензий. Он спланировал великолепную расширяемую архитектуру сайта, но совершенно не умел общаться с людьми. Настоял на использовании электронной почты. Его послания были краткими, часто оскорбительными, порой невразумительными. По мере развития компании это стало большой помехой. Он злил консультантов, которых мы пригласили для организации коммерческой деятельности через Интернет, нескольких обидел настолько, что они уволились. Это отбросило нас назад на три недели. Гай был в бешенстве, с Эйми чуть не случился удар. Но брат президента компании был неприкасаемый.

Мы планировали запустить розничную торговлю в Интернете в начале декабря. Времени оставалось в обрез. После скандала с консультантами Гай согласился отодвинуть срок на неделю, но это был предел. Мы все нервничали, что не успеем, и беспокоились насчёт Оуэна.

Превосходно работала Ингрид. Поначалу почти ничего не понимала в футболе, но скоро приспособилась. Разумеется, не вмешивалась в содержание статей Газа и его помощников, но постоянно спрашивала, зачем посетитель должен тратить время на тот или иной раздел сайта. Она не признавала «среднего» посетителя, считая, что они все разные и их запросы тоже. Ингрид хотела, чтобы сайт обеспечивал потребности максимально возможного количества посетителей. Мы не должны занимать какую-либо определённую нишу, а быть футбольным сайтом для всех. Сложная задача.

Мы проводили много времени вместе, и я получал от этого удовольствие. Работать с ней легко и весело. Ингрид мыслила здраво и редко раздражалась. Не относилась к сайту с фанатичной серьёзностью, всегда была готова пошутить, чтобы снять напряжение. Мы доверяли ей разруливать самые трудные ситуации, и она почти всегда справлялась.

Постепенно я начал замечать, что скучаю по ней, когда она не бывала в офисе. Часто приходил с вопросами, в которых вполне мог разобраться сам. Наблюдал во время переговоров. И по дороге домой думал о ней. Когда я осознал, что происходит, то занервничал, не зная, что с этим делать и можно ли вообще как-то справиться.

Вспоминал подозрения Мел насчёт связи Ингрид и Гая. И, хотя был совершенно уверен, что между ними ничего нет, всё равно это меня мучило.

Однажды мы с Ингрид ехали в такси в наше рекламное агентство в Сохо. Вернее, не ехали, а стояли. На проезжей части впереди шли ремонтные работы — образовалась пробка. Остановилось все, кроме счётчика. Ингрид смотрела в окно на прохожих, неспешно двигающихся по тротуару. Взглянула на часы.

— Надо было поехать на метро.

— Теперь уже поздно об этом жалеть, — сказал я.

— Я засекла время. За три минуты наша машина продвинулась на три метра.

Мы сидели на заднем сиденье, отгороженные от водителя перегородкой. Шум отбойных молотков снаружи ещё сильнее подчёркивал нашу вынужденную уединённость.

— Ингрид!

— Да?

— Я хочу спросить тебя о старом.

— Старом?

— Да. Об острове Малл.

Она напряглась.

— А что там случилось?

Я сглотнул. Боялся, что мой вопрос испортит отношения. Но сейчас самое подходящее время.

— Почему ты так поступила?

Ингрид покосилась на меня и вздохнула.

— Я могла бы ответить, что была пьяна и Гай меня соблазнил. И это была бы правда. Не сомневаюсь, в трезвом виде я бы никогда не пошла к нему в номер. Но я хотела, чтобы он меня соблазнил. Хотела.

— Почему? Ведь он только что по-хамски поступил с Мел.

— Наверное, хотела посмотреть, что это такое. Каково побыть с ним. Признаюсь, он меня привлекал. И новизна ощущений действовала возбуждающе. В конце концов, что тут особенного — согрешить одну ночь и забыть. Но ты не думай, будто я этим горжусь. Совсем нет. Я вела себя очень глупо. Потеряла подругу — Мел. И тебя.

Ну вот, теперь я узнал. К сожалению, Ингрид меня разочаровала. Я считал, что она другая, не такая, как все, кто выстраивается в очередь к Гаю.

— Если это имеет какое-то значение, — добавила Ингрид, — то между нами ничего не было. Просто полежали в постели, и всё. На следующий день он улетел один, а я переправилась на пароме на землю и села в поезд. По дороге терзалась, что потеряла тебя и Мел. Чувствовала себя мерзкой и подлой.

Я смотрел в окно. Размышлял. Конечно, это имело значение.

* * *

Я посмотрел на часы — десять. Пора домой. Устал чертовски. Перебрал бумаги на столе, готовя к завтрашнему дню, и заметил очень важную бумагу. Чёрт побери! Гай собирался завтра с утра лететь в Париж на переговоры об открытии там нашего офиса, а я забыл передать ему контракт.

Набрал номер его домашнего телефона. Не отвечает. Мобильник выключен. Будь оно всё проклято. Я сунул контракт в конверт, схватил дипломат и на такси примчался к дому Гая.

Таксист высадил меня у подъезда и остался ждать. Я сказал, что вернусь через несколько минут. Поднялся в лифте на третий этаж и позвонил.

Тишина. Очень скверно. Что делать? Утром встретить в Хитроу? А если он улетает из аэропорта Сити? Я позвонил снова. На сей раз донеслось бормотание:

— Сейчас, сейчас.

Через несколько секунд Гай открыл дверь. В халате. Удивлённо уставился на меня.

— Извини, что побеспокоил, — произнёс я. — Но ты забыл контракт, а без него тебе в Париже нечего делать.

— Хорошо-хорошо, — буркнул Гай, будто куда-то торопился. — Давай его сюда.

Я немного обиделся. Вот, пришлось взять такси, везти бумагу сюда, к нему, а он даже не поблагодарил…

— Привет, Дэвид.

Я поднял голову. Мел в футболке Гая, которая едва её прикрывала. Волосы взъерошены. Улыбается. Бросил взгляд на Гая. Тот был явно раздражён.

— Привет, Мел. — Я улыбнулся ей, словно это было в порядке вещей.

— Ты же сказал, что тебя ждёт такси, — проворчал Гай.

— Да-да. — Я попятился в холл.

— Спасибо, что привёз контракт!

— Счастливо, Дэвид! — крикнула Мел через его плечо.

— До свидания.

— Дэвид! — Гай догнал меня у двери. — Никому не говори, хорошо? Будь другом.

— Конечно, о чём речь, — ответил я и спустился к ожидающему меня такси.

* * *

На следующее утро — ещё не было двенадцати — я решил зайти в «Слоновью голову». Продолжить прерванное расследование, пока Гай в Париже. К этому меня подстегнула вчерашняя встреча с Мел. В пабе у торгового центра Камден Лок в это время дня всегда малолюдно.

— В сентябре вы здесь работали? — спросил я у барменши, подавшей мне бокал кока-колы. Это была крупная блондинка, которая всем своим видом давала понять, что ни от кого не потерпит глупостей.

— Я работаю здесь почти год, — ответила она с австралийским акцентом. — А что?

— Да тут двое моих приятелей выпивали однажды вечером. Точнее, в четверг двадцать первого. Потом влипли в какую-то историю. Их алиби проверяла полиция.

— Возможно.

Да, с ней будет нелегко.

— Что вы рассказали детективам?

Австралийка подозрительно вскинула брови.

— А почему я должна вам сообщать?

— Действительно, почему? Видимо, по одной причине.

Я вытащил из брючного кармана две двадцатки и положил на стойку. В конце зала пара ранних выпивох оживлённо болтали. Больше никого в пабе не было.

— Ничего плохого не будет, если вы расскажете мне то же, что и детективам, — произнёс я.

Женщина задумалась и потянулась за деньгами.

— Действительно. Приходили два детектива. Заявили, что расследуют убийство. Показали фотографии двух типов. Один большой такой урод, блондин. Другой симпатичнее. Мы видели их здесь в тот вечер. Тот, что посимпатичнее, был чем-то расстроен. Урод пил лишь энергетический напиток и смотрел ему в рот. Ушли они примерно в девять.

— Вы уверены?

— Да. У дверей урод столкнулся с одним из наших служащих. Он опоздал. И детективы записали, на сколько именно он опоздал.

— Спасибо. Ваше здоровье. — Я допил кока-колу и покинул из паб.

Двинулся в сторону супермаркета «Европа», который потом посетил Оуэн. Это почти рядом, четверть километра. Заглянул в магазин, прогулялся по узким переулкам. Три телевизионные камеры были нацелены на кассу и на участки магазина, не видные продавцу.

К счастью, народа было мало. Я взял пачку печенья и шагнул к кассе. Шутливо показал на камеру.

— Меня показывают по телевизору?

Человек за кассой, угрюмый азиат среднего возраста, привычный ко всяким чудикам, решил мне подыграть:

— Станете звездой экрана.

— А эти штуковины работают?

— А как же!

— Поймали злоумышленников?

— Год назад появился один в магазине с пистолетом. Взял три сотни фунтов. Его рожу засекла камера. Но полиция ничего не сделала. Так и не нашла. На самом деле от них толку нет.

— Но может, проверяли каких-нибудь подозреваемых, заходили они сюда или нет?

— Да. Несколько недель назад одного прихватили вроде как за убийство. Он сказал им, что был здесь. Так полицейские приходили, просматривали плёнки.

— И что, парень соврал? — спросил я с видом любопытствующего обывателя.

— Нет. Он приходил, точно. На плёнке зафиксированы дата и время. Всё подтвердилось.

Я сделал камере рожу. Продавцу это надоело.

— Пожалуйста, — обратился он к пожилой женщине, терпеливо ожидающей сзади меня.

Я вышел из магазина, посмотрел на часы. Половина первого. Значит, Гай не солгал. Идти в «Гидру» не имело смысла, тем более что в офисе меня ждала работа. Но бар находился через дорогу, и я решил выполнить план до конца.

Подоспело обеденное время, почти все столики в «Гидре» были заняты. Это был один из самых модных баров в районе, я заглядывал сюда с Гаем пару раз.

Остановил официанта.

— Не могли бы вы мне помочь? Я пытаюсь выяснить, заходил ли сюда мой друг два месяца назад. Двадцать первого сентября.

— Подождите. Я позову менеджера. — Официант исчез за дверью.

Вскоре появился решительный человек в чёрной рубашке и пиджаке.

— Чем могу быть полезен? — твёрдо произнёс он.

— Я интересуюсь, заходил ли сюда мой друг. Дело в том, что он пропал. Кто-то сказал, что его видели здесь.

Я достал фотографию Гая. Менеджер глянул на неё.

— Вы представляете, сколько здесь собирается людей по вечерам и как мы бываем заняты?

— Я знаю, это трудно. Но может, вы вспомните? Это случилось примерно шесть недель назад. Двадцать первого сентября.

— Извините, сэр, но ничем помочь не могу. — Менеджер вернул мне фотографию.

— Наверное, им уже интересовалась полиция?

— Не знаю.

— В таком случае извините за беспокойство. — Я направился к двери, понимая, что двадцатифунтовые купюры на него не подействуют.

— Погодите минутку! Вы сказали, это было двадцать первого сентября?

— Да.

— В тот день мы закрылись на генеральную уборку. Не работали целую неделю. Так что ваш друг никак не мог находиться здесь, если только он не невидимка.

Вот это новость! Я медленно двинулся в сторону офиса. Итак, Гай мне наврал. В девять часов вечера двадцать первого сентября он не мог быть в «Гидре». Так где же?

Поехал к дому отца, притаился, ожидая момента, чтобы задавить? Или наезд произошёл случайно? Он собирался поговорить с отцом о ситуации, сложившейся в компании, увидел, как тот вышел из подъезда, и нажал на акселератор, поддавшись вспышке полупьяной злости? Это более вероятно, чем преднамеренное убийство.

Я был потрясён. Мой друг солгал мне. Скрыл кое-что жизненно важное.

Совершение убийства.

28

Вернувшись в офис, я позвонил Доннелли и спросил, не видел ли он поблизости от дома Тони автомобиль «порше» цвета электрик. Машина Гая бросалась в глаза, её было трудно не заметить. Доннелли увиливал от ответа, пытался выудить ещё денег, но я отказал. Тогда он заявил, что такой машины не видел. Конечно, это ничего не означало. Гай мог сидеть в каком-нибудь другом автомобиле. В общем, ясности никакой.

Я долго обдумывал ситуацию. Снова поднимать эту тему с Гаем не имело смысла. Если он виноват, то станет все отрицать. Если невиновен, то серьёзно обидится. А это сейчас совершенно ни к чему.

Число посетителей росло с каждым днём, приближался срок запуска розничной продажи в Интернете, в который мы могли не уложиться. В общем, пока не время гадать, виновен или невиновен Гай в гибели отца. Надо работать.

Эйми подготовила замечательный ассортимент товаров для продажи. С клубной и национальной символикой, а также наш собственный брэнд с логотипом, разработанным «Мандрилом» пять месяцев назад. Она собрала и организовала дизайнеров, производителей, обеспечила складское хранение и перевозку. К запуску всё было готово.

Большое беспокойство вызывало техническое обеспечение работы сайта. Сайт, через который организуют розничную торговлю, сложнее обычного. Необходимы отдельные компьютеры и серверы, ответственные за информацию о товарах, ценах, клиентах, сделках. Там же должен вестись бухгалтерский учёт и проверка подлинности кредитных карт. Следует создать веб-сервер, организующий связь в Интернете с компьютером клиента и обеспечивающий интеграцию каждого запроса со всеми другими системами в реальном времени. Нужно также обеспечить брандмауэры (аппаратно-программные средства межсетевой защиты), посреднические серверы и маршрутизаторы, чтобы защитить систему, обеспечить эффективное резервирование и управление веб-трафиком.

Основной проблемой было заставить все элементы системы свободно общаться друг с другом. Этим занимался Оуэн. В Калифорнии ему приходилось трудиться над сетевыми каталогами для крупных розничных торговцев, он сделал несколько интересных разработок и собирался внедрить их в наш сайт. Однако они сюда не подходили.

Оуэн попросил отложить на месяц запуск торговли, чтобы все настроить. Но это означало, что мы пропускаем Рождество, и Гай категорически отказался. Тогда Оуэн, не сказав никому ни слова, начал писать прикладную программу интерфейса для объединения компонентов системы.

А налаживать систему мы пригласили специалистов фирмы «Декомсалт». Вскоре они обнаружили, что Оуэн внедряет свою программу, и остались этим очень недовольны. Но Оуэн игнорировал их замечания. Мы с Гаем решили, что это очередной конфликт, связанный с патологической неспособностью Оуэна общаться с людьми. Тем более что у Гая брат всегда имел презумпцию невиновности, а я вообще старался держаться от него подальше.

За два дня до запуска мы сделали пробный прогон, бомбардируя систему запросами. Всё работало идеально. Сетевой каталог выглядел прекрасно.

Наступил день запуска. Мы истратили кучу денег на рекламу, подготовили прессу. Даже редактор отдела моды одной из крупных газет, освещающих вопросы рынка, выразила желание сделать кое-какие покупки. А это значит, что за ней последует огромное количество женщин, готовящих рождественские подарки для своих помешанных на футболе мужчин.

Мы начали в десять часов утра. Сразу поступили заказы. Система проработала семь часов, и ни единой неполадки. В пять часов вечера мы двинулись в бар отметить событие. Гай заказал шампанское. Примерно через час я отправился домой.

А утром возникли проблемы. Оказывается, Эйми, Оуэн с Санджеем, Гай и сотрудники «Декомсалта» проработали в офисе всю ночь. Команды, посылаемые нашему дистрибьютору с информацией по сделанным за день заказам, были искажены. То есть дистрибьютор не знал, куда направлять товары. Эйми безуспешно пыталась отыскать причину искажений. Оуэн помогать отказался, сославшись на занятость, и запретил заниматься этим Санджею.

А заказы шли и шли. Их невозможно было обработать. К десяти часам Гай собрал группу. Спросил Оуэна, может ли он гарантировать, что проблема разрешится в течение часа. Оуэн отрицательно покачал головой. Тогда Гай распорядился закрыть на сайте сетевую торговлю.

Эйми позвонила редактору отдела мод и спросила, что она заказала. Пообещала, что товар будет доставлен немедленно. Но этот номер не прошёл. На следующий день наш сайт впервые появился на первых полосах газет. «Не доверяйте Интернету свои рождественские покупки!» — гласил огромный заголовок в одном издании. Вот это реклама. Хуже того, мы, кажется, дискредитировали идею сетевой торговли.

Работая весь день и большую часть ночи, нам удалось вручную залатать прорехи. Выяснить, кто что заказал, переслать информацию с нарочным на мотоцикле на склады нашего поставщика. В конце концов товары доставили по назначению. Но доверие к нам было серьёзно подорвано. Возможно, навсегда.

А мы заказали поставщикам много одежды, в основном с предоплатой. Если нам не удастся распродать её до Рождества, нас ждёт финансовый крах.

Выявили причину сбоя. Прикладная программа, которую написал Оуэн. Ребята из «Декомсалта» тут же выдали: «Ведь мы вас предупреждали». Оуэн винил их, что они не сделали того, этого, и ни в коем случае не желал признавать свою неправоту.

Гай собрал совещание. Два сотрудника «Декомсалта», он, я, Ингрид, Эйми и Оуэн. Руководитель группы «Декомсалта», йоркширец по фамилии Тревор, коренастый, плотный парень с напряжённым лицом, говорил быстро, но ясно и доходчиво:

— Теперь уже доказано, что прикладная программа непредсказуемым образом модифицирует каталог товаров.

— Моя программа ни при чём! — взорвался Оуэн. — Это ваш пакет никуда не годится.

Тревор поморщился. Гай поднял руку.

— Одну минутку, Оуэн. Пусть закончит Тревор, а потом мы послушаем тебя.

Оуэн глухо проворчал что-то.

— Поймите меня правильно, — сказал Тревор. — Прикладная программа довольно остроумная. Всё было бы замечательно, если бы её можно было легко интегрировать в существующую систему. Но на это потребуется время.

— Сколько? — спросил Гай.

— Трудно ответить. Вероятно, неделя или месяц. А может, и дольше.

— Там все просто и тривиально, — пробормотал Оуэн.

Гай посмотрел на Тревора.

— Что вы предлагаете?

— Отказаться от прикладной программы. Использовать обычную архитектуру каталога, входящую в наш пакет. Конечно, она не такая симпатичная и функциональная, но с ней мы начнём работу к концу недели.

— Вы уверены на сто процентов?

— В таком деле никогда нельзя быть уверенным на сто процентов. Но наша система уже испытана несколько десятков раз.

— Понимаю. — Гай повернулся к брату. — Что скажешь, Оуэн?

— Чепуха! — бросил тот.

— Что значит — чепуха?

— А то, что наш сайт никогда не станет лучшим футбольным сайтом в Интернете. А с моей прикладной программой станет. Мы все наладим примерно за неделю, если эти обезьяны уберутся отсюда.

Тревор поджал губы. Меня поразила его выдержка. Гай обратился к нему:

— Оуэн собирается наладить все за неделю.

— А я говорю — у него ничего не получится.

Настало время вмешаться мне. Без моей помощи Гаю с братом не справиться.

— Если мы к началу следующей недели не приведём сайт в порядок, — произнёс я, — то рождественский сезон будет провален. А вместе с ним и наша репутация. Кроме того, мы понесли серьёзные убытки. Рисковать ни в коем случае нельзя.

— Эйми?

— Программа Оуэна неплохая, но я могу прожить и без неё. Дэвид прав, рисковать мы не имеем права.

— Ингрид?

— У нас нет выбора.

Гай покачал головой. Все молчали, понимая, что он в смятении. Оуэн, огромная туша, едва умещающаяся на стуле, насупившись, смотрел на брата.

— Тревор, — сказал я, — мы принимаем ваше предложение. А ты, Оуэн, окажи, пожалуйста, сотрудникам «Декомсалта» любую помощь, какая им понадобится.

Оуэн посмотрел на Гая. Тот кивнул.

— Тогда пойдёмте работать, — предложил я.

Мы вернулись к своим столам.

— Давай выпьем кофе, — шепнула мне Ингрид, чтобы Гай не слышал.

Мы зашли в кафе за углом. Заказали капуччино, сели.

— Он должен уйти, — заявила Ингрид.

Я молчал. Избавиться от Оуэна было бы замечательно, но не так это просто.

— Он должен уйти, — повторила она.

— Как?

— Нам нужно сказать Гаю.

— Но он его брат!

— Да. И всё равно должен осознать, что Оуэн наносит вред компании.

— Боюсь, что он не сможет решиться.

— Я их не понимаю, — вздохнула Ингрид. — Да, братья, а такие разные. И очень привязаны друг к другу. Это почти неестественно.

— Да, неестественно, — согласился я. — Оба сдвинуты, каждый по-своему, и полагаются только друг на друга. Так было всегда. В школе, когда кто-нибудь начинал дразнить Оуэна — а он был хорошей мишенью, такой неуклюжий увалень, — Гай пресекал это безжалостно. Там был один противный парень по фамилии Уилер. Ну, ты знаешь, есть такие хулиганистые, они быстро подчиняют себе группу. Он начал изводить Оуэна.

— Гай его отлупил?

— Хуже. Однажды Уилер уехал домой на уик-энд. А Гай тем временем настроил группу против него, сказал, что он осведомитель школьного начальства. Гай был крутой, его в школе уважали. В общем, Уиллер возвращается вечером, и ему устраивают тёмную. И потом с ним больше никто не разговаривал. На следующий семестр парень покинул нашу школу.

Ингрид задумчиво глотнула кофе.

— Оуэн должен уйти. Мы не можем позволить ему командовать на сайте. Если Гай откажется, пойдём в Дереку Силверману. У нас нет выхода.

— Ты права. — И мои личные отношения с Оуэном тут ни при чём. Он угрожал существованию компании. — Мы сделаем это вместе?

Ингрид кивнула:

— Обязательно.

* * *

Вернувшись в офис, мы позвали Гая в комнату для заседаний. Оуэн хмуро наблюдал за нами.

Я все выложил. Как и следовало ожидать, Гай запротестовал:

— Мы не можем уволить Оуэна. Он один из основателей компании. Практически обеспечил весь начальный капитал. Разработал технологию сайта. Он трудился не меньше, чем все мы. Без него сайт немыслим.

— Верно, — сказал я. — Но с ним у сайта нет будущего.

— Да ладно тебе!

— Дэвид прав, — вмешалась Ингрид. — Последний прокол полностью на его совести. Неизвестно, сумеем ли мы вообще оправиться. Это не случайный эпизод. Будут ещё. И какой-нибудь один покончит с нами раз и навсегда.

— Но он самый лучший технарь из всех, кого я знаю! Заткнёт за пояс любого из «Декомсалта».

— Ты прав, — согласилась Ингрид. — Он заткнёт всех за пояс. Но по мере роста компании нам придётся доверить технологию команде. Программист-одиночка с этим не справится. Оуэн на роль руководителя группы не годится и подчиняться никому не захочет.

— Я побеседую с ним, — произнёс Гай, — потребую, чтобы он перестал хамить.

— Не поможет, — заметил я. — Ты знаешь Оуэна.

— А если я скажу «нет»?

— Мы пойдём к Дереку Силверману, — ответила Ингрид.

— Пойми, Гай, — я посмотрел ему в лицо, — компания больше не принадлежит только тебе. Если бы это было так, то ты мог бы держать Оуэна сколько угодно. Но теперь совладельцами компании стали многие наши сотрудники. Ради этих людей он должен уйти.

— Тебя подговорил твой давний приятель Генри Браутон-Джонс!

— Нет, — возразила Ингрид. — Тебе трудно справиться с братом, поэтому пусть все решит председатель совета директоров.

Гай тяжело вздохнул.

— Все решения принимаю я, президент компании. Оуэн остаётся. Он здесь с самого начала и будет до конца. Что бы ни случилось. А теперь идите работать.

Я подошёл к столу Ингрид и позвонил секретарше Дерека Силвермана. Назначил встречу через два дня.

* * *

Домой я приехал поздно, как обычно. В руке пакет с едой, купленной в кафе навынос. Прежде я заходил поужинать в «M&S»,154 но в последнее время было не до того. В квартире чисто, её убирала женщина, приходящая раз в неделю, но на столе скопилась пачка счётов и рекламных листовок. Кухню уже давно надо привести в порядок. Подремонтировать сантехнику. Я до сих пор не заплатил налог. Не звонил родителям три недели.

И все из-за сайта.

Я достал из пакета донер-кебаб,155 положил на кухонный стол. В дверь позвонили.

Наш квартал был довольно приличный, и визитёры обычно звонили в домофон. Наверное, сосед. Чего ему нужно? Я открыл дверь. На пороге — Оуэн. Он протиснулся мимо меня в гостиную.

— Зачем ты явился? — спросил я.

— Хочу потолковать с тобой. — Его тёмные глазки злобно сверкнули.

— Не мог подождать до завтра?

— Нет. — Оуэн двинулся на меня и остановился в полуметре. — Сегодня ты потребовал моего увольнения. — Он стоял так близко, что я чувствовал его дыхание. Оно было несвежим.

— Да.

— Почему?

— Ты толковый парень, Оуэн, но не умеешь разговаривать с людьми. А это вредит делу.

Оуэн ткнул пальцем мне в грудь.

— При чём здесь я, если не сработала идиотская дерьмовая система?

— Ты должен был разобраться с ней. У тебя не получилось.

— Я все равно останусь, — заявил Оуэн.

— Посмотрим.

— Ты собираешься идти с этим к Силверману?

— Да.

Оуэн сделал шаг назад.

— И продолжать копать? Задавать дурацкие вопросы? Насчёт Гая и папы.

— Я не люблю, когда мне угрожают.

— Да что ты? — Он схватил меня за воротник и прижал к стене. Мои ноги едва касались пола. Стало трудно дышать. — Так вот, я тебе приказываю: больше никаких дурацких вопросов о том, как погиб папа. Если бы ты был настоящим другом Гаю, то давно бы все это бросил. И о Доминик тоже забудь. Все в прошлом. Понял?

Наверное, мне следовало успокоить его и дать уйти. Но я слишком устал, выдался тяжёлый день, и мне очень не понравилось, что этот монстр ворвался ко мне в квартиру и прижал к стене. Поэтому я сильно двинул коленом ему в промежность. Оуэн отпустил мой воротник и согнулся. Лицо исказила гримаса боли. Я ударил его в подбородок. Он отлетел назад и сразу получил удар в живот. Пошатнулся. Я схватил его за рукав и потащил к двери.

— Пошёл вон, Оуэн! Больше никогда сюда не приходи!

У двери он вроде как очнулся. Принял стойку. Я ударил снова, но промахнулся, попал в плечо. А это ему, как слону дробина. Он крупнее меня, сильнее и действовал на удивление проворно. Моё сопротивление было сломлено через несколько секунд. Оуэн опять прижал меня к стене и ударил в живот три раза. Вышиб из диафрагмы весь воздух. Я сложился пополам и, задыхаясь, рухнул на пол. Он начал бить меня ногами. Один удар был особенно действенным, потому что все вокруг потемнело.

Я очнулся в машине «скорой помощи». Всё болело. Врач сказал, что их вызвал сосед. Затем ко мне начали приставать полицейские. Кто напал и так далее. Но я снова потерял сознание.

* * *

В больнице меня продержали всего два дня. Делали рентген и прочие исследования. Как ни странно, ничего сломано не было. Лишь синяки и кровоподтёки. Лёгкое сотрясение мозга, отчего сильно болела голова.

Первым меня навестил Гай, бледный.

— Боже, что он с тобой сотворил!

— Да, постарался.

Он придвинул стул к моей постели.

— Мне очень жаль, что так получилось.

— Мне тоже.

— Ты собираешься заявить в полицию?

Я отрицательно покачал головой:

— Они мне уже предлагали, но я отказался. Негоже сажать твоего брата в тюрьму. Но я вот что скажу тебе, Гай: один из нас должен уйти. Либо он, либо я.

Гай понимал, что я говорю серьёзно.

— Ладно, посмотрим.

— Да, подумай. А на работу я выйду через пару дней.

Примерно через час пришла Ингрид. Я надеялся, но все равно удивился. И почувствовал себя лучше сразу, как только она появилась. Возмущалась Оуэном. Я рассказал ей об ультиматуме, который предъявил Гаю, и она меня поддержала. Час, который Ингрид провела у моей постели, пролетел незаметно.

На следующий день меня выписали с условием до конца недели соблюдать домашний режим. Но скоро я заскучал, тем более что в офисе меня ждала работа. После полудня, несмотря на головную боль, я отправился в офис.

Меня встретили очень радушно. Охали, ахали, сочувствовали. Гай широко улыбался, очень довольный моим возвращением. Оуэн собирал вещи.

— Он уходит? — спросил я.

— Да. Сам так решил. Думаю, осознал, что теперь работать здесь ему будет очень сложно.

— Хорошо, — сказал я. — Если бы Оуэн остался, пришлось бы уйти мне.

— Я знаю.

Работалось трудно, болела голова. Через пару часов я сдался и собрался ехать домой. В коридоре меня окликнул Оуэн:

— Дэвид!

Я остановился.

— Да?

Он долго вглядывался в моё лицо.

— Я ухожу, чтобы Гаю стало спокойнее.

— Уходи.

— К тебе это не имеет никакого отношения. Сайт значит для Гая все, и я не хочу ему мешать.

— Отлично.

— Ради брата я готов пойти на что угодно. Никогда не забывай об этом.

Я кивнул и вышел на улицу.

В вагоне метро я вспоминал наш короткий разговор. Меня восхищала преданность Оуэна брату, но было и немного жутковато. На что может отважиться этот дикарь, чтобы его защитить?

29

Вскоре меня снова засосал водоворот сайта. Мы с Гаем полетели в Мюнхен посмотреть, как идёт подготовка к открытию офиса в Германии. Там уже работали трое служащих, двое мужчин и женщина. Руководил ими Рольф, очень толковый парень, квалифицированный и компетентный. В Германии сайт начнёт действовать в марте.

На обратном пути в самолёте я долго молчал, глядя на огни неизвестных немецких городов, мерцающих сквозь обрывки облаков. Гай сидел рядом, углубившись в бумаги. И вдруг меня осенило: не пора ли все выяснить раз и навсегда?

— Гай!

— Да? — Он отложил документы.

— Существует связь между событиями во Франции и гибелью твоего отца?

— Боже мой, Дэвид! Неужели ты не можешь думать ни о чём другом? На сайте столько работы. Мы не можем себе позволить ещё один прокол.

Но я не собирался отступать.

— Перед тем, как Оуэн стал со мной драться, он потребовал, даже приказал, не задавать больше вопросов насчёт гибели твоего отца. И Доминик тоже.

— Вот как?

— Да. Но если скрывать нечего, чего он так озаботился?

— Кто его знает. Он ведь чокнутый.

— Я был в «Гидре». В тот вечер, когда погиб Тони, ты туда не заходил.

— Заходил. Народу было много, и меня не запомнили.

— Нет, Гай. На той неделе «Гидра» была закрыта. На генеральную уборку.

Гай не ответил.

— Откуда взялись твои следы под окном спальни Доминик? — Гай собрался что-то сказать, но я его остановил. — Да, это случилось двенадцать лет назад, но тот вечер врезался в мою память навсегда. Я могу вспомнить любую деталь. Мы вернулись в коттедж вместе. Ты никуда не отлучался. В саду вечером поливали, значит, ты оставил следы уже после того, как мы легли спать.

— Не желаете чего-нибудь выпить, сэр? — Стюардесса подкатила тележку. Гай обрадовался передышке.

— Джин с тоником, пожалуйста. Большой.

Я подождал, пока она приготовит ему выпивку. Гай сделал глоток.

— Когда ты успел взять шкатулку с украшениями Доминик, которую передал Абдулатифу. Очевидно, до приезда полицейских. Когда?

Гай глотнул ещё джина.

— Я жду, — сказал я.

Он повернулся ко мне.

— Я не убивал отца. И Доминик тоже.

— Кто же это сделал?

Гай покачал головой:

— Не знаю.

— Я тебе не верю.

Он пожал плечами.

— Гай, я думал об этом очень много и не хочу верить в то, что ты убил Доминик или отца. Но ты от меня что-то скрываешь, и пока я не выясню, что именно, я не смогу тебе доверять и работать с тобой. Поэтому, когда самолёт приземлится в Лондоне, мы расстанемся навсегда.

Гай долго молчал. Мой уход из сайта будет взрывом, однако жизнь не остановится. Но Гай нужен мне, а я ему. Лишь сейчас я осознал это. И он, наверное, тоже.

— Ладно, — промолвил Гай. — Я расскажу тебе. Только дай слово, что об этом никто не узнает. Ни Мел, ни Ингрид, ни полиция.

А если он убил отца? Как с ним после этого работать? Мне придётся сообщить в полицию. Гай почувствовал мои сомнения.

— Если ты даже кому-нибудь расскажешь, я стану все отрицать, ведь никаких доказательств нет. Даёшь слово?

Он знал, что я отношусь к этому очень серьёзно. Ещё со школьной поры.

— Даю тебе слово.

Гай вздохнул:

— Ладно. Отца я не убивал и понятия не имею, кто это сделал. Абсолютно.

— А «Гидра»? Ты там не был.

— Да. Из «Слоновьей головы» я поехал на такси к Мел.

— К Мел?

— Ты видел её у меня недавно. Я начал с ней встречаться месяц назад. Детективы это проверили. У неё в тот день остановилась подруга, с которой они учились в университете. Она меня видела. Тебе я не хотел говорить, потому что… хм, ну ты понимаешь почему.

— Понимаю.

— Так что с отцом вопрос закрыт.

— А с Доминик?

— С Доминик — другое дело. Но я её не убивал. Это Оуэн.

— Оуэн? Но ему тогда было всего пятнадцать лет!

— Ты забыл, каким он был здоровым?

— Но зачем он убил её?

— Оуэн ненавидел Доминик. Просто серьёзно свихнулся на этом. Считал, что во всём виновата Доминик. Что отец бросил нас… Тогда, на вилле, он кипел от злости. Делал вид, будто все дни просиживает за компьютером.

— А разве не так?

— Нет. Он постоянно следил за Доминик. Засёк её с садовником и с тобой. Ситуация обострилась: получалось, что она не только украла у нас отца, но ещё и нагло его обманывала. В тот вечер Оуэн проследил, как они поссорились, как отец уехал из дома, как Доминик ввела себе героин. Дождался, пока она отключилась.

— И что потом?

— Вошёл к ней в спальню. Видимо, намеревался поговорить. Высказать всё, что о ней думает. Не знаю, чего он от неё хотел. Наверное, выпустить пар и уйти. Но она проснулась, увидела его и собралась закричать. Но не успела. Оуэн прижал ей ко рту подушку. Доминик пыталась сопротивляться. Но разве осилишь такого бугая? Он держал подушку очень долго.

— Боже!

— А затем ушёл.

— Но следы нашли твои, а не Оуэна.

— Оуэн сообразил, что сделал что-то плохое. Похоже, он тогда ещё не осознавал, что стал убийцей. Что происходило у него в голове? Он прибежал ко мне, разбудил. Мы вышли в сад, и он рассказал мне все. Как Доминик занималась любовью с садовником, потом с тобой, говорил, какая она потаскуха, порочная женщина. Я был поражён насчёт тебя и её, считал — Оуэн просто треплется. А он признался, что утихомирил её с помощью подушки. Я сразу же забрался через балкон в спальню. Вижу — она лежит, не дышит. Лицо закрыто подушкой. — Гай перевёл дух и вытер пот с верхней губы. — Я проверил пульс, его не было. Надо было принимать решение: выдать Оуэна полиции или помочь ему? Как ты догадался, я выбрал последнее. Тем более, что тёплых чувств тоже к ней не питал. Это сейчас я понимаю, что во всём виноват отец, но тогда я винил её. Да, Оуэн поступил плохо, но он мой брат, и никто ему не поможет, кроме меня. Я бросился вниз, спросил у Оуэна, каких предметов он касался. Вернулся в спальню с тряпкой и все тщательно вытер. Следовало действовать быстро, отец мог войти в любую минуту. Я снял с подушки наволочку. Схватил шкатулку с украшениями, чтобы всё выглядело так, словно в спальне побывал грабитель. Спустился через балкон на землю и отправился спать. К сожалению, остались следы кроссовок.

— Я ничего не заметил.

— Ты в это время был в отключке. Даже храпел.

— Ужас.

Гай пожал плечами.

— Надо же, детективы ничего не заподозрили, — сказал я.

— Мне повезло. — Гай усмехнулся. — Сначала они сосредоточились на папе, а я тем временем позаботился об исчезновении садовника. И по-настоящему испугался, когда они обнаружили мои следы. Но ты меня спас, за что я тебе до конца жизни буду благодарен. Хотя так и не понял, почему ты это сделал.

— Я не верил, что ты убил Доминик, — произнёс я. — И потом, ты ведь был моим другом.

Мы помолчали.

— Неужели её убил Оуэн? Пятнадцатилетний подросток. А что с Абдулатифом?

— Он погиб где-то в Марселе.

— Ты не думаешь, что это работа Оуэна?

— Нет. Я уверен, он ни при чём.

— Но шантажиста надо было устранить, иначе он бы не угомонился.

Гай пожал плечами.

— Вот так, Дэвид, теперь ты знаешь всю правду. И надеюсь, никому не расскажешь. Договорились?

Я кивнул:

— Договорились.

* * *

Приехав домой, я долго лежал в постели, наблюдая в окне за лучами автомобильных фар. Невероятно! Оуэн убийца. Убил Доминик и, возможно, Абдулатифа. А Гай его покрывает.

Он оправдал своего брата. Мол, тогда был совсем юный, взвинченный, не ведал, что творил. Но что делать мне? Как добропорядочный гражданин, я обязан был сообщить в полицию. Но я дал слово. Именно поэтому Гай и рассказал мне правду. И потом, это глупо. Куда я пойду? Британской полиции нет никакого дела до преступления, совершенного тринадцать лет назад во Франции. Можно позвонить в полицейский участок Болье-сюр-Мер или туда поехать. Вряд ли удастся заинтересовать этим французских детективов. Дело давно закрыто, а доказательств у меня нет. Даже если французские детективы возобновят расследование… Смогу ли я продолжать работать на сайте? Сумеет ли Гай должным образом управлять компанией, если его станут таскать на допросы? Я все испорчу. Работу, конечно, найду опять в каком-нибудь банке или бухгалтерии. Потеряю не только дело, в которое вложил столько сил, но и друга.

А Оуэн? Да пошёл он ко всем чертям!

Наконец я заснул. А утром в восемь тридцать уже сидел в офисе за своим столом.

Часть четвёртая

30

Март 2000 года, три месяца спустя, Кларкенуэлл, Лондон

— Сто восемьдесят миллионов! Вы считаете, сайт будет стоить сто восемьдесят миллионов?

Американка выдержала скептический взгляд Гая.

— У меня нет сомнений.

— Фунтов или долларов?

— Фунтов.

— Ого.

Мы сидели в комнате для совещаний. Гай, я, Генри Браутон-Джонс и двое представителей крупного американского инвестиционного банка «Блумфилд Вайсс», который в Штатах вкладывал средства в предприятия новых технологий, а теперь решил попробовать с Интернетом в Европе. Они осаждали нас уже два месяца. Предлагали провести первую продажу акций компании широкой публике. Так называемое первоначальное открытое предложение (ПОП). Наши акции появятся на Лондонской фондовой бирже, а также на «Ноейр маркт» во Франкфурте и привлекут деньги инвесторов.

Банковские служащие были примерно нашего возраста. Мужчина — спокойный англичанин с набриолиненными волосами и постоянно хмурым выражением лица. Он — главный. Женщина — холёная американка, тоже хмурая. В Штатах она имела репутацию серьёзного аналитика.

— А откуда у вас такая цифра? — спросил я. — На прошлой неделе речь шла о ста тридцати миллионах.

— Рынок акций интернет-компаний очень подвижный, — пояснила аналитик. — Расторопные американские инвесторы, сорвавшие в прошлом году в Штатах хороший куш на Интернете, теперь посматривают на Европу. Индивидуальные инвесторы в Англии тоже помешались на Интернете. Объёмы деловых операций превышают все мыслимые размеры. Через две недели на рынок выбросят акции сайта «Lastminute.com» стоимостью в триста пятьдесят миллионов. Их моментально раскупят. Так что сто восемьдесят миллионов для вас реальная цифра. Вполне реальная. Вероятно, мы достигнем большего.

— А сколько новых инвестиций возможно привлечь?

— Думаю, порядка сорока миллионов. Надо, чтобы курс акций повысился в первый же день, поэтому мы будем принимать не все предложения. Это очень важно. Сейчас инвесторы покупают акции, курс которых повышается просто потому, что повышается.

— Но, по моим расчётам, мы не сумеем получить достаточно прибыли, чтобы подтвердить цифры такого порядка, — произнёс я.

— Это не важно, — заметил главный. — Показывать ваши расчёты инвесторам мы в любом случае не собираемся. И вообще не беспокойтесь. Эти ребята толковые. Знают, что делают.

— Странно. Я ничего толкового в этом не вижу.

Главный нахмурился ещё сильнее.

— Дэвид, вам придётся действовать по намеченному плану. И поверить в этот план. Или выйти из игры.

— Ладно тебе, Дэвид, — вмешался Гай. — Будем работать по программе!

— Все очень просто, Дэвид, — сказал Генри. — Сейчас мы продавцы. Чем дороже продадим, тем больше получим денег.

— Удивительный довод, — промолвила аналитик и перестала хмуриться. — Самое главное, вы должны создать впечатление, что управление в вашей компании поставлено идеально. В течение трёх недель мы собираемся прощупать инвесторов по всей Европе. А у них, как правило, нюх на неэффективное управление.

— В нашей компании управление достаточно эффективное, — проговорил я обиженным тоном. — Меня только не убеждает оценка в сто восемьдесят миллионов фунтов.

— Всё в порядке, Дэвид! — воскликнул Гай. — Пусть этим занимается банк «Блумфилд Вайсс», а мы будем заниматься своим делом.

— Вот и хорошо, — подытожил главный. — Двадцатого марта мы начнём в Амстердаме, двадцать первого в Париже, двадцать второго во Франкфурте. На следующий день мы переместимся в Эдинбург, а затем в Лондон…

* * *

Сайт уже оправился от потрясения. Санджей занял место Оуэна и вместе со специалистами из «Декомсалта» наладил механизм розничной продажи и управления всей системой. До Рождества нам удалось продать внушительное количество спортивной одежды и сувениров. Наступил 2000 год. Никакого взрыва компьютерной системы не случилось. И на Новый год мы тоже потрудились неплохо. В начале марта заработает наш сайт в Германии, а в конце апреля во Франции. Мы купили небольшую компанию в Хельсинки, которая занималась распространением по Интернету информационных материалов. Это позволило пользователям мобильных телефонов следить через наш сайт за результатами футбольных матчей и прочими новостями. Количество посетителей сайта продолжало неуклонно расти, что привлекало рекламодателей.

Для Гая всего этого было недостаточно. Успехи лишь разжигали его аппетит. Он жаждал расширения. Больше рекламы, больше продаж, открыть несколько офисов в Европе, поднять цены на операции по розничной торговле. На всё это нужны деньги. Но теперь, кажется, это не являлось проблемой.

Идея ПОП захватила всех. «Оркестр» был полон энтузиазма, ведь чем дороже акции, тем выше их прибыль. То же самое и банк «Блумфилд Вайсс». Ну а Гаю это нравилось, потому что он мог тратить деньги на развитие компании.

Мне это тоже нравилось: я становился мультимиллионером.

Странное ощущение. Конечно, я влез в это дело, надеясь заработать. Но не столько же. Через несколько недель мои акции будут стоить сумасшедшие деньги. Разумеется, пока все это только на бумаге, но в будущем, возможно, удастся запустить руки в сундук с настоящими деньгами. Что я буду с ними делать? Куплю «Сессну-182»? Виллу на Лазурном берегу? Отправлю детей учиться в Бродхилл? Моя жизнь изменится. Я стану богатым, как Тони Джордан. Невозможно представить.

Впрочем, для меня имело значение не столько количество заработанных денег, сколько сознание, что я этого добился.

Радовались все члены команды. Улыбались. Ещё бы, сейчас мог разбогатеть каждый. Но праздновать времени не было. Офис гудел, ребята без устали трудились по шестнадцать часов в сутки.

ПОП требовало тщательной подготовки, особенно по юридической и бухгалтерской части. Нужно было всё проверять и перепроверять. Значительная часть этой работы падала на меня. Много помогала Мел. Мы проводили с ней долгие вечера, готовя документы.

Позвонил отец, предложил пообедать, как в старые добрые времена. Я дважды отказывался, так что пришлось согласиться. К тому же у меня были припасены для него хорошие новости.

Слухи об интернетовской лихорадке долетели и до их глубинки. Даже «Дейли телеграф» посвятила этому несколько пространных статей. В общем, мой папа не мог дождаться встречи, узнать, как идут дела.

— Похоже, в конце месяца мы выпустим акции, — сказал я.

— Неужели? Вы же и года не просуществовали.

— Абсурдно, правда?

— Да. А прибыли большие?

— Пока никаких.

Отец покачал головой и принялся за еду. Сегодня разделанный краб был особенно хорош.

— Значит, просто биржевые игры?

— Да, игры. Но суммы там гуляют немалые. Хочешь знать, сколько составит твоя доля?

— Хм… да. Любопытно.

— Если мы выйдем на тот уровень, какой прогнозируют американцы, она составит около девятисот тысяч фунтов.

Папа поперхнулся крабом. Закашлялся, лицо раскраснелось. Он отпил из кружки «Гиннесса».

— Я не ослышался?

— Нет.

Его лицо осветила широкая улыбка.

— Ты хорошо сработал, Дэвид. Очень хорошо.

Я тоже заулыбался. Папа гордится мной, это так приятно. Правда, я не стал упоминать, что моя доля будет свыше десяти миллионов фунтов.

— Пока не продашь акции, деньги не считай, — предупредил я. — И ничего под это не трать.

— Конечно-конечно, — отозвался отец. — Теперь можно признаться во всём твоей маме.

— Ты до сих пор ей ничего не сказал?

— Нет, — смущённо промолвил он. — Боялся, что она не одобрит моих действий.

— Сейчас одобрит.

* * *

Вернувшись в офис, я увидел, что все сгрудились вокруг стола Санджея. Тот стучал по клавишам, тревожно глядя на экран. Я подошёл к Ингрид.

— Что случилось?

— Сайт «goaldigger.com» поражён вирусом.

Эта интернет-компания являлась нашим самым серьёзным конкурентом. Она возникла на год раньше и имела больше посетителей, но мы быстро её догоняли.

— Какой вирус?

— По электронной почте ко всем зарегистрированным посетителям пришло странное сообщение. Смотри. — Она протянула сообщение, адресованное Газу.

Предупреждение о вирусе

К сведению всех зарегистрированных пользователей сайта goaldigger.com. В нашей системе обнаружен вирус. Он может проникнуть в ваши компьютеры и стереть всю информацию с жёстких дисков. В связи с этим мы не рекомендуем посетителям заходить на сайт или открывать посланную с него электронную почту.

Приносим извинения посетителям, потерявшим из-за этого вируса важную информацию.

Коллектив сайта «goaldigger»

— Действительно странно, — протянул я.

— Вот именно. Это же «утка».

— Ты хочешь сказать, что вируса нет?

— Вирус есть. Но самый простой. Вот это самое сообщение, которое получили все посетители сайта «goaldigger». Чтобы привести сайт в нормальное состояние, сотрудникам компании потребуется несколько недель.

— Какой кошмар! — воскликнул я с притворным возмущением. Ведь неприятности на этом сайте были нам на руку.

Ингрид покачала головой.

— В следующий раз можем пострадать мы. Хотя Гай уверен, что наш сайт непробиваем.

— Да, у нас есть брандмауэры, антивирусные программы и люди, которые за этим следят.

— Надеюсь, распространителям вирусов это известно.

Санджей ещё раз тщательно проверил защиту нашего сайта, и в следующие несколько дней его сотрудники трудились в аварийном режиме. «Goaldigger» разослал своим посетителям сообщения, что предыдущее сообщение было мистификацией. Распространителя этого сообщения так и не нашли.

* * *

В один из вечеров Гай, Ингрид и я решили немного развлечься — посетить Первый вторник марта. Нас там ждали. В интернет-бизнесе мы уже числились успешной компанией, хотя о прибылях ничего не было известно. Встречу организовали в зрительном зале театра, арендованного для этой цели. Когда мы пришли, там уже царило столпотворение. Теперь среди энергичных предпринимателей с идеями я чувствовал себя мэтром. У большинства идеи, как и прежде, были сырые, а в некоторых вообще невозможно было разобраться. По залу кружили венчурные инвесторы нового типа. Молодые парни и девушки, желающие инвестировать средства в интернет-компании на самых ранних стадиях становления. По сравнению с ними тридцатилетний Генри Браутон-Джонс выглядел динозавром.

Из уст в уста передавали истории об успехе той или иной компании. Сенсацией стал сайт «lastminute.com». С его руководительницей я познакомился в свой первый Первый вторник. Он обеспечивал билетами в самую последнюю минуту. На все. Билеты на самолёт, в театры, на спортивные соревнования и так далее. Они уже инициировали ПОП, и от инвесторов не было отбоя. Стоимость пакета акций составляла почти пятьсот миллионов фунтов. Все находящиеся в зале хотели того же. К своему стыду, должен признаться, я не явился исключением.

Мы разошлись, побродили пару часов, затем встретились в баре.

— Ну и зоопарк! — улыбнулась Ингрид.

— Сплошь авантюристы, — добавил Гай.

— Девять месяцев назад мы были в аналогичном положении, — сказал я. — Мне казалось, что так продолжаться не может. Но продолжается. «Lastminute.com» стоит пятьсот миллионов. Мы будем стоить сто восемьдесят. Это что, новая экономика?

Гай усмехнулся:

— Я давно говорил тебе, Дэвид, а ты не верил.

— Почему? Верил.

Гай обвёл взглядом толпу.

— Жаль, папа этого не видит.

— Он бы тобой гордился, — сказал я.

Нет, не гордился бы, а завидовал. Впрочем, не важно. И вообще я уже достаточно задал вопросов. Хватит. Что бы там ни произошло с Тони, Гай в этом не виноват. И уход Оуэна меня вполне удовлетворил.

Мы распрощались у подъезда. Я отправился на боковую улицу искать такси, а Гай с Ингрид на другую. Прождав на углу минут десять, я решил вернуться.

Они стояли на тротуаре очень близко друг к другу. Ждали такси. Гай обнимал Ингрид за талию. Они разговаривали. Гай, видимо, пошутил, и Ингрид громко рассмеялась. Я остановился, стал наблюдать за ними. Они меня не видели. Приятное ощущение от успеха улетучилось.

Я развернулся и двинулся домой пешком.

* * *

Ночью я спал плохо. Утром пригласил Ингрид пойти вместе выпить кофе. Она согласилась, и мы пошли в кафе за углом.

— Интересно, сколько из этих людей вчера нашли инвестиции? — спросила она, когда мы оказались на улице.

— Не очень много.

— Я там встретила парня из сайта «QXL.com». Ну, ты знаешь — аукцион по Интернету.

Я хмыкнул что-то неопределённое.

— Забавная история, — продолжила Ингрид. — В октябре они начали продавать акции с рыночным пределом в двести пятьдесят миллионов, и теперь те стоят почти два миллиарда. Можешь поверить? Я знала, что у них все хорошо, но чтобы настолько хорошо… И это от продажи через Интернет безделушек и антикварных вещиц.

Я опять что-то хмыкнул. Мы вошли в кафе.

— Ладно, выкладывай, — сказала она, когда мы уселись с чашками капуччино. — Тебя что-то изводит, и ты хочешь поделиться со мной.

— Честно говоря, вопрос не очень серьёзный.

— Давай.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты спишь с Гаем?

Ингрид была настолько шокирована, что едва не уронила чашку.

— Что ты сказал?

— Ты слышала.

— Чушь!

— Я видел вас вчера вечером.

— И я тебя видела, — с вызовом произнесла она.

— Я наблюдал, как вы стояли, ждали такси. Вместе.

— И что? Я села в одну машину, он в другую.

— Понятно.

— Ты мне не веришь?

— Конечно, верю. Но Гай тебя обнимал. Я видел его с женщинами и знаю, на что это похоже.

— Я же сказала, мы поехали домой в разных такси. — Ингрид начала злиться.

— Хорошо-хорошо. — Я поднял руки, сдаваясь. — В любом случае ко мне это не имеет никакого отношения.

— Вот именно, — пробормотала Ингрид. Проглотила остатки кофе и взглянула на часы. — Ладно, если это все, то нам пора возвращаться на работу.

* * *

Акции «Lastminute.com» шли по триста фунтов восемьдесят пенсов. В первый день продажи инвесторы взвинтили цену до пятисот пятидесяти. Это означало, что стоимость сайта возросла до восьмисот миллионов фунтов.

Я переговорил с ребятами из банка «Блумфилд Вайсс». Они сообщили, что наш сайт будет стоить не менее двухсот миллионов, а может, даже двести пятьдесят, если ситуация на фондовой бирже не изменится.

На следующий день Гаю позвонил Дерек Силверман. Он беседовал по телефону с Джеем Мадденом, главой телевизионной компании «Чемпион старсат спортс». Мадден хотел встретиться с Гаем и обсудить предложение.

Я знал, что это за предложение.

Они договорились позавтракать вместе в «Савое». Гай притащил меня, за что я ему очень благодарен. Джей Мадден, сорокалетний выходец из ЮАР с американским акцентом и хваткой опытного бизнесмена, начал с обсуждения выступления «Челси» в премьер-лиге. Потом принялся рассказывать о стратегии своей компании. Их сейчас очень интересовал Интернет. Конечно, можно создать собственный сайт, но им нравился наш.

Я почувствовал, как участился мой пульс. Это было реально, вело к большим деньгам.

— Сколько? — спросил Гай, отправляя в рот кусочек круассана.

— Сто пятьдесят миллионов фунтов, — произнёс Джей.

— Наличными или в акциях?

— Акциями. С ограниченным обращением. Ребята, мы хотим, чтобы вы находились рядом.

— Маловато, — немедленно среагировал Гай. — Через месяц наши ценные бумаги будут стоить двести пятьдесят миллионов.

— Ну, вопрос цены можно обсудить, — сказал Джей. — Например, на следующей неделе. Но как вы относитесь к самому предложению?

Гай прожевал круассан, затем откусил ещё. Решение требовало размышлений.

— Отрицательно.

— Отрицательно? Вот как? — разочарованно протянул Мадден.

— Наш сайт работает успешно, скоро станет самым популярным независимым футбольным сайтом в Европе. Фондовая биржа это оценит. И сумма будет много больше ста пятидесяти миллионов фунтов.

— Но мы дадим вам всё, что нужно, — продолжил Мадден. — Деньги на развитие, возможности для раскрутки, контакты с клубами и футбольными ассоциациями.

— Это хорошо. — Гай кивнул. — Но не для того я все затевал, чтобы потом стать придатком компании «Чемпион старсат спортс».

— То есть дело не в деньгах? — спросил Мадден.

— Нет.

Мадден принялся жевать колбасу.

— Но сумеете ли вы выдержать конкуренцию с нами?

— Думаю, да. — Гай твёрдо посмотрел на Маддена, давая понять, что не испугался.

— Мы могли бы сделать вас очень богатыми.

— Мы станем богатыми в любом случае, — заявил Гай и налил себе ещё кофе. — Как вы думаете, «Арсенал» догонит «Юнайтед»?

Вернувшись в офис, мы сразу собрали совет директоров. Дерек Силверман, Генри Браутон-Джонс и Ингрид. Гай рассказал о предложении Джея Маддена.

— Ого, — протянул Генри.

— Ты ведь просто пытался набить цену? — спросил я.

— Нет, — ответил Гай. — Я говорил совершенно серьёзно. Мы должны остаться независимыми.

— Сто пятьдесят миллионов! Такие деньги стоило бы взять.

— Не забудьте, это в акциях «Чемпион старсат спортс», — подал голос Силверман.

— Но всё равно лучше, чем в акциях нашего сайта.

— Мы должны помнить, ради чего работаем, — произнёс Гай. — Независимость. Наши отношения с клубами, интернет-партнёрами, наша издательская политика. Вот путь к успеху. Конечно, «Чемпион старсат спортс» организует хороший сайт, он станет популярным. Аналогичный сайт создаст Би-би-си. Но наш будет лучше.

— С их деньгами мы могли бы сделать его ещё лучше, — заметил я.

— Дэвид, не надо грузить меня своими бухгалтерскими премудростями.

— Это неразумно.

— Я намерен сделать наш сайт лучшим в Европе. Мы почти достигли цели, Генри, — Гай многозначительно посмотрел на венчурного инвестора, — скоро мы будем стоить много больше ста пятидесяти миллионов фунтов, верно?

— Вполне вероятно, — ответил тот.

— Дэвид, расскажи ему, во сколько оценивает нас банк «Блумфилд Вайсс».

— Двести миллионов, — неохотно промолвил я. — Может быть, двести пятьдесят.

— И цена будет расти! — торжествующе заключил Гай. — Так давайте придерживаться этой стратегии, и я обещаю вам хорошие доходы.

— Сто пятьдесят миллионов фунтов — большие деньги, — настаивал я.

Несмотря на весь этот бум, мне до сих пор не верилось, что сайт может стоить двадцать миллионов фунтов, не говоря уже о двухстах. Я рассуждал, как осторожный бухгалтер, а Гай — как смелый предприниматель. Надо воспользоваться благоприятной ситуацией на фондовой бирже.

— Давайте проголосуем, — предложил Силверман, вспомнив, что он председатель совета директоров. — Кто за то, чтобы начать переговоры с компанией «Чемпион старсат спортс»? Вы, Гай, насколько я понимаю, против?

— Решительно против.

— А Дэвид?

— За.

— Генри?

Генри Браутон-Джонс улыбнулся. Он был заинтересован получить от нас больше прибыли, и Гай это обещал.

— Думаю, нам следует отказаться. Мы сумеем заработать больше.

— Ингрид?

Я посмотрел на неё с надеждой. Она являлась воплощением здравого смысла.

— Я согласна с Гаем. Нам следует оставаться независимыми. Кроме того, мне не хочется работать на «Чемпион старсат спортс».

Я был разочарован. Почему Ингрид поддержала не меня, а Гая? Потому что… Нет, идиотизм какой-то. Надо выбросить из головы.

— Хорошо, — кивнул Силверман. — Что касается меня, то я думаю, Мадлен предлагает за наш сайт хорошую цену. Но если президент компании и основной инвестор не хотят принимать предложение, то мне остаётся лишь поддержать их. Я передам о нашем решении Джею.

— Если они создадут сайт, мы их переиграем! — воскликнул Гай, потирая руки.

Я покинул заседание в скверном настроении.

31

Воздушный шарик лопнул. Как всегда неожиданно.

Поначалу мы этого не почувствовали. Казалось, на фондовом рынке наступило временное затишье перед очередным подъёмом. Акции «lastminute.com» упали на три фунта через несколько дней после выпуска. Цена стала значительно ниже первоначальной. Тысячи держателей акций понесли убытки. Индекс курсов акций компаний высоких технологий США («НАСДАК») постоянно снижался в течение месяца.

Ребята из банка «Блумфилд Вайсс» должны были нас предупредить, однако не сделали этого. И мы начали подготовку к ПОП. В Амстердаме всё прошло хорошо, как и в Париже. А во Франкфурте вообще от инвесторов отбоя не было. Мы упражнялись до позеленения, создавая пиар своей компании. Первую скрипку естественно играл Гай и, как всегда, превосходно. Я оказывал всевозможную поддержку. На технические вопросы отвечал Санджей. Не все потенциальные инвесторы понимали тонкости Интернета, но почти все разбирались в футболе. Тогда им казалось, что, если на бирже акции идут на повышение, их обязательно следует покупать.

В холодный серый Эдинбург мы прибыли усталые, но полные энтузиазма. Даже я поверил прогнозам банка «Блумфилд Вайсс».

Однако в Шотландии начались сбои. Мы позавтракали в отеле «Каледония» с несколькими крупными инвесторами. Они задавали трудные и весьма циничные вопросы. Например, когда мы наконец начнём получать прибыль. К середине дня вопросы стали коварными. Мне они не нравились ещё потому, что на месте инвесторов я сам задавал бы такие же вопросы. Например, как компания, просуществовавшая менее года и пока не получающая достаточно прибыли, может стоить двести миллионов фунтов? Действительно, как?

Наш невозмутимый банкир из «Блумфилд Вайсс» выглядел обеспокоенным. Хмурился больше обычного, сутулился, а в любой, самый короткий, перерыв принимался суетливо говорить по мобильному телефону. Я был изумлён таким изменением поведения. Даже Гай заметил. И в конце дня, когда закончилась последняя встреча, отвёл банкира в сторону.

— Что происходит?

— С эдинбургскими инвесторами всегда трудно договариваться. Этим они знамениты. Пытаются не уронить репутацию прижимистых шотландцев.

— Но ведь дело не только в этом?

Банкир вздохнул:

— Да. Биржу немного трясёт. Вчера акции сайта «lastminute.com» упали ещё на двадцать пенсов. Падает индекс «НАСДАК». Вы читали сегодняшнюю «Файнэншл таймс»?

— Нет.

Банкир протянул газету. В статьях рассказывалось об инвесторах, обескураженных коллапсом цен на акции сайта «lastminute.com», о том, что компании, которые собирались выйти на фондовый рынок в апреле, решили подождать, посмотреть, что будет дальше. И отдельного упоминания удостоились мы, в колонке комментариев на последней странице. Нас считали перспективной компанией, но стоимость в двести миллионов фунтов полагали явно завышенной.

Ясно, шотландцы уже прочитали газету, и мы им не понравились.

— Почему вы не показали нам это раньше? — спросил я, злой, что не купил утром «Файнэншл таймс».

— Я решил подождать, пока вы проведёте презентацию, — признался банкир. — Не хотел смущать. В подобных делах очень многое зависит от уверенности в своих силах.

— Что нам сейчас делать?

Банкир нахмурился ещё сильнее.

— Продолжать. Мы привлечём их на свою сторону, вот увидите.

В отеле мы с Гаем направились в бар выпить. Эйфория предыдущих дней испарилась. Мы страшно устали и были встревожены.

Банкир побежал звонить, но скоро вернулся.

— Боюсь, мне придётся сообщить вам плохую новость.

— Какую? — угрюмо спросил Гай.

— Я только что беседовал с нашим филиалом в Лондоне. Нам рекомендуют приостановить работу с ценными бумагами.

— Что это означает?

— Это означает, что нам придётся отказаться от выпуска ваших акций.

— Но это же катастрофа!

— Зачем выпускать акции, которые мы не сумеем продать?

— Но нам нужны деньги! Вы обещали деньги. Сказали, что мы определённо можем рассчитывать на инвестиции в сорок миллионов фунтов.

— Да, однако условия на рынке изменились. Если мы выйдем с вашими акциями на фондовую биржу, нас ждёт неминуемый провал. Это будет очень плохо и для нас, и для вас.

— Но в Германии всё прошло чудесно!

— Я звонил во Франкфурт. Они пересмотрели свою позицию. В общем, передумали.

— Что же нам делать?

— Подождём. Надеюсь, это временные трудности. Просто играющие на повышение биржевые спекулянты сделали перерыв, чтобы перевести дух. Увидите, в апреле всё в корне изменится.

— Мне это очень не нравится, — сказал Гай.

— Поверьте, мне тоже, — прогундосил банкир.

— У нас есть какое-то пространство для манёвра? — спросил я.

— Боюсь, что нет.

Гай посмотрел на меня, затем обратился к бармену:

— Два пива.

Банкир развернулся и ушёл.

* * *

Нужно было срочно перестраивать работу. Затаив дыхание, мы следили за ситуацией на фондовой бирже. В апреле никакого улучшения не произошло. Индекс «НАСДАК» продолжал падать, причём ещё стремительнее. По состоянию на четырнадцатое апреля он снижался на десять процентов в день, гораздо сильнее, чем в марте. Акции сайта «lastminute.com» теперь упали ниже двух фунтов. Не прошло и месяца, как руководители компании превратились из героев в изгоев. Биржевые спекулянты, обжёгшиеся на акциях «lastminute.com», к нашим теперь не подойдут даже на пушечный выстрел. Не стоит и надеяться.

Неожиданно вышли из моды вебсайты типа В2С и стали популярны В2В. В2С означало бизнес-потребитель. В2В — бизнес-бизнес. К сожалению, наш сайт был типа В2С.

В понедельник банк «Блумфилд Вайсс» посоветовал нам отложить выпуск акций на пару месяцев. Подождать, пока рынок восстановится. Нам оставалось лишь принять это предложение.

А что делать с планами, когда не осталось денег на их финансирование? Помочь могли Гай с Оуэном, вложив по миллиону фунтов, отцовское наследство. Но это мелочь, ведь мы рассчитывали на сорок. Мы с Гаем подумали-подумали и поехали к Генри.

Он принял нас дружелюбно в своём кабинете в фешенебельном лондонском районе Мейфэр, улыбался, но морщил высокий лоб и беспокойно ёрзал на стуле. Плохой признак.

Генри обсуждал с представителями банка «Блумфилд Вайсс» проблему выпуска акций нашей компании и знал, что нам нужны деньги. Я детально объяснил ситуацию, показал расчёты на следующие полгода, где отразилось сокращение статей расходов и самих расходов. Чтобы дожить до октября, нам было нужно десять миллионов. А потом, возможно, мы выпустим акции.

Генри внимательно выслушал, пригладил редеющие волосы и со вздохом произнёс:

— Боюсь, мне придётся вам отказать.

— Что? — воскликнул Гай.

— Я объясню.

— Пожалуйста, объясните.

— Вчера мы долго обсуждали состояние фондового рынка, где произошли фундаментальные изменения. Мы не намерены тратить деньги впустую. Так что от нас вы не получите больше ничего.

— Но это абсурд! Если вы не дадите денег, мы разоримся. Если дадите, то заработаете по крайней мере сто миллионов.

— А если фондовая биржа за лето не поднимется? Что тогда? Мы потеряем десять миллионов.

Заговорил Гай:

— В нашем бизнесе всё идёт по плану, даже лучше. Наши сайты в Германии и Франции работают великолепно. Я не удивлюсь, если на следующий год Германия обгонит Англию. Число посетителей по-прежнему растёт, по четыре миллиона в месяц. Наш фирменный товар расходится замечательно. Почти по всей стране можно встретить людей в футболках и свитерах с нашей символикой. Генри, мы создали брэнд, который стоит сотни миллионов. Сюда есть смысл вкладывать деньги.

— Я знаю. Но решаю не я один. Такова политика фирмы. — Генри посмотрел на меня. — Извини, Дэвид, я защищал вас, как мог. Но теперь вынужден выполнять решение большинства. Денег не будет.

— Позвольте мне побеседовать с вашими партнёрами, — произнёс Гай. — Я сумею убедить их.

— Нет смысла, — холодно возразил Генри.

— Позвольте мне позвонить прямо сейчас.

Я тронул его за плечо, пытаясь успокоить. Генри был нашим союзником. Действуя через его голову, мы вообще ничего не получим.

— Что ты нам предлагаешь? — спросил я.

Генри пожал плечами:

— Что тут можно сказать? Мир меняется. Лёгких денег больше нет. Задраивайте люки. Ложитесь на дно. Экономьте. Добивайтесь прибыли.

— Но это означает остановку в тот момент, когда мы вырвались вперёд, — проворчал Гай. — Это же гонка. Начнёшь тормозить и проиграешь.

* * *

Мы вернулись в офис, сели обсудить положение. Единственный выход — сокращение программы. Остановить рекламную кампанию. Заморозить приём служащих. Задержать развитие интернет-компании в Хельсинки. Отложить открытие офисов в Барселоне, Милане и Стокгольме. Ограничить розничную торговлю, которая только набрала обороты.

Собрали людей. Рассказали все, как есть. Они навидались всякого, поэтому восприняли информацию совершенно спокойно. В семь часов закончили работу и отправились в паб «отметить событие».

Гай не мог оправиться от потрясения. Ещё в марте всё было так замечательно. Он видел, каких успехов добился «lastminute.com», и искренне верил, что сможет сработать лучше. С минуты на минуту наш сайт мог стать самым лучшим футбольным сайтом в Интернете. Признание этого факта должно было принести нам кучу денег. Гай в этом не сомневался. Он уже планировал, как их потратить. А теперь вот приходилось разворачиваться на сто восемьдесят градусов и думать не о расширении компании, а о выживании. Для него это было шоком.

После паба мы заглянули в «Таверну Иерусалим».

— Выкарабкаемся, — сказал я. — У нас всегда получалось.

— Не знаю, — грустно промолвил он. — Но сокращение программы равносильно гибели.

— Почему?

Гай пожал плечами.

— Такой я человек. Либо большой успех, либо эффектный провал. А бороться за выживание, чтобы потом все равно медленно угаснуть, не для меня.

— Нам нельзя выходить из игры!

— Ладно тебе, Дэвид. Ты не хуже меня понимаешь, что, как только мы перестанем расти, нам конец. Конкуренты вытеснят на обочину. «Чемпион старсат спортс» организует свой сайт и быстро нас переиграет. Мы окажемся в хвосте.

Порой воспринимать оптимизм Гая довольно трудно, а его пессимизм — вообще кошмар.

— Но ещё ничего не известно, — заметил я. — Не исключено, другие компании тоже урежут программы. Может, завтра на фондовой бирже опять поднимется бум, и банк «Блумфилд Вайсс» снова постучится к нам в дверь. Ты не должен сдаваться, Гай.

— Честно говоря, не представляю, что делать. Отвалить? Вы с Ингрид вполне справитесь с руководством компанией.

— Что за дикость!

Он тяжело вздохнул:

— Ну почему так получается? Всё, за что я берусь, вначале идёт отлично, но затем обязательно заканчивается провалом. В театральном училище меня считали многообещающим, талантливым актёром. Все вроде хорошо. Через пару лет я мог получить приличные роли. Не вышло. Наоборот, я едва не погубил себя.

— Сейчас все по-иному.

— Разве? — Гай посмотрел на меня тусклым взглядом. — Великолепная идея — сайт. Мне удалось довести его до приличного уровня. Я думал, что добился настоящего успеха. И что? На полном ходу врезался в кирпичную стену.

— На раннем этапе все успешные бизнесмены переживали тяжёлые времена, — произнёс я.

— Не настолько тяжёлые.

— Настолько. Думаешь, у твоего отца всегда всё было прекрасно? Но он не сдавался.

— Не сравнивай меня с отцом.

— Почему?

Гай не ответил.

— Суперменом он не был, ты знаешь, — продолжил я. — Просто крепкий толковый торговец недвижимостью, каких много. Конечно, у него был нюх, чутьё. Но главное — решимость идти до конца. Он не сдавался, когда рушились цены на недвижимость. Не мог себе это позволить и потому выжил.

— Наверное, ему везло.

— Везло? А тебе разве нет?

— Похоже, нет. — Гай уставился в кружку с пивом и прошептал: — Не знаю, что делать. Если сайт рухнет…

И я вдруг понял, что у Гая в душе. Несмотря на спортивные достижения, множество приятелей, успехи у женщин, деньги, Гай в себя не верил. Сайт был его последней попыткой защитить свою ранимую душу.

* * *

Дома я немедленно открыл бутылку пива и опустился в кресло. Отчаяние Гая подействовало на меня. Взгляд остановился на телефоне. Откладывать нельзя. Я позвонил родителям. К счастью, трубку взял папа.

— Ты уже сообщил маме? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Знаешь, она даже немного надулась. Решила, что я сильно рисковал. Но ведь всё получилось замечательно, правда?

— Не совсем, папа.

— Как?

— Ты, очевидно, читал в газетах, что мы отложили выпуск акций.

— Да. Но всего на несколько недель, разве не так? В газетах сказано, что это просто корректировка сроков. На фондовом рынке в любой момент может начаться подъем.

— Боюсь, он случится не скоро, папа.

— Что же тогда будет с сайтом?

— Ничего хорошего. Денег в обрез. Не думаю, что мы обанкротимся, по крайней мере в ближайшие месяцы, но вкладывать в бизнес нам нечего. В общем, будем двигаться по инерции.

— Твоей маме это не понравится.

— Да. Но ты ей скажи, папа.

— Подожду пару недель, вдруг всё наладится.

— Скажи ей, папа.

— Ладно, — буркнул он. — Счастливо.

32

Я задержался в офисе допоздна, составлял для Эйми смету на лето. Гай в этот день так и не появился. То ли встречался с кем-то по делам, то ли засел дома. Неизвестно.

Я почувствовал, что за мной кто-то наблюдает, и поднял голову. В кресле Гая сидела Ингрид, играла скрепками.

— Помешала?

— Да. Но я тебе благодарен.

— Устал?

Я улыбнулся:

— Ещё бы! Забавно, но сейчас, когда мы боремся за выживание, работать стало тяжелее. То ли дело в предчувствии выпуска акций.

— Это когда-нибудь произойдёт?

— Надеюсь, провернём летом, — ответил я. — Надо пережить пару месяцев. В банке «Блумфилд Вайсс» уверены, что сайт развивается нормально.

Ингрид прищурилась.

— А сам ты как оцениваешь ситуацию?

Я вздохнул.

— Не знаю. Всё может случиться. Вдруг банк «Блумфилд Вайсс» заблуждается и мы не выпустим акции? И ниоткуда не получим денег. «Чемпион старсат спортс» придёт и купит нас за бесценок. Сайт может развалиться. Розничная торговля в Интернете рухнуть. Люди перестанут пользоваться им. Земной шар перестанет вращаться. Не надо ничего загадывать. День прошёл, и ладно.

— А что с Гаем?

— Страдает.

— Если он не возьмёт себя в руки, всё распадётся ещё до того, как появится шанс выпустить акции.

— Поговори с ним, — попросил я.

— Нет. У нас не те отношения.

Я удивлённо вскинул брови. Ингрид притворилась, что не поняла.

— А ты? — спросил я. — Переживаешь? Всегда такая выдержанная…

— Я выдержанная? Ошибаешься. Да, я переживаю. Конечно, наше положение никогда стабильным не было, это же не какая-нибудь крупная корпорация. Но если бы удалось выбросить на рынок акции, моя доля составила три миллиона фунтов. Серьёзные деньги. Собственно, я и пришла сюда работать, рассчитывая на это. А деньги были так близко и внезапно уплыли прямо из-под носа. Какое расстройство! Похоже, больше у меня такой возможности не будет.

— Так же, как и у всех нас.

— Я не хочу упускать возможность, Дэвид. — Ингрид заметила недоумение на моём лице. — Что? Тебя это шокирует?

— Извини. Я не ожидал, что ты зациклена на деньгах.

— А ты нет? А Гай?

— Насчёт меня и Гая ты права. Но я всегда считал, что тебе просто интересно здесь работать. А деньги на последнем месте.

— Потому что у меня богатые родители?

— Да.

— Это не так. Мой папа может раскошелиться лишь на карманные расходы. Но я сама способна заработать и в любом случае голодать не буду. Пока всё получалось. Меня и сейчас сразу возьмут в любое самое престижное английское издательство. С хорошим жалованьем и перспективами.

— Как бы ты распорядилась своими тремя миллионами? Поселилась на юге Франции?

— Исключено. Я поработала бы на сайте, а потом открыла собственной журнал или сайт. На свои деньги.

Да, Ингрид знала, чего хочет. В отличие от меня и Гая. Мы только пытались это выяснить.

— Давай надеяться на удачу, — промолвил я. — А пока не терять головы и трудиться.

— И заставить Гая делать то же самое, — добавила Ингрид.

* * *

Прошла неделя самоограничения. Бюджеты урезаны, руководители офисов сокращены, перестала суетиться Эйми. Большую часть работы выполнял я. Гай появлялся в офисе ежедневно, однако толку от него не было. Смотрел на все сонным погасшим взором и спустя пару часов уходил. А ведь совсем недавно он звал нас вперёд, побуждал к выполнению, казалось, невозможных задач. Теперь, без его энтузиазма, гора, на которую мы взбирались, выглядела выше и недоступнее.

Это меня раздражало. Я не собирался сдаваться, свернуться калачиком и ждать смерти. Делу отдан год жизни, а также мои пятьдесят тысяч фунтов и сбережения отца. И я работал, работал. Команда это оценила.

Вдруг во вторник позвонил Генри:

— Привет.

— Привет.

В отличие от Гая, я не винил его за отсутствие финансовой поддержки от «Оркестра». Он ведь боролся за нас. И вообще, парень мне нравился.

— У меня для тебя новость, — произнёс он убитым тоном.

— Какая?

— Во-первых, наша фирма инвестирует в ваш сайт ещё десять миллионов фунтов. Условия обсудите.

— Чудесная новость, — проговорил я нерешительно, потому что таким тоном хорошие новости не сообщают.

— А во-вторых, — продолжил он, пропуская моё замечание, — с сегодняшнего дня курировать ваши инвестиции станет Клэр Дуглас. Она займёт место в совете директоров.

— Зачем такие перестановки? — спросил я. — Мы к тебе привыкли.

— Как привыкли, так и отвыкнете! — буркнул Генри. — К тому же завтра я с семьёй уезжаю на две недели в отпуск.

— Генри, в чём дело?

— А ты не знаешь?

— Нет.

Он вздохнул:

— Я так и думал. Тогда спроси у своего партнёра. Он тебе расскажет. А условия инвестирования обсудишь с Клэр.

Новость была хорошей. Очень хорошей. Но я не радовался. Взглянул на Гая, он просматривал последние материалы сайта.

— Звонил Генри.

— И что?

— «Оркестр» согласен вложить в нас десять миллионов фунтов.

Гай выпрямился, его лицо озарилось улыбкой.

— Ты шутишь?

— Нет. Но он выходит из совета директоров. Его место займёт Клэр Дуглас.

— Мне безразлично, кто будет от них в совете директоров. Лишь бы десять миллионов поскорее поступили на наш счёт в банке. — Гай восторженно крикнул: — Эй, ребята, мы снова возвращаемся в бизнес! Нам дают деньги!

Его обступили сотрудники, пошумели немного и разошлись по местам. Только теперь Гай заметил выражение моего лица.

— Что случилось? Ты расстроен, что нам больше не нужно урезать бюджет?

— Не в этом дело. Генри говорил как-то странно. Очень быстро закончил беседу, зачем-то передал нас Клэр Дуглас. Намекнул, будто ты что-то знаешь.

— Что я могу знать? Генри наконец осознал, что грех губить такой хороший бизнес. Все очень хорошо.

— У меня ощущение, словно на него кто-то нажал. Говорит, спроси у своего партнёра, он тебе расскажет.

— Боже мой, Дэвид! Как я могу оказать на него давление? Не унывай. У нас появились деньги и мы опять набираем обороты.

Гай ушёл, а я позвонил Генри.

— Послушай, я не понял. Что-то случилось, правда?

Генри шумно вздохнул.

— Ты говорил с Гаем?

— Да. Он ничего не знает.

— Ну и не надо.

— Давай встретимся где-нибудь? Выпьем, побеседуем. Ты расскажешь, что случилось.

— Ничего не случилось. И выпивать я ни с кем из вашей компании не стану. Вернусь из отпуска, и никогда больше вы обо мне не услышите.

* * *

Мы сняли ногу с педали тормоза и нажали на газ. Сильно нажали. У меня возникали опасения, нужно ли так гнать. А если летом не удастся выпустить акции? Тогда мы снова останемся без денег. Я поговорил с Гаем. Его реакцию можно было предсказать. Если мы замедлим ход, то безнадёжно отстанем. Риск неизбежен. Я знал, что Гай прав.

Развивающаяся интернет-компания всегда должна смотреть вперёд. Обстановка меняется стремительно, нет минуты оглянуться, обдумать ошибки, сожалеть об упущенных возможностях. Ошибку следует быстро исправить и двигаться к следующему рубежу.

Но я всё думал и думал. Насколько вовремя погиб Тони Джордан, как своевременно подоспели инвестиции от «Оркестра». И ещё, почему у нашего самого опасного конкурента появился компьютерный вирус?

Слишком много случайностей. Так не бывает. За этим кто-то стоит. И первым подозреваемым был, конечно, Оуэн.

Честно говоря, я не представлял, как ему удалось убить Тони. Но всё остальное вполне возможно. Оуэн неоднократно заявлял, что ради брата готов на все.

Надо ехать к Генри.

Я позвонил его секретарше спросить адрес. Сказал, что необходимо срочно передать документы. Адрес она не дала, посоветовала переслать документы с курьером.

Когда я встретился с Генри в Первый вторник, он сообщил, что намеревается купить дом в Глостершире. Но как узнать адрес?

Я позвонил Фионе Хартингтон, нашей бывшей сокурснице, приятельнице Генри. Объяснил, что собираюсь на уик-энд в Глостершир и хочу повидаться с Генри. Она продиктовала мне адрес.

Дом Генри стоял на окраине тихой деревеньки. А вот и джип «лендровер дискавери» с солидной вмятиной сзади. Я развернулся и подъехал к дому.

Светловолосый двухлетний малыш побежал за угол с криком «Папа! Папа!». Сразу появился Генри в старой клетчатой рубашке и джинсах. Потный и чумазый — очевидно, работал в саду. Моё появление его не обрадовало.

— Привет, Генри! — воскликнул я с наигранной весёлостью.

— Зачем ты сюда явился?

— Поговорить с тобой.

— Не буду я тобой говорить, отваливай!

— Пошли прогуляемся.

— Я же сказал, убирайся.

— Генри, я проехал сто пятьдесят миль не для того, чтобы развернуться и исчезнуть. Поговорим, и я отвалю.

— Я сделал то, что ты просил.

— Ты прекрасно знаешь, что я тебя ни о чём не просил. Так что перестань темнить и расскажи.

— Ладно, — буркнул Генри. — Только давай побыстрее.

Он повёл меня в поле.

— Тебя кто-то напугал, — произнёс я. — Кто?

Генри долго молчал. Мы пересекли по диагонали поле с пасущимися овцами, направляясь к невысокому холму. Весеннее солнце уже припекало, мне стало жарко. Молчание Генри угнетало.

Наконец он заговорил:

— Это произошло через два дня после нашей беседы, когда я объявил, что «Оркестр» больше не будет вкладывать деньги в ваш сайт. Жена приехала из супермаркета с детьми. Они побежали к входной двери, а там их любимец, кот Рыжик, лежит на ступеньках мёртвый. И не просто мёртвый… а с отрубленной головой. Дети заплакали. Жена убрала кота, стала успокаивать детей. Позвонила мне на работу. Я велел ей вызвать полицию. Они приехали, составили протокол. Подобного в округе прежде не случалось. Представляешь, как мы были расстроены! На следующий день, когда жена везла детей в город, машину сзади протаранил фургон. Да так, что джип выскочил на полосу встречного движения. К счастью, автомобили вовремя затормозили. Иначе все могли… погибнуть. Понимаешь?

Генри стиснул зубы.

— А что фургон?

— Развернулся и исчез за поворотом.

— Жена видела водителя?

— Мельком, в зеркальце заднего обзора. Мужчина, довольно крупный. Лица она не разглядела.

— Молодой? Старый? Волосы тёмные? Светлые?

— Она не знает. Не в том была состоянии, чтобы обращать внимание на детали. Я вернулся с работы пораньше, успокоил её. А на следующее утро достаю из почтового ящика конверт, адресованный мне. Открываю — там записка. Всего два предложения:

«Дай им денег. И не сообщай в полицию».

— Написано от руки?

— Нет, стандартный компьютерный шрифт. По дороге на работу я всё обдумал. У меня не было выбора. Разумеется, речь шла о вашей компании, и тот, кто это написал, настроен серьёзно. Мои близкие чудом не погибли. Я вспомнил убийство Тони Джордана. Надо было сообщить в полицию и рассказать все на работе, но я боялся рисковать жизнью детей и жены. В конце концов, это ведь не мои деньги. А работа, чёрт с ней, я найду другую. Лишь бы жена и дети были живы.

— Генри, это ужасно, — пробормотал я.

Он посмотрел на меня.

— Я знаю, ты к этому не имеешь никакого отношения, однако решил держаться от вашей компании подальше.

— А как ты договорился с партнёрами?

— С трудом. Особенно их удивило то, что я выхожу из совета директоров. К счастью, Клэр Дуглас охотно согласилась меня заменить. Она очень целеустремлённая и ответственная. Вот так мы поладили. Но всё равно мне очень неприятно.

— Ещё бы.

— По моей вине фирма потеряет деньги, а то, что она потеряет, нет сомнения. То есть я подложил свинью партнёрам. Убыток в десять миллионов не шутка. Но у меня не было выбора. Верно?

Мы поднялись на холм. Ну что тут ответишь? Ведь у меня пока нет ни жены, ни детей.

— Да, Генри, — промолвил я. — У тебя не было выбора.

Мы остановились на вершине холма, откуда открывался живописный пейзаж с милой английской деревней. Суета вокруг сайта казалась здесь глупой и неуместной.

— Теперь ты всё знаешь, — сказал Генри, рассеянно глядя перед собой.

— Я это так не оставлю.

— Удачи тебе. — Генри попробовал улыбнуться. — Только, пожалуйста, не ссылайся на меня. И ради Бога, не впутывай полицию. Ради семьи я пожертвовал десятью миллионами чужих денег. Не подвергай их риску.

— Не буду.

По дороге в Лондон я кипел от возмущения. Разумеется, это проделки Оуэна. Но я чувствовал себя чуть ли не сообщником. Сайт ожил лишь потому, что Оуэн угрожал семье достойного человека. А напряжённая работа сотрудников ни при чём. Я пообещал Генри так это не оставить и не оставлю.

Наверное, Гай ничего не знал.

Я отправился к дому Оуэна в Камдене. Позвонил в дверь на первом этаже с его фамилией на табличке. Никто не открыл. Шторы на окнах задёрнуты. Уехал? На подъездной дорожке стоял его чёрный японский автомобиль. За границу?


Утром в понедельник я воспользовался периодом относительного затишья в офисе и обратился к Гаю:

— Ты давно виделся с Оуэном?

— Давно. Он во Франции.

— Во Франции?

— Да. На вилле. Сабина уехала в Германию, и он решил пожить там некоторое время. Скорее всего, мы продадим виллу: невесёлые она навевает воспоминания.

— Значит, сейчас он там?

— Да. А в чём дело?

— Просто так. — Я начал перебирать бумаги на своём столе.

— Дэвид, зачем он тебе? — проворчал Гай. — Оставь ты его в покое.

33

На следующий день я должен был лететь в Мюнхен, однако попал в Ниццу. В аэропорту взял напрокат автомобиль и двинулся в Монте-Карло. В офис Патрика Хойла.

В здании размещались адвокатские, инвестиционные и аудиторские фирмы. Хойл — на пятом этаже. Я вышел из лифта на толстый ковёр. Стены офиса обшиты панелями из ценных пород дерева. За столом надменная молодая секретарша с орлиным носом и великолепными волосами до талии. Заранее записан я не был, что вызвало её неудовольствие, но Хойл сразу пригласил меня к себе в просторный кабинет с окнами, выходящими на бухту.

Он сидел в большом кожаном вращающемся кресле за массивным письменным столом.

— Я удивлён. Не представляю, какие дела у вашей компании в Монако. Может, вы приехали сыграть в рулетку? Поставить все деньги на красное?

— Не угадали, — сказал я, садясь напротив него.

— Сравнительно простой способ добыть деньги. Если, конечно, повезёт. — Хойл усмехнулся. — Тут ведь главное вовремя остановиться. Этим искусством владеют очень немногие.

— Я собираюсь поговорить с Оуэном.

— Вот как? — Хойл вскинул брови.

— Он живёт сейчас на вилле «Les Sarrasins».

— И по пути решили заглянуть ко мне?

— Да.

— Почему?

— Выяснить, в чём причина невероятного везения нашего сайта.

— Я не совсем вас понял.

— Сайт продолжил существование в задуманном виде лишь благодаря очень своевременной гибели Тони. Затем наш главный конкурент был вынужден прекратить работу из-за компьютерного вируса. И наконец, совсем недавно основной инвестор нашей компании отказался от дальнейшего финансирования, но вскоре передумал. Потому что какой-то неизвестный угрожал его семье.

— Вот так, — сказал Хойл. — Вы полагаете, это работа Оуэна?

— Да. У меня нет доказательств, но я совершенно уверен. Кроме, пожалуй, гибели Тони.

— Полиции так ничего и не удалось выяснить?

— Нет. Они даже не провели тщательного расследования. Я проверил алиби Оуэна и Гая. У обоих железные. Но не исключено, что Оуэн мог как-то исхитриться и убить отца.

Я ждал реакции Хойла. И не дождался.

— Что вы скажете?

Хойл пожал огромными плечами.

— Ну тогда хотя бы расскажите о гибели садовника.

— Понятия не имею, кто это сделал.

За окном рокотал вертолёт, совершающий экскурсионный полёт над бухтой.

— Вы знали, что Доминик убил Оуэн?

Хойл насупился. Надул губы, поразмышлял несколько секунд.

— Оуэн? А я думал на Гая.

— Нет, Оуэн. — Я сообщил Хойлу о своём разговоре с Гаем в самолёте, и он внимательно выслушал. — Я считаю, садовника Абдулатифа тоже убил Оуэн. Он как раз был в это время во Франции, приехал повидаться с Тони. Вы же беседовали с ним о садовнике?

Адвокат молчал.

— Мистер Хойл, сейчас мы с вами играем в одной команде. Нам обоим важно выяснить, кто убил Тони Джордана. Очевидно, тот же человек, который расправился с Доминик и садовником.

Наконец Хойл промолвил:

— Да, я помню разговор с Оуэном. Он приехал ко мне в офис. Привёз деньги расплатиться с Абдулатифом.

— Вы дали ему адрес садовника?

— Я не знал адреса. Передача денег должна была произойти в одном марсельском баре. В самом бедном районе.

— Оуэн знал этот бар?

— Нет, но мог проследить за мной.

— Вы передали деньги Абдулатифу из рук в руки?

— Да.

— Тогда Оуэн мог последовать дальше за садовником и убить его.

— Не исключено. Хотя нигде поблизости его видно не было. Впрочем, я не присматривался. Тело Абдулатифа нашли через два дня.

— Вы не подозревали Оуэна?

— Нет, я подозревал Гая. Оуэн в моём представлении был подростком, хотя ему в то время, кажется, было уже двадцать. Но я считал его слишком юным для такого рода преступлений. Тем более он компьютерный наркоман.

— А французская полиция?

— Детективы встречались с Тони, проинформировали о смерти убийцы его жены. В газетах об этом не упоминалось. Я проверял. — Хойл сделал паузу. — Я ведь рассказывал вам, что Гай не хотел говорить отцу о сговоре с Абдулатифом?

— Да.

— Так вот, в конце концов я ему сообщил. Просто не выдержал. Хотя мы с Гаем в известной мере были сообщниками, я ему не доверял. Мне не нравилось, что Тони дал деньги на сайт — вы знаете моё отношение к Интернету, — и я не удивился, когда они начали ссориться. Тони был убеждён, что Гай все делает неправильно. Он не признавал бизнес, не дающий прибыли. Конечно, тут играло роль и некоторое соперничество. Тони хотел показать Гаю, как правильно вести бизнес.

— Я не сомневался.

— После довольно драматического заседания совета директоров, где Гай сложил с себя обязанности президента компании, мы с Тони пошли ужинать. Он говорил, что Гай никогда не станет настоящим бизнесменом. Спросил, что я думаю о нём. Обычно мы с ним это не обсуждали.

— Что вы сказали?

— Я заявил, что не доверяю Гаю. Тони потребовал объяснений. Нажал. Было уже поздно, мы изрядно выпили, он был моим старым другом, и я решил, что несправедливо скрывать такое. Поведал о предложении Гая заплатить Абдулатифу за исчезновение. Тони сразу решил, будто Гай пытался отвести подозрение от себя, настоящего убийцы Доминик. А через пару минут заподозрил Оуэна в гибели Абдулатифа. Я не пытался его разубедить, ведь если Тони что-нибудь втемяшится в голову, это надолго.

— Как он воспринял идею, что оба его сына оказались убийцами?

— Странно, но это его не шокировало. Доминик ему уже тогда надоела, а на Абдулатифа вообще было наплевать. Мне показалось, что он давно подозревал Гая и наконец получил доказательства.

— Тони собирался поговорить с ним об этом?

— Он был взволнован, когда мы покидали ресторан. Я часто видел его в таком состоянии. Он строил планы. Я бы не удивился, если бы Тони решил побеседовать с сыном. Но больше нам не суждено было встретиться. Мне это не известно.

— Я тоже не знаю. Гай об этом не упоминал.

— А вы уверены, что Доминик убил Оуэн, а не Гай? — спросил Хойл.

— Ну, полной уверенности у меня, разумеется, нет. Я знаю это от Гая. Братья чувствовали себя покинутыми отцом, но не думаю, что Гай был настолько взвинчен, чтобы убить Доминик. Что касается Оуэна, то в нём просматривается склонность к насилию. Он вполне мог перенести злобу с отца на Доминик и ещё сильнее возмутиться, узнав, что она его обманывает. Может, Гай прав, Оуэн не хотел её убивать. Так получилось. А потом старшему брату пришлось отводить подозрение от младшего.

— Дэвид, Гай — актёр, интриган и умеет манипулировать людьми.

— Не слишком высоко вы цените своего клиента.

— Формально он не мой клиент. Я управляю только недвижимостью. А с Тони мы дружили.

— И последний вопрос. Оуэн давно на вилле?

— Несколько дней. Гай позвонил мне в середине прошлой недели, предупредил о его приезде.

Как раз после того, как Генри сообщил об инвестировании в сайт десяти миллионов. Значит, во время происшествия с семьёй Генри Оуэн находился в Англии. Видимо, Гай был в курсе делишек брата и, как только Генри капитулировал, отослал его подальше. Сознавать это было очень неприятно.

Я встал.

— Спасибо, мистер Хойл.

— Не за что. — Адвокат с трудом поднялся. — Вы едете сейчас в «Les Sarrasins»?

— Да.

— Будьте осторожны.

* * *

По мере приближения к вилле я занервничал. Подо мной распростёрлось ярко-голубое Средиземное море, наверху прилепились к скале вечнозелёные деревья. Все, как много лет назад. Оуэна необходимо остановить. Но как? Почему-то я до сих пор об этом как следует не подумал. Ему наверняка не понравится мой приезд. Он крупнее и сильнее меня, однажды мы мерились силами. На что я рассчитываю?

Я уже был готов повернуть назад, но не позволило глупое самолюбие. Его нужно остановить.

Я поставил машину у ворот, нажал кнопку домофона. Ворота раскрылись. Двор и сад были по-прежнему в безукоризненном порядке. Через несколько минут на веранде появился Оуэн в серой футболке с символикой сайта и шортах, босой. Косматые белокурые волосы прикрыты бейсболкой с той же символикой.

— Чего припёрся?

— Поговорить с тобой. — Я протиснулся мимо него в гостиную. Повсюду валялись обёртки от еды, банки от соков и воды, коробки от пиццы. На одной из абстрактных скульптур висела трикотажная рубашка. На письменном столе в углу в окружении мусора стоял ноутбук. На экране был виден логотип сайта.

Оуэн усмехнулся:

— Как видишь, я в курсе дела. Могу войти в любую программу и делать что захочу. И не надо округлять глаза. От меня сайту только польза. За последние два месяца я очень помог Санджею.

— А Гай знает?

— Наверное. Мы это не обсуждали. Ты думал, что избавился от меня, но я могу всем управлять с виллы.

Оуэн двинулся на кухню, споткнувшись по дороге о коробку из-под пиццы.

— Где Мигель? — спросил я.

— Я велел ему пока не приходить. Без него спокойнее. Он открыл банку сока «Севен-ап» и направился в сад. Я последовал за ним. С моря дул приятный прохладный ветерок. Оуэн сел за стол у мраморного ограждения, где открывался вид на мыс Ферра. Я сел рядом. Пространство у лавандовых кустов было захламлено обёртками и банками. Самодовольство этого негодяя меня возмущало.

— Мне всё известно, — произнёс я.

Оуэн глотнул сока и вгляделся в море.

— Ты угрожал Генри Браутон-Джонсу. И заставил его инвестировать в сайт десять миллионов фунтов.

— Неужели? А ты-то откуда знаешь?

— Догадался. Кроме тебя, некому.

— Так что, «Оркестр» всё-таки дал денег?

— И ты внедрил вирус в сайт «goaldigger.com».

— Вообще-то это был не вирус, а червь.

— Какая разница? — сказал я, пытаясь говорить спокойно. — Все равно вредительство.

— Какой ужас! — притворно испугался Оуэн. — Надеюсь, вредителя поймали.

— Ты убил Доминик. И скорее всего Абдулатифа тоже.

— Какого Абдулатифа?

— Садовника, он вас шантажировал.

— Ты имеешь в виду хлыща, который по заключению полиции пришил жену моего отца?

— Да. Его. Ты проследил за Патриком Хойлом, когда тот поехал передать ему деньги. А после зарезал садовника.

— Приятель, у тебя совершенно дикие фантазии.

— Вероятно, ты убил и своего отца, только не знаю как.

— Ты что, накурился какой-то дряни? У тебя нет никаких доказательств.

— Нет. Но достаточно материала, чтобы детективы начали задавать тебе трудные вопросы.

— Чепуха.

— Оуэн, прекрати!

— Что прекратить?

— Прекрати угрожать людям. Прекрати насилие.

— Не понимаю, о чём ты.

— Я знаю, ты всё это делал для сайта. Хотел помочь брату. Но компания может существовать и без твоей помощи.

— Неужели? А тебе известно, что сайт стоял на краю пропасти? И полетел бы туда, если бы не везение. Я полагаю, что время от времени компания нуждается в моей помощи.

— Лучше уж пусть сайт отдаст концы.

— А мне наплевать, что ты думаешь. — Оуэн перестал дурачиться и говорил теперь совершенно серьёзно. — Сайт значит для моего брата все. Это его последний шанс. Если получится, Гай станет таким же богатым, как папа, даже богаче. Если проиграет, то это будет не просто очередное разочарование, а смерть. Ты мне очень не нравишься, но я знаю — ты его друг. И тебе это всё известно.

Я вспомнил разговор с Гаем в «Таверне Иерусалим» после отказа Генри. Если сайт потонет, потонет и Гай…

— Гай мой друг. Ты пытаешься ему помочь. Но послушай меня. Послушай внимательно. — Я подался вперёд. — Если сайт завтра обанкротится, это будет лучше, чем процветание с помощью террора и убийств. В общем, если ты снова затеешь что-нибудь подобное, если ещё кто-нибудь пострадает, я подниму шум. Сообщу полиции, прессе, всем… Не исключено, компания погибнет, однако я готов это сделать.

Оуэн внимательно наблюдал за мной, затем разразился смехом:

— Да ты такой же, как и мы с Гаем! Нисколько не лучше. Точно так же заинтересован в успехе сайта. Сколько времени ты смотрел в другую сторону, стараясь ничего не замечать? И вдруг стал добропорядочным гражданином. Между нами нет никакой разницы. Только ты слишком труслив, чтобы по-настоящему помочь делу. Конечно, нажить миллионы фунтов на акциях неплохо, но не дай Бог запачкать руки. Пусть это делают другие. Такие, как я.

В его словах была неприятная правда, по крайней мере в отношении прошлого. Но не будущего. Тут я был полон решимости.

— Знаешь, — сказал Оуэн, — когда я тебя по-настоящему возненавидел, хотя не нравился ты мне давно? С самого начала. Так вот, когда я увидел твою голую задницу, которая ходила туда-сюда на жене моего отца.

Я встал и собрался уходить. Оуэн схватил меня за плечо и потащил к парапету. Я присел на корточки, упёрся одной ногой о парапет. Оуэн наклонился и начал поднимать. Моя нога соскользнула. Я оглянулся. Сзади ничего не было, лишь воздух, а далеко внизу море. Мне удалось развернуться и прижать Оуэна к парапету. На мгновение у меня появилась возможность перебросить его через перила. Но я этого не сделал. Не смог. Оуэн усмехнулся. Вдруг его глаза вспыхнули дикой злобой. Он широко расставил ноги и потянул меня наверх. И вот уже моя грудь была на парапете, я смотрел вниз на волны, нежно набегающие на полоску песка в трёхстах метрах внизу. Очень, очень далеко. У меня закружилась голова, я дёрнулся, пытаясь освободиться. Бесполезно. Он прижал меня к ограждению.

— Ты ведь знаешь, что случилось с тем, кто пытался нам угрожать? — пробормотал он.

Я молчал.

— Теперь слушай. Если сайту понадобится моя помощь, а, думаю, она понадобится, не смей стоять у меня на пути. Ты понял? — Оуэн приподнял меня, словно собираясь сбросить вниз, и ударил лицом о парапет. — Я спросил: ты понял?

— Да, — глухо отозвался я.

Он отступил на пару шагов, и я рухнул на землю. По щеке текла кровь.

— А теперь пошёл вон отсюда!

34

— Где ты был?

Я поднял голову.

— Доброе утро, Гай.

— Боже! Что с тобой случилось?

— Меня недавно едва не сбросили со скалы.

— Но какие в Мюнхене скалы?

— Я не был Мюнхене.

— Это мне известно. Вчера я пытался связаться с тобой, но ты выключил мобильный. В мюнхенский офис не заходил. Где ты находился?

— Во Франции.

— На вилле?

— Да.

— Виделся с Оуэном. Опять затеял с ним драку?

— Нет. Просто попросил прекратить угрозы и шантаж. Не внедрять вирусы в компьютеры конкурентов. Такая помощь сайту не нужна.

— Какие угрозы? Какие вирусы?

— Не прикидывайся, ты знаешь.

— Ничего я не знаю.

— Гай! Он меня чуть не убил!

— Послушай, у моего брата плохой характер. Тебе это хорошо известно. Но ты все равно поехал к нему и начал приставать с нравоучениями. Неудивительно, что тебе досталось. Неужели ты не можешь оставить его в покое?

— Лучше скажи ему, чтобы он оставил нас в покое.

— Чёрт возьми, ведь я именно поэтому и отправил его на виллу. Дэвид, ты сам напрашиваешься на неприятности!

На нас все смотрели, потому что Гай кричал.

— Ты дождёшься, что он кого-нибудь убьёт! — бросил я и вышел из-за стола. Надо было добавить «снова», но я не стал. Нас слышали.

Я весь кипел от злости. Мы с Гаем часто спорили, но никогда не кричали друг на друга, тем более в офисе. Это наша первая ссора при свидетелях.

На улице меня догнала Ингрид.

— Дэвид, подожди!

Я остановился. Она осмотрела моё лицо, потрогала царапину на щеке.

— Болит?

— Теперь уже не очень.

— Это сделал Оуэн?

— Да. Он даже пытался сбросить меня с площадки у парапета.

— Боже! — Ингрид зашагала рядом. — Зачем ты к нему поехал?

Я рассказал ей о Генри и о своём подозрении, что Оуэн внедрил вирус в компьютеры сайта «goaldigger.com». Об убийстве Доминик и Абдулатифа не упоминал, поскольку обещал Гаю.

— Я знала, что Оуэн странный, но чтобы настолько… — промолвила она, внимательно выслушав.

— Он не странный, он опасный. Очень.

— Как же ты решился поехать к нему?

— Глупо, конечно, но я не мог ждать. Оуэна необходимо остановить.

— Думаешь, тебе удалось?

— Наверное, нет. Но я хотя бы попытался. Нельзя позволять ему терроризировать людей.

— Чем закончился ваш разговор?

— Я пригрозил ему, что погублю сайт, если он продолжит свои пакости. Расскажу полиции и прессе.

— И ты это сделаешь?

Я остановился, посмотрел на Ингрид.

— Да.

Она отвела взгляд.

— Вот оно что.

— Ты считаешь, я не прав?

— Оуэна нужно приструнить, ты прав. Но делать это надо, не разрушая сайт. Он принадлежит всем нам, мы слишком много в него вложили, чтобы взять и просто развалить ради успокоения твоей совести.

— Значит, можно позволить ему бесчинствовать?

— Нет. Оуэн психопат, но мы не виноваты. Компания не должна страдать.

— Но это единственный способ остановить его.

— Существуют иные способы.

— Я их не вижу.

Я понимал: Ингрид отдала сайту год жизни. Мечтает добиться успеха. Но что делать мне?

Не сказав больше ни слова, я развернулся и ушёл. Догонять меня она не стала.

* * *

После поездки во Францию меня начали одолевать ещё большие сомнения. Когда Оуэн покинул компанию, я считал конфликт исчерпанным. Да, Оуэн опасен, но от него избавились. Нет, оказывается, он не сошёл со сцены, а наоборот. Беседа с Хойлом также вызвала много вопросов. Что намеревался предпринять Тони, узнав о сговоре Гая с Абдулатифом и о том, что младший сын, скорее всего, убил шантажиста, а старший — его жену? Вряд ли он хотел оказать им поддержку. Я вспомнил, что говорил Оуэн, собираясь сбросить меня с парапета. О том, что случилось с человеком, который им угрожал.

Вероятно, он говорил о своём отце.

Угрозы Оуэна следовало воспринимать серьёзно. Он уже убивал людей и может убить снова. Меня он не любил никогда, но терпел, пока я был на стороне Гая. Оуэн сильный, умный и очень жестокий. И что самое страшное, у него отсутствует сострадание к людям. Во время игры в регби в школе он откусил мальчику ухо. Убил жену отца за то, что она ему изменила. Он не задумываясь прикончит меня, если решит, что я представляю серьёзную угрозу для брата.

Как же мне поступить? Притвориться, будто я ничего не замечаю? Тогда всё будет в порядке. Но я вспомнил его глумливый тон и понял, что не смогу сделать это. Мне не нужно богатство, добытое с помощью преступлений. Я доберусь до убийцы Тони и сделаю все, чтобы остановить негодяя.

Но у меня нет времени.

***

Энтузиазм Гая возродился, у него появилась возможность истратить десять миллионов фунтов. А идей хватало. Открыть офисы в Милане и Барселоне в дополнение к уже существующим в Париже и Мюнхене. Организация сайта, посвящённого международной выставке «Евро-2000», которая состоится в июне. Расширение штата. Сейчас у нас работали сорок сотрудников, и каждую неделю мы принимали новых.

Но самое главное, денег пока не было. Мы получили от Генри письмо с обещанием десяти миллионов фунтов на определённых условиях, которые надо обговорить с Клэр Дуглас.

Она была очень дотошная. Хотела знать все. Число посетителей сайта, объём продаж в Интернете, цены, бюджет, денежный оборот, объявленный доход и так далее.

Ей необходимо представить все данные, как за прошлое, так и на будущее. Клэр Дуглас задавала много вопросов. Большую часть работы для неё приходилось выполнять мне. Но я не роптал, поскольку очень хотел побыстрее подписать это чёртово соглашение.

И вот наступил решающий день. В восемь часов утра Гай, Мел и я встретились с Клэр, чтобы провести итоговое заседание. Особых сложностей не предвиделось. Единственный трудный вопрос — какую долю фонда компании получит «Оркестр» за свои десять миллионов фунтов.

Клэр сидела напротив. Она была на пару лет моложе нас, но её серьёзные серые глаза словно предупреждали: не пытайтесь мной помыкать, не получится. Мне не понравилось, как она нервозно поигрывала карандашом. Значит, переговоры предстоят трудные.

Но все равно к такому мы готовы не были.

— Гай, я не уверена, что вам следует давать деньги, — заявила Клэр.

— Что вы сказали?

— Я не уверена, что ваш сайт сумеет их оправдать.

Мы переглянулись.

— Простите, но мне непонятно, — произнёс я, хотя все понял прекрасно. — Эти деньги помогут нам летом осуществить выпуск акций.

— А если ситуация на фондовой бирже ухудшится?

— Тогда мы не сможем получить те деньги, на какие рассчитывали.

— Вы вообще можете не получить никаких денег.

— Но мы все подробно обсудили с Генри! — прервал её Гай. — Решение принято. Он прислал письмо с обещанием инвестиций. «Оркестр» не имеет права идти на попятный, верно, Мел?

— Конечно, — подхватила Мел.

— Генри сейчас в отпуске, — напомнила Клэр.

— Вы хотите сказать, что даже не поговорили с ним?

— Нет. Но ответственной за инвестиции в вашу компанию руководство фирмы назначило меня. Решение принимаю я.

— Выходит, руководство фирмы не собирается выполнить обещание?

— Нет.

— Но это подорвёт репутацию «Оркестра».

— Ещё больше подорвёт репутацию «Оркестра», если десять миллионов фунтов сгорят через три месяца.

Клэр говорила твёрдым уверенным тоном. Я восхищался ею. Она хорошо выполняла свою работу в трудных условиях.

Мел откашлялась.

— Клэр, прошу обратить внимание на письмо, которое мы получили от Генри. Там ясно изложено, что «Оркестр» вкладывает в нашу компанию десять миллионов фунтов.

— На условиях, которые следует обсудить, — пояснила Клэр.

— Так мы сейчас и обсуждаем.

— Очень хорошо. Наши условия: мы вкладываем упомянутые в письме десять миллионов фунтов в обмен на девяносто пять процентов фондов компании и право решающего голоса на заседании совета директоров.

— Абсурд! — воскликнул Гай. — То есть у нас не остаётся почти ничего?

— Вы на грани банкротства, — промолвила Клэр.

— Право решающего голоса даёт вам возможность ликвидировать компанию и вернуть свои деньги, — добавил я.

Клэр едва заметно улыбнулась.

— Я считаю, что сейчас вкладывать деньги в вашу компанию не имеет смысла. А теперь позвольте мне уйти. В следующий раз мы обсудим стратегию компании при создавшихся обстоятельствах. Ведь у вас на счету в банке ещё двести тысяч фунтов.

Она собрала свои бумаги и вышла.

— Идиотка! — проворчал Гай, когда за Клэр закрылась дверь. — Мел, разве она имеет право так поступать?

— Не знаю. Мы можем попытаться оспорить её решение, но это будет сложно. В письме Генри действительно написано, что инвестиции возможны только при соблюдении определённых условий.

— Нас кинул банк «Блумфилд Вайсс», теперь «Оркестр». Эти ребята вначале предлагают деньги, а потом вытворяют, что хотят. Я расскажу об этом прессе. Дэвид, поезжай сейчас же к Генри, и пусть он во всём разберётся.

Я отрицательно покачал головой.

— Извини, Гай, не получится.

— Почему? Позвони ему!

Я бросил взгляд на Мел, но решил всё же объяснить:

— Генри написал письмо под давлением. Оуэн угрожал его жене и детям.

— Что это значит?

— Он убил их любимого кота. Отрубил голову. А потом на фургоне ударил сзади машину, где сидели жена и дети Генри, так, что автомобиль вылетел на полосу встречного движения.

— Что за чушь?

Мел смотрела меня, словно я сошёл с ума.

— Поэтому Генри с нами больше не будет разговаривать, — добавил я.

— Хорошо, дай мне номер его телефона. Я сам позвоню.

— Нет. И позволь мне сказать ещё кое-что. Если твой брат продолжит терроризировать Генри или Клэр, об этом станет известно прессе и полиции. Пожалуйста, передай ему это.

Я вернулся к своему столу и начал составлять план выживания сайта без денег «Оркестра». Через десять минут появился Гай. Мы молчали некоторое время, не глядя друг на друга. Затем он не выдержал:

— Дэвид!

— Да?

— Я обещаю, Оуэн больше не будет угрожать семье Генри.

Я продолжал работать.

— Ты слышал, что я сказал. Клянусь, что Оуэн не станет больше давить ни на Клэр, ни на Генри и вообще ни на кого в «Оркестре».

Я поднял голову. Мы встретились взглядами. Похоже, он говорил искренне.

— Мы не должны позволить погибнуть сайту, — продолжил Гай. — Ты со мной?

Я задумался. Сумеет ли он удержать брата от неразумных поступков? Ведь я вложил сюда все свои сбережения, и мой отец тоже. Нельзя допустить, чтобы сайт потонул.

— Я с тобой.

— Хорошо. Тогда позволь мне пообщаться с этими скотами из «Оркестра».

Битый час я слушал горячие дебаты Гая со скотами из «Оркестра», но всё было бесполезно. Они полностью поддерживали Клэр. Хотя её действия ставили сайт в очень сложное положение, я не мог удержаться от восхищения. Клэр — храбрая женщина, даже не подозревающая об этом.

Вскоре я отправился в офис банка «Блумфилд Вайсс» обсудить возможности выпуска акций по более низкой цене. Там предложили подождать до лета, когда ситуация прояснится. Пока на фондовом рынке акции популярных интернет-компаний падали. Но лето на носу. Когда же готовиться?

Вернувшись в офис, я рассказал об всем Гаю.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

Я вздохнул:

— Думаю, нам следует попробовать опять поговорить с «Чемпион старсат спортс». Может, они нас купят. И мы должны сократить расходы, чтобы денег хватило хотя бы до октября. А тогда удастся сравнять убытки с доходами.

— Хорошая идея, Дэвид. Ну и сколько, по-твоему, заплатит «Чемпион старсат спортс»? Уж никак не сто пятьдесят миллионов фунтов. Если мы не продали сайт во время бума, зачем это делать сейчас? И насчёт сокращения расходов. Я настаиваю на поисках инвестиций. Без них нам не обойтись.

— Гай, если мы будем продолжать в том же духе, то потонем через три недели.

— Вот и решай вопрос. Финансы — твоя забота, Дэвид. Мы самый перспективный футбольный сайт в Европе. Брэнд, который широко известен. У нас получится. Мы победим. А ты начинаешь играть на поражение. Я тебя не понимаю. Мы же в одной команде. Не надо всё время выискивать проблемы.

— Мне не нужно их выискивать! — возразил я. — Проблемы ежедневно смотрят на меня с выписок наших банковских балансов. Я не могу от них отмахнуться.

— Как следует постарайся.

— Как?

— Расстанься с банком «Блумфилд Вайсс». Найди советников с мозгами. У тебя полно знакомых в банке «Лейпцигер Гёрни Крохайм». А сколько финансистов в марте лезли из кожи вон, чтобы взять наш бизнес?

— Гай, на рынке плохо воспримут, если мы расстанемся с банком «Блумфилд Вайсс».

— Мне безразлично, как это воспримут. Лишь бы нашёлся брокер, который сумел бы добыть для нас денег.

— Найти такого брокера будет очень трудно.

— Чёрт возьми, откуда ты знаешь, если не попробовал?

Ну что на это ответишь? Все вроде бы правильно.

— И я ещё не закончил с «Оркестром», — произнёс Гай с отчаянной надеждой. — Они нарушили слово, и Мел заставит их изменить решение.

Я сокрушённо покачал головой:

— На это не рассчитывай.

* * *

У «Смита» было полно народу. В пятницу по-прежнему не протолкнуться. Видимо, у интернет-публики остались кое-какие деньги. А у нас вообще праздник. День рождения Гая, тридцать два года. Спиртное лилось рекой.

Последние передряги в компании сильно всех напрягли, и ребята спешили воспользоваться случаем, чтобы вспомнить недавние беззаботные времена. Я пил много, Гай ещё больше. Говорили взволнованно, громко смеялись. Вечер пролетел незаметно.

Примерно в десять часов я присел отдохнуть на диван. Рядом на свободное место плюхнулась Мел.

— Привет, — сказал я.

— Привет.

— Как дела?

— В порядке.

— Как у вас с Гаем? — Последние три месяца мы с ней проводили много времени вместе, но я ни разу не интересовался их отношениями.

— Одно расстройство, — ответила она, не удивляясь, что я затронул эту тему. — Не поймёшь, со мной он или нет.

— То есть все, как прежде.

Мел вздохнула:

— Да. Но очень хочется, чтобы Гай хотя бы капельку изменился.

— А почему ты тогда вышла? Ну, когда я приехал к нему отдать бумаги.

— Надоело прятаться. Кстати, Гая это вполне устраивало. А я решила показать ему, что если он спит со мной, то пусть об этом знают его друзья.

— И давно это у вас началось?

— В прошлом году. Перед ссорой с его отцом, когда тот потребовал перепрофилировать сайт на порнографию. С тех пор Гай заглядывает ко мне иногда. Ищет утешения. Всегда тайком. Никто не должен знать.

— Почему ты с этим миришься?

Мел повернулась ко мне со слезами на глазах.

— Я ничего не могу с собой поделать. Просто не могу. Знаю, что следует проявить твёрдость, но не получается. Он мне нужен, понимаешь? Когда долго его не вижу, то чувствую себя такой несчастной, что готова согласиться на что угодно, лишь бы Гай был со мной. Он это знает. Думаешь, я не вижу, что он сволочь, но стоит ему улыбнуться, коснуться меня, и вся решимость пропадает.

Я сбегал за выпивкой для себя и Мел.

— Спасибо, — промолвила она, беря бокал. — В компании скверное положение?

— Да.

— Я понимала, что эта глупая шотландская корова не даст нам денег.

— Наверное, она права, — вздохнул я.

— Думаешь, сайт выживает?

— Не знаю. Стараюсь сделать все от меня зависящее. Нам нужно немедленно сократить расходы, но Гаю это не нравится.

— Помнишь, ты тогда сказал насчёт Оуэна, что он угрожал Генри? Это правда?

— Да.

— Гай знал?

— Очевидно, нет.

— Вот стерва, — неожиданно пробормотала Мел.

Я проследил за её взглядом. В нескольких метрах от нас Гай беседовал с Ингрид, обнимая её за талию.

— Дрянь, настоящая дрянь, — напряжённо проговорила Мел. — Неужели она лучше меня?

Нет, Мел красивее. Выше ростом и лучше фигура. Но в Ингрид было что-то такое, что привлекало Гая. И меня тоже. Но этого я объяснить Мел не мог.

Она бросила на меня недовольный взгляд, что я оставил её замечание без ответа, затем с трудом поднялась. Её следовало бы остановить, но мне тоже не очень приятно было созерцать, как Гай обнимает Ингрид.

Я остался сидеть на диване и не услышал их разговор, лишь догадывался. Мел качнулась к Гаю. Опёрлась на его руку. Они обменялись несколькими фразами, довольно резкими. Ингрид отошла чуть подальше. Гай сказал какую-то грубость, негромко, чтобы слышала только Мел. Она отшатнулась, словно получила пощёчину, развернулась и двинулась к двери, глотая слёзы.

А вокруг все продолжали веселиться. Гай снова потянулся к талии Ингрид, но она увернулась и скрылась в туалете.

Я подошёл к бару выпить. Почувствовал, как кто-то легонько коснулся моего локтя. Ингрид.

— Давай прогуляемся?

— Не возражаю.

Мы вышли в вечернюю майскую прохладу.

— Куда пойдём?

— Мне всё равно, — сказала она.

Мы зашагали мимо рынка «Смитфилд» в сторону Чартерхаус-сквер.

— Мел опять наехала на тебя? — произнёс я.

Ингрид вздрогнула.

— Она не может мне простить остров Малл. Да, тогда я совершила глупость, но это случилось давно. Теперь-то ей чего бояться?

— Разве нечего?

Ингрид рассмеялась и сжала мою руку.

— Гай симпатичный, но не герой моего романа.

— Неужели?

— Да. Почти всю жизнь меня окружали избалованные испорченные люди, такие, как он и Мел. Но я не стала такой же.

— Ты особенная, — неожиданно проговорил я. — Не похожа ни на одну девушку в мире.

— Это самый приятный комплимент, какой я когда-либо слышала. — Он снова сжала мою руку.

Мы шли и беседовали. Мимо собора Святого Павла, вырисовывающегося на фоне почти полной луны, георгианских колонн Мэншн-Хауса и Английского банка, по узким улицам Сити. Наконец достигли набережной у Тауэрского моста.

Ингрид остановилась. На той стороне реки возвышался Тауэр, залитый жёлтым и оранжевым светом.

— Здесь мы, пожалуй, расстанемся. Хорошо?

— Да, — согласился я.

— Спасибо, что прогулялся со мной. Мне это было очень нужно.

«И мне тоже», — подумал я.

Кто она мне? Друг? Хочу ли я, чтобы она стала не только другом? А она?

— До завтра. — Ингрид улыбнулась, привстала на цыпочки чмокнуть меня в щёку и поспешила в сторону оживлённой улицы, чтобы найти такси.

Я смотрел ей вслед, ощущая приятную неопределённость. Сегодня что-то случилось, только я пока не мог сообразить что. Подъехало такси. Уже сев, я вспомнил, что оставил в пабе дипломат. Решил его забрать, а заодно попрощаться с ребятами.

В тёмном закутке я заметил сплетённые в объятиях фигуры. Гай и… Я вгляделся в темноту… Мишелл.

Бедная Мишелл.

35

На следующий день, в субботу, наш офис работал как обычно. Гай пытался разобраться с «Оркестром», а я вдруг решил позвонить детективу Спеллингу. Он сразу вспомнил меня и пригласил зайти после полудня.

Мы устроились в одной из пустых комнат в полицейском участке. Веснушчатое лицо детектива источало дружелюбие. Он принёс кофе.

— Я стал большим поклонником вашего сайта.

— Замечательно.

— Но думаю, вы ошибаетесь, что у «Роверс» в следующем сезоне будет новый менеджер.

— Я передам это ребятам.

— Спасибо. — Спеллинг помешал кофе, глотнул из чашки и ободряюще произнёс: — Вы хотите мне что-то сообщить?

— Меня мучает вопрос: кто убил Тони Джордана?

Детектив улыбнулся:

— Нам это не известно. Наёмный убийца отпадает. Наезд на машине не их стиль. Кто-то из знакомых.

— Понимаю.

— Его жена, Сабина Джордан, находилась в это время во Франции. Частный детектив Доннелли не мог этого сделать даже за большие деньги. Мы с вами обсуждали это в прошлый раз. Алиби двух сыновей тщательно проверены. Они подтвердились. Никакой ниточки к его врагам по прежнему бизнесу обнаружить не удалось. Остаётся одно: его сбил лихач, очевидно, пьяный, который скрылся с места происшествия. Но улочка слишком тихая и узкая. Откуда там пьяный водитель?

— Значит, алиби Оуэна подтвердилось? А он не мог что-то нахимичить с видеомагнитофонами супермаркета?

— Нет. Оуэн действительно был в «Европе» за несколько минут до гибели отца.

— А Гай?

Спеллинг внимательно посмотрел на меня.

— Что Гай?

— Алиби Гая тоже подтвердилось?

— Разумеется. Он провёл время с братом, а потом отправился к подружке. Был у неё в девять тридцать, то есть через пять минут после убийства.

— Она это подтвердила?

— Не только она. У неё в тот вечер гостила подруга, которая тоже видела Гая. К тому же в тот вечер он был без автомобиля. Мы проверили. Все чисто.

— Вы не знаете, виделся он с отцом в тот день или нет?

— Да, Гай ездил к нему в Найтсбридж. По его словам, это была невесёлая встреча.

— Он объяснил, о чём они говорили?

— Да. О будущем вашего сайта. Пытался уговорить отца изменить намерения.

— Они говорили о чем-нибудь ещё?

— По словам Гая, они беседовали с глазу на глаз, а Тони Джордан, к сожалению, ничего рассказать не может.

— Понимаю.

— У вас есть для меня какая-то информация?

— Нет.

— Видите, я был с вами вполне откровенен. Хотелось бы рассчитывать на взаимность.

— Мне действительно нечего вам сообщить.

— Боюсь, раскрыть преступление нам не удастся. В нём много непонятного. Не исключено, что в разговоре со мной Гай Джордан слукавил. Если вам что-либо известно, пусть это даже подозрение без доказательств, вы должны рассказать мне. Да, Гай — ваш друг и партнёр по бизнесу. Но убийство — серьёзное дело, Дэвид. И сокрытие свидетельств карается законом… Ладно. Если захотите поговорить, звоните. В любое время. — Спеллинг протянул мне руку.

Я вернулся в офис, поработал до пяти. Гай должен был просидеть там по крайней мере ещё час. Я решил съездить к Мел.

На старой её квартире мне приходилось бывать пару раз много лет назад, а на этой вообще никогда. Я поднялся по тёмной лестнице на второй этаж. Мел пригласила меня в гостиную. Везде все аккуратно. На стенах эстампы в рамках, пейзажи и натюрморты, на полках несколько безделушек, книги, коллекция компакт-дисков.

— Рада тебя видеть, Дэвид.

— Я беспокоился, как ты себя чувствуешь после вчерашнего.

— Да, вчера я перепила.

— По-моему, все постарались.

Мел вдруг всхлипнула и прижалась ко мне. Я обнял её, погладил волосы. Через несколько секунд она отстранилась.

— Извини. Вероятно, я его потеряла.

Что я мог сказать? Что ей было бы лучше без него? Что не следует беспокоиться? Что он обязательно появится как-нибудь вечером, когда что-то не получится с очередной женщиной и нужно будет куда-то приткнуться?

Я тронул Мел за рукав. Она улыбнулась.

— Я знаю, что ты думаешь. Ты прав, но я… чувствую себя очень несчастной.

— А что, собственно, случилось?

— Гай сказал, чтобы я оставила его в покое.

— Ты была пьяна. Он тоже. Это ничего не значит.

— Но он был с Ингрид!

— Она ушла вскоре после тебя. Гай остался. — Насчёт Мишелл я, разумеется, умолчал.

В её глазах вспыхнула надежда.

— Извини. Я ощущаю себя полной дурой. Хочешь выпить? Я не могу после вчерашнего.

— Нет, спасибо, — произнёс я, садясь на диван. На каминной полке стояла фотография. Мел и Гай. Я узнал его квартиру на Глостер-роуд. Снимок, наверное, сделан перед драматическим путешествием на остров Малл. — Симпатичная фотография.

— Да, — промолвила она. — Хорошие были времена.

Мы помолчали немного, и вдруг она горячо заговорила:

— Понимаешь, я влюбилась в Гая с первого взгляда. Нам было всего четырнадцать. Четырнадцать! Боже, как давно это было. — Она рассмеялась. — Тогда я была выше его ростом. Влюбилась, но ничего не предпринимала, чтобы привлечь его внимание. А потом за мной ухаживали многие. Мальчики постарше. Я гуляла и с шестнадцатилетними, и с семнадцатилетними.

— Я помню. — Мел замечали не только мальчики постарше.

— Это мне льстило, — продолжила она. — Казалось, что я имею над ними власть. И пользовалась этой властью. Но никому не позволяла заходить слишком далеко. Я закончила школу девственницей. Мне доставляло удовольствие отказывать.

— А с Гаем вообще не встречалась?

— Только в самом конце. Обычно все добивались меня. И я ждала, когда же он подойдёт. И он подошёл. Я знала правила игры, у меня имелся опыт. А затем… я связалась с этим сукиным сыном Тони Джорданом.

— Неужели ты до сих пор не можешь забыть?

— Нет. И ведь он не насиловал меня, ничего такого. Как всё получилось? Я была папина дочка. Отец меня обожал. Однажды он сошёлся с вульгарной секретаршей на несколько лет старше меня. Представляешь, через полгода я отдалась мужчине, ровеснику отца, и потеряла парня, которого любила. Я чувствовала себя глупой никчёмной дрянью. Но в университете всё изменилось. Я избавилась от облегающих джинсов. Сторонилась мужчин, много работала. Не заводила приятельниц. Предавалась размышлениям, впадала в депрессию. Это продолжалось до тех пор, пока я снова не встретила Гая на вечере выпускников нашей школы. Остальное тебе известно.

— Ты не думала разойтись с ним навсегда?

Мел улыбнулась:

— Это давно следовало сделать. После Франции он меня не уважает, и правильно. Я не заслуживаю уважения, но продолжаю надеяться, что он когда-нибудь поймёт, как сильно я его люблю, и простит. Должен простить. — Мел подавленно замолчала.

Я слабо улыбнулся. Этого не случится. Чем сильнее она старалась, тем больше куражился Гай. Но ей этого не объяснишь.

— Я беспокоюсь о сайте! — встрепенулась Мел. — Если он рухнет, это погубит Гая. Очень хочу ему помочь, не важно даже, бросит он меня или нет.

— Вчера вечером ты сказала, что начала встречаться с ним перед гибелью Тони.

— Да. — Она улыбнулась. — За день до этого Гай пришёл ко мне поздно, пьяный. Я не строила иллюзий насчёт его появления. Просто хотел переспать. Но после, когда он лежал в моих объятиях, мы разговорились. Он рассказал мне все. О своих тревогах, что отец собирается сделать с сайтом, обо всём. Я его успокаивала.

— Он сообщил тебе о садовнике из Франции? О том, что Тони узнал о его шантаже.

— Да, да. — Мел посмотрела на меня, немного сбитая с толку. — Он сказал, что об этом никто не знает.

— Совершенно верно. Я выяснил это позднее у Патрика Хойла.

— Тони пытался уговорить Гая остаться в компании. Но Гай не желал быть у отца на побегушках. Тогда Тони начал угрожать, что заявит во французскую полицию насчёт садовника и Оуэна.

— Он собирался подставить под удар сына?

— Гай тоже не поверил. Думал, папа блефует. Очень расстраивался.

— Это хорошо, что Тони погиб так вовремя.

— Очень хорошо, — решительно кивнула Мел. — Гай был близок к самоубийству.

— И всё это он рассказал тебе накануне гибели Тони?

— Да. На следующий пришёл опять. Ты, наверное, знаешь о его алиби. В момент гибели отца он находился здесь.

— Да. Кажется, его видела твоя приятельница.

— Энни Глейзер. Мы учились вместе в университете. Она работает в английской адвокатской фирме в Париже. Остановилась у меня на ночь. — Неожиданно Мел спросила: — А почему это тебя интересует?

— Просто так. Тони Джордан погиб странно. Всего через несколько минут после того, как мы покинули его квартиру.

Глаза Мел сердито вспыхнули.

— Но ты не считаешь, что Гай имеет к этому отношение?

— Конечно, нет. Он тут ни при чём.

— Что касается меня, то я вообще мечтала бы навсегда забыть этого идиота Тони Джордана. Он мне ненавистен. Даже сейчас, мёртвый. — Зазвонил телефон. — Извини.

Через пару секунд она повернулась ко мне со светящимся взглядом и произнесла в трубку:

— Ладно, если ты действительно хочешь прийти, приходи. Когда? Примерно через полчаса? У меня кое-что есть в холодильнике. Приготовить ужин? Хорошо, до встречи.

Мел с победным видом положила трубку.

— Гай? — спросил я.

— Да.

— Я, пожалуй, пойду.

Она вся сияла. Страдания как не бывало.

— Я тоже пойду. Куплю еды на ужин. Спасибо, Дэвид, что навестил. Извини, что нагружала тебя своими проблемами, но иногда очень хочется поговорить. А ты единственный близкий Гаю человек, кто меня понимает.

— Можно воспользоваться твоим туалетом?

— Пожалуйста. Он в конце коридора.

Возвращаясь, я прошёл мимо открытой двери спальни. На стене в большой раме разместился коллаж примерно из двух десятков фотографий. Гай в различных позах. Вот что скрашивало одиночество несчастной женщины.

Я ободряюще улыбнулся Мел.

— Желаю отлично провести вечер.

***

Дома, включив телевизор, устало откинулся на спинку дивана. На экране мелькали участники какого идиотского ток-шоу. В голове вертелись мысли о Мел, Гае, сайте, Тони, Оуэне. Упорядочить их не получалось, и я отправился спать.

Компьютер стоял у меня в спальне — так было удобнее. Правда, начав работать на сайте, я почти им не пользовался, времени не хватало. Кажется, я не включал его две недели. И вот теперь, открыв дверь, очень удивился, услышав негромкое гудение вентилятора. Экран монитора светился. Странно. Я приблизился к письменному столу, на котором стоял компьютер. Книги, бумаги, ничего не тронуто. Щёлкнул «мышью», чтобы выключить. И сразу заскрежетал жёсткий диск. На экране появилась знакомая анимация. Игрок в гольф. Клюшка. Моя голова с идиотской улыбкой. Удар. Ужасный треск. Кровь, размазанные по экрану мозги. Я остолбенел от неожиданности. Сквозь ярко-красную кровь на экране начала проступать мерцающая оранжевая надпись:

Хотел убедиться, что ты меня не забыл.

Я выдернул из розетки вилку питания компьютера. Изображение исчезло, спальня погрузилась в темноту. Оуэн! Чёрт возьми, как он сюда проник? Я включил свет, осмотрел комнату. Все на своих местах. Проверил другие комнаты, окна, входную дверь. Ничего не сломано, не открыто, не передвинуто. Никаких признаков взлома.

Неужели он каким-то образом внедрил свою дурацкую программу через Интернет? Но это невозможно. Компьютер был выключен. Значит, Оуэн побывал в моей квартире.

Сюда можно проникнуть только через входную дверь. Подъезд не в счёт, туда при желании мог войти любой. Значит, у него был ключ. Я вытащил связку. Вот он ключ, на месте. Выходит, он его скопировал. Это несложно. Я часто оставлял связку на своём столе или в пиджаке, а мы работали почти рядом. Завтра первым делом сменю замок. И больше никогда не оставлю ключ без присмотра.

36

Утром я потащился на работу. По субботам сидеть в офисе ещё куда ни шло, а проводить там воскресенье очень не хотелось. Но сайт переживал тяжелейший кризис, и выбора не было.

— Что будем делать? — спросил я Гая.

— Искать деньги.

— «Чемпион старсат спортс»?

— К чёрту «Чемпион старсат спортс»!

— Нам не удастся получить сто пятьдесят миллионов фунтов, однако если они дадут хотя бы что-нибудь, это уже результат.

— Нет, катастрофа. Мы потеряем независимость. Сайт больше не будет нашим.

— Что ты предлагаешь?

— У тебя есть другие брокеры?

— Я разговаривал с двумя в пятницу. Мой знакомый из банка «Гёрни Крохайм» полагает, что при нынешнем состоянии фондового рынка нас вряд ли кто-нибудь поддержит, особенно если мы расстанемся с банком «Блумфилд Вайсс».

— Позвони кому-нибудь завтра.

Я вздохнул:

— Хорошо. А «Оркестр», как я понимаю, решения не изменит?

— Нет. К ним ездил Дерек Силверман. Бесполезно.

— Тогда нам придётся сократить расходы.

— Нет.

— Гай, мы должны это сделать! Если всё пойдёт, как сейчас, к лету у нас не останется ни пенса.

— Нет.

— У тебя есть идеи?

— Сегодня я лечу в Гамбург.

— К Торстену?

— Да.

— Зря.

— Нет. Он заинтересовался.

— Ну что ж, лети, — проворчал я. — А мне придётся подготовить план сокращения расходов.

Я провёл день за цифрами. Следовало ухитриться не только дожить до лета, но и пережить его. Пришлось сокращать, сокращать, сокращать.

Розничная торговля почти не давала доходов. Чем больше одежды мы продавали, тем больше денег проглатывал бизнес. Нужно было закрыть офисы в Европе, даже в Мюнхене. Прекратить приём на работу, а потом и сократить вполовину штат журналистов. Закрыть хельсинкскую компанию по распространению информационных материалов в Интернете. То есть мы возвращались к первоначальному состоянию. Что означало замедление развития, потерю качества, но денег должно было хватить до следующего года.

И сайт выживет.

* * *

Утром, пока Гай находился в Гамбурге, я решил потратить час на розыски Энни Глейзер, подруги Мел, которая гостила у неё, когда погиб Тони Джордан. Ситуация на сайте ухудшалась с каждым днём, и наши отношения с Гаем тоже. Мне важно было понять, стоит ли идти с ним до конца. Развеять сомнения.

Интернет выдал фамилии и номера телефонов ведущих английских адвокатских фирм с офисами в Париже. Я снял трубку и начал по списку. На третьем звонке телефонистка на коммутаторе соединила меня с Энни Глейзер. Ответила секретарша. Мисс Глейзер не будет в офисе до следующей недели.

Пришлось вернуться к цифрам.

Гай прибыл в концу дня. От него пахло спиртным.

— Как съездил? — спросил я.

— Хорошо. Торстен согласен.

— Сколько он обещал?

— Пять миллионов.

— Точно?

— Да. Мне ещё придётся выжать из него кое-какие детали, но он сказал, что сделает.

— В фунтах или марках?

— В фунтах.

Я с подозрением посмотрел на Гая.

— Когда он это говорил?

— Вчера вечером. Мы немного погуляли. Отлично провели вечер.

— Он был пьяный?

— Очевидно.

— Торстен посоветовался с отцом?

— Пока нет. Но поговорит обязательно. Заявил, что на сей раз добьётся своего.

— Сколько времени было на часах, когда Торстен сказал, что добьётся своего?

— Примерно полночь.

— Тогда его слова ничего не стоят, — заключил я. — Если он во время бума Интернета ничего не сумел сделать, то сейчас и подавно. Почему ты думаешь, что отец позволит ему вложить в наш сайт деньги?

— Я ему верю. — Голос Гая дрогнул. — Ведь он старый друг.

— Ты сегодня выпил?

— Немного шампанского в самолёте. Всё-таки приятная новость. Надо бы принять ещё. Хочешь, пойдём вместе?

— Нет. Мне нужно закончить план. Мы доживём до следующего года, если сократим расходы. Немедленно.

Гай неохотно просмотрел мои выкладки. И вдруг, сообразив, что я предлагаю, с отвращением отшвырнул бумаги.

— Чушь!

— У нас нет выхода.

— Есть. Торстен.

— Ты серьёзно надеешься на Торстена? Забыл, сколько раз он нас подводил?

Гай собирался что-то ответить, но взглянул на мои цифры и задумался.

— Сайт значит для меня все.

— Не только для тебя, — произнёс я, — но и для всех нас.

— Для вас он значит много, видимо, очень много, а для меня все. В этом разница. Ты меня знаешь, Дэвид, лучше всех. За исключением, может, моего брата. Ты видел, как я бездельничал, убивал время, притворяясь, что стал актёром. Я рассказывал тебе о Лос-Анджелесе, как я там погорел. Ты знал моего отца. Помнишь, как я к нему относился и по-прежнему отношусь. Я провёл большую часть жизни, шагая по краю пропасти. — Гай изобразил большим и указательным пальцами, насколько близко находился от края. — И по-настоящему начал жить лишь в этом году. Задумал и, самое главное, построил хороший сайт. Да что там хороший, замечательный. Он будет стоить десятки миллионов фунтов. Его каждый день посещают тысячи. Собрал великолепную команду. Уникальную. — Его тон стал резким. — И теперь ты хочешь все это разрушить. Нет. — Он покачал головой. — Если сайт погибнет, погибну и я.

Впервые Гай решил посмотреть правде в глаза после того вечера в «Таверне Иерусалим», когда Генри отказал нам в деньгах. Потом он постоянно отмахивался от плохих новостей, пил, искал утешение у Мел, Мишелл или ещё у кого-нибудь.

— Но так обстоят дела, — сказал я. — Мы должны спасти сайт. Сокращение расходов — единственный способ.

Гай ударил ладонью по столу.

— Чёрт возьми, ты так ничего не понял? Я говорю не о выживании сайта как юридического лица, а об идее. Твой план убивает её наповал. Мы никогда не станем сайтом номер один. Если бы инвесторы вложили в нас деньги, мы бы оправдали их доверие. А так будем умирать медленной смертью. Как только мы это сделаем, — он махнул рукой в сторону моих бумаг, — с сайтом будет покончено. И, думаю, со мной тоже.

Я представлял его состояние, но кто ему внушит хотя бы капельку здравого смысла, если не я?

— Но у нас нет выхода.

— Есть. Есть, Дэвид. Мы сделали с тобой так много. И теперь, когда мне необходима твоя поддержка, ты собираешься разрушить сайт. Вместо того, чтобы помочь его спасти. Учти, если ты продолжишь свои попытки, нашей дружбе конец.

Мы долго смотрели друг на друга.

Он искушал меня. Ведь одной из причин, почему я пошёл к нему работать, было доказать себе, что я больше, чем исполнительный служащий, я способен жить своим умом, принимать решения. Сейчас можно было уступить под напором Гая или продолжать стоять на своём.

Я тяжело вздохнул.

— Гай, нам нужно немедленно сократить расходы.

Он посмотрел на меня с явным сожалением.

— Ты настаиваешь?

— Да. Настаиваю.

— Ладно. В таком случае я, как президент компании, отвергаю твой план.

— Тогда я пойду искать поддержки у Силвермана, — заявил я. — И у Клэр Дуглас.

— Ты мне угрожаешь?

— Просто сообщаю о своих дальнейших действиях.

— Хорошо. Вечером я ужинаю с Силверманом и Клэр и изложу им твою точку зрения.

Я не верил своим ушам.

— Ты не говорил мне об этом.

— Ведь ты сказал, что не желаешь участвовать в нажиме на «Оркестр».

— Да, но ты собираешься говорить с ними не только об этом.

— Возможно.

— Я хочу быть там.

— Ты не приглашён. Я расскажу тебе о результатах разговора утром, — произнёс Гай. — А пока ухожу. Хочу отметить поворот в нашем деле к лучшему. А ты оставайся здесь и проведи инвентаризацию скрепок. Мне кажется, у Эйми их явный перерасход.

В этот день он больше не появлялся в офисе.

* * *

Я с нетерпением ждал утра. Гай появился к десяти. Выглядел ужасно. Небритый, глаза опухшие, затуманенные. Обычно он справлялся с похмельем очень неплохо и часто после бурной ночи приходил на удивление свежим. Я был уверен, что эту ночь он провёл не в компании Клэр и Дерека Силвермана.

— Как ужин?

— Клэр уломать не удалось, — ответил Гай, включая компьютер. — Но их обрадовала новость о Торстене.

— Ты с ним беседовал?

— Ещё нет. Надо дать ему время.

— Понятно. — Я собрал бумаги. — Нам нужно поговорить о сокращении расходов.

Гай с трудом сфокусировал на мне взгляд.

— Давай.

— Я сделал дополнительные расчёты, и…

— Забудь о расчётах. Давай поговорим о принципах. Ты по-прежнему собираешься закрыть офисы за границей, сократить журналистов и розничную торговлю?

— Да.

— Но ради этого мы и затевали сайт.

— Пойми, иного пути нет.

— И я ничего не могу сделать, чтобы ты передумал?

— Нет.

— Уверен?

— Да.

Гай долго молчал, потом посмотрел на меня, как показалось, почти с грустью и тихо промолвил:

— Ты уволен.

— Что?

— Ты уволен, — повторил он отчётливо.

— Не понимаю! — Я оглянулся. Никто этого не слышал. В офисе царила обычная суета, словно ничего не произошло. — Ты не имеешь права.

— Имею. Я президент компании, отвечаю за стратегию. Ты только что заявил, что настаиваешь на разрушении этой стратегии. Разубедить тебя мне не удалось. Поэтому ты уволен.

— Силверман будет против.

— Нет. Мы вчера это обсудили.

— Он согласился? И Клэр тоже?

— Да.

Значит, Гаю удалось их убедить.

— Нам следует все обсудить.

— Хорошо. — На мгновение взгляд Гая смягчился. — Но если ты пересмотришь свои рекомендации, то тогда не надо будет ничего обговаривать.

Если я пересмотрю план, он меня оставит. И наша дружба продолжится.

— Рекомендации пересмотреть невозможно.

— Мы выплатим тебе месячное выходное пособие, — заявил Гай. — Я поручу Мел подготовить решение совета директоров об исключении тебя из состава совета. Но лучше, если ты уйдёшь прямо сейчас. Нет смысла болтаться здесь без толку.

Он прав, смысла нет. Уходить, и как можно скорее. Я не стал ни с кем прощаться. Положил в дипломат личные вещи и направился к двери. Прошёл мимо стола Ингрид.

— Дэвид! — окликнула она. Я замедлил шаг. Она встала, зашагала рядом. — Дэвид, что случилось?

— Я уволен.

— Что?

— Гай только что меня уволил.

— Он не имеет права.

— Оказывается, имеет. Ты уйдёшь?

— Что?

— Я спросил, ты уйдёшь со мной?

— Сначала поговорю с ним. Заставлю его изменить решение. Я уверена, вы поладите.

Я развернулся и скрылся за дверью.

* * *

Пришёл домой. Странно сидеть дома в полдень, да ещё в будний день. Обидно до глубины души. Было искушение подавить боль алкоголем, но я его превозмог. Вышел на улицу, добрался до парка Кенсингтон-Гарденс, начал гулять и размышлять. Вспомнил, как, прочитав бизнес-план Гая, решил бросить все и идти за ним. Восхитительное ощущение избавления от кабалы банка «Гёрни Крохайм». Как быстро Гай уговорил Газа. Первый день в нашем новом офисе на Бриттон-стрит. Волнение во время запуска сайта. Восторг, когда он становился день ото дня все успешнее.

Сегодня тёплый день, пожалуй, самый тёплый с начала года. Я нашёл скамейку в тени. Мимо прошагала шумная семья итальянских туристов. Они вспугнули белочку, которую на скамейке рядом приманивала пожилая дама. Дама нахмурилась, а затем возобновила усилия. Впереди у неё был целый день.

Когда всё пошло наперекосяк? В основном это не зависело ни от Гая, ни от меня. Нам не повезло, что рынок рухнул как раз перед тем, как нам пообещали сорок миллионов. Нам не повезло, что крах интернет-бизнеса оказался таким пагубным. Но мы, работая командой, могли бы с этим справиться. И даже проиграв, проиграли бы вместе.

Я вспомнил полёт над проливом Скай в грозу, когда был вынужден просто вырвать у Гая из рук руль, когда до гибели оставалось несколько секунд. На сей раз он вцепился в него намертво.

Сайт значил много и для меня. Это была возможность доказать себе, что я не просто осторожный бухгалтер. Но разве сейчас можно поступить иначе?

Я не сомневался, что сайт рухнет, а вместе с ним мои вложения. Но это я переживу. Устроюсь на работу в какой-нибудь крупный банк. А отец? Придётся ему сообщить. Признаться, что я его подвёл, он потерял все сбережения.

Я оставил скамью и пожилую даму, которая уже подружилась с белочкой, и бродил по парку ещё около часа.

Вернулся домой, включил телевизор. Передавали какую-то дрянь. Я открыл бутылку пива, и вдруг позвонили в дверь. Это была Ингрид.

— Привет!

— Привет, — ответил я.

— Я ухожу из сайта.

Внутри у меня что-то дрогнуло. Я улыбнулся. Она прильнула ко мне, и мы долго стояли обнявшись.

— Почему? — наконец промолвил я.

Ингрид опустилась на диван.

— У тебя есть что-нибудь выпить?

Я открыл бутылку белого вина, налил в бокалы. Ингрид быстро отпила половину.

— М-м-м, хорошо. — А потом ответила на мой вопрос: — Когда ты спросил меня, ухожу ли я тобой, я думала договориться с Гаем, но поняла, что просто прячусь от правды. Ты же знаешь, как мне хотелось сделать сайт успешным. Он был для меня чем-то вроде испытания, и я его выдержала. Долгое время была настроена лишь на то, чтобы поддерживать Гая. Но ты ушёл, вернее, Гай отстранил тебя от дела, и я осознала, что он ведёт нас в тупик. И… — Ингрид смущённо посмотрела на меня, пригладила волосы, — я решила пойти не за ним, а за тобой.

— Хорошо, — еле слышно выговорил я. — Ты ему сказала?

— Нет. Он рано ушёл. И вообще, решение я приняла по пути домой. И завернула сюда.

— Я рад.

Мы допили вино.

— Ещё? — спросил я.

— Да. — Она протянула бокал. — Я не уверена, что сайт сумеет приносить прибыль.

— Почему?

— Гай почти достиг цели. Ещё несколько месяцев роста, и мы стали бы лучшим футбольным сайтом в Европе. Посетителей хоть отбавляй. Но… прибыли нет, одни расходы, и, похоже, ситуация изменится не скоро.

— Полностью с тобой согласен.

— Дэвид, — продолжила Ингрид, — год назад это было не так важно. Тогда в Интернете царила «золотая лихорадка», люди столбили участки. Как только на твой сайт начинали таращить глаза посетители, к тебе текли деньги. Реклама, торговля в Интернете, никто не понимал, что при этом происходит. Достаточно было знать, что что-то происходит. Если бы год назад сайт находился в таком состоянии, как сейчас, он стоил бы десятки миллионов.

— Правда.

— Но мир меняется. Оказалось, что на Интернете больших денег не сделаешь. Люди надеялись покупать товары в Интернете намного дешевле, чем в магазинах. Рекламодатели ждали осязаемых результатов и не дождались. Интернет-бизнес оказался не столь эффективным. И фактически наш сайт ничего не стоит. Вот этого Гай не понимает. Мы решили, что достигли успеха, но успех этот эфемерный, он не подкреплён прибылью. Будь мы чуточку умнее, то осознали бы это раньше. Но время потеряно не зря. Нам есть чем гордиться. Все мы: ты, я, Гай, Эйми, Газ и остальные — создали прекрасную некоммерческую структуру. Не наша вина, что законы рынка очень жестокие. Сайт может существовать, однако не следует ждать от него миллионов.

Ингрид подняла бокал.

— За сайт!

— За сайт!

Мы выпили.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Не знаю. Я кое-что вложил в сайт. И отец тоже. Не хочется, чтобы всё пропало.

— Но тебя беспокоят не только деньги, но и Гай.

— Да. Когда он показал мне свой бизнес-план, я увидел там не только интересную работу и хорошее место для вложения денег, но и новую жизнь. Жизнь, о которой всегда мечтал, но боялся в неё окунуться. Гай вдохновил меня. Заставил поверить, что я могу стать другим. А потом в конце концов… подвёл.

— Но мы только что согласились, что сайт рушится не по его вине.

— Дело не в этом. Если бы мы с Гаем вместе повели сайт к славному концу, было бы не так уж плохо. Конечно, я потерял бы деньги, и отец тоже, но всё равно я бы чувствовал, что чего-то достиг. Однако…

— Что?

Я посмотрел на Ингрид. Обещания, данные Гаю, теперь уже ничего не значили.

— Есть кое-что, чего ты о Гае не знаешь.

И я рассказал ей об Оуэне и Доминик, Абдулатифе и о том, как Гай пытался все это скрыть, о своих подозрениях насчёт причастности Гая к убийству Тони. Ингрид внимательно слушала, открыв рот.

— Теперь ты понимаешь, что мне неизвестно, что собой представляет Гай. Ясно, что он лжец. Его брат убийца. А может, Гай тоже? И сайт выжил лишь потому, что он прикончил своего отца.

Ингрид задумчиво глотнула вина.

— Насчёт Оуэна я не удивляюсь. Но Гай?

— Я тоже об этом размышлял. Учти, он актёр. Профессиональный. И что стоит за этими обаятельными улыбками…

— Боже. — Ингрид покачала головой. — Мне не верится.

— Мне нужно разобраться до конца.

— Будем разбираться вместе. — Она сжала мою руку. — Я тебя не оставлю.

У меня отлегло от сердца. Многие недели я вёл борьбу один и считал, что проиграл. Но теперь, когда со мной Ингрид, надеюсь, удастся победить.

Мы пошли поужинать в небольшой итальянский ресторан за углом. Выпили ещё вина. Обсудили, как станем спасать сайт и разбираться с Гаем. А потом говорили только о нас двоих и больше ни о ком.

На улице Ингрид взяла меня под руку.

— Я собираюсь идти к тебе. Не возражаешь?

— Что за вопрос? О таком счастье я не смел и мечтать.

37

Моё бедро нежно погладила женская рука, и я проснулся. На часах полседьмого. Ингрид лежала рядом, и мне не нужно было идти на работу.

Блаженство.

Я повернулся на бок. Сквозь тонкие шторы струился мягкий солнечный свет, рисуя на коже Ингрид золотистые полоски. Утром она выглядела ещё прекраснее.

— Доброе утро. — Ингрид томно улыбнулась.

— Доброе утро.

Наши тела сплелись. Полчаса спустя я отправился в кухню сварить кофе. Торопиться было некуда.

— Ты сейчас поедешь в офис? — спросил я, подавая Ингрид чашку.

— Наверное, нет. В последнее время Гай опаздывает. И кроме того, я не хочу уходить от тебя. — Она попробовала кофе и сморщилась. — Гадость! В следующий раз к моему приходу приготовь настоящий кофе.

— Разве это не настоящий?

— Это чепуха, а не кофе. Не забудь, я бразилианка.

Несмотря на ворчание, она глотнула ещё.

— Что ты собираешься сегодня делать?

Самое лучшее — провести первый день свободы в постели с Ингрид, но это, к сожалению, невозможно.

— Съезжу к Дереку Силверману, затем к Клэр. Попытаюсь убедить их, что Гай действует неправильно. После свяжусь с Энни Глейзер. Она должна вернуться в офис.

— Я поеду с тобой к Силверману, — произнесла Ингрид. — Только сообщу Гаю, что увольняюсь.

— Спасибо.

— В общем, одно расстройство, верно? Наблюдать, как сайт спускают в канализацию.

— Возможно, он выживет, но без тебя им будет трудно.

Ингрид отмахнулась.

— Газ справится.

— С содержанием он, конечно, справится, однако без твоего редактирования все быстро придёт в упадок. Особенно в теперешних условиях. Видимо, тебе не следует увольняться.

— Я же объяснила, почему хочу уйти.

— Да, я очень ценю твою поддержку. Но работая в компании, ты принесла бы больше пользы. Хотя бы потому, что мы будем знать, что там происходит.

— Полагаешь, мне удастся договориться с Гаем?

— Не надо с ним договариваться. Пока. Может, меня поддержат Силверман и «Оркестр».

Ингрид глотнула кофе и нахмурилась.

— Что такое?

— А то, что я должна сейчас идти на работу.

— Боюсь, что придётся.

Она поставила чашку и наклонилась поцеловать меня.

— Ладно, ты прав, мне пока рано покидать компанию.

* * *

После ухода Ингрид я принял душ, надел костюм и отправился к Дереку Силверману в его особняк в Челси. Он пригласил меня в кабинет в задней части дома с видом на ухоженную лужайку. Угостил кофе. Я сказал, что, по моему мнению, у компании нет выхода, кроме как ввести режим экономии, и Гай зря отвергает мой план. Силверман вежливо слушал. Мне даже показалось, что он на моей стороне. Но я ошибался.

— Гай уверен, что достанет деньги, — сказал Силверман. — Он президент компании. Я вынужден его поддержать.

— Торстен Шолленбергер неоднократно обещал деньги, — заметил я, — но мы не получили от него ни пенса.

— Мы с Гаем обсудили это за ужином в понедельник. Он утверждает, что дело улажено на девяносто процентов.

— Гай ошибается.

— У меня нет оснований сомневаться. По-моему, это очень хорошая возможность поправить дела.

— Но…

— Что, Дэвид?

— Ничего, Дерек. Спасибо, что уделили время.

Силверман проводил меня до двери.

— Жаль, что вы решили уйти. Я всегда ценил ваш вклад в работу компании. Грустно, когда распадается слаженная команда.

Я хотел возразить, что вовсе не собирался уходить, меня уволил Гай, но не стал.

На улице я вынул мобильный телефон, набрал номер Клэр Дуглас. Она неохотно согласилась встретиться в её офисе через час. Сказала, что может уделить мне десять минут.

Меня проводили в комнату для заседаний, где я провёл полчаса, дожидаясь Клэр. Она вошла, взволнованная.

— Извините. Похоже, для венчурных инвесторов наступили трудные времена. Только положишь дров в один костёр, как сразу надо спешить к другому. — Клэр посмотрела на часы. — У меня пять минут. Опаздываю на следующую встречу.

— Хорошо, — промолвил я. — Вы знаете, что меня уволили из компании?

— Да. Гай сообщил мне.

— Он объяснил почему?

— Сказал, что вы намерены радикально сократить расходы для сохранения денег. Но он нашёл инвестора, так что может продолжать наращивать бизнес.

— Ничего он не нашёл.

— А он говорит — нашёл. Я должна ему верить.

— Этот инвестор наш одноклассник. Он уже подводил нас прежде. Подведёт и сейчас.

Клэр нахмурилась:

— Об этом Гай не упоминал.

— Не сомневаюсь.

Она встала.

— Но со мной беседовал председатель совета директоров. Мне жаль вас терять, но я доверяю Дереку Силверману. В бизнес-сообществе его хорошо знают, и если он поддерживает Гая, я должна тоже.

— То есть решение окончательное?

— Да. А теперь я вынуждена идти. Извините.

Я вернулся домой и позвонил в Париж Энни Глейзер. Сказал, что меня интересует любая подробность, проливающая свет на гибель Тони Джордана. Разумеется, надо встретиться лично, я готов прилететь в Париж. Энни ответила, что на следующей неделе приезжает в Лондон, у неё здесь назначена деловая встреча, и согласилась побеседовать со мной.

Следующий звонок сделать было труднее. Отец находился на работе в своём офисе на Маркет-плейс. Мы немного поговорили, прежде чем он задал больной вопрос:

— Как дела на сайте?

— Хуже некуда.

— И выправить никак не удаётся?

— Нет, папа.

— Почему?

— Мы с Гаем поссорились. Он меня уволил.

— Боже! Неужели?

— Да.

— Он поступил несправедливо.

— Ты прав, папа. — Я ценил его заботу, но беспокоило меня вовсе не это. — Скоро сайт останется совсем без денег и пойдёт ко дну. Я пытаюсь что-нибудь сделать, но Гай меня не слушает.

Отец молчал.

— Думаю, скорее всего, ты потеряешь свои деньги. Мы все потеряем.

— Очень жаль, — прошептал он.

— Да, папа, очень жаль.

Я слышал его тяжёлое дыхание в трубку.

— Ладно, не переживай, Дэвид. И не вини себя. Ты меня тогда отговаривал, но я настоял. Мне жаль тебя. Столько потрачено сил.

— Не надо жалеть меня, папа. Со мной будет всё в порядке. До свидания.

— До свидания, Дэвид.

Я положил трубку, чувствуя себя очень виноватым.

* * *

Мы встретились в пабе недалеко от моего дома. Увидев меня, Ингрид обрадовалась и быстро поцеловала меня в губы. Я посмотрел на часы. Четверть шестого.

— Пришла позже, вернулась раньше. Там что, перестали работать?

— Нет, копошатся потихоньку. Мне просто не терпелось увидеть тебя.

— А мне тебя.

— Вот. — Ингрид достала из сумки небольшой коричневый пакет. — Купила кофе.

Я улыбнулся.

— Как Гай?

— Мы не общались. Он был очень занят.

— Я не удивлён. Есть известия от Торстена?

— Кажется, нет. Но в офисе появился Оуэн.

— Ты шутишь?

— Нет. Он просидел весь день за компьютером. С Гаем перебросился несколькими фразами.

— Следи за ним, Ингрид. Он очень опасен.

— Не беспокойся. Буду держаться от него подальше.

— Пожалуйста. — Последние полгода я жил в постоянном ожидании какой-нибудь пакости от Оуэна, и мне не нравилось его появление в офисе, где рядом Ингрид.

— Мел тоже приехала.

— Мел?

— Да. — Ингрид усмехнулась. — Гай продолжает её эксплуатировать. Со мной она едва поздоровалась.

— Чем она занималась?

— Не знаю. Сидела за твоим столом.

— Мне безразлично.

То, что Мел сидит за моим столом, на самом деле неприятно. Видимо, она решила взять на себя мои обязанности. У неё были клиенты в фирме «Хауэлз Марриотт», но если Гай сказал «прыгни», она прыгнет не раздумывая.

— Как переговоры с Силверманом и Клэр? — спросила Ингрид.

— Впустую. Гай их убедил, будто дело с инвестициями от Торстена улажено на девяносто процентов. На следующей неделе я встречаюсь с Энни Глейзер.

— Надеешься, она расскажет что-нибудь интересное?

— Нет, но нужно попробовать. — Я допил пиво. — Что будем делать?

— Я не собираюсь сдаваться, — заявила Ингрид. — Сидеть и смотреть, как Гай губит сайт.

— Я тоже. Однако если Силверман и Клэр на его стороне, то сократить расходы не удастся.

— А ты уверен, что Торстен не даст денег?

— Да. Когда Гай хочет во что-либо верить, он может заставить поверить и других. Но Торстен будет тянуть резину до тех пор, пока сайт не пойдёт ко дну.

— А если попробовать с «Чемпион старсат спортс»?

— Но ведь ты голосовала против продажи им сайта.

— Тогда да, но сейчас другое дело. У нас просто безвыходное положение.

— Гаю не понравится, если я начну переговоры за его спиной.

— Он тебя вчера уволил.

Я вздохнул.

— Ты права. Позвоню им завтра.

* * *

Я встретился с Джеем Мадденом не в «Савое», а в его просторном кабинете с видом на набережную. Он дружески улыбнулся.

— Итак, Дэвид, чем могу быть полезен?

— Хочу вас предупредить, что уже не работаю на сайте. Пришлось уйти из-за разногласий с Гаем Джорданом по поводу стратегии компании.

Мадден вскинул брови.

— Эти разногласия в стратегии имеют отношение к «Чемпион старсат спортс»?

— Да, имеют.

— Но после нашего последнего разговора рынок изменился. И наши планы тоже. Мы открыли собственный сайт. Ваш нам больше не нужен.

— Пока наш сайт лучший в Интернете. Надеюсь, вы не станете это отрицать.

Мадден усмехнулся:

— Остались без денег?

— Останемся, если в ближайшее время не получим инвестиций. Серьёзных. Это можете сделать только вы.

Мадден задумался.

— У вас великолепный сайт, правда, лучше нашего. Но, как вы правильно заметили, у нас есть деньги, а у вас нет. А это означает, что господствовать на футбольном пространстве будем мы. Вы же скоро прогорите. У «goaldigger.com» больше денег, чем у вас, и они продержатся дольше. Но победим мы. Вы это знаете. — Он говорил спокойным тоном. Просто констатировал факты.

— При соответствующей договорённости, может, вам стоит объединить наш сайт с вашим?

Он улыбнулся:

— Я понимаю так, что Гай Джордан о нашей встрече не знает?

— Нет, и я бы предпочёл, чтобы не знал.

— Для вас это способ вернуться на прежнюю должность?

— Нет. Но для сайта было бы очень полезно. А я по-прежнему являюсь акционером.

Мадден взял со стола карандаш, постучал по столу.

— Почему вы считаете, что Джордан примет наше предложение?

— Потому что у него не будет выбора.

— Вы предлагаете позвонить ему?

— Нет. Позвоните Дереку Силверману и, пожалуйста, не упоминайте моё имя.

— Хорошо, — промолвил Мадден. — Я подумаю.

— Спасибо. — Я вышел из кабинета с сознанием выполненного долга.

38

Без Ингрид уик-энд показался бы мне пыткой, а с ней всё было прекрасно. В субботу она работала, но мы вечером отправились в кино. Утро воскресенья провели в постели. Потом прогулялись до ближайшего кафе, пообедали и долго бродили по Гайд-парку. Лето наступило рано, было тепло, даже немного душно. Вечером Ингрид поехала к себе привести в порядок домашние дела.

Увиделись мы на следующий день. Она пришла ко мне с работы. Я еле её дождался. День без Ингрид теперь казался мне дольше месяца. А пока в офисе сидел Оуэн, звонить друг другу было опасно.

Мы поцеловались и сели, обнявшись, на диван.

— Так что? — спросил я.

— Сегодня был интересный день.

— Расскажи.

— Гай появился в отвратительном настроении. Сел за компьютер, никого не замечая. Я спросила его о Торстене. Он сделал вид, что не расслышал. Я спросила снова, не перевёл ли Торстен деньги. Гай признался, что денег нет.

— Я же тебе говорил! Значит, папаша Шолленбергер отказал сыну.

— Торстен пока молчит, но Гай уже все понял. Оуэн опять проторчал в офисе целый день.

— Мадден звонил Силверману?

— Очевидно. Силверман приехал примерно в полдень. Они с Гаем заперлись на два часа в комнате для заседаний.

— Гай сообщил тебе, о чём они совещались?

— Нет. Упомянул лишь, что завтра утром состоится заседание совета директоров, посвящённое исключению тебя из совета. Но там будут обсуждать что-то ещё, я уверена.

— Предложение Маддена.

— Видимо.

— Интересно, что решит совет?

* * *

Наступил вторник. Я поднялся рано и начал томиться, не зная, куда себя девать. До разговора с Энни Глейзер оставались сутки. Мы с Ингрид условились вместе пообедать, но и до обеда было ещё далеко. Я собирался выйти прогуляться, но зазвонил телефон. Звонила Мишелл.

— Привет, Мишелл! — воскликнул я. — Как дела?

— Хорошо, — ответила она напряжённо. А чтобы напрячь Мишелл, нужно сильно постараться. — У меня сообщение от Гая.

— Вот как?

— Да. Он хочет с тобой встретиться сегодня в десять часов. Ты можешь?

— Да. Прямо сейчас выезжаю.

— Он приглашает тебя в адвокатскую фирму «Хауэлз Марриотт».

Это был сюрприз. Но я полагал, что Гай не желает видеть меня в своём офисе.

— Прекрасно. Я буду там.

***

Офис адвокатской фирмы «Хауэлз Марриотт» находился в лабиринте узких улочек и тесных площадей на Чансери-лейн, который прекрасно описал Чарльз Диккенс.

Я подождал в приёмной. Обычно ко мне спускалась Мел, но на сей раз явилась секретарша.

Я вошёл в кабинет, улыбнулся Мел. Она холодно пробурчала:

— Садись, пожалуйста.

Я сел за небольшой стол, где мы часто перебирали бумаги. Она села напротив рядом с Гаем. Он выглядел злым и усталым. Посматривал на меня с неприязнью.

— Привет, Гай! — сказал я.

Он не ответил.

— Мы хотим поговорить о твоей роли в предложении, полученном от «Чемпион старсат спортс», — произнесла Мел.

— Понимаю.

— Ты не отрицаешь, что беседовал с ними? — произнесла Мел тоном профессионального адвоката.

— Нет.

— О чём ты думал? — бросил Гай. — Ты же знаешь, что я не собирался продавать сайт этой компании. Мы обсуждали проблему всего два месяца назад. Совет директоров проголосовал против.

— Я ходил туда, как независимый акционер.

— Ты по-прежнему числишься одним из директоров компании, — напомнила Мел. — Нужно было вынести вопрос на обсуждение совета.

— Но меня уволили на прошлой неделе.

— Формально ты остаёшься директором, пока не будет принято решение совета. Заседание состоится сегодня.

— Какое это имеет значение, когда «Чемпион старсат спортс» — единственный выход из тупика. Сколько они предложили?

— Восемнадцать миллионов, — сказал Гай.

— Восемнадцать миллионов. — Я прикинул в уме. На эти деньги можно выкарабкаться и остаться при своих. «Оркестр», я, Гай, Оуэн, Ингрид, мой отец. Можно даже рассчитывать на небольшую прибыль. — Не так плохо.

— Неплохо? Чудовищно! Два месяца назад наш бизнес стоил двести миллионов. Мы за это время выросли, а нам дают какие-то жалкие восемнадцать. Не знаю, Дэвид, зачем я взял тебя финансовым директором. Ты ведь даже не умеешь складывать.

— Я умею не только складывать, но и вычитать, — усмехнулся я. — И запомни мои слова: через пару недель сайт будет стоить ноль. А восемнадцать миллионов больше нуля.

Гай расстроенно вздохнул.

— Меня тошнит от твоих слов. Я надеялся, что смогу на тебя положиться, доверился тебе. Считал, ты понимаешь моё видение сайта. А ты оказался таким же, как все. Хуже. Ты предал меня, Дэвид. И я этого не забуду.

Он коснулся самой больной моей точки и сильно нажал. Я не выдержал.

— Гай, ты не бизнесмен. Для этого у тебя нет ни воображения, ни проницательности. Ты смотришь и ничего не видишь. В последние несколько месяцев мир изменился. Интернет-бизнес больше не котируется на фондовом рынке. Я вижу это. Видят инвесторы, желающие вложить деньги с выгодой. А тебе хоть бы хны.

— Мел, — пробормотал Гай, — поговори с ним. Я не могу.

— Дэвид, я сообщаю тебе, что ты должен продать свои акции компании по номинальной цене.

— Почему?

— Потому что ты увольняешься «по основаниям».

— То есть?

— Это означает, что ты передал конфиденциальную информацию другой фирме, которая использовала её против сайта. Согласно твоему контракту при создавшихся обстоятельствах компания может требовать продать акции по номинальной цене. В данный момент цена составляет один пенни.

— Один пенни?

— Это означает, что ты получишь пятьдесят тысяч пенни, — ухмыльнулся Гай.

— Не смешно. Я общался с директором «Чемпион старсат спортс» после увольнения.

— А ранее собирал конфиденциальную информацию с намерением использовать её против компании.

— Чушь. Вы не сумеете это доказать!

— Сумеем, — произнесла Мел.

— Нет. Я найму адвоката.

— И постарайся найти получше.

— Непременно. — Я встал. — Гай, ты губишь сайт и помешал мне его спасти.

Я вышел на улицу, кипя от возмущения. Гай собрался превратить мои вложенные пятьдесят тысяч фунтов в пятьсот!

После недолгих размышлений я сообразил, что они блефуют. Ничего против меня у них нет. Но адвоката придётся поискать.

Мел явно получала удовольствие. Сидела рядом с Гаем в качестве доверенного советника, то есть на моём месте. Совсем недавно мы были добрыми друзьями, и вот пожалуйста. Но если я враг Гая, то и её тоже.

Я встретился с Ингрид за обедом в кафе рядом с Бейкер-стрит. Мы не хотели натолкнуться на кого-нибудь из сайта и потому отъехали подальше. Я рассказал ей о разговоре с Мел и Гаем, поинтересовался, как прошло заседание совета.

— Напряжённо, — вздохнула она. — После встречи с тобой Гай был в ужасном настроении. Вначале приняли решение о выведении тебя из состава совета директоров. Простая формальность, но Гай не переставал произносить тирады насчёт твоего предательства. Силверман пытался его успокоить, чтобы мы сосредоточились на предложении «Чемпион старсат спортс».

— Клэр была?

— Да. Заседали пятеро: Гай, Сивлерман, Клэр и я. Также присутствовала Мел, как юридический советник компании.

— Что решили?

— Силверман изложил существо дела. «Чемпион старсат спортс» предлагает восемнадцать миллионов наличными за всю компанию, рассматривая это чуть ли не как благотворительный акт. Гай может оставаться на своём посту, но они намерены интегрировать наш сайт в свой существующий интернет-бизнес. Срок предложения заканчивается в четверг в полночь.

— До четверга осталось всего два дня!

— Да. Мадден решил надавить.

— Какое приняли решение?

— Гай произнёс прочувственную речь о независимости. Ты слышал всё это прежде, нет смысла пересказывать. Затем Мел попыталась найти прорехи в предложении «Чемпион старсат спортс». Клэр выступила за принятие предложения. Они с Мел сцепились так, что Силверману пришлось их разнимать. Но победила Клэр. Мел пришлось заткнуться.

— Значит, «Оркестр» решил продать сайт?

— Да.

— А Силверман?

— У акционеров подписано соглашение с «Оркестром», согласно которому при подобных обстоятельствах все решают инвесторы. Поэтому Силверман поддержал Клэр.

— Как голосовала ты?

Ингрид улыбнулась:

— Я воздержалась. Мне показалось — так лучше.

— Значит, предложение принято?

— Не совсем. Совет позволил Гаю поискать инвестора до назначенного срока. Если он представит предложение инвестора, твёрдое, документально подтверждённое, не ограниченное условиями, то «Чемпион старсат спортс» отпадает. В ином случае его предложение принимается.

— Но Гай не найдёт никакого инвестора.

Ингрид пожала плечами:

— Подождём. Он поехал встретиться с представителями фирмы «Мерсиа-Метро TV». Очень надеется на успех.

Ингрид права, следует подождать. Но у меня уже отлегло от сердца. Похоже, мои вклады сохранятся. И моего отца тоже, что намного важнее. Будет доказана моя правота. А что произойдёт с Гаем после сегодняшнего разговора, меня не волновало. Я радовался за сотрудников компании, особенно за Газа. Его сайт продолжит существование.

После обеда мы направились к станции метро «Бейкер-стрит». Остановились на переходе, и вдруг Ингрид схватила меня за руку:

— Дэвид!

Примерно в двадцати метрах сзади по тротуару ковылял высокий увалень в футболке и бейсбольной кепке с символикой сайта. Оуэн.

Он рассматривал нас своими отвратительными маленькими глазками. Я поймал такси, впихнул туда Ингрид и оглянулся.

Оуэн исчез.

39

Энни Глейзер, невысокая усталая женщина примерно тридцати лет в английском костюме и шарфе фирмы «Гермес», быстро простучала каблучками по твёрдому каменному полу похожего на пещеру холла нового здания адвокатской фирмы. В руке у неё был дипломат, отчего она клонилась немного набок. Мы устроились в стилизованных креслах в виде неудобных, обитых кожей пластин.

— Спасибо, что согласились поговорить со мной, — произнёс я.

— Не за что, — отрывисто ответила она. — Убийство — это серьёзное преступление.

— Да.

— Полиция его раскрыла?

— Пока нет.

— Они очень подробно со мной беседовали.

— Да-да, конечно. Но, как я уже сказал вам по телефону, меня, как партнёра Гая Джордана, беспокоит неопределённость в этом деле, которая вредит нашему бизнесу. Поэтому я сам пытаюсь докопаться до сути. Мне очень важно встретиться с вами лично. Уверен, вы понимаете, насколько важно правильно разобраться в деталях.

Энни посуровела на пару секунд, затем кивнула. Она, несомненно, провела много времени, стараясь разобраться в деталях.

— Пожалуйста, расскажите, что происходило в тот вечер.

— Мы с Мел старые приятельницы по университету. Вместе учились на юридическом. Когда я бываю в Лондоне, то обычно свободный вечер провожу с ней. Она тоже, когда приезжает в Париж. Вообще-то мы видимся не более двух-трёх раз в год. В тот день я заглянула к ней в офис взять ключи. Она сказала, что придёт позднее, и предупредила, что, вероятно, зайдёт её приятель.

Я уловил в голосе Энни нотку неприязни.

— Вам это не очень понравилось?

— Да. Тем более, что я знала, кто он такой. Мел познакомила меня с Гаем несколько лет назад. Он не подарок. Гай ваш друг, но я уверена, вы поняли, о чём идёт речь.

Я кивнул.

— Мы собирались провести вечер вместе, поэтому я и остановилась у неё. Но в тот раз она была так возбуждена, что это настораживало. Никогда я не видела Мел такой взвинченной. Видимо, Гай посулил ей что-то серьёзное. — По тону Энни было ясно, что она в эту серьёзность не верила.

— Вы провели у Мел весь вечер?

— Да. Примерно с семи. Днём я оставила у неё вещи и отправилась на прогулку. Вернулась примерно в семь часов.

— И потом появился Гай?

— Да.

— Во сколько?

— Точно не помню. Я говорила детективам. Он пришёл довольно поздно.

Интересно…

— Это было полгода назад, и я забыла. А тогда назвала детективам точное время.

— Девять тридцать? — спросил я, вспомнив беседу со Спеллингом.

— Да-да, в девять тридцать.

— А откуда такая точность?

Энни сдвинула брови. Ей не понравилось предположение, что она может быть неточной.

— Я посмотрела на часы, потому что волновалась. Мел до сих пор не пришла с работы. А мы хотели где-нибудь поужинать, поболтать.

— То есть когда прибыл Гай, она отсутствовала?

— Да. Дверь открыла я.

— В каком он был состоянии?

— Пьяный. Ну, не совсем, но достаточно. Не очень-то был расположен общаться со мной. Сказал лишь: «Привет» и «Где Мел?». Поискал в буфете спиртное, нашёл бутылку вина, открыл и уселся на диван ждать Мел.

— Что было потом, когда появилась Мел?

— С ней получилось не намного лучше. Она и двух слов со мной не сказала, все крутилась возле Гая. Утешала, подливала вина. А меня почти не замечала! В конце концов мне это надоело, и я оставила их, закрылась в своей комнате. Утром, по пути в аэропорт, мне позвонила Мел, сообщила, что погиб отец Гая и детективы хотят побеседовать со мной.

— Вы не знаете, о чём говорили Мел и Гай в тот вечер?

— Нет. Они старались, чтобы я не слышала.

— Но не о гибели Тони Джордана?

— Нет. Тогда они ещё об этом не знали. — Энни посмотрела мне прямо в глаза. — Симпатии к Гаю Джордану я не питаю, и, если честно, к Мел тоже, когда она с ним. Но в его поведении не было ничего наводящего на мысль, что он может быть причастен к убийству отца. И детективы признали, что это было невозможно с учётом того, когда он пришёл к Мел.

— Верно, — согласился я.

— Надеюсь, я вам в чём-то помогла, — промолвила Энни, глядя на часы. — Мне нужно идти наверх — подготовиться к встрече.

Я смотрел ей вслед, когда она шагала к лифтам, постукивая каблучками по каменному полу, и размышлял над её словами.

Значит, Гай лично убить отца не мог. Детектив Спеддинг убеждён, что это работа непрофессионала. Выходит, Гай не мог также задействовать наёмного убийцу.

В любом случае, это приятно констатировать. Должно быть приятно. Но моё отношение к Гаю изменилось после того, как он обвинил меня в предательстве и пытался отобрать долю в сайте. Являлся ли он моим другом или прикидывался? Неужели я действительно зря отдал год жизни, бросил хорошую работу?

Если Гай и Оуэн непричастны к убийству Тони Джордана, то кто же совершил преступление?

* * *

Утром я неохотно отпустил Ингрид на работу. Боялся Оуэна, ведь он видел нас вместе. Но она настояла. Нужно было знать, что там происходит.

А происходило вот что. Гай в отчаянии пытался заинтересовать фирму «Мерсиа-Метро TV». В среду он отправился в Бирмингем, взяв с собой Ингрид, Газа, Эйми и Мел. Как всегда, хорошо выступил и уговорил двух руководителей фирмы приехать на следующий день в офис сайта. Хотя надежды на то, что они до полуночи сделают не ограниченное условиями предложение, не было.

Оуэн вёл себя спокойно, но это ничего не значило. Гай опять оказался припёртым к стенке. Но всякий раз, когда такое случалось, кто-нибудь страдал. Я молился, чтобы Оуэн не тронул Ингрид.

Весь четверг я провёл дома. Ингрид позвонила в восемь вечера.

— Я выезжаю.

— Значит, до двенадцати не останешься? Гай сдался?

— Нет. Но отослал нас по домам.

— Что случилось?

— Позже объясню.

Через час она рассказала:

— Сегодня утром приезжали представители фирмы «Мерсиа-Метро TV». Исполнительный и финансовый директора. Гай показал им все, и они искренне заинтересовались работой сайта. Высоко оценили слаженность команды. Потом мы сели поговорить о деле. Они заявили, что выдать предложение с неограниченными условиями в столь короткий срок не смогут. Необходимо сделать бухгалтерские расчёты, созвать совет директоров и ещё бог знает что. Гай настаивал какое-то время, затем Мел сказала, что пройдёт и предложение с условиями. Ведь предложение «Чемпион старсат спортс» тоже с условием, так что если «Мерсиа-Метро TV» предложит что-нибудь лучшее на аналогичных условиях, то совет директоров сайта это пропустит.

— О какой сумме шла речь?

— Сайт оценили в двадцать два миллиона фунтов. Но «Мерсиа-Метро TV» всю компанию покупать не собирается. Они инвестируют восемь миллионов и станут младшими акционерами. Компанией по-прежнему будет управлять Гай и продвигать свою стратегию интенсивного расширения.

— Неужели у этих ребят серьёзные намерения?

— Не думаю. Исполнительному директору наш бизнес понравился, но у финансового возникло много возражений. В любом случае, чтобы утвердить предложение, им придётся устраивать заседание совета директоров, и маловероятно, что это произойдёт сегодня до полуночи.

— Значит, конец?

— Гай не сдаётся. Он быстро организовал совещание совета директоров. Клэр Дуглас и Дерек Силверман по телефону плюс он и я.

— Что решили?

— Отклонить. Силверман сказал, что на данном этапе было бы большой ошибкой отвергать солидную сделку с «Чемпион старсат спортс» в пользу «Мерсиа-Метро TV». А Клэр вообще заявила: либо предложение без условий, либо ничего.

— Молодец.

— Да. Но она говорила взволнованно.

— Ну и что?

— Ты знаешь Клэр. Она всегда держит себя в руках, а тут… мне показалось, женщина чем-то напугана.

— Неужели? Может, в «Оркестре» плохо идут дела? Я помню, когда беседовал с ней в последний раз, она тоже выглядела напряжённой.

— В любом случае своего решения Клэр не изменила.

— А ты?

— Я голосовала за Гая.

— Для виду?

— Частично. Но должна признаться, что совсем неплохо было бы привлечь фирму «Мерсиа-Метро TV» в качестве младших акционеров. Тогда сайт продолжал бы расти.

— Но этого не будет, — промолвил я. — Ты сама недавно утверждала, что на Интернете денег не сделаешь. У нас появилась возможность остаться при своих. Последняя.

Ингрид вздохнула.

— Конечно, ты прав. Но мне было так жаль Гая. Он храбрый, бьётся до последнего.

— Какая ситуация сейчас?

— Ждём. Гай отослал всех по домам: мол, работать нет смысла. Ребята хотели остаться, но он настоял. Значит, просидит до полуночи один в офисе.

— Странно.

— Ага.

— Какой он был? Держал себя в руках?

— Уверял, что есть надежда.

— А когда её не будет?

— Кто знает? — Ингрид передёрнула плечами.

В дверь позвонили, я открыл. На пороге Клэр. Такой Клэр Дуглас я ещё никогда не видел. Волосы спутаны, лицо красное, взгляд дикий.

Я провёл её в гостиную. Заметив Ингрид, она отшатнулась.

— Не беспокойтесь, — произнёс я. — Мы друзья.

Ингрид ободряюще улыбнулась. Клэр постояла в нерешительности, затем проговорила:

— Мне нужно с вами побеседовать.

Я обратил внимание, что она дрожит.

— Пожалуйста, садитесь. Хотите чаю? Или виски?

Она опустилась на диван.

— Нет-нет, всё в порядке. — Она натужно улыбнулась. — Вообще-то немного виски не помешает.

Я налил ей. Почти неразбавленное. Она сделала глоток, поморщилась.

— Спасибо. — Руки у неё по-прежнему дрожали. — Мне необходима ваша помощь. Генри предложил обратиться к вам.

— Генри? — Я сразу догадался. — Вы получили записку с угрозой?

Клэр кивнула:

— Даже две. Вчера вот это. — Она протянула мне сложенный листок бумаги.

Я прочитал вслух:

Вам известно о предложении фирмы «Чемпион старсат», которая намеревается купить сайт без оговорённых условий. Вы должны отвергнуть это предложение в пользу последующих переговоров с потенциальными инвесторами сайта. Вы также должны внести на счёт сайта предварительную ссуду в миллион фунтов, пока не поступят деньги от другого инвестора. Если вы до полуночи в четверг не отвергнете предложение «Чемпион старсат спортс», то вас ждёт неминуемая смерть. Ваш коллега, Генри Браутон-Джонс, получил в апреле подобное предупреждение и принял правильное решение.

Вам тоже следует это сделать.

Если вы заявите в полицию или кому-либо ещё, вас также ждёт неминуемая смерть.

Естественно, подпись отсутствовала. Шрифт другой, не такой, как в письме, которое получил Генри.

— Вы показывали это Генри? — спросил я.

— Да. — Клэр устало вздохнула. — Этот негодяй рассказал об угрозах его семье, когда он трусливо сбежал, подставив меня. И даже не предупредил.

— Он боялся за свою семью.

— А на меня, значит, наплевать? Вы знали об этом и тоже ничего не сообщили. Почему?

— Генри согласился рассказать мне об угрозах при условии, что никто больше об этом знать не будет. Пришлось дать слово. Но я пытался остановить Оуэна. Ездил к нему во Францию. Видимо, напрасно. — Я потрогал небольшой шрам на щеке.

— Вот почему вы так волновались сегодня, — промолвила Ингрид.

— Совершенно верно. Но я не поддалась шантажу, и спустя какое-то время пришло вот это. — Она протянула мне распечатку сообщения электронной почты.

В вашем распоряжении восемь часов. Или вы откажетесь от предложения «Чемпион старсат спортс», или умрёте.

Это серьёзно.

Сообщение пришло на компьютер Клэр в её кабинете в «Оркестре». Разумеется, без обратного адреса.

— Оуэн не унимается, — сказал я.

— Думаешь, это Оуэн? — спросила Ингрид.

— Да. Он всеми силами пытается помочь Гаю.

Клэр вздрогнула.

— Страшный человек.

Ингрид посмотрела на неё.

— Что вы решили?

— Не поддаваться на угрозы.

— То есть не станете брать пример с Генри?

— Нет, не собираюсь. Если я капитулирую, «Оркестр» потеряет миллионы. Из-за меня.

— Нужно только учесть, — продолжил я, — что Оуэн способен осуществить свои угрозы. Насколько мне известно, на его совести уже два убийства.

У Клэр задрожали губы.

— Боже мой! Мне приходилось иметь дело с жуликами, но с убийцами никогда. Но я всё равно не отступлюсь.

Я плеснул ей ещё виски, а заодно и нам с Ингрид.

— Вы храбрая женщина, но мы должны что-нибудь придумать.

— Идти в полицию опасно, — промолвила Ингрид, — а с Оуэном ты уже пробовал договориться, и он тебя чуть не убил.

Я задумался.

— Единственный выход — это поговорить с Гаем. Лишь он может остановить Оуэна.

— Может, — мрачно заметила Ингрид, — но теперь вы уже не друзья. Он обвиняет тебя во всех бедах компании.

— Иного выхода я не вижу. Если только Клэр не позвонит Силверману и не скажет, что «Оркестр» отказывается от предложения «Чемпион старсат спортс».

— Я никому звонить не собираюсь, — твёрдо заявила Клэр.

— Тогда я немедленно еду в офис к Гаю.

— Я поеду с тобой, — сказала Ингрид.

— Нет, это опасно.

— Конечно, опасно. — Ингрид улыбнулась. — Но ты и Клэр рискуете, и я тоже не желаю оставаться в стороне.

Я понимал, что спорить с ней бесполезно.

— Ладно. А вы, Клэр, где будете?

— Мел предложила приехать к ней в офис адвокатской фирмы «Хауэлз Марриотт». Если до полуночи «Мерсиа-Метро TV» не выйдет с предложением, Дерек пошлёт факс фирме «Чемпион старсат спортс» с согласием принять их предложение. Мы уже составили текст. Видимо, Мел надеется, что придёт предложение от «Мерсиа-Метро TV», и тогда мы сумеем вместе составить необходимые бумаги. Она очень настойчиво просила меня приехать.

— Во всяком случае, — заметил я, — там добраться до вас Оуэну будет очень трудно. Адвокатские офисы хорошо охраняются. А мы после разговора с Гаем приедем за вами.

— Хорошо, — пробормотала Клэр, допивая виски.

* * *

Мы посадили её в первое остановившееся такси. Сами сели в следующее.

— Гай там? — спросил я.

— Должен быть. Сейчас проверю.

Ингрид вытащила мобильник, набрала номер.

— Привет, Гай, это я… Есть новости?.. Ничего?.. Ладно, пока.

— Какой у него голос?

— Напряжённый.

— Оуэн с ним?

— Не знаю. Он ушёл со всеми. Но мог вернуться. У Гая об этом нельзя было спрашивать?

— Нельзя.

Дальше мы ехали молча.

Если Оуэн там, то мы сильно рисковали. От него можно ждать чего угодно.

Но… для Гая наша дружба тоже кое-что значила. Он не станет убивать меня или Ингрид. Не позволит это сделать Оуэну. В этом я уверен. Хотя всё может повернуться как угодно. Приходилось надеяться на удачу.

Такси свернуло на Бриттон-стрит, остановилось у хорошо знакомого мне здания. Я посмотрел на Ингрид.

— Давай, я отправлюсь один. А ты меня где-нибудь подождёшь.

— Нет. Я с тобой.

Мы поднялись на пятый этаж, распахнули дверь с логотипом сайта и шагнули в большую комнату с открытой планировкой. Гай сидел за компьютером, играл в «Минный тральщик». Больше никого в офисе не было. Мы подошли. Он повернулся. Я видел Гая в разных сложных ситуациях, но сейчас он выглядел много хуже. Тёмные круги под глазами, на бледных припухших щеках щетина, волосы сальные, не причёсаны.

— Привет, — произнёс он со вздохом.

— Привет, Гай.

— Садись. — Он с рассеянным видом указал на мой стол.

Я сел в своё кресло. Ингрид пристроилась на столе рядом.

— Есть новости?

— Нет. — Он посмотрел на часы. — Десять минут одиннадцатого. Итак, ничего не будет. Если бы «Мерсиа-Метро TV» приняла решение, они сразу бы сообщили.

— Гай, они никогда не согласятся на эту сделку, — промолвил я.

Он окинул меня затуманенным взором.

— Нет. — Затем покосился на Ингрид. — У вас, значит…

— Да.

— Давно?

— Не очень. С того дня, как ты меня уволил.

Гай улыбнулся. Каким-то своим мыслям.

— Замечательно. Вы пришли подождать со мной до полуночи?

— Да.

— Но я хочу остаться один.

Что-то в его тоне меня насторожило.

— Зачем тебе оставаться одному?

Гай не ответил. Внимательно вгляделся в экран, щёлкнул «мышью», чертыхнулся, напоровшись на «мину».

— Дэвид, ведь сайту конец?

Я пожал плечами.

— И всё то, что мы с тобой совершили, наши тревоги, споры, радости — все это раскрошилось, превратилось в пыль?

— Сайт выживет.

— Да, но это уже будет не наш сайт. Не тот, который сделал нас другими. И мы бы наверняка добились успеха. Настоящего. Я и ты, моя правая рука. Мы хорошо с тобой поработали, Дэвид. Нам просто не повезло.

— Может, ещё повезёт.

— Нет, завтра сайт будет продан.

— Что ты собираешься предпринять? — спросила Ингрид.

Гай усмехнулся и полез в нижний ящик стола. Достал пистолет. Серебристо-серый, на вид довольно тяжёлый.

— Откуда он у тебя? — поинтересовался я.

— Оуэн принёс. Подобные штуковины можно сейчас купить по Интернету. Просто зайди на сайт «www.застреликогонибудь.com». И нам следовало бы открыть такой сайт. Например, «www.вышибисебемозги.com». Клиенты всё время будут новые, верно?

— Что ты собираешься делать с этой штукой?

— Использовать по назначению. Не беспокойся. Тебя с собой я не возьму. Вообще никого. Собирался подождать до двенадцати, но если вы пришли, то лучше сейчас.

Ингрид негромко охнула.

— Давай подождём до двенадцати, — попросил я. — В запасе два часа.

— Зачем ждать дурацкие два часа?

Он поднял пистолет.

— Гай, погоди! — Я подошёл к нему.

Он опустил пистолет, посмотрел на меня.

— Ты настоящий генератор идей, Гай. С прекрасной интуицией. Не силён в финансовых вопросах, но это не важно. Твой отец в погоне за прибылью намеревался сделать сайт порносайтом. И тогда бы действительно деньги потекли рекой. Секс и футбол. Таблоиды выстроились бы в очередь, предлагая инвестиции.

— Такой сайт я бы вести не смог, — произнёс Гай.

— Я тоже. А ты, Ингрид?

Она отрицательно покачала головой. Гай вздохнул.

— Куда ты клонишь?

— Твоему отцу далеко до тебя. Он был совершенно заурядным бизнесменом. А ты создал лучший футбольный сайт в Европе. На пустом месте, с нуля.

— Ну и что?

— А то, что мы тобой восхищались. Я, Ингрид, Газ и все, кто работал здесь. — Я наклонился к нему. — Гай, я всегда тебя высоко ценил. И продолжаю.

— Ты говоришь так, потому что у меня пистолет.

— Нет, и ты это знаешь. Поверь мне, Гай, ты гораздо способнее отца. И тебе не нужно это никому доказывать. Себе тоже.

Гай покосился на пистолет и медленно положил его на стол. Я подался вперёд и потянулся к пистолету. Гай немедленно схватил его.

— Не лезь. И не пытайся меня уговаривать.

— Ладно. — Я снова опустился в кресло.

Мы помолчали, потом я достал из кармана записку и протянул Гаю.

— Что это?

— Клэр получила вчера от Оуэна. Прочти.

Он прочитал и помрачнел:

— Думаешь, это Оуэн?

— А кто же? Сегодня он передал ей по электронной почте вот это.

Гай повертел в руке записку.

— Оуэн здесь ни при чём.

— Как ни при чём? — удивился я. — А кто угрожал Генри? Кто внедрил вирус в компьютеры пользователей сайта «goaldigger.com»? Кто угрожал мне? Он убил Доминик и, наверное, Абдулатифа. Теперь вот собирался расправиться с Клэр. Ты единственный, кто может его остановить.

Вдруг дверь офиса распахнулась, и в комнату протиснулся Оуэн с плоской коричневой коробкой.

— Гай, я принёс пиццу! Со специями. — Потом он увидел нас. — Что они здесь делают? — Вопрос был задан требовательно, с нажимом. Оуэн положил коробку с пиццей на ближайший стол и приблизился к брату. — Ты ведь собирался побыть один?

— Они пришли поговорить. Вот об этом. — Гай протянул ему записку. — Ты написал?

Оуэн прочитал записку и усмехнулся.

— Твоя работа?

Оуэн пожал плечами:

— Возможно.

Гай прищурился, бросил взгляд на Ингрид, на меня и произнёс:

— Оуэн, ты совершил большую глупость. Сайт все равно продадут, его уже не вернёшь. И дело тут не в Клэр.

— Она звонила? — спросил Оуэн.

— Нет. И от «Мерсиа-Метро TV» тоже ничего не слышно.

Я не выдержал и крикнул:

— Оуэн, отвяжись от Клэр! Сайт купит «Чемпион старсат спортс».

Тот свирепо уставился на меня своими злобными маленькими глазками. Видимо, собирался что-то сказать, но заметил на столе Гая пистолет, наклонился и схватил его.

— Вот, значит, что… — Он придвинул стул к Гаю и сел. — Ты собирался покончить с собой. И потому захотел остаться здесь один. Как же я сразу не догадался? Хорошо, что эти ничтожные людишки помешали.

— Так ты отстанешь от Клэр? — спросил я.

— В задницу Клэр! — взорвался Оуэн. — Плевать мне на неё. Она предала сайт. — Он ткнул пистолетом в мою сторону. — Что ты сделал с моим братом? Он едва не застрелился. Ты погубил сайт.

— Отдай пистолет, Оуэн, — промолвил Гай.

— Чтобы ты вышиб себе мозги? Нет. Лучше я пристрелю этого мерзавца.

Он направил пистолет на меня.

— Оуэн, погоди! — воскликнул Гай.

— Нет. Этот негодяй заслужил смерть.

Ингрид тихо охнула.

— И ты тоже, девочка. Вас обоих вынесут отсюда вперёд ногами.

— Оуэн, перестань!

— Нет. А если бы я пришёл сюда позже, когда ты уже застрелился? И все из-за него. — Он посмотрел на меня сквозь прицел пистолета.

— Отдай пистолет! — рявкнул Гай.

Но Оуэн уже снял предохранитель. Вот-вот нажмёт курок.

— Ладно. — Гай провёл рукой по волосам. Выражение лица у него изменилось. Рот перекосился. — Ты прав, Оуэн. Виноват этот сукин сын. Но все надо делать с умом. Ну пристрелишь ты его, и что дальше? Станешь ждать приезда полицейских?

Боже, что он несёт? Мне казалось, Гай сошёл с ума. Оуэн удивлённо смотрел на брата.

— Гай! — позвал я.

— Заткнись, дерьмо!

— Гай, неужели ты позволишь Оуэну совершить такое злодейство?

— Я сказал, заткнись, понял?! — вскрикнул Гай. — Оуэн прав. Мне не следовало брать тебя на работу, слушать твоё нытьё, допускать, чтобы ты продавал сайт за моей спиной. Мне надо было уволить тебя месяц назад. — Кипя от ненависти, он вскочил с кресла и приблизил своё лицо к моему. — Ты кусок дерьма, Дэвид, и заслуживаешь смерти! Когда подохнешь, я буду счастлив. — Он подошёл к брату. — Но нам важно всё хорошенько обдумать. Давай поступим так: пристрелим эту парочку и сбежим за границу. Их обнаружат не скоро.

Оуэн качнул своей массивной головой в знак согласия.

— Только, чур, этого засранца пристрелю я.

— Конечно, — сказал Гай. — Только не здесь. И не сейчас. Увезём их куда-нибудь.

— Давай пристрелим здесь, а тела вывезем?

— Нет! — резко бросил Гай. — Ты же помнишь, как я все провернул с Доминик, проверну и сейчас. Доверься мне. Зачем привлекать внимание, перетаскивая тела? Я сейчас пойду пригоню твой автомобиль. Мы посадим их, отвезём куда-нибудь подальше. По дороге в Дувр. Дай мне ключи.

Оуэн полез в карман и бросил связку Гаю.

— Надо взять твой паспорт. Мой-то здесь. — Гай достал из ящика свой паспорт. — Я недолго. А ты держи их на прицеле. Если будут плохо себя вести, застрели. Конечно, это создаст трудности, но мы что-нибудь придумаем.

Он выбежал за дверь.

40

Мы с Ингрид остались под прицелом Оуэна. Когда вернётся Гай? Оуэн жил в Камдене, не очень далеко отсюда. На машине не более двадцати минут. Ингрид по-прежнему сидела на столе рядом со мной. Я сжал её руку.

— Как мило! — Оуэн усмехнулся и перевёл прицел на наши руки. — Расцепитесь, или я отстрелю вам пальцы.

Мы разъединили руки. Я проклинал себя, что позволил Ингрид пойти со мной, хотя отговорить её было невозможно. Оуэн ненавидел меня. А Ингрид ему безразлична. Но теперь погибнет вместе со мной.

Меня поразило преображение Гая. Только что сидел измученный, замышлял самоубийство и вдруг превратился в злобного расчётливого убийцу. Это был Гай, которого я не знал.

Интересно, куда они нас повезут? Наверное, в какой-нибудь лес в Кенте. Застрелят, свалят в яму, потом сядут на паром и уплывут на континент. И все у них получится. Они весьма изобретательны.

Я начал размышлять о своей смерти. Каким ударом она окажется для моих родителей. О том, что я ничего не достиг в жизни. К удивлению, с удовольствием вспомнил работу на сайте. Скоро всё закончится. Через час с небольшим нас уже не будет.

Я покосился на Оуэна. Он сидел как истукан, глядя перед собой, и ухмылялся. Сволочь.

— Оуэн, — мягко произнесла Ингрид, — у тебя ещё есть возможность уйти. Просто выйди и закрой за собой дверь. В полицию мы звонить не станем.

— Молчи! — рявкнул Оуэн. — Не пытайся меня уговаривать. Всё равно не получится.

— Но, Оуэн…

— Я сказал, молчи! — Он поднял пистолет.

В этот момент наконец появился Гай. Шумно распахнул дверь.

— Почему так долго? — спросил Оуэн.

— Давай! — торопливо проговорил тот. — Пошли. Дай мне пистолет. Я буду держать их на мушке.

— Нет.

Гай потянулся к оружию. Оуэн не дал.

— Я сказал, пистолет будет у меня. Пристрелить этих мерзавцев должен я.

Несколько минут они пристально рассматривали друг друга. Потом Гай пожал плечами:

— Ладно. Пошли. Машина на улице.

Оуэн махнул пистолетом Ингрид и мне. Мы медленно встали и последовали за Гаем в коридор и вниз по лестнице. Оуэн в двух метрах сзади. На улице я поискал взглядом японский джип Оуэна, его нигде не было.

— Где машина? — произнёс Оуэн.

— За углом, — ответил Гай, показывая в переулок на противоположной стороне улицы.

Мы двинулись туда.

Неожиданно нам в глаза ударил ослепительный белый свет.

— На землю! — крикнул Гай.

Он рухнул ничком, увлекая за собой Ингрид. Я упал рядом, прижал лицо к твёрдой поверхности мостовой. Щёлкнули два выстрела. Оуэн сзади визгливо вскрикнул и тоже повалился на мостовую, уронив пистолет.

Я перевернулся. У Оуэна из двух пулевых ран в плече и боку хлестала кровь. К нему подбежали полицейские с автоматами и в бронежилетах. Заревела сирена «скорой помощи».

С Ингрид всё было в порядке. Она даже не поцарапалась, лишь сильно дрожала. Я обнял её, прижал к себе.

Гай стоял рядом с братом, разговаривал с полицейскими. Одного я узнал: детектив Спеддинг. Вскоре к ним подошли работники «скорой помощи» в зелёных комбинезонах. Оуэна положили на носилки, погрузили в машину.

— Как он? — спросил Гай у старшего.

— Жив. Правда, потерял много крови. Но парень крепкий. Должен поправиться.

Гай хотел сесть в машину, но его позвал Спеддинг. Я приблизился к Гаю.

— Спасибо, друг.

Он попытался улыбнуться.

— Ты мне поверил?

— Да. Ты действительно хороший актёр.

— Но главное, мне поверил Оуэн. — Он проводил взглядом машину «скорой помощи», увозящую брата. — Надеюсь, он выживет.

Я тоже надеялся. Ради Гая.

— Мне пришлось это сделать, Дэвид. Когда я понял, что он намерен убить тебя и отговорить его невозможно, во мне вдруг что-то щёлкнуло. Да, Оуэн мой брат, но он злодей. Я старался не замечать этого всю жизнь. Винил родителей, винил всех, кроме его самого. Я позвонил Спеллингу. Он сработал очень быстро. Но… — Гай покачал головой, глядя в ту сторону, где исчезла машина «скорой помощи». — Жаль, что он не отдал мне пистолет.

Детектив Спеддинг обратился к Гаю:

— Извините, но мне необходимо задать вам несколько вопросов.

Он отвёл его в сторону. А Ингрид и меня допросили другие детективы. Примерно через полчаса нас отпустили.

— Я отправляюсь в больницу, — сообщил Гай. — Узнать, как Оуэн.

— Мы с тобой, — произнёс я. На Оуэна мне было наплевать, но Гай нуждался в поддержке.

— Спасибо, — кивнул он и направился к полицейским, оставшимся на улице.

Через минуту вернулся к нам.

— Оуэна забрали в больницу Святого Фомы. Полицейские предложили нас подвезти, но нужно подождать. Может, возьмём такси?

Мы вышли на Фаррингдон-роуд, но свободных такси, как назло, не было. Внезапно Гая осенило. Он повернулся ко мне:

— Знаешь, Дэвид, а ты был не прав.

— В чём?

— Насчёт Оуэна. Не он писал записку Клэр.

— Так он же признался!

— Шутки ради. Ну сам подумай, не мог Оуэн написать «предложение без оговорённых условий», «переговоры с потенциальными инвесторами», «предварительная ссуда». Он таких слов не знает. Ты видел записку, которую он написал Генри?

— Да.

— Там было что-либо похожее?

— Нет, всего две строчки. Что-то вроде: «Дай сайту деньги, иначе…»

— Вот это другое дело. Кстати, Оуэн отца не убивал, ведь в момент его гибели он находился со мной. И искренне удивился, узнав об этом. Отца мог убить тот, кто написал эту записку.

Мимо проехало такси с зелёным огоньком, но я был так потрясён словами Гая, что не успел среагировать.

— Где Мел? — вдруг воскликнул Гай.

— Она с Клэр, — ответила Ингрид. — В офисе фирмы «Хауэлз Марриотт».

— О Боже, — прошептал я.

Конечно, как мне раньше не пришло в голову! Гай прав. Оуэн не мог сочинить ту записку. Её написал, вернее, написала, адвокат, которая готова ради Гая на всё, что угодно.

— Сколько сейчас времени? — произнёс Гай.

Я посмотрел на часы.

— Десять минут двенадцатого.

— Тогда помчались. До офиса Мел всего полкилометра.

Гай рванул вперёд, мы с Ингрид следом. Я был не в такой хорошей форме, как прежде. Задыхался, но старался не отставать. Ингрид осталась далеко позади.

В офисе «Хауэлз Марриотт» мы подошли к охраннику. Он даже испугался, когда нас увидел.

— Мел Дин ещё здесь? — спросил Гай, тяжело дыша.

— Она ушла несколько минут назад.

— Одна?

— Нет. С дамой.

— Чёрт! Пожалуйста, позвоните в полицию. Сообщите, что Мел Дин вооружена и может совершить убийство.

Охранник вытаращил глаза.

— Я совершенно серьёзно. Звоните!

Мы выбежали на улицу, встретили Ингрид.

— Куда теперь? — поинтересовался я.

— Не знаю, — ответил Гай. — Она могла отправиться куда угодно.

— Я заметила две знакомые фигуры вон там. — Ингрид показала в переулок. — Это недалеко.

Мы нырнули в проход между офисными зданиями на небольшую площадь. Кругом адвокатские фирмы из красного кирпича. Ни одной машины. Тихо. А впереди Мел и Клэр, освещённые жёлтым светом уличного фонаря.

— Мел! — крикнул Гай.

Она обернулась. Мы увидели в её руке пистолет. Рядом до смерти напуганная Клэр. Мы с Ингрид остановились. К ним двинулся Гай.

— Мел, отпусти её, — спокойно промолвил он.

— Нет, — буркнула Мел. — Я предупредила, что она умрёт, если не отклонит предложение «Чемпион старсат спортс». Девять минут назад Дерек Силверман передал по факсу согласие о принятии предложения.

— Я просил его об этом.

— Стой! — крикнула Мел. Её глаза блеснули. Она была взвинчена до предела.

Гай остановился.

— Я делаю это ради тебя, ты знаешь.

— Да.

— Я так много сделала для тебя.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь! Я избавила тебя от отца. Помнишь, как ты пришёл ко мне после ссоры с ним? Когда он потребовал, чтобы на сайте начали заниматься порнографией. Помнишь, Гай?

— Да.

— Я очень на него разозлилась. Хотела тебе помочь. В тот день я подъехала к его дому, подождала, когда он выйдет. Собиралась заявить, что, если он не оставит тебя в покое, я обвиню его в изнасиловании. А когда он появился, я вспомнила, как он сломал мне жизнь, тогда во Франции, а теперь намеревается сломать и твою тоже, то нога сама нажала на газ. И я сделала то, что следовало.

Я вспомнил рассказ Энни Глейзер. В тот вечер Мел вернулась домой после Гая. То есть после того, как сбила Тони. Теперь понятно, почему она была такой возбуждённой.

Мел не сводила взгляда с Гая.

— Ты удивлён? Оуэн убил Доминик, и ты его покрывал. Все нормально, правда? А я вот убила Тони. Ради тебя.

— Но зачем убивать ещё? — произнёс Гай. — Отпусти Клэр. Ради меня.

Мел приставила дуло к голове несчастной Клэр.

— Нет. Она разрушила сайт.

Клэр в ужасе зарыдала.

— Оуэн знал? — спросил Гай.

— Он все это и придумал. Твой брат умный. Мы оба старались помочь тебе.

— Вот, значит, откуда у тебя пистолет?

— Да. Он пришёл ко мне несколько дней назад, сообщил, что достал два пистолета. Для нас с тобой. Он знал, как я его использую.

Завыла сирена. Мел оглянулась. На площадь выехала полицейская машина. Гай сделал шаг вперёд.

— Я все равно убью её!

Гай приблизился к Мел.

— Отпусти Клэр.

— Я же сказала, что убью.

Ещё шаг.

Обезумевшая Мел наставила пистолет на Гая. Клэр начала вырываться. Гай бросился вперёд, и Мел выстрелила. Он вскрикнул и упал на тротуар. Клэр высвободилась и побежала в переулок, Мел в другой.

Я бросился за Мел, завернул за угол. Увидев меня, она выстрелила. И промахнулась, хотя расстояние между нами было от силы пять метров. Пуля просвистела над моей головой. Я отпрыгнул в сторону, где потемнее.

Мел побежала снова, я за ней. Не думая об опасности. Один переулок, второй. Впереди замаячила Флит-стрит, где было оживлённо даже в такое время. Мел остановилась, обернулась ко мне и подняла пистолет. С такого расстояния промахнуться невозможно.

Поворачивать назад нельзя. Тогда она непременно выстрелит.

Я двинулся вперёд.

— Я буду стрелять! — истерично выкрикнула она.

— Не надо, Мел. Брось пистолет.

— Нет! — Она сжала рукоятку дрожащими руками.

— Зачем, Мел? Зачем ты стреляла в Гая? Он лежит на тротуаре, истекает кровью.

Мел прикусила губу, затряслась. Пистолет по-прежнему направлен на меня.

— Он умер?

— Не знаю. Отдай мне пистолет.

Я сделал шаг. Мел прицелилась, а потом неожиданно отпрянула к стене дома. С пистолетом в руке. Я вырвал пистолет, ухватившись за тёплое дуло. Мел скользнула на тротуар, обхватила голову руками и зарыдала. Подбежал запыхавшийся полицейский. Я отдал ему пистолет и ринулся обратно на площадь.

Гай лежал на мостовой. Над ним склонились Ингрид и четверо вооружённых полицейских. Я увидел рану на груди, лужу крови. Гай с трудом дышал, широко раскрыв глаза. Лицо бледное, как мел. Увидел меня.

— Дэвид…

Я опустился на колени.

— С Клэр всё в порядке?

Клэр стояла в нескольких метрах от нас, прижав ладони ко рту.

— Да. Ты её спас.

— А Оуэн? Как Оуэн?

— Пока не знаю.

Он попытался заговорить, но закашлялся кровью.

— Потерпи, — попросил я. — Сейчас приедет «скорая помощь».

— Узнай… насчёт Оуэна…

Рядом стоял Спеллинг, разговаривал по рации. Я поймал его взгляд и вопросительно вскинул брови. Он грустно покачал головой. Гай его не видел.

— С Оуэном всё в порядке, — сказал я. — Он поправляется.

Гай улыбнулся. Вернее, попытался улыбнуться, но снова закашлялся кровью. А вскоре затих.

Ингрид тихо плакала. Я обнял её. Врачи из «скорой помощи» накрыли тело Гая и положили на носилки.

Только сейчас я окончательно поверил Гаю.

Он оказался настоящим другом.

41

Ноябрь 2000 года, шесть месяцев спустя, Мейфэр, Лондон

Очередной домогающийся инвестиций предприниматель лет двадцати шести закончил доклад. Я многозначительно посмотрел на Клэр. В этом месяце это был третий проект по беспроводной офисной связи и, несомненно, самый худший. Едва заметным движением Клэр подала знак, что согласна с моей оценкой. Мы из вежливости задали ещё пару вопросов ему и его партнёру, а затем выпроводили.

— Таких скверных предложений нам ещё не поступало, — заметил я, когда мы возвращались в наш общий кабинет.

Клэр рассмеялась:

— Нет, эти ребята просто гении по сравнению с теми, что приходили сюда год назад.

Теперь я трудился в «Оркестре». Сотрудники с удовольствием приняли меня в свои ряды. Работа мне нравилась. Я нашёл применение своим аналитическим способностям и иногда даже позволял себе рисковать. Наша фирма процветала, частично за счёт удачной сделки, организованной Генри. Он остался партнёром, и теперь мы работаем вместе.

Я включил компьютер. Вызвал поисковик и напечатал «ninetyminutes.com». На экране возникли знакомые плавающие в воздухе пузырьки, на одном красовалась надпись: «Футбольный сайт номер один в Европе». Я улыбнулся. С деньгами фирмы «Чемпион старсат спортс», журналистскими способностями Газа и под руководством Ингрид сайт одолел всех конкурентов. Конечно, розничную торговлю закрыли, сделали и другие изменения, но все равно Гай был бы доволен. Я радовался, что Маддену удалось уговорить Ингрид остаться. Мы по-прежнему встречаемся, и у нас всё хорошо.

Скоро должен состояться суд над Мел. Меня вызовут как свидетеля, но думать об этом не хотелось.

Гай похоронен на деревенском кладбище рядом с отцом и братом, но мне кажется, что сейчас он наконец-то освободился от них. Все отпущенные ему судьбой тридцать два года он пытался доказать себе, что способен на какие-то свершения. И доказал. К сожалению, слишком поздно. В который раз после его гибели на меня нахлынула волна печали.

А затем я услышал его голос, шепчущий мне на ухо: «Давай, двигай вперёд, Дэвид!»

Я грустно улыбнулся. Щёлкнул «мышью» и вышел из сайта.

Гай, я тебя никогда не забуду.

От автора

Ни один из персонажей этой книги не является прототипом реально существующего человека. В последнее время интернет-компаний появилось столько, что оказалось трудным подобрать новое название. Но большинство сайтов и компаний, фигурирующих в книге, вымышленные. К ним относятся: «ninetyminutes», «goaldigger», «babyloves», «lastrest», «Оркестр», «Блумфилд Вайсс», «Хауэлз Марриотт», «Лейпцигер Гёрни Крохайм», «Чемпион старсат спортс» и «Мерсиа-Метро TV».

* * *

В написании книги мне помогали очень многие. В частности, хотелось бы поблагодарить Уилла Мьюирхеда, Шеону Саутерн и её коллег, Элдара Тави, Энни Глоувер, Тоби Уайлеса, Питера Морриса, Тима Боттерилла, Троэлса Хенриксена, Соула Кеймбриджа, Дугласа Марстона, Джонатана Кейпа, Ричарда Хорвуда, Саймона Питерика, моего агента Карол Блейк и моих редакторов Беверли Казинз и Тома Уэлдона.

* * *

Эта книга посвящена Хью Патону, мастеру пилотажа. Мне его не хватает.

Майкл Ридпат

Лондон

Сентябрь 2002 года

Майкл Ридпат

Все продается

Первая глава

Меньше чем за полчаса я потерял полмиллиона долларов, а кофеварка не работала. День начинался не из лучших. Полмиллиона долларов на дороге не валяются. Мне позарез нужна была чашка кофе.

Между тем утро не предвещало никаких неприятностей. Спокойный июльский вторник в помещении инвестиционной фирмы «Де Джонг энд компани». Моего босса, Хамилтона Макензи, в офисе не было. Зевая, я перечитывал в «Файненшал таймс» скучнейшие репортажи о вчерашних событиях сомнительной важности. Больше половины столов пустовало: люди разъехались по командировкам, по отпускам. На осиротевших столах в беспорядке валялись бумаги и телефонные трубки. Застывший хаос. Наш офис походил скорее на библиотеку, чем на коммерческую фирму.

Я выглянул из окна. Над изнывавшими от жары улочками угрюмо нависли молчаливые серые громады лондонского Сити. На здании страховой компании «Меркантайл юнион иншуранс», в ста ярдах к западу от меня, по самому краешку крыши скользила пустельга. Гигантский финансовый центр дремал. Трудно было поверить, что в нем есть хоть одна живая душа.

Передо мной на пульте телефонной связи неуверенно мигнула одна из лампочек. Я взял трубку.

– Да?

– Пол? Это Кэш. Начинается. Мы уже работаем во всю.

Я сразу узнал режущий слух нью-йоркский акцент Кэша Каллахана, «ведущего продюсера» «Блумфилд Вайс», крупного американского инвестиционного банка. Настойчивый тон Кэша заставил меня подтянуться.

– Что начинается? Что вы делаете?

– Через десять минут мы выбрасываем новые шведские. Хочешь узнать условия?

– Да, пожалуйста.

– Тогда слушай. Их выпущено на пятьсот миллионов долларов с купоном на девять с четвертью процента. Погашение через десять лет. Предлагаются по девяносто девять. Доход – девять и сорок одна сотая процента. Понял?

– Понял.

Итак, шведы, выпустив еврооблигации, собираются взять взаймы пятьсот миллионов долларов. «Блумфилд Вайс» они используют в качестве андеррайтера 156 размещения. Теперь его дело продать облигации инвесторам. Приставка «евро» означает, что облигации международные, в одной из европейских валют, но не Швеции, и продажа их будет осуществляться по всему миру. Мое дело – решить, покупать нам эти облигации или нет.

– Девять сорок одна – очень хороший процент, – продолжал Кэш. – За десятилетние итальянские дают девять тридцать восемь, но никому и в голову не придет сравнивать итальянцев со шведами. Лучший пример для сравнения – Канада, но и то процент по канадским облигациям всего девять двадцать пять. Беспроигрышный вариант. Шведские поднимутся до небес, понимаешь, что я имею в виду? Я тебя записываю на десять миллионов?

И в худших обстоятельствах Кэш совершал сделки с напором, а если ему предстояло продать облигаций на пятьсот миллионов долларов, его энергия не знала границ. Впрочем, для него сейчас в этом был вполне определенный смысл. Я произвел несложные расчеты на своем калькуляторе. Если процент по новым облигациям упадет до канадского уровня, то есть до девяти и двадцати пяти сотых, то их курс поднимется от девяноста девяти до ста. Любой инвестор сможет получить неплохую прибыль, если вовремя сообразит быстро купить облигации по предлагаемой начальной цене. Конечно, окажись выпуск неудачным, «Блумфилд Вайс» будет вынужден понизить курс, пока процент не вырастет до величины, способной привлечь покупателей.

– Подожди. Мне нужно подумать.

– Хорошо. Только не слишком тяни. Кстати, тебе будет полезно узнать, что в Токио мы уже разместили облигаций на триста миллионов долларов.

В трубке послышались гудки. Кэш спешил уговорить следующего покупателя.

Времени на то, чтобы собрать сведения и принять решение, было в обрез. Я набрал номер Дейвида Барратта, сейлсмена 157 из «Харрисон бразерс». Я передал ему все, что услышал от Кэша, и спросил его мнение.

– Мне вся эта затея не нравится. Цена кажется вполне приемлемой, но помнишь, как печально закончилась история с облигациями, выпущенными Всемирным банком две недели назад? Сейчас никто не покупает еврооблигации. Думаю, ни один из моих британских клиентов не возьмет ни одной бумажки.

Четкий, размеренный голос Дейвида отражал его огромный опыт и трезвый, аналитический ум. В большинстве случаев он оказывался прав и благодаря этому приобрел множество надежных и верных клиентов.

– Благодарю за полезный совет, – сказал я и положил трубку.

Загорелась другая лампочка. Звонила Клер Дюамель, очень деловая француженка, которая продавала облигации от имени «Банк де Лозанн э Женев», или, короче, БЛЖ.

– Алло, Пол, как дела? Сегодня ты готов купить у меня пакет облигаций? – Ее хорошо поставленный низкий грудной голос заставлял задуматься даже самых жестокосердных покупателей.

Теперь у меня не оставалось времени для любезной болтовни с Клер. Она отличалась потрясающим здравомыслием (которое тщательно скрывала), и мне нужно было срочно узнать ее мнение.

– Что ты думаешь о новых шведских?

– Это же курам на смех! Барахло. Ужасное барахло. И вообще сегодняшний рынок мне совсем не нравится. И моим покупателям. И моим трейдерам158. Но если ты захочешь купить, уверена, они продадут облигации очень дешево.

Она хотела сказать, что ее трейдерам эти облигации вовсе не нравятся, поэтому они попытаются их продать как можно быстрее – в надежде на то, что позднее выкупят их дешевле.

– «Блумфилд Вайс» говорит, что большая часть выпуска уже размещена в Токио.

На этот раз в голосе Клер прозвучала нотка раздражения:

– Я этому поверю, если увижу своими глазами. Будь осторожен. Пол. Многие потеряли массу денег, доверившись Кэшу Каллахану.

Несколько минут телефонный пульт подмигивал мне всеми лампочками сразу: многие хотели высказать свое мнение об облигациях. Никому они не нравились.

Мне нужно было подумать. Я попросил Карен, нашего секретаря, отвечать на все телефонные звонки. В предложенной Кэшем сделке было что-то привлекательное. Правильно, рынок сейчас на удивление пассивен. Верно также и то, что двухнедельной давности облигации Всемирного банка покупаются плохо. Но с того дня новых выпусков не предлагалось, и у меня создалось впечатление, что инвесторы приберегали деньги для более надежного выпуска. Таким может оказаться именно этот, шведский. Во всяком случае процент по облигациям определенно был заманчивым.

Наиболее убедительным аргументом казалась покупка облигации японцами. Если Кэш не наврал и они действительно продали в Токио на триста миллионов долларов из пятисот, то дела пойдут исключительно хорошо. Но можно ли доверять Кэшу? Не принимает ли он меня за сосунка – двадцативосьмилетнего несмышленыша со смешным полугодовым опытом работы на рынке ценных бумаг? Как бы поступил на моем месте Хамилтон?

Я повертел головой. Вероятно, мне следовало бы обсудить сделку с Джеффом Ричардзом. Он был заместителем Хамилтона и отвечал за стратегию компании во всем, что связано с процентными ставками и обменными курсами. Но Джефф предпочитал вступать в игру только после тщательного экономического анализа. Покупка нового выпуска облигаций его никогда не привлекала. Я бросил взгляд на его стол. Джефф переносил цифры из брошюрки по статистике в память компьютера. Пусть занимается своим любимым делом.

Кроме Карен и Джеффа в офисе была еще только Дебби Чейтер. До недавнего времени она присматривала только за юридической стороной фондов, которыми управляет наша фирма. Рынком ценных бумаг Дебби стала вплотную заниматься всего два месяца назад, значит, опыта ей не хватало даже больше моего. Но у нее был острый, цепкий ум, и я часто обсуждал с ней разные проекты. Она сидела за соседним столом и с интересом наблюдала за происходящим.

Роясь в собственных мыслях в поисках единственно верного решения, я рассеянно посмотрел на Дебби.

– Не знаю, в чем суть твоей проблемы, но самоубийство – не лучший выход. Ты выглядишь так, словно собрался выброситься из окна, – заметила Дебби, и ее широкое лицо осветилось улыбкой.

Я улыбнулся ей в ответ.

– Я просто задумался, – сказал я и в нескольких словах объяснил Дебби суть предложения Кэша о покупке новых шведских облигаций, упомянув и об отсутствии энтузиазма в стане его конкурентов.

Дебби внимательно выслушала меня, с минуту подумала, потом сказала:

– Видишь ли, если бы Кэш предложил что-то мне, то я бы отказалась не раздумывая. – Она бросила мне номер «Мейл». – Если тебе в самом деле невтерпеж рискнуть деньгами наших клиентов, почему бы не выбрать что-нибудь более безопасное?

Я швырнул газету в мусорную корзину.

– Серьезно, мне кажется, в этом что-то есть.

– Серьезно, брось даже думать о том, в чем замешан Кэш, – парировала Дебби.

– Если бы здесь был Хамилтон, уверен, он бы принял предложение, – настаивал я.

– Что ж, спроси у него. Он сейчас, должно быть, уже вернулся в отель.

Дебби была права. Днем Хамилтон вел переговоры с руководством токийских компаний, деньгами которых управляет наша фирма. Переговоры должны были уже закончиться. Я повернулся к Карен.

– Свяжись с Хамилтоном. Думаю, он в «Империале». Поторопись.

У меня оставалось две-три минуты. Карен хватило одной, чтобы отыскать Хамилтона в отеле.

– Привет, Хамилтон. Прошу прощения за то, что беспокою вас вечером, – начал я.

– Никакого беспокойства. Я всего лишь читал всякую ерунду. Не знаю зачем. Так называемое «изучение рынка» – это просто бред. Что у вас?

Я в общих чертах рассказал о предложении Кэша, повторил нелестные комментарии Дейвида, Клер и других, упомянул и о том, что сообщил Кэш о японцах.

Последовала небольшая пауза, потом я снова услышал мягкий, спокойный голос с чуть заметным шотландским акцентом. Этот голос, как доброе солодовое виски, действовал на меня умиротворяюще.

– Очень интересно. Пол, малыш, возможно, нам следует что-то предпринять. Сегодня утром я вел переговоры в двух страховых компаниях. В обеих мне сказали, что их очень беспокоит состояние американского фондового рынка и поэтому они активно продают акции. Они готовы вложить в облигации несколько сотен миллионов долларов, но до последнего времени ждали крупного нового выпуска, чтобы сразу купить большой пакет. Вы знаете этих японцев: если двум японцам придет в голову какая-то разумная мысль, то скорее всего ее подхватят еще по меньшей мере десять.

– Значит, Кэш, возможно, говорит правду?

– Как ни удивительно, но это не исключено.

– Так мне купить на десять миллионов?

– Нет.

– Нет? – не понял я. Из того, что говорил Хамилтон, следовало, что сделка могла оказаться выгодной.

– Покупайте на сто.

– На сто миллионов? Вы уверены? Не многовато ли для сделки, которая не нравится решительно никому? В сущности, я думаю, что это многовато для любой сделки. Уверен, у нас даже не найдется столько свободных денег.

– Что ж, тогда продайте какие-нибудь другие ценные бумаги. Послушайте, Пол, случай сделать хорошие деньги выпадает не часто. Это один из таких случаев. Покупайте на сто.

– Хорошо. Вы будете в отеле весь вечер?

– Да, но у меня есть кое-какие дела, поэтому звоните мне только в случае крайней необходимости.

И Хамилтон повесил трубку.

Покупать облигации на сто миллионов долларов – это большой риск. Огромный риск. Если мы ошибемся, то не компенсируем потери и за год. С другой стороны, если японцы купили на триста миллионов долларов, а мы купим на сто миллионов, то на всех других останется только сто миллионов. Про Хамилтона говорили, что время от времени он крупно рискует, но рискует расчетливо – и всегда выигрывает.

Замигала лампочка. Это был Кэш.

– Мы запускаем. Что ты надумал, приятель? Берешь на десять? Думаю, здесь нам повезет. Давай немного заработаем!

У меня пересохло в горле, когда я медленно, слово за словом, сказал:

– Я беру на сто.

Эта цифра заставила замолчать даже Кэша. Я едва услышал, как он прошептал «Ого!» и попросил подождать пять секунд.

– Мы не можем продать на сто по девяносто девять. Можем уступить на пятьдесят по девяносто девять, но на вторые пятьдесят – только по девяносто девять и две.

Будь я проклят, если попадусь на такой дешевый трюк.

– Послушай, и мне и тебе хорошо известно, как относится рынок к этим облигациям. Мне они почему-то приглянулись, но только по курсу девяносто девять. Сто по девяносто девять или вообще ничего.

– Пол, ты не понимаешь, как делаются такие дела. Если ты покупаешь столько облигаций, ты должен быть готов заплатить за них больше.

Меня раздражал вкрадчиво-поучительный тон Кэша.

– Сто по девяносто девять или не получишь ничего.

Последовала пауза, потом:

– Ладно, решено. Продаем тебе новые шведские на сто миллионов по курсу девяносто девять.

Когда я опускал телефонную трубку, моя рука дрожала. Только что я совершил крупнейшую сделку в своей жизни. Вопреки единодушному мнению всего рынка я бросил в игру сто миллионов долларов. Не удивительно, что я разнервничался. Невольно в моей голове поплыли мысли об ужасных последствиях. А если мы просчитались? А если в ближайшие несколько минут мы потеряем сотни тысяч долларов? Как мы это объясним мистеру де Джонгу? Как мы все это объясним тем компаниям, которые доверили нам свои деньги?

Так нельзя. Мне нужно выбросить из головы всякие «а что, если». Мой мозг должен быть надежнее любого суперкомпьютера, а не блуждать в джунглях эмоций по поводу возможных кошмарных последствий. Мне нужно расслабиться. Я сжал телефонную трубку и заметил, что костяшки пальцев побелели. Пришлось заставить себя ослабить хватку.

На пульте мигали одновременно все лампочки. Я выбрал наугад одну из линий. Это была Клер.

– Что я тебе говорила? Одно вранье. Вы купили?

– Да, честно говоря, уже немного купили.

– Ох нет, – голос Клер преисполнился сочувствием, – с этим Кэшем нужно быть очень осторожным. Впрочем, если ты хочешь еще, знай, куда обращаться. Мы их предлагаем по девяносто восемь и девять.

– Спасибо, больше не надо. Пока.

Итак, БЛЖ уже предлагает шведские облигации по курсу ниже начального. Но Клер и раньше говорила, что они намерены продавать краткосрочные облигации в надежде с выгодой выкупить их позже. Не удивительно, что они предлагали низкую цену.

– Привет, Пол, это Дейвид. Вы купили эти новые шведские?

– Немного.

– Так вот, эти бумаги катастрофически падают в цене. Мы покупаем по девяносто восемь и семьдесят пять и предлагаем по девяносто восемь и восемьдесят. Никому из наших клиентов это не нравится.

О, Боже! Все пошло совсем не так, как я предполагал. Цена падала слишком быстро. При предлагаемой цене девяносто восемь и семьдесят пять я терял двести пятьдесят тысяч долларов. Что делать? Смириться с такой потерей? Я вспомнил старый афоризм:

«Сократи свои убытки и вырастут доходы». Потом я вспомнил другую максиму: «Выбрав точку зрения, не меняй ее». Афоризмы и максимы не помогут. Думай, Пол, думай.

Замигала еще одна лампочка. Опять Клер.

– Боюсь, дела складываются совсем плохо. Мы уже предлагаем только девяносто восемь и пятьдесят. Облигации продают повсюду, и их цена может только понижаться. Ты намерен что-нибудь предпринять?

Девяносто восемь с половиной! Теперь я терял уже полмиллиона долларов. Мой внутренний голос кричал: «Продавай!» К счастью, мне. удалось взять себя в руки. Я ответил охрипшим, но спокойным голосом:

– Нет, сейчас ничего, благодарю.

Я позвонил в «Блумфилд Вайс». Трубку взял .Кэш.

– Что там с этими шведскими облигациями? Я был уверен, что ты уже разместил почти весь выпуск? – спросил я, прилагая отчаянные усилия, чтобы не сорваться на крик.

– Пол, успокойся. На триста миллионов мы продали в Японию. На сто миллионов – тебе, еще на пятьдесят – американцам. И только что купили от других дилеров 159 примерно на пятьдесят миллионов. Итого пятьсот миллионов. Больше облигаций просто нет.

Я мог бы наорать на Кэша. Мог бы обругать его по телефону последними словами. Ничего этого я не сделал. Я просто пробормотал:

– Пока.

У меня было такое ощущение, словно меня обманули, предали. Больше того, я чувствовал себя полным дураком. На рынке ценных бумаг ошибиться может каждый, но только законченный идиот способен доверить сто миллионов долларов Кэшу Каллахану. Он даже не признался во лжи, когда катастрофическое падение курса облигаций уже все сказало. Я попытался дозвониться в Токио Хамилтону, но не смог его найти и поручил поиски Карен, а сам стал думать, как можно выйти из этого кошмара с наименьшими потерями.

Все это время мое внимание было полностью поглощено миром, находившимся на другом конце телефонной линии. Только теперь я осмотрелся и увидел, что с меня не сводит глаз Дебби. Она следила за каждым моим словом и жестом. На ее лице не было обычной улыбки, оно приняло озабоченное выражение.

– Кажется, ты что-то говорила про то, чтобы выброситься из окна? – возможно более ровным тоном спросил я.

Дебби с трудом заставила себя улыбнуться, но тут же на ее лице появилось прежнее выражение озабоченности.

– Есть какие-нибудь свежие идеи? – спросил я.

Дебби, нахмурившись, на минуту задумалась. Не стоило ее спрашивать. Магического решения проблемы вообще не существовало, и мне не следовало перекладывать на плечи Дебби тяжесть ответственности за свою ошибку. Но пока она раздумывала, я с удивлением заметил, что вопреки здравому смыслу во мне теплится надежда на какое-то простое решение, которое я упустил из виду, а Дебби его найдет.

– Ты можешь продать, – сказала наконец Дебби.

Я мог продать. И потерять полмиллиона долларов. Мог ничего не предпринимать, рискуя потерять еще больше.

Внезапно мне страшно захотелось кофе, чтобы лучше думалось или, на худой конец, чтобы чем-то занять руки. Я встал и направился в угол, где стоял кофейный автомат, готовивший «настоящий» отфильтрованный кофе. По вкусу он был хуже растворимого, зато кофеина в нем было предостаточно. Я нажал на кнопку и опустил рычаг. Никакого результата. Я стукнул по автомату ребром ладони. По-прежнему ничего. Тогда я ногой ударил по станине агрегата и, получив хоть какое-то удовлетворение от появившейся в ножке небольшой вмятины, поплелся к своему столу.

Думай! Если Кэш врал, что казалось наиболее вероятным, тогда на рынок будет выброшено большое количество непроданных облигаций и их курс какое-то время не будет подниматься. Но при курсе 98,50 процент по облигациям поднялся до 9,49, то есть стал больше, чем у любой другой аналогичной еврооблигации. Со временем цена облигаций вырастет. Если Кэш врал, то мне не следует продавать, я должен выждать. При достаточном терпении, возможно, удастся компенсировать все потери и, быть может, даже получить какую-то прибыль.

А если Кэш не врал? Если ошибались все другие дилеры? Если «Блумфилд Вайс» действительно продал на триста миллионов в Японию? В таком случае, как только другие дилеры поймут свою ошибку, им придется оправдывать собственную игру на понижение. Иными словами, они станут покупать те же облигации, которые продавали раньше. Курс облигаций начнет стремительно подниматься. У кого хватит смелости купить сейчас много облигаций, тот заработает целое состояние.

Чем больше я думал, тем более вероятным мне казалось, что Кэш говорил правду. Кэшу я не доверял, но я верил чутью Хамилтона. Если Хамилтон не сомневался в том, что японцы могли бы купить облигации нового выпуска, то, скорее всего, он был прав. Как я мог сказать, кто прав, а кто не прав?

Потом у меня родилась одна мысль. Риск был немалым, но если все получится, то и результат будет отличным. Времени советоваться с Хамилтоном не оставалось. Если я хотел, чтобы вышло по-моему, мне нужно было действовать немедленно.

Я набрал номер Кэша. За ту секунду, что он брал трубку, мое сердце успело стукнуть полдесятка раз.

– Если мы договоримся о цене, то я хотел бы купить еще на пятьдесят миллионов, – сказал я и сам удивился, насколько спокойно прозвучал мой голос.

Кэш засмеялся.

– Правильно, Пол! Зарабатывать так зарабатывать! Подожди, не клади трубку.

Его реакция еще ни о чем не говорила. Чем больше объем продаж, тем больше комиссионных получает сейлсмен. Кэш заработает в любом случае. Надежным мерилом будет предложенная им цена. Если ему нужно продать облигаций еще на многие миллионы, он предложит низкую цену. В таком случае я поторгуюсь и, возможно, в последний момент откажусь от сделки. Если же Кэш действительно продал почти весь выпуск, то он с тысячами извинений предложит более высокую цену.

Вероятно, пришлось ждать не больше минуты, но мне показалось, что прошло не меньше десяти. Наконец в трубке снова зазвучал голос Кэша:

– Мне очень жаль, но, боюсь, мы можем предложить только на десять миллионов и только по курсу девяносто девять ровно.

По тону Кэша я понял, что он приготовился выслушать поток возражений, ведь он предлагал мне меньшее количество облигаций по курсу на полпункта выше, чем у его конкурентов. Но с моей стороны возражений не последовало. Я не сердился на Кэша. Мне представлялась редкая возможность, и я собирался воспользоваться ею в полной мере.

– Хорошо, беру десять по девяносто девять.

Теперь мне нужно было пошевеливаться. Следующий звонок был к Клер.

– Ты все еще горишь желанием продать новые шведские? – спросил я.

– О, ну конечно, – замурлыкала Клер. – Могу уступить пакет по девяносто восемь с половиной.

– Отлично. Покупаю на двадцать.

После двух других телефонных звонков мне удалось купить еще на пятнадцать миллионов по курсу девяносто восемь и шесть десятых. Итого, в моих руках оказалось новых шведских облигаций на .сто сорок пять миллионов долларов. Я откинулся на спинку кресла и ждал. Я все еще ощущал напряжение, но это было напряжение охотника, а не загнанного зверя.

Долго ждать мне не пришлось. Через две минуты на пульте замигали лампочки: дилеры умоляли продать облигации. Сначала они предлагали 98,60, потом 98,75, потом 98,90. Вскоре позвонил Дейвид Барратт.

– Я хотел бы купить этих шведских на двадцать миллионов по девяносто девять и десять, – сказал он.

– Это очень высокая цена для облигаций со столь туманной перспективой, – поддразнил его я, не в силах скрыть нотки торжества в голосе.

– Любопытная история, – объяснил Барратт. – Как я и предполагал, курс сначала падал. Потом кто-то где-то скупил сколько-то этих облигаций. С этого момента все дилеры забегали, пытаясь оправдать свои краткосрочные сделки. Но облигаций уже никто не предлагал, поэтому они подняли курс. Еще смешнее то, что двум моим английским клиентам, которые выжидали целый месяц, тоже вдруг взбрело на ум купить эти облигации. Они уверены, что у шведских отличные перспективы, а быстрый рост курса напугал их; они боятся, что упустят выгодный момент на рынке.

Я продал Дейвиду на двадцать, а до конца дня еще на семьдесят пять миллионов. Меня особенно умоляла продать Клер. На операциях с этими облигациями БЛЖ потерял очень много. Я решил приберечь оставшиеся пятьдесят миллионов на тот случай, если через одну-две недели их курс еще немного подрастет, и продал другие облигации, чтобы иметь свободные средства. Потом я подсчитал результат. За день я получил четыреста тысяч долларов прибыли, и в запасе у меня оставалось на пятьдесят миллионов облигаций, которые могли дать еще триста тысяч долларов.

Я упал в кресло. Я чувствовал полную опустошенность. Казалось, меня крепко поколотили. Нервное напряжение, приток адреналина, изнурительное волнение нескольких последних часов вымотали меня. Но я все сделал правильно. По большому счету. Неважно, что скажет Хамилтон, этого он отрицать не сможет. Впервые в жизни я ощутил, что значит выйти на рынок ценных бумаг и победить. Ощущение было приятным. Я доказал себе, что могу быть хорошим трейдером, не хуже других. Я надеялся, что Хамилтон тоже это поймет.

– Видел бы ты, какое самодовольство написано у тебя на лице, – перебила ход моих мыслей Дебби. – Если у тебя еще раз появится такое же вдохновение на всякие махинации, дай мне знать. Уверена, за такой талант, как у тебя, дельцы по продаже подержанных автомобилей готовы отдать все. А пока не хочешь ли пригласить меня в бар?

– Интересно, почему я всегда должен приглашать тебя в бар? Или тебе здесь ничего не платят? – сказал я, надевая пиджак.

Потом в моей голове мелькнула смутная мысль.

– Подожди минутку, мне нужно позвонить.

Я набрал номер отеля «Империал» и попросил Хамилтона Макензи. Телефонистка ответила, что мистер Макензи настоятельно просил его не беспокоить. Я восхитился хладнокровием шефа. Такая крупная игра, а он не захотел даже узнать окончательный результат. Значит, он верил в меня настолько, что решил предоставить мне полную свободу действий. Как обычно, он оказался прав.

С той же самодовольной улыбкой я выключил все свои аппараты и вслед за Дебби пошел к лифту, оставив в офисе одного Джеффа, все еще погруженного в статистический анализ .

Вторая глава

Поезд замедлил ход и остановился на станции «Монумент». Добрая четверть пассажиров встала и молча потянулась к дверям. Я был одним из них. Мы вышли на платформу, поднялись по короткой лестнице, миновали контрольный барьер и оказались на залитой июльским солнцем улице. Здесь ручеек пассажиров влился в нестройный, но намного более мощный поток людей, спускавшихся с Лондонского моста. Я присоединился к тем, что направлялись по Грейсчерч-стрит к Бишопсгейт – туда, где располагался офис нашей компании. Несколько заблудших пешеходов, которым нужно было пройти по улице в противоположном направлении, безуспешно пытались противостоять натиску армии спешащих на работу чиновников. За такое безрассудство их безжалостно толкали и швыряли. Со времен «большого взрыва» это ежедневное переселение народов начиналось на лондонских улицах все раньше – банковский люд торопился не опоздать к своим рабочим местам, чтобы поговорить с Токио, Австралией или Бахрейном.

На первый взгляд казалось, что всей этой армией движет единая цель – поскорее добраться до рабочего места и быстрей начать делать деньги, но на самом деле каждый нес с собой свои заботы, тревоги и свою ответственность. Иногда я пробивался сквозь толпу, стремясь скорее оказаться за своим столом и заняться проблемой, которая не давала мне заснуть всю ночь. Иногда я едва волочил ноги и меня то и дело толкали в спину, потому что мне невольно хотелось оттянуть момент неизбежного возвращения к вчерашней нерешенной задаче. Часто я просто плыл по течению вместе с толпой, мой мозг еще спал, отказываясь вникать в предстоящие дела, и просыпался лишь тогда, когда я садился за стол и в моих руках оказывалась чашка кофе.

Впрочем, сегодня я летел, как на крыльях. За последние двадцать четыре часа я заработал четыреста тысяч долларов; кто знает, сколько мне удастся заработать в следующие сутки? У меня появилась безрассудная уверенность в том, что любая операция, за какую бы я ни взялся, обязательно превратит деньги в еще большие деньги. Я понимал, что такая уверенность недолговечна, но мне хотелось наслаждаться ею, пока это возможно. В конце концов удача отвернется от меня. Я проиграю все сделки, в которых вероятности выигрыша и проигрыша будут одинаковыми. Казалось бы выигрышные сделки сорвутся из-за каких-то непредвиденных осложнений. К примеру, в моем компьютере заведется неуловимый вирус. Моя работа была сродни наркотику: я испытывал то ощущение безудержной эйфории, то тяжелейшую «ломку». Может, она вызывала и привыкание? Вполне вероятно.

Во всяком случае моя работа увлекала меня гораздо больше, чем безделье в крупном американском банке, куда меня приняли сразу после Кембриджа. Шесть лет я провел в кредитном отделе, анализируя деятельность и финансовое состояние компаний, которые брали займы в нашем банке. Мне нужно было решить, в состоянии ли будут эти компании вернуть деньги. В принципе такая работа могла быть интересной, но банк делал все возможное, чтобы превратить ее в скучнейшее занятие. У меня было ощущение, словно я тружусь в какой-то безликой конторе, укомплектованной безликими людьми, где каждый еженедельно должен изучить определенное количество бумаг.

Впрочем, до поры до времени такое положение меня устраивало. Руководство банка закрывало глаза на мои опоздания, ранние уходы. Очевидно, они полагали, что я выполняю роль своего рода рекламы. Директором лондонского филиала банка был американец, игравший в колледже в футбол, который на всю жизнь остался страстным болельщиком. Он ничего не имел против, если я опаздывал или уходил из банка задолго до окончания рабочего дня. Мои выходные никто не считал, я мог взять неоплачиваемый отпуск на любой срок. Весь банк гордился олимпийским чемпионом, получившим бронзовую медаль в беге на восемьсот метров.

Меня никто не понял, когда я бросил большой спорт. Директор воспринял мое решение как личное оскорбление. По его мнению, у меня не было никаких проблем. Я был еще молод. Еще четыре года – и золотая олимпийская медаль у меня в руках. Как мог я так поступить?

Скучная работа стала еще скучней. Теперь мне нужно было проводить в банке весь рабочий день. Я потерял единственную отдушину, и рутина банковской жизни стала невыносимой. Мне нужно было что-то новое, такое, в чем я мог бы испытать свои силы и победить.

Поэтому, когда я увидел в «Файненшал таймс» объявление о том, что где-то требуется младший трейдер, я заполнил анкету и отправил ее по указанному адресу. В объявлении говорилось, что небольшая фирма по управлению фондами, «Де Джонг энд компани», ищет специалиста с опытом кредитных операций, с перспективой после соответствующего обучения стать менеджером по инвестициям клиентов. Через две недели томительного ожидания я получил ответ. Со мной хотели встретиться! Мне понравились люди, которые проводили собеседование, они показались мне толковыми и дружелюбно настроенными, способными научить меня многому.

Особенно большое впечатление на меня произвел Хамилтон Макензи, под руководством которого я должен был работать. Макензи, стройному, худощавому шотландцу среднего роста, с аккуратно подстриженной короткой бородкой, было под сорок. Его преждевременно поседевшие волосы всегда выглядели так, словно он только что от парикмахера. Взгляд голубых глаз шотландца казался холодным и отрешенным, пока он не направлял его на вас. Тогда он как бы проникал в ваши самые сокровенные мысли, все видел, все замечал, все взвешивал и оценивал. Хамилтон и в самом деле ни на секунду не переставал думать, анализировать, выносить суждения, просчитывать варианты. Сначала меня это смущало, и в его присутствии я чувствовал себя скованно. Но он оказался превосходным учителем. Он хорошо знал свое дело и умел доходчиво и толково объяснять. Часто, не сумев сделать те же выводы, к которым пришел Макензи, я чувствовал себя полным дураком, но он никогда не жалел времени на то, чтобы объяснить ход своих мыслей. Его критика, хотя и высказанная в резкой форме, всегда была конструктивной. Самое главное, он был решительно настроен научить меня всему, что сам знал об управлении портфелем ценных бумаг.

А знал он очень многое. Он завоевал репутацию прирожденного игрока, который не может жить не рискуя. В большинстве современных руководств по управлению ценными бумагами подчеркивается, что любые попытки обмануть рынок обречены на провал, поэтому обычно менеджеры страются подчиниться требованиям рынка, а если они решают отклониться от них, то, как правило, делают это в минимальной мере. Хамилтон находил такую стратегию смешной. Он полагал, что, если какая-то компания доверяет «Де Джонгу» управление своими деньгами, значит, она платит комиссионные не просто так, а за свежие идеи. Он считал своим долгом заработать для клиента столько денег, сколько он сможет, и такими путями, какими он сочтет нужным. Поэтому он рисковал, рисковал очень серьезно, но отнюдь не вслепую. Он выжидал, когда представится очередная благоприятная возможность, анализировал все опасности, устранял или обходил те из них, которые можно было устранить или обойти, и лишь после этого, когда был уверен, что все шансы на его стороне, делал решающий шаг. Результаты радовали клиентов «Де Джонга», и они доверяли Хамилтону большие суммы.

Компания была создана двадцать лет назад Джорджем де Джонгом и первое время занималась управлением некоторыми известными благотворительными фондами. Восемь лет назад в компании появился Хамилтон, и «Де Джонг» стал привлекать зарубежных клиентов, особенно японских. С тех пор объем фондов, которыми управляла компания, постоянно возрастал и теперь достиг двух миллиардов фунтов стерлингов. Последние пять лет мистер де Джонг, которому сейчас было под семьдесят, появлялся в офисе лишь три раза в неделю по утрам. Он сохранил за собой полный контроль над компанией, которая приносила ему немалый доход. Фонды инвестировались в облигации в различных валютах, и управление этими операциями находилось целиком в руках Хамилтона. На него работали шесть человек, одним из которых был я.

Старшим из нас был Джефф Ричардз. У него за плечами был двадцатилетний опыт работы с инвестициями. Он должен был предугадывать предстоящие изменения обменных курсов и процентных ставок и соответствующим образом размещать ценные бумаги. Неизменно спокойный и вежливый. Джефф с его академическим подходом к анализу рынка обычно находил правильное решение. Ему помогал Роб Гринхалш; он отвечал также за управление недолларовыми облигациями. Роб, работавший в компании года два, был примерно моим ровесником. У нас был также «специалист по прогнозированию биржевой конъюнктуры» Гордон Херли. Он занимался анализом истории курсов ценных бумаг и на этой основе предсказывал будущие курсы. На первый взгляд такая работа была не многим надежнее гадания на кофейной гуще, но Гордон чаще угадывал, чем ошибался.

Я следил за долларовыми ценными бумагами, на долю которых приходилось больше половины наших фондов. Это была сфера интересов Хамилтона, в которой он и сам до сих пор работал очень активно. Предполагалось, что в будущем я передам часть своих функций Дебби. Пока что она, проработав в главном офисе даже меньше меня, большую часть времени уделяла документации и изредка оформляла более или менее безопасные сделки. У нас с Дебби была одна помощница, спокойная, но очень расторопная двадцатилетняя Карен.

Вот уже шесть месяцев я был частью этой команды, и мне она нравилась.

Шагая по Бишопсгейт, я наконец добрался до высокого здания с черными стеклами – «Колониал-банка». По мере того как таяло состояние этого банка, сокращалась и его потребность в помещениях, и теперь верхнюю часть здания занимали другие компании. «Де Джонг» располагался на предпоследнем, двадцатом, этаже. На лифте я поднялся на наш этаж и оказался в роскошной приемной. Здесь каждого посетителя должно было поразить обилие полированного красного дерева, дорогих книг в кожаных переплетах и гравюр восемнадцатого века, на которых были изображены древние торговые пути и чайные клиперы под всеми парусами. Приемная производила впечатление солидного, безупречного учреждения, напоминала о богатствах, завоеванных столетия назад финансистами имперской торговли. Здесь все говорило о том, что осторожные решения об инвестициях принимаются лишь после тщательнейшего взвешивания всех «за» и «против». На самом деле компании было всего двадцать лет от роду, а Хамилтон и его команда, укрывшись за дубовыми дверями, ежедневно рисковали деньгами своих клиентов.

Я прошел через эти дубовые двери и оказался в операционном помещении «Де Джонг энд компани». Оно было намного меньше операционных залов крупных инвестиционных банков или брокерских контор, где круглые сутки покупали и продавали ценные бумаги. «Де Джонг» был сравнительно небольшой инвестиционной компанией, в которой работали всего несколько сотрудников. Хотя по сравнению с другими инвестиционными фирмами мы были более активны, наша компания работала далеко не все двадцать четыре часа в сутки. Мы покупали и продавали облигации только тогда, когда, на наш взгляд, на рынке складывалась благоприятная ситуация.

Тем не менее, даже в относительно спокойные часы в нашем операционном помещении царила атмосфера скрытого напряжения, и это мне было по душе. Здесь определялась судьба двух миллиардов фунтов стерлингов. Сюда со всего света стекалась информация – по телефону, с экранов компьютеров или на бумаге. Эту информацию мы анализировали, взвешивали, сортировали и затем сводили воедино. Потом принимали решение: продать одни ценные бумаги, купить другие или просто ничего не предпринимать. Каждое решение приводило в движение миллионы фунтов стерлингов. Если решение было правильным, то наши клиенты становились на десятки и сотни тысяч фунтов богаче. Если же мы ошибались... Все мы очень серьезно воспринимали лежавшую на нас ответственность.

Две стены комнаты, выходившие на юго-запад и юго-восток, были сплошь из толстого стекла. С высоты двадцатого этажа было хорошо видно не только лондонский Сити, но и низкие холмы за Апминстером на востоке, иглу «Кристал-пэлас» на юге и высокие дома-башни Мидлсекса на западе. На двух других стенах не было ничего, кроме обязательных часов, показывающих время в Токио, Франкфурте, Лондоне и Нью-Йорке, и большой белой доски, на которой синим мелом были нацарапаны результаты сделки, совершенной месяцы назад.

В операционной комнате было восемь рабочих мест. Каждое оборудовано обычными атрибутами, необходимыми для перемещения денег по всему свету: экранами агентств «Рейтер» и «Телерейт», которые дают самую свежую информацию о курсах и рынках, сообщают все биржевые новости; персональным компьютером для анализа портфелей и истории изменения курсов; сложной системой телефонной связи с пультом примерно на десяток линий, которые обращали на себя внимание не звонком, а мигающей лампочкой; огромными корзинами для мусора, куда отправлялась большая часть бумаг из двухфутовой стопки, которые мы ежедневно получали по почте.

Один из столов, в те дни пустовавший, был больше других, чуть менее захламлен и стоял немного в стороне. Это был командный пункт, с которого Хамилтон руководил всеми нами и разрабатывал стратегию новых побед на рынке ценных бумаг. Достаточно близко, чтобы быть в курсе всех дел, достаточно далеко, чтобы контроль не казался слишком навязчивым.

Этим утром я появился на работе позже всех, в пять минут девятого, полагая, что имею на это полное право. Сегодня в операционной комнате было больше людей, чем вчера. Роб вернулся из отпуска, а Гордон – с семинара. Оба говорили по телефону, и Роб уже почти сорвался на крик; значит, его успели чем-то растревожить. Джефф сидел у своего компьютера в той же позе, что и вчера, словно не выходил.

– Доброе утро, – поздоровался я на ходу и услышал в ответ нечленораздельное мычание.

Я прошел к своему рабочему месту и нажал с десяток кнопок над столом и под ним. Тем временем со мной поздоровалась Дебби:

– Доброе утро, самодовольная рожа. Благодарю за вчерашнюю выпивку.

– Не издевайся, – сказал я. – Каждому хоть раз в жизни везет.

Я раскрыл портфель и высыпал на стол то, что собирался прочесть накануне вечером.

– Только не рассказывай, что тебе доставляет удовольствие читать такую дрянь, – сказала Дебби, показывая на желтую книжицу с эмблемой «Блумфилд Вайс». Она подошла к моему столу и взяла брошюру в руки. – «Недолговечность преходящего. Как со временем устаревает информация» доктора философии Джорджа Фейхтвангера. Многообещающее название. – Она раскрыла брошюру на странице, испещренной бесконечно длинными уравнениями вперемежку с заумными фразами. – Ладно, раз ты такой сообразительный, скажи, что значит вот это? – Дебби показала на особенно длинную цепочку греческих букв и арабских цифр.

– Это значит: «Доброе утро, Пол. Не принести ли тебе чашечку кофе?», – ответил я.

– А вот эта абракадабра переводится так: «Встань и налей кофе сам, ленивый сукин сын», – парировала Дебби, показывая на не менее сложное уравнение, стоявшее под первым. Потом она бросила брошюру на стол и направилась к кофеварке.

Дебби мне нравилась. Мы работали вместе всего два месяца, но даже за такое короткое время научились понимать друг друга. Она считала, что я слишком много внимания уделяю работе, я полагал, что она относится к своей работе слишком легкомысленно. Но она никогда не унывала. Дебби анализировала сравнительно небольшие взлеты и падения курсов на рынке ценных бумаг. Рядом с Дебби было невозможно воспринимать всерьез даже самого себя.

Ей было около двадцати пяти. Светло-каштановые волосы она собирала в «конский хвост». Вероятно, она была чуть-чуть полнее, чем следовало бы, но даже эта полнота придавала ей привлекательную мягкость. С лица Дебби никогда не сходила широкая улыбка, а взгляд ее ярких карих глаз постоянно перепрыгивал с одного предмета на другой.

По образованию Дебби была юристом. После двух лет стажировки в не слишком известной адвокатской конторе она решила, что юриспруденцией сыта по горло, и перешла в «Де Джонг энд компани». Впрочем, совсем забыть свою специальность ей не удалось, и первые два года она провела в нашем «черном офисе», где большую часть времени у нее занимали правовые проблемы управления нашими фондами в соответствии с неисчерпаемым потоком новых законов, постановлений и правил, единственной целью которых было гарантировать, что мы не украдем деньги наших клиентов. В конце концов она убедила Хамилтона перевести ее на должность младшего трейдера. Обучалась она быстро, хотя со стороны могло показаться, что она лишь развлекается.

У Дебби сложились хорошие отношения со всеми сотрудниками нашей компании. Даже Джефф Ричардз добродушно прислушивался к ее болтовне. Лишь Хамилтон испытывал к Дебби противоречивые чувства. В его понимании даже намек на отсутствие преданности работе был непростителен.

Я бросил взгляд на лежавшую передо мной брошюру. Дебби случайно открыла ее именно на той странице, на которой я окончательно потерял нить рассуждений доктора Фейхтвангера. Накануне вечером я часа полтора бился над этими страницами и в конце концов сдался. Хотя тема брошюры не имела прямого отношения к нашей работе, я искренне стремился узнать о рынках ценных бумаг как можно больше. Разумеется, из книг о сделках с облигациями можно почерпнуть что-то полезное лишь до известного предела, но я хотел достичь хотя бы его. Как бы сложна и запутана ни была статья, я намерен был корпеть над ней, пытаясь уловить заложенный там обобщенный опыт всех этих брокеров, дилеров, трейдеров и управляющих ценными бумагами.

Вскоре вернулась Дебби с двумя пластиковыми чашками мутной черной жидкости. Одну чашку она подала мне и села за свой стол, на котором уже лежала «Файненшал таймс», раскрытая на полосах телевизионных обзоров. За день Дебби предстояло просмотреть «Файненшал таймс», «Таймс» и «Мейл».

Замигала одна из лампочек. Звонил Кэш.

– Послушайте, в вашем «Де Джонге» собрались одни везунчики, – начал он. – Вчера я подарил вам самую роскошную сделку. Сегодня я вытаскиваю вас из помойной ямы.

– И что это за помойная яма? – слегка забеспокоившись, спросил я.

На мой взгляд, мы вовсе не были ни в какой помойной яме. Я быстро пролистал в памяти все наши пакеты ценных бумаг, пытаясь догадаться, что Кэш имеет в виду.

– Я нашел покупателя на все ваши «Джипсам», – с ноткой триумфа в голосе объяснил Кэш. – Я буду предлагать все ваши облигации по курсу восемьдесят.

– Подожди, – сказал я.

Сначала я даже не понял, о чем он говорит. Потом, порывшись в бумагах на своем столе, я откопал один из почти забытых портфелей наших клиентов. Там среди пакетов странных старых облигаций я обнаружил «Джипсам компани оф Америка, 9%, 1995». Облигации были куплены три года назад; тогда курс их покупки был равен девяноста шести.

Прикрыв телефонную трубку рукой, я откинулся на спинку кресла и крикнул:

– Эй, Джефф!

Джефф отозвался не сразу. Его всегда немного раздражало, если его отрывали от компьютера.

– Да? – сказал наконец он.

– Тебе что-нибудь известно о «Джипсам оф Америка»? Похоже, три года назад мы купили их на полмиллиона долларов.

Джефф на минуту задумался.

– Да, кажется, я знаю, что ты имеешь в виду. Не лучшее из приобретений Хамилтона. Думаю, он купил их почти по номиналу. Потом у компании были крупные неприятности, и в последний раз ее облигации продавали по курсу около шестидесяти.

– Мне предлагают продать их по восемьдесят, – сказал я.

– Продавай.

Теперь настала моя очередь задуматься. Если Кэш вдруг предлагает купить у нас по восемьдесят облигации, которые только что шли в лучшем случае по шестьдесят, значит, ему известно что-то, чего не знаю я.

– Есть ли что-то такое, что я должен знать о «Джипсам»? – спросил я Кэша.

– Нет, ничего, клянусь. Во всяком случае мне ничего не известно. Дело в том, что весь прошлый год Хамилтон скулил, умоляя меня найти хорошего покупателя на этот пакет. Вот я в конце концов и нашел. Он будет доволен, когда узнает.

Это был старый прием. Сейлсмены часто прибегают к нему, пытаясь обмануть молодого менеджера, когда босса нет на месте. Достаточно намекнуть, что сделал бы босс в аналогичной ситуации, и убедишь новичка, что гораздо менее рискованно вступить в сделку, чем упустить ее. В первые два месяца моей работы в «Де Джонге» я сам раза два попадался на такую приманку. Хамилтон прочел мне лекцию о том, что я должен всегда доверять собственным суждениям и собственному чутью и никогда не принимать на веру то, что говорят другие.

– Гм-м-м, – сказал я. – Мне нужно подумать. Я тебе перезвоню.

– Ладно, но не позже сегодняшнего вечера. Завтра покупатель может исчезнуть, – предупредил Кэш.

– Хорошо. Я позвоню после обеда, – сказал я и повесил трубку. Мне нужно было разузнать побольше об этой «Джипсам компани оф Америка». Я встал и прошел в соседнюю с операционной комнатой библиотеку.

Наверно, маленькая комнатка без окон не заслуживала такого громкого названия. К тому же там практически не было книг. Все стены комнатушки были заставлены стеллажами с папками, а в центре ее помещался компьютер, связанный с множеством информационных баз данных. Работавшего неполный рабочий день библиотекаря Алисона на месте не было, но я и сам умел находить нужную информацию. Через двадцать минут у меня в руках уже был проспект наших облигаций «Джипсам» и копии сообщений биржевых брокеров компании. Кроме того, я получил распечатки компьютерных данных о финансовых операциях компании и сообщения прессы за последние пять лет.

Я вернулся на свое рабочее место с охапкой бумаг.

Дебби оторвалась от «Таймс»:

– У нас не так уж холодно. Не обязательно разжигать костер.

– Я просто хочу поближе познакомиться с этой компанией, – объяснил я.

– В этом весь Пол, – не унималась Дебби. – Любой другой на твоем месте полистал бы последний выпуск «Вэльюлайн», а потом продал бы акции.

Я улыбнулся. Скорее всего, Дебби была права. Но в то время – и Дебби это отлично знала – я не успокоился бы до тех пор, пока не просмотрел бы отчеты о всех финансовых операциях компании за последние пять лет и не прочел бы все комментарии в прессе.

Следующие три часа я просидел над бумагами, прервавшись лишь однажды на четверть часа, чтобы сбегать за сэндвичами в магазинчик напротив.

Постепенно в моей голове стало складываться более или менее определенное представление о таинственной компании, которая за два последних года из посредственной превратилась в убыточную. В этом была повинна не только сама компания. Темпы жилищного строительства снизились, упал и спрос на ее основную продукцию – сухую штукатурку. Свой вклад в разорение компании внес председатель ее правления и владелец тридцати процентов акций Нат Моррисон. Он взял крупные займы и на эти деньги построил фабрики, которые теперь работали в половину мощности. Кроме того, он одного за другим выгнал нескольких исполнительных директоров под предлогом разногласий в политике, проводимой компанией. По мере того как доходы «Джипсам» превращались в убытки, курс ее акций и облигаций уверенно падал. На рынке ценных бумаг поговаривали, что компания, скорее всего, окончательно обанкротится.

«Джипсам» получила несколько пробных предложений от крупных корпораций, которые рассчитывали дешево купить ее современные фабрики, очевидно, в надежде, что спад в строительстве в конце концов сменится ростом. Но Нат Моррисон не хотел отказываться от кресла председателя правления, а ни один здравомыслящий покупатель не хотел тратить деньги на компанию, которую возглавляет Нат Моррисон. Поскольку без согласия Моррисона продать заводы компании было невозможно, все оставалось на своих местах, а положение «Джипсам» продолжало ухудшаться.

Затем, перелистывая сообщения в прессе, я наткнулся на заметку примерно месячной давности, озаглавленную «Король сухой штукатурки погиб при падении вертолета». Возможно, назвав Ната Моррисона «королем сухой штукатурки», газета несколько преувеличила его заслуги, но речь шла именно о нем. Он погиб, направляясь на одну из фабрик на своем вертолете. Я внимательно прочел сообщения нескольких последующих дней. Не удивительно, что после гибели Моррисона цена акций компании выросла на десять процентов. Очевидно, он оставил свои деньги в доверительном фонде, а доверенными лицами были его сын, удачливый чикагский адвокат, не имевший ни малейшего желания заниматься производством сухой штукатурки, и президент местного банка.

Я встал из-за своего обшарпанного стола и подошел к окну. Из нашего офиса открывался изумительный вид на Лондон. Я смотрел на серебристую ленту Темзы, которая упрямо пробивалась среди черно-серых громад Сити, более степенно текла мимо собора святого Павла и зданий парламента к приземистым коробкам электростанции Баттерси. Почему Кэш предлагает так много? В чьих руках окажутся в конце концов акции? И почему?

После смерти Моррисона переход компании в другие руки стал вполне реальным, тем более что адвокат и банкир, скорее всего, считали разумным продать семейную компанию. Если «Джипсам» будет куплена и поглощена более солидной корпорацией, то курс облигаций поднимется. Но это поглощение то ли состоится, то ли нет, а тем временем компания запросто может обанкротиться. Если кто-то хочет сыграть на продаже компании, то более разумно, было бы скупить акции, которые могут удвоиться в цене. Напротив, как бы сильна ни была корпорация, которая покупает «Джипсам», облигации всегда будут выкупаться по курсу сто, что при предложенном Кэшем курсе покупки восемьдесят обещало лишь двадцать пять процентов прибыли.

Так кому же могли понадобиться облигации «Джипсам»? Может быть, самой компании, которая решила по дешевке скупить собственные облигации? Нет, у компании «Джипсам» на это не было свободных денег.

Я проводил взглядом баржу, скрывшуюся под мостом Блэк-фрайар.

Ну конечно! Мог быть только один здравомыслящий покупатель! Тот, кто собирается прибрать к рукам «Джипсам». Прежде чем о его решении станет известно на рынке, он хочет скупить по бросовой цене как можно больше облигаций «Джипсам». Всего в обращение их было выпущено на сто миллионов долларов. Если этот покупатель скупит их по среднему курсу восемьдесят, то при погашении облигаций двадцатипятипроцентная прибыль даст двадцать миллионов. Неплохие деньги! Чем больше я думал, тем больше убеждался в своей правоте. Я нашел единственно разумное объяснение. Теперь за работу!

Я вернулся к столу и позвонил Дейвиду Барратту.

– «Харрисон бразерс», – отозвался Барратт.

– Дейвид, вы когда-нибудь слышали о выпуске облигаций для «Джипсам компани оф Америка»? – начал я.

У Дейвида была превосходная память, он знал все о большинстве еще не погашенных облигаций.

– Слышал, конечно, – ответил он. – Девять процентов в девяносто пятом году. Когда я сталкивался с ними последний раз, они шли по курсу шестьдесят пять, но это было месяцев шесть назад.

– У меня к вам большая просьба. Не могли бы вы разыскать для меня этих облигаций на пять миллионов долларов?

– Это не так просто, – ответил Дейвид. – На рынке их почти нет. Посмотрю, что смогу сделать.

Я отключил телефон. Как обычно, Дебби все слышала.

– Мне казалось, ты должен продавать эти облигации, а не покупать. Когда Хамилтон узнает, его хватит удар.

Я рассказал ей, что мне удалось узнать о «Джипсам» и к каким выводам я пришел.

– Если я прав, то облигации скупает тот, кто собирается приобрести компанию, а после смены владельца их цена поднимется до номинала. Если я сейчас куплю по восемьдесят, то двадцать пунктов прибыли обеспечены.

Дебби внимательно слушала.

– Мне твоя идея нравится. Но, думаю, Хамилтона все же хватит удар.

Я поморщился. Возможно, Дебби была права. Строго говоря, я не имел права без разрешения Хамилтона увеличивать расходы «Де Джонга» на покупку любых ценных бумаг, не имеющих высшего рейтинга. Но я был уверен, что мои расчеты верны.

Замигала лампочка. Это был Кэш.

– Ты решил, что будешь делать с «Джипсам»?

– Пока нет. Дай мне еще полчаса.

– Хорошо. Но мое предложение не вечно. Полчаса и ни минутой больше.

Кэш положил трубку. На этот раз он был как никогда сдержан. Ни намека на его привычную болтовню.

Через двадцать пять минут позвонил Дейвид.

– С этими облигациями творится что-то странное. На бирже их предлагают по курсу восемьдесят, одному Богу известно почему. Вы знаете, что все это значит, Пол?

– Не знаю, но догадываюсь, – сказал я.

– И что же?

– Прошу прощения, Дейвид, не могу сказать. Вы нашли облигации?

– Только на два миллиона. Предлагаем их по восемьдесят два.

Вероятно, «Харрисон бразерс» сама повысила цену по меньшей мере на пункт, но у меня не оставалось времени на торговлю.

– Беру, – сказал я.

– Итак, вы покупаете на два миллиона «Джипсам оф Америка», девятипроцентные, с погашением в 1995 году, по курсу восемьдесят два, – подвел итог Дейвид. – Спасибо.

– Благодарю вас, – ответил я. – Если вдруг попадутся еще, дайте мне знать.

– Непременно, – сказал Дейвид. – Но, думаю, это маловероятно. Даже эти два миллиона мы нашли только в Швейцарии. Кто-то успел подобрать все, что продавалось. К кому бы мы ни обращались, все продали их за последние день-два.

Как бы то ни было, я набрал на два миллиона облигаций. Это сулило хорошую прибыль. Я вспомнил, что обещал перезвонить Кэшу.

– Ну так что? – спросил он.

– Извини, Кэш. Спасибо за предложение, но, думаю, нам не стоит их продавать.

– Эй, Пол, дружище! Подумай как следует! Хамилтон выйдет из себя, если узнает, что ты не принял мое предложение.

А что будет, когда ему станет известно, подумал я, что я купил еще на два миллиона?

– Мне жаль. Кэш, но мы ничем не можем тебе помочь.

С минуту Кэш молчал, потом в трубке снова зазвучал его голос, немного расстроенный, но не рассерженный.

– Что ж, тебе решать. Только не забывай, сколько сил я потратил на то, чтобы помочь вам выбраться из затруднительного положения с этой позицией 160. Позже поговорим.

Я положил телефонную трубку и не в первый раз подивился умению Кэша заставить человека почувствовать себя виноватым, когда он только что пытался надуть тебя.

– Купил? – поинтересовалась Дебби.

– Только на два миллиона, – ответил я.

– Неплохо. Имеешь шанс сделать приличные деньги. – Она откинулась на спинку кресла. – Жаль, что мы не можем купить их для себя, – сказала она. – Похоже, это гарантированный заработок.

– Почему не можем? – возразил я. – Все, что тебе нужно сделать, так это снять пару миллионов со счета в строительном обществе 161.

– Можно попытаться купить пакет поменьше. Еще один, – вслух размышляла Дебби.

– Это будет законно?

– Не знаю.

– Кому же знать, как не тебе? Ты же наш юрисконсульт, – заметил я.

Каждая компания, управляющая фондами, поручает одному из своих сотрудников выполнять функции юрисконсульта и следить за спорными ситуациями, чтобы ни у кого не возникло соблазна набить собственный карман, воспользовавшись конфиденциальной информацией. Дебби имела юридическое образование и потому стала нашим юрисконсультом.

– Да, конечно. – Дебби задумалась. – Честно говоря, это определенно смахивает на злоупотребление служебным положением.

– Жаль. Идея была неплоха, – отозвался я.

– Но, конечно, мы можем купить акции, – продолжала Дебби. – Если компанию купят, их курс взлетит до небес.

– Почему бы и нет? – согласился я. – Мне кажется, это отличная мысль.

В строительном обществе у меня было десять тысяч фунтов. Я подумал, что вложить половину из них в акции «Джипсам» было бы весьма разумно.

– Но как, черт возьми, ты купишь американские акции? – тут же задумался я.

Мы с Дебби с минуту поразмышляли над этой проблемой, потом она рассмеялась:

– Это просто смешно! У нас есть связь с десятком крупнейших биржевых брокеров мира. Хотя бы один из них должен знать!

– Конечно! – воскликнул я. – Я позвоню Кэшу. Уж он-то точно все знает о таких делах.

Я снова набрал номер Кэша.

– Ты передумал? – сразу спросил он.

– Нет, – ответил я. – Но я хотел бы попросить тебя об одолжении.

– Пожалуйста, – отозвался Кэш, хотя с несколько меньшим энтузиазмом, чем обычно.

– Как проще всего купить акции на нью-йоркской фондовой бирже?

– О, нет проблем. Я могу открыть там счет на твое имя. Тебе нужно будет только позвонить Мириам Уолл из нашего отдела частной клиентуры. Подожди минут пять, я предупрежу ее, что ты будешь с ней разговаривать.

Еще через десять минут Дебби и я стали счастливыми обладателями двух тысяч акций «Джипсам оф Америка», которые мы купили по семь долларов за акцию.

Третья глава

В Кенсингтон-гарденс самым громким звуком был топот моих кроссовок по дорожкам. Я сосредоточил внимание на далеком Круглом пруду и остался доволен: пруд будто замер на месте. Когда я бегу, весь мир скользит мимо меня, ничто не должно двигаться вверх-вниз. Подталкиваемое размеренными толчками ног, мое тело движется только горизонтально. Малейшие подпрыгивания, раскачивания означают лишнюю трату сил/а лишняя трата сил – это потеря скорости.

Мне нравилась наука бега. Не просто сила воли, заставляющая твое тело двигаться, когда мышцы уже отказываются повиноваться, а наука заставить каждую мышцу работать так, как надо, и тогда, когда надо.

Спортивные комментаторы в один голос восхищались моим стилем бега. Но он достался мне не от природы. Ему меня научили долгие годы напряженных тренировок. И Фрэнк.

С Фрэнком я впервые познакомился, когда бегал за команду Кембриджа. Тогда он тренировал бегунов на средние дистанции в одном из клубов Северного Лондона и изредка приезжал в Кембридж, чтобы подучить кое-кого из нас. Впрочем, чаще я сам приезжал по воскресеньям к Фрэнку, чтобы учиться у него.

У меня определенно были способности к бегу. Даже в одиннадцать лет мне нравились кроссы. Я охотно бегал милю за милей по вересковым пустошам родного Йоркшира. Мои друзья никак не могли понять такого увлечения. С годами я возмужал, мышцы на ногах окрепли, и у меня появилась скорость, необходимая хорошему бегуну на средние дистанции. В Кембридже я всерьез занялся легкой атлетикой и уже в первый год был включен в университетскую команду.

Но бегать по-настоящему меня научил только Фрэнк. Бегать не только ногами, но и головой. Настойчивости и трудолюбия у меня хватало, а Фрэнк знал, в какое русло их следует направить. Мы долго и напряженно работали над техникой. Во время тренировок на скорость он заставлял меня выкладываться на все сто процентов даже тогда, когда ноги подсказывали мне, что лучше остановиться на девяноста. Фрэнк научил меня рационально использовать не только физическую, но и психическую энергию.

И все получалось. Успех приходил медленно, после тяжких трудов, но каждый сезон я бежал немного быстрее, чем предыдущий. Через год после окончания Кембриджа я впервые выступил за команду Великобритании. В следующем сезоне мне не хватило чуть-чуть, чтобы попасть в олимпийскую сборную. Через шесть лет, немного улучшив скорость и выносливость, я пробился-таки на Олимпийские игры.

В том году Фрэнк и я прилагали все силы, чтобы добиться пика моей спортивной формы. Руководство банка относилось к моим тренировкам с пониманием, и на рабочем месте я появлялся лишь изредка.

Забеги прошли хорошо. Мне удалось пробежать их так, что я, не выкладываясь до конца, пробился в финал.

В день финального забега я испытывал небывалый подъем. Я был в отличной форме и полон решимости победить. В финал попали четыре бегуна, у которых личные рекорды были лучше моего, но я был настроен только на победу. Мой план был прост. С первых метров дистанции я разовью высокую скорость и поведу бег. Два-три финалиста обладали более быстрым финишем. Мне нужно было заметно оторваться от них до последней стометровки.

Я придерживался своего плана, но первые шестьсот метров большинство финалистов и не думали отставать от меня. Стоило мне сделать рывок, как соперники тут же подтягивались, и я снова чувствовал за спиной их дыхание. За двести метров до финиша я немного увеличил шаг и начал медленно отрываться от основной группы финалистов. Сто пятьдесят метров я был на пять ярдов впереди всех сильнейших бегунов мира. Тысячи зрителей, собравшихся на олимпийском стадионе, подбадривали меня – я был уверен, что только меня. Это были лучшие пятнадцать секунд моей жизни.

Потом, когда до финиша оставалось всего пятьдесят метров, мимо меня проплыли две зеленые майки – за победу боролись кениец и ирландец. Я приказывал своим ногам передвигаться быстрее, удлинить шаг, но они не желали повиноваться. На самом деле зрители подбадривали не меня, а двух спортсменов, бежавших на один-два ярда впереди. Мне казалось, что я не приближаюсь к финишной ленточке, а медленно отдаляюсь от нее.

К финишу я пришел третьим и получил бронзовую медаль.

Первые месяцы после Олимпийских игр я купался в лучах славы. Меня поздравляли пресса и телевидение, коллеги по работе, все, с кем мне приходилось встречаться по делам банка, даже совсем незнакомые люди на улице. Несмотря на всю эйфорию, я не мог утаить от себя один простой факт. Я проиграл. В этот забег я вложил всего себя, год моей жизни был целиком отдан полутораминутному финалу. И все же я проиграл.

Мой результат был намного выше личного рекорда. В следующем сезоне, возобновив тренировки, я не смог даже приблизиться к нему. Это действовало угнетающе. Я все больше и больше убеждался, что мне никогда не удастся не только показать лучшее время, но даже повторить его.

А между тем в жизни было много прекрасного. Друзья, например. Я хотел найти увлекательную работу. Мне нужно было попробовать свои силы в чем-то другом.

И я бросил легкую атлетику.

Я сказал о своем решении Фрэнку. Я был уверен, что он выйдет из себя. Но Фрэнк принял мое решение на удивление благожелательно. В сущности, он поддержал меня.

– Я знал многих парней, жертвовавших всем ради легкой атлетики, – сказал он. – Посмотри мир и выбери себе дело по душе.

Думаю, он понимал не хуже меня, что я достиг предела своих возможностей. Он не хотел, чтобы я тратил годы жизни на несбыточную мечту о золотой олимпийской медали.

Итак, я бросил спорт. Я стал смотреть на мир вокруг, собираясь победить в чем-то другом. Например, занявшись ценными бумагами.

Я устремился к пруду, пулей пролетев мимо пожилой пары, бежавшей трусцой со скоростью пешехода. За мной, не обращая внимания на умоляющие крики хозяина, увязался коричневый сеттер. Несколько метров он прыгал рядом, а потом его внимание привлек терьер, который лаял на притаившуюся в ветках дерева белку. Сеттер одним прыжком перемахнул через обнявшуюся парочку; устроившиеся под деревом влюбленные даже не заметили собаку.

Бросить бег совсем я не мог. Три-четыре раза в неделю я пробегал несколько миль по периметру Гайд-парка так быстро, как только мог. Мне нужен был приток адреналина, я не мог жить, не ощущая время от времени мазохистского удовольствия от полного изнеможения.

Потом я вспомнил о вчерашней сделке со шведскими облигациями и невольно улыбнулся, снова почувствовав удовлетворение от того, что я был прав, а рынок ошибался. Точнее, были правы Хамилтон и я. Но все равно для начинающего трейдера я поработал неплохо. Впервые в жизни я был в напряжении, в настоящем напряжении, и я с ним справился. В какой-то момент я испугался, но тут же взял себя в руки. Страх всегда предшествует опьянению успехом. Как бегуну приходится испытывать болезненный прилив адреналина, так и трейдеру, принимая рискованное решение, не обойтись без страха.

Я попытался угадать, что скажет Хамилтон по возвращении. Мне впервые представилась возможность показать себя в деле, и я справился. Я надеялся, что Хамилтон будет доволен.

Я обогнал стайку весело щебечущих арабок, вышедших на вечернюю прогулку в черных яшмаках и золотых паранджах, и повернул налево к выходу из парка. На последних двухстах ярдах, отделявших меня от моего дома, я увеличил скорость, не обращая внимания на протестующие против такого насилия мышцы.

Из кармана шортов я достал ключи. Обливаясь потом и тяжело дыша, открыл входную дверь, перешагнул через груду нераскрытой макулатуры, что пришла по почте, и с трудом втащился по лестнице на второй этаж.

В квартире я, наконец, позволил себе расслабиться и упал на диван. Я слишком обессилел, чтобы двигаться, и лишь повел глазами. Небольшая, удобная квартирка. Одна спальня, гостиная с кухней в нише и прихожая. Я поддерживал в квартире относительный порядок, приходилось это делать, потому что здесь было слишком мало места. Мебель была простой, практичной и дешевой. На камине стояли мои самые ценные спортивные трофеи и черно-белая фотография родителей. Они прислонились к каменной стене и улыбались мне радостной улыбкой счастья, потерянного двадцать лет назад.

Небогатая квартирка, но мне она нравилась. Удобная нора.

Я со стонами сполз с дивана и, с трудом переставляя непослушные ноги, побрел в ванную.

На следующий день, едва успев прийти на работу, я схватил со стола Карен свежий номер «Уолл-стрит джорнал». Эта газета лежала там каждое утро. Отыскивая в колонке биржевых котировок «Джипсам», я с удивлением обнаружил, что газета в моих руках немного дрожит.

Вот они. Двенадцать долларов с четвертью. За ночь курс акций поднялся больше чем на пятьдесят процентов! Я обернулся и увидел, как в операционную комнату входит Дебби. В руках она сжимала чашку кофе. Дебби сразу поняла, что я ищу в газете.

– Ну и как? – спросила она.

– Двенадцать с четвертью, – не в силах сдержать счастливую ухмылку, ответил я.

– Невероятно! – воскликнула Дебби и выхватила газету у меня из рук. Она издала победный вопль и подбросила газету к потолку. Все повернулись к ней.

– Я разбогатела! – завопила Дебби.

– Не слишком, – возразил я. – Всего на несколько тысяч долларов.

– Ох, заткнись, старый зануда, – сказала она. – Я побежала за шампанским. У нас в холодильнике есть апельсиновый сок. Угощаю всех.

Я не был уверен, что нам стоит праздновать, но Гордон и Роб уже облизывались, и даже Джефф в предвкушении довольно потирал руки. У него были свои причины радоваться. За ночь доллар наконец сделал то, что предсказывала экономическая модель Джеффа.

Через четверть часа Дебби вернулась; Она несла корзину со льдом, в котором охлаждалась бутылка шампанского. Понятия не имею, где она умудрилась найти шампанское в этот ранний час. Мы достали бокалы, апельсиновый сок из холодильника. Не прошло и двух минут, как мы уже пили за успехи «Джипсам оф Америка».

– Вот так бы начинать каждый рабочий день, – заметил Роб, с удовольствием наблюдая, как поднимаются пузырьки в шампанском.

– Хозяина и нашего шефа хватил бы удар. – возразил Гордон.

– Как бы не так, – не согласилась Дебби. – Не могу себе представить ситуацию, в которой нашего шефа хватил бы удар. Скорее всего, был бы ледяной взгляд и очередная короткая отповедь. «"Де Джонг энд компани" всегда гордилась своим высоким профессионализмом, а вы, Роберт, поступили как дилетант», – напыщенно произнесла она с шотландским акцентом, сумев уловить интонации и суть типичных поучений Хамилтона.

Роберт рассмеялся.

– Лучше убери следы преступления со стола, – сказал он, показывая на полупустую бутылку.

– А, ерунда, до ленча он не появится, – беспечно отозвалась Дебби.

– Разве я уже не появился? – негромко произнес размеренный голос от двери.

Мгновенно в комнате воцарилась тишина. Джефф склонился над компьютерными распечатками, а Роб, Гордон и Карен уткнули носы в свои столы. Казалось, учитель застал отличников за каким-то неприличным занятием.

Это было нелепо. Мы – не школьники, а Хамилтон – не классный наставник.

После довольно долгого молчания я поднял бокал:

– С возвращением. Ваше здоровье.

Хамилтон удостоил меня лишь мимолетным взглядом.

Ободренная моим тостом, Дебби подошла к Хамилтону с бутылкой и бокалом.

– Не хотите к нам присоединиться? – предложила она.

Не отвечая на предложение, Хамилтон перевел взгляд на Дебби.

– Что вы празднуете? – спросил он.

– Я только что сорвала крупный куш, – ответила Дебби, еще не успев утратить энтузиазма.

– Рад слышать, – сказал Хамилтон. – Что за сделка?

Дебби рассмеялась.

– О нет, куш сорвала я сама, а не «Де Джонг». Вчера я купила несколько акций, а сегодня их курс поднялся на пятьдесят процентов.

Хамилтон какое-то время молча смотрел на Дебби, потом все тем же негромким, размеренным голосом, в котором не чувствовалось и намека на раздражение, сказал:

– Я только положу свои вещи, а потом зайдите, пожалуйста, в комнату для совещаний.

Дебби пожала плечами, поставила бокал и бутылку и последовала за Хамилтоном сначала к его столу, а потом к выходу из операционной комнаты.

Роб присвистнул.

– Не хотел бы я оказаться на ее месте, – сказал он.

Через десять минут Дебби вернулась. Глядя только перед собой, она направилась прямо к своему столу. На ее щеках выступил легкий румянец, губы были плотно сжаты. Она не плакала, но выглядела так, словно боялась расслабиться даже на секунду, чтобы слезы не хлынули градом. Она села, уставилась на экран и принялась, отчаянно стуча по клавишам калькулятора, считать проценты по облигациям.

Потом появился и Хамилтон. В полной тишине он прошел к своему столу, из стопки бумаг отобрал адресованные лично ему и стал их просматривать. Напряженное молчание прервал лишь голос Роба, который преувеличенно бодро отвечал на звонок какого-то клиента.

Примерно через полчаса Хамилтон подошел ко мне и опустился в соседнее кресло. Дебби, продолжая нажимать на клавиши, старательно избегала смотреть в его сторону. Я работал с Хамилтоном уже шесть месяцев и тем не менее при разговоре с ним всегда чувствовал себя напряженно. Легкомысленная болтовня с Хамилтоном была невозможна. Мне казалось, что он прислушивается к каждому моему слову настолько внимательно, что я постоянно боялся ляпнуть какую-нибудь глупость или банальность.

Впрочем, пока он молча листал странички, на которых были отражены основные результаты всех сделок, совершенных нами в его отсутствие.

– Вы вернулись чуть раньше, чем мы ожидали, – сказал я, чтобы нарушить тягостное молчание. Хамилтон еле заметно улыбнулся.

– Да, мне удалось улететь более ранним рейсом.

– Как прошла поездка?

– Хорошо. Очень хорошо. «Де Джонг» начинает завоевывать японский рынок. Есть такая страховая компания, «Фудзи-лайф», я возлагаю на нее особенно большие надежды. Кажется, руководство этой компании склоняется к тому, чтобы передать нам в управление свои финансы. Если мои ожидания оправдаются, то это будут большие суммы.

– Отлично.

Новость и в самом деле была отличной. Сила компании, занимающейся управлением фондами, заключается только в тех средствах, которыми она распоряжается. Новый крупный инвестор может принести нам международную известность.

– А как дела у вас? – спросил Хамилтон, водя пальцем по строкам отчета о сделках.

– Вы уже знаете, что мы немного поразвлекались с новыми облигациями, – ответил я.

– Ах, да. И что же с курсом шведских? – спросил Хамилтон.

– Растет. Медленно, но верно, – ответил я, стараясь говорить как можно более равнодушно.

– Что ж, не торопитесь их продавать, они еще долго будут подниматься в цене.

– Хорошо.

– И не упускайте из виду любые новые выпуски. После успеха шведских облигаций все будут стараться скупить любые подобные бумаги по мало-мальски сходной цене. И еще одно. Я вижу, мы купили на два миллиона облигаций «Джипсам оф Америка». Что это значит? Я целый год безуспешно пытался продать этот пакет.

Расстроенный и немного обиженный, я на минуту замолчал. Никаких «отлично». Шеф даже не улыбнулся. Я понял, что ждал возвращения Хамилтона и рассчитывал на заслуженную благодарность. Ну и дурак. В мире Хамилтона и ему подобных рискованные операции и крупные выигрыши были чем-то само собой разумеющимся.

Стараясь говорить спокойно, я рассказал о неожиданном предложении Кэша купить наши облигации и о моем решении не продавать их. Потом я объяснил, почему решил купить еще на два миллиона этих бумаг.

– Гм-м, – промычал Хамилтон. – И какой же курс у них сейчас?

– Пока их спрашивают по тому, по какому купил я – по восемьдесят два, – ответил я. – Зато цена акций подскочила на двенадцать долларов с четвертью. Скоро должен вырасти и курс облигаций.

– Да, Дебби сказала мне, что вы купили и акции – за свой счет. – Хамилтон бросил на меня жесткий взгляд. – Будьте осторожны, Пол. Рассчитывать на постоянное везение нельзя. И когда вам не повезет, постарайтесь сделать так, чтобы вас не уничтожили.

Я почувствовал, что у меня горит лицо. Я сделал неплохие деньги на шведском выпуске. Все шло к тому, что мне удастся заработать и на «Джипсам». Видит Бог, я заслужил хотя бы доброе слово! Кому-кому, но уж никак не Хамилтону распекать меня за рискованные сделки.

– Благодарю, – сказал я. – Я запомню.

– Вот и хорошо, – сказал Хамилтон. – На этой неделе не было других интересных предложений?

– Было одно, – ответил я. – Сегодня во второй половине дня Кэш вместе со своей подругой попытаются уговорить нас на новую сделку.

– Нового выпуска нам не надо, – сказал Хамилтон. – Я всегда полагал, что одной крупной покупки в неделю вполне достаточно.

– Нет, здесь речь пойдет о другом. О бросовых облигациях. Для «Таити», нового отеля в Лас-Вегасе. Рискованная операция – ведь строительство казино финансировалось почти целиком в долг. Но доход по облигациям высокий – четырнадцать процентов.

– Ого. Это много. Думаю, нам стоит подумать. Здесь вы можете заработать себе на хлеб.

Мне очень хотелось надеяться, что Хамилтон прав. Бросовые, или, как их иногда более осторожно называют, «высокодоходные», облигации могут приносить большую прибыль, но могут оказаться и очень опасными. Первым названием они обязаны огромному проценту купонов, а вторым – их крайней ненадежностью. Обычно такие облигации выпускают компании, по уши увязшие в долгах. Если дела идут хорошо, то все остаются довольны: инвесторы, купившие бросовые облигации, получают свой высокий процент, а владельцы компании, вложив обычно поначалу ничтожную сумму, сколачивают состояния. Если же дела идут не очень хорошо, то компания оказывается не в силах заработать деньги даже на выплату процентов и становится банкротом, а бросовые облигации, купленные инвесторами, делаются бросовыми в полном смысле слова – отныне они годны только для мусорной корзины. Секрет успеха инвестиций заключается в выборе таких компаний, которые выживут после всех потрясений. Вот здесь-то и должен сказать свое веское слово я, специалист по анализу кредитования. Хамилтон давно хотел взяться за сделки с бросовыми облигациями, поэтому он в помощь себе специально нанял человека, имеющего опыт работы с кредитами. Я очень надеялся, что смогу использовать свой опыт в этом первом деле, хотя ничего не понимал ни в казино, ни в игорном бизнесе вообще и относился к новой затее «Блумфилд Вайс» скорее с подозрением.

– Что ж, держите меня в курсе дел, – сказал Хамилтон, встал и вернулся к своему столу.

Дебби что-то неразборчиво пробормотала. Мне показалось, что она прошептала: «Сволочь!»

– Что ты сказала? – переспросил я.

– Ничего, – ответила Дебби, еще ниже склонившись над калькулятором. Даже ее стол прямо-таки излучал гнев и раздражение.

Я бросил взгляд на часы. Было без четверти двенадцать.

– Послушай, время идет к ленчу. Может, сходим куда-нибудь перекусить? – предложил я.

– Еще рано, – возразила Дебби.

– Ерунда, пойдем, – настаивал я. Дебби вздохнула и бросила ручку на стол.

– Ладно, пойдем.

На этот раз мы пренебрегли нашей привычной итальянской бутербродной по другую сторону улицы и решили прогуляться до кафе «Бирли», рядом с Мургейт. Взяв несуразно дорогие сандвичи с индюшатиной и авокадо, мы направились на площадь Финсбери.

День выдался великолепный. Светило солнце, и легкий ветерок трепал платья секретарш, высыпавших на лужайку в центре площади, чтобы принять солнечную ванну в обеденный перерыв. Мы отыскали незанятый пятачок травы, откуда открывался вид на площадку для игры в боулинг. Там развлекались молодые парни в ярко-синих полосатых майках и красных подтяжках. Над лужайкой стоял негромкий гул: это болтали, повернув к солнцу свои бледные лица, канцелярские служащие, усеявшие всю траву.

Мы молча жевали сандвичи, провожая взглядами прохожих.

– Ну, так в чем дело? – спросил я.

– Какое дело? – Дебби прикинулась непонимающей.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Дебби не ответила. Она закрыла глаза и, опершись на локти, подставила лицо солнечным лучам. Через минуту-другую она подняла веки и искоса взглянула на меня.

– Думаю, мне нужно бросить эту работу, – сказала она. – Хамилтон прав, я для нее не гожусь.

– Чепуха, – не согласился я. – Ты учишься очень быстро. У тебя есть все данные.

– Данные дилетанта, если верить Хамилтону. У меня неправильный подход. Трейдеры с таким подходом опасны. Они беспечны. Они теряют деньги клиентов. Если я не изменю своего отношения к работе, у меня здесь нет будущего. И знаешь, мне наплевать. Будь я проклята, если только для того, чтобы заработать для клиентов «Де Джонга» лишние полпроцента, я превращусь в такого же мерзкого шотландского робота. С тобой все наоборот. Ты ему нравишься. Твое усердие и твоя преданность работе заслуживают всяческого поощрения. У тебя даже задница светится любовью к «Де Джонгу». Но это не для меня. Прошу прощения.

Дебби отвернулась и смахнула слезу.

– Посмотри вокруг себя, – сказал я, кивком показав на море развалившихся на траве человеческих тел. – Думаешь, тут собрались одни неудачники? В Сити далеко не все такие, как Хамилтон или даже я. Здесь сотни тех, кто любит добрую шутку, кому нравится во время ленча позагорать на солнце и кто, слава Богу, работает не без успеха.

Дебби смотрела на меня все еще с недоверием.

– Послушай, – продолжал я, – ты быстро схватываешь, ты всегда выполняешь свою работу, ты не ошибаешься в девяноста девяти случаях из ста. Что еще нужно? – Я взял Дебби за руку. – Больше того, у тебя есть то, чего лишены все мы. Люди охотно идут к тебе. Им нравится работать с тобой. Они многое тебе рассказывают. Они выбалтывают даже то, что, возможно, им вообще не стоило бы говорить. В знак особого расположения. А в нашем бизнесе это очень важно, не забывай.

– Значит, мне нельзя выйти замуж, завести кучу детей и каждый вечер наслаждаться мороженым в «Нейборсе»? У меня это хорошо бы получилось. Особенно насчет мороженого.

– Можно и так, если ты этого хочешь, но это было бы позорным бегством, – ответил я.

– Что ж, последнее слово, вероятно, будет не за мной, – сказала Дебби. – Если в течение месяца я не «возьмусь за ум», я лишусь работы.

– Так сказал Хамилтон?

– Так сказал Хамилтон. И будь я трижды проклята, если ради него буду ломать свой характер.

Дебби уперлась подбородком в колени и уставилась на ромашку в двух футах от ее ног.

– Как он прореагировал на нашу покупку акций «Джипсам»? – спросила она.

– Не могу сказать, что он обрадовался, – ответил я. – Правда, он не сказал прямо, что мы поступили неправильно. Он просто посоветовал быть осторожнее. Честно говоря, я так и не понял, что он имел в виду: то ли акции, которые я купил за свой счет, то ли облигации, которые я приобрел для фирмы. Впрочем, в любом случае не ему критиковать кого бы то ни было за рискованные сделки.

– Ведь он тебе нравится? – спросила Дебби.

– Пожалуй, нравится, – согласился я.

– Почему?

– Трудно сказать. Про него не скажешь, что он располагает к себе. Но он честен. Он прям. Он – отличный профессионал. Наверно, он – лучший фондовый менеджер в Сити.

Парочка, сидевшая перед нами на деревянной скамейке, встала, и их место тут же заняли два оживленно споривших банковских клерка. На коротко подстриженной лужайке можно было увидеть много интересного.

– Сомневаюсь, чтобы в Сити можно было найти второго Хамилтона, – продолжал я. – Работать вместе с ним – это большая удача. Я не перестаю удивляться, когда вижу его в деле. Он всегда замечает подводные камни, которых не видит никто. И потом эта его манера вовлекать тебя в ход своих рассуждений, делать тебя соучастником любой блестящей сделки, над которой он раздумывает. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Дебби кивнула.

– Думаю, понимаю. – Она внимательно посмотрела на меня. – Зачем ты каждый день ходишь на работу? – спросила она.

– Чтобы заработать на хлеб, – ответил я.

– Но ведь не только для этого, правда?

Я на минуту задумался.

– Нет, не только. Я хочу стать хорошим трейдером. Я хочу научиться лучше всех продавать и покупать ценные бумаги.

– Зачем?

– Как зачем? Разве это не очевидно?

– Да нет, в общем-то не очевидно.

– Наверно, ты права, – согласился я и, сощурившись под слепящими лучами солнца, опустился на локти. – Мне постоянно нужно выкладываться, показывать все, на что я способен. А потом еще чуть больше. Я всегда был таким, сколько себя помню. Когда я бегал, я хотел быть первым. Не вторым или третьим, а только первым. Видно, от этой привычки непросто избавиться.

– Я завидую таким, как ты. Интересно, откуда у тебя берутся силы?

– О, не знаю, – ответил я.

Но на самом деле я знал. Конечно же, у меня была своя причина, почему я еще подростком долгие часы добровольно терпел муки, причина той целеустремленности, которой Дебби, по ее словам, завидовала и которая лишала меня возможности беззаботно наслаждаться жизнью, как любой «нормальный» человек. Но об этой причине я не собирался рассказывать ни Дебби, ни кому другому в «Де Джонге».

Дебби не сводила с меня глаз. Потом ее губы расплылись в широкой улыбке.

– Ты чудак. Нет, не чудак, ты псих. Тебе нужно срочно обратиться к психиатру – пока ты не превратился в двойника Хамилтона. У тебя явные проблемы в общении с людьми.

Она встала и стряхнула травинки с платья.

– Ладно, пора возвращаться в наш офис. Мне – чтобы сделать маникюр, а тебе – чтобы подготовиться к битвам за своего хозяина и шефа. Пойдем.

Возвращались мы в гораздо лучшем настроении. Дебби не умела долго грустить.

Я остановился у кофейного автомата, чтобы восстановить уровень кофеина в своем организме. Пока я наблюдал, как мутная коричневая жидкость стекает в пластиковую чашку, ко мне подошел Роб.

– Ты не видел новости «Рейтер»?

– Нет, – ответил я. Вопрос Роба пробудил во мне любопытство.

– Так посмотри, – ухмыльнулся Роб.

– Плохие известия? – насторожился я.

Я вернулся к своему столу и бросил взгляд на экран. Там появилось сообщение о том, что конгресс США рассматривает изменения к договору между США и нидерландскими Антильскими островами о двойном налогообложении. Нидерландские Антиллы были излюбленным налоговым оазисом и домом родным для всех, кто выпускал новые облигации. Через свои антильские дочерние компании здесь выпускали облигации Ай-би-эн, «Дженерал электрик», Эй-ти-ти и множество более мелких заемщиков.

Я вздохнул. Теперь придется изучать эти новые правила налогообложения. Кому-то из нас нужно будет просмотреть проспекты всех облигаций, выпущенных на нидерландских Антиллах, которые имелись в нашем портфеле. Чертова тьма работы.

– Дебби! Тут сложилась очень интересная ситуация...

Дебби не дала мне закончить фразу. Она сразу сообразила, что ей с ее юридическим образованием и опытом работы в «черном офисе» нашей компании не увильнуть от этого дела.

– Знаю, чего ты от меня хочешь. Тебе нужно, чтобы я прочла проспекты всех облигаций, выпущенных на нидерландских Антиллах с сотворения мира.

– Э-э, видишь ли...

– И не пытайся возражать. В фирме это моя обязанность. Слабоумные вроде тебя мешками зарабатывают деньги на глупейших сделках, но действительно почетная работа выпадает только на мою долю.

Впрочем, когда Дебби стала собирать проспекты, у нее, похоже, улучшилось настроение.

Роб не отставал от меня. Не выпуская из рук чашку с, кофе, он уселся на мой стол, улыбнулся вслед Дебби и принялся бесцельно листать скопившиеся у меня научные работы. Скучнейшее занятие. Будь у Роба действительное желание углубиться в науку о ценных бумагах, он мог бы порыться в стопке на собственном столе.

– Тебе чем-нибудь помочь? – спросил я.

– Нет-нет. Я просто смотрю, – ответил Роб. Через минуту-другую он спросил:

– Ты занят чем-нибудь?

– Да нет. Разными мелочами. А ты?

– Тоже ничем особенным.

– Сегодня у тебя было что-нибудь интересное? – спросил Роб.

– Обычная рутина. – Я не собирался помогать ему. Снова воцарилось молчание. Роб пролистал еще несколько брошюр, негромко прокашлялся и наконец приступил к делу:

– Я вроде бы слышал, ты сказал, что сегодня приезжает Кэш Каллахан со своей подругой? – спросил он.

Так вот в чем дело!

– Да, – коротко ответил я.

– А его подруга – это Кэти Лейзенби?

– Кажется, именно так ее и зовут. Почему ты спрашиваешь?

Я улыбнулся. Мне было совсем нетрудно догадаться, что интересовало Роба. Дело в том, что он не мог спокойно смотреть на женщин. Но страсть Роба отличалась от обычной страсти большинства неженатых мужчин, в ней совершенно отсутствовало физическое влечение. Роб был постоянно влюблен. Чем более недостижим был объект его любви, тем лучше. Больше того, как только возлюбленная собиралась ответить ему взаимностью, весь пыл его пропадал, и Роб переключался на новый объект. Только что он оправился от страсти к Клер Дюамель. В конце концов он уговорил ее пойти с ним в ресторан. Во время обеда Клер сводила его с ума постоянными упоминаниями о своем парижском друге. Она сказала Робу, что для нее существует только один мужчина – ее Гастон. Роб был безутешен целых две недели.

Подобный энтузиазм он проявлял не только в любви. Роб был очень эмоциональным трейдером. Он «чувствовал» рынок. Он утверждал, что в принятии решений руководствуется не интуицией, а логикой, но тут он явно кривил душой. Сегодня рынок ему нравился, а на следующий день он его ненавидел. Далеко не всегда он делал правильный выбор, а если ошибался, то становился темнее тучи. Впрочем, как и наш специалист по прогнозированию биржевой конъюнктуры Гордон, Роб угадывал чаще, чем ошибался, и это было самое главное.

Тот, кто не знал Роба, ни за что бы не догадался, что его терзают столь сильные страсти. Он выглядел, как самый обыкновенный человек: светло-каштановые волосы, полное лицо, чуть ниже среднего роста. Но та искренность, с которой он выражал свои чувства, не лишена была обаяния. Женщины находили его «милым» и тянулись к нему, по крайней мере на первых порах. Должен признаться, что в последние месяцы он нравился мне все больше. Когда он зарабатывал деньги для фирмы, на него было приятно смотреть, а в те моменты, когда он терпел неудачу, я научился избегать его. Боюсь, нередко его романтические бури казались мне даже забавными. Во всяком случае не проходило дня, чтобы у нас не возникали слухи о его новом романе.

Роб не обратил внимания на мой насмешливый тон.

– Меня всегда привлекали бросовые облигации. Судя по всему, встреча обещает быть интересной. Ты не будешь возражать, если я приму в ней участие?

Я рассмеялся.

– Нет, конечно, не буду. Мы встречаемся в три часа. Ты еще не раз успеешь сбегать через дорогу в цветочный магазин.

Роб наконец-то нахмурился, встал и направился к своему столу. Впрочем, его лицо тут же расплылось в улыбке. Я ждал встречи с Каллаханом. С одной стороны, мне не терпелось снова вгрызться в кредитный анализ. С другой – хотелось взглянуть на женщину, которая возбудила у Роба такой интерес.

Они приехали ровно в три часа. Трудно было представить себе более неподходящую пару. Впереди шагал невысокий, полноватый Кэш. Уже от двери комнаты для совещаний донесся его громкий голос: с грубоватым бруклинским акцентом он здоровался со всеми сразу. Кэш (прежде Чарлз) Каллахан заработал себе репутацию в Нью-Йорке, и эта репутация помогла ему неплохо устроиться в Лондоне. В «Блумфилд Вайс» он стал «ведущим продюсером»; это значило, что он продавал облигаций больше любого другого из доброй сотни сейлсменов инвестиционного банка. Стиль жизни Кэша соответствовал его успеху. Даже прозвище «Кэш» 162 свидетельствовало об огромных суммах, которые он зарабатывал и транжирил. Если кого-то в этом мире и стоило называть существом высшего порядка, то в первую очередь Кэша. Стоило ему появиться в любом помещении, как он, казалось, заполнял собой все пространство. Его неизменное благодушие и гортанное похохатывание притягивали людей. Он мгновенно заставлял собеседника почувствовать, что тот – его лучший друг и что быть другом такого известного человека, у которого уйма приятелей, но никто из них не важен так для Кэша, как его собеседник, – это большая честь. Собеседнику хотелось угодить Кэшу, показать ему, что он рад его расположению. Дело всегда кончалось тем, что собеседник принимал предложения и условия Кэша.

Эту притягательную силу Кэша ощущали все, в том числе и я. Правда, я, как мог, старался противостоять его обаянию. Я не доверял ему. Отчасти виной тому были его крохотные поросячьи голубые глазки, взгляд их, казалось, не имеет ничего общего с его широкой улыбкой и сверкающими зубами. Когда Кэш и все его окружение улыбались и смеялись, жесткий взгляд поросячьих глазок шарил вокруг, оценивая и взвешивая собеседников, выискивая любую возможность договориться о выгодной сделке. У меня были подозрения, что раза два он пытался надуть и меня. Я не сомневался, что он тысячи раз обманывал других клиентов, и все же их тянуло к нему снова и снова.

Вслед за Кэшем, воплощением энергии, в комнату скромно вошла высокая, стройная, немного нескладная Кэти. Ее темные волосы были собраны на затылке в плотный пучок. Она была в ослепительно белой блузке и с виду очень дорогом голубом костюме, в ушах у нее сверкали небольшие, но изящные жемчужные серьги. Ее стройная фигура словно специально была создана для элегантных туалетов со строгими линиями. Но меня больше всего поразил взгляд ее больших карих глаз – они старательно избегали останавливаться на ком бы то ни было. Теперь я понял Роба. Кэти казалась настолько недоступно красивой и в то же время настолько уязвимой и ранимой, что в ее лице перед Робом вставали все проблемы мира.

Мы сели, и Кэш приступил к представлениям.

– Пол, я рад познакомить тебя с моей коллегой, Кэти Лейзенби. Кэти, это Пол Марри, один из самых толковых наших клиентов. – Кэш широко мне улыбнулся. – А с Робом, насколько мне известно, вы уже встречались.

Кэти, едва приподняв уголки губ, приветствовала нас почти незаметной улыбкой. Я кивнул ей в ответ, а Роб глупо оскалился и пробормотал в ее сторону что-то совершенно нечленораздельное.

– Немногие из наших покупателей способны разглядеть такую удачную возможность, какая представилась им в недавней операции со шведскими облигациями, и обладают достаточной выдержкой, чтобы заработать столько, сколько заработал Пол, – продолжал Кэш.

– Иногда везет и дуракам, – сказал я. – Там был еще один покупатель, из США. Он купил на пятьдесят миллионов. Должно быть, он сделал неплохие деньги. Интересно, кто это был.

– О, это был всего лишь небольшой ссудо-сберегательный банк из аризонского Финикса, – сказала Кэти.

У нее был удивительно чистый голос, а гортанное произношение и немного надменный тон выдавали воспитанницу дорогой частной школы. У меня всегда была слабость к таким голосам, мне они казались ужасно сексуальными.

– Он часто рискует подобным образом, – продолжала Кэти, – но по сути дела никогда не проигрывает.

Кэш на мгновение неодобрительно нахмурился. Покупатели ничего не должны знать о своих конкурентах, других покупателях. Теоретически таким образом защищается конфиденциальность клиентов. Я же подозревал, что на самом деле это изобретение инвестиционных банков, чтобы не допустить сговора между клиентами. Нарушив неписанное правило, Кэти продемонстрировала свою неопытность.

Она заметила неодобрительный взгляд босса и покраснела.

– Уверена, вы не станете разглашать эту информацию, – сказала она, глядя в мою сторону, но не на меня.

– О, разумеется, – ответил я.

– Как вам уже известно, мы приехали сюда, чтобы обсудить новые высокодоходные облигации, которые мы намерены выпустить для отеля «Таити». О деталях проекта вам расскажет Кэти, но сначала я хотел бы сообщить следующее: в «Блумфилд Вайс» сложилось мнение, что это будет чрезвычайно выгодное дело. Мы полагаем, что первоначально намеченная сумма подписки будет превышена в несколько раз. Спрос на эти облигации будет огромным. Сообразительные парни смогут заработать здесь бешеные деньги – если они сумеют достаточно быстро принять решение.

Интересно, подумал я, предлагал ли Кэш хоть раз в жизни бумаги, которые не пользовались «огромным спросом»?

– Продолжайте, – сказал я.

– Вы можете подумать, – начала Кэти, – что не может быть ничего менее надежного, чем вкладывать деньги в казино. Все слышали, как кто-то когда-то «разорил банк в Монте-Карло». Какой же смысл финансировать предприятие, которое может быть доведено до банкротства любым удачливым игроком?

Все дело в том, что если вы – владелец казино, то ваши выигрыши уже не зависят от случая, они составляют определенный процент от оборота. Доля ставок, выигранных казино за любой достаточно длительный период, поразительно постоянна. Различные игры дают разный процент. Игорные автоматы – это крупномасштабный бизнес с низким уровнем прибыли. Наибольшую прибыль обеспечивают любители азартных игр, имеющие большие деньги, – таких в мире всего с тысячу. Они делают крупные ставки и много проигрывают.

Следовательно, секрет превращения казино в высокодоходное предприятие заключается в привлечении таких игроков. Они должны проводить в вашем казино как можно больше времени. С этой целью и было задумано строительство отеля «Таити». Это будет самый роскошный и самый привлекательный отель – и одновременно игровой комплекс – в Лас-Вегасе. Отель сооружается в стиле «южное море», с пальмами, прудами и даже с особым климатом внутри помещений.

Кэти протянула нам с Робом альбом с глянцевыми фотографиями макетов нового казино. Сооружение и впрямь производило впечатление, особенно две его части: высокая белая башня и огромный стеклянный атриум с деревьями и водоемами. Роб, я заметил, не сводил взгляда с Кэти и едва заглянул в альбом.

– Чтобы привлекать как можно больше посетителей, казино должно располагаться в особо выгодном месте, – продолжала Кэти, передавая нам карты Лас-Вегаса. – Отель «Таити» строится на Стрипе, узкой полоске между «Сандз» и «Сизар-паласом», это два самых популярных казино в Лас-Вегасе. Мы надеемся, что многие завсегдатаи этих заведений пожелают зайти и в «Таити» – хотя бы лишь для того, чтобы посмотреть, что это такое.

В отеле две тысячи пятьсот номеров, в том числе двенадцать роскошных многокомнатных люксов, предназначенных специально для самых богатых и самых азартных игроков. Там будут площадка для стоянки четырех тысяч автомобилей и зал на тысячу зрителей, где каждый вечер станут выступать самые знаменитые звезды. Все это предназначено не столько для непосредственного получения прибыли, сколько для привлечения клиентов к игорным столам.

Весь комплекс будет стоить триста миллионов долларов. Строительные работы близятся к завершению, и комплекс должен открыться в начале сентября. Я хотела бы показать вам некоторые финансовые прогнозы. – Кэти передала Робу и мне два документа. – Как видите, согласно экономическим расчетам, в первый год через казино пройдет вдвое больше денег, чем составляет процент по облигациям. Если заглянуть чуть дальше, то с течением времени казино будет становиться все более и более прибыльным.

Новые облигации будут иметь четырнадцатипроцентный купон и десятилетний срок погашения. Облигации будут выпускаться под залог казино, поэтому, если комплекс не заработает столько, чтобы можно было выплатить долги, то вы станете владельцами очень выгодной недвижимости.

У вас есть вопросы?

Последнюю фразу Кэти бросила как вызов, а ее тон стал чуть более надменным.

На минуту воцарилось молчание. За эту минуту я быстро пробежал глазами листки с колонками цифр. На первый взгляд проект казался интересным, но прежде чем сделать выводы, мне хотелось бы узнать еще весьма многое.

– Должен признаться, что я не очень хорошо знаю игорный бизнес, – начал я. – Вместе с ним мне придется изучить и многое другое. Но уже сейчас у меня есть два вопроса. Во-первых, что случится с этими многообещающими прогнозами, если начнется экономический спад?

– Общеизвестно, что игорный бизнес не страдает во время депрессии, – менторским тоном ответила Кэти. – Более того, в годы депрессии начала восьмидесятых посещаемость игорных заведений возросла. Дело в том, что в трудных ситуациях человека тянет к игре.

Кэти бросила на меня высокомерный взгляд, как бы говоря: неужели кто-то осмелится мне возражать?

Я выдержал ее взгляд и замолчал. Мне не нравится, когда ко мне относятся покровительственно, каким бы ангелом в юбке ни казался покровитель. Я не собирался так просто сдаваться.

– Возможно, вы правы, – сказал я. – Но разве в Лас-Вегасе в последние годы строительство не было ориентировано на развитие семейного отдыха?

– Да, вы правы. Предполагается, что в следующее десятилетие «Таити» станет не только раем для богатых игроков, но и одним из самых роскошных центров семейного отдыха.

– Наследникам тоже надо где-то учиться играть в покер, – со смешком вставил Кэш.

– Понятно, – сказал я. – Но разве в трудное время доход от семейного отдыха не падает в первую очередь?

– Возможно.

– В таком случае в период экономического спада в Лас-Вегас приедет меньше людей и доходы резко упадут, не так ли?

Снова на минуту воцарилось молчание, прерываемое лишь шорохом страниц, которые нервно перелистывала Кэти.

– Как вы сами заметили, в этом бизнесе вы новичок. Специалисты в один голос утверждают, что влияние депрессии на игорный бизнес будет незначительным. Хорошо известно, что во время великой депрессии тридцатых годов посещаемость игорных заведений возросла.

Кэти запуталась, но определенно не собиралась уступать, поэтому я сменил тему.

– У меня еще один вопрос. Ссуживая кому-то деньги, желательно знать хотя бы немного об этом человеке, каким бы бизнесом он ни занимался. Кому принадлежит «Таити»?

Почувствовав более надежную почву под ногами, Кэти ответила не задумываясь:

– Владельцем его является мистер Ирвин Пайпер. На Уолл-стрите его хорошо знают как удачливого инвестора, выходящего победителем из самых трудных ситуаций. Около десяти лет назад Пайпер купил компанию «Мертон электроникc»; по общему мнению, это была одна из самых удачных финансовых операций восьмидесятых годов. За три года Пайпер увеличил свое состояние в четыре раза. В прошлом он также вкладывал деньги в индустрию отдыха и всегда зарабатывал на этом. Поверьте мне, на такого человека можно положиться.

– Понятно. – У меня был готов еще один вопрос: – Лас-Вегас завоевал репутацию центра притяжения организованной преступности, не так ли? Как я могу быть уверен, что этот человек не связан с преступным миром?

– Если человек владеет казино, то это еще не значит, что он – преступник, – высокомерно ответила Кэти. – Вы правы, в пятидесятые и шестидесятые годы в Лас-Вегасе существовала организованная преступность, но теперь Комиссия по контролю за азартными играми штата Невада, прежде чем выдать лицензию на право владения или управления казино, очень тщательно проверяет любую кандидатуру. Комиссия ни в коем случае не выдаст лицензию, если заявитель был когда-либо уличен или даже заподозрен в противозаконной деятельности. Уверяю вас, Ирвин Пайпер – человек с незапятнанной репутацией.

– Тем не менее, у меня не может не вызывать тревоги то обстоятельство, что я ссуживаю деньги людям, которых никогда не видел, – настаивал я.

– Послушайте, если вам недостаточно тщательнейшего расследования Комиссии по контролю за азартными играми, то вам невозможно угодить, – недовольно бросила Кэти.

Разговор стал раздражать меня всерьез. В конце концов, я – покупатель, и я не намерен покупать эти облигации, пока не буду совершенно убежден в надежности казино, его владельца и всего игорного бизнеса.

Кэш почувствовал перемену в моем настроении. Он никогда не стал бы ведущим агентом «Блумфилд Вайс», если бы в его арсенале были только методы грубого навязывания. Облигации нового выпуска обещали рекордные комиссионные, и Кэш приготовился к долгой борьбе. Он будет пытаться продать облигации, даже если его шансы на успех будут не больше, чем пятьдесят на пятьдесят.

– Послушай, Пол, вы купите облигации, если мы дадим удовлетворительные ответы на все твои вопросы?

– Тогда мне нужно будет еще подумать. Но в таком случае вполне вероятно, что я их действительно куплю, – ответил я.

– Отлично. Тогда у меня есть два предложения. Во-первых, примерно через две недели Ирвин Пайпер будет в Лондоне. Я его знаю. Это птица высокого полета. Возможно, мне удастся договориться о встрече. Неофициальной. Это тебя устроит?

– Это было бы очень полезно. Спасибо.

– Хорошо. Завтра я тебе позвоню и скажу, где и когда. Во-вторых, я бы хотел напомнить о нашей годичной конференции по высокодоходным облигациям. Она состоится в Финиксе в начале сентября. По окончании конференции можно будет заглянуть в Лас-Вегас и познакомиться с руководителями других компаний, выпускающих высокодоходные облигации. Что ты об этом думаешь? Там должно быть интересно. Мы с Кэти тоже собираемся.

– Что ж, весьма признателен, – ответил я. – Мне нужно будет поговорить с Хамилтоном, но предложение кажется заманчивым. Возможно, мне удастся встретиться там и с директором того ссудо-сберегательного банка, о котором говорила Кэти.

Голубые поросячьи глазки Кэша с минуту вопросительно смотрели на меня. Потом он неловко прокашлялся и опустил глаза на свои сцепленные пальцы.

– Прошу прощения, конфиденциальная информация. Понимаю, – сказал я, хотя, признаться, не вполне понимал причину беспокойства Кэша.

На этом разговор закончился.

Как только за Кэшем и Кэти захлопнулись двери лифта, Роб повернулся ко мне.

– Вот это да! Настоящая красавица, согласись! А ноги, какие ноги!

Насчет ног я не спорил. У меня вызывала сомнения обладательница этих ног.

– Она в твоем духе, Роб. Разговаривает почти надменно. Рядом с ней даже Кэш выглядит ласковым котенком.

– Тебе просто не понравилось, что она вывела тебя на чистую воду, – возразил Роб. – Совершенно очевидно, что ока знает свое дело. Красива и к тому же умна. Я почти уверен, что все время она смотрела только на меня. Думаю, надо ей звякнуть и спросить, что она делает вечером.

– Должно быть, ты свихнулся. Она проглотит тебя живьем, – заметил я.

Впрочем, я понимал, что зря сотрясаю воздух. Когда дело доходило до женщин, Роб неизменно сходил с ума и, возможно, ничего не имел против того, чтобы его съели с потрохами.

Мы вернулись в операционную комнату. Меня подозвал Хамилтон.

– Как переговоры? – поинтересовался он.

– Довольно успешно, – ответил я. – Мне придется еще изрядно поработать, но в конце концов я, скорее всего, соглашусь на покупку облигаций. – Я посвятил Хамилтона в детали нашего разговора. – Определенно стоит встретиться с владельцем казино. Кроме того, Кэш пригласил меня на их конференцию по высокодоходным облигациям. Он сказал, что там будут представители ряда компаний, которые выпускают такие облигации. Что вы об этом думаете?

Хамилтон далеко не всегда охотно соглашался на дополнительные расходы. Я опасался, что и на этот раз он будет возражать. Но я ошибся.

– Вам обязательно нужно поехать. В ближайшее время я намерен заняться бросовыми облигациями, и встреча с руководством таких компаний облегчила бы нашу задачу. Кое-чему вы можете научиться и у других инвесторов. Собирать информацию всегда полезно.

– Отлично, – сказал я.

Мне действительно очень хотелось съездить в Аризону, хотя я не был уверен, что легко вынесу долгое воздействие добродушия Кэша и менторских поучений Кэти.

– Раз уж вы будете в Америке, можете на время остановиться в Нью-Йорке. Всегда полезно посмотреть, что там творится.

– Обязательно. Очень вам признателен.

В Нью-Йорке я был и раньше, но не заходил ни в один из инвестиционных банков. Об их работе рассказывали легенды, там находился центр всех финансовых рынков мира.

Я вернулся на свое рабочее место и взялся за документы «Таити». Возможно, там найдется что-то интересное.

– Дебби!

– Что?

– У тебя нет желания мне помочь?

– Нет.

– Я бы хотел попросить тебя об огромном одолжении.

– Никаких одолжений.

– Мне хотелось бы знать, что ты думаешь вот об этом, – Я бросил ей проспекты «Таити». – Цифрами займусь я сам, мне интересно знать твое мнение о договорах.

– Изумительное предложение, – откликнулась Дебби, показывая на горы проспектов на своем столе. – Я постараюсь уложиться в те полчаса, что остались мне на сон.

Я был уверен, что Дебби выполнит мою просьбу. Хотя она никогда в этом не признается, Дебби уже посматривала на материалы «Таити» с неподдельным интересом.

– Между прочим, – сказала она, – знаешь, утром курс акций «Джипсам оф Америка» поднялся до тринадцати долларов. Неплохо, а?

– Совсем неплохо, – согласился я.

По крайней мере эта небольшая инвестиция себя оправдывала.

Четвертая глава

Я подъезжал к дому. Чем меньше миль отделяло меня от той долины, Где я родился, тем более дикими становились места. Пологие спуски превращались в крутые склоны холмов, поросшие скошенной травой, папоротником и вереском. Утром прошел дождь, но теперь тучи рассеялись, обнажив бледно-голубое небо. Под солнечными лучами вымытые дождем травы окрасились в ярко-зеленые тона, и даже всегда угрюмые каменные стены теперь сверкали на склонах холмов, как серебристые змейки. Поездка по долине всегда вселяла в меня новые силы, сколько бы часов мне не пришлось просидеть за баранкой.

Наконец я оказался возле той развилки, где стоял знак «Бартуэйт З», указывавший на вершину холма. Я свернул на дорогу, неправдоподобно круто поднимавшуюся вверх. Через Пять минут с высоты я уже смог заглянуть вниз, в крохотную долину, где ютился поселок Бартуэйт. На спуске я миновал солидные коттеджи, сложенные из серого камня. В ящиках под окнами росли герань и лобелия. Минуя узкую дорожку, которая вела к крупной ферме, я сбавил скорость. Над белыми воротами большими буквами было выведено: «Ферма „Яблоня“». Все здесь выглядело почти так же, как и в годы моего детства. Новый скотный двор, более современные машины, но все остальное осталось прежним.

Я проехал через поселок, по мосту пересек небольшую речку, на другом ее берегу поднялся по склону еще одного холма и остановился у последнего коттеджа, там, где кончался поселок и начиналась вересковая пустошь. Я прошел по небольшому переднему дворику, где буйно цвели штокрозы, лаванда, гладиолусы, обычные розы и множество ярких цветов, названий которых я не знал, и стукнул железным кольцом в дверь, охраняемую полудесятком высоких наперстянок.

Через минуту в двери засуетилась невысокая фигурка моей матери.

– Входи, входи... – приговаривала она. – Садись. Ты хорошо доехал? Приготовить тебе чаю? Ты, должно быть, устал.

Мать провела меня в гостиную.

– Садись в отцовское кресло, – как всегда, сказала она. – Оно такое удобное.

Я опустился в старое кожаное кресло. Не прошло и минуты, как мать уже угощала меня испеченными ею лепешками и домашним клубничным вареньем. Я с восторгом отозвался о саде, и несколько минут мы обсуждали, что там можно было бы еще сделать. Потом очередь дошла до деревенских сплетен, и я узнал о последних скандальных проделках миссис Кирби, бартуэйтовской Памелы Бордес. Затем последовал долгий рассказ о проблемах моей сестры Линды, которая никак не могла подобрать подходящую обивку для своего дивана, и обычные мягкие упреки, что я редко заглядываю к ней. Все это время мать не сидела спокойно ни секунды. Любое слово она сопровождала красноречивыми жестами, каждую минуту вскакивала, чтобы долить мне чаю, поправить что-нибудь в гостиной или сбегать на кухню за очередной порцией лепешек. От разговоров, от постоянной беготни она даже немного раскраснелась. Она всегда была очень энергичной женщиной, без ее участия не обходилось ни одно событие в поселке. Все ее любили. В словах и поступках матерью всегда руководили доброта и искреннее желание помочь людям. К тому же односельчане все еще жалели ее. В крохотном поселке семнадцать лет – не такой уж большой срок. В таких приятных разговорах прошел почти весь день. Потом, войдя в гостиную с очередной чашкой чаю, мать сказала:

– Все же твой отец мог бы и написать. Он уже давно осел в Австралии, можно было бы отправить хоть одно письмо. Я уверена, он давно нашел отличную овцеводческую ферму. На прошлой неделе я видела по телевизору одну такую. Она бы нам точно подошла.

– Конечно, он скоро напишет. Пойдем, посмотрим сад, – сказал я, пытаясь сменить тему. Мои усилия были напрасны.

– С его стороны это ужасно невнимательно. Кроме коротенького письмеца мне ничего не нужно. Понимаю, звонить из такой дали по телефону – это дороговато. А ты получил от него весточку?

– Нет, мама, к сожалению, тоже ничего не получил, – ответил я.

Я и не мог ничего получить. Мой отец не уехал в Австралию.

Не был он ни в Аргентине, ни в Канаде, как долгие годы была уверена мать. Отец давно умер.

Несчастье произошло, когда мне было одиннадцать лет, и хотя это было не на моих глазах, даже то, что я увидел, я не смогу забыть никогда. Отец работал на нашей ферме. Что-то попало в комбайн, машину заклинило, и отец попытался вытащить посторонний предмет. Он забыл или не захотел выключить двигатель. В этот момент я стучал футбольным мячом в стенку амбара с другой его стороны. Я услышал истошный вопль, заглушивший грохот комбайна. Крик был недолгим. Я обежал вокруг амбара и увидел то, что осталось от моего отца.

В конце концов я более или менее оправился от потрясения, но моя мать так и не смогла примириться с утратой. Она очень любила отца и не могла признать, что его уже нет. Она создала свой собственный мир, где он был еще жив, и так чувствовала себя спокойней. Мой отец был арендатором одной из крупнейших ферм в округе. В поселке он пользовался всеобщим уважением, что немного облегчило жизнь матери, моей старшей сестре и мне. Владелец этих земель, лорд Маблторп, много времени проводил на ферме моего отца, обсуждая с ним всевозможные способы повышения урожайности земли. Они стали добрыми друзьями. Когда отец погиб, лорд Маблторп дал нам этот коттедж, сказав, что моя мать может жить в нем до конца своих дней. Страховая компания выплатила щедрую компенсацию, благодаря которой мы так и не узнали, что такое нищета. Нам помогали добрые соседи.

Мой отец был хорошим человеком. Так все о нем отзывались. Я отчетливо помнил этого крупного, энергичного мужчину с развитым чувством добра и зла. Я изо всех сил всегда старался угодить ему, и обычно мне это удавалось. Если же я не оправдывал надежд, то платил дорогой ценой. Однажды по окончании полугодия я принес домой не слишком хорошие оценки, да еще записку от учителя о том, что я валял дурака на уроках. Отец прочел мне целую лекцию о важности учения. Следующее полугодие я закончил с отличием.

Смерть отца и то, что случилось потом с матерью, казалось мне несправедливым, жестоким наказанием. Меня убивала моя полная неспособность изменить что-либо, я был вне себя от собственного бессилия.

Именно в это время я начал бегать. Я заставлял себя носиться вверх-вниз по холмам до полного изнеможения, до тех пор, пока мои крохотные легкие не грозили вот-вот лопнуть. Я боролся с холодными зимними йоркширскими ветрами, искал утешения в битве один на один с темными вересковыми пустошами.

Кроме того, я очень усердно занимался в школе, я твердо решил жить так, как, по моему представлению, этого хотел отец. Я добился, что меня приняли в Кембридж. Легкая атлетика отнимала много времени, и все же мне удалось получить диплом с неплохими оценками. К тому времени, когда я начал подготовку к Олимпийским играм, целеустремленность и желание победить стали моей второй натурой. Я бы покривил душой, если бы сказал, что стремился к олимпийской медали только в память об отце, но в глубине души надеялся, что он видел, как я третьим пересек финишную черту.

Мать так и не смогла понять моих амбиций. Раз отец «уехал», она стала главой семьи. Мать хотела, чтобы моя сестра вышла замуж за местного фермера, а я окончил сельскохозяйственный колледж и занялся нашей фермой. Сестра выполнила желание матери, я – нет. После гибели отца я не мог даже думать о сельском хозяйстве. Впрочем, в своем мире мать поместила-таки меня в лондонский сельскохозяйственный колледж. Сначала я пытался возражать, но она не слушала меня, и в конце концов я сдался. Она гордилась моими успехами на беговой дорожке, но боялась, что занятия легкой атлетикой помешают учебе.

– Отличная погода, – сказал я, еще раз пытаясь перейти на другую тему. – Давай погуляем.

Мы поднялись по склону холма. Мать привыкла много ходить, и скоро мы оказались в седловине, отделявшей нашу долину от соседней. Мы посмотрели на Хелмби-холл, строгое сооружение, построенное в начале двадцатого века отцом лорда Маблторпа на доходы от его текстильных фабрик.

Мать перевела дыхание.

– О, кажется, я забыла тебе сказать. Месяц назад умер лорд Маблторп. Сердечный удар. Твой отец расстроится, когда узнает.

– Очень жаль, – отозвался я.

– Мне тоже, – согласилась мать. – Он всегда был так добр ко мне. И ко всем в поселке.

– Значит, теперь владельцем Хелмби-холла стал его полоумный сын?

– Ну что ты. Пол. Он вовсе не полоумный. Он очень симпатичный молодой джентльмен. И к тому же умный. Кажется, он работает в Лондоне, в каком-то торговом банке. Я слышала, что он не собирается сюда переезжать. Будет, вроде, появляться по выходным.

– Что ж, чем меньше он будет совать свой нос в Бартуэйт, тем лучше, – сказал я. – Миссис Кирби его еще не видела? Интересно, что она скажет, – невинным тоном закончил я.

Мать рассмеялась.

– Уж она найдет, что сказать.

Мы возвратились в коттедж около семи, усталые, но довольные обществом друг друга.

Потом, когда я уже садился в автомобиль, собираясь возвращаться в Лондон, мать сказала:

– Дорогой, учись как следует. Перед отъездом твой отец сказал мне, что из тебя должен получиться хороший фермер, и я уверена, ты можешь доказать, что он был прав.

Как обычно после визита к матери, я возвращался в прескверном настроении. Я был зол на весь этот так несправедливо устроенный мир.


В понедельник утром я уже сидел за своим столом, когда появился Роб. На его лице сияла широкая, от уха до уха, улыбка. Я знал эту улыбку. Роб снова влюбился, и его дела шли на лад.

– Так что у тебя? Рассказывай.

Роба прямо-таки распирало от желания поделиться со мной.

– Так вот, вчера я позвонил Кэти и уговорил ее встретиться со мной. Она напридумывала тысячу причин, но от меня отделаться не так-то просто, и я твердо стоял на своем. В конце концов она сдалась, и Мы пошли в кино. Там шел фильм, который, как сказала Кэти, она хотела посмотреть уже не один год. Это оказался какой-то французский вздор Трюффо 163. Мне смотреть его стало так скучно, что очень скоро я потерял нить, а она не могла отвести глаз от экрана. Потом мы пошли в ресторан. Проболтали там несколько часов. Мне кажется, она понимает меня так, как никогда не понимала ни одна девушка.

Если не считать Клер месяц назад и Софи три месяца назад, с изрядной долей злорадства подумал я. Когда Роб изливал девушке душу, он забывал обо всем на свете. Самое смешное, что девушки при этом тоже проявляли странную забывчивость. Но я не отнес Кэти к числу тех, кто мог бы легко поддаться уговорам Роба.

– Ну и что было дальше? – спросил я.

– Да ничего, – улыбнулся Роб. – Она – прекрасная девушка. Она не станет заниматься такими вещами после первого же свидания. Но мы договорились на субботу. Я собираюсь покатать ее на яхте.

– Желаю успеха, – сказал я.

Это уже похоже на другие романы Роба, подумал я. Он начал сооружать пьедестал. Все же надо было отдать ему должное. Он был способен расколоть самый крепкий орешек.

На телефонной панели замигала лампочка. Это был Кэш.

– У меня два вопроса, – начал он. – Во-первых, ты летишь на нашу конференцию?

– Да, мне очень хотелось бы. Большое спасибо, – ответил я.

– Отлично, – продолжал Кэш. – А я обещаю устроить встречу с Ирвином Пайпером, как только у него выдастся свободная минута. У меня еще одно предложение. Ты не хочешь съездить на Хенлейскую регату в качестве гостя «Блумфилд Вайс»? Наш банк каждый год ставит там свою палатку. Я слышал, это очень интересно. Кэти и я тоже будем там. Если хочешь, возьми с собой кого-нибудь из своей фирмы.

У меня упало сердце. Меня совершенно не интересовала гребля. И тем более меня не радовала перспектива участия в подобных коллективных развлечениях. Там придется много пить с теми, кого я не знаю и не хочу знать. Единственное утешение: никто не будет обращать ни малейшего внимания на регату. Мне очень хотелось отказаться, но отказать Кэшу всегда было трудно.

– Спасибо за приглашение, мне нужно только проверить, не заняты ли у меня выходные. Я тебе перезвоню.

– Ладно. Жду звонка.

Я повесил трубку. Экспансивный американец разговаривает со сдержанным англичанином, и оба остаются недовольными, подумал я. Почему-то я почувствовал неловкость.

– В чем дело? – поинтересовался Роб.

– «Блумфилд Вайс» приглашает меня на Хенлейскую регату, и у меня не хватило мужества отказаться.

Роб навострил уши.

– Ах, «Блумфилд Вайс»? Кэти там тоже будет?

– Да, – сказал я.

– Знаешь, я думаю, ты должен согласиться. И должен взять меня с собой.

Я возражал, но все мой усилия были напрасны. Я не мог противостоять объединенной силе убеждений Кэша и Роба и взялся за телефонную трубку. Я сказал Кэшу, что с удовольствием поеду на регату и возьму с собой Роба. Судя по голосу, Кэш остался доволен.

Я сидел на своем рабочем месте и следил за ленивой летней борьбой на рынке. Мне умело помогала Дебби. Я мучался от безделья и был не в лучшем расположении духа, зато Дебби такая ситуация, очевидно, вполне устраивала. Она увлеченно сражалась с кроссвордом в «Файненшал таймс». Я отчаянно пытался найти какое-нибудь занятие и в безнадежной попытке наткнуться на свежие мысли стал рыться в нашем портфеле.

В конце концов я обнаружил пару пакетов облигаций с пометкой NV. Это навело меня на мысль.

– Дебби!

– Подожди, не видишь, я занята, – откликнулась она.

– Ты проверила все облигации, выпущенные на нидерландских Антиллах? Нам нужно что-нибудь предпринимать в связи с изменениями к договору о налогообложении?

Дебби отложила газету с кроссвордом.

– Как ни удивительно, но я все проверила. – Она показала на кипу проспектов. – Я просмотрела все наши портфели, и у нас везде все в порядке. Изменения не коснулись ни одного из наших пакетов. У нас только один пакет нидерландских Антилл, и они сейчас котируются ниже ста, так что если эмитент будет погашать их по номиналу, то мы только выиграем.

– Уже легче. Отлично. Благодарю за труд, – сказал я.

– Не торопись благодарить. Что касается налогообложения, у нас действительно все в порядке, но я тут натолкнулась на один пакет облигаций, которые очень дурно пахнут.

– Продолжай.

– Вот эти.

Она положила мне на стол проспект. Я взял его. На обложке было тиснение: «"Тремонт-капитал NV" гарантирует 8 процентов с погашением 15 июня 2001 года». Внизу буквами поменьше: «Гарантом выступает „Хонсю-банк лимитед“», а еще ниже: «Ведущий менеджер – инвестиционный банк „Блумфилд Вайс“».

– Так что в них плохого? – не понял я.

– Точно сказать не могу... – начала Дебби, но тут же осеклась и резко выпрямилась. – Боже! Ты это видел?

– Что?

– Сообщение «Рейтер». – Она прочла с экрана: – Компания «Джипсам оф Америка» объявила о своем согласии на предложение ДГБ... Что это за чертов ДГБ?

– Думаю, это немецкая цементная компания, – предположил я. – Мы были правы. Что-то заваривается.

Тут же замигали лампочки. Я взял телефонную трубку. Это был Дейвид Барратт.

– Вы уже знаете, что ДГБ намеревается купить «Джипсам»?

– Да, – ответил я. – Если верить «Рейтер», они полюбовно договорились. Вам известны какие-то причины, по которым они не могли бы договориться?

– Нет, – ответил Дейвид. – ДГБ не проводит никаких финансовых операций на территории США, так что не должно возникнуть никаких проблем и с антимонопольным законодательством.

– Какова репутация ДГБ? – спросил я.

Если ДГБ считается надежной корпорацией, то риск проиграть на покупке облигаций «Джипсам» существенно уменьшается. Их курс взлетит до небес.

– Дубль А с минусом 164, – ответил Дейвид. Что касается деталей финансового состояния даже никому не известных компаний, его голова была не хуже компьютера. – Подождите, мой агент хочет что-то сказать. – С минуту в трубке слышался только неразборчивый шум. – Он говорит, что за покупку ДГБ платит наличными и размещением акций. Это не должно повредить рейтингу.

– Как продаются облигации? – спросил я.

– Подождите минутку. – Через несколько секунд Дейвид заговорил снова. – Он просит по девяносто пять. Хотите продать свои два миллиона?

Я задумался. Нет, девяносто пять – это слишком мало.

– Благодарю, но они должны еще подняться. Дайте мне знать, если курс подрастет.

Я положил телефонную трубку и крикнул Дебби:

– Что у тебя?!

– Все гоняются за этими «Джипсам». «Блумфилд Вайс» предлагает девяносто семь. У меня на связи Клер. Она предлагает девяносто семь с половиной. Продавать?

Я пощелкал на калькуляторе. По моим расчетам курс облигаций должен был вырасти по крайней мере до девяноста восьми с четвертью.

– Нет, потерпи.

– Давай продадим. Получим приличную прибыль, – предложила Дебби.

– Нет, эти бумажки стоят на три четверти пункта дороже.

– Ну и жадина ты, – прокомментировала Дебби.

Мы поговорили еще с тремя торговыми агентами, но никто не предлагал больше девяноста семи с половиной. Я уже готов был сдаться, когда Карен крикнула:

– Дебби, на четвертой линии «Лейпцигер банк»!

– Что еще за– «Лейпцигер банк»? – не поняла Дебби. – Скажи, пусть катятся к черту, мы заняты.

«Лейпцигер банк»? Интересно, подумал я, что от нас хочет эта темная немецкая лошадка?

– Карен, я с ним поговорю! – крикнул я.

– Доброе утро. Говорит Гюнтер. Как у вас погода? У нас отличный день.

– Доброе утро, – ответил я. Кончай попусту болтать, Гюнтер, мысленно добавил я, переходи к делу. После еще двух-трех ничего не значащих фраз Гюнтер поинтересовался, не слышал ли я об облигациях компании «Джипсам оф Америка».

– Слышал. Больше того, у меня на два с половиной миллиона долларов облигаций этого выпуска.

– Отлично. Мой трейдер предлагает по девяносто шесть. Уверен, это очень выгодное для вас предложение.

Ничего себе предложение! По меньшей мере на два пункта ниже рыночного курса!

– Послушайте, Гюнтер, – ответил я, – сейчас у меня на связи один из моих коллег. Он собирается продать эти облигации одному нашему старому другу по девяносто девять. Если вы сейчас же предложите девяносто девять с половиной, я продам их вам. В любом другом варианте вы их больше никогда не увидите.

– Дайте мне подумать хотя бы час, – взмолился потрясенный Гюнтер.

– Могу дать только пятнадцать секунд, – ответил я.

Последовало молчание. Через тринадцать секунд в трубке снова зазвучал голос Гюнтера:

– Хорошо, хорошо, мы покупаем девятипроцентные «Джипсам оф Америка» с погашением в 1995 году на два с половиной миллиона по курсу девяносто девять с половиной.

– Принято, – сказал я.

– Благодарю вас, – ответил Гюнтер. – Надеюсь на более тесное сотрудничество в будущем.

Как бы не так, подумал я, и положил трубку.

– Черт возьми, как тебе удалось заставить его раскошелиться на девяносто девять с половиной? – спросила Дебби.

– Я решил, что такая контора, как «Лейпцигер банк», может скупать эти облигации только по одной причине – если она является местным банком компании ДГБ. А раз ДГБ позарез нужно скупить облигации «Джипсам», она может себе позволить платить подороже. Ты хоть раз в жизни видела дельца, который, предлагая тебе бумаги по курсу девяносто шесть, готов заплатить за них девяносто девять с половиной? При случае напомни, чтобы впредь я не имел с ним никаких дел.

– Итак, сколько мы заработали? – спросила Дебби.

– Мы купили этих облигаций на два миллиона по курсу восемьдесят два и продали на семнадцать с половиной пунктов дороже, – прикинул я. – Значит, мы заработали триста пятьдесят тысяч долларов! Неплохо. И к тому же избавились от нашего пакета на полмиллиона. Любопытно, какой курс будет у наших акций, когда в игру вступит Нью-Йорк?

Дебби, казалось, не разделяет моего энтузиазма.

– В чем дело? – спросил я.

– Кто-то должен был знать о готовящейся продаже компании, – сказала она.

– Конечно, кто-то знал, – согласился я. – Кто-то всегда знает. Так устроен мир.

– Может быть, нам не стоило покупать эти акции, – засомневалась Дебби.

– Почему не стоило? Мы понятия не имели, что кто-то проглотит «Джипсам». Мы догадывались, но вовсе не были уверены. Мы не нарушили ни одного правила.

– Но ведь кто-то знал. Иначе почему бы курс акций так резко взлетел?

– Послушай, – возразил я, – Ты – наш юрисконсульт. Ты знаешь правила и законы. Мы их нарушили?

Дебби на минуту задумалась.

– Формально не нарушили.

– Вот и хорошо. А теперь дай мне пару бланков регистрации, я запишу результаты операции.


Следующий день, среда, получился сумасшедшим. Мне нужно было составить отчет для одного из наших клиентов, но результаты моих расчетов никак не сходились с теми цифрами, которые должны были получиться и которые я знал наизусть. Во второй половине дня я битых два часа просидел над колонками цифр, пока не нашел ошибку. Оказалось, мне дали неверные исходные данные. Проклиная себя за глупость, я отправился наверх, в административный отдел, чтобы показать его сотрудникам их ошибку. Теперь мне предстояло начинать все расчеты сначала. На это уйдет несколько часов, к тому же меня будут постоянно отвлекать торговые агенты. Значит, мне повезет, если я закончу работу до полуночи. Дебби вызвалась мне помочь, и я охотно согласился. Даже работая вдвоем, мы освободились только в восемь вечера.

Я положил готовый отчет на стол Карен. Утром его можно будет отправлять клиенту. Мы с Дебби перекинулись взглядами.

– Отметим? – предложила Дебби.

– Почему-то я был уверен, что ты предложишь что-нибудь в этом роде, – сказал я. – Куда пойдем?

– Ты был на том корабле на Темзе? Знаешь, возле станции метро «Темпл»?

– Корабль так корабль, – согласился я. – Подожди, я возьму портфель.

– О, ну хоть сегодня забудь о своем портфеле! – не вытерпела Дебби. – Дома ты его даже не откроешь и завтра снова принесешь сюда. Разве я не права?

– Э-э...

– Пойдем!

Перед уходом я осмотрелся. В офисе еще оставались Роб, игравший со своим компьютером, и Хамилтон, который неторопливо рылся в огромной кипе бумаг. Что касается Хамилтона, то его часто можно было застать в офисе в столь, позднее время, но Роб крайне редко задерживался после шести. Начинало смеркаться, и в окна операционной комнаты били почти горизонтальные красные лучи заходящего солнца. Они яркой полосой отделили серые и черные громады Сити от темнеющего неба.

– Собирается дождь... – неуверенно заметил я.

– Черт с ним, пойдем.

Дождь закапал, как только мы ступили на палубу бывшего корабля, а теперь плавучего ресторана. Мы заняли столик в главном салоне и через иллюминатор поглядывали на серые волны Темзы, бегущей к Вестминстеру. Вокруг шестов, воткнутых в дно реки рядом с кораблем, закручивались сильные водовороты. В огромном городе в конце двадцатого столетия было странно наблюдать за этой дикой, необузданной стихией. Конечно, человек научился строить каменные берега и сложнейшие барьеры, чтобы направлять поток в нужное русло, но он никак не мог остановить его.

Потом дождь полил сильней, капли разбивались о волны, река, город и небо окрасились в один темно-серый свет. Поднялся ветер, и корабль с негромким скрипом закачался на волнах.

– Бр-р-р, – поежилась Дебби. – Трудно поверить, что сейчас лето. А здесь очень уютно, правда?

Я осмотрелся. В обшитом полированным деревом неярко освещенном салоне за столиками, вытянувшимися двумя рядами, разрозненными группками сидели немногочисленные посетители. В углу собралась чуть большая компания любителей выпить. Действительно, раскачивания и скрип корабля, приглушенный шум непринужденной болтовни, влажный, но теплый воздух создавали здесь особый уют.

Мы заказали бутылку санчерре. Официант мгновенно принес вино и розлил его по бокалам. Я поднял свой.

– Твое здоровье, – сказал я. – Благодарю за помощь. Если бы не ты, я еще сидел бы за своим столом.

– Не за что, – ответила Дебби, отпив глоток. – Видишь ли, я вовсе не такая отпетая лентяйка, как обо мне думают.

– Что ж, я уверен, Хамилтон это тоже заметил.

– Пусть он катится ко всем чертям. Я вызвалась помочь тебе только по одной причине – потому что ты весь день казался мне ужасно несчастным. Ты такими словами обзывал эту выверку начисленных процентов, что вогнал меня в краску.

– Что ж, все равно я тебе очень благодарен, – сказал я.

Я подумал, что едва ли мог найти такие слова, которые вогнали бы Дебби в краску, но здесь, в прокуренной, насыщенной парами алкоголя атмосфере, ее щеки и впрямь зарумянились.

– Похоже, последние дни ты работаешь ненормально много, – заметил я. – Ты уверена, что у тебя все в порядке?

Действительно, на работе Дебби почти не отрывала голову от стола.

– Может быть. Но ведь это ты дал мне на просмотр гору проспектов, так что благодарить нужно тебя. – Она нахмурилась. – Впрочем, кое-что меня и в самом деле тревожит, сильно тревожит.

– Что, например? – заинтересовался я. Дебби с минуту подумала, потом покачала головой.

– Нет, забудь об этом. Сегодня я достаточно провозилась с этими чертовыми проспектами, мои проблемы могут подождать до завтра. У нас еще будет возможность поболтать и о них.

Я и сам видел, что Дебби расстроена, а расстроить Дебби. могло только что-то из ряда вон выходящее. Но сейчас она определенно не настроена была обсуждать свои проблемы, поэтому я сменил тему.

– Ты знаешь трейдеров «Блумфилд Вайс», не так ли?

– Да, а зачем тебе они?

– А того, кто продает облигации «Джипсам», тоже знаешь?

– Да. Это Джо Финлей. Он торгует в «Блумфилд Вайс» бумагами всех американских корпораций. Очень хорош. Говорят, он – лучший корпоративный трейдер на «стрите», умеет делать деньги и на покупке и на продаже. Трейдеры из других фирм стараются поддерживать с ним хорошие отношения.

– Почему?

– Он законченный мерзавец.

Дебби сказала это так убежденно, что я подумал, уж не пришла ли она к такому выводу на собственном опыте. Что-то в ее тоне помешало мне попросить объяснений.

– Он честен?

Дебби рассмеялась.

– Трейдер из «Блумфилд Вайс»? Думаю, это крайне маловероятно, ты согласен? А почему ты спрашиваешь?

– Я просто не могу понять, почему «Блумфилд Вайс» так заинтересовался этими облигациями за день до сообщения о поглощении компании «Джипсам».

– Ты хочешь сказать, что Джо знал об этом заранее? Я бы нисколько не удивилась.

Я снова наполнил наши бокалы.

– На что ты собираешься потратить деньги «Джипсам»? – с изрядной долей иронии поинтересовалась Дебби.

– Ты имеешь в виду доход от купленных нами акций? Не знаю. Думаю, просто положу в банк.

– Зачем? На черный день? – не унималась Дебби, кивнув в сторону иллюминатора, за которым стало совсем темно. Дождь лил как из ведра.

Я улыбнулся, почувствовав себя отчасти дураком.

– Видишь ли, мне не на что их тратить. Моя квартира меня вполне устраивает. «Де Джонг» дал мне автомашину. Похоже, что даже в отпуск уехать у меня не будет времени.

– Что тебе действительно нужно, так это очень дорогая любовница, – посоветовала Дебби. – Такая, на которую ты смог бы потратить свои нечестно заработанные деньги.

– Прошу прощения, но сейчас у меня нет любовницы.

– Что? У молодого финансиста, такого завидного кандидата в мужья? Не верю, – сказала Дебби с деланным удивлением. – Конечно, иногда ты бываешь грубоват, да и нос у тебя мог бы быть более классическим. И к парикмахеру ты давно не заглядывал, да? В общем, твои проблемы мне понятны.

– Благодарю за лестную оценку. Не знаю, мне кажется, у меня просто не хватает времени.

– Слишком много работы?

– Слишком много работы, слишком много тренировок.

– Типичная ситуация. Так кто же ты? Труженик-девственник?

– Ну, не совсем, – улыбаясь, ответил я.

– Ах, так? Расскажи, как это у тебя было.

Дебби, вся внимание, подалась вперед.

– Это не твое дело, – нерешительно попытался отказаться я.

– Конечно, не мое, – согласилась Дебби. – Расскажи.

Не сводя с меня умоляющего взгляда сверкающих глаз, Дебби уперлась локтями в стол. Рассказывать мне совсем не хотелось, но я не мог разочаровывать Дебби.

– Понимаешь, в университете у меня была одна девушка. Ее звали Джейн, – начал я. – Она была очень хорошенькой. И очень терпеливой.

– Терпеливой?

– Да. Тренировки отнимали у меня почти все свободное время. Я бегал не меньше сорока миль в неделю, и это не считая спринтерской подготовки и упражнений с отягощениями. И еще я хотел получить диплом с неплохими оценками. На все остальное у меня просто не оставалось времени.

– И она все это терпела?

– Какое-то время. Мне трудно было ее в чем-то упрекнуть. Она приходила на все соревнования, а иногда даже на тренировки.

– Должно быть, она тебя очень любила, – сделала вывод Дебби.

– Наверно. Но в конце концов ее терпение лопнуло. Или я, или легкая атлетика, сказала она. Можешь догадаться, что я выбрал.

– Бедная Джейн.

– Я не уверен, что она такая уж бедная. Без меня она только выиграла. Через два месяца она встретила Мартина, а еще через год они обвенчались. Наверно, у нее сейчас двое детей и счастливая семейная жизнь.

– И с тех пор у тебя никого не было?

– Иногда появлялась девушка. Но всегда ненадолго, – ответил я.

Каждое мое увлечение очень скоро превращалось в борьбу между легкой атлетикой и девушкой, а я вовсе не был склонен жертвовать спортом. Иногда я сожалел о своем решении, но оно всегда было частью той цены, которую мне приходилось платить за путевку на Олимпийские игры. Честно говоря, я всегда был готов платить такую цену.

– Ладно, а теперь что тебя останавливает? – спросила Дебби.

– Останавливает перед чем?

– Ну, завести девушку.

– Не могу же я просто пойти куда-то и, как ты говоришь, «завести», – запротестовал я. – Я хочу сказать, это не так просто. С этой работой и всем прочим у меня просто нет времени.

Дебби засмеялась.

– Но ты мог бы выкроить полчаса от девяти до девяти тридцати по вторникам и четвергам. Этого должно быть достаточно, правда?

Я пожал плечами и тоже улыбнулся.

– Да, ты права. Я просто вышел из формы. Я немедленно исправлю ошибку. Ровно через неделю я представлю на твой суд сразу трех женщин.

Мы допили вино, расплатились и встали, приготовившись храбро встретить дождь и ветер. Над неспокойной водой мы прошли по закрытому трапу и остановились под навесом на тротуаре. Ни у меня, ни у Дебби не было ни плаща, ни зонтика. Мы в нерешительности всматривались в холодную сырую темноту, когда перед нами вдруг возникла фигура мужчины. Он на мгновение остановился перед Дебби, протянул руку и схватил ее за грудь.

– Скучаешь без меня, любимая? – сказал он и издал короткий сухой смешок.

Потом он повернулся ко мне, не больше секунды смотрел на меня странным, будто нетрезвым взглядом голубых глаз, изогнул уголки губ в фальшивой улыбке и тут же нырнул в дождь.

Мгновение я ошарашенно стоял, не двигаясь с места, мою реакцию замедлило вино, а потом ринулся в темноту за наглым незнакомцем. Дебби успела схватить меня за рукав.

– Не надо. Пол! Остановись!

– Но ты же видела, что он сделал, – сказал я, нерешительно стараясь освободиться от хватки Дебби.

– Пол, я тебя прошу. Не обращай внимания. Пожалуйста. Я всматривался в темноту, но незнакомец уже исчез. Дебби не сводила с меня умоляющего и теперь очень посерьезневшего взгляда. Она определенно испугалась.

Я пожал плечами и вернулся под навес. За несколько секунд я промок до нитки.

– Кто это был, черт возьми?

– Не спрашивай.

– Но нельзя же такое спускать с рук!

– Послушай меня, Пол, пожалуйста. Забудь об этом. Пожалуйста.

– Хорошо, хорошо. Давай посадим тебя в такси.

Ничего удивительного, что в такую погоду ни одного такси так и не показалось. Мы решили добираться на метро. Дебби нужно было на станцию «Эмбанкмент», мне – на «Темпл».

Поезд метро двинулся по своему бесконечному пути кольцевой линии, и я задумался о человеке, который на моих глазах оскорбил Дебби. Кто бы это мог быть? Бывший любовник? Коллега по прежней работе? Вообще незнакомый ей человек? Пьяница? Я понятия не имел. Не мог я понять и другое: почему Дебби не захотела ничего сказать о нем. Мне показалось, что она была скорее напугана, чем шокирована или оскорблена. Очень странно.

Я видел его лишь мгновение, когда он повернулся ко мне лицом. Это был худой, но крепкий мужчина лет тридцати пяти в самом обычном костюме служащего. Мне запомнились его глаза, бледно-голубые, безжизненные, с крохотными зрачками. Я поежился.

Поезд остановился на станции «Виктория». Из вагонов высыпали толпы пассажиров, а сели всего несколько человек. Поезд двинулся дальше, и мои мысли переключились на другие проблемы. Я попытался читать газету, которую держал в руках сидевший передо мной старик, но никак не мог сосредоточиться. Я вспомнил разговор о моих девушках, вернее, об их отсутствии. Честно говоря, несколько последних лет женщины меня не интересовали. Не могу сказать, что я был противником женской компании, скорее наоборот, просто столько моих романов начиналось большими надеждами, а заканчивалось полным разочарованием, что дальнейшие попытки казались бессмысленными. Наверно, мне нужно было как-то попытаться изменить положение. Дебби была права; как бы ни был я поглощен работой, следует находить время и для чего-то другого.

Мысль о Дебби заставила меня улыбнуться. Ничто не могло испортить ей настроение. Я вдруг понял, что каждый день, собираясь на работу, жду встречи с ее широкой улыбкой, с ее добродушным поддразниванием. За несколько последних месяцев я к ней очень привязался. Стоп. Что Дебби имела в виду, когда говорила, что мне нужно найти девушку? Неужели я, как обычно, проглядел весьма прозрачный намек? Нет, этого не может быть, это просто плод моего воображения. Только не Дебби. Только не я. Но почему-то мне не хотелось расставаться с этой мыслью.

Пятая глава

На следующий день я был занят с самого утра. Лампочки на телефонном пульте мигали непрестанно. Рынок был очень активен. Прошел слух, что Федеральный банк ФРГ собирается урезать процентные ставки, и менеджеры фондовых компаний торопились перевести немецкие марки в доллары. Биржи были застигнуты врасплох. Там быстро скупили почти все скопившиеся за долгое время еврооблигации, выпущенные ранее шведских, и многим брокерам нечего стало предлагать. Сейлсмены пытались уговорить нас продать пакеты облигаций, которые контролировала наша фирма. Но мы держались твердо. Пусть попотеют.

Дебби опаздывала, и на все звонки пришлось отвечать мне. Это была нелегкая работа.

В девять я окликнул Карен:

– От Дебби ничего не слышно?

Прошлым вечером мы выпили совсем немного; у нее должно было хватить сил, чтобы дотащиться до нашего офиса.

– Пока нет, – ответила Карен.

В половине девятого ко мне подошел Хамилтон.

– От Дебби ничего?

– Пока ничего.

– Хотя бы соблаговолила позвонить и сказаться больной, – заметил Хамилтон.

Я не стал спорить. Если нет серьезной причины, глупо просто не показываться на работе. Любое объяснение лучше молчания. Дебби часто отсутствовала на работе, но обычно она звонила и ссылалась на недомогание или придумывала другое более или менее правдоподобное объяснение.

Время шло к ленчу. Несмотря на титанические усилия Кэша, Клер, Дейвида и других, мне удалось сохранить все наши пакеты ценных бумаг.

От напряженной работы меня оторвал голос Карен. Звучавшие в нем озабоченность и даже страх привлекли внимание всех, кто был в операционной комнате.

– Хамилтон! Это из полиции. Они хотят поговорить с кем-нибудь о Дебби.

Хамилтон взял телефонную трубку. Все мы не сводили с него глаз. Уже через несколько секунд он слегка нахмурил брови. Хамилтон вполголоса говорил около пяти минут, медленно положил трубку, встал, подошел к моему столу, потом к столу Дебби и знаком подозвал всех к себе.

– Плохие новости. Дебби нет в живых. Этой ночью она утонула.

Я был потрясен. От слов Хамилтона у меня зазвенело в ушах, комната поплыла перед глазами. Я упал в кресло. Пока Хамилтон разговаривал с полицией, в моей голове пронеслись тысячи мыслей, я со страхом думал о тех несчастьях, которые могли обрушиться на голову Дебби, и все же оказался совсем не готов к жестокому удару. Я болезненно остро ощутил пустоту стола, стоявшего за моей спиной, обычно центра веселой болтовни, сплетен и смеха. Словно издалека до меня доносились слова Хамилтона:

– Ее тело обнаружили сегодня в шесть часов утра в Темзе, недалеко от Миллуолл-докс. После полудня здесь будет полиция. Меня просили проверить, кто вчера последним видел Дебби.

– Я, – сказал я. Точнее, хотел сказать. Вместо этого из моего горла вырвался лишь непонятный хрип. – Я, – повторил я на этот раз более отчетливо.

Хамилтон повернулся ко мне и серьезным тоном сказал:

– В таком случае, Пол, очевидно, полиции потребуются ваши показания.

На меня устремились вопросительные взгляды.

– Последний раз я видел ее около половины десятого вечера, – объяснил я. – Мы только зашли выпить по бокалу вина. Потом она пошла по набережной. Больше я ее не видел.

Несмотря на сумятицу чувств, мне удалось овладеть своим голосом.

– Полиции известно, как это произошло? – спросил Роб.

– Пока ничего не известно, – ответил Хамилтон. – Полицейский сказал, что они не исключают любую возможность.

Как это могло случиться? Очевидно, она упала в воду. Но обычно человек не падает в Темзу ни с того ни с сего. Это не так-то просто сделать, даже в самую отвратительную погоду. Значит, или она намеренно прыгнула в реку, или кто-то ее столкнул. Я вспомнил неподвижный взгляд и вытянутое лицо того человека, что оскорбил Дебби у выхода из плавучего ресторана. Я готов был поклясться, что без него здесь не обошлось.

На наших телефонных панелях неистово мигали лампочки. Хамилтон сказал:

– Давайте пока ответим на эти звонки.

Мы не разговаривали друг с другом. Трудно было даже представить себе, что можно сказать в такой ситуации. Каждый переживал удар по-своему. Карен тихо всхлипывала, утирая слезы платком. Роб и Гордон выискивали, чем бы заняться.

Я просто смотрел на стол Дебби.

До вчерашнего вечера я не осознавал, насколько мы сблизились за последние два-три месяца. У меня перед глазами до сих пор стояли ее пухлые щечки, веселые искорки в ее глазах. Это было всего несколько часов назад, четырнадцать часов, если уж быть совсем точным. Разве может вдруг исчезнуть человек, в котором было столько жизни? Просто прекратить существовать. Это казалось нелепым. Я почувствовал, как у меня защипало глаза. Я опустил голову па руки и замер.

Не знаю, сколько времени я так просидел, пока не почувствовал на своем плече чью-то руку. Я поднял глаза. Это был Хамилтон.

– Примите мои соболезнования, – сказал он. – Вы были очень хорошей командой.

Я выпрямился и кивнул.

– Не хотите пойти домой? – спросил Хамилтон. Я покачал головой.

– Хотите совет? – спросил Хамилтон.

– Какой? – хрипло сказал я.

– Возьмитесь за телефонную трубку и поговорите с людьми.

Хамилтон был прав. Мне нужно было занять себя безопасной ежедневной рутиной – ценами, курсами, слухами, процентами, спредами 165.

Я не мог заставить себя сообщать коллегам о смерти Дебби. Впрочем, прошло совсем немного времени, но о несчастье знали уже все. Для меня наступили особенно трудные часы, когда мне пришлось сотни раз поддакивать, соглашаясь, что Дебби была чудесной, очень веселой девушкой и как это ужасно, что ее уже нет.

В обеденный перерыв пришли полицейские. Полчаса они разговаривали с Хамилтоном, потом в комнату для совещаний вызвали меня. Там уже дожидались двое мужчин в штатском. Тот, что покрупнее, представился инспектором сыскной полиции Пауэллом. Он был плотным мужчиной лет тридцати пяти в распахнутом дешевом двубортном пиджаке и ярком галстуке. По его быстрым, ловким движениям чувствовалось, что пиджак скрывает крепкие мышцы, а не жир. Он был человеком действия и в просторной комнате для совещаний компании «Де Джонг» ощущал определенную неловкость. Его коллега, констебль сыскной полиции Джонс, приготовив ручку и блокнот, держался в тени.

– Мистер Макензи говорит, что из сотрудников компании вы последний видели мисс Чейтер живой? – начал Пауэлл.

Он говорил с четким лондонским акцентом и таким тоном, что в его устах даже самый невинный вопрос звучал как обвинение. К тому же инспектор Пауэлл прямо-таки излучал нетерпение.

– Да, это так. Вчера вечером мы решили немного выпить.

Я рассказал полицейским все, что произошло накануне. Констебль старательно записывал, не упуская ни слова. Вопросы стали более настойчивыми, когда я упомянул о человеке, который напал на Дебби и потом исчез в темноте. Я ответил на добрый десяток вопросов, насколько мог точно описал незнакомца и сказал, что, если это нужно, я готов потратить время с художником на составление портрета по описанию. Потом Пауэлл резко сменил тему.

– Мистер Макензи сказал, что из всех сотрудников компании у вас с мисс Чейтер были самые близкие отношения?

– Да, думаю, так оно и было.

– Не была ли мисс Чейтер в последнее время чем-то подавлена? – спросил Пауэлл.

– Да нет, пожалуй, ничем.

– Никаких проблем с друзьями?

– Во всяком случае мне она об этом не говорила.

– Какие-нибудь неприятности на работе?

Я заколебался.

– Пожалуй, тоже нет.

– Совсем ничего? – настаивал Пауэлл, глядя мне прямо в глаза. Он уловил мою неуверенность.

– Видите ли, недавно у нее действительно были небольшие неприятности. – Я рассказал о разговоре Дебби с Хамилтоном и о нашей беседе на площади Финсбери. – Но во всяком случае она не настолько огорчилась, чтобы решиться на самоубийство, – закончил я.

– Это как сказать, сэр, – возразил Пауэлл. – Вы не представляете себе, насколько часто внешне вполне уравновешенные люди кончают жизнь самоубийством по таким поводам, которые их друзьям или родственникам показались бы пустяковыми.

– Нет, вы меня не поняли, – возразил я. – Дебби никогда не была в состоянии депрессии. Наоборот, она всегда смеялась. Она радовалась жизни.

Пауэлл, казалось, слушал меня вполуха. Он кивнул констеблю, и тот закрыл блокнот. Потом инспектор сказал:

– Благодарю вас, мистер Марри. Прошу прощения за то, что мы отняли у вас столько времени. Если у нас возникнут еще вопросы, надеюсь, мы сможем с вами связаться?

Я кивнул. Полицейские ушли.


Я с трудом дождался конца рабочего дня. Около шести часов я выключил свои машины и направился к выходу.

У двери лифта я столкнулся с Хамилтоном. В ожидании кабины мы неловко молчали. Для меня непринужденная болтовня с боссом была невозможной и в лучшие времена. Теперь же у меня просто не было сил, чтобы выдумывать что-то умное или интересное.

Наконец подошел лифт, и мы вошли в кабину. Хамилтон спросил:

– Какие у вас планы на сегодня. Пол?

– Никаких. Поеду домой, – ответил я.

– Не хотите по пути заглянуть ко мне и пропустить рюмку-другую? – предложил Хамилтон.

Я ответил не сразу. Я был поражен, настолько приглашение Хамилтона не вязалось с моим представлением о нем. Признаться, перспектива трудного разговора с Хамилтоном в тот момент меня вовсе не радовала, но отказаться я не мог.

– С удовольствием, – ответил я.

Хамилтон жил в одной из серых бетонных башен Барбикана, охранявшего подходы к Сити с севера. От офиса до его дома было от силы пятнадцать минут пешком; с трудом пробивая путь в людских толпах и потоках машин, мы молчали почти все эти четверть часа. Барбикан – это лабиринт бетонных башен, галерей и пешеходных дорожек, которые извиваются вокруг старинных стен и соборов Сити на высоте около двадцати футов над уровнем улиц. Лабиринт настолько запутан, что на пешеходных дорожках желтой краской начерчены линии и указатели, чтобы человек не заблудился в этом бездушном бетонном мире.

В конце концов мы подошли к башне, в которой жил Хамилтон, и на лифте поднялись на последний этаж. Квартира оказалась небольшой и удобной. Она была обставлена минимумом дорогой, но неброской мебели – ее было ровно столько, чтобы здесь можно было жить, но не более того. Единственным украшением были гравюры девятнадцатого века с изображением шотландских аббатств. Разумеется, на стенах должны висеть картины, но до этого дня я не представлял, что гравюры могут быть настолько серыми. Через открытую дверь я заглянул в другую комнату: там был виден только письменный стол.

– Это мой кабинет, – пояснил Хамилтон. – Разрешите, я вам покажу.

Мы вошли в кабинет. Письменный стол стоял у окна, а все стены от пола до потолка были не видны за полками и картотечными ящиками. В этой небольшой комнате были собраны тысячи книг и документов. Кабинет немного напоминал комнату преподавателя в Кембридже, но в отличие от нее содержался в идеальном порядке. Здесь каждая бумага имела свое, строго определенное место. Кроме компьютера на столе не было абсолютно ничего.

Я пробежал взглядом по полкам. Судя по названиям, почти все книги имели то или иное отношение к финансам или экономике. Здесь были даже фолианты девятнадцатого века. Потом мое внимание привлекли полки с другими книгами: я заметил «Теорию хаоса» Глика, «Роль толпы в истории» Руда и даже «Происхождение видов» Дарвина. Рядом стояли труды по психологии, физике, религии и лингвистике.

Хамилтон подошел ко мне.

– Я бы рекомендовал вам прочесть кое-что из этих книг. Они помогут понять суть нашей работы.

Я удивленно посмотрел на него.

– Рынки – это постоянное изменение цен, это взаимосвязанные группы людей, это конкуренция, это информация, это страх, жадность, вера, – объяснял Хамилтон. – Все это является предметом исследования ряда наук, каждая из которых позволяет со своей точки зрения понять, почему рынок ведет себя так, а не иначе.

– Понимаю, – сказал я.

Я действительно понял Хамилтона. В его представлении все, что сделали великие ученые в естественных и гуманитарных науках, так разве лишь внесли какой-то вклад в теорию финансов. Что ж, значит, и от них была какая-то польза.

Я снял с полки книгу. Это был «Государь» Никколо Макиавелли.

– А это? – спросил я, показывая книгу Хамилтону. Он улыбнулся.

– О, Макиавелли понимал, что такое власть. Это книга о власти и о том, как ее использовать. А что такое финансовые рынки? Деньги – это власть, информация – это власть, аналитические способности – это тоже власть.

– Но разве он не писал о том, как стать безжалостным диктатором?

– Нет, нет, вы чрезмерно упрощаете. Конечно, он верил в то, что цель оправдывает средства. Умелый государь ради достижения своей цели способен на все, но он постоянно должен поддерживать видимость добродетели. Это жизненно важно.

Я озадаченно моргнул. Хамилтон рассмеялся.

– На рынке это значит быть умным, быть прозорливым, но прежде всего беречь свою репутацию. Запомните это.

– Запомню, – сказал я, ставя книгу на место.

– Мне нравится мой кабинет, – довольным тоном продолжал Хамилтон. – Я провожу здесь почти все свободное время. Посмотрите, какой отсюда открывается вид.

В самом деле, вид был изумительным. Передо мной лежал весь Сити от собора святого Павла до Ист-энда, в том числе и то банковское здание, где располагался офис нашей компании. Источник вдохновения для Хамилтона, когда он склонялся над трудами по исследованию рынков.

Мы вернулись в гостиную.

– Скотч? – предложил Хамилтон.

– Да, пожалуйста.

Он плеснул щедрую порцию виски в два стакана и разбавил его небольшим количеством воды. Хамилтон протянул мне один стакан. Мы сели.

С видимым удовольствием попробовав напиток, Хамилтон спросил:

– Вы полагаете, это было самоубийством?

Он внимательно следил за моей реакцией. Я вздохнул.

– Нет, – сказал я. – Полиция может говорить все что угодно, но я никогда не поверю, что Дебби могла решиться на что-то подобное.

– Впрочем, у нее были проблемы с работой, не так ли? – заметил Хамилтон. – Не знаю, рассказывала ли она вам, что незадолго до ее смерти у нас была довольно трудная беседа о её будущем.

– Да, я знаю, – ответил я. – Она говорила мне и действительно была немного расстроена. Но надолго ее не хватило, она скоро обо всем забыла. Она была не из тех, кто из-за такой мелочи, как работа, станет портить себе жизнь. Я совершенно уверен, что ее смерть никак не связана с вашей беседой.

Хамилтон заметно успокоился.

– Да, на самоубийцу она была совсем не похожа, – согласился он. – Думаю, это был несчастный случай. —На минуту воцарилось молчание.

– Я в этом не вполне уверен, – наконец сказал я.

– Что вы имеете в виду?

– Незадолго до ее смерти мы встретили подозрительного человека.

– Подозрительного человека? Кого же?

– Я его не знаю. Возможно, он работает в Сити. Худой, лет тридцати пяти, очень крепкий физически, с недобрым взглядом.

– Что он сделал? Вы видели что-нибудь?

– Он появился, как только мы вышли из ресторана. Он просто подошел к ней, схватил ее за грудь, а потом скрылся в темноте. Через минуту-другую она тоже ушла.

– Поразительная наглость. А что вы сделали?

– Меня остановила Дебби, – ответил я. – Мне показалось, что она испугалась. Этот человек был очень странным.

– Вы сообщили о нем полиции?

– Да.

– И что полиция думает?

– Полицейские все записали, а о том, что они думают, мне ничего не сообщили. Но мне кажется, тот тип вполне мог столкнуть Дебби в Темзу. Как вы думаете?

Хамилтон немного помолчал, как обычно в минуты раздумья осторожно поглаживая бородку.

– Вполне возможно, что вы правы. Но кто он? И почему бы он мог решиться на такое?

Занятые своими мыслями, мы снова замолчали. Хамилтон, разумеется, пытался свести в этой истории концы с концами. Я думал о Дебби. День выдался нелегким.

Я залпом допил виски.

– Разрешите. – Хамилтон протянул руку к моему стакану.

Вцепившись во вновь наполненный стакан, я сменил тему.

– Вы давно живете здесь? – спросил я.

– Уже лет пять, – ответил Хамилтон. – Сразу после развода. Очень удобно – рядом с офисом нашей компании.

– Я не знал, что вы разведены, – смущенно признался я.

Я понятия не имел, позволит ли мне Хамилтон вторгаться в его личную жизнь и если позволит, то в какой мере. Но тема была интересной. В компании «Де Джонг» никто не знал ровным счетом ничего о жизни нашего босса вне стен офиса. На эту тему было немало сплетен и разговоров.

– Не знали? Впрочем, разумеется, не знали. Я не люблю говорить об этом. Но у меня есть сын, Аласдер. – Хамилтон жестом показал на фотографию улыбающегося мальчика лет семи-восьми, играющего в футбол. Мальчик был очень похож на Хамилтона, только не такой серьезный, конечно.

– Вы часто с ним встречаетесь? – спросил я.

– О да, раз в две недели, по выходным, – сказал Хамилтон. – У меня есть коттедж в Пертшире, недалеко от дома его матери. Очень удобно. И мальчику там гораздо лучше, чем в этом ужасном городе. Там хорошо. Когда гуляешь по холмам, забываешь обо всем этом. – Хамилтон жестом обвел городской пейзаж за окном.

Я рассказал ему о Бартуэйте и о том, как в детстве бегал по вересковым пустошам. Хамилтон внимательно слушал. Я не привык говорить с ним на подобные темы, но его, казалось, мой рассказ искренне заинтересовал, и постепенно я чувствовал себя все уверенней. Лучше болтать о событиях, от которых нас отделяют сотни миль и долгие годы, чем о том, что случилось сегодня в этом городе.

– Иногда я жалею о том, что не остался в Эдинбурге, – сказал Хамилтон. – Там я без труда нашел бы нехлопотную работу, например, был бы управляющим в какой-нибудь страховой компании с несколькими сотнями миллионов.

– Почему же вы не остались? – поинтересовался я.

– Я попытался, но все было мне не по душе, – объяснил Хамилтон. – Шотландские ценные бумаги надежны, но шотландцы не склонны рисковать. Я решил перебраться сюда. В самую гущу событий. – Он заглянул в свой стакан. – Конечно, Мойре это не понравилось. Она не понимала, почему моя работа отнимает так много времени. Она думала, что я вполне могу работать с девяти до пяти, а все свободное время проводить дома. Но эта работа требует гораздо большего, а Мойра мне просто не верила. Поэтому мы разошлись.

– Понимаю, – сказал я.

Я действительно понимал Хамилтона. Он был одинок, а без сына и жены должен был еще острее ощущать свое одиночество. Конечно, он сам принял такое решение; ему следовало бы сначала честно рассказать о своей работе, а уж потом жениться. Тем не менее, я ему сочувствовал. Возможно, лет через десять я сам окажусь в таком же положении. Я пожал плечами, вспомнил разговор с Дебби и стал склоняться к мысли, что, пожалуй, она была права.

Хамилтон оторвал глаза от стакана с виски.

– Какое впечатление сложилось у вас о «Де Джонге»? Вы ведь работаете у нас уже полгода. Вам нравится?

– Да, нравится. Очень нравится. Я искренне рад, что перешел в вашу команду.

– А операции с ценными бумагами?

– Я в восторге от них. Хотелось бы только набраться опыта. Иногда мне кажется, что я уловил самую суть, а потом все идет не так. Возможно, все дело просто в везении.

Хамилтон улыбнулся.

– Отбросьте подобные мысли раз и навсегда. Конечно, везение всегда играет определенную роль, по крайней мере в каждой операции. Но если вы научитесь принимать решение только в том случае, когда обстоятельства складываются в вашу пользу, то в конце концов вы наверняка останетесь в выигрыше. Это элементарная статистика.

Хамилтон заметил мое недоумение и еще раз улыбнулся.

– Нет, конечно, вы правы, все не так просто. Главное в том, чтобы научиться распознавать, когда именно обстоятельства складываются в вашу пользу, а это возможно только после многих лет работы. Но не расстраивайтесь. Вы на правильном пути. Не отступайте, всегда обдумывайте, что вы делаете и почему, учитесь на своих ошибках – и все будет отлично. У нас сложится превосходная команда.

Я искренне надеялся, что так оно и будет. Я даже немного разволновался. Хамилтон никогда не сказал бы о единой команде, если бы действительно так не думал. Я был полон решимости стараться изо всех сил и следовать всем его наставлениям.

– Я видел, как вы бегали, – заметил Хамилтон.

– О, я и не знал, что вы следите за легкой атлетикой.

– Олимпийские игры смотрят все, даже я. А легкая атлетика мне действительно нравится. Очарование спорта неодолимо. Я видел вас по телевидению несколько раз, но лучше всего запомнил олимпийский финальный забег, когда вы со старта вырвались вперед. Ваше лицо показали крупным планом. Полная самоотдача и дьявольское терпение. Я был уверен, что вы выиграете, но потом вас обошли кениец и испанец.

– Ирландец, – пробормотал я.

– Кто?

– Ирландец. Это был ирландец, а не испанец, – пояснил я. – Очень быстрый ирландец.

Хамилтон засмеялся.

– Что ж, я очень рад, что теперь вы работаете со мной. Надеюсь, вдвоем мы превратим «Де Джонг» в нечто стоящее.

– Мне бы тоже этого очень хотелось, – сказал я. Действительно очень хотелось бы.


Дебби хоронили на тихом церковном кладбище в небольшой кентской деревушке. На похоронах я представлял компанию «Де Джонг». Погода была изумительной, ярко светило солнце. В костюме мне было жарко, я чувствовал, как по спине у меня стекают струйки нота. В рощице рядом с кладбищенскими воротами громко кричали грачи, но эти звуки не нарушали, а скорее дополняли тишину. Идеальное сопровождение для печального обряда скромных деревенских похорон.

Священник сделал все от него зависящее, чтобы облегчить тяжесть утраты. Он сказал, что Дебби хотела бы, чтобы на ее похоронах люди не плакали, а улыбались, и что мы должны быть благодарны Всевышнему за то время, которое Дебби провела с нами. Я не очень внимательно следил за логикой его рассуждений, в любом случае его слова меня мало утешали. В смерти любого молодого человека есть что-то противоестественное, невыносимо тяжелое, и никакие слова не могут облегчить эту тяжесть. Тем более тяжко было свыкнуться с мыслью, что от нас ушла Дебби, которая так любила жизнь.

На похоронах присутствовали ее родители. И мать и отец чем-то напоминали Дебби. Две невысокие сгорбленные фигурки, поддерживающие друг друга в эти минуты скорби.

Мы медленно возвращались к дороге, где стояли наши машины. Рядом со мной шла высокая, худая, рыжеволосая девушка. Она была в туфлях на высоких каблуках. Каблук застрял в щели между камнями, которыми была вымощена тропинка. Наклонившись, я помог девушке.

– Спасибо, – сказала она. – Ненавижу эти проклятые каблуки. – Потом, осмотревшись, она добавила: – Вы всех здесь знаете?

– Очень немногих, – ответил я. – А вы?

– Одного-двух, не больше. Мы с Дебби снимали одну квартиру на двоих, так что мне пришлось познакомиться со многими ее приятелями.

– Со многими? – удивленно переспросил я. – А сколько из них пришли на похороны?

Она повертела головой.

– Человека два. Вы не из их числа? – спросила она, бросив на меня поддразнивающий взгляд.

– Нет, – грубоватым тоном ответил я, немного шокированный неуместным на мой взгляд вопросом. – Мы вместе работали.

– Я не хотела вас обидеть. Обычно у Дебби был неплохой вкус, – сказала девушка. – Вы поедете мимо станции?

– Да. Разрешите вас подвезти?

– Это было бы очень любезно с вашей стороны. Между прочим, меня зовут Фелисити.

– А меня – Пол.

Мы миновали ворота кладбища и оказались на шоссе.

– Садитесь, – сказал я, показывая на мой маленький «пежо».

Мы сели, и я поехал к ближайшей станции, до которой было около трех миль.

– Признаться, никогда не думал, что у Дебби было много приятелей, – заметил я. – Мне она всегда казалась однолюбом.

– Не могу сказать, что Дебби была распущенной, но она любила жизнь. В нашу квартиру то и дело заходили мужчины. Большей частью ничего, но иногда очень противные. Думаю, человека два были с ее работы.

– Надеюсь, не противные?

Фелисити рассмеялась.

– Нет, думаю, не те. Хотя недавно к ней приходил один тип, который заставил ее помучиться. Кажется, он имел какое-то отношение к ее работе.

Меня разобрало любопытство. Кто бы это мог быть? Не в силах сдержаться, я спросил Фелисити.

– Не помню, как его звали, – ответила она. – Последний раз я его видела года два назад. Он был просто невыносим.

Я переключился на другую тему.

– Когда вы познакомились с Дебби? – спросил я.

– О, мы с ней составляли договоры в одной адвокатской конторе, «Денни энд Кларк». Я до сих пор работаю там, а Дебби, как вы знаете, пошла в гору. И я и она искали себе квартиру в Лондоне, так что казалось вполне естественным снять одну на двоих. – Фелисити прикусила губу. – Мне будет не хватать ее.

– Не только вам, – сказал я.

Мы подъехали к станции, и я остановил машину возле входа в здание вокзала.

– Большое спасибо, – сказала Фелисити, вылезая из машины. – Надеюсь, мы еще встретимся не по такому печальному поводу.

Фелисити скрылась в здании вокзала, а я поехал в Лондон. На обратном пути я пытался привыкнуть к тому портрету Дебби, который нарисовала Фелисити, той Дебби, что ложилась в постель то с одним, то с другим мужчиной. Это было на нее не похоже. Но, с другой стороны, почему бы и нет?


Стол Дебби был в таком виде, в каком мы его оставили. Горы бумаг свидетельствовали о сотнях незаконченных дел. На маленьких липких бумажках было написано множество напоминаний – что нужно сделать, кому позвонить. В центре стола обложкой кверху лежал раскрытый справочник Ассоциации дилеров по международным облигациям. Дебби должна была взять его утром раскрытым на той же странице, на какой она оставила вечером. Я бы предпочел, чтобы ее стол был в идеальном порядке – как свидетельство оконченной, а не неожиданно прерванной жизни.

Тут же лежал и большой черный настольный ежедневник с эмблемой «Харрисон бразерс» на обложке. Подарок к последнему Рождеству. Я полистал ежедневник. Ничего особенного. На следующую неделю у Дебби было намечено много дел и встреч, а на август – почти ничего. Начиная от сентября шли пустые страницы.

Потом одна запись привлекла мое внимание. На следующий день после ее смерти в десять часов тридцать минут была назначена встреча с мистером де Джонгом. Странно, что Дебби собиралась встретиться с владельцем компании. Мы его почти не видели. Де Джонг изредка разговаривал с Хамилтоном, но я был в его кабинете только один раз, когда меня принимали на работу. Он слыл неплохим человеком, но не из тех, кто легко идет на контакты.

Я стал наводить порядок, начав с того, что сложил все личные вещи Дебби в старую коробку из-под копировальной бумаги. Вещей оказалось немного, и среди них определенно ничего такого, что могло бы заинтересовать меня. Старая пудреница, несколько пар колготок, три баночки с йогуртом, уйма пластиковых ложечек, нож для бумаг (на его рукоятке было вырезано название договора, над которым она работала еще в адвокатской конторе), несколько пакетов с салфетками и потрепанный роман Джилли Купер. Я не мог заставить себя выбросить все эти мелочи и, отставив йогурт, уложил их в коробку, чтобы позже отвезти на квартиру Дебби.

Затем я принялся за разборку папок и бумаг. Большую часть бумаг я выбросил, оставив для архива лишь несколько документов и писем.

Потом настала очередь проспектов. Большей частью они были посвящены облигациям, выпущенным разными компаниями на нидерландских Антильских островах. Сверху лежал проспект «Тремонт-капитала», который Дебби бросила мне на стол. Тогда она сказала, что от него дурно пахнет. Я полистал проспект, но на первый взгляд не нашел ничего необычного или подозрительного. На полях были карандашные пометки, которые тоже поначалу показались мне не слишком важными.

Я отложил проспект в сторону и занялся другими бумагами. Вскоре мне попался информационный бюллетень о «Таити». Я, не торопясь, полистал и его. Желтым маркером Дебби отмечала то, что казалось ей интересным. В бюллетене было отмечено всего несколько фраз, но они привлекли мое внимание. Дебби выделила маркером имя Ирвина Пайпера и ссылку на Комиссию по азартным играм штата Невада. Один абзац был обведен дважды:

«Мы хотели бы привлечь внимание потенциальных инвесторов к политике Комиссии по азартным играм. Эта комиссия отказывает в выдаче лицензий любому заявителю, замешанному когда-либо в уголовном преступлении. Основанием для выдачи лицензии может служить только незапятнанная репутация заявителя.»

Об этом же во время нашей встречи, доказывая честность Пайпера, говорила Кэти Лейзенби. Возможно, уверенность Кэти не имела под собой достаточные оснований. Может быть, Дебби раскопала факты, которые свидетельствовали о далеко не безупречной деятельности Пайпера как бизнесмена.

Может быть, потому ее и убили.

Я встал и подошел к окну. Передо мной лежал весь лондонский Уэст-энд. Я был уверен, что Дебби не покончила жизнь самоубийством. Возможность несчастного случая я не исключал, но не верил и в это. Кто-то столкнул ее в Темзу, и почти наверняка это был тот человек, который так напугал Дебби у выхода из плавучего ресторана. А если ее убили, то не без причины. Я не понимал, зачем кому-то понадобилось ее убивать.

Я снова сел за стол Дебби и продолжил разборку бумаг. Часа через полтора, когда я почти закончил эту работу, ко мне подошла Карен. В ее руке было письмо.

– Что мне делать с почтой Дебби? – спросила она.

Интересно, подумал я, как долго мертвые еще получают письма?

– Наверно, передавать мне, – ответил я.

Карен вручила мне белый конверт со штампом «Блумфилд Вайс». На конверте было написано: Лично и конфиденциально. Вскрыть только адресату. Теперь это невозможно, мрачно подумал я, и вскрыл письмо.


Уважаемая мисс Чейтер!

Благодарю Вас за Ваше письмо, касающееся операций с акциями компании «Джипсам оф Америка». В связи с тем, что отдельные сотрудники «Блумфилд Вайс», возможно, нарушили при этом закон, мы предприняли собственное расследование. Я хотел бы, чтобы мы с вами поделились информацией по этому вопросу при личной встрече. Я позвоню Вам в начале следующей недели, и мы договоримся о ее времени.

Искренне Ваш,

Роналд Боуэн, старший юрисконсульт.


Письмо меня заинтриговало. Я точно знал, что курс акций «Джипсам» резко вырос еще до официального объявления о слиянии этой компании с ДГБ. Письмо свидетельствовало о том, что подозрения Дебби имели основания. Но кому же теперь заниматься этим в нашей компании? Наверно, мне следовало отдать письмо Хамилтону, поскольку у нас не стало юрисконсульта. Но меня разбирало любопытство. Раз я взял на себя обязанности Дебби, почему бы мне не довести до конца и это дело?

Я взялся за телефонную трубку, набрал номер «Блумфилд Вайс» и попросил мистера Боуэна.

– Боуэн слушает, – отозвался приятный хрипловатый голос.

Крупные компании, такие как «Блумфилд Вайс», относились к подобным проблемам серьезно. Скандал может обойтись им не только в многомиллионный штраф, но и стоить потери репутации. После дела «Блу Арроу», когда руководство банка «Каунти Натуэст» недальновидно проигнорировало обоснованные замечания своего юрисконсульта, большие компании предпочитали иметь зубастых юристов. Они руководствовались только законами, и запугать их было непросто.

– Доброе утро, мистер Боуэн, говорит Пол Марри из компании «Де Джонг», – начал я. – Я звоню по поводу письма, которое вы недавно отправили Дебби Чейтер, нашему юрисконсульту.

– Да-да.

– Сожалею, но должен сообщить, что Дебби погибла.

Теперь, по прошествии нескольких дней и после тысяч объяснений, подобные фразы давались мне легче.

– Я вам очень сочувствую, – сказал Боуэн таким тоном, словно смерть Дебби его совершенно не касалась.

– Я подумал, не могу ли я заменить ее в выяснении вопроса об акциях «Джипсам оф Америка»? Мы работали вместе. Утром я прочел ваше письмо.

– Возможно. Позвольте, я просмотрю дело. – В телефонной трубке послышалось шуршание страниц. – Да, один наш коллега из Нью-Йорка предупредил нас о внезапном изменении курса акций «Джипсам». Наше расследование позволило вскрыть несколько любопытных фактов, но ничего такого, что дало бы нам право предпринять конкретные действия. Письмо мисс Чейтер, в котором она изложила свои подозрения, нас очень заинтересовало. Вы согласны, что на этом этапе расследование должно проводиться строго конфиденциально?

– Да, конечно, – сказал я.

– Отлично. Мы присматриваемся к двум сотрудникам «Блумфилд Вайс» и к одному клиенту нашей компании. И есть еще один человек... – Боуэн замолчал, и какое-то время я слышал только шуршание бумаг. – Как, вы сказали, ваше имя? Пол Марри? – спросил Боуэн чуть более строгим, более низким голосом.

– Да, – подтвердил я.

– Прошу прощения. Боюсь, в нашем деле больше ничего нет. Всего хорошего, мистер Марри.

– Но вы же сами предложили встретиться? – забеспокоился я.

– Думаю, в этом нет необходимости, – не допускающим возражений тоном сказал Боуэн. – До свидания.

Боуэн положил трубку. Я упал в кресло и задумался. Мне определенно не понравился ход этого расследования.

У меня в голове пронеслись смутные мысли о судах, о тюрьмах. Потом я взял себя в руки. Я не сделал ничего противозаконного. Так сказала Дебби, а она знала законы. В моем распоряжении не было никакой конфиденциальной информации. Ничего удивительного, если кто-то, узнав, что я купил акции, решил меня проверить. У меня нет оснований для тревоги. Ни малейших оснований.

Но все же лучше убедиться самому. Я снова набрал номер «Блумфилд Вайс». Мне ответила Кэти.

– Кэш на месте? – спросил я.

– Нет, он только что выбежал за чашкой кофе, – ответил чистый голос Кэти. – Он вернется через минуту.

– Возможно, вы сможете мне помочь, – сказал я.

– Если вы так думаете... – с ноткой сарказма заметила Кэти.

Возможно, ее оскорбило то, что я не обратился к ней сразу, а сначала попросил Кэша, подумал я. Возможно, она считает, что я сомневаюсь в ее способностях. Я хотел было извиниться, но тут же передумал. Пошла она к черту! Иногда люди бывают слишком обидчивыми.

– Меня заинтересовали облигации «Джипсам», которые вы приобрели на прошлой неделе, – объяснил я. – Вы купили их для себя?

– Нет, для одного из наших клиентов.

– Должно быть, он неплохо заработал, – заметил я.

– Конечно, – подтвердила Кэти. – В сущности...

Она вдруг замолчала, и я услышал недовольное ворчание Кэша.

– Подождите минутку, – сказала Кэти и отключила микрофон. Через минуту она продолжила: – Прошу прощения, у меня срочные дела. Я передам Кэшу, что вы звонили.

Она положила трубку.

Мимо моего стола проходил Роб. Увидев, что я отсутствующим взглядом смотрю на телефонную трубку, он шутливо заметил:

– В чем дело? Увидел привидение? – Улыбка тотчас сошла с его лица. – Прошу прощения. Я сказал глупость.

–Жизнь продолжается, – сказал я. – Но мне не хватает Дебби.

– Мне тоже, – сказал Роб.

– У нее было много приятелей, не так ли?

– Наверно, были. – Роб перехватил мой взгляд и покраснел. – Были, – повторил он и отвернулся.

Я пожал плечами и снова занялся своими делами. У моих ног стояла коробка с вещами Дебби. Надо бы отвезти коробку на ее квартиру, подумал я, достал телефонный справочник, позвонил в адвокатскую контору «Денни энд Кларк» и попросил Фелисити. К счастью, в конторе работала только одна женщина с таким именем. Она оказалась на месте.

– Здравствуйте, – сказал я. – Это Пол Марри. Мы познакомились на похоронах Дебби.

– Да, помню, – отозвалась Фелисити. – Вы работали вместе с Дебби.

– Правильно. Я собрал ее вещи. Немного, одни мелочи. Могу я привезти их вам на квартиру?

– Конечно. Когда вам удобнее? – спросила она.

– Сегодня вечером вас устроит?

– Вполне. Приезжайте часов в семь. Адрес – Кавендиш-роуд, двадцать пять. Ближайшая станция метро – «Клапхэм-саут». До встречи.

Шестая глава

Кавендиш-роуд оказалась частью южной окружной дороги, одной из самых старых и перегруженных транспортных артерий Лондона. Легковые автомашины и грузовики ползли со скоростью черепахи, потом ожесточенно бросались на зеленый свет, но через пятьдесят-сто ярдов снова почти останавливались. Вечерний июльский воздух был насыщен пылью и угарным газом, от рева двигателей закладывало уши.

Дом номер двадцать пять оказался небольшим строением с террасой, почти неотличимым от других домов на этой улице. Рядом с дверью было два звонка. Я нажал на тот, под которым синей шариковой ручкой было выведено: «Чейтер» и «Уилсон». Зажужжал замок, и дверь отворилась.

Квартира Дебби и Фелисити находилась на втором этаже. Не идеально чистая, но и не запущенная, она была обставлена дешевой, но со вкусом подобранной мебелью. Фелисити встретила меня в узких джинсах и в свободной черной майке. Ее огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам. Она провела меня в гостиную, где кроме дивана и разбросанных по полу больших подушек почти ничего не было. Фелисити жестом пригласила меня сесть на диван, а сама устроилась на одной из подушек.

– Прошу прощения за небольшой беспорядок, – сказала она. Я протянул ей коробку.

– Спасибо, – сказала Фелисити. – В выходные за вещами Дебби приедут ее родители. Могу я предложить вам бокал вина?

Она скрылась на кухне и через минуту снова появилась с бутылкой мюскаде и двумя бокалами.

– Значит, вы с Дебби жили здесь с тех пор, как приехали в Лондон? – спросил я.

– Нет-нет, – возразила Фелисити. – Сначала мы снимали квартиру в Эрлз-корте. Квартиру, это, пожалуй, слишком громко сказано, в сущности, это была одна большая спальня. А года два назад мы вдвоем купили вот эту. Здесь шумновато, но к шуму привыкаешь.

– Должно быть, вы были очень близкими подругами, – предположил я.

– Думаю, да, – согласилась Фелисити. – С Дебби было очень легко и просто, мы часто хохотали вдвоем. Но она была по-своему очень замкнутым человеком. Если разобраться, то и я такая же. Наверно, поэтому мы легко находили общий язык. Нам нравилось жить вдвоем, но я с уважением относилась к ее личной жизни, а она – к моей.

– Надеюсь, вы не будете возражать, если я задам вам один вопрос, – сказал я. – Недавно я встретил человека, который мог быть приятелем Дебби. Худой, лет тридцати пяти, с голубыми глазами, брюнет.

Фелисити на минуту задумалась.

– Да, был такой. Он в точности соответствует вашему описанию. .В прошлом году у Дебби был с ним роман. Но он продолжался недолго. Мне этот субъект вообще не нравился. Как вспомню, какие он на меня бросал взгляды... – Фелисити поежилась.

Скорее всего, это и был тот, что встретился нам у плавучего ресторана.

– Как его звали? – спросил я.

Пытаясь вспомнить, Фелисити наморщила лоб.

– Нет, не помню. Я знаю, что он имел какое-то отношение к ее работе. Ужасный человек. Сначала одно очарование. Но очень скоро он стал просто помыкать Дебби. За завтраком на них было невыносимо смотреть. И Дебби выполняла все его приказы! Мне это казалось очень странным. Вы знаете Дебби, она никак не годилась на роль послушной домашней рабыни. А этот тип прямо-таки излучал какую-то злую силу. Дебби это приводило в восторг. А меня пугало.

Потом как-то раз я пришла домой часов в десять и застала Дебби в ужасном состоянии. У нее на лбу была большая ссадина, а один глаз совсем заплыл. Она тихонько всхлипывала, но у меня было такое впечатление, что она проревела уже не один час.

Я спросила, что случилось. Она сказала... О, как же я не запомнила его имя! Но черт с ним, как бы этого мерзавца ни звали, он ее избил. Она узнала, что он женат, и устроила ему небольшой скандал. А он ее избил и ушел.

Потом несколько дней этот мерзавец звонил или даже приходил сюда. Дебби его к себе не пускала и вообще перестала с ним разговаривать. Раза два она была готова сдаться, но в конце концов у нее хватило здравого смысла. Мы были напуганы. Я в любом случае не хотела иметь с ним ничего общего. Мы боялись выходить из дома – а вдруг он ждет внизу и пойдет за нами? Кажется, однажды он в самом деле пошел за Дебби, но она закричала, и он исчез. Примерно через неделю он перестал звонить, и мы его больше не видели.

Не видели – до того самого вечера, когда нас с Дебби черт занес в тот проклятый плавучий ресторан, подумал я. Теперь я был почти уверен, что это именно он столкнул Дебби в Темзу. Как его разыскать?

– Вы ничего о нем не помните? Где он жил, чем занимался, где работал?

– К сожалению, нет. В личную жизнь друг друга мы обычно не совали носа. Иногда я сталкивалась с приятелями Дебби, но она очень редко рассказывала о них. А я тоже старалась с ними не встречаться.

– Вы не о нем говорили на похоронах? О ком-то, кто сравнительно недавно не давал ей покоя?

– Нет, нет, то был другой. Этого мы не боялись. Немного странноватый парень, но не более того. Кстати, я помню, как его зовут. Роб.

Роб! Невероятно! Я никогда не замечал ничего особенного в их отношениях. Казалось, на работе они ведут себя совершенно естественно. Впрочем, если подумать, в этом не было ничего удивительного. В какой-то мере это было даже неизбежно. Рано или поздно Роб должен был приударить за Дебби.

Фелисити заметила мое удивление.

– Вы, конечно, знаете его. Очевидно, это для вас новость.

Я лишь покачал головой.

– Видите ли, они стали встречаться, как только Дебби перешла в «Де Джонг». Впрочем, продолжалось это недолго, месяца два. Потом он надоел Дебби. Она сказала, что он стал ее тяготить. Роб сначала обиделся, но спустя какое-то время Дебби его убедила, что на работе они могут поддерживать прежние отношения.

Фелисити отпила глоток вина и продолжила:

– Потом, примерно за неделю до того, как Дебби... – она помедлила, – утонула, этот Роб снова ей позвонил. Было уже поздно, кажется, пошел первый час. Он сказал, что они должны возобновить прежние отношения. Сказал, что хочет, чтобы Дебби стала его женой. Дебби посоветовала ему не быть дураком, но он продолжал звонить каждый вечер. Эти звонки стали ее раздражать. Она сказала, чтобы он от нее отвязался, но на него, похоже, ее слова не действовали.

– Почему он вдруг решил сделать Дебби предложение? – недоумевал я. – Странно, ни с того ни с сего...

– Да. Я уже говорила, что он вообще чудаковатый парень. Дебби тоже так о нем отзывалась. Это так и есть?

Я кивнул. Глупо отрицать, что Роб – человек не без странностей.

– И все же я не вполне понимаю, почему Роб ждал до последнего момента.

– Он стал ее ревновать. По крайней мере так объяснила Дебби.

– Ревновать? К кому?

– Не знаю. Дебби сказала, что из ее коллег ей более интересен другой, а Робу это не понравилось. Он становился все более назойливым, а Дебби это раздражало.

Я недолго думал о том, кого имела в виду Дебби. Это мог быть только один человек. Я.

Я чувствовал себя полным идиотом. Не только Дебби, даже Робу было ясно, насколько близкими стали наши отношения. А до меня это дошло только после ее смерти.

Меня снова охватило чувство полной безысходности. Оно преследовало меня с того момента, как я узнал о смерти Дебби. Я лишился не только Дебби, я потерял надежду разорвать смирительную рубашку своей жизни, покончить с самодисциплиной, одиночеством, работой до изнеможения, глупой целеустремленностью. Дебби олицетворяла веселье, дружбу, безответственность. Все это было рядом, стоило только протянуть руку. Теперь все ушло. Вернее, теперь все отнял у меня тот тощий субъект с остекленевшим взглядом.

Я допил вино и встал.

– Еще раз спасибо за вещи Дебби, – сказала Фелисити, кивком показав на коробку. – Разумеется, я все передам ее родителям.

Коробка напомнила мне о беспорядочно набросанных на столе Дебби бумагах. И о проспектах. В двери я остановился.

– Вы случайно не слышали о некоем Ирвине Пайпере?

– Кажется, слышала. – Фелисити на минуту задумалась. – Я почти уверена, что несколько лет назад он обращался в нашу контору. А почему вы спрашиваете?

– Это связано с работой Дебби, с тем, что она не успела закончить. Мне хотелось бы все привести в порядок. Вы ничего не помните о том деле?

– Нет, я не имела к нему никакого отношения. Думаю, Дебби была в курсе дел. Если для вас это важно, я могу посмотреть, кто именно им занимался. Должно быть, Дебби работала с одним из старших партнеров фирмы.

– Это было бы очень полезно, – сказал я. – Я бы очень хотел с кем-нибудь поговорить об этом деле. – Я открыл дверь. – Вино было отличное, большое спасибо.

– Не за что. Было приятно с вами поболтать. В этой квартире одной как-то неуютно.

Я попрощался и ушел.

Когда я вернулся домой, в моей голове все перепуталось. В какой-то мере причиной тому было вино, но большей частью – лавина новых сведений, которая обрушилась на меня за несколько последних дней. Итак, перед смертью Дебби не пришлось скучать. Трудный разговор с Хамилтоном, ее озабоченность делом «Таити» и личностью Пайпера, да еще Роб – подумать только! – с его предложением.

Все это тесно перемешалось с теми чувствами, которые я испытывал к ней. Я стал более или менее понимать Дебби лишь после ее смерти. Ах, если бы только я мог поговорить с ней обо всем, что стало мне известно теперь! А поговорить было о чем. Если бы тот сукин сын не убил ее. Я все больше и больше убеждался, что смерть Дебби была далеко не несчастным случаем.

Я натянул тренировочный костюм, кроссовки и отправился в парк. Бегать, предварительно выпив вина, – далеко не самое легкое занятие, но мне было все равно. Я преодолевал круг за кругом, пока ноги не перестали слушаться меня, но и тогда я не остановился. Я еле доплелся домой, принял ванну и лег спать.


Утром на работе я хотел заняться своими делами, но это оказалось невозможным. В отсутствие Дебби мне пришлось отвечать на все телефонные звонки. На рынке ценных бумаг атмосфера была неспокойной. Японцы старались продавать, потому что по сравнению с иеной доллар подешевел, но в США за одну ночь родились какие-то грандиозные программы скупки бумаг. В такие часы для того, кто умеет быстро поворачиваться, предоставляются тысячи возможностей. Но мне было трудно сосредоточиться, и я упускал один шанс за другим.

Я бросил взгляд на стол Роба. Покусывая губы, он смотрел на экран. Похоже, дела у него шли неважно. На его столе замигала лампочка, он, не сводя взгляда с экрана, схватил телефонную трубку, несколько секунд слушал, нахмурился и бросил трубку на стол. Этим утром Робу не везло.

Я попытался припомнить какой-нибудь жест или знак, которыми обменивались бы Роб и Дебби, но так ничего и не вспомнил. Ни взглядов украдкой, ни попыток сторониться друг друга, ни смущенного молчания. Между ними, насколько я помнил, всегда были добрые отношения. Я не слышал никаких сплетен. Впрочем, главным источником слухов и сплетен у нас была сама Дебби. Интересно, задумался я, знал ли кто-то об этой истории?

Я встал и направился к кофейному автомату.

– Тебе приготовить чашечку? – предложил я Карен, проходя мимо ее стола.

– Да, пожалуйста. Со сливками, без сахара.

Через минуту я уже нес две чашки, одну – для Карен. Я сел на ее стол. Карен была поражена. Я определенно не относился к числу любителей поболтать в рабочее время.

– Вчера я узнал нечто любопытное, – негромко сказал я.

– Что же именно? – с неподдельным интересом спросила Карен.

– О Дебби. И Робе.

Карен подняла брови.

– Только и всего? А ты не знал? Видишь ли, это было задолго до твоего появления у нас. Должно быть, года два назад.

– Никогда бы не подумал.

– Тут не о чем думать. Роман быстро закончился. Они пытались хранить все в тайне, но все равно мы знали. Теперь это старая история. Бедный Роб, должно быть, он очень переживает.

– Да. Бедняга, – согласился я и вернулся на свое рабочее место.

Роба нельзя было не пожалеть. Он был явно не в своей тарелке.

Я все еще безуспешно пытался сосредоточиться, чтобы разобраться в ситуации на рынке, когда позвонила Фелисити.

– Я узнала, кто занимался делом Пайпера, – сообщила она. – Это был Роберт Денни, старший партнер нашей фирмы.

– Ото, – отозвался я. – Вы полагаете, у него найдется время для разговора со мной?

– Не беспокойтесь, – ответила Фелисити. – Он очень хороший человек и совершенно лишен самомнения. К тому же Дебби ему нравилась. Когда она уходила, он был ужасно расстроен. Я сказала, что у вас к нему есть несколько вопросов, и он ответил, что вам достаточно позвонить секретарю и договориться о времени встречи.

Я поблагодарил Фелисити и последовал ее совету. Секретарь мистера Денни была настроена очень дружелюбно и по-деловому. В четверг, в три часа.

Потом я позвонил Кэшу. Мне нужно было поговорить с ним о многом. Например, о том, что ему известно о ходе расследования возможных махинаций при покупке акций «Джипсам оф Америка». От чьего имени он действовал, когда умолял нас продать наши облигации «Джипсам»? Что он еще знает об Ирвине Пайпере?

– «Блумфилд Вайс», любые операции с ценными бумагами. – прозвучал голос Кэша.

– Привет, это Пол. Можно задать тебе несколько вопросов?

– Разумеется. Валяй, я слушаю.

– Нет, не по телефону. Я бы предпочел встретиться за ленчем, в баре или еще где-нибудь.

Кэш уловил мой необычно серьезный тон. Он подумал, потом сказал:

– На этой неделе я очень занят. Ты не можешь подождать до субботы, до Хенлейской регаты?

– Нет, я бы хотел побыстрее. Сегодня или в крайнем случае завтра, – настаивал я.

Кэш вздохнул.

– Ну ладно. Сегодня вечером ты встречаешься с Ирвином Пайпером у него в отеле, не так ли? Если после вашей встречи? Я присоединюсь к вам, а потом мы найдем укромный уголок, выпьем и поговорим. Идет?

– Отлично, – сказал я. – До вечера.


Ирвин Пайпер остановился в «Стаффорде», небольшом, но уютном отеле рядом с Сейнт-Джеймс-сквер. Мы должны были встретиться в семь часов. Я пришел на несколько минут раньше и направился в бар. В отделанном деревянными панелями полутемном баре стояли удобные кресла, обшитые зеленой кожей. Здесь царили комфорт, тепло, снобизм. Не считая пожилой американской четы, неторопливо потягивавшей мартини за угловым столиком, бар был пуст. Я хотел было попросить пинту пива, но в таком месте пиво казалось почему-то неуместным, поэтому пришлось заказать солодовое виски. Бармен показал мне впечатляюще обширное меню, в котором самым дешевым напитком был гленливит, а самым дорогим – арманьяк 1809 года. Восьмидесяти девяти фунтов на арманьяк у меня не было, поэтому я остановил свой выбор на «Нокандо» и в ожидании Пайпера неспешно наслаждался светло-золотистым напитком.

Я не заметил высокого мужчину в очень дорогом костюме, пока тот не подошел к моему столику и не спросил:

– Мистер Марри?

Он ничем не напоминал владельца казино, во всяком случае такого, какими я их себе представлял. Он был во всем английском, без сомнения, ручной работы, и скорее всего, купленном не дальше, чем в четверти мили от отеля. Но ни один англичанин никогда так не оденется. Спортивный пиджак, брюки, и зеленый галстук с фазанами представляли собой странное сочетание, которое, очевидно, должно было подчеркивать «повседневность» одежды Пайпера. Он оказался дюйма на два выше меня, его седые со стальным отливом волосы были тщательно зачесаны назад, а его мощным подбородком мог бы гордиться любой киногерой. До меня донесся аромат дорогого лосьона.

– Да, я – Пол Марри.

Я спустился с табурета и протянул руку.

– Добрый вечер. Пол. Ирвин Пайпер. Рад познакомиться. – Мы обменялись рукопожатиями. – Вы не будете возражать, если мы расположимся вон там?

Он провел меня в тот угол бара, где не было ни одного посетителя, знаком подозвал официанта и заказал виски с содовой.

– Вы давно в Лондоне? – поинтересовался я.

– Около недели, – ответил Пайпер. – Собираюсь снова приехать сюда примерно через месяц. Поеду в Шотландию охотиться на куропаток.

Я вспомнил, как за пять фунтов и бутылку пива в день водил охотников на куропаток по йоркширским вересковым пустошам, но решил сейчас лучше об этом не упоминать. Прежде всего мне нужно было задать Пайперу несколько вопросов, которые помогли бы подобрать ключи к темным моментам его биографии. Меня нисколько не беспокоило, что он попытается меня запугать. На нападки я с удовольствием отвечу нападками. Трудность заключалась в том, что Пайпер настолько располагал к себе, настолько светился уверенностью в собственных силах, что задавать ему неудобные вопросы было крайне неловко.

– Я очень признателен вам за то, что вы сочли возможным уделить мне время, – начал я. – Если вы не возражаете, прежде всего я бы хотел узнать о вашем опыте работы в игорном бизнесе.

В знак неодобрения Пайпер слегка насупил брови.

– К сожалению, я не могу похвастать большим опытом в этой области. Разумеется, в тех отелях, которые я строил, были казино, однако прежде всего это были центры отдыха, а не азартных игр. – Он говорил почти без американского акцента, хорошо поставленным голосом, напомнившим мне голоса миллионеров в довоенных фильмах. По крайней мере одному из его соотечественников такой голос нравился.

– Но вы зарабатываете на азартных играх, не так ли?

– Да, вы правы. – Пайпер поднял руку и принялся изучать свой маникюр. Видите, у меня чистые руки, говорил этот жест. – Но сам я игорным бизнесом практически не занимаюсь. Я организую дело. Я нанимаю лучших специалистов.

Теперь Пайпер почувствовал привычную почву под ногами и заговорил быстрее, по ходу объяснений загибая пальцы.

– У меня работает лучший постановщик игорного бизнеса и развлечений Арт Бакси. У меня есть доктор математики из Принстона, который следит за тем, чтобы шансы на выигрыш и проигрыш всегда были, как мы говорим, правильно сбалансированы. Я нанял управляющего лучшим женевским отелем, и у меня есть гениальный программист, который создал самую совершенную базу данных о клиентах и для клиентов.

– В чем же заключается ваша роль? – спросил я.

– Я собираю всех в одну команду. Обеспечиваю финансирование. Делаю так, чтобы все цифры были такими, какими нужно, – улыбнулся Пайпер. – Почти все оперативные вопросы решает Арт. Он руководит всеми работами.

– Следовательно, сам отель «Таити» вас не интересует? – уточнил я.

– Боюсь, вы меня неправильно поняли, – возразил Пайпер. – Я хотел построить самый большой отель в мире. .«Таити» и будет самым большим отелем в мире. Возможно, он не вполне в моем вкусе, – Пайпер одобрительным взглядом обвел бар отеля «Стаффорд», – но, поверьте мне, люди будут стремиться туда попасть.

– Вам и прежде приходилось финансировать строительство казино – простите, отелей? – спросил я.

– Да, одного-двух.

– Вы не могли бы уточнить, каких именно?

– К сожалению, не могу. Это были частные инвестиции. – Пайпер, без сомнения, обратил внимание на мою настойчивость. – Но все было согласовано с Комиссией по азартным играм, если вас интересует именно эта сторона, – закончил он слегка обиженным тоном и бросил на меня вопросительный взгляд.

– Нет-нет, я не сомневаюсь, что в этом смысле у вас все в порядке, – поторопился я с ответом и тут же осекся. Пайпер бросил мне вызов, он сам предложил мне проверить его честность, а я уклонился от вызова.

Пайпер откинулся на спинку кресла и улыбнулся.

– Вы занимаетесь и более пассивными инвестициями, не так ли? Вы ведь из тех, кого называют арбами? – спросил я, имея в виду арбитражеров риска, которые при малейшем намеке на переход какой-либо компании из одних рук в другие отчаянно бросаются покупать пакеты акций в надежде сорвать крупный куш.

Я не удивился, что Пайперу не понравились мои слова.

– У меня большой портфель, и я предпочитаю активную работу с ценными бумагами, – сказал он. – Если я вижу, что рынок просмотрел нечто потенциально ценное, тогда, да, я покупаю большой пакет акций.

– И такая стратегия всегда была успешной?

– Раза два я ошибался, но в целом я добился больших успехов, – сказал Пайпер.

– Не могли бы вы подробнее рассказать о ваших последних достижениях? – настаивал я.

Пайпер снисходительно улыбнулся.

– К сожалению, я не могу обсуждать частные инвестиции. Я в принципе против, потому что иначе станет известно слишком многое о моих методах работы. В покере никогда не показывают свои карты и после игры.

Мне стало ясно, что я ничего не добьюсь. Пайпер мог до утра разыгрывать роль состоятельного американского джентльмена. Кто знает, может быть, он и в самом деле был честным, состоятельным американским джентльменом. У меня осталась последняя попытка.

– Что ж, благодарю вас, мистер Пайпер, за то, что вы уделили мне столько времени. Вы мне очень помогли, – солгал я. – Если разрешите, последний вопрос. Вы никогда не имели никаких дел с Деборой Чейтер?

Казалось, Пайпер был искренне удивлен.

– Нет, насколько я помню, никогда.

– Или с Денни Кларком?

Я не сводил с Пайпера взгляда. Он это почувствовал и не счел нужным скрывать раздражение.

– Нет, и с Денни Кларком, кем бы он ни был, тоже никогда не имел никаких дел. Мне кажется, эту тему можно считать исчерпанной.

Мы встали, и я направился к выходу из бара. Не успел я дойти до двери, как в ней показалась квадратная фигура Кэша. Безмятежно спокойную атмосферу нарушил его хриплый возглас:

– Пол! Вот ты где! Ирвин! Как ваши дела? Решили все проблемы?

Я не произнес ни слова. Я просто стоял как вкопанный. Вслед за Кэшем в бар вошел еще один человек.

Я сразу узнал этого человека. На этот раз я мог рассмотреть его более тщательно. Худой, с узким лицом мужчина шести футов ростом. От переносицы к уголкам губ сбегали глубокие морщины. Под пиджаком, свисавшим с широких, несмотря на худобу, плеч, угадывалось тело атлета. Крепкий парень. И сильный. Его невыразительные бледно-голубые глаза смотрели в пустоту, во взгляде не было ни любопытства, ни даже интереса. Белки глаз возле зрачков пожелтели, их пересекала тончайшая сеть капилляров.

Эти глаза я уже видел.

– Ирвин, вы знакомы с Джо, – продолжал Кэш. – Джо Финлей – Пол Марри. Вы еще не встречались, не так ли? Джо распоряжается нашим портфелем американских корпораций.

Я молча пожал неохотно протянутую мне руку. Джо тоже не произнес ни слова. По его взгляду нельзя было сказать, что он узнал меня. По его взгляду вообще ничего нельзя было сказать.

– Вы нашли общий язык? – спросил Кэш. – Пол, теперь ты удовлетворен?

Мне пришлось заставить себя отвечать.

– Да, спасибо. Встреча была очень полезной. Я весьма признателен вам, мистер Пайпер, за то, что вы уделили мне столько времени.

Под натиском оживленной болтовни Кэша раздражение Пайпера испарилось.

– Не за что. Надеюсь, вы поймете, что «Таити» – это поистине выгоднейшая возможность для инвесторов.

– Это точно, – подтвердил Кэш. – А Пол обычно не упускает такой возможности. Пойдем куда-нибудь. Еще не поздно.

С Пайпером мы расстались в вестибюле. Едва мы переступили порог отеля, как Кэш бросился на середину проезжей части ловить такси. Джо закурил сигарету. Он уловил мой взгляд и неохотно протянул мне пачку. Я покачал головой. За ту минуту, что потребовалась Кэшу, чтобы остановить машину, мы не произнесли ни слова. Я чувствовал какую-то неловкость.

– «Биарриц!» – крикнул Кэш водителю.

– «Биарриц» – это что? – спросил я Кэша, садясь в такси.

– Это бар шампанского, – ответил он. – Тебе понравится. Там будет много трейдеров из «Блумфилд Вайс». Тебе представится редкая возможность познакомиться с ними.

Одно из правил Хамилтона гласило: «Никогда не знакомься с трейдерами». Пусть с ними работают сейлсмены. Чем меньше о тебе знают, тем менее вероятно, что кто-то сумеет воспользоваться твоими слабостями. Но я был рад возможности узнать побольше о Джо. Машина остановилась перед светофором, водитель повернулся к заднему сиденью и, глядя на Джо, сказал:

– Вы не умеете читать?

Вся машина была обклеена плакатиками с надписью «Не курить». Джо, не сводя взгляда с водителя, глубоко затянулся и выдохнул облако дыма. Водитель был крупным толстяком. Он вышел из себя.

– Мистер, у вас не все дома? Я спросил, вы не умеете читать?

Со стороны Джо не последовало никакой реакции.

– Джо, погаси, пожалуйста, сигарету, будь добр, – негромко попросил Кэш.

По-прежнему никакой реакции.

Загорелся зеленый свет, и водитель, включая сцепление, отвернулся от нас.

– Если вы не погасите эту мерзость, ищите другую машину.

Джо медленно оторвал сигарету от губ. Я заметил, что Кэш немного успокоился. Джо подержал сигарету перед собой, его тонкие губы чуть заметно растянулись в улыбке, потом он подался вперед и горящим концом воткнул сигарету в толстую шею таксиста.

– ... твою мать! – заорал таксист, сворачивая к тротуару. Джо быстро открыл дверцу, спрыгнул на тротуар, тут же остановил другую машину и сел в нее. Кэш и я поспешили за ним, а водитель первой машины, раскачиваясь и хватаясь рукой за обожженную шею, вопил благим матом.

– Что он так разошелся? – спросил второй таксист.

– Сумасшедший, – с легкой улыбкой пояснил Джо.

До «Биаррица» мы ехали молча. В переполненном баре было сильно накурено. Черно-белые квадраты пола, хромированный металл бара, мебель «ар нуво». Кэш подтолкнул нас к столу, за которым уже сидели несколько трейдеров, занимающихся еврооблигациями. Тех, кто торгует еврооблигациями, узнаешь сразу. Они могут быть высокими и коротышками, толстяками и тощими, старыми и молодыми, но все они взвинчены до предела. Глаза у них постоянно бегают, они взрываются смехом и через несколько секунд мрачно замолкают. Многие преждевременно поседели. Молодые мужчины с лицами, изборожденными старческими морщинами.

На столе стояли уже три пустых бутылки «Боллинжера». Начался процесс расслабления. Кэш поочередно представил меня каждому трейдеру. Я поймал на себе несколько подозрительных взглядов. Продавцы ценных бумаг относятся к своим «покупателям» не менее настороженно, чем те – к продавцам. Впрочем, в ту минуту все развлекались, и никто из них не собирался позволить мне испортить им настроение. Кэша приветствовали дружеским похлопыванием по спине. С Джо здоровались кивками.

К счастью, перед этой сворой я не остался без защиты. Кэш сначала усадил меня, а потом без разговоров занял соседнее кресло. Я был ему благодарен. Трейдеры, то и дело срываясь на крик, обсуждали и переживали свои проблемы, а я наклонился с Кэшу.

– Тебе часто приходится иметь дело с этими парнями?

– Не часто, по приходится, – ответил Кэш. – Для меня важно поддерживать хорошие отношения не только с покупателями, но и с продавцами.

Я отпил глоток шампанского.

– Объясни, что произошло в такси? – спросил я.

– Это в духе Джо, – ответил Кэш, одним глотком наполовину осушив бокал. – Он – человек со странностями. С большими странностями. Когда на него находит, лучше отойти в сторону.

– Могу себе представить, – согласился я. – Но на работе он не такой?

– Кажется, из коллег он пока не покалечил никого, – сказал Кэш, – разве только себя самого.

– Что ты имеешь в виду?

– Помню, как-то он играл на повышение двадцатью миллионами десятипроцентных европейских. Джо сидел в глубокой яме, но на рынке курс этих облигаций медленно поднимался. Примерно час он не сводил глаз с экрана, туда поступала информация «Телерейт», и ждал, когда курс поднимется до уровня, который был нужен его клиенту. Тогда Джо мог бы выпутаться без прибыли, но и без убытка. А потом изображение на экране застыло. Что-то сломалось в интерфейсе или в терминале. Я наблюдал за Джо. Он не вскрикнул, не выругался, вообще не издал ни звука. На его лице нельзя было прочесть ничего. Потом он встал и кулаком с размаху ударил по экрану. Здорово повредил запястье. А после этого он взял телефонную трубку, продал свой пакет с убытком и ушел. С руки капала кровь, а он вроде бы ничего не замечал.

Говорят, он служил в армии, точнее, в войсках специального назначения, – продолжал Кэш. – Однажды в Северной Ирландии он застрелил невооруженного шестнадцатилетнего мальчишку. Тогда так и не удалось доказать, знал он, что мальчишка не вооружен, или не знал. Но вскоре Джо демобилизовался.

– Как же он попал в «Блумфилд Вайс»?

– Видишь ли, его принял один бывший американский морской пехотинец. Наверно, думал, что нашел родственную душу. Он у нас работает уже больше четырех лет.

– И как работает?

– Хорошо. Очень хорошо. Лучший на «стрите». Никому не хочется иметь с ним дело, но приходится. У него очень острый ум и великолепный нюх. Но я стараюсь держать клиентов подальше от него.

– Кроме меня? – уточнил я.

– Да, прошу прощения. – Кэш сделал еще один большой глоток и подался ко мне. – Итак, ты сказал, что у тебя есть срочное дело. Что за дело? О чем ты хотел поговорить?

Я посвятил Кэша в суть моего разговора с Боуэном, юрисконсультом «Блумфилд Вайс».

Кэш слушал меня внимательно. Когда я замолчал, он негромко присвистнул сквозь зубы.

– Будь поосторожней. Этот Боуэн – очень въедливый сукин сын. Он так просто не отстанет.

– Кэш, что тебе известно о расследовании? – спросил я.

– Ничего не известно, – ответил он невинным тоном школьника, пойманного с пачкой сигарет в кармане.

– Перестань, что-то ты должен знать, – настаивал я. – Для кого ты скупал эти облигации? Ведь не для ДГБ, не так ли? Наверняка для кого-то другого.

– О чем ты. Пол? Ты же понимаешь, я не могу тебе этого сказать.

– Чепуха. Можешь, конечно, можешь. Дело серьезное. Ты знаешь, кто скупил акции «Джипсам» еще до того, как было объявлено о поглощении компании?

– Послушай, Пол, я действительно очень хотел бы тебе помочь, – все тем же невинным голосом сказал Кэш. – Но ты же представляешь себе, как делаются такие дела. Я не знаю, что курс акций поднимается. Я даже не знаю, для кого мы покупаем облигации. С нами имеет дело другой посредник.

Я сдался. Кэш был профессиональным лгуном. Он врал днем и ночью, и чем удачнее оказывалось это вранье, тем больше ему платили. Он не собирался ничего мне рассказывать, это было совершенно очевидно. Я даже понятия не имел, скрывает ли он от меня только личность покупателя ценных бумаг «Джипсам» или нечто большее.

Какое-то время мы молча наблюдали за веселившимися трейдерами. Те чувствовали себя уже вполне раскованно. В разговорах они перешли от облигаций к женщинам и своим сплетням.

Джо встал и пошатываясь направился к нам с Кэшем. В принципе я хотел поговорить с ним, но теперь одно его соседство заставляло меня нервничать. Джо был непредсказуем и опасен.

– Развлекаетесь? – спросил он, не сводя остекленевшего взгляда с моего лица.

Он был заметно пьян. Язык у него пока не заплетался, но говорил он очень медленно, отделяя слово от слова.

– Интересно посмотреть на моих противников во плоти, – неуверенно ответил я.

Джо, все так же ни на мгновение не сводя с меня взгляда немигающих глаз, медленно отпил из бокала. Боже, пронеслось у меня в голове, он узнал меня!

Кэш изо всех сил старался ослабить напряжение.

– Знаешь, Пол был бегуном, участвовал в Олимпийских играх, – сказал он. – Помнишь Пола Марри? Восемьсот метров? Несколько лет назад он завоевал бронзовую медаль.

– Ах так, – сказал Джо. – То-то мне показалось знакомым твое лицо. Я тоже люблю бег. Ты поддерживаешь форму?.

– Скорее нет, – ответил я. – Я все еще немного бегаю, но теперь больше для отдыха, чем для спортивной формы.

– Как-нибудь нам нужно потренироваться вдвоем, – без всякого выражения сказал Джо.

Я не знал, что мне ответить на такое предложение. Джо не сводил с меня взгляда с того момента, как опустился в соседнее кресло. Я чувствовал себя крайне неуютно. Мне даже показалось, что за все это время он ни разу не мигнул, хотя это было, конечно, маловероятно.

Пытаясь сбросить с себя неприятный Взгляд, я осмотрелся вокруг. Никакого эффекта.

– Значит, ты работаешь на де Джонга? – спросил он.

– Да.

– Хамилтон Макензи – настоящий подонок, правда?

Я рассмеялся, стараясь не выдать овладевавшего мной раздражения.

– Возможно, он кажется таким со стороны, но на самом деле Макензи – очень толковый руководитель. И великолепно управляет портфелем инвестиций.

– Нет. Он – мошенник. И сукин сын.

Что я мог сказать?

– А эта потаскушка Дебби, она тоже работала с вами, да?

Я промолчал, и Джо продолжил:

– Я слышал, она недавно свалилась в реку. Прискорбно.

Все это он произнес с таким безразличием, что его сочувствие прозвучало неприятной насмешкой. Я сделал вид, что ничего не заметил.

– Да. Ужасная трагедия.

– Ты с ней спал?

– Нет, конечно, нет.

Мне пришлось приложить немалое усилие, чтобы не сорваться. Я выдержал взгляд Джо.

– Нет? Это интересно. С ней все успели переспать, кому не лень, – сказал Джо с едва заметной улыбкой. – Она пользовалась большим успехом, эта Дебби. И всегда сама напрашивалась. Я тоже переспал с ней пару раз. Потаскуха. – Улыбка Джо стала чуть шире.

За столом воцарилось молчание. Все взгляды были устремлены на меня. Я понимал, что он нарочно заводит меня, напрашивается на драку. И я был очень зол.

Я медленно встал. Он все с той же улыбкой молча смотрел на меня. Меня остановил Кэш. Схватил меня за руку.

– Эй, Пол, пойдем. Ты говорил, что хочешь пораньше лечь. Пойдем поймаем такси.

Я понимал, что Кэш прав, и позволил ему вывести меня из бара.

– Послушай, с этим парнем драться не стоит, – говорил Кэш, когда мы садились в такси. – Посмотри на все это с другой стороны. Он хотел устроить драку, но у него ничего не получилось.

– Подонок, – сказал я. – Вот уж он – настоящий подонок.

Я был взбешен. Мысленно я представлял себе, что бы я сделал с Джо в «Биаррице», если бы Кэш не остановил меня.

Через несколько минут, немного успокоившись, я спросил Кэша:

– Это правда – то, что Джо сказал о себе и Дебби?

– М-м, не знаю. Кажется, пару лет назад они какое-то время встречались. Наверно, поэтому он все еще зол на нее. – Кэш похлопал меня по руке. – Послушай, забудь о том, что он говорил. Дебби была отличной девушкой.

– Да, – подтвердил я.

Такси остановилось возле моего подъезда.

– Да, – повторил я.

Седьмая глава

Я не мог успокоиться весь следующий день. Я видел того сукиного сына рядом с тем местом, где погибла Дебби. Очевидно, он и был тем мерзавцем, о котором рассказывала Фелисити. Тем самым, который помыкал Дебби и избил ее, когда она узнала, что он женат, и сказала ему об этом.

Чем больше я думал о Джо, тем больше выходил из себя. Я был недоволен собой, недоволен тем, что накануне вечером ушел из бара, не поколотив его. Я решил пойти к Джо и узнать, что же произошло той ночью. Я понимал, что это глупо, но был полон решимости выполнить свое намерение.

Я позвонил Кэшу и спросил адрес Джо – Кэш не хотел говорить, но я настоял на своем. Я выждал до семи часов – по моим расчетам к этому времени Джо уже должен был быть дома – и отправился в Уондзуорт.

Джо жил в тупике. По обе стороны узкой улочки стояли большие красные дома времен Эдуарда – типичные жилища банкиров среднего достатка начала двадцатого столетия.

Спокойная безлюдная улочка изнывала от жары и духоты. Дома здесь давно не ремонтировались, на дверях и оконных рамах облупилась краска, грязные, пыльные стекла в окнах нередко были разбиты. Большинство коттеджей было перестроено в многоквартирные дома для одиноких жильцов или бездетных пар, работавших в Сити. Между мусорными контейнерами шмыгнул какой-то зверек. Я замер. Кошка? Городская лиса?

Во мне росла неуверенность. Я понятия не имел, какой будет реакция Джо, когда он увидит меня. Я не знал о нем ровным счетом ничего, разве лишь то, что он непредсказуем и иногда очень агрессивен. Весь день я придумывал слова, которые скажу ему при встрече; теперь все они казались мне совсем неубедительными. Я остановился на проезжей части улицы. Тут я вспомнил Дебби. Я представил себе, как она, облокотясь на стол с развернутой на нем «Мейл», дразнит меня своей широкой улыбкой, искрящимся взглядом. Я ощутил новый прилив злости.

Дом Джо оказался в самом конце улицы. Он стоял одиноко, высокий, узкий, выложенный из красного кирпича, с двумя крохотными башенками в викторианско-готическом стиле. Я сделал всего несколько шагов по узкой дорожке, и большие кусты рододендрона, блестящие темно-зеленые листья которых давали немного тени, заслонили от меня улицу.

Откуда-то доносился приглушенный детский плач, быть может, из комнат на противоположной стороне дома. Я нажал на кнопку звонка. Никакого ответа. Впрочем, ребенок, похоже, услышал звонок и закричал громче. Его охрипший, рассерженный голос прорезал удушающее молчание улицы.

Неужели Джо оставил в доме плачущего ребенка? Возможно, но где же его мать? Лавируя между клумбами, я подошел к окнам. В просторной кухне весь стол был завален полуприготовленной пищей. На полу валялись кухонный нож и кусочки мелконарезанного лука. В стоявшей на плите сковородке готовилось какое-то мясное блюдо, соус и жир выплескивались на пламя.

Я перешел к следующему окну. Так и есть: в гостиной, съежившись в клубок на диване, неслышно всхлипывала женщина.. Она спрятала лицо в коленях, и я не мог его видеть, но ее плечи время от времени вздрагивали.

Я постучал в окно. Женщина на диване, казалось, не слышала стука. Я постучал сильней, так, что стекла задребезжали. Женщина подняла заплаканное худое лицо, обрамленное влажными локонами свето-каштановых волос. Она вроде бы попыталась сосредоточить взгляд на окне, потом снова бессильно опустила голову на подушку.

В противоположной стене гостиной я заметил застекленную дверь, выходившую в небольшой садик. Я обогнул дом, перепрыгнул через закрытую калитку и оказался в садике.

Я стоял у застекленной двери, на пороге со вкусом обставленной гостиной. Ноги женщины в мягких сандалиях находились в нескольких футах от меня. Ребенок на минуту замолчал; конечно, он прислушивался к новым звукам, доносившимся до него из мира взрослых. Теперь я слышал негромкие, глубокие всхлипывания женщины. Я прокашлялся.

– Добрый день.

Никакого ответа. Женщина должна была слышать меня. И все же она не обращала на меня внимания.

Я подошел к дивану и, осторожно прикоснувшись к ее плечу, спросил:

– Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь?

Женщина с трудом приподнялась и села, все еще обхватив колени руками. Она несколько раз глубоко вздохнула. Всхлипывания прекратились.

– Кто вы, черт возьми?

У нее было красивое, тонкое, но очень бледное лицо. Это было лицо человека, которому часто приходится плакать. Слезы, стекая ручейками из ее покрасневших, опухших глаз, оставили на щеках полосы до самых губ. Раскачиваясь взад-вперед, она прижимала к груди руку, поддерживаемую другой рукой. Она не скрывала боли.

– Меня зовут Пол Марри. Может быть, приготовить вам чаю?

Она с подозрением смотрела на меня, очевидно, размышляя, не послать ли меня к черту, потом молча кивнула.

Я пошел на кухню, снял с плиты сковородку с мясом и включил электрический чайник. Ребенок молчал. Должно быть, он все же заснул. Я ждал, когда закипит вода. Женщина не давала о себе знать.

Я нашел пакетики с чаем, бросил один в чашку, налил кипятку, добавил молока из холодильника, вытащил пакетик из чашки, вернулся в гостиную и подал женщине чай.

– Вам с сахаром?

Она подняла голову, посмотрела на меня непонимающим взглядом и потянулась за чашкой. Даже это простое движение причинило ей боль, и она поморщилась. Я опустился в кресло, стоявшее напротив дивана.

– У вас что-нибудь повреждено?

Сгорбившись над чашкой, женщина молчала. Минуту-другую молчал и я.

– Может быть, вызвать врача?

Она покачала головой.

– Вы уверены? Возможно, у вас сломано ребро. – сказал я, встал и направился к телефону.

– Нет, – сказала она неожиданно четко. – Нет, – повторила она шепотом. – Пожалуйста.

Я снова сел в кресло. Стараясь говорить как можно мягче, я спросил:

– Как вас зовут?

– Салли. Салли Финлей.

– Вас избил Джо?

Она не ответила, но ее тело снова содрогнулось от рыданий. Я подошел и положил руку на ее плечо. Рыдания утихли, она немного успокоилась.

– Куда он пошел?

Тыльной стороной руки она вытерла нос.

– В магазин. За пивом. Он всегда пьет после... – Она не закончила фразу.

Я понял, что ничего не добьюсь и, убрав руку с ее плеча, собрался уходить.

– Останьтесь, – умоляюще сказала она.

Она даже попыталась улыбнуться, но у нее слишком дрожали губы. Мне ничего не оставалось, как, положив руку на плечо плачущей женщине, стоять в ожидании Джо.

Следовало уйти. Здравый смысл подсказывал мне: и немедленно. Но я не мог оставить Салли. Пришлось стоять и ждать Джо. Я совершенно не представлял себе, что буду делать и говорить, когда он придет.

Мы ждали довольно долго, слушая тиканье часов в прихожей и щебет птиц в саду. Салли, прижав мою руку своей, решительно не хотела отпускать меня.

Я уже было окончательно решил уйти, когда услышал шорох гравия под быстрыми шагами. Потом, после недолгой паузы, звякнули ключи, негромко щелкнул замок, скрипнули дверные петли и приглушенно хлопнула закрывшаяся дверь. Наконец, в прихожей послышались легкие шаги.

Я повернулся лицом к открытой двери гостиной. Я почувствовал, как Салли напряглась и замерла.

Увидев меня, Джо удивился, но его удивление продолжалось не более ничтожной доли секунды. Его взгляд перебежал с меня на Салли, потом снова замер на мне. Холодный, неподвижный, безжизненный взгляд.

Салли сняла свою руку с моей и опустила глаза.

Джо улыбнулся своей обычной едва заметной улыбкой.

– Вижу, у нас гость. Могу я предложить пива? Позвольте, я поставлю вот это в холодильник.

Он показал мне коробку с шестью бутылками и исчез на кухне. Салли и я ждали.

Через минуту он снова появился в гостиной, на этот раз с ножом, с тем самым, который лежал на кухонном полу. Нож был небольшим, но казался очень острым. К его лезвию прилипли две стружки лука.

– Дорогая, не прилечь ли тебе? Ты выглядишь неважно, – сказал он.

Салли встала, бросила на меня взгляд, полный страха и сочувствия, и выскользнула из гостиной. Я слышал ее быстрые шаги, когда она поднималась по лестнице.

В гостиной остались я и Джо с ножом в руке. Очевидно, он собирался пустить оружие в ход. Я не обманывал себя: защитить его жену не в моих силах, а задавать непростые вопросы было явно не время.

Сохраняй хладнокровие и убирайся.

Джо занял позицию между мной и застекленной дверью. Я бросил взгляд на другую дверь, которая вела в прихожую. От нее меня отделяли три шага. Я успел сделать только два. Очевидно, Джо заметил мой взгляд. Я остановился вовремя, иначе напоролся бы на нож.

Загоняя меня в угол, Джо медленно помахивал перед собой ножом. Заливавшие гостиную солнечные лучи окрасили его лицо в желтые тона. Он прищурился, и его зрачки превратились в крохотные черные булавочные головки. Лучи отражались от лезвия ножа.

От громкого вечернего крика дроздов в саду у меня звенело в ушах. Я кожей ощущал намокшую от пота тяжелую ткань белой сорочки под пиджаком. Спиной я уперся в книжный шкаф. Я внимательно следил за ножом.

Может быть, попробовать нырнуть под руку с ножом? Лезвие у него небольшое, в худшем случае Джо только поцарапает меня. Сбить его с ног и убежать. Как можно быстрей.

Джо крепко стоял на ногах. Нож он держал свободно. Вся его жилистая фигура не была напряжена, но я понимал, что Джо готов сделать выпад в любое мгновение. Он умел драться с ножом.

Я заглянул ему в глаза. Он меня провоцировал. Он хотел, чтобы я бросился на него. Поэтому я опустил руки.

– Пропусти меня, – сказал я как можно более рассудительно. – Я никому не скажу о Салли.

– Марри, ты мне надоел, – прошипел Джо. – Зачем ты сюда приплелся?

– Поговорить с тобой о смерти Дебби, – ответил я.

– Почему я должен об этом что-то знать?

– Я был с ней, когда возле плавучего ресторана ты напал на нее. В ту ночь она и погибла.

Джо хмыкнул.

– То-то мне показалось знакомым твое лицо. Значит, ты думаешь, что это я убил ее? Что ж, если хочешь узнать, убил ее я или кто другой, спроси меня.

Теперь Джо улыбался. Он был доволен собой. Я молчал.

– В чем же дело? Ты боишься, что раз я убил ту шлюху, то могу прикончить и тебя? Возможно, ты прав. Ну давай. Спроси меня. Спроси меня! – заорал он.

Я испугался. Испугался не на шутку. Может, подумал я, лучше всего подыграть ему? Я сглотнул слюну и сказал:

– Ты ее убил?

– Прошу прощения, не расслышал. Что ты сказал?

Я стоял на своем.

– Ты убил Дебби?

Джо улыбнулся. Последовала долгая пауза. Джо определенно наслаждался своей властью надо мной.

– Может, и так, – сказал он и фыркнул. – Но давай поговорим о тебе. Ты мне очень не нравишься, Марри. Мне очень не нравится, что ты всюду суешь свой нос, пристаешь к моей жене. Думаю, мне придется оставить заметку, чтобы ты помнил, что от меня нужно держаться подальше.

Он сделал шаг в мою сторону. Я стоял совершенно неподвижно. Он медленно поднес нож к моему горлу. Сероватый отблеск на кромке лезвия подтверждал мою догадку – нож был заточен превосходно. Я почувствовал запах лука, но по-прежнему не двигался.

Я был очень близок к панике. Сохраняй спокойствие, приказал я себе. Без паники! Только не стой, когда он будет перерезать тебе горло. Ну, давай!

Я хотел перехватить нож. Свободной левой рукой Джо вцепился в мое запястье, вывернул мне руку и резко дернул ее вверх. В мгновение ока он пригвоздил меня к полу.

Джо схватил меня за мизинец левой руки.

– Расставь пальцы, – приказал он. Я пытался сжать руку в кулак, по он отогнул мизинец. – Расставь пальцы или я переломаю их по одному!

Я разжал руку.

– В сущности, тебе ведь не нужен этот палец, правда? – хмыкнул Джо. – Он тебе совсем ни к чему. Ты даже не почувствуешь, что его нет. Зато будешь помнить, что от меня лучше держаться подальше.

Я хотел высвободиться, но он железной хваткой держал мою руку на полу, прямо перед моими глазами. Я видел, как нож медленно опускается, почувствовал, как он коснулся моего пальца ниже костяшки, ощутил боль, когда лезвие разрезало кожу. С пальца на ковер побежали капельки крови. Потом Джо, сильнее нажав на нож, стал очень медленно водить им по пальцу, все глубже и глубже разрезая его. Боль стала почти нестерпимой. Я сжал зубы, уперся подбородком в ковер, решив ни за что на свете не кричать. Не в силах отвести взгляд от ножа, я пытался вывернуться, но Джо накрепко пригвоздил меня к полу. Я беспомощно болтал ногами.

Оставалось только смотреть, как Джо отрезает мне палец.

Потом он вдруг убрал нож и расхохотался.

– Вставай и катись отсюда, – сказал он поднимаясь.

Я почувствовал страшное облегчение. Я в точности выполнил его приказ: встал и, зажав правой рукой кровоточащий палец, помчался к двери. Я пулей вылетел из дома, пробежал всю улочку и не остановился даже на более людной улице.

Лишь в районе магазинов я перешел на шаг. Боже, ну и псих, думал я, пытаясь успокоить дыхание. К тому же сильный и ловкий. Я чувствовал, как кровь стекает по руке. Порез был довольно глубоким. К счастью, на другой стороне улицы я заметил аптеку. Через пару минут моя рана была промыта и забинтована.

Чтобы собраться с мыслями, я сел на скамейку. У меня больно дергало палец, но, слава Богу, я его не лишился. Сердце бешено колотилось – и не только от бега. Лишь минут через десять у меня перестали дрожать руки, а мой пульс замедлился до обычного.

Больше всего мне хотелось пойти домой и забыть о Джо. Но я еще слышал всхлипывания Салли, еще видел ее лицо, все в слезах от собственного бессилия. Более близкое знакомство с Джо произвело на меня ужасное впечатление. Его даже нельзя было назвать человеком. Я просто не мог допустить, чтобы он и дальше избивал свою жену, когда ему только подскажет его больной разум. Одному Богу известно, что он делал с ребенком. Хорошо это или плохо, но я был единственным человеком, который мог что-то предпринять, чтобы прекратить эти издевательства. Больше того, совесть подсказывала мне, что я просто обязан что-то сделать. Поэтому я решил сообщить обо всем в полицию. Обманывая себя, я говорил, что Джо, конечно, никогда не узнает, кто именно рассказал о нем полицейским. И еще я решил ни при каких обстоятельствах впредь не оставаться с Джо один на один.

На улице я остановил пожилую женщину и спросил, где находится местный полицейский участок. Оказалось, что до ближайшего участка всего четверть мили.

Я рассказал дежурному сержанту, как обнаружил избитую Салли. Я не стал говорить о том, что Джо покалечил и меня. Сержант выслушал меня на удивление внимательно, и я испытал какое-то облегчение. Я был почти готов к тому, что никто не станет меня даже слушать. Правда, сержант заметил, что если жена Джо откажется давать показания, то доказать что-либо будет очень трудно. Он сказал также, что с недавнего времени в его участке работает бригада по расследованию семейных преступлений и что он направит в нее мое сообщение. Он заверил меня, что вечером в дом Финлеев заглянут дежурные полицейские.

Потом я спросил, нельзя ли из участка позвонить инспектору Пауэллу, для которого у меня есть новые данные, имеющие отношение к расследованию одного убийства. Дежурный сержант немного опешил, но раз он уже решил, что я не псих, то после минутного колебания все же отвел меня в небольшую комнату, где стоял телефон. Через несколько минут он соединил меня с инспектором Пауэллом.

– Здравствуйте, это Пол Марри. Я звоню по поводу гибели Дебби Чейтер.

– Слушаю вас, мистер Марри. Я помню. У вас есть что-нибудь новое? – В голосе Пауэлла слышалось нетерпение.

– Вы помните, я вам рассказывал об одном человеке? Который напал на Дебби в ночь ее гибели?

– Да, и что?

– Так вот, два дня назад я с ним случайно встретился. Его зовут Джо Финлей. Он работает трейдером в инвестиционном банке «Блумфилд Вайс». Примерно год назад у него с Дебби была связь.

Я сообщил Пауэллу адрес Джо в Уондзуорте.

– Большое спасибо, мистер Марри. Мы проверим эту версию. Впрочем, нам кажется, что мы имеем дело с несчастным случаем или, возможно, с самоубийством. Я свяжусь с вами через несколько дней.

Судя по тону, нетерпение Пауэлла сменилось раздражением. Очевидно, он уже решил, что дело о смерти Дебби практически закрыто, и пропустил мимо ушей мой рассказ о Джо. Его ждали более важные дела.

– Буду рад вам помочь в любое время, – сказал я и положил телефонную трубку.

Я вышел из полицейского участка и отправился домой. По пути я размышлял о том, как прореагирует Джо, когда его станет опрашивать полиция. Меня он не помянет добрым словом, это точно. Все же я надеялся, что полиция найдет способ призвать этого подонка к порядку.

Восьмая глава

На встречу с Робертом Денни я пришел точно в назначенное время. Адвокатская контора «Денни энд Кларк» располагалась на Эссекс-стрит, крошечном кривом переулочке, спускавшемся от Стрэнда к Темзе, в старом кирпичном здании георгианской постройки. О том, что здесь находится известная адвокатская контора, свидетельствовала лишь небольшая бронзовая табличка. Секретарша, очень ухоженная блондинка с сочным голосом, взяла мой плащ и предложила мне сесть. Я выбрал удобное кожаное кресло и упал в него.

Я осмотрелся. Вдоль стен, от пола до потолка, протянулись книжные полки со старинными фолиантами в кожаных переплетах. Передо мной на столе красного дерева возле вазы с оранжевыми лилиями лежали газеты и журналы – «Экономист», «Таймс», «Кантри лайф», «Филд» и «Инвестор кроникл». Мне стало ясно, каких клиентов обслуживает «Денни энд Кларк». Меня не удивило, что Ирвин Пайпер остановил свой выбор на этой фирме. Мне было не вполне понятно, почему Денни и Кларк согласились помогать Пайперу. Впрочем, комиссионные есть комиссионные.

Через пять минут появилась проворная секретарша, с которой я говорил по телефону несколько дней назад, и проводила меня в кабинет мистера Денни. Большой, просторный кабинет, окна которого выходили на тихую улицу, находился на втором этаже. Здесь тоже стояли полки с книгами в кожаных переплетах, хотя этими фолиантами, похоже, время от времени все же пользовались. На одной из стен над столом для совещаний висел портрет представительного джентльмена времен королевы Виктории. В руке джентльмен держал гусиное перо. Первый мистер Денни, догадался я.

Потомок изображенного на портрете Денни сидел за огромным столом и что-то писал. Через несколько секунд он поставил точку, поднял голову, улыбнулся мне и встал. Денни оказался опрятным седоволосым мужчиной чуть ниже среднего роста. Очевидно, ему было за шестьдесят, но в нем не было ничего от мудрого старшего партнера фирмы. Его движения были быстрыми, глаза – зоркими, манеры – уверенными. Толковый адвокат на вершине своей карьеры.

Он протянул мне руку:

– Для меня большая честь познакомиться с вами, мистер Марри.

Я был слегка ошарашен таким приемом и неловко ответил:

– Я тоже рад видеть вас.

Заговорщически подмигнув, Денни рассмеялся.

– Я очень люблю смотреть по телевизору соревнования по легкой атлетике. Мне всегда нравился ваш стиль бега. Я очень сожалея, когда вы расстались с большим спортом. Уверен, через два года олимпийское золото было бы вашим. Вы окончательно бросили легкую атлетику?

– О, я все еще бегаю довольно регулярно, но лишь для того, чтобы сохранить форму. В соревнованиях я больше не участвую.

– Обидно. Выпьете чаю? Или кофе? – спросил он.

– Чаю, пожалуйста, – ответил я.

Денни кивнул секретарше. Та вышла и очень быстро вернулась с подносом, на котором стояли чайник, две чашки и вазочка с бисквитами. Мы сели в кресла рядом с журнальным столиком. Почувствовав себя совершенно свободно, я откинулся на спинку кресла. Денни был одним из тех немногих уверенных в себе людей, которые используют свой ум и обаяние, чтобы собеседник ощутил себя равным ему, а не полным дураком. Мне Денни нравился.

Денни с удовольствием отпил глоток.

– Фелисити сказала мне, что вы были другом Дебби Чейтер, – сказал он, не отрываясь от чашки, но и не спуская с меня внимательного взгляда.

– Да, мы были друзьями, – подтвердил я. – Или по меньшей мере добрыми коллегами. Мы работали вместе только три месяца, но отлично понимали друг друга.

– Очевидно, это было в компании «Де Джонг»?

– Вы правы.

– Уверен, для вашей компании Дебби была находкой, – очень серьезно сказал Денни. – Мне ужасно не хотелось ее отпускать. Она была блестящим юристом. – Должно быть, Денни заметил удивление на моем лице. – Да-да, – продолжал он. – Возможно, у нее не хватало внимания и усидчивости. Но для специалиста с ее опытом она умела поразительно быстро схватывать самую суть проблемы. И никогда ничего не упускала из виду. Жаль, что она оставила юриспруденцию. – Он прокашлялся. Вероятно, у нас одновременно мелькнула одна и та же мысль. Впрочем, теперь это не имело значения. – Чем я могу вам помочь?

– Я хотел узнать об одном деле, которым занималась Дебби, – начал я. – Это дело кажется мне несколько странным. Возможно, все это лишь плод моего воображения. Но, может быть, и нет.

– Это как-то связано с ее смертью?

– О нет, уверен, здесь нет никакой связи, – поспешно возразил я.

– Но вы полагаете, что такая возможность не исключена? – Удобно устроившись в кресле, Денни внимательно прислушивался не только к моим словам, но и к моему тону. В его позе, в его неподдельном внимании я ощутил нечто такое, что позволило мне быть совершенно откровенным.

– Быть может, это лишь мои фантазии, но, признаюсь, вы правы, я думаю, что такая возможность не исключена. Впрочем, пока я ничего не знаю наверняка. Поэтому я и пришел к вам.

– Понятно, – сказал Денни. – Продолжайте.

– Это связано с одним американцем, которого зовут Ирвин Пайпер. Фелисити сказала, что вы вели дело Пайпера. А Дебби вам помогала.

– Да, Пайпер был клиентом нашей фирмы. Кажется, Дебби и я действительно однажды работали по его поручению, – сказал Денни.

– Я изучал новые облигации для одного казино в США, – продолжал я. – Владелец этого казино – Ирвин Пайпер. Я попросил Дебби просмотреть имеющуюся у нас информацию. После ее смерти я сам пролистал документы. Дебби отметила несколько фраз, в том числе абзац, в котором разъяснялось, что лицензия на строительство казино не может быть выдана лицу, совершившему уголовное преступление.

Я бросил взгляд на Денни. Он слушал меня все так же внимательно.

– Пайпер был признан виновным в каком-либо преступлении? – спросил я.

– Насколько мне известно, нет, – ответил Денни.

– Что вы можете сказать о том деле Пайпера, которым занимались вы и Дебби? – спросил я.

Денни на минуту задумался.

– Здесь есть определенные трудности. Пайпер был моим клиентом. Я не хотел бы повредить его репутации или обсуждать его личные проблемы.

– Но вы поможете мне, – твердо заявил я. – Сейчас не время для всякого рода юридических тонкостей.

– Уважать закон нужно в любое время, молодой человек, – строго сказал Денни, но тут же улыбнулся. – Все же я постараюсь помочь вам. Вся эта история, за исключением мелких деталей, стала достоянием прессы. Я опущу минимум таких деталей.

Ирвин Пайпер с партнером, английской фирмой-застройщиком, купили большой сельский дом в Суррее. Дом назывался «Блейденем-холл». Они реставрировали здание и создали там клинику под тем же названием. Это было фешенебельное заведение для излечения последствий стресса. В нем никогда не находилось одновременно более десяти «пациентов». Нечто вроде рекреационного центра для отдыха и лечения перетрудившихся бизнесменов. Понятно, что клиника была очень дорогой. Естественно, она была полностью изолирована от внешнего мира.

Так вот, примерно через год полиция нагрянула в клинику, арестовала ее менеджера и несколько сотрудников женского пола. Впоследствии полиция обвинила моего клиента и его партнера в том, что они содержали публичный дом. На суде эти обвинения не удалось доказать. Обвинение, как выяснилось, было построено на противоречивых косвенных уликах, добытых недопустимыми способами.

– Благодаря вашим усилиям, – прервал я Денни.

Денни улыбнулся.

– Видите ли, наша контора обычно не берется за ведение уголовных дел, поэтому я передал дело в другую фирму. Но я полагал, что нам не следует упускать его из виду, поэтому указал своим коллегам на ряд довольно неявных противоречий, которые обвинение проглядело. Впрочем, должен признаться, что большую часть этих противоречий обнаружила Дебби.

– И Пайпера освободили? – спросил я.

– Да, его оправдали, – подтвердил Денни. – Он продал дом. Кажется, теперь там отель. Хороший отель.

– Но полиция была права? Там действительно был публичный дом?

Денни помедлил с ответом.

– Предъявленные полицией улики вроде бы говорили об этом, но улики эти были несостоятельными.

– Значит, там был бордель, – резюмировал я. – Пайпер об этом знал?

– Он редко бывал в нашей стране. Если бы полиции удалось доказать, что «Блейденем-холл» был публичным домом, то я бы нашел свидетельства того, что мой клиент ничего об этом не знал.

Я начал выходить из себя. Уклончивость Денни заставила меня говорить без обиняков.

– Пайпер – мошенник?

– На суде я узнал о нем такое, что никогда не согласился бы еще раз защищать его, – ответил Денни.

Яснее сказать было трудно. Я на минуту задумался.

– Если бы об этом стало известно Комиссии по азартным играм штата Невада, не потерял бы Пайпер свою лицензию? – И «Таити» тоже, добавил я про себя.

Денни сложил руки кончиками пальцев и упер их в подбородок.

– Трудно сказать. Я очень плохо знаю специфику законов Невады. Пайпер не был признан виновным, так что об автоматическом лишении лицензии не могло быть и речи. Решение зависело бы от того, насколько тщательно Комиссия изучает аппликанта и каким критериям она отдает предпочтение. Но в любом случае подобное известие по меньшей мере затруднило бы выдачу лицензии.

Я встал.

– Благодарю вас, мистер Денни. Вы мне очень помогли.

– Не за что. В любое время к вашим услугам.

Мы пожали друг другу руки, и я направился к двери. Денни окликнул меня:

– Пол!

Я повернулся.

– Не знаю, что вы имели в виду, когда сказали, что, возможно, здесь есть какая-то связь с гибелью Дебби, – проговорил мистер Денни, – но у меня сложилось определенное представление о методах работы Пайпера. Несмотря на внешность джентльмена, он опасен. Мне нравилась Дебби. Мне очень горько, что ее уже нет. Если вам потребуется любая помощь, звоните мне.

– Благодарю, – сказал я.

– Будьте осторожны, – еще раз предупредил Денни, когда я уже выходил.

Вечером пошел дождь. Тем не менее я отправился на обычную пробежку. Теплый августовский дождь, под которым моя спортивная куртка очень скоро промокла, лишь освежал. Я вернулся домой усталый, промокший до нитки, но в отличном настроении.

Постепенно эффект эндорфинов сошел на нет, и у меня снова стало дергать палец. Я осторожно снял бинт и осмотрел рану. Порез был глубоким, но довольно тонким – очевидно, потому что нож был очень острым, – и рана уже начала затягиваться. Чтобы не схватить простуду, я прыгнул в ванну, опустил раненую руку под воду и полностью расслабил мышцы.

Зазвонил телефон. Я негромко выругался и не двинулся с места. Телефон звонил не умолкая. Я неохотно выполз из ванны и, оставляя мокрые следы, пошлепал в спальню.

– Алло.

– Я тебя предупреждал, чтобы ты не путался у меня под ногами.

Капли горячей воды на моем теле вдруг показались мне ледяными. Это был бесстрастный голос Джо Финлея.

Я не знал, что ответить. Джо был прав. Он сказал мне, чтобы я не лез в его дела. Зачем мне это было нужно? Я не придумал ничего лучше, как спросить:

– Как ты узнал номер моего телефона?

– А как ты узнал номер моего?

Хороший ответ. Как и я, он мог, например, спросить у Кэша. В таком случае, очевидно, он знает и мой адрес. У меня по коже пробежали мурашки. Я стянул с кровати одеяло и завернулся в него.

– Я тебя предупреждал, чтобы ты не путался у меня под ногами, – повторил Джо. – За последние двадцать четыре часа ко мне два раза заходили полицейские. Сначала какая-то шлюха в форме спрашивала про меня и Салли. Салли ничего ей не сказала. И не скажет. Она знает, что с ней может случиться. – Свою угрозу Джо проговорил все тем же монотонным, безразличным тоном. – Потом заявился какой-то зануда-детектив и замучал меня вопросами о смерти той потаскухи. Он тоже ушел ни с чем. Но меня все это раздражает. Сильно раздражает. Тебе повезло, что ты не потерял свой палец. Если ты от меня не отстанешь, то потеряешь гораздо больше. Понял?

Я не на шутку испугался. И зачем мне нужно было с ним связываться? Потому что я думал, что он убил Дебби, напомнил я себе. Что ж, раз полицейские уже опросили Джо, пусть они теперь им и занимаются.

– Понял, – сказал я.

Джо на октаву понизил голос, отчего его слова зазвучали еще более угрожающе.

– Послушай, Марри, я больше ничего не хочу слышать о той потаскухе. А если ты еще раз подойдешь к моей жене или скажешь кому-то о ней, то считай, ты уже покойник.

Я был напуган, но не хотел, чтобы Джо это понял. Мне вовсе не нравилось, когда меня унижали.

– Если ты будешь обращаться с ней по-человечески, – сказал я, – никто тебя не станет беспокоить. Твои угрозы теперь тебе не помогут.

Я положил трубку, вытерся и позвонил Пауэллу домой. В свое время он дал мне номер домашнего телфона. Мне не терпелось узнать, что Джо рассказал ему о Дебби.

– Пауэлл слушает, – отозвался раздраженный, неприветливый голос.

– Это Пол Марри.

– Слушаю вас, мистер Марри.

– Мне только что позвонил Джо Финлей. Он сказал, что вы с ним говорили.

– Да. Сегодня мы его опросили.

– И что же вам удалось выяснить?

– Ничего нового. Финлей сказал, что он уехал на такси с двумя своими приятелями сразу после того, как они вышли из ресторана. Приятели все подтвердили. Все трое сказали, что в последний раз видели Дебби вместе с вами.

– Но этого не может быть! – запротестовал я. – Вы нашли водителя этого такси?

В телефонной трубке прозвучал тяжелый вздох Пауэлла.

– Нет, мистер Марри, не нашли. Без объявлений в средствах массовой информации это практически невозможно. Но если только вы не абсолютно уверены, что они совершили убийство втроем, думаю, мы можем исключить Финлея из числа подозреваемых.

– Нет, не можете. Вы видели его, вы представляете себе, что это за тип. Я уверен, он убил Дебби. Вы проверили, какие у него были отношения с нею?

– Мы говорили с Фелисити Уилсон. Совершенно очевидно, что Финлей – подонок, но у нас нет ни одной улики, которая подтверждала бы его вину в смерти Дебби Чейтер. Больше того, у нас нет никаких доказательств того, что ее смерть была насильственной. И даже если это так, то последним человеком, который видел ее живой, были вы.

– Надеюсь, вы не думаете, что Дебби убил я?

– Нет, мистер Марри, думаю, что и вы ее не убивали, – ответил Пауэлл голосом великомученика. – Лично я полагаю, что это было самоубийство, но и для такого утверждения у меня нет никаких данных. Предварительное слушание назначено на завтра, и я не удивлюсь, если факт самоубийства не будет признан доказанным. Чтобы не причинять лишнее горе родственникам, суды признают самоубийство самоубийством только при наличии очень веских доказательств. Благодарю вас за помощь в расследовании, мистер Марри. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил я и положил трубку.

Итак, Джо каким-то образом вышел сухим из воды. Я ему не верил. Я не верил ему ни на йоту.

Я налил большую порцию виски и попытался уснуть. У меня в голове звенела мелодия колыбельной песенки «Три слепых мышонка». Наконец я задремал. Мне приснилась тощая фермерша, которая бегала, размахивая огромным ножом.


Утром в субботу за мной заехал Кэш. Он оделся специально для Хенлейской регаты – блейзер, белые брюки и невероятно яркий галстук в пурпурную, золотую и серебряную полоску. Он приехал на сером «Астон-мартине» шестидесятого года. Я не очень хорошо разбираюсь в старых спортивных автомобилях, но мне показалось, что такую же модель я видел в фильме про Джеймза Бонда. Я не мог скрыть свое восхищение и чуть было не стал осматриваться в поисках скрытых пулеметов и приспособленных для катапультирования сидений.

Кэш заметил мою реакцию и осклабился в довольной улыбке.

– Нравится? – спросил он. – Я помешан на старых автомобилях. У меня в Штатах старый «мерседес» и два «ягуара». Летом в выходные я обожаю кататься в «мерcе» с опущенным верхом.

– Должно быть, в седом старом Лондоне ощущения другие, – заметил я.

– О да. Но мне здесь нравится. Видишь ли, к европейцам, особенно к британцам, привыкаешь не сразу.

– Что ты имеешь в виду?

– При первой встрече от них всегда за милю несет враждебностью. Ты всего лишь поздороваешься, но тебе сразу кажется, что ты нарушил какие-то правила этикета. Когда их узнаешь поближе, они оказываются отличными парнями. Не сочти за оскорбление.

– Я и не думал обижаться. Кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду. Британцы не любят иметь дело с незнакомыми им людьми.

Я вполне мог себе представить ужас, который охватывает какого-нибудь сдержанного британского клиента при первой встрече с Кэшем. Но затем клиент постепенно поддается его чарам.

– И не говори. Сначала британец обязательно несет какую-нибудь чепуху насчет того, что все они очень осторожны и консервативны. Можно подумать, что покупка казначейского векселя была самым рискованным приключением в его жизни. Но после недолгих уговоров он как зверь бросается на мои облигации. Я живу в Британии год и за это время совершил несколько очень удачных сделок.

Мы остановились перед светофором. Кэш сосредоточился и при первой возможности рванул с места так, что стоявший бок о бок с нами «порше» словно застыл на месте. Лавируя между машинами, Кэш продолжал:

– В Лондоне многие понятия не имеют, что такое сделки с облигациями. Если они скормят какому-нибудь швейцарскому гному на миллион долларов бумаг нового выпуска, то уже считают, что они продали облигации. Чепуха. Они ничего не понимают. Продажа облигаций – это движение огромной массы денег по всему свету. Это финансирование одной части света другой. Понимаешь, о чем я?

Я кивнул и вжался в спинку сиденья, потому что в этот момент Кэш, стремясь поскорей преодолеть особенно забитый участок дороги, вырвался на полосу встречного движения и ракетой устремился вперед. Казалось, он не слышит рева автомобильных клаксонов, который подняли возмущенные водители.

– Расскажу тебе одну историю про то, как крутятся деньги. В Бостоне был один парень, который хотел вложить пятьсот миллионов долларов в еврооблигации. Мы напечатали три новых выпуска и отдали ему половину каждого. Через три месяца мы становимся обладателями обеспеченных недвижимостью облигаций, от которых не можем избавиться. Облигаций на пятьсот миллионов долларов. Кредитные ставки вырастают в три раза. Тогда я убеждаю того парня из Бостона, что в конечном счете ему нужны не еврооблигации, а закладные. Он продает свои еврооблигации и покупает наши, обеспеченные закладными.

Итак, наша фирма решила одну проблему. Беда в том, что теперь у нас на пятьсот миллионов никому не нужных еврооблигаций. Я выжидаю неделю. Трейдер в отчаянии, он никак не может продать свои еврооблигации. Кредиты снова вырастают в три раза, и я решаю позвонить своему приятелю из калифорнийской страховой компании, у которого на руках миллиард долларов. Он хотел бы их во что-то вложить, но во что именно – он не знает. Получается, что для него я нашел идеальное место для инвестиций.

Рассказывая эту историю, Кэш постоянно смеялся.

– Знаешь, почему меня зовут Кэшем? Слышал когда-нибудь поговорку «cash is king»*? < Наличные – это король (англ.).> Так вот, я – король наличных денег. Я ими управляю. Менеджеры разных фирм верят, что они распоряжаются деньгами своих фондов, но на самом деле ими распоряжаюсь я. Парни вроде меня приводят деньги в движение, а я – самый ловкий из таких парней. И как только деньги начинают двигаться, часть их попадает в мой карман. Знаешь, сколько составляют комиссионные от полумиллиардной сделки с тройной ставкой кредита? Прикинь.

Я прикинул. Существуют разные системы подсчета комиссионных; согласно моим расчетам получалось чуть меньше миллиона долларов. Теперь я понял, почему Кэш может позволить себе дорогие игрушки.

– Но я вижу, что ты не такой, как все, – продолжал Кэш. – Ты не боишься рисковать. Если представляется возможность, ты готов поставить на кон большие деньги. Думаю, мы с тобой можем делать крупные дела.

Определенно, на Кэше замыкалась масса рынков облигаций. Ради него и ради таких, как он, я и ушел из своего старого степенного банка. Я не сомневался, что тоже смогу стать крупным игроком на этом рынке. Мы с Кэшем могли бы всех оставить в дураках.

Потом я мысленно стукнул себя по лбу. Наверно, Кэш говорил то же самое всем своим клиентам. Нет, он не специально завлекал их в сети, на Кэша работала его репутация. Но я не мог отделаться от одной мысли: когда Кэш катал своего бостонского приятеля в «мерседесе» с опущенным верхом, он, очевидно, так же презрительно отзывался о своих британских клиентах и партнерах.

– Ты еще сохранил связи с американскими клиентами?

– Регулярные связи я поддерживаю только с одним. У меня с ним, можно сказать, особые отношения. Но если вздумаю возобновить старые связи, мне достаточно поднять телефонную трубку. Клиенты меня не забывают.

На развязке мы свернули на автомагистраль М4. Движение и здесь было довольно плотным, но по крайней мере не было пробок. Кэш перестроился в правый ряд и, сигналя фарами, обгонял одну машину за другой.

– Каким образом ты попал в этот бизнес? – поинтересовался я.

– Как-то раз в баре я встретился с неким ирландцем. Мы жили в одном районе Бронкса, но прежде я его не видел. Мы быстро нашли общий язык и здорово набрались. Разница между нами была в том, что мне было двадцать лет, и я пришел в джинсах, а ему – пятьдесят, и на нем был дорогой костюм. У него выдался неудачный день. Я ему посочувствовал. Он спросил, чем я занимаюсь. Я сказал, что работаю в скобяной лавке. Он спросил, не хочу ли я поработать в его лавке. Я согласился. Я начал с разноса почты и сам пробивался наверх. Это была постоянная борьба.

– Как тогда было в Бронксе? Не опасно? – спросил я.

– Опасно, конечно, но только для чужаков. В своем квартале ты был в полной безопасности. Любой защитил бы тебя. Сейчас, когда на каждом углу продают крэк, конечно, все изменилось. Раньше тоже были преступления, убийства, но не без причин, а теперь тебя могут убить просто так. Меня от этого тошнит.

Я бросил взгляд на Кэша. Он стиснул зубы, его щеки порозовели. Воспоминания только расстроили его.

– В нашем районе живут умнейшие люди, – продолжал Кэш. – Но страна не обращает на них внимания, не замечает их. Я никогда не забуду, что тот ирландец сделал для меня. Я тебе не говорил, что потом купил этот бар?

– Нет, – сказал я.

– В самом деле купил. Это было прелестное небольшое заведение рядом с моим домом. Несколько лет назад пришлось его закрыть. Когда появился крэк, стало твориться что-то совсем дикое. Но я вывел на Уолл-стрит тридцать ребят. Кое-кто из них уже пошел далеко.

Кэш бросил на меня взгляд и улыбнулся. Он явно гордился тем, чего достиг он сам, и тем, что он помог добиться успеха другим. Я не сомневался, что ему было чем гордиться.


Хенлейская регата оправдала все мои опасения. День выдался самым обычным для июля в Англии. Резкие порывы ветра, ливневые дожди, которые, не успев закончиться, начинались снова.

Очень скоро все перестали даже делать вид, что их интересует регата. В палатке собралось около сотни сотрудников и клиентов банка «Блумфилд Вайс». Все поглощали лососину и запивали ее шампанским. Воздух был настолько насыщен влагой, что, казалось, стало даже трудно дышать. Душную атмосферу палатки дополнял неумолчный шум: стук дождевых капель по крыше, звон тарелок, одновременная болтовня по меньшей мере пятидесяти человек, изредка все эти звуки заглушал чей-то истерический смех – очевидно, результат неумеренного потребления шампанского. Великолепный отдых за городом, ничего не скажешь.

В толпе я заметил высокую Кэти, которая беседовала с группой японцев. Она перехватила мой взгляд, извинилась перед японцами и стала медленно, но верно пробираться сквозь толпу ко мне. О Боже, ее мне только не хватало.

– Надеюсь, вам здесь понравилось, – сказала она.

В ответ я пробормотал что-то насчет того, что прием «Блумфилд Вайс» превзошел все мои ожидания.

Кэти посмотрела на меня и рассмеялась.

– Ужасно, не правда ли? Не знаю, зачем мы все это устраиваем. Впрочем, думаю, некоторым нужен только предлог, чтобы в субботний вечер как следует напиться. Я здесь по обязанности. А вас как сюда занесло?

Я впервые услышал, как Кэти смеется. Ее непринужденный, чистый смех разительно отличался от пьяных воплей, доносившихся со всех сторон. Я решил, что выдавать Роба мне не стоит, и поэтому сказал:

– Понимаете, Кэш очень настаивал.

– Конечно, понимаю, – с улыбкой сказала Кэти. – На работе я сталкиваюсь с ним каждый день.

– Должно быть, это очень интересно, – сказал я.

Кэти сделала гримасу и тут же, держа бокал с шампанским на уровне глаз, снова улыбнулась мне.

– По этому поводу заявлений не будет, – ответила она.

– Вы не знаете, кто тот ваш американский клиент, с которым Кэш и сейчас поддерживает «особые отношения»? Не тот ли ссудо-сберегательный банк, который купил на пятьдесят миллионов шведских облигаций?

Улыбка сбежала с лица Кэти. Я переступил черту дозволенного.

– Теперь я действительно ничего не могу сказать, – резко ответила она, в мгновение ока снова перевоплотившись в сейлсмена в юбке. – Я не имею права обсуждать одного клиента с другим.

Очевидно, она запомнила урок, который недавно преподал ей Кэш. Моему любопытству было суждено остаться неудовлетворенным.

Я отчаянно пытался найти менее опасную тему для разговора, когда рядом со мной откуда-то возник Роб.

– Привет, Пол, – сказал он. Потом он бросил строгий взгляд на Кэти. – Здравствуйте.

– Здравствуйте, – холодно ответила она. – Как дела?

– Отлично.

– Почему вы не отвечаете на мои звонки?

– О, я не знала, что вы звонили, – ответила Кэти.

– Вчера вечером я звонил четыре раза, а днем раньше – шесть раз. Мне отвечала ваша соседка. Она должна была передать вам. Вы получили записку с букетом цветов?

– К сожалению, у моей соседки очень плохая память, – в отчаянии оглядываясь по сторонам, сказала Кэти.

– А что вы делаете сегодня вечером? Может быть, мы пойдем пообедаем?

Кэти наконец перехватила чей-то взгляд в дальнем углу палатки и повернулась ко мне и Робу.

– Прошу прощения. Там стоит мой клиент, которого я обязательно должна увидеть. Пока.

И она ушла.

– Знаешь, мне кажется, она избегает меня, – озадаченно заметил Роб.

Сдержать улыбку было выше моих сил.

– Ты действительно так думаешь?

– Ты ничего не понимаешь. Я тоже не понимаю. Она – чудесная женщина. Мы встречались три раза. Она не похожа ни на кого. Я таких женщин не видел. Между нами что-то есть. В этом я уверен.

– Ты еще не сделал ей предложения?

Обычно девушки убегали от Роба, как только он делал им предложение, но предлагать руку и сердце уже на третьем свидании, пожалуй, быстровато даже для Роба.

– Нет, до этого еще не дошло, – серьезно ответил он. Впрочем, по его виду нетрудно было догадаться, что ждать осталось недолго. – Но я прямо сказал ей, что она мне очень нужна.

– Роб, я уже не раз говорил тебе, останавливай себя, – с отчаянием в голосе сказал я. – Подобным образом ты отпугиваешь уже третью девушку.

– Четвертую, – поправил меня Роб.

В обычной ситуации у меня хватило бы сил утешить Роба. Но эта неделя выдалась крайне неудачной, погода была отвратительной, и мне ужасно хотелось домой.

Я знал, что Кэш уедет не раньше, чем через два-три часа. К тому же мне вовсе не хотелось терпеть его самодовольную болтовню и на обратном пути. Поэтому я вышел из палатки, сел на автобус, доехал до вокзала и на поезде вернулся домой. В поезде, глядя из окна на набухшую от дождей Темзу, я вспомнил Кэти. Там, в палатке, на какое-то мгновение она показалась мне почти нормальным человеком. Такой она мне нравилась. Возможно, подумал я. Роб не такой уж и дурак.

Девятая глава

На рынках еврооблигаций август – всегда мертвый сезон. Причин тому больше чем достаточно. Все европейцы разъезжаются по отпускам, в том числе и те чиновники, которые работают в правительственных агентствах, выпускающих еврооблигации. Летняя жара в Бахрейне и Джидде притупляет инстинкт азарта даже у самых стойких арабов, и многие из них отправляются в Лондон, Париж и Монте-Карло – часто для того, чтобы играть фишками, а не облигациями.

Разумеется, многие лондонские трейдеры и сейлсмены не женаты или хотя бы бездетны. В августе им меньше всего хотелось бы присоединяться к шумным семейным компаниям на пляжах. Но август – лучший месяц для отдыха. Существует неписаный закон – в августе не раскачивать лодку, не дестабилизировать рынок, что заставило бы нас весь месяц думать только о работе. Рынок занимается самоанализом, все составляют планы на первую неделю сентября.

Обычно такие сезонные перемены раздражали меня. Но на этот раз моя голова была занята другими проблемами, и я был рад той свободе, которую принес август.

Моими проблемами были Дебби и Джо.

Мне казалось очевидным, что в тот вечер Джо поджидал Дебби и потом швырнул ее в реку. Он был там, и он определенно был способен на убийство. Но почему он убил Дебби? Даже такие подонки, как Джо, не шляются по Лондону, убивая прежних подружек только потому, что им этого вдруг захотелось. У Джо должна быть причина. Какая же?

И потом эта история с такси, в которое будто бы сели Джо и два его приятеля, стоило им выйти из ресторана. Вполне возможно, что приятели прикрывали Джо, а полиция им поверила. А если полицейские правы, то как же умерла Дебби?

Я никогда не верил, что Дебби упала в воду случайно. Никак не мог я поверить и в версию о самоубийстве. Это было совершенно исключено. Кому же еще могло понадобиться убивать Дебби?

Чем больше я размышлял над этими загадками, тем чаще мои мысли невольно возвращались к Пайперу. Его не мог не беспокоить тот факт, что Дебби знала о деле с «Блейденем-холлом». Пайпер определенно не казался мне самым добропорядочным гражданином. Лиши его Комиссия по азартным играм лицензии, и все планы строительства «Таити» пришлось бы положить на полку. В лучшем случае ему удалось бы продать недостроенный комплекс, но даже тогда возместить затраты было бы практически невозможно. Еще один опасный враг.

И еще это расследование о покупке акций компании «Джипсам». Может быть, здесь есть какая-то связь с гибелью Дебби?

Мне были позарез нужны новые факты.

В поисках информационной памятной записки о «Таити» я порылся в стопке проспектов, лежавших на моем столе, но прежде мне попался проспект «Тремонт-капитала». Я прекратил поиски и решил сначала подробнее познакомиться с этой компанией. Проспект был тонким и довольно бессодержательным. Никаких фирменных эмблем, никаких иллюстраций. Я стал читать брошюрку. Очень внимательно.

«Тремонт-капитал NV» оказалась офшорной инвестиционной компанией, зарегистрированной на нидерландских Антильских островах специально для того, чтобы предоставить возможность состоятельным бизнесменам уклоняться от налогов. Компания инвестировала средства в ценные бумаги, о которых никаких сведений не приводилось. Через «Блумфилд Вайс» компания выпустила облигаций на сорок миллионов долларов в расчете на частное размещение. Компания «Де Джонг» купила этих облигаций на двадцать миллионов долларов. Инвестировать в столь темную офшорную компанию нас подтолкнули гарантии «Хонсю-банк лимитед». «Хонсю» был одним из крупнейших банков Японии, и его гарантия обеспечивала высший рейтинг надежности облигаций. Инвесторам не было нужды беспокоиться о надежности компании «Тремонт-капитал» или о том, куда эта компания вкладывала деньги, если только им предоставлялась столь солидная гарантия.

Но Дебби беспокоили кое-какие детали.

Я внимательно прочел весь проспект. Обычный казенный язык юридических документов, недоступный простым смертным. Ничего необычного я не заметил. Единственным держателем акций офшорной компании была некая «Тремонт-холдинг NV». Это название ничего мне не говорило, и я понимал, что если учесть законы конфиденциальности, действующие на нидерландских Антиллах, скорее всего, мне ничего не удастся узнать о владельце акций.

И все же пока я не видел ничего подозрительного.

Потом я обратил внимание на номер телефона, написанный карандашом на полях в разделе «Характеристика поручителя». Судя по коду, это был токийский номер. Должно быть, подумал я, банка «Хонсю». Я бросил взгляд на часы. В Токио было уже поздновато, но шанс застать кого-то на рабочем месте еще сохранялся. Я набрал номер, понятия не имея, что же я должен буду спросить.

После нескольких неудачных попыток меня соединили с кем-то из сотрудников банка, владевшим английским.

– Говорит Хаката.

– Добрый вечер, мистер Хаката. Это Пол Марри из лондонской. компании «Де Джонг». У меня к вам большая просьба. Я навожу справки о частном размещении облигаций «Тремонт-капиталом», в котором ваш банк выступил поручителем.

– Очень сожалею, – отозвался мистер Хаката.

Проклятье, подумал я. Как раз в тот момент, когда мне нужна помощь.

– Мистер Хаката, я был бы очень признателен за любую информацию. Видите ли, мы являемся главным инвестором.

– Я был бы рад вам помочь, мистер Марри, но у нас нет никаких данных о подобном поручительстве.

– Нет, вы меня не поняли. Передо мной лежит проспект. На прошлой неделе кто-то из вашего банка беседовал об этих облигациях с моим коллегой, мисс Чейтер.

– Это я разговаривал с мисс Чейтер. Несколько месяцев назад я же говорил об этом с мистером Шофманом. Мы абсолютно уверены, что наш банк не давал никаких гарантий этой «Тремонт-капитал». У нас нет никаких документов, что такая гарантия когда-либо давалась. Если у вас есть какая-либо информация об этой компании, нам бы очень хотелось ее проверить. Нам не нравится, когда злоупотребляют репутацией нашего банка.

– Очень вам признателен, мистер Хаката. Как только у меня появятся какие-либо сведения, я перешлю их вам. До свиданья.

Чепуха какая-то. Невозможно себе представить, чтобы в банке «Хонсю» ничего не знали о поручительстве, данном этим же банком. Я не сомневался, что Хаката проверил свои папки очень тщательно. Но ведь банк «Хонсю» – очень большое учреждение. Возможно, поручительство где-то затерялось. Маловероятно, но в принципе почти возможно, рассуждал я.

Если об этих облигациях ничего не знали в банке «Хонсю», то уж в «Блумфилд Вайс» должны были знать. Я решил позвонить туда. Но не Кэшу. Если Дебби была права и с этими облигациями действительно не все чисто, то пока мне не хотелось бы даже намекать Кэшу на мои подозрения. Поэтому я позвонил в архив «Блумфилд Вайс», в котором должны были храниться все сведения о любых облигациях, к которым банк когда-либо имел отношение.

Мне ответил молодой женский голос.

– Архив.

– Доброе утро. Говорит Пол Марри из компании «Де Джонг». Вы не могли бы выслать мне имеющуюся у вас документацию о частном размещении облигаций «Тремонт-капитал NV»? Ваша компания занималась этими облигациями около года назад.

– К сожалению, у нас нет никакой информации об этом выпуске облигаций, – немедленно ответила архивистка. Ей даже не понадобилось рыться в картотеке или в папках.

– Но она должна быть. Вы не могли бы проверить?

– Я проверяла. На прошлой неделе звонила ваша сотрудница мисс Чейтер. У нас нет никаких документов об этом выпуске. Дело в том, что этого выпуска никогда не существовало.

– Должно быть, вы ошиблись. Вы не можете быть совершенно уверены. Пожалуйста, проверьте еще раз.

– Мистер Марри, я проверила очень тщательно. – В голосе архивистки прорезались нотки возмущения. Очевидно, она была из тех, кому не нравятся сомнения в их профессиональной компетентности. – Мисс Чейтер тоже была очень настойчива. Этого выпуска нет. Следовательно, неправы или наши архивы, или вы. Мы потратили сотни тысяч фунтов на создание современной системы поиска информации и соответствующей базы данных. «Тремонт-капитал» нигде даже не упоминается. Позвоните, когда узнаете правильное название ваших облигаций. Мы будем рады помочь.

С этими словами архивистка положила трубку. Судя по ее тону, она была рада сделать что угодно, только не помочь мне.

Я в полной растерянности откинулся на спинку кресла. Возможно ли, чтобы ведущий менеджер и поручитель ничего не знали о выпуске облигаций? Выпускались ли эти облигации вообще? Я задумался. Поскольку речь шла о частном размещении, то фондовые биржи могли ничего о нем не знать. Но в оформлении подобных сделок всегда принимают участие юристы. Я схватил проспект, полистал его еще раз и быстро нашел название юридической конторы, оформившей сделку: «Ван Креф, Хэрлен», Кюрасао. Странно. Я надеялся увидеть лондонскую или нью-йоркскую фирму. Еще через несколько минут изучения проспекта я нашел то, что искал: «Соглашение составлено в соответствии с законами нидерландских Антильских островов». Нет даже намека на обычное упоминание о законах Англии или штата Нью-Йорк.

Почему этого никто не заметил раньше? Наверно, подумал я, потому что все были заняты другими делами и просматривали документацию далеко не так тщательно, как следовало. Вероятно, увидев гарантии банка «Хонсю», все решили, что нет необходимости вчитываться в каждое слово, к тому же набранное мелким шрифтом.

Но на самом деле гарантии банка «Хонсю» не существовало. «Де Джонг» ссудил двадцать миллионов долларов офшорной компании, о которой мы не знали ничего. Мы не знали, кто ее владелец. Мы не знали, что она делает с нашими деньгами. Мы понятия не имели, вернем ли мы наши деньги. Очевидно, в соответствующих юридических документах было полно слабых мест.

Я тут же позвонил наверх, чтобы узнать, получали ли мы первые проценты по купонам этих облигаций. Оказалось, получали. Значит, пока мы еще ничего не потеряли. Кем бы ни был владелец этой темной компании, он, очевидно, намерен платить хоть какой-то процент, чтобы не вызвать подозрений. Я все больше приходил к убеждению, что мы стали жертвой очень умной аферы.

Спрашивать Кэша напрямик не было смысла. Если он замешан в этой афере, то своими вопросами я лишь насторожу его. На такой риск я не мог пойти. Но мне каким-то образом нужно было выяснить роль «Блумфилд Вайс». У меня родилась идея. Я поднял телефонную трубку и набрал номер.

– Алло, «Банк де Лозанн э Женев».

– Клер, это Пол. Тебя сегодня никто не приглашал на ленч?

– О, вот это сюрприз! Разумеется, я буду счастлива пообедать с тобой.

– Отлично. Встретимся у «Люка» в четверть первого.

Полгода назад Клер работала в «Блумфилд Вайс». Уж она-то должна хоть что-то помнить о «Тремонт-капитале» и о роли Кэша в этой афере. Кроме того, это был отличный предлог, чтобы пообедать с Клер.

Я пришел в ресторан чуть раньше, и официант проводил меня к столику у окна. Ресторан «Люк» располагался на третьем этаже, в середине Лиденхолл-маркета. Через распахнутое окно струились солнечные лучи, а вместе с ними в зал ресторана врывался шум из магазинов в нижних этажах здания. Половина мест в ресторане пустовала, примерно к часу дня зал заполнят страховые агенты из близлежащего «Ллойда».

Клер мне пришлось ждать не больше двух-трех минут. На громкий стук ее каблучков по черно-белому полу, на узкую короткую юбку, обтягивающую бедра, и на чуть слышный ненавязчивый аромат ее дорогих духов оборачивались все мужчины. Подойдя к столику, она протянула мне руку, улыбнулась и заняла место напротив. Я не мог не почувствовать завистливые взгляды и гордо выпрямился. Клер нельзя было назвать классически красивой, но она была потрясающе сексуальна.

Мы заказали ленч и обменялись жалобами на мертвое спокойствие рынка. Через несколько минут я перешел к сути дела.

– Клер, я хотел бы обсудить с тобой одну проблему. Но это очень тонкое, очень щекотливое дело, и я буду очень признателен, если ты сохранишь этот разговор в тайне.

Клер засмеялась.

– О, Пол! Это изумительно! Секретное дело! Не беспокойся, я никому не скажу ни слова.

– Это касается Кэша.

Улыбка моментально сошла с лица Клер.

– Ах, Кэша! Этого сукиного сына.

– Почему ты так говоришь? Что он такого сделал? – спросил я.

– Наверно, сначала мне нужно открыть тебе другой секрет. – Она опустила глаза, взяла нож и принялась играть им. – Ты знаешь, что до БЛЖ я два года работала в «Блумфилд Вайс», – начала она. – Так вот, примерно за год работы я подобрала группу неплохих клиентов. Я совершала много сделок. Я была довольна, клиенты были довольны, «Блумфилд Вайс» был доволен. Потом из Нью-Йорка приехал Кэш Каллахан. У него была великолепная репутация, он привык к большим деньгам, но в Европе у него не было надежных клиентов. Тогда он украл моих.

– Как ему это удалось? – спросил я.

– Сначала он действовал незаметно, все получалось как бы само собой. Он разыскал крупные счета, покрытие которых сейлсмены не успевали обеспечить. Он предлагал им «помощь». Дело кончалось тем, что клиент предпочитал иметь дело непосредственно с Кэшем, а не со своим сейлсменом. В каком-то смысле ничего плохого в этом не было, клиент получал лучшее обеспечение, а компания зарабатывала больше денег. Но потом Кэш перешел к более жестким методам.

Что касается меня, то он приметил несколько моих самых крупных клиентов. Стоило мне выйти из офиса, как он начинал им названивать. Но клиенты хотели работать со мной. Тогда он распустил слух о связи между мной и одним из клиентов. Прошу прощения, но я не могу назвать его имя.

– Что за слух?

– Он говорил, что я сплю с этим клиентом и поэтому он предпочитает иметь дело со мной, – сказала она дрожащим от негодования голосом. – Это было нелепо. И бесконечно далеко от истины. Клиент совершал большинство сделок через меня по единственной причине: я подавала ему хорошие мысли, и он зарабатывал на этом деньги. У меня никогда не было никаких отношений с этим клиентом, кроме чисто деловых. Никогда! Это было бы совершенно непрофессионально.

Клер подняла голову и, еще не остыв, бросила на меня сердитый взгляд. Потом она рассмеялась.

– О, Пол, не принимай так близко к сердцу.

От смущения я покраснел. Ее заявление насчет профессионализма в отношениях с клиентами разбило начавшие было зарождаться во мне слабые надежды. Я не знал, что огорчение написано у меня на лице.

Клер вернулась к рассказу:

– Я об этом ничего не знала. Не знал и мой клиент. Но все об этом болтали, во всяком случае так мне передавали. Все рассказывали и пересказывали сочиненную Кэшем историю, так что через месяц-другой я ее слышала уже от нескольких человек; значит, это просто должно было быть правдой. Уверена, что-то слышал и мой босс, но, очевидно, счел только слухами. Разумеется, я ничего не могла отрицать. Я не знала, что я должна была отрицать.

Однажды Кэш пришел к моему боссу и сказал, что из-за моего романа с клиентом «Блумфилд Вайс» стал посмешищем всего Сити. Он даже привел какие-то цифры, которые он якобы получил от надежного человека в компании моего клиента, и эти цифры говорили, что девяносто пять процентов своих дел он проворачивает через меня. Думаю, Кэш просто выдумал эти цифры. Я знаю, что мой клиент много работал и с другими агентами.

Мой босс вызвал меня и сказал, что или я уйду по собственному желанию, или он будет вынужден начать служебное расследование. Он сказал, что в результате расследования мой клиент пострадает едва ли не в большей мере, чем я. Я была шокирована. К сожалению, потом я сорвалась. Я ругалась и кричала, я высыпала на голову босса все ругательства, все нецензурные слова, какие только знала, и сказала, куда он может засунуть свое расследование. Меня уже несколько месяцев уговаривали перейти в БЛЖ. Не прошло и недели, как я работала на новом месте.

– А не лучше ли было бы вести себя более разумно? Ты могла бы вернуть себе доброе имя. Кэш никак не сумел бы ничего доказать.

– К тому времени я уже проиграла. У меня не было ни малейшего желания публично доказывать свою честность, я вовсе не хотела, чтобы чужие люди под микроскопом копались в моей личной жизни, и все это только ради сомнительного удовольствия продолжать работу бок о бок с такими подонками.

– Понимаю, – сказал я, чувствуя, как в моей груди тоже закипает злоба. – Ты права. Ну и сукин сын. Весь наш бизнес – это питомник подонков. Из ничего они делают бешеные деньги. Они считают себя гениями, но в сущности просто -обкрадывают клиентов и коллег. Если бы все они делали свое дело честно, то всем осталось бы более чем достаточно места.

Я не мог сдержать раздражение, слова вылетали все быстрее, я повысил голос. Клер рассмеялась.

– О, Пол! Ты такой хороший. Принимаешь все так близко к сердцу. Ты такой идеалист. Но мир следует не тем законам, какие тебе нравятся. Припеваючи живут только крепкие парни, Самые подлые мерзавцы зарабатывают самые большие деньги, У меня-то все в порядке. Я выполняю ту же работу за большую зарплату, и к тому же меня окружают хорошие люди. – Из-под длинных ресниц она улыбнулась мне своими огромными, подернутыми влагой глазами. – Но ты хотел посвятить меня в свой секрет.

Я попытался взять себя в руки.

– К сожалению, я не могу рассказать тебе все детали, отчасти потому, что и сам их еще не знаю. Но в любом случае ничего никому не говори. – Я понизил голос. – В прошлом году «Де Джонг» купил у «Блумфилд Вайс» облигаций по частному размещению, выпущенные компанией «Тремонт-капитал». Нам облигации продал Кэш. Что тебе об этом известно?

– «Тремонт»... «Тремонт-капитал»... – бормотала Клер, напряженно сдвинув брови. – Название вроде бы я где-то слышала, но я не... Стоп! Знаю! Гарантом сделки выступил японский «Индастриал банк», да?

– Не совсем, это был банк «Хонсю». Но ты почти угадала, – ответил я.

– Да, смутно припоминаю. Выпуск был на небольшую сумму, да?

– На сорок миллионов долларов, – подтвердил я. – Ты продавала эти облигации?

– Нет. Это была одна из «особых сделок» Кэша. Думаю, он сам все подготовил. Никто из нас понятия не имел о продаже. Все комиссионные получил он.

Особые сделки. Особые клиенты. Не многовато ли у Кэша особого бизнеса?

– Ты что-нибудь знаешь об этой компании?

– «Тремонт-капитал»? Абсолютно ничего. Не слышала ни слова о ней ни до этой сделки, ни после нее.

– Может, знает кто-то еще?

– Нет. Когда Кэш готовит сделку, он все делает сам до самого конца. Потом он провозглашает о своей очередной победе.

– Но кто-то из фирмы должен был ему помогать, составлять документацию, продумывать детали, – настаивал я. – Возможно, он имел дело с кем-то из «Корпорейт файненс»?

– Думаю, в Лондоне у него нет никого. Но по поводу своих особых сделок он говорил по телефону с одним нью-йоркцем. Как-то раз я его даже видела, когда он был в Лондоне. Низенький толстый парень. Вайгель. Кажется, Дик Вайгель.

– Ты не помнишь, кто купил остальные облигации?

– Кажется, помню. Я слышала, как Кэш предлагал их «Де Джонгу». Это у него много времени не заняло. А потом он позвонил еще раз и продал весь остаток. Помню, я удивлялась, как это можно продать весь выпуск за два телефонных звонка. Мне Кэш противен. Но надо признать, он отличный сейлсмен.

– Кто был вторым покупателем?

– Я так и знала, что ты об этом спросишь, – сказала она. – Дай подумать... Вспомнила! Это был «Харцвайгер банк».

– «Харцвайгер банк»? Это небольшой швейцарский банк, не так ли?

– Не обязательно небольшой. Но определенно очень скрытный. Через этот банк строго конфиденциально проходят колоссальные деньги. У Кэша с «Харцвайгером» много общих дел.

– С кем он там разговаривал?

– С неким Гансом Дитвайлером. Личность не из самых приятных. Я пару раз с ним говорила.

Я выжал из Клер все, что ей было известно, – по крайней мере что ей было известно о «Тремонт-капитале».

– Еще один вопрос, – сказал я.

– Да?

– Кто такой Гастон?

– Гастон? Я не знаю никакого Гастона. – Потом Клер хихикнула. – О, ты имеешь в виду моего парижского любовника? К сожалению, это мифическая личность. Я выдумала Гастона специально для Роба.

– Это жестоко. Он очень переживал.

– Он стал слишком настойчив. Мне нужно было как-то выйти из этого дурацкого положения. Я подумала, что так будет лучше всего. Понимаешь, Роб какой-то странный.

– Странный?

– Ну да. Что-то в нем такое есть. Он так впечатлителен, что невольно начинаешь думать, все ли у него дома. Никогда не угадаешь, что он сделает в следующую минуту.

– Это на Роба похоже, – успокоил я Клер. – Но он безобиден.

– Не знаю. Я в этом не уверена, – возразила Клер. – Я рада, что избавилась от него. – Она пожала плечами. – К тому же, как я тебе говорила, я не сплю со своими клиентами.

Клер поднесла бокал к губам и покосилась на меня. Огромные темные глаза, ярко-красный рот – она казалась мне живым огнем. У меня пересохло в горле.

– Никогда? – переспросил я.

Несколько секунд она смотрела мне в глаза, но я был не в силах понять, что именно говорил этот взгляд.

– Почти никогда, – сказала она.


После такого ленча сосредоточиться на работе было очень трудно. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы мысли о Клер отошли на второй план, хотя время от времени они снова вытесняли все дела и заботы. Мне нужно было позвонить герру Дитвайлеру.

В «Справочнике Ассоциации дилеров по международным облигациям» я нашел «Харцвайгер банк». Телефон банка имел код Цюриха. Мне ответил женский голос.

– Могу я поговорить с герром Дитвайлером? – спросил я.

– К сожалению, его сейчас нет. Не могу ли я вам помочь? – ответили мне на отличном английском.

– Вероятно, можете, – сказал я. – Меня зовут Пол Марри, я работаю в лондонской компании «Де Джонг энд компани». У нас есть облигации частного размещения, которые, насколько мне известно, купили и вы. «Тремонт-капитал» с восьмипроцентным купоном с погашением в 2001 году. Мы хотели бы купить еще один пакет этих облигаций, и я подумал, возможно, вы согласитесь их продать.

– О, «Тремонт-капитал»! Наконец-то нашелся человек, которого интересуют эти облигации. Понятия не имею, зачем мы их покупали. Поручительство банка «Хонсю» очень надежно, и процент довольно высок, но их никто не покупает и не продает. В нашем портфеле должны быть ликвидные бумаги, а не такой мусор. Какую цену вы предлагаете?

Я попал в затруднительное положение. Меньше всего на свете мне хотелось бы покупать лишний пакет этих проклятых облигаций. Но женщина из Цюриха говорила таким тоном, словно была готова продать их по любой цене!

– Я говорю по поручению одного из наших клиентов, – соврал я. – Он хотел купить наши облигации, но нам нечего было ему предложить. Прежде чем говорить с ним о цене, мне хотелось бы убедиться, что вы их в самом деле продаете.

– Понимаю. Тогда вам лучше всего дождаться герра Дитвайлера. Он сам покупал эти облигации. Он вернется примерно через час. Вы не можете перезвонить попозже?

– Конечно. Отличная мысль. Скажите ему о моем звонке.

Отлично. С Дитвайлером мне и нужно было поговорить.

Ровно через час я снова набрал цюрихский номер. Мне ответил неприветливый мужской голос:

– Дитвайлер.

– Добрый день, герр Дитвайлер. Говорит Пол Марри из «Де Джонг энд компани». Час назад я беседовал с вашей коллегой относительно возможности покупки принадлежащих вам облигаций «Тремонт-капитала» с восьмипроцентным купоном с погашением в 2001 году. Вы действительно заинтересованы в их продаже?

– К сожалению, вы ошиблись, мистер Марри. – Тяжелый немецкий акцент придавал дополнительную враждебность и без того не слишком дружелюбному тону. – Не знаю, где вы получили такую информацию. У нас нет и никогда не было таких облигаций.

– Но я говорил с вашей коллегой именно об этих облигациях, – настаивал я. – Она сообщила мне, что они у вас есть.

– Должно быть, она ошиблась. Возможно, она перепутала их с другими облигациями «Тремонт-капитала». В любом случае, содержимое наших портфелей мы считаем сугубо конфиденциальной информацией, которую мы никогда не раскрываем посторонним. Я только что напомнил об этом своей сотруднице. Всего хорошего, мистер Марри.

Я положил трубку и посочувствовал любезной швейцарской девушке. Напоминание о ее обязанностях со стороны герра Дитвайлера наверняка не доставило ей много радости. Грязное дело. А Дитвайлер врет и врет неумело. Никаких других облигаций «Тремонт-капитала» не существует. В «Харцвайгере» лежат те же облигации, что и у нас.

Но почему он не хочет в этом признаваться?

Положение становилось серьезным. Все говорило о том, что «Де Джонг» может потерять двадцать миллионов долларов. Если мы не найдем эти деньги, то наша фирма окажется в критическом положении. Вероятно, по закону мы не обязаны компенсировать клиентам их потери, но я был уверен, что после этого клиентов у нас почти не останется. Мне нужно было рассказать обо всем Хамилтону. Его стол пустовал. Карен сказала, что Хамилтона не будет всю вторую половину дня и он появится только завтра утром, да и то не к началу рабочего дня.

На следующий день Хамилтон пришел к обеденному перерыву. Он сел за свой стол, включил компьютер и замер, глядя на экран.

Я подошел к нему.

– Прошу прощения, Хамилтон, – сказал я, – у вас есть несколько минут?

– Сейчас час двадцать семь. Данные об уровне безработицы поступят в час тридцать. У меня есть три минуты. Этого достаточно? – спросил он.

Я помедлил с ответом. Мне нужно было сообщить ему нечто очень важное, но я совсем не хотел рассказывать о таком запутанном деле в спешке. Если Хамилтон сказал, что у него три минуты, значит, он располагает ровно тремя минутами.

– Боюсь, это займет чуть больше времени, – сказал я.

– В таком случае садитесь. Вы можете чему-то научиться.

Сдержав нетерпение, я подчинился.

– Теперь расскажите мне, что сейчас происходит на казначейском рынке.

Хамилтон имел в виду рынок американских государственных облигаций, самый ликвидный рынок в мире. Большей частью инвесторы именно там получают представление о процентных ставках по долгосрочным облигациям.

– В течение последнего месяца курс снижался, – сказал я. – Все ждут повышения процентных ставок.

Когда курс государственных облигаций падает, доходы по ним возрастают, отражая надежды на более высокие процентные ставки в будущем.

– А почему курс снижается?

– Все боятся, что в США занятость может достичь максимума. В прошлом месяце уровень безработицы составил пять и две десятых процента. Многие экономисты полагают, что он не может опуститься намного ниже пяти процентов и что даже на этом уровне в системе будет скапливаться инфляционное давление. Предпринимателям будет труднее нанимать рабочих, поэтому им придется повышать заработную плату. Повышение заработной платы означает рост инфляции, а значит, более высокие процентные ставки. Поэтому курс государственных облигаций падает.

– Так что же произойдет после того, как будет достигнут критический уровень занятости? – спросил Хамилтон.

– Очевидно, рынок надеется, что уровень безработицы опустится до пяти процентов. Как я уже говорил, снижение уровня безработицы означает рост инфляции. Рынок опять-таки бросится продавать.

Мне всегда казалась нелепой эта ситуация: что хорошо для рабочих, то плохо для рынка облигаций. Помню, как-то раз я оказался в операционном зале одной крупной фондовой биржи. Когда объявили, что работу потеряли на несколько тысяч больше рабочих, чем ожидалось, то в зале повсюду раздались радостные возгласы, а казначейский рынок просто взбесился. Вот и говори после этого о башне из слоновой кости!

– Вы правы. Действительно, почти все уверены, что уровень безработицы упадет до пяти процентов и что на рынке все бросятся продавать облигации. Что в такой ситуации должен делать я? – спросил Хамилтон.

– Если бы мы имели государственные облигации, мы могли бы их продать, – сказал я. – Но те, что у нас были, мы продали еще месяц назад, поэтому нам остается только сидеть и смотреть.

– Неправильно, – сказал Хамилтон. – Впрочем, смотрите сами.

Большой телевизионный экран показывал нам все, что происходило сейчас на рынке. Расположенные колонками зеленые циферки, мигая, быстро менялись по мере того, как покупались и продавались облигации, повышался или понижался их курс. Мы не упускали облигации, выпущенные на срок тридцать лет, попросту называемые «долгоиграющими». Сейчас их курс был равен 99.16, то есть девяносто девять и шестнадцать тридцать вторых или девяносто девять с половиной.

За одну минуту до объявления об уровне занятости зеленые циферки замерли. Никто ничего не продавал и ничего не покупал. Все ждали.

Эта минута казалась вечностью. Во всем мире, в Лондоне, в Нью-Йорке, во Франкфурте, Париже, Бахрейне, даже в Токио, сотни людей, сгорбившись, не сводили глаз со своих экранов. Все ждали. В яме срочных сделок чикагской биржи тоже царили молчание и ожидание.

Раздался приглушенный сигнал, и через секунду на экранах появилось короткое сообщение Рейтер и «Телерейт». Зеленые буквы гласили: «В июле в США уровень безработицы упал до 5,0% по сравнению с 5,2% в июне».

Через две секунды цифры 99.16 рядом с символом «долгоиграющих» облигаций сменились на 99.08, то есть на девяносто девять и восемь тридцать вторых или на девяносто девять с четвертью. Я был прав. Безработных стало меньше, и курс облигаций падал.

Еще через две секунды наша телефонная панель замигала всеми лампочками сразу. Никто не знал, что задумал Хамилтон, но все были уверены, что-то на уме у него есть.

Хамилтон подсоединился к одной из линий. Я слушал по второй трубке. Звонил Дейвид Барратт.

– Я только хотел вам сказать, что мы думаем по... – начал он.

– Назовите вашу цену на двадцать миллионов долгоиграющих, – прервал его Хамилтон.

– Но наш экономист думает...

– Я очень рад, что у вас есть экономист, который думает. Предлагайте цену!

Дейвид замолчал, но уже через пять секунд отозвался:

– Мы могли бы предложить их по 99.04. Хамилтон, будьте осторожны, курс этих бумаг стремительно падает!

– Покупаю на двадцать по 99.04. Пока.

Цифры возле символа долгоиграющих облигаций мелькали постоянно. Теперь там стояло 99.00. Я понятия не имел, что делает Хамилтон, но не сомневался, что он знает, что делает.

Хамилтон взялся за следующую линию. Это был Кэш.

– Назовите свое предложение на тридцать миллионов долгоиграющих.

Кэш не спорил. Если кто-то хочет купить на тридцать миллионов облигаций, курс которых стремительно падает, то его это устраивало.

– Предлагаем по девяносто девять ровно.

– Отлично. Беру, – сказал Хамилтон.

Он положил телефонную трубку и с этой секунды не сводил внимательного взгляда с экрана. Я тоже уставился на экран.

Курс постоянно менялся, но теперь не падал, а колебался между 99.00 и 99.02. Хамилтон и я неподвижно сидели перед экраном. Как только в очередной раз появлялись цифры 99.00, я невольно задерживал дыхание, со страхом ожидая, что тут же последует падение до 98.30. Вложив пятьдесят миллионов долларов, на таком падении курса мы могли потерять много денег. Но ниже 99.00 курс так и не опустился, а потом неожиданно стал расти – сначала до 99.04, потом до 99.08. Через несколько секунд курс взлетел до 99.20.

Я облегченно вздохнул. Нам удалось купить на пятьдесят миллионов долгосрочных облигаций по самой низкой за многие месяцы цене. Судя по всему, рынок снова пробуждался. Я внимательно следил за Хамилтоном. Он все еще не мог оторваться от экрана, выражение его лица не изменилось, он не улыбнулся, но мне показалось, что его напряженно приподнятые плечи немного расслабились.

Курс подскочил до 100.00.

– Может быть, нам стоит начать продажу? – предложил я.

Хамилтон медленно покачал головой.

– Вы не понимаете механизма того, что сейчас происходит, не так ли? – сказал он.

– Не понимаю, – признался я, – Объясните.

Хамилтон откинулся на спинку кресла и повернулся ко мне,

– Нужно быть на шаг впереди того, что думает рынок, – сказал он. – Курсы на рынке меняются тогда, когда люди меняют свое решение. Цены покатятся вниз, если все решат, что выгоднее продать свои облигации, чем придержать их или покупать новые. Обычно это происходит, когда появляется какая-то новая информация. Поэтому, если в экономике что-то происходит, то это отражается и на рынке. Вы следите за ходом моих рассуждений?

– Да, – сказал я.

– Далее, в течение двух последних месяцев многие приняли вполне определенное решение – продавать. Как только становились известными новые неблагоприятные факторы, число желающих продавать росло, и курс облигаций падал. Ситуация стала настолько плачевной, что к этой неделе все уже ожидали новых неприятностей и дальнейшего падения курса.

Когда новое неприятное известие пришло, никто не удивился. Так и должно было быть. Естественно, дилеры понизили курс, но все, кто этого хотел, уже давно продали свои облигации. Так и мы поступили месяц назад. Желающих продавать облигации не оказалось.

– Хорошо, это объясняет, почему курс снижался не больше минуты, но что заставило его тут же подняться? – спросил я.

– Когда курс падает, все потенциальные покупатели обычно откладывают сделки до последнего момента – когда по их мнению вся неприятная экономическая информация уже стала всеобщим достоянием, – ответил Хамилтон. – Всегда находятся люди вроде меня, которые испытывают соблазн купить облигации по самой низкой цене.

Хамилтон говорил медленно, а я запоминал каждое слово, пытаясь извлечь максимум пользы из урока.

– Но как же экономические законы? – возразил я. – Как быть с угрозой инфляции в США, неизбежной при полной занятости?

– Страх перед инфляцией витал над рынком уже по меньшей мере месяц. Курс падал и падал не первую неделю.

Я задумался над словами Хамилтона. Определенно, в них был здравый смысл.

– Значит, одна из причин того, что курс стал подниматься, заключается во всеобщем пессимизме?

– Вот именно, – подтвердил Хамилтон.

– Тогда я не понимаю одного, – сказал я. – Если так все и было, то почему рынок выжидал, пока не будут обнародованы последние цифры об уровне безработицы?

– Инвесторы, прежде чем принять решение покупать, ждали, когда будет обнародован последний неизвестный экономический фактор. Узнав уровень безработицы и сразу сообразив, что он, хотя и плох, но все же не хуже, чем ожидалось, они уже не имели никаких причин откладывать воплощение своего решения в жизнь. Они стали покупать.

В этом бизнесе мне еще учиться и учиться, подумал я. Я и раньше понимал, что хороший трейдер должен иметь холодный, расчетливый ум. Но Хамилтон был не просто специалистом по анализу цифр или экономических факторов. Он анализировал природу человека, он находил именно ту точку, в которой страх проиграть уравновешивал жадность у тысяч людей, которые все вместе и составляли то, что мы называем рынком ценных бумаг. И в таком анализе Хамилтон не имел себе равных.

– Думаю, теперь можно предоставить рынок самому себе, – сказал Хамилтон. – Вы хотели мне что-то рассказать.


Я рассказал Хамилтону все, что удалось узнать Дебби и мне о компании «Тремонт-капитал» и ее облигациях. Мне кажется, закончил я, что мы никогда не увидим наши двадцать миллионов долларов. Я еще ни разу не видел Хамилтона в таком состоянии. Он был потрясен, он потерял самообладание, что с ним случалось чрезвычайно редко.

– Как это могло произойти? Разве мы не проверяли документацию?

Я медленно покачал головой.

– Почему я не заставил Дебби тщательно проверить все документы? – бормотал Хамилтон, кусая губы. – Этот сукин сын Каллахан! Он должен был знать обо всем с самого начала!

– Я слышал, что облигации вам продал Кэш?

– Конечно, он. В то время доход по этим облигациям был на полтора процента выше, чем по американским государственным. Для бумаг с высшим рейтингом надежности это совсем неплохо. В то время это были самые выгодные облигации.

– Вы полагаете, Кэш знал, что гарантии облигаций – дутые?

– Должен был знать, – с горечью в голосе ответил Хамилтон. – Если в архивах «Блумфилд Вайс» нет никаких данных об этих облигациях, значит, их нет нигде. Должно быть, он сам и провернул всю операцию. Впредь на него ни в коем случае нельзя полагаться. Не могу представить, как я позволил так себя провести.

– Но, возможно, Кэш принимал проспекты облигаций за чистую монету? Может быть, за этим стоит кто-то из отдела «Корпорейт файненс»? Клер упоминала одну фамилию – Дика Вайгеля.

– Может быть, но я так не думаю.

Я не был уверен, стоит ли посвящать Хамилтона в те догадки и мысли, которые крутились в моей голове. Потом, понизив голос, я все же спросил:

– Как вы думаете. Кэш имеет какое-нибудь отношение к смерти Дебби?

Хамилтон бросил на меня удивленный взгляд.

– Но это же был несчастный случай, не так ли? Или самоубийство. Ведь не убийство же?

– Не знаю, что это было, – ответил я. – Помните, я вам рассказывал, что незадолго до смерти Дебби мы с ней встретили странного человека? – Хамилтон кивнул. – Так вот, оказалось, что этот человек – некто Джо Финлей. Он работает в «Блумфилд Вайс» и ведет там дела с американскими корпорациями. Я обо всем рассказал в полиции, но оказалось, что у Джо есть алиби: два его приятеля подтвердили, что они вместе с Джо уехали на такси сразу после того, как вышли из плавучего ресторана.

– Джо Финлей? – переспросил Хамилтон. – Я встречался с ним. Неплохой трейдер. Но вы сказали, что полиция не сочла возможным предъявить ему обвинение?

Я вздохнул.

– Да, они собираются закрыть дело о смерти Дебби как несчастный случай. Но я этому не верю.

Хамилтон с минуту внимательно смотрел на меня.

– Полагаю, полицейские знают свое дело. В любом случае я сомневаюсь в том, что Кэш имеет какое-то отношение к смерти Дебби.

Хамилтон надолго замолчал, и в его холодных голубых глазах загорелся необычный огонек. Потом он стал постепенно успокаиваться. Он ритмично постукивал пальцами по подбородку. Это был верный знак, что Хамилтон снова взял себя в руки. Он думал, он просчитывал варианты.

– Что нам делать? – спросил я. – Вызвать на откровенный разговор Кэша? Пойти к президенту «Блумфилд Вайс»? В полицию?

– Ничего не делать, – ответил Хамилтон. – По крайней мере пока мы ничего не будем предпринимать. Полагаю, этот «Тремонт-капитал» еще несколько лет будет исправно выплачивать проценты – чтобы не вызвать подозрений. Но основную сумму мы не вернем. Значит, у нас есть время. Теперь мы тоже не должны вызывать подозрений. Как только Кэш узнает, что мы все знаем, деньги уйдут, и мы их никогда не увидим. Следовательно, мы будем делать вид, что ничего не произошло.

– Но нельзя же сидеть сложа руки!

– Мы и не будем сидеть сложа руки. Мы получим наши деньги.

– Но как?

– Я найду способ.

Почему-то я поверил, что он найдет способ вернуть наши миллионы.

Десятая глава

У меня скопились горы неотложных дел. Несоответствия в бухгалтерском учете, комментарии к ежемесячным отчетам, внушительная стопка непросмотренных документов. За всем этим я сидел до вечера.

Я вышел из офиса в половине седьмого и по Грейсчерч-стрит направился к станции метро «Монумент». Я никак не мог сообразить, что нам следует предпринять, чтобы вернуть деньги, вложенные в облигации «Тремонта». У меня не было ни малейшего представления, как в этой ситуации поступит Хамилтон, но сам он вроде бы был уверен, что найдет выход.

Мои мысли нарушили вдруг прозвучавшие у меня над ухом слова:

– Пол, почему у тебя такой несчастный вид?

Кто-то взял меня под руку. Это оказалась Клер. Я уловил едва заметный аромат тех же духов, что и в ресторане «Люк».

– Просто разные мысли не дают покоя.

– Конечно, мысли о работе. Но о работе нужно думать днем! Сейчас время отдыхать.

Я неловко улыбнулся. Я не мог выбросить из головы постигшую нас катастрофу с облигациями «Тремонт-капитала».

– Послушай, в последние дни ты места себе не находишь, – сказала Клер. – Ты все принимаешь слишком близко к сердцу. А я сегодня встречаюсь со старыми друзьями. Не хочешь присоединиться?

Я не решался сказать ни да, ни нет.

– Пойдем, – решительно заявила Клер.

Она подняла руку и остановила проходившее мимо такси. Завизжали тормоза, Клер втолкнула меня в машину. Я не сопротивлялся. Клер была права. События последних дней тяжелым грузом давили на меня.

Клер приказала ехать к небольшому винному бару на Ковент Гарден. Отделанный деревом полутемный бар был переполнен. Друзья Клер уже ждали ее. Денис, Филипп и Мари. Они вместе учились в университете в Авиньоне. Денис работал над диссертацией по англосаксонской истории в лондонском Кингс-колледже, а Филипп и Мари преподавали в Орлеане. Они приехали в Лондон в отпуск. Только Денис говорил по-английски.

Было бы явным преувеличением сказать, что я могу говорить по-французски, но я старался. Меня вдохновлял энтузиазм моих новых знакомых, которые не переставали удивляться моему йоркширскому акценту. В общем я справлялся неплохо, но беседа получалась немного странной, потому что, вставляя свои замечания, я руководствовался не столько темой общего разговора, сколько набором известных мне французских слов. Вино лилось рекой. Постепенно разговор становился все более громким, изредка его прерывали взрывы истерического хохота. Никто не произнес ни слова ни о рынке, ни об облигациях, ни о процентных ставках, ни о «Тремонт-капитале», ни о Джо, ни о Дебби.

После нескольких бокалов мне стало еще трудней сосредоточиться на теме оживленной беседы. Я развалился в кресле, предпочитая молча наблюдать.

Особенно часто мой взгляд задерживался на Клер. Боже, настоящая секс-бомба! Она сидела прямо, закинув ногу на ногу, так что ее узкая черная юбка поднялась по меньшей мере до середины ее идеальных бедер. Плотно натянутая белая блузка подчеркивала мягкие овалы ее грудей, особенно когда в пылу спора она подавалась вперед. Разговаривая, она то и дело вытягивала вперед полные губы. Французский язык, размышлял я, придуман специально для таких губ.

Вдруг будто по сигналу, который я просмотрел, все встали. Я бросил взгляд на часы. Полночь. Мы вышли из бара и еще минут пять простояли на тротуаре, долго прощаясь друг с другом. Потом Денис исчез в одном направлении, Филипп и Мари – в другом, и мы с Клер остались вдвоем.

Клер взяла меня под руку и мы пошли в сторону Стрэнда, то и дело натыкаясь на группки людей, которые прощались, пытались поймать такси или просто громко хохотали. Теплая ночь действовала умиротворяюще.

– Я забыла спросить, говоришь ли ты по-французски, – сказала Клер, – но у тебя неплохо получалось.

– Я столько лет учил этот язык в школе, что несколько слов должен был запомнить, – сказал я.

– Было весело, правда? Тебе понравилась Мари? А Денис очень забавен, правда? О, в Авиньоне мы так хорошо проводили время.

– Мне понравилось. Спасибо, что пригласила меня.

– Возьмем такси на двоих? – предложила Клер. – Ты где живешь?

– В Кенсингтоне. А ты?

– О, подходит. Я – рядом со Слоун-сквер.

Мы пошли по Стрэнду, пытаясь поймать такси. В конце концов с южного берега Темзы по мосту Ватерлоо спустилась свободная машина.

В такси мы не проронили ни слова, но я всем своим существом ощущал близость Клер. Потом она положила руку мне на плечо.

Мы остановились возле ее дома. Клер перебралась через меня, открыла дверцу и вышла на тротуар.

– До свиданья, – сказал я. – Я рад, что встретил тебя сегодня.

Такси остановилось под уличным фонарем, и мне было хорошо видно лицо Клер. Как и день назад в ресторане, ее темные глаза горели чувственным огнем. Она улыбнулась.

– Пойдем, – сказала Клер.

Я на секунду замешкался, потом вылез из машины, расплатился с водителем и последовал за Клер. Ее удобная, обставленная модной мебелью квартира была на втором этаже. На одной из стен висели два больших абстрактных полотна.

Больше я ничего не успел заметить. Только захлопнулась дверь, как Клер повернулась и притянула мою голову к своей. Последовал очень долгий поцелуй, мы прижались друг к другу, каждый из нас ощущал возбуждение другого. В конце концов Клер оторвалась от моих губ, издала хриплый смешок и шепотом спросила:

– Что ты хочешь?

Мне так и не удалось ответить. Клер потянула меня в спальню. Она не включала лампы, но окна не были зашторены, и спальню заливал желтый свет уличных фонарей. Она развязала мой галстук и расстегнула несколько верхних пуговиц сорочки. Я сбросил пиджак и разделся. Через минуту в свете фар проезжавшего в тот момент автомобиля передо мной стояла обнаженная Клер. У нее было крепкое, почти мускулистое тело. Едва я успел снять носки, как Клер потянула меня на кровать.

Клер оказалась страстной, пылкой любовницей. Скоро почти все постельное белье было сброшено на пол. Час я испытывал высшее наслаждение, потом повернулся на спину. Я был обессилен, тяжело дышал, обливался потом. Клер лежала рядом. Мы болтали, смеялись, и ее ласковые руки касались моей груди, моего живота.

Через несколько минут я повернулся на бок и моментально заснул.

Клер разбудила меня поцелуем в нос. Она была уже в синем деловом костюме.

– Кому-то из нас нужно идти на работу, – сказала она. – Не забудь проверить, захлопнулась ли за тобой дверь.

Она ушла, прежде чем я успел ответить.

Я с трудом поднялся, оделся, взял такси, приехал домой и принял ванну. В тот день я опоздал на работу.


Хамилтон, как и обещал, зря времени не терял. Он поманил меня в комнату для совещаний.

– Дело нам предстоит нелегкое, – начал он. – Нам нужна дополнительная информация. Он подался вперед и облокотился на белый блестящий бювар, лежавший перед ним на столе. Теперь Хамилтон излучал энергию и целеустремленность. Я внимательно слушал, я был готов выполнить любое его указание.

– Мы можем подойти к решению проблемы с двух сторон. Я предлагаю разделиться: я займусь одним подходом, вы – другим.

Я согласно кивнул.

– Во-первых, есть нидерландские Антиллы. Я внимательнейшим образом прочел проспект «Тремонт-капитала». Там упоминается несколько предварительных условий, в том числе подпись гаранта – банка «Хонсю». Деньги могут быть сняты только при выполнении этих условий. Отсюда следует, что «Ван Креф, Хэрлен» видели этот документ до того, как были переведены деньги. Или им подсунули фальшивку, или они сознательно закрыли глаза.

Кроме того, в проспекте упоминается, что финансовые результаты операции должны регулярно проверяться. Ревизором является местная аудиторская фирма. В проспекте нет ничего, что могло бы дать нам право заглянуть в финансовые отчеты, но, очевидно, эти отчеты где-то есть.

Наконец, деньги должны быть во что-то инвестированы или куда-то переведены с нидерландских Антилл. Вероятно, на этом этапе в качестве консультантов привлекались специалисты из других организаций.

– Вполне возможно, что на любом из этих этапов компания привлекала юристов и аудиторов, но они не скажут нам ни слова, – заметил я. – Нидерландские Антиллы не зря завоевали свою репутацию – они надежнейше сохраняют конфиденциальность. Если репутация островов пострадает, то на следующий же день половина денег, инвестированных через Антиллы, будет переведена в другие налоговые оазисы.

– Вы правы. Мне одному было бы чрезвычайно трудно докопаться до счетов, – согласился Хамилтон. – Но вчера вечером я разговаривал с Руди Гером, одним из ведущих юристов на островах. Он согласился мне помочь. С его точки зрения, было бы крайне нежелательно, чтобы острова прославились и как оазис для мошенников. Очевидно, «Креф, Хэрлен» перешли границу допустимого риска. Надеюсь, мне удастся убедить местную администрацию принять нашу сторону. Конечно, они будут за то, чтобы нам без огласки вернули деньги. Международный скандал им вовсе не нужен. Я вылетаю послезавтра.

– Хорошо. А что буду делать я?

– Последите за Кэшем, – сказал Хамилтон. – Вы ведь собираетесь в Нью-Йорк, не так ли?

– Да, через два дня, – подтвердил я.

– И вы намереваетесь посетить «Блумфилд Вайс»?

– Да.

– Отлично. Попытайтесь узнать все, что можно, о Кэше о и сделке с облигациями «Тремонт-капитала». Но будьте очень осторожны. Важно, чтобы Кэш ничего не заподозрил раньше времени.

– Ладно, – согласился я. – А как быть с этим Диком Вайгелем?

– Я с ним несколько раз встречался, – сказал Хамилтон. – Неприятный коротышка. Меня нисколько не удивит, если окажется, что он тоже замешан. Он слишком умен, если речь идет о его личной выгоде. Присмотритесь и к нему, но, повторяю, будьте осторожны. Если Вайгель и Кэш связаны одной веревочкой, то он будет очень недоволен теми, кто задает много неудобных вопросов.

– Что именно мне нужно искать? – спросил я.

– Трудно сказать точно, – ответил Хамилтон. – Все, что указывает на связь Кэша с облигациями «Тремонт-капитала», все, что могло бы намекнуть, куда «Тремонт» дел наши деньги. В проспекте упоминаются инвестиции в ценные бумаги, но не говорится, в какие именно.

Я не имел ни малейшего представления, каким образом я смогу найти то, что нужно было Хамилтону. Он заметил мою неуверенность и успокоил меня:

– Не переживайте, даже если ничего не найдете. В Кюрасао я обязательно раскопаю что-то интересное.

План Хамилтона был неплох, но в нем, казалось, не хватает чего-то очень важного.

– Разве нам не следует посвятить других в наши планы? – спросил я. – Может быть, полицию или хотя бы мистера де Джонга?

Хамилтон снова опустился в кресло. Он раскрыл ладони, посмотрел на свои руки и вздохнул.

– Вчера вечером я тоже думал об этом. Полагаю, нам не следует этого делать.

– Но мы раскрыли крупную аферу. Разве мы не обязаны сообщить об этом властям? – настаивал я. Инстинктивно я понимал, что нужно пойти в полицию, и пусть мошенниками занимаются следователи.

Хамилтон подался вперед.

– Вы помните, я рассказывал вам, как в Японии нашел нового крупного инвестора? «Фудзи-лайф». Так вот, я почти уверен, что японцы дадут нам в управление пятьсот миллионов долларов. Если все будет в порядке, мы получим эти деньги уже в следующем месяце. Вы знаете японцев. Если столь престижная корпорация, как «Фудзи-лайф», даст нам столько денег, другие компании последуют ее примеру. – Теперь Хамилтон говорил быстрее. – Результатом может быть взлет компании «Де Джонг». Мы имеем реальный шанс стать одним из крупнейших распорядителей фондов в Лондоне. – Хамилтон смотрел мне прямо в глаза. Я почти физически ощущал силу его убеждения и его воли. Он хотел стать самым могущественным распорядителем фондами в Лондоне; ради этой цели он был готов на все. А я должен буду ему помогать. Хамилтон снова перешел на обычный тон.

– Вы знаете Джорджа. Ему захочется немедленно сообщить нашим инвесторам. Нам едва ли удастся его переубедить. А если он выполнит свое намерение, то репутации компании будет нанесен серьезный ущерб. Оправиться от такого удара будет нелегко. Мы определенно не увидим денег «Фудзи-лайф». Если же дело дойдет до полиции, то будет еще хуже.

Хамилтон видел, что не вполне убедил меня.

– Послушайте, мы с вами имеем уникальнейшую возможность превратить нашу маленькую фирму в мощную компанию. Могу ли я рассчитывать на вашу помощь? Если мы в течение двух-трех месяцев вернем наши деньги, то выиграют все – и фирма, и Джордж де Джонг. Если же до Рождества мы ничего не добьемся, то поставим его в известность. Вы выполнили свой долг, рассказав мне. Вы чисты, вам ничто не угрожает. Теперь за все отвечаю я, и я намерен довести это дело до конца.

Я на несколько минут задумался. Пятьсот миллионов долларов от «Фудзи-лайф» потянут за собой Бог знает сколько еще японских денег. С такими фондами мы могли бы финансировать серьезные операции. Мы управляли бы рынками, другим оставалось бы только вскакивать при нашем появлении и следить за каждым нашим жестом. И, конечно, я принимал бы в этом самое активное участие. Хамилтон не раз говорил о нас двоих как о единой команде. Мне это нравилось. У нас были все предпосылки для крупной игры. Я понимал, что относительно Джорджа де Джонга Хамилтон прав – он непременно расскажет инвесторам и этим все испортит.

Итак, Хамилтон просил моей помощи. Он ее получит.

– Хорошо. Вы правы. Давайте сначала найдем деньги.

Я вернулся на свое рабочее место возбужденный и немного озадаченный. Заманчиво вместе с Хамилтоном попытаться вернуть наши деньги. Но как, черт возьми, мы будем это делать? Я не имел ни малейшего представления, какими путями я смогу получить ту информацию, о которой говорил Хамилтон. Конечно, я сделаю все, что от меня зависит, и потом посмотрю, что из этого получится. Но что бы ни получилось, я не собирался бросать Хамилтона.

На столе я обнаружил записку: мне звонила Клер. Я набрал ее номер.

– БЛЖ.

– Привет. Это я, Пол.

– А, доброе утро. Я рада, что ты все же добрался до работы. У меня есть данные о некоторых курсах. Думаю, тебе это будет интересно.

Голос Клер всегда казался мне очень чувственным. Вот и теперь я сразу вспомнил предыдущую ночь.

– Я в восторге от этой ночи, – сказал я.

– Я тоже. Было очень хорошо.

– Следовало бы как-нибудь повторить.

Клер с минуту помолчала, потом сказала:

– Знаешь, Пол, я думаю, не нужно.

Я почти ожидал подобного ответа. Клер продолжала:

– Понимаешь, я совершенно серьезно говорила, что иметь связь с клиентами – это непрофессионально. Мы отлично провели ночь. Никто от этого не пострадал. Но лучше на этом и остановиться.

Я был разочарован и не пытался этого скрыть. Если для Клер профессионализм так важен, то что же означала эта ночь? Но... Клер была права. Пока никто от этого не пострадал. И впервые за очень долгое время я получил истинное наслаждение. Мне нужно просто записать ту ночь на свой счет.

– Теперь относительно курсов...


Как обычно, паб «Глостер армз» был переполнен. В одном из углов прокуренного зала человек пять новозеландцев весело болтали с компанией хихикающих итальянских студенток. Несколько солидных посетителей подпирали бар; из-под слишком коротких маек выглядывали их разбухшие от неумеренного потребления пива животы. Немного эксцентричный пожилой джентльмен, попыхивая трубкой, вертел в руках «Дейли телеграф». Места справа и слева от него никто не осмеливался занимать. Очевидно, он казался не настолько нормальным, чтобы рядом с ним можно было чувствовать себя в безопасности. «Глостер армз» был далеко не самым привлекательным пабом в Лондоне. Но он располагался рядом с моим домом. Наверно, я провел там чуть больше времени, чем следовало бы, снимая напряжение рабочего дня, вспоминая удачные сделки и стараясь поскорее забыть ошибочные решения. Я устроился в углу зала, неторопливо пил йоркширское горькое и смотрел на смеющихся, жестикулирующих посетителей. По мере того как пустела моя кружка, бродившие весь день в моей голове тысячи неспокойных мыслей постепенно отступали на второй план. Там оставались Дебби, Пайпер и «Тремонт», но я уже решил, что успею всерьез подумать о них завтра утром.

Я поднял голову и в противоположном углу зала увидел круглое лицо Роба. Он перехватил мой взгляд и стал проталкиваться ко мне. В «Глостер армз» мы встречались довольно часто. Он тоже жил неподалеку, так что паб был удобен и для него и для меня.

– Привет. Заказать тебе еще кружку? – спросил он.

Я согласно кивнул, и скоро он вернулся с двумя пинтами йоркширского. Роб отхлебнул из своей кружки, блаженно закрыл глаза и расслабил плечи.

– Давно мечтал о глотке пива, – вздохнув, сказал он.

– Неудачный день?

– Можно и так сказать, – ответил Роб и удрученно покачал головой. – Я сам во всем виноват. Вчера я купил пакет немецких, рассчитывая, что сегодня на рынок будет выброшено меньше наличных, чем ожидалось.

– Так в чем же проблема? – не понял я. – Разве ты не был прав?

– Да. Курс поднялся на один пункт. Но я, вместо того чтобы продать и получить прибыль, купил еще.

– Зачем?

– Не знаю. Мне просто показалось, что так нужно сделать. А потом этот сукин сын Пель сказал, что, несмотря на хорошие показатели, федеральный банк ФРГ еще обеспокоен грядущей инфляцией, и курс упал на полтора пункта.

– О, господи, – сказал я по возможности более безразлично.

– Вот именно, – согласился Роб. – О, Господи. Не знаю почему, но я не продал и после того, как стали известны данные о сумме денег в обращении.

Роб мрачно уставился в кружку. Я тоже не мог понять, почему он ничего не продал. Правда, я не понимал и другого – зачем он вообще затеял эту операцию. Он не продумал причины, по которым могла бы уменьшиться находившаяся в обращении денежная масса. Роб руководствовался всего лишь «шестым чувством». Хамилтон никогда бы так не поступил. Впрочем, большинство трейдеров были ближе к Робу, чем к Хамилтону.

Роб оторвался от кружки.

– Вчера Хамилтон провел блестящую операцию, да? – сказал он. – Я так и не смог разобраться в ситуации. Джефф тоже. Кажется, он даже немного расстроился. – Роб имел в виду Джеффа Ричардза.

– Из-за чего? – не понял я.

– Хамилтон всегда угадывает ситуацию на рынке.

– Да, но ведь и Джефф тоже бывает обычно прав, не так ли?

– Да, в целом это так, – согласился Роб, – но для этого ему нужно не один день просидеть над цифрами. Только после этого он решит, пойдет курс вверх или вниз. Потом ему приходится ждать – иногда неделями, – пока рынок не подтянется к его расчетным данным. Мне кажется, его раздражает, что Хамилтон без всяких теоретических расчетов угадывает, что случится на рынке в ближайшее время. Как это ему удается?

– Он учитывает все, – ответил я. – Он никогда не надеется на везение, он принимает решение, когда видит, что у него очень много шансов на успех. У него ты бы мог научиться многому.

– Это понятно, – сказал Роб. – Расчетливый, хладнокровный и немного безжалостный сукин сын, да?

– Похоже, так, – не стал возражать я. – Но он играет честно. Мне нравится работать с ним. Когда видишь его в деле, не веришь своим глазам. Вот и вчера было так же.

Хамилтон – великий учитель, подумал я. Когда-нибудь, если мне удастся перенять у него все, что он знает, я буду таким же. Втайне я надеялся, что буду даже лучше Хамилтона. Такова была моя цель. И я был намерен сделать все, чтобы ее добиться.

Роб кивнул и сделал глоток пива.

– Я слышал, ты собрался на экскурсию? – сказал он.

– На экскурсию? Если ты имеешь в виду поездку в Америку, то это будет довольно тяжкая работа, – улыбнулся я.

– В Аризону?

– Да, в Аризону. Впрочем, сначала я хочу на несколько дней задержаться в Нью-Йорке, чтобы понять, что и как делается на Уолл-стрите. А потом, конечно, заеду на денек в Лас-Вегас, посмотрю своими глазами на «Таити».

– Если это не экскурсия, тогда не знаю, что тебе нужно, – оставался на своем Роб. – Знаешь, мне тоже предстоит потрясающая командировка.

– Ах, так? Я не .знал, что Джефф расщедрился на дополнительные расходы.

– Видишь ли, , он согласился в виде исключения. Это двухдневный семинар по роли центральных банков в контроле валютных курсов. Семинар будет в Хаунзлоу. Ты не хочешь поехать со мной? Я слышал, в это время в Хаунзлоу отличная погода.

– Спасибо, но, к сожалению, не могу, – ответил я. – Ладно, хватит о работе. Как твои любовные дела?

Роб снова моментально помрачнел.

– Не очень хорошо? – подтолкнул я его.

– Ужасно, – признался Роб.

– Я понял, что ты еще бегаешь за Кэти Лейзенби?

Роб грустно кивнул.

– Однажды у меня появилась великолепная мысль, – сказал он. – Кэти избегает меня, это совершенно точно. Но я не собирался так просто сдаваться. Вот я и решил, что мне, нужно что-то придумать.

Роб достал сигарету и закурил. Он никогда не курил на работе и лишь изредка, в минуты особенно сильного возбуждения, в свободное от работы время.

– Я послал ей факс, – продолжал Роб. – Я написал, что на меня произвели большое впечатление ее мысли относительно рынка государственных облигаций, но прежде чем принимать окончательное решение, я и мои коллеги хотели бы поговорить с пей лично. Короче говоря, я пригласил ее на обед в ресторане «Бибендум», в Челси.

Роб заметил мое удивление и рассмеялся.

– Я послал факс от имени Джона Кертиса из «Албион иншуранс», – пояснил он.

– Что ты сделал? – воскликнул я.

– Она говорила, что страховая компания «Албион иншуранс» – ее самый крупный потенциальный клиент. Значит, она должна была прийти. Для ответа я дал ей номер факса нашей компании, так что Кертис ничего не узнает. Она ответила, конечно.

Так вот, на восемь часов я заказал два столика: один от имени Кертиса на четыре персоны и один от своего имени на двоих. Я пришел минут на десять пораньше и в ожидании Кэти подпирал стойку бара. Ты хоть раз был в «Бибендуме»?

Я покачал головой.

– Нет, но мне рассказывали.

– Очень хороший ресторан. Он находится в старом «Мичелин-билдинге». Отличное обслуживание, изумительная кухня. Так вот, Кэти опоздала минут на десять. В черном декольтированном платье она выглядела потрясающе. Официант провел ее к пустому столику, а я уже стоял поблизости. Она хотела было сделать вид, что не заметила меня, но это было исключено – нас разделяли футов десять, не больше.

В конце концов она посмотрела на меня, и я подошел к ее столику. Оказалось, мы оба ждем – я сказал, что договорился встретиться здесь с дядей. Она согласилась выпить со мной у бара. Она заметно нервничала, немного выпить ей не повредило бы в любом случае.

Я заказал бутылку «Тайттингера», объяснив, что мой дядя всегда пьет шампанское этой марки. Мы выпили по бокалу, потом по второму. Кэти постепенно успокаивалась. Она призналась, что для нее очень важно произвести хорошее впечатление на Кертиса. Потом она совсем расслабилась. К девяти часам не появились ни Кертис, ни мой дядя. Я сказал, что если они не придут и через десять минут, то черт с ними, пообедаем вдвоем. Она согласилась. Естественно, никто так и не пришел. Обед был великолепным. Мы выпили море шампанского. Вечер прошел чудесно.

– Пока все отлично, – заметил я.

Роб отпил еще глоток пива и улыбнулся.

– Мы расправились с потрясающим летним пудингом, наелись до отвала, а потом Кэти сказала, что, пожалуй, она даже рада, что Кертис так и не пришел. Она согласилась, что вечер удался на славу. А потом...

– Замолчи, можешь дальше ничего не говорить, – умолял я, пытаясь подавить смех. Но Роб был неумолим.

– Потом я признался, что сам все это подстроил, что ни мой дядя, ни Кертис и не должны были приходить.

– И Кэти это не понравилось?

– Ей это не понравилось, – признал Роб. – Совсем не поправилось.

– Что же она сделала?

– Она вышла из себя, – сказал Роб, – покраснела, выкрикнула, что из нее еще никогда не делали такую дуру, что я лгун, что мне ни в чем нельзя доверять. – Роб помедлил. Очевидно, воспоминания об этой сцене доставляли ему мало радости. – Я сказал, что люблю ее и знаю, что она любит меня.

– И что же она ответила? – спросил я.

– Сказала, чтобы я убирался ко всем чертям, – убитым тоном объяснил Роб. – Сказала, что я идиот и чтобы я больше никогда не смел к ней подходить. Потом она встала и ушла.

– Значит, «Бибендум»? Должно быть, твоему карману был нанесен немалый ущерб, – заметил я.

– Да, немалый. Оно бы того стоило, если бы Кэти осталась. Никак не могу взять в толк, почему она рассердилась и ушла. Я хочу сказать, мы так хорошо провели вечер, она сама это признала.

Я пожал плечами.

– Что ж, теперь ничего не поделаешь.

– Не знаю, – сказал Роб. – Может, мне нужно было сделать что-нибудь такое... Понимаешь, действительно романтическое. Что-нибудь такое, что заставило бы ее понять, как она мне нужна. Женщины любят такие штучки, сам знаешь.

Я поднял брови и промолчал. Меня пугала одна мысль о том, что Роб называл «романтическим». Я хотел было отговорить Роба, по решил, что это было бы пустой тратой времени. Уж если Роб на что-то настроился, его ничто не могло остановить.

Меня всегда поражало, как быстро он переключался с одной женщины на другую. Обычно не проходило и недели после разрыва с одной, как он с такой же страстью привязывался к другой, о которой несколько дней назад мог не знать ничего. А у меня все по-другому, подумал я, вспомнив, как Дебби уговаривала меня завести любовницу.

Трудно было представить себе Дебби и Роба вместе. Остроумие и находчивость Дебби как-то не вязались с серьезными клятвами Роба в верности. Может быть, поэтому их связь оказалась недолгой.

Не подумав, я невпопад сказал:

– Мне не хватает Дебби.

Роб бросил на меня недоуменный взгляд.

– Да, – сказал он невыразительным тоном.

– Ведь ты с ней когда-то встречался? – спросил я.

– Да, – односложно ответил Роб. Он крепко вцепился обеими руками в пивную кружку, щеки его заметно порозовели.

– Это смешно, но я бы никогда не догадался, – сказал я.

– Мы вели себя очень профессионально. Наши отношения никак не сказывались на работе. Но однажды все кончилось, раз и навсегда.

Фелисити рассказывала другое. Я не забыл ее слов о том, что незадолго до смерти Дебби Роб уговаривал ее выйти за него замуж. Мне хотелось знать, что именно произошло между ними.

– На днях я видел Фелисити. Ты ее знаешь, это соседка Дебби.

Роб промолчал, и мне пришлось пояснить:

– Она сказала, что за неделю до смерти Дебби ты сделал ей предложение.

Роб весь напрягся и бросил на меня гневный взгляд. Теперь у него налилось кровью не только лицо, покраснели даже уши и шея. Он тяжело дышал, у него трясся подбородок, все его тело содрогалось от плохо сдерживаемых эмоций. Долгое время он не мог себя заставить произнести хотя бы слово.

Я понял, что зашел слишком далеко, и уже сожалел об этом, по ведь слово – не воробей.

Наконец Роб разразился потоком гневных слов.

– Дура, глупая сука. Я любил ее. Она знала это. Почему она сказала нет? Если бы только она согласилась, она бы...

Он вдруг прервал себя, с минуту смотрел на меня полными слез глазами, а потом стукнул кружкой по столу с такой силой, что я удивился, как она не разбилась, повернулся и пулей вылетел из паба.

Я посидел еще несколько минут, удивляясь вспышке Роба. Мне никогда не приходилось видеть такого взрыва эмоций. Казалось, Роба одновременно терзали злоба, угрызения совести и затаенное горе. Я искренне сожалел, что невольно вывел Роба из себя, но я никогда не принимал его многочисленные романы всерьез и никак не мог поверить в его искренность. Теперь я понял, что у Роба все было всерьез. Впредь мне нужно будет относиться к его проблемам с большим уважением.

Я осушил свою кружку и вышел из паба. Теперь мне стало понятно, что имела в виду Клер, когда называла Роба странным. Нормальные люди так себя не ведут, яростная вспышка Роба не на шутку напугала меня. Интересно, подумал я, а как Роб разговаривал с Дебби по телефону? Теперь меня уже не удивляло, что эти разговоры выводили Дебби из равновесия.

И вот не прошло и месяца, как Роб переключил внимание на Кэти. Впрочем, мне казалось, что Кэти сумеет постоять за себя. В каком-то смысле они, Кэти и Роб, стоили друг друга.

Вечер выдался теплым, и понемногу – отчасти под влиянием выпитого пива – я стал успокаиваться. Недавно прошел сильный дождь, в лужах отражался свет автомобильных фар и уличных фонарей; изредка к ним присоединялись оранжевые вспышки указателей поворота на машинах. Напротив паба, на другой стороне улицы, несколько молодых людей выкрикивали что-то нечленораздельное. Я повернулся и проводил взглядом их удаляющиеся неверной походкой фигуры. В этот момент краем глаза я увидел знакомое лицо.

Джо.

Он сидел у окна паба и следил за мной.

Или мне это только показалось?

Я присмотрелся внимательней и увидел, как сидевший у окна худощавый мужчина встал и исчез в глубине паба. Он был очень похож на Джо, но я не мог поручиться, что это был точно он. Мне удалось увидеть его лишь мельком. Возможно, всему виной было мое не в меру разыгравшееся воображение. А может быть...

Я ускорил шаг, потом резко свернул на лужайку. Там было темно, слишком темно. Несколько раз я наступал в довольно глубокие лужи, после недавнего дождя собравшиеся возле тротуара.

Я на секунду остановился. За спиной послышался шорох. Или это мне только показалось? Я скорее чувствовал, чем слышал, чьи-то шаги, но в любом случае не собирался ждать лишь для того, чтобы проверить, не подстерегает ли кто меня. В сотне ярдов впереди, рядом со входом в винный бар, стояла освещенная телефонная будка.

Я торопливо зашагал к этому источнику света. Свет будки отражался в лужах на дороге и в блестящих листьях бирючины, кусты которой отгораживали тротуар от проезжей части по обе стороны улицы. Я напряженно ждал, что вот-вот меня обхватит сзади и начнет душить чья-то рука или что на мою голову обрушится стальной прут.

Прямо передо мной внезапно распахнулась дверь винного бара, и я, вздрогнув, остановился. Подвыпившая парочка, пошатываясь и смеясь, направилась в сторону Глостер-роуд.

Я прыгнул к телефонной будке, рывком распахнул дверь и втиснулся внутрь. Насколько я видел, на лужайке не было ни души. Правда, будка освещалась изнутри, и разглядеть из нее что-либо в темноте было почти невозможно.

Я снял трубку, готовый при первом признаке опасности набрать три девятки.

Никаких причин для тревоги вроде бы не было.

Это просто смешно, подумал я. Через две-три минуты я повесил трубку, вышел из будки, быстро миновал узкий тротуар и свернул в улицу, на которую выходило церковное кладбище. Если идти по тропинке через кладбище, то можно заметно сократить путь домой. Я вошел на кладбище.

Стоило мне пройти несколько ярдов, как за спиной, с лева от себя, я услышал осторожные шаги. Церковь находилась в центре города, но на кладбище не было ни души. Высокая стена приглушала даже обычный городской шум. Я остановился, настороженно ловя каждый шорох, каждое движение. Мне показалось, что за одним из надгробий мелькнула чья-то тень.

Я побежал.

Что было сил я мчался через кладбище к воротам. Мелькали надгробья, памятники, отбрасываемые лунным светом тени. Ворота были футов пять высотой, но я перемахнул через них с разбега, потом промчался еще по одной лужайке, по улице и остановился только у своего дома.

Оказавшись наконец в квартире, я налил себе щедрую порцию виски и, все еще тяжело дыша, упал на диван.

Постепенно пульс и дыхание приходили в норму. Я снова приобрел способность здраво рассуждать. Я стал слишком нервным. В сущности, я даже не был уверен, что видел Джо. Мне показалось, что я его видел и что меня кто-то преследовал, но я не мог поручиться, что так оно и было на самом деле. Неужели мне теперь вечно оглядываться на каждом шагу и пугаться собственной тени? Я был немного пьян и всерьез напуган.

Я попытался взять себя в руки. Да, я столкнулся с неприятными людьми. Они непредсказуемы и, вероятно, опасны. К тому же Джо, например, я тоже не очень нравился. Но с этим я ничего не могу поделать, убеждал я себя. Не могу же я позволить этому Джо отравлять мне всю жизнь? Если я стану осторожней и не буду терять головы, то со мной ничего не случится. Во всяком случае так я говорил себе, сделав очередной глоток виски.

Одиннадцатая глава

Покинув Великобританию, я почувствовал облегчение. Прошлые два дня я испуганно оглядывался на каждом шагу. Оттого, что я не знал, насколько оправданы мои страхи, мне было не легче. Стоило мне оказаться на борту самолета, как с моих плеч будто свалился тяжкий груз. Почему-то я не думал, что Джо может найти меня и в Нью-Йорке. Я был рад, что Кэш и Кэти летят другим рейсом. У них были примерно те же планы, что и у меня. Два первых дня они собирались провести в Нью-Йорке, в главной конторе их банка. Потом они полетят в Финикс на конференцию, после которой вместе со своими клиентами отправятся смотреть «Таити». Особенно мне не хотелось видеть Кэша. Достаточно и того, что он, как я был почти уверен, был одним из авторов аферы с облигациями «Тремонт-капитала». Еще больше меня беспокоило, не причастен ли он к смерти Дебби. В своих поисках убийцы я не продвинулся ни на шаг. Я даже не представлял себе, что было причиной убийства.

Разговаривать с Кэшем во время этой поездки мне будет нелегко, но я понимал, что это неизбежно. У меня к нему было много вопросов, и задавать их нужно будет очень осторожно. Кроме того, мне предстояло узнать как можно больше о Дике Вайгеле и поискать следы «Тремонт-капитала» в нью-йоркской конторе «Блумфилд Вайс». Там я должен буду провести весь первый день, Кэш уже договорился о множестве встреч, и я надеялся во время этих встреч узнать хотя бы что-нибудь. Правда, пока я не представлял, как буду это делать.

И все же я охотно брался за решение этой неразрешимой на первый взгляд загадки. На ставке было двадцать миллионов долларов и репутация «Де Джонг энд компани». С Хамилтоном мы договорились встретиться в Нью-Йорке, где он остановится на обратном пути с нидерландских Антильских островов. Я должен сделать так, чтобы мне было что рассказать ему.

Как обычно, первые часы в Нью-Йорке были сущим кошмаром. Когда я вышел из здания аэровокзала, было половина восьмого по местному времени, но мои биологические часы подсказывали, что только что миновала полночь. Не самое лучшее время для борьбы со стрессом, без которого не обходится нью-йоркское гостеприимство.

Не успел я сделать и двух шагов, как ко мне привязался шофер, предложивший довезти до города в лимузине его босса за сто долларов. Я предпочел обычное желтое такси. Водитель, которого, судя по укрепленной на приборной доске табличке, звали Диран Грегорян, похоже, вообще не говорил по-английски. Он даже не знал, где находится отель «Уэстбери», но тем не менее включил двигатель и на полной скорости ринулся к городу.

К счастью, его безудержному полету помешали автомобильные пробки на Лонг-Айленде. Мы проехали по мосту Триборо, и с левой стороны передо мной открылась панорама огромного города. Я пытался сориентироваться по возможно большему числу известных мне зданий. Самым заметным из них был «Эмпайр стейт билдинг», который без фигуры взбирающегося по нему Кинг Конга казался несколько незавершенным. Прямо передо мной высился более элегантный небоскреб корпорации «Крайслер»; шпиль этого небоскреба напоминал минарет, который каждое утро призывал тысячи верных адептов культа денег к своим рабочим местам. Потом я узнал здание «Ситикорп» с аккуратно срезанным правым углом, а еще дальше – прямоугольную громаду штаб-квартиры ООН, чуть не падавшую в Ист-ривер. В центре Манхэттена вокруг этих монстров сгрудились не такие большие и не такие знаменитые строения. Слева протянулась равнина низких коричневых жилых кварталов Сохо, Ист-вилидж и Бауэри, а еще дальше два гигантских здания-близнеца Всемирного торгового центра возвышались над теснившимися под ними офисами и конторами Уолл-стрита. Я почувствовал, как, несмотря на усталость, меня охватывает возбуждение. В этих знаменитых зданиях и между ними были свет, шум, автомобильные пробки и люди. Миллионы работающих и отдыхающих людей. Они влекли присоединиться к ним даже самого усталого из гостей.

Наконец мы добрались до отеля. Я бросил свою сумку, не потрудившись даже открыть ее, упал на кровать и мгновенно заснул.


Первые встречи в «Блумфилд Вайс» были назначены на десять часов, поэтому я, не торопясь, наслаждался отличным завтраком в ресторане «Уэстбери». Одно из преимуществ подобных поездок заключается в том, что здесь нет необходимости заставлять себя проглатывать черствую булочку в половине седьмого утра и можно неторопливо позавтракать. «Уэстбери» – это один из манхэттенских отелей в «английском» стиле. Мне заказали номер именно в нем, потому что тут в своих поездках в Нью-Йорк обычно останавливался Хамилтон. Обстановка в отеле была неброской, но изящной. Гобелены в фойе, мебель в стиле Регентства и пейзажи на гравюрах девятнадцатого века почти убеждали посетителя в том, что он находится в английском загородном отеле, а не в восьмиэтажной каменной коробке в центре Манхэттена.

Наконец насытившись, я взял такси, на этот раз с водителем-гаитянцем, и поехал на Уолл-стрит. В ушах у меня звенело от громкой музыки – водитель наслаждался программой местной радиостанции, которая вела передачи на французском языке.

Я приехал на несколько минут раньше назначенного времени, поэтому попросил высадить меня в начале улицы, решив пройти несколько кварталов до штаб-квартиры «Блумфилд Вайс» пешком. Идти по Уолл-стрит – это все равно что пробираться по дну глубокого ущелья. По обеим сторонам к небесам возносятся высоченные здания. Несмотря на безоблачное небо, гигантские коробки затеняли улицу, и в этот утренний час было еще прохладно. Примерно в середине Уолл-стрит я повернул налево, потом направо и оказался в лабиринте еще более узких улочек, где тени были еще мрачней. Наконец я подошел к пятидесятиэтажной черной башне, казавшейся почему-то более зловещей, чем соседние здания. Над входом небольшие золотые буквы провозглашали, что здесь находится «Блумфилд Вайс».

Еще в Лондоне мне сказали, чтобы я поднялся на сорок пятый этаж и обратился к Ллойду Харбину, руководителю отдела по операциям с высокодоходными облигациями. В приемной мне пришлось ждать не больше двух минут. Харбин оказался широкоплечим крепышом среднего роста с толстой мускулистой шеей; Он пошел мне навстречу, протянул руку и загремел:

– Привет, Пол, как ваши дела? Ллойд Харбин.

К железному рукопожатию я был готов. Еще в школе меня научили: если ты сунешь ладонь глубоко между большим и указательным пальцами противника, то он не сможет сильно сжать твою руку. Я отработал этот прием до совершенства, так что со стороны могло показаться, будто я ничего специально не делал. Против людей типа бывших американских десантников прием действовал безотказно. Ллойд Харбин на мгновение растерялся.

Но лишь на мгновение. Мой хозяин не собирался сдаваться какому-то британскому юнцу и тут же обрел прежнюю уверенность.

– Вы никогда не были в уолл-стритовском операционном зале? – спросил он.

Я покачал головой.

– Тогда пойдемте, посмотрите наш.

Вслед за Харбином я прошел через серые двустворчатые двери. Операционный зал «Блумфилд Вайс» был не самым большим на Уолл-стрите и тем более не самым современным, но определенно самым активным. Здесь были сотни рабочих мест. На больших электронных табло демонстрировались последние новости, курсы акций и время в различных часовых поясах. За столами сидела целая армия агентов, все в почти форменных белых рубашках от «Брукс бразерс». Изредка попадались и женщины, как правило, в узких юбках, с замысловатыми прическами и с обилием косметики на лицах. Во всех операционных залах по-прежнему работают в основном мужчины, а женщины выполняют обязанности помощников и секретарей.

В зале стоял неумолчный гул сотен голосов – сотрудники банка делились информацией, спорили, отдавали приказы, уговаривали. У меня было такое ощущение, словно я попал в самое сердце капиталистической Америки, в то место, откуда потоки денег выталкиваются во всю кровеносную систему мира.

– Пойдемте к моему столу, я покажу, как мы работаем, – предложил Ллойд.

Пробираясь через джунгли поставленных где попало кресел, корзин для мусора и разбросанных бумаг, я последовал за Ллойдом через весь зал. Его рабочее место было в центре обособленной кучки столов, за которыми сидели мужчины в белых рубашках. В своем пиджаке я определенно бросался в глаза и чувствовал себя неуютно. Я сбросил пиджак, но и теперь все же отличался от сотрудников банка, потому что только на мне оказалась сорочка в полоску, но с ней я уже ничего не мог поделать.

Ллойд показал мне на две группы сотрудников банка, занимавшихся высокодоходными облигациям, – сейлсменов и трейдеров. Задача сейлсменов заключается в том, чтобы говорил ь с клиентами и убеждать их покупать или продавать те или иные облигации. Трейдеры должны определять, по какой цене следует пускать эти облигации в оборот. Они отвечают и за управление облигациями, являющимися собственностью банка. Трейдеры покупают облигации и продают их или клиентам банка, или трейдерам других брокерских контор; сообщество трейдеров называют «стритом». Обычно намного выгоднее совершать сделки непосредственно с клиентами; к тому же только в переговорах с ними трейдеры узнают о ситуации на рынке, а без знания этой ситуации выгодную сделку не совершишь. Итак, сейлсменам нужны трейдеры, а трейдерам – сейлсмены. К сожалению, это симбиотическое сосуществование иногда тоже нарушают конфликты.

Именно в такой момент я стал свидетелем разгоравшегося спора.

– Послушай, Крис, ты можешь предложить больше восьмидесяти восьми. Мой клиент вынужден продавать. Его боссы приказали ему продать сегодня. Мы навязали ему эти облигации, теперь мы должны ему помочь, – дружески улыбаясь, говорил моложавый, хорошо ухоженный блондин. Типичный сейлсмен.

Собеседником блондина был перевозбужденный коротышка, у которого едва ли не пена капала с губ.

– Это тот прохвост, который на прошлой неделе скупил у меня «Крогеры», а потом поднял на ноги весь «стрит»?! – кричал коротышка. – Я их до сих пор еще не выкупил. Пусть теперь помучается. На этот раз наш черед заработать на нем – хотя бы ради разнообразия.

Сейлсмен повернулся к Ллойду.

– Сделайте что-нибудь с этим психом, – негромко сказал он.

Ллойд подошел к ощетинившемуся трейдеру.

– Какой курс был у этих облигаций сегодня утром? – спросил Ллойд.

– Девяносто – девяносто два, но он падает.

– Хорошо, мы предложим клиенту по восемьдесят девять.

Трейдер протестующе завопил, а сейлсмен разочарованно покачал головой. Ллойд чуть заметно повысил голос:

– Я сказал, что мы заплатим по восемьдесят девять. Успокойтесь.

Спорщики утихли.

Ллойд вернулся к своему столу. За несколько минут он объяснил мне, как работают его сотрудники, потом представил меня трейдерам. Их было пятеро, все взвинченные до предела, все в нетерпении. Они разговаривали любезно, но не могли уделять мне много внимания. Уже через тридцать секунд разговора они невольно начинали коситься на спои экраны или листы цен. Потом следовали еще две-три минуты скомканного разговора, во время которого все мои собеседники клялись, что они обожают иметь дело с клиентами, особенно с лондонскими. Ллойд подвел меня к другому столу.

– Поговорите пока с Томми. Томми Мастерсон – Пол Марри из компании «Де Джонг».

Томми Мастерсон оказался тем самым, который всего несколько минут назад участвовал в яростном споре. Странно, но теперь он казался намного спокойнее большинства своих коллег.

– Садитесь, – сказал Томми. – Значит, вы из Лондона?

Я кивнул.

– Уверен, там не многие интересуются бросовыми облигациями.

– Не многие, – согласился я. – В сущности, мы только собираемся ими заняться. Кажется, ваши трейдеры горят желанием помочь нам освоить этот рынок.

Томми засмеялся.

– Это уж точно. Им некогда ждать. Они используют вас в своих интересах так быстро и так основательно, что вы не успеете и глазом моргнуть.

– И как же они это будут делать? – поинтересовался я.

– О, очень просто. Предлагать низкие цены, если вы будете продавать, и высокие, если вы захотите купить. Пытаться сбыть вам самые ненадежные облигации, убеждая вас, что надежнее их не бывает. С крупными американскими клиентами такие фокусы не проходят. Но мелкий зарубежный клиент – готовый агнец на заклание.

– Что ж, спасибо за предупреждение.

Я давно знал, что на рынке бросовых облигаций нужно держать ухо востро, но до этого не понимал, в какой мере.

– Если у вас есть хороший сейлсмен, он должен вас защищать, – сказал Томми. – Кто ваш сейлсмен?

– Кэш Каллахан, – ответил я.

– Боже праведный. Скользкий тип. Но я уверен, вы и без меня это знаете.

– В Лондоне я видел его в деле, – сказал я, – но не знаю, что он представлял собой в Нью-Йорке. По слухам, он был ведущим сейлсменом вашей фирмы.

– Был. Но ведущий сейлсмен еще не честнейший сейлсмен. Он работал, как опытный карточный шулер. Давал возможность своим клиентам провернуть несколько умеренно выгодных сделок, заработать немного денег, заставлял их довериться ему. Потом он втягивал их в очень крупные дела, которые приносили ему состояние только за счет комиссионных. Он обирал клиентов до нитки. Он умел обмануть даже самых осторожных. Обычно те даже не понимали, что их обманули, и снова приходили к Кэшу.

Я вспомнил Хамилтона. Кэш умудрился надуть даже его.

– Было ли в действиях Кэша что-либо противозаконное? – спросил я.

– Насколько мне известно, нет. Неэтичное – да, но непротивозаконное.

– Вас удивило бы, если бы Кэш оказался замешанным в нелегальных операциях?

– Да, конечно. Для этого он слишком умен. – Томми выпрямился в кресле и улыбнулся. – Вы имеете в виду что-нибудь конкретное?

– Нет, – ответил я. Очевидно, Томми мне не поверил, поэтому я сменил тему. – Кэш по-прежнему много работает с одним американским клиентом, ссудо-сберегательным банком из Аризоны.

– Должно быть, это «Финикс просперити», – уточнил Томми.

Я был очень признателен ему за такую откровенность.

– Ах, так? Их он тоже надувает?

– Не знаю. Не думаю. Этот банк постоянно проворачивает через Кэша свои операции. Меня даже удивляет, как такой крохотный банк умудряется столь активно работать. Он довольно агрессивен. Раньше с этим банком имел дело некто Дик Вайгель. Это он превратил небольшой провинциальный банк в крупнейшего клиента, а потом, когда Дик перешел в «Копорейт файненс», агентом «Финикс просперити» стал Кэш.

– Я слышал о Дике Вайгеле, – сказал я. – Что он собой представляет?

– Настоящий подонок, – выразительно ответил Томми. – Он думает, что умнее его -нет никого на свете. Послушать его, так можно подумать, что он приносит нашей фирме половину доходов. Но с Кэшем они приятели, давние друзья. Ллойду Дик тоже нравится.

– В самом деле? Никогда бы не подумал, что Ллойд снисходительно относится к пустозвонству, – сказал я.

– Нет, это не так, разумеется. Но он не очень умен и не всегда может сообразить, где одни пустые слова, а где дело. Впрочем, Ллойд – крепкий орешек, а иногда ведет себя просто непорядочно. В нашей фирме он обычно добивается успеха, потому что тот, кто осмелится встать на его пути, обычно плохо кончает. Талант тут не при чем, его стиль управления – держать всех в страхе. Он то и дело выгоняет кого-нибудь с работы с единственной целью – заставить оставшихся работать лучше.

– Но не вас.

– Нет, не меня, – улыбнулся Томми. – Он был бы рад избавиться и от меня. Ему не нравится моя политика. Слишком калифорнийская, недостаточно жесткая. Маловато энтузиазма. Но меня он выгнать не может. По непонятным причинам я – самый удачливый сейлсмен, хотя никогда не вру и не обманываю клиентов.

Я бросил взгляд на Томми и охотно поверил ему. У меня не было сомнений, что клиентов привлекают именно доброжелательность и откровенность Томми. И к тому же мне казалось, что в отличие от Кэша он просто не способен обмануть их доверие.

– Вам нет смысла болтать со мной весь день, – сказал Томми. – В час у вас ленч с Ллойдом, не так ли?

– Да, кажется, так, – ответил я.

– Хорошо. Сейчас двенадцать тридцать. Вот что я вам скажу. Сегодня аукцион десятилетних. В час дня Министерство финансов США выбрасывает на аукцион новые государственные облигации со сроком погашения десять лет на сумму девять миллиардов долларов. Вы хотите посмотреть «Блумфилд Вайс» в действии?

Разумеется, я хотел. «Блумфилд Вайс» прославился своим умением бороться за государственные облигации. Томми провел меня в другой угол операционного зала и представил седому мужчине лет пятидесяти с лишним.

– Фред, у тебя найдется свободная минута?

– Для тебя, Томми, всегда, – осклабился Фред.

– Я хочу представить тебе Пола Марри, одного из наших заокеанских клиентов. Пол, это Фред Флекер. У нас он – самый крупный специалист по государственным облигациям. Он работает на рынке с сотворения мира. Первые проданные им долгосрочные облигации погашены давным-давно, так я говорю, Фред?

– Так, – ответил Фред. Мы пожали друг другу руки. – Садитесь, – пригласил он.

Я отыскал небольшой стул и с трудом втиснулся между Фредом и его коллегами, которые ожесточенно хватались за телефонные трубки. В этом тесном кругу я чувствовал себя чем-то вроде еще одной мусорной корзины.

– Вы понимаете, что сейчас происходит? – спросил Фред.

– Нет, – ответил я. – Объясните.

– Хорошо. Ровно в час наша фирма вместе со всеми другими инвестиционными банками Уолл-стрита вступит в аукционные торги. На торги выставляются государственные облигации со сроком погашения десять лет на сумму девять миллиардов долларов. Каждый покупатель предлагает определенную процентную ставку. Участнику торгов, предложившему самую низкую ставку, будет продан первый пакет облигаций, второй пакет получит тот, кто предложит вторую ставку и так далее.

Мы будем участвовать в торгах от своего имени и по поручению наших клиентов. Очевидно, чем большим будет спрос на эти облигации, тем больше мы постараемся купить их для себя. Моя задача заключается в ведении переговоров с нашими главными нью-йоркскими клиентами и в передаче их требований нашему главному трейдеру государственных облигаций Джону Сондерзу. Он сидит вон там. – Фред показал на тощего мужчину футах в тридцати от нас. Сондерз сосредоточенно насупился; к его столу то и дело подходили агенты, передавали сообщения и тут же убегали.

В этот момент ожил селектор, стоявший на столе Фреда:

– Фред, что у вас слышно?

– Это Джон, – пояснил мне Фред, потом повернулся к микрофону селектора: – Кажется, все идет хорошо. Только из Нью-Йорка мы получили предложений на шестьсот миллионов. Похоже, облигации всем нравятся.

– Да, примерно то же мне говорят из Бостона и Чикаго, – проскрипел голос Джона.

– Вы сами собираетесь покупать? – спросил Фред.

– Во всяком случае я имею это в виду.

Потом я внимательно следил за переговорами Фреда с клиентами. В большинстве случаев клиенты приказывали покупать облигации на аукционе. Меня поражало хладнокровие Фреда, ведь речь шла об огромных суммах. Но его негромкий размеренный голос внушал собеседникам спокойствие и уверенность.

В 12:55, за пять минут до начала торгов, к Фреду подошел Джон и что-то шепнул ему на ухо. Фред улыбнулся, повернулся ко мне и сказал:

– Никому ни слова о том, что вы увидите сейчас. Поняли?

Я кивнул.

– А что сейчас будет? – спросил я.

– Мы сделаем исключающее предложение, – объяснил Фред. – Мы предложим почти на весь выпуск такую низкую процентную ставку, что другие дилеры вообще не станут покупать облигации. Большинство дилеров договорились о продаже десятилетних облигаций на короткий срок в надежде выкупить их в ходе аукциона. Но у них из этого ничего не получится, потому что все облигации будут в наших руках. Дилеры засуетятся, пытаясь выполнить свои обязательства по срочным сделкам, другие клиенты поймут, что их приказы не могут быть выполнены, и в результате все будут пытаться всеми правдами и неправдами купить облигации. Их курс поднимется, и «Блумфилд Вайс» получит большую прибыль. А теперь мне нужно позвонить в два места. Нам необходимо подключить к операции наших друзей.

Первый звонок был в одну из крупнейших американских корпораций.

– Привет, Стив, это Фред, – сказал он. – Вы передали нам приказ на сто миллионов десятилетних. Думаю, вам стоит подумать, не увеличить ли эту сумму.

– Почему? – спросил Стив.

– Ты же знаешь, я не могу этого сказать, – ответил Фред.

Последовало молчание, потом Стив отозвался:

– Хорошо, я вступаю в игру. Запиши меня на пятьсот миллионов.

– Спасибо, – ответил Фред и положил трубку.

Очевидно, подобные операции они проделывали не впервой.

Потом Фред позвонил в другую крупную корпорацию, которая согласилась увеличить свою сумму до трехсот миллионов долларов.

Я обратил внимание на то, что над столом Джона Сондерза коршуном закружил Кэш. Должно быть, он что-то пронюхал, потому что внезапно рванулся к ближайшему незанятому столу и схватил телефонную трубку. Нетрудно было догадаться, куда звонил Кэш.

За две минуты до начала аукциона Фреду позвонили из фирмы, которая называлась «Банкер хилл мьючуал».

– Привет, Фред, как дела?

– У меня отлично, Питер. Но мне кажется, этот аукцион вообще не состоится. Никто из моих клиентов не проявляет ни малейшего интереса.

– Как ты думаешь, что предпримет «Блумфилд Вайс»? – спросил тот, кого Фред назвал Питером.

– Не знаю, разумеется, но полагаю, что мы откажемся от участия.

Питер проворчал что-то вроде «благодарю» и положил трубку.

– Почему вы ему так ответили? – спросил я.

Фред усмехнулся.

– Видите ли, перед любым аукционом он всегда обзванивает все инвестиционные банки. Он невероятно болтлив. Если бы я рассказал ему о наших намерениях, то через минуту об этом знал бы весь Уолл-стрит.

Ровно в час в огромном операционном зале воцарилась тишина. Могло пройти минут десять, прежде чем станут известны первые результаты торгов.

Минута проходила за минутой, потом ожил динамик селектора:

– Итак, похоже, «Блумфилд Вайс» скупил эти облигации на все девять миллиардов. Садитесь на телефоны и сообщите своим клиентам. Давайте попугаем этих любителей нагреть руки на срочных сделках.

Я осмотрелся. Сейлсмены названивали клиентам, и с их лиц не сходили улыбки. Не прошло и минуты, как на экранах Фреда замигали зеленые цифры – цена облигаций поползла вверх.

В тот день «Блумфилд Вайс» и его самые крупные клиенты хорошо заработали.


К ленчу в одной из столовых «Блумфилд Вайс» я опоздал на несколько минут. Столовая произвела на меня неизгладимое впечатление. Она располагалась на сорок шестом этаже, и из ее окон открывался вид на город до самого порта. Мне никогда не приходилось видеть нью-йоркский порт в таком изумительном ракурсе. Солнце освещало светло-серый океан, паромы суетливо сновали между островом Стейтен и морским вокзалом. Статуя свободы демонстративно протягивала в нашу сторону факел, не обращая внимания на пару вертолетов, надоедливо жужжавших возле ее ушей. На самом горизонте изящно искривилась дуга моста Верразано – последняя точка земли для примерно десятка кораблей, уходивших в океан.

Ко мне подошел Ллойд.

– В любом другом ресторане только за такой вид пришлось бы выложить лишних двести долларов, – гордо сказал он.

С моей стороны это было непростительной глупостью, но признаюсь, что в тот момент я не догадался выразить цену изумительного вида в долларах.

За спиной Ллойда стоял Кэш, а рядом с ним – лысеющий коротышка лет тридцати пяти в очках с толстыми стеклами.

При виде Кэша мне стало нехорошо. Я был ужасно зол на себя за то, что поддался на его показное добродушие и лживую доброжелательность. Впрочем, я понимал, что мне придется говорить с ним, попытавшись забыть о том, какой ущерб он причинил нашей компании, и о том, что он, возможно, виновен в смерти Дебби.

– Привет, Пол, как дела? – оглушительно загудел Кэш, протягивая руку.

Я заколебался, но все же ответил на рукопожатие, потом собрался с силами и сказал:

– Все отлично. Твои коллеги были очень любезны и показали Мне много интересного.

– Хорошо, хорошо, – отозвался Кэш. – Итак, с Ллойдом ты уже знаком, но, кажется, еще не встречался с моим старым другом Диком Вайгелем.

Лысеющий коротышка энергично потряс мне руку и одарил меня неестественной улыбкой, от которой за милю попахивало неискренностью.

– Рад с вами познакомиться, – сказал он. – Все клиенты Кэша – мои друзья.

– А почему мы стоим? – вмешался Ллойд. – Давайте сядем за столик. Пол, что бы вы хотели выпить? Чай со льдом?

Я забыл, что днем уолл-стритовские инвестиционные банки становятся сообществом трезвенников. Мне было трудно привыкнуть к американскому обычаю пить за ленчем чай со льдом, но, думаю, американцам казалось не менее неуместным наше теплое пиво. Я решил, что в чужом монастыре нужно подчиняться его уставу.

– Спасибо, с удовольствием, – ответил я.

Несколько минут разговор крутился вокруг общих тем: какая изумительная погода стоит в Англии, как подозрительно спокоен рынок и как трудно сейчас делать деньги.

Я осмотрелся и оглядел других посетителей столовой. Захватывающая дух панорама их определенно не интересовала. Все они, высокие и низкие, толстые и тонкие, пожилые и молодые, торопливо поглощали ленч. Опустив головы и едва не уткнувшись лицами в тарелки, они насаживали на вилку кусок мяса и торопливо отправляли его в рот. В относительной тишине столовой они чувствовали себя неуютно. Здесь не было слышно обычной для ресторанов непринужденной болтовни, до меня доносился лишь нервный шепот. На фоне вечно взвинченных сотрудников «Блумфилд Вайс» резко выделялись своим спокойствием несколько клиентов банка.

Потом мой взгляд остановился на посетителе, который занял место за одним из столиков в противоположном углу. Он сидел спиной ко мне, но, разговаривая с соседом, повернул голову, и я увидел его профиль. Я очень хорошо знал этот профиль. Джо Финлей. Должно быть, кто-то из соседей Финлея перехватил мой взгляд, потому что Джо обернулся и посмотрел на меня. Он изогнул уголки рта в той же мимолетной фальшивой улыбке, какую я запомнил еще с нашей первой встречи. Потом Джо отвернулся и снова занялся ленчем.

Черт побери, что здесь делает Джо? В Нью-Йорке мне вполне хватало одного Кэша, и уж меньше всего мне хотелось встретить здесь Джо.

Я наклонился к Кэшу.

– Это не Джо Финлей, вон там в углу?

– Да, это он, – ответил Кэш.

– Что он здесь делает?

– То же самое, что и все мы. Несколько дней проведет в Нью-Йорке, а потом поедет на конференцию в Аризону.

– Но ты не говорил мне, что он тоже едет на конференцию!

Кэш удивленно поднял брови, потом рассмеялся.

– Слушай, Пол, я не мог назвать всех, кто едет на эту чертову конференцию. У тебя есть я и Кэти. Кто тебе еще нужен?

Конечно, Кэш был прав. Но Джо в Нью-Йорке – от одной этой мысли мне стало не по себе.

Вайгель тоже бросил взгляд на столик, за которым сидел Джо.

– Этот парень – очень хороший трейдер. Во всяком случае у него отличная репутация. Кстати, раз уж речь зашла о репутации, как поживает ваш босс Хамилтон Макензи? Я его не видел сто лет.

Я перевел взгляд с сухопарой фигуры Джо на пухлое, лоснящееся лицо Дика Вайгеля.

– Очень хорошо. В нашей компании он творит чудеса. Он нравится клиентам. От инвесторов, которые видят, как работает Хамилтон, деньги текут рекой.

– Он всегда был умным парнем, – сказал Вайгель. – Мы учились вместе в Гарвардской школе бизнеса. Потом он ушел в «Де Джонг», а я – в «Блумфилд Вайс».

– И чем вы здесь занимались?

Обрадованный возможностью поговорить на любимую тему, Вайгель набрал побольше воздуха и начал:

– Видите ли, сначала я был сейлсменом и занимался счетами клиентов с юго-запада. Дела у меня шли неплохо, но я понимал, что здесь негде развернуться моим талантам. Понимаете, продажа ценных бумаг – слишком узкая сфера деятельности.

При этих словах два сидевших за столом сейлсмена окаменели, но Вайгель, ничего не замечая, продолжал:

– Тогда я перешел в «Корпорейт файненс», отдел, который занимается частными вложениями. Мы знаем, что иногда тот или иной инвестор выражает пожелание, чтобы выпуск облигаций удовлетворял только его нужды. Поэтому я нахожу компанию, которая выпускает такие облигации, и продаю их, минуя рынок, непосредственно этому инвестору, иногда еще двум-трем. В этом мне помогает Кэш. У него очень хорошие связи с клиентами, поэтому мы работаем вместе, пытаясь найти такую структуру операции, которая удовлетворила бы потребности нашего клиента.

Вот такая ниточка, подумал я, протянулась от Вайгеля к Кэшу и от них к «Тремонт-капиталу». Ведь те облигации тоже размещались, минуя рынок.

– Я не очень хорошо знаком с облигациями частного размещения, – сказал я, – но говорят, что в этом случае инвестор защищен в меньшей мере, не так ли? В Соединенных Штатах Комиссия по ценным бумагам и биржам обязана тщательно проверять выпуски обычных облигаций. А кто же выполняет такую функцию при частном размещении?

– Мы. Должен сказать, что инвестора надежнее защищает частное размещение облигаций через «Блумфилд Вайс». У нас очень строгие правила. Пол, самые строгие на всем Уолл-стрите. Уверяю вас, ни в одной из наших операций мы не допускаем ни малейшего отклонения от правил.

Глядя мне в глаза через толстые стекла очков, Вайгель еще раз одарил меня своей фальшивой улыбкой.

– Кажется, мы ни разу не покупали облигации с частным размещением, по крайней мере за то время, что я работаю в «Де Джонге», – сказал я. – Возможно, такое было раньше?

Вайгель открыл было рот, собираясь что-то сказать, но снова сомкнул губы. Я стал свидетелем редкого случая – Вайгель не нашелся что сказать. Наконец он произнес:

– Нет, думаю, и раньше такого не было.

Его прервал Кэш:

– Перестань, Дик. Разве ты не помнишь сделку с «Тремонт-капиталом»? Облигации с высшим рейтингом и с огромной процентной ставкой? Отличная операция. Я продал половину облигаций компании «Де Джонг».

– Ах да, вспомнил, – отозвался Вайгель. – Да, это была хорошая операция. Пол, вы о ней знаете?

– Я видел облигации в нашем портфеле, но не знаю деталей, – сказал я. – Вы не могли бы рассказать подробней?

Вайгель явно чувствовал себя неловко, и Кэш его опередил. Он с удовольствием рассказал об облигациях и о том, как гарантия банка «Хонсю» обеспечила успех операции.

– Одна из лучших моих сделок, – заключил Кэш.

– Очень интересно, – сказал я и повернулся к Вайгелю. – Как вам удается организовывать такие операции?

Вайгель неловко поежился.

– Одна из проблем с частными вкладами заключается в том, что мы должны сохранять конфиденциальность всех участников. У нас есть правило: никогда не обсуждать детали операции даже после ее завершения.

– Не говори ерунды, Дик, – снова перебил его Кэш. – Тебя хлебом не корми, дай поразглагольствовать о какой-нибудь из твоих операций.

Вайгель даже не улыбнулся.

– Кэш, ты можешь разглагольствовать сколько тебе угодно, но я считаю, что это было бы непрофессионально. Возможно, мой предшественник допускал непрофессионализм, но в этом я не собираюсь ему подражать.

Ллойд, почувствовав, что разговор затронул близкие его душе проблемы, прервал Вайгеля:

– Нет, Грега Шофмана нельзя было обвинить в непрофессионализме, он был просто слабохарактерным. У него не хватало духу. Он отказался провернуть несколько очень выгодных операций с бросовыми облигациями, потому что, по его мнению, они были неэтичными. Неэтичными! Он, наверно, думал, что у нас здесь благотворительная организация. – Ллойд, видимо, вспомнив о моем присутствии, понизил тон. – Не поймите меня неправильно. Пол. Все операции «Блумфилд Вайс» абсолютно законны. Но чтобы выжить на сегодняшнем рынке, нужно уметь побеждать в условиях жестокой конкуренции, а Шофман этого не умел.

Шофман! Где-то я слышал эту фамилию. Я порылся в памяти и довольно быстро вспомнил. Тот клерк из банка «Хонсю» упомянул, что за два месяца до звонка Дебби с ним разговаривал мистер Шофман.

– Этот мистер Шофман был вашим предшественником? – спросил я Вайгеля.

– Да, – подтвердил Вайгель. – Он был неплохим парнем. Но, как правильно подметил Ллойд, у него был слишком мягкий характер. Чтобы спланировать и совершить удачную операцию, нужно иметь реакцию и инстинкт профессионального киллера, особенно при нынешней конкуренции. У меня такой инстинкт есть, а у Шофмана его не было. – Почему-то я был склонен поверить, что Вайгель обладает задатками профессионального убийцы.

– Так что с ним случилось? – спросил я.

– Примерно два года назад его перевели в наш отдел документации, и Дик занял его место, – объяснил Ллойд.

– Он все еще работает в «Блумфилд Вайс»? – спросил я.

Воцарилось молчание. Все взгляды были устремлены на Ллойда. Очевидно, считалось, что на этот вопрос должен ответить он. В конце концов Ллойд был вынужден уступить.

– Нет, – сказал он. – Несколько месяцев назад он не появился на работе. Он просто исчез. Полиции не удалось найти никаких следов. Скорее всего, его убили в темном переулке. Вы знаете, что сейчас творится в Нью-Йорке.

– Полиция нашла убийцу? – спросил я.

– Полиция даже не может твердо сказать, жив он или нет, но думает, что его ограбили и убили.

Да, полиция может так думать. Не странно ли, отметил я, что два человека, которые хотели узнать в банке «Хонсю» о гарантиях облигаций «Тремонт-капитала», теперь мертвы? С ужасом я вспомнил, что есть и третий человек, который знает, что таких гарантий никогда не существовало. Им был я.

– Вот что значит жить в этом городе, – говорил Вайгель, подкрепляя свои слова красноречивыми жестами. – Я тоже жил в Нью-Йорке, пока это не стало слишком опасно. Теперь я переселился в пригород. Монтеклер, Нью-Джерси. Там намного безопасней. Правда, теперь приходится очень долго добираться до работы.

Мы еще немного поговорили о том, кто сколько времени тратит на дорогу от дома до работы, потом вернулись к многочисленным талантам Вайгеля. Когда ленч, наконец, закончился, мы с Ллойдом снова спустились в операционный зал. Я подошел к рабочему месту Томми.

– Как прошел ленч? – усмехнулся Томми.

Я скорчил рожу.

– Трудно подобрать лучшую компанию, – заметил Томми. – Ллойд Харбин, Кэш Каллахан и этот мерзавец Дик Вайгель.

– Должен признаться, он мне ужасно не понравился, – сказал я.

– Один из столпов «Блумфилд Вайс», – отозвался Томми.

Я улыбнулся и жестом показал на телефон.

– Вы не возражаете, если я послежу за вашей работой? – спросил я.

– Нисколько.

Томми взял телефонную трубку и предложил мне наушники. Я прослушал несколько переговоров Томми по телефону. Со всеми клиентами он говорил очень дружелюбно и охотно, но в то же время с каждым немного по-своему – с одними более, с другими менее сердечно. Он быстро и толково сообщал клиентам массу полезной информации. Казалось, он абсолютно точно знает, какие облигации на руках у клиентов, хотя те всячески старались скрыть свои возможности. Томми не делал попыток продать акции «Мэйси», которые «Блумфилд Вайс» купил по ошибке и прилагал все усилия, чтобы от них избавиться. Хороший сейлсмен.

Примерно через час к нам подошел Ллойд и положил руку на плечо Томми.

– Можно вас на минуту? – сказал он.

– Конечно, – ответил Томми.

Они скрылись за углом. Я с минуту стоял, потом опустился в кресло Томми и стал наблюдать за другими агентами.

Через несколько минут Ллойд вернулся. Я хотел было подняться, но Ллойд жестом показал мне, чтобы я не вставал.

– Оставайтесь здесь, Пол, – сказал он. – Если хотите, можете использовать этот стол как свою базу на сегодня. Через несколько минут к вам подойдет руководитель нашей группы анализа.

Я хотел было спросить, где Томми, но что-то меня удержало. Сидевшие вокруг стола Томми сейлсмены украдкой посматривали на меня. Правда, у меня создалось такое впечатление, что они смотрят не столько на меня, сколько на кресло, в котором я сидел. На кресло Томми.

На этом месте я чувствовал себя осквернителем могил. Я вскочил, осмотрелся. Глупо было стоять, когда никто не обращает на тебя внимания. Мне хотелось во все горло крикнуть, объяснить им, что я не виноват в том, что Томми здесь нет.

Я мог представить себе ход их мыслей. Томми не повезло. На его месте мог оказаться любой из них. За пять минут Томми превратился из блестящего сейлсмена в неудачника. Всем своим видом они хотели показать – по крайней мере на людях, – что они не имеют никакого отношения к этой истории, что они тут вообще не при чем.

Ко мне подошел мужчина в сером комбинезоне. Перед собой он катил большую синюю корзину на колесиках.

– Это был стол мистера Мастерсона? – спросил он.

Я кивнул. Он неторопливо сложил в корзину все, что по его мнению могло быть личной собственностью Томми, и, волоча за собой корзину, ушел. Я заметил, что на спинке кресла остался пиджак Томми. «Эй!» – крикнул я, но мужчина в комбинезоне не слышал меня. В этом гигантском операционном зале мой английский акцент звучал неуместно. Кое-кто повернул голову в мою сторону, но, разумеется, не те, кто сидели вокруг стола Томми. Они всячески подчеркивали, что не замечают меня.

Меня спас руководитель группы анализа. Остаток дня я провел с аналитиками, обсуждая достоинства и недостатки различных бросовых облигаций. Тема оказалась неожиданно интересной. Понять, какая компания преуспеет, а какая потерпит крах, – в этом было что-то и от искусства и от науки. Аналитики «Блумфилд Вайс» научили меня многому, что впоследствии могло оказаться полезным.

Я освободился около половины шестого и вернулся в операционный зал, чтобы попрощаться с Ллойдом. Он ни словом не обмолвился о Томми, поэтому я сказал:

– Если увидите Томми, пожелайте ему от меня удачи.

– Конечно, – сказал Ллойд. – Томми – отличный парень.

Ллойд проводил меня до лифта. Я всячески пытался не демонстрировать свое раздражение. Похоже, «Блумфилд Вайс» специализировался на воспитании крайне неприятных типов вроде Кэша Каллахана, Дика Вайгеля и Ллойда Харбина. Я понимал, что иногда без увольнения сотрудника не обойтись, но сомневался, чтобы доброжелательный и очень толковый Томми этого заслуживал. К тому же его не просто уволили: за несколько минут в «Блумфилд Вайс» уничтожили все его следы, стерли всякую память о нем.

Прощаясь с Ллойдом, я снова удачно противостоял его попытке расплющить мне кисть рукопожатием. Это было слабым утешением.

Кабина лифта оказалась пустой, и я облегченно выдохнул. Для одного дня пришлось иметь дело со слишком многими безжалостными подонками.

Кабина остановилась на следующем этаже, и в открывшихся дверях я увидел высокую фигуру Кэти. У меня упало сердце. Я был вовсе не настроен на вежливую болтовню, а тем более – на серьезный спор. Кажется, Кэти, увидев меня, тоже не обрадовалась. Она была расстроена, ее щеки горели, губы дрожали.

– Неудачный день? – спросил я.

– Чертовски неудачный, – сказала она.

– Мерзкое заведение.

– Ужасное заведение.

– Тут работают настоящие мерзавцы.

– Настоящие мерзавцы, – согласилась Кэти, подняла глаза и попыталась улыбнуться.

– Не хотите чего-нибудь выпить? – поддавшись неожиданному порыву, предложил я.

Кэти заколебалась, потом ответила:

– Почему бы и нет? Вы знаете подходящее местечко неподалеку?

Мы пошли в «Фронсез-таверн» – бар в старом кирпичном здании, спрятавшемся среди небоскребов на Брод-стрит. Мы сели и заказали два пива.

– Что случилось? – спросил я.

Кэти моргнула.

– Скажем так, состоялась схватка личностей.

– И вы проиграли?

Кэти вздохнула и откинулась на спинку кресла.

– У меня только что был очень серьезный разговор с Кэшем, – сказала она. – Несмотря на все его напускное добродушие, иногда с ним очень трудно работать.

– Что он сделал?

– То же, что и всегда. Он хотел ублажить одного из наших клиентов. В Нью-Йорке пытались сыграть на повышение на облигациях одной ловкой страховой компании. Облигаций было куплено на пятьдесят миллионов. Сегодня утром об этой компании не очень лестно отозвалась «Уолл-стрит джорнал», курс облигаций упал, и наши трейдеры не могли от них избавиться. – Длинными тонкими пальцами Кэти играла ножкой бокала. – Кэшу представился случай продемонстрировать свои таланты перед нью-йоркскими боссами. Он позвонил одному из наших лондонских клиентов, наговорил ему кучу небылиц о том, что якобы газета неправа, что в действительности дела у компании намного лучше, чем все думают. Лондонский клиент поверил Кэшу и поспешил купить облигации. Свою ошибку он понял довольно быстро и попытался хотя бы вернуть свои деньги. – Кэти вздохнула. – В сущности, это был даже не его клиент. С этой фирмой я долгие месяцы пыталась установить хорошие отношения, мне уже начинали верить. После этой истории там никто не станет со мной разговаривать. Кэш будет героем, а я потеряю клиента. – Кэти бросила на меня тревожный взгляд. – Мне не следовало бы вам все это рассказывать, не так ли? Но иногда это мне так надоедает, что я готова взорваться. Поделиться с кем-нибудь – это уже облегчение.

– Не беспокойтесь, – сказал я. – Я тоже пришел к выводу, что Кэшу никогда нельзя доверять на все сто процентов. И такие истории случаются часто?

– Сплошь и рядом, – ответила Кэти. – Я терпеть не могу врать. В сущности, я даже не умею лгать. Я убеждена, что прочные деловые связи могут строиться только на взаимном доверии. – Она оторвала глаза от бокала. – У нас с вами были разногласия, но я всегда была честна, не так ли? – Ее взгляд искал у меня одобрения и поддержки.

Я задумался. Кэти была права. И в рассказе о стычке с Кэшем она была очень откровенна. Я кивнул.

– Не могу вспомнить такого случая, когда бы вы сказали неправду.

Кэти была довольна моим ответом.

– У меня опускаются руки. Я делаю все, что в моих силах, чтобы говорить моим клиентам только правду, а они не хотят иметь со мной никаких дел. Кэш врет им на каждом шагу, а они проворачивают с ним массу сделок. В вашей компании тоже так?

– Всерьез я об этом не задумывался. Но, полагаю, не иначе, – признался я.

Кэти мрачно изучала ножку бокала, потом резко сменила тему:

– Но почему мы говорим только о моих проблемах? А как ваши дела? В лифте вы не светились счастьем. У вас тоже выдался неудачный день?

Я рассказал Кэти, как у меня на глазах выгнали Томми и о ленче в компании отвратительного Вайгеля.

– Ах, Вайгель. Его называют ядовитой жабой.

Я рассмеялся. Кличка показалась мне на удивление меткой.

– В «Блумфилд Вайс» работает много людей вроде Дика Вайгеля и Ллойда Харбина, – продолжала Кэти. – В сущности, их даже поощряют. То же самое творится в большинстве уолл-стритовских фирм. Умение жестко вести конкурентную борьбу и напористость преподносятся как высшие добродетели. Выживает сильнейший. Меня от этого тошнит.

В словах Кэти я увидел небольшую натяжку.

– Глядя на вас, не всегда скажешь, что вас от этого тошнит, – заметил я.

Кэти вопросительно подняла брови, потом вздохнула.

– Да, вы правы, я знаю, что могу быть очень напористой. Думаю, поэтому меня и взяли в «Блумфилд Вайс». А я подыгрываю Кэшу и другим. Им это нравится, клиентам – нет. Моя беда в том, что в такие минуты я ненавижу себя.

– Почему же вы этим занимаетесь?

– Вероятно, хочу преуспеть. Хочу заработать в «Блумфилд Вайс» кучу денег.

– Зачем?

– Зачем? Разве это не очевидно?

– В общем-то нет, не очевидно.

– М-м. Да, думаю, вы правы. Это не само собой разумеется. – Кэти задумалась. – Мои родители читают лекции в университете. Они всегда возлагали на меня большие надежды. Мой брат – самый молодой из директоров лондонских торговых банков. Он учился в Оксфорде, значит, и я должна была учиться в Оксфорде. Теперь я должна добиться успеха в Сити. В сущности, все это глупо, да?

Я кивнул. Это действительно было глупо. Но я должен был признать, что подобными мотивами руководствовались многие из тех, кто сейчас трудится в банках и брокерских фирмах. Откровенность Кэти произвела на меня впечатление.

– Вам нравится ваша работа? – спросил я как можно более дружеским тоном.

– Да, во многих отношениях нравится, – ответила Кэти. – Мне нравится сумасшедшая атмосфера рынков. Мне нравится работать с людьми. Чего я терпеть не могу, так это лжи, неискренности, интриг, махинаций, необходимости демонстрировать свою силу.

– Тогда почему бы вам просто не отказаться от такого имиджа? – спросил я.

– Это невозможно, – возразила Кэти. – «Блумфилд Вайс» проглотит меня живьем. С этим нужно примириться.

И Кэти рассмеялась. В этот момент она совсем не была похожа на самоуверенную служащую банка. Лишенная своей холодности, Кэти казалась обычной интеллигентной девушкой, к тому же с красивыми глазами и доброй улыбкой. Несколько минут мы молчали.

– Расскажите мне о Робе,. – попросил я.

Кэти улыбнулась.

– Это вы должны рассказать мне о Робе.

– Нет. Я попросил первым.

– Ладно, – сдалась Кэти. – Он – неплохой парень. В сущности, даже очень милый. Мы встречались раза два и неплохо провели время. Но потом он вдруг стал ужасно серьезным. Слишком серьезным. Меня это пугало. Он сделал мне предложение, а ведь мы почти не знали друг друга. Я чувствовала какую-то неловкость, мне казалось, что я сама невольно подала ему эту мысль. Впрочем, теперь я так уже не думаю.

Тогда я решила, что лучше всего будет избегать его общества. Я не хотела, чтобы он питал какие-то иллюзии. Но потом он обманом, от имени одного из моих клиентов, зазвал меня в ресторан. Я была в бешенстве. С того дня, слава Богу, я его не видела. – Кэти помедлила. – Он всегда такой?

– К сожалению, очень часто, – сказал я. – Но ваш отказ он воспринял особенно тяжело. Думаю, он еще даст вам о себе знать.

– О Боже! – воскликнула Кэти. – Если вы можете как-нибудь подействовать на него, умоляю вас, помогите. Я испробовала все, что только пришло мне в голову. Он хороший парень, но этому нужно положить конец.

Я вспомнил рассказ Фелисити о бесконечных звонках Роба к Дебби, слова Клер о том, что в Робе есть что-то странное, и его вспышку в «Глостер армз».

– Будьте осторожны, – сказал я.

Кэти недоуменно подняла брови, но я уклонился от объяснений. Взяв по второму бокалу пива, мы проговорили еще примерно с час. Кэти убедила меня рассказать о своей семье, хотя обычно я не склонен обсуждать эту тему с почти незнакомыми людьми. Тем не менее, я рассказал ей о гибели отца, о болезни матери и о том, как я обманул материнские надежды на то, что стану фермером. Кэти мне посочувствовала. Как ни странно, ее сочувствие не вызвало у меня раздражения, как это часто бывало, когда я замечал в собеседнике неискренность. Напротив, в словах Кэти я нашел утешение.

– Хамилтон Макензи на самом деле такая холодная рыбина, каким кажется? – спросила Кэти. – Должно быть, с ним сложно работать.

– Часто его трудно понять, – признал я. – И в нем есть что-то от надсмотрщика. Он очень скуп на похвалы.

– Но вам он нравится?

– Я бы так не сказал. Скорее, я восхищаюсь им. В работе с рынками он великолепен, лучше его не найти. К тому же он – очень хороший учитель. Он невольно заставляет меня работать в полную силу, выдавать все, на что я способен. Честно говоря, для него я сделал бы что угодно.

– Должно быть, приятно работать на такого босса.

– Да, приятно.

– Он вам как бы отчасти заменяет отца?

Я неловко поежился.

– Такие мысли мне в голову не приходили. Но, думаю, вы правы.

Кэти похлопала меня по руке.

– Прошу прощения, мне не следовало этого говорить.

– Нет-нет, все в порядке. Иногда чувствуешь облегчение, поговорив с кем-нибудь откровенно. С тем, кто тебя понимает. Потеряв отца или мать, человек становится очень одиноким. Для него это – одно из самых тяжелых воспоминаний, а поделиться своим горем он ни с кем не может.

Кэти улыбнулась. С минуту мы сидели молча, потом она бросила взгляд на часы.

– Уже так поздно? Мне нужно идти. Благодарю за пиво. Теперь мне намного лучше.

Кэти встала. Почему-то мне не хотелось, чтобы она уходила.

– Мне тоже, – сказал я.

Намного лучше.

Мы расстались. Я пошел к одной станции метро, Кэти – к другой.

Двенадцатая глава

На следующий день прежде всего я под разными благовидными предлогами отменил все свои встречи. Свой второй день в Нью-Йорке мне нужно было посвятить расследованию того, что я услышал накануне.

Меня интересовали два вопроса. Во-первых, что случилось с Шофманом, и, во-вторых, как удалось Вайгелю сфабриковать сделку с «Тремонт-капиталом».

Сначала я попытался найти ответ на первый вопрос. Из отеля я позвонил в справочную и узнал номер телефона ближайшего к «Блумфилд Вайс» полицейского участка. Вероятно, рассуждал я, именно туда из банка сообщили об исчезновении их сотрудника.

После двух неудачных попыток какая-то доброжелательно настроенная женщина наконец сказала мне, что об исчезновении людей действительно сообщают в этот участок, но расследованием таких случаев занимается другой участок, который находится в Уэст-сайде, на 110-й улице. Это было недалеко от того места, где жил Шофман. Я поблагодарил, вышел из отеля и на такси доехал до Уэст-сайда.

Мне дважды повезло. Во-первых, в полицейском участке царило относительное спокойствие, и, во-вторых, дежурный сержант оказался одним из немногочисленных представителей племени англофилов, которые изредка еще встречаются по всей Америке.

– Э, так вы – англичанин? – спросил он, отвечая на мое приветствие.

– Да, – ответил я.

– Добро пожаловать в Нью-Йорк. Как вам здесь нравится?

– Великолепный город. Я всегда с радостью приезжаю сюда.

– Так, значит, вы из Англии? Моя мать была англичанкой. Вышла замуж за американского солдата. А где именно вы живете?

– В Лондоне.

– Неужели? Моя мать тоже из Лондона. Может быть, вы знаете ее родственников. Ее фамилия – Робинсон.

– К сожалению, в Лондоне очень много Робинсонов, – сказал я.

– Да, конечно, вы правы. Пару лет назад я ездил туда в гости. Отлично провел время. Так чем я могу вам помочь?

Рядом с дежурным сержантом стоял высокий толстый полицейский, на бляхе которого я прочел ирландскую фамилию – Мэрфи. Прислушиваясь к нашему разговору, он все больше хмурился.

– Видите ли, я пытаюсь что-нибудь разузнать о судьбе моего университетского приятеля Грета Шофмана. Четыре месяца назад сюда сообщили о его исчезновении. Я бы хотел узнать, что именно с ним случилось.

– Конечно. Подождите минутку, я поищу папку.

Ждать мне пришлось минут пять. Сержант вернулся с очень тонкой папкой.

– Данных у нас немного. Сообщение поступило двадцатого апреля. Не найдено никаких следов пропавшего. Ни тела, ни пустого бумажника, ни водительского удостоверения. Его кредитной карточкой никто не воспользовался. Расследование закрыто.

– Но разве может человек исчезнуть, не оставив никаких следов? – удивился я.

– Это Нью-Йорк. Здесь совершается шесть убийств в день. Конечно, большинство тел мы находим. Но не все.

– Когда его видели в последний раз?

Сержант заглянул в папку.

– Девятнадцатого апреля в семь часов, когда он уходил с работы. Ни привратник, ни соседи не видели, чтобы он вернулся домой. Он жил один. Ни жены, ни девушки, о которой нам было бы известно.

– По какому адресу он жил?

Глаза сержанта немного сузились, он бросил на меня подозрительный взгляд.

– Мне казалось, вы говорили, что он был вашим старым другом, – сказал он.

– Да, прошу прощения. Я оставил его адрес в Англии. У меня есть его служебный телефон, и, оказавшись в Нью-Йорке, я сразу позвонил ему на работу, хотел пригласить на обед. Мне ответили, что он пропал. Это был такой удар. Я действительно очень хотел бы узнать, что с ним случилось.

Взгляд сержанта смягчился. Он дал мне адрес. Оказалось, Шофман жил всего в двух кварталах от полицейского участка. Потом сержант сказал:

– Послушайте, мистер. Как ни смотрите, все равно вы ничего не найдете. Я знаю десятки таких случаев. Расследование не сдвинется с места, пока не найдут тело или личные вещи потерпевшего и не сообщат нам об этом. Конечно, если бы у нас было больше полицейских и меньше убийств, мы могли бы уделить больше времени расследованию, но я сомневаюсь, чтобы даже в этом случае мы продвинулись далеко.

Я задумался. Вероятно, сержант был прав. Я вздохнул, поблагодарил его и извинился за доставленное беспокойство.

– Никакого беспокойства. Был бы рад помочь вам. Когда вернетесь, выпейте за меня пинту горького.

Я заверил сержанта, что непременно выпью, и ушел. Мне еще раз повезло, думал я, что дежурным оказался полицейский, готовый оказать любую посильную помощь. На всем пути от участка до дома Шофмана я не мог забыть мрачное лицо его ирландского коллеги.

Я пешком прошел два квартала до многоквартирного дома, в котором когда-то жил Грег Шофман. Дом стоял в одном из тех приграничных районов, поселяясь в которых, более смелые городские служащие отваживаются внедряться в полуразрушенный Гарлем. Здесь опрятные каменные здания, построенные в конце девятнадцатого века и обновленные к концу двадцатого, перемежались с заброшенными складами и торговыми лавками. На перекрестке расположился чистенький корейский магазин, готовый предложить фрукты и овощи возвращающимся с работы служащим. В этот утренний час улицы были почти пусты. Я заметил лишь пожилого негра, который брел по тротуару, что-то бормоча себе под нос.

Англичанину невозможно представить себе, что такое жизнь в этих районах. Для человека, вскормленного на диете из телевизионных детективов и мрачных репортажей в сводках новостей, нетрудно вообразить, что Нью-Йорк – это поле постоянной войны между белыми интеллигентами и негритянской беднотой. Шофман жил на линии фронта, которая разделяет воюющие стороны. Разумеется, реальность бесконечно более сложна, чем эта примитивная схема, но мне, англичанину, одетому в хороший костюм и гуляющему по окраинам пресловутого Гарлема, было нетрудно поверить, что Шофман стал просто очередной жертвой этой войны.

В хорошо обставленном холле дома Шофмана за столом сидел привратник, охранявший подступы к лифтам. Рассказав ту же басню о старом приятеле из Англии, я спросил его о Шофмане.

Да, привратник хорошо помнит мистера Шофмана. Да, он как раз дежурил вечером девятнадцатого апреля. Нет, он не видел, чтобы мистер Шофман вернулся домой. Не видел его и второй привратник, который пришел на смену в полночь. Да, он совершенно уверен, он бы наверняка запомнил, потому что должен был передать мистеру Шофману пакет. Нет, в пакете не было ничего необычного, просто книги из книжного клуба. Нет, он не может показать мне квартиру, там живет другой человек.

Я ушел, не узнав ничего нового, взял такси и вернулся в отель.

Поднявшись в номер, я упал на кровать, уставился в потолок и погрузился в размышления.

Очевидно, в попытке получить ответ на первый вопрос я потерпел сокрушительное поражение. В Нью-Йорке я должен был пробыть еще день. Я не сомневался, что сержант полиции был прав. Мои шансы узнать, что на самом деле произошло с Шофманом, были ничтожно малы. Но все же я оставался при прежнем убеждении, что исчезновение Шофмана вскоре после его звонка в банк «Хонсю» не было случайностью. Шофман узнал, что облигации «Тремонт-капитала» – это самое настоящее мошенничество, кому-то стало об этом известно, и этот кто-то убрал Шофмана.

Но у меня оставался второй вопрос. Каким образом Вайгель организовал выпуск и продажу облигаций «Тремонт-капитала»? С кем он был связан? Куда делись деньги, полученные от продажи облигаций?

После любой сделки должны оставаться какие-то документы. Вскоре Хамилтон попытается найти следы аферы в Кюрасао. Но что-то должно было остаться и в «Блумфилд Вайс». Лондонская архивистка утверждала, что в центральных архивах нет никаких сведений. Конечно, кто-то мог выбросить все, что так или иначе связано с «Тремонт-капиталом». С другой стороны, офшорная компания еще существует, еще платит проценты. Не исключено, что какие-то документы сохранились у Вайгеля. Но как мне добраться до его бумаг?

Я позвонил Ллойду Харбину.

– Добрый день. Это Пол Марри. Я хотел поблагодарить вас за вчерашнее гостеприимство, – сказал я, надеясь, что он не почувствует неискренности в моем голосе.

– О, не стоит благодарности, – ответил Ллойд таким тоном, в котором я без труда услышал: «Скорей клади трубку, у меня есть дела поважней».

– Не могли бы вы мне дать домашний номер телефона Томми Мастерсона? – попросил я.

– К сожалению, Томми больше нет. Он у нас уже не работает.

– Тем не менее, я был бы вам очень признателен, если бы вы помогли мне. Видите ли, я дал ему на время авторучку, а у него просто не было возможности вернуть ее. Я пользуюсь ею несколько лет, и она мне по-своему очень дорога.

– Прошу прощения, Пол, но я не имею права давать сведения о бывших сотрудниках.

Мне следовало бы учесть, что рассказывать Ллойду Харбину о дорогих воспоминаниях бесполезно. С ним нужно было разговаривать на его языке.

– Послушайте, Ллойд, «Де Джонг энд компани» собирается приступить к покупке бросовых облигаций. На общую сумму двести миллионов долларов. – Я присочинил, но теперь это не имело значения. – Мы можем купить их у «Блумфилд Вайс», а можем – у «Харрисон бразерс». Выбор за вами.

Ллойд понял.

– Подождите, не торопитесь. Я посмотрю. – Не прошло и полминуты, как Ллойд снова отозвался: – 342—6607.

– Благодарю. Мне будет приятно с вами работать, – еще раз солгал я и положил трубку.

Я застал Томми дома и спросил, не хочет ли он поболтать со мной за ленчем. Мы договорились встретиться в итальянском ресторане «Кафе Альфредо», недалеко от дома Томми в Гринвич-вилидж.

На первый взгляд, безработный Томми ничем не отличался от Томми работающего. То же дружелюбие, та же непринужденность.

– Мне было очень жаль, когда вы вчера ушли, – сказал я, воспользовавшись стандартным «вы ушли» вместо более точного «вас выгнали».

– Благодарю, – отозвался Томми. – Это было несколько неожиданно.

– Меня поразило, как это было проделано. Они всегда так поступают? Я имею в виду, тебя вызывают в какой-то кабинет и даже не дают возможности вернуться к своему столу?

– Обычно да, – сказал Томми, – хотя, как правило, сначала тебя хотя бы предупреждают.

– Почему он так поступил? – спросил я.

– Он меня терпеть не может, – ответил Томми. – Моя позиция противоречит всей стратегии «Блумфилд Вайс». Кроме того, я «подрывал его авторитет». В «Блумфилд Вайс» вообще не любят самостоятельно мыслящих служащих. Им не нравятся люди, которые называют грабеж грабежом, а не «уникальной возможностью для инвестиций». Тем не менее, без меня они продадут меньше облигаций и заработают меньше денег. Уже за это я должен быть им благодарен.

– Мне кажется, вы должны быть очень сердиты на «Блумфилд Вайс», – возразил я.

– О, я не пропаду. Возможно, все складывается даже к лучшему. Теперь мне придется искать другое место, такое, где работают люди. Я могу даже вернуться в Калифорнию, и пусть они катятся ко всем чертям.

Несмотря на бодрый вид, Томми на мог подавить горечь в голосе. Это хорошо, подумал я.

– Могу я попросить у вас совета? – спросил я.

– Конечно.

– Моя компания является гордым владельцем плода одной из таких «уникальных возможностей для инвестиций», о которых вы говорили. Операция, которую я имею в виду, не только уникальна, но и – я в этом убежден – противозаконна. Однако пока у меня нет твердых доказательств, я ничего не могу предпринять.

– Что за операция? – спросил Томми.

– Это было частное размещение облигаций «Тремонт-капитала», совершенное восемнадцать месяцев назад. Все детали операции разрабатывал Дик Вайгель.

– Никогда не слышал. Боюсь, ничем не смогу вам помочь.

– Мне не нужна ваша помощь относительно самой операции, – пояснил я. – Мне нужен совет, как получить доступ к личным бумагам Вайгеля.

Я не сводил с Томми взгляда, надеясь, что не зашел слишком далеко.

Томми ответил взглядом на взгляд.

– Этого я сделать не могу, – сказал он. – А если кто-то узнает, что я помогал вам?

– Едва ли вас еще раз выгонят, – заметил я.

– Едва ли, – улыбнулся Томми. – Но если меня схватят за руку, юристы банка съедят меня с потрохами.

– Прошу прощения, Томми, – сказал я. – Я не имел права просить вас. Пожалуйста, забудьте об этом разговоре.

Мы с минуту помолчали. Потом Томми снова улыбнулся и сказал:

– Черт побери, а почему бы и нет? Я им ничего не должен, а банк, похоже, стал моим вечным должником. Я помогу.

– Отлично!

– Вайгель руководит отделом из пяти-шести человек. Все работают в одной комнате, но свое рабочее место Вайгель отгородил. Его кабинет занимает половину площади и для большей приватности закрыт шторами.

Так похоже на Вайгеля, подумал я. Его эго требовало столько же места, сколько все шесть его сотрудников.

– Я очень хорошо знаю Джин, секретаршу Вайгеля. Она – отличная женщина и терпеть не может своего босса. Она уже практически собралась уходить. Думаю, Джин поможет нам, особенно когда услышит, как они обошлись со мной. Она может дать нам знать, когда Вайгеля не будет на месте. Мы поднимемся, и она проведет нас в его кабинет, как будто у нас назначена встреча. Очень просто.

– Хорошо, – сказал я. – Но как мы попадем в здание «Блумфилд Вайс»? У вас разве не отобрали пропуск?

– Отобрали, конечно, но я уверен, об этом побеспокоится Джин.

– Вам не обязательно идти со мной, – сказал я. – Я могу все сделать сам.

– Обязательно. Если Джин и пустит вас в кабинет Вайгеля, то только вместе со мной.

– Между вами и Джин что-то есть? – спросил я с улыбкой.

Томми расхохотался.

– О нет, ничего, уверяю вас.

Мы разделались с ленчем, я расплатился, и мы направились в квартиру Томми. Оттуда он хотел позвонить Джин. Мне обязательно нужно было попасть в кабинет Вайгеля в тот же день.

Квартира Томми находилась на втором этаже комфортабельного старого дома на Барроу-стрит. Мы поднялись по лестнице, Томми полез в карман за ключами и на минуту замешкался.

– Забыл предупредить, со мной живет мой друг Гэри. Он работает по вечерам и сейчас может быть дома.

Томми открыл дверь и через небольшую прихожую провел меня в со вкусом обставленную гостиную. На полу гостиной лежал дорогой восточный ковер, похожий висел на одной из стен. Остальные стены украшали привлекательные абстрактные полотна. Гэри сидел в удобном кожаном кресле. Он приветствовал нас громкими возгласами.

Коротко постриженный, усатый Гэри был в тесных светло-голубых джинсах – форме нью-йоркских гомосексуалистов, выполняющих роль мужчины. Теперь мне стало понятно, почему Томми так рассмешило мое предположение о связи между ним и секретаршей Вайгеля. Я еще раз окинул взглядом Томми. Внешних признаков его сексуальных наклонностей я не заметил.

Томми перехватил мой взгляд.

– Ну да, я – гей. Это вас удивляет? – сказал он.

– Признаться, отчасти да, – ответил я. – Но это я переживу.

Я не смог подавить невольной усмешки.

– Что вас развеселило? – с подозрением глядя на меня, спросил Томми.

– О, я просто представил себе, какую рожу скорчил бы Ллойд Харбин, узнав об этом.

Томми тоже улыбнулся.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду. Знаете, несколько месяцев назад я случайно встретил его в баре на Кристофер-стрит в чрезвычайно гнусной компании. Хотите кофе?

Томми приготовил кофе и потом позвонил секретарше Вайгеля. Пока он разговаривал по телефону, я пил кофе и болтал с Гэри. Через три-четыре минуты Томми положил трубку.

– Вайгеля сейчас нет. Его не будет еще примерно час. Если мы станем действовать быстро, то до его возвращения успеем найти то, что нам нужно. Подождите минутку, я переоденусь.

Через минуту Томми вышел из спальни в костюме. Я поставил кофейную чашку, попрощался с Гэри и последовал за Томми. Мы быстро поймали такси и поехали на Уолл-стрит.

Машина остановилась рядом с черной, зловещей громадой «Блумфилд Вайс». На лифте мы поднялись на сорок шестой этаж и оказались в приемной «Корпорейт файненс».

Томми подошел к дежурной и сказал:

– Томми Мастерсон и Джеймс Смит. У нас назначена встреча с мистером Вайгелем.

Дежурная посмотрела на Томми и удивилась:

– Разве вы здесь не работаете, мистер Мастерсон? Я была уверена, что вы из операционного зала.

Томми дружески улыбнулся.

– Вы правы, я работал здесь до недавнего времени.

Дежурная заглянула в бумаги.

– Что ж, если вы договорились о встрече, значит, все в порядке. – Она нажала несколько кнопок на телефоне. – Джин? К мистеру Вайгелю посетители. – Она положила трубку. – Подождите здесь, джентльмены.

Джин появилась через мгновение. Она оказалась высокой женщиной в круглых ленноновских очках, с длинными каштановыми волосами, падавшими на спину. На ней были свободная блузка и длинная юбка. Словом, она очень походила на хиппи, случайно забредшую на Уолл-стрит. Джин не подала виду, что знает Томми. По длинным коридорам она провела нас в сравнительно небольшую комнату, в которой почти бок о бок стояли шесть столов. За пятью из них трудились сотрудники Вайгеля, шестой мужчина охранял отделенный стеклянной перегородкой кабинет босса. Изнутри стеклянные стены были плотно зашторены.

– К сожалению, мистер Вайгель вернется только примерно через полчаса, – сказала Джин. – Прошу прощения за недоразумение. Не могу понять, как могла произойти такая путаница. Вы предпочитаете подождать или подойти позже?

– Если можно, мы хотели бы подождать, – ответил Томми.

– Хорошо, тогда, может быть, вы посидите в кабинете мистера Вайгеля? – предложила Джин.

Она проводила нас в кабинет, и Томми тайком ей подмигнул. Джин улыбнулась в ответ и прикрыла за нами дверь.

В просторном кабинете стояли большой письменный стол, два кресла, диван и кофейный столик. Повсюду были разбросаны «памятники» – рекламные проспекты завершенных сделок в прозрачной пластиковой упаковке. Вайгель совершал много сделок и хотел, чтобы об этом знали все. На стене висели две фотографии: на одной Вайгель пожимал руку Ли Якокке, на другой – мэру Эду Кочу 166. Любому китайскому ресторану Нью-Йорка вполне хватило бы одного Коча, чтобы лопнуть от гордости.

Вдоль одной из стен стояли деревянные картотечные ящики. На двух из них было написано: «Завершенные операции». Я подергал ручки. Выдвижные ящики были заперты на ключ.

Томми вышел якобы затем, чтобы попросить Джин приготовить кофе, и вернулся с ключами. Он открыл ящики.

В них в алфавитном порядке стояли папки. Я быстро нашел букву «Т». Дела «Тремонт-капитала» не было. Проклятье! Я еще раз просмотрел папки. Названия многих из них были, очевидно, зашифрованы.

– Что будем делать? – спросил Томми.

– Остается только смотреть все папки подряд, – предложил я.

– Но их здесь не меньше сотни! Мы не управимся и за час! А у нас только двадцать минут.

– Другого варианта нет. Я начинаю с «А», вы – с «Z» и движетесь в обратном направлении.

– Подождите минутку. Может быть, я разберусь с кодовыми названиями.

Я листал только вторую папку, которая оказалась делом о поглощении косметической компании под кодовым названием «Адонис», когда Томми прошептал:

– Нашел! Вот оно!

Он протянул мне папку, озаглавленную «Мюзик-холл».

– Как вы догадались, что это то, что нам нужно? – поразился я.

– «Тремонт-капитал» напомнил мне о Тремонт-авеню в Бронксе. Там был мюзик-холл, одно время очень популярный.

– Отлично! – воскликнул я, хватая папку.

Я никогда не уловил бы связи между «Тремонтом» и Бронксом. Интересно. Я выложил на стол все содержимое папки. Прежде всего я увидел предварительные проекты, а потом и окончательный вариант того проспекта, который я уже видел в Лондоне. Потом шла переписка с юридической конторой «Ван Креф, Херлен», в которой обсуждались различные детали оформления документов. Одно из писем было посвящено проблеме обеспечения анонимности владельцев «Тремонт-капитала». Разумеется, имя владельца там не упоминалось.

Потом я обнаружил письмо на бланке банка «Харцвайгер», подписанное Гансом Дитвайлером. В нем подтверждались номера счетов для денег, которые получил «Тремонт-капитал», продав облигации.

Проклятье. Если те деньги, которые наша компания выложила за облигации, ушли в Швейцарию, то проследить за их движением будет практически невозможно.

Я продолжил поиски и наконец нашел то, что искал. Это был вырванный из блокнота листок желтоватой бумаги. Наверху было нацарапано «СТРУКТУРА», ниже были вычерчены несколько прямоугольников. Передо мной лежал полный план аферы.

Со стола Вайгеля я взял лист бумаги и стал снимать копию схемы. Меня прервал стук в дверь. Это была Джин.

– Ребята, советую поторопиться. Дик может вернуться с минуты на минуту.

Я поспешно дочертил схему, собрал документы в прежнем порядке, уложил их в папку «Мюзик-холл» и опустил ее в ящик. Потом мы с Томми осмотрели кабинет и убедились, что все осталось на тех же местах, что и до нашего прихода. Мне на глаза попался настольный ежедневник. Я быстро просмотрел записи той недели, на которой была убита Дебби. У Вайгеля были назначены десятки встреч, но на первый взгляд только в Нью-Йорке. Я не нашел никаких намеков на отложенную встречу или на поездку в Лондон.

– Идем, – поторопил меня Томми, и я последовал за ним к двери. Томми остановился у стола Джин и нарочито раздраженным тоном сказал: – Передайте Дику, что мы его ждали. У мистера Смита назначена другая встреча, и мы уже опаздываем. Пусть Дик мне позвонит.

– Представить себе не могу, что такое случилось, – извиняющимся тоном сказала Джин. – Я очень сожалею, что вам и мистеру Смиту пришлось так долго ждать. Я уверена, мистер Вайгель вернется через минуту.

– Мы не можем больше ждать. Всего хорошего.

Мы с Томми вышли в коридор. Два-три сотрудника Вайгеля скучающими взглядами следили за разыгранным нами небольшим спектаклем, достаточно правдоподобным, но не настолько необычным, чтобы он врезался в память. Кабину лифта нам пришлось ждать, казалось, целую вечность. Наконец, двери лифта распахнулись. Кабина была битком набита японскими бизнесменами, клиентами банка «Блумфилд Вайс». Мы стали свидетелями сложного церемониального танца, который должен был решить, кому выходить первым. За спинами японцев маячила лысая голова Дика Вайгеля, который подталкивал своих гостей к выходу. Я увидел Вайгеля прежде, чем он успел заметить меня.

– Томми, быстро к пожарному выходу! – шепнул я.

Томми рванулся к лестнице. Я оказался посреди толпы японцев и не мог проследить за Томми. Вайгель заметил меня.

– Пол, как вы здесь оказались? – с подозрением оглядывая меня, спросил он.

– О, я был в здании и решил заскочить к вам. Я хотел кое-что уточнить относительно тех советов, которые вы дали за ленчем, – сказал я. – Они показались мне очень интересными.

– Ах так, – протянул Вайгель. Он внимательно рассматривал меня, очевидно, пытаясь решить, правду ли я говорю.

Японцы выжидающе смотрели на Вайгеля. Я нервно прокашлялся и добавил:

– Кажется, я выбрал не самое удобное для вас время. Если вы собираетесь на конференцию в Финикс, возможно, мы сможем поболтать там.

Я понимал, что мои слова звучат неубедительно. Взгляд Вайгеля стал более жестким. Я не отвел глаз. Что-то было не так. Вайгель не знал, что именно, но определенно забеспокоился. Он колебался, не зная, что предпринять, но его ждали японские гости.

– Увидимся в Финиксе, – пробормотал он.

Я вошел в кабину лифта, двери захлопнулись, и я с шумом выдохнул. Мое сердце бешено колотилось, кровь стучала в ушах. Мне оставалось только надеяться, что Джин сумеет вывернуться, отвечая на неприятные вопросы, которые ей обязательно задаст Вайгель. Но по крайней мере теперь у меня была схема аферы.

Томми ждал меня в вестибюле. Ему, без сомнения, понравилось это приключение.

– Уф, мы чуть не влипли! – восторженно сверкая глазами, сказал он. – Я только заметил сияние его лысины и тут же бросился со всех ног. Вы говорили с ним? Он что-нибудь заподозрил?

– Не знаю, – ответил я и пожал плечами. – Ну и мерзкий коротышка.

Томми засмеялся.

– Один из лучших служащих банка.

– Надеюсь, что с Джин будет все в порядке, – сказал я.

– Не беспокойтесь. В худшем случае Вайгель ее выгонит, а она все равно собралась уходить. Итак, что мы нашли? Наша операция удалась?

– Удалась, – ответил я, похлопывая себя по карману. – Думаю, эта схема объяснит многое.

– Отлично. Тогда давайте где-нибудь устроимся и посмотрим ее.

– Я очень сожалею, но, думаю, мне не стоит показывать ее вам.

– Почему, черт возьми? – разочарованно воскликнул Томми. – Я только что так рисковал! Меня могли выгнать второй раз на неделе. Я имею право знать. Давайте зайдем куда-нибудь, выпьем кофе, и вы все расскажете.

– Я бы с удовольствием, но...

– Так в чем же дело?

– Я понимаю, мои слова могут показаться несколько напыщенными, но мне бы не хотелось навлекать на вас беду.

Томми взял меня за руку и заглянул мне в глаза.

– Вы правы, это действительно звучит напыщенно. Послушайте, если вам грозит опасность, возможно, я помогу вам выпутаться. Но так не годится. Вы меня заинтриговали. Я могу смириться с риском. Пойдемте, выпьем кофе.

– Ладно, сдаюсь.

Мы отыскали греческую кофейню, заказали две чашки кофе, и я приступил к рассказу.

– Примерно год назад «Блумфилд Вайс» продал нам на двадцать миллионов облигаций частного размещения, выпущенных для компании «Тремонт-капитал». Гарантом должен был выступить банк «Хонсю». Оказалось, что такой гарантии никто никогда не давал. Ни в банке «Хонсю», ни в «Блумфилд Вайс» не сохранилось ни единого документа. Наши инвестиции обеспечиваются только офшорной компанией, не имеющей собственных активов.

– Это плохо, – заметил Томми.

– Еще хуже то, что двое из трех человек, знавших об этом, уже мертвы.

– Ого! – Томми присвистнул. – Одним из них был Грег Шофман?

– Да, – подтвердил я. – Другим – наша лондонская сотрудница Дебби Чейтер.

– Вы знаете, кто ее убил? – спросил Томми.

– Нет. Дебби упала в Темзу и утонула. Думаю, ей помогли утонуть. Кто именно – не знаю. Но хотел бы узнать.

– Так кто же стоит за «Тремонт-капиталом»? – спросил Томми.

– Это я могу предположить, – ответил я.

– Кто вам продал облигации? – спросил Томми.

– Кэш Каллахан.

– А Дик Вайгель все организовал?

– Совершенно верно, – подтвердил я.

– Боже мой! – воскликнул Томми и откинулся на спинку кресла. – Меня вовсе не удивляет, что в афере замешан этот мерзавец Вайгель. Но Кэш? Могу себе представить, что он нарушил правила, поступил непорядочно, но чтобы он зашел так далеко... Ну и подонок!

Пытаясь скорее переварить новость, Томми залпом осушил чашку.

– Значит, Шофман и ваша Дебби Чейтер убиты? А кто третий? – Томми помедлил и снова присвистнул. – Это вы. Послушайте, вам нужно быть поосторожней.

– Знаю, – сказал я. – Теперь вы понимаете, почему я не хотел, чтобы вы стали четвертым.

Томми рассмеялся.

– Об этом не беспокойтесь. Никто не знает, что я в курсе дела. Со мной все будет в порядке. Так куда делись деньги? – спросил он.

– Понятия не имею, – признался я. – Поэтому я и хотел заглянуть в папки Вайгеля. Давайте посмотрим схему.

Я извлек из кармана скопированную мной схему и положил ее на столик. Схема представляла собой несколько прямоугольников, расположенных один над другим. Прямоугольники были соединены сверху вниз стрелками. Очевидно, стрелки указывали направление денежного потока в процессе операции.

В первом прямоугольнике было написано «Два инвестора». Вероятно, под инвесторами подразумевались «Де Джонг» и «Харцвайгер банк».

Стрелка с надписью «$40 млн» шла от первого прямоугольника ко второму, обозначенному СП. Должно быть, это означало «специальный посредник», то есть «Тремонт-капитал». Итак, специальный посредник выпустил облигации и, минуя рынок, продал их за сорок миллионов долларов.

Следующий прямоугольник был обозначен «Счет в швейц. банке». Вероятно, именно этот счет и имел в виду Дитвайлер в своем письме.

Следующий прямоугольник назывался загадочно: «Денежный станок дядюшки Сэма». Я понятия не имел, что бы это могло быть. Ниже располагалось еще несколько прямоугольников с надписями «высокоприбыльные инвестиции», а рядом со стрелками стояли цифры: «$150—200 млн.». Очевидно, «денежный станок дядюшки Сэма» был очень производительным: в него входило всего сорок миллионов долларов, а выходило из станка сто пятьдесят—двести миллионов. Действительно, настоящий станок для печатания ассигнаций.

Под схемой были пояснения, которые немного проясняли суть операции:

«Инвестировать на 8—10 лет. Продать или сломать денежный станок. Забрать прибыль из СП в виде дивидендов. Они составят около $50 млн. Если возможно, погасить облигации.»

– Вам это о чем-нибудь говорит? – спросил Томми.

Я на минуту задумался.

– Что ж, я не знаю, что такое «денежный станок дядюшки Сэма», но все остальное более или менее понятно.

Сорок миллионов долларов, полученные «Тремонт-капиталом», помещаются на счет в швейцарском банке. Затем эти деньги используются для покупки или, быть может, для монтажа таинственного денежного станка. В нем деньги каким-то образом превращаются в двести миллионов долларов. Их вкладывают в высокоприбыльные инвестиции. Приблизительно через восемь лет станок продают. Поступления, к тому времени довольно значительные, снова оказываются в «Тремонт-капитале». Потом погашаются облигации на сорок миллионов долларов. Вся прибыль от инвестиций сверх процентов по облигациям частного размещения выплачивается «Тремонт-капиталом» в виде дивидендов. По оценкам Вайгеля эта прибыль составит около пятидесяти миллионов долларов. Итак, Вайгель и его сообщники занимают сорок миллионов долларов, с помощью этих денег зарабатывают пятьдесят миллионов долларов лично для себя, а потом возвращают сорок миллионов – и никто ничего не замечает.

– Но зачем такие сложности? – не понял Томми. – Почему бы просто не оставить себе эти сорок миллионов?

– Это очень умный ход. Если преступники возвратят деньги, никто ничего не заметит. Преступники будут жить той же жизнью, лишь разбогатев на пятьдесят миллионов долларов, и, возможно, попытаются провернуть ту же аферу еще раз. Если же они из жадности не вернут занятые сорок миллионов, то начнется расследование, и их могут схватить за руку.

– Двадцать миллионов долларов они получили от вашей компании. Где они нашли еще двадцать миллионов? – спросил Томми.

– В цюрихском банке «Харцвайгер», – ответил я. – Я разговаривал с неким герром Дитвайлером из этого банка, так он сделал вид, что никогда не слышал о «Тремонт-капитале». Должно быть, получил неплохую взятку. Поэтому они и пользуются счетами в «Харцвайгер банке», где герр Дитвайлер может лично следить за судьбой денег.

– Понятно. Итак, заняв сорок миллионов долларов, они делают кучу денег. Что такое «денежный станок дядюшки Сэма»?

Я покачал головой.

– Не знаю. Похоже, в этом проклятом «станке» ключ ко всей операции. Понятия не имею, что это за чертовщина.

– Может быть, это какое-то правительственное агентство? – предположил Томми.

– Возможно, – сказал я. – Но я не понимаю, как можно разбогатеть, отдав деньги государственному учреждению.

– Может, под «дядюшкой Сэмом» подразумевается армия? – гадал Томми. – Многие зарабатывают на армии. Оборонные контракты и все такое прочее.

– Возможно, – согласился я.

Мы еще несколько минут обсуждали различные варианты, но разумного объяснения так и не нашли.

– Итак, чем я могу помочь? – спросил Томми.

– Вы уверены, что хотите помогать? – возразил я. – Теперь вы знаете, что случилось с Дебби Чейтер и Грегом Шофманом.

– Послушайте, я – безработный, и мне чем-то нужно занять себя. К тому же это интереснее, чем продавать облигации. И чем больше я разворошу это осиное гнездо под названием «Блумфилд Вайс», тем лучше.

– В таком случае вы можете попытаться что-то узнать о судьбе Грега Шофмана, – предложил я и рассказал о своих безуспешных попытках. – Я хотел бы знать, кто убил его. Не менее важно узнать, что ему стало известно перед смертью. Не исключено, что он раскопал какие-то убедительные факты, уличающие Кэша и Вайгеля. Я бы сделал это сам, но меня долгое время не будет в Нью-Йорке. Если вы обнаружите что-нибудь интересное, позвоните мне на конференцию.

Томми заверил меня, что сделает все от него зависящее, мы расплатились, вышли из кофейни и расстались.

Томми мне нравился. Какое-то время я укорял себя, что без особой нужды подвергаю его опасности. Нет, решил я, это просто глупо. Я знал больше Томми, и тем не менее мне, похоже, ничто не угрожало.


Я вернулся в отель потный, уставший, измученный жарой. На телефонном аппарате горела красная лампочка. Я не обратил на нее внимания и прежде всего направился под душ. Остыв под струями холодной воды и почувствовав себя гораздо лучше, я подошел, наконец, к телефону и включил запись на автоответчике. Оказалось, что на следующий день в Нью-Йорк прилетает Хамилтон. Он предлагал встретиться в фешенебельном итальянском ресторане в Ист-сайде. Это хорошо. В моей голове все перепуталось. Если я обстоятельно поговорю с Хамилтоном, все станет на свои места.

Следующий день был последним перед отлетом в Финикс. На утро у меня были запланированы визиты в два инвестиционных банка. В одном из них очень настойчивый карлик по фамилии Кеттеринг долго читал мне лекцию о тех неограниченных возможностях, которые будто бы представляются в погрязшей в долгах Южной Америке. Меня совершенно не интересовала Южная Америка, Кеттеринг это чувствовал и едва не ругал меня последними словами. Все же ему удалось внушить мне мысль, что только идиот не может понять великие финансовые возможности, которые открывает этот континент. К концу разговора я готов был послать Кеттеринга к черту.

Утро было потрачено зря. Усталый и раздосадованный, я решил пройти из офиса инвестиционного банка до ресторана пешком. Мне позарез нужен был глоток свежего воздуха, хотя бы нью-йоркского – горячего, пыльного и в то же время влажного. Я медленно брел по городу, пересекая узкие улицы и широкие авеню, осматриваясь по сторонам.

Я шел по пустынной узкой улице. Высокие здания, стоявшие по обеим ее сторонам вплотную друг к другу, превращали улицу в глубокое ущелье. Здесь вокруг аккуратно расстеленных ковриков, акустического оборудования и набора примитивных ударных инструментов собралась группа коренастых, крепких мужчин, укутанных в большие пончо. Их широкие и скуластые, смуглые и обветренные лица венчали своеобразные шляпы, походившие на старомодные котелки. На всей улице, кроме этих людей и меня, не было ни души. Я остановился послушать необычный оркестр. Экзотическая музыка обладала таинственной притягательной силой. Она напоминала о крутых склонах гор, о медленно парящих хищных птицах, о древних пустынных альпийских лугах Анд. Не знаю, сколько я так простоял, околдованный музыкой. Потом музыканты прервали игру и лишь тогда, застенчиво улыбнувшись, обратили внимание на меня. Я купил одну из их записей, пленки с которыми они разложили на тротуаре. На коробке кассеты была приклеена фотография серьезных музыкантов и название группы: «Лас инкас». Я пошел дальше, а таинственная музыка все звучала у меня в ушах. Через минуту я снова окунулся в оглушающую суету Третьей авеню.

Ресторан был светлым и просторным. Естественное освещение и металлические столики, очевидно, должны были имитировать итальянскую сельскую тратторию в саду. Впрочем, дорогие неброские костюмы посетителей и шикарные платья дам сразу выдавали атмосферу роскошного нью-йоркского ресторана.

Хамилтон уже сидел за столиком, на котором разложил кипы бумаг. В этом дорогом ресторане он с его документами выглядел совершенно неуместно. Я подвинул кресло, а Хамилтон бросил взгляд на часы и слегка нахмурился. Я тоже проверил время – было 12:33. Я опоздал на три минуты. Кто кроме Хамилтона стал бы хмуриться из-за трех минут?

Потом Хамилтон сменил гнев на милость, улыбнулся и жестом пригласил меня сесть. Заталкивая бумаги в портфель, он спросил:

– Как вам понравился Нью-Йорк?

– О, мне Нью-Йорк нравится, – ответил я. – Он всегда такой... – я помедлил, подбирая нужное слово, – неожиданный.

Я рассказал Хамилтону о случайно встретившемся мне перуанском оркестре.

Хамилтон одарил меня удивленным взглядом.

– Да, кажется, я понимаю, – произнес он, потом чуть более громко добавил: – Вы были в нескольких инвестиционных банках, не так ли?

В присутствии Хамилтона я, как всегда, почувствовал себя почти дураком. Разумеется, Хамилтона совершенно не интересовали мои впечатления от Нью-Йорка как города, ему было важно знать, что происходит на Уолл-стрите.

Я вкратце рассказал ему обо всем, что мне удалось услышать. Он подробнее расспросил меня о кое-каких переговорах, которые мне казались совершенно пустяковыми. Хамилтон проверял меня вопросами, которые я должен был задать – но не задал – во время моих визитов в инвестиционные банки, чтобы понять, кто покупает и что. По мере того как я все больше убеждался, что по стандартам Хамилтона я в лучшем случае получил лишь самые поверхностные сведения о событиях на Уолл-стрите, моя самоуверенность все больше таяла.

Во время этого допроса возле нас постоянно кружил, не решаясь прервать Хамилтона, официант. Наконец, уловив удобный момент, он заставил нас заглянуть в меню и сделать заказ. Хамилтон остановил свой выбор на салате «цезарь», что -при экзотически привлекательном разнообразии меню показалось мне ненужным спартанством. Я с неохотой отказался от первого и после недолгих размышлений заказал мясное блюдо с непонятным сложным названием. Хамилтон попросил бутылку минеральной воды. Я с завистью посматривал на соседний столик, за которым мужчина и женщина неспешно наслаждались разнообразными блюдами и уже принялись за вторую бутылку монтраше. Стоило ли приходить в такой ресторан, чтобы в спешке проглотить салат, запив его стаканом воды? Ну да ладно.

– Как продвигается ваше расследование? – перешел Хамилтон к другой теме.

Я рассказал все, что мне удалось выяснить: как Вайгель не хотел говорить о своем участии в операции, как исчез Шофман и как в кабинете Вайгеля я отыскал схему операции.

Хамилтон внимательно слушал, не упуская ни слова. Закончив рассказ, я с трепетом ждал реакции босса. Поглаживая бородку, он молчал, казалось, целую вечность, потом улыбнулся и сказал:

– Отлично, Пол. Вы хорошо поработали. Очень интересно. Действительно очень интересно.

Оценка Хамилтона немного сгладила неприятный осадок от того впечатления, которое произвела на меня первая часть нашего разговора.

– Как вы думаете, что такое «денежный станок дядюшки Сэма»? – спросил я.

– А как думаете вы?

Я разгадывал этот ребус уже двадцать четыре часа, но так ни к чему и не пришел.

– Государственное оборонное учреждение? Какой-нибудь компьютер? Какие-то фальшивые государственные облигации? – высказывал я свои догадки, следя за реакцией Хамилтона.

Мои гадания не произвели на него большого впечатления. Я пожал плечами и сдался:

– Не знаю. А вы что думаете?

Хамилтон помедлил с ответом, потом сказал:

– Этого мы пока не знаем. У нас еще недостаточно данных, но мы ведь только начинаем. Вы хорошо поработали. – Он ковырнул вилкой салат. – Впрочем, полагаю, в одном вы правы. Если мы узнаем, что представляет собой этот таинственный денежный станок, мы получим ключ и к возвращению наших денег.

– Что вы узнали на нидерландских Антиллах? – спросил я.

– Я оказался в сложном положении, потому что мне не хотелось, чтобы юристы из «Ван Креф, Хэрлен» догадались о наших подозрениях. Мне очень помог Руди Гер. Я приехал под тем предлогом, что последние изменения в законах о налогообложении будто бы заставили нас проанализировать целесообразность изменения юридического адреса «Тремонт-капитала». Проверка документации якобы и была частью такого анализа.

– Гер нашел что-нибудь?

– Это интересно. Юристы из «Ван Креф, Хэрлен» утверждают, что они видели письменное поручительство банка «Хонсю». Когда Гер попросил их показать это поручительство, они ответили, что не могут разыскать его. Для любого юриста признаться в потере документа – это нечто ужасное, поэтому Гер думает, что они говорят правду.

– И что из этого следует? – спросил я.

– Не знаю. Мне представляется наиболее вероятным, что поручительство было фальшивкой, которую позднее кто-то изъял из архивов юридической фирмы. Возможно, это был один из сотрудников фирмы, продавшийся махинаторам. Нам будет очень трудно продвинуться в расследовании, не признав, что нас интересует личность владельца «Тремонт-капитала».

– Очень интересно, – сказал я. – Что-нибудь еще?

– Судя по всему, мы получим постановление суда, согласно которому аудиторы «Тремонт-капитала» будут обязаны показать нам копии их счетов. Будем надеяться, что счета помогут понять, куда ушли деньги. Постановление суда появится в лучшем случае в начале следующей недели, после чего аудиторам будет предоставлено еще две недели на его выполнение. Теперь нам остается только ждать, когда Гер скажет, что мы можем приступить к проверке счетов. До этого времени мы ничего не в силах предпринять.

– Ну а что же сейчас? – спросил я. – Вы не думаете, что нам следует заявить в полицию?

Не сводя с меня жесткого взгляда голубых глаз, Хамилтон подался вперед.

– Мы должны вернуть эти Деньги, – не повышая голоса, очень спокойно, но в то же время не допускающим возражений тоном сказал он. – Вы помните, я вам рассказывал, какие возможности я открыл в Токио? Так вот, я считаю эти перспективы вполне реальными. А ведь речь идет о пятистах миллионах долларов. Эта сумма могла бы преобразить компанию «Де Джонг». – По-прежнему не сводя с меня взгляда, Хамилтон отпил глоток воды. – Если японцы узнают, что мы отдали двадцать миллионов долларов в руки мошенников, пострадает наша репутация. Тогда никто не доверит нам управления своими фондами. Даже если в том нет нашей вины.

В том была наша вина, подумал я. Или по крайней мере вина Хамилтона. Он допустил небрежность при проверке документации. На Хамилтона это было совсем не похоже. Но я не собирался вынуждать его признать свой просчет.

– Если мы обратимся к властям, разве они не помогут нам найти деньги?

Хамилтон покачал головой.

– Полиция всегда стремится прежде всего схватить преступника, а не найти награбленное. Именно поэтому в Сити большинство скандалов никогда не становятся достоянием гласности, о них не сообщают в полицию. Если потерпевший сумеет разобраться сам, то его шансы на выживание резко возрастут.

На губах Хамилтона появилась легкая усмешка. Он удивлялся моей наивности.

– Хорошо, – сказал я, хотя, признаться, пока не видел ничего хорошего. – Так каким будет наш следующий шаг?

– Вы уже проделали большую работу. Продолжайте слушать, смотреть, задавать вопросы. На конференции в Аризоне будет много сотрудников «Блумфилд Вайс». Не исключено, что вам удастся что-то узнать там. Было бы очень хорошо, если бы вы расшифровали, что такое «денежный станок». Я сделаю, что смогу, в Лондоне и буду ждать новостей из Кюрасао.

Хамилтон заметил мой озабоченный взгляд.

– Не беспокойтесь, мы найдем деньги.

Поборов соблазн, Хамилтон отмахнулся от передвижного столика с десертом и расплатился. У выхода мы распрощались. Я взял такси и поехал в центр, в компанию «Харрисон бразерс».

День казался мне бесконечно долгим. Я устал, мне было трудно сосредоточиться, я был раздражен. Меня беспокоил Хамилтон. Я чувствовал, что взялся за решение задачи, которая выше моего понимания, и у меня невольно возникали смутные подозрения, что Хамилтону, которому обычно я безраздельно доверял, эта задача тоже не по силам.

В пять часов я решил, что могу покинуть «Харрисон бразерс», не боясь обидеть хозяев. На восемь у меня был назначен обед с одним из сейлсменов этого банка, который занимался государственными облигациями. У меня оставалось три часа, и я решил вернуться в «Уэстбери». Пешком я дошел до станции подземки «Фултон» и сел на поезд лексингтонской линии, направлявшийся на север. На «Гранд сентрал» я пересел на другую линию.

В метро я попал в час пик. Народу в поезде было битком. В начале сентября в Нью-Йорке еще очень жарко и очень влажно. Я сел в один из немногих в нью-йоркской подземке поездов, лишенный кондиционирования. Я чувствовал, как пот ручьями стекает по спине, пропитывая рубашку и даже брюки. Казалось, галстук вот-вот воспламенится от нестерпимой жары.

На платформе поезд стоял целую вечность. Прижатые вплотную друг к другу, до предела раздраженные пассажиры вполголоса проклинали это чертово метро. Даже в этом подземном аду они соблюдали золотое правило нью-йоркского метро – никогда, ни при каких обстоятельствах не заглядывать в глаза соседу. Сосед может оказаться насильником, кокаинистом, убийцей, сектантом из свидетелей Иеговы.

Чтобы не встречаться глазами с другими пассажирами, я принялся изучать наклеенные в вагоне рекламные плакаты. Я нашел изображение архитектора Уолтера Хенсона, известного всему Нью-Йорку постоянными жалобами на геморрой, и огромных черных тараканов, ползущих к мотелю «Роуч», на фасаде которого по-испански было начертано: «Тараканы появляются сами, но от них не избавишься».

Наконец поезд тронулся. Мой взгляд лениво скользил по вагону и вдруг замер.

В конце вагона стоял Джо.

Он без всякого выражения уставился на меня. Хотя я тоже смотрел на него, он ничем не выдал, что узнал меня. Я пытался вернуть самообладание, но был уверен, что Джо заметил промелькнувший в моих глазах испуг.

Я отвернулся и стал смотреть в другую сторону. Последний раз я видел Джо в столовой «Блумфилд Вайс» и уже стал забывать о нем. Но вот он снова появился и не где-нибудь, а в одном вагоне подземки со мной. Должно быть, он оказался здесь случайно. Конечно, убеждал я себя, это простое совпадение.

Я попытался протиснуться в другой конец вагона, подальше от Джо, и, занятый мыслями о своем недруге, не заметил, как всей своей массой наступил на ногу безобидному на вид мужчине в деловом костюме, который читал «Уолл-стрит джорнал».

– Ты что делаешь, мать твою! – завопил безобидный мужчина. – Слезь с моей ноги, скотина, не то я разобью всю твою поганую рожу!

Я бросил мимолетный взгляд на рассерженного пассажира и протиснулся дальше.

– Подонок, – пробормотал тот, обращаясь не столько ко мне, сколько к другим пассажирам.

Всеобщее внимание даже обрадовало меня. В переполненном вагоне Джо ничего не сможет сделать, а на 66-й улице вокруг нас тоже будут толпы.

Я оказался прав. Из подземки хлынул плотный поток торопившихся домой служащих. Я пристроился к шумной группке молодых банковских клерков, которые шли по направлению к моему отелю. Бросив взгляд через плечо, в квартале от себя я заметил Джо. Теперь я не сомневался – Джо шел за мной.

На Парк-авеню клерки свернули. Оставшийся до «Уэстбери» квартал я скорее пробежал, чем прошел, и остановился лишь у входа в отель. Я оглянулся. На углу, по-прежнему на расстоянии квартала, стоял Джо.

Я сказал портье, что не хочу, чтобы меня беспокоили. Он как-то странно посмотрел в мою сторону, но обещал выполнить просьбу. Я вошел в номер, закрыл дверь на все замки и бросился на кровать.

Если Джо шел за мной по пятам, значит, он хочет свести счеты. Почему? Возможно, к нему снова заходила полиция. А может быть, я своими вопросами о Греге Шофмане и «Тремонт-капитале» нечаянно разворошил осиное гнездо? Но при чем здесь Джо? В конце концов, не исключалась и такая возможность, что ему просто не давал покоя мой пока уцелевший палец.

Тревожные мысли о Джо не шли из головы, и минут десять я, как зверь в клетке, метался по небольшой спальне. Потом я стал понемногу успокаиваться. Джо мог оказаться в одном со мной вагоне подземки только случайно, убеждал я себя, а потом он пошел за мной или просто из любопытства, или чтобы доставить себе удовольствие, попугав меня. Что ж, это ему удалось.

Потом я задумался, не лучше ли отказаться от обеда, и после долгих размышлений решил, что если я поеду в ресторан и вернусь в отель на такси, то это позволит избежать опасности. Едва ли Джо решится напасть на меня у входа в отель. Приняв душ и надев свежую сорочку, в половине восьмого я спустился в вестибюль.

Возле входа собралась небольшая толпа постояльцев, жаждущих сесть в такси. Швейцар стоял на проезжей части и во всю силу легких дул в свисток. Свободных машин нигде не было видно. Красный диск солнца спусгился к Центральному парку, но еще было светло. Я посмотрел направо, потом налево. Джо нигде не было. Определенно не было его и в вестибюле отеля.

Через десять минут швейцару удалось остановить только одну машину, а передо мной такси ждали еще два человека. Джо не появлялся. Я решил дойти до Пятой авеню и попытать счастья там.

До авеню оставалось несколько ярдов, когда за спиной я услышал кошачьи шаги и почувствовал резкий укол через ткань костюма. Я резко остановился, выгнул спину дугой и медленно повернул голову.

Это был Джо. Одетый в темный спортивный костюм, он словно собрался на привычную пробежку, что не мешало ему поигрывать своим излюбленным оружием. Ножом.

Тринадцатая глава

– Пойдем погуляем в парке, – сказал Джо.

Я осмотрелся. По Пятой авеню, наслаждаясь прекрасным вечером, прогуливались несколько человек, но помощи от них ждать не приходилось. Нью-йоркцы твердо усвоили правило: если на твоих глазах кто-то попал в беду, не обращай внимания, иначе попадешь в беду сам. К тому же Джо не потребуется и секунды, чтобы всадить мне в спину нож. Он умел пользоваться этим оружием.

Поэтому я подчинился. Мы пересекли Пятую авеню и по выжженной солнцем траве спустились к небольшому озеру с лодочной станцией. Стоявший на берегу мальчик лет десяти увлеченно водил по озеру радиоуправляемую модель яхты. Его мать, обеспокоенная сгущавшейся темнотой, торопила мальчика. Пока еще в парке попадались люди, но все они шли нам навстречу, направляясь к выходу.

Джо спрятал нож, но я понимал, что он держит свое оружие в считанных дюймах от моей спины.

– Я тебе говорил, чтобы ты не посылал ко мне полицейских, – прошипел он. Я затылком чувствовал его дыхание.

– Я ничего не мог поделать, – ответил я на удивление спокойным голосом.

– Ах так? А какого черта ты наплел им столько про меня и Салли? – сказал он, ткнув меня в спину острием ножа. – Полицейские отобрали у меня Салли. И Джерри тоже. Плохо, когда человек остается без жены и ребенка. А ведь, не будь тебя, ничего бы не было.

Я не нашелся, что ответить. Меня обрадовало, что теперь Салли была избавлена от побоев Джо и помог ей именно я. Но признаваться в этом Джо, конечно, не стоило. Бесстрастный голос Джо не выдавал никаких чувств, но я понимал, что такой оборот событий вполне мог вывести его из себя.

Мы углубились в парк, и люди стали встречаться еще реже. Мы подошли к статуе какого-то польского короля, нацелившегося на бейсбольные ворота. К северу от ворот начиналась широкая спортивная площадка, за которой стояли высокие здания района Сентрал-парк-уэст.

Намерения Джо были совершенно очевидны. Он хотел завести меня в самый глухой, самый безлюдный уголок парка и там убить.

Нужно было спасаться.

Джо держал меня за руку, но не очень крепко. К несчастью, его правая рука, сжимавшая нож, находилась в нескольких дюймах от моих ребер. Мне ничего не оставалось, как рискнуть.

Я удачно вырвал руку и со всех ног бросился к спортивной площадке. Джо не успел всадить мне в спину нож, и на мгновение я испытал пьянящее чувство свободы. Но Джо не собирался сдаваться. Я оглянулся – он был всего в трех ярдах от меня, и расстояние между нами сокращалось. Я помчался что было духу. Я был уверен, что если мне удастся сохранить разрыв первую сотню ярдов, потом он меня не догонит. Я еще умел бегать быстро. Но Джо был проворней. Я оглянулся еще раз и увидел, что разрыв сократился примерно на ярд. Не впервые в жизни я проклял себя за отсутствие таланта спринтера. Я пытался заставить себя переставлять ноги быстрее, но безуспешно. Через две-три секунды я почувствовал на своих плечах руки прыгнувшего на меня Джо. Я пытался вырваться, но он накрепко пригвоздил меня к земле.

За нашей борьбой следила влюбленная парочка, устроившаяся прямо на траве ярдах в пятидесяти от нас. Джо тоже их заметил. Свидетели.

– Вставай! – прошипел Джо.

Он рывком поставил меня на ноги и подтолкнул к роще, находившейся к югу от площадки. Теперь его хватка стала железной, а в спину мне снова уперся нож.

Мы углубились в лесок. Уже смеркалось, и под деревьями стало совсем темно. Центральный парк – это любимое место отдыха и развлечений нью-йоркцев. Днем тысячи горожан всех возрастов бегают здесь трусцой, катаются на велосипеде или на роликовых коньках, играют в софтбол, загорают, просто отдыхают, словом, делают все, что каждому по душе. До наступления сумерек все эти посетители уходят. Вечером парк становится местом развлечения другой публики.

Между деревьями бесшумно скользили тени. Мы миновали какие-то компании подростков; одни из них неестественно громко разговаривали, другие молча курили. Нам попались несколько мужчин, которые, бешено вращая глазами, что-то бормотали про себя. Сумасшедшие или накачавшиеся наркотиками, а может быть, и то и другое.

Мы еще больше углубились в лес. Узкие тропинки огибали большие черные камни, которые возвышались футов на двадцать над нашими головами. Ветер нежно шелестел листвой. Темнота сгущалась, а подлесок становился все плотней и спутанней. Я совершенно потерял ориентацию. Было трудно поверить, что мы находимся в центре огромного города.

Я стал думать о смерти. Я вспомнил мать и решил, что для нее моя смерть будет последней каплей. Потеряв сначала мужа, а потом и сына, она совсем утратит связь с реальным миром.

Потом я вспомнил Кэти. Опечалит ли моя смерть ее? К собственному удивлению, мне очень хотелось верить, что опечалит. А еще я вспомнил Дебби.

– Ты убил Дебби? – спросил я.

– Нет, – ответил Джо. – Но это не значит, что я не убью тебя. Когда-то убивать людей было моей профессией. И у меня это неплохо получалось,

Я поверил ему.

– Тогда кто же ее убил?

– Ты когда-нибудь заткнешься со своими идиотскими вопросами?

Мы прошли еще с полсотни ярдов и вышли на тропинку, которая причудливо извивалась между двумя камнями, окруженными со всех сторон деревьями с плотной листвой.

– Стой, – приказал Джо.

В вечерней темноте я видел лишь гладь далекого пустынного озера. Кроме шелеста листвы на высоких ветвях, до нас не долетало ни звука. Самое подходящее место для убийства.

– Отойди назад, – приказал Джо.

Теперь я стоял лицом к Джо, спиной к огромным камням. Я попятился, ногами путаясь в кустах ежевики, и через несколько шагов уперся спиной в нагретый дневным жаром камень.

Джо, не сводя с меня холодного, безжизненного взгляда, придвинулся ближе. В сумеречном свете белки его глаз отливали желтизной, на лице играла злая улыбка. Умело распределив нагрузку на обе ноги, он держал нож перед собой. На этот раз мне не уйти.

Внезапно за спиной Джо послышались мягкие шаги. Джо схватил меня за руку и приставил нож к спине. Из темноты возникли фигуры пяти-шести чернокожих подростков. Высокие, атлетического сложения ребята в дорогих кедах на воздушной подушке передвигались почти бесшумно.

Они подошли к нам. Один из них засмеялся.

– Эй, безобразники! Развлекаетесь, ребята?

Ко мне почти вплотную подошел высокий парень, в коротком ежике его волос был выстрижен замысловатый рисунок.

– Эй, друг, хочешь словить кайф?

От него тоже веяло угрозой, но эта угроза была менее опасной, чем та, что исходила от Джо.

– Само собой, – ответил я. – Что у тебя есть?

Я бросил взгляд на Джо. Он еще держал меня за руку, но нож уже спрятал. Я понял, что в такой обстановке он побоится его употребить. Появление негритянских подростков не сулило ничего хорошего, тем более что вечером в Центральном парке у них в руках могло оказаться какое угодно оружие.

Я сделал несколько шагов к черным парням, стараясь сделать так, чтобы меня отделял от Джо хотя бы ярд.

– У меня есть «льдышка», всего за десятку, – сказал высокий парень.

Он криво усмехнулся. Конечно, он не верил, что мы забрели ночью в самый темный уголок парка, чтобы купить у него кроху крэка, он просто подыгрывал мне.

– Десятку?

– Ну да, десять долларов, парень, всего десять.

Он протянул мне крохотный пакетик. Я сунул руку в карман будто бы за деньгами. Джо растерянно следил за мной.

Потом я вдруг крикнул: «Бежим!», выхватил пакетик из рук высокого подростка и, пытаясь убежать, оттолкнул другого, но еще двое крепко схватили меня.

Я услышал крик: «Осторожно, у того ублюдка нож!». Один из державших меня подростков вскрикнул, и его хватка ослабла.

Двое других парней выхватили ножи и бросились на Джо. Еще кто-то из них вскрикнул, но на этот раз крик быстро стих.

Один из подростков еще держал меня за руку. Я резко развернулся и кулаком нанес ему удар точно в солнечное сплетение. Он, хватая раскрытым ртом воздух, упал на колени. Почти одновременно я почувствовал удар по голове. Я так и не понял, кто и чем нанес этот удар, но он оказался таким сильным и точным, что у меня зазвенело в ушах, а перед глазами все поплыло. Тут же я получил еще один удар, на этот раз ногой в грудь. У меня перехватило дыхание, я потерял равновесие.

Я упал, быстро перекатился и поднял голову. Джо окружили трое подростков с ножами. Двое лежали на земле – один неподвижно, другой, держась за ногу, издавал стоны.

Подростки норовили броситься на Джо, но тот умело и ловко защищался, молниеносно поворачиваясь то к одному из них, то к другому, то к третьему. Один из нападавших не успел убрать руку, и Джо полоснул его по предплечью. Подросток завыл от боли.

Двое продолжали наступать, делая ложные выпады то с одной, то с другой стороны, а Джо пятился, приближаясь ко мне. Я не упустил своего шанса и ногой ударил Джо в лодыжку. Он покачнулся, но не упал, однако дал одному из нападавших великолепную возможность. Доля секунды – и нож вонзился в бок Джо. Он согнулся, и другой подросток с размаху ударил его ножом в спину.

Джо медленно повернулся и упал. Его лицо исказилось от боли, но взгляд оставался все таким же холодным. Он посмотрел на меня, кашлянул, и из уголка его рта сбежала тонкая струйка крови. Потом его ничего не выражающий взгляд застыл навсегда.

Я поднялся и бросился бежать. Один из подростков пытался меня догнать, но на этот раз, подстегиваемый бешеным уровнем адреналина в крови, я бежал очень быстро.

Я бежал до самого «Уэстбери», сразу поднялся в номер и ринулся в ванную. Меня стошнило. Потом я позвонил в тот ресторан, где должен был обедать с сотрудником «Харрисон бразерс», сказал ему, что не смогу прийти, заказал в номер бутылку виски, а когда комната поплыла у меня перед глазами, упал на кровать и заснул неспокойным сном.

Четырнадцатая глава

Я проснулся с головной болью и с непреодолимым желанием немедленно улететь из Нью-Йорка. В те минуты, что отделяют сон от бодрствования, когда сознание еще замутнено, я вновь увидел остекляневший взгляд Джо, лежащего в парке под огромным камнем. К счастью, я забронировал место на первый утренний рейс, поэтому у меня не оставалось времени на размышления. Я принял душ, побрился и поехал в аэропорт. Только когда самолет оторвался от бетонной полосы и я убедился, что Манхэттен остался позади, я стал понемногу успокаиваться.

В Финиксе даже в девять утра было невыносимо жарко. Как только из полутемной прохлады зала для прибывающих пассажиров я вышел на залитую ослепительным солнечным светом площадь, мне показалось, что меня ударили по голове. Мимо меня проходили загорелые дочерна местные жители, все в рубашках с короткими рукавами и в солнцезащитных очках. Я потащил свой багаж к огромному указателю «Конференция „Блумфилд Вайс“ по высокодоходным облигациям». Не прошло и минуты, как в своем костюме я уже обливался потом.

Для доставки участников конференции к отелю организаторы предоставили длинные белые лимузины. Через несколько секунд я снова оказался в кондиционированной прохладе. Я воздержался от стоявшего в мини-баре лимузина шотландского виски и предпочел, откинувшись на спинку сиденья, наблюдать за мелькавшими за окном деревянными и бетонными строениями Финикса. Я подумал, что здесь можно прожить всю жизнь при вполне приемлемой для человека температуре и лишь изредка на несколько секунд нырять в испепеляющую жару, когда приходится перебегать из дома с кондиционером в автомобиль с кондиционером и, из него – в офис с кондиционером.

Примерно через полчаса лимузин остановился у отеля. Я забросил свои вещи в номер и отправился на прогулку. Отель представлял собой несколько небольших побеленных домиков, крытых красной черепицей. Каждый домик был окружен небольшим двором. Повсюду цвела бугенвиллия. Ее пурпурные цветки и ярко-зеленые листья резко выделялись на фоне белых стен домиков и голубизны плавательных бассейнов. Бассейны здесь были повсюду: небольшие почти в каждом дворике и один огромный перед главным зданием отеля. Дождевальные установки и фонтанчики трудились без отдыха, добиваясь совершенства в оттенках зеленой листвы.

Я вошел в главное здание, и ослепляюще яркий солнечный свет моментально сменился полумраком, а броские краски тропиков – приглушенными бежевыми и светло-коричневыми тонами. В глубине холла мерно гудели кондиционеры. Очевидно, архитекторы и дизайнеры пытались создать в отеле особую мексиканскую атмосферу, но никто не пытался скрыть того факта, что теперь этот мексиканский уголок временно оккупировала финансовая империя. Повсюду были указатели, предлагавшие мне сделать сто дел одновременно, а над ними висел огромный плакат с надписью: «Добро пожаловать на Четвертую конференцию „Блумфилд Вайс“ по высокодоходным облигациям». На бесчисленных столиках лежали горы документов конференции и регистрационных форм. Я опасливо заглянул в один из конференц-залов – темную пещеру, таинственно сверкавшую электронным оборудованием.

По холлу бесцельно бродили несколько человек, все подтянутые, аккуратно постриженные, все в идеально отглаженных брюках и рубашках с короткими рукавами. По их виду можно было безошибочно сказать, что они только что прибыли в Финикс из инвестиционных контор Нью-Йорка, Бостона, Миннеаполиса или Хартфорда. У всех на рубашках были приколоты таблички с фамилией, должностью и названием приславшей их компании. Без такой таблички я чувствовал себя почти голым и потому отправился на поиски своего стола для регистрации. Вооружившись табличкой и папкой с документами, я вернулся в свой номер, надел тренировочные шорты и отправился на пробежку.

До полудня было еще далеко, и температура неуклонно повышалась. Я сделал небольшую разминку и неторопливо потрусил в направлении длинного низкого холма с двумя вершинами, который, как я потом узнал, местные жители метко назвали Верблюдом.

Скоро мне пришлось подниматься по длинному каменистому откосу. Единственной растительностью здесь были колючие кустарники и кактусы. Ящерицы и насекомые спешили укрыться в тени от обжигающих солнечных лучей. Я старался бежать медленно, ритмично. Температура продолжала повышаться, жара и бесконечный подъем действовали изнуряюще. Если верить одному из тех цифровых термометров, которыми по всей Америке украшено едва ли не каждое второе здание, было девяносто один градус по Фаренгейту, то есть тридцать три по Цельсию. Впрочем, из-за очень низкой влажности здесь я чувствовал себя даже лучше, чем в Нью-Йорке при меньшей жаре, но высокой влажности.

Преодолев половину подъема к вершине, я замедлил бег, чтобы восстановить дыхание. Глупо было заставлять себя терпеть адские муки в такую жару. Внизу расстилался Финикс. Европейские города создавались столетиями в удобных для человека местах – в долинах, вокруг устья рек или при их слиянии. Финикс же казался творением неведомого гиганта, который начертил в пустыне прямоугольную решетку и потом аккуратно расставил в ее узлах кварталы домов. В сущности, почти так было и на самом деле. В столь негостеприимном климате город мог существовать лишь благодаря изобретательности и богатству американцев. Разумеется, установки для кондиционирования воздуха, мощная система водоснабжения и плавательные бассейны могли превратить даже эту враждебную человеку среду в идеальное место для осуществления современной американской мечты. Наверно, именно по этой причине Финикс был одним из самых быстрорастущих городов страны.

Я решил, что бегать в такую жару неразумно, поэтому удобно устроился на склоне холма и с удовольствием пролежал около часа, позволив южному солнцу светить мне в лицо и снять хотя бы долю напряжения последних дней.


Конференции по высокодоходным облигациям устраивает каждый инвестиционный банк, который работает или делает вид, что работает па рынках этих ненадежных бумаг. Обычно такие конференции превращаются в сумасшедшие сборища. Организаторы, руководствуясь известным выражением Дрекселя Ламберта, который назвал эти сборища «балом хищников», испытывают необходимость проводить их в самых экзотических местах, где всемогущие распорядители миллиардов долларов могли бы совершать сделки и развлекаться. Любой сейлсмен, имеющий дело с бросовыми облигациями, – хотя бы отчасти актер, поэтому в его представлении и в идеально организованной конференции должно быть что-то от балагана.

К несчастью сейлсменов, большинство их клиентов – это серьезные молодые мужчины и женщины, которых прежде всего беспокоят вопросы типа: «Действительно ли новая система контроля за ценными бумагами „Сейфуэй“ увеличит маржу 167 прибыли на полпроцента?» Эти странные клиенты требуют строгого соблюдения программы конференции, согласно которой заседания должны начинаться в восемь утра и заканчиваться чуть ли не в семь вечера. Для меня это была первая подобная конференция, и я хотел не только послушать выступления боссов компаний, которые выпускают высокодоходные облигации, но и встретиться с несколькими инвесторами, а между делом, если удастся, поплавать час-другой в бассейне. Это помогло бы мне развеяться.

Я принял душ и как раз успел к ленчу. За ленчем, с трудом расправляясь с экзотическим мексиканским салатом, я вполуха слушал экономиста из «Блумфилд Вайс», который долго бубнил что-то о влиянии последних данных о неплатежах несельскохозяйственным предприятиям на дискуссии в Комитете по операциям на открытом рынке Федеральной резервной системы.

После ленча первым выступал Хэнк Дюралек из компании «Бирт, Дюралек энд Ренолдз», королей выкупа контрольных пакетов акций с помощью заемного капитала. Компания только что купила за баснословную сумму – двадцать семь миллиардов долларов – крупнейшего в мире производителя бисквитов. Думаю, это была сделка века. Дюралек довольно убедительно доказывал, что его компании будет сравнительно нетрудно сократить расходную часть, чтобы выплатить проценты по гигантским займам. Все это было довольно интересно, но я решил, что цыплят по осени считают – разумнее проследить за судьбой компании хотя бы годок. Для первой операции «Де Джонга» эта была бы слишком рискованной.

Потом последовало экстравагантное выступление печально известного Маршалла Миллза. По собственным словам Маршалла, его величайшим достижением была женитьба на актрисе втрое моложе его. Это был невысокий плотный мужчина, ему явно было за шестьдесят. Он тяжело дышал и постоянно вытирал лысину платком, но взгляды, которые он бросал в аудиторию, были полны энергии. Как только Миллз начал свою речь, обстановка в зале накалилась. Серьезные молодые люди протирали очки, выпячивали челюсти и бросали на докладчика гневные взгляды. Аудитории он решительно не нравился. Но ему на это было плевать.

Он рассказал нам историю своего финансового взлета. Тридцать лет назад он унаследовал от своего отца небольшую нефтяную компанию со штаб-квартирой в городе Талса, штат Оклахома. За двадцать лет Миллз превратил несколько нефтяных скважин в крупнейший в штате частный концерн по добыче и переработке нефти и газа. Для этого Миллз использовал «новаторские методы финансирования». В его нескончаемой речи это выражение повторялось с завидным постоянством. Скоро я понял, что под ним подразумевалось. Новаторский метод был предельно прост: нужно было найти дойную корову и занять у нее возможно больше денег в надежде, что купленное на эти деньги через какое-то время вырастет в цене. Если надежды оправдывались, то ты зарабатывал миллионы, если нет – то дойная корова оказывалась в убытке. Подобной стратегии придерживались многие великие предприниматели Америки.

В 1982 году, сразу после второго скачка цен на нефть, Миллз принял смелое решение. Для финансирования геологоразведочных работ в штатах Юта и Колорадо он занял несколько сотен миллионов долларов. Если верить Миллзу, он добился фантастического успеха. Насколько помнил я, события развивались по иному сценарию. Цена на нефть, вместо того чтобы, как ожидалось, подняться до пятидесяти, упала ниже пятнадцати долларов за баррель, и бурение скважин пришлось прекратить. Каким-то образом другие компании Миллза остались при своих деньгах, и все потери были отнесены на счет дочерних компаний, лишенных права возмещения убытков. На их долю достались только несколько недобуренных скважин в Скалистых горах.

Такой же номер с «новаторскими методами финансирования» Миллз выкинул пять лет спустя при попытке разработки месторождений природного газа на юго-западе США. Опять-таки для многочисленных акционеров Миллза все кончилось слезами, но в устах Миллза все приобретало иную окраску; он убеждал аудиторию, что прогоревшие акционеры должны были благодарить его за честь стать свидетелями одного из величайших предпринимательских успехов в истории США.

Во время этого многословного самовосхваления слушатели беспокойно ерзали в креслах. Когда Миллз закончил речь и попросил задавать вопросы, с мест вскочило не меньше десяти человек. Очевидно, среди них были и потерпевшие от «новаторских методов финансирования». После пятого очень неудобного вопроса терпение Миллза иссякло. Он не стал объяснять, почему его нефтеперерабатывающая компания не выплатила проценты, когда согласно балансовому отчету на ее счету было пятьдесят миллионов долларов, а вместо этого сказал:

– Послушайте, ребята, вам просто повезло. Вы покупаете мои облигации, и сам Маршалл Миллз работает на вас дни и ночи напролет. Многие охотно отдали бы полжизни за то, чтобы на них работал Маршалл Миллз. А теперь я скажу вам такое, что действительно заставит вас поволноваться. – В зале воцарилось напряженное молчание. Неужели будет еще хуже? – Возможно, Маршалл Миллз больше не будет работать на вас. – Миллз засопел громче обычного. – Врачи сказали, что у меня неважное сердце. Я могу прожить еще десять месяцев или десять лет, но, думаю, будет разумнее отойти от дел и. проводить больше времени с моей дорогой женой.

Послышались радостные возгласы. Сомневаться не приходилось: многие из слушателей надеялись, что актриса отнесется к уплате долгов с большим пониманием, чем Миллз. Несколько человек потихоньку выскользнули из зала. Позднее, отправляясь на обед, я нисколько не удивился, узнав, что курс облигаций большинства компаний Миллза подскочил на пять пунктов.

Вместе со всеми двумястами участниками конференции я отправился в огромный танцевальный зал, где были накрыты столы для обеда. Я направился к своему столу. За ним уже сидели Кэш, Кэти и Вайгель, а вместе с ними – два клиента «Блумфилд Вайс».

– Привет, Пол, как твои дела? – загремел Кэш с другого конца стола. – Рад, что ты присоединился к нашей компании. Разреши мне представить наших клиентов. Это Мадлен Джансен из «Амалгамейтед ветеранс лайф», а это Джек Салмон из ссудо-сберегательного банка «Финикс просперити». Мадлен, Джек, это Пол Марри, мой лучший лондонский клиент.

Мы обменялись улыбками и кивками. Невысокая и на первый взгляд очень спокойная Мадлен Джансен, улыбнувшись, сказала «Здравствуйте!». Меня поразили ее удивительно умные глаза. Высокий и худой Джек Салмон был на несколько лет старше меня. У него были немного кривые зубы, а левая рука нервно подергивалась, когда мы обменивались рукопожатием. Для меня было приготовлено место между Джеком и Кэти.

– Я многое слышал о вашем банке, – сказал я, обращаясь к Джеку.

– Неужели? – польщенно отозвался он. – Я был уверен, что о нас никто не знает за пределами Аризоны, не говоря уже о Лондоне.

– Но на рынке еврооблигаций вы производите неплохое впечатление, – сказал я, сознательно нанизывая одну лесть на другую.

– Действительно, вы не поверите, как активно для такого небольшого банка мы работаем на этих рынках, – охотно согласился Джек.

– Например, в недавней сделке с подозрительными облигациями для северного соседа Дании? – с лукавой улыбкой подсказал я.

Джек тоже улыбнулся.

– Раз вы уже знаете, мне остается только подтвердить. Откуда вам это известно?

– Знать такие вещи я считаю своей обязанностью, – сказал я. – Дело в том, что мы тоже купили большой пакет тех облигаций. Полагаю, в момент выпуска мы с вами были единственными крупными покупателями. Шанс заработать такую круглую сумму выпадает не часто.

Джек засмеялся.

– Да, это было, как говорит Кэш, «миленькое дельце». Конечно, я в восторге от той операции, – сказал он и отпил большой глоток вина.

Польстить самолюбию Джека было нетрудно.

– Не понимаю, как вам отсюда, из Аризоны, удается добиваться такого успеха на лондонских рынках? – продолжал я.

– Видите ли, в «Финикс просперити» мы предпочитаем считать себя космополитами в гораздо большей мере, чем любой средний инвестор в Штатах. Я слежу за всеми европейскими событиями и новостями. Когда я учился в школе, я три месяца провел в Европе. И мы давно знаем Кэша Каллахана.

Вот где собака зарыта, подумал я.

– И вы много сделок совершаете через Кэша? – спросил я.

– Довольно много, – ответил Джек. – Он хорошо чувствует рынки и удачно их анализирует. Очевидно, он неплохо понимает и мои намерения.

Еще бы не понимать, подумал я. Для Кэша «Финикс просперити» – неисчерпаемый источник обогащения. Я хорошо представлял себе, как Кэш весь день заставляет Джека Салмона покупать и продавать разные облигации, а сам при этом едва успевает подсчитывать свои комиссионные.

– Да, в нашей компании он тоже считается хорошим посредником, – сказал я.

– Вы давно работаете на рынке бросовых облигаций? – спросил Джек.

– Нет, только начинаем. А вы?

– О, мы работаем с ними уже с год.

– И какое у вас сложилось впечатление?

– Это золотая жила. Но чтобы заниматься ими, нужно иметь железные нервы. Если вам подворачивается выгодное дело и если у вас все в порядке с кредитом, то вы просто обязаны покупать на большую сумму. Понимаете, о чем я? – Джек заговорщицки улыбнулся.

Я кивнул. Этот парень опасен, подумал я.

– Но меня постоянно сдерживают, – продолжал Джек. – Если я покупаю больше, чем на один-два миллиона, все в панике. Зарабатывать настоящие деньги стало очень трудно, уверяю вас.

Значит, где-то все же есть разумный человек, контролирующий Джека.

– Здесь есть компании, которые стоило бы завтра послушать?

– Да, одна компания мне нравится. «Фэруэй». Думаю, они подготовили хорошую презентацию.

– «Фэруэй»? – переспросил я. – Чем они занимаются?

– Они делают мототележки для гольфа. Знаете, такие багги, которые развозят игроков по площадке.

– Понимаю. Благодарю, я обязательно послушаю, – сказал я. Две-три минуты мы молча ели. – Ваш банк далеко отсюда? – спросил я.

– Почти рядом. Милях в десяти от отеля, в центре города. Но на время конференции я поселился в отеле. Жаль упускать редкую возможность поболтать с коллегами, занимающимися нашим бизнесом.

– У вас большой операционный зал? – поинтересовался я.

– Нет, инвестициями занимаются всего два-три человека. Что касается продажи, то в большинстве случаев решения принимаю я. Но в сущности, чтобы привести в движение большую массу денег, много людей и не нужно.

– У нас тоже небольшая компания, – сказал я и забросил удочку. – Было бы очень интересно сравнить вашу компанию с нашей. Хотя мы живем на разных континентах, мне кажется, наши точки зрения во многом совпадают.

Джек охотно проглотил наживку.

– В чем же дело? Конференция закончится, и я сам все вам покажу. Вы сможете выкроить пару часов?

Я улыбнулся.

– Благодарю. Это было бы очень интересно. Буду ждать с нетерпением.

Кэш болтал с женщиной из «Амалгамейтед ветеранс лайф». Сначала она держалась очень холодно, почти официально, но постепенно чары Кэша подействовали и на нее. Не прошло и получаса, как ее смех стал едва ли не заглушать хохот Кэша.

Я повернулся к Кэти.

– Кажется, Кэш из кожи вон лезет, чтобы завоевать расположение той женщины. Почему она удостоилась такой чести?

– «Амалгамейтед ветеранс» – один из крупнейших в США инвесторов, – объяснила Кэти. – А Мадлен Джансен там – старший менеджер. Она выбирает стратегию работы с портфелями. Если она изменяет решение, весь рынок приходит в движение. Говорят, в деле она великолепна.

– Понятно, – сказал я. – Но разве «Амалгамейтед ветеранс» – клиент Кэша?

– Нет, – подтвердила Кэти. – Но в один прекрасный день все может измениться. Кэш предпочитает лично знать возможно больше инвесторов. Когда он вернется в Штаты, то, скорее всего, позвонит ей и поинтересуется, как у нее дела.

– А что же будет делать тот агент «Блумфилд Вайс», который работает с ней сейчас?

– Это Ллойд Харбин. Его здесь нет. Так что Кэшу представилась на редкость удачная возможность.

Я предпочел промолчать. Наверно, украсть клиента у одного из своих коллег – ничто по сравнению с кражей двадцати миллионов долларов у одного из клиентов. Я вспомнил Дебби Чейтер. Рассказать Кэти о своих подозрениях я не мог и лишь покачал головой.

– Ну и мерзкий он тип, этот Кэш.

– Понимаю, вы имеете все основания так думать, – дипломатично кивнула Кэти. – Действительно, многие его не любят, но на самом деле он не всегда такой плохой. Ладно, согласна, он часто не заслуживает доверия, то и дело обманывает клиентов, он снискал сомнительную славу за переманивание клиентов у своих коллег. Но я бы не сказала, что это – истинный дьявол во плоти.

Я пожал плечами.

– Нет-нет, – продолжала Кэти. – Он и мухи не обидит. В сущности. Кэш – тряпка. Хочет, чтобы все его любили. Даже я. Хотя я на него ворчу, он меня всегда защищает. Месяца два назад мне сказали, что в этом году мне не повысят зарплату. Я работала много и заслужила повышение. Кэш угрожал уволиться, если руководство банка не изменит решение. Боссам пришлось уступить. В «Блумфилд Вайс» найдется немного руководителей, которые так защищали бы своих сотрудников.

Слова Кэти произвели на меня впечатление, но я остался при своем мнении и решил сменить тему.

Кэш прервал разговор с Джансен и крикнул нам:

– Эй, Пол, я рискую заработать какой-нибудь комплекс! Во-первых, вы с Джеком определенно устраиваете заговор. Это заставляет меня нервничать. Два моих клиента договариваются действовать совместно против меня. Наверно, вспомнили какую-нибудь нелепую историю с моим участием. А может, вам и этого покажется мало, и вы начнете настраивать против меня моего партнера.

– Да, Кэш, берегись. Пол выболтал мне все твои секреты, – сказал Джек.

Последние слова заставили меня поежиться. Я понимал, что Джек шутит, но понял ли это Кэш? Я осторожно бросил взгляд на Кэша. Он весело смеялся. Я не заметил никаких признаков озабоченности.

В разговор вступил Вайгель.

– Про Кэша я могу рассказать много интересного. Помнишь Шерил Роузен?

– Эй, Дик, – засмеялся Кэш, – не сочиняй. Это было давным-давно.

– Ты давно знаком с Диком? – спросил я Кэша.

– О, очень давно, – ответил Кэш. – Нас многое связывает. В детстве мы были соседями. Дик был самым умным. Всегда лучший в классе. Колумбийский университет, потом Гарвардская школа бизнеса. А я если что и делал лучше других, так только пил пиво и знакомился с девушками вроде Шерил Роузен.

– Жаль, что вы не видели его бара, – сказал Вайгель. – Он был битком набит каждый вечер. Сотни ребят там развлекались от души. Досадно, что пришлось его закрыть.

– Бар Кэша был недалеко от Тремонт-авеню? – спросил я невинно.

– Сразу за углом, – ответил Кэш.

Вайгель пристально посмотрел на меня. Секунду-другую я выдержал его взгляд, стараясь сохранить бесхитростное выражение. Очевидно, Вайгель подозревал, что я что-то задумал. Мне же ничего не оставалось, как попытаться не дать ему ничем подкрепить свои подозрения.

Кэш снова принялся обхаживать женщину из «Амалгамейтед ветеранс». Вайгель повернулся к Кэти.

– Тебе нравится конференция? – поинтересовался он.

– Очень, – ответила Кэти. – Поразительно, насколько умело работают владельцы этих компаний. Кажется, все их мысли направлены на то, чтобы превратить долги в прибыль.

– Да. Сегодня выступали руководители очень крупных корпораций. Ты слышала человека из «Кем кастингс»? Их операцию разрабатывал я сам. Отличное управление. Это одна из тех корпораций, которые добились действительно больших успехов.

Я тоже слышал выступление президента «Кем кастингс». Руководство корпорации, судя по всему, было достаточно компетентным, да и химическую промышленность нельзя было назвать неудачной отраслью, но, последовав совету банкиров из «Блумфилд Вайс», корпорация залезла в такие долги, что теперь ей придется приложить немалые усилия лишь для выплаты процентов.

– Да, слышала, – ответила Кэти.

– Досадно, что такие операции нам не удается организовать в Европе, – продолжал Вайгель. – Я никак не пойму почему?

Кэти насторожилась. С минуту она молчала. Я чувствовал, как напряженно она раздумывает над ответом, и сосредоточенно ковырял вилкой в тарелке, делая вид, что ничего не замечаю.

– Не знаю, – тщательно подбирая нужные слова, сказала наконец Кэти. – Мне кажется, все дело в том, что наши клиенты не проявляют никакого интереса.

– Всегда трудно сказать, кто не проявляет интереса – клиент или сейлсмен, – дожевывая бифштекс и вызывающе глядя на Кэти, сказал Вайгель. На его лысине выступили капельки пота. – Продажа облигаций «Кем Кастингс» имела очень большое значение для нашей фирмы. Мы остались с пакетом облигаций, которые стоили нам кучу денег. Имей мы систему международного распределения высокодоходных облигаций, этой проблемы вообще бы не возникло.

Кэти сохраняла хладнокровие.

– Дело в том, что большинство наших клиентов просто не хотят идти на риск, связанный с бросовыми облигациями. Заставить их изменить свои взгляды невозможно.

– Заставить невозможно, но с такой фигурой, как у тебя, ничего не стоит их переубедить. – Вайгель расхохотался, отпил глоток вина и подмигнул мне. Я ответил сердитым взглядом.

Кэти растерялась. Очевидно, она не могла решить, то ли принять слова Вайгеля как шутку, то ли посчитать их тем, чем они и были на самом деле, – оскорблением. В конце концов она скованно улыбнулась.

– А, перестань делать вид, что ты чем-то недовольна, – продолжал Вайгель, бросая на Кэти плотоядные взгляды. – Такая красивая девушка, как ты, может продать что угодно кому угодно. Бьюсь об заклад, ты уже установила прочные связи с клиентами. Если бы я вечером посидел где-нибудь с тобой, меня можно было бы уговорить купить все на свете. – Вайгель повернулся ко мне и еще раз подмигнул. – Разве я не прав?

– Дик, – сквозь зубы пробормотала Кэти, – не забывайте, что нас слышат клиенты.

Очевидно, Вайгель выпил слишком много вина.

– Пол – далеко не наивный ребенок. Он знает, как делаются дела. Послушай, Кэти, в «Блумфилд Вайс» я далеко не последний человек, и я не собираюсь на этом останавливаться. Тебе бы не мешало узнать меня поближе. Я могу помочь твоей карьере. Как насчет того, чтобы после обеда нам выпить тет-а-тет по бокалу шампанского?

Вайгель сидел напротив Кэти, а у Кэти очень длинные ноги. Она опустилась в кресле чуть ниже. Через мгновение Вайгель истошно завопил от боли и, казалось, схватился за салфетку, лежавшую у него на коленях. Кэти встала, извинилась, коротко улыбнулась каждому и ушла, постукивая высокими каблучками по деревянному полу.

Я вскочил и побежал вслед за Кэти в бар. Чтобы не расплакаться, она прищурилась и прикусила дрожащие губы.

– Он был не слишком деликатен, да? – сказал я.

– Подонок! – пробормотала Кэти.

– Но вы ответили ему очень красноречиво.

– Да, это мне на секунду доставило удовольствие, – улыбнулась Кэти. – Но, знаете, он прав. Если я буду бить ногой по яйцам всем восходящим звездам «Блумфилд Вайс», удачная карьера мне заказана.

– К черту Вайгеля. К черту «Блумфилд Вайс». Давайте выпьем, – предложил я.

Я взял бокал вина для Кэти и скотч для себя. Кэти отпила глоток.

– Вы слышали, что случилось с Джо Финлеем, нашим трейдером? Он занимался у нас еврооблигациями?

– Нет, а что? – ответил я. Мое сердце забилось быстрее.

– Ужасное несчастье. Вчера его убили в Центральном парке.

– В самом деле? Это действительно ужасно.

Я старался вложить в свои слова точно отмеренную дозу сочувствия, достаточную для того, чтобы признать весь ужас самого факта убийства, и недостаточную, чтобы можно было заподозрить, будто бы нас с Джо связывало нечто большее, чем короткое знакомство.

– Как это произошло? – спросил я.

– Очевидно, он отправился в парк на пробежку. Было темно, и на него напали. Он защищался и убил одного из нападавших. Знаете, ведь раньше он служил в войсках специального назначения, – сказала Кэти и содрогнулась.

Смерть Джо меня не огорчила, и я не чувствовал за собой никакой вины. Я нисколько не сомневался, что он был намерен убить меня. Теперь мне не придется оглядываться на каждом шагу. Жизнь могла снова войти в нормальную колею. Я вспомнил Салли, жену Джо. И Джерри. Конечно, вырастить ребенка без отца нелегко, но все же для Салли это будет намного проще, чем с таким отцом, как Джо.

– Полиция нашла убийц? – спросил я.

– Нет еще, но ведь прошло совсем немного времени, – ответила она и нервно отпила еще глоток. – Знаю, это может прозвучать ужасно, но, признаюсь, мне он никогда не нравился. Он был неуправляем. И опасен.

Я поторопился – может быть, слишком поторопился – успокоить Кэти.

– Ничего ужасного, – сказал я.

От Кэти не ускользнул мой тон, и она вопросительно подняла брови. Потом ее внимание отвлекла какая-то сцена, которая! разыгрывалась у меня за спиной.

– Вы только посмотрите! – сказала она.

Я обернулся. Через толпу к бару пробивался коренастый Маршалл Миллз. На его руке повисла соблазнительного вида пышная блондинка с большими голубыми глазами и пухлыми ярко-красными губками, которые, казалось, никогда полностью не закрывались. При каждом шаге она изгибалась всем телом, задевая бедром Миллза.

Недалеко от нас, перед самым входом в бар, супружескую чету остановил Кэш.

– Маршалл! – крикнул Кэш.

– Кто вы такой, черт возьми? – зло выплюнул рассерженный Миллз.

– Я – Кэш Каллахан, сейлсмен банка «Блумфилд Вайс». Я лишь хотел сказать, что ваше выступление произвело на меня очень большое впечатление. Чрезвычайно интересное, содержательное, заставляющее думать.

– Ненавижу сейлсменов. Убирайтесь! – прорычал Миллз.

Кэти хихикнула.

– Наконец-то Кэш нашел достойного противника, – прошептала она.

Но Кэш не собирался так просто сдаваться. Он на секунду задумался, пытаясь угадать слабые места Миллза, потом сказал:

– Миссис Миллз, я в восторге от вашего последнего фильма. Как он называется – «Сумерки в Танжере»? Разумеется, по фотографиям в прессе я давно знал, что вы – красавица, но я и представить себе не мог, что вы к тому же и великая актриса.

Не только миссис Миллз, но даже Кэти и я были захвачены врасплох. Впрочем, миссис Миллз оправилась от потрясения первой, она опустила ресницы и по-техасски томно протянула:

– Благодарю вас, сэр.

– Не за что, не за что. Надеюсь, у такого прекрасного фильма будет продолжение?

В разговор снова вмешался Маршалл. Он гордо объяснил:

– Продолжение будет называться «Лунный свет в Марракеше». Мы должны начать съемки через пару месяцев. Я рад, что вам понравились «Сумерки». Жаль, что из критиков на фильм обратили внимание только несколько безграмотных алкашей, которые не узнали бы и Мерил Стрип 168, появись она в школьном спектакле.

Миллза мучила одышка, по его лицу стекали струйки пота.

– Успокойся, медвежонок, успокойся, не забывай, что у тебя давление, – проворковала миссис Миллз.

– Ты права, крошка, – отозвался супруг.

– Разрешите представить вам двух самых преданных держателей ваших акций из Англии, Кэти Лейзенби и Пола Марри.

Я в изумлении раскрыл было рот, но Кэш заговорщицки подмигнул нам, и мне ничего не оставалось, как подыграть ему, Мы с Кэти промычали нечто, что должно было означать вежливое приветствие. Миллз не скрывал удивления. Он и не подозревал, что где-то остались преданные держатели его акций, тем более в Англии.

– Я слышал, вы ищете инвесторов для вашего нового предприятия, – продолжал Кэш.

– Да, это крупное месторождение рядом с эквадорским берегом, но мне сказали, что ни один из этих тупых идиотов не хочет давать мне деньги. Я мог бы научить их кое-чему в инвестировании. Эти кретины не понимают...

– Медвежонок, – промурлыкала миссис Миллз.

– Ты права, дорогая.

– Что ж, кажется, я знаю, кто сможет вам помочь, – сказал Кэш.

Я отчаянно замотал головой, давая понять Кэшу, что ни при каких условиях не позволю втянуть «Де Джонг» в эту авантюру. Возможно, в нефтедобывающей промышленности прибыли действительно высоки, но только дурак может довериться Маршаллу Миллзу. К счастью, Кэш потянул Миллза и его жену к стоявшей неподалеку Мадлен Джансен.

– Он с ума сошел, если думает, что ему удастся заставить ее слушать Миллза, а тем более дать ему деньги, – сказала Кэти. – Год назад «Амалгамейтед ветеранс» очень много потерял на пакете облигаций одной из его компаний.

Несколько минут мы молча наблюдали за разговором. Примерно через четверть часа они разошлись, и Кэш направился к нам. На его лице сияла широкая, от уха до уха, улыбка, он радостно в буквальном смысле слова потирал руки.

– Бармен, бутылку «Дом Периньон», пожалуйста, – сказал он. – И три бокала.

Пока Кэш разливал шампанское, Кэти, не утерпев, спросила:

– Уж не хотите ли вы сказать, что Мадлен Джансен согласилась дать ему деньги?

– Пятьдесят миллионов, – ответил Кэш.

– Как вам это удалось, черт возьми? – воскликнула Кэти.

– Частично за счет цены. Миллз собирается платить на два процента больше среднего дохода по бросовым облигациям новых выпусков. Но главное не в этом, а в гарантиях. Если Миллз откажется от уплаты или попытается выкинуть какой-нибудь трюк, то к «Амалгамейтед ветеранс» переходит авторское право на «Сумерки в Танжере» и «Лунный свет в Марракеше». Тогда Джансен может запретить распространение и демонстрацию фильмов. Это должно подействовать даже на Миллза.

– Понятно. А если его сердце откажет, то это удержит от неразумных поступков и вдову, – сказал я.

Кэш засмеялся.

– Я видел Лолу Миллз в «Сумерках в Танжере» и, признаться, был удивлен, почему его сердце уже не отказало. Она настоящая гимнастка.

Я не мог не рассмеяться вместе с Кэшем. Мне оставалось только восхищаться его поразительным талантом. Я бы никогда не смог уговорить работать вместе этих двух людей, между которыми не было абсолютно ничего общего.

Пятнадцатая глава

Я покорно позавтракал вместе со всеми участниками конференции и отправился на утреннее заседание. Мне хотелось послушать, что скажут боссы компании «Фэруэй». Джек Салмон не нарушил своего обещания и тоже пришел. Я сел рядом с ним.

На конференции многие компании старались заразить аудиторию своим энтузиазмом, но совет директоров компании «Фэруэй» превзошел всех. О гольфе и мототележках для гольфа они знали абсолютно все. В США популярность этой игры неуклонно растет. Дать возможность играть большему числу желающих можно двумя путями, и оба пути вполне устраивали «Фэруэй». Можно строить больше площадок для гольфа, тогда потребуются новые флотилии мототележек. А можно активнее использовать существующие площадки, чтобы на них в течение дня проводилось больше игр, но тогда ни на одной из площадок тоже никак без мототележек не обойтись.

Джерри Кинг, главный исполнительный директор компании «Фэруэй», знал всех, кто имел хоть какое-то отношение к гольфу. В способах использования своих связей он был неразборчив. Лучшие игроки в гольф финансировали производство его тележек и вносили незначительные усовершенствования в их конструкцию. Кинг знал самых известных проектировщиков площадок, и те рекомендовали его тележки для новых спортивных центров. Он в деталях рассказал и о тесных связях его компании с распространителями.

Компания «Фэруэй» успешно отвоевывала позиции на рынке у своих конкурентов, и в течение двух последних лет ее оборот возрастал на 25 процентов ежегодно. Финансирование такого стремительного расширения производства невозможно без крупных займов. Я понял, что в Лондоне мне придется тп^ательно изучить все экономические расчеты, чтобы убедиться, что «Фэруэй» сможет выплатить долги. Если результат расчетов будет положительным, то, возможно, «Фэруэй» станет выгодным объектом для инвестиций.

После доклада Джек сказал:

– Уф! Как вам понравилась эта компания? У меня терпения не хватает, хочется поскорей ухватить пакет этих облигаций. Что вы об этом думаете, Пол?

– Что ж, кажется, компания действительно неплохая, – ответил я.

Джек засмеялся.

– Неплохая, – протянул он, подражая моему английскому акценту. – Это же настоящая бомба!

– До встречи завтра в вашем офисе, – сказал я и ушел.

Возле дверей конференц-зала за столиком сидела женщина. Она записывала желающих поехать на следующий день в Лас-Вегас. В программе экскурсии было посещение трех казино, а гвоздем программы, разумеется, должно было стать только что открывшееся казино «Таити». Я подошел к столику и добавил к списку свою фамилию. Я все еще не имел ни малейшего представления, почему убили Дебби. Возможно, здесь была какая-то связь с «Тремонт-капиталом». А может быть, в убийстве был замешан Пайпер. Мне очень хотелось с ним встретиться. Об Ирвине Пайпере мне нужно было узнать еще очень многое.

Во время ленча должен был выступать известнейший американский ведущий телевизионных интервью с разными знаменитостями, фамилию которого я услышал первый раз в жизни. Я решил улизнуть с ленча, найти укромное местечко возле какого-нибудь бассейна и вздремнуть.

Кроме главного плавательного бассейна на территории отеля во множестве были беспорядочно разбросаны и небольшие бассейпчики. Я уже давно приметил один из них, в стороне от проторенных троп, в дальнем углу территории. Он располагался в центре дворика в испанском стиле и казался самым подходящим местом, если тебе захотелось скрыться от людей на часок-другой.

Возле бассейна не было ни души. Я выбрал подходящее место, лег и закрыл глаза.

Должно быть, я и в самом деле задремал, потому что меня разбудил негромкий всплеск воды. Кто-то нырнул в бассейн. Я открыл глаза и увидел Кэти. Стройная, гибкая, высокая Кэти оказалась к тому же отличной пловчихой – на поверхности воды за ней оставалась лишь легкая рябь.

Через несколько минут Кэти вышла из воды в дальнем от меня углу дворика и стала вытираться. Не знаю, заметила она меня или нет; скорее нет, потому что я лежал лицом вниз. Закрыв один глаз, в который било солнце, я смотрел, как Кэти медленно вытерла полотенцем сначала одну длинную, золотистую от загара ногу, потом вторую, потом выпрямилась, растерла плечи. Я восхищался изящными изгибами ее тела, которые соблазнительно подчеркивал купальный костюм.

Кэти легла и закрыла глаза. Минут через пять во дворике зашуршали чьи-то шаги. Я поднял голову и сразу узнал лысину Дика Вайгеля. Над резинкой его бермудских шорт, как надувной спасательный круг, нависло толстое брюхо. Думаю, он не заметил меня, потому что его внимание сразу привлекла Кэти, принимавшая солнечные ванны. Вайгель заковылял к ней, опустился на корточки и что-то сказал. Слов я не слышал, но видел, что Кэти приподнялась и спокойно ответила Вайгелю.

Потом Вайгель как бы невзначай положил руку ей на бедро. Кэти немедленно сбросила его руку, однако он снова, на этот раз более твердо, взял ее за бедро, а другой рукой попытался обнять за плечи.

Я не стал дожидаться реакции Кэти, вскочил, помчался к ним, схватил Вайгеля за руку и рывком поднял его на ноги. От неожиданности толстый коротышка пошатнулся, чем я не преминул воспользоваться, нанеся ему точный прямой удар в челюсть. Вайгель нелепо взмахнул руками и тяжело плюхнулся в бассейн.

Наверно, он на мгновение потерял сознание, но, оказавшись под водой, пришел в себя и тут же поднялся на поверхность. Он судорожно глотнул воздуха, поплыл к дальнему от нас бортику бассейна и вылез из воды. На каменные плиты с него стекала вода, он раскраснелся от ярости.

– Что ты делаешь, ... твою мать? – заорал он. – Я только хотел поговорить с этой сучкой. Тебе это так не пройдет! Теперь береги свою жопу, Марри! Я тебя раздавлю, как комара!

Вайгель поднял свое полотенце и, не переставая выкрикивать угрозы и оскорбления, ушел. Я молча проводил его взглядом.

Кэти сидела на лежаке, обхватив колени руками и опустив на них голову.

– Как вы думаете, Вайгель наконец поймет, что каждый раз, как только он снова станет приставать к вам, ему будет больно? – сказал я.

– Надеюсь, – ответила Кэти, уставившись в одну точку перед собой.

Я сел на лежак рядом с ней. Несколько минут мы молчали, но я чувствовал, что ее гнев постепенно утихает.

– Ненавижу эту контору, ненавижу всех, кто в ней работает, – пробормотала Кэти.

Я ничего не сказал. Я мог лишь посочувствовать ей, которая вынуждена работать на такого подонка, как Вайгель, быть у него на побегушках, терпеть его наглость. Ничего удивительного, что она ненавидела свою работу. Но тогда непонятно, зачем она держится за нее? Кэти казалась мне достаточно сильной личностью. Почему бы ей не послать всех к черту и не уйти? Наверно, она не хочет так легко сдаваться, подумал я.

Занятые каждый своими мыслями, мы посидели еще минут пять, потом Кэти выпрямилась и встала. На ее лице на мгновение появилась нервная улыбка.

– Спасибо, – почти шепотом сказала она мне, схватила свою одежду и выбежала из дворика.


Дневное заседание началось в два часа. Я слушал, как исполнительный директор компании кабельного телевидения рассказывал о своих планах создания и эксплуатации крупнейшей и лучшей в стране сети, но смысл его пламенной речи доходил до меня с трудом. Вполуха слушал я и директоров двух других компаний, которые выступали позже. Мои мысли были всецело поглощены Кэти. В те минуты у бассейна я впервые ощутил, что она мне не безразлична. Мне не давали покоя ее незащищенность, ее ранимость. Та напористая женщина-бизнесмен, с которой я познакомился в лондонском офисе нашей компании, вдруг оказалась смелой, но гонимой девушкой, которая нуждалась в защитнике.

На тот вечер программой конференции предусматривалось барбекю со спиртными налитками возле главного плавательного бассейна отеля. С вершин «Верблюда» дул легкий прохладный ветерок. Он рябил воду в бассейне, и в ней плясали отражения тлеющих в жаровнях углей, белых скатертей на столах, десятков блейзеров и летних платьев участников конференции и гостей. С другой стороны бассейна до меня доносились непринужденный смех и пение сверчков. Все это происходило под неестественно звездным небом, казавшимся мне голливудской декорацией.

Вечер был прекрасным. Разыскивая Кэти, я переходил от одной группы серьезных молодых мужчин и женщин к другой, обмениваясь с ними несколькими вежливыми фразами. Всем нужно было расслабиться после двух напряженных дней.

Осматриваясь, я перехватил взгляд Вайгеля. Этот подонок не из тех, кто забывает и прощает, подумал я.

– Пол? – раздался у меня за спиной женский голос. Я повернулся. Это была Мадлен Джансен.

– О, добрый вечер.

– Как вам понравилась конференция?

– Э-э, было очень интересно, – сказал я, оглядываясь по сторонам.

Мадлен спросила еще что-то и выжидающе смотрела на меня, очевидно, рассчитывая на ответ. Я пропустил ее вопрос мимо ушей.

– Прошу прощения, я прослушал. У меня был тяжкий день, – извинился я.

– Вам понравились какие-нибудь компании?

– Да, одна. «Фэруэй». У меня осталось довольно хорошее впечатление.

Где же она? Должна быть где-то рядом.

– Ах, так?

Наконец-то я ее увидел.

– Прошу прощения, – извинился я перед Мадлен и стал проталкиваться к ней.

Кэти стояла в центре небольшой группы и разговаривала с Кэшем. На минуту я остановился, мне хотелось просто смотреть на Кэти, восхищаться ею. На ее лице танцевали отблески тлеющих углей, освещая ее улыбку, отбрасывая тени, от которых ее темные глаза казались не просто большими, а огромными. Я подошел ближе.

– Кэти, – позвал я. Она повернулась, увидела меня, и на мгновение ее вежливая улыбка стала радостной, сияющей. Она немного зарделась и сказала:

– Добрый вечер.

– Добрый вечер.

Последовала пауза. Не неловкая и не трудная, просто пауза.

– Теперь вам лучше? – спросил я.

– О, вы имеете в виду после того, что произошло днем? – сказала она. – Да, все в порядке. И спасибо за все.

Голос Кэти подсказал мне, что это не просто вежливая фраза, что она действительно благодарна мне. Я обвел взглядом сотни людей, развлекавшихся под звездным небом пустыни.

– Вы не в первый раз на подобных представлениях? – спросил я.

– В первый, но в Финиксе я однажды уже была, – ответила Кзти. – На автобусе «Грейхаунд». Это было несколько лет назад. Я тогда была студенткой, поэтому в таких отелях мы, конечно, не останавливались. Мы исколесили всю Америку.

– Вы путешествовали одна?

– Нет, с приятелем.

Я представил себе Кэти-студентку, путешествующую по жаркой Аризоне. Беззаботная, веселая, в джинсах, в майке, длинные волосы собраны в «конский хвост». «Счастливчик», – подумал я и покраснел, поняв, что произнес это слово вслух.

– Я не встречалась с ним уже много лет, – засмеялась Кэти.

– А сейчас вы с кем-нибудь встречаетесь? – сорвалось у меня с языка. Лишь когда эти слова были произнесены, я понял, насколько важным для меня был этот вопрос и как я надеялся получить желанный ответ.

Я получил тот ответ, на который надеялся.

– Нет, – сказала Кэти, – ни с кем. Она помедлила, потом бросила на меня взгляд. – А вы?

Я сразу вспомнил Дебби, ее круглое лицо, ее всегда смеющиеся глаза и то, о чем мы болтали за несколько часов до ее смерти. Тот разговор открыл мне глаза на многое. Я понял, что жизнь дается человеку для того, чтобы он наслаждался ею и делил ее с другими людьми. Таким человеком для меня могла бы стать Дебби. Дебби умерла, но я не забыл ее жизнелюбия, мне казалось, она и сейчас требует, чтобы я остался с Кэти, смеется над моей застенчивостью. Но объяснить все это Кэти я не мог.

– Нет, ни с кем, – сказал я. Мне показалось, что мои слова подействовали на Кэти успокаивающе, и я приободрился. – Так где вы еще побывали на том автобусе? – спросил я.

Кэти подробно рассказала мне о ее путешествии по Америке и о многом другом. О друзьях, о семье, об университете, о книгах, о мужчинах. Я тоже говорил о многом. Мы сидели на газоне лицом к бассейну и провожали взглядами других участников вечеринки, постепенно расходившихся спать. Мы проговорили до половины третьего, когда возле бассейна давным-давно не осталось ни души. Мы встали, и я, боясь испортить прекрасный вечер, попрощался с Кэти, поцеловал ее в щеку и, напевая про себя, отправился в свой номер.


Я взял такси и, как мы и договаривались, поехал в город к Джеку Салмону. Через окно я посматривал на лес щитов с рекламными объявлениями и на обожженные солнцем деревянные склады и магазины, которые протянулись по обеим сторонам ведущего в Финикс шоссе, и думал о Кэти. Я вспоминал ее темные глаза и ее умное лицо, я думал о ее незащищенности, которую я так остро почувствовал накануне, когда мы сидели возле бассейна.

Впрочем, ранимой и незащищенной была не только Кэти. Перед Кэти я раскрыл свою душу, и теперь она могла делать с ней что угодно. После смерти отца я старался скрывать свои чувства, защищать их от внешнего мира, даже от болезни матери. Свою эмоциональную энергию я направил сначала в легкую атлетику, потом в финансовый бизнес. Сила воли, целеустремленность и самодисциплина. Благодаря этим качествам я завоевал олимпийскую медаль. Благодаря этим качествам я мог бы стать первоклассным трейдером.

А теперь неожиданно для самого себя мне захотелось ослабить железную самодисциплину, которую я вырабатывал годами. Это меня пугало, но и радовало тоже. Почему бы и нет? Стоило рискнуть. Мне было любопытно посмотреть, что из этого получится.

Но захочет ли этого Кэти? Пережить отказ будет нелегко. Очень нелегко.

Мы подъехали к штаб-квартире «Финикс просперити». Все здание в буквальном смысле слова сияло на солнце. Похоже, оно было построено из того же стекла, что и солнцезащитные очки, в которых можно увидеть собственное изображение. Гигантская сверкающая коробка возвышалась над смешением из бетона, асфальта, дерева и пыли, которое составляет первый этаж любого современного американского города.

Такси остановилось возле автостоянки, оказавшейся на три четверти пустой. Я вышел и направился к главному зданию «Финикс просперити». Оно произвело на меня устрашающее впечатление. Рядом шумела оживленная автотрасса, но возле самой гигантской коробки царило пугающее спокойствие. Никто не входил в здание, никто из него не выходил. Оно напомнило мне одно из тех секретных дьявольских сооружений, которые появлялись в конце каждого второго фильма о подвигах Джеймза Бонда. Я почти готов был к тому, что меня встретит бесстрастный робот в экзотической униформе. Действительность оказалась более прозаичной: толстый охранник неохотно оторвался от газеты и жестом показал, что я могу пройти к лифтам.

Отдел инвестиций находился на третьем этаже. Секретарша предложила мне подождать, и я опустился в одно из четырех кожаных кресел, теснившихся одно к другому посреди просторной и почти пустой приемной.

В ожидании я взял лежавший на журнальном столике годовой отчет банка «Финикс просперити». На обложке красовалось здание штаб-квартиры банка на фоне неестественно голубого неба. Лозунг над фотографией гласил: «Приносит процветание». Я полистал брошюрку. В ней подробно расписывалось, как «Финикс просперити» помогает обществу. Я узнал, что в Финиксе и окрестностях работают двадцать филиалов банка.

Под одной из статей стояла подпись исполнительного директора банка, некоего Говарда Фарбера. В статье он упоминал о тех финансовых трудностях, с которыми банк столкнулся два года назад, и о том, что благодаря вливанию капитала извне в конце концов удалось выправить баланс. Ни слова о том, из какого источника вдруг полились эти деньги.

Я бегло просмотрел баланс. Капитал банка за два года вырос с десяти до пятидесяти миллионов долларов. Должно быть, сказалось то самое вливание. Оборотные средства тоже резко возросли – от ста миллионов два года назад до пятисот миллионов долларов сейчас. Снова нигде ни малейшего намека на то, откуда взялись деньги. Может, Джек просветит меня.

Как раз в этот момент в приемной появился Джек Салмон.

– Привет, Пол. Рад вас видеть, – сказал он, протягивая руку.

– Мне тоже приятно с вами встретиться, – сказал я, отвечая на рукопожатие.

– Пойдемте, я вам все покажу.

По узкому коридору Джек провел меня в просторный кабинет, посреди которого стояли четыре полностью оборудованных рабочих места.

– Садитесь, – пригласил меня Джек.

– Итак, объясните мне, чем вы занимаетесь целый день, – начал я.

– Вы знаете, как работают ссудо-сберегательные банки? – вопросом ответил Джек.

– Примерно так же, как наши строительные общества? – предположил я.

– Что ж, многие начинали именно так, – согласился Джек. – Это были небольшие сберегательные банки, обслуживавшие только местных жителей. Их фонды позволяли выдавать ссуды под залог. Все было очень консервативно, очень скучно.

– Вы не похожи на клерка, который дни напролет пишет закладные, – заметил я.

Джек усмехнулся.

– Я не пишу. Несколько лет назад государственный контроль над ссудо-сберегательными банками был отменен. Теперь мы можем инвестировать деньги куда угодно – в перепродаваемую недвижимость, в еврооблигации, даже в бросовые облигации. Мы можем участвовать в инвестировании любых интересных проектов.

– Но какой смысл вкладчикам оставлять деньги у вас, если вы собираетесь пустить их в рискованные операции? А если ваши инвестиции не оправдают надежд? Ваши вкладчики потеряют все.

– Вот в этом-то вся прелесть, – с улыбкой возразил Джек. – Сохранность всех вкладов гарантируется правительством США, а именно Федеральной корпорацией по страхованию счетов в ссудо-сберегатеяьных ассоциациях. Мы можем брать сколь угодно крупные займы и играть ими так, как нам вздумается. Вкладчика это не волнует, потому что он может положиться на гарантии дядюшки Сэма. Все очень просто.

– А как же с держателями акций? Ведь они-то точно могут потерять все?

– Да, вы правы. Но потенциальная прибыль огромна. На каждые десять миллионов инвестиций они могут взять займов еще на девяносто миллионов, опять-таки с правительственной гарантией. Значит, при удачном вложении займов они могут заработать в несколько раз больше их первоначальной инвестиции. Соблазн очень велик, особенно если они могут себе позволить в случае невезения потерять вложенные на первом этапе деньги.

Так вот то, что я искал! «Денежный станок дядюшки Сэма» оказался американской системой ссудо-сберегательных банков! На схеме Вайгеля сорокамиллионная инвестиция означала вклад «Тремонт-капитала» в ссудо-сберегательный банк. При наличии правительственной гарантии на займы эти сорок миллионов нетрудно превратить в несколько сотен миллионов долларов. И даже если банк потерпит неудачу, то «Тремонт-капиталу» придется просто отказаться от выполнения обязательств по своим облигациям. Это был еще один «новаторский метод финансирования», которым мог бы гордиться даже сам Маршалл Миллз. Мне было нетрудно догадаться, какой денежный мешок купил «Тремонт-капитал». Я надеялся, что Джек подтвердит мои догадки.

– В приемной я читал ваш годовой отчет, – сказал я. – Там упоминается, что год-два назад было произведено значительное вливание капитала. Вы не можете раскрыть мне его источник?

– Прошу прощения, но, к сожалению, этого я не могу сказать.

Ладно, подумал я. Возможно, позже я сам это выясню.

– Расскажите мне о самых интересных инвестициях, – попросил я.

– О, мы вкладываем в недвижимость, в бросовые облигации, в один тематический парк, даже в одно казино.

– Казино? Интересно. Возможно, это именно то, о котором мне так много говорили.

– О, это действительно изумительное заведение в Лас-Вегасе, – начал Джек и тут же осекся. – Прошу прощения, боюсь, меня не поймут, если узнают, что я рассказал вам о казино. Достаточно, если я скажу, что это грандиозная операция. В самом деле грандиозная.

Я был уверен, что Джек умирал от желания похвастать особенно выгодным вложением. Не только я сожалел о том, что он не может всласть поболтать о казино.

– Очень интересно. Уверен, вы можете рассказать мне в общих чертах, не называя имен.

Я мог бы добавить, что имя инициатора мне уже известно.

– Это колоссальное предприятие. Мы наняли превосходного проектировщика, чтобы построить одно из лучших, если не лучшее, казино в стране. Строительство практически завершено. Нам осталось только ждать, когда будет закрыто финансирование бросовых облигаций и мы получим свои деньги.

– На какую прибыль вы рассчитываете? – поинтересовался я.

– Процентов сто, – улыбаясь, ответил Джек.

– Ого! Неплохо, совсем неплохо, – отозвался я.

Итак, «денежный станок дядюшки Сэма» брал деньги местных вкладчиков, обеспеченные государственным поручительством, и использовал их для строительства «Таити» Ирвина Пайпера. Теперь меня интересовал другой вопрос – кто стоит за инвестициями «Финикс просперити»? Надо думать, Джек Салмон не мог быть мозгом операции.

– Вам заранее говорят, во что нужно инвестировать деньги, или вы можете делать все, что считаете нужным? – спросил я.

– Бывают разные ситуации, – объяснил Джек. – Иногда мне говорят, какие бумаги нужно покупать. Иногда боссы принимают мое предложение. Кажется, они ценят мое мнение. Знаете что? У меня из головы не идет эта компания «Фэруэй». Вы не поможете мне купить их облигации? Я намерен приобрести на пять миллионов.

– Я бы с удовольствием, – сказал я, – но, думаю, мне лучше понаблюдать со стороны. А вы действуйте.

– Хорошо. Подождите минутку, я позвоню боссу.

Джек набрал номер и с телефонной трубкой отошел так, чтобы мне ничего не было слышно. До этого момента он был обыкновенным хвастуном, теперь даже его поза говорила о послушании, полном подчинении. Мне он напомнил щенка, который ждет пинка от своего хозяина. Через несколько минут очень серьезного разговора, во время которого Джек большей частью слушал, он положил трубку.

– Уф! Мое предложение очень понравилось, – возбужденно сверкая глазами, сообщил он. – Он сказал, чтобы я покупал не на пять, а на двадцать миллионов. Наконец-то боссы начинают меня ценить. Итак, приступаем.

Щенок завилял хвостом. Неожиданно хозяин бросил ему кость.

Я наблюдал, как Джек покупает на двадцать миллионов долларов облигаций «Фэруэй». Несмотря на все его заверения об огромном опыте работы на рынке, Джек действовал крайне неумело. Покупать бросовые облигации на такую большую сумму нужно очень осмотрительно. Я мог себе представить, как на его месте поступил бы Хамилтон. Сначала он потихоньку разузнал бы, у кого из дилеров есть нужные ему облигации. Он тщательно замаскировал бы свои намерения, бросив несколько «копченых селедок», то есть сделав такие отвлекающие маневры, после которых никто из дилеров не смог бы с уверенностью сказать, чего же именно он хочет. Лишь когда Хамилтон найдет дилера, который мог бы продать ему если не все, то хотя бы большую часть облигаций по самой низкой цене, он раскроет карты этому дилеру и скажет точно, что ему нужно. После этого дилеру останется только попотеть, чтобы потихоньку выкупить облигации у своих клиентов, не тревожа без нужды рынок.

Но Джек определенно не был Хамилтоном. Для начала он поговорил с десятью брокерами о цене на эти облигации и купил па два миллиона у каждого из трех, предлагавших самую низкую цепу. Пока все шло вроде бы нормально. Проблемы возникли, когда Джек попытался выкупить облигации на оставшиеся четырнадцать миллионов. К его удивлению, их курс уже подскочил на три-четыре пункта. Все дилеры поняли, чего хочет Джек; хуже того, каждый дилер знал, что всем его коллегам это тоже известно. До обеденного перерыва Джек главным образом пререкался с дилерами, обвиняя их в том, что они намеренно завышают цену. Когда я ушел, ему нужно было купить еще на восемь миллионов. Настроение у Джека было хуже некуда.

На такси я вернулся в отель и, прежде чем забрать свои вещи и рассчитаться, позвонил Томми в Нью-Йорк.

– Рад вас слышать. – Как всегда, голос Томми звучал спокойно и непринужденно. – Надеюсь, вы воспользовались каникулами под тропическим солнцем и приобрели настоящий южный загар.

– Мне кажется, что, если я услышу еще одного самодовольного исполнительного директора, всерьез рассуждающего о совпадении интересов и повышении курса акций, я не выдержу и взорвусь, – сказал я. – Как ваши успехи?

– Пока никаких успехов. Полиция не очень охотно идет навстречу. К тому же оказалось довольно трудно добраться до бумаг Шофмана. Но не беспокойтесь, я еще не сдался. А вы что-нибудь узнали?

– Да, я поработал неплохо. – Я рассказал Томми о том, что мне удалось выведать у Джека Салмона и о том, как я расшифровал тайну «денежного станка дядюшки Сэма». – Могу я попросить вас еще об одном одолжении? – спросил я.

– Конечно, – охотно отозвался Томми.

– Попытайтесь узнать, кто года два назад перекупил «Финикс просперити». Это обошлось покупателю в сорок миллионов долларов. Возможно, что-то удастся обнаружить в базе данных, где хранятся сообщения прессы, хотя, скорее всего, сделка была сугубо приватной. Готов биться об заклад, что без «Блумфилд Вайс» здесь не обошлось. Банк мог быть консультантом или у «Финикс просперити», или у покупателя. Посмотрите, не осталось ли каких следов в банке.

– Это опасное занятие – совать свой нос в финансовые бумаги частной корпорации. За такие проделки можно угодить в тюрьму.

– Знаю. Я догадываюсь, кто был покупателем, но мне нужны доказательства. Прошу прощения, Томми. Если вы откажетесь, я вас пойму.

– Нет-нет. От меня так просто вы не отделаетесь. Это очень интересно. Я разыщу нужную информацию. Где вас искать?

– Два дня я буду в «Таити», – ответил я. – Можете позвонить мне туда. Удачи.

Меня радовало, что Томми относится к моим просьбам и поручениям, как к забаве. Было неприятно просить его заниматься рискованными делами, но он сам охотно брался за них. Кроме того, он получал шанс расквитаться с «Блумфилд Вайс». Его выгнали, что еще ему терять?

Чем отчетливее вырисовывалась картина всей аферы, тем тревожней становилось у меня на душе. За всем этим стоял очень опасный человек. Дебби и Грег Шофман были убиты, едва они напали на след «Тремонт-капитала». Я шел по их стопам и не мог чувствовать себя в безопасности. Но кое-что я уже узнал. Меня особенно радовала разгадка тайны «денежного станка дядюшки Сэма». Если Томми удастся найти ответы на мои вопросы, то я буду очень близок к решению всей проблемы. Я поработал неплохо, и даже Хамилтон будет вынужден это признать. Я докажу, что, доверившись мне, он сделал правильный выбор.

Шестнадцатая глава

До Лас-Вегаса мы летели с шиком. Для некоторых наиболее ценных инвесторов Ирвин Пайпер предоставил свой личный реактивный самолет. К моему удивлению, я тоже оказался в этой компании. Кроме меня на борту самолета были три-четыре представителя крупнейших инвестиционных банков, Джек Салмон, Мадлен Джансен, Кэш, Вайгель и Кэти.

Кэш чувствовал себя так, словно всю жизнь летал на подобных самолетах. Пайпер подготовил машину для перевозки в свое казино богатых любителей азартных игр. На борту имелся бар, где среди прочего стояло и несколько бутылок охлажденного шампанского. Кэш даром времени не терял и заставил едва ли не всех взять по бокалу. Через несколько минут салон заполнился веселой болтовней и смехом. Кэш был в своем амплуа.

Вайгель нашел телевизор и коллекцию порнографических видеофильмов. Он поспешил включить видеомагнитофон и с нескрываемым удовольствием просматривал фильмы. Кэти, которую Вайгель заставил сесть рядом с ним, отвернулась и уставилась в иллюминатор, всем своим видом демонстрируя отвращение.

Я сидел рядом с Мадлен Джансен. Шампанское досталось и нам. Мадлен подняла свой бокал.

– Ваше здоровье.

– Ваше здоровье.

Мы сделали по глотку. Пузырьки шампанского танцевали у меня на языке и щекотали в носу. На высоте шампанское всегда действует сильнее.

Я бросил взгляд в иллюминатор. Под нами расстилалась Аризонская пустыня. В этот момент мы пролетали над невысоким горным хребтом, где она собралась в коричневые, желто-оранжевые и черные складки. Скалы, песок и тени от слепящего солнечного света. Зелени нигде не было ни пятнышка. Насколько я мог видеть, единственным признаком присутствия человека в этом безжизненном краю была прямая автомагистраль, впрочем, тоже пустая. С высоты тридцати тысяч футов из салона с кондиционированным воздухом казалось, что пустыня скована холодом. Трудно было себе представить невыносимую жару, царившую на уровне песков.

Мадлен обернулась и бросила взгляд туда, где сидела Кэти.

– Кажется, в Финиксе вы были очень заняты, – сказала она.

Я залился краской.

– Да, прошу прощения. Похоже, я был не слишком вежлив, да? Надеюсь, вы простите меня?

– Да, конечно, – засмеялась Мадлен.

Я смутился. Оказывается, моя увлеченность Кэти ни для кого не осталась секретом. Но Мадлен, очевидно, лишь незло посмеивалась.

– Вы уже бывали в Лас-Вегасе? – спросила она.

– Нет, это будет мой первый визит. Мне очень интересно своими глазами взглянуть, что это такое. А вы?

– Раза два-три.

– На отдыхе или как инвестор?

– Нет, я здесь не отдыхала, – объяснила Мадлен. – Мне пришлось несколько раз инспектировать объекты наших инвестиций в городе.

– Эти инвестиции были связаны с бросовыми облигациями? – поинтересовался я.

– Да, большей частью, – ответила Мадлен, – хотя раза два мы участвовали и в обычных инвестициях в казино.

– В самом деле? – удивился я.

– Да. В сущности, «Таити» частично принадлежит и нам.

Наконец-то! Нашелся хоть один человек, который не собирался скрывать, что ему принадлежит.

– Это интересно. И какого вы мнения об этой операции? – спросил я.

Мадлен бросила на меня насмешливый взгляд.

– А какого мнения вы?

Я неловко поежился. Очевидно, эта женщина знала свое дело, и мне вовсе не хотелось прикидываться дурачком. С другой стороны, затея с казино никогда не вызывала у меня энтузиазма, даже задолго до того, как я узнал о темном прошлом Пайпера.

– Я плохо разбираюсь в игорном бизнесе, поэтому могу ошибаться, но, должен признаться, мне эта операция совсем не нравится.

– И почему же? – спросила Мадлен. На ее губах играла легкая улыбка.

– Я не убежден, что игорный бизнес надежно защищен от последствий экономического спада, особенно та его часть, которая связана с семейным отдыхом. Все очень просто – в период депрессии меньше отдыхающих уезжают далеко от дома. А в экономических прогнозах вообще не учтена такая ситуация, когда значительная часть номеров и столиков будет пустовать.

Мадлен с интересом посмотрела на меня.

– Продолжайте, – сказала она.

– И еще сам Ирвин Пайпер. Нет сомнения, он – очень опытный инвестор. Но у меня такое ощущение, что для него «Таити» – это в первую очередь возможность самовозвеличения. Он намерен построить самый эффектный отель в мире и ради достижения этой цели, кажется, способен на финансовые нарушения. – Я вздохнул. – Честно говоря, я просто не доверяю ему.

Мадлен долго сверлила меня серьезным взглядом.

– Думаю, вы правы, – сказала она наконец.

– Тогда почему вы согласились инвестировать проект? – спросил я.

– Согласилась не я, а «Амалгамейтед ветеранс», – ответила она. – Идея принадлежала одному из моих сотрудников, и он отстаивал ее с исключительной настойчивостью. У него было много разумных доводов. «Таити» станет одним из популярнейших казино в мире, а Арт Бакси давно завоевал репутацию доки по привлечению посетителей. Но мне казалось, что вся эта затея дурно пахнет. Я ничего не могла поделать. В результате мой сотрудник настоял на своем, и мы включились в финансирование проекта. В конце концов речь шла всего лишь о тридцати пяти миллионах долларов.

– Как это «всего лишь о тридцати пяти миллионах»? – не понял я. – Это же колоссальные деньги.

Мадлен улыбнулась.

– Я контролирую более пятидесяти миллиардов. Инвестировать такие суммы очень трудно. Мы вкладываем по пятьдесят миллионов или меньше в сотни крохотных объектов, вроде «Таити».

Я уже привык иметь дело с миллионами долларов, но мне было трудно даже представить себе гигантский размах американского бизнеса страхования. Компании вроде «Амалгамейтед ветеранс лайф», «Пруденшл» или «Этна» распоряжались суммами, превосходящими стоимость валового национального продукта большинства стран.

– Как бы то ни было, похоже, у нас все будет в порядке. Мы финансировали завершение строительства отеля. Если бросовые облигации будут удачно размещены, то мы вернем вложенные деньги, а в лучшем случае получим неплохую прибыль.

– Какую прибыль? – поинтересовался я.

– Около восьмидесяти процентов, – ответила Мадлен. – Совсем неплохо для инвестиции сроком на полтора года.

Если сделать скидку на хвастовство Джека Салмона. то восемьдесят процентов точно соответствовали его прогнозам о стопроцентной прибыли «Финикс просперити».

– Но если вы уверены в том, что скоро вернете вложенные деньги, то зачем вам смотреть «Таити»? – спросил я.

Мадлен на минуту задумалась.

– Я не хотела вас отпугивать, но поскольку у вас уже сложилось собственное мнение, то теперь это не имеет значения. Я не уверена, что новые бросовые облигации будут выпущены. Кажется, у кого-то возникли серьезные вопросы относительно личности Пайпера. Посмотрим.

Если бы инвесторы знали о Пайпере то, что стало известно мне, подумал я, то у них действительно возникли бы серьезные вопросы. А владельцы акций «Таити», подобные «Амалгамейтед ветеранс», не удвоили бы вложенные деньги, а скорее всего большую часть их потеряли.

– Кто еще вкладывал деньги в «Таити»?

– Кроме самого Ирвина Пайпера, есть еще один крупный инвестор, – сказала Мадлен. – К сожалению, я не могу назвать вам его имя.

– Это случайно не тот сумасшедший ссудо-сберегательный банк из Аризоны?

– К сожалению, я не могу сказать ни да, ни нет. Впрочем, признаюсь, что имя второго инвестора не убеждает меня в надежности нашего вложения.

Как раз в этот момент из хвостовой части салона до нас донесся взрыв хохота. Джек Салмон смеялся над очередным рассказом Кэша. Мы с Мадлен улыбнулись и обменялись понимающими взглядами.


«Таити» располагался на Стрипе – улице длиной мили три, которая вела из центра города и приютила все самые роскошные казино. Я сразу узнал «Таити». Большинство номеров отеля размещалось в высокой белой башне, имеющей форму восьмигранной призмы. К входу вела короткая пальмовая аллея. Огромные флаги над входом оповещали о предстоящем торжественном открытии.

«Таити» ошеломлял посетителя с первого взгляда. Фойе представляло собой огромный атриум, крыша которого на сто футов возносилась в небо. Пол образовывали острова, соединенные широкими переходами над настоящей морской водой. На островах располагались рестораны, бары, прилавки для тех, кому нужно было лишь быстро перекусить, и, конечно, непременные игральные автоматы. Прогуливаясь по этому рукотворному архипелагу, я поражался особой атмосфере, где аромат тропических цветов мешался с солоноватым привкусом морской воды, что вполне соответствовало моему представлению о южных морях. В воде плавали яркие многоцветные рыбы и черепахи, под ее поверхностью угадывались очертания коралловых рифов. Водный бассейн в одном из углов атриума был отделен решеткой. Там воду бороздили треугольные спинные плавники акул. Среди деревьев изящно скользили красивые женщины, их юбки из пальмовых листьев и трав дополняли цветочные гирлянды; они разносили напитки и меняли деньги для автоматов.

Я поднялся в свой номер, чтобы принять душ и побриться. Мне предоставили апартаменты, предназначенные для богатых любителей азартных игр, хотя, возможно, не самые лучшие. От показной роскоши меня затошнило. Повсюду пурпурный бархат и золото, ковры, в которых мои ноги утопали по щиколотку, огромная ванна в форме сердца, кровать размером с небольшую комнату. Над кроватью располагалась сложная панель управления. Я осторожно нажал пару кнопок. Кровать начала колебаться самым необычным образом. Я еще раз нажал на те же кнопки, и кровать успокоилась. Я решил больше не испытывать судьбу; мне оставалось только надеяться, что кровать управляется не таймером.

Я вышел на небольшой балкон. Прямо подо мной оказался огромный плавательный бассейн с голубой водой. Этот бассейн тоже был усеян островами. Купающиеся могли пить прохладительные напитки и кормить монетами игральные автоматы, не вылезая из воды.

Увидев девушек в купальниках, я вспомнил Кэти. Невольно улыбнувшись, я вернулся в комнату и набрал ее номер. Телефон не отвечал, поэтому я сказал автоответчику, чтобы Кэти позвонила мне, когда вернется.

Потом я отправился в казино. Вопреки болтовне Пайпера о богатых приверженцах азартных игр, большая часть казино была отдана обычным людям с улицы, которые могли оставить тут в лучшем случае долларов сто за вечер. Здесь было несколько больших игровых залов, тоже декорированных в стиле южных морей, с гектарами столов для игры в рулетку, очко и кости. За исключением игры в кости, во время которой игроки, очевидно, привыкли орать, все остальные священнодействия происходили в почти могильной тишине. Игроки торжественно отдавали свои деньги крупье, которые быстро и профессионально возвращали выигранную долю.

И, конечно, здесь повсюду стояли игральные автоматы. Один бесконечный ряд автоматов за другим, рядом с каждым свое человеческое существо, ритмично кормившее машину монетами. Здесь не было окон. День ли, ночь ли, машинам было все равно, а люди делали то, на что их толкали. Мне хватило двухчасовой экскурсии по «Таити», чтобы потерять способность видеть буквально все, кроме сияния люстр, мелькания долларовых банкнот и тысяч поразительно похожих одно на другое человеческих лиц, которые выражали одну мысль, одно желание – выиграть. Мне стало не по себе. В шутку я как-то сказал Пайперу, что азартная игра – моя профессия, но почему-то возбуждение казалось более естественным, когда его вызывает мелькание зеленых цифр на экранах за моим столом, а не бесконечный поток наличных денег в Лас-Вегасе. Впрочем, возможно, я, как и сотни людей, самозабвенно бросавших монеты в игровые автоматы, был просто загипнотизирован атмосферой азарта.

Я проглотил сэндвич и в подавленном настроении отправился спать.


Это был грандиозный спектакль для двух актеров. Пайпер в своем строгом легком костюме держался свободно, но излучал надежность и уверенность. Арт Бакси, специалист по организации публичных развлечений и зрелищ, был в своем амплуа. На этих двух актерах лежала огромная ответственность – они должны были уговорить аудиторию раскошелиться на двести миллионов долларов.

Пайпер умело подготовил потенциальных инвесторов. Рассудительно и очень убежденно он в общих словах рассказал о тех исключительных финансовых возможностях, которые предоставляет «Таити». Потом он привел ряд цифр, подкрепив их сравнительным анализом, и изложил стратегию финансового успеха казино. Пайпер говорил ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы не успеть наскучить слушателям и в то же время убедить их, что «Таити» находится в надежных руках. Несмотря на кажущуюся сдержанность, Пайпер сумел заразить аудиторию свсим восторгом, своей уверенностью. Да и разве можно было не поверить этому высокому, элегантному, загорелому мужчине в строгом костюме? Его манера говорить годилась скорее для Гарвардского клуба, чем для казино. Несмотря на первое впечатление, «Таити» должно быть респектабельным, консервативным заведением, иначе зачем бы такой уважаемый джентльмен, как Ирвин Пайпер, связывался с ним?

Потом наступила очередь Арта Бакси. Невысокий, с дочерна загорелым лицом, с копной седых волос, Бакси поражал своей энергией. Он ни секунды не стоял на месте, а если все же иногда на мгновение замирал в выразительной позе, то лишь для того, чтобы мы поняли всю глубину только что высказанной им мысли. После изящной речи Пайпера его грубоватый, слишком прямой язык слегка покоробил аудиторию, но уже через минуту своим энтузиазмом он очаровал всех. Продавать было призванием Бакси, а «Таити» – мечтой всей его жизни. Он использовал все свое искусство. Он рассказал нам о своем детстве, о своих родителях – карточных шулерах, о том, как он сам с детства играл в карты. История о превращении нехорошего мальчишки в образцового бизнесмена удачно впитывала в себя основные элементы «великой американской мечты». Потом Бакси во всех подробностях рассказал, насколько это сложное занятие – руководить казино, как сделать так, чтобы крупье не прикарманивали деньги, как выводить на чистую воду шулеров, как с помощью компьютеров учитывать личные склонности богатых игроков, какие рекламные расходы могут оправдать себя. Мы были покорены. Думаю, большинство инвесторов уже мысленно согласились отдать деньги.

Потом Пайпер и Бакси устроили экскурсию по казино. Если смотреть на игорные залы глазами Бакси, то их монотонная навязчивость куда-то исчезала. Мы видели роскошь, блеск, поразительные технологические эффекты. Бакси показал нам кабинеты для игры тех, кто купались в деньгах, были облечены властью. Я заметил, что по возвращении в конференц-зал многие гости Пайпера были готовы тут же выписывать чеки.

– Прошу задавать вопросы.

Молчание. Ни единого вопроса о прошлом Пайпера. Ни одного неудобного вопроса о снижении доходов от автоматов по сравнению с игорными столами, о платежах богатых игроков, о стоимости проезда до казино для «голубых воротничков». Самые циничные инвесторы были околдованы грандиознейшим казино на планете. Во всяком случае пока околдованы.

Я, насколько мог, тщательно оценил ситуацию и встал.

Пайпер чуть заметно сдвинул брови, что должно было означать намек на неодобрение.

– Да?

– У меня два вопроса к мистеру Пайперу, – начал я.

Немногие удостоили меня почти равнодушными взглядами. В Лас-Вегасе, царстве азартных игр, мой английский акцент звучал совершенно неуместно. Пайпер мерил меня жестким взглядом.

– Во-первых, изучала ли Комиссия по азартным играм штата Невада ваши предыдущие инвестиции?

Аудитория немного зашевелилась. Пайпер словно окаменел.

– Во-вторых, не можете ли вы сказать несколько слов о финансировании клиники для реабилитации богатых бизнесменов в Британии?

Я сел. Инвесторы реагировали на мои вопросы по-разному. На лицах некоторых отразилось неодобрение; по их мнению, своими дешевыми намеками я лишь пытался испортить настроение этим великим людям и опорочить грандиозное казино. Несколько человек, в том числе и Мадлен Джансен, выпрямились и насторожились.

Пайпер поднялся. Как всегда, он был выдержан и невозмутим.

– Я с удовольствием отвечу на эти вопросы. Комиссия очень тщательно проверяет всех аппликантов, желающих получить лицензию. Что касается второго вопроса, то у меня очень большой портфель инвестиций. Полагаю, несколько лет назад у меня действительно были проекты, связанные с недвижимостью в Англии, но я не могу помнить детали всех инвестиций. Другие вопросы?

Беглым взглядом Пайпер обвел аудиторию. Для него наступил очень опасный момент, до сих пор он полностью владел настроением присутствующих. Но он, в сущности, так и не ответил на мои вопросы. Если кому-то придет в голову потребовать уточнений, то у инвесторов могут возникнуть сомнения. Однако я не собирался настаивать. Своей цели я уже достиг. Пайпер понял, что я в курсе его прежних дел и могу рассказать об этом другим. Я бросил взгляд на Мадлен. Она открыла рот, будто собираясь задать вопрос, но Пайпер уже объявил о закрытии презентации. Мадлен медленно собирала бумаги, взглядом разыскивая меня. Я отвернулся.

Через полчаса, когда я пил кофе в атриуме, ко мне подошел посыльный.

– Прошу прощения, сэр, мистер Пайпер приглашает вас к себе в номер.

Много времени ему не потребовалось, подумал я, поставил чашку и вслед за посыльным пошел к лифтам.

Номер Пайпера был на последнем этаже отеля. Обстановка в нем совершенно не вязалась с интерьером всего «Таити». Здесь не было ни обитой пурпурным бархатом мебели, ни огромных зеркал, ни позолоты. Обстановку номера составляла антикварная английская мебель: изящный диван, шесть кресел с прямыми спинками и обивкой ручной вышивки, небольшой письменный стол и два-три полированных столика. Все это стояло на огромном светло-голубом шелковом ковре, украшенном сложными древне-персидскими или индийскими орнаментами. Английская обстановка казалась нелепой на фоне огромного, от пола до потолка, окна, открывавшего вид на белое здание соседнего казино, на грязно-серые и бурые постройки и неоновые огни Лас-Вегаса. Вдали за ними уходила в бесконечность пустыня.

Кроме Пайпера, в номере никого не было. Он жестом предложил мне сесть. Я осторожно опустился на внешне хрупкий георгианский диван, а Пайпер сел в высокое кресло красного дерева. От его цивилизованной вежливости не осталось и следа. Пайпер был в гневе.

– Что вы хотели там сказать, черт вас побери? – прорычал он. – Я вам не какой-нибудь нищий сейлсмен, с которым можно шутить. В этом городе у меня достаточно власти. У меня деньги, у меня адвокаты. Если вы еще раз упомянете «Блейднем-холл» или хотя бы намекнете на него, я предъявлю вам иск. Я предъявлю вам такой иск, что и через сто лет ваши правнуки будут выплачивать ваш долг.

Разозленный Пайпер определенно производил впечатление. На мгновение он заставил меня занять оборонительную позицию – вывести из себя столь могущественного человека, конечно, было ошибкой. Но это у меня быстро прошло.

– Я полагал, что вас может заинтересовать вот это, – сказал я, расправляя газету, которую принес под мышкой.

Это была «Сан» двухлетней давности. На второй странице под заголовком «Удачное бегство пройдох из Сити» была помещена фотография «Блейднем-холла» и статья о том, какую помощь в расследовании оказал полиции мистер Ирвин Пайпер. Далее шли весьма прозрачные намеки на грязные оргии бизнесменов.

Пайпер побагровел.

– Если вы осмелитесь показать эту статью кому бы то ни было, я немедленно направлю к вам моих адвокатов. Это в том случае, если раньше я сам не разорву вас на куски.

Как ни странно, но бешенство Пайпера подействовало на меня успокаивающе.

– Под «моими адвокатами» вы, вероятно, имеете в виду и Дебби Чейтер?

– Ха! Это она вам так сказала? Я предъявлю иск и этой гадине Денни.

– Она больше не работает в «Денни энд Кларк», – сказал я.

– Мне наплевать, где она работает. Если она нарушает конфиденциальность отношений между клиентом и адвокатом, то ей несдобровать.

– Ее больше нет, – сказал я. – Ее убили.

Мои слова заставили Пайпера на секунду замолчать.

– Думаю, она это заслужила, – проговорил он. – Меня не удивляет, что кто-то захотел ее убить.

– Это были не вы? – спросил я.

– Не будьте смешным. И не вздумайте повторить это гнусное обвинение.

– Вам известно, кто ее убил?

– Конечно, нет. Я ее почти не помню. Последний раз видел много лет назад.

Я поверил Пайперу. Его не на шутку напугало мое упоминание о «Блейднем-холле», но слова о Дебби он почти пропустил мимо ушей.

– Вы знакомы со ссудо-сберегательным банком «Финикс просперити»? – спросил я.

– Слышал о таком, – ответил Пайпер, снова сбитый с толку.

– Верно ли, что этот банк вкладывал деньги в строительство «Таити»?

– Это сугубо конфиденциальная информация.

– Вы знаете, что деньги, вложенные «Финикс просперити» в «Таити», получены обманным путем?

Для меня было совершенно очевидно, что этого Пайпер не знал. Он нахмурился, соображая, что сказать. Ему стоило немалых усилий взять себя в руки. Гораздо более спокойным тоном он произнес:

– Я не привык отвечать на клевету или шантаж, мистер Марри. Будьте добры, покиньте мой номер, и если я еще раз услышу от вас нечто подобное, вы знаете, что я сделаю.

Я не покинул номер мистера Пайпера. Я поднялся с хрупкого дивана и подошел к огромному окну. Мы находились на большой высоте. Затемненные окна не пропускали ни шума, ни ослепительного солнечного света, ни жары Лас-Вегаса. Город лежал где-то далеко внизу.

Я повернулся к Пайперу.

– Я не собираюсь вас шантажировать. Я просто встревожен. Меня беспокоит, что месяц назад убили мою коллегу. Мне не дает покоя мысль о том, что у моей фирмы обманом вытянули миллионы долларов, которые теперь вложены в ваше казино. Уверен, такие факты обеспокоили бы любого честного бизнесмена, в том числе и вас. В конце концов такие фокусы могут сильно навредить репутации. Чтобы узнать, кто стоит за всем этим, возможно, в будущем мне потребуется ваша помощь. Уверен, вы мне ее охотно окажете. Я же со своей стороны обещаю впредь не упоминать о «Блейднем-холле».

Я улыбнулся и протянул Пайперу руку. Он демонстративно отвернулся. Я пожал плечами и ушел.

Личный скоростной лифт Пайпера быстро доставил меня на первый этаж. Разговор с Пайпером поднял мне настроение. Я загнал его в угол, а это мне и было нужно. Я перешел в другой лифт и поднялся в свой номер. Следовало многое обдумать.

Минут через десять зазвонил телефон. Это был Томми.

– Мне удалось раскопать такое, что определенно вас заинтересует, – начал он.

Я переключился на проблему «Тремонт-капитала».

– Рассказывайте.

– Так вот, во-первых, вы просили меня узнать о перекупке «Финикс просперити». Я подумал, что тут не обошлось без Вайгеля и попросил Джин порыться в его бумагах. Хотите узнать подробности?

– Да, пожалуйста.

– Все началось с письма Говарда Фарбера, в ту пору владельца и исполнительного директора «Финикс просперити». Он сообщал, что банку предстоят очень нелегкие времена и что, по-видимому, он скоро встанет перед выбором – или объявить себя банкротом, или продать банк. Это было два года назад.

Через три месяца Вайгель в ответе Фарберу сообщил, что он нашел покупателя. Покупателем оказался – подумать только! – наш старый знакомый «Тремонт-капитал». У Вайгеля сохранилась целая гора бумаг по оформлению сделки. «Тремонт» вложил сорок миллионов долларов, а взамен получил девяносто процентов акций банка. Говард Фарбер остался исполнительным директором, а ответственным за связь банка с держателем контрольного пакета, то есть с «Тремонт-капиталом», был назначен некий Джек Салмон.

– Очень интересно.

– Да. И знаете, что еще интересно?

– Что же?

– «Блумфилд Вайс» запросил за консультации всего двадцать пять тысяч долларов. Не могу припомнить случая, чтобы «Вайс» ввязывался в такие дела за сумму меньше одного процента, что в этом случае составило бы четыреста тысяч долларов.

– Думаю, Вайгель не хотел требовать слишком многого от самого себя, – сказал я. – Блестящий пример конфликта интересов. Это великолепно! Вы отлично поработали. Узнали еще что-нибудь?

– Я – нет, но полиция узнала. Наконец-то нашли тело Шофмана. В лесу, в Монтеклере, штат Нью-Джерси.

– Удалось выяснить, как он был убит и кем? – спросил я.

– Нет. Прошло слишком много времени, и даже опознать убитого было довольно сложно. Полиция еще ведет расследование, но без особой надежды на успех.

– Черт! А я так надеялся, что как-то удастся связать его смерть со всем другим.

– Такая связь есть.

– Какая же?

– Джек Вайгель живет в Монтеклере.

– В самом деле? – переспросил я, впрочем, без особого удивления. – Хорошо, Томми. Большое спасибо за все, что вы сделали. Вы можете послать копии документов в мою компанию, в Лондон?

– Конечно, – ответил Томми. – Это доставит мне удовольствие. Дайте мне знать, если у вас будет что-то новое.

– Обязательно. Еще раз спасибо, – сказал я и положил трубку.

Итак, постепенно все становилось на свои места. Теперь в моих руках была почти вся информация, необходимая для того, чтобы собрать головоломку. Я достал несколько листов бумаги и следующие два часа посвятил тому, чтобы возможно более полно описать «Тремонт-капитал» и финансирование строительства «Таити», отмечая участие конкретных людей. Схема в общих. чертах была готова, но у меня еще не было ответа на главный вопрос – почему убили Дебби?

В том, что ее убили, у меня не было ни тени сомнений. Мне представлялось наиболее вероятным, что ее смерть как-то связана с «Тремонт-капиталом». Самым подходящим кандидатом на роль убийцы был Вайгель, а то, что труп Шофмана обнаружили недалеко от его дома в Монтеклере, доказывало, что он действительно способен на убийство.

Но если верить ежедневнику Вайгеля, то в ночь убийства Дебби он был в Нью-Йорке. И незадолго до убийства я видел Джо, а не Вайгеля. Была ли какая-то связь между Вайгелем и Джо? Я об этом ничего не знал, но не исключал, что Джо поддерживал связь с Кэшем, а тот – с Вайгелем. Я не сомневался, что Кэш тоже замешан в этой истории. В конце концов ведь именно он продал облигаций «Тремонт-капитала» Хамилтону.

Что же касается мотивов, то я представлял себе примерно такой сценарий: Кэш каким-то образом пронюхал о том, что Дебби узнала о фальсификации облигации «Тремонт-капитала» и собиралась все рассказать мистеру де Джонгу. Ее нужно было заставить замолчать.

И все же... Я не был убежден. Джо сказал, что он не убивал Дебби, и я ему верил. Концы с концами не сходились.

Тем не менее я уже добился многого. Я позвонил Хамилтону. Его голос, как всегда, звучал уверенно.

– Итак, что вы выяснили, молодой человек?

– Кажется, я разобрался во всем или почти во всем, – сказал я, пытаясь скрыть нотки торжества в голосе.

– Рассказывайте, – живо откликнулся Хамилтон.

– Так вот, я почти уверен, что инициаторами аферы были Вайгель и Кэш. Вайгель разработал структуру аферы с участием «Тремонт-капитала», а Кэш продал вам облигации.

– Звучит вполне правдоподобно, – сказал Хамилтон. – Нам известно, что «Тремонт-капитал» получил деньги под фальшивую гарантию. А вы выяснили, куда ушли деньги?

– Думаю, да.

– Тогда не тяните, говорите.

– «Денежный станок дядюшки Сэма» – это система ссудо-сберегательных банков, точнее – ссудо-сберегательный банк «Финикс просперити». «Тремонт-капитал» купил девяносто процентов акций этого банка на деньги, вырученные от продажи облигаций. Теперь они с помощью «Финикс просперити» занялись очень рискованными инвестициями, используя для этого вклады, обеспеченные гарантиями правительства США. Одна из таких инвестиций – отель «Таити» Ирвина Пайпера.

– Он тоже замешан в афере с «Тремонт-капиталом»?

– Не знаю, – признался я, – Я даже не знаю, кому этот «Тремонт-капитал» принадлежит. Скорее всего, держателями акций являются Кэш и Вайгель, быть может, Пайпер тоже.

На другом конце линии замолчали. Я очень хорошо представлял себе, как Хамилтон обдумывает ситуацию.

– Итак, все сходится, – сказал он. – Вы великолепно справились с заданием. Великолепно. Теперь нам осталось только продумать, каким – способом вернуть наши деньги.

– Не следует ли сейчас заявить в полицию? – предложил я.

– Нет, только не сейчас – когда мы так близки к нашим деньгам. Как только мы вернем наши миллионы, тогда – пожалуйста, можете идти в полицию и рассказывать что угодно. Но не раньше, слышите меня?

Я слышал. Признаться, то, что я слышал, меня радовало. Теперь я был почти уверен, что мы с Хамилтоном найдем простой способ вернуть наши двадцать миллионов долларов.

– Я позвоню Руди Геру. Нужно узнать, нет ли чего нового у него. С нашей информацией мы сможем расколоть «Тремонт-капитал» и на нидерландских Антиллах. Очевидно, скоро мне снова нужно будет лететь в Кюрасао.

– Одного я не могу понять.

– Чего же?

Я поделился с Хамилтоном своими сомнениями о мотивах убийства Дебби.

– Да, я вас понимаю, – задумчиво протянул Хамилтон. – Нам предстоит узнать еще многое. Но, возможно, если мы найдем наши деньги, то они выведут нас на след убийцы Дебби.

– Хорошо, – согласился я. – Что мы делаем дальше?

Хамилтон ответил не задумываясь:

– Я связываюсь с Руди Гером. Я вылетаю в Кюрасао. И я думаю.

– А я?

– Не беспокойтесь, молодой человек, вы уже сделали достаточно. Изложите на бумаге все, что вы сейчас мне рассказали, и перешлите мне факсом. Потом отдыхайте, развлекайтесь. Встретимся в понедельник в нашем офисе.

Я положил телефонную трубку и подумал, что Хамилтон, должно быть, очень доволен мной, если сказал, чтобы я отдыхал. Сомневаться не приходилось, результаты моего расследования произвели на него большое впечатление.

Я вкратце нацарапал все, что мне удалось узнать, на двух листах бумаги и спустился в «бизнес-центр» отеля, чтобы отправить факс. Разумеется, отель «Таити» был буквально напичкан сложнейшими компьютерами, ксероксами, факсами и другими машинами, а две секретарши в любое время дня и ночи были готовы напечатать для вас все что угодно. Я отказался от их услуг и настоял на том, что сам отправлю факс Хамилтону.

Это заняло у меня две-три минуты, потом я опять направился к лифтам, обходя красавиц в травяных набедренных повязках и их растолстевших клиентов. В кабине одного из лифтов я увидел Кэти.

– Привет, – сказал я, в последний момент успев проскользнуть между закрывавшимися створками дверей. – На автоответчике я оставил сообщение, вы слышали его? Как насчет того, чтобы попозже прогуляться по городу?

Кэти, внимательно рассматривая пол кабины, плотно сжала губы, потом сказала:

– Нет, думаю, мне лучше пораньше лечь.

– О, хорошо. В таком случае не хотите ли вместе поужинать?

– Нет, спасибо. Я уже обещала Кэшу и Дику. Это мой этаж.

Кэти вышла, едва удостоив меня взглядом.

Я нахмурился. К чему бы это? И с каких это пор Кэти стала охотно садиться за один стол с «ядовитой жабой»? Странно. Я шел по коридору к своему номеру, ощущая непонятную тревогу.

Чем больше я раздумывал, тем больше убеждался, что холодность Кэти была намеренной. Она решила меня избегать, она дала мне понять, что ей неприятно мое общество. Как ни горько было в этом признаться, другого объяснения просто не существовало.

Но почему?

Я бросился на кровать и, уставившись в потолок, стал размышлять. Я понятия не имел, отчего могло измениться отношение Кэти. Мне не приходило в голову, чем я мог оттолкнуть ее. Я был озадачен и огорчен. Если я потеряю Кэти, это будет нелегко пережить. Очень нелегко.

Будь я проклят, если стану просто смотреть, как Кэти уходит, отделавшись банальными извинениями вроде того, что она очень занята. Если она действительно решила избегать меня, то по крайней мере я имею право знать почему.

Я набрал ее номер. После пятого звонка я положил трубку. Очевидно, Кэти не было у себя, но я звонил снова и снова – просто на всякий случай.

В конце концов я сдался, спрыгнул с кровати и принялся шагать по спальне. Мне нужно было выяснить, в чем тут дело. Обязательно.

Я решил побродить по отелю – вдруг мне посчастливится и я случайно столкнусь с Кэти. Даже если мои надежды не оправдаются, это все же лучше, чем в одиночестве хандрить в номере.

В холле Кэти не было. Я заглянул во все бары и кафе, осмотрел все островки и игральные автоматы, обошел все пальмы. Я намеренно замедлял шаг, чтобы хоть немного повысить вероятность натолкнуться на Кэти.

Нет, это просто смешно, сказал я себе. Я понятия не имел, где она сейчас. Возможно, уехала в город или отправилась в другое казино на Стрипе. Я устал от бесцельного блуждания по фойе и вышел в сад. Там, где лишь два месяца назад была строительная площадка, теперь зеленела трава, рос кустарник, шелестели пальмы. Все растения беспрерывно орошали дождевальные установки. В зоне пустынь темно-зеленая листва и пурпурные цветы выглядели противоестественно.

Побродив полчаса по саду, я решил вернуться в отель. В фойе я оглянулся по сторонам в надежде увидеть Кэти. К своему удивлению, на этот раз я в самом деле увидел ее. Она шла по фойе, направляясь к выходу из отеля. Я ускорил шаг и догнал ее на одном из мостиков, соединявшем два острова.

– Добрый вечер, – сказал я.

– Добрый вечер, – не останавливаясь, ответила Кэти.

– Я хотел бы с вами поговорить.

– К сожалению, сейчас у меня нет времени. Я очень тороплюсь. Может быть, позднее.

Я обогнал Кэти и встал на ее пути.

– Послушайте, – сказал я, – мне нужно с вами поговорить, и рано или поздно я это сделаю. Можно покончить с этим сейчас. Иначе вы от меня не отделаетесь. Хорошо?

Кэти бросила на меня хмурый взгляд и кивнула.

– Хорошо.

Мы стояли на островке, на котором не было ничего, кроме нескольких кресел и столика. Мы сели.

– Мне нужно одно – понять, – начал я. – За последние дни я узнал вас. Узнал довольно хорошо. И чем больше я вас узнаю, тем больше вы мне нравитесь. Мы понимаем друг друга. Я это вижу и думаю, вы тоже. Поэтому мне необходимо понять...

Кэти смотрела в одну точку прямо перед собой.

– Понять что?

– Понять, что я сделал не так. Понять, почему сегодня утром вы решили избегать меня. Почему вы не хотите говорить со мной сейчас.

Кэти немного раскраснелась.

– Я не пытаюсь вас избегать. Просто у меня есть другие дела, вот и все. – Кэти видела, что ее слова не убедили меня. Я ждал. Она вздохнула. – Ладно, вы правы. Вы заслужили хотя бы объяснений.

Она по-прежнему смотрела не на меня, а скорее на пальму перед собой.

– Я успела привыкнуть к вам. Мне хорошо с вами. Когда вас нет рядом, я с нетерпением жду следующей встречи.

Я улыбнулся Кэти, но она все еще избегала смотреть мне в глаза.

– Я испытываю такие же чувства, – сказал я. – Так в чем же дело?

– Когда мы летели сюда из Нью-Йорка, я сидела рядом с Вайгелем. Мы болтали о том, о сем. И о вас. – Кэти сжимала и разжимала руки, решительно отказываясь хотя бы взглянуть в мою сторону. – Он сказал, что ему кажется, будто между вами и мной что-то есть. Он сказал, что ему это не нравится. И еще он сказал, что это непрофессионально, это плохо отразится на моей карьере.

Я разозлился.

– Вайгель меня ненавидит, и вам это хорошо известно. Какая разница, что он думает?

Понизив голос, Кэти добавила:

– Он сказал, что если это будет продолжаться, то меня выгонят с работы.

Я взорвался.

– Он совсем спятил. Он не может вас выгнать.

– Может, еще как может. Они с Кэшем старые друзья, вы забыли? Он сказал, что заставит Кэша следить за тем, чтобы мы с вами не встречались. Он сказал, что в фирме давно сомневаются в моем будущем и что небольшого намека от него и Кэша будет вполне достаточно, чтобы меня тут же выгнали.

– Он блефует.

Кэти повернулась ко мне, и в ее глазах сверкнул гнев.

– Нет, не блефует. Вы правы, вы ему не нравитесь. Больше того, он ненавидит вас. И он пойдет на все, чтобы добиться своего.

– Но если вспомнить все, что он говорил вам, его наглые домогательства, то вы могли бы выгнать его, а не он вас.

Кэти невесело усмехнулась.

– Нужно быть сумасшедшим, чтобы возбудить дело против «Блумфилд Вайс» за сексуальные оскорбления. Даже если я выиграю, мне придется уйти.

– Что ж, в таком случае пошлите «Блумфилд Вайс» к черту. Вы же терпеть не можете эту фирму. Вы это сами говорили. Так плюньте на нее.

По реакции Кэти я сразу понял, что мне не следовало так говорить.

– Вам легко давать советы, – сказала она, – но ведь речь идет о моей карьере. Вы знаете, как трудно приходится женщине в нашем бизнесе. Нас никто не принимает всерьез, а подонки вроде Вайгеля уверены, что мы – обыкновенные шлюхи, которые только и могут, что соблазнять клиентов ради успехов фирмы. Так вот, я докажу, что Вайгель неправ. Я уже многое отдала этой работе. То, чего я достигла, далось мне нелегко, и я не намерена так просто сдаваться.

– Хорошо, хорошо, прошу прощения, – сказал я. – Но ведь разумнее подбирать работу по характеру, а не наоборот.

– О, понимаю. Значит, как только я полюблю какого-то мужчину, мне нужно уходить с работы и срочно учиться кулинарному искусству и ведению домашнего хозяйства, – саркастически протянула Кэти.

– Я не это имел в виду, – запротестовал я.

– Конечно, конечно. Тогда что же?

Разговор принимал какой-то странный оборот. Вайгель шантажировал Кэти, заставляя ее отказаться от меня, а мы почему-то стали обсуждать право женщины на деловую карьеру. Я раздумывал, как лучше ответить Кэти, но опоздал.

– Послушайте, я думала, что вы мне нравитесь, но ведь в сущности я вас совсем не знаю, – продолжала Кэти. – И в любом случае ради вас я не намерена рисковать годами работы. Вот и все.

Она встала, повернулась и быстро зашагала назад к лифтам.

Я был вне себя от ярости, руки сами собой сжимались в кулаки так, что костяшки пальцев побелели, все мои мышцы напряглись. Каков же мерзавец этот Вайгель! С тех пор, как мне стало известно о его роли в афере с «Тремонт-капиталом», я стал презирать его еще больше. Скорее всего, именно он убил Шофмана. Возможно, он имел какое-то отношение и к убийству Дебби. Он преследовал Кэти самым отвратительным образом. А теперь к тому же заставил ее отвернуться от меня. Мое презрение переросло в ненависть. Я доберусь до этого ублюдка. Я прижму его к стенке.

Я был зол и на Кэти. Девушка, которая нравилась мне все больше и больше, вдруг снова превратилась в самоуверенную женщину-бизнесмена из «Блумфилд Вайс». Но, возможно, тут я был не прав. Быть может, и в самом деле было неразумно надеяться, что ради меня Кэти станет рисковать работой. К несчастью, я не мог заставить себя рассуждать беспристрастно. Впервые в жизни я приоткрыл свою душу, не стал скрывать свои чувства, и теперь Кэти с Вайгелем могли дергать меня за обнаженные нервы.

Я подошел к одному из бесчисленных баров и заказал пиво. На вторую половину дня было запланировано посещение двух других казино, также выпустивших бросовые облигации. Я решил, что без этой экскурсии обойдусь.

Первый бокал я осушил за две минуты и заказал второй. Постепенно я начал успокаиваться. Я осмотрелся. В огромном атриуме сновали сотни людей. Одни из них куда-то торопились, но большинство просто слонялись без дела. Я заметил несколько знакомых лиц. Потом я чуть не поперхнулся пивом: от стола администратора ко мне направлялся Роб! Что он здесь делает, черт побери? Он же должен быть в нашем лондонском офисе или на своем симпозиуме в Хаунзлоу.

Потом я увидел, что Роб несет большой букет желтых цветов. О Боже! Я понял, зачем он здесь. Он собрался совершить тот самый романтический поступок, о котором говорил как-то вечером в «Глостер армз».

Роб шагал уверенно, а проходя мимо меня, не остановился, а лишь осклабился.

– Закрой рот, Пол, в таком месте ты можешь проглотить неизвестное науке насекомое, – сказал он и направился к лифтам.

Только теперь я понял, что и в самом деле смотрел на Роба с открытым ртом. Я проводил его взглядом до самого лифта.

Потом мне ничего не оставалось, как ждать его возвращения. Что скажет ему Кэти? После нашего разговора она едва ли примет его ухаживания. Или все же примет? От одной этой мысли я похолодел. Я вынужден был признать, что Роб додумался-таки до действительно романтического жеста. Но Кэти – разумная девушка. Она не попадется на эту удочку, правда же?

Десять минут я не сводил взгляда с лифтов. Наконец показался Роб. Он увидел, что я еще не ушел из бара, и по островкам стал пробираться ко мне. Его лицо было бесстрастным, по нему я не мог догадаться, был он отвергнут или нет. Очевидно, он намеренно подавлял свои эмоции. Зачем?

Роб подошел и молча встал возле меня. «Скажи хоть что-нибудь!» – хотелось крикнуть мне. Мне нужно было знать, как приняла его Кэти.

Вместо этого я сказал:

– Здравствуй, Роб.

– Ты – дерьмо, – медленно выговорил он, глядя мне прямо в глаза.

– Почему? Что такого я сделал? – на удивление беспомощно, охрипшим голосом попытался возразить я.

– Ты – самое настоящее дерьмо, – повторил Роб. – Я встретил девушку, с которой хотел прожить всю оставшуюся жизнь. Я пролетел шесть тысяч миль только для того, чтобы сказать ей об этом. И что же я увидел? Мой друг уже занял мое место.

Она рассказала мне про тебя все, – горько продолжал Роб. – Хуже всего то, что ты не мог не знать, каково придется мне. Ты притворялся, что она тебе не нравится, старался уговорить меня отказаться от нее, а сам тем временем строил свои планы.

На глазах у Роба выступили слезы.

– Роб, все вовсе не так... – начал я.

– Пошел ты к ... матери! – выкрикнул Роб. – Этого я тебе не забуду. Вы так просто не отделаетесь. Ни ты, ни она. Я ее убью. И тебя тоже.

Роб умчался, сбив на ходу гору кокосовых орехов и заставив завертеться волчком резиновую колибри.

Я залпом осушил бокал и заказал третий. По какому праву Роб так говорил со мной? Он с ума сошел, если всерьез рассчитывал на то, что Кэти может принять его ухаживания. Она ему уже говорила, что о нем думает. К тому же я не сделал ничего плохого. Я не собирался назло Робу ухаживать за Кэти. Я нисколько не кривил душой, когда сказал Робу, что она мне не нравится. Что произошло, то произошло, вот и все. Я ничего не мог поделать.

Таким разозленным видеть Роба мне еще не приходилось. Судя по всему, его угроза убить меня и Кэти была вполне серьезной. Я пожал плечами. Роб остынет не скоро, подумал я. Нужно было вести себя осторожней. Я чувствовал себя прескверно, следовало бы раньше понять, что Роб не придет в восторг от любых известий о каких-либо отношениях между мной и Кэти.

Потом мне стало жаль его. Бедняга! Для него билет до Лас-Вегаса – это целое состояние. Быть отвергнутым, пролетев столько тысяч миль, – это само по себе достаточно неприятно. Но Роб был не просто отвергнут, к этому он привык. Отказ усугубляло то обстоятельство, что между ним и целью его ухаживаний оказался друг.

Я подумал, не попытаться ли мне найти Роба и извиниться перед ним. Нет, из этого ничего не получится, по крайней мере сейчас не получится. Он не поверит ни одному моему слову. Cкорее всего он лишь еще больше меня возненавидит. Наверно, лучше пока избегать его в надежде, что время все излечит.

Но, слава Богу, Кэти не сказала Робу «да». Больше того, если верить Робу, то Кэти рассказала ему обо мне. Что она ему говорила? Должно быть, она призналась, что между нами установились какие-то особые отношения, какая-то связь. Иначе Роб не был бы так зол на меня. Может быть, она решила отбросить страхи, что ее обвинят в «непрофессионализме»? Может быть, она сожалела, что поверила Вайгелю? Мне нужно было это узнать.

Я поднялся в номер и позвонил Кэти.

– Алло? – откликнулась она.

– Это я, – сказал я. – Мне пришла в голову мысль, что, возможно, вы передумали. Приглашение на ужин еще сохраняет силу.

– Что вы там в «Де Джонге», все с ума посходили? – рассерженно ответила Кэти. – Все такие назойливые. Нет, сегодня вечером я никуда не пойду. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. И меня и мою работу, понятно?

– Хорошо, хорошо, – сказал я и положил трубку.

Вечер был окончательно испорчен. Мысли о Кэти не давали мне покоя, они мучили меня все больше и больше. Я потерял способность здраво рассуждать, в моем воображении все приобретало нелепые пропорции.

Я заказал в номер бифштекс и бутылку калифорнийского зинфанделя, съел мясо, запил его вином и лег. Мне казалось, что я не мог заснуть целую вечность, хотя, возможно, я ворочался в постели всего час. В конце концов алкоголь, тяжкие раздумья и неопределенные опасения сделали свое дело, мой мозг устал, и я заснул.

Семнадцатая глава

Солнце уже осветило серые громады из стекла и бетона, выстроившиеся вдоль Грейсчерч-стрит, когда я привычно влился в толпу служащих, спешивших в свои офисы. Было уже без пяти девять, значительно позже моего обычного времени, и улицу заполонили потоки людей. Устав от долгого перелета, от смены часовых поясов, я позволил себе утром отдохнуть.

Из Финикса я вылетел в Лос-Анджелес, а оттуда – прямым рейсом в Лондон. Двенадцать часов в самолетах плюс четыре часа в международном аэропорту Лос-Анджелеса – это большая нагрузка. Для меня же эта нагрузка оказалась не только физической. Тем же рейсом летели Кэш, Кэти и Роб. Правда, Роб, который платил за билет сам, сидел в хвостовом салоне. Я постоянно ощущал какую-то неловкость. Самыми неприятными минутами была посадка в самолет. В очереди на посадку Роб оказался всего лишь футах в десяти от меня. Плотно сжав губы, он сверлил меня гневным взглядом. Я отвернулся, но даже затылком чувствовал его. Ощущение не из самых приятных.

Кэти держалась со мной почти официально. Мне ничего не оставалось, как отвечать такой же холодной вежливостью. Роб избегал и меня и Кэти, он был погружен в собственные мысли. Пожалуй, больше всех чувствовал себя не в своей тарелке Кэш. Он долго пытался развеселить нас, но даже его обычное добродушие оказалось бессильным. В конце концов Кэш сдался, пробормотав под нос что-то насчет «этих твердолобых британцев». Впрочем, он скоро утешился, найдя подходящую аудиторию в лице своего старого конкурента из «Харрисон бразерс», который сидел рядом с ним. Мой сон не раз прерывали бородатые анекдоты о каких-то давнишних финансовых операциях – Кэш и его собеседник старались превзойти друг друга.

Но теперь, шагая по Бишопсгейт к офису «Де Джонг энд компани», я не мог сдержать довольной улыбки. Я был очень рад, что сумел добраться до самого дна аферы с облигациями «Тремонт-капитала». Дело было за малым – Хамилтон должен был вернуть наши деньги.

С той же довольной улыбкой я вошел в операционную комнату нашей фирмы и поздоровался с каждым. Все висели на телефонах – рынки были очень активны. Я подошел к своему столу и недовольно покосился на гору бумаг, накопившихся за время моего отсутствия, потом включил компьютер и пробежал глазами свежие данные – как изменились курсы известных мне ценных бумаг и что нового к ним добавилось. Понятно, что без Хамилтона, меня и Роба изменений произошло немного, но все же Гордон и Джефф зря времени не теряли.

Не успел я опуститься в свое кресло, как ко мне подошел Хамилтон.

– Здравствуйте, – сказал я. – Как здесь дела? Нам нужно о многом поговорить.

Меня озадачило необычно хмурое выражение его лица.

– Разумеется, – сказал он. – Пойдемте в комнату для совещаний.

Предчувствуя недоброе, я последовал за Хамилтоном в соседнюю комнату.

– Что случилось? – спросил я.

Хамилтон не ответил.

– Прежде всего расскажите мне о поездке, – сказал он.

Я рассказал обо всем, что мне удалось выяснить в Америке. Хамилтон слушал внимательно, время от времени делая пометки. Когда я закончил, он откинулся на спинку кресла.

– Отлично, Пол. Вы хорошо поработали. Ваши данные согласуются с тем, что удалось обнаружить мне.

Потом воцарилось молчание. Хамилтон нахмурился. Я хотел спросить, что именно он обнаружил, но почему-то слова не шли с языка. Я чувствовал, что дело не в «Тремонт-капитале», что Хамилтона тревожит что-то другое, и ждал недобрых вестей.

– Пол, – начал Хамилтон, – расскажите мне о «Джипсам».

Я не понял. Мне казалось, что мы уже давно обсудили эту операцию и причины, по которым я решил купить облигации «Джипсам оф Америка». К тому же за время моего отсутствия они только выросли в цене.

– Облигации казались многообещающими... – начал я, но Хамилтон поднял руку.

– Я имею в виду не облигации, а акции, – сказал он. – Вы купили акции компании «Джипсам оф Америка» за несколько дней до того, как компания перешла к другому владельцу.

Его слова прозвучали сигналом тревоги. Почему Хамилтона заинтересовали акции? Очевидно, он полагает, что при покупке мы с Дебби воспользовались конфиденциальной информацией, подумал я. Но это было не так, Я не сделал ничего противозаконного, в этом я был уверен. Ну, почти уверен.

– Да, купил. Но в те время у меня не было никакой информации о предстоящем поглощении компании. Мне просто повезло, вот и все. Как и Дебби, – сказал я и осекся. Говорить о том, что Дебби повезло, было, конечно, нелепо.

– Так вот, кое-кто считает, что вы располагали конфиденциальной информацией.

– Но это не так, – возразил я.

Несколько секунд Хамилтон молча рассматривал меня. Я выдержал проницательный взгляд его голубых глаз. Я говорил правду и хотел, чтобы Хамилтон знал это. Наконец он кивнул.

– Хорошо, я верю, что вы говорите правду. Но убеждать вам придется не меня. Нас ждут два сотрудника Ассоциации рынка ценных бумаг, они хотели бы задать вам несколько вопросов. Вы хотите, чтобы я при этом присутствовал?

Это уже не вмещалось ни в какие разумные рамки. Чушь какая-то. Сумасшествие. Я не был напуган. Шокирован – да. И ошарашен. Но меня даже радовало, что кто-то станет задавать мне вопросы. При удаче я смогу отстоять свою правоту.

– Да, пожалуйста, – сказал я.

Хамилтон вышел в приемную. Я осмотрелся. Комната для совещаний не радовала интерьером. Окон нет, только стены. Внешне дорогая, но безликая канцелярская мебель. Идиотские клиперы, бегущие по стенам неизвестно куда. На столе белые блокноты и острозаточенные желтые карандаши. Да, такая комната вполне годилась для допросов.

Хамилтон вернулся, а вместе с ним вошли два чиновника. Наверно, они давно дожидались меня в приемной, просто я их не заметил. Было лишь начало сентября, и в Лондоне за несколько дней не упало ни капля дождя, но у обоих чиновников через руку были перекинуты бежевые плащи. Они бросили плащи, положили портфели, взяли по блокноту и сели напротив меня. Хамилтон занял место между нами, во главе стола. Я предпочел бы, чтобы он сел рядом со мной. Разделявшие нас три фута казались мне слишком большим расстоянием.

Один из чиновников, почти лысый, с прилипшими к черепу несколькими темными волосками, начал говорить. Крупный нос и задранный вверх мощный подбородок почти сходились перед его лицом, что придавало ему неприятное выражение. На нем были очень сильные очки в толстой черной оправе. Должно быть, он почти слеп, подумал я. Подняв уголки тонких губ, он представился:

– Доброе утро, мистер Марри. Я – Дейвид Берриман из Ассоциации рынка ценных бумаг. Это мой коллега Родни Шорт.

Седой Шорт пугливо кивнул. На этом мое общение с ним закончилось. Шорт пришел для того, чтобы молча слушать и все записывать.

Я не в первый раз сталкивался с Ассоциацией рынка ценных бумаг, больше того, сравнительно недавно я, сдав экзамен, стал ее членом. Ассоциация представляла собой одну из нескольких самостоятельных организаций, которые управляли политикой Сити. Она выпускала десятки правил и имела достаточный штат, чтобы следить за их соблюдением. Ассоциация имела право штрафовать своих членов и даже исключать их. В тех случаях, когда против члена Ассоциации могло быть выдвинуто обвинение в уголовном преступлении, расследование передавали в полицию – в отдел по борьбе с мошенничеством или в отдел по борьбе с экономическими преступлениями.

– Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов? – начал Берриман.

– Нет, – почему-то чуть слышно ответил я.

Берриман подставил руку к уху. Соберись, сказал я себе. Я должен казаться совершенно спокойным, в конце концов я не сделал ничего плохого.

– Нет, – громко повторил я. Слишком громко для того, чтобы это прозвучало естественно.

Последовала короткая пауза. Берриман посмотрел на меня через толстые стекла очков. Я дружески улыбнулся и сказал:

– Я охотно отвечу на любые вопросы.

Берриман не ответил на мою улыбку, а зашелестел бумагами. Его помощник уже яростно царапал пером. Что он мог писать, я не имел понятия. Начались вопросы.

– Ваше имя, фамилия?

– Пол Марри.

– Вы работаете в «Де Джонг энд компани»?

– Да.

– Как долго вы работаете в этой компании?

– Почти год.

– В какой должности?

– Менеджер портфеля ценных бумаг.

Вопросы следовали один за другим. Я отвечал на них быстро и четко.

– Покупали ли вы семнадцатого июля этого года облигации «Джипсам оф Америка» на сумму два миллиона долларов от имени «Де Джонг энд компани»?

– Да, покупал.

– Купили ли вы в тот же день тысячу акций «Джипсам оф Америка» за свой счет для себя лично?

– Да.

– Как вам известно, вечером того же дня цена акций «Джипсам оф Америка» выросла от семи долларов до одиннадцати с четвертью. Через несколько дней было объявлено о покупке компании «Джипсам оф Америка». Располагали ли вы какими-либо сведениями о предстоящей покупке компании?

– Нет, не располагал.

– Тогда почему вы купили акции и облигации?

Я понимал всю важность ответа на этот вопрос. Я почти лег грудью на стол и попытался заглянуть Берриману в глаза. Через его проклятые толстые линзы сделать это было очень трудно.

– «Блумфилд Вайс» предложил выкупить небольшой пакет облигаций «Джипсам», который некоторое время находился в нашей компании. Я изучил финансовое состояние «Джипсам» и пришел к выводу, что поглощение этой корпорации представляется весьма вероятным. Она очень плохо управлялась, а ее последний исполнительный директор недавно умер. Он был противником продажи корпорации.

– Понимаю, – сказал Берриман, постучал шариковой ручкой по подбородку и на минуту задумался. – Не было ли еще чего-то, что заставило бы вас поверить в неизбежность поглощения корпорации «Джипсам»? То, о чем вы рассказали, мне представляется не очень веским основанием для того, чтобы рисковать капиталом «Де Джонг энд компани», не говоря уже о собственных деньгах.

– Видите ли... – начал я и осекся.

– Да? – Берриман поднял брови так, что они показались над очками.

Мне пришлось заканчивать мысль.

– Я подумал, возможно, что-то знают в «Блумфилд Вайс». Мне показалось странным, что этот банк захотел вдруг, ни с того ни с сего, заплатить такую высокую цену за облигации.

– Кто именно в «Блумфилд Вайс» заинтересовался этими облигациями?

– Кэш Каллахан, один из наших торговых агентов.

– Понимаю. И мистер Каллахан даже не намекнул, что корпорация вот-вот будет поглощена.

– Нет. Но ведь он не сделал бы этого в любом случае, не правда ли? Если он хотел дешево купить облигации?

– Вы хотите сказать, что мистер Каллахан знал о предстоящем поглощении корпорации?

Я заколебался. На какое-то мгновение я подумал, что мне представляется долгожданная возможность прижать Кэша к стене. Но только на мгновение. Это была опасная позиция, лучше играть в открытую. Однако Берриман заметил мои колебания и, конечно, интерпретировал их по-своему.

– Нет. Я понятия не имею, что знал Кэш в тот момент. Я лишь хотел сказать, что тогда у меня были такие подозрения.

Берриман мне не поверил. Я видел, что он остался при своем мнении. Мне даже захотелось, чтобы он сам признался в этом, тогда я мог бы убедить его в своей невиновности. Я уже готов был произнести страстную речь в свою защиту, но сдержался. Скорее всего это только ухудшило бы мое положение.

– Это очень важный вопрос, мистер Марри. – Берриман подался вперед. – Обсуждали ли вы с мистером Каллаханом возможность покупки акций «Джипсам оф Америка» для собственной выгоды?

– Нет, не обсуждал, – твердо ответил я.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверен.

Я даже удивился, откуда у Берримана родилась такая мысль. Может быть, Кэш сам торговал конфиденциальной информацией? Возможно, он заявил, что дал мне понять о предстоящей продаже «Джипсам»? Я просто не знал.

Уголки рта Берримана снова поползли вверх. Казалось, он был очень доволен моим ответом. Я чувствовал, что попал в какую-то ловушку, но никак не мог догадаться, в какую именно. Берриман продолжал:

– Вы звонили юрисконсульту «Блумфилд Вайс» вскоре после того, как было официально объявлено о продаже корпорации «Джипсам»?

У меня упало сердце. Берриман это заметил.

– Да, – ответил я.

– Зачем вы звонили?

– У нас обязанности юрисконсульта выполняла Дебби Чейтер. Она недавно умерла. Когда я разбирался в ее бумагах, я обнаружил адресованное ей письмо из «Блумфилд Вайс» о расследовании изменения курса акций «Джипсам оф Америка». В письме ее просили позвонить. Вместо Дебби в «Блумфилд Вайс» пришлось звонить мне, кажется, мистеру Боуэну. Я спросил, не могу ли я чем-то помочь в расследовании.

– Понимаю. – Берриман порылся в своих бумагах. – Вы сказали мистеру Боуэну, что мисс Чейтер сообщила вам о расследовании дела «Джипсам».

– Нет, вовсе нет. Понимаете, я... – Боже, что же я тогда говорил? – Кажется, я сказал, что мы вместе с ней покупали облигации «Джипсам». В известном смысле так оно и было.

– Гм-м. Мистер Боуэн придерживается другого мнения. Он говорит, что мисс Чейтер рассказала ему о своих подозрениях относительно причин изменения курса акций «Джипсам», а вы позвонили ему, чтобы узнать, как продвигается расследование дела, в котором были замешаны вы, Каллахан и другие.

– Но это не так.

– Оказалось очень кстати, что мисс Чейтер умерла именно в это время, не правда ли? – вкрадчиво продолжал Берриман.

Я взорвался. Последние десять минут я занимал оборонительную позицию, чувствовал себя неуверенно, потому что не знал, в чем именно меня обвиняют, и даже не был уверен, прав ли я был в своих поступках. Я защищался, шарахаясь от одного завуалированного обвинения к другому. Но последняя инсинуация – это было уже слишком. Я не знал, кто убил Дебби, но уж во всяком случае был уверен, что не я.

– Я не намерен выслушивать всю эту чепуху. Вы не имеете никакого права бросаться подобными обвинениями только потому, что сами не имеете ни малейшего представления о том, что случилось на самом деле, и надеетесь на слепой случай. Дебби была моим другом. Я ее не убивал, и у вас нет никаких оснований предполагать иное. Если вы думаете, что ее убил я, то идите в полицию. Если же нет, то тогда заткнитесь.

Берриман был ошарашен моей отповедью. Он открыл было рот, словно собираясь что-то сказать, но потом передумал. Он повернулся к Хамилтону, который бесстрастно наблюдал за допросом.

– Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

– Я отвечу только на вопросы по существу, но не на голословные обвинения, – спокойно, но твердо сказал Хамилтон.

Берриман заметно сник.

– Имел ли мистер Марри право покупать облигации «Джипсам»?

– Конечно, имел, – ответил Хамилтон. – Он уполномочен покупать и продавать ценные бумаги для фирмы.

– Получил ли он специальное разрешение на покупку этих облигаций?

– Нет. В тот момент я был в Японии. Но мистеру Марри не нужно никакого специального разрешения.

– Когда вы возвратились, вы одобрили действия мистера Марри?

Хамилтон задумался. Берриман терпеливо ждал. Наконец Хамилтон ответил:

– Нет, не одобрил.

– Почему?

– Пол интуитивно догадывался, что корпорация «Джипсам оф Америка» будет перекуплена. Я считаю, что он не располагал информацией, достаточной, чтобы эта догадка переросла в нечто большее.

– Но если бы мистер Марри точно знал, что «Джипсам» будет перекуплена, то тогда сделка была бы выгодной?

– Конечно. Надежный способ сделать деньги.

– Рассматривая события ретроспективно, не кажется ли вам вероятным, что Марри на самом деле точно знал, что корпорация «Джипсам» скоро будет перекуплена, и именно поэтому решил купить облигации?

Хамилтон встал.

– Послушайте, мистер Берриман, я вам сказал, что не намерен отвечать на голословные обвинения. Полагаю, вам лучше уйти.

Берриман аккуратно сложил свои бумаги и убрал их в портфель. Его коллега Шорт что-то царапал еще с минуту, потом тоже собрал свои записи.

– Благодарю вас за содействие, – сказал Берриман. – Я был бы очень признателен, если бы вы выслали мне копии ваших записей переговоров, связанных с покупкой мистером Марри интересующих нас облигаций и акций, а также всех телефонных разговоров мистера Марри за семнадцатое июля.

В операционных залах все деловые телефонные разговоры записываются. Это делается во избежание недоразумений, чтобы всегда можно было выяснить, кто и что именно сказал в любой момент, а изредка также для того, чтобы помочь властям в ходе расследования.

Хамилтон проводил гостей до лифта. Потрясенный и сбитый с толку, я снова упал в кресло. Мне было совершенно ясно: Берриман уверен, что он напал на какой-то след. Что это за след и куда он приведет, я не имел понятия, но что бы это ни было, мне оно не сулило ничего хорошего.

В комнату для совещаний вернулся Хамилтон.

– Ну как? – спросил он.

Я вздохнул.

– Я купил облигации и акции, потому что по моим предположениям корпорация «Джипсам» должна была перейти к новому владельцу. У меня не было никакой конфиденциальной информации.

Хамилтон улыбнулся.

– Хорошо, молодой человек, я верю вам.

Я почувствовал облегчение. Приятно, когда тебе кто-то верит.

– Я отвечал не лучшим образом, да? – поинтересовался я. Мне нужно было знать мнение Хамилтона, потому что я сам уже ни в чем не был уверен.

Хамилтон погладил бороду.

– Пока у них нет никаких доказательств, но, судя по их поведению, они уверены, что располагают какими-то материалами на вас. Послушайте, не лучше ли вам сегодня быстро прибрать свой стол и отправиться домой? В таком состоянии вы все равно не сможете работать.

Я кивнул и охотно принял предложение Хамилтона. Дома я сразу переоделся в тренировочный костюм и отправился в парк. Я пробежал два полных круга, восемь миль, в самом быстром темпе. Усталость, тяжесть в мышцах, затрудненное дыхание постепенно заставили меня забыть об утреннем допросе, а постоянный приток адреналина в кровь успокаивающе действовал на нервы.

Потом я долго лежал в ванне и снова обрел способность здраво рассуждать. Я не сделал ничего плохого. Последующее расследование едва ли ухудшит мое положение, записи деловых переговоров почти никогда ничего не проясняли. Пока «Де Джонг энд компани» меня поддерживает – а в этом отношении Хамилтон, кажется, занимал твердую позицию, – мне ничего не грозит.

Я пролежал в ванне минут двадцать, когда зазвонил телефон. Было очень трудно собраться с силами, но в конце концов я все же вылез из ванны. Это был Хамилтон.

– Как вы себя чувствуете, Пол?

– О, я немного побегал, и теперь чувствую себя значительно лучше.

– Отлично, отлично. Я только что говорил с Берриманом. Я сказал, что и для нашей фирмы, и для вас было бы лучше, если бы они скорее пришли к каким-то выводам. Или вы совершили что-то противоправное, и они могут это доказать, или нет, и тогда пусть они откажутся от своей затеи. Берриман сказал, что он даст нам знать к концу недели. Я решил, что эту неделю вам лучше отдохнуть. Когда над вами висит такое обвинение, вы все равно много не сделаете в операционной комнате.

– Согласен, – ответил я. – Я рад, что они намерены довести расследование до конца так быстро. До понедельника.

Однако, положив трубку, я ощутил смутное беспокойство. Берриман уверен, что все закончит к пятнице; значит, он думает, что ему удастся доказать мою вину, ведь не собирается же он сдаваться уже через несколько дней.

У меня опять испортилось настроение. Я стал одеваться, и в это время снова зазвонил телефон. Это была моя сестра Линда.

– Здравствуй, Пол, как жизнь? – спросила она.

– Отлично, отлично, а как твои дела? – отозвался я, недоумевая, какая сила могла заставить Линду позвонить.

Последние годы мы разговаривали друг с другом, лишь встречаясь у мамы, но даже таких встреч Линда старалась избегать. Наверно, мы были слишком разными людьми. Нельзя сказать, что Линда испытывала активную антипатию ко мне или я—к ней. Как и многое другое, наша взаимная неприязнь коренилась в смерти отца. Линда считала, что мой долг – занять место главы семьи, и с очень большим неудовольствием восприняла мой отъезд сначала в Кембридж, а потом в Лондон. Сама она жила в десяти милях от родительского дома, в соседней долине. Она вышла замуж за фермера, грубого верзилу, которого я терпеть не мог. Линда же восхищалась мужем и при каждом удобном случае ставила мне его в пример. К счастью, как я уже говорил, такие случаи выпадали не часто.

– Что-то случилось? – спросил я, пытаясь скорее перейти к делу. – Что-нибудь с мамой?

– Да, – ответила Линда. – Не беспокойся, она не заболела, с ней все в порядке. Дело в доме. Ты знаешь, что месяца два назад умер лорд Маблторп?

– Да, мама мне говорила.

– Так вот, его сын сказал, что она должна освободить дом.

– Что? Но этого не может быть. Лорд Маблторп обещал, что дом останется за нею до ее последнего дня. Его сыну это должно быть известно.

– Это все на словах, а никаких документов не осталось, – продолжала Линда. – Он говорит, что имеет право делать с домом все что угодно. Он сказал, что получил очень выгодное предложение от продюсера телефильмов, который хочет сделать из нашего дома коттедж для отдыха в выходные дни.

– Ну и сукин сын.

– Я тоже так сказала. Я хотела, чтобы этим занялся мой Джим, но он сказал, что это твое дело.

Это очень похоже на твоего Джима, подумал я. Впрочем, в чем-то Джим был прав.

– Хорошо, я попытаюсь что-то сделать.

Сначала я хотел поговорить с молодым лордом Маблторпом в Лондоне, но потом решил, что лучше будет встретиться с ним в его родовом поместье. Возможно, там он задумается о своей ответственности перед родителями.

Я позвонил в «Хелмби-холл». К счастью, лорд Маблторп задержался там на всю неделю – начался сезон охоты на куропаток. Я договорился встретиться с ним на следующий день, потом позвонил маме и сказал, что останусь у нее на ночь. Ее голос звучал невесело, но предстоящая встреча ее обрадовала.

Я выехал рано утром, ведь путь предстоял неблизкий. Мне удалось выбросить из головы мысли о «Джипсам». В конце концов я все равно ничего не мог поделать. Немного утихло и желание раскрыть тайну смерти Дебби и разобраться в афере с «Тремонт-капиталом»; во всяком случае сейчас меня ждали более неотложные дела. В Лондоне мне делать было нечего, и в какой-то мере я был даже рад тому, что семейные проблемы отвлекут меня. Я приехал в родительский дом вскоре после ленча. Потчуя меня «пастушьей запеканкой», мать говорила о доме, о саде, о том, что ее дом стал центром жизни поселка. Очевидно, ей было бы очень нелегко расстаться с насиженным местом. Я надеялся, что в крайнем случае смогу подыскать в Бартуэйте подходящую замену. Без добрых соседей, которые знали и любили ее вместе с ее причудами, жизнь для матери стала бы совсем невыносимой.

До «Хелмби-холла» я доехал за десять минут. Перед усадьбой выстроилась вереница «роллс-ройсов», «ягуаров» и «мерседесов». Очевидно, они принадлежали гостям лорда Маблторпа, приглашенным на охоту. Я поставил свой крохотный «пежо» рядом с этими роскошными автомобилями, подошел к огромным дверям и позвонил. Дворецкий проводил меня в кабинет и попросил подождать.

Удобный кабинет был полон книг и бумаг, которые могли понадобиться покойному лорду Маблторпу в его повседневной жизни. Я вспомнил, что мальчишкой был несколько раз в этом кабинете и смотрел, как, сидя у камина, смеются мой отец и лорд Маблторп. Старый лорд умел хохотать. Он широко раскрывал большой рот, его красное лицо покрывалось морщинами, а широкие, мощные плечи начинали подергиваться. У него были такие же крупные и мозолистые руки, как и у моего отца. В таких случаях лорд Маблторп всегда угощал отца виски. Я бросил взгляд на полку. Ну конечно, полупустой графин еще подпирал старые издания уитакеровского «Альманаха». 169

Наконец появился Чарлз Маблторп. Он ничем не напоминал своего отца. Меня удивило, как такой анемичный и тощий человек может целый день – не говоря уж о неделе – мотаться по пустошам за куропатками. Он был примерно моих лет и служил помощником директора отдела частных корпораций старого, но теперь малозначащего торгового банка.

– Здравствуйте, Чарлз. Благодарю за то, что вы нашли время принять меня, – сказал я, протягивая руку.

Молодой лорд ответил немощным рукопожатием.

– Не за что, Марри. Садитесь.

Он показал на стул рядом с его столом, а сам опустился в большое кресло. Меня возмутило, что этот наглец обращается со мной, как со своим вассалом, но я сдержался.

– Я пришел поговорить о доме моей матери, – начал я.

– Я знаю, – перебил меня Маблторп.

– Вам известно, что после смерти моего отца ваш родитель обещал, что моя мать будет жить в этом доме до своей кончины.

– Нет, это мне неизвестно. Больше того, я даже не могу найти договор об аренде этого дома. Судя по документам, точнее по их отсутствию, ваша мать занимает дом противозаконно.

– Но это просто смешно, – возразил я. – Она не платит за аренду, потому что так распорядился ваш отец. Договора об аренде нет, потому что в нем никогда не было нужды. Ваш отец был рад, что она живет здесь.

– Возможно, все было так, как вы говорите. Мой отец был очень щедрым человеком. Но теперь мы можем полагаться только на слова вашей матери о том, что якобы отец отдал ей дом на всю жизнь, а верить ее словам можно лишь с известной осторожностью, не так ли? – Маблторп вытащил из кармана пачку сигарет и прикурил. Предлагать сигарету мне он счел излишним. – Проблема в том, что мне нужно заплатить огромный налог на наследство. Я вынужден продать часть имения. Если вы заплатите пятьдесят тысяч фунтов, то дом будет ваш.

– Но вы не можете ее выгнать, – сказал я. – Это противозаконно. Она живет в этом доме много лет. И не надейтесь, что вам удастся ее запугать и заставить уехать.

– Мне очень жаль, Марри, но я имею право освободить дом. Видите ли, она никогда не вносила арендную плату, поэтому формально не является арендатором. Понимаете, она – своего рода скваттер. Не затрудняйте себя, я все обсудил с моими юристами в Ричмонде. Вы правы, технически выселить вашу мать будет довольно сложно, если она забаррикадируется в доме, но в конце концов мы добьемся своего.

– Узнай ваш отец о таких планах, он бы лишился рассудка, – сказал я.

Маблторп глубоко затянулся, потом ответил:

– Вы не можете знать, что бы сделал в подобной ситуации мой отец. У него было много хороших качеств, но деловая хватка к числу его достоинств определенно не относилась. В это поместье вложен большой капитал, и теперь нужно сделать так, чтобы он приносил разумный доход. В наше время непозволительно, чтобы недвижимость не давала дохода. Вы сами финансист, я уверен, вы меня понимаете.

– Я понимаю, что вы не можете управлять поместьем с тем же успехом, что и банковскими счетами, – сказал я.

Впрочем, я понимал и другое: мне не удастся заставить Маблторпа изменить решение. Умолять его бесполезно, а заставить его я не мог. Здесь мне делать было нечего. Я встал и собрался уходить.

– Папа говорил мне, что ваш отец всегда считал вас дураком. Теперь я знаю почему, – сказал я, повернулся и ушел.

Холостой выстрел, конечно, но все же после этих слов мне стало немного легче.

Восемнадцатая глава

Каждый вдох холодного утреннего воздуха обжигал легкие. Каждая неровность каменистой тропинки острой болью отзывалась в мышцах ног. Я забыл, как тяжело бегать по крутым склонам, а ведь сейчас я лишь повторял тот маршрут, который еще мальчишкой пробегал почти каждый день. Четыре мили по самым крутым холмам в округе. До вершины холма оставалось каких-то двести ярдов, но с каждым шагом я бежал все медленней. Как же мне удавалось преодолевать эти мили в двенадцать лет, подумал я.

Я узнавал каждый валун необычной формы, каждый неожиданный поворот тропинки, я вспоминал напряжение и боль моих давних пробежек. В сущности, я и хотел такого возвращения к ежедневной борьбе с крутыми подъемами и холодным ветром. Сначала эта борьба была для меня лишь способом заглушить другую боль – о потере отца, но постепенно я втянулся, и привычка преодолевать усталость, дискомфорт и боль стала моей второй натурой. В сущности, я просто потакал своим желаниям: я нашел возможность каждый день на час-другой замыкаться в собственном мире, центром которого было мое тело, мои многострадальные мышцы, а фоном служили иногда изумительные в своей красоте, иногда пугающие холмы. Каждый день я вступал в жестокую битву, каждый день я одерживал заслуженную победу.

И на этот раз в конце концов я добрался-таки до вершины холма. Начался спуск по гребню длиной в полмили между долинами Бартуэйт и Хелмби. Я запетлял, уклоняясь от острых камней и плотных кустов вереска, то и дело попадавшихся на древней пастушьей тропе, каждую минуту рискуя вывихнуть лодыжку.

Из вересковых зарослей выпорхнула стайка куропаток. Птицы летели невысоко и скоро скрылись из виду. Со дна долины Бартуэйт только начал подниматься туман, приоткрыв серебряную ленту реки. Сверкая в лучах утреннего солнца, река резко поворачивала налево и скрывалась за сиреневым склоном холма. Я оглянулся на широкую коричневую полосу вырубленного леса в самом начале долины и помчался дальше от нее, к аккуратно разделенному на зеленые поля долу, к серым каменным строениям просыпавшейся деревни. До меня донеслись тарахтенье трактора, лай требующих завтрака собак. В родительский дом я вернулся усталым, но у меня созрело решение.

Надеяться на то. что мне удастся уговорить Маблторпа, было бессмысленно. Даже если я найду хорошего адвоката, в конце концов молодой лорд все равно выселит мать. Если учесть, что ее психика постоянно балансировала на грани реального и воображаемого мира, то последствия ее выселения могли быть самыми непредсказуемыми. Но, возможно, мне удастся выкупить дом. Уверенность в том, что мать останется под той же крышей до конца своих дней, придала бы сил и мне и ей.

К сожалению, у меня не было пятидесяти тысяч фунтов. Впрочем, немного я заработал на акциях «Джипсам», и теперь на моем счету накопилось тысяч десять. Заложив квартиру, я мог получить еще двадцать тысяч. Но как выкупить дом за тридцать тысяч фунтов?

Наверно, нужно забыть о гордости и попытаться договориться с Маблторпом, подумал я. Я позвонил в «Хелмби-холл» и попросил еще раз принять меня. Мы встретились в том же кабинете, что и накануне. Я предложил Маблторпу продать мне дом за тридцать тысяч фунтов. Я сожалел об оскорбительном замечании, брошенном в его адрес днем раньше, но сегодня и лорд Маблторп был настроен более мирно. Быть может, мои слишком резкие слова подействовали на него благотворно.

– Тридцать пять тысяч, – сказал он. – Не меньше.

– Хорошо, тридцать пять, – согласился я и протянул руку.

Я надеялся, что деньги я где-нибудь найду. Маблторп вяло пожал мою руку. Наверно, мы оба вспомнили о дружбе, связывавшей наших отцов, и стыдились за вчерашнее. Мы расстались не друзьями, но и не врагами. Я рассказал о своих планах маме, и она осталась очень довольна. По ее настоянию я остался еще на два дня. После напряжения нескольких последних педель вынужденное безделье и смена обстановки пошли мне на пользу. Мне даже удалось более или менее забыть о моем положении в компании «Де Джонг». Менее успешными оказались попытки выбросить из головы Кэти. Иногда я вдруг задумывался, понравится ли ей Бартуэйт. Идиотская мысль! У меня не было ни малейшей надежды полагать, что она когда-либо увидит эти места. Я готов был рвать на себе волосы из-за того, что каким-то образом испортил то, что казалось началом очень прочной связи.

Еще мне нужно было занять где-то двадцать пять тысяч долларов. В принципе это было возможно. Через год-другой работы на рынке облигаций моя зарплата должна намного вырасти, тогда отдать долг не составит труда. Если только начатое Ассоциацией рынка ценных бумаг расследование не будет иметь последствий.


Мы сидели в комнате для совещаний нашей фирмы, где неделю назад меня допекал мистер Берриман из ассоциации. На полированном столе красного дерева стоял магнитофон. Хамилтон сел напротив меня.

Он позвонил мне и попросил приехать в понедельник к одиннадцати часам. Во мне пробудились прежние страхи. Если бы я был оправдан, то мне нужно было бы, как обычно, явиться на работу к половине восьмого.

Хамилтон был мрачен. Не склонный к многословию и в лучшие времена, на этот раз он отделался коротким;

– Хорошо провели отпуск?

Я что-то пробормотал в ответ, но он пропустил мои слова мимо ушей и сказал:

– Послушайте эти записи.

Я остолбенел. Я отчаянно пытался припомнить, не сболтнул ли я за последние два месяца что-то такое, что могли бы вменить мне в вину. Догадаться, что же именно записано на пленке, было невозможно, потому что я не делал ничего противозаконного.

Хамилтон нажал кнопку «воспроизведение», и в комнате загудел голос Кэша:

– Ты изменил свое решение насчет «Джипсам»?

– Нет, – ответил я.

Когда слышишь свой голос в записи, всегда остается странное ощущение. Я не сразу узнал себя: этот голос был чуть выше и акцент выражен сильнее.

– Но я хотел бы попросить тебя об одолжении. – Это опять я.

– Конечно. – Голос Кэша.

– Как проще всего купить акции на нью-йоркской фондовой бирже?

– О, нет проблем. Я могу открыть там счет на твое имя. Тебе нужно будет только позвонить Мириам Уолл из отдела частной клиентуры нашей фирмы. Подожди минут пять, я предупрежу ее, что ты будешь с ней разговаривать.

Хамилтон выключил магнитофон. С минуту никто из нас не произнес ни слова. Я первым нарушил молчание.

– Это ничего не доказывает, – сказал я и тут же пожалел о своих словах. Они прозвучали как жалкое оправдание.

Хамилтон слегка насупил брови, несомненно, в знак того, что такая же мысль пришла и ему.

– Конечно, этот разговор ничего не доказывает, – сказал он. – Но он кое-что добавляет к другим уликам, которые Ассоциация рынка ценных бумаг уже собрала против Кэша. Они поймут так, что Кэш сообщил вам, каким образом вы можете приобрести акции компании, относительно состояния которой он располагает конфиденциальной информацией. Классический способ подкупа клиентов, чтобы делать вместе с ними свои дела. Так это звучит.

– Но на самом деле было совсем не так, – запротестовал я.

– Вы говорили об акциях «Джипсам оф Америка», не так ли?

– Да.

– И Кэш бросил все дела, чтобы помочь вам открыть собственный счет?

– Ну да. Но он хотел помочь мне как клиенту. – Я замолчал, пытаясь собраться с мыслями. Очевидно, меня загнали в угол. Я хотел найти путь к спасению. В конце концов я повторил то, что было на самом деле. – Изучив финансовое состояние корпорации, я понял, что вскоре ее могут перекупить. Поэтому мы с Дебби решили купить акции. До этого никто из нас не покупал акции американских корпораций, и нам казалось естественным обратиться к Кэшу. Все очень просто.

Хамилтон долго разглядывал меня. Лучше его никто не умеет разгадывать характер человека, подумал я. Он должен понять, что я говорю правду.

Если Хамилтон и поверил мне, то не совсем.

– Все же мне кажется странным, что вы поступили именно так, – начал он. – Однако в Ассоциации рынка ценных бумаг уверены, что вы воспользовались конфиденциальной информацией. Вы правы, неопровержимых улик у ассоциации нет. Расследование подобных нарушений обходится дорого и часто ни к чему не приводит. Но ассоциация всегда может сломать карьеру подозреваемого независимо от того, виновен он или нет.

Глядя на стол прямо перед собой, Хамилтон помолчал, потом продолжил:

– Я должен думать прежде всего об интересах фирмы. Ассоциация может предать расследование гласности или даже оштрафовать нас. Едва ли есть необходимость объяснять вам, какое впечатление это произведет на те компании, которые доверяют нам управлять своими деньгами. Как вам известно, мы ведем переговоры с потенциальными японскими клиентами. Для нашей фирмы эти переговоры могут иметь очень большое значение. Я не допущу их срыва. – Он бросил на меня взгляд. – Поэтому я принял решение. В сложившейся ситуации это единственное решение, которое учитывает интересы всех сторон. Сегодня я приму ваше заявление об увольнении. Вы будете числиться на работе еще два месяца, этого вполне достаточно, чтобы найти другую работу. В течение этих двух месяцев вы можете, если у вас возникнет такое желание, приходить сюда, но ни при каких обстоятельствах вы не будете совершать сделки от имени фирмы. Вне стен этой комнаты никто не узнает об истинных причинах вашего увольнения.

Мне очень жаль, – закончил Хамилтон, – но так будет лучше для всех, особенно для вас.

Вот так. Я был поставлен перед свершившимся фактом. Хамилтон нашел выход из положения. «Де Джонг» будет процветать, словно ничего и не произошло. И я ничего не мог с этим поделать. Согласиться на такое поражение было тяжело.

– А если я не напишу заявления? – сказал я.

– Даже не спрашивайте, – ответил Хамилтон.

На какое-то мгновение я почувствовал почти непреодолимое желание бороться, не соглашаться с Хамилтоном, потребовать полного расследования. Но все это было бесполезно. В любом случае я стану козлом отпущения, а согласившись с Хамилтоном, я хотя бы получу шанс найти другую работу.

Несколько минут я молчал, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Мной овладевали гнев, стыд, а больше всего – глубочайшее отчаяние. Я хотел что-то сказать, но не мог произнести ни слова и лишь глубоко вздохнул. Держи себя в руках, приказал я себе. Разобраться можно будет и позже. Не говори ничего, не выходи из себя, не демонстрируй никаких эмоций, просто уходи.

– Хорошо, – сказал я, встал, повернулся и вышел из комнаты.

Мне нужно было забрать кое-что со своего рабочего места. Записную книжку с телефонными номерами и прочие мелочи. Я вошел в операционную комнату. Все замерли. Я чувствовал направленные на меня взгляды, но не обращал внимания ни на кого. Мои щеки все еще горели. Я молча взял записную книжку, другие личные вещи, бросил все это в портфель и ушел. Никто не проронил ни слова. Одному Богу известно, что они думали. Меня это уже не должно было интересовать.

Я остановил такси прямо возле подъезда. Путь домой не отнял много времени, но за эти минуты мне удалось разделить кипевшие во мне эмоции, каждую из которых я поместил в свою нишу. Поодиночке с ними легче будет справиться.

Больше всего меня захлестывал гнев. Гнев на несправедливость, ведь меня признали виновным, лишив права на защиту. Все сочли, что я виновен, потому что так им было выгоднее. Я был очень зол на Хамилтона, который допустил такую несправедливость. Разве он не мог что-нибудь предпринять в мою защиту? Уж он-то наверняка смог бы найти выход из этой нелепой ситуации. Но ради фирмы он пожертвовал мной. Честно говоря, я думал, что значу для него больше. Впрочем, по здравом размышлении я пришел к выводу, что Хамилтон в своей обычной манере взвесил все «за» и «против», оценил перспективы борьбы до конца, счел их неудовлетворительными и потому принял другое решение. Бесполезно просто кричать: «Это несправедливо!»

Еще меня мучили сожаления. Я успел сродниться с компанией «Де Джонг», я постепенно познавал основы операций с ценными бумагами, и эта работа приносила мне удовлетворение. Хотя Хамилтон фактически выгнал меня, я успел у него многому научиться. Конечно, не всему, но многому. Я не представлял, можно ли найти учителя лучше Хамилтона. Но во всяком случае я не зря провел время и теперь хотел заниматься пенными бумагами и дальше. Самое главное в том, что это у меня хорошо получалось. Просто в другой фирме нужно будет начать все сначала.

А если я не найду другой работы? При этой мысли я чуть было не запаниковал. Что, если я никогда не смогу работать с ценными бумагами? Это будет трудно перенести. К тому же мне нужна не просто работа, а высокооплачиваемая, иначе я не смогу выкупить дом для мамы. Без хорошей работы мне никак не наскрести двадцать пять тысяч фунтов. Одному Богу известно, что будет с матерью, если лорд Маблторп ее выселит. Я представил себе презрительный взгляд Линды, которым она меня непременно одарит, узнав, что мне не удалось заплатить за дом.

Впрочем, паническое настроение скоро прошло. Люди постоянно теряют работу. Если они умеют работать, то быстро находят другую.

Я упрям. Будь я проклят, если это дьявольское стечение обстоятельств навсегда отрежет меня от рынка ценных бумаг. Человек сам управляет своей судьбой. Конечно, не всегда получается так, как хотелось бы, но при настойчивости и терпении всегда можно добиться своего. Главное – не сдаваться; когда что-то не получается, нужно только проявить больше настойчивости.

Итак, я взял несколько листов бумаги и набросал план моей кампании по поискам нового места работы. Через полчаса были готовы несколько этапов плана, которые – в этом я не сомневался – дадут какие-то результаты. Теперь за дело.

Я позвонил двум знакомым агентам по трудоустройству и договорился о встрече. Два часа у меня ушло на совершенствование анкеты и автобиографии. Пока все шло хорошо. «Охотники за талантами» будут рады новому клиенту. Мне казалось, что моя анкета выглядит неплохо.

Проблемы начались на следующее утро. Я решил, что лучше всего начать с сейлсменов, с которыми мне приходилось иметь дело каждый день. Вероятно, они знают, кому требуются специалисты, к тому же они имеют представление о моих способностях. После недолгих размышлений я начал с Дейвида Барратта. Он работал на рынке ценных бумаг очень давно и знал сотни людей. Он должен что-нибудь предложить.

Я набрал номер «Харрисон бразерс». Мне ответил не сам Дейвид, а один из его сотрудников. Он сказал, что Дейвид занят и перезвонит, как только освободится. Я оставил свой номер телефона и стал ждать. Прошло два часа – ничего. Я снова позвонил в «Харрисон бразерс».

На этот раз ответил сам Дейвид.

– Привет, Дейвид, это Пол, – начал я.

Дейвид ответил не сразу:

– О, здравствуйте. Пол. Откуда вы звоните?

– Из дома. Значит, вы уже слышали?

– Да, слышал. – Опять пауза. – Вы еще ничего не нашли?

– Пока нет. Дело в том, что я только начинаю. Поэтому и звоню вам. Вы случайно не знаете, нет ли где-нибудь интересных вакансий?

– К сожалению, нет. Сейчас на рынке рабочих мест затишье, – сказал Дейвид. – Прошу прощения, меня ждет клиент на другой линии.

– Одну минуту, – успел вставить я.

– Да?

– Вы не могли бы уделить мне полчаса? Мы бы поболтали о моем будущем. Вы знаете рынок намного лучше меня.

– К сожалению, сейчас я очень занят...

– В любое время, когда вам будет удобно, – сказал я, чувствуя, как в моем голосе начинают проскальзывать нотки отчаяния. – За завтраком, после работы, я могу подъехать куда угодно.

– Пол, боюсь, я ничем не смогу вам помочь. – Голос в телефонной трубке звучал вежливо, но твердо. Очень твердо.

– Ладно. Можете звонить своим клиентам, – хмуро сказал я и положил трубку.

Я ничего не понимал. Дейвид всегда охотно откликался на любую просьбу. Его отказ говорил о многом. Возможно, подумал я, у меня сложилось совершенно неверное представление о Дейвиде. Может быть, он был одним человеком с нынешними клиентами и совсем другим – с бывшими? Впрочем, вынужденно признался я, на Дейвида это непохоже.

Не без тревоги я позвонил другому знакомому сейлсмену. Тот же результат. Вежливый отказ. С третьим было даже хуже. Я слышал, как тот говорил:

– Скажи ему, что меня нет. А если он позвонит еще раз, скажи, что я здесь больше не работаю.

Я сидел, тупо уставившись на телефонный аппарат. Дела складывались не блестяще. Кому еще можно было бы позвонить? О Кэше не могло быть и речи. С болью я вспомнил о Кэти, но получить такой же вежливый отказ и от нее – это было бы выше моих сил.

Клер! Уж она-то наверняка найдет для меня несколько минут.

Я набрал номер. Услышав мой голос. Клер сразу перешла на шепот.

– Пол! Тут такое о тебе болтают! Это правда?

– Не знаю. Что болтают?

– Что тебя поймали за руку на использовании конфиденциальной информации.

Наконец-то нашелся человек, который прямо сказал, что они все думают.

– Нет, это неправда. По крайней мере никакой конфиденциальной информацией я не пользовался. Но в Ассоциации рынка ценных бумаг действительно так думают. Поэтому я и ушел.

– Ушел? Но все говорят, что тебя выгнали!

– Точнее, вынужден был уйти. – Я готов был положить трубку. Оправдываться и дальше значило бы зря сотрясать воздух. Очевидно, все поверили в мою виновность. В конце концов я тихо сказал: – Я ничего плохого не делал.

– Я знаю, – отозвалась Клер.

Меня захлестнула волна благодарности, я почувствовал облегчение.

– Ты знаешь? Откуда ты можешь знать?

Клер засмеялась.

– Ты – последний человек, который ради собственного обогащения мог бы воспользоваться конфиденциальной информацией. Из всех моих знакомых ты – самый непосредственный. Слишком серьезный. Слишком скучный.

– Я и не пытаюсь это отрицать, – сказал я. Настроение у меня немного поднялось.

Клер перешла на заговорщический шепот:

– Расскажи, что же на самом деле случилось?

Я рассказал, как и почему я купил акции «Джипсам». Когда я упомянул о роли Кэша во всей этой истории. Клер меня прервала:

– Ну и скотина! Как я сразу не догадалась, что без него и здесь не обошлось. Боже мой! Это просто невероятно, что его еще пускают на рынок!

Клер почти угадала. Насколько я понял, за Кэша тоже взялась какая-то комиссия. Возможно, его дни в «Блумфилд Вайс» тоже сочтены. Это меня немного утешало. Впрочем, подумал я, если кто-то и сумеет выбраться сухим из воды, то только Кэш.

Я рассказал Клер о своих разговорах с Дейвидом Барраттом и другими агентами.

– Что ж, это меня не удивляет, – сказала Клер. – Знаешь, сейчас все только о тебе и говорят, даже те, кто тебя не знает. Уверяю, никто не станет торопиться принимать тебя на работу.

Удар был слишком тяжел, и Клер это поняла.

– Прошу прощения, Пол, я не то имела в виду, – тут же поправилась она. – Через месяц-другой скандал забудется. Ты что-нибудь подыщешь. – Я молчал. – Пол! Пол?

Я пробормотал «до свиданья» и положил трубку.

Вот так. Никуда от этого не уйдешь. На рынке облигаций мне работы не найти, по крайней мере сейчас. Возможно, никогда не найти. Все очень просто. Конец всем моим планам.

В сущности, я все понял после первого же разговора с Дейвидом Барраттом, но пытался убедить себя, что это не так. Я верил, что настойчивость и сила воли помогут мне найти работу. Но ни настойчивость, ни сила воли не заставят людей забыть, что когда-то я был одним из самых известных финансовых преступников, использовавшим конфиденциальную информацию для собственного обогащения.

Меня поражала нелепость ситуации. Допустим, я действительно совершил какой-то мелкий проступок, но ведь меня осуждали те, кто каждый день обманывали своих клиентов, своих сотрудников, даже своих друзей. Конечно, использование конфиденциальной информации – это другое дело. Это заразная болезнь. В свое время эта чума, которую разносил гений рынка бросовых облигаций Майкл Милкен, поползла по Уолл-стриту, переносилась от одного инвестора к другому, пока чуть ли не все банки Нью-Йорка не были в большей или меньшей мере ею заражены. С этой эпидемией боролись очень просто. При появлении первых симптомов болезни заболевшего члена общества изолировали и изгоняли. Именно так поступили и со мной.

Трудно было смириться с последствиями. Рынок ценных бумаг – это единственное, чем я хотел заниматься, он стал целью моей жизни. Еще неделю назад цель казалась вполне достижимой, нужно было только год-другой подучиться. Теперь все изменилось.

Вероятно, многие всю жизнь плывут по течению. Многие, но не я. Если я поставил перед собой цель, я буду ее добиваться. Вся моя жизнь будет посвящена этой цели. В свое время мне было трудно смириться с мыслью о том, что я никогда не стану лучшим в мире бегуном на восемьсот метров, но нельзя было отрицать, что к той цели я подошел очень близко. Другое дело – рынок ценных бумаг, который, в сущности, я только начинал постигать.

Следующие две недели были самыми тяжелыми в моей взрослой жизни. Я все еще рассылал письма и даже два раза ходил на собеседования, но уже без всякой надежды. Я понимал, что проиграл.

Мной быстро овладевала депрессия, глубокая, черная депрессия, подобной которой я прежде никогда не испытывал. Я был опустошен, выпотрошен. Мне стало трудно заставить себя что-либо делать. Через два-три дня я бросил бег, каждый день повторяя себе, что непродолжительный отдых не повредит. Я пытался читать романы, но не мог сосредоточиться. Я подолгу валялся в постели, тупо уставившись в потолок. Днем я несколько раз пытался бродить по Лондону, но шум транспорта, выхлопные газы и жара утомляли и раздражали меня. Если человек долго живет, полагаясь на силу воли, то ее утрата способна выбить из колеи.

Кроме того, меня стало мучить одиночество. Раньше меня вполне устраивало собственное общество, но теперь я испытывал потребность с кем-то поговорить. С тем, кто помог бы мне взглянуть на себя со стороны. Но кто бы это мог быть? О коллегах по бывшей работе не могло быть и речи. Рассказать обо всем старым друзьям и знакомым у меня не хватало мужества. Может быть, это следовало бы сделать. Разумеется, ни при каких обстоятельствах я не мог переложить тяжесть своих забот на плечи матери. Я не забывал, что скоро мне предстоят переговоры с юристами о покупке ее дома. Где я достану деньги? Я вынужден был признать, что теперь, когда рынок ценных бумаг для меня закрылся, мне будет невозможно найти достаточно высокооплачиваемую работу.

Я пытался не думать о деньгах, но от этого мне не становилось легче. Если моя мать лишится дома, то в этом буду виноват я. Я оказался неспособным ей помочь.

В часы одиночества я часто вспоминал Кэти. Когда я испытывал потребность в друге, в собеседнике, почему-то в моих мыслях таким человеком всегда становилась она. Я не забыл, как быстро мы научились понимать друг друга, с каким интересом и симпатией она отнеслась к моим проблемам. Мне был нужен человек, который так же отнесся бы к моим проблемам и сейчас.

Потом я вспоминал, как резко изменилось отношение Кэти ко мне. Ее упреки, что я ломаю ее карьеру, мои нелепые приглашения на обед. Я не сомневался, она уже слышала о том, что я сделал, – прошу прощения, считается, что сделал. Она должна была благодарить Бога за то, что вовремя прекратила все отношения со мной. Она должна была ругать себя последними словами за то, что когда-то согласилась выслушать меня. Связь с человеком, обвиненным в использовании конфиденциальной информации, не помогает подъему по скользкой лестнице карьеры.

Девятнадцатая глава

Вечером в четверг я смотрел по телевизору соревнования по легкой атлетике, трансляцию из Осло. Мне было невыносимо тяжело, но почему-то я не мог заставить себя выключить телевизор. На восьмисотметровой дистанции первым финишировал испанец, которого я не раз побеждал, и я снова спросил себя, почему я бросил легкую атлетику? Я был в такой отличной форме! А теперь возвращаться в большой спорт было уже поздно. Мне никогда не восстановить прежнюю спортивную форму. Теперь все в прошлом. Ничего не остается, как только сожалеть о неверном решении.

Я обвел взглядом свою квартиру. С камина на меня издевательски смотрела бронзовая олимпийская медаль. О Боже, ну и жилище! Оно настолько тесно, что мигом захламляется. В углу за дверью скопилась большая стопка грязного белья. Надо бы отнести его в прачечную, подумал я. Нет, с этим можно подождать. У меня еще оставалось несколько чистых комплектов.

Зазвонил телефон. Наверно, опять из бюро по трудоустройству. Недавно я сказал его агентам, чтобы они больше не искали работу на рынке ценных бумаг, а посмотрели бы вакансию специалиста по изучению кредитов. В ответ мне пробормотали, что сейчас с вакантными местами везде очень плохо. Вполне очевидно, что в поисках работы я опускался все ниже. После десятого звонка я заставил себя подняться и взять трубку.

– Алло?

– Алло, это вы, Пол? – услышал я знакомый четкий голос Кэти.

Мое сердце забилось быстрее. Поднявшуюся было волну восторга тут же погасила привычная хандра. За последнюю неделю я получил добрую сотню отказов, и у меня не было сил выслушивать еще один.

– Пол, это вы?

Я прокашлялся.

– Да. Да, это я. Как ваши дела, Кэти? – Мои слова прозвучали холодно, почти официально. Это получилось само собой.

– Я услышала о вашем несчастье. Мне очень жаль. Наверно, это было ужасно.

– Да, не очень приятно.

– У нас ходили самые нелепые слухи о причинах вашего увольнения.

К чему она клонит? Ей хочется позлорадствовать? Узнать новые сплетни? В этом я ей не помощник.

– Да, могу себе представить.

– Послушайте, – нервно начала Кэти, – я подумала, что мы очень давно не виделись. Может, нам стоило бы встретиться? – Чтобы я снова разболтался, мрачно подумал я. – Вы не заняты в воскресенье во второй половине дня?

Мое сердце снова забилось быстрее.

– Нет, не занят.

– Понимаете, я подумала, может быть, нам стоит прогуляться где-нибудь на природе. Я знаю прекрасное место в Чилтернсе, это всего в часе езды. Конечно, если вы не против, – неуверенно добавила Кэти.

Должно быть, Кэти стоило немалых усилий позвонить мне, а мои односложные ответы и их тон не очень помогали ей.

– Да, с удовольствием, – ответил я, пытаясь вложить в свои слова как можно больше энтузиазма. К моему удивлению, это мне удалось.

– Отлично. Вы не заедете за мной в два часа? – Кэти дала мне адрес в Хэмпстеде.

Было бы преувеличением сказать, что период депрессии миновал, но сквозь тучи определенно стало проглядывать солнце. На следующий день мне удалось более или менее удачно пройти собеседование в одном из японских банков, а почти всю субботу я методично изучал «Файненшал таймс», особенно приглашения на работу и новости финансового мира. Рано или поздно я найду работу, рассуждал я, и лучше сразу показать, на что я способен. По сравнению с началом недели я сделал большой шаг вперед.


– Пол, расскажи, что произошло.

Я знал, что Кэти обязательно спросит об этом. Мы шли по заросшему высокой травой склону холма, спускаясь к небольшому ручью. Издали за нами наблюдало стадо черно-белых коров фризской породы; мне показалось, что коровы обсуждали, хватит ли у них сил перейти луг, чтобы взглянуть на нас поближе. В конце концов коровы решили, что мы не стоим таких усилий, и, опустив головы, снова принялись щипать траву. Накануне прошел дождь, и воздух был удивительно свежим. Светило солнце, и день казался скорее весенним, чем сентябрьским.

Этого вопроса я боялся больше всего. Я знал, что ни в чем. не виновен, но все считали меня преступником. Изменить общее мнение я никак не мог, так какой смысл оправдываться? Мне казалось более достойным хранить молчание, чем кричать всем и каждому о своей невиновности. И уж меньше всего на свете мне хотелось бы выглядеть хныкающим неудачником в глазах Кэти.

Еще по дороге в Хэмпстед я попытался подготовиться к возможным опасностям, ко всем возможным темам, способным породить конфликт: карьере Кэти, Кэшу, моим безуспешным попыткам найти работу и многому другому. Я был готов к трудному разговору, когда верный путь выбрать не легче, чем найти безопасную тропу на минном поле.

Но все получилось не так, как я ожидал. Кэти была искренне рада видеть меня. Весь путь до Чилтернса мы непринужденно болтали. Я оставил машину возле древней церкви в римском стиле, и дальше повела Кэти. Мы миновали типично английскую деревушку, старую буковую рощу, большую ферму и вышли к этому зеленому холму, у подножия которого бежал ручей.

Как бы то ни было, Кэти задала вопрос, и я стал рассказывать. Она слушала, внимая каждому слову, и я уже не мог остановиться. Я не только объяснил, как попал в неприятнейшую историю, но и сказал, что мне пришлось пережить за последние две недели. Я ощущал необычную легкость, потому что Кэти принимала все, что я говорил, очень близко к сердцу. Постепенно я успокаивался. Неожиданно для меня самого оказалось, что я уже не шагаю по лугу и Кэти не спешит за мной, а мы вдвоем медленно бредем по берегу ручья. Рассказывая Кэти, я и сам впервые понял, чем я занимался последние полмесяца – жалел себя. Я выговорился до конца.

– Прошу прощения за многословие, – сказал я. – Вы были очень терпеливы.

– Нет-нет, все в порядке, – отозвалась Кэти. – Похоже, вам пришлось несладко. – Она спустилась к самому ручью. – Может, мы здесь остановимся? Мы прошагали не меньше четырех миль. Я бы с удовольствием поплескалась.

Кэти сбросила туфли, закатала джинсы до колен и вошла в стремительный поток. Вода была холодной, и Кэти взвизгнула. Я лег на траву, подставив лицо солнечным лучам. Сквозь полуопущенные веки я смотрел, как Кэти прыгает с одного мокрого камня на другой, и волосы падают на ее загорелое лицо. Она приехала в белой рубашке и в старых джинсах. Я никогда не видел ее такой беззаботной, взъерошенной. Такая Кэти нравилась мне гораздо больше. Она очень мне нравилась. Я улыбнулся и закрыл глаза.

Должно быть, я задремал на прохладной траве, потому что меня разбудило щекотание под носом. Я наморщил нос, чихнул и открыл глаза. Кэти, лежа рядом со мной, длинной травинкой водила у меня под носом. Я вяло попытался схватить травинку, но Кэти, хихикнув, отдернула ее. Лицо Кэти было всего дюймах в шести от моего. Ее большие карие глаза светились. Потом улыбка исчезла с ее лица, я приподнялся и притянул Кэти к себе. Мы поцеловались – сначала нерешительно, потом крепче, обняв друг друга. Кэти оторвалась от меня, тихонько хихикнула, отбросила волосы с лица и снова жадно прильнула к моим губам. Именно в этот момент не больше чем в пятидесяти ярдах от нас кто-то крикнул:

– Бенсон, куда ты подевался? К ноге, чертова собака!

Мы со смехом оторвались друг от друга. Кэти встала.

– Пойдем, нам до машины не меньше трех миль.

– Хорошо, – вздохнул я и тоже поднялся.

По берегу ручья мы шли молча. Когда мы оказались на другой стороне долины, Кэти сказала:

– Мне очень жаль Дебби.

Еще одна непростая тема, но и на этот раз я почему-то даже был рад, что Кэти заговорила о ней.

– Мне тоже.

– Я ее почти не знала, – продолжала Кэти. – А ты?

Она изучающе смотрела на меня. Я понял, что она подразумевает, и улыбнулся.

– Не так, как ты подумала. Но у нас были очень хорошие отношения. Мне Дебби нравилась. – Мы прошли еще несколько ярдов.

– Что с ней случилось? – спросила Кэти.

– Что ты имеешь в виду?

– Видишь ли, все говорят, что она покончила с собой, но такого просто не могло быть. Несчастный случай тоже маловероятен.

– Гм-м, – промычал я.

– Ты знаешь, что с ней произошло на самом деле? – Кэти умела быть упрямой.

Я кивнул.

– Ты мне расскажешь?

Я глубоко вздохнул. Неожиданно мне захотелось рассказать Кэти все. Все на свете.

– Хорошо.

Мы поднимались по склону холма. Я молчал, пока мы не добрались до его гребня. Здесь мы остановились. Я бросил взгляд на ручеек, журчавший в. крохотной долине. Тихий, мирный уголок английской земли.

– Ее убили.

– Об этом я сама догадалась, – негромко произнесла Кэти. – Ты знаешь, кто это сделал?

– Нет. Сначала я думал, что это был Джо Финлей, но он все отрицал. И я склонен ему верить.

– Ах, так. А ты знаешь, почему ее убили?

– Думаю, да.

И я рассказал Кэти все. О том, как я узнал, что банк «Хонсю» никогда не давал гарантии «Тремонт-капиталу», о том, как у меня родились подозрения, что Дебби докопалась до обмана прежде меня. Я рассказал обо всем, что мне удалось выяснить в Нью-Йорке, о стычке с Джо Финлеем в Центральном парке, о ссудо-сберегательном банке «Финикс просперити» и о том, как этот банк инвестировал строительство «Таити».

Кэти слушала, широко раскрыв глаза, ловя каждое слово.

– Какая связь между всеми этими компаниями?

– «Тремонт-капитал» выпустила на сорок миллионов долларов облигаций, якобы обеспеченных гарантией банка «Хонсю». Потом Кэш продал половину этих облигаций «Де Джонгу». Хамилтон не проверил документацию, понадеявшись на гарантию японского банка. Вторую половину этих облигаций Кэш продал швейцарскому банку «Харцвайгер». Я не сомневаюсь, что герр Дитвайлер, оформивший сделку от имени швейцарского банка, был тем или иным образом подкуплен. Похоже, Кэш был одним из авторов всей аферы. Они с Вайгелем давно связаны одной веревочкой.

Вырученные от продажи облигаций сорок миллионов пошли на покупку контрольного пакета акций ссудо-сберегательного банка «Финикс просперити» или «денежного станка дядюшки Сэма». Эти деньги плюс правительственные гарантии позволили «Финикс просперити» набрать в несколько раз большую сумму, которую предполагалось вложить в ряд очень рискованных, но при удачном исходе высокоприбыльных операций. Одной из первых таких операций стала покупка двадцатипроцентных облигаций отеля «Таити» Ирвина Пайпера.

Сначала у мошенников все шло очень гладко, но потом появились неожиданные осложнения. Первым человеком, у которого возникли подозрения, был Грег Шофман. Он позвонил в банк «Хонсю» и узнал, что этот банк не давал «Тремонт-капиталу» никаких гарантий. Понятия не имею, что еще он успел узнать и как мошенникам стало известно, что он напал на их след. Как бы то ни было, его убили. Скорее всего, это сделал Вайгель, потому что труп Шофмана был обнаружен недалеко от дома Вайгеля. Потом подозрения появились и у Дебби Чейтер. Ее тоже убили.

– Как ты думаешь, кто за всем этим стоит? – спросила Кэти.

– Не знаю. Очевидно, они – держатели контрольного пакета акций «Тремонт-капитала». Я уверен, что один из них – Вайгель. И...

– И что?

– Меня нисколько не удивило бы, если бы вторым оказался Кэш.

– И кто-нибудь еще?

– Может быть. Я просто не знаю.

– А кто убил Дебби?

– Это очень трудный вопрос. Мы знаем, что это не мог быть Вайгель, потому что, если верить его ежедневнику, в день убийства он был в Нью-Йорке. Как я уже говорил, Джо сказал, что он тут не при чем, и я склонен ему верить. Возможно, это был Кэш. Или кто-то другой.

– Например, Ирвин Пайпер?

– Нет, не думаю. В Лас-Вегасе у нас с ним была небольшая стычка. Кажется, он был искренне удивлен, когда я сказал ему об убийстве Дебби.

– Тогда кто же убийца?

Я повернулся к Кэти.

– Скорее всего, это Кэш. Он знал, что продает Хамилтону. Он связан со ссудо-сберегательным банком «Финикс просперити». Вайгель – его старый друг.

Кэти нахмурилась. Какое-то время она молча переваривала мои предположения. Мы побрели дальше.

– Я понимаю, – сказала наконец Кэти, – тебе будет трудно со мной согласиться, но я не думаю, что Кэш способен на убийство или нечто подобное. Он способен на подлость и кажется верным кандидатом в убийцы. Но у него есть свои моральные принципы, которые он никогда не преступает.

– Что ты говоришь? – возмутился я. – Я в жизни не встречал человека гнуснее Кэша!

– Я готова допустить, что он и в самом деле кажется таким, – сказала Кэти, – но я работаю с ним уже год и немного его узнала. Не думаю, что он настолько низко пал. Я уверена, Кэш просто не способен на убийство.

– А как же история с этими проклятыми облигациями «Джипсам»? Какие принципы он соблюдал в этом случае?

– О, я тебе еще не рассказывала? Комиссия сняла с Кэша все обвинения. Оказалось, что конфиденциальной информацией располагал Джо. Облигациями «Джипсам» занимался он. Через подставных лиц Джо купил толстенный пакет акций.

– В самом деле? Это для меня сюрприз. Я был уверен, что Кэш знал о предстоящей продаже компании «Джипсам».

Я обдумал новость и попытался сопоставить ее с тем, что мне было уже известно. Все же в моем представлении Кэш никак не вязался с образом честного, принципиального сейлсмена.

– Комиссия еще продолжает расследование. По-видимому, ищут сообщников Джо, – сказала Кэти.

– Ты имеешь в виду меня?

– Я не знаю точно, но думаю, что подозрения с тебя не сняты, – ответила Кэти. – В пятницу вечером к нам приходил полицейский. Он интересовался тобой, задавал разные вопросы...

– Полицейский? Не какой-нибудь чинуша из Ассоциации рынка ценных бумаг? Ты уверена?

Я всегда думал, что между Хамилтоном и комиссией ассоциации было достигнуто соглашение: Хамилтон меня выгоняет, а комиссия прекращает расследование деятельности компании «Де Джонг» и, следовательно, формально снимает с меня все обвинения.

– Да, уверена. Его фамилия Пауэлл. Инспектор Пауэлл. Он задавал много вопросов о тебе и Дебби.

Я перестал что-либо понимать. Насколько мне было известно, инспектор Пауэлл закрыл следствие по делу о смерти Дебби. И почему он заинтересовался мной? Странно.

Несколько минут мы шли молча. Впереди уже показалась деревушка, где я бросил свою машину. Ярдах в ста от деревушки на небольшом холме стоял приземистый храм. Место поклонения первых христиан, подумал я.

– Так что ты намерен делать со всем этим? – спросила Кэти.

– С чем «этим»?

– С убийством Дебби. С «Тремонт-капиталом». С «Финикс просперити».

– Ничего.

– Ничего?

– Какое мне дело? Теперь все это бессмысленно, – мрачно сказал я.

– Чепуха, – горячо возразила Кэти. Я с удивлением посмотрел на нее. – Чепуха, – повторила она.

– Что ты хочешь сказать?

– Пол, тебе пора взять себя в руки. Согласна, тебе пришлось нелегко. Но кто-то украл сорок миллионов долларов, при этом убив двух человек. Если ты ничего не предпримешь, то преступление останется безнаказанным. Ты ведь не можешь этого допустить, не так ли?

Кэти разволновалась. Ее щеки заалели, глаза сверкали. Но у меня было такое ощущение, что она волнуется скорее из-за меня, чем из-за кого-то другого. Я пожал плечами.

– Наверно, ты права.

Кэти улыбнулась и взяла меня за руку.

– Это другое дело. А я буду тебе помогать. С чего мы начнем?

– Что ж, думаю, мне стоило бы поговорить с Хамилтоном, но я не очень хорошо себе представляю, как я к нему подойду после этой истории с акциями «Джипсам».

– Понимаю, – согласилась Кэти. Потом ее осенило: – Послушай, если Кэша полностью оправдали, значит, и с тебя должны снять все обвинения? Я хочу сказать, раз Кэш не располагал конфиденциальной информацией, то он не мог тебе ее передать, правильно?

Я бросил взгляд на Кэти. Она был права. Во мне снова затлела искорка надежды.

– Разреши мне поговорить с Кэшем. Я уверена, он найдет способ тебе помочь.

– Не могу сказать, что я в восторге от этого предложения, – сказал я.

– Послушай, я совершенно уверена, что он не имеет ни малейшего отношения к убийству Дебби Чейтер. Разреши мне поговорить с ним.

– Ладно, – нехотя согласился я. – Но только ни слова о «Тремонт-капитале».

– Обещаю, ни слова.

Мы были уже совсем рядом с деревушкой. Я высмотрел небольшой паб и сказал:

– Хватит об этом. Меня давно мучит жажда. Давай чего-нибудь выпьем.

Мы не стали заходить в пивную шестнадцатого века, а расположились за столиком на свежем воздухе и, неторопливо потягивая вино, смотрели, как солнце медленно спускается к лесистым холмам. И мне и Кэти хотелось как можно дольше продлить этот волшебный вечер. При пабе оказалась столовая, и мы остались на ужин – домашний пирог с мясом и печенкой.

– После возвращения из Америки ты встречалась с Робом? – спросил я.

– Да, пришлось, – нехотя отозвалась Кэти.

– В чем дело? Он надоедал тебе?

– Можно сказать и так, – ответила Кэти, не отрывая глаз от тарелки.

Я ждал, что Кэти что-то объяснит, но она упорно молчала. Ее слова, а больше того, ее молчание, не только заинтриговали, но и обеспокоили меня. Я не забыл сумасшедшую выходку Роба в Лас-Вегасе.

– Что он сделал?

– Раза два я сталкивалась с ним на разных официальных мероприятиях, а с недавнего времени он взял манеру бродить возле «Блумфилд Вайс» и преследовать меня до самого дома. Всякий раз он подходит ко мне и всякий раз говорит грубости.

– Какие, например?

– Он говорит, что я – ничтожество, что я предала его. Называет меня пустой кокеткой. И еще он всегда рассказывает всякие мерзости про тебя.

Я вздохнул.

– Не могу сказать, что это меня удивляет.

– Он говорил, что у тебя был роман с Дебби. – Кэти бросила на меня вопрошающий взгляд.

– Это неправда. Я говорил тебе. Просто мы работали вместе и стали друзьями.

– Роб сказал, что незадолго до гибели Дебби он застал вас двоих в плавучем ресторане, в довольно интимной обстановке. – Кэти заметила мой удивленный взгляд и улыбнулась. – Не волнуйся, я тебе верю. Да и вообще, какое мне дело до твоих девушек?

Я отмахнулся.

– Дело не в этом. Я не могу понять, каким образом Роб мог видеть нас в том ресторане. Тогда мы ушли из офиса раньше его. Значит, он следил за нами.

– Зачем?

– К сожалению, ты не первая женщина, с которой Роб ведет себя подобным образом. Похожая история была у него с Дебби. В конце концов она отделалась от него, но ее соседка сказала мне, что незадолго до гибели Дебби Роб снова стал ее преследовать. Больше того. Роб сделал Дебби предложение, но она ответила ему отказом.

– Подожди! Если Роб видел вас с Дебби незадолго до ее гибели, то, возможно, он стал свидетелем убийства, – сказала Кэти, потом, заметив мою озабоченность, добавила: – Но ты ведь не думаешь, что Дебби убил Роб?

Я вздохнул.

– К сожалению, я не исключаю такую возможность. Ты сама видела, каким он иногда становится. И он не склонен отступать. Знаешь, когда он сказал, что убьет нас с тобой, я ему почти поверил.

Кэти поежилась. Мои слова ее определенно напугали. Мы продолжили ужин в молчании. Я не выдержал первым:

– Послушай, теперь с этим уже ничего нельзя поделать. Давай возьмем еще бутылку вина и поговорим о чем-нибудь более веселом.

Так мы и сделали. Перескакивая с одного на другое, мы проболтали весь вечер. Мы вспоминали смешные истории, происшедшие с нами в разное время, и хохотали до упаду. В конце концов к нам подошел хозяин паба, только тогда мы заметили, что из посетителей мы остались одни. Мы неохотно поднялись из-за стола и собрались уходить. В этот момент я увидел объявление.

– Послушай, тут нам предлагают ночлег и завтрак. – Кэти посмотрела на меня и улыбнулась. – Соглашаемся?

У хозяев действительно оказалась свободной комната с покоробившимся потолком, с треснувшими дубовыми балками и с крохотным косым окошком, через которое на фоне полной луны был виден силуэт храма на холме. Мы не стали включать свет, нам было достаточно луны. Мы медленно разделись. Обнаженная Кэти шагнула ко мне и положила голову мне на грудь. Я нежно притянул ее к себе. При первом прикосновении дрожь пробежала по нашим телам. Мы наслаждались интимностью наших объятий. Я медленно провел рукой по изящному изгибу ее спины.

Она подняла на меня свои темные глаза, которые в лунном свете казались больше обычного.

– Пойдем в постель, – шепнула она.


Лениво посматривая в окно на медленно ползущий в этот час поток автомобилей, я неторопливо пил заслуженную мной чашку чая. Этот день сложился для меня хорошо.

Дел было много. Моя жизнь постепенно более или менее упорядочивалась. Мы с Кэти встали в половине шестого, чтобы она успела вернуться в Лондон, переодеться и не опоздать на работу. Впервые за две недели я вышел на пробежку – легкую разминку, чтобы для начала хотя бы разогнать кровь по жилам. Я позвонил «охотникам за талантами» и замучил их вопросами. Я разослал анкеты в несколько фирм, которые на прошлой неделе дали объявления о вакантных рабочих местах, и впервые позвонил старым знакомым, работавшим в банках. Они могли бы мне помочь. Если мне удастся снять с себя обвинения комиссии, то у меня определенно появятся неплохие перспективы.

Мои мысли прервал звонок у двери подъезда. Я выглянул в окно – рядом с моим домом стояла полицейская машина.

Я нажал кнопку интеркома.

– Да?

– Полиция. Разрешите войти?

Что им нужно? Я сразу вспомнил, как Кэти говорила об инспекторе Пауэлле и о его повышенном интересе ко мне.

– Конечно.

Я нажал кнопку, которая открывает подъезд, и распахнул дверь своей квартиры. По лестнице поднялись двое полицейских в форме. Они предложили мне проехать с ними в участок.

Я на минуту задумался, но не предвидел никаких осложнений. Кроме того, мне было любопытно узнать, каких успехов в расследовании добился Пауэлл.

Я сел в полицейский автомобиль. Мы приехали в участок, расположенный где-то возле Ковент Гардена. По дороге я попытался было поболтать с полицейскими, но безуспешно. Они просто не обращали на меня внимания. Недоброе предзнаменование, подумал я.

Меня провели в комнату для опросов, вся обстановка которой состояла из стола, четырех стульев и картотечного ящика. Я сел, отказался от предложенного мне чая и полчаса читал и перечитывал яркие многоцветные плакаты, призывавшие лондонцев закрывать свои автомобили и не оставлять без присмотра сумки.

В этой комнате достаточно было посидеть несколько минут, чтобы почувствовать себя преступником. Я не знал, в чем провинился, но определенно ощущал свою вину.

Наконец дверь отворилась, и в комнату вошли Пауэлл и Джонс. На своей территории инспектор чувствовал себя намного уверенней, чем при нашей первой встрече за полированным столом в комнате для совещаний «Де Джонга». Пауэлл сел за стол напротив меня. Джонс устроился рядом с ним, держа наготове блокнот.

Пауэлл подался вперед и не меньше минуты молча сверлил меня взглядом. В этой чертовой комнате я и без того чувствовал себя неуютно, а такое начало не сулило ничего хорошего. Впрочем, я выдержал взгляд инспектора. Я сидел неподвижно, нога за ногу, сложив руки на колене.

– Марри, вы ничего не хотите мне сообщить? – громким, властным голосом начал, наконец, Пауэлл.

– Что именно сообщить? – вопросом на вопрос ответил я.

Я старался говорить как можно более небрежно. Впрочем, было смешно притворяться, что для меня вызов в полицейский участок – самое привычное дело. Я нервничал, и Пауэлл это понимал.

– Об обстоятельствах убийства Дебби Чейтер.

– Убийства? Насколько я помню, вы утверждали, что это было самоубийство. Или несчастный случай.

Напоминание о собственных скороспелых выводах не понравилось Пауэллу.

– Теперь мы знаем, что это было убийство.

– Об этом я всегда твердил.

– Не умничайте со мной, молодой человек. Я знаю, что это было убийство, и вам это хорошо известно. И оба мы знаем, кто ее убил, не так ли?

О Боже, подумал я, он уверен, что Дебби убил я. Я просто смотрел на инспектора отсутствующим взглядом.

– Итак, давайте еще раз послушаем вашу версию того, что случилось вечером накануне убийства, – сказал Пауэлл.

Я повторил свой рассказ, стараясь не упустить ни одной мелочи, но Пауэллу этого было мало. Он стал задавать вопросы о моей поездке на метро от станции «Темпл», и я всерьез заволновался. Я ничего не помнил, кроме того, что тогда все мои мысли были заняты Дебби. Я забыл время, когда спустился в метро, когда вышел на Глостер-роуд. Я не мог вспомнить ничего из того, что делал в тот вечер.

Моя неуверенность не укрылась от Пауэлла.

Когда я наконец замолчал, он произнес коротко:

– Чушь собачья.

Я непонимающе смотрел на инспектора. Он встал и, расхаживая по комнате, стал излагать собственную версию.

– А теперь позвольте рассказать, что стало известно нам. Жертва и вы вместе покинули ресторан. К вам привязались пьяные. Вы вдвоем направились к станции метро «Эмбанкмент». Было темно, шел сильный дождь, видимости почти никакой. Вы были уверены, что вас никто не видит, схватили жертву и бросили ее в реку.

Я поежился. Черт побери, почему я никак не могу избавиться от чувства вины? Это просто смешно. Я должен был взбеситься, но вместо этого с трудом выдавил из себя короткое «нет».

Пауэлл встал и за два быстрых шага подошел ко мне почти вплотную. Он не прикасался ко мне, но наклонился так, что его лицо находилось не больше чем в трех дюймах от моего. Я чувствовал исходивший от него запах лука, видел его лоснящуюся, усеянную оспинами кожу.

– Я знаю правду, Марри, у меня есть свидетель, который все видел.

Свидетель? Что за ерунда? Наконец я взял себя в руки и снова обрел способность здраво мыслить.

– Кто этот свидетель?

– Этого я не могу сказать.

– Почему не можете?

– Послушайте, Марри, неважно, как зовут этого свидетеля. Важно, что у меня есть его показания, данные под присягой.

– Этот человек знает меня?

– Повторяю, этого я не могу сказать.

Роб! Это мог быть только Роб. Он говорил Кэти, будто видел, как мы с Дебби выходили в тот вечер из ресторана. Какую нелепость он наговорил в полиции?

– Итак, вы готовы добровольно признаться? Мы знаем, что вы убили мисс Чейтер. – Пауэлл снова стал расхаживать по комнате. – Для всех нас было бы намного лучше, если бы вы сейчас же рассказали всю правду. Нет смысла отрицать свою вину. Как я уже сказал, у нас есть свидетель. У нас есть доказательства.

Будь я проклят, если я и дальше позволю Пауэллу издеваться надо мной. Я кивнул в сторону Джонса, который бешено царапал в своем блокноте.

– Пусть он отпечатает мои показания, и я их подпишу. С этой минуты без адвоката я не скажу ни слова.

За следующие пять минут Пауэлл испробовал на мне все известные ему способы заставить меня заговорить. В конце концов он сдался.

– Вы – упрямый сукин сын, Марри. Но будьте спокойны, скоро мы с вами снова встретимся.

Пауэлл и Джонс оставили меня одного и через несколько минут вернулись с показаниями, которые я дал раньше. Я тщательно их проверил, подписал и ушел. Когда я оказался на улице, у меня подгибались колени. Я попал в весьма затруднительное положение. Я понимал, что Пауэлл хотел запугиванием заставить меня сказать то, что говорить не следовало. Я догадывался, что пока у него не хватает улик для моего ареста, но сомневаться не приходилось – мне грозила беда. Пауэлл не стал бы извлекать из архивов давно закрытое дело, если бы не был уверен в успехе.

Меня беспокоил сам Пауэлл. Я уже не раз имел возможность убедиться, что он относится к числу людей, склонных быстро выносить категорические суждения. Он был упрям и нетерпелив, а его скрупулезность в поиске улик тоже не могла меня утешить. Пауэлл не сомневался в том, что Дебби убил я, и был твердо намерен тем или иным путем вывести меня на чистую воду.

Я был уверен, что обычно инспектор Пауэлл добивался своего.

Убийство! Подозрение в использовании конфиденциальной информации для собственного обогащения казалось мне достаточно тяжелым испытанием, но оно было сущей чепухой по сравнению с обвинением в убийстве. В убийстве не кого-нибудь, а Дебби, – это казалось мне высшей несправедливостью.

Вернувшись домой, я сразу позвонил Денни. К счастью, он работал допоздна. Денни дал мне конкретные советы. Отнеситесь к подозрениям Пауэлла серьезно. Маловероятно, чтобы инспектор уже собрал улики, достаточные для предъявления обвинения. Впредь в отсутствие Денни не говорить Пауэллу ни слова. Пока же нужно набраться терпения и ждать развития событий.

Двадцатая глава

Вечером в четверг я смотрел по телевизору соревнования по легкой атлетике, трансляцию из Осло. Мне было невыносимо тяжело, но почему-то я не мог заставить себя выключить телевизор. На восьмисотметровой дистанции первым финишировал испанец, которого я не раз побеждал, и я снова спросил себя, почему я бросил легкую атлетику? Я был в такой отличной форме! А теперь возвращаться в большой спорт было уже поздно. Мне никогда не восстановить прежнюю спортивную форму. Теперь все в прошлом. Ничего не остается, как только сожалеть о неверном решении.

В почти пустом баре было холодно и темно. Я пришел раньше назначенного времени и в ожидании Кэша и Кэти склонился над кружкой «Дейвис Оулд Уоллоп».

Кэша я сначала услышал и лишь потом увидел. Он спускался по лестнице, и в пустом пабе оглушительно загремел его голос:

– Боже, Кэти, здесь как в морге!

Я пытался выбрать самое тихое место. Возможно, это было моей ошибкой. В пустом зале голос Кэша будет привлекать гораздо больше внимания, чем в каком-нибудь переполненном баре. Я осмотрелся. Три воркующие парочки, тоже искавшие темноты и уединения, и компания молодых людей лет двадцати с небольшим, которые стремились побыстрей напиться. Вроде бы здесь было безопасно.

Я с тревогой ждал этой встречи с Кэшем, он же вел себя вполне естественно. В своей обычной манере он не вошел, а скорее ворвался в бар; увидев меня, широко улыбнулся и зашагал прямо ко мне.

– Пол, страшно рад тебя видеть. Как твои дела?

Он подтащил к моему столику еще один стул. Кэти следовала за ним, отставая шага на два. Устраиваясь за столиком, она тайком улыбнулась мне.

– Черт! Тебе действительно дьявольски не повезло, – продолжал Кэш. – Кое-что мне рассказала Кэти. Не могу поверить, что все это случилось именно с тобой.

Я невольно ощутил что-то вроде симпатии к Кэшу. Его сочувствие казалось искренним, и я испытал удовлетворение от того, что кто-то еще верит мне. Осторожно, остановил я себя, доверять Кэшу – опасное дело.

– Привет, Кэш, – довольно холодно сказал я, вяло ответив на рукопожатие. Такой прием несколько ошарашил Кэша. Я сделал вид, что ничего не заметил. – Могу я предложить тебе чего-нибудь выпить? – Я пытался говорить если не дружеским тоном, то хотя бы вежливо.

– Конечно. С удовольствием выпью той же гадости, что и у тебя там, – сказал Кэш, показывая на мою кружку с «Дейвис».

Через минуту я вернулся с пивом для Кэша и перрье для Кэти. Все мы чувствовали себя неловко. Я молча поставил напитки на стол. Кэш сделал глоток, скорчил гримасу и произнес единственное слово:

– Интересно.

Затянувшееся молчание определенно стало раздражать и его и Кэти. Мне же вдруг расхотелось откровенничать с Кэшем, и я уже сожалел, что согласился на эту встречу. Наконец Кэш, скорее просто для того, чтобы нарушить неприятную тишину, сказал:

– За эти две недели ты много не упустил.

Кэш еще минут пять разглагольствовал о положении на рынке ценных бумаг, а я отнюдь не проявлял интереса к его болтовне. Без моей поддержки и красноречие Кэша стало быстро иссякать. Тогда его перебила Кэти.

– Послушайте, я свела вас вместе, потому что уверена – вам есть что сказать друг другу. Пол, не лучше ли начать тебе? – твердо сказала она. – Расскажи Кэшу о расследовании комиссии из ассоциации.

Я не испытывал большого желания, но все же заставил себя заговорить. Кэш слушал очень внимательно, ни разу меня не перебив. Когда я замолчал, он сказал:

– Мне все эти обвинения и подозрения кажутся довольно беспочвенными. Похоже, что у комиссии нет ни одной веской улики.

– Тебя комиссия тоже допрашивала? – спросил я.

– Да, – ответил Кэш. – Я перепугался до смерти. Представь, сначала ты мне говоришь, что тобой заинтересовался этот Боуэн. Потом за меня взялся Берриман. А потом тебя выгоняют за использование конфиденциальной информации. – Кэш сделал большой глоток. – Это меня выбило из Колеи. Я знал, конечно, что не делал ничего противозаконного, но в таких фирмах, как «Блумфилд Вайс», всегда рады случаю найти очередного козла отпущения.

Потом – это было на прошлой неделе – меня вдруг вызвал шеф лондонского офиса. Он сказал, что обнаружены новые факты. Выяснилось, что конфиденциальной информацией располагал Джо Финлей, который приобрел для себя лично большой пакет акций «Джипсам оф Америка». Он же очень выгодно купил и облигации для «Блумфилд Вайс». Теперь все уверены, что Джо действовал в одиночку и из сотрудников фирмы никто другой не имел доступа к секретной информации. У меня не хватит слов, чтобы сказать, какое облегчение я тогда испытал.

Кэти, сосредоточенно нахмурившись, тоже внимательно слушала Кэша.

– Одного я не понимаю, – сказала она. – Почему до сих пор не оправдали Пола? Если комиссия убедилась, что Кэш вообще не располагал никакой конфиденциальной информацией, то и у Пола не было возможности ее получить – если только комиссия не уверена, что Джо и Пол поддерживали постоянную связь.

– Ты права, – согласился я.

Кэш кивнул.

– Кэти права. Тебе нужно с кем-нибудь поговорить. С де Джонгом или с Берриманом. Я тебя поддержу.

Я улыбнулся.

– Спасибо.

Я действительно был благодарен Кэшу. Для него кошмар расследования только что рассеялся, и, конечно, меньше всего на свете ему бы хотелось снова впутываться в эту историю. Предложение Кэша было для меня неожиданным и тем более приятным.

– Я утром же позвоню в ассоциацию, – сказал я, отпил глоток пива, с минуту помолчал, потом добавил: – Интересно, знал ли Джо, что Дебби напала на его след?

– Что ты имеешь в виду? – не понял Кэш.

– Видишь ли, это ведь Дебби намекнула Боуэну, что в «Блумфилд Вайс» происходит нечто странное. Если бы Джо об этом узнал, он бы не обрадовался.

– Ты хочешь сказать, что Джо мог убить Кэти?

Я поднял брови.

– Это не исключено.

– Боже мой, он и в самом деле мог ее убить, – воскликнул Кэш. – Но я не уверен, что во всей этой истории Джо действовал совершенно один.

– Почему? – спросил я.

– Понимаешь, он должен был от кого-то получить сведения о том, что немецкая корпорация собирается купить американскую. Как иначе об этом может узнать трейдер, который сидит в Лондоне?

– Кто-нибудь проболтался, а Джо случайно услышал?

– Возможно, Но маловероятно.

Я на минуту задумался.

– А как насчет Ирвина Пайпера? Он – большой специалист в подобных делах, не так ли? Джо был знаком с Пайпером?

– Мне в голову пришла та же мысль, – сказал Кэш. – Да, они были знакомы. Не представляю, где и при каких обстоятельствах они встретились, но каким-то образом они нашли общий язык.

Я потер подбородок и снова погрузился в размышления.

– Это возможно. Но как нам узнать, был ли Пайпер на самом деле источником информации для Джо?

– Может, что-нибудь можно будет найти в бумагах Джо, – предложила Кэти. – Должно быть, они еще не сданы в архив. Я завтра же посмотрю.

– Это стоит проверить, – согласился я.

– Что ж, я рада, что мы до чего-то договорились, – сказала Кэти. – Но мы хотели обсудить с тобой, Кэш, еще одно дело.

Я бросил на Кэти недовольный взгляд. Я был готов признать, что Кэш не имел никакого отношения к распространению информации о поглощении корпорации «Джипсам», но это вовсе не означало, что я готов положиться на него и во всем другом.

– Пол, я думаю, мы должны рассказать Кэшу, – продолжала Кэти. – Поверь мне.

Я все еще колебался. Соблазн поверить Кэти был очень велик. К тому же я сам не мог себе представить Кэша в качестве мозгового центра операции «Тремонт». Черт побери, подумал я, а что мне терять? Разве не любопытно посмотреть, как Кэш отреагирует на мой рассказ? Неделями я пытался получить ответы на мучившие меня вопросы от разных людей так, чтобы те ничего не заподозрили. Теперь мое терпение лопнуло. Мне нужно было знать. Немедленно.

– Хорошо, – кивнул я. – Кэш, разреши мне заказать тебе вторую кружку. Она тебе наверняка понадобится, когда ты будешь слушать.

Итак, я принес еще одну кружку пива и более или менее подробно рассказал ему обо всех событиях, которые произошли после гибели Дебби. Первый раз в жизни я стал свидетелем того, как Кэш лишился дара речи. Он слушал меня в полном смысле слова с открытым ртом. Я закончил рассказ и, заглянув Кэшу прямо в глаза, спросил:

– Ну, что скажешь?

Кэшу потребовалось время, чтобы прийти в себя.

– Черт! – сказал он, потом добавил: – Боже праведный!

– Ты не возражаешь, если я задам тебе пару вопросов? – спросил я.

– Нет, конечно. Валяй, – механически ответил Кэш. Он все еще не мог переварить мой рассказ и, очевидно, пытался предугадать наиболее вероятные последствия.

– Ты знал, что банк «Хонсю» никогда не давал гарантии «Тремонт-капиталу»?

– Нет, не знал, – ответил Кэш, потом его глаза сверкнули гневом. – Ты думаешь, что я тоже участвовал в этой афере?

Реакция Кэша на первый взгляд казалась самой естественной, но его способность врать не моргнув глазом стала легендарной. Я не знал, лжет ли он и теперь или говорит правду.

– Такая мысль приходила мне в голову, – признался я.

Моментально от гнева Кэша не осталось и следа.

– Да, наверно, так и должно было быть, – сказал он и на минуту задумался. – Послушай, тебе пришлось нелегко, но ты мне нравишься. – Он заметил, что мои брови поползли вверх, и предостерегающе поднял руку. – Нет, я говорю совершенно искренне. Одни из моих клиентов совсем глупы, другие довольно сообразительны, но тебя я считаю, пожалуй, самым толковым. Мне нет смысла льстить, ведь сейчас тебя едва ли можно назвать моим главным клиентом, не так ли?

Мне было трудно не согласиться с последним утверждением.

– Как бы то ни было, – продолжал Кэш, – теперь я хотел бы помочь тебе всем, что в моих силах. Я не участвовал ни в одной из финансовых афер. Я понимаю, ты мне не доверяешь, но сейчас это не имеет значения. В любом случае мы должны найти того, кто стоит за всем этим. Пока мы его не нашли, можешь, если у тебя возникнет такое желание, считать меня подозреваемым номер один.

Почему-то мне очень хотелось поверить Кэшу. Трудно было ему не верить. Во всяком случае его предложение казалось вполне разумным.

– Согласен, – сказал я. – Давай начнем с облигаций «Тремонт-капитала».

Кэш улыбнулся.

– Отлично. Теперь дай мне подумать. Это была затея Вайгеля и только Вайгеля. Он поддерживал связь с эмитентом облигаций и один работал с ним в Нью-Йорке. Однажды он мне позвонил, объяснил ситуацию и спросил, не могу ли я разместить облигации. Помню, он сказал, что это нужно делать очень быстро.

– Как ты выбирал клиентов?

– Насколько я помню, Вайгель сам предложил мне поговорить с банком «Харцвайгер». «Де Джонг» тоже казался вполне подходящим клиентом. Такие операции вполне в духе Хамилтона. Немного запутанные, немного рискованные, но если у тебя хватит ума, то можешь получить огромную прибыль.

Я кивнул. Действительно, Хамилтон охотно купил бы такие облигации.

– Больше того, – продолжал Кэш, – неделей раньше Хамилтон просил присмотреть для него высокодоходные облигации с высоким рейтингом надежности. В конце концов операция прошла на удивление легко. За одно утро я продал весь выпуск. Не было необходимости подключать других агентов. Великолепная сделка.

– Что было очень удобно для Вайгеля. Чем меньше людей участвует в деле, тем меньше вероятность того, что кто-то докопается до сути.

Кэш вздохнул.

– Думаю, ты прав.

– Хорошо, а как насчет «Финикс просперити»? Ты знал, что этот банк был куплен «Тремонт-капиталом»?

– Нет. Я понятия не имел, кто распоряжается банком. Но там действительно происходило нечто очень странное. Насколько я помню, все началось вскоре после того, как мы разместили облигации «Тремонт-капитала». – Кэш отпил глоток. – С Джеком Салмоном я провернул много сделок. Он постоянно покупал и продавал облигации, радовался ничтожному доходу, когда курс повышался на одну восьмую пункта, и терпел колоссальные убытки, когда не угадывал ситуацию на рынке. Словом, не клиент, а мечта сейлсмена. Жирные комиссионные всегда обеспечены.

Потом вдруг все изменилось. Салмон продолжал активно работать, так что мне не было нужды беспокоиться, но он начал делать деньги. Теперь он играл по крупному, очень рискованно. Ты понимаешь, что я имею в виду – бросовые облигации, самые разнообразные неоднозначные сделки. Иногда они кончались полным провалом, но в целом Салмон определенно зарабатывал больше, чем терял.

– Странно, как Джек Салмон сумел делать деньги на таких операциях, – заметил я.

– Очень странно, – согласился Кэш. – Но в сущности это был не он. Джек ни разу в жизни не принял ни одного серьезного решения. Разумеется, он делал вид, что все решает сам, и я ему подыгрывал, но каждый раз он давал ответ не сразу. Я предоставлял ему столько времени, сколько нужно, чтобы посоветоваться с кем-то, потом Джек перезванивал мне и покупал мои облигации.

– Да, так оно и было, – поддакнул я и рассказал Кэшу, как Джек Салмон покупал облигации «Фэруэй», предварительно получив по телефону руководящие указания.

Мы помолчали с минуту.

– Я всегда знал, что Дик – далеко не ангел, но мне и в голову не приходило, что он может быть таким подонком, – как бы рассуждая вслух, пробормотал Кэш.

– Вы знакомы с детства?

Кэш вздохнул.

– Да. Впрочем, друзьями мы никогда не были. Думаю, я пользовался чуть большей популярностью, чем Рики. Диком он стал называть себя гораздо позже. Он смахивал на тупицу, да и вел себя, как настоящий болван. Ему изрядно доставалось от ребят, пока... – Кэш запнулся.

– Пока что? – подтолкнул его я.

– Пока он не занялся торговлей наркотиками. Он нашел себе помощников – двух обезьяноподобных воротил, и они продавали наркотики всем ребятам в округе. Нет, сам Рики никогда не продавал это дерьмо, для этого он был слишком хитер. Но вся торговля наркотиками шла через него.

Помню, как-то один парень попытался потеснить Рики с его территории. Кончилось тем, что этому парню всадили нож в спину. Все знали, что это сделали ребята Рики. Думаю, парня убили по его приказанию.

– Но ты все еще считаешь его своим приятелем.

– О да. Дело в том, что Рики был умен и хитер. Он понял, что на торговле наркотиками в Бронксе далеко не уедешь. Поэтому он поступил в Колумбийский университет, потом закончил Гарвардскую школу бизнеса и стал ведущим финансистом. Тут мало быть умным. Чтобы добиться успеха в инвестировании, нужно посвятить этому всю жизнь.

Помнишь, я рассказывал тебе, как я гордился тем, что вывел наших ребят на Уолл-стрит? Так вот, из всех нас Рики, пожалуй, добился самых больших успехов, и я в какой-то мере восхищался им. Конечно, я понимал, что он играл на грани фола, но, чтобы выжить, всем нам приходится как-то крутиться. К тому же мы с ним провернули несколько очень удачных операций, поэтому я мог смотреть сквозь пальцы на некоторые его странности. Но убить Дебби Чейтер и Грега Шофмана? – Кэш сокрушенно покачал головой.

– Мы не знаем, кто убил Дебби, – возразил я. – Похоже, это был не ты. Вайгель в это время был в Америке. Но полиция уверена, что нашли убийцу.

Кэш и Кэти устремили на меня вопрошающие взгляды.

– Инспектор Пауэлл убежден, что Дебби убил я. Он говорит, что у него есть свидетель.

Кэти пришла в ужас.

– Это просто нелепо. Ты шутишь?

– Инспектор Пауэлл шутить не умеет.

– Но у него нет доказательств.

– Согласен, пока улик у него, скорее всего, не хватает. Но боюсь, он может их найти, – сказал я.

– Но как?

– Их кто-нибудь подкинет. Или сам Пауэлл что-нибудь придумает.

– И кто же этот свидетель? – спросил Кэш.

– Мне кажется, что это Роб, – ответил я. – Он говорил Кэти, что в тот вечер видел нас с Дебби. Но почему он стал лжесвидетельствовать в полиции – это выше моего понимания.

– Возможно, он и убил Дебби, – предположил Кэш.

Конечно, Роб мог убить Дебби. Но это мог сделать и Джо, и Вайгель, и даже Пайпер. С другой стороны, Роб был влюблен в Дебби. Джо сказал, что не убивал ее. Вайгель в день убийства был в Нью-Йорке. А Пайпер, судя по его реакции, узнал о гибели Дебби от меня. Мы блуждали в неизвестности. Убийцей мог быть и какой-то неизвестный, профессиональный киллер, нанятый Вайгелем, который, сделав свое дело, бесследно исчез.

Мы поговорили еще около часа и ни к чему не пришли. В конце концов мы были вынуждены сдаться. Допив пиво, мы поднялись и вышли из бара в тусклый сентябрьский вечер. Садясь в такси. Кэш пожелал нам с Кэти спокойной ночи. Его почти наглая ухмылка говорила о том, что установившиеся между нами отношения не остались для него тайной. Мы прошли около мили до небольшого итальянского ресторана недалеко от Ковент Гарден и отлично пообедали, запив обед бутылкой кьянти. Потом мы подбросили монету, я проиграл, мы сели в такси и поехали к Кэти в Хэмпстед.


Домой я вернулся на следующий день около восьми утра. Уже в прихожей я почувствовал неладное.

Я медленно прикрыл за собой дверь и шагнул в гостиную. Вроде бы все вещи были на своих местах, в том же виде, в каком я оставил их накануне. Из распахнутой двери спальни тянуло ветерком. Я осторожно заглянул туда.

Проклятье! Снова у меня побывали незваные гости. В мою квартиру уже вламывались месяца два назад. Я не понимал, чем мое скромное жилище привлекает взломщиков. У меня не было ничего особенно ценного.

Я в панике вернулся в гостиную. Олимпийская медаль была на месте. Никуда не делись и переносной телевизор и дешевый музыкальный центр, который я недавно купил. Я открыл свой крохотный бар. На первый взгляд и здесь никто ни к чему не прикоснулся.

Я снова направился в спальню и подошел к окну. Очевидно, кто-то взобрался на крышу пристройки, дотянулся до моего окна, открыл защелку и вполз в комнату. Я отругал себя за то, что оставил окно не запертым на ключ, но летом я всегда спал с открытым окном, а каждое утро доставать ключ казалось мне напрасным.

Еще минут десять у меня ушло на более тщательную проверку квартиры. Вроде бы ничто не исчезло. Я сел и задумался. Я никак не мог понять, зачем кому-то понадобилось вламываться в мою квартиру, чтобы уйти с пустыми руками.

Странно.

Надо бы сообщить в полицию, подумал я, но тут же отбросил эту мысль. Мой опыт общения с полицейскими не вызывал желания обращаться к ним по собственной инициативе. Кроме того, раз у меня ничего не украли, то не о чем было и говорить.

Поэтому я взялся за более важные дела.

Разговор с Берриманом из комиссии Ассоциации рынка ценных бумаг не принес мне утешения. Поддавшись логике рассуждений Кэти, я был убежден, что комиссия, признав Кэша невиновным в использовании конфиденциальной информации, автоматически снимет все обвинения и подозрения и с меня. Но Берриман, очевидно, придерживался иного мнения. Он нехотя признал, что у него нет неопровержимых улик, но добавил, что я все еще нахожусь под следствием. Я спросил, действительно ли Хамилтон договорился с Берриманом о том, что комиссия прекратит расследование, если меня выгонят из компании «Де Джонг». Берриман отказался отвечать, заявив, что комиссию не интересуют какие-то странные договоренности между мной и руководством компании. Потом Берриман туманно намекнул на некое «параллельное расследование». Должно быть, он имел в виду того же проклятого Пауэлла.

Этот разговор выбил меня из колеи. Я не переставал удивляться собственной наивности – ведь я надеялся сразу же добиться полной реабилитации. Кроме того, меня раздосадовало, хотя и не удивило, что Берриман не признался в сговоре с Хамилтоном.

И все же мои дела были не так уж плохи. У Берримана не было против меня ничего конкретного, и со временем ему придется снять все обвинения. Если прежде меня не доконает Пауэлл.

Мои размышления прервал телефонный звонок. Это была Кэти. Она нашла-таки платежные документы, которые Джо выписывал для облигаций «Джипсам оф Америка». Кэти потратила два часа, по в конце концов, расположив все бумаги в хронологическом порядке, выяснила, каким образом Джо собрал пакет акций и что он с ним сделал. Половину акций он продал, переведя их на номерной счет в небольшом лихтенштейнском банке. Кэти никогда не слышала об этом банке, зато Кэш его знал. Услугами именно этого банка изредка, когда дело было связано с особенно щекотливыми операциями, пользовался Пайпер. Никакой ниточки, которая вела бы от Джо к Пайперу, найти не удалось. О банке знали только Кэш, Джо и, возможно, еще два-три сейлсмена, пользовавшихся особым доверием. Будет очень трудно доказать, что облигации «Джипсам» купил Пайпер, но нам и без лишних доказательств было ясно, что они с Джо работали вместе.

Я достал блокнот и стал набрасывать схему. Мне казалось, что я очень близок к разгадке головоломки. Все ее кусочки – «Тремонт-капитал», «Таити», «Джипсам оф Америка», Пайпер, Джо, Вайгель, Кэш – были связаны многими нитями. Чем больше я размышлял, тем более запутанными казались мне эти связи. Кроме того, не нужно было забывать и о Робе, который угрожал сначала Дебби, потом мне и Кэти. Очень эмоциональный, непредсказуемый человек. Но ведь не убийца же?

Мои мысли прервал звонок у двери в подъезд. Я посмотрел в окно. Опять нагрянула полиция.

Я впустил полицейских в дом и встал в двери своей квартиры. Их было четверо: Пауэлл, Джонс и двое полицейских в форме.

– Можно войти? – спросил Пауэлл.

– Нет, если только у вас нет ордера на обыск, – сказал я.

Пауэлл улыбнулся и сунул мне какие-то бумаги.

– На этот раз у меня совершенно случайно оказался ордер, – сказал оп и протиснулся мимо меня в квартиру. – Заходите, ребята.

Четверо крупных полицейских заполнили все свободное место, и моя и без того небольшая квартирка показалась мне совсем крохотной. Я ничего не мог поделать.

– Что вы ищете? – спросил я.

– Если вы не возражаете, давайте начнем с документов о покупке акций.

Я нехотя показал ему папку с контрактами. Меня определенно нельзя было назвать самым активным покупателем на рынке акций. В папке хранилось всего четыре контракта. Пауэлл быстро их пролистал и вытащил контракт с «Джипсам оф Америка».

– С вашего разрешения мы заберем эту бумагу, – сказал он.

Трое полицейских стоя ждали его распоряжений. Пауэлл повернулся к ним.

– Приступайте, ребята. Перетряхните все.

Полицейские приступили к обыску. Они работали без особого энтузиазма, их подгонял лишь взгляд Пауэлла. Я старался уследить за всем, к чему они прикасались, особенно Пауэлл. Возможно, я стал параноиком, но мне вовсе не хотелось, чтобы Пауэлл вдруг «нашел» то, чего я в жизни не видел. Но уследить за всеми четырьмя полицейскими я не мог. Из моей спальни раздался крик:

– Сэр! Посмотрите, что я нашел!

Пауэлл и я бросились в спальню. Один из полицейских держал серьгу – довольно дешевую, но яркую, продолговатую красную каплю на золотой проволочке.

– Отлично, малыш, – довольно сказал Пауэлл, выхватывая серьгу из рук молодого полицейского. Потом он протянул серьгу мне. – Узнаете?

Да, я узнал ее, и у меня мороз пробежал по коже. Я кивнул.

– Это серьга Дебби, – с трудом выдавил я.

– Безусловно, – голосом триумфатора произнес Пауэлл. – Когда мы нашли тело, на нем была точно такая же серьга. Но только одна.

Он не сводил с меня глаз, внимательно следя за моей реакцией.

– Где вы ее нашли? – спросил я.

Полицейский показал на выдвижной ящик небольшого комода, стоявшего возле кровати.

– В глубине этого ящика.

Ящик был выдвинут до отказа, носки разбросаны по кровати.

– Вы знаете, где мы ее нашли, – ухмыльнулся Пауэлл.

Я задыхался от гнева, от собственного бессилия. Не зря я всегда относился к Пауэллу с подозрением, мелькнуло у меня в голове.

– Вы сами ее подбросили, – пробормотал я.

Пауэлл расхохотался.

– Все так говорят. Каждый раз. Молодой человек, с вашим умом вы могли бы придумать что-нибудь пооригинальнее. Пошли, ребята.

С этими словами Пауэлл, сжимая в руке серьгу и контракт на покупку акций, направился к двери. Трое полицейских последовали за ним.

У двери Пауэлл на минуту задержался.

– Подождите еще немного, молодой человек, – сказал он. – Мы почти у цели. Еще два-три дня, и мы обо всем очень обстоятельно поговорим. До скорого.

Я более или менее навел порядок в квартире и отправился на пробежку. На этот раз, подстегиваемый злостью, я дал себе максимальную нагрузку. Я кружил по парку, и во мне постепенно росла решимость. Кэти была совершенно права. Я слишком долго жалел себя. Мне грозили очень крупные непрятности, но я был намерен из них выпутаться. Пока я не знал, как это сделать, но я твердо вознамерился найти какой-то путь.

Пауэлл стал беспокоить меня всерьез. Я понятия не имел, каким образом сережка Дебби попала в мою квартиру. Должно быть, ее подбросили полицейские.

Я пробежал еще полкруга.

Ну конечно! Взломщик, который проник в мою квартиру накануне вечером! Он и подбросил серьгу. Поэтому он ничего не украл. Кто бы это ни был, он, очевидно, знал, что Пауэлл собирается вскоре устроить у меня обыск, или даже сам намекнул Пауэллу, что, где и когда нужно искать.

Пауэлл обещал, что мы скоро увидимся. Я не сомневался, что если я ничего не предприму, то так оно и будет. Обвинение в убийстве – это не шутка. Теоретически я должен был с радостью довериться британскому правосудию, которое, разумеется, оправдает невиновного. Но Пауэлл был уверен, что он состряпал очень надежное дело. К тому же он производил впечатление человека, который привык добиваться своего.

В тюрьмах полно невинно осужденных.

Я бежал в очень быстром темпе, но почти не замечал ни боли в мышцах, ни нехватки кислорода. Я автоматически следовал по привычному маршруту и, даже обгоняя гуляющих, не снижал скорости.

И все из-за Роба! Я не сомневался – это он сказал полиции, что видел, как я столкнул Дебби в реку. Возможно, он же и подбросил серьгу. Но зачем? Я был полон решимости найти ответ на этот вопрос.

Роб жил на первом этаже многоквартирного дома рядом с Эрлз-Корт-роуд. Этот дом находился в пятнадцати минутах ходьбы от меня, но я решил подождать до половины седьмого, тогда Роб наверняка будет дома. Я распахнул железную калитку и спустился в крохотный дворик, где в горшках, окруженные сорняками, росли чахлые кустики. Я позвонил.

Дверь открыл Роб. Он был босиком, в майке и потрепанных джинсах. В руке он держал банку пива «Стелла». Увидев меня, он не пришел в восторг.

– Что тебе нужно?

– Можно мне войти?

– Нет.

Я сунул ногу в дверной проем. Роб пожал плечами, повернулся и ушел в гостиную.

– Ладно, входи, – сказал он.

Роб плюхнулся в большое серое кресло напротив телевизора. Чистая гостиная была обставлена просто и непритязательно. На полу возле кресла уже валялись три-четыре пустых жестянки из-под пива.

Я последовал за Робом и, не ожидая приглашения, сел на диван.

Роб поднес ко рту очередную банку пива. Мне он ничего не предложил.

– Так что тебе нужно?

– Много времени я у тебя не отниму, – сказал я. – Я знаю, что ты следил за Дебби той ночью, когда она погибла.

Роб смотрел на меня не мигая, на его лице не отражалось ни удивления, ни раздражения, ничего.

– И зачем бы мне за ней следить?

– Потому что ты ревновал Дебби ко мне.

– Чепуха.

– Года два назад у вас был роман.

– Ты сам сказал, что это было два года назад.

Наглые ответы Роба, растянувшегося в своем любимом кресле, стали меня раздражать. Я повысил голос.

– Видишь ли, Фелисити, соседка Дебби по квартире, рассказала мне, что незадолго до гибели Дебби ты снова не давал ей покоя. А о том, что ты следил за ней в ту ночь, мне сказала Кэти. Так что мне все известно. Я думаю, только псих способен так преследовать женщин.

Последняя фраза попала точно в цель. Роб вдруг ожил. В его глазах свернула ярость, его щеки заалели, он взмахнул банкой с пивом, выплеснув на ковер немного пенящейся золотистой жидкости.

– Ты – ублюдок, – злобно выплевывал он слова. – Ты – последний подонок. Ты отнял у меня сначала Дебби, теперь – Кэти. Так вот, послушай, что я скажу. Если ты думаешь, что можешь безнаказанно отбивать у меня женщин, то ты ошибаешься. Это тебе даром не пройдет! – Роб перешел на крик.

– Я не собирался отбивать у тебя Кэти, – сказал я. – Ты сам ее потерял.

Такое объяснение Робу определенно не понравилось. Он вскочил и завопил:

– Не неси чепухи! Ты знал, что делаешь. Ты превратил мою жизнь в ад! В настоящий ад! И не смей говорить, хитроумный подонок, что ты чего-то там не собирался делать!

Роб покачнулся и снова упал в кресло.

– Я любил Дебби. Как я ее любил! Как плохо мне было, когда мы расстались. – Роб понизил голос почти до шепота. – Если я и ухаживал за другими женщинами, то только для того, чтобы забыть Дебби. И мне это удавалось. Я спрятал свои чувства, спрятал глубоко и надежно. – Он поднес банку ко рту и сделал большой глоток. – Потом появился ты. Я видел, что ты нравишься Дебби. Она кокетничала с тобой, вы вдвоем ходили на ленч или в паб. Я все понимал, ведь это происходило на моих глазах. Я должен был что-то предпринять.

Поэтому я сделал Дебби предложение. Она ответила мне отказом, но я не сдавался. В конце концов она сказала, чтобы я от нее отвязался. Я был потрясен. А через неделю ее убили.

Роб проглотил слюну, откинул голову назад и потер глаза. В них стоял странный блеск.

– Я ощущал полное опустошение. А потом появилась Кэти, которая ничем не уступала Дебби. И такая красивая. Сначала я смущался, но с ней все было просто. Мне было с ней очень хорошо. По-настоящему очень хорошо. А потом я узнаю, что все это время ты строил свои планы насчет Кэти.

Роб испепелял меня ненавидящим взглядом. Он меня никогда не простит, понял я. В его воспаленном мозгу я стал первопричиной и его неудач с женщинами, и его внутренней неудовлетворенности. Но мне нужно было получить ответы па несколько вопросов.

– Значит, ты видел, кто убил Дебби? – спросил я.

Роб успокоился. Он отхлебнул пива и усмехнулся.

– Может быть.

– Ты убил ее?

– Конечно, не я. – Он все еще улыбался.

Я с трудом подавлял гнев.

– Это ты сообщил в полицию, будто видел, как я столкнул Дебби в реку, да?

Роб лишь молча ухмылялся. Мне страшно захотелось врезать по этой наглой роже.

– Если это так, то мы оба знаем, что ты солгал. А лжесвидетельство – серьезное преступление.

На Роба мое замечание не подействовало.

– Разумеется, я давал показания в полиции. Что бы я там ни сказал, в конце концов это станет известно на суде. Могу тебя заверить, что я не собираюсь отказываться от своих показаний, а в них я, конечно, говорил, только правду и ничего кроме правды.

– А как же серьга?

– Какая серьга?

– Серьга Дебби. Та, что была на ней в день убийства. Та, которую ты подбросил мне в квартиру.

Роб, казалось, был искренне удивлен.

– Понятия не имею, о чем ты болтаешь. Но должен тебе напомнить, что попытка запугать свидетеля – тоже серьезное преступление. Как только ты уйдешь, я позвоню инспектору Пауэллу и сообщу о твоем визите.

Я понял, что здесь больше ничего не добьюсь, разве что наживу лишние неприятности. Роб наврал в полиции, но теперь уже не откажется от своих показаний. Значит, суду придется взвешивать, чьи показания правдивей – мои или Роба. Шансов у меня было немного.

Я встал и ушел.

Через четверть часа я был дома. Я устал, я был зол, я не знал, что мне делать. Роб меня ненавидел, он дал лживые показания, и скоро мне будет предъявлено обвинение в убийстве.

И я ничего не мог с этим поделать.

В моей голове роились всякие мысли о Робе, Дебби, Вайгеле, Джо. Мой мозг настолько устал, что отказывался принимать разумные решения. Я без сил упал на кровать.

Двадцать первая глава

Несмотря на усталость, я спал плохо. Когда за окном ночную черноту сменил серый рассвет, я выбрался из постели, натянул тренировочный костюм и потрусил в парк. Я пробежал два полных круга, что после нескольких часов беспокойного сна было нелегко. Зато я успокоился. Вернувшись домой, я принял ванну, позавтракал кофе с тостами и почувствовал себя чуть лучше. Потом я позвонил Кэти в «Блумфилд Вайс». Она недавно пришла в банк. Я попросил ее зайти ко мне с Кэшем, как только им представится возможность улизнуть из офиса. Я сказал, что они мне нужны срочно.

Кэти и Кэш появились у меня около десяти часов. Я рассказал им про обыск в моей квартире и о своем разговоре с Робом. Кроме того, я вкратце поделился теми мыслями, которые пришли мне в голову накануне.

– Итак, мы не знаем, кто убил Дебби, – заключил я свой рассказ. – Мы можем быть уверены, что тут не обошлось без Вайгеля, но в день убийства его не было в Европе. Я подозреваю, что во всей этой истории замешан и Роб; кроме того, я думаю, что все события развивались вокруг аферы с «Тремонт-капиталом». Но я, хоть убейте, не могу свести концы с концами. Тем временем я влип, мне грозят серьезные неприятности. Пауэллу нужна еще одна крохотная улика, которую, очевидно, ему с радостью принесут многие, и он получит все основания для моего ареста. Если я сам не выясню, кто убил Дебби, мне не миновать обвинения в убийстве. Будь я проклят, если знаю, как это сделать. Поэтому я и позвал вас. Возможно, у вас появятся какие-то здравые мысли.

Кэш вздохнул.

– Черт возьми. Для меня все это, пожалуй, сложновато. Не знаю.

Кэти не сказала ничего. Она думала. Я тоже молчал в надежде, что у нее появится какая-то идея. Наконец она произнесла:

– Ладно, давайте попробуем подойти к проблеме с другой стороны. Что нам известно об убийце Дебби?

– Ну, он должен был быть в Лондоне в день убийства, – сказал я.

– Правильно. И, возможно, это именно тот человек, который дергает за веревочки в «Финикс просперити».

Я согласно кивнул.

– Ты права. Джек Салмон от кого-то получал инструкции, причем этот кто-то очень хорошо знает рынки.

Я задумался. Этот таинственный «кто-то» одобрил предложение Джека Салмона купить облигации «Фэруэй». Я говорил Хамилтону, что считаю эти облигации выгодной инвестицией.

Мои размышления прервала Кэти:

– Вайгелю повезло, что никто не проверил подлинность гарантии облигаций «Тремонт-капитала». Здесь он здорово рисковал.

– Это было частное размещение, – заметил я. – Раз облигации продаются помимо рынка, то никто не обязан предоставлять документы, а список покупателей ограничен.

– Очень ограничен, – согласилась Кэти. – В сущности, было всего два покупателя – «Де Джонг» и «Харцвайгер банк».

– Кажется, ты говорил, что Вайгель предложил швейцарский банк, а ты – «Де Джонг»? – спросил я Кэша.

– Да, так оно и было, – подтвердил Кэш. – Только прежде Хамилтон сам проявил интерес к высокодоходным облигациям с высоким рейтингом надежности.

– Что ж, мы можем быть почти уверены, что Дитвайлер работал с Вайгелем. Скорее всего, Дитвайлер сунул облигации «Тремонт-капитала» на счета клиентов в надежде, что никто ничего не заметит, – сказал я.

– Значит, остается «Де Джонг», – сделала вывод Кэти.

– Гм-м. Очень странно, что Хамилтон не проверил поручительство японского банка или хотя бы не поручил проверку Дебби, – заметил я. – Уникальная ошибка.

Мы пришли к неизбежному выводу, от которого теперь нам было не уйти.

Хамилтон.

Но этого просто не может быть, убеждал я себя. Да, Хамилтон выгнал меня с работы, но он еще значил для меня очень много. Я им восхищался, ведь во всей этой грязной и запутанной истории лишь один он прямо сказал мне все, что он думает и что он намерен делать. Нет, это чепуха. Я оказался вовсе не готов к новому повороту событий.

С другой стороны, как только я включил в число подозреваемых Хамилтона, все факты встали на свои места. Схему аферы разработал Хамилтон вместе со своим дружком по школе бизнеса Вайгелем. Хамилтон купил пакет облигаций «Тремонт-капитала» у Кэша, точно зная, что он покупает. Хамилтон инвестировал деньги «Тремонт-капитала» в банк «Финикс просперити». Хамилтон указывал Джеку Салмону, что покупать и что продавать.

Хуже всего было то, что Хамилтон, очевидно, и убил Дебби.

Из ежедневника Дебби он узнал, что она договорилась о встрече с мистером де Джонгом. На ее столе он увидел проспект «Тремонт-капитала» с ее пометками. Он понял, что она собирается рассказать де Джонгу о фальшивой гарантии, и решил остановить Дебби.

Поэтому он ее и убил.

Я был в шоке. Мой разум отказывался воспринять очевидный вывод.

– Пол? Что с тобой? – Кэти положила ладонь на мою руку.

Запинаясь, с трудом выдавливая слова, я поделился с Кэшем и Кэти своими мыслями. Ошеломленные, они молча смотрели на меня, явно лишившись дара речи.

Я встал, подошел к окну своей крохотной гостиной и выглянул на залитую утренним солнцем улочку. Постепенно мной овладевали гнев и ярость. Я чувствовал себя одураченным и преданным. Я жаждал мести – и за себя, и за Дебби.

– Не могу поверить, – сказал Кэш. – Чопорный Хамилтон никак не укладывается в мое представление об изощренном преступнике. Для этого он... – Кэш долго искал нужное слово и наконец нашел, – слишком скучен.

– А я могу, – возразила Кэти. – Мне он никогда не нравился. Он не человек, а машина. Но я одного не понимаю – зачем ему все это?

Ответ на этот вопрос был у меня готов. Я хорошо представлял себе ход мыслей Хамилтона.

– Хамилтон полагает, что вся жизнь – это игра. Он одержим идеей делать деньги. Не потому, что он любит их, нет, его привлекает сам процесс. К тому же он любит рисковать. Думаю, ему наскучили обычные операции с ценными бумагами, ему захотелось пощекотать собственные нервы. Преступление было спланировано почти безупречно. Он мог украсть десятки миллионов, и никто никогда ничего бы не заподозрил. Бьюсь об заклад, он получил огромное удовольствие, – горько пробормотал я.

– Но зачем воровать, когда каждый божий день сосунки на рынке сами отдают тебе деньги? – никак не мог взять в толк Кэш.

Он был прав. Он всегда заработает столько, сколько ему нужно.

– А как же с тобой? – спросила Кэти. – Почему Хамилтон позволил тебе так долго совать нос в его дела?

– Думаю, у него просто не было выбора, – ответил я. – Хамилтон понимал, что, раз у меня возникли подозрения, я в любом случае буду докапываться до истины. Вероятно, Хамилтон решил так лучше он будет знать, что я делаю в каждую минуту, что нового обнаружил, и контролировать меня, чем я буду предоставлен самому себе. Якобы боясь насторожить мошенников, он убедил меня никому ничего не говорить до тех пор, пока мы не вернем деньги. Должен признать, Хамилтон предусмотрел практически все. Теперь я думаю, что он сочинил всю эту историю с юристами на нидерландских Антиллах. Возможно, он там вообще не был.

– Но почему он не расправился с тобой, как с Дебби?

Я задумался.

– Не знаю. Может быть, он боялся, что два убийства в течение месяца в одной небольшой фирме могут вызвать подозрения.

Возможно, Хамилтон по своему любил меня, пронеслось в моей голове. Как трудно отделаться от гордого звания любимого ученика Хамилтона! На меня снова нахлынула волна ненависти, отвращения. Подумать только, и я восхищался таким человеком!

Впрочем, он пытался остановить меня и почти добился успеха. Теперь мне стала понятна и история расследования комиссией покупки акций «Джипсам».

– Берриман был прав, – сказал я. – Хамилтон и не думал договариваться с комиссией.

Кэти бросила на меня непонимающий взгляд.

– Хамилтон воспользовался расследованием покупки акций «Джипсам». Здесь он нашел удобный предлог, чтобы выгнать меня. Потом ему не составило труда распустить слух, будто меня уличили в использовании конфиденциальной информации. Естественно, после этого на рынках ценных бумаг я стал изгоем. Потом он просто на всякий случай заставил Роба дать ложные показания в полиции, и я стал еще и подозреваемым в убийстве. Он же проник в мою квартиру и подбросил серьгу Дебби, которую та потеряла, когда он сбросил ее в реку.

– Но почему Роб стал помогать Хамилтону?

На этот вопрос у меня не было ответа.

– Итак, что мы делаем теперь? – спросил Кэш.

– Идем в полицию? – предложила Кэти.

Я покачал головой.

– Это исключено. У нас нет никаких доказательств, одни подозрения. Как только Хамилтон узнает, что им заинтересовалась полиция, «Де Джонгу» никогда не видать своих денег. И не забывайте, что пока Пауэлл мечтает увидеть на скамье подсудимых меня, а вовсе не Хамилтона. Инспектор так просто не откажется от своего намерения.

Кэти нахмурилась и кивнула.

– Ты прав, пока ты – единственный подозреваемый. Если ты придешь к Пауэллу и скажешь, что на самом деле Дебби убил твой босс, тот самый, который выгнал тебя с работы, то на инспектора твои слова большого впечатления не произведут.

– Кроме того, – продолжал я, – я сам хочу вывести этого подлеца на чистую воду.

– Так что же нам делать?

– Нам нужно вернуть деньги «Де Джонг энд компани».

Кэш и Кэти непонимающе уставились на меня.

– Мы вернем деньги «Де Джонгу», – повторил я. – И по ходу дела выясним роль Хамилтона во всей афере. Тогда Пауэллу придется выслушать меня.

– План изумительный, – заметил Кэш, – но как, черт возьми, мы его осуществим?

– Кажется, у меня есть идея. Дайте подумать минутку. – Они молча ждали, а я, глядя в окно, раздумывал. Я был уверен, что можно найти способ вернуть деньги.

Потом я изложил суть своей идеи. С Кэшем и Кэти мы обсудили ее, кое-что уточнили, и через два часа у нас был готов вполне конкретный план действий.


Кэш и Кэти возвратились в «Блумфилд Вайс» на такси. Я поехал с ними. Мне пришлось ждать в вестибюле банка около часа. Потом вышла Кэти с охапкой проспектов, годовых отчетов и компьютерных распечаток. Я забрал все и вернулся домой, в свою квартирку.

Итак, за работу. Теперь я располагал информацией о пяти американских компаниях, находившихся в весьма затруднительном финансовом положении. Я разложил перед собой годовые отчеты, финансовые документы за последние два года, а также заключения «Стандарт энд Пурс», «Мудис», «Вэльюлайн» и сообщения брокеров. У меня получилось пять стопок документов. Потом я принялся за детальный анализ. Мне нужно было выбрать компанию, удовлетворявшую определенным критериям. Перспективы каждой компании я должен был оценить со своей точки зрения, с предполагаемых точек зрения Хамилтона и рынка. Мне нужно было определенное сочетание всех трех оценок.

В три часа я сделал перерыв, чтобы позвонить по нескольким номерам. Первым из них был номер «Де Джонг энд компани». Мне ответила Карен.

– Привет, Карен. Это Пол. Как твои дела? – начал я.

Мне показалось, что Карен была рада услышать мой голос.

– Спасибо, хорошо. А как ты?

– Хамилтон на месте?

– Подожди минутку, я посмотрю, – ответила Карен гораздо более серьезным тоном.

Через несколько секунд я услышал голос Хамилтона:

– Макензи слушает.

Меня застала врасплох моя собственная реакция на голос Хамилтона, которая была очень близка к физическому отвращению. У меня зазвенело в ушах, а кожа вдруг стала настолько чувствительной, что даже прикосновение рубашки доставляло неприятное ощущение. В довершение ко всему еще и тошнота подступила к горлу. Разумом я давно понял, что Хамилтон предал меня, но до этого момента я даже не подозревал, насколько тяжелым эмоциональным ударом было для меня это предательство.

– Здравствуйте, Хамилтон. Это Пол.

– А, Пол, как ваши дела?

– Надеюсь, неплохо, Я хотел кое о чем вас попросить.

Я почти почувствовал, как насторожился Хамилтон.

– О чем же?

– Я подумал, не лучше ли мне провести в офисе те рабочие дни, которые мне еще оплачивает «Де Джонг»? Мне не очень повезло с поисками работы на рынке облигаций, поэтому я предложил свои услуги нескольким банкам. Я бы хотел вспомнить кое-что об искусстве кредитования. Кроме того, мне надоело бездельничать.

Последовала короткая пауза – Хамилтон обдумывал мою просьбу.

– Это было бы великолепно. Все мы будем счастливы вас видеть. К сожалению, я не могу позволить вам осуществлять сделки от имени компании, но мы будем вам рады. Дело в том, что мне действительно нужно проанализировать состояние нескольких компаний.

– Хорошо, – сказал я. – В таком случае увидимся завтра утром.

Пока все шло по плану. Следующим этапом был разговор с Клер. Как я и ожидал, с Клер у меня не возникло никаких проблем, она охотно согласилась мне помочь. Труднее был разговор с Денни. Я понимал, что требую от него слишком многого. Ему придется проделать колоссальную работу, за которую он не получит ни пенса, если наш план провалится. То, что мы намеревались проделать, по-моему, не было противозаконным, но и вполне законным назвать наш план было трудно. Мы говорили около получаса. В конце концов Денни согласился, и я облегченно вздохнул.

Наконец я не без опасений набрал номер телефона в Лас-Вегасе.

– Офис Ирвина Пайпера, – отозвалась секретарша. Ее голос прямо-таки излучал вежливость, воспитанность и убедительность.

Я попросил к телефону мистера Пайпера.

– К сожалению, мистера Пайпера в офисе нет. Я могу передать ему ваше сообщение.

Я был почти уверен, что с Пайпером так просто поговорить не удастся, поэтому приготовил сообщение заранее.

– Благодарю вас. Передайте, пожалуйста, мистеру Пайперу, что звонил Пол Марри. Скажите ему, что если он не перезвонит мне в течение двух часов, то я свяжусь с Комиссией по азартным играм штата Невада и предложу обсудить операцию с облигациями «Джипсам оф Америка» с участием лихтенштейнского банка мистера Пайпера.

Мой прием нельзя было назвать деликатным, но он сработал. Пайпер перезвонил мне через десять минут. Я не стал повторять угорозу, одного раза было вполне достаточно. Я вежливо попросил Пайпера о помощи, объяснив, что это в его же интересах и что, согласившись на мое предложение, он решит не только мои проблемы, но и свои. Я рассказал, что мне от него нужно.

Реакция Пайпера меня поразила. Он сразу согласился.

– Разумееется, у меня нет никаких возражений, – сказал он. – Я приложил массу усилий, чтобы «Таити» было кристально чистым, а этот чертов «Тремонт-капитал» едва не испортил все дело. Ваше предложение мне нравится. В любом случае я собирался в ближайшие дни приехать в Англию. Я был бы рад отделаться от ваших угроз раз и навсегда.

Я заверил Пайпера, что навсегда забуду все, что мне о нем известно. За несколько минут мы договорились о сроках и некоторых других деталях.

Я набрал номер Кэша.

– Как успехи? – спросил он.

– Все согласились. Пайперу мой план, кажется, даже очень понравился, – ответил я. – Думаю, я нашел именно такую компанию, которая нам нужна. – Я назвал Кэшу компанию. – Можешь проверить, как у них дела? Кто является держателем облигаций, какова вероятность того, что в ближайшие дни у них появятся клиенты, и все такое прочее.

– Попробую. Я перезвоню.

Мне было приятно снова облачиться в деловой костюм. Поднимаясь на лифте на двадцатый этаж здания «Колониал-банка», я был готов к любым неожиданностям.

Когда я вошел в операционную комнату «Де Джонга», все замерли. Джефф, Роб, Гордон и Карен секунду-другую молча рассматривали меня, потом снова уткнулись в свои бумаги и телефонные трубки. Хамилтон не обратил на меня внимания. За столом Дебби сидел молодой человек в очках. Очевидно, его недавно взяли вместо нее. Я был рад, что Хамилтон еще не нашел замены и мне.

Я направился к своему столу.

– Доброе утро всем, – громко сказал я.

В ответ послышалось неразборчивое бормотание.

– Привет, Карен! – крикнул я через всю комнату. – Соскучилась по мне?

Слава Богу, хоть Карен улыбнулась. Это уже кое-что.

Я представился молодому человеку, который сидел за столом Дебби. Он сказал, что его зовут Стьюарт.

– А меня – Пол. Это мое рабочее место, – сказал я.

Краешком глаза я видел, как окаменел Джефф. Стьюарт был в полном замешательстве и в ответ пробормотал что-то нечленораздельное. Очевидно, ему обо мне рассказали, и теперь он разрывался между естественной вежливостью и боязнью показаться слишком любезным в разговоре с уголовным преступником.

Хамилтон закончил телефонный разговор и подошел ко мне. Он был настроен дружелюбно, по крайней мере по его стандартам.

– Доброе утро. Пол. Рад снова видеть вас в нашем офисе. Можете располагаться на вашем бывшем месте. – Слово «бывшем» резануло мне ухо. – Несколько основных правил. Я бы хотел, чтобы во время пребывания в нашем офисе вы не поддерживали никаких контактов с рынком. Поэтому не отвечайте на звонки и не звоните сейлсменам.

– Но вы не будете возражать, если я позвоню своим «охотникам за талантами»? – спросил я.

– Нисколько. – Он положил мне на стол пачку бумаг. – Я бы хотел поближе познакомиться с парой американских провинциальных банков. Только что они были переведены в более низкую категорию надежности, но их облигации приносят двенадцать процентов. Если эти облигации надежны, я бы хотел их приобрести.

Хамилтон в своем репертуаре. Раз уж я оказался здесь, он намерен извлечь из этого максимальную пользу. Но я был рад настоящей работе. Уткнувшись носом в какой-нибудь годовой отчет, я буду вызывать меньше подозрений.

За все утро никто не сказал мне ни слова. Я лишь изредка перехватывал недоуменные косые взгляды. Я не винил своих бывших коллег, ведь никому не хочется связываться с преступником. Но все равно это было неприятно. Наверно, они чувствовали себя обманутыми. Ладно, скоро этому придет конец, подумал я. Я попытался перехватить взгляд Роба, но безуспешно. Он постоянно был занят телефонными разговорами, а в перерывах между ними не сводил глаз со своих экранов.

Время шло. Я бросил взгляд на настенные часы. Без пяти одиннадцать. Ровно в одиннадцать я услышал голос Роба:

– Хамилтон! На второй линии Клер.

Я наблюдал за Хамилтоном во время его разговора с Клер. Я знал, что она говорит ему, но угадать реакцию Хамилтона было невозможно. Через пять минут Хамилтон положил трубку, откинулся на спинку кресла и погладил бородку. Хороший знак. Он проглотил наживку. Хамилтон сидел в такой позе две-три минуты, потом резко встал и направился ко мне. Я успел опустить голову и уставиться на лежавший передо мной баланс какого-то банка.

– Пол, не могли бы вы проверить кое-что еще?

– Конечно. Что именно?

– Я имею в виду компанию, которая называется «Микс-н-Матч». Вы слышали о такой?

Я сделал вид, что пытаюсь припомнить.

– Кажется, да. Это торговая компания, зарегистрированная во Флориде. Вроде бы последнее время компанию преследуют неудачи.

– Правильно, – сказал Хамилтон. – Что еще вам известно об этой компании?

– Боюсь, что ничего, – соврал я.

– Так вот, только что мне позвонила Клер. Облигации этой компании продают по двадцать центов за доллар. Все уверены, что ее вот-вот объявят банкротом. Клер говорит, что по слухам «Микс-н-Матч» собираются купить японцы.

Я поднял брови. Хамилтон заметил мое удивление.

– Да, я понимаю, – сказал он. – Это всего лишь слухи. И Клер не имеет опыта работы с бросовыми облигациями. Но если ее догадки верны, то мы заработаем по восемьдесят центов; если она ошибается, мы потеряем в худшем случае по двадцать центов. Думаю, к этой компании стоит присмотреться. Вскоре Клер пришлет по факсу какие-то материалы. Просмотрите их, возможно, у вас возникнут свои соображения. – Он повернулся, собираясь вернуться к своему столу, но в последний момент остановился. – Но вне стен нашей фирмы нигде ни слова об этой компании.

– Хорошо, – сказал я и принялся за работу.

Разумеется, я уже знал все о компании «Микс-н-Матч» из своих папок. Ждать факса от Клер пришлось недолго. Я разложил бумаги и стал вводить цифровые данные в компьютер.

Накануне из пяти компаний я выбрал именно «Микс-н-Матч» по нескольким причинам. Покупка облигаций по двадцать центов за доллар казалась выгодной в любом случае, потому что даже после банкротства компании держатели облигаций должны были получить по меньшей мере по пятидесяти центов на доллар их номинальной стоимости. Если же учесть возможность поглощения компании, то операция могла стать невероятно прибыльной. Перед соблазном получить такую прибыль не устоит никто, надеялся я.

Следующие четыре часа у меня ушли на сложный анализ состояния компании, которой грозило банкротство. Я тщательно оценил все ее активы, суммировал результаты в виде изящной таблицы, отпечатал ее и показал Хамилтону. Большую часть времени Хамилтон стоял у меня за спиной и сам просматривал некоторые документы. Глядя на таблицу и поглаживая бородку, Хамилтон задумался.

Я оставил Хамилтона, ушел к своему столу и набрал номер «Блумфилд Вайс». Мне ответила Кэти.

– Он готов. Самое время подключаться Кэшу, – прошептал я и положил трубку.

Не прошло и полминуты, как на телефонной панели загорелась лампочка. Трубку взяла Карен.

– Хамилтон! – крикнула она. – На первой линии Кэш!

Хамилтон все еще был погружен в раздумья.

– Скажите, что я ему перезвоню, – отозвался он.

Проклятье! Я не учел, что Хамилтон может отказаться от разговора.

Карен обменялась с Кэшем еще двумя-тремя фразами и крикнула:

– Кэш просил позвонить, как только у вас выдастся свободная минута. Он хочет сказать что-то насчет «Миксер Маш» или чего-то в этом роде.

Хамилтон заметно насторожился. Я знал, что он не станет звонить Кэшу сейчас же, он не любил проявлять излишнюю торопливость. Он выждал минут пять и взялся за телефонную трубку. Хамилтон разговаривал с Кэшем полчаса, потом подозвал меня.

– Что ж, вы выбрали удачный день для возвращения. Я рад, что вы оказались здесь, вам представляется возможность сделать полезное дело. Возможно, компания «Микс-н-Матч» намного интереснее, чем мы полагали.

– В самом деле? – отозвался я. Мне не пришлось разыгрывать радостное удивление.

– Только что я говорил с Кэшем. Любопытное совпадение, он тоже заинтересовался компанией «Микс-н-Матч». Судя по всему, на токийской фондовой бирже ходят упорные слухи, что эту компанию вот-вот купит крупная японская корпорация.

Я перебил Хамилтона:

– Но Кэшу нельзя доверять, особенно в таких делах?

– Вы правы, доверять Кэшу нельзя. Но интересно, что сведения Клер подтверждаются. Впрочем, еще более интересно, что Кэш организует консорциум инвесторов для погашения колоссального долга компании «Микс-н-Матч».

– С какой целью? – с самым невинным видом поинтересовался я.

– Консорциум будет распоряжаться большей частью долга «Микс-н-Матч» и поэтому, когда дело дойдет до перехода компании к новому владельцу, вынудит японцев заплатить за облигации по номиналу.

– Понятно. Кто войдет в консорциум инвесторов?

– Пока есть еще только один инвестор. Но он обладает большими возможностями. Это Ирвин Пайпер.

– Но он же закоренелый мошенник! – возмутился я. – Уж с ним-то нельзя вступать ни в какие соглашения.

– Возможно, Пайпер не святой, но он умен, – возразил Хамилтон. – Он вкладывает двадцать миллионов долларов. Кэш просит, чтобы мы инвестировали еще двадцать миллионов. Кроме того, Кэш уверен, что в Штатах найдет третьего инвестора, который даст такую же сумму.

– Разрешите мне подвести итоги, – сказал я. – Итак, «Де Джонг» вкладывает двадцать миллионов долларов в фонд консорциума, еще сорок миллионов поступают от Пайпера и третьего инвестора. Консорциум использует эти шестьдесят миллионов долларов для покупки облигаций на открытом рынке. Компанию «Микс-н-Матч» поглощает японская корпорация, которая тут же сталкивается с могучим держателем большинства выпущенных облигаций. Консорциум получает возможность выторговать оптимальные для себя условия продажи этих облигаций.

– Вы совершенно правы, – подтвердил Хамилтон. – И даже если поглощение компании японцами не состоится, то согласно вашему анализу мы все равно должны получить какую-то прибыль.

– Хорошо. В таком случае, каков будет наш первый шаг?

– Очевидно, Пайпер уже подготовил необходимые документы. Он воспользовался услугами адвокатской конторы «Денни энд Кларк». Пайпер прилетает в Англию завтра утром. Мы можем встретиться с ним у адвокатов. Если у вас есть такое желание, вы можете принять участие в переговорах.

Возле нас, пытаясь уловить суть разговора, уже давно кружил Роб.

– Вы не будете возражать, если я к вам присоединюсь? – попросил он Хамилтона. – Я был бы рад поближе познакомиться с рынком бросовых облигаций, а вам, вероятно, потребуется помощь, после того как Пол наконец уйдет совсем. – Все это Роб выпалил, не удостоив меня даже взглядом, словно речь шла о ком-то другом.

Хамилтон поднял брови, подумал, потом кивнул.

Я вернулся к своему столу. Карен сказала, что со мной хочет поговорить некий Джон Смит из агентства. Джоном Смитом оказался Кэш.

– Ты не мог придумать имя пооригинальней? – сказал я.

– Послушай, кто-то должен быть и Джоном Смитом, не так ли? – отозвался Кэш. – Он проглотил наживку?

– Вместе с крючком, леской и удилищем, – ответил я. – Остается надеяться, что Пайпер исполнит свою роль не хуже тебя.

– Не беспокойся. По части обмануть Пайпер – настоящий профессионал. Иначе как бы он нажил весь свой капитал?

– Пожалуй, ты прав, – согласился я.

– Я должен идти, – сказал Кэш. – Мне нужно продать кое-что одному ссудо-сберегательному банку в Аризоне.

Двадцать вторая глава

Хамилтон, Роб и я вошли в кабинет Денни. За длинным столом для совещаний уже сидели Денни, Ирвин Пайпер, Кэш и Фелисити. С портрета на нас строго взирал Денни-старший, напоминая о том, что мы находимся в офисе весьма уважаемой адвокатской конторы и потому должны вести себя соответствующим образом. Денни представил друг другу тех, кто были незнакомы, и отметил, что Фелисити уже подготовила все документы. У нее был очень усталый вид; оно и неудивительно, если учесть, какой объем работы ей пришлось проделать за такой короткий срок.

В сущности, совещание сразу превратилось в диалог между Хамилтоном и Пайпером.

– Кэш много рассказывал мне о вашей фирме, мистер Макензи, – начал Пайпер. – Признаться, его рассказ произвел на меня большое впечатление. Я знаком с несколькими аналогичными американскими компаниями, и все они добились очень больших успехов.

Хамилтон пропустил лесть мимо ушей и сразу перешел к делу.

– Расскажите о компании «Микс-н-Матч», – сказал он.

Пайпер откинулся на спинку кресла и поднял руки, обнажив накрахмаленные ослепительно белые манжеты, скрепленные золотыми запонками с монограммой.

– Вот уже двадцать лет я занимаюсь самыми разнообразными инвестициями и, могу вас заверить, кое-что понимаю в этом деле. Так вот, не чаще, чем раз в десять лет, выпадает уникальная возможность, упустить которую просто грешно. Рискуя значительной суммой, можно почти наверняка выиграть значительно большую. Подобная возможность представляется каждому, но далеко не каждый способен ее распознать. Большинство инвесторов спешит заработать несколько долларов, на большее у них не хватает ни фантазии, ни смелости. Ситуация с компанией «Микс-н-Матч» является одной из таких редчайших возможностей. Перед нами открываются блестящие перспективы. Эту компанию купят японцы... – Пайпер помедлил, чтобы все оценили важность его слов, – и тогда я просто обязан заработать массу денег.

Хамилтон бесстрастно смотрел на Пайпера.

– Хотите присоединиться ко мне? – спросил Пайпер.

Хамилтон промолчал, очевидно, ожидая продолжения. Но Пайпер сказал все, что хотел, и тем более не собирался поддаваться давлению Хамилтона. Никто из нас не осмеливался нарушить молчание, продолжавшееся, должно быть, не меньше минуты. Наконец Хамилтон задал следующий вопрос:

– Насколько мне известно, вы, мистер Пайпер, не имеете большого опыта в инвестициях среди индивидуальных покупателей, – начал он.

– Называйте меня Ирвином, – прервал его Пайпер.

– Хорошо, пусть будет Ирвин, – неохотно согласился Хамилтон. – Как я уже сказал, в этой сфере бизнеса вы не имеете большого опыта. Каким же образом вы нашли эту уникальную возможность?

Я неловко поежился. Мы оказались в опасном положении. К этому вопросу мы не подготовились заранее.

Пайпер встал, подошел к окну и посмотрел на тихую улочку. Он хочет выиграть время, подумал я.

Пайпер повернулся к нам.

– Семья моей жены прежде жила в Японии, и среди японцев у нас еще осталось много друзей. Так, подруга моей жены вышла замуж за руководящего сотрудника одной из японских инвестиционных фирм. Она была в Америке и заглянула к нам в «Таити». Она должна была встретиться во Флориде с мужем, который приехал туда по делам фирмы. Она сказала, что фирма ее мужа уже в этом году намерена приобрести в Америке крупную собственность. Мне нетрудно было догадаться, что японцы имеют в виду «Микс-н-Матч». Я поговорил с Кэшем, он изучил финансовое состояние компании, и в результате мы собрались здесь. – Пайпер предостерегающе поднял руку. – Разумеется, я был бы вам очень признателен, если бы вне стен этой комнаты вы не повторяли ни слова из всего, сказанного мной.

Опять воцарилась тишина. Хамилтон взвешивал ответ Пайпера. Мне молчание Хамилтона казалось грубым и даже оскорбительным, но Пайпер, казалось, ничего не замечал.

– Но почему мы должны действовать вместе? – сказал наконец Хамилтон. – Не выгоднее ли мне тихо удалиться и купить облигации самому?

– В таком случае я был бы очень разочарован, – ответил Пайпер, – особенно если учесть, что о возможности поглощения компании вы узнали от меня – не непосредственно, а через Кэша.

Этой фразой Пайпер как бы намекал, что предложение Хамилтона не выдерживает никакой критики с точки зрения этики финансового бизнеса. Высокий, худой Пайпер, сохраняя олимпийское спокойствие, стоял у окна и сверху вниз смотрел на сидящего Хамилтона. Меня восхитила способность Пайпера играть роль высоконравственного бизнесмена даже в столь щекотливой ситуации.

– Но объединение наших усилий целесообразно и из более прагматических соображений. Действуя как единый консорциум, мы сможем гораздо успешнее вести переговоры с будущим владельцем «Микс-н-Матч». Кроме того, мы добьемся гораздо большего успеха, если приобретем акции по единой цене. Напротив, если каждый из нас бросится покупать облигации на свой страх и риск, если мы будем соперничать друг с другом, то цена облигаций моментально взлетит, и в конце концов мы ничего не получим. Гораздо лучше делать это медленно и осторожно, соблюдая интересы всех участников консорциума.

– Это я понимаю, – сказал Хамилтон.

– Так вы присоединяетесь к консорциуму? – настаивал Пайпер. – Если вообще браться за эту операцию, то начинать следует немедленно.

– Мне нужно подумать, – ответил Хамилтон.

Кэш прокашлялся, решив, что настало время и ему вступить в дискуссию.

– Послушайте, я понимаю, что вам не хотелось бы торопиться. Но, как сказал Ирвин, если вы все же решите присоединиться к консорциуму, то действовать нужно быстро. Слухи о поглощении компании японцами вот-вот проникнут на рынок. Я знаю нескольких держателей крупных пакетов облигаций «Микс-н-Матч», которые сегодня были бы рады их продать, но мы должны обратиться к ним в течение ближайших двух дней. Значит, мы должны быть готовы документально оформить создание консорциума в любую минуту. Поэтому я предлагаю сейчас же просмотреть подготовленные документы.

Кэш кивнул в сторону лежавшей перед Фелисити стопки бумаг. Способностями Кэша можно только восхищаться, подумал я.

Но Хамилтон и на этот раз вывернулся.

– Я понимаю, что вы хотите сказать. Кэш. Я не возражаю, что просмотреть проекты документов лучше сейчас. Но не считайте это моим окончательным согласием.

Пайпер подошел к столу.

– Меня это устраивает. Я могу понять вашу осторожность. А теперь, надеюсь, вы меня простите. Мистер Денни знает мое отношение к юридическим документам. Рад был побеседовать с вами, Хамилтон. Надеюсь на дальнейшее сотрудничество.

Излучая могущество и очарование, Пайпер протянул руку Хамилтону. Теперь в сравнении с Пайпером Хамилтон выглядел неуклюжим педантом, и это ему определенно не нравилось. Он встал, пожал руку Пайперу, повернулся к столу и взялся за стопку бумаг.

– Что ж, в таком случае давайте просмотрим документы.

Кэш тоже извинился и ушел, забрав с собой Кэти. Вскоре за ними последовал и Роб. Обсуждать документы остались четверо: Денни, Фелисити, Хамилтон и я. У Фелисити было слишком мало времени, чтобы тщательно подготовить проект соглашения. Я не сказал бы, что она плохо поработала, но в проекте было несколько упущений. Мы заранее договорились, что по возможности Денни будет удовлетворять все требования Хамилтона. Мы не могли тратить долгие часы на обсуждение юридических тонкостей, которые в конце концов все равно будут никому не нужны. Хамилтон не согласился с некоторыми пунктами, и Денни после непродолжительного сопротивления уступил. Через два часа у нас был готов документ, который устраивал всех. Если Хамилтон решит присоединиться к консорциуму, то он сможет тут же подписать соглашение.

Когда мы на такси возвращались в офис «Де Джонга», Хамилтон большую часть пути не проронил ни звука. Отвернувшись к окошку, он невидящим взглядом провожал проносившиеся мимо автобусы, такси и грузовики. Наконец он что-то неразборчиво пробормотал.

– Вы, кажется, что-то сказали? – спросил я.

– Мне это не нравится, – проговорил Хамилтон.

Я с минуту раздумывал над неожиданным заявлением.

– Что именно вам не нравится?

– Все слишком просто. Я чувствую, здесь что-то не так. И Пайпер лгал, когда рассказывал, как он узнал о покупке компании «Микс-н-Матч». Я не знаю, в какую игру он играет, но он определенно что-то затеял.

Мне слова Хамилтона не понравились. Я считал, что Пайпер говорил очень убедительно, однако провести Хамилтона ему не удалось. Чтобы не возбудить подозрений, я решил не уговаривать Хамилтона согласиться. С другой стороны, мне позарез нужно было его согласие.

– Что он может сделать? – спросил я. – Соглашение составлено так, что ни в чем не допускает двусмысленного толкования.

Так оно и было. Ни Пайпер, ни кто другой не могли предпринять ничего, не спросив сначала согласия у «Де Джонг энд компани». Хамилтон имел право вето на любые финансовые операции консорциума.

– Не знаю, – признался Хамилтон. – не могу понять, что он задумал. – Он погладил бородку. – В отношении кредитных операций там все в порядке? – спросил он, глядя мне в глаза.

Я выдержал его взгляд.

– Все в полном порядке. Разумеется, ни в одной компании нельзя предугадать все подводные камни, но мне представляется, что при продаже долговых обязательств по двадцать центов за доллар банкротство – наилучший выход. Цена облигаций должна вырасти в любом случае.

Хамилтон, по-прежнему не сводя с меня взгляда, улыбнулся с искренней симпатией.

– Я рад, что в этом деле вы работаете вместе со мной. Приятно иметь сотрудника, которому можно доверять.

Должно быть, на моем лице невольно отразилось удивление, и Хамилтон снова отвернулся к окошку.

– Жаль, что вы не сможете и впредь работать со мной.

Этот короткий спектакль заставил меня на минуту возгордиться. Но лишь на минуту. Про себя я тут же посмеялся над анекдотичностью ситуации: вероятно, Хамилтон действительно думает, что я – единственный человек, которому он может доверять. Скоро я ему покажу, как жестоко он ошибается.

Мы вернулись в офис и разошлись по рабочим местам. Я позвонил Кэшу.

– Признай, Пайпер сыграл просто здорово, да? – сказал он.

– Я тоже так думал, но Хамилтон что-то заподозрил.

– Так он собирается присоединяться к консорциуму?

– Судя по его настроению – нет.

– Мы в чем-то просчитались?

– Сначала все шло хорошо, – сказал я. – Он не смог устоять перед искушением заработать огромные деньги. Но он не доверяет ни Пайперу, ни тебе. Он уверен, что вы что-то затеяли, но не знает, что именно. И я не думаю, что он станет рисковать такими деньгами лишь для того, чтобы получить ответ на этот вопрос.

– Черт! – сказал Кэш. – Послушай, я наверняка смогу его уговорить.

– Ничего не выйдет. К сожалению, Хамилтон относился к тебе настороженно и в лучшие времена. Ты просто дашь ему новую пищу для сомнений и подозрений.

– Ладно. А что если с ним поговорит еще раз Пайпер? Или ты?

– Пайпера он не будет слушать. А если его стану уговаривать я, он решит, что я тронулся.

Мы помолчали, обдумывая ситуацию.

– Как продвигаются дела с «Финикс просперити»? – спросил я.

– Джеку Салмону идея понравилась, – сказал Кэш. – Но он говорит, что ему нужно подумать. То есть проконсультироваться у Хамилтона.

– А что Хамилтон ему скажет в таком настроении, нетрудно себе представить. Позвони, если у тебя появятся свежие мысли, – сказал я и положил трубку.

Я был не в духе. Казалось, все шло идеально, мы были так близки к цели, но теперь наш план грозил рухнуть из-за того, что в последнюю минуту у Хамилтона возникли неопределенные опасения.

Я безуспешно пытался найти выход, когда на телефонном пульте замигала лампочка. Это была Кэти.

– У меня есть идея, – сказала она.

– Какая? – Мое сердце заколотилось быстрей.

– Возможно, Хамилтон не поверит Кэшу, Пайперу или даже тебе, но меня он во всяком случае выслушает.

– Ты хочешь сказать, что ты посоветуешь ему вложить деньги, и он примет все за чистую монету? – засомневался я.

– Нет, он поверит мне, если я посоветую ему не вкладывать деньги.

Кэти подробно изложила мне свой план. Я его одобрил. Кэти позвонила точно в половине четвертого. Я сделал так, что именно в этот момент разговаривал с Хамилтоном в надежде, что он предложит мне послушать разговор. Так оно и случилось. Как только Хамилтон узнал, о чем хочет поговорить с ним Кэти, он жестом показал мне на вторую трубку.

Я услышал как бы нерешительный, сомневающийся голос Кэти.

– Кэш поручил мне спросить, не приняли ли вы решение относительно участия в консорциуме.

Кэти произнесла эту фразу неохотно, с ленцой, словно ей самой было вовсе неинтересно знать ответ.

– Полагаю, наше участие маловероятно, – сказал Хамилтон.

– Гм-м, хорошо, – сказала Кэти. – Я передам Кэшу. Он наверняка расстроится.

– Передайте.

Хамилтон уже собирался положить трубку, когда Кэти вдруг выпалила:

– Можно задать вам один вопрос? – В ее голосе чувствовалась нервозность.

– Да?

– Почему вы не хотите присоединиться к консорциуму?

Хамилтон немного помедлил, потом, решив, очевидно, что, сказав правду, он ничего не потеряет, ответил:

– Мне вся эта затея кажется подозрительной. Не знаю почему. Но уверен, что здесь есть какая-то подоплека, а Пайпер не хочет в этом признаться.

– О, я очень рада, что вы так думаете, – с облегчением в голосе затараторила Кэти. – Вы совершенно правы, все это не просто так. Все абсолютно уверены, что компания перейдет в другие руки. Не знаю, откуда они получили эту информацию, меня беспокоит другое – насколько это законно. Я бы ни за что на свете не стала ввязываться в такую аферу. И я не знаю, что мне делать. Может быть, лучше сообщить руководству? – Хамилтон промолчал, и Кэти продолжала: – Если я скажу и Кэш об этом узнает, он меня убьет. А ведь может оказаться и так, что во всем этом вообще нет ничего противозаконного, да?

Хамилтон чуть заметно насторожился. Он внимательно ловил каждое слово Кэти.

– На вашем месте я бы не торопился сообщать руководству банка. Раз вам неизвестен источник информации, никто не сможет предъявить вам обвинение.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверен.

– Ну что же... – с сомнением в голосе проговорила Кэти.

– Что будет делать Кэш, если я откажусь от участия в консорциуме?

– На этот случай у нас есть еще один инвестор из Штатов, который пока раздумывает, а если и он откажется, то мы уже получили согласие Майкла Холла из «Уэссекс траста», он дает все сорок миллионов.

Хамилтон прищурился. Майкл Холл был известен в Сити как один из самых ловких инвесторов. Его портрет часто появлялся в журналах, где он обычно похвалялся умением точно угадывать момент, когда нужно покупать или продавать ценные бумаги. Сам Хамилтон избегал журналистов и не раз говорил, что презирает Холла за его любовь к дешевой саморекламе, но на самом деле он просто завидовал Холлу. Если компания «Микс-н-Матч» действительно дает редкую возможность сделать большие деньги и если этой возможностью воспользуется Холл, перебежав дорогу Хамилтону, то мой бывший босс будет в ярости.

– Есть еще одна деталь, которую я не вполне понимаю, – сказал Хамилтон. – Почему Пайпер .остановил свой выбор именно на мне? У него наверняка были сотни других вариантов.

– О, Пайпер здесь не при чем, – охотно объяснила Кэти. – На этом настаивал Кэш. Знаете, я думаю, что вообще вся эта операция родилась в голове Кэша. Он смотрит на нее, как на способ дать возможность своим основным клиентам заработать большие деньги. Кажется, он боится потерять связь с вашим банком, особенно после такого непростого ухода Пола. Кэш очень хочет, чтобы вы согласились участвовать в консорциуме.

– Понятно.

– Значит, мне передать Кэшу, что консорциум вас не интересует?

– Да, – подтвердил Хамилтон и положил трубку.

Проклятье, подумал я. Кэти сыграла превосходно, но похоже, что Хамилтон не торопится глотать наживку.

К нам подошел Роб.

– Так мы будем работать с этой «Микс-н-Матч»? – спросил он.

Хамилтон, откинувшись на спинку кресла, молча ласкал свою бородку.

– Эта девушка слишком много болтает, – добавил Роб.

– Мне кажется, что она просто напугана, – пояснил я. – Хорошо, что мы спустили этот проект на тормозах.

– Думаю, спускать его на тормозах мы не будем, – возразил Хамилтон. – Я склонен ей верить. Полагаю, Кэш действительно располагает какой-то информацией. Уговаривать своих клиентов на верные операции – это в его духе. И будь я проклят, если позволю этой примадонне Холлу прибрать всю операцию к рукам.

– Значит, мы присоединяемся к консорциуму? – уточнил Роб.

– Да.

– Здорово!

Хамилтон позвонил Кэшу. Услышав в трубке голос Кэша, Хамилтон прежде всего спросил:

– Кэти нас не слышит?

– Нет, – ответил Кэш.

– Думаю, вам лучше остерегаться ее. Я только что с ней говорил, и у меня создалось такое впечатление, что у нее... – он помедлил, подыскивая подходящее слово, – возникли определенные подозрения. Успокойте меня, скажите, во всей этой операции или в способах, которыми вы получали информацию, нет ничего противозаконного?

– Нет, конечно, – запротестовал Кэш. – Поверьте мне, Хамилтон, эта операция кошерна на все сто процентов, даю слово.

Конечно, Хамилтон не поверил Кэшу, но на всякий случай он хотел уберечь себя от любых возможных неприятностей.

– Хорошо. Итак, я вхожу в консорциум и даю двадцать миллионов долларов. Пришлите мне документы с курьером, я их подпишу. И сделайте так, чтобы Кэти ничего не знала о моем решении. Любыми способами отстраните ее от операции. – Хамилтон положил трубку, повернулся ко мне и улыбнулся. – У нас все получится, – сказал он. – Я уверен, все получится.

Я вернулся к своему столу и позвонил Кэти.

– Все отлично! Ты была неподражаема! – сказал я.

– Ты думаешь, теперь он не отступит?

– Ни за что на свете.

– Завтра я улетаю на четыре дня в Нью-Йорк, – сказала Кэти. – Мне нужно встретиться с несколькими клиентами, с которыми мы с Кэшем разговаривали месяц назад. Держи меня в курсе. Кэш скажет, где меня искать.

– Не волнуйся, я обязательно разыщу тебя, – сказал я. Почему-то я почувствовал смутное беспокойство. – Кэти?

– Да?

– Остерегайся Вайгеля.

– Почему?

– Просто на всякий случай остерегайся. Он опасен. Мне вовсе не хотелось бы, чтобы ты попала в неприятную ситуацию.

– Не беспокойся, я с ним не собираюсь встречаться. К тому же у него нет никаких оснований охотиться за мной.

– Ладно, будем надеяться, что ты права, – сказал я без особой уверенности.


Документы были подписаны в тот же день после обеда, и Хамилтон распорядился о переводе двадцати миллионов долларов на счет нового консорциума. Примерно в то же время свою подпись под соглашением поставил и представитель «Финикс просперити»; ссудо-сберегательный банк тоже перевел двадцать миллионов на счет консорциума. Кэш сказал, что Джек Салмон рвался в бой и был ужасно зол на своего шефа, который не дал ему разрешения сразу. Пайпер тоже подписал соглашение, но с переводом своих двадцати миллионов торопиться не стал.

Итак, в течение двадцати четырех часов консорциум стал реальностью и уже имел в своем распоряжении сорок миллионов долларов.

Следующие два дня мне было очень трудно сконцентрировать внимание на работе или хотя бы сделать вид, что я работаю. Хамилтон, как всегда, был спокоен. Он лишь раз проверил, не упал ли курс облигаций «Микс-н-Матч».

Как только Денни, будучи доверенным лицом консорциума, подтвердил, что деньги поступили на счет, я стал действовать. Времени у меня было немного. Я дождался, когда Хамилтон на четверть часа вышел за сэндвичами. Почти все сотрудники тоже ушли на ленч, и в операционной комнате кроме меня остался лишь Стьюарт, которого взяли на место Дебби. Стьюарт листал бюллетень рынка ценных бумаг. Он мог бы меня услышать. Мне приходилось рисковать.

Сначала я позвонил Денни. Я включил запись телефонных разговоров и продал консорциуму по номиналу все облигации «Тремонт-капитала», которыми распоряжался «Де Джонг» – на все двадцать миллионов. Потом я выкупил у консорциума долю «Де Джонга» – тоже по номиналу и тоже на двадцать миллионов долларов. Обе операции отняли у меня не больше минуты. Стьюарт только раз бросил на меня взгляд, потом снова углубился в изучение бюллетеня. Он не мог слышать, о чем я говорил по телефону.

Потом я достал два комплекта бланков и занес в них все детали только что совершенных операций. Теперь облигации «Тремонт-капитала», хранящиеся в банке «Чейз» как собственность компании «Де Джонг», перейдут в банк «Барклиз», принимающий на хранение ценности от консорциума. Акционерный сертификат консорциума, который компания «Де Джонг» только что получила от Денни, будет снова отослан в консорциум. Самое же важное заключалось в том, что банк компании «Де Джонг» будет поставлен в известность о предстоящем переводе сорока миллионов долларов от консорциума.

Я бросил взгляд на часы. Четверть второго. Самое время перекусить и мне.

Стоя в очереди в небольшой закусочной, я еще раз все мысленно просчитал. В результате всех этих операций «Де Джонг» получит назад свои двадцать миллионов, которые он заплатил за фиктивные облигации «Тремонт-капитала». Активы консорциума теперь включали двадцать миллионов долларов в виде облигаций «Тремонт-капитала», представляющих собой акционерный капитал «Финикс просперити». Поскольку единственными активами «Тремонт-капитала» были средства, вложенные в «Финикс просперити», или «денежный станок дядюшки Сэма», то ссудо-сберегательный банк «Финикс просперити» только что купил собственные акции. Если отбросить все несущественное, то результатом всех этих операций было возвращение тех двадцати миллионов долларов, которые компания «Де Джонг» неосторожно инвестировала в «Финике просперити» через «Тремонт-капитал». Все было прекрасно.

Сразу после ленча Хамилтон, Роб и я должны были поехать в адвокатскую контору «Денни энд Кларк». Денни обещал устроить Хамилтону особую встречу. Я с нетерпением ждал этого момента.

Я был доволен собой. Я играл с Хамилтоном на его поле и победил его. Конечно, Дебби уже не воскресить, но зато ее убийца предстанет перед судом, «Де Джонг» вернет свои деньги, а с меня будет снято подозрение в убийстве. В общем, результат неплохой.

Я вернулся к своему столу с бумажным пакетом, в котором лежал бутерброд с сыром и ветчиной, в одной руке и с пластиковой чашкой черного кофе в другой. Кофе из закусочной был намного лучше, чем та мутная жидкость, которая капала из автомата в коридоре офиса. Стьюарт тоже ушел перекусить. В операционной комнате были лишь Хамилтон, рывшийся в каких-то бумагах, и Роб, который, склонившись над «Файненшал таймс», жевал бутерброд.

Я сел и потянулся к заполненным мной бланкам.

На месте их не было.

Я порылся в бумагах, пролистал стопку проспектов. Может быть, я уже передал их для исполнения? Нет. Возможно, я сунул их в портфель? Я был уверен, что оставил бланки на столе, но на всякий случай проверил и портфель. Нет. Может быть, я их спрятал? Нет.

Я хорошо помнил, что сделал с бланками. Я их заполнил и оставил на столе, даже не потрудившись перевернуть обратной стороной кверху. Теперь их на столе не было.

У меня бешено заколотилось сердце. Я набрал полные легкие воздуха и осмотрелся.

У меня за спиной стоял Хамилтон. Он держал в руке заполненные мной бланки и читал их.

– Что это такое? – совершенно спокойно спросил он.

Я встал, повернулся лицом к Хамилтону и, стараясь говорить как можно более бесстрастно, пояснил:

– Это операции, в результате которых «Де Джонг» возвратит деньги, отданные «Тремонт-капиталу».

– Очень умно, – прокомментировал Хамилтон, оторвался от бумаг и уставился на меня.

Холодный взгляд его голубых глаз проникал в мои самые сокровенные мысли, его не могло обмануть мое показное равнодушие.

Он понял, что мне известно все.

– Вы организовали аферу с «Тремонт-капиталом», – сказал я. Мне казалось, что мой негромкий голос исходит издалека, словно это говорил не я, а кто-то другой. – И вы убили Дебби.

Хамилтон молча смотрел на меня.

Я с трудом сдерживался, чтобы не взорваться. Как мог психически нормальный человек убить Дебби? Как мог Хамилтон так поступить со мной? Хамилтон, который терпеливо обучал меня своему делу, который передавал мне свои знания, свое умение, который поощрял меня, оказался всего лишь вором и убийцей. Несмотря на свою холодность, а может быть, благодаря ей, Хамилтон стал для меня не просто шефом, а учителем, образцом для подражания, почти отцом. И все это время он манипулировал мной, а потом, когда я стал угрожать его спокойному существованию, просто выбросил меня.

– Почему вы это сделали? – спросил я сквозь стиснутые зубы. Я был настолько зол, что с трудом выдавливал из себя слова. – Почему вы наделали столько невероятных глупостей? Почему вы разрушили все, чего мы добились?! – Я невольно перешел на крик. – И почему вы убили Дебби?!

– Успокойтесь, молодой человек, – сказал Хамилтон. – Вы слишком эмоциональны.

Мое терпение лопнуло.

– Как это «успокойтесь», черт возьми?! – выкрикнул я. – Вы что, совсем не понимаете, что наделали?! Или для вас все это – продолжение той же проклятой игры?! А все мы – просто фигурки в бесконечной головоломке, которая вам так нравится?! Нет, на самом деле мы – люди, и вам не удастся просто отодвинуть нас в сторону, когда мы мешаем вам на вашем пути. – Я перевел дыхание. – Я уважал вас. Боже, как же я вас уважал. Поверить не могу, насколько я был глуп. Не понимаю, почему вы не убили меня.

Взгляд Хамилтона не дрогнул.

– Вы правы, – сказал он. – Мне следовало бы вас уничтожить. Это было моей ошибкой. Я проявил непростительную мягкотелость. Дебби не повезло, ее пришлось убрать, но тогда это было единственным решением.

Я с трудом сдерживал желание ударить Хамилтона. Чтобы соблазн был не слишком велик, я повернулся к Робу. Вытянувшись в струнку, он сидел за своим столом и молча наблюдал за нами.

– Надо полагать, он с вами заодно? – презрительно произнес я. Должно быть, именно Хамилтон посоветовал ему донести в полицию, что Дебби убил я.

– Нет, Роб – всего лишь немного напуганный мелкий нарушитель, – объяснил Хамилтон. – Он заработал пятьсот фунтов на акциях «Джипсам» и теперь очень боится потерять работу – как и вы. Поэтому я попросил его рассказать в полиции небольшую сказку. И знаете, он с удовольствием согласился. Похоже, он вас недолюбливает.

Роб покраснел и заерзал в кресле.

– И, надо полагать, это вы подбросили серьгу Дебби в мою квартиру?

Хамилтон лишь пожал плечами.

Я стал успокаиваться.

– Ладно, как бы то ни было, теперь все кончено.

На губах Хамилтона заиграла тонкая улыбка.

– Нет, не все, – уверенно заявил он.

– Что вы имеете в виду?

– Вы сами порвете и выбросите эти бланки.

Вот этого я ни за что не сделаю.

– Почему?

Хамилтон опять улыбнулся, взялся за телефонную трубку и четырнадцать раз нажал кнопки. Американский номер.

– Дик? Это Хамилтон. – Он помедлил, слушая ответ Вайгеля. – Послушай, Дик, у нас здесь возникли небольшие проблемы. Сейчас я не могу объяснить, в чем дело. Но если я не перезвоню тебе через пять минут, вызывай своего друга и приступай к выполнению плана относительно Кэти. Потом уходи из офиса и исчезай. Понял? – Хамилтон снова замолчал, слушая Вайгеля, потом бросил взгляд на настенные часы. – Хорошо, у нас сейчас тринадцать тридцать три. Если я не позвоню до тринадцати тридцати восьми, действуй.

Хамилтон положил трубку и повернулся ко мне.

– Кэти стала беспокоить меня с того момента, когда она призналась в намерении сообщить своим боссам о Кэше и Пайпере. Поэтому я предупредил Вайгеля, чтобы его человек не спускал с Кэти глаз на тот случай, если возникнет необходимость ее срочно убрать. Сначала это была простая мера предосторожности.

У меня мороз пробежал по коже. Кэти! В этот момент она должна быть где-то в Нью-Йорке, но не одна, кто-то неотступно следует за ней и ждет сигнала Вайгеля, чтобы убить ее. Сначала Дебби, теперь Кэти. Этого я не мог допустить.

Но не блефует ли Хамилтон? Меня нисколько бы не удивило, если бы он, попав в сложную ситуацию, пошел на любой обман. А если он решит блефовать, то будет это делать очень убедительно.

Хамилтон словно прочел мои мысли.

– Вы знаете, что я говорю правду, – сказал он. – Впрочем, в любом случае вы не пойдете на такой риск, не так ли? Возможно, я лгу, но просто так вы не станете рисковать жизнью Кэти.

Хамилтон был прав. Мы не раз вместе оценивали степень риска той или иной операции. С моей стороны было бы непростительной глупостью не обратить внимания на его угрозу. Хамилтон понимал, что этого я не сделаю.

Он по-прежнему не сводил с меня глаз. Он улыбался.

– Ведь вы в нее влюблены, правда? Для вас она – нечто большее, чем просто еще один сейлсмен в юбке? Так-так. Тогда вам придется порвать эти бланки.

Я был вне себя. Хамилтон опять выиграл, у меня не было выбора, и это мне вовсе не нравилось. Я почти загнал его в угол, но он опять перехитрил меня. Он стоял передо мной, чуть заметно улыбаясь, просчитывая все варианты и безошибочно находя единственно верное решение. Как всегда.

Я бросил взгляд на часы. Час тридцать пять. Не позже чем через три минуты Хамилтон должен позвонить Вайгелю.

– Теперь, когда вы сами порвали свои распоряжения, – сказал Хамилтон, – заполните другие бланки приказа. Распорядитесь о выкупе доли «Финикс просперити» в консорциуме, всех двадцати миллионов долларов, с расчетом в тот же день. Скажите, чтобы все было сделано немедленно и чтобы вам сообщили, когда деньги будут переведены. Я прослежу.

Я задумался. Приказ Хамилтона означал, что «Финикс просперити» в конце концов ничего не потеряет.

Я вздохнул. Мне ничего не оставалось, как точно выполнять все указания Хамилтона. Я сел за стол и достал несколько незаполненных бланков. В этот момент замигала лампочка. Хамилтон протянул было руку, чтобы остановить меня, но опоздал.

– Да? – сказал я.

– Пол, это Роберт Денни.

– О, здравствуйте, – отозвался я.

– Я понимаю, вы сейчас не можете говорить, – сказал Денни, – но у нас все готово. Мы ждем вас, Хамилтона и Роба. Полиция тоже здесь.

– Не Пауэлл, надеюсь? – уточнил я.

– Инспектор Пауэлл тоже у нас, но с ним его шеф, старший инспектор Дин, и два сотрудника отдела борьбы с особо опасными преступлениями. А ФБР готово схватить Вайгеля в Нью-Йорке.

Хамилтон не мог слышать, что говорил Денни, но не спускал с меня глаз. Я бросил взгляд на часы. Час тридцать семь.

– Осталась одна минута, – сказал Хамилтон, заметив мой взгляд.

– Они рядом с его кабинетом? – спросил я Денни.

– Подождите, – отозвался он. В трубке я слышал приглушенные неразборчивые голоса. Они переговаривались целую вечность. Я следил за секундной стрелкой, которая неумолимо приближалась к цифре 12. Наши часы показывали время с точностью до секунды. Мне оставалось надеяться, что часы Вайгеля не менее точны. – Да, они стоят за дверью.

– Я не стану звонить Дику Вайгелю, если вы сейчас же не положите трубку, – сказал Хамилтон.

Я посмотрел на него. Он был настроен серьезно. У меня в голове пронеслись тысячи мыслей. Мне представлялся единственный шанс остановить Хамилтона. Если я этот шанс упущу, то никто на свете не сможет поручиться за жизнь Кэти. К тому же я не мог просто так отпустить Хамилтона.

Я решился.

– Слушайте меня внимательно, – скороговоркой выпалил я Денни. – Передайте, что ФБР должно немедленно арестовать Вайгеля. И пришлите полицейских сюда. Быстро. У нас считанные секунды. Через минуту я все объясню.

– Понятно, – ответил Денни.

Я понимал, что многим рискую, и оттого мое сердце заколотилось так, что, казалось, было готово выпрыгнуть из груди. Я положил трубку, встал и повернулся к Хамилтону. Его глаза в удивлении округлились. Такого поворота событий он не ожидал.

– Я не блефовал, – сказал Хамилтон. – Считайте, Кэти нет.

Он медленно наклонился, взял свой портфель и, ни на секунду не сводя с меня взгляда, стал пятиться к двери.

Краешком глаза я заметил, как за спиной Хамилтона метнулась чья-то тень. Это Роб перемахнул через стол, сбив компьютер, и прыгнул на Хамилтона. Оба упали, сильно ударившись о пол. Роб вскрикнул и схватился за плечо. Хамилтон стал подниматься, и я бросился на него. Он отчаянно сопротивлялся, но Роб подоспел мне на помощь, и мы вдвоем пригвоздили Хамилтона к полу. Роб держал его за ноги, я – за плечи.

– Свяжи ему руки! – крикнул Роб.

Я покрутил головой, увидел валявшийся на полу разбитый компьютер и одной рукой потянул к себе его электрический шнур. Однако мои попытки связать им Хамилтону руки были безуспешны. Хамилтон извивался, выкручивался, и даже вдвоем мы никак не могли соединить его запястья хотя бы на несколько секунд.

– Не вертись! – крикнул я.

Хамилтон все еще отчаянно сопротивлялся, и каким-то образом ему даже удалось ударить Роба ногой по ребрам. Я набросил шнур Хамилтону на шею и оттянул его голову назад.

– Я сказал, не вертись!

Хамилтон резко дернулся и едва не сбросил меня с плеч. Я сильнее затянул шнур. Во мне вскипела злоба. Этот сукин сын обманул меня, предал меня, он лгал, мошенничал и убивал. Если бы ему представилась возможность, он убил бы и Кэти. В сущности, я не мог быть уверен, что это ему уже не удалось.

Я стиснул зубы и затянул шнур сильнее. У меня звенело в ушах. Распростертое на полу тело застыло. До меня словно издалека доносились крики Роба.

Потом я почувствовал, как чьи-то сильные руки схватили шнур и вырвали его у меня. Другие руки оттащили меня от , Хамилтона. Я бросил взгляд на своего врага. Его голова упала на пол, широко раскрытым ртом он с трудом ловил воздух, на губах выступила пена, лицо стало пунцовым.

Я упал в кресло. Приступ ярости миновал. Здравый смысл подсказывал мне: я должен радоваться, что не успел задушить Хамилтона. Над ним склонился полицейский, другой полицейский крепко держал меня за плечи. В комнате находилось еще двое полицейских, один из них что-то требовательно говорил по радио. Мой мозг снова обрел способность мыслить. Кэти! Я рванулся к своему столу и набрал номер Денни. Он соединил меня со старшим инспектором Дином.

За несколько секунд я изложил ему все, что здесь произошло. Дин хотел задать мне какие-то вопросы. Но мне некогда было выслушивать их. Я хотел знать, что с Кэти.

– ФБР арестовало Вайгеля? – спросил я. – Он успел позвонить своему киллеру? Вы можете узнать это прямо сейчас?

– Хорошо, – ответил Дин.

Я слышал переговоры по радио, но не мог разобрать слов. Двое полицейских надели на Хамилтона наручники и вывели его из комнаты. Мой бывший босс никак не мог восстановить дыхание. Я был рад, что его убрали с моих глаз.

Минута тянулась бесконечно долго. Наконец я снова услышал голос Дина:

– Вайгель арестован, – сообщил он.

– Он успел позвонить? – с надеждой спросил я.

– Когда агенты вошли к нему в кабинет, он как раз опускал телефонную трубку, – невесело ответил Дин. – Он не захотел сообщить, кому звонил, но парни из ФБР, судя по его реакции, считают, что он вполне мог разговаривать с киллером.

Господи! Я проиграй. О Кэти, Кэти, Кэти!

– Мистер Марри! – настойчиво звал меня голос Дина. – Нам нужно знать, где она сейчас находится.

– Конечно, я выясню.

Я тут же набрал номер Кэша.

– Алло.

– Кэш, все пошло не так. Вайгель успел дать команду киллеру. Ты знаешь, где она сейчас?

– Что происходит? Вы должны быть сейчас у Денни. Что случилось?

– Слушай, у меня нет времени объяснять. Ты только скажи, где сейчас находится Кэти, хорошо?

– Ладно, ладно. Здесь у меня ее программа. Дай посмотреть. – Мне хотелось поторопить Кэша. – Вот она. В девять часов у нее встреча в «Араб-Американ инвестмент». Это на Мэдисон-авеню, 520. Она остановилась в «Интерконе». Насколько я ее знаю, сейчас она как раз должна идти на встречу.

– Спасибо. Я позвоню тебе еще.

Я снова связался с Дином и пересказал ему все, что сообщил мне Кэш.

– Хорошо, – сказал Дин. – Сейчас у нас без десяти два, в Нью-Йорке – без десяти девять. Она уже должна быть почти на месте. Я сообщу в ФБР.

Невидящим взглядом я смотрел на экраны, не замечая зеленых цифр и букв. Мыслями я был на нью-йоркской улице, разыскивая там Кэти.

Громко тикали часы. За моей спиной хрипело радио полиции. Я сидел за своим столом и ждал телефонного звонка. Только на этот раз я ждал сообщения не о курсе облигаций, а о жизни Кэти.

Как я мог совершить такую глупость? Почему я пошел на риск? Это же не продажа пакета облигаций! Идиот! Идиот! Идиот!

На телефонном пульте замигала лампочка. Я схватил трубку и сначала услышал не голос, а лишь шум уличного движения.

– Пол! Это Кэти.

Это был не голос, а скорее настойчивый шепот. Но она была жива! Слава Богу! По крайней мере пока жива.

– Я боюсь. От меня не отстает какой-то мужчина. Я точно знаю. Он идет за мной от самого отеля.

– Что он делает сейчас?

– Прислонился к церковной стене, листает газету, делает вид, что не смотрит на меня.

– На улице многолюдно?

– Да. Я рядом с Пятой авеню. Тут везде толпы.

– Хорошо. Где именно ты находишься?

– В телефонной будке на 35-й улице, прямо у входа на станцию подземки.

– Подожди, не вешай трубку.

Я повернулся, передал слова Кэти стоявшему у меня за спиной полицейскому, который тут же повторил их по радио.

– Кэти, оставайся на месте, никуда не уходи. Полиция прибудет с минуты на минуту. Продолжай говорить по телефону.

– Кто он? Что он задумал? – недоумевала Кэти, в ее голосе слышался неподдельный страх.

– Его послал Вайгель. Но не беспокойся, на людной улице он ничего не сделает.

Я старался говорить уверенным тоном и надеялся, что не обманываю Кэти, но на самом деле я тоже ничего не знал. Мы были слишком напряжены, чтобы обмениваться ничего не значащими фразами, поэтому довольно долго молчали. До меня доносился обычный шум нью-йоркской улицы: автомобильное движение, скрип тормозов, обрывки фраз прохожих.

Я не сводил взгляда с секундной стрелки настенных часов. Теперь она еле ползла по циферблату. Откуда должна приехать полиция? Я представил себе геометрически правильную сетку улиц в центре Манхэттена. В час пик там потребуется добрых десять минут, чтобы проехать три квартала.

Я вздрогнул. Где Кэти? Почему она молчит?

– Кэти?

– Да, Пол, я здесь.

Слава Богу.

– Тот мужчина ушел?

– Нет, он еще подпирает церковную стену.

– Хорошо. Если он сделает хотя бы шаг, сразу скажи мне, ладно?

– Ладно. – Пауза. – Пол, я боюсь. – Я еле слышал тихий голос Кэти.

– Не волнуйся, ждать осталось недолго.

Потом я услышал вой сирен, постепенно набиравший силу.

– Господи! – выдохнула Кэти. – Он переходит улицу. Он идет прямо ко мне.

– Бросай трубку и беги! – крикнул я. – Беги!

Я услышал стук трубки, ударившейся о стенку телефонной будки и звук лопнувшего пластика. Секунду в трубке было тихо, потом раздались крики, визг женщин, вопли мужчин, все более громкий вой сирен, возглас: «Ее ранили!», другой: «Она истекает кровью!». Потом вой сирен заглушил все, раздались громкие, уверенные голоса полицейских. Они приказывали людям отойти, дать им возможность заняться своим делом.

– Кэти! – кричал я. – Кэти!

Потом я услышал ее голос. Милый голос Кэти. Испуганный, то и дело прерываемый всхлипываниями, но все же ее голос.

– Пол?

– С тобой все в порядке?

– Да. Он ранил другую женщину, а у меня все в порядке. Все хорошо.

Двадцать третья глава

Я с удовольствием следил за мелькавшими на экране цифрами. С утра на рынке казначейских ценных бумаг царило оживление, их курс за несколько часов поднялся в среднем на полтора пункта. Как обычно, Хамилтон идеально подобрал наш портфель. Мы должны были сделать немного денег. До меня дошли слухи о новом крупном выпуске для Всемирного банка. Облигации должны быть выставлены на аукцион во второй половине дня, и мне хотелось ухватить свою долю. С улучшением ситуации на рынке еврооблигаций их курс будет только расти.

Я бросил взгляд на часы. Уже двадцать минут первого! В свой первый после долгого перерыва настоящий рабочий день я явился в офис к половине восьмого, и мне казалось, что прошло не больше часа. Настроение у меня было превосходным. Формально место Хамилтона занял Джефф, но он дал мне понять, что не будет вмешиваться в мои дела. Я был уверен, что не обману его доверия.

В двенадцать тридцать мы с Денни, Кэшем и Кэти должны были встретиться в ресторане «Билл Бентли». Денни пригласил нас на ленч. Я схватил пиджак и помчался к лифтам. На первом этаже возле входных дверей я встретил стоявшего в ожидании Роба. Я сделал вид, что не замечаю его, и через весь вестибюль зашагал к вращающимся дверям.

– Пол!

Я остановился. Это меня окликнул Роб.

– У тебя есть минутка?

Роб кивнул в сторону кресел в тихом углу вестибюля. У меня не было ни времени, ни желания разговаривать с Робом, но все же я последовал за ним.

Мы не сели, просто остановились рядом с креслами. Роб неловко переминался с ноги на ногу. Я не собирался ободрять его. Наконец он набрался духу и сказал:

– Я очень сожалею, что донес на тебя в полицию.

Я промолчал. Простить Роба я не мог. Что касается меня, то нашей дружбе пришел конец.

– Последние месяцы мне не везло, – продолжал Роб. – Какая-то полоса невезения. Я сделал много такого, чего не стоило делать. Я только хотел тебе сказать, что я действительно очень сожалею.

– Хорошо, – сказал я равнодушно.

Мне было известно, что Робу грозили неприятности. Комиссия ассоциации заинтересовалась обстоятельствами покупки им акций «Джипсам», а полиции вовсе не понравилось, что он направил их по ложному следу. Но Роб помог задержать Хамилтона и обещал дать против него показания. Возможно, это облегчит участь Роба. Но в любом случае он потеряет место в компании «Де Джонг». Я был этому только рад. В моих глазах Роб был скорее слабаком, чем злоумышленником, но мне определенно не хотелось бы видеть его каждый день.

– Как Кэти? – спросил Роб.

– Хорошо. У нее все хорошо.

– Рад слышать. Кэти – отличная девушка. Не потеряй ее.

Должно быть, Робу было нелегко простить меня за Кэти. Во всяком случае его слова удивили меня.

– Мне нужно идти, – сказал я и направился к выходу.

Когда я проходил через вращающиеся стеклянные двери, я едва не столкнулся с высокой блондинкой лет двадцати. На ней были только узкая майка и очень короткие джинсовые шорты, открывавшие невероятно длинные золотисто-коричневые ноги. На нее оглядывались все, не стал исключением и я. Подпрыгивающей походкой она направилась к Робу, и я на секунду остановился. Роб встал, поцеловал девушку, и на его лице я снова увидел знакомое выражение.

Как это ему удается, черт возьми? Что они в нем находят? Я недоуменно покачал головой и поспешил в ресторан.

В «Билл Бентли» я спустился ровно в половине первого. Бар был переполнен. Денни заказал столик внизу.

Денни, Кэш и Кэти уже сидели за столиком. Я обменялся дружескими рукопожатиями с Кэшем и Денни, потом поцеловал Кэти. Я был счастлив снова видеть ее живой и улыбающейся.

– Рад тебя видеть, – сказал я.

– Я тоже.

– Когда ты прилетела?

– Сегодня утром. Нью-йоркская полиция не смогла поймать того, кто стрелял в меня, поэтому мне посоветовали прервать поездку и первым же рейсом вернуться домой. Но полиция уверена, что мне больше ничто не угрожает. Раз Вайгеля и Хамилтона арестовали, маловероятно, что киллер станет настойчиво преследовать меня.

– Ты бы знала, как я переволновался, когда услышал по телефону крики.

– Он переволновался! Я до смерти перепугалась. К счастью, раненая женщина скоро поправится, так мне сказали.

Из стоявшего рядом со столиком ведерка со льдом Кэш вынул откупоренную бутылку шампанского и наполнил мой бокал.

– За всех нас! – сказал он и сделал большой глоток. – И за каникулы Хамилтона. Надеюсь, они будут долгими.

Мы выпили шампанское. Я чувствовал себя отлично. У меня снова была работа. Наконец-то я смогу выкупить коттедж мамы. Смогу проявить себя на рынке облигаций. И самое главное – у меня была Кэти. Я перехватил ее веселый взгляд.

Я повернулся к Денни.

– Я должен поблагодарить вас за все, что вы для нас сделали, – сказал я.

Денни протестующе поднял руку.

– Меня не за что благодарить. Я охотно помогал вам. Кроме того, Дебби была отличным юристом, и я доволен, что мне представилась возможность помочь схватить того, кто ее убил.

Мы заказали ленч, а Кэш попросил вторую бутылку шампанского.

– Как поживает Джек Салмон? – спросил я Кэша.

– Я разговаривал с ним вчера, – начал Кэш и замолчал в ожидании чашки с супом, которую принес официант. Он жадно отхлебнул. – Джек в полной панике. Говорит, что уже начато расследование. Конечно, он уверяет, что ничего не знал, но я сомневаюсь, что он удержится в банке больше недели.

– Повержен еще один из твоих клиентов, – заметил я.

– Да, это плохо, – сказал Кэш. – «Финикс просперити» обанкротится и перейдет в собственность государства. Правда, у банка много облигаций, которые можно выгодно продать. – Кэш замолчал, очевидно, прикидывая, не представится ли ему здесь удобная возможность поживиться.

В этот момент к нам подошел официант.

– Мистер Марри, вас просят к телефону.

Я пошел в бар, где стоял телефонный аппарат. Кэш не спускал с меня глаз. Звонил Джефф.

– Пол, очень хорошо, что я тебя нашел. Уже начинается крупная операция для Всемирного банка. Кажется, предлагают дешево. Ведущий банк – «Харрисон бразерс». Ты можешь сейчас же вернуться в офис?

– Буду через несколько минут, – ответил я и положил трубку.

Я вернулся к столу и извинился. Кэш с подозрением прищурился.

– В чем дело? – спросил он.

– Ерунда, просто мне срочно нужно купить пару-другую облигаций.

Я подмигнул Кэти, и она ответила мне широкой улыбкой. Я почти бегом бросился из ресторана, но Кэш засеменил за мной.

– Эй, подожди! – кричал он. – Что за облигации? Кто ведущий? Для «Блумфилд Вайс» там тоже найдется дело, я уверен! Ничего не решай, пока я не вернусь на место!

Я не ответил и помчался в свой офис, на ходу рассчитывая, сколько облигаций Всемирного банка мне следует купить.

Кэролайн ГРЭМ

УБИЙСТВА в Бэджерс-Дрифт

роман


Кристианне Брэнд с благодарностью за всю помощь и поддержку


…И все свелось бы только к грубой силе,

А сила — к прихоти, а прихоть — к волчьей

Звериной алчности, что пожирает

В союзе с силой все, что есть вокруг,

И пожирает самое себя.


(Шекспир, «Троил и Крессида», акт I, сцена 3)170


ПРОЛОГ

Она увидела их, когда перед чаем отправилась прогуляться в лес. Она шла очень тихо, но не потому что специально хотела этого, а потому что губчатая подстилка из прошлогодних листьев и прочих гниющих растительных остатков глушила шаги. Казалось, что высокие деревья, обступающие со всех сторон, тоже не дают проникать звукам. Кое-где солнечные лучи просачивались через переплетение ветвей, пронзая сумрак колоннами яркого света.

Мисс Симпсон то вступала в эти солнечные пятна, то снова погружалась в тень, пристально разглядывая почву под ногами. Она искала проросток ладьяна171. Они с подругой Люси Беллрингер впервые обнаружили его здесь почти пятьдесят лет назад, когда были еще совсем молодыми. Через семь лет цветок появился вновь, и на этот раз его первой заметила Люси, с триумфальным возгласом нырнувшая вниз.

С того дня началось их шутливое соревнование. Каждое лето подруги отправлялись в лес, иногда вместе, иногда поодиночке, на поиски нового экземпляра. С горящими глазами, полные надежд, держа в руках карандаши и блокноты, они прочесывали тенистый буковый лес. Та, которая замечала растение первой, устраивала для проигравшей в качестве утешительного приза особенно роскошное чаепитие. Орхидея цвела редко и благодаря разветвленной системе подземных корневищ не всегда на одном и том же месте. В последние пять лет подруги отправлялись на свою охоту все раньше и раньше. Каждая знала, что другая поступает так же, но они никогда не говорили об этом друг другу.

«И правда, — подумала мисс Симпсон, осторожно раздвигая палкой заросли подснежников, — еще пару лет в таком темпе, и мы станем отправляться в лес по снегу».

Но если в мире существует справедливость (а мисс Симпсон твердо верила, что существует), то тысяча девятьсот восемьдесят седьмой должен был стать ее годом. Люси везло в шестьдесят девятом и семьдесят восьмом, но на этот раз…

Она сжала почти бескровные губы. На женщине была старая соломенная шляпка с откинутой вуалькой, выцветшее хлопчатобумажное платье, сморщенные белые чулки и растоптанные теннисные туфли в зеленых пятнах от травы. В руках она держала лупу и острую палку с привязанной к ней красной ленточкой. Мисс Симпсон прошла уже почти треть леса, который был совсем небольшим, и теперь углублялась в самую его середину. Между двумя цветениями ладьяна легко могло пройти и десять лет, однако в этом году зима выдалась сырая и холодная, весна же очень влажная, а это являлось хорошим знаком. К тому же сегодняшний день вообще был каким-то необычным…

Женщина остановилась и вдохнула лесной воздух. Прошедший вчера вечером дождь наполнил теплый влажный воздух новыми запахами: густым ароматом цветов и молодой листвы. К ним примешивался едва заметный сладковатый запах гнили.

Она подошла к стволу толстого старого дуба. По нему взбирались зонтики грибов, между корней густо проросла чемерица. Мисс Симпсон обошла дерево, пристально приглядываясь.

И она нашла его! Он был почти скрыт в опавшей листве, коричневый и мягкий, как тертый шоколад. Женщина осторожно разгребла подстилку, какие-то мелкие насекомые, потревоженные ею, разбежались в стороны. Цветок как будто светился в полумраке. Это было очень любопытное растение: чудесные бледно-желтые, покрытые пятнышками лепестки, словно крылья бабочки, виднелись из лимонного цвета чашечки. У орхидеи отсутствовали листья, сам стебель оказался темно-розовым, без малейших признаков зелени. Женщина присела на корточки и воткнула в землю палку. Она наклонилась ближе к цветку, пенсне съехало с ее большого костистого носа. Аккуратно мисс Симпсон пересчитала цветки. Их было шесть. А у Люси — всего четыре! Двойной триумф!

Дрожа от восторга, она поднялась на ноги. Ей хотелось начать танцевать прямо здесь, женщина обняла себя руками. «Вот тебе, Люси Беллрингер, — подумала она. — Вот тебе два раза!» Но она не позволила себе радоваться слишком долго. Теперь нужно было задуматься о чаепитии. Последний раз, когда Люси выходила из комнаты, чтобы подогреть чайник, она сделала себе кое-какие заметки и еще тогда решила, хоть и не желая казаться показушницей, что, если удача ей улыбнется, она сделает в два раза больше бутербродов, испечет четыре разновидности пирожков, а в завершение подаст домашнее фруктовое мороженое из слив. Целая большая миска слив стояла у нее в кладовке в ожидании своего часа. Женщина замерла, потерявшись в сладостном предвкушении, представляя столик эпохи королевы Анны, накрытый кружевной скатертью, доставшейся ей от тетушки Ребекки, и заставленный яствами.

Хлебцы с финиками и бананом, фруктовый торт, тартинки с хрустящей корочкой, овсяное печенье с миндалем, лимонные творожники, свежее безе, пышки с имбирем и апельсиновой цедрой… А перед мороженым — тосты с анчоусами и лейчестерским сыром.

Вдруг она услышала какой-то шум. «Все думают, — отметила про себя мисс Симпсон, — что в сердце леса должна стоять полная тишина. Но это не так». Лесные звуки — шорох мелких животных, шелест листьев, звенящие повсюду птичьи трели — настолько вплетаются в окружающую обстановку, что лишь подчеркивают тишину, но как будто не нарушают ее. Но этот звук казался чуждым. Мисс Симпсон прислушалась, стараясь не дышать.

Звук походил на прерывистое, затрудненное дыхание, и ей на секунду показалось, что какой-то крупный зверь попал в капкан, но потом к дыханию добавились странные короткие вскрики и стоны, которые явно издавал человек.

Она помедлила. Листва была такой густой, что сложно было определить, с какой стороны доносятся звуки. Казалось, что они отражаются от зелени и прыгают по кругу, как теннисные мячики. Она переступила через куст папоротника и вновь прислушалась. Да, точно — звук идет оттуда. Она на цыпочках двинулась вперед, уже подозревая заранее: то, что она увидит, навсегда останется тайной.

Теперь она уже совсем приблизилась к источнику шума. Ее отделял от него экран из ветвей и листьев. Мисс Симпсон замерла за ним, а потом очень аккуратно отодвинула ветку и заглянула туда. Ей едва удалось сдержать возглас ужаса, готовый сорваться с губ.

Мисс Симпсон была старой девой. Во многих отношениях в ее образовании имелись серьезные пробелы. Когда она была маленькой, ее гувернантка все время начинала краснеть и заикаться на уроках «о природе». Она едва упоминала о птичках и пчелках, а относительно людей хранила упорное молчание. Но мисс Симпсон была глубоко убеждена, что только хорошо развитый ум может дать удовольствие и утешение, необходимое для истинно счастливой жизни, поэтому в свое время внимательно изучала работы великих живописцев Италии, Франции и Австрии. Так что она сразу поняла, что происходит у нее на глазах. Сплетение обнаженных рук и ног (которых казалось гораздо больше, чем четыре) напоминало объятия Амура и Психеи. Мужчина намотал на руку волосы женщины и отчаянно запрокидывал назад ее голову, покрывая ее плечи и грудь поцелуями. Поэтому мисс Симпсон разглядела сначала ее лицо. И это само по себе достаточно шокировало ее. Но когда женщина отпихнула своего любовника и, смеясь, повалила его на землю и взобралась сверху…

Мисс Симпсон моргнула раз, потом другой. Ну кто бы мог подумать? Она аккуратно переместила ветку на старое место и, едва дыша, отступила на шаг назад. Несколько следующих минут она стояла на месте, не зная, что ей теперь делать. Ее мозг переполняли совершенно противоположные мысли и чувства. Она испытывала шок, крайнее смущение, неудовольствие и даже кратковременный всплеск восторга, который тут же категорически подавила. Она чувствовала себя так, словно кто-то сунул ей в руки часовую бомбу. Мисс Симпсон, в силу обстоятельств и личных взглядов избежавшая в жизни всего того беспорядка, который бывает связан со свиданиями, ухаживаниями, браком и тем, что за ним следует, сейчас чувствовала себя совершенно неспособной переварить увиденное.

Она начала испытывать раздражение. Ей даже захотелось презрительно сплюнуть, но она сдержалась. Надо же было выбрать для этого лес! Как будто они оба бездомные! Они испортили ей день, начавшийся так прекрасно!

Теперь ей требовалось так же тихо, как и подошла, уйти обратно. Мисс Симпсон внимательно посмотрела на землю под ногами. Нельзя наступить даже на самую маленькую веточку. И чем быстрее она уйдет, тем лучше. Насколько она понимала, эти двое уже приближались… ну… к чему там должны приближаться люди в таком положении.

И тут женщина закричала. Это был странный и пугающий крик; перепуганная птица вылетела из куста прямо мисс Симпсон в лицо. Она тоже вскрикнула и, ощутив жгучий стыд и ужас оттого, что выдала себя, повернулась и бросилась бежать. Через несколько мгновений она споткнулась о корень и грохнулась на землю, но ужас не дал ей почувствовать даже боль. Мисс Симпсон снова поднялась на ноги и побежала. Позади послышалась какая-то возня и треск сучьев; женщина поняла, что они, наверное, бросились смотреть, что произошло. Кроме того, они должны были ее узнать. Обязательно. Она находилась от них всего в нескольких ярдах. Но ведь не станут же эти люди преследовать ее в таком виде, голышом?

Ногам мисс Симпсон приходилось трудиться так, как не приходилось уже очень давно. Едва поспевая за стремлением тела, которое рвалось вперед, они в рекордно короткое время вынесли ее на край леса. Там она остановилась, прислонилась к дереву и тяжело дыша начала прислушиваться, приложив руку к вздымающейся груди. Так она простояла минут пять, прежде чем нашла в себе достаточно сил, чтобы направиться к дому.

Позже, вечером, мисс Симпсон сидела у окна и смотрела на погружающийся в темноту сад. Она широко распахнула окно, вдыхая аромат цветущего табака и других раскрывающихся ночью цветов, посаженных прямо под ним. На дальнем конце лужайки виднелись побеленные ульи.

Прошло уже почти три часа с тех пор, как женщина вернулась домой, и все это время она сидела тут, не в силах пошевелиться и все сильнее ощущая боль в ушибленной голени, все меньше понимая, что дальше делать.

Все теперь было не так. Они знали, что она все видела. И с этим ничего не поделаешь. Ах, если бы было возможно повернуть время вспять и вернуться во вчерашний день! Она бы все отдала за такую возможность и уже не стала бы идти на поводу у собственного тщеславия, которое и завело ее в этот тупик.

А ведь все из-за того, что ей хотелось одержать верх над подругой. Вот и добилась! Мисс Симпсон вздохнула. Эти размышления все равно ни к чему не вели.

Она вдруг подумала, что эти люди могут прийти к ней, и от этой мысли ей стало не по себе. Пожилая женщина представила себе жуткий разговор, который мог бы произойти между ними. Как они будут скрывать смущение… Возможно, они вовсе и не смущены? Раз уж они не постыдились заниматься этим там, наверное, они уверены в своей правоте. А может, ей стоит взять инициативу в свои руки и самой пойти к ним? Убедить их, что она никому ничего не скажет. Безгрешная душа мисс Симпсон возмутилась от этой мысли. Это будет выглядеть так, словно она поощряет обман. «Как это странно, — решила она, — внезапно получить совершенно новую информацию о людях, которых все как будто бы прекрасно знают». И это знание теперь меняло, даже практически уничтожало все, что она раньше о них думала.

Мисс Симпсон слегка изменила позу, при этом стиснув зубы от боли в ноге, где расплылся кровоподтек. Она до мельчайших подробностей вспомнила, как нашла орхидею и как потом мечтала о чаепитии, которое устроит. Но теперь она ничего не скажет Люси. Они все испортили! Женщина встала, прошла через кухню и вышла в тихий сад. В нескольких футах от нее собирался цвести ее любимый розовый куст сорта «Папа Мейлланд». В прошлом году бутоны попортила мучнистая роса, но сейчас, кажется, все было хорошо, и несколько темных, плотно скрученных бутонов обещали роскошное цветение. Первый, должно быть, раскроется уже завтра.

Она снова вздохнула и зашагала обратно в кухню, чтобы сварить какао. Сняв с полки безупречно начищенную кастрюльку, старушка отмерила молоко. Сейчас она, как никогда, осознавала верность поговорки: «Разделенная проблема — это полпроблемы». Но она жила в маленькой деревушке уже слишком давно и поэтому знала: то, свидетельницей чего она стала, нельзя доверить никому — даже милой Люси. Она вовсе не слыла сплетницей, но не имела ни малейшего представления о том, как хранить секреты. Нельзя было рассказать ничего и другим людям, которых кто-то и мог бы посчитать доверенными лицами, — своему душеприказчику, отдыхающему сейчас в Альгарве, или тем паче приходскому священнику. Он страшно любил посплетничать, особенно после ежемесячных собраний Общества виноделов.

Мисс Симпсон взяла расписную высокую чашечку с блюдцем (она не понимала, как можно пить из модных нынче огромных толстых кружек), насыпала в нее полную ложечку какао, добавила немного сахара и щепотку корицы. Можно было бы рассказать обо всем племяннице, продолжала размышлять она, которая жила в Австралии, но для этого пришлось бы все излить на бумаге, а сама мысль об этом вызывала у нее легкую тошноту. Молоко в кастрюльке закипело, и женщина вылила его в чашку, а потом размешала.

Устроившись в кресле, мисс Симпсон прихлебывала какао. Если никому доверять нельзя, то, наверное, должна существовать организация, в которую можно обратиться в подобном случае? Она никогда не страдала от отсутствия друзей, но теперь начала перебирать в уме возможные общества, помогающие тем, у кого возникали подобные проблемы. Она была уверена, что видела какой-то соответствующий плакат в почтовом отделении, куда ходила разбираться насчет вычетов из своей пенсии. На нем красовался человек с внимательным лицом и телефонной трубкой. И название там было какое-то библейское… В справочной должны знать. Слава богу, теперь все стало автоматическим, а то от миссис Бидл, которая служила на почте, ничего невозможно было скрыть.

Девушка в справочной службе сразу поняла, что нужно мисс Симпсон, и связала ее с обществом «Самаритян». Голос, раздавшийся в трубке, оказался очень приятным и успокаивающим. Может быть, слишком молодым, но добрым и, кажется, искренне заинтересованным. И, что самое главное, этот женский голос уверил ее в полной конфиденциальности. Но мисс Симпсон едва успела назвать свое имя и начать излагать ситуацию, как ей помешал какой-то звук. Она замолчала и вслушалась. Вот, опять.

Кто-то тихо, но настойчиво стучался в заднюю дверь.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Подозрение

## Глава 1


— Здесь что-то не так, и я рассчитываю на то, что вы что-то предпримете. Разве не для этого существует полиция?

Сержант Трой сосредоточился на своем дыхании — этому трюку он научился от коллеги в полицейском колледже, который очень увлекался тайчи и прочими мудреными восточными техниками. Этот способ оказался очень полезен для тех случаев, когда приходилось разбираться с пьяными водителями, вскрывающими багажники подростками или, как сейчас, с чокнутыми старыми дамами.

— Конечно, так и есть, мисс… э-э-э… — Сержант сделал вид, что забыл ее фамилию. Иногда этой простой уловки было достаточно, для того чтобы человек задумался, действительно ли он пришел по делу и не зря ли отвлекает полицейских от более важных занятий.

— Беллрингер.

Сержант снова задумался о внутренней гармонии, радуясь своей способности сохранять бесстрастное лицо.

— Но вы уверены, что здесь есть что-то, требующее расследования? — продолжил он. — Ваша подруга была в почтенном возрасте, она упала, и для нее этого оказалось достаточно. Подобное нередко случается.

— Чушь!

От старушкиного голоса у него сразу засвербило в носу: пронзительный, самоуверенный, высокомерный, он походил на голоса людей из самых верхов староанглийского среднего класса. «Наверняка у нее в свое время имелось несколько служанок», — подумал он.

— Она была крепкой, как вол, — твердо заявила мисс Беллрингер. — Как вол. — Второй раз слова прозвучали с явной дрожью в голосе. «О боже, — подумал сержант Трой, — не хватало еще, чтобы это ископаемое пустило слезу». Он машинально потянулся за салфетками, лежащими в столе, и вновь сосредоточился на дыхании.

Мисс Беллрингер проигнорировала его движение. Ее левая рука скользнула в огромную гобеленовую сумку, покопалась там, потом появилась вновь, но уже с круглой, украшенной самоцветами коробочкой. Открыв ее, она высыпала на запястье аккуратную щепотку желтоватого порошка. Потом втянула его по очереди ноздрями, тщательно затыкая другую пальцем. Убрав коробочку обратно в сумку, старушенция оглушительно чихнула. Сержант Трой возмущенно зарылся в бумаги. Как только мисс Беллрингер наконец прочихалась, она воскликнула:

— Я желаю видеть вашего начальника!

Сержант Трой с превеликим удовольствием сказал бы ей, что в участке нет никого из начальства, но, увы, это было не так. Старший инспектор Барнеби только что вернулся из отпуска и сейчас находился в своем кабинете.

— Не смею вам препятствовать, — вздохнул сержант.

Перед тем как зайти к инспектору, сержант Трой прогнал с лица все эмоции и решил сохранить свои домыслы по поводу рассудка мисс Беллрингер при себе. Шеф временами любил поязвить. Это был крупный грузный мужчина с мягкими отеческими манерами, заставляющими и куда более сообразительных людей, чем сержант Трой, высказывать непродуманные мнения, которые он затем подвергал беспощадному препарированию.

— Ну что, сержант?

— Там одна старая… пожилая леди, сэр. Мисс Беллрингер из Бэджерс-Дрифт. Она настаивает на беседе с вышестоящим лицом. Я имею в виду с моим начальством.

Барнеби поднял голову. «Непохоже, что он только что из отпуска», — подумал сержант Трой. Он выглядел уставшим. И даже больным. Трой заметил пузырек с таблетками, который Барнеби везде носил с собой, на столе рядом с кувшином воды.

— А в чем там дело?

— Ее подруга скончалась, и она недовольна.

— Неудивительно.

Сержант мысленно перефразировал свои слова, прежде чем произнести их вслух. Сегодня шеф явно был склонен к сарказму.

— Я хотел сказать, сэр, что, по ее убеждению, с этим делом что-то не так. Эта смерть вызывает у нее подозрения.

Старший инспектор Барнеби опустил глаза, глядя на верхнюю папку, торчащую из кучи прямо перед ним. Это было неприятное дело о растлении малолетних, и он бы очень обрадовался, если бы удалось на некоторое время отвлечься от него.

— Хорошо. Пригласите ее ко мне.

Мисс Беллрингер устроилась на стуле, который подвинул ей сержант Трой, и расправила свои одежды. Старуха представляла собой причудливое зрелище: она, скорее была не одета, а замотана. Все предметы ее одежды покрывало огромное количество ленточек и оборок. На пальцах у нее красовалось несколько дорогих колец с мутными от грязи камнями. Под ногтями тоже виднелась грязь. Глазки старушки постоянно бегали, поблескивая на смуглом сморщенном личике. Она чем-то напоминала потрепанного орла.

— Я старший инспектор Барнеби. Чем могу вам помочь?

— Ну… — Женщина с сомнением оглядела его. — Могу я спросить, почему вы в штатском?

— В чем? О! — Инспектор проследил за ее взглядом. — Я детектив. Это моя обычная одежда.

— А! — Кажется, она удовлетворилась его ответом и продолжила: — Я хочу, чтобы вы занялись расследованием смерти. Моя подруга Эмили Симпсон покинула этом мир в возрасте восьмидесяти лет, и это сочли достаточным основанием, для того чтобы автоматически выдать свидетельство о смерти. Если бы ей было вполовину меньше лет, обязательно возникли бы вопросы, провели бы вскрытие.

— Вовсе не обязательно, мисс Беллрингер. Все зависит от обстоятельств.

Уже много лет Барнеби не приходилось слышать такого странного выговора. Наверное, с тех самых пор, как в детстве он смотрел старые фильмы. В послевоенных картинах так разговаривали чистенькие юные англичане в отглаженных брючках со штрипками.

— Но здесь обстоятельства очень странные!

«Мне так не показалось», — подумал инспектор, тем не менее взяв со стола блокнот и ручку. Тело старой дамы обнаружил на коврике у камина почтальон. Он принес посылку, за которую нужно было расписаться, стучал в дверь, но, не получив никакого ответа (кроме истошного собачьего лая), заглянул в окно гостиной и увидел труп.

— Он пришел сразу ко мне… Понимаете, он носит нам почту уже столько лет… он знает нас обеих, а я позвонила доктору Лесситеру…

— Это врач вашей подруги?

— Это врач всех, инспектор. Ну по крайней мере, всех пожилых в деревне и тех, у кого нет машины. В противном случае нужно ехать за четыре мили в Каустон. Так вот, я поспешила туда со своим ключом, но оказалось, что он и не нужен, поскольку… — мисс Беллрингер подняла вверх указательный палец, привлекая внимание, — и это первая странность… задняя дверь оказалась не заперта.

— Это необычно?

— Неслыханно! Недавно в деревне произошло целых три кражи. Эмили всегда была очень внимательна.

— Но у каждого иногда бывают провалы в памяти, — буркнул инспектор.

— Только не у нее. Ее жизнь была подчинена строгому порядку. В девять вечера она проверяла часы по радио, ставила будильник на семь, укладывала Бенджи в его корзинку и запирала заднюю дверь.

— А вы не в курсе, в тот вечер она поставила будильник?

— Нет. Я специально проверила.

— Тогда, очевидно, это свидетельствует о том, что она умерла до девяти часов вечера.

— Нет. Она умерла ночью. Так сказал доктор.

— Она могла умереть ночью, — терпеливо продолжал инспектор, — но потерять сознание за несколько часов до этого.

— А вот вам самый главный довод, — проговорила мисс Беллрингер, сияя, как будто не слышала слов инспектора, — что вы скажете про орхидею-призрак?

— Орхидея-призрак, — бесстрастно повторил Барнеби. Тридцать лет общения с общественностью научили его железной выдержке. Мисс Беллрингер рассказала ему об их соревновании.

— А на следующий день после того, как моя подруга скончалась, я пошла погулять в лесу. Конечно, глупость, но я чувствовала себя не в своей тарелке. Я поймала себя на том, что продолжаю выискивать орхидею, но тут же осознала, что уже совершенно неважно, найду ли я ее. И я опять подумала о смерти Эмили, о том, как она… лежала там… так не должно быть… — Женщина коротко взглянула на инспектора, несколько раз мигнула и шмыгнула носом. — Наверное, все это звучит несколько нелепо…

— Вовсе нет.

— А потом я ее нашла. Но, понимаете, Эмили уже успела найти ее раньше. — Заметив, что Барнеби непонимающе поднял брови, она продолжила: — У каждой из нас была палка, чтобы отмечать место. У нее с красной лентой, у меня — с желтой. И вот теперь, — мисс Беллрингер подалась вперед, а инспектор Барнеби едва удержался, чтобы не сделать то же самое, — скажите мне, почему она не пришла ко мне, чтобы рассказать об этом?!

— Может быть, она решила вначале сохранить это в тайне? Чтобы сделать вам сюрприз?

— Нет-нет, — возразила мисс Беллрингер, раздраженная неспособностью инспектора понять, что произошло, — вы не понимаете. Мы знакомы с Эмили почти восемьдесят лет. Она должна была бы быть вне себя от восторга. И прийти сразу ко мне.

— Возможно, она уже чувствовала себя не очень хорошо и хотела побыстрее оказаться дома.

— Чтобы попасть к себе домой, ей нужно было пройти мимо моих ворот. Если бы она плохо себя чувствовала, она бы обязательно зашла ко мне. Я бы помогла ей.

— А вы вообще видели ее в тот день?

— Только когда она несла Бенджи домой с прогулки примерно в два часа дня. И, прежде чем вы спросите, я скажу, что оба они выглядели живыми, как блохи! — Она беспомощно, но вместе с тем с надеждой огляделась по сторонам, как порой бывает с людьми, только что пережившими потерю. Она словно не могла смириться с вдруг возникшим в ее жизни пустым местом и как будто надеялась, что покинувшая ее подруга внезапно возникнет вновь. — Нет, — проговорила она, твердо глядя на инспектора, — что-то случилось после того, как Эмили нашла орхидею, но до того, как она вернулась в деревню, что заставило ее позабыть о своей находке. И это должно было быть что-то очень значительное, можете мне поверить.

— Если то, что вы говорите, правда, то не хотите ли вы сказать, что она скончалась от какого-то шока?

— На самом деле я не шла в своих рассуждениях так далеко, — нахмурилась мисс Беллрингер. — Но есть еще кое-что… — Женщина порылась в своей сумке и воскликнула: — Вот это как понимать? — Она протянула инспектору клочок бумаги, на котором было написано: «Каустон 1234 Терри».

— «Самаритяне».

— Правда? Ну, может быть, они и помогают кому-то, но никакой информации не дают. Из них слова не вытянешь. Говорят, что все строго конфиденциально.

— Где вы это нашли?

— У нее на маленьком столике, под телефоном. Я не могу даже предположить, зачем ей понадобилось им звонить.

— Возможно, потому, что она была чем-то взволнована или расстроена и ей захотелось выговориться.

— Чужим людям? Ерунда! — В недоверчивом возгласе пожилой леди явно слышалась обида. — К тому же нашему поколению депрессии не свойственны. Мы умеем с ними справляться. Не то что сейчас. Люди хватаются за транквилизаторы, если у них убегает молоко.

Барнеби ощутил внутри неприятное шевеление и поерзал в своем кресле. Вначале эта история вызвала у него кратковременный интерес, но теперь он угас. Он ощущал раздражение и нетерпение.

— Так когда точно скончалась ваша подруга?

— В пятницу семнадцатого. Два дня назад. И с того момента это не дает мне покоя. Вы же понимаете, здесь действительно особенно не за что зацепиться. Я думала, что мне, вероятно, скажут, что я несу всякую чушь, поэтому и не пришла сразу. Но сегодня мне действительно так и сказали.

— Прошу прощения?

— Тот молодой человек в приемной. Он сказал, что в возрасте Эмили это естественно, и намекнул, будто я трачу его драгоценное время. Я, правда, не заметила, — добавила она с сарказмом, — что он был сильно чем-то занят.

— Понятно. Нет, мы рассматриваем все жалобы и обращения. Наше мнение об их важности в данном случае не имеет значения. Кто ее ближайший родственник?

— Ну… Полагаю, я. На самом деле, ни у нее, ни у меня не осталось близких родственников. Всякие там кузены и тетушки давно отдали богу душу. У нее есть племянница, но она живет где-то в другом полушарии. Эмили назначила меня исполнительницей своего завещания. Мы оставили все друг другу.

Барнеби записал имя и адрес мисс Беллрингер, потом спросил:

— Вы распоряжаетесь устройством похорон?

— Да. Они состоятся в среду. Так что у нас остается немного времени. — Внезапно они словно попали в мелодраму. — Знаете, я не могу отделаться от мысли, что все это напоминает «Дело о пропавшем оркестре». Ведь обстоятельства так…

— Мисс Беллрингер, вы читаете детективы?

— Я их обожаю! Конечно, они бывают разные. Я больше всего люблю… — Она замолчала и резко взглянула на Барнеби. — Ах да. Я вижу, к чему вы клоните. Но это не так. Я ничего не выдумываю!

Старший инспектор Барнеби поднялся, и его собеседница, шелестя оборками, тоже встала.

— Я не стал бы переживать из-за похорон, мисс Беллрингер. Все это можно отложить, если возникнет такая необходимость.

Уже в дверях пожилая дама обернулась.

— Я ее очень хорошо знала. Эмили. — Ее пальцы стискивали костяные ручки сумки. — Все это совершенно для нее не свойственно. Поверьте мне, старший инспектор, здесь что-то неладно.

После ее ухода Барнеби выпил две таблетки, откинувшись в кресле, он подождал, пока лекарство подействует. Казалось, что на это требуется все больше времени. Может быть, стоит пить по три. Инспектор ослабил ремень и вернулся к делу о растлении малолетних. На него с фотографии смотрело ухмыляющееся лицо преступника: маленький человечек, у которого было уже три судимости, но которого, несмотря на это, потом назначили заведующим начальной школой. Инспектор вздохнул, отпихнул от себя папку и задумался об Эмили Симпсон.

На основании тридцатилетнего опыта работы он был твердо убежден, что никто никогда не ведет себя непривычным образом. То, что люди обычно считают свойствами личности — накопленные или, наоборот, отсутствующие социальные, образовательные и материальные достижения, — на самом деле являются совершенно поверхностными признаками. Настоящий человеческий характер проявляется тогда, когда все это отбрасывается. Инспектор не сомневался, что любой человек способен на что угодно. Удивительно, но это не удручало его. Он даже не считал такой взгляд на вещи пессимистичным. Скорее, наиболее разумным для полицейского.

Однако в последний день своей жизни мисс Симпсон сделала несколько таких вещей, которых, по словам подруги, знавшей ее с детства, она раньше не совершала никогда. И это действительно выглядело странно. Странно и занимательно. Старший инспектор Барнеби записал номер «Самаритян» и взялся за телефон. Но вначале он решил разобраться с тем, как в участке приняли мисс Беллрингер.

Он нажал кнопку интеркома и проговорил:

— Сержанта Троя ко мне.

## Глава 2


От «Самаритян» трудно было добиться чего-либо. Барнеби другого и не ожидал. Упрямое общество. Именно поэтому после второго телефонного звонка он лично явился в маленькое строение с верандой позади универмага «Вулворт» с озабоченным выражением на лице.

За конторкой сидел пожилой мужчина, перед которым стояли два телефона. Трубку одного из них он прижимал к уху. Увидев Барнеби, он прикрыл ее рукой и прошептал:

— Пожалуйста, сядьте, — потом продолжил слушать, время от времени мрачно кивая. Через некоторое время мужчина повесил трубку и проговорил: — Это вы звонили и хотели увидеться с Терри?

Барнеби, который думал, что этот пожилой мужчина и есть Терри, кивнул:

— Да, это я. Мы говорили в пятницу.

— И вы?.. — Служащий пролистал книгу записей.

— Я предпочел бы не называть своего имени, — откровенно заявил Барнеби.

Телефон вновь зазвонил, и почти в тот же момент из соседнего помещения появились женщина средних лет и молодая девушка. Они пожали друг другу руки. Барнеби повернулся к старшей, она буркнула:

— Добрый вечер, — и удалилась.

Девушка остановилась в ожидании. Мужчина за конторкой улыбнулся и жестом предложил им с Барнеби пообщаться.

Девушка оказалась стройной и симпатичной, с длинными блестящими светлыми волосами. На ней было аккуратное платье, а шею украшало ожерелье из маленьких серебряных бусинок. Барнеби невольно сравнил ее с собственной дочерью, которая во время своего последнего визита домой была одета в рваные джинсы и кожаную безрукавку, а на голове у нее возвышался разноцветный гребень.

— Мы можем побеседовать здесь. — Девушка провела его в комнату. Там стояло удобное кресло, банкетка у стены и столик из сосны, на котором красовалась вазочка с маргаритками. — Хотите кофе?

— Нет, благодарю вас. — Он явился сюда, не имея определенного плана и рассчитывая действовать по обстоятельствам. Он почему-то был уверен, что Терри окажется старым прожженным типом вроде него самого. Мысленно возблагодарив судьбу за то, что ошибся, Барнеби мрачно улыбнулся девушке и протянул ей визитку.

— О! Но мы… Я не могу… что вы хотите?

— Я так понял, это вы разговаривали с Эмили Симпсон вечером в прошлую пятницу?

— Простите. — Теперь голос девушки звучал увереннее. — Но мы не обсуждаем дела тех, кто обратился к нам, с посторонними. Мы соблюдаем полную конфиденциальность.

— Естественно, мне это понятно, — ответил Барнеби, — однако в случае смерти…

— Смерти! Какой ужас!.. Я и не подумала, что она собирается совершить самоубийство. Я работаю здесь всего несколько недель… Я еще только учусь, понимаете… — От страха она начала заикаться. — Если бы я знала… но двое остальных сотрудников были заняты, а телефон зазвонил, и я решила, что справлюсь… Я имею в виду, мисс Симпсон…

— Подождите, подождите. — Девушка сразу стала казаться еще моложе и явно собиралась разрыдаться. — Насколько нам известно, никакого самоубийства здесь не было. Но, возможно, есть кое-какие подозрительные обстоятельства.

— О! Какие же?

— Именно поэтому мне и хотелось, чтобы вы, насколько это возможно, припомнили тот разговор.

— Простите. Но я не могу. Мне нужно спросить…

— Я уже говорил с вашим директором мистером Вейнрайтом и гарантирую вам, что в данном случае правила можно нарушить. — Инспектор по-отечески улыбнулся.

— Ну… Я не знаю…

— Вы же не хотите препятствовать полицейскому расследованию? — Улыбка стала более решительной.

— Конечно нет. — Девушка взглянула в сторону приоткрытой двери. Барнеби терпеливо ждал, подозревая, что в этот момент она вспоминает тот жест, которым «самаритянин» за конторкой представил их друг другу. Ее лицо разгладилось. Она проговорила: — Я помню звонок мисс Симпсон. У нас в тот вечер их было всего три… Но, правда, не слово в слово.

— Все нормально. Вспомните, что можете. Не спешите.

— Ну вот, она сказала что-то вроде: «Мне нужно с кем-то поговорить. Я не знаю, что делать». Да, конечно, очень многие люди начинают с подобных слов… Потом я спросила ее, назовет ли она свое имя, потому что вообще-то она не была обязана это делать, и некоторые клиенты предпочитают сохранять инкогнито, но она назвалась. Я подбодрила ее, ну, понимаете… и ждала, что она скажет. — Помолчав, девушка с оттенком осознания собственной важности добавила: — Большая часть нашей работы — просто сидеть и ждать.

— Я понимаю.

— Потом мисс Симпсон сказала: «Я кое-что видела. Мне кажется, я должна кому-то об этом сообщить».

Барнеби ощутил, как растет его напряжение.

— И она сказала, что же это было?

Терри Бейзли покачала головой:

— Она ответила, что это невероятно.

Барнеби подумал, что это еще ни о чем не говорит. Старые холостяки обоих полов склонны считать невероятным всякую ерунду. Если они решаются написать о чем-нибудь в местную газету, они всегда начинают. «Я с невероятным удивлением увидел/ услышал/ наблюдал/ обнаружил…»

— Но потом к ней кто-то пришел.

— Что? — Инспектор подался вперед.

— Она сказала, что должна идти — там стучали в дверь, а я ответила ей, что мы работаем всю ночь и она может перезвонить позже, но мисс Симпсон так больше и не позвонила.

— Откуда вы это знаете?

— Я специально проверила по журналу, когда пришла утром.

— А она положила трубку, прежде чем открыть дверь?

— Да.

— Она не упомянула, в какую дверь стучали?

— Нет.

— Вы не слышали собачьего лая?

— Нет.

— И больше вы ничего не можете вспомнить?

Терри выглядела расстроенной, она нахмурила брови, явно не желая разочаровывать инспектора.

— Боюсь, что нет… По крайней мере… — И добавила после долгой паузы: — Простите меня.

Барнеби поднялся.

— Хорошо. Благодарю вас, мисс…

— Бейзли. Но меня все называют просто Терри. Мы пользуемся здесь только христианскими именами.

— Спасибо вам. Вы очень мне помогли.

Она открыла перед ним дверь.

— Мне кажется, было что-то еще… Точно знаю, было.

Инспектор подумал, что, скорее всего, девушка врет. Она не походила на человека, который говорит что-то только ради того, чтобы доставить кому-то удовольствие.

— Возможно, вы вспомните это позже, когда будете работать или чем-то еще заниматься. Тогда позвоните мне, пожалуйста. Каустонское управление.

— Даже если это покажется неважным?

— Особенно если это покажется неважным. И, — он прикрыл дверь, — вы понимаете, все это останется между нами. Не стоит обсуждать это даже со своими коллегами.

— О! — У Терри вновь появились сомнения. Она казалась теперь более обеспокоенной, чем раньше. — Но… Я должна записать ваш визит в журнал.

— Впишите меня, — улыбнулся Барнеби, — как неназвавшегося клиента, который переживает из-за смерти родственника.


Было уже почти девять вечера. Инспектор Барнеби сидел за обеденным столом, глядя на полную тарелку похожих на подметку кусочков филе, черных и блестящих, как лакрица, окруженных кольцами желтовато-зеленых макарон.

— Твоя печенка с зеленью испортилась, дорогой, — проговорила миссис Барнеби, имея в виду, что когда-то она все-таки была неиспорченной.

Том Барнеби любил свою жену. Джойс была добра и терпелива. Она умела слушать. Он всегда что-то говорил, придя вечером домой, обычно о работе, зная, что любое суждение, которое она может высказать, будет непременно разумным. При этом жена умудрялась оставаться такой же внимательной и заинтересованной через полчаса его монолога, какой и в самом его начале. В свои сорок шесть лет она выглядела по-настоящему красивой зрелой женщиной, которая до сих пор была искренне не прочь заняться тем, что с лукавой ноткой в голосе обычно звала «немного пообжиматься». Она воспитала дочь, проявляя в этом деле исключительную стойкость, в одиночку проделывая все то, что обычно делят между собой двое родителей, но в чем работа не позволяла участвовать ее супругу, и при этом ни разу не пожаловалась. В их доме всегда было чисто и уютно, жена с удовольствием занималась любой скучной работой в саду, на долю мужа оставляя только самую интересную и творческую ее часть. Она была неплохой актрисой и пела, как жаворонок, и оба эти таланта выражала con brio172 в местном музыкально-драматическом обществе. Ее единственным недостатком было то, что она совершенно не умела готовить.

Нет, подумал Барнеби, когда особенно упрямый кусок лакрицы развернулся у него во рту, поцарапав небо. Она не то чтобы не умела готовить, это было гораздо, гораздо серьезнее. Такое ощущение, что между миссис Барнеби и любым свежим, замороженным или консервированным продуктом существовала какая-то невидимая вражда. Они были рождены антагонистами. Барнеби однажды видел, как жена пекла пирог. Она не просто отвешивала и отмеряла ингредиенты, она набрасывалась на них, словно зная, что только ее внезапный и воинственный натиск может заставить их покориться ее воли. Ее руки стискивали жалкий комок теста железной хваткой.

Когда их дочери Калли было лет тринадцать, она уговорила мать пойти на кулинарные курсы. Вечером, когда та отправилась на первый урок, отец с дочерью не в силах были поверить в будущее счастье. Миссис Барнеби отправилась в путь с целой корзиной прекрасных продуктов, накрытой белоснежной салфеткой, как сказочная героиня. Три часа спустя она возвратилась с маленьким жестким блином, щедро усыпанным сморщенными и почерневшими ягодами черной смородины, больше всего походившими на кусочки угля. Она сходила туда еще несколько раз, но в конце концов сдалась, как она сама объясняла, из жалости к преподавателю. Бедная женщина, никогда еще не терпевшая в жизни столь безоговорочного поражения, впала в тяжелую депрессию.

Старший инспектор Барнеби погонял по тарелке макароны и мясо и закончил рассказывать жене о мисс Беллрингер и мисс Симпсон.

— Какая занятная история, милый. — Миссис Барнеби отложила свое вязанье — огромный мохнатый клубок мягкой кремовой шерсти. — Интересно, что же она там могла увидеть? — Супруг пожал плечами, но этот жест ее не обманул. — Думаю, теперь ты отправишься побеседовать с врачом?

— Совершенно верно. — Барнеби отложил нож и вилку. Он уже наелся. — Может быть, после его вечернего приема. Так что завтра, наверное, опять задержусь. Не волнуйся об ужине. Я поем в городе.


— Теперь можете заходить.

Барнеби появился у доктора Лесситера, как они предварительно и договорились, в одиннадцать на следующее утро. Зайдя в приемный покой, он обнаружил доктора за письменным столом, тот был чем-то крайне занят. На протяжении всего их разговора его пальцы ни на миг не прекращали движения: перебирали карандаши, подравнивали стопку фармацевтических справочников, теребили манжеты или просто барабанили по книге записей. Он коротко взглянул на визитную карточку инспектора.

— Ну ладно… э-э-э… Барнеби, — доктор протянул карточку назад, — у меня мало времени. — Он даже не предложил инспектору присесть. Тот пояснил цель своего визита.

— Не вижу, в чем тут может быть проблема. Пожилая дама упала, сердце не выдержало. Весьма обычная ситуация.

— Кажется, вы принимали мисс Симпсон по какому-то поводу за две недели до ее смерти?

— Да, было. Вы меня не подловите, инспектор. В противном же случае вам придется составлять протокол. Я знаю законы не хуже вашего.

Оставив это сомнительное утверждение без внимания, Барнеби спросил:

— По какой причине?

— У нее был приступ бронхита. Но ничего серьезного.

— Значит, бронхит не мог стать причиной смерти?

— Что вы имеете в виду?

— Доктор Лесситер, я ничего не имею в виду. Я просто задаю вам вопросы.

— Причиной смерти, которая наступила за несколько часов до того, как ее обнаружили, стала сердечная недостаточность. Как я и написал в свидетельстве. У нее был большой синяк. Она, вероятно, сильно ударилась во время падения. Такого рода удар может оказаться смертельным.

— То есть таково ваше предположение…

— Диагноз.

— …и вы не стали искать никаких дополнительных признаков. Хотя это совершенно естественно в подобной ситуации. Но если хорошенько вспомнить, не было ли чего-то… — Барнеби задумался, пытаясь составить фразу покорректнее, — … не вполне соответствующего обстоятельствам?

— Ничего.

Однако ответ последовал с секундной задержкой. И в голосе доктора послышалась нотка, не вполне согласующаяся с категорическим отрицанием. Барнеби ждал. Доктор Лесситер надул щеки. Голова у него была круглая, как репа, а щеки — цвета рассетских яблок. Красным оказался и нос, а белки пересекали многочисленные красные прожилки. Инспектору показалось, что он различает сквозь запахи мыла, дезинфектантов и мятных пастилок запах виски. Руки доктора Лесситера наконец-то сделали перерыв и упокоились на его объемистом животе. Когда он заговорил, голос его звучал спокойно и рассудительно, словно он все-таки принял решение, что Барнеби можно доверять.

— Ну, знаете… имелось кое-что… едва ли достойное упоминания на самом деле. Там был странный запах.

— Какой именно?

— Гм… Похожий на мышиный.

— Это вполне естественно для старого дома. Особенно если у нее не было кошки.

— Я не сказал, что запах был мышиным. Я сказал «похожий на мышиный». Это самое близкое сравнение, которое я могу придумать. — Доктор Лесситер слегка неуверенно поднялся. — А теперь вы должны меня извинить. У меня много работы. — Он нажал кнопку звонка, и спустя несколько мгновений Барнеби уже очутился на улице.

Приемная доктора помещалась позади дома — роскошной викторианской виллы. Инспектор прошел по длинной, засыпанной щебнем подъездной дороге и свернул на узкую тропинку, по краям заросшую боярышником и бутенем. Был приятный солнечный денек. Барнеби сорвал веточку боярышника и начал на ходу жевать. В детстве он называл это хлеб с сыром. Он вспомнил, как грыз сладкие зеленые почки. Теперь вкус казался другим. Может быть, уже просто поздновато.

Бэджерс-Дрифт по форме напоминал букву Т. Поперечная «перекладина», называвшаяся просто Улицей, была застроена кирпичными муниципальными домами и несколькими частными домиками; также на ней помещался паб «Негритенок», телефонная будка и очень большой и красивый особняк в георгианском стиле. Его стены были выкрашены в бледноабрикосовый цвет, а у одной почти впритык росла огромная магнолия. Позади дома располагались какие-то подсобные строения и две здоровенные силосные башни. В здании почты с двумя надземными и двумя подземными этажами, явно неплохо укрепленном, помещался и деревенский магазин.

Барнеби повернул на опорную «ногу» буквы Т. Черч-лейн была не такой длинной, как Улица, и скоро выводила в открытое поле — миля173 за милей тянулись посевы пшеницы и ячменя, в одном месте прерывавшиеся прямоугольником рапса174. Церковь построили еще в тринадцатом веке, она была каменная, но с современной кирпичной пристройкой.

Чем дальше шел Барнеби, тем более крепло в нем ощущение, что за ним наблюдают. Чужак в маленьком селении всегда становится объектом пристального внимания, и он замечал, что не в одном доме зашевелилась занавеска, когда он проходил мимо. И хотя улица казалась совершенно пустынной, он ощущал напряжение в основании шеи. Инспектор обернулся. Никого. Но тут заметил, как ему под ноги метнулся солнечный зайчик, и взглянул вверх. В чердачном окне бунгало рядом с «Негритенком» мелькнул отраженный стеклом свет, и чье-то лицо быстро скрылось в тени.

Мисс Беллрингер жила в маленьком современном коттедже в конце Черч-лейн. Барнеби прошел по узенькой дорожке, засыпанной опилками и полускрытой буйной растительностью. Рододендроны, лавры, зверобой и розы тянулись во все стороны. На входной двери красовалось кольцо, приделанное к железной бычьей голове, а под ним — объявление в прозрачном пластиковом футляре: «СТУЧАТЬ ГРОМКО». Он так и сделал.

Тут же раздался голос:

— Прекрати! — В доме послышался грохот, как будто перевернулась какая-то мебель, шарканье, затем открылась дверь и появилась мисс Беллрингер. — Прошу прощения, это Веллингтон. Проходите.

Она провела его в захламленную гостиную и начала подбирать с пола упавшие книги. Старший инспектор нагнулся, чтобы помочь ей. Книги оказались очень тяжелыми.

— Понимаете, эти кошки ведь вечно куда-то лезут. Не знаю, кто первый сказал, что они перемещаются осторожно и аккуратно. Наверное, тот, у кого никогда не было кота. Он все время все роняет.

Барнеби заметил Веллингтона — внушительного зверя с иссиня-черной шерстью и белыми лапками — на крышке рояля. Имя ему подходило. У него была морда прожженного вояки, покрытая шрамами и умудренная опытом. Он глядел на людей, собирающих книги, загадочно и как будто насмешливо. Котяра наслаждался заслуженным покоем.

— Ради бога, — махнула рукой мисс Беллрингер, роняя стопку фотографий, — садитесь.

Барнеби убрал с кресла ноты, глиняную утку, банку с леденцами и сел.

— Ну, старший инспектор… — Старая дама уселась напротив него на кушетку. — Что вы выяснили?

— Ну, — отозвался Барнеби, — что-то действительно расстроило вашу подругу.

— Я знала! — воскликнула мисс Беллрингер, хлопая себя по бедру и поднимая в воздух облачко пыли. — Что я вам говорила?!

— Но, увы, похоже, нет никакой возможности узнать, что же это было.

— Расскажите мне все.

Пока Барнеби излагал подробности своей встрече с Терри Бейзли, он разглядывал комнату. Она оказалась довольно просторной, но от пола до потолка загроможденной книгами, вышивками, сушеными цветами и листьями. На трех полках выстроились выпуски классического детектива с бело-зелеными обложками. На каминной доске высилась массивная примитивная каменная голова, а рядом с садовыми дверями висел покрытый паутиной Бен Николсон175.

— И что нам теперь делать? — Она глядела на него ясно и выжидающе, затем подалась чуть вперед, готовая ко всему.

Барнеби почувствовал, что ему неприятна ее уверенность. Эта женщина словно видела в нем волшебника. Но его соображения по делу (если это все же окажется делом) представлялись смутными и неясными. У него не было кролика, чтобы достать его из шляпы.

— Вы ничего не можете сделать, мисс Беллрингер. Я попрошу полицейского врача осмотреть тело. На это требуется ваше разрешение…

— Конечно, конечно.

— И если он не увидит причин для дальнейшего расследования, то, боюсь, это означает конец делу. — Барнеби думал, что она воспримет его слова с разочарованием, но она продолжала одобрительно кивать.

— Прекрасно. Тело у Брауна. Керридж-стрит. Я напишу ему. — Она быстро взяла ручку с широким пером и индийские чернила и набросала несколько слов на плотной кремовой бумаге. Положив записку в конверт, женщина передала его инспектору со словами: — Я не могу вас дальше задерживать. Вы же дадите мне знать о результатах? Всего хорошего, старший инспектор Барнеби. — Барнеби прикрыл ладонью рот и откашлялся. Когда они шли к дверям, мисс Беллрингер прихватила со столика фотографию в рамке. — Вот, это Эмили. Ей тут восемнадцать лет. Мы тогда только начали учительствовать.

Барнеби вгляделся в поблекший черно-белый снимок. Это был сделанный в студии портрет. Люси стояла у горшка с пальмой, а Эмили сидела на табурете. Она смотрела прямо в объектив. Гладкие волосы, зачесанные в пучок, широко распахнутые глаза, сжатые губы. Юбка, доходящая до лодыжек, и белая блузка казались хрустящими. Люси широко улыбалась. Ее прическа сбилась набок, юбка сидела чуть криво. Одна рука покоилась на плече подруги, словно защищая ее.

— Что вы преподавали? — Барнеби протянул фото хозяйке.

— Я специализировалась на музыке. А Эмили — на английском. Но мы, конечно, учили еще много чему. В те дни так было. — Мисс Беллрингер открыла перед ним дверь. — Школы больше нет. Перестроили в жилой дом. Там полно жутких людей из Лондона.

— Кстати, — уже на пороге обернулся Барнеби, — вашу подругу не мучили мыши?

— Слава богу, нет. У нее все было чисто, просто стерильно. Эмили терпеть не могла мышей. У нее повсюду стояли мышеловки. Всего хорошего, инспектор.

## Глава 3


— Вероятно, доктора Балларда здесь нет?

— Нет, сэр, он как раз тут, — ответил Барнеби сержант за столом дежурного. Утром он давал показания в суде, а потом отправился в отдел экспертизы.

Брайли, сотрудница управления, крикнула из-за стеклянной перегородки:

— Я видела, как он шел через двор обедать.

Столовая находилась на противоположной стороне обширного прямоугольника. Все без исключения сотрудники постоянно возмущались качеством подаваемой там еды, но на взгляд измученного домашней кухней Барнеби она была едва ли не изысканной. «Попробовали бы они стряпню миссис Барнеби, — думал он, ставя на поднос у раздачи пастуший пирог, водянистый жареный картофель и невразумительно серое гороховое пюре. — Тогда бы они точно заткнулись». Подумав, он добавил к блюдам слойку с мясом и огляделся, высматривая доктора. Тот сидел у окна.

— Привет, Том, — поздоровался с ним Баллард. — Что привело тебя в эти безнадежные края?

— А тебя что? — в свою очередь поинтересовался Барнеби, присаживаясь к столу доктора и налегая на еду.

— Моя жена на курсах икебаны.

— А! На самом деле, я хотел у тебя кое-что спросить.

— Спрашивай, — кивнул доктор, отставляя в сторону руины пикши с пряностями и задумчиво созерцая пудинг.

— Одна пожилая дама упала, а на следующее утро почтальон нашел ее мертвой. Увы, но это нельзя назвать необычайным происшествием. Но накануне она что-то видела, скорее всего, в лесу неподалеку от дома, и это крайне ее взволновало. Настолько, что она даже позвонила «Самаритянам», чтобы рассказать об этом, но не успела толком ничего сообщить, потому что к ней кто-то пришел. Больше нам ничего неизвестно.

— Ну и?.. — пожал плечами доктор. — Это почти обычно.

— Мне хотелось бы, чтобы ты на нее взглянул.

— Кто подписывал свидетельство о смерти?

— Лесситер, из Бэджерс-Дрифт.

— Ох… — Джордж Баллард, пыхтя, выдохнул и соединил кончики пальцев. — Что ж, это не первый раз, когда мне приходится раскрашивать его черно-белые картинки.

— Что ты можешь о нем сказать?

— Да ладно, Том, не темни, ты ведь знаешь еще что-то.

— Извини.

— Черт, неспроста этот пудинг зовется у них «крепостным»! Лично я совершенно не понимаю, как к нему подступиться. — Он постучал по пудингу ложкой, потом добавил: — Я могу рассказать тебе то, что известно всем. А всем известно, что у него немалое число частных пациентов и живет он совсем небедно. У него вторая жена с исключительными внешними данными и исключительно невзрачная дочь от первого брака; ей, должно быть, примерно столько же, сколько моей Карен — девятнадцать.

— Ты можешь осмотреть тело сегодня?

— Угу. Только в три я должен быть в больнице, поэтому нужно поторопиться.

В Каустоне имелось всего два похоронных бюро. Контора Брауна считалась элитной. Вторая была кооперативной. Витрина у Брауна была завешена жатым атласом, посередине ее красовалась урна из гладкого блестящего черного базальта с несколькими лилиями в ней. На урне оказалось выгравировано: «Пока не займется заря и тени не улетят». На парковке рядом со строением стоял новый серебристый «Порш-924», блики на его кузове слепили глаза.

— Прекрасно. — Доктор Баллард одобрительно погладил крыло машины. — Разгоняется до шестидесяти за девять секунд.

Барнеби представил, как садится на одно из низких сидений. Клетчатая черно-красная обивка почему-то казалась ему неприятной. Он осознал, что, должно быть, всегда представлял собой, и в философском, и в практическом смысле, самого что ни на есть среднего семейного водителя «седана».

— Не знал, что здесь так хорошо зарабатывают, — заметил он, толкая застекленную дверь.

— Ну, у них-то не бывает кризисов, — весело отозвался доктор. — Ни в чем нельзя быть настолько уверенным, как в том, что люди будут умирать всегда.

Негромко, с приличествующей месту мрачностью, звякнул колокольчик. Он потревожил лишь одного-единственного человека, находящегося внутри: молодого, почти бесцветного внешне мужчину, который выскочил из-за бархатных занавесей в глубине комнаты. На нем был черный костюм, контрастирующий с его невероятно бледной кожей, прямыми белыми волосами, бледными руками и бледными, чуть желтоватыми глазами, похожими на капли кислоты. Он уже приготовился выразить искренние соболезнования, но, взглянув на посетителей еще раз, мгновенно сменил выражение лица.

— Доктор Баллард, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. А вы…. Нет-нет, постойте… мистер Рейнберд?

— Вы меня помните! — просиял молодой человек. Глаза его при этом не меняли выражения. Создавалось впечатление, что сияет он прямо сквозь кожу. — Дэннис, Сеющий Страх, — добавил он с абсолютно серьезным видом. Потом заинтересованно повернулся к спутнику доктора.

— Это инспектор уголовной полиции Барнеби из Каустонского департамента.

— О!.. — Дэннис Рейнберд не осмеливался взглянуть на инспектора прямо. — Ну, у нас тут вы не найдете никакой уголовщины. У нас все честно и однозначно, как золото.

Барнеби передал ему записку от мисс Беллрингер.

— Если позволите, мы хотели бы увидеть тело мисс Эмили Симпсон. — Произнося эти слова, Барнеби пристально наблюдал за лицом молодого человека. Он успел уловить возникшее и тут же подавленное выражение слишком явного любопытства, смешанного с каким-то патологическим восторгом.

— С удовольствием! — воскликнул мистер Рейнберд, взглянув на послание мисс Беллрингер, а затем взмахом руки пригласил посетителей за занавес. — Мы всегда готовы помочь закону. — Он говорил так, точно для него это было привычным делом.

Они остановились у гроба. Барнеби посмотрел на сухое тело, облаченное в белое. Она выглядела очень чистенькой и действительно высохшей, как будто все жизненные соки ушли из ее тела еще много лет назад. Казалось невозможным, что она когда-то была ясноглазой девушкой с гладким пучком.

— Там куча венков. Ее все любили, — высказался мистер Рейнберд. — Знаете, она еще мою маму учила. И всех тетушек.

— Хорошо, благодарим вас. — Барнеби спокойно встретил высокомерный, с оттенком агрессии взгляд, после чего мистер Рейнберд пожал плечами и испарился.

Доктор Баллард склонился над телом мисс Симпсон. Он приподнял руку, пощупал ступни, потом обнажил грудь покойной и приложил ладонь к ребрам. Окоченение давно прошло, и хилая грудь легко подалась под его большим пальцем. Он нахмурился и надавил еще.

— Что-то не так?

— Очень сильный застой в легких.

— Лесситер лечил ее от бронхита.

— Хм. — Доктор оттянул пальцами веки покойной. — Когда она умерла?

— Три дня назад.

— Ты не в курсе, что он ей прописал?

— Нет. А что?

— Посмотри сюда.

Барнеби пригляделся к желтым глазным яблокам. Зрачки были с булавочную головку.

— Вот это да! И что ты думаешь?

— Я думаю, что тебе надо доложить коронеру.

— И запросить вскрытие?

— Да. — Двое мужчин обменялись взглядами. — Кажется, ты не удивился.

Барнеби обнаружил, что действительно не удивлен. Вероятно, подозрения мисс Беллрингер все-таки подтвердятся.

— Я расскажу, что произошло до этого, — проговорил он. — Как думаешь, кто будет производить вскрытие?

— Наверное, Эйнтон. Другой патологоанатом уехал на месяц на Крит.

— Ему же лучше.

— Позвони мне, когда получишь отчет. Интересно, что они найдут?


Отчет был готов в четверг утром. Барнеби позвонил доктору Балларду, и тот зашел к нему перед полуднем. Пока он читал отчет, Барнеби с интересом следил за его лицом. Оно выглядело очень живописно. Наконец Баллард отложил бумаги.

— Цикута?

— Цикута.

Доктор покачал головой:

— Да уж, вот это случай для коллекции.

— Джордж, это же классика. Медичи. Шекспир. Тот греческий умник.

— Сократ.

— Да, точно. Но, согласись, сегодня чаще используют «валиум» или «могадон176», запивая его полупинтой водки.

— Или что-нибудь из сарая с инструментами, что под рукой.

— Именно. Но если вдруг захочется употребить кониин177, наверное, можно получить его более простым способом, чем дистилляцией из этой штуки.

— Ну, не знаю, — с сомнением заметил доктор. — Его, как правило, нельзя просто так пойти и купить.

— А как он действует?

— Постепенный паралич. Платон очень живо описал смерть Сократа. Тело человека постепенно холодеет, начиная с ног. Но он перенес это очень достойно. Истинный стоик.

— Значит, тот, кто дал ей яд — если кто-то, конечно, давал его, — должен был сидеть и смотреть, как она умирает.

— Вроде того. Бедняжка. Неприятно это все как-то.

— Убийства приятными не бывают.

Доктор Баллард вновь пролистал отчет.

— Очевидно, она перед этим довольно долго ничего не ела. Это ускорило процесс. Но семян в желудке не обнаружено, что свидетельствует в пользу дистилляции.

— Да. Я как раз перед твоим приходом говорил об этом с медэкспертами. Они сказали, что яд растворим в спирте, эфире или хлороформе.

— Но не в воде?

— Нет.

— А это означает, что для того, чтобы ее смерть выглядела естественной, она должна была его выпить.

— Скорее всего так, — согласился Барнеби. — Прочие варианты были бы слишком рискованны. Даже восьмидесятилетняя старушка способна оказать сопротивление, если кто-то будет душить ее тряпкой с хлороформом. Был бы беспорядок. Следы борьбы. А собака бы наверняка подняла страшный шум.

— Это объясняет застой в легких. — Доктор Баллард постучал пальцами по бумагам. — Он слишком велик даже для бронхита. Конечно, мы не должны судить старину Лесситера слишком строго. Нужно быть весьма экстравагантным врачом, чтобы начать искать признаки кониинового отравления в том, что выглядит как обычная, хотя и неожиданная, смерть. И тем не менее, — ухмыльнулся он, — хотел бы я быть мухой у него на стене, когда ты ему об этом сообщишь.

## Глава 4


— Вовсе незачем гнать так, будто вы торопитесь на пробы в полицейский сериал, сержант.

— Простите, сэр. — Трой неохотно сбавил скорость.

Зачем вообще идти в полицию с этой ужасной формой, бумажной работой и кучей тупых людей, задающих кучу тупых вопросов, если хотя бы иногда нельзя вдавить в пол педаль газа, врубить сирену и промчаться по дороге? К тому же он до сих пор злился на старшего инспектора из-за того нагоняя, который тот устроил ему (и совершенно необоснованно, по мнению сержанта) два дня назад. Он не хуже других знал распорядок, но неужели все офицеры действительно расследуют каждую мелочь, которая попадается им на пути? Ему просто не повезло, что старая карга в тот день наткнулась именно на него. И вот теперь они разъезжают здесь, нарезая круги, без всякой видимой цели из-за умершей старушонки. Единственная приятная вещь во всем этом — то, что чертов старший инспектор Барнеби в итоге будет выглядеть еще большим дураком, чем когда только в это ввязался. Пребывая в счастливом неведении относительно данных вскрытия, Трой повернул на Черч-лейн и остановился у дома номер тринадцать.

Мисс Беллрингер в своей неопрятной кухне резала рыбу. На холодильнике восседал Веллингтон, внимательно следя за ножом в ее руке, его круглая морда светилась от удовольствия.

— Он отказывается жрать консервы, — заметила мисс Беллрингер. — Я так понимаю, у вас данные вскрытия?

Барнеби не смог скрыть удивления. Он сам вырос в деревеньке чуть побольше Бэджерс-Дрифта и знал, как хорошо работает «сарафанное радио», однако сейчас он был поражен скоростью, с которой стала известна эта новость. И источником ее наверняка стало похоронное бюро.

— Совершенно верно. Завтра состоится дознание. Вы готовы опознать тело мисс Симпсон?

— Но… — побледнела старушка, кладя нож на доску, — зачем?

— Это необходимая формальность после проведения вскрытия.

— Но… вы не можете сделать это сами?

— Боюсь, что нет. Вы же понимаете, я не был с ней знаком. — Он помолчал. — Могу попросить мистера Рейнберда.

— Нет-нет, не надо. Противный мелкий типчик. — И после еще более длительной паузы продолжила: — Ладно, если кто-то должен это сделать, то лучше уж это буду я. — Веллингтон издал негодующее урчание, и она вернулась к рыбе.

— После этого коронер выдаст свидетельство и вашу подругу можно будет похоронить.

— Слава богу. Бедняжка Эмили! — Женщина поставила на пол тарелку и открыла коробочку со сливками. Вылив их в мисочку, она опустила на пол и ее. — Наверное, у этого кота уже все сосуды изнутри заросли. Ха! — Она любовно пнула Веллингтона в бок ботинком. — Но он так любит сливки!

— Вы говорили, у вас есть ключ от коттеджа мисс Симпсон.

— Да. Вы хотите осмотреть дом?

— Завтра будет более полный осмотр, но я хотел бы взглянуть сегодня сам.

— Ох… это значит, что?..

— Прошу прощения. Я не собираюсь сейчас вдаваться в подробности.

— Конечно, господин инспектор. Вы совершенно правы. — Мисс Беллрингер приложила к губам палец. — «Стадо смолкшее застыло»178. Вы любите Китса, инспектор?

— Не могли бы мы отправиться туда как можно скорее?

Она сняла с крючка за дверью непромокаемый плащ, и они направились к воротам. По пути мисс Беллрингер отпихнула с дороги просительно протянувшуюся поперек ветку кизильника.

— Мы с этими растениями всегда были в добрососедских отношениях. Я не трогала их, а они — меня. Но теперь что-то все вышло из-под контроля. Только посмотрите на эти заросли. Раньше я думала, что кустарники идеальны для людей, которые не хотят сильно утруждать себя садоводством.

— Их надо время от времени подстригать, — посоветовал инспектор, цветочным бордюрам которого завидовал весь округ.

Сержант Трой наблюдал, как они переходят дорогу — высокий мужчина в светлой ветровке и брюках и старая английская овчарка, замотанная в мешок. Нет, подумал Трой, по этой одежде невозможно о чем-либо судить. Он помнил, как его мать работала в доме старой леди Преддикотт, которая всегда выглядела так, как будто одевается на помойке. А ему доставалось донашивать одежду ее внука — нелепые дорогие вещи из модных магазинов, когда он мечтал всего лишь о джинсах и футболке.

Напротив машины остановились двое ребятишек и женщина с сумкой-тележкой и уставились на него. Он откинулся на спинку сиденья, но видимая расслабленность не могла ввести в заблуждение истинного стража порядка. Тут Барнеби обернулся и поманил его к себе. Розовый от негодования, Трой выбрался из «ровера», запер машину и поспешил за начальником.

Коттедж мисс Симпсон, носящий название «Улей», располагался всего лишь в нескольких ярдах179 дальше по улице, на стороне, противоположной дому мисс Беллрингер. Он являл собой само совершенство. Именно такие домики всегда изображали на календарях и туристических плакатах. Не дом, а мечта изгнанника.

Дом был аккуратно и изобретательно покрыт второй крышей, словно передник, нависавшей над основной. В окнах красовались витражные переплеты. Кирпичная дорожка, обросшая лавандой и сантолиной180, изгибаясь, уводила к черному ходу. Там росли мальвы, дельфиниумы, чабрец и резеда. За мощеным двориком тянулся идеальный ковер газона. В конце лужайки, полускрытые роскошной калиной, виднелись два улья. Барнеби, испытав первоначальный шок от наслаждения этим видом, остановился, чтобы полюбоваться им в тишине. Он любил сады. А в этом была столь редкая полная безмятежная гармония и утешительная красота.

— Какой чудесный аромат. — Он подошел к кусту роз.

— Это были ее любимые. Не помню, как они называются.

— Это «Папа Мейлланд». — Барнеби склонился к цветку и вдохнул несравненный запах. Сержант Трой изучал небо. Мисс Беллрингер достала массивный железный ключ и открыла дверь. Приказав Трою оставаться на месте, Барнеби следом за ней прошел в дом.

Первым, что они увидели, войдя в кухню, была деревянная полка, на которой лежали аккуратно сложенный плотный фартук, чистый садовый совок и коврик. Мисс Беллрингер быстро повернулась к центру помещения и воскликнула:

— Фу! Какой ужасный запах! — Она направилась к раковине.

Барнеби закричал:

— Пожалуйста, ничего не трогайте!

— О! — Она застыла на месте, как ребенок, играющий в статуи. — Отпечатки пальцев, да?

На кухне действительно стоял крепкий мускусный запах. Инспектор огляделся. Все было идеально чисто и на своих местах. На холодильнике стояла банка с петрушкой. В ящике для овощей завалялось несколько картофелин, рядом в миске лежала пара яблок.

— Вы были здесь, после того как увезли тело?

Женщина покачала головой:

— Не могу находиться здесь без нее.

— А до этого вы не замечали запах?

— Нет. Но у меня плохое обоняние. Эмили всегда ворчала по этому поводу. И заставляла меня нюхать то одно, то другое. Совершенная потеря времени.

— Но вы бы, конечно, заметили, если бы запах был таким сильным, как сейчас?

— Наверное, да. — Она задвигалась по кухне, озабоченно хмуря брови. — Боже милосердный!

— Что такое?

— Вот откуда вонь! Кому взбрело в голову притащить это сюда? — она показала на банку на холодильнике. Барнеби подошел и понюхал ее. От острого мышиного запаха ему захотелось чихнуть.

Он спросил:

— Разве это не петрушка?

— Милый мой, это же цикута!

— Что?

— Там, вдоль старой железнодорожной колеи, ее целое поле.

— Но она так похожа на петрушку. Как вы считаете, ваша подруга могла перепутать…

— Господи, конечно же нет! У Эмили имелась замечательная грядочка петрушки. Рядом с грецким орехом. Она выращивала три сорта. Об этом можете забыть. И в любом случае, в то утро, когда она умерла, этого здесь не было.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Хотя, конечно, вы же понимаете, я не проводила здесь опись…

— А коттедж с тех пор был заперт?

— Да. И у меня, — предвосхитила она его следующий вопрос, — единственный запасной ключ. Парадная дверь запирается на засов изнутри. Она открывается прямо на лужайку. Эмили никогда ею не пользовалась. Вы понимаете, что это значит, господин старший инспектор? — Мисс Беллрингер возбужденно схватила его за руку. — Мы нашли первую улику!

— А здесь гостиная? — Барнеби двинулся дальше, наклонив голову.

— Да. — Она направилась за ним. — Здесь, внизу, только две комнаты.

— А эта дверь была открыта в то утро, когда ее нашли?

— Нет. Закрыта.

В углу сонно тикали старинные часы. В гостиной был маленький камин, потолочные балки украшены латунной чеканкой. Из мебели здесь стоял гарнитур из дивана и двух кресел, обитых набивным индийским ситцем, столик эпохи королевы Анны и два буфета, полные посуды и статуэток. Одна стена была полностью отведена под книжные полки.

Интерьер коттеджа настолько соответствовал его внешнему виду, что инспектор Барнеби чувствовал, что вступил на какую-то сцену, идеально декорированную в стиле эпохи. Ему казалось, что вот-вот войдет горничная, поднимет тяжелую черную телефонную трубку и скажет: «Боюсь, ее милости нет дома». Или вбежит девушка в кремовом костюме и спросит, не хочет ли кто-нибудь поиграть в теннис. Но вместо этого мечты инспектора прервал чей-то голос:

— Тело лежало здесь, господин инспектор.

— Прошу прощения?

— Вот здесь. — Мисс Беллрингер стояла перед пустым камином.

— А вы не могли бы мне показать, как именно?

— Постараюсь. — Она, нахмурившись, посмотрела на коврик, потом улеглась на него, отбросив в сторону плащ, под которым показались салатовые панталоны из искусственного шелка, и согнула коленки. — Голова у нее была где-то здесь. Все в порядке?

— Да. Благодарю вас. — Но про себя Барнеби проклинал это промедление. Тело убрали. Никаких фотографий. Никаких следов.

— Конечно. — Мисс Беллрингер медленно поднялась. — Доктор Лесситер, наверное, — Барнеби помог женщине встать, — о, благодарю вас, старший инспектор! Наверное, он передвигал ее при осмотре. — Она наблюдала, как Барнеби подходит к буфетам и рассматривает их. Некоторые из тарелок были особенно хороши, с золотой росписью.

— Это Мейсен181, — кивнула влево мисс Беллрингер. — А вон там — Коулпорт182. Есть еще пара предметов, которые она привезла из Франции. Давным-давно мы любили кататься на велосипедах по распродажам. Покупали все, что нам нравилось.

Между буфетами на маленьком столике стоял телефон, рядом лежала стопка книг. «Золотая сокровищница» Пелгрейва183, несколько сборников пьес, «Достижения садоводства» и «Юлий Цезарь» издательства «Мермейд».

— Она так любила Шекспира. Шекспир и Библия всегда были ее настольными книгами. Пища для ума и комфорт для души. — «Юлий Цезарь» лежал наверху стопки раскрытым, рядом валялась лупа. — Театр она тоже любила. Раньше, когда она еще водила машину, мы часто туда выбирались. Хорошие были времена. Лучшие в жизни. — Мисс Беллрингер достала большой носовой платок в красно-зеленую клетку и шумно высморкалась.

Они прошли наверх. Только одна из спален оказалась обставлена. Узкая постель старой девы, обои в незабудках, поблекшие бархатные шторы. Мило и невинно, как старинный корсет. В соседней комнате была устроена кладовка. Там был пылесос, несколько коробок, бутыли с домашним вином, часть прозрачных, часть мутных, одна-две тихонько булькали.

— В эти выходные она хотела разливать жимолостную наливку. Знаете, она немного похожа на «сансерре»184.

Они спустились обратно по узкой лестнице и вернулись на кухню. Барнеби проговорил:

— Где-то должна быть открытая бутылка. Она пила что-то спиртное перед смертью.

— Можно посмотреть в погребе. — Мисс Беллрингер показала на маленькую синюю дверцу в конце кухни и добавила, опоздав всего на секунду: — Осторожно, ступеньки!

Барнеби всмотрелся в полумрак. Свет едва пробивался из маленького окошка под потолком, скрытого листьями лавровишни, растущей прямо у стены, и затянутого проволочной сеткой. Окно закрывалось на простую задвижку, которая оказалась сломана. Барнеби достал платок, взялся за задвижку, потянул раму, открывая окно, потом снова аккуратно закрыл его. Окно оказалось достаточно широким для того, чтобы в него мог пролезть человек среднего телосложения.

В погребе были каменные полки, заполненные бутылками и банками с домашним соусом, абрикосовым вареньем, медом. Баночки с медом были помечены цветными ярлычками с надписанным годом сбора. В большом тазу лежали сливы, вероятно, для приготовления различных джемов и желе. Еще она солила красную фасоль, точно так же, как его мать. Рядом с дверью обнаружилась полупустая бутыль вина. Из бузины восьмилетней выдержки.

Барнеби открыл заднюю дверь и жестом подозвал Троя.

— Мне нужно, чтобы вы засвидетельствовали показания. — Они вернулись в гостиную и сели, мисс Беллрингер выглядела слегка озабоченной и очень серьезной.

— Сейчас, — сказал Барнеби, — я хотел бы, чтобы вы…

— Подождите секундочку, господин старший инспектор. Вы не говорили… вы понимаете… вы можете брать здесь все, что угодно, в качестве доказательств… все, что…

— Мисс Беллрингер, это просто свидетельские показания. В данном случае нет такой необходимости, уверяю вас.

«Вот она, вечная проблема с обывателями, — подумал сержант Трой, — которые посмотрели по телевизору парочку так называемых «полицейских драм» и думают, что все знают». Так как Барнеби сейчас не видел его лица, он позволил себе слегка усмехнуться.

— Если можете, расскажите мне все начиная с того момента, как вы впервые оказались в доме.

— Я зашла в кухню…

— Почтальон был с вами?

— Нет. После того, как он сообщил мне, он отправился дальше по своим делам. Я открыла заднюю дверь и нашла ее там, где вам показала.

— Вы прикасались к телу?

— Я не передвигала ее, но… Я взяла ее за руку.

— А что-нибудь еще вы трогали?

— Тогда — нет. Приехал доктор Лесситер и осмотрел ее… конечно, он ее двигал. Потом он позвонил, чтобы приехали за телом. Он объяснил все насчет свидетельства о смерти и спросил, кто будет заниматься организацией похорон. Я сказала, что я, и пока мы ждали машину, боюсь, я… — она, смущенно покраснев, взглянула на Барнеби, — …боюсь, я немножко прибралась здесь.

— Что именно вы делали?

— Там, на телефонном столике, стояла чашка с какао и пустой винный бокал. И это показалось мне несколько странным.

— Почему же?

— Эмили никогда не выпивала в одиночестве. У нее был такой пунктик. Кажется, она считала это безнравственным. Но кто заходил к ней, мог рассчитывать на стаканчик. Любой повод годился. Она делала превосходное вино. Это, пожалуй, единственное, чем она была не прочь похвастать… — Пожилая дама закрыла лицо руками, затем проговорила: — Я так сожалею…

— Не расстраивайтесь. Просто продолжайте, когда будете готовы. Конечно, если речь действительно идет об убийстве, тут и должен был быть только один стакан. Другой наверняка тщательно вымыли и убрали обратно в буфет.

— На кухне стояла кастрюля из-под молока, — продолжила мисс Беллрингер. — Я все вымыла и убрала. Понимаете, я подумала о том, как бы она себя чувствовала. Чужие люди в доме, а у нее грязная посуда. Она была так щепетильна. Наверное, я сделала неправильно? — Из-за испытываемого чувства вины ее голос прозвучал немного с вызовом. Но Барнеби ничего не ответил, и она продолжила: — Потом я вынула все из холодильника. Там была баранина и молоко. И еще немножко каких-то продуктов. Полбанки консервов для Бенджи. Их я на самом деле отдала ему. Понимаете, он же даже не позавтракал в тот день.

— А где теперь собака?

— На ферме у Трейса. Вы должны там побывать. Это в конце деревни — бледно-оранжевые строения. У них полдюжины собак, так что одной больше, одной меньше — никто и не заметит. Я пару раз заходила туда проведать его, но больше не могу. Это так печально. Он выбегает навстречу, думая, что придет Эмили. Он прожил у нее тринадцать лет.

— Вы не слышали, чтобы он лаял? В тот вечер, когда она скончалась?

— Нет, но он был очень воспитанным псом… для джек рассела. Разумеется, со знакомыми людьми. С чужими — другое дело. — Она улыбнулась Барнеби, сама не отдавая отчета в важности двух последних реплик. — И он спал в кухне, так что, если дверь в гостиную была закрыта, он наверняка просто думал, что хозяйка пошла спать.

— Вернемся к утру пятницы…

— Да, простите. Когда фургон уехал, я отключила электричество, взяла поводок, висевший за дверью, закрыла дом, и мы ушли.

— Понятно. Боюсь, теперь мне придется забрать у вас ключ. Конечно, я выдам вам соответствующую расписку.

— О! — Инспектор будто воочию видел вопросы, рождающиеся у нее в голове, но остающиеся невысказанными. — Очень хорошо.

— После этого вы пошли сразу на ферму? — спросил Барнеби. — Не заходили в сад, в сарай или еще куда-нибудь?

— Ну… Мне нужно было сообщить пчелам.

— Что, простите?

— Когда кто-то умирает, нужно сообщить об этом пчелам. Особенно если это их хозяин. Иначе они просто разлетятся.

«Разлетятся, это хорошо, — подумал сержант Трой, — кресло бы под ней, что ли, разлетелось…» Он переплел пальцы, решив игнорировать этот неправдоподобный фрагмент фольклора.

— Правда? — спросил Барнеби.

— Истинная правда! Доказанный факт. Я три раза стукнула в стенку улья ключом и сказала: «Ваша хозяйка умерла», а потом ушла. Деревенские говорят, что надо еще повязать что-нибудь черное вокруг улья, но этого я не стала делать. Это просто суеверие. К тому же я подумала, что, если начну копошиться вокруг ульев, пчелы могут меня покусать.

— Благодарю вас. Сержант Трой зачитает вам ваши показания, и вы их подпишете.

Когда все было сделано, мисс Беллрингер встала и проговорила, едва ли не с сожалением:

— Это все?

— Я хотел бы, чтобы после обеда вы показали мне, где нашли орхидею.

— Может быть, зайдете пообедать ко мне? — явно оживившись, спросила мисс Беллрингер.

— Нет, спасибо, я перекушу в «Негритенке».

— О, я бы не советовала вам! У миссис Суини ужасная кухня!

Барнеби улыбнулся:

— Надеюсь, я как-нибудь это переживу.

— А!.. Понимаю. Вы хотите познакомиться с местным колоритом, чтобы иметь общее представление.

Обернув ручку платком, Барнеби открыл перед старушкой дверь. Когда она выходила, то вдруг обернулась, что-то привлекло ее внимание.

— Как интересно.

— Что?

— Тяпка Эмили пропала. Она всегда лежала здесь, вместе с фартуком и совком.

— Наверное, осталась в саду.

— О нет. Она строго следовала привычному порядку. Протирала инструменты газетой и складывала на коврик, после того как пользовалась ими.

— Наверняка она где-нибудь отыщется.

— Но сейчас это неважно, так ведь? — Мисс Беллрингер снова направилась к двери. — Значит, встретимся часа в два?

Когда она удалилась, Барнеби оставил сержанта Троя у парадной двери, а сам уселся на ситцевый диванчик в тихой аккуратной комнате и слушал тиканье часов. Он смотрел на пару кресел с пышными и несмятыми подушками. В одном из них когда-то сидел некто со стаканом вина, улыбался, разговаривал, утешал. И убил?

У инспектора почти не осталось сомнений. Цикута на кухне почти наверняка являлась неудачной попыткой убедить всех, что близорукая мисс Симпсон взяла веточку, перепутав ее с петрушкой, и таким образом отравилась. Поспешное действие, предпринятое после того, как стало известно о вскрытии.

Он подошел к столику, уже покрытому тонкой пленкой пыли, и взглянул на книги. Сверху стопки лежал раскрытый томик Шекспира. «Юлий Цезарь, благороднейший из римлян. Но и скучнейший», — подумал Барнеби, вспоминая, как мучился над текстом три десятка лет назад. С тех пор он больше не читал Шекспира, а посещение спектакля «Сон в летнюю ночь», любительского театра, в котором играла Джойс, правда, в современной интерпретации, убедил его в том, что он поступает правильно.

Инспектор, напрягая глаза, посмотрел на раскрытые страницы, затем потянулся в карман за очками, вспомнил, что оставил их в другой куртке, и аккуратно, платком, взял со столика лупу.

Мисс Симпсон дочитала пьесу почти до конца. Пиндар принес на поле битвы печальные вести. Барнеби прочел несколько строк. Они не показались ему даже отдаленно знакомыми. А потом он увидел кое-что: бледную серую линию на полях. Он поднес книгу к окну и всмотрелся получше. Кто-то выделил три строчки из монолога Кассия.

Он прочел их вслух:


Дал жизнь мне этот день и жизнь возьмет.

И там, где начал, должен я окончить.

Круг жизни завершен185.


## Глава 5


Когда Барнеби зашел в «Негритенка», все разговоры разом смолкли. Правда, и были-то они не слишком оживленными. В углу сидел старик, полускрытый клубами едкого табачного дыма; у барной стойки пристроились двое юнцов; девица развлекалась с соковыжималкой. Седовласая и плоскогрудая миссис Суини выглядела за стойкой не как у себя дома, а скорее как мышь, загнанная в угол.

Старший инспектор Барнеби спросил что-нибудь поесть, отказался от домашних пирогов миссис Суини и остановился на деревенском сыре и маленькой кружке горького. Он был уверен, что любопытство, порожденное его появлением, вскоре непременно выльется в какие-то вопросы или комментарии. Однако даже его удивила скорость, с которой это все произошло. Не успел он отхлебнуть глоток пива (тепловатого и с мыльным привкусом), как один из юнцов поинтересовался:

— Вы ведь коп, правда?

Барнеби отрезал кусочек сыра и неопределенно мотнул головой.

Миссис Суини спросила:

— Вы здесь из-за бедняжки мисс Симпсон?

— Вы знали ее? — в свою очередь задал вопрос Барнеби.

— Ох… мисс Симпсон все знали.

Клубы дыма в углу слегка поредели, и оттуда послышался странный костяной звук. «Господи, — подумал Барнеби, — да старикан, видать, на последнем издыхании». Потом он понял, что звук издали упавшие костяшки домино, из которых он выстраивал дом на столе.

— Она когда-то учила меня английскому, — объявил старик.

— Правда, Джейк, так оно и было, — согласилась миссис Суини и добавила, понизив голос и повернувшись к Барнеби: — И он до сих пор не умеет ни читать, ни писать.

— Значит, в деревне к ней хорошо относились?

— О да. Я бы сказала, ее любили больше всех.

— А что вы хотите про нее разузнать? — спросил один из молодых людей.

— Да, — подхватил другой, — она что, что-то натворила?

— Мы просто проводим кое-какие исследования.

— Знаете, что я вам скажу, — снова заговорил первый. Он был одет в футболку с надписью «Не пей за рулем, тебя могут поймать», из-под которой виднелась полоска жирного, бледного и волосатого пуза, нависающего над командирским ремнем. — Я скажу, она была святая. У нее не имелось ни единого греха. Она, наверное, утопила их все в меду. — Оба парня захохотали. Девица захихикала.

— Ничего смешного, Кейт, — рассердилась миссис Суини. — Если больше вам сообщить нечего, можете идти выпивать в другом месте.

В кабачок начали заходить другие люди, Барнеби выслушивал их отзывы на протяжении еще получаса, но общее мнение о мисс Симпсон было практически неизменным. Очень добра. Ласкова с детьми. Щедрая, словно владела какими-то богатствами. Повидло. Мед. Варенье. Приносила в церковь такие красивые цветы. Бедная мисс Беллрингер. Что она теперь будет делать без подруги? А как же Бенджи? Они же тоже страдают, знаете ли. А он был так к ней привязан. Всем ее будет не хватать. Очень, очень не хватать.

Несмотря на то что людям свойственно, как прекрасно осознавал Барнеби, говорить об умерших в основном хорошее, здесь у него сложилось мнение, что покойная действительно была исключительно милой старушкой. Последняя реплика миссис Суини подвела под этим верную, как ему показалось, черту:

— При жизни у нее не было ни одного врага.


Воздух в лесу оказался свежим и каким-то зеленоватым. Но прошло совсем немного времени, и Барнеби ощутил разительную перемену. Деревья сомкнулись над головами, в сгустившейся атмосфере в ноздри настойчиво начали проникать запахи цветения и разложения.

Мисс Беллрингер шла первой, показывая дорогу. В руках у нее была телескопическая трость, она старалась держаться ближе к инспектору, как он и просил.

— Судя по этой чемерице, это где-то здесь. Да, вот это место!

— Подождите. — Барнеби придержал ее за руку. — Если можно, пожалуйста, оставайтесь на месте. Чем меньше натопчем, тем лучше.

— Да, понимаю, — проговорила она несколько обиженно, но последовала его совету, остановилась и оперлась на трость. Инспектор осторожно направился в обход куртины186 бледно-зеленых цветов, а женщина давала ему указания: — Левее! Так, уже ближе! Горячо! — Потом, увидев, как он вдруг присел, крикнула: — Правда, само совершенство?!

Барнеби внимательно разглядывал орхидею и воткнутую рядом палку с красной ленточкой.

Эта отметка казалась более живой, чем бледно-пепельное растение. Что-то невероятно трогательное было в аккуратно завязанном бантике. Он поднялся и огляделся. Насколько он мог разглядеть, в непосредственной близости от места покров палой листвы, хотя и нарушенный кое-где, видимо какими-то мелкими зверьками, нигде не подвергался серьезному воздействию.

Слева от него ветви деревьев и кустарника сплетались особенно густо.

Аккуратно ступая, Барнеби подошел туда и внимательно всмотрелся в землю. Там отчетливо виднелись два достаточно глубоких следа, свидетельствующих о том, что кто-то стоял здесь на протяжении достаточно длительного времени. Он внимательно стал изучать место, где отпечаталась наиболее широкая часть подошвы, затем встал параллельно следам и посмотрел сквозь ветки.

Перед ним открылась поляна. Это был клочок свободного пространства между деревьями, заросший помятыми подснежниками.

Инспектор обошел заросли и ступил на край полянки, там нагнулся и тщательно изучил землю перед собой, стараясь не наступать на примятые места. Вытоптанная площадь оказалась достаточно обширной.

Кто-то или что-то даже не топтался, а, похоже, валялся здесь.

Направляясь обратно к мисс Беллрингер, он заметил на земле отпечаток, который был слишком неясным, чтобы назвать его силуэтом, как будто здесь непродолжительное время валялось бревно или еще что-то тяжелое.

— Спасибо, что показали мне. — Барнеби почувствовал облегчение, выйдя из-под гнета деревьев на открытое пространство. Над головой, в небе, полном солнечного света, носились чибисы. — Хотите, я заеду, чтобы отвезти вас на дознание, мисс Беллрингер?

— О нет. У нас есть прекрасное такси в деревне. Со мной все будет в порядке.

Подойдя к коттеджу «Улей», они увидели сержанта Троя, стоящего на посту в окружении небольшой, но заинтересованной толпы. Барнеби попрощался с мисс Беллрингер и перешел дорогу. Его тут же атаковала наиболее юная часть аудитории:

— А зачем он тут стоит?

— А он полицейский?

— Вы же из полиции, да?

— А почему на нем нет формы?

— Эй, ребята! — процедил сержант Трой. — Почему бы вам не пойти восвояси? Не на что тут смотреть! — Голос его звучал холодно, с металлическим отзвуком. Толпа даже не пошевелилась.

— Я пришлю кого-нибудь тебе на смену, Трой.

— У меня смена заканчивается через полчаса.

— Конечно, сержант, конечно. Кто-нибудь будет здесь к пяти. — К толпе присоединилась девочка с одним малышом, цепляющимся за ее руку, и другим в прогулочной коляске. Барнеби усмехнулся: — К этому моменту тут соберется вся деревня.


На следующий день дознание у коронера практически не отняло времени. Тело Эмили Симпсон было опознано незадолго до этого ее подругой мисс Люси Беллрингер, и его разрешили захоронить. Зачитали отчет патологоанатома, и дело передали для дальнейшего расследования.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Расследование

## Глава 1


Барбара Лесситер подошла к туалетному столику с зеркалом в углу своей спальни. Весь свет она выключила, кроме лампы-статуэтки из слоновой кости рядом с кроватью. Мягкие лучи из-под абрикосового абажура падали на ее блестящую ночную сорочку и смуглую от регулярного посещения солярия кожу. На кончиках ее пальцев подрагивали маленькие капельки пахнущего клубникой крема. Ритмичными движениями, прикрыв глаза и улыбаясь, она начала втирать его в кожу шеи, начиная от подбородка. Потом, взяв побольше крема, аккуратно похлопала по лицу. И, наконец, достала масло для век. Французское, сорок пять фунтов за баночку, а расходуется так быстро!

Барбара любила этот ритуал. Даже будучи девушкой, задолго до того, как это стало необходимо, она с огромным удовольствием растирала, похлопывала, пощипывала и разглаживала свою кожу. Впрочем, даже сейчас, вероятно, в этом не было особой надобности, говорила она себе, успокоенная неярким светом лампы.

Закончив с лицом, женщина начала расчесывать волосы: пятьдесят движений от макушки к кончикам. Блестящие темно-рыжие локоны, настолько густые и яркие, насколько это было возможно благодаря хне, яичным желткам и бальзаму. Она откинула голову назад и улыбнулась.

От этого движения с ее плеча соскользнула бретелька. Она придвинулась к зеркалу, коснулась маленьких лиловатых синяков на обнаженной груди и улыбнулась снова, удовлетворенно припоминая. Потом встала и замерла, прислушиваясь.

Кто-то шел к ее двери. Она задержала дыхание. Раздался стук. Он был легким, почти извиняющимся. Барбара прикрыла грудь, как будто дверь была прозрачной, и ждала. Спустя одну или две минуты шаркающие шаги удалились. Она перевела дух. В следующий раз все-таки нужно его впустить. Они уже очень давно не спали вместе. А он все-таки был не так уж плох когда-то. Но, Господи, если сравнить!..

Барбара была урожденной Уилер, из Аксбриджа, родилась «в конце пятидесятых», как она говорила людям, кокетливо привирая. Ее отец работал бригадиром на железнодорожном участке, а мать была простой домашней клушей. Родители нажили шестерых детей. И только Барбара уродилась красавицей. Семья жила в тесном доме с бетонированным двором. Барбара делила спальню с тремя сестрами, которые теперь сами стали такими же, как мать, наседками. С детства Барбара привыкла защищать свое жизненное пространство и вещи с яростью тигрицы. Она смеялась над дешевой одеждой и косметикой сестер, презрительно фыркала, когда они брызгались американскими духами из универмага Вулворта187. Сама же она в пятнадцать лет начала воровать — кремы, духи, лосьоны, отдирая от них ценники и зная, что никто у нее дома не знает марок продукции.

После того как ее сестры пошли работать на местную кондитерскую фабрику, Барбара устроилась секретаршей к адвокату и вступила, как ей казалось, на скользкий склон, который должен был вывести ее из вонючего и уродливого окружения на уровень среднего класса. В тот мир, где не нужно отправляться в парк, полный вопящих детей и брешущих собак, для того чтобы порадоваться траве и деревьям, а можно иметь их в собственном саду. Где люди стирают одежду прежде, чем она действительно испачкается, где мужчины пожимают друг другу руки, а женщины приветствуют друг друга, прикасаясь к напудренным щечкам легкими и ничего не значащими движениями.

Барбара не являлась слишком умной, однако была упорной, работала старательно, не высовывалась, держала рот на замке, но все замечала. Она начала покупать одежду в одном из крупных магазинов в Слофе, стараясь по мере возможностей копировать стиль одежды молодых замужних дочерей владельцев конторы. Так продолжалось почти до ее восемнадцатилетия. Она была все еще девственницей — отчасти потому, что пока еще не встретила того, кто бы ей достаточно понравился, а отчасти потому, что у нее возникла некая смутная догадка по поводу того, что, если она предложит свою девственность серьезному претенденту, это поможет каким-то образом исправить положение, в котором она оказалась благодаря не слишком удачному происхождению. Конечно, Барбара никогда об этом не упоминала, но постоянно переживала, как бы все не выплыло на поверхность из-за того, что большинство сотрудников конторы относились к ней благодушно-покровительственно.

Как раз в ее восемнадцатый день рождения на фирме появился Алан Кейтер. Он был высок, светловолос, с яркими голубыми глазами и курил тонкие коричневые сигары. Он ездил на красной спортивной «кобре» и носил плоские золотые часики. Алан много улыбался, в особенности Барбаре. Он даже прикасался к ней, но всегда мимоходом, так что это ни в коем случае нельзя было расценить как оскорбление: рука, положенная на плечо, легкий обхват за талию рядом с картотечным шкафом. Ее саму поразили вспышки восторга, которые ее охватывали, когда он поступал подобным образом, но Барбара молчала, не сознавая, что ее учащенное дыхание и розовеющая кожа выдавали ее с головой.

Однажды вечером в середине лета Алан задержался в конторе. Он собирался сразу после работы ехать играть в теннис и зашел в гардеробную, чтобы переодеться. Барбара никогда не уходила раньше, чем он. Она по вечерам печатала на машинке и как раз зачехляла ее, когда он возник перед ней в коротких шортах и белой тенниске. Все остальные уже ушли. Алан остановился перед ней и долго смотрел, сначала на лицо, потом — на все остальное. Затем он запер дверь на замок и сказал, что давно ждал этого момента. У Барбары подкосились ноги. Он приблизился к ней и проговорил: «Показать тебе, что ты со мной делаешь?» — и направил ее руку. Перед тем как окончательно забыть обо всем, когда Алан расстегнул ее блузку, Барбара словно наяву увидела их двоих в дверях старой деревенской церкви, себя, конечно же, в белом, а Алана во фраке. Представила, что потом будет шампанское, свадебный торт и другие сладости…

— Ты такая милая, дорогая. — Он расстегнул ей бюстгальтер. — Ну, давай же, в чем дело? Ты же не хочешь сказать, что удивлена?

— Кажется, у меня ноги подкашиваются…

— Это легко исправить. У старины Руперта в кабинете есть кушетка. И зеркало.

Обнявшись, они пошли туда, оставив блузку и бюстгальтер прямо на печатной машинке. Они легли на кушетку, повернувшись к зеркалу и задернутому тюлем окну, выходившему на улицу. Когда Барбара была уже полностью обнажена, Алан пригрозил, что отдернет занавеску. Но, вместо того чтобы испугаться, девушка лишь еще сильнее возбудилась. Он, казалось, точно знал, что нужно делать. Ей почти не было больно, вопреки всему, что она слышала, и она подумала, что все кончилось даже слишком быстро. Она хотела еще, и он не отказал. Спустя час в дверь конторы постучали, Алан улыбнулся и прижал палец к ее губам. Барбара сидела на его коленях и видела, как мимо окна прошла девушка в белом теннисном костюме, с волосами, стянутыми сзади шарфом. Когда они ушли из конторы, было уже почти девять.

После этого они стали встречаться часто, обычно поздно вечером. Алан объяснял, что должен заниматься своими исследованиями. Они уезжали куда-нибудь в пригородный лес, находили там укромное местечко, а если погода была плохой, устраивались у него в машине. Барбара никогда не приглашала его в свою маленькую квартирку и сказала, чтобы избежать неудобных вопросов в дальнейшем, что она сирота. В те вечера, когда они не встречались, она не находила себе места от желания. В конторе Алан никак не выдавал их отношений, он только изредка подмигивал ей, когда никто не мог этого видеть.

В середине зимы Барбара обнаружила, что беременна. Она слегка волновалась, сообщая ему об этом, словно это была исключительно ее вина. Свое признание она закончила вопросом, что же скажут его родители? Он смотрел на нее, сначала будто не веря в услышанное, потом слегка удивленно, а затем обнял и проговорил:

— Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем.

В конце недели Руперт Уинстенли позвал ее в свой кабинет, дал адрес частной клиники в Сент-Джонс-Вуде и чек на сто пятьдесят фунтов. Больше она никогда не видела ни Алана, ни Руперта.

Барбара сделала аборт, скорее потому что была слишком расстроена, да к тому же одинока для того, чтобы придумать какую-то альтернативу. Сейчас, конечно, она поступила бы иначе. Она бы вытянула из них все до последнего фунта. Если уж она не смогла заслужить их уважение или любовь, она позаботилась бы о том, чтобы обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь.

После посещения клиники прошло около месяца. Барбара тогда уже работала в магазине Сейнсбери188. Однажды вечером кто-то постучал в ее дверь. Она приоткрыла и заглянула в щелочку. Там стоял мужчина, от него слегка пахло одеколоном, но намного сильнее пивом. На нем была куртка со значком какой-то компании, галстук в полоску и серые брюки.

— Гм, я… я… о… — пробормотал он и оглядел ее с ног до головы.

— Что вам нужно?

— Я товарищ Алана. Он предположил, что мы могли бы… Ну, понимаешь… Как-то…

Барбара захлопнула дверь. У нее внутри все закипело от гнева. Она почувствовала боль и отвращение. Барбара была не в силах пошевелиться, как будто от движения открылась бы какая-то рана. Ублюдок! Боль постепенно уходила; отвращение, перебрав анналы памяти, полностью перешло на Алана и все, что он сделал с ней. Остался только гнев. Она прислушалась. Шагов не было слышно. «Наверное, он все еще там». Девушка снова открыла дверь. Незнакомец неуверенно улыбался.

— Это недешево вам обойдется, — сказала она и стала наблюдать за его реакцией. Потом подумала: «Иначе иди домой и развлекайся самостоятельно».

— О!.. Гм… Ну ладно… — Мужчина сделал движение, как будто хотел зайти в комнату. Она подперла дверь ногой.

— Сколько у вас есть?

Он порылся в бумажнике, достал пачку купюр, водительские права, детскую фотографию.

— Пятьдесят фунтов…

Это была почти ее месячная зарплата. Барбара распахнула дверь.

— Тогда заходите.

Так все и началось. Рекомендации. Товарищ товарища. Она никогда не оставалась одна, но все равно чувствовала себя неуверенно. У нее теперь всегда были деньги на квартиру. Она получала подарки. Иногда недешевые. Волчью шубу, большой цветной телевизор, отдых в Портофино189, когда жена одного из клиентов легла в больницу. Но уверенности не было. Финансовой. Эмоционально она теперь ощущала себя в полном порядке. Ни к кому из мужчин не испытывала никаких чувств. Она смотрела на них свысока, словно с холма, наблюдая, как они пыхтят, будто неповоротливые морские львы, и презирала их всех.

Барбара никогда больше не собиралась допускать, чтобы ее захватила та золотая волна удовольствия, которая унесла ее от берегов добропорядочности в офисе Уинстенли двадцать с лишним лет назад. Она теперь не могла вспомнить даже фамилию Алана, не то что его лицо.

А потом встретила Тревора Лесситера. Она буквально наткнулась на него в продуктовом магазине. Слишком резко повернув за угол одного из стеллажей, она врезалась своей тележкой в его, и они намертво сцепились. Барбара тут же одарила его сияющей профессиональной улыбкой. Это покорило его, и он совершенно не заметил подвоха.

Это был забавный маленький человечек с круглой головой, седеющими волосами, в пушистом шарфе, хотя день был довольно теплым. «Дорогая одежда», — подумала она, оценивающим взглядом пробежав по его внешности, но, конечно уныло старомодная. Похоже, он из тех людей, что носят мелочь в специальном кошелечке. Они пошли дальше по магазину вместе. Его тележка была уже наполовину полной.

— Похоже, ваша супруга дала вам порядочный список.

— Нет… то есть… — Мужчина запнулся, быстро взглянув на Барбару, и снова перевел взгляд на полки. — Список составляла дочь… А жена умерла.

Едва заметно сбившись с шага, она проговорила:

— О… Я не подумала… Я просто… — Она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Простите меня.

После они пошли в кафе выпить чаю. Едва они уселись, Барбара извинилась и отправилась в дамскую комнату, где отклеила один ряд накладных ресниц и стерла половину помады, добавив чуть-чуть духов. Через некоторое время они снова встретились за чаем, потом обедали в отеле на берегу Темзы. Он подвозил ее на своем красивом старом «ягуаре». Дверцы машины, закрываясь, приятно щелкали, сиденья были из натуральной кожи. В отеле горели свечи в хрустальных подсвечниках, а в стеклянных чашах плавали цветы. Барбара привыкла обедать вне дома, но только не с мужчиной, который не оглядывался поминутно через плечо. Он рассказал ей об аварии, в которой погибла его жена, и о своей дочери. А потом сказал:

— Я хотел бы, чтобы вы познакомились.

На то, чтобы подготовиться к этому, ушло определенное время. Проходил один уик-энд за другим, но у Джуди все время находились какие-то дела. Однако наконец под нажимом отца было выбрано одно из воскресений. В тот день Барбара одевалась очень тщательно: платье с узором из «огурцов» и легкое твидовое пальто. Она почти не накрасилась: лишь нанесла на скулы немного бронзовых румян, на губы светлую помаду и воспользовалась коричневым карандашом для глаз.

Он жил почти в тридцати милях от Слофа.

Они ехали совсем недолго, вдруг машина свернула на дорожку, ведущую к дому. Вначале Барбара подумала, что здесь что-то не то. Что Тревор, должно быть, решил по дороге домой заехать к богатому пациенту или к друзьям. По обе стороны дорожки тянулись лужайки, на которых там и здесь росли деревья, кустарники, цветы. Дом оказался огромной виллой в викторианском стиле с башенкой, резными фронтонами и, как она выяснила позже, семью спальнями. Выходя из машины, Барбара даже поежилась. От желания, надежды и страха.

— Это напоминает мне дом моего отца, — проговорила она.

— О! А где вы жили, дорогая? — Она никогда раньше не упоминала о своей семье.

— В Шотландии. Боюсь, его уже продали, как и все остальное. — Она взглянула на окна и тяжело вздохнула. — Он был неисправимый игрок.

— Надеюсь, ты… — Тревор замолчал на полуслове. Барбара знала, что он хотел сказать, и мысленно проклинала невидимую в доме девочку. Она не ладила с женщинами, у нее даже никогда не было близкой подруги. Ну ладно, решила она, придется действовать по обстоятельствам.

Все оказалось хуже некуда. Дочь сидела надутая и недовольная («Это был любимый мамин стул») и неуклюже раздавала всем чашки с чаем и тарелки с большими мокрыми кусками домашнего пирога. Барбара пыталась разговорить девчонку, но она либо не отвечала вообще, либо говорила о прошлом, когда «мама делала то», или «делала это», или «мы все ездили…»

Одновременно Барбара оглядывалась по сторонам, замечая шелковые мягкие диваны, кресла, вазы с цветами, светлые китайские ковры, прекрасные зеркала и лепнину на потолке. А через стеклянные двери, выходящие на террасу, уставленную высокими вазонами с прекрасными цветами, виднелась безупречная изумрудная лужайка. И тогда она впервые в жизни взмолилась: «Господи, пожалуйста, пусть он сделает мне предложение!» Она поймала себя на том, что стискивает ручку своей тонкой чашечки с неестественной силой, и очень аккуратно опустила ее на стол.

Когда они ехали обратно, Тревор сказал:

— Она привыкнет.

«Конечно нет», — подумала Барбара. Такие не привыкают. Маленькая мерзкая сучка. С прыщавой физиономией и задницей, свисающей почти до земли. Прирожденная старая дева. Она будет жить с папочкой, даже когда ей будет девяносто, не то что девятнадцать.

— Ох, Тревор, ты так думаешь? Я так мечтала познакомиться с ней. — Голос у нее слегка дрогнул. Когда он остановился перед домом, где была ее квартира, Барбара спросила: — Может быть, ты зайдешь ненадолго? Я немного расстроена. — Это было впервые, когда она пригласила его к себе. Он с готовностью выбрался из машины и поднялся по ступенькам.

Ее квартира находилась на Манчетта-роуд, над конторой продавца газет и журналов, в центре города. Она не предложила ему ничего выпить, просто сбросила на стул свое пальто и прилегла на диван с леопардовой обивкой, закрыв лицо ладонями. Он тут же присел рядом.

— Не переживай. — Тревор обнял ее за плечи. Барбара повернулась к нему. В этот момент она походила на ребенка, переживающего огромное горе.

— Я так хотела понравиться ей. Я представляла, как мы будем говорить о платьях, косметике и всем таком… Я думала, что смогу заботиться о ней… о вас обоих… ты считаешь, это глупо, да?

— Милая, конечно же нет! — Он неожиданно как будто в первый раз ощутил тяжесть ее грудей, прижимающихся к его рубашке, запах ее волос. Он приподнял ее лицо и взял за подбородок. Слезы, стоявшие в ее глазах, необычайно тронули его, и он поцеловал ее. На мгновение ее губы податливо раскрылись, он даже успел почувствовать кончик ее языка, но потом Барбара неожиданно оттолкнула его. Она вскочила и отошла в другой конец комнаты, остановилась и повернулась к нему. Грудь ее вздымалась.

— Тревор, как ты мог подумать!.. О!.. Я не знаю, что со мной… я все время о тебе думаю, но… Я не должна была приглашать тебя сюда.

А потом она снова оказалась в его объятиях. На секунду Барбара позволила себе расслабиться и прижаться к нему, заметив, что по крайней мере он будет способен это сделать, когда настанет момент. Еще один долгий поцелуй. Его руки двигались. Она коротко вскрикнула и снова отстранилась.

— Неужели ты думаешь, что…

— Барбара, я… Извини…

— Кем ты меня считаешь?

— Прости меня, дорогая… Пожалуйста…

— Это все просто потому, что я люблю тебя. Да, я это признаю! Я люблю тебя. О Тревор!.. — Она вновь расплакалась. — Ты должен уйти. Это так безнадежно.

Он ушел, но на следующий день снова вернулся. И на следующий. Три недели подряд он приходил, мучился, пыхтел, стоял за дверью, унижался, просил, умолял, морщился и пытался подобрать слова. В тот день, когда он наконец сломался, Барбара чувствовала себя такой несчастной, что даже не потрудилась одеться и сидела у газового обогревателя в пеньюаре.

Они поженились утром тридцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят второго года. В ночь накануне венчания он остался у нее и наконец испытал тот восторг, который ему, с постоянно растущей тоской и досадой, суждено было вспоминать всю оставшуюся жизнь. А потом они поехали в Бэджерс-Дрифт, чтобы сообщить новость Джуди.

И вот теперь — Барбара снова позволила лямке упасть и снова начала рассматривать укус на груди — она поставила это все под удар. Смесь разочарования и скуки заставила ее завести любовника. И какого!.. Всего несколько часов прошло после того, как они расстались, а она уже опять жаждала его. Второй раз в жизни ее уносило этим золотым потоком. Ее тело вновь ощущало то, чего она не чувствовала долгие годы. Она была очень, очень осторожна, но сколько еще она сможет скрывать это? Однако остановиться уже не могла. Он сейчас был необходим ей как воздух. Женщина легла в постель и некоторое время лежала, вновь вспоминая ритмичные движения любви, потом она провалилась в глубокий сон без сновидений.

## Глава 2


Установленное полицейское ограждение вокруг дома мисс Симпсон вызвало больше интереса, чем целый взвод сержантов Троев. Казалось, половина деревни собралась здесь, игнорируя явно ложное заявление дежурного констебля о том, что здесь не на что смотреть.

Эксперты на месте преступления расторопно и методично обследовали весь дом. Барнеби бродил вокруг, потом вышел в сад. Осиротевшие пчелы гудели в своих ульях. Он без всякого удивления заметил, что каждый незасаженный кусок земли уже заполонили сорняки. Он вернулся к черному ходу и пахучей дуге ампельных роз сорта «кифтсгейт».

— Мы нашли это под лавровыми кустами неподалеку от окна кладовой, сэр. — Один из экспертов показывал ему садовую тяпку уже в полиэтиленовом пакете с биркой. — Вероятно, ей воспользовались для того, чтобы уничтожить следы на земле. Кто-то точно выходил отсюда этим путем.

Ко времени ланча все работы были завершены. Машина уехала, увозя все раздобытые улики на лабораторный анализ, ограждение сняли, а команда экспертов направилась подзаправиться пивом и бутербродами в «Негритенок». Спустя полчаса они выехали из деревни, направляясь в ближайший буковый лес. Большая часть толпы к этому моменту уже разошлась, но Барнеби успел услышать, как женщина, стоявшая у паба, сказала мальчугану:

— Робби, беги домой и скажи маме, что полицейские поехали вон туда.

Мальчишка бросился к двери, и вскоре после того, как они припарковались на маленькой площадке на обочине у края леса, очередная группа любопытных уже тоже была на месте.

В лесу пришлось огородить изрядный кусок. Эксперты группы составили его план и принялись прочесывать каждую секцию в поисках чего-либо, на чем могли остаться отпечатки пальцев. Барнеби объяснил им, где ходил он сам и мисс Беллрингер. Любопытные облепили ленты ограждения, старательно вытягивая шеи. Один мужчина поднырнул под ленту со словами:

— Это, знаете ли, свободная страна, мы же пока не в России! — но был тут же препровожден обратно.

Мощная дама с ретривером на поводке прокричала:

— Я уверена, Генри мог бы вам помочь!

Барнеби смотрел, стараясь не мешать экспертам. Он поймал себя на том, что начинает нервничать. Спешить в таком деле нельзя, но сколько уже времени потеряно даром. Пока появятся результаты, пройдут еще сутки. Ему казалось, что все в его руках рассыпается в пыль, как только он начинал что-то делать. Он поманил за собой сержанта Троя и поспешил обратно к машине.


На самом деле понадобилось меньше суток. Экспертный отдел никогда не закрывался, кроме праздничных дней, так что Барнеби получил отчеты с места преступления уже наутро следующего дня. Он внимательно прочитал их все, а теперь сидел, глядя на ряд выжидающих лиц в одной из комнат для допросов.

— Нам необходимо узнать, — проговорил он, запивая первую за сегодняшний день таблетку последним глотком кофе, — где были и чем занимались после обеда семнадцатого числа все жители деревни, включая тех детей, кто не был в школе. А также вечером того же дня, понятно? Вот бланки. Список адресов на доске в коридоре.

— Когда заканчивается интересующий нас период времени, сэр? — спросил сержант Трой, который уже забыл о своем прежнем недовольстве и горел желанием угодить инспектору. — Нужно ли выяснять, к примеру, видел ли кто-нибудь, как она возвращалась из леса?

Барнеби взглянул на сержанта. Он прекрасно помнил о прежнем скептицизме молодого человека и удивлялся, как быстро тот умудрялся сбрасывать неподходящее отношение, словно змея старую шкуру. Он ничего не знал о личной жизни Троя, но подозревал, что и в ней он так же легко может менять свои привязанности и убеждения.

— Да, конечно, это хорошо было бы знать, но, увы, в реальной жизни нам редко так везет. Я считаю, на данном этапе вы должны охватить в целом период времени от двух пополудни до полуночи. Нам известно, что мисс Симпсон в восемь вечера была еще жива, так как в это время она звонила по телефону.

— Откуда мы знаем, — спросил молоденький полицейский, — что те люди, которых она предположительно увидела, вообще из деревни?

— Мы не можем определить наверняка, но это точно был кто-то из ее знакомых. К тому же нигде в поле на краю леса не нашли следов припаркованного автомобиля. А единственное оставшееся место, где можно было припарковаться, выезд с Черч-лейн, хорошо просматривается от последнего деревенского дома. Его владелец большую часть дня провел в саду и абсолютно уверен, что никаких машин не видел. Это означает, что, кто бы ни был тогда в лесу, он пришел туда пешком.

— Значит, мы ищем того, у кого нет алиби на часть дня после обеда и вечером?

— Вероятно так. Я практически не сомневаюсь, что речь идет о паре людей. В отчете сказано, что на земле на лесной поляне лежал ковер, вернее, толстый шотландский плед. — Он заметил, как сержант Трой подмигивает сотруднице Брайли и толкает ее в бок, так что та даже уронила карандаш. — А поломанные и помятые растения вокруг указывают на то, что на этом месте подобная встреча происходила не однажды.

— Сэр, по-моему, это невероятно, — снова выступил Трой. — Я имею в виду очень странно, если ее действительно убили из-за того, что она застукала кого-то за этим… — Он прокашлялся. — Как-то это несколько… несовременно. Сейчас же тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Кто в наше время так волнуется из-за супружеской неверности или чего-то подобного?

Барнеби, никогда в жизни не изменявший жене, ответил:

— Вы будете удивлены. Люди до сих пор разводятся из-за супружеских измен. Лишаются наследства. Измены разрушают семьи. Уничтожают веру людей друг в друга. — Почти все смотрели на него ничего не выражающими взглядами. Лишь один-два человека понимающе кивали. Он поднялся. — А теперь можете приступать.

— Хорошо, что их видели после обеда, сэр. В это время многие на работе, так что проще будет исключить непричастных.

— Мы не знаем, когда именно их видели. Это могло быть и в семь вечера. В это время еще светло.

— О! — Трой вел машину аккуратно, не спуская глаз со спидометра. — Они же могли прийти пешком из Гесслер-тай, чтобы не светиться. Это ведь недалеко.

— Да. Возможно, нам понадобится расширить область поисков.

— Но, конечно же, если это и была пара, вовсе не обязательно, что они оба замешаны в убийстве.

Эта мысль уже приходила Барнеби в голову. Вполне вероятно, что один из этой пары был совершенно свободен и разоблачение ничем ему не грозило. Или же, даже если оба они имели законных супругов, все равно лишь один мог находиться в такой ситуации, что предпочел бы убийство раскрытию измены. К тому же речь не обязательно должна была идти о финансовых потерях. Барнеби не исключал возможность того, что мисс Симпсон убили исключительно из-за того, чтобы просто не расстраивать чьего-то законного супруга. В конце концов, бывает так, что кто-то искренне любит своего партнера и одновременно не может устоять против искушения перепихнуться в стогу или, как в данном случае, в лесу. Они въехали в Бэджерс-Дрифт, миновав две полицейские машины, уже припаркованные у «Негритенка». Расследование шло полным ходом.

Барнеби произнес:

— Я начну с Лесситеров. Вон тот большой дом со львами.

Сержант Трой тихо и с завистью присвистнул, подъезжая к дому, и позволил себе немножко показать класс, остановившись с разворотом в облаке пыли и щебня. Барнеби со вздохом выбрался из машины. Он постучал, воспользовавшись древним дверным молотком, и, пока ждал, разглядывал фонари и резную доску, на которой значились готическим шрифтом, как будто из фильма ужасов, часы приема доктора Лесситера.

Похоже, Барнеби суждено было изучить приемную доктора во всех подробностях. Он еще раз ходил туда вчера, чтобы сообщить доктору о данных вскрытия. Нельзя сказать, что эти новости тот выслушал с удовольствием. Тревор Лесситер взглянул на него недоверчиво, проговорив почти тем же тоном, что до этого Джордж Баллард: «Цикута?» — и рухнул в кресло. Он был настолько поражен, что и не подумал предложить Барнеби тоже присесть. Даже его пальцы на какое-то время замерли.

— Но что же заставило вас начать копаться в этом после того, как я ничего не обнаружил? — Он быстро занял оборонительную позицию.

— Нас попросили разобраться в этом деле.

— Кто? Наверное, та чокнутая старая карга. — Он заметил легкую перемену в выражении лица Барнеби и попытался успокоиться. — С вашей стороны было бы очень любезно поставить меня в известность.

— Но я как раз и пришел за этим.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду — предварительно.

Приближающиеся шаги вернули Барнеби к реальности. Дверь открыла девушка. Припомнив слова доктора Балларда об «исключительно невзрачной» дочери, Барнеби сразу же догадался, что это она и есть: низенькая, едва ли чуть выше пяти футов, и полная. Все ее тело казалось каким-то рыхлым, губы безвольно расплывшимися, жесткие волосы торчали дыбом, обрамляя лицо проволочным нимбом. Красивыми были лишь большие ореховые глаза, время от времени начинавшие часто моргать. Эта привычка придавала девушке нервный, но вместе с тем несколько вызывающий вид: она казалась человеком, который твердо решил выбраться из состояния вечной неуверенности в себе.

Барнеби объяснил, зачем они пришли, и она впустила их в дом. Он шел за Джуди Лесситер по коридору. Ее ноги, мелькающие под подолом бесформенного платья-колокола, были весьма примечательными: очень толстые у коленей, к лодыжкам они резко становились тоньше и посему походили на перевернутые кегли. Она толкнула дверь гостиной и вошла, Барнеби, не отставая, следовал за ней.

Доктор Лесситер поднял глаза от газеты, потом положил ее с довольно рассерженным видом.

— Господи боже, я надеялся, что попрощался с вами окончательно!

— Увы, но мы проводим формальное расследование…

— И уже перевернули всю деревню вверх тормашками!

— В случае необъясненной смерти…

— Женщина по ошибке съела цикуту. Прямо за Черч-лейн ее целое поле. Семена разносятся повсюду. Очевидно, они попали и к ней в сад и там проросли. Что тут еще выяснять?

— Мы опрашиваем всех жителей деревни, где они находились в интересующий нас день. То есть в пятницу, семнадцатого июля, после обеда и вечером.

Доктор раздраженно хмыкнул, отшвырнул газету, поднялся, повернувшись к инспектору спиной, и уставился в камин.

— Ну ладно… Раз уж мы обязаны. Я после обеда посещал пациентов на дому… А потом, ве…

— Папа, ты посещаешь пациентов по вторникам и четвергам. — Джуди говорила спокойно и рассудительно, но Барнеби показалось, что он заметил неприятную улыбку.

— Что? Ах, да… простите. — Лесситер взял в руки какой-то журнал и начал перелистывать его, демонстрируя отсутствие заинтересованности. — Конечно же я был дома. Немножко покопался в саду, но бо́льшую часть времени смотрел финал… Какая была игра! Просто превосходно!..

— А вечером?

— Боюсь, я все так же был здесь. Скучный выдался день, на самом деле.

— А ваша жена все это время находилась с вами?

— Часть вечера да. А днем она ездила по магазинам.

— Благодарю вас. Мисс Лесситер?

— Днем я была на работе. Я работаю в Пиннере190 в библиотеке.

— А вечером?

— …здесь…

Оба полицейских заметили весьма драматичное изумление, появившееся в глазах доктора при этом заявлении, на что он явно и рассчитывал. «Око за око», — подумал Барнеби.

— Ну… — выдавила она, — я немножко прогулялась… стояла такая хорошая погода.

— Вы помните, во сколько это было?

— Извините, нет. Я гуляла совсем недолго.

— А куда вы ходили?

— Просто по Черч-лейн, прошлась с полмили по полям, потом вернулась.

— Вы кого-нибудь встретили по дороге?

— Нет.

— Вы не заметили ничего необычного, когда проходили мимо коттеджа «Улей»?

— Нет… Кажется, шторы были закрыты.

— А во сколько вы вернулись?

Она безразлично пожала плечами.

— Вы не можете нам в этом помочь, доктор Лесситер? — спросил Барнеби.

— Нет. — Доктор вернулся на свое место и снова погрузился в чтение газеты. Барнеби только собрался спросить, могут ли они поговорить с миссис Лесситер, как она сама появилась в дверях у него за спиной. Он сразу же догадался об этом по мгновенной перемене в атмосфере. Доктор, бросив взгляд через плечо инспектора, с большим рвением принялся читать, что само по себе не могло быть естественным, Джуди надулась, а сержант Трой непривычно покраснел.

— Мне показалось, что я слышу голоса.

Миссис Лесситер опустилась в кресло у окна, положила ноги на маленькую табуреточку и улыбнулась полицейским. «Она точно с журнального постера», — подумал Трой, разглядывая аппетитные округлости под тканью махрового домашнего костюма, пышные волосы и пухлые блестящие губы. На ее стройных загорелых ножках поблескивали золотистые сандалии на высоком каблуке. Барнеби решил, что на самом деле она вовсе не так молода, как пытается казаться благодаря большим усилиям и столь же большим деньгам. Ей вовсе не тридцать с небольшим, а далеко за сорок, если не под пятьдесят.

В ответ на вопрос инспектора она сказала, что днем была в Каустоне, делала покупки, а вечером — дома, за исключением небольшого промежутка времени, когда уезжала покататься.

— Вы ездили куда-то по делу?

— Нет… Понимаете… Если честно, мы немного повздорили, правда, Пусик?

— Не думаю, что наши семейные разборки представляют интерес для полиции, дорогая…

— Я чересчур много потратила на платья, и муж рассердился, так что я взяла «ягуар» и немножко покаталась по округе, пока не решила, что он уже, наверное, поостыл. Тогда я вернулась домой.

— И это было?..

— Кажется, я уехала где-то около семи. Меня не было примерно час.

— А мисс Лесситер была здесь, когда вы вернулись?

— Джуди? — Миссис Лесситер нахмурилась, глядя в сторону девушки, но как будто сквозь нее, словно не понимая, что та вообще здесь делает. — Понятия не имею. Она много времени проводит в своей комнате, как все подростки. Ну вы же понимаете.

Барнеби не назвал бы фигуру, мрачно занимавшую полкушетки, подростком. Это слово предполагало не только отсутствие уверенности в себе, растерянность и бунт, но и некую хрупкость (хотя бы внутреннюю) и молодость. А Джуди Лесситер словно родилась уже женщиной средних лет.

— Миссис Лесситер, вы нигде не останавливались? Например, чтобы выпить?

— Нет.

— Хорошо, благодарю вас. — Вставая, Барнеби услышал стук крышки почтового ящика. Джуди вскочила и выкатилась из комнаты. Ее мачеха взглянула на Барнеби.

— Она влюбилась. Каждый раз, когда приносят почту или звонит телефон, у нас тут разыгрывается целая драма. — Ее язвительная улыбка относилась ко всем троим мужчинам сразу. Она словно спрашивала: ну разве это не смешно? — Он тоже кошмарный человек, но чертовски симпатичный, а это еще больше все усугубляет.

Костяшки пальцев Тревора Лесситера побелели. Джуди вернулась с пачкой писем. Одно она швырнула на колени Барбаре, а остальные закинула на ту сторону экрана из «Дейли телеграф». Ее отец неодобрительно прищелкнул языком.

Когда они покидали дом, Барнеби остановился, любуясь превосходными клематисами сорта «Мадам ле Культ», взбирающимися по портику. Прежде чем пойти дальше, он оглянулся на окно гостиной, откуда они только что вышли. Барбара Лесситер стояла, уставившись невидящим взглядом в сад. Ее лицо превратилось в маску ужаса. Пока Барнеби смотрел, она скомкала письмо в плотный шарик и сунула его в карман.


— Что случилось?

— Ничего. — Барбара вернулась в кресло. Ей очень хотелось крепкого черного кофе. Все необходимое стояло на столике у дивана. Но она не доверяла своим дрожащим рукам.

— Ты под своей парижской замазкой белая, как та простыня. — Джуди в упор смотрела на старшую женщину. — Ты, часом, не беременна?

— Нет конечно!

— Нет конечно, — эхом отозвалась Джуди. — Тебе уже поздно, правда?

— Тревор, у тебя нет сигареты?

Ее супруг, не отрываясь от газеты, ответил:

— Они у меня на письменном столе.

Барбара взяла сигарету из пачки, стуча ею по столу так сильно, что едва не сломала. Потом прикурила от серебряной зажигалки в форме футбольного мяча и встала у окна, спиной к присутствующим. Тишина, полная невысказанной враждебности, затянулась.

Джуди Лесситер направила свой горящий взгляд на отцовскую газету. Ей очень хотелось бы в прямом смысле прожечь бумагу, словно солнечным лучом через лупу. А потом увидеть, как она темнеет, обугливается и превращается в золу, оставляя дырку, через которую выглядывало бы его глупое удивленное лицо.

Прошло уже пять лет с того дня, как они оба появились на пороге этого дома с одинаковыми золотыми ободками на пальцах. В ночь перед этим отец не ночевал дома, он сказал, что сидел у постели умирающего пациента. Джуди до сих пор не могла простить ему этой лжи, которая, на ее взгляд, являлась самой отвратительной. Она даже теперь не была уверена, что все еще любит его. Удовольствие, которое Джуди испытывала, глядя на его ежедневное унижение, свидетельствовало явно против этого.

С самого начала она изо всех сил сопротивлялась не вполне искренним советам Барбары по поводу одежды, макияжа и дизайна своей комнаты. Ей она нравилась такой, какой была — старые игрушки, лоскутное одеяло, школьные учебники и все прочее, — и от предложения Барбары по поводу того, как сделать обстановку более женственной (шторки с оборочками, слюнявые обои Пьеро и ковер с рисунком из ракушек), ее тошнило. Джуди говорила себе, что слишком умна, чтобы читать идиотские журналы, за которыми Барбара провела, наверное, полжизни. Как будто можно стать новым человеком, заморив себя голодом и выщипав брови. Но псевдоматеринских советов надолго не хватило, и вскоре Барбара скатилась к повседневной рутине, которая так и осталась с тех пор неизменной. Она отдавала указания горничной, ходила к парикмахеру, в спортивный клуб и по магазинам одежды и изучала дома то, что Джуди звала «Гарпий-базар и прочее страхолюдство».

Джуди не была счастлива. Она перестала испытывать это чувство с того самого дня, когда умерла ее мать. То есть в том смысле, как может быть счастлив единственный ребенок любящих родителей. Но несчастье тех двоих, что жили теперь в их доме, доставляло ей некое удовлетворение. А еще был Майкл Лэйси. Или, вернее, не был. И никогда не будет. Об этом она напоминала себе всякий раз, когда крохотный червячок надежды пробирался в ее сердце. Не потому, что Майкл был таким красивым (даже после несчастного случая у него все равно оставалось самое прекрасное в мире лицо), а из-за его работы. Художник должен быть свободен. Только на прошлой неделе он сказал ей, что собирается в путешествие: учиться живописи в Венеции, Флоренции и Испании. В совершенно расстроенных чувствах она воскликнула: «Когда, когда?!», — но он только пожал плечами и произнес: «Когда-нибудь… Скоро». После того как состоялась помолвка его сестры Кэтрин, та редко появлялась дома, и Джуди иногда приходила к нему в коттедж, прибиралась, варила ему кофе. Правда, не слишком часто. Она старалась появляться там пореже, втайне надеясь, что он начнет скучать по ней.

Две недели назад Майкл взял ее за руку и подвел к окну, взялся за подбородок, рассматривая ее лицо, а потом сказал:

— Я бы хотел тебя нарисовать. У тебя удивительные глаза. — Он говорил отстраненно, как будто был скульптором, а она — интересным обломком камня, но сердце Джуди растаяло (вот оно, настоящее обновление!), и ее мечты обрели новую силу. Однако с тех пор он больше ни разу не упоминал об этом. Несколько дней назад она снова пришла к коттеджу, увидела через окно, что он работает, и, не найдя в себе смелости, чтобы потревожить его, тихонько побрела обратно. Больше Джуди туда не возвращалась, боясь, что нежеланный визит лишит его терпения и приведет к тому, чего она боялась больше всего — окончательному разрыву.

Тревор Лесситер свернул «Телеграф» и посмотрел на дочь, которая, как обычно, будто находилась где-то в другой реальности. Он не понимал, что творится у нее в голове, и как это возможно — быть рядом с человеком каждый день и при этом скучать по нему, словно он отсутствует. Он радовался, что она не стала, вопреки настойчивым намекам Барбары, переезжать на квартиру в Пиннере, «чтобы быть поближе к работе». Джуди теперь не делала ничего по дому. А раньше она с такой гордостью полировала вещи своей матери и расставляла цветы. Теперь же то, с чем не справлялась миссис Холланд, так и оставалось несделанным. А когда они с Барбарой ругались (что в последнее время происходило едва ли не постоянно), он замечал в глазах Джуди удовольствие, которое глубоко ранило его. Он знал, что она думает: «Так ему и надо». Тревор смотрел на свою жену, на ее высокую грудь и тонкую талию, и у него кружилась голова от желания. Но не от любви. Он теперь понимал, что уже не любит ее, и даже не знал, любил ли когда-то, но она все еще сохраняла власть над ним. Очень большую власть. Если бы только он смог поговорить с Джуди. Постараться объяснить ей, как его завлекли, почти что обманом, в этот брак. Конечно, сейчас, когда она сама влюбилась, она поняла бы его. Но он дрожал при одной мысли об этом. Тревор знал, что молодежь всегда нервирует, даже оскорбляет открытие сексуальности в собственных родителях. А постоянное безразличие и недоброе отношение дочери теперь вызывали подобные же чувства и в нем самом. Несколько лет назад он ни за что бы в подобное не поверил.

Тревор вспоминал, как после гибели матери она ждала его возвращения после срочных поздних вызовов, грела ему шоколад, а потом следила, чтобы он обязательно его выпил. Джуди принимала с крайней аккуратностью все сообщения для него и выслушивала болтовню пациентов с вниманием и сочувствием, которое должна была демонстрировать его супруга. Когда он сейчас смотрел на ее грустное пухлое лицо, ему казалось, что он отрекся от чего-то бесценного, променяв его на дешевку.

Барбара Лесситер чувствовала, как твердый бумажный комок давит ей на бедро, стоит ей пошевелиться. Она пыталась придумать в миллионный раз за последние пять минут, где же, черт возьми, ей взять пять тысяч фунтов.

## Глава 3


— Куда теперь, сэр?

— Так, в Бернэм-Кресчент живет миссис Куин…

— Я думал, муниципальными домами займутся другие.

— К ней я поеду сам, она убиралась у мисс Симпсон. А потом зайдем в то подозрительно милое бунгало и в четыре следующих коттеджа, а еще на ферму Трейса, точнее, в Тай-хауз.

— Хотите посмотреть на местную аристократию? Сливки общества, так сказать?

— Я обойдусь без ваших обобщений, Трой. Просто смотрите, слушайте и все хорошенько запоминайте.

— Понял, шеф.

— И записывайте, если придется. Начнем, пожалуй, с фермы, а потом двинемся дальше.

Над главным входом в жилой дом размещалось изящное окно-витраж в побеленной раме с причудливыми завитушками. У фасада магнолия в полном цвету прижималась крупными восковыми чашами цветов к окнам. Сержант Трой потянул за бронзовую ручку звонка, и где-то очень далеко что-то звякнуло. Барнеби представил, что, может быть, у них в кухне сохранился застекленный ящик красного дерева с рядом маленьких колокольчиков, каждый под своей биркой: маленькая столовая; прачечная; кабинет; детская… Никто не выходил.

— Похоже, у прислуги сегодня выходной. — Трой не умел шутить. Его замечание прозвучало как откровенная насмешка. Он вслед за Барнеби обошел дом, борясь с неприятными воспоминаниями. Его матери всегда приходилось снимать фартук, прежде чем идти открывать дверь. И повязанный на голове шарф. Он представлял ее, нервно приглаживающую волосы перед зеркалом в холле, поправляющую воротничок. «К вам миссис Уиллоус, миледи».

Они вышли на мощеный булыжником задний двор, и тут же им навстречу поспешил маленький пес, очень худой, с седой мордой и пестрой шерстью на груди. Это был старый джек рассел терьер, очевидно, уже плохо видящий. Он понял свою ошибку, только когда двое мужчин оказались близко. Трой наклонился, чтобы погладить пса, но тот безутешно отвернулся и потрусил назад. Барнеби подошел к черному ходу.

— Может быть, здесь нам больше повезет.

Дверь была распахнута настежь, открывая взгляду обширную кухню. За разделочным столом лицом к двери сидел мужчина, на лице которого застыло выражение полнейшего уныния. Он подпирал голову рукой, плечи его были печально опущены. Рядом с ним, спиной к Барнеби, на краешке стола примостилась девушка. Барнеби увидел, как она наклонилась, коснувшись плеча мужчины. Тот тут же схватил ее за руку, потом, подняв глаза, увидел только что вошедших и вскочил. Девушка повернулась к ним не так поспешно.

Спустя годы после закрытия дела Барнеби помнил, как впервые встретился с Кэтрин Лэйси. На ней было шелковое платье с полосками цвета слоновой кости и яблочно-зеленого, и она оказалась самым привлекательным существом, которое видел инспектор в жизни. Причем ее красота не ограничивалась обычным совершенством лица и фигуры (хотя и такое встретишь нечасто); она носила тот оттенок неземного совершенства, который можно было сравнить лишь со светом далекой звезды. Она поражала в самое сердце. Девушка направилась к ним, ее губы приоткрылись в выжидающей улыбке.

— Прошу прощения, вы, наверное, долго звонили? Здесь, в кухне, не всегда слышно звонок. — Барнеби пояснил цель их прихода. — О, конечно, входите, пожалуйста. Мы все были так поражены, когда узнали, что полиция заинтересовалась этим делом, правда, Дэвид? — Мужчина, который снова уселся на стул с круглой спинкой, ничего не ответил. — Она ведь учила моего отца, я имею в виду мисс Симпсон. Мои родители очень любили ее. Да, кстати, я — Кэтрин Лэйси. А это Дэвид Уайтли, наш управляющий.

Барнеби кивнул и начал расспрашивать ее о том, что она делала в интересующий полицию день, одновременно краем глаза следя за мужчиной за столом. Ростом он был выше шести футов, с бронзовой, слегка обветренной кожей, как человек, постоянно работающий на открытом воздухе, с живыми яркосиними глазами и льняными волосами, достаточно длинными. Ему, вероятно, было под сорок; его вид теперь казался скорее недовольным, чем унылым. Барнеби задумался, а что бы произошло здесь, не появись они с Троем на пороге? Чем являлся жест девушки, коснувшейся его плеча — попыткой успокоить? Или лаской? И к чему привело бы то, как он поймал ее за руку? К отпору? Или к поцелую?

— Бо́льшую часть дня я провела в сельском клубе, мы готовились к воскресному празднику. Ну, знаете… устанавливали помост… убирались… Я помогала Женскому институту готовить плакаты.

— Понятно, — кивнул Барнеби, безуспешно пытаясь представить себе мисс Лэйси в Женском институте. — А во сколько вы ушли?

— О, думаю, около четырех. Но может, и раньше. Генри может подтвердить — я не умею следить за временем.

— И оттуда вы отправились сразу домой?

— Да, чтобы взять машину. Потом я поехала к зернохранилищу, что у Хайтон-энда, забрать Генри. У него там контора… — Девушка неожиданно замолчала, потом продолжила: — Послушайте, может быть, было бы удобнее говорить с нами обоими сразу? Мы в это время обычно пьем кофе в гостиной. Присоединяйтесь к нам!

Барнеби отказался от кофе, но согласился с ее предложением.

— Дэвид, идем с нами. — Она снова улыбнулась, на этот раз мужчине у стола, и все трое последовали за ней, созерцая ее вид сзади, который был почти столь же неземным, как и спереди, через холл и дальше по длинному, застланному ковром коридору. По одной его стене висели холсты из наследства Трейсов в причудливых рамках, по другой — нежные акварели, на которые Барнеби бросил завистливый взгляд специалиста. Двойные стеклянные двери в конце коридора, с такими же завитками и петлями железной рамы, как и окно над входом, вели в оранжерею. Барнеби сумел разглядеть сквозь стекла ровные лужайки, изящно подстриженные деревья и сверкающие струи фонтана. «Может быть, тут и павлины есть», — подумал он. Кэтрин через плечо обратилась к нему:

— Кроме Генри сейчас здесь живет только один человек — это Филлис Каделл, его невестка. Ее комната наверху. — Она внезапно повернула направо и распахнула перед ними дверь гостиной.

Гостиная оказалась сильно вытянутой в длину. Стены были оклеены сливочно-абрикосовыми обоями в крапинку, блестящий медовый паркет покрывали богатые персидские ковры. По потолку тянулись гирлянды золоченых листьев. В дальнем конце комнаты перед камином в инвалидной коляске сидел мужчина. Огонь не горел, а вместо дров очаг занимали белые цветы с серебристыми листьями. Ноги мужчины были укрыты дорожным пледом. Лицо его выглядело мрачным, почти жестоким. От носа к углам рта тянулись две глубокие складки, в волосах мелькала седина. Он слегка сутулился. Барнеби, узнав позднее, что Генри Трейсу всего сорок два, был удивлен. Дэвид Уайтли сел ближе всех к своему хозяину, и Барнеби задумался, не намеренно ли он это сделал. Больший контраст трудно было вообразить. Даже в расслабленном состоянии Уайтли окружала атмосфера агрессивной жизнеспособности. Его руки и ноги, прямые и сильные, едва не разрывали ткань штанов и рубашки. «Ковбой Мальборо», — усмехнулся Трой. Кэтрин объяснила, зачем пришли полицейские, потом уселась на табурет рядом с креслом Трейса и взяла его за руку.

— Ужасная история, — проговорил он, — неужели все-таки было совершено преступление?

— На данном этапе мы пытаемся это выяснить, сэр.

— Не могу поверить, что кто-то мог желать ей зла, — продолжал Трейс, — это была добрейшая душа на земле.

«Он не добавил, — заметил Трой, доставая блокнот с бланками, — что она учила его мать. Наверное, этот ходил в частную школу. Самое место для таких».

— Я ведь видела ее в день смерти, — сказала Кэтрин. В ее голосе не слышалось того слегка непристойного восторга, которым обычно сопровождаются подобные заявления.

— Когда это было? — спросил Барнеби, глядя на Троя, который всем своим видом демонстрировал крайнее внимание.

— Утром. Не помню, когда именно, но я заходила к ней. Она обещала мне мед для ярмарки. И еще дала мне немного петрушечной настойки. Она всегда была такой щедрой.

— И это была последняя ваша встреча? — Кэтрин кивнула. — Тогда вернемся к послеобеденному времени… Около четырех вы ушли из клуба… взяли машину…

— И поехала за Генри в контору. Я забрала его, мы вернулись домой, поужинали и провели вечер, споря…

— Обсуждая.

— …обсуждая… — она покачала головой и взглянула на него дразнящим взглядом —…новый розарий. Я ушла примерно в половине одиннадцатого.

— Значит, вы не живете здесь, мисс Лэйси?

— До следующей субботы — нет. В этот день у нас свадьба. — Она обменялась взглядами с мужчиной в коляске. Ее был просто обожающим, но его — не только восхищенным, но и триумфальным. Триумф коллекционера, заметившего редкостный экземпляр и вопреки всему все-таки добывшего его.

«Когда у тебя есть деньги, — подумал сержант Трой, — ты можешь иметь все».

— Я живу в домике рядом с буковым лесом. Его называют коттеджем «Холли». Он, в общем-то, уже за пределами деревни. — Глаза девушки затуманились, и она добавила так тихо, что Барнеби едва расслышал: — Со своим братом Майклом. — Инспектор уточнил местоположение коттеджа, и она объяснила, добавив: — Но сейчас вы его там не застанете. Он поехал в Каустон покупать кисти. — Делясь даже такой невинной информацией, она, казалось, словно переживала из-за чего-то. Ее губы сжались, лоб прорезали морщины. Трейс нежно погладил ее по волосам, как будто успокаивал беспокойное животное.

— По дороге домой вы проходили мимо дома мисс Симпсон?

— Да.

— Вы никого не видели? Может быть, слышали что-то или заметили что-нибудь необычное?

— Боюсь, что нет.

— А там горел свет? Занавески были опущены?

— Извините… Я не помню.

— Благодарю вас. — Барнеби переключился на Генри Трейса. Он чувствовал, что в данном случае допрос чисто формален, однако не мог не спросить его, чтобы не показаться бесчувственным, если не сказать хуже. Хотя, наверное, Трейс в своей коляске мог доехать до дома мисс Симпсон и отравить старушку (в таком случае его нареченная лгала о проведенном вместе вечере), но вряд ли можно было представить его предающимся утехам в лесу, даже если допустить столь невероятную возможность, что мужчине, который собирается жениться на Кэтрин Лэйси, может чего-то не хватать. И в лесу не обнаружили следов колес. Барнеби решил, что его паралич, вероятно, истинный. Действительно, это только в фильмах сильные здоровые мужики годами прикидываются инвалидами, чтобы в надлежащий момент вскочить с инвалидного кресла и совершить идеальное преступление.

— Вы подтверждаете то, что мисс Лэйси говорила о вашем совместном времяпрепровождении, мистер Трейс? — Со стороны Троя донесся шелест страниц.

— Да, подтверждаю.

— А когда вы были в конторе, там находился кто-нибудь еще?

— О да. Там стоят трактора. И склад удобрений там же. И бункер с зерном… подсобные строения. Там всегда очень оживленно.

— Какова площадь фермы?

— Пять тысяч акров.

Карандаш Троя отчаянно царапал бумагу.

— Не могли бы вы назвать мне фамилию вашего врача?

— Моего врача? — Генри Трейс удивленно взглянул на Барнеби. Потом удивление исчезло. Он произнес: — Ах да, понимаю… — Складки на его лице заострились. Он улыбнулся, но в улыбке не было и тени удовольствия или веселья. — Мой врач — Тревор Лесситер. Но лучше поговорите с мистером Холлингсвортом из Лондонского университета. — Помолчав секунду, он с горечью добавил: — Он может подтвердить, что мой паралич подлинный.

Девушка, расположившаяся у его ног, возмущенно ахнула и сердито уставилась на Барнеби. Трейс проговорил:

— Все нормально, дорогая. Они обязаны об этом спрашивать. — Но она продолжала смотреть на полицейских все с тем же выражением, пока Барнеби расспрашивал Дэвида Уайтли. Трой подумал, что так она даже красивее, чем прежде. Управляющий фермой отвечал кратко. Он сказал, что в тот день работал.

— А где именно?

— В трех милях по дороге в сторону Гесслер-тай. Чинил ограду. Дня за два до этого там произошла жуткая авария, большой кусок забора просто снесли.

Барнеби кивнул.

— А потом, когда закончили?

— Я поехал в Каустон, чтобы заказать сетку, а затем вернулся домой.

— Ясно. Вы не заезжали в контору?

— Нет. Это было уже почти в шесть. Я, видите ли, не обязан отмечаться, когда прихожу и когда ухожу. Я не наемный работник. — Он старался говорить беззаботно, но в голосе слышалось легкое раздражение.

— Вы живете?..

— У Витчеттсов. Дом с зелеными ставнями напротив паба. Получил жилье вместе с работой.

— А как вы провели вечер?

— Принял душ. Выпил. Немного посмотрел телевизор. Потом съездил в Гесслер, пообедал там в «Медведе», пообщался с ребятами.

— Во сколько это было?

— Примерно в половине восьмого, наверное.

— Вы не женаты, мистер Уайтли?

— Какое ваше дело?

— Дэвид! — воскликнул Генри Трейс. — Зачем ты…

— Прошу прощения, но я действительно не понимаю, какое отношение это имеет к смерти старухи, которую я вообще-то почти и не знал. — Он упрямо замолчал, сложил руки на груди и скрестил ноги. Барнеби, не проявляя ни малейшего любопытства, спокойно сидел в своем кресле. Генри и Кэтрин казались смущенными. Трой саркастически разглядывал напряженные икры и бицепсы Уайтли. Он-то знал таких. Изображает из себя жеребца. А сам, наверное, ни на что не способен без полудюжины пива и мягкого порно. Тишина затягивалась. Потом Дэвид Уайтли нарочито громко вздохнул.

— Ну хорошо, если вам так уж необходимо знать, то я женат, но мы уже три года не живем вместе. Мы разошлись незадолго до того, как я начал здесь работать. Моя жена — преподаватель естественных наук на дому, живет в Слофе. И, чтоб уж вы не допытывались дальше, скажу сразу, у нас девятилетний сын. Его зовут Джеймс Лоренс Уайтли, и когда я в последний раз его видел, он был чуть повыше четырех футов и весил примерно пять стоунов191. Он обожает «Депеш Мод», велогонки и компьютерные игрушки и еще играет в баскетбольной команде. Конечно, с тех пор прошло изрядно времени. Может быть, теперь все уже изменилось. — На последнюю фразу раздражения и сарказма уже не хватило. В его голосе, полном эмоций, почувствовался надрыв.

— Благодарю вас, мистер Уайтли. — Подождав несколько секунд, Барнеби продолжил: — Давайте вернемся к вечеру семнадцатого числа. Вы можете сказать, когда ушли из «Медведя»?

Уайтли, испустив продолжительный вздох, ответил:

— Примерно за полчаса до закрытия. Они должны это помнить. Я часто там бываю.

— И вы поехали сразу домой?

— Да.

— Не могли бы вы сообщить нам марку и номер вашей машины?

— «Ситроен-эстейт». Номер ЕТХ триста семьдесят три V.

— Прекрасно. — Барнеби поднялся. — Вы нам очень помогли. Мне показалось, мисс Лэйси, вы говорили, что в доме еще есть жильцы?

— Да, — кивнул Генри Трейс. — Точнее, всего один жилец — Филлис. Но я не знаю, дома ли она?

— Да, — поднимаясь, ответила Кэтрин. — Я слышала, как она пришла с полчаса назад. Я провожу вас. — Она обращалась к Барнеби, но не смотрела на него. Когда девушка собралась уже идти, Генри взял ее за руку.

— Возвращайся сразу же ко мне.

— Конечно. — Склонившись, она поцеловала его в уголок губ. Поцелуй получился совершенно целомудренным, но вот взгляд, которым он ответил ей, назвать целомудренным было никак нельзя. «Какая очаровательная пара», — подумал Барнеби. Трейс со своим выразительным жестким профилем и Кэтрин, юная и прекрасная, склонившаяся над ним, оба живописно обрисованы на фоне бледно-серых шелковых штор. Может быть, именно эта театральность сцены породила у Барнеби ощущение, что картина не вполне натуральна. Она казалась слишком уж совершенной, пафосной, как сентиментальная викторианская открытка или иллюстрация к Диккенсу. Он не мог толком объяснить свое ощущение. Не то чтобы он считал, что кто-то из них неискренен. Он перевел взгляд на Дэвида Уайтли. Может, все дело в его присутствии. Может быть, это создает ощущение, что девушка находится рядом не с тем мужчиной. Молодость должна тянуться к молодости. Барнеби смотрел на Уайтли, а тот — на девушку. Его взгляд тоже был далек от целомудрия. Барнеби подумал, что Генри Трейс должен быть очень незаурядным мужчиной, если в отсутствие невесты и управляющего ему никогда не приходит в голову… Коллекционер, и это в порядке вещей, должен предвидеть зависть других коллекционеров. Особенно обладая таким редким экземпляром.

Кэтрин провела их по крутой винтовой лестнице, а потом по еще одному коридору, где стояли маленькие полированные столики-полумесяцы с цветочными вазами, табакерками и миниатюрами.

— Как полное имя дамы?

— Филлис Каделл.

— Мисс?

— Еще какая! — Голос прозвучал кисло, как будто она съела лимон, и это позабавило и даже порадовало Барнеби. На его взгляд, слишком много сахара быстро приедается. Ему стало любопытно, каково истинное положение Филлис Каделл в доме, и изменится ли оно после свадьбы. Естественно, молодая жена захочет взять бразды правления хозяйством в свои руки. А учитывая, что муж-инвалид, ей будет еще проще это сделать. Он смотрел на слегка загорелую руку мисс Лэйси, пока та стучала в дверь. Рука казалась более сильной, чем можно было предположить по общему воздушному внешнему виду девушки.

— О Филлис… Прости, что потревожила тебя…

Барнеби прошел за ней в комнату. Его глазам предстала весьма плотная дама средних лет с плоским лицом, водянисто-зелеными глазами и тусклыми каштановыми волосами, убранными в легкомысленную молодежную прическу с мелкими колечками. В сочетании с ее вытянутой физиономией прическа выглядела нелепо, как парик на лошади, Дама сидела перед большим телеэкраном с коробкой конфет на коленях.

— …здесь полиция.

Женщина подпрыгнула. Конфеты разлетелись в стороны. Она согнулась к полу, пряча лицо, но Барнеби успел заметить промелькнувший в глазах страх. Кэтрин тоже нагнулась. Это были конфеты-ассорти.

— Филлис, это уже нельзя есть.

— Я сама справлюсь, спасибо. Оставь меня в покое. — Филлис побросала пыльные кубики конфет снова в коробку как попало. На двоих мужчин она так и не взглянула.

— Ты потом проводишь старшего инспектора Барнеби, хорошо? — Не получив ответа, Кэтрин повернулась, чтобы уйти, и, уже закрывая за собой дверь, добавила: — Это по поводу мисс Симпсон.

Барнеби заметил, как при этих словах щеки старшей из женщин покраснели, но неравномерно, а пятнами, словно она обожгла лицо у огня. Она сбивчиво воскликнула:

— Ну конечно, бедняжка Эмили! Как я сразу не догадалась? Садитесь… садитесь, пожалуйста.

Барнеби выбрал коричневое кресло у камина и огляделся. Атмосфера здесь разительно отличалась от нижней гостиной. Нельзя сказать, что комната была плохо обставлена, но в ней не чувствовалось отпечатка индивидуальности. Здесь не наблюдалось никаких украшений или фотографий и практически отсутствовали книги. Он заметил только несколько номеров «Леди», какие-то блеклые репродукции и вялое растение на подоконнике. Если не считать телевизора, комната вполне могла сойти за приемную какого-нибудь дантиста.

Филлис Каделл отложила коробку и уселась, в упор глядя на полицейских. Беспокойство, которое вызвал их приход, теперь полностью было под контролем. Она спокойно, но заинтересованно переводила взгляд с одного на другого. Если бы не слишком напряженно прижатые друг к другу колени и жилы, выступившие на рыхлой одутловатой шее, Барнеби мог бы подумать, что она совершенно успокоилась. Женщина с готовностью рассказала им обо всех своих действиях семнадцатого числа. Днем она была в деревенском клубе, организовывала лотерею. А вечер провела совершенно невинно, у телевизора.

Это не удивило Барнеби. Он вряд ли мог представить себе эту дородную фигуру с телесами, выпирающими из сурово затянутого корсета, кувыркающейся в лесу на травке. Конечно же, он не должен был исключать любой возможности. Бывает, что самые неожиданные персонажи порождают в людях романтические чувства. Как часто ему приходилось слышать из уст собственной супруги слова: «Не понимаю, что он в ней нашел?!» Нет, дело заключалось не столько в невзрачной внешности Филлис Каделл, а в том, что ей было нечего терять в результате разоблачения. А принимая во внимание отношение общества к одиноким женщинам среднего возраста, даже наоборот, она могла бы только выиграть от этого. Но что же, в таком случае, так испугало ее при их появлении?

— Когда вы ушли из клуба, мисс Каделл?

— Сейчас подумаю… — Она постучала пальцем по губам. — Я ушла почти последней… это было что-то около половины пятого… может быть, без четверти пять.

— Вы ушли вместе с мисс Лэйси?

— С Кэтрин? Упаси господи, нет! Она ушла гораздо раньше. Да она там вообще недолго была. — Мисс Каделл перехватила взгляд, который бросил сержант Трой в сторону невозмутимого профиля Барнеби. — О!.. — проговорила она с поддельным сожалением. — Надеюсь, я не сказала ничего такого, чего не должна?

— А после того, как вы вернулись домой, вы никуда не выходили?

— Нет. После обеда я сразу поднялась к себе. Написала пару писем, а потом, как я уже упоминала, смотрела телевизор.

«Как я уже упоминала», — повторил про себя Трой, аккуратно записывая ее слова. В разговоре с полицией люди постоянно выражаются подобным образом. Такой официальный жаргон, которым они никогда в жизни не пользуются при других обстоятельствах. Он слушал, как мисс Каделл описывает подробности телепрограмм, которые смотрела в тот вечер; потом она добавила, как будто это тоже могло послужить поводом для каких-то подозрений:

— Я запомнила это только потому, что была пятница. Понимаете, показывали программы для садоводов…

Барнеби понимал. Он сам их смотрел, если ему удавалось вовремя оказаться дома.

— В доме живет кто-нибудь из прислуги? — спросил он.

— Нет. У нас есть садовник и еще мальчишка-помощник. Они следят за двором, моют машины и занимаются кое-каким ремонтом по необходимости. А еще миссис Куин. Она появляется часа в два. Убирается, чистит овощи для обеда, готовит легкий ланч и часа в три уходит. По вечерам я готовлю сама, а она наводит порядок, когда приходит на следующий день. Надеюсь, Кэтрин оставит ее. Она приводит с собой дочку, а это может ее не устроить. Как странно, она работала и у бедной мисс Симпсон тоже… Она ходила к ней по утрам, перед тем как прийти сюда…

— Вы останетесь жить здесь после свадьбы, мисс Каделл?

— Слава богу, нет. — Она издала сдавленное кудахтанье, вероятно означающее смех. — В доме не может быть две хозяйки. Нет, меня отправляют на пенсию. У Генри есть несколько коттеджей на территории поместья. Два из них… как бы это сказать… соединены вместе. Там есть маленький садик. Там… очень мило.

«Но не так мило, как быть хозяйкой в Тай-хаузе, — подумал Барнеби, снова представляя себе восхитительный вид, который разглядел через оранжерею. — Совсем не так мило».

— Мистер Трейс давно потерял жену? — Вот оно, опять! Словно вспышка спички в темной комнате. Краткий отблеск страха. Филлис Каделл отвела взгляд, изучая наименее вразумительный из двух пейзажей на стене.

— Не понимаю, какое это может иметь отношение к смерти мисс Симпсон.

— Никакого, прошу меня простить. — Старший инспектор Барнеби ждал. По его опыту, люди (за исключением закоренелых преступников), которым было что скрывать, и люди, которым скрывать было нечего, обладали одной общей чертой. Оказываясь перед полицейским, задающим вопросы, они никогда не могли молчать долго. Через несколько секунд Филлис Каделл заговорила. Она произносила слова с такой поспешностью, как будто ей не терпелось избавиться от них и покончить с делом.

— Белла погибла около года назад. В сентябре. Несчастный случай на охоте. Страшная трагедия. Ей было всего тридцать два. В местной газете подробно писали об этом.

«И все это на одном дыхании, — отметил Барнеби. — Губами, побелевшими, как молоко».

— После этого вы стали заниматься здесь хозяйством? — спросил он.

— Нет-нет. Я переехала сюда сразу после их свадьбы. Белла не слишком интересовалась домашними делами. Ей больше нравились деревенские развлечения: скачки на лошадях, рыбалка. И, конечно, Генри. Они прожили вместе почти пять лет.

— Мне кажется, мисс Лэйси слишком молода, чтобы принять на себя такие обязанности, — попробовал намекнуть Барнеби, но безрезультатно.

— Ох, я не знаю. Мне нужно думать, что она будет превосходной хозяйкой поместья. А теперь, — она встала, — надеюсь, это все.

Мисс Каделл поспешно проводила полицейских вниз по лестнице в переднюю, но вдруг остановилась между двумя старинными, когда-то позолоченными деревянными статуями. Какое-то время они все замерли на черно-белом плиточном полу, подобно шахматным фигурам, ни на что не способным без вмешательства руки игрока. Филлис переминалась с ноги на ногу (королева под шахом) и, наконец, заговорила:

— М-м-м… вы, наверное, подумали, что я чересчур испугалась, увидев вас… что вы захватили меня врасплох… когда пришли?

Барнеби изобразил вежливый интерес. Трой глядел в глаза более высокой из деревянных фигур: королю в выщербленной короне и со следами ляпис-лазури вокруг зрачков.

— На самом деле… Я… знаете, это я из-за налогов на автомобиль. Ну, вы понимаете, как это бывает… — На губах появилась кривая нервная улыбка, открывающая крепкие, но не слишком чистые зубы. — Нужно, конечно, всегда об этом помнить…

— Конечно, — согласился старший инспектор, — это здравая мысль.

Когда дверь за ними торопливо закрылась, Трой сказал:

— Жалкое зрелище.

Он мог иметь в виду и внешность женщины, и ее положение в доме, и странную и очевидную ложь о налогах. Барнеби был согласен с ним в любом из этих досмыслов.


Кэтрин Лэйси медленно брела по мощеному булыжником двору и увидела, как полицейские покидают дом. Несмотря на жаркий день, ей было холодно. Бенджи тихонько скулил в конуре у первой из силосных башен. Она подошла туда и взяла собаку на руки. Он начал вырываться. Шкура болталась у него на ребрах, словно между ними не осталось ни кусочка плоти.

— Дорогая?.. — Она услышала глухой стук, когда Генри перекатился в своей коляске через порожек кухни и направился к ней. Она опустила пса на землю. — Что-то случилось?

Она мучительно попыталась взять себя в руки, прежде чем повернуться к нему. Девушка ничего не сказала, только покачала головой, блестящие черные волосы упали на лицо.

— Ты из-за Бенджи? Но ты же сама понимаешь, Кэйт. Мы же сделали все, что могли. Он просто отказывается есть. Пожалуйста… Давай я позвоню ветеринару.

— О!.. Ну хотя бы еще один день!

— Он уже стар. Он слишком сильно тоскует по ней. Мы не можем просто сидеть и смотреть, как он умирает от голода.

— Дело не только в этом. — Кэтрин наконец повернулась и неуклюже присела рядом с креслом. — Просто… Я не могу объяснить… О Генри… — Она схватила его за руку: — У меня такие нехорошие предчувствия…

— О чем ты говоришь? — Он улыбнулся ей, словно неразумному ребенку. — Что за предчувствия?

— Я не могу толком объяснить… мне просто кажется, что с нами все будет как-то неправильно… Что свадьба не состоится…

— Что за глупости ты говоришь?

— Я знала, что ты так скажешь. Но ты просто не понимаешь… — Девушка замолчала, внимательно глядя ему в лицо. Доброе, красивое, открытое. Его ничто не беспокоило сейчас. Да и что могло бы? Род Трейсов восходил еще ко временам норманнов. Статуи сэра Роберта Трейса, его супруги Исмельды и ее кота веками стояли в прохладной тиши сводов часовни тринадцатого века. Трейсы оставили скромное количество своей голубой крови на полях сражений двух мировых войн и, покрытые славой, вернулись к освященным временем обязанностям крупных землевладельцев. Слова «право на землю» для них являлись пустым звуком. Они рождались и умирали с этим правом, и оно было для них естественно, как воздух.

— …ты не понимаешь, — повторила Кэтрин. — Ты просто никогда не хотел чего-то такого, чего не мог получить, и поэтому не видишь, что жизнь может быть другой. Мне кажется, все это… смерть мисс Симпсон… а еще Бенджи… и то, что Майкл отказывается приходить на венчание… Мне кажется, что все это дурные знаки…

Генри Трейс рассмеялся.

— «Остерегись ид мартовских»192.

— Не смейся.

— Прости меня, дорогая. Но я не видел и не слышал на улицах никаких невнятных прорицаний.

— Что?

— А Майкл… ну, знаешь… я бы не стал считать его прорицателем. Ты давно должна была понять, что он не захочет отпускать тебя. Ты же знаешь, что это за человек.

— Но я думала… Хотя бы в день моего венчания…

— Хочешь, я поговорю с ним?

— Это ничего не изменит. Ты считаешь, что после всего того, что ты для нас сделал…

— Тс-с! Не надо так говорить. Я не сделал ничего такого. — Кэтрин встала, опираясь на подлокотник кресла. Генри проговорил: — Бедные милые коленки, устали от жестких булыжников! — Он приподнял подол ее платья и нежно погладил кожу, на которой отпечатались неровности камней. — Бедные милые коленочки… Генри вас полечит.

Филлис Каделл, наблюдавшая за ними из окна наверху, резко отвернулась. Она включила телевизор и плюхнулась в ближайшее кресло. Комнату наполнили голоса. На экране пара, охваченная экстазом жадности, пыталась обхватить огромную кучу каких-то товаров, а зрители, почти в таком же экстазе, вопили что-то недовольное или, наоборот, ободряющее. Женщина с застывшей на губах безумной улыбкой соскользнула с кучи, уронила какую-то банку, и вся пирамида рухнула. Филлис нажала кнопку на пульте, и ее глазам предстала пара любовников, кувыркающаяся в каких-то хлопьях для завтрака. На третьем канале пожилая пара на фоне пасторального пейзажа, светясь от тихого счастья, читала поздравления к золотой свадьбе в окружении любящих родственников. По четвертому шел какой-то старый черно-белый фильм. Двое мужчин держали за руки третьего, а Стерлинг Хэйден193 делал из него яичницу ударами крепких кулаков. Хук слева, хук справа. Шмяк! Бум! Еще два в живот, воздух со свистом вырывается сквозь зубы. Потом коленом под дых и тычок по почкам.

Филлис откинулась на спинку кресла, взяла коробку с конфетами и начала засовывать в рот помятые, покрытые пылью кусочки. Она бросала их одну за другой, беспрерывно жуя, как будто решила проверить на прочность свои челюсти. По ее щекам текли слезы.

## Глава 4


— Полагаю, свадьба будет шикарной? Шатры и все такое… — проговорил Трой, озирая обширные владения Генри Трейса. Мили, мили и мили колышущихся на ветру денег.

— А то как же. — Когда они вышли из Тай-хауза, Барнеби повернул налево, в сторону взбирающихся на склон холма коттеджей. Трой, не желая получать очередную взбучку, не спрашивал, с чего бы это вдруг шеф решил заняться скучными допросами деревенских жителей. Но тут Барнеби сам решил просветить его.

— Вон то бунгало, — он кивнул в сторону последнего из домиков, — представляет для меня интерес. Там живет кое-кто, кто должен все замечать. Мне интересно, что по этому поводу думают соседи.

— Понятно, сэр, — ответил Трой, не придумав, что еще можно сказать, однако испытывая удовлетворение от того, что шеф решил-таки посвятить его хотя бы во что-то.

Первый из коттеджей оказался пуст, жильцы, как объяснила им древняя дама из соседнего дома, постоянно проживают в Лондоне и здесь не появлялись уже по меньшей мере месяц. А господин из следующего коттеджа бывает только после шести, он учительствует в Амершеме. Трой записал его фамилию для тех, кто будет здесь делать опрос вечером. Относительно своих собственных дел старуха была немногословна, сообщив лишь, что весь день семнадцатого находилась дома. После этого она мотнула головой в сторону аккуратной изгороди коттеджа номер три.

— Вот ее спросите, где она была в пятницу. Она бы отравила собственную бабушку за полгорсти орешков. — В соседнем доме захлопнули окно.

— А то бунгало?..

— Ничего про них не знаю. — И старуха решительно закрыла дверь.

— Странно как-то, — заметил Трой, когда они шли по тропинке. — Такая маленькая деревушка, а она не знает ничего о соседях.

— Действительно, странно, — ответил Барнеби, подходя к следующему коттеджу, поднимая за ноги скалящегося пикси194 и решительно опуская его на дверь.

На пороге появилась еще более древняя дама, которая повторила приблизительно то же самое, что и ее соседка; единственное различие заключалось в том, что по ее мнению, причиной для злодеяния мог стать ломтик сыра. Потом она положила свою веснушчатую руку на плечо инспектора и доверительно добавила:

— Знаете, молодой человек, — неожиданно она показалась ему милейшей старушкой, — если хотите узнать, что происходит, и чего не происходит тоже, — она издала сухой смешок, прозвучавший в этих сморщенных устах на удивление непристойно, — поговорите с миссис Рейнберд из вон того дома. Она расскажет вам, что у вас в платке, после того как вы высморкаетесь в полной темноте за закрытыми дверями. Она все время торчит на чердаке с биноклем. Говорит, что наблюдает за птицами. Но это отговорки. Отговорки, — повторила дама для пущей убедительности, хлопая инспектора по лацкану. — Во времена моей молодости люди просто собирались у ворот и сплетничали в открытую. Не знаю, к чему катится этот мир, но это факт. — Потом она подтвердила, что сын миссис Рейнберд работает в похоронной конторе. — Противный скользкий типчик. Говорят, он держит свои подштанники в холодильнике.

Сержант Трой хрюкнул, потом сделал вид, что закашлялся. Барнеби, вспомнив встречу с мистером Рейнбердом, был склонен согласиться с заявлением старой дамы. Он поблагодарил ее и откланялся.

Бунгало носило название «Транкиллада». Барнеби подумал, что так мог бы называться какой-нибудь наиболее неторопливый вариант испанской инквизиции. Табличка с названием болталась на шее здоровенного глиняного аиста, застывшего в карауле, поджав ногу, у главного входа. За воротами оказался достаточно обширный сад, содержащийся в идеальном порядке и полный прекрасных цветущих кустарников. На подъездной дорожке был припаркован серебряный «порш». Сержант Трой дернул за звонок, из дома послышалась пронзительная трель. Появился Дэннис Рейнберд.

— А, добрый день. Вот мы и снова встретились. — Казалось, он страшно обрадовался встрече с Барнеби. — И ваш друг с вами. — Он одарил Троя лучезарной улыбкой, которая разбилась о непреклонную суровость сержанта, как стеклянный бокал о цементный пол. — Входите, входите. Мама! — позвал он через плечо. — Полиция пришла!

— О, я их ждала, — раздался откуда-то нежный голосок.

Бунгало изнутри оказалось как будто больше, чем можно было предположить по внешнему виду, и Дэннис провел полицейских мимо нескольких открытых дверей, прежде чем они оказались в гостиной. Они успели мельком заметить сверкающую чистотой кухню, одну спальню — белую с золотом, и вторую, всю в красной замше и бронзовых завитушках.

— Дэнни, я в гостиной, — снова прозвучал мелодичный голосок. Он томно растягивал все имеющиеся в словах гласные, а для пущего эффекта как будто прибавлял к ним еще дополнительные «о». Миссис Рейнберд поднялась навстречу им из кучи подушек, словно наседка с гнезда.

Она была очень, очень толстой. Правда, примерно четверть ее роста, казалось, составляла прическа, похожая на пагоду: причудливая жесткая структура из вершин и волн, локонов и завитков, увенчанная острым конусом, напоминающим перевернутый вафельный рожок от мороженого. Цветом все это напоминала жженый сахар. Одета миссис Рейнберд была в сиреневый халат, достаточно короткий, открывающий мощные ноги с крохотными ступнями, лицо — с ярким макияжем. Старший инспектор выдержал ее взгляд, прямой и острый, словно скальпель, и представился.

— Я видела, что вы работаете. Я наблюдала за ласточками на телефонных проводах и заметила вашу машину. Знаете, эти птицы так живописно сидели! Прямо как ноты на линеечках.

— А, должно быть, это вас я видел как-то утром, будучи на Черч-лейн. На чердаке, по-моему. Наверное, очень выгодный наблюдательный пункт.

— Мы, орнитологи, предпочитаем термин «укрытие», мистер Барнеби. — В воздухе ощутимо похолодало. Он попросил прощения. Женщина махнула сверкающей драгоценностями рукой. — Пустяки, садитесь, пожалуйста. — Барнеби опустился в кресло, накрытое узловатым вязаным чехлом.

— А вы, мой милый? — Дэннис окинул взглядом сержанта Троя. — Дайте вашим ногам отдохнуть!

Искрясь мужественностью, Трой выбрал самый жесткий стул, уселся на него, прямой как столб, и достал свой блокнот. Раздался пронзительный свист.

— Дэнни! Чайник закипел! — Когда он удалился, миссис Рейнберд обратилась к Барнеби: — Вас нужно накормить и напоить. — Не давая ему запротестовать, она поспешно продолжила: — Сейчас, сейчас. Только не уверяйте, что вы не устали, после того как задавали стольким людям все эти вопросы. Все уже готово.

Так оно и было. Буквально через несколько секунд легкое дребезжание возвестило о появлении Дэнниса, который толкал перед собой столик на колесиках, формой копирующий алтарь Бромптонской церкви. На столике громоздилась гора мини-бутербродов в форме карточных мастей и жирных сливочных пирожных. Миссис Рейнберд наполнила тарелку для инспектора Барнеби и передала ему.

— Вы не смеете отказываться, мистер Барнеби! — На протяжении всего разговора она обращалась к нему именно так, вероятно считая, что высшие полицейские чины, как и начальство в медицинской сфере, не носят формальных званий. — Сами знаете, свой желудок надо иногда баловать.

Ее сын разлил по чашкам чай, его бескровные белые пальцы трепетали над фарфором. Он опустил в блюдечко ложку с крупным фиолетовым камнем, вделанным в ручку, и передал его вместе с чашкой инспектору. Чувствуя себя отчасти побежденным, Барнеби принял посуду и облокотился на неудобную спинку.

Дэннис пристроил на другую тарелку трефу с анчоусами, пику с лососевым паштетом, бубну с бужениной и черву с дрожжевой пастой, добавил меренгу195, покрытую какими-то коричневыми извилинами, похожими на гусениц, и с поклоном протянул все это сержанту Трою. Поставив блюдо на столик рядом с ним, Дэннис передал сержанту чай и вернулся к матери. Он взбил подушки и устроился на пуфике у ее ног, одарив лучезарной улыбкой и получив такое же сияние в ответ. Наконец Барнеби смог заговорить.

— Мы проводим расследование смерти при невыясненных обстоятельствах…

— Конечно, бедной мисс Симпсон, — не дала ему договорить миссис Рейнберд. — Я считаю, во всем виноваты родители.

— …и были бы очень признательны, если бы вы и ваш сын сообщили нам о том, где вы находились и что делали после обеда и вечером в прошлую пятницу.

— Лично я занималась цветами в деревенском клубе. Вы уже наверняка слышали о нашем празднике? — Барнеби кивнул. — Я ушла оттуда где-то в половине пятого вместе с мисс Каделл из Тай-хауза. Как обычно, одной из последних. Боюсь, я из тех людей, которые всегда все за всеми доделывают. — Самодовольная улыбка. Ротик у нее был, как у золотой рыбки, — даже когда лицо оставалось спокойным, он чуть вытягивался вперед. — Я всегда говорю себе: «Айрис, ты прирожденный руководитель!», но, может быть, я слишком много на себя беру… Так о чем я?

— Вы ушли одной из последних.

— Ах да. Мне кажется, после нас оставалась только мисс Торнберн, наша дорогая Акела.

— А вы не заметили случайно, в котором часу ушла мисс Лэйси?

— Незадолго до четырех.

— Уверены? — Дурацкий вопрос. Он и так чувствовал, что разговаривает не просто с наблюдательницей, но истинно непогрешимым свидетелем. Миссис Рейнберд обладала не только орлиным взором, но и подлинно орлиным равнодушием к своим жертвам.

— Совершенно уверена, — ответила миссис Рейнберд. — Я вам скажу, она сбежала оттуда, как будто хотела незаметно скрыться. — На последних словах она бросила взгляд на сержанта Троя, желая убедиться, что он их записал. — Но я не совсем понимаю, почему вы спрашиваете о послеобеденном времени. Ведь, как мне кажется, мисс Симпсон скончалась намного позже.

— Мы не знаем точно, когда она скончалась.

— Ну, по крайней мере в пять часов она точно была жива, поскольку я ее видела.

— Вы ее видели?!

— Определенно. — Несколько секунд дама наслаждалась произведенным впечатлением. Дэннис повернул голову и одобрительно подмигнул ей. — Я как раз устроилась в своем укрытии и заносила в дневник данные о перелетах свиристелей. Эмили торопливо прошла по Черч-лейн со стороны леса. Один раз она остановилась и схватилась за бок. Я подумала, вдруг ей плохо, и уже хотела спуститься, но тут как раз пришел Дэнни. Ведь так и было, милый?

— Ммм, — утвердительно промурлыкал он, на мгновение прижавшись щекой к ее колену. — Обычно я прихожу домой в половину шестого, но в тот вечер…

— Мистер Рейнберд, если вы не возражаете, мы выслушаем вас чуть погодя.

— Жду не дождусь. — Дэннис закусил губу, розовея от восторга, что с ним беседуют такие важные люди. Он улыбнулся сержанту Трою улыбкой, такой же приторной и тошнотворной, как кусок ванильного торта, который он поедал. — Матушка, сержанту, кажется, не нравится его глазированный десерт.

— Тогда пусть съест миндальное пирожное. Да, так вот, — она снова обратилась к Барнеби, — я действительно была обеспокоена. Я даже почти решила навестить ее после ужина, но мы так увлеклись «Монополией», что я решила, что это дело подождет до утра. В конце концов, ведь у нее был телефон, и мисс Беллрингер живет совсем рядом. Так что больше мы никуда в тот день не выходили, правда, мальчик мой?

— Нет. Мы вообще домашние пташки.

— А кто выиграл всю Парк-лейн?

— Я, я! А еще здоровый кусок Пикадилли!

— Да, но Кэтрин Лэйси я после этого видела еще раз. Примерно в восемь часов.

— Что вы говорите? Разве в это время уже не слишком поздно наблюдать за вашими птичками, миссис Рейнберд? Что еще может летать в такое время суток?

— Совы, мистер Барнеби. — Очень пронзительный взгляд.

— А!

— Ночные существа.

— Да, конечно.

— У нас в игре как раз случился маленький перерыв, Дэннис пошел сделать кофе, а я решила взглянуть в окошко.

— Понятно. Вы не заметили, куда пошла мисс Лэйси?

Миссис Рейнберд театрально подалась вперед, а за ней и ее сын, так как она продолжала держать руку у него на плече. «Вот уж действительно макабрическая196 парочка», — подумал Барнеби. Они напомнили ему о пьесе Джо Ортона197, в которой его жена играла в прошлом месяце. Там им было бы самое место.

— Она повернула на Черч-лейн.

— Вы думаете, она шла к кому-то в гости?

— Мне не было видно. Там дорога почти сразу поворачивает вправо. С ней была одна из их собак. А в руке она держала письмо.

— Так, может быть, она просто направлялась к почтовому ящику? — Миссис Рейнберд подняла бровь, похожую на нарисованный углем полумесяц. Она словно говорила: если вы можете поверить в это, то вы поверите во все, что угодно. — А вы видели, как она возвращалась?

— Увы, нет. — Голос ее прозвучал крайне разочарованно, — позвонила миссис Понсфут. Ей нужно было еще лилий для судейской трибуны. Если бы я только знала… — Она стукнула кулаком по ладони. — Я бы продолжила наблюдать.

Выражение ее лица выглядело не просто недовольным. Казалось, что она в отчаянии от того, что упустила такую возможность. Она явно не находила себе места, когда не знала, что происходит со всеми и везде. «Свиристели, как бы не так!» — подумал Барнеби и повернулся к ее сыну.

— Весь день я находился в конторе, это может подтвердить мой партнер. Я ушел примерно без пятнадцати пять, поехал сразу домой и оставался здесь.

— Я не знал, что вам принадлежит часть дела, мистер Рейнберд.

— Матушка подарила мне акции на совершеннолетие. До этого я уже три года работал там и понимал, что не хочу заниматься ничем другим. — Он по-детски обнял свои колени. — Как же мне нравится моя работа! Понимаете?

Барнеби попытался изобразить понимание. На самом деле алиби Рейнбердов не так уж его волновало. Он явился в «Транкилладу» кое за чем более полезным. За информацией о деревенских обитателях. И за слухами. Если он правильно разгадал Айрис Рейнберд, стоило только найти верный подход, и все это неминуемо выльется на него бурным потоком.

— Я уверен, миссис Рейнберд, — сказал он, — вы понимаете, как мы рады, когда в подобном деле находится кто-то столь внимательный… столь наблюдательный, как вы. Именно такие люди помогают нам заполнить пробелы. — Пагода благосклонно накренилась. — Скажите мне… Мисс Лэйси и ее брат… они давно проживают в деревне?

— Всю свою жизнь. Хотя они не всегда жили в коттедже «Холли». У их родителей была большая ферма за деревней по дороге на Гесслер-тай. Вернее, большой дом, а земли-то всего ничего. Разве что сад. Они тогда считались сливками общества. Семейная нянюшка, дети учатся в престижной школе, пони, автомобили и постоянные поездки во Францию. А по праздникам обязательно охота. Считали себя настоящими аристократами. Но, конечно, никакими аристократами они не были. Благородным происхождением там и не пахло. — Сержант Трой, держащий карандаш наготове, почему-то сразу уловил в этом замечании скрытое презрение. — Мэделайн любили все, но муж ее был отвратительный тип. Пьяница, гонял на машине как бешеный. И очень жестокий. Говорят, он плохо с ней обращался. Совсем бессердечный…

— И сынок такой же, — порывисто вставил Дэннис. Его желтоватые щеки зарделись от негодования. На этот раз Барнеби точно заметил, как мать предостерегающе стиснула его плечо. Он добавил, запинаясь: — Ну… так я слышал.

— А потом, когда детям было лет по тринадцать, деньги кончились. Он занялся какими-то спекуляциями, перезаложил дом и в конце концов все потерял. Это убило Мэделайн.

— Вы имеете в виду — в прямом смысле?

— Именно! Ее машина рухнула в Темзу у Флаквелл-хит. И двух месяцев не прошло, как она погибла, а он женился на какой-то потаскушке, которую встретил в Лондоне, и они уехали в Канаду.

— А дети?

— Ну… Конечно, школу тоже пришлось сменить. Они стали учиться со всеми прочими деревенскими ребятами. — В голосе ее зазвенело удовлетворение. Трой бессознательно одобрительно кивнул.

— А жили они где?

— Так вот, теперь-то на сцене и появляются Трейсы. Генри был одним из первых, у кого Джеральд Лэйси попросил взаймы. Он ссудил ему изрядную сумму. Думаю, потом-то он понял, что лучше бы этого не делал. А вместо этого помог бы Джеральду разобраться во всем. По крайней мере, так мне показалось по разговорам с миссис Трейс — я говорю о Белле…

Старший инспектор сразу же Барнеби попытался представить покойную миссис Трейс, обсуждающую финансовые дела своего супруга с миссис Рейнберд, и потерпел неудачу. Ему стало интересно, где она на самом деле добыла эту информацию.

— Отсюда и коттедж «Холли».

— О?

— Когда-то там жил егерь. Генри предложил его детям, с ними осталась няня. Бедная старушка, они попортили ей крови! Раньше они были не разлей вода, а няню на пару водили за нос. Но потом, когда подросли, они стали постоянно ссориться. Ну, сами знаете, какими бывают подростки. Правда, вот мой Дэнни никогда не создавал мне никаких проблем. — Дэнни ухмылялся в кусок ванильного торта. На его верхней губе повисла подходящая к ней по цвету полоска крема. — Она часто сюда приходила, нянюшка Шарп, просто выпить чашечку чая и получить хотя бы немного мира и покоя. Они жили даже не как кошка с собакой, гораздо хуже. Видели отметину у Майкла Лэйси на лице?

— Мистера Лэйси мы еще не опрашивали.

— Это она… его сестрица. Швырнула в него утюгом. — Она заметила, как изменилось выражение лица Барнеби, и фыркнула. — О, сами увидите, мистер Барнеби. Эти милые мордашки способны очаровать кого угодно, но вас-то точно не проведешь!

Непредвзятость миссис Рейнберд, так очаровавшая инспектора в начале разговора, словно на время покинула ее. То, что ее обожаемого (хотя и явно нездорового) сыночка кто-то когда-то обидел, до сих пор вызывало у нее болезненный зуд.

— Мистер Трейс поддерживал Лэйси финансово?

— О да. Отец-то не оставил деткам ни гроша. И, насколько мне известно, Генри до сих пор помогает Майклу. Хотя от того и благодарности-то не дождешься.

— А его работы имеют успех? Он продает их?

— Нет, что вы. И ничего удивительного. Мерзкие жестокие картинки. Кладет краски как будто лопатой. Но при этом, знаете, моделей ему всегда хватает.

— Да уж, — встрял Дэннис. — Эта девчонка Лесситер все время околачивается вокруг. Правда, ей-то не на что надеяться, скучная старомодная клуша. Знаете, Майкл однажды меня рисовал. — Он самодовольно обратил свое бледное капризное личико к Трою.

— И получилось тоже ужасно.

— О, пока он писал портрет, я был его котиком, — продолжил Дэннис, — самым-самым замечательным и все такое. А потом, когда он получил все, что хотел, просто вышвырнул меня.

— Дэнни! Подай еще мороженого мистеру Барнеби!

— Спасибо, не нужно. А няня, мисс Шарп, она еще живет здесь?

— Миссис Шарп. Нет. Она переехала в Сент-Леонардс, как только они достаточно выросли, чтобы самим о себе заботиться. Она была счастлива получить наконец свободу. Им тогда исполнилось, кажется, лет по семнадцать. Она даже не зашла ко мне, чтобы попрощаться. Надо сказать, я немного обиделась. Я взяла у Трейсов ее адрес и пару раз пробовала ей написать, но она так и не ответила. Я послала еще открытку на Рождество, а потом плюнула на это дело. — Разочарование вновь дало о себе знать. Само собой, она предпочла бы продолжительное драматическое прощание, полное жутких откровений. Она пустилась в живописное изложение одной из наиболее ярких сцен домашней войны в коттедже «Холли», а Барнеби, время от времени внимательно кивающий, встал и начал вышагивать по комнате, чтобы размять затекшие конечности.

Он подошел к дверям, выходящим в патио. За ними виднелась гладкая, сверкающая, словно зеленое стекло, лужайка. На ее дальнем конце произрастали какие-то цветущие деревья и кустарники. Он задумался, на чем же мистер Рейнберд сколотил свое состояние. А оно должно быть немаленьким, учитывая бунгало, партнерство Дэнни и эту серебряную игрушку. Не говоря уже о столике на колесах.

Он вернулся к беседе. Постепенно он начинал чувствовать себя все менее комфортно. Несмотря на теплый день, батареи работали на полную мощность. Он взглянул на Дэнниса, который хлопал бесцветными ресницами в сторону сержанта Троя, и подумал, неужели ему действительно холодно? Вообще-то, с его отсутствием хоть какой-то подкожной теплоизоляционной прослойки, это казалось неудивительным.

Вся обстановка в комнате производила однозначно гнетущее впечатление на Барнеби. Здесь было полно напыщенной роскошной мебели: несколько сервантов с фарфором, преимущественно «Капо ди Монте»198, а также полки с куклами в различных национальных костюмах и по-настоящему мерзкие картины на стенах. На ближайшей к Барнеби был изображен кокер-спаниель в… — он, не веря, вгляделся внимательнее, — …потоках слез. В общем, его окружал, как сказала бы его дочь, гротеск двадцатого столетия.

— Мы премного вам благодарны, миссис Рейнберд, — прервал он поток ее слов вежливо, но твердо.

— Не за что, не за что, мистер Барнеби. — Она протянула ему руку. Он не смог уклониться от рукопожатия. Более всего оно напоминало погружение в комок теста. — Ради чего еще жить, как не ради помощи ближнему!

Когда двое полицейских шли по дорожке от дома, сержант Трой заявил:

— Таких мужчин нужно кастрировать. — Не услышав от Барнеби ничего в ответ, он продолжил: — А матушка… просто злобное старое трепло.

— Миссис Рейнберд и люди ей подобные — божье благословение в любом расследовании, Трой. Главное, не путать слухи с фактами. А когда они делятся с вами тем, что считают фактами, необходимо их тщательно проверять. И не делать поспешных выводов. Непредвзятое мышление, сержант, не забывайте об этом.

— Да, сэр.

Они направлялись к Бернэм-Кресчент и муниципальному дому номер семь, где проживала миссис Куин.


В тот же самый момент, когда Барнеби и Трой миновали отверстие в подгнившем и пыльном заборе, отмеченное двумя покосившимися воротными столбиками, миссис Рейнберд с сыном закрыли двери «Транкиллады» и повернулись друг к другу, сияя от удовольствия.

— Ты добыл его?

— Мамочка, да!

— Ох! Где… Где?

— Подожди секунду. Ты не сказала…

— Ты мой хороший мальчик. А теперь показывай!

— Нет. — Его лицо, неприятно-оранжевого цвета из-за тусклого освещения, стало упрямым и замкнутым. — Неправильно. Ты должна сделать это как надо.

— Хороший мой мальчик, — проворковала она, смачно целуя его. Дыхание у нее было приторно-сладким — мягкий взрыв фиалковых леденцов, сливок и густой ванили. — Мамин самый лучший мальчик. — Ее пальцы скользнули к нему под рубашку, лаская костлявые лопатки. — Единственный чудесный мальчик.

Он лизнул ее ухо с висячей гирляндой из страз. Миссис Рейнберд блаженно прикрыла глаза.

— М-м-м-м-м. — Его дыхание участилось. — Умница Дэнни.

— А теперь… — она взяла его за руку и повела по коридору к дверям, выходящим в сад, — покажи мне…

— Я хочу еще поиграть.

— Поиграем попозже.

— По-всякому?

— Как захочешь. Пойдем… Где он?

Они вышли на лужайку. Позади беседки лежала темная куча, из которой сочилась вода, растекающаяся по ярко-зеленой траве концентрическими кругами. Дэннис гордо подвел мать к куче. Взявшись за руки, они глядели на нее. Глаза миссис Рейнберд сияли.

— Где ты его нашел?

— В пруду, позади букового леса. Я видел, как они привязали к нему камни и забросили туда.

Она промолчала, лишь сделав длинный и удовлетворенный вздох.

— Моя машиночка совсем промокла. Мне же пришлось класть его в багажник.

— Мы купим тебе новую.

— О, мама… — Он стиснул ее ладонь, задыхаясь от восторга. — Значит, ты думаешь, это дорого стоит?

— О да, мой милый. — Она шагнула вперед и пнула мокрую кучу носком туфли. — Очень даже дорого. Очень.

## Глава 5


Сад у дома номер семь представлял собой свалку. В буквальном смысле этого слова. К стене дома прилипла средних размеров гора мусора. Поломанные остовы кроватей и тележек, старые коробки, ржавые цепи и большая ободранная кроличья клетка. Шторы на первом этаже были плотно задернуты. Барнеби погремел почтовым ящиком. Где-то внутри дома слышался детский плач. Тут же раздался женский вопль:

— Замолчи, Лиза Дон! — и дальше: — Пожалуйста, погодите минуту! — Подумав, что последняя фраза обращена к нему, Барнеби стал ждать.

Через какое-то время появилась миссис Куин. Это оказалась тощая женщина со впалой грудью и красными пятнами вокруг губ. Она курила и как будто постоянно находилась в движении, даже когда стояла на месте; создавалось ощущение, что ее завели и ей не терпится начать движение.

— Заходите. — Она отступила назад, пропуская их. — Соседка мне сказала, что вы ко всем заходите.

Комната, в которой они очутились, была окутана сигаретным дымом и тускло освещалась деревянной люстрой с пергаментными плафонами-лодочками. Громко орал телевизор. Миссис Куин даже не подумала уменьшить громкость. В комнате было неопрятно. За пластмассовым столиком сидела маленькая девочка, которая хныкала и хлюпала носом.

— Смотри, кто пришел, Лиза Дон. — Ребенок хмуро взглянул на Барнеби. — Я тебе говорила, не будешь хорошо себя вести, придет полиция. — Из глаз девчушки полились слезы. — Посмотрите, мистер полисмен, что она натворила. — Миссис Куин схватила со стола нечто темное и мокрое. — Это ее книжка-игрушка с младенцем Иисусом! Я только на Рождество ей подарила! Эта черная смородина повсюду! — Она раскрыла книжку. Иисус, Мария, Иосиф и сборище разнообразных животных, обильно и символично вымазанные пурпурным ягодным соком, поднялись со страницы. — В этом доме уже через пять минут все портится!

— О, я думаю, она это не нарочно. — Барнеби улыбнулся Лизе Дон, которая расстроенно терла глаза кулачками и всхлипывала. Потом повернулся к миссис Куин, меряющей шагами комнату, одновременно жадно затягиваясь и стряхивая пепел куда придется.

— Я собиралась уходить, — объяснила она.

— Как я понял, вы работали у мисс Симпсон?

— Совершенно верно. У нее и в Тай-хаузе. А еще я работала у старухи Пустозвон. Правда, всего неделю. Она мне сказала, что я могу делать все, что угодно, но чтобы ничего не передвигала. И как, по-вашему, я должна была убираться, ничего не двигая?

— Вы, наверное, говорите о мисс Беллрингер199?

— Да.

— В то утро, когда мисс Симпсон нашли мертвой, вы пришли на работу как обычно?

— Естественно. Почему бы мне было не приходить? Мисс Б. подглядывала через окошко. Она вышла и сообщила мне. Если хотите, можете присесть.

— Простите? О, спасибо. — Барнеби примостился на краешке черного дерматинового дивана. Из одной подушки через порез в обивке торчали разноцветные поролоновые хлопья.

— Она дала мне чаю на тот случай, если мне станет плохо. А потом я пошла в Тай-хауз.

— Наверное, вы испытали потрясение?

— Конечно. Доктор посещал ее всего лишь несколько дней назад. У нее был небольшой бронхит, но он уверял, что при правильном лечении она проживет еще не меньше десятка лет. — Миссис Куин зажгла новую сигарету от окурка предыдущей. — Конечно, теперь-то всем известно, из-за чего она умерла. Так ведь? Проклятые насильники! Тут как-то вечером по телевизору показывали одного такого. Ох, что бы я с ними сделала!.. — Женщина на секунду присела на каминную решетку и бросила окурок в пустой очаг. Ее ступни яростно отбивали такт. Когда она затягивалась, ее щеки втягивались так сильно, что вместо них возникало два темных провала. — Бедная старушка! В ее-то возрасте!..

Воздержавшись от комментариев по поводу этого дикого фрагмента домыслов, Барнеби спросил, нравилось ли миссис Куин работать у мисс Симпсон?

— О да… Она любила порядок, но я знала, что ей нужно. Мы хорошо ладили.

— А в Тай-хаузе?

Она снисходительно улыбнулась, демонстрируя идеально ровные вставные зубы.

— Вы там были? — Когда Барнеби утвердительно кивнул, она продолжила: — Смешное место, правда же? Старушка Филлис Каделл готова помереть, только бы остаться там. Вы же должны были заметить, куда ветер дует. Она-то так готовилась к тому, что место освободится. Рылась у нее в вещах, еще когда миссис Трейс была жива. Хотела стать незаменимой. Видели бы вы ее после того несчастного случая. Когда кто-нибудь находился рядом, она старалась изображать горе. Как бы не так! Она умирала от радости! Понимаете же, на что она рассчитывала. Но тут мисс Великобритания из коттеджа «Холли» начала порхать вокруг и сорвала джек-пот. Я думала, мисс Каделл бросится под первый же автобус в то утро, когда они объявили о помолвке. Честное слово, это была исключительная картина!

Женщина самодовольно улыбнулась.

— Миссис Куин, вернемся к прошлой пятнице… Вы были в тот день в деревенском клубе?

— Я? С этими? Вы шутите! Женский институт? Это же сборище надутых индюшек! Нет уж, пусть подавятся своими букетиками. И своими соленьями-вареньями тоже.

— Значит, вы находились в это время дома?

— Да. Телик смотрела. Правда, Лиза Дон? До самого вечера. Она только сбегала в магазин за печеньем. — Барнеби взглянул на ножки Лизы Дон, болтающиеся дюймах в восемнадцати от пола. Перехватив его взгляд, миссис Куин продолжила: — Она так хорошо умеет переходить дорогу. И всегда сразу возвращается домой. Она уже большая, да ведь, Лиза Дон? Скажи хорошему дяде полицейскому, сколько тебе лет?

— Почти четыре, — прошептала малышка.

— Тебе уже четыре. Ей полных четыре, — настойчиво повторила миссис Куин. — А кто купил тебе в магазине конфетки?

— Джуди.

— Тетя Джуди. Дочка Лесситера. Она частенько ее угощает. Купила ей на Пасху яйцо с сюрпризом, там была куча кроликов. — Лиза Дон начала плакать. — О господи, ты можешь помолчать?! Что подумают эти господа? Мне не стоило этого говорить… Про яйцо. Соседская собака как-то сорвалась с цепи и загрызла ее кролика.

— Бедный Черныш!

— Ладно, ладно. Купим тебе другого.

— А когда именно ваша дочь ходила в магазин?

— Точно не помню. Мы смотрели «Сыновей и дочерей», значит, после трех.

— А это точно было семнадцатого числа?

— Я же вам сказала. — Миссис Куин зажгла третью сигарету.

— И вы провели дома весь тот вечер?

— Куда ж мне с ней ходить?

— Спасибо, миссис Куин. — Пока Трой зачитывал показания, а миссис Куин затягивалась, стучала ногой и вздыхала, Барнеби попытался поговорить с Лизой Дон, но та вжалась в спинку стула и отказывалась даже взглянуть на него. Синевато-черные отметины, похожие на цветки анютиных глазок, покрывали внутреннюю сторону ее ручек. Прежде чем они снова прошли между гнилых столбиков, Барнеби услышал, как девочка снова начала плакать.


У себя в кабинете Барнеби включил вентилятор и попросил принести ему кофе и сэндвич из столовой. Прежде чем отправиться выполнять его поручение, Брайли сказала:

— Звонила мисс Бейзли. Она оставила свой рабочий телефон и просила вас позвонить.

Барнеби поднял трубку и набрал номер. Голубые лопасти вентилятора производили весьма эффектное жужжание, однако прохлады не приносили, только лениво перемешивали теплый застоявшийся воздух.

— Мисс Бейзли? Это старший инспектор Барнеби.

— О да. Здравствуйте… Помните, когда мы с вами беседовали в прошлый раз, я упомянула, что чего-то вам не сказала?

— Да, помню.

— Так вот, я вспомнила, что же это было. Сказать вам?

— Да, будьте так любезны.

— Вчера я была с сестрой в Хай-Вайкомбе. В следующем месяце у нее свадьба, я буду подружкой невесты, поэтому мы отправились на примерку моего платья. Рядом со станцией есть ателье, так что иногда там даже можно найти место на стоянке, ненадолго, конечно, так вот, оно называется «Анна Белинда». И я вспомнила, что именно это и сказала тогда мисс Симпсон. Ну, почти.

— Вы уверены?

— Да. Она сказала: «Совсем как бедняжка Аннабелла».

— А вы ничего не путаете?

— Нет.

— Не просто «Белла»?

— Нет. Она точно сказала «Аннабелла».

Барнеби положил трубку и сидел, задумчиво глядя на аппарат. Брайли принесла сэндвич и чашку превосходного кофе. Барнеби взял у нее чашку и попросил:

— Не могли бы вы позвонить в социальную службу? Я считаю, кто-то должен наведаться в седьмой дом «Бернэм-Кресчент», это в Бэджерс-Дрифт.

— Что мне сказать им, сэр?

— Ох… Вероятно, имеет место плохое обращение с ребенком. Фамилия матери — Куин. Ей и самой нужна помощь. Я бы сказал, она на грани нервного срыва. А потом, если вам не трудно, свяжитесь со справочной Слофа. Мне нужен адрес и телефон миссис Норы Уайтли. Она домашний учитель по естествознанию. У нее девятилетний сын. — Он хищно впился зубами в сэндвич, сразу ополовинив его, снова поднял телефонную трубку и набрал номер.

— Мисс Беллрингер? Может быть, вы в курсе: у вашей подруги не было среди знакомых некоей Аннабеллы? — после длительной паузы последовал отрицательный ответ. — Возможно, речь идет о миссис Трейс?

— О нет… На самом деле она была Беатрис. А Беллой называла себя, потому что это казалось ей более благородным.

— А мисс Симпсон об этом знала?

— Конечно. Я помню, как она мне говорила, что считает это глупостью. Ей казалось, что Беатрис — гораздо более красивое имя, чем Белла. — Она перевела дух. — У меня когда-то давно училась Изабелла. Исключительный ребенок. Кажется, сейчас она замужем за священником. Это вам ничем не поможет?

Барнеби поблагодарил ее и попрощался. Он совершенно забыл, что мисс Симпсон более сорока лет работала учительницей. И поэтому, даже несмотря на то что Аннабелла достаточно редкое имя, скорее всего, среди ее учениц была какая-нибудь Аннабелла, а может быть, и не одна, запомнившаяся на фоне стандартных Джин, Джоан, Джун и Джейн. Но мисс Симпсон вспомнила это имя, увидев предающуюся любви пару. В каком возрасте этим начинали заниматься двадцать, тридцать, сорок лет назад? «Наверное, — подумал он, — примерно в том же, что и сейчас. Кое-что в мире не меняется».

Но почему «бедняжка Аннабелла»? Он отхлебнул еще кофе и краем глаза заметил паука, болтающегося на паутинке под потолком. Возможно, она лишилась денег? Сбилась с праведного пути? Умерла? Барнеби подумал обо всех людях, с которыми могла встречаться мисс Симпсон за свои восемьдесят лет жизни, а также обо всех, кого она могла знать понаслышке, и о ком могла читать. Он вздохнул, откусил еще сэндвич и признал неизбежное: Аннабелла могла быть кем угодно.

— Я могу чем-нибудь помочь, сэр? — поинтересовался Трой.

— Можете. — Барнеби допил кофе. — Отвезите меня в редакцию «Эха». Я хочу ознакомиться с репортажем о смерти Беллы Трейс.

— Неужели вы думаете, что здесь есть связь?

— Пока я ничего не думаю. Но это еще одна неестественная смерть в том же маленьком местечке, к которой были причастны люди, попавшие теперь под подозрение по нашему делу. Такое нельзя оставить без внимания. Так что допивайте свой чай и поехали разбираться.


В цокольном этаже редакции еженедельника «Каустонское эхо» Барнеби беседовал с пожилым мужчиной, который казался такой же неотъемлемой частью обстановки, как и древние зеленые картотечные шкафы и ржавые водопроводные трубы, змеившиеся по задней стене. Еще здесь был огромный титан, в данный момент темный и тихий.

Барнеби попросил показать ему номера за сентябрь и октябрь прошлого года. Старик прошаркал к шкафу с подшивками, потом обратно. Он не произнес ни слова и даже не вынул изо рта незажженную, плохо скрученную «козью ножку». Несколько крупинок имбирного табака высыпались на газеты, когда он подавал их Барнеби. Инспектор отошел с ними к конторке у окна. В помещение проникало мало света, стекла в окнах были толстые, желтовато-молочного цвета. Под аккомпанемент шагов над головой он пролистал первые два выпуска. Репортаж о смерти миссис Беллы Трейс обнаружился в третьем. Он оказался весьма пространным и занимал больше половины полосы.

В тот роковой день небольшая компания отправилась на охоту. Там были Генри Трейс, Дэвид Уайтли (о котором деликатно, хотя и непонятно зачем, сообщалось, что он помог мистеру Трейсу), доктор Т. Лесситер, друг и личный врач мистера Трейса, миссис Трейс, мисс Филлис Каделл и двое соседей-землевладельцев, Джордж Смоллетт и Фредерик Лоли. Плюс двое загонщиков — Джим Бернет, юноша с фермы, и Майкл Лэйси, молодой друг семьи.

Очевидно, в момент инцидента миссис Трейс находилась в нескольких ярдах от остальных охотников. Как всегда бывает в подобных случаях, свидетельства очевидцев были запутанными и порой противоречили друг другу. Доктор Лесситер считал, что женщина споткнулась и уже падала, когда прозвучал выстрел, и получилось, что во время падения она случайно спустила курок и пуля попала ей в грудь. А перед этим она споткнулась о корень. Доктор признавал, что именно это могло повлиять на сложившуюся у него в голове картину гибели миссис Трейс. Майкл Лэйси сказал, что вначале прозвучал выстрел, но при допросе у коронера уже не был на сто процентов уверен в этом. Остальные члены группы не заметили ничего, пока не увидели миссис Трейс лежащей на земле. Мистер Трейс, отчаянно стремясь добраться до супруги, слишком резко повернул свое кресло, и оно перевернулось. Повсюду носились собаки, царила полнейшая неразбериха. Майкл Лэйси, который все время находился ближе всех к миссис Трейс, подбежал к ней, но доктор предупредил его, чтобы он не трогал женщину, а быстрее бежал звонить в «скорую помощь».

Давая показания, доктор Лесситер сообщил, что, когда он приблизился к миссис Трейс, она уже умирала. Сделать ничего было нельзя. Женщина не успела ничего сказать, практически сразу же потеряла сознание и через несколько мгновений скончалась. Приводились также некоторые детали заключения экспертов, касающиеся угла, под которым был произведен выстрел, пулевых отверстий и повреждений, полученных погибшей. Пуля попала прямо в сердце, а затем раздробила один из позвонков и вышла наружу. И доктор Лесситер, и мистер Трейс подтвердили, что в момент выстрела все, за исключением Джима Бернета, были либо сзади, либо слева от миссис Трейс, так что никто из них не мог этого сделать. А Джим, хотя и находился спереди от нее, стоял в добрых тридцати ярдах, причем с правой стороны. Позже, по поручению мистера Трейса, оба загонщика вернулись на место происшествия, чтобы попробовать найти пулю, но, что оказалось неудивительно, принимая во внимание густую лесную растительность, потерпели неудачу. Коронер выразил безутешному вдовцу соболезнования и вынес заключение о смерти в результате несчастного случая.

Барнеби перечитал репортаж еще раз. Он был написан очень ясно, ничто в нем вроде бы не вызывало сомнений, однако что-то все-таки беспокоило его. В статье промелькнуло нечто неявное, что не вписывалось в общую стройную картину.

Он вернул сморщенному старичку газеты — тот казался даже менее заинтересованным в их возврате, чем в выдаче, — и показал ему свое удостоверение.

— Мне нужно сделать фотокопию этого репортажа, — сказал инспектор, обводя карандашом статью.

— Э! — неожиданно пробудился архивариус. — Этого нельзя! Они из хранилища!

— Да что вы говорите? — Барнеби злобно взглянул на обведенную статью и покачал головой.

— Не знаю, куда катится мир, но это факт. Если это вас устроит, то к четырем часам.

## Глава 6


Проезжая по Черч-лейн, старший инспектор заметил, что коттедж «Улей» уже приобрел легкий налет заброшенности, словно недавно опустевшая ракушка. Трава выползала на дорожку, занавески в окнах висели безжизненно и неподвижно. На стене у дома мисс Беллрингер лежал Веллингтон, время от времени замахиваясь лапой на пролетающих бабочек.

Там, где дома заканчивались, напротив парковки стоял деревянный указатель: «Гесслер-тай 1 миля». Дорога была широкой, с отчетливыми следами шин. Барнеби показал Трою, что хочет проехать дальше, и тот аккуратно повел машину между живыми изгородями.

— Хорошо, что мы не на «ровере», сэр.

— Знаешь ли, если бы мы были на «ровере», я бы, наверное, не стал просить тебя сюда ехать, — огрызнулся Барнеби. Сэндвич с курицей и салатом встретился в желудке с кошмарной трапезой миссис Рейнберд и растворился в ней без остатка. А таблетки он оставил в кабинете.

— Полагаю, не стали бы, сэр. — Сержант Трой подумал, что Барнеби — подходящее имя для медведя с вечно больной головой, и представил себя через энное количество лет учащим жизни какого-нибудь сержанта. Он проехал в просвет в изгороди, за которым открылся довольно обширный кусок относительно ровной земли, и припарковался. Они вышли из машины.

«Неприятное местечко», — подумал Трой, впервые увидев коттедж «Холли». Домик оказался сереньким и весьма аскетичным, он примостился к самому краю леса. Несмотря на теплый день, сержант передернулся. В этом месте без труда можно было представить себе ведьму, выбирающуюся отсюда и хватающую Гензеля и Гретель. Настоящая иллюстрация к братьям Гримм. Он про себя довольно ухмыльнулся собственному остроумию, поразмыслил, не поделиться ли наблюдением с Барнеби, и решил, что не стоит. Сегодня и так атмосфера была достаточно напряженной.

Когда они подходили к крыльцу, из-за облаков вырвалось солнце и осветило южную стену. Камень засветился и заиграл тончайшими оттенками. Барнеби прикоснулся к одному. Тот походил на огромную конфету, кофейный со сливочными прожилками. Он постучал. Ответа не последовало.

Тогда почти у себя под ногами он заметил побег жимолости, маленький, отчаянно стремящийся выбраться из зарослей крапивы. Может быть, его посадила когда-то девушка, пропалывала, поливала, наверное, надеясь, что со временем он оплетет крыльцо. Вопреки всему на жимолости раскрылись два цветка. Похоже было, что это сорт «Серотина».

— Попробуем с черного хода.

Позади дома оказался небольшой бетонированный двор, еще больше крапивы, бочка с зеленой стоячей водой, покрытой толстой пленкой слизи, и три пластиковых мешка, раздувшихся от мусора. В доме с этой стороны было два маленьких окошка; стекла и подоконники покрывал слой пыли. Барнеби потер одно и всмотрелся.

У мольберта стоял мужчина в синей рубахе и вельветовых штанах, заляпанных краской. Окно располагалось у него за спиной. Казалось, он полностью погружен в работу, кисть так и летала от палитры к холсту и обратно резкими, почти кинжальными взмахами.

— Сэр, он должен был нас услышать.

— Ну, не знаю, не знаю. Художник в порыве вдохновения… мысленно может быть за тысячу миль отсюда.

Сержант Трой хмыкнул. Он не принимал на веру, что живопись может сделать человека совершенно глухим. У него самого не было времени на искусство, которое он считал не имеющим ценности для общества, и поэтому всегда удивлялся, что художники и прочие им подобные бездельники получают за это деньги. Барнеби постучал в стекло.

Мужчина тут же резко обернулся. Барнеби успел заметить белое лицо, стремительно мелькнувшее за мутным окном, и мужчина тут же выбежал из комнаты, захлопнув за собой дверь. Барнеби услышал, как повернулся в замке ключ, и поспешно направился обратно к фасаду дома. Они с Троем подошли к крыльцу как раз в тот момент, когда Майкл Лэйси открыл дверь.

Он оказался лишь немного повыше своей сестры и сильно похож на нее, чтобы сразу распознать родство. Те же глубокие фиалковые глаза, те же темные волосы, очень коротко остриженные и плотными завитками покрывающие красивой формы череп. У него были аккуратные маленькие уши, смещенные к затылку, что вместе с широко расставленными глазами придавало ему несколько опасный вид, как у злобного жеребца.

Вспомнив замечание миссис Рейнберд об утюге, Барнеби ожидал увидеть какое-то трагическое и явное уродство, но на первый взгляд лицо Майкла Лэйси казалось совершенно нетронутым. Только потом Барнеби заметил, что от левой скулы вниз, к уголку рта, тянется полоска блестящей розовой, туго натянутой кожи. Такой шрам явно остался после ожога. Майкл был не только красив (чему практически не мешал этот лоскуток странно блестящей кожи), но и источал явственную жестокую мужественность. В нем не чувствовалось тепла. Майкл Лэйси выглядел человеком, который, не задумываясь, способен переделать мир и его обитателей в соответствии с собственными нуждами. Барнеби стало жаль Джуди Лесситер. И даже, если уж на то пошло, противного мистера Рейнберда.

— Можно нам зайти ненадолго? — осведомился он.

— Что вам нужно?

— Мы из полиции…

— Ах, так вы, значит, из полиции. И что я должен делать по этому поводу? Приветственно махать флажками?

— Мы опрашиваем всех жителей деревни…

— Я не живу в деревне. Удивительно, как ваш дедуктивный метод позволил вам до такого додуматься?!

— …и окрестностей. Это совершенно обычная практика, мистер Лэйси, в процессе…

— Послушайте. Мне очень жаль мисс Симпсон. Мне она нравилась. Но я не принимаю никакого участия в деревенской жизни, это подтвердит вам любая местная сплетница. А теперь, прошу меня простить…

— Мы не задержим вас надолго, сэр, — проговорил Барнеби, чуть перемещаясь вперед. Майкл Лэйси немного отступил назад, как раз настолько, что двое мужчин смогли войти в коттедж. Слева от Майкла начиналась голая дощатая лестница, он уселся на ступеньку, оставив полицейских стоять.

— Вы хорошо знали мисс Симпсон?

— Я никого хорошо не знаю. Она разрешила мне сделать несколько эскизов в своем саду… в разные времена года… но это было сто лет назад. Я не видел ее… м-м-м… не меньше двух месяцев. — Он взирал на старшего инспектора внимательно и бесстрастно, разве что слегка забавляясь, по-видимому приняв решение рассматривать это насильственное вторжение как развлечение.

— Вы можете сказать, где находились после обеда и вечером в прошлую пятницу?

— Здесь.

— Мистер Лэйси, не торопитесь. Припомните хорошенько.

— Нет. Я всегда здесь. Работаю. Иногда прерываюсь и гуляю по лесу.

— А в тот день вы не гуляли? — поинтересовался Барнеби.

— Может, и гулял, но на самом деле не помню. Все мои дни одинаковы, так что дневник вести мне нет смысла.

— Разве это не слишком скучная жизнь для молодого человека?

Майкл Лэйси уставился на свои босые ноги. У него были красивые ступни: удлиненные, узкие, изящные, с тонкой кожей и ровными косточками. Византийские ступни. Потом он взглянул прямо на Барнеби и произнес:

— Моя жизнь — это моя работа. — Он говорил негромко, но с таким вызовом и страстной убежденностью, что Барнеби, увлекающийся акварелями и нерегулярно участвующий в собраниях каустонского общества изящных искусств, ощутил укол зависти. Потом он сказал себе, что убежденность не означает наличие таланта, что подтверждалось наблюдениями за выступлениями драматического кружка Джойс. Вооружившись этим не очень-то изящным суждением, он произнес:

— Мистер Лэйси, если позволите, еще буквально один-два вопроса…

— А если не позволю? Ненавижу, когда меня отрывают от работы.

— Насколько я знаю, — невозмутимо продолжал Барнеби, — вы присутствовали при несчастном случае, в результате которого погибла миссис Трейс?

— Белла? — откровенно удивился Майкл. — Ну да, я был там, но я не понимаю… — Он замолчал. — Вы что, хотите сказать, что есть какая-то связь? — От его прежней враждебности не осталось и следа. Теперь он выглядел по-настоящему заинтригованным. — Но нет… такого не может быть, ведь так?..

— Как я понял из статьи в газете, вы первым оказались рядом с миссис Трейс после выстрела?

— Совершенно верно. Лесситер сказал не трогать ее, а бежать вызывать «скорую», я так и сделал.

— В Тай-хаузе в это время кто-нибудь был?

— Только Кэтрин. Из кожи вон лезла, чтобы угодить.

— Прошу прощения?..

— Готовила на кухне бутерброды, лепила пирожки, резала мясо…

— А вы в это время помогали загонять дичь.

— Это совсем другое дело. Мне за это платили! — Сарказм Барнеби вернул гнев в голос Майкла. Он подтвердил, что никто из компании охотников не находился в таком положении, чтобы застрелить миссис Трейс, потом добавил: — Не понимаю, почему вы меня обо всем этом расспрашиваете. У меня ведь даже ружья не было.

— Вы со вторым загонщиком действительно после пытались найти пулю?

— Я бы не стал заявлять об этом так громко. Мы действительно мельком осмотрели место, но нам показалось, что это совершенно бессмысленное занятие, и быстро бросили его.

— Благодарю вас, мистер Лэйси.

Садясь в машину, Трой, помня о неуместном замечании насчет «ровера», отчаянно пытался придумать, что бы такого разумного и проницательного сказать.

— А вы заметили, что он запер за собой дверь той комнаты, где рисовал? Мне это показалось несколько странным.

— Ну, я не знаю. Люди творческие часто испытывают потребность защитить неоконченную работу. Вспомните хотя бы несмазанную дверь Джейн Остин200.

Сержант Трой развернул машину, глядя в большое двустороннее зеркало, укрепленное на заборе, позволявшее видеть часть дорожки и фасад коттеджа.

— Тут вы правы, — отозвался он, ни за что в жизни не собираясь признаваться, что понятия не имеет ни о какой несмазанной двери Джейн Остин. Что же до того, что красавчик Майкл Лэйси — мечта всех юных девиц… Трой глянул в зеркало и коротко провел ладонью по своим морковного цвета волосам. Это только в романах девушки предпочитают брюнетов.


Майкл Лэйси следил с крыльца за полицейским автомобилем, пока тот не скрылся, потом вернулся в студию. Он взял в руки палитру и кисть, несколько секунд стоял, уставившись на холст, и наконец положил инструменты обратно. Начало темнеть. Но, несмотря на то что ему помешали, день выдался удачным. Иногда он работал с каким-то остервенением, разрывая в клочки эскизы, накладывая краски слой за слоем, раз за разом переписывая одно и то же, никак не получая того, к чему стремился, порой плача от злости. Но такие дни, как сегодняшний, компенсировали подобные моменты. Из лихорадочных усилий порой рождалась восхитительная легкость. Майкл рассматривал фигуру на холсте. Здесь еще многое предстояло сделать. Он только сделал фон. Но картина уже радовала его. Он не сомневался, что она получится. Когда такое происходило, Майкл чувствовал себя великим. В нем рождалась твердая вера в то, что в любом случае, что бы он ни делал с этим холстом, какой бы манерой ни пользовался, как бы ни распределял этапы работы, все равно она будет удачной. Убеждение было так сильно, что он ощущал, что не сможет испортить картину, даже если специально попытается это сделать.

Он направился на кухню, открыл банку с печеными бобами и колбасным фаршем и, зачерпывая ложкой прямо из жестянки, вернулся в студию. Угасающий свет как будто изменил очертания обстановки, стены казались непрочными и рыхлыми. С расстояния в несколько футов на Майкла смотрели четыре больших абстрактных полотна, светясь в сумерках плотными белыми мазками. В уголке каждого темнела разлетающаяся взрывом звезда, сейчас казавшаяся просто кляксой.

Наверху углового буфета стояла старинная оловянная школьная лампа. Он зажег свечу и обошел комнату, разглядывая холсты, прислоненные к стенам. Несмотря на то что под потолком висела яркая флюоресцентная лампа, Майкл Лэйси любил огонь свечей. Они придавали особый оттенок живописи. Цвета становились как будто глубже, многослойнее; глаза на портретах блестели, а губы изгибались в создаваемой светом иллюзорной жизни. Плотная материя превращалась в нечто редкое и хрупкое. Этот эффект стимулировал его творческое мышление и порождал новые удивительные замыслы.

В буфете лежали книги в мягких обложках и каталоги живописи, все зачитанные, с перегнутыми, а то и поломанными корешками. Он вытащил из стопки наугад каталог и сел, глядя на гравюру Боттичелли. Как соблазнительны, подумал он, эти нежные оживленные лица, обрамленные свежими весенними цветами. Майкл доел бобы и посидел еще немного, ощущая полное удовлетворение, воображая, как он будет гулять по галерее Уффици, в благоговении останавливаясь перед подлинниками. Потом он встал, открыл окно, подбросил пустую банку и пнул ее так, что она сверкающей дугой пролетела через раму и исчезла в ночи.

## Глава 7


Позже в тот же вечер Барнеби сидел, гоняя по тарелке салат. Он специально задержался в участке, просматривая бланки по мере того, как они появлялись у него на столе, пока не почувствовал, что обед уже точно не спасти и можно будет с чистой совестью открыть консервы. Он забыл, что на свете есть такие вещи, как помидоры, огурцы и свекла…

Кто-то мог бы подумать, что замучить салат до такой степени, чтобы он перестал быть съедобным, не способна даже Джойс, но этот кто-то, увы, жестоко бы ошибся. В овощах, мокнущих в уксусном соусе, кипела дикая жизнь. Барнеби приподнял вилкой сморщенный листик латука. Под ним обнаружилось какое-то мелкое насекомое, отважно гребущее против течения.

— А на десерт бейквеллский сюрприз! — крикнула Джойс с кухни, проявляя чудеса телепатии. Что интересно, он был голоден. Это всегда его поражало. В этом имелось даже что-то трогательное: каким бы испытаниям Барнеби ни подвергал собственный желудок, через несколько часов он снова начинал оптимистично сигнализировать о своем существовании, не переставая на что-то надеяться. И каждый раз вопреки всему ожидая, что судьба наконец-то повернется к нему лицом.

— А на следующие выходные приезжает Калли. — Миссис Барнеби появилась в столовой и наделила мужа фруктовым пирогом, чашкой чая и поцелуем. — Понял?

— Замечательно. Надолго?

— Нет, только до вечера воскресенья.

Барнеби и Джойс смотрели друг на друга. Оба они любили свое единственное дитя и чрезвычайно им гордились. И оба считали, что гораздо лучше, когда ее нет дома. Но ни один из них никогда не произносил этого вслух. Даже в раннем детстве у Калли уже проявилась способность все замечать и был очень острый язычок. В последующие годы обе эти способности лишь оттачивались. Блестяще окончив школу, она теперь изучала английский язык и литературу в Нью-Холле201 и рассчитывала снова стать одной из лучших, невзирая на то, что, как представлялось Барнеби, все свое время отдавала репетициям разнообразных пьес.

— Ты сможешь встретить ее в субботу?

— Не уверен. — Барнеби уничтожил свой бейквеллский сюрприз, что было для изделия слишком большой честью, и задумался о том, во что на этот раз будет одета его дочь. Она всегда носила что-нибудь вызывающее, но они с Джойс, провожая ее на кембриджский поезд, решили, что времена посудных полотенец, юбок на английских булавках, галстуков и бледного макияжа прошли (по правде говоря, они почти надеялись, что разумные преподаватели отошлют ее обратно домой). Однако во время каждого ее приезда они наблюдали все новые и новые экзотические и пугающие перемены. Хорошо было то, что, покинув родительский дом, по ее собственным словам, в расцвете сил и здоровья, Калли всегда старалась защищать эти свои качества, приезжая ненадолго, зато с внушительным запасом восхитительных продуктов от «Маркса и Спенсера»202 и «Деликатесов Джошуа Тейлора».

— Не забудешь позвонить отцу?

Барнеби с чашкой чая устроился у камина. Учитывая, что он звонил родителям раз в неделю на протяжении последней четверти века, представлялось маловероятным, что он об этом забудет. Им было уже за восемьдесят, и двадцать лет назад они удалились на покой, поселившись неподалеку от Истбурна. Там они дышали озоном, играли в кегли, занимались садоводством и прочими полезными и приятными делами и выглядели весьма бодрыми, словно рыбешки в ручье.

— Не забуду.

— Лучше позвони сейчас, пока не устроился.

— Я уже устроился.

— А потом сможешь спокойно наслаждаться своим чаем.

Барнеби покорно выбрался из кресла. Ответила мать и, дежурно поинтересовавшись его здоровьем и здоровьем домочадцев, пустилась в отчет о прожитой неделе. Сюда входило описание восхитительного скандала, который случился в их творческой группе, когда почти столетняя старушка предложила организовать курсы натурщиц. Закончила она, как всегда, фразой: «Сейчас позову папу».

После этого о своей неделе доложил Барнеби-старший. У него самым выдающимся событием оказался восхитительный скандал на встрече общества охраны памятников, причиной которого стал викторианский оркестровый павильон. «Вот ведь воинственный народ», — подумал Барнеби. А ведь когда родители переезжали, он представлял себе, что они будут проводить дни, мирно подремывая в своем зимнем саду. Теперь он был вынужден признать, что на этот раз воображение его подвело. Дремать эти пенсионеры явно не собирались. Отец завершил рассказ на том, как окончательно уничтожил бессовестного противника на игровой лужайке.

Барнеби терпеливо слушал, потом заметил, как будто только сейчас спохватившись:

— Да бог с ним! Сейчас ведь чемпионат по крикету в самом разгаре. Я думал, ты бо́льшую часть времени сидишь у экрана.

— Так и есть, так и есть. Взял напрокат это записывающее приспособление. Теперь прокручиваю повторно лучшие моменты, когда захочу. Правда, в пятницу ужасно вышло?

Барнеби снисходительно улыбнулся. Отец прекрасно знал, что он никогда не бывает дома в дневное время и не может смотреть матчи, но все равно считал, что сын должен быть в курсе, о чем речь.

— А что такое?

— Как что? Ведь матч не состоялся, сынок! Слишком плохое освещение. Арбитр предоставил право решать Алленби, и тот решил остановить игру. Это было в одиннадцать утра. А мы-то приготовились. Бутерброды с огурцами, целый термос мятного чая. Устраивались-то надолго. Какое же мы пережили разочарование! Ну, если честно, мать-то не сильно переживала, а у меня весь день был испорчен, ей-богу!

Выразив соответствующие моменту соболезнования, Барнеби вернулся в свое кресло с новой чашкой чая.

— Джойс, люди начинают мне лгать.

— А, милый… — Бледное шелковое вязанье все удлинялось и удлинялось. — Это ты про твое дело в Бэджерс-Дрифт?

— Мадемуазель Кэтрин Лэйси видели в деревне в тот вечер, когда она, по ее словам, сидела дома. Джуди Лесситер заявила, что весь день работала, но при этом в три или полчетвертого ее заметили в деревенской лавке. Тревор Лесситер сказал, что смотрел дома крикет… «превосходная игра»… а матч-то отменили! А Филлис Каделл чуть не умерла со страху, когда мы появились, а потом попыталась запудрить нам мозги дурацкой сказочкой про налоги.

— Вот это да… Похоже, тебе много придется распутывать. — Имена ничего не говорили Джойс Барнеби, и она понимала, что муж просто размышляет вслух, приводя свои домыслы в некий порядок. Но все равно она внимательно его слушала.

— А Барбара Лесситер, супруга уважаемого доктора, получила по почте нечто такое, от чего мгновенно побелела, как простыня.

— Откуда ты это узнал? — Барнеби объяснил. — О, так это, наверное, последнее предупреждение. Я думаю, она накупила шмоток, а теперь не оплачивает счет.

— Нет, — покачал головой Барнеби. — Здесь что-то более серьезное. И где она находилась в тот вечер, когда умерла Эмили Симпсон? Каталась по округе. Весьма расплывчато.

— Но невинные люди обычно расплывчаты. У них не всегда имеется алиби. И они не всегда помнят, что и когда именно делали. Ты же сам всегда так говорил. А чем она занималась после обеда?

— Ходила по магазинам в Каустоне.

— Вот видишь, — категорично заявила Джойс, — она потратила слишком много денег.

Барнеби улыбнулся жене, допил чай и опустил чашку на блюдечко. Что-то подсказывало ему, что не все так просто. Что ничего здесь простым не окажется.

## Глава 8


На следующее утро, накануне повторного дознания, Барнеби рано пришел в участок и занялся просмотром заполненных бланков, заключений и отчетов. Основные факты, которые он выуживал оттуда, затем перемещались в его картотеку (компьютер в участок пока так и не прислали). Он заказал кофе и приступил к делу.

Инспектор читал быстро, выхватывая из текста мельчайшие детали и мельком просматривая то, что не имело никакого значения. Результат оказался практически таким, на который он и рассчитывал. После обеда семнадцатого числа из всего мужского населения деревни только двое не были на работе или дома с женами. Это оказалась парочка местных бездельников, которые провели указанное время в компании друг друга. Местный священник пребывал в своем рабочем кабинете, составляя проповедь на будущую неделю. Это подтвердила его домработница, которая в это время варила на кухне варенье и выказала крайнее недовольство тем, что викарий, хрупкий старичок семидесяти трех лет от роду, вообще должен подвергаться допросу наравне со всеми. Остальные мужчины вечером находились либо дома с семьями, либо в «Негритенке».

С женщинами Бэджерс-Дрифт вроде бы тоже было все ясно. Часть из них работала за пределами деревни. Пожилые дамы сидели по домам. Остальные (за исключением миссис Куин) готовились в деревенском клубе к предстоящему празднику. Те из них, кто покинул клуб достаточно рано, отправились встречать со школьного автобуса своих детей, а затем — домой пить чай. Вечером три машины, полные пассажирок, отбыли в Каустон, на занятия в клубе здоровья, а остальные также сидели дома. А если предположить, что парочка из леса была все-таки местной (в этом почти не сомневался Барнеби), то круг подозреваемых заметно сузился.

Инспектор допил кофе, с некоторым удивлением заметив, что на внутренней поверхности чашки по мере убывания жидкости появляется зеленая лягушка в соломенной шляпке и с дружелюбной улыбкой, играющая на банджо. А затем снова вернулся к отчетам с места преступления.

Там он не нашел ничего для себя неожиданного. Окно кладовой мисс Симпсон было взломано, на его раме изнутри обнаружились следы белой краски. Увы, погода была сухой, так что нигде не осталось никакого комка грязи с отчетливым отпечатком подошвы ботинка. Никаких отпечатков пальцев на столике у телефона, банке с цикутой, садовой лопатке, дверных ручках и прочих предметах, где они могли бы быть. В том числе и на телефоне — что выглядело странно, поскольку последним, кто им пользовался, должен был быть доктор Лесситер. Зачем бы ему понадобилось протирать аппарат? Пометка в «Юлии Цезаре» была сделана карандашом твердости 6В. Может быть, и не самым распространенным, но уж точно и не вымирающего вида. Самого карандаша найти не удалось. Полная проверка показала, что все имеющиеся в доме отпечатки пальцев принадлежали либо покойной, либо мисс Беллрингер.

Барнеби просмотрел второй отчет еще раз, но убедился, что практически ничего не упустил. Поиски пледа продолжались, но Барнеби не питал по этому поводу иллюзий. Человек, который так тщательно позаботился о том, чтобы не оставить отпечатков, вряд ли бы бросил такую серьезную улику на заднем сиденье автомобиля или дома на диване. Конечно, широкой общественности не сообщили о том, что в лесу нашли волокна пледа, и далеко не все знали, что анализ спермы столь же безошибочно определяет мужчину, как и отпечатки его пальцев. В конце концов полиции могло просто повезти. В дверях появился Трой.

— Машина ждет вас, шеф.

— Конечно, сэр, — заметил сержант Трой, поворачивая с дороги на Гесслер-тай к Бэджерс-Дрифт, — там, в лесу, могли быть эти извращенцы… ну, понимаете, голубые. — Последнее слово не могло бы прозвучать более ядовито, даже если бы речь шла о паре, пожиравшей детей.

Это оказалось пятое по счету предположение, которое сделал сержант за последние десять минут, каждое добросовестно сопровождалось обращением «сэр». Его невозможно было упрекнуть в пренебрежении правилами хорошего тона. Или в отсутствии дисциплины. Он разыгрывал сценарий своей жизни, как по написанному. Сержант Трой сдал экзамены, что называется, «с запасом», его отчеты представляли собой образец сжатой, но связной информации. В нем отсутствовал глупый романтизм, который, как правило, приводит в органы правопорядка столь многих юношей и девушек, так же, как и сочувствие, которое обычно сразу же испаряется при встрече с первым стопроцентно аморальным, антиобщественным ловким и часто вооруженным негодяем. Отсутствие этого сочувствия особенно бросалось в глаза. Трой снова приготовился что-то прочирикать. «Да, — подумал старший инспектор, — будь у него внешность посимпатичнее, его можно было бы с полным правом назвать неотразимым».

Прежде чем Трой успел заговорить, Барнеби ответил на его предыдущую реплику:

— Я тоже об этом думал, но, насколько нам известно, под эту характеристику здесь подходит один Дэннис Рейнберд. Я навел справки у его партнера и выяснил, что он действительно был в конторе до шестнадцати сорока пяти в ту пятницу. К тому же непонятно, зачем ему было бы скрывать такие отношения. Гомосексуализм больше не считается преступлением.

— Тем хуже, — отозвался Трой, потом добавил с удивительной для него вдумчивостью: — Хотя, могу поклясться, его мамаша взревновала бы. — И через пару секунд: — А мы не слишком рано едем к этой девчонке Лесситер?

— У нее сегодня сокращенный день.

— О господи! — Трой ударил по тормозам. Машина с визгом остановилась. Барнеби дернулся вперед и от столкновения с лобовым стеклом его спас лишь ремень безопасности. Из-за деревенского почтового ящика им наперерез бросилась какая-то фигура. Опустив стекло, Барнеби проговорил побелевшими губами:

— Мисс Беллрингер, это была не лучшая идея…

— Какая удачная случайность! — Она просияла, увидев их. Салон машины наполнил легкий аромат гвоздики и фиалкового корня. Не успел Барнеби остановить ее, как она открыла дверцу, забралась в машину и устроилась на заднем сиденье. — Так вот, первым делом, пока я не забыла, похороны завтра. В одиннадцать тридцать. Может быть, вы пожелаете присутствовать?

Барнеби пробурчал что-то невразумительное. Сержант Трой дрожащими пальцами достал из кармана пачку «Честерфилда».

— А вот этого здесь делать не нужно, молодой человек. Вы вредите нам всем. — Он уронил пачку на колени, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. — А теперь, — мило улыбаясь, повернулась она к Барнеби, — расскажите мне, как продвигается расследование. Вам удалось еще что-нибудь выяснить?

— Пока мы собираем сведения.

— Не нужно быть таким скрытным, господин инспектор. В конце-то концов, если бы не я, никакого дела не было бы вообще. А еще вы сказали, что я могу оказать вам помощь. — Эта бесстыдная ложь сопровождалась сияющим взором, ясным и невинным, как у ребенка. Прежде чем Барнеби успел собраться с силами, женщина добавила: — Вы уже разговаривали с этой ужасной миссис Рейнберд?

— Да.

— И что она вам сказала? Она что-нибудь видела?

Старший инспектор не видел причин скрывать откровения миссис Рейнберд. Он не сомневался, что о них знает уже вся деревня.

— Она видела мисс Лэйси в тот вечер. Та шла отправить письмо.

— Гм-м-м, — хмыкнула мисс Беллрингер. — Эта девица слишком красива, чтобы принести людям счастье. Слушайте, хватит уже ходить вокруг да около. Для старой перечницы вроде меня совершенно понятно, зачем вы расспрашиваете не только о вечере, но и о послеобеденном времени. Эмили что-то увидела в лесу, и я уверена, что речь идет о тайной любовной связи. — Голос ее прозвучал почти театрально. — А точнее, о Кэтрин Лэйси и ее inamorato. Это проще пареной репы. Сами, наверное, можете представить, к чему приведет их разоблачение. Для начала, никакой свадьбы. Как бы Генри ни сходил с ума по ней, он все же не такой дурак. Ей придется распрощаться с Тай-хаузом, всеми денежками и, кстати, супругом, которому несложно наставлять рога. Безумно влюблен и прикован к инвалидному креслу — сами подумайте, что может быть удобнее? Она так или иначе рядом с ним бо́льшую часть времени будет предоставлена самой себе. А у этой семейки дурная наследственность. Отец был никчемным человеком. Довел свою несчастную жену до могилы.

— Я вас понял.

— У старых грехов длинные тени. — Барнеби хранил молчание. — А миссис Р. видела, как девушка возвращалась?

— Вероятно, нет. Они с сыном начали играть в «Монополию».

— А, с этим хливким шорьком? — Барнеби одобрительно улыбнулся.

— Она сказала, что с мисс Лэйси была одна из их собак.

— Одна из собак?! — мисс Беллрингер схватила инспектора за руку. — Вы уверены?

— Миссис Рейнберд уверена.

Старуха уныло ссутулилась. Даже ее колышущиеся оборки, в этот раз отделанные чем-то, более всего напоминавшим тертую свеклу, как будто увяли.

— Тогда наша версия рушится.

— Почему? — заинтересовался старший инспектор, решив пока не обращать внимания на слово «наша».

— Бенджи не подавал голос. Он всегда вел себя тихо, если к дому подходил кто-то знакомый… Просто золото, а не собака… Но стоило другой собаке хотя бы одной лапой ступить на его территорию, он превращался в истинного берсерка. И в таком случае я бы точно его услышала. Мы же живем так близко…

— А не могла мисс Лэйси привязать ее где-нибудь? — предположил Трой, помимо воли увлеченный живой речью мисс Беллрингер. — Я имею в виду свою собаку?

— У-у-у-у! — Звук, который издала пожилая дама, более всего напоминал пароходный гудок. — А вы видели, что у них на ферме за собаки? Это бигли203, а бигль ни за что не будет смирно сидеть и ждать, пока вы закончите свои дела. Это крайне голосистая порода. Если бы она привязала его, об этом стало бы тут же известно всей деревне. Нет, я точно не слышала никакого лая. Ах, ну что ж… — Мисс Биллрингер открыла дверцу справа, сократив на добрый десяток лет жизнь проезжавшему мимо велосипедисту. — Придется еще подумать. Лично я не желаю отказываться от версии насчет Лэйси. Если не сестра, то, возможно, здесь замешан брат. Как вы считаете, а?

— Мисс Беллрингер, у брата нет мотива. А сейчас, боюсь, нам придется попрощаться.

— Если кто-нибудь однажды свернет ей шею, я смогу его понять, — буркнул Трой, облегченно и порывисто выдыхая воздух. — Им ведь совершенно все равно, вашим любимым чудакам. Совершенно все равно, что вы думаете.

— Настоящий чудак, — ответил Барнеби, — даже не заметит, что вы вообще думаете. — Когда полицейские заехали во двор Тай-хауза и припарковались неподалеку от кухонной двери, он добавил: — Осторожней, помните о собаке? — Но предупреждение было излишним. Бенджи не вышел их встречать, он лежал на ступеньках, ужасно исхудавший, положив седую морду на лапы. Пес внимательно вгляделся в приближающихся людей и пару раз стукнул по земле хвостом. Как преданный одиссеев Аргус, он ждал, до последнего храня верность покинувшей его хозяйке.

— Бедный старина, — сказал сержант. — Хороший пес. — Он хотел погладить Бенджи, но когда наклонился, тот повернул голову и что-то в его взгляде вынудило сержанта остановиться. — Им уже пора бы отвезти его к специалисту.

Барнеби махнул в сторону дальнего конца лужайки.

— Они там. — Спускаясь по ступенькам и проходя между каменных вазонов, полных цветов, Барнеби ощутил гостеприимное дуновение ветерка на своем лице. Тот же порыв облепил изящную фигуру Кэтрин Лэйси тонкой тканью бледно-желтого платья. Девушка стояла позади кресла Генри, ее руки лежали у него на груди, их головы почти соприкасались. Подходя, Барнеби увидел, что она показывает на близлежащие тополя. Генри помотал головой, и они оба рассмеялись. После этого Кэтрин покатила кресло навстречу Барнеби.

— В субботу тут соберется около сотни гостей, инспектор, — объявил Трейс. — Как вы считаете, где лучше поставить шатер?

«Бедняжка, тяжело же ему выбрать, — подумал Трой. — В таком-то огромном саду. И при этом все деньги мира не могут вернуть подвижность его ногам». Он представил, как в церкви Генри наезжает колесом каталки на роскошный шлейф свадебного платья Кэтрин. Самоуверенно улыбнувшись, он поздоровался:

— Добрый день, мисс Лэйси.

— Куда ни поставь, — в ответ улыбнулась полицейским Кэтрин, — все равно будет неудобно и разгрома не избежать.

— Трава быстро вырастет снова, — ответил Генри. — Инспектор Барнеби, вы не увлекаетесь садоводством?

Барнеби сдержанно кивнул и поинтересовался, решили ли они что-нибудь насчет розария? Вслед за этим завязался милый флористический разговор, а Генри рассказал, какой подарок приготовил ко дню венчания для Кэтрин: девятнадцать кустов классических мускусных и ампельных роз.

— По одному за каждый год ее жизни.

— А потом мы будем каждый год в этот день сажать по новому кусту, — добавила Кэтрин, — пока не станем совсем дряхлыми и седыми. Это и будет наш розарий.

Барнеби некоторое время снисходительно наблюдал за ровным потоком беседы, но в конце концов бросил свой камень, сразу же разбивший зеркальную безмятежность ее поверхности.

— Кстати, одна мелочь, мисс Лэйси. В прошлый раз, когда я спросил, вы, кажется, сказали, что вечер семнадцатого июля провели здесь, с мистером Трейсом…

— Да, так оно и было.

— И вы вообще никуда не выходили?

— Нет, никуда. Мы все время находились дома.

— Но вас видели, когда вы шли по улице в деревне.

— Меня? — Она была удивлена вроде бы даже вполне искренне. — Но я никак не могла… Ах! Ну конечно же! Я бегала отправить письмо. Помнишь, дорогой? Мы решили, что надо выписать каталог «Ноткатта», и я подумала, что чем раньше, тем лучше.

— А разве по телефону это сделать не проще?

— Каталог платный. Нужно высылать чек.

— Их центральный офис в Вудбридже, если я не ошибаюсь? — Она кивнула. — Вы помните, сколько времени отсутствовали?

— Точно нет. Но я всего лишь добежала до конца Черч-лейн и сразу же вернулась. Но, наверное, — добавила она холодно, — тот, кто видел, как я шла туда, видел, и как я возвращалась.

— Видимо, все-таки нет.

— Да неужели?! Они там что, заснули на посту?

— Вы никого не встречали по дороге?

— Ни единой живой души.

— Вы подтверждаете слова мисс Лэйси, сэр?

— Ну… Знаете, я на самом деле не видел, как Кэтрин ушла…

— Конечно, ты как раз задремал после обеда. Именно поэтому я и побежала отправлять письмо.

— Да, со мной такое бывает, — согласился он, улыбаясь Барнеби. — Но когда я проснулся, она точно была уже дома. — В этот момент, шурша шинами по щебенке, один за другим въехали в ворота два черных фургона.

— Это доставка! — воскликнула Кэтрин. — Мне нужно идти…

— Мисс Лэйси, я все-таки хотел бы с вами еще побеседовать…

— О!.. — Она неуверенно взглянула на своего жениха.

— Не волнуйся, я займусь этим. — Генри Трейс покатил коляску по направлению к деревянному пандусу, ведущему наверх, к дому. Кэтрин медленно пошла за ним, Барнеби рядом с ней, а облизывающийся Трой замыкал шествие.

— Скажите, — начал Барнеби, — вы помните день гибели миссис Трейс?

— Беллы? Помню конечно же! — Она с любопытством посмотрела на инспектора. — Такое обычно не забывают на следующий день. На самом деле это было ужасно.

— Насколько я помню, вы не участвовали в охоте?

— Нет. Я осталась здесь, готовила им чай. Обычно Филлис помогала мне, но в тот день она решила присоединиться к ним.

— А это было необычно?

— Еще как!

— А как вы узнали о случившейся трагедии?..

— Только когда прибежал Майкл, схватил телефон и начал кричать в трубку, вызывая «скорую».

— Понятно. А вы могли бы… — он остановился, тщательно подбирая в уме слова, — …назвать мистера и миссис Трейс счастливой парой?

— Ну… да… по крайней мере, мне всегда так казалось. Хотя, конечно, со стороны никогда нельзя ничего утверждать наверняка, согласитесь. Они оба были так добры к нам с Майклом. А Генри был совершенно раздавлен, когда она погибла.

Барнеби, обернувшись, посмотрел на стройные тополя и виднеющийся за ними лесок.

— Несчастный случай произошел там?

Кэтрин проследила за его взглядом.

— О нет… Это было в буковом лесу, том, что за коттеджем «Холли».

— Ясно. Хорошо, еще раз благодарю вас.

Когда они шли через двор, Бенджи, все так же лежащий на ступеньках крыльца, тихо заскулил и, пошатываясь, поднялся. Кэтрин отвернулась, не в силах вынести этой картины.

— Господи, почему же он не ест? — порывисто воскликнула она, обращаясь к двоим мужчинам. — Я покупала ему все — прекрасное мясо, печенье… У него осталась его старая корзинка, одеялко и миска, все, что у него было в старом доме…

— Боюсь, он просто слишком сильно тоскует, — сказал Барнеби.

— Но обычно животные все-таки продолжают жить, как бы им ни было грустно!

— Мисс, он ведь уже очень стар, — сочувственно вмешался Трой, — мне кажется, он просто устал. Ему больше ничего не хочется.

— Вы закончили беседовать с Кэтрин, господин старший инспектор? Она действительно нужна мне здесь.

— Ну вот, что и требовалось доказать, — вздыхал Барнеби через несколько минут, отъезжая вместе с Троем от дома. — Конечно, глупо было надеяться на то, что Кэтрин Лэйси и дочка Лесситера в прошлую пятницу болтались по Черч-лейн одновременно.

— Но… сэр, вы ей поверили? — спросил Трой, еще не полностью отошедший от ослепительной улыбки мисс Лэйси. — Насчет письма?

— О да. Разумеется, я распоряжусь, чтобы это проверили, но лично я не сомневаюсь, что она действительно отправила его там и тогда, как и говорила. Если она невиновна, нет смысла сочинять подобную историю. А если виновна, то должна была подстраховаться, чтобы все, что мы решили проверить, подтвердилось.

— Виновна. — Трой скептически взглянул на Барнеби, необдуманно отвернувшись от дороги, и пропустил поворот к дому Лесситеров.

— Трой, вам пора бросить эти бесплодные попытки физиономистики. Они не приведут ни к чему, кроме разве что затруднений в продвижении по службе. Она-то может потерять куда больше, чем все прочие.

— Но собака, сэр! Собака не лаяла.

— Да, согласен, собака — это проблема.

«А может, это вовсе и не проблема, — подумал Барнеби, пока Трой сдавал назад и подъезжал к вилле. — Возможно, это означает, что можно вычеркнуть Кэтрин Лэйси раз и навсегда из списка подозреваемых. Минус один, шесть в остатке. Или семь, если быть непредвзятым и включить в их число, что практически невозможно, Генри Трейса. Например, что, если он безнадежно влюбился в Кэтрин, еще когда его жена была жива, нанял кого-нибудь, чтобы тот спрятался в кустах и застрелил Беллу…» Барнеби вернулся к действительности и в очередной раз напомнил себе, что у него нет никаких поводов сомневаться в том, что смерть миссис Трейс не была несчастным случаем. И что в настоящий момент он занят совершенно другим расследованием.

До окончания рабочего дня доктора Лесситера оставалось еще пятнадцать минут, и это вполне устраивало старшего инспектора. Дверь им открыла Джуди, показавшаяся еще менее привлекательной, чем вчера. Она выглядела довольно помятой, как какой-то зверек, только что очнувшийся от долгой зимней спячки.

— Да?

— Нам нужно поговорить с вашим отцом.

— Приемная с другой стороны. — Она начала закрывать перед ними дверь. Барнеби подался вперед. — И с вами тоже, если позволите.

Девушка несколько мгновений тупо смотрела на него, потом пожала плечами и провела их на кухню. Прислонившись к раковине, она повернулась к полицейским.

— Мисс Лесситер, в прошлый раз вы сказали, что во второй половине дня семнадцатого числа были в библиотеке.

— Не говорила.

— Прошу меня извинить, но я проверил ваши показания, перед тем как сюда ехать.

— Я сказала, что была на работе. Но моя работа не сводится лишь к тому, чтобы сидеть за конторкой и расставлять книги на полках. Я также посещаю школы, колледжи… Выясняю, не требуются ли для каких-то проектов специальные книги, которые нужно заказывать. Так что днем в пятницу я как раз находилась в начальной школе Гесслер-тай.

— У меня создается впечатление, что вы намеренно пытались ввести нас в заблуждение относительно данного вопроса.

— Это ваши проблемы, — грубо бросила она.

— Поэтому не могли бы вы еще раз изложить, где находились и что делали в тот день?

— Я взяла с собой сэндвичи и съела их во время перерыва на ланч. Потом…

— Это было в пиннерской библиотеке?

— Да. Потом я сварила себе кофе, после поехала в школу, была там примерно в два часа. Уехала оттуда после окончания занятий, примерно в три сорок пять.

— После этого вы вернулись в библиотеку?

— Нет. Мне незачем было туда возвращаться. Я отправилась прямо сюда… только остановилась у деревенской лавки купить сигарет.

«Повезло», — подумал сержант Трой, убежденный, что любой может избежать наказания за убийство; только не он сам, потому что ему не позволит профессия.

— Ваш отец может подтвердить, во сколько вы появились?

— Мой отец? — Джуди удивленно и настороженно посмотрела на него.

— Он утверждал, что во второй половине дня находился дома.

Повисла тишина, Джуди переводила взгляд с Барнеби на Троя:

— Это ловушка?

— Что?

— Я хотела сказать… вы пытаетесь уличить меня во лжи?

— Не понимаю, о чем вы, мисс Лесситер. Ваш отец заявил, что в означенное время находился дома. Я всего лишь спросил у вас, может ли он засвидетельствовать время, когда вы приехали сюда.

— А… Я сразу поднялась к себе… так что… Я его не видела.

— Понятно. А вечером?

— Здесь мне больше нечего уточнять. Я просто ходила прогуляться, как и говорила вам прошлый раз.

— По Черч-лейн, с полмили по полям, потом вернулись? Правильно?

— Совершенно верно.

— И вы нигде не останавливались и ни к кому не заходили? — Не дав ей ответить, инспектор поспешно добавил: — Пожалуйста, вспомните хорошенько.

Она внимательно смотрела на него. Вид у Барнеби был серьезный, ободряющий и, пожалуй, знающий. По ее лицу он видел, что повторный допрос вызывал у нее недоумение.

— Ну… Не знаю, насколько точно я помню… — Она сглотнула и закусила губу.

— Я понимаю, как нелегко бывает изменить собственные показания, но если необходимо это сделать, сейчас самое время. Должен вам напомнить, что сокрытие информации, которая может быть полезна для расследования, — серьезное правонарушение.

— Но я же ничего не скрываю! Ничего такого, что могло бы вам помочь, я хочу сказать…

— Мне кажется, тут уж мне решать, что поможет, а что нет.

— Да. — Джуди набрала в легкие воздуха. Оттолкнувшись от раковины, она теперь стояла перед Барнеби прямо, напряженная и испуганная, словно ныряльщик, готовящийся к глубокому погружению. — У меня… ну, я дружу с Майклом Лэйси, который живет в «Холли». Я уже несколько дней не видела его и не слышала, и… ну, понимаете, он говорил, что хотел бы меня нарисовать, так что я подумала… я… решила к нему зайти… ну, чтобы узнать, когда он собирается это сделать. — Барнеби понимающе слушал. Пытаясь говорить будничным тоном, девушка лишь подчеркивала свое отчаяние. — Вот и я отправилась к его дому, но когда пришла… я увидела в окно, что он занят…

— В какое окно?

— Рядом с крыльцом, фасадное.

— Но он ведь обычно работает в другой комнате?

— В этой он иногда пишет по вечерам. Там дольше всего светло.

— А, понятно. Продолжайте.

— Майкл злится, когда его отрывают от работы. Он говорил мне, что очень трудно потом снова настроиться. Так что я подумала, что лучше… лучше не… в общем, я ушла.

— Как вы думаете, он не заметил вас?

— О, я уверена, что не заметил. Я подкралась очень тихо. — Тут девушка на мгновение замолчала, в первый раз взглянув прямо в глаза инспектору, и выпалила: — Вы не должны верить всему, что люди говорят про Майкла! Они его ненавидят, потому что ему плевать на все, что для них важно… на эти жалкие, скучные вещи. Он свободен! Пока он может рисовать, гулять по лесу и смотреть в небо… И он так много страдал. Кэтрин — просто буржуйка, ее интересуют только материальные ценности, а теперь она выходит замуж, и он останется совсем один… — В последних словах явственно прозвучала нотка надежды. На мгновение глаза Джуди вспыхнули и стали так восхитительны, что даже ее грубое лицо переменилось. Барнеби только сейчас понял, почему Майклу Лэйси могло прийти в голову попросить ее позировать. Он взглянул на часы, висящие над дверью. Джуди, как будто уже сожалея о своем страстном монологе, повернулась к ним спиной и открыла оба крана. Она стояла, наблюдая, как вода отскакивает брызгами от блестящего металла, и слушала, как шаги двух пар ног удаляются к двери и дальше по коридору. Парадная дверь закрылась. Она выключила воду.

У нее тряслись руки, и она ухватилась за край мойки, чтобы прекратить это. Разговоры о Майкле всегда оказывали на нее такое воздействие. Рассказ о ее неудачном визите, нехватке смелости и постыдном отступлении на цыпочках приводил ее в состояние крайней подавленности. Но зато Джуди сказала полицейским всю правду. Этому она была рада. Особенно после ее жалких попыток сумничать по поводу своих действий после обеда. Потом она осознала, что ее признание имеет и дополнительный плюс. Если мисс Симпсон действительно убили (а иначе зачем бы они всех допрашивали?), то благодаря ей у Майкла теперь имелось алиби. Конечно, ему могло быть на это совершенно наплевать, но факт все равно оставался фактом. Этот пустячок грел ей сердце. Пусть он об этом даже не узнает, но зато у нее всегда будет в запасе нечто, что она сможет открыть ему в нужный момент.

Вдруг Джуди услышала щелканье кнопок телефона. Вероятно, это была Барбара. Последние несколько минут Джуди простояла так тихо, что мачеха наверняка понятия не имела о том, что она здесь. Наверное, Барбара думала, что Джуди у себя в комнате. Или в саду. В тихом щелканье явно слышалось что-то тайное, о чем не должен был никто знать. Джуди бесшумно проскользила по виниловому покрытию пола к двери. Барнеби оставил ее чуть приоткрытой, и Джуди остановилась, глядя сквозь щель.

Барбара стояла спиной к ней и прикрывала микрофон трубки рукой. Тем не менее Джуди явственно слышала ее хриплый шепот.

— Милый, прости, но мне приходится тебе звонить. Ты получил мою записку?.. Что значит, ты ничего не можешь сделать? Ты обязан мне помочь. Ты обязан… У тебя же должны быть какие-то деньги… Это я уже сделала. Я продала все, чего он, скорее всего, не заметит, даже свою шубу… Нет, я убирала ее на лето… откуда я знаю, что я ему скажу?.. Всего три тысячи, хотя он заплатил за нее десять, так что мне все равно почти тысячи не хватает. Ради бога, я же попала в эту историю исключительно из-за тебя… Ты, сволочь, это не я говорила, что считаю часы… Прости меня, я не хотела. Любимый? Прости меня, не вешай трубку! Пожалуйста, ты должен мне как-то помочь! Если он узнает, всему конец. Ты просто не представляешь, как я жила до этого. Я ни за что туда не вернусь. Я… Алло, алло?..

Она лихорадочно колотила по рычагу, потом застыла и как-то поникла. Простояв так несколько секунд, Барбара яростно швырнула трубку на рычаг и помчалась наверх по лестнице.

Джуди вышла из своего тайного наблюдательного пункта и улыбнулась.


В приемном покое доктора было уже пусто. Когда они вошли, из кабинета появилась женщина с землистым лицом и остановилась, недоверчиво озираясь, словно она только что очнулась в незнакомом месте. Секретарша поспешила к ней из-за своей конторки, но женщина внезапно бросилась к выходу, не замечая ни ее, ни двоих мужчин. У доктора Лесситера зажужжал коммуникатор, и через секунду полицейских пригласили войти. Доктор стоял у большого деревянного секретера и убирал на место папку.

— Это самое ужасное в моей работе, — как будто между делом и без особого чувства заметил он. — Я до сих пор не знаю, как лучше сообщать людям плохие новости. А вы как считаете?

— Это, наверное, зависит от человека, доктор, — ответил Барнеби, про себя радуясь такому уместному началу разговора. — Лично я предпочитаю выкладывать все сразу и начистоту. Не могли бы вы рассказать мне, что вы делали после обеда в пятницу семнадцатого числа текущего месяца?

— Я же уже вам говорил. — Он уселся за стол и начал щелкать пальцами. — Какой же вы бестолковый народ — полицейские. Ходите туда-сюда и спрашиваете об одном и том же. Только не говорите мне, что забыли, что я вам сказал вчера.

— Вы сказали, что смотрели по телевизору финальный матч по крикету.

— Совершенно верно.

— С обеда до самого вечера?

— Именно так. — Он дернул последний палец. В тишине щелчок прозвучал неожиданно отчетливо. Но внезапно тишина словно наполнилась чем-то неясным, поменяла свою природу. Доктор в замешательстве созерцал свои пальцы, как будто видел их впервые в жизни. Он взглянул на суровое лицо Барнеби, потом на Троя и снова на старшего инспектора. — Да. Именно так… Совершенно верно. — Но уверенность оставила его. Он стал похож на человека, который понял, что его обман раскрыт, но еще не догадался, как это случилось.

— В тот день игру остановили еще в одиннадцать часов из-за плохой видимости. На весь день.

— О… Ну да… наверное, я смотрел ее в четверг. Да, конечно, так и было. Теперь вспомнил.

— По четвергам вы посещаете пациентов на дому. По крайней мере, так вы заявляли, давая показания в первый раз.

— А, да, конечно, так и есть. Какой же я стал рассеянный… — На лбу у него выступили капельки пота, которые начали скатываться вниз, как стеклянные шарики, вдоль носа. Его глаза бегали по комнате, пытаясь отыскать озарение в шкафу с инструментами, хромированной, покрытой резиновым ковриком каталке для осмотров, массивном деревянном секретере. — Понимаете, я просто не видел во всем этом смысла. Ну все же знают, что старушка скончалась вечером.

— Могу вас заверить, наше расследование имеет очень большое значение. Мы не разбазариваем впустую свое и общественное время.

Тревор Лесситер так и не ответил на вопрос. Барнеби беспокоился о том, чтобы не дать ему слишком много времени опомниться. Он и так уже видел, что доктор перебирает детали своего рассыпавшегося алиби, лихорадочно пытаясь соорудить какую-нибудь приемлемую альтернативу. Пора его напугать.

— Вы не станете отрицать, что ваших знаний и имеющегося здесь оборудования достаточно, чтобы приготовить экстракт цикуты?

— Что?! Но это просто смешно… для этого не требуется никакое специальное оборудование. Любой мог бы…

— Любой не может выписать свидетельство о смерти.

— Никогда еще не слышал такого откровенного… Я весь вечер находился здесь.

— Этого никто не может подтвердить, сэр.

— Мои жена и дочь…

— Если помните, их не было дома.

— Клянусь вам…

— Вы уже клялись нам, рассказывая о месте вашего пребывания в послеобеденное время того же дня. Оказалось, что вы солгали. Откуда же мне знать, что сейчас вы говорите правду?

— Да как вы смеете! — Он задыхался и брызгал слюной от негодования, кадык прыгал вверх-вниз, словно пытаясь вырваться из гортани. — Я никогда не слышал ничего…

— Как вы объясните тот факт, что на телефонном аппарате мисс Симпсон не обнаружили никаких отпечатков пальцев, при этом вы были последним, кто пользовался им?

— Я не могу этого никак объяснить.

— Зачем вы протерли трубку?

— Я?! Да я к ней не прикасался!.. Не прикасался. — Еще несколько судорожных подергиваний кадыка. — Послушайте… хорошо… да, я не был здесь днем семнадцатого. Барнеби… пообещайте, что то, что я собираюсь вам рассказать, вы сохраните в тайне?

— Боюсь, я не могу этого гарантировать. Конечно, если ваши показания окажутся не относящимися к делу, вряд ли кто-то будет предавать их огласке.

— Но вы же их зафиксируете?

— Да, протокол будет составлен. — Догадливый Трой вытащил блокнот.

— Я буду вынужден оставить практику, если об этом станет известно. Уехать из этих мест. — Тревор Лесситер скорчился в своем элегантном кожаном кресле. Его бурундучьи щечки как будто сдулись и свисали дряблыми серыми мешками. Неожиданно его лицо залилось краской. — Вы же не скажете моей жене?

— Сэр, мы никому ничего не говорим. Это не наш метод. Мы проверяем алиби не только для того, чтобы найти виновного, но и для того, чтобы исключить невиновных.

— О! — воскликнул доктор. — Я не делал ничего дурного!

Барнеби про себя отметил, что количество людей, не видящих ничего дурного в том, чтобы обманывать полицию, продолжает увеличиваться. Он ждал.

— Вы же… э-э-э… вы же знакомы с моей супругой, господин старший инспектор. Я знаю, что многие мне завидуют…. Мужчины, я имею в виду… — В этот момент, несмотря на волнение, по его лицу пробежала волна удовлетворения. Барнеби мельком вспомнил Генри Трейса. — Но Барбара… господи, я не знаю, как сказать, чтобы это не прозвучало как предательство. Она превосходная спутница… с ней замечательно находиться рядом, но она не слишком… — Лицо его сморщилось от неловкости. Он выдавил из себя смешок. — Ладно, я понимаю, что лучше говорить все прямо. Интимная сторона супружеских отношений ее не слишком интересует.

«А сколько блеска у упаковки», — подумал Барнеби, вспоминая нарисованные глаза, густой запах духов и горы-близнецы, которые породили бы тень сомнения даже у отважного Кортеса.

— Так что я, — продолжал доктор, — естественно, не желая причинять ей какие-то неудобства, стараюсь не слишком давить на нее в этом деле. — Он опустил глаза, но Барнеби все же успел заметить в них вспышку озлобленности и горькой обиды. Вид человека, который честно выполнял свою часть сделки, а его взяли и продали с потрохами. — Но ведь у меня тоже есть потребности… — Он неловко пожал плечами, стараясь продемонстрировать, что не слишком сильно переживает из-за этого, но его левое веко при этом затрепетало на грани судорожного подергивания. — Как и у всех. И я… э-э-э… время от времени, очень редко, посещаю заведение, которое… гм… удовлетворяет их.

— То есть публичный дом?

— Бр-р-рр! — Он забыл о решении называть вещи своими именами, и на его лице читалось почти что отвращение к бестактности Барнеби. — Я не стал бы употреблять этот термин. Это совсем не то. Там очень… очень прилично, честное слово. Магазинчик, где торгуют всякими штучками для развлечений. Еще они устраивают театрализованное шоу. А если захотите, потом организовывают и общение наедине с какой-нибудь из дам. Обычно посетители не отказываются. Представления весьма возбуждают. При этом все выглядит весьма утонченно, отнюдь не пошло.

— И именно в этом заведении вы находились после обеда семнадцатого? — Доктор утвердительно кивнул. — Скажите, пожалуйста, название и адрес этого места.

Лесситер порылся в бумажнике и достал карточку.

— Может, вы знаете этот… клуб?..

Барнеби взглянул на карточку.

— Кажется да, знаю. — Потом он попросил фото.

— Фотографию? Мою? — Доктор сдавленно пискнул.

— Исключительно для процесса опознания. Даю вам слово, мы вернем ее вам. Или, может быть, вы сами хотите меня туда проводить?..

— Боже правый, нет! — Он на секунду задумался. — Я как раз недавно фотографировался на паспорт. Карточки в другой комнате, сейчас принесу. — Он вышел из кабинета и буквально через несколько минут вернулся с четырьмя аккуратными черно-белыми квадратиками. Два из них он отдал Барнеби. — По-моему, вот эта… выглядит… где я улыбаюсь, она больше всего…

— Мне хватит одной, спасибо.

Когда Барнеби уже готов был выйти из кабинета, доктор добавил:

— Спросите там Кристал. Она моя особая подружка.

## Глава 9


Клуб «Казанова» оказалось не так-то просто найти. Он втиснулся между складом писчебумажной продукции и кожевенной фабрикой на грязной и совсем не поэтичной улице Теннисон-Мьюз. Окна фабрики были распахнуты, пропуская горячий июльский воздух в и без того душные цеха. Оттуда несся запах дубящих веществ и беспорядочный лязг станков. Трой остановил машину у облезлой темно-серой двери, обрамленной тусклой гирляндой из лампочек, предлагающей «10 ПРЕКРАСНЫХ ДАМ», и с горящими в предвкушении чего-то интересного глазами отстегнул ремень безопасности.

— Казанова, значит? — хихикнул он. — Вот гадость-то!

— Место для вас новое, — отозвался Барнеби, — но развлечения тут, несомненно, стары как мир.

— Но выглядит заманчиво. Десять прекрасных дам.

— На чужой каравай рот не разевай, — ответил Барнеби, вылезая из машины. — Можете подождать меня здесь. — Давя на кнопку звонка у двери, он улыбался, спиной чувствуя недовольство Троя. В переговорном устройстве что-то квакнуло, и Барнеби проговорил в него: — Мне нужна Кристал.

— Поднимись по лестнице, дорогуша.

Лестница еле-еле освещалась. Откуда-то из-под нее вышла одна из десяти прекрасных дам. Возраст ее определить оказалось трудно — ей могло быть сколько угодно, от тридцати до шестидесяти. Несомненно было одно — назвать ее дамой мог только человек с очень богатой фантазией. Волосы у нее были цвета черного винограда, губы накрашены блестящей ярко-алой помадой, все трещины и впадины лица замазаны толстым слоем грима. Одета она была в шорты с леопардовым рисунком и такой же топ без бретелек, а каблуки у нее оказались невероятной высоты. Женщина проковыляла вперед, взяла Барнеби за руку жестом специалиста и улыбнулась, демонстрируя сверкающие перламутром зубы.

— Значит, к нам пришел новый плохой мальчик, так, дорогуша?

— Не совсем, — ответил Барнеби, освобождаясь от нее и доставая визитку.

— Ух ты ж, господи! Какого черта вам тут надо? У нас, знаете ли, все законно!

— Я в этом не сомневаюсь. — Он достал фотокарточку. — Вы знаете этого человека?

Быстрый взгляд.

— Конечно. Это мистер Лавджой.

— Не помните ли вы, был ли он здесь в прошлую пятницу? Семнадцатого?

— Да он здесь практически живет, милый мой!

— Мне нужно знать точное время.

— Тогда вам лучше поговорить с Кристал.

— Не могли бы вы позвать ее?

— Да вы и сами можете позвать ее куда угодно — правда, не за просто так. — Она игриво ткнула его в бок. — Вы выглядите крепким парнем. Почему не заходите к нам после службы, чтобы расслабиться? Нужно же мужчине получать удовольствие? — Женщина некоторое время выдерживала его бесстрастный взгляд, потом все-таки сменила тон: — Ну ладно, дело ваше. Кристал участвует в представлении. До конца еще десять минут. Вторая дверь справа.

Барнеби приподнял бархатную портьеру и увидел холодный, облицованный камнем коридор. По обеим сторонам были двери. Он открыл вторую справа и оказался перед еще одной засаленной портьерой. Инспектор отодвинул ее и пробрался внутрь с совершенно ненужной осторожностью. Ни одна голова не повернулась в его сторону. Взгляды всех зрителей были прикованы к происходящему на сцене.

На ярко освещенных подмостках стояла вполне зрелая девица, изображая испуг в духе комедии дель-арте — широко раскрытые глаза, простертые руки, поза готовности к бегству. На ней была школьная плиссированная юбочка, белая блузка и пиджачок. На голове едва держалась шляпка с полосатой ленточкой. Светлые волосы ниспадали до талии. За мольбертом, водя по воздуху кистью, стоял молодой человек в узких брюках, бархатной блузе и таком же берете. Из двух динамиков на стенах раздавался грубый мужской голос, сопровождаемый воинственным барабанным боем и лязгающей музыкой.

«И так красавица Бриджит, отчаянно желая приобрести лекарства для своего умирающего отца, была обманута негодяем-художником Фуке, который уговорил ее сбежать из монастырской школы и позировать ему в его студии на чердаке. И хотя ранее он клялся в обратном, заполучив Бриджит в свое логово, заявил, что заплатит ей, только если она будет позировать обнаженной!»

Тут молодой человек изобразил весьма доходчиво, чего он хочет от красавицы Бриджит. Она плакала, умоляла и заламывала руки, потом, дрожа и мучаясь, стала раздеваться. Вначале она сняла пиджачок, потом маленькую белую школьную блузку, которая едва не трещала на ней по швам, затем коротенькую плиссированную юбочку. Она весьма натурально прикрылась, сгорая от стыда, сложив руки на исключительно пышной груди. Голос продолжал скрипеть:

«Если хочешь спасти своего обожаемого папочку, ты знаешь, что должна делать, — воскликнул негодяй Фуке».

Плача, девушка сняла туфельки, гольфы и бюстгальтер. Негодяй Фуке, не желая отставать, выбрался из своей бархатной блузы, обнажив гладкую смуглую грудь. Бриджит осталась в чем-то вроде подштанников, которые любая мать-настоятельница сочла бы заслуживающими адского пламени.

«Но когда развратный художник попытался поставить очаровательную деву в нужную ему позу, его охватило непреодолимое желание».

«Сюрприз, сюрприз», — подумал Барнеби, зевая. Он пробрался обратно за занавеску и остался ждать в коридоре. Ужасная пантомима, свидетелем которой он только что стал, вызвала в его воспоминании яркие образы его семейной жизни и чистые нежные объятия любимой Джойс. Ну и что, что двойная порция бейквеллского сюрприза могла загнать человека в гроб. Ну и что, что его дочь похожа на «Гибель «Гисперуса»204 и наделена склонностью к свифтовскому юмору. Он сравнил ее с подружкой доктора Лесситера и благословил небо за то, что имеет.

Наконец, освобожденные фальшивым криком страсти, клиенты потянулись из зала. Казалось, что все они пришли сюда поодиночке. Они выходили, моргая от яркого света, похожие на печальных кротов. Инспектор выждал некоторое время, потом зашел в зал.

«Бриджит», накинув халат, примостилась на табурете художника и курила. Ее тело просвечивало сквозь полупрозрачную ткань. Жемчужная кожа, длинные пепельные волосы и здоровое телосложение создавали образ естественности и неиспорченности, совершенно не вяжущийся с обстановкой. Она выглядела так, как будто ей самое место на какой-нибудь идиллической ферме. Она заговорила:

— Дай же передохнуть, дорогуша! Следующее шоу через полчаса. Возьми кого-нибудь другого. — Он достал документы. — Черт побери. — Она затушила сигарету, но он успел различить запах. — Ничего тяжелого я не употребляю, честное слово. Но можете мне поверить, на такой работе без допинга долго не протянешь.

— Я просто хотел бы задать пару вопросов…

— Я не буду говорить с вами без свидетелей. — Она проскользнула в дверь за сценой. Та вела прямо в крохотную гримерную. Барнеби едва сумел протиснуться внутрь. В помещении стоял тяжелый запах дешевых духов, лака для волос, пота и сигаретного дыма. Там, примостившись на пластмассовых стульчиках, сидели две девушки. Они были облачены в ободранные перья и звездочки, прикрывавшие соски. Они сразу раскусили инспектора и смотрели на него озабоченно.

— И что ты теперь будешь делать, Крис?

— У меня ничего нет. И он не докажет.

Барнеби показал ей фотокарточку Тревора Лесситера.

— Этот человек вам знаком?

— Угу, это же старина Лавлесс. Или Лавджой, как он сам себя называет. Я понятия не имею, как его зовут на самом деле.

— Он был здесь после обеда в прошлую пятницу?

— Он приходит сюда каждую пятницу после обеда. И по понедельникам и средам. С ним никаких проблем. Иногда немножко цепей, иногда переодевания. Но обычно никаких фокусов. Ему нужно просто перепихнуться, жена ему не дает, знаете.

— Ага, — резко прервала ее другая девушка. — А он при этом подарил ей на Рождество норковую шубу и все такое.

— Я об этом знаю, — ответила Кристал, — и сказала ему. Я бы согласилась сделать это пятьсот раз за норку. За шубу, я имею в виду, а не за такую, которая тут же удерет обратно в зоопарк.

— Ты слишком толстая для такой шубы, Крис.

— Что ты сказала? — отчаянно взвизгнула она.

— И будешь вонять, как только выйдешь в ней под дождь. Шубы для тех дамочек, что ездят на крутых тачках. — Еще несколько воплей. Барнеби решительно пресек это:

— Вы можете сказать мне, когда мистер Лавджой ушел отсюда в прошлую пятницу?

— В половине шестого. Я помню, потому что после этого у меня был часовой перерыв. Он приглашал меня пойти с ним выпить чаю. Он всегда приглашает меня куда-нибудь. Понимаете… приходится притворяться… что они тебе нравятся… и потом некоторые из них начинают в это верить. Все время пытаются встретиться где-нибудь в другом месте. Это выглядит так жалко на самом деле.

Она подняла руки и стащила с головы тяжелую массу серебристых локонов. Под ними оказались грязные, плохо подстриженные рыжие волосы. Женщина усмехнулась, заметив непроизвольно промелькнувшее в глазах инспектора удивление.

— Он думал, они настоящие, да, котик?

— Как мне нравятся такие невинные парни, — проговорила одна из девиц. — Ради таких действительно хочется выложиться.

— Я тоже когда-то была невинной, — сказала Кристал. — Я думала, что перец — это такая приправа, пока не попала сюда.

Взрыв смеха, ободранные перья заколыхались. Девушки смотрели на инспектора холодными блестящими глазами. Вид у них был одновременно хищный и безобидный, как у ястребов с вырванными клювами и когтями. Барнеби извинился и откланялся.

## Глава 10


Маленькая деревенская церквушка была полна народу. Барнеби незамеченным пробрался внутрь и встал позади колонны. День выдался превосходным, солнце посылало свои лучи через окна хоров205. За алтарным ограждением все было белоснежным: седовласый священник в белых одеждах, две гирлянды белых цветов на алтаре, простой венок из лилий поверх небольшого гроба.

Большинство присутствующих было в повседневной одежде, но кое-где виднелись отдельные фигуры в черном. У некоторых мужчин виднелись траурные ленточки на рукавах, на некоторых женщинах — черные головные повязки. Барнеби удивился, заметив, что едва ли ни четверть присутствующих оказались, с его точки зрения, молодыми людьми — то есть моложе тридцати.

Мисс Беллрингер, одетая в порыжевшее от времени черное платье, сидела справа в первом ряду; ее орлиный профиль под черной шляпкой с пером ничего не выражал, глаза были сухи. С другой стороны ряда, на местах, которые, вероятно, исторически принадлежали местному сквайру и его родне, сидел Генри Трейс в черном костюме и Кэтрин. На ней было темно-кофейное шелковое платье и черный шифоновый шарфик, обшитый по краям золотыми монетками. Лесситеры сидели рядом, глядя прямо перед собой, однако создавалось впечатление, будто они находятся на разных континентах. Посторонний наблюдатель ни за что не принял бы их за семью.

Дэннис в своей роли распорядителя лез из кожи вон. На руке у него болтался огромный черный бант, концы которого спускались до самого бедра. Его мать возлежала горой свинцовой тафты и серого газа во втором ряду. Здесь присутствовала и миссис Куин, драматически смахивающая несуществующие слезы, с вечно всхлипывающей и сморкающейся Лизой Дон. Филлис Каделл была в синем, Дэвид Уайтли — в джинсах и темной рубашке в полоску. В заднем ряду в открытую плакал старый Джейк. Потом, когда все преклонили колена, а Генри Трейс наклонил голову, Барнеби увидел Майкла Лэйси, который остался сидеть прямо и разглядывал печальное сборище со смесью нетерпения и насмешки. Он совершенно не желал проявлять какое-либо уважение к обычаям. На нем был заляпанный краской комбинезон, и он даже не снял джинсовую кепчонку.

— Ибо рожденный от женщины человек проживает лишь недолгий срок…

Эмили Симпсон, по сравнению со средней продолжительностью жизни на Земле, задержалась на этом свете достаточно долго, и все равно ей помешали закончить предначертанный ей путь естественным образом. «Никто, — думал Барнеби, — не должен покидать этот мир даже на день, даже на час или на секунду раньше назначенного природой срока». Он расстегнул пуговицу на воротнике, изнемогая от жары, прикрыл глаза и на секунду прислонился лбом к холодному камню колонны.

На фоне опущенных век перед его мысленным взором проходили чередой фигуры: Лэйси и Лесситеры, Филлис Каделл, Дэвид Уайтли, Рейнберды, Генри Трейс. Они приближались друг к другу, встречались и вновь расходились в беззвучном танце. Кто кому принадлежал? Если бы он понял это, он бы знал все.

Барнеби начал представлять парочку в лесу: две фигуры, сплетенные в страстном объятии, застывшие, подобно скульптуре, словно навеки сплавленные друг с другом. Они уже начали преследовать его во снах: прошлой ночью они двигались очень медленно, точно связанные невидимой нитью вожделения, и он ждал, затаив дыхание, когда же покажутся их лица. Но когда они завершили свое вращение, он смог увидеть лишь безликие овалы.

Луч света с танцующими в нем пылинками осветил янтарным сиянием венок из лилий. Все поднялись и запели «Окончен твой путь земной». Позади Барнеби ветка тиса, потревоженная внезапным порывом ветра, царапала стекло.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Рецидив

## Глава 1


В день повторного дознания у коронера зал оказался полон. Заняты были абсолютно все потертые дубовые стулья. Казалось, что собралось все население Бэджерс-Дрифт. Барнеби пробежал глазами по рядам лиц и не увидел только Дэвида Уайтли и Майкла Лэйси. Присяжные, старающиеся выглядеть серьезными, незаинтересованными и достойными оказанного доверия, тоже были все на местах.

Барбара Лесситер легкомысленно нарядилась в черно-белое платьице с оборками, больше подходящее для вечеринки в саду, на голове у нее красовалась маленькая черная шляпка с пестрой вуалькой, закрывающей лицо. На Джуди был джемпер и твидовые брюки, на Кэтрин Лэйси — белый льняной костюм. Ее волосы были перевязаны скрученными шарфами — ярко-голубым и кислотно-желтым. Миссис Рейнберд походила на гигантский новогодний подарок, обмотанная блестящим малиновым атласом и увенчанная зеленой шляпой с маленькими ягодками. Коронер занял свое место, и слушание началось.

Вначале заслушали заявление доктора Лесситера. В нем он категорически утверждал, что при осмотре тела обратил внимание на застой в легких, но, поскольку как раз лечил мисс Симпсон от бронхита, не нашел в этом ничего необычного. Само собой, он не проверял наличие других симптомов кониинового отравления. Ни один врач в подобном случае не стал бы этого делать. Коронер объявил, что никаких обвинений доктору предъявлено по этому поводу быть не может, и Лесситер уставился на репортера «Каустонского эха», дабы убедиться, что тот зафиксировал данное замечание. Затем, подписав свои показания, он важно прошествовал обратно на свое место; даже со спины его круглая голова и пухлые плечи казались исполненными самодовольства.

После этого зачитали отчет патологоанатома. При слове «цикута» по рядам прокатился заинтересованный шепот, Рейнберды восторженно взялись за руки. Потом выступил эксперт из следственной лаборатории с показаниями о результатах анализа волокон ткани, найденных в буковом лесу поблизости от Бэджерс-Дрифт, а также остатков почвы и лесной подстилки, обнаруженных на туфлях покойной и относящихся к тому же участку местности.

Двое офицеров, обследовавших место, описали обширный вытоптанный участок почвы на поляне, рядом с которым нашли глубокие отпечатки обуви, свидетельствующие о том, что Эмили Симпсон какое-то время простояла на этом месте. В этот момент Барнеби заметил, как сердито раскрасневшаяся мисс Беллрингер не сводит глаз с дающего показания офицера. Тот продолжал описывать отпечаток на земле в нескольких футах от того места, который мог бы быть оставлен при падении человеком роста и веса мисс Симпсон. Коронер попросил сделать паузу и сверился с показаниями доктора Лесситера. Затем он спросил доктора, могли ли синяки, обнаруженные на голени мисс Симпсон, являться результатом этого падения. Доктор тяжело вздохнул и тоном, демонстрирующим сожаление о потерянном времени, подтвердил, что скорее всего это так.

Последовали другие показания с места преступления. Отпечатки пальцев. Отмеченный абзац из Шекспира, карандаш 6В, который так и не нашли. Дело шло к вечеру. Вызвали почтальона, потом мисс Люси Беллрингер. Она заявила, что утром после того, как ее подругу обнаружили мертвой, окно в погребе было целым, а цикуты в доме не было. А что касается карандаша 6В, то мисс Симпсон ни за что не стала бы портить своего обожаемого Шекспира.

— Она никогда не делала ни одной пометки в своих книгах. Она слишком ими дорожила.

Старший инспектор Барнеби описал первый визит к ним в участок мисс Беллрингер и свою встречу с Терри Бейзли, что вызвало еще более сильную вспышку интереса. Упоминая об Аннабелле, он оглядел присутствующих, но заметил лишь удивленные взгляды. Ни одной вспышки узнавания. Сев на свое место, он взглянул на присяжных. Теперь их серьезность была непритворной. Они очень увлеклись делом и внимательно смотрели на коронера. Одна женщина очень побледнела. К ней подошел пристав и что-то шепотом спросил, но она лишь помотала головой и еще больше подалась вперед.

Коронер начал подводить итог и обратился к присяжным, чтобы они вынесли свой вердикт. Они совещались совсем недолго и единогласно объявили, что Эмили Симпсон убил неизвестный или неизвестные.

В ту же секунду репортер из «Эха», вероятно, просмотревший слишком много film noir206, накинул свой безупречный белый плащ, и, словно отмахнувшись от чего-то, выбежал из зала. Все остальные уходили не так поспешно, глядя друг на друга со смесью возбуждения и тревоги, словно кучка критиков после шумной премьеры, которая оправдала их худшие ожидания.

Барнеби смотрел, как Барбара Лесситер выходит под руку со своим мужем. Она сидела с невозмутимым видом все заседание, но он обратил внимание на нервные движения ее рук. Теперь он прошел в конец того ряда, где она сидела, и взглянул на пол. Прямо перед ее стулом на полу была кучка каких-то обрывков. Он вспомнил письмо, которое она так быстро спрятала от посторонних глаз в то утро, и пожалел, что на ней была вуаль. Он хотел бы видеть ее лицо в момент оглашения вердикта.

Почти все уже покинули зал. Но в стороне на скамейке сидела одинокая фигура, низко склонив голову. Он подошел к ней и сел рядом.

— Мисс Беллрингер?.. — Она взглянула на него. Лицо ее было пепельно-серым, глаза тусклыми. — Вы нормально себя чувствуете? — Она не ответила, и Барнеби негромко продолжил: — Но вы же должны были понимать, к чему ведет наше расследование?

— Конечно… наверное… я предполагала… — Ее живость куда-то улетучилась. Она вдруг стала выглядеть очень старой. — Наверное, я просто не признавалась себе в этом. Почему теперь, когда все сказано, я чувствую себя так ужасно? — Она требовательно взглянула на него, как будто он мог ответить ей на этот вопрос. Повисла длинная пауза.

Наконец Барнеби сказал:

— Мне очень жаль.

— Какая несправедливость! — Вспышка гнева исказила ее лицо и вернула блеск глазам. — Она ведь всю жизнь заботилась о других. Знаете, она ведь была превосходной учительницей. Гораздо лучше меня. И, конечно, она их знала, кто бы это ни был. Вот что самое ужасное. Она, наверное, сама пригласила их в дом. — Барнеби молча согласился с ней. — Что ж, их необходимо поймать, — продолжила мисс Беллрингер, голос ее вновь обрел силу. — Так какие будут ваши указания, старший инспектор? Что я теперь должна делать?

— Боюсь, ничего. Мы…

— О, но я должна что-то сделать. Я, например, могу побеседовать с людьми, разве нет? Узнать, вдруг кто-то что-то видел, хоть что-нибудь, в тот день, когда она скончалась. А эта таинственная Аннабелла? Может быть, я смогу выяснить, кто она такая.

— Простите, мисс Беллрингер…

— Но я должна чем-то вам помочь. Господин старший инспектор, вы же понимаете?..

— Да, я понимаю ваше…

— У Пуаро, — задумчиво произнесла она, не давая ему договорить, — был Гастингс.

— А у меня, мисс Беллрингер, есть все, чем располагает современная полиция. Мы живем в другом мире.

— Ваша полиция не может находиться во всех местах одновременно. И как бы то ни было, я уверена, — она положила руку в перчатке на его рукав, — они не могут все быть настолько же умными, как вы.

— Пожалуйста, проявите благоразумие, — ответил Барнеби, изо всех сил сопротивляясь этой неприкрытой лести. — Я уверен, ваша подруга не хотела бы, чтобы вы подвергали свою жизнь опасности.

Она убрала руку.

— О чем вы говорите?

— В таком маленьком местечке, как Бэджерс-Дрифт, всем станет известно, чем вы занимаетесь. Тот, кто уже совершил одно убийство и кто сочтет, что, совершив второе, обезопасит себя, не будет долго раздумывать. И не забывайте, — они уже встали и вместе направлялись к выходу, — что если мисс Симпсон прекрасно знала своих убийц, то и вы их так же хорошо знаете.

## Глава 2


Было девять часов того же вечера. Филлис Каделл стояла у серванта в большой гостиной Тай-хауза. Она не двигалась, прислушиваясь. Она так быстро проглотила свой пудинг, что даже подумала, что остальные двое обратят на это внимание, но, как это и бывало обычно, они были заняты исключительно друг другом.

Она глядела на полуоткрытую дверь. Кэтрин была на кухне, укладывала посуду в машинку. А Генри конечно же находился рядом, с восхищением глядя, как она осуществляет эту хитроумную операцию. Филлис быстро открыла тяжелый стеклянный графин. Достала толстостенный стакан и до половины наполнила его бренди. Послышался тихий звон, когда горлышко графина соприкоснулось с краем стакана. Она вновь взглянула на дверь, заткнула графин пробкой и начала пить.

Это было замечательно. Бренди оказался обжигающим. Он заглушал ее тоску, укутывая теплым покрывалом. За обедом они пили вино, но что такое две бутылки вина на троих? К тому же вино больше не оказывало на нее вообще никакого воздействия. Филлис осушила стакан, снова открыла графин и налила себе еще, второпях немного расплескав.

— Филлис, налей-ка и мне немножко.

— О! — Она резко обернулась. К ней по ковру подкатывал в своем кресле Генри. — Конечно. Извини… Я не услышала тебя. — Она повернулась к нему спиной, скрывая почти полный стакан, который держала в руках. А потом засунула его за горшок с цветком и налила другой бокал для Генри. — А Кэтрин? — спросила она, гордясь тем, как ровно звучит ее голос.

— Нет, думаю, ей не нужно. Ты же знаешь, она почти не пьет.

«Конечно, зачем же ей, — со злобой подумала Филлис. — Я бы тоже не стала пить, будь у меня такая жизнь, такая внешность и такое будущее». Спрятав свой стакан в ладони, она подошла к окну и встала за высокую подставку с цветочными горшками. Она сделала еще один большой глоток.

Постепенно ей становилось лучше. И по мере того, как она переставала остро чувствовать свое горе, все вокруг приобретало странную искаженность. Мягкий ковер теперь казался живым и словно сворачивался у ее ног подобно кошке; полоски на шторе отделились от ткани и начали поворачивать туда-сюда, как железнодорожные пути. Цветущие плети стефанотиса, свисающие с подставки, распространяли сильный аромат, заполнивший ее ноздри. Он почему-то напомнил ей о предстоящей свадьбе. «Господи, порази нас, но не дай истечь кровью», — вдруг ни с того ни с сего прозвучало у нее в голове.

Может быть, одной в коттедже будет не так уж и плохо. По крайней мере, она больше не будет путаться у них под ногами. Оттуда не меньше десяти минут до большого дома, и маловероятно, что они будут так уж часто встречаться. Может, сначала они станут заходить к ней, испытывая неловкость, что она осталась одна, но скоро им это надоест.

В кухне теперь стало тихо. Кэтрин с минуты на минуту могла тоже появиться. Филлис сделала глубокий вдох и попыталась взять себя в руки. Она отчаянно заморгала, заставляя себя увидеть комнату такой, какой она была на самом деле, а не причудливой ожившей декорацией. Потом она увидела, как будущая супруга Генри идет через двор, вынося на помойку увядшие цветы с обеденного стола. Филлис смотрела на нее сквозь стекло. «А вдруг, — подумала она, — свадьбы все-таки не будет. Вдруг с Кэтрин произойдет какой-нибудь несчастный случай, например она свалится в озеро, разобьется на машине, попадет под комбайн». Образы, возникшие в голове, напугали саму Филлис. Нет. Кэтрин молодая и сильная и должна жить еще долго-долго. Может быть, вечно.

И еще у них могут быть дети. Где-то глубоко у нее внутри, словно в ране провернулся нож. Возможно, тогда она им понадобится. Бедная старенькая тетушка Филлис. Смешная тетушка Филлис. В пустой стакан скатилась слеза. Господи, надо выпить еще. Тут она сообразила, что Генри что-то говорит ей.

— …и мы очень беспокоимся за тебя.

— …О чем, Генри?

— Ты что, не слушаешь? — Она посмотрела на него, упорно пытаясь сконцентрироваться. — О тебе конечно же.

— Со мной все в порядке.

Он поставил свой стакан и подъехал к ней.

— Послушай, Филлис, ты же знаешь, никто тебя отсюда не гонит. Ты сама предложила переехать в коттедж. Мы с Кэйт были бы счастливы, если бы ты осталась с нами. — Она издала странный звук, который мог бы быть и смешком, и рыданием. — И в любом случае, мы надеемся, что ты будешь много времени проводить с нами. Ты же знаешь, Кэтрин не привыкла управляться с большим домом. Она будет очень благодарна тебе за любую помощь. Так же, как я всегда был благодарен тебе за все.

— Так вот, значит, к чему теперь все свелось? Я могу быть бесплатной прислугой?

— Да нет конечно же! Я просто…

— Так вот чем я должна платить за свой коттедж? Мытьем полов?

— Филлис, ты говоришь глупости. — Она смотрела, как его лицо искажается от раздражения. Генри терпеть не мог ссор. У Беллы прекрасно получалось предотвращать их, прежде чем они начинали ругаться по-настоящему. Ей нужно сейчас же остановиться.

— Ты не представляешь, что я чувствую. Что мне приходится терпеть, с тех пор как она появилась здесь. Все ее насмешливые замечания, унижение. Но она никогда не ведет себя так, если ты рядом.

— Ты сама это все себе придумываешь…

— Ты так считаешь? Ну конечно. Она же не дура. Это ты ослеп, а я-то все замечаю. Беллу едва успели похоронить, а она уже тут как тут… помочь с этим… помочь с тем… застенчиво улыбалась… лезла туда, куда ее не просили. — «Филлис, остановись сейчас же! Он будет только ненавидеть тебя!» — Я не удивлюсь, если все это началось, еще когда Белла была жива.

— С меня хватит. Ты знаешь, что это неправда. Я не позволю тебе так говорить о Кэтрин.

— Она выходит за тебя только ради денег. Думаешь, она вообще взглянула бы на тебя, если бы ты был нищим инвалидом? — Филлис понесло. Генри Трейс смотрел на нее, больше удивляясь и беспокоясь, чем сердясь. Сколько яда! Он почти готов был увидеть желчь, черную и густую, как патока, пузырящуюся на ее губах. Когда Филлис замолчала, он тихо проговорил:

— Я не представлял, что ты чувствуешь подобное. Я считал, что ты рада моему счастью. Думал, ты искренне желаешь мне добра.

— Добра… — Она разрыдалась, издавая резкие страшные звуки. Щеки ее оставались сухими и пунцовыми от гнева. Когда в дверях появилась Кэтрин, Филлис Каделл выбежала из комнаты, оттолкнув девушку, не в состоянии взглянуть ей в лицо, чтобы не увидеть в нем тайной усмешки или, еще хуже, жалости.


— Ох, Пусик. — Барбара Лесситер облизала языком ухо мужа, точно мягкую улитку. — Прости, что я была такая… — Она глубоко вздохнула, до предела натягивая тоненькую ткань ночной сорочки. — Наконец-то головная боль прошла.

— Ладно, ладно. Не расстраивайся, — ответил Пусик, довольно ворочаясь на атласных простынях. Как голодный, неожиданно попавший на банкет, он чувствовал, что то, что он только что получил (дважды), насытило его навсегда. А это было хорошо, потому что, как выяснялось, этим все и должно было ограничиться. — Это, наверное, перемены в жизни.

Этот намек на ее возраст заставил Барбару слегка отстраниться. Ну и ладно, легкий укол время от времени не помешает. Будет держать себя в форме. Пусть поймет, что теперь рядом с ней не тот одуревший от любви тюфяк, каким он выглядел пять лет назад. Он действительно был бы полным идиотом, если бы начал испытывать благодарность за то, что и так принадлежит ему по праву. Если бы голова у нее проболела еще немного, ее могли бы занести в «Книгу рекордов Гиннеса». Его рука снова зашевелилась.

— Любимый… Пусик?

— М-м-м? — Ах, ничто не сравнится с шелком и кружевами. Разве что теплая мягкая обнаженная плоть.

— Не надо, милый… Послушай свою Барби…

Ворчание, ворчание. И шаловливое щенячье поскуливание.

— Я так ужасно переживала… Я знаю, что надо было рассказать тебе раньше… но я просто не знала, как сказать…

Страсть покинула его, он стал вдруг холоден как лед. Он схватил жену за руки, всматриваясь в ее лицо в свете ночника. Как он мог не распознать источника ее безразличия и отчуждённости?

— У тебя был кто-то другой?!

— О Пусси! — воскликнула она и закрыла лицо руками. — Как ты мог подумать такое о своей бедной Барби?

Облегчение несколько вернуло его к жизни. Что-то шевельнулось там, внизу.

— Ладно… так что же тогда случилось? Это не может быть так уж страшно. Прошепчи мне на ушко.

Кружева снова натянулись, пока она собиралась с духом.

— Ну вот… я достала свою шубу из кладовки для свадьбы Трейсов и оставила ее на заднем сиденье в машине, пока ходила по магазинам, и… О дорогой!.. Ее украли… — Барбара расплакалась, потом, заметив, что муж продолжает молчать, незаметно посмотрела на него сквозь пальцы. Это действие, которое он когда-то считал очаровательным, теперь неприятно поразило его, как приличное только для трехлетнего ребенка. Это было мило до тошноты.

— Какого черта тебе понадобилось надевать норковую шубу в июле?

— Я хотела, чтобы ты мной гордился.

— Ты заявила в полицию?

— Нет… Я была в таком состоянии… Я покаталась по округе… а потом приехала домой.

— Надо сделать это завтра же. Расскажешь им все подробности. Слава богу она была застрахована.

— Да, милый… Теперь, конечно… — похожая на змею рука обвила его плечи и шею. — …Пусик купит своей плохой Барби другую шубку?

Взгляд Пусика не выдал его мыслей. А он пытался вспомнить, что сказала ему Кристал — малышка Кристал, которая всегда была так рада видеть его, которая каждый раз встречала его с неизменный теплотой. Как же она говорила? «Я бы сделала это пятьсот раз подряд за такую шубу». Он расслабленно, почти прощающе улыбнулся своей жене и похлопал ее по гладкому смуглому плечу.

— Поживем — увидим, договорились?

## Глава 3


Барнеби сидел в диспетчерской участка. На нем была рубашка с коротким рукавом, он устроился поближе к открытому окну. С близлежащей спортплощадки доносилось постукивание теннисного мяча и время от времени — победные крики. Он в сотый раз перебрал свои карточки и попросил принести еще кофе.

— Только, пожалуйста, не в этой кружке со скрючившимся лягушонком.

— О, извините, мне он показался очень симпатичным, — скривив губы, ответила Брайли.

— А мне нет.

— Хорошо, сэр.

Барнеби снова перебрал карточки, прекрасно понимая, что он и так помнит всю информацию наизусть, но надеясь, что, читая вновь, увидит какой-нибудь кусок головоломки в новом свете, соединит факты, казавшиеся не относящимися друг к другу, случайно откроет что-то такое, что раньше скрывали тени. Ну, по крайней мере с беднягой Лавлессом/Лавджоем/Лесситером теперь было все ясно, а значит, одним подозреваемым меньше.

Барнеби покрутил в голове мысль о том, что убийца мог быть совершенно свободен и совершил преступление ради того, чтобы обезопасить своего партнера. Это выглядело не слишком правдоподобно, но все-таки, если законный супруг одного из любовников имел деньги, такой вариант был возможен. Деньги стоят за многими убийствами. Деньги и секс. Сцепленные вместе. Неразрывная связь. И мотив для убийства с тех самых пор, как убийства начались на земле.

С похорон прошло два дня, и один из них Барнеби провел, обсуждая гибель миссис Трейс со всеми присутствовавшими на той охоте, за исключением паренька с фермы и соседей-землевладельцев, их он оставил Трою. Единственный новый фрагмент информации, который ему удалось выудить, состоял в том, что в момент выстрела Филлис Каделл находилась на обратном пути к Тай-хаузу, устав и заскучав от происходящего. Генри тогда удивился, что она вообще захотела в тот раз отправиться с ними. Филлис в свою очередь заявила Барнеби, что Белла время от времени уговаривала ее пойти с ними. Филлис в молодости занималась стрельбой и прекрасно знала, как обращаться с оружием, но потом просто утратила к этому вкус.

— Я пожалела о том, что отправилась с ними, почти сразу же, как только все началось. Но еще какое-то время я оставалась там, но потом все-таки решила уйти. Я не хотела привлекать ничье внимание, поэтому потихоньку пошла обратно к дому.

Еще один пример нетипичного поведения. Мысли Барнеби вернулись обратно к его карточкам и мисс Симпсон. В день своей смерти она тоже повела себя «не свойственным ей образом». Была ли действительно связь между этими двумя смертями? Для такого заключения не имелось никаких разумных причин. Но он все равно не мог отвязаться от этой мысли. Барнеби еще раз перечитал фотокопию газетного репортажа, хотя и его он уже тоже практически выучил. Он помнил возникшее у него ощущение, что там есть что-то странное, какой-то скрытый факт, который как будто бы не имеет смысла, но теперь впечатление от статьи настолько отстоялось у него в голове, что он никак не мог вспомнить, почему у него впервые появилась эта мысль. Сколько бы он теперь ни перечитывал статью, ничего нового газетные строчки дать не могли.

Утром на второй день он опрашивал Нору Уайтли в тактично освобожденном для них кабинете директора школы, где она сейчас работала. Это была худощавая женщина с печальной складкой губ, одетая в молодежный костюм, который ей явно не подходил. То, что она рассказала, было очень волнующе.

— Я ушла от Дэвида, потому что боялась. С его женщинами я могла смириться. По крайней мере, это означало, что он оставит меня в покое. Но он был очень жестоким. Никогда нельзя было сказать, что выведет его из себя. Обед плохо приготовлен, машина не заводится. Сама я могла это перенести, но когда он начинал кричать на Джейми… Я сказала ему, чтобы он уходил, а когда он отказался, я собрала все его вещи, выставила их за дверь и поменяла замки. Но даже после этого мне понадобилось судебное постановление, чтобы он прекратил преследовать нас.

— Он имеет право встречаться с мальчиком?

— Нет. — Губы сложились твердо, несчастливо, однако удовлетворенно. — Он пытался, но я не позволила ему. Я боролась, потому что не уверена, что он будет держать себя в руках.

— А вы не знаете, есть ли у него сейчас… любовница?

— Наверняка. Дэвид никогда не оставался надолго без бабы. Он сексуальный маньяк.

Когда она произнесла это, Барнеби живо представил себе Дэвида, как он увидел его впервые рядом с Кэтрин Лэйси на кухне Тай-хауза. В тот момент он отказался доверять своему первому впечатлению. Призраки Д.Г. Лоуренса207 и тех удивительных черно-белых фильмов из детства: «Двойная гарантия», «Почтальон всегда звонит дважды». Все было именно так: красавица невеста, неполноценный муж, пылающий вожделением мачо. Конечно, не более чем клише. И все же, и все же… Как часто подобные клише оказываются правдой.

Но Барнеби не старался убедить себя в том, что он заметил в этих двоих какие-то признаки вины, когда они обнаружили его присутствие и отстранились друг от друга. Уайтли выглядел подавленным и раздраженным, Кэтрин — просто заинтересованной и чуть обеспокоенной. И что-то холодное виделось ему в этой девушке, ее красота казалась какой-то едва ли не бесполой, слишком чистой. Он мог представить себе, как она предложит свое тело в распоряжение законного владельца, когда все формальности будут соблюдены: не то чтобы совсем без любви, но просто с определенной долей уважительной привязанности. И гораздо сложнее оказалось представить ее охваченной страстью настолько сильной, чтобы пожертвовать ради нее золотым будущим.

В Дэвиде Уайтли скрывалось нечто другое: аморальное, самовлюбленное и теперь, как выяснилось, жестокое. Барнеби почти видел его в роли убийцы. Но смерть мисс Симпсон была на удивление не жестокой, почти мирной. Барнеби не мог представить управляющего фермы делающим пометки в «Юлии Цезаре», да к тому же он, со своими мощными смуглыми руками и ногами, не смог бы пролезть через окно погреба. Да и вообразить, будто тот способен совершить убийство ради спасения чьей-то шкуры, кроме своей собственной, тоже было практически невозможно.

Барнеби чисто механически еще раз прокрутил карточки. Невольно он сравнивал их с «Русской рулеткой». Пять оборотов не ведут ни к чему. Шестой может вышибить вам мозги. Он долил кофе, с удовольствием не обнаружив в чашке никаких признаков мультяшной жизни, только сладкую черную гущу. А потом зазвонил телефон.

Брайли проговорила:

— Сэр, миссис Суини на проводе. Она просит соединить ее с кем-нибудь, кто занимается делом мисс Симпсон.

— Соедините.

— Здравствуйте, это миссис Суини из «Негритенка». С кем я говорю?

— Это старший инспектор Барнеби.

— Вы тот господин, что заходил к нам тогда и брал сыр и полпинты пива?

— Да, это я.

— Хорошо, знаете, мне кажется, вы должны сюда приехать. У Рейнбердов творится что-то странное.

— Что именно? — Голос, который он помнил как безразлично-мрачноватый, теперь просто потрескивал разрядами возбуждения.

— Я толком не знаю… это похоже на чье-то пение, только я никогда подобного не слышала… на самом деле, это скорее плач. Но продолжается уже очень, очень долго.

Впоследствии Барнеби очень ясно помнил этот момент. Когда он клал трубку, у него возникло отчетливое ощущение, что машина этого дела, забуксовавшая в алиби, доказанных и недоказанных заявлениях и, по крайней мере в отношении двоих, явном стремлении обмануть, вновь пришла в движение. Хотя пока он не мог сказать, с какой скоростью она будет двигаться и какая рука, пока ему неизвестная, дала ей ход в направлении столь ужасных последствий.


У ворот «Транкиллады» собралось с полсотни зевак. Как только Трой выключил мотор, они с Барнеби услышали звуки. Жуткий вой. От толпы отделилась миссис Суини и поспешила к ним.

— После того, как я поговорила с вами, я звонила к ним в дверь, но мне никто не открыл. Мне просто показалось, что нужно что-то сделать.

Двое полицейских направились по дорожке. Никто не попытался последовать за ними. Это уже само по себе было выражением того ужаса, что наполнял неподвижный горячий воздух. «Обычно, — подумал Барнеби, — их приходится сдерживать». Они с Троем остановились на пороге. Завывания продолжались. Барнеби не понимал, как нечто столь лишенное явных эмоций может оказывать такой эффект на слушателя. Плач то затихал, то возобновлялся с нечеловеческой регулярностью, как будто заевшая пластинка. Безрезультатно постучав в дверь, Барнеби наклонился и крикнул в щель почтового ящика:

— Мистер Рейнберд… откройте пожалуйста!

Плач стал выше на пару тонов, превратившись почти в визг, потом внезапно смолк. Толпа тут же замерла. Барнеби еще раз постучал. Звуки разнеслись по безмолвной улице, словно пистолетные выстрелы.

— Может быть, выбить дверь, сэр? — Троя распирало от возбуждения. Он все время глядел то на толпу у ворот, то на Барнеби, то на дом, исполненный осознания собственной значимости.

— Через окно быстрее. Попробуйте сначала, вдруг какое-нибудь открыто. — Трой рысцой побежал вдоль фасада, а Барнеби снова поглядел на собравшихся. Казалось, они инстинктивно жмутся друг к другу. Их общая тень, короткая и почти квадратная, падала на теплый тротуар. У одной женщины на руках был ребенок. Барнеби заметил, как она отвернула его личико от дома и прижала к своей груди. Глиняный аист бесстрастно взирал на них.

Барнеби снова повернулся к двери и только теперь заметил аккуратную кучку грибов, сложенную у двери. Какого черта Трой там копается? Его не было уже достаточно давно, чтобы за это время успеть залезть и вылезти из полудюжины окон.

Барнеби уже собирался постучать снова, но тут услышал щелчок замка, и дверь распахнулась. Трой невидящим взглядом смотрел на старшего инспектора. Он ничего не сказал, только посторонился, чтобы пропустить Барнеби внутрь. Входя, он ощутил, что по коже бегут мурашки, как будто кто-то накинул ему на лицо покрытую инеем сетку.

Инспектор прошел по коридору мимо красного телефона с болтающейся на шнуре трубкой, мимо пурпурных стен и дверей, заглядывая в каждую, но все комнаты оказались пусты. Он искал источник тишины, более страшной, чем любые звуки, и в конце концов обнаружил его в гостиной.

Он на мгновение замер на пороге, голова у него закружилась от ужаса. Кругом была кровь. На полу, на стенах, на мебели, на занавесках. Но больше всего — на Дэннисе Рейнберде. Он выглядел так, словно искупался в крови. Его лицо, как у индейского воина, украшали кровавые полосы. Красным были заляпаны волосы, а на руках словно блестящие алые перчатки. На нем был сочащийся красным галстук и рубашка в красных пятнах, похожих на цветы мака. Красными были колени и туфли. По щекам стекали алые слезы.

Барнеби вернулся в коридор.

— Хватит подпирать стенку. Возьмите телефон и займитесь делом. — Потом, увидев, как Трой сомнамбулически направился по коридору к аппарату, добавил: — Не трогайте это, глупец! Возьмите тот, что в машине. И не открывайте больше эту дверь голыми руками. Как будто вы не пять лет, а пять минут как поступили на службу!

— Простите… — Трой достал носовой платок.

Барнеби вернулся в гостиную. Стараясь выбирать участки ковра, оставшиеся незаляпанными кровью, он прошел к двум фигурам в центре комнаты.

Откуда в одном человеке может быть столько крови? Во всей сцене ему чудилось что-то театральное. Как будто чересчур увлекшийся дизайнер сцены расплескал ведра красной краски повсюду, готовясь к представлению в «Гран-Гиньоль»208

Но самым странным было то, что кроме недоверия к тому, что предстало перед его глазами, Барнеби почувствовал, что что-то явственно шевельнулось в его памяти. Дежавю. Но как такое возможно? Если бы он действительно когда-нибудь пережил нечто хотя бы отдаленно похожее на этот кошмар, он вряд ли забыл бы такое.

— Мистер Рейнберд?.. — Он наклонился ближе и, испытав новый приступ тошноты, увидел, что лишь объятия сына поддерживают голову матери на плечах. Ее горло было перерезано так глубоко, что Барнеби увидел синеватые хрящи вскрытой гортани. Все ее лицо, шею и руки покрывали порезы, а платье спереди разодрано.

В комнате было все вверх дном. Фотографии и картины валялись на полу, два столика перевернуты, телевизор разбит. Серые осколки усеивали ковер.

Барнеби снова произнес:

— Мистер Рейнберд, — и аккуратно дотронулся до него. Это прикосновение словно запустило какой-то механизм, и он начал тихонько подвывать. Он улыбался широкой безумной улыбкой. Это было такое же жестокое подобие блаженства, которое можно увидеть на лицах переживших землетрясение или спасшихся из горящего дома. Улыбка скорби и отчаяния.

Прошло почти двадцать минут, и наконец услышав:

— Господи боже… — Барнеби поднялся. В дверях стоял Джордж Баллард. В руке у него был маленький черный чемоданчик, он ошеломленно озирался по сторонам. — Что здесь происходит?

— Осторожнее, смотрите под ноги.

Доктор еще мгновение созерцал две фигуры со смесью жалости и отвращения, потом, внимательно глядя, куда ступает, направился к ним. Опустившись на колени, он аккуратно надрезал заскорузлый пурпурный манжет рубашки Дэнниса Рейнберда и высвободил его тонкое запястье.

— Он давно в таком состоянии?

— Мы прибыли сюда с полчаса назад. И я полагаю, еще как минимум полчаса до этого. Ты вызвал «скорую»?

— Угу. — Доктор посветил фонариком в зрачки Дэнниса. Тот даже не моргнул. — Они будут здесь с минуты на минуту.

— Мне необходимо поговорить с ним.

— Бога ради, Том, соображай, что говоришь. Он в кататоническом ступоре209.

— Я понимаю. Ты не можешь дать ему что-нибудь?

— Нет. — Джордж Баллард поднялся. — Он постарался на славу.

— И долго это будет продолжаться?

— День. Месяц. Полгода. Никто не знает.

— А как раз это мне и нужно.

— Извини.

Сквозь тюль на окне Барнеби увидел, как подъехала «скорая» и почти сразу за ней — три полицейские машины. Из толпы послышался возбужденный шепот. Санитары «скорой», вероятно, привыкшие к жутким сценам за годы отскребания людей от асфальта, казались не настолько шокированными сценой, открывшейся им в гостиной «Транкиллады», как даже Барнеби или доктор Баллард. Пока один из них беседовал с врачом, другой пытался оторвать Дэнниса от матери. Он легонько потянул того за руку, но его пальцы настолько крепко вцепились в ее правое плечо и левую руку, как будто он держался за скалу, чтобы не свалиться в бездну. Санитар аккуратно один за другим разогнул пальцы. Голова миссис Рейнберд откинулась назад, держась на шее лишь на тонком лоскуте кожи. Тело завалилось на ковер. Подвывания Дэнниса стихли, потом прекратились совсем.

— Как вы думаете, он может идти?

— Давайте попробуем. Пойдем-ка, дорогуша.

Дэннис поднялся на ноги, вихляясь, как резиновый, но продолжая улыбаться. Его лицо, и так обычно бледное, теперь казалось вообще лишенным цвета.

— Можно его слегка почистить?

— Простите, — возразил Барнеби, — ничего нельзя трогать.

— Хорошо. Тогда мы пошли. — Втроем они покинули комнату, Дэннис доверчиво цеплялся за санитаров, как дитя. Барнеби вышел следом за ними. Толпа, ожидания которой более чем оправдались, громко заахала и в ужасе запричитала. Одна женщина проговорила:

— Представляете, а я-то хотела зайти к ним посмотреть шестичасовые новости!

— Вы можете собрать все, что на нем, в пакет? — спросил Барнеби. — Я пришлю кого-нибудь за ним.

— Хорошо.

Барнеби вернулся в гостиную. Там доктор как раз поправлял платье на трупе и стряхивал термометр.

— Ну и что скажешь?

— Ох… Я бы сказал, около часа. Полтора самое большее. — Он прикрыл грудь миссис Рейнберд, соединив разодранные куски платья. — У парня, видать, случилось настоящее помешательство.

— Я должен послать человека в больницу. Нельзя, чтобы Дэннис Рейнберд оставался один.

— Ну, Том, конечно, тебе лучше знать. Но уверяю тебя, он никуда не денется. И ничего с собой не сделает.

— Я не переживаю, что он с собой что-нибудь сделает. — Барнеби услышал, как в дом зашла группа полицейских экспертов. — Но он может сказать что-нибудь полезное для нас. Возможно, он даже что-нибудь видел. Он, должно быть, вернулся домой вскоре после того, как это произошло.

— Ты хочешь сказать?.. О! Я, похоже, поторопился с выводами. Но кто бы это ни сделал — Дэннис или не Дэннис, — он точно слетел с катушек.

— Он?

— Ну, — нахмурился доктор, — а кто может такое сотворить?

— То есть ты считаешь, что женщина физически на такое не способна?

— Физически, может быть… только если бы она сильно разозлилась. Но психологически, эмоционально… это другой вопрос. Это должна быть уникальная женщина, если она способна на такое.

Барнеби усмехнулся.

— Джордж, ты старый шовинист.

— Моя дочь говорит то же самое. Хотя, конечно, — он отступил в сторону, чтобы освободить место для фотографа, — убийц вообще нельзя назвать заурядными людьми.

— Не всегда. Лучше бы это было так. Тогда их оказалось бы гораздо проще ловить.

— Тело нашли здесь, сэр? — спросил фотограф.

— Подозреваю, что да, — откликнулся Баллард.

Барнеби кивнул.

— Я думаю, он просто поднял ее и держал. Не думаю, что он куда-то таскал ее. Здесь больше крови, чем где бы то ни было.

Доктор Баллард снова оглядел комнату и покачал головой.

— Сложно представить, что в человеке крови примерно девять пинт210. А ведь она далеко не вся вытекла.

Барнеби взглянул на валикообразные ноги миссис Рейнберд, казавшиеся такими же пухлыми и полными жизни, как и два дня назад, когда они беседовали здесь. Она была босиком. Одна маленькая золотая туфелька, украшенная белыми перьями, лежала, удивительным образом незапачканная, в камине. Другой нигде не было видно.

Комнату постепенно наполняли люди. Барнеби прошел в коридор; он был рад избавиться от острого металлического запаха.

— Как насчет того, чтобы установить здесь оперативный пост? — спросил он у начальника прибывшей группы.

— Да, мы уже договорились. Они будут здесь в течение часа. И я связался с техподдержкой… мы заснимем все для вас.

Барнеби кивнул и огляделся в поисках Троя. На тротуаре двое офицеров устанавливали заграждение. Толпа, к этому моменту сильно увеличившаяся, была вынуждена отойти подальше. Несмотря на то что им посчастливилось увидеть Дэнниса Рейнберда, что, казалось могло бы удовлетворить самых охочих до сенсации зрителей, кое-кто теперь выражал неудовольствие действиями полицейских. Трой, к которому вернулось самообладание, приближался по дорожке, которая шла вокруг дома.

— Какого черта вы там делали?

— Я просто решил проверить сзади, сэр. И нашел кое-что необычное.

— Лучше бы вы не топтались на месте преступления, сержант.

— Я не топтался… ходил только по мощеной дорожке. Но лучше взгляните сами. — Он провел Барнеби к маленькому сарайчику в нескольких футах от беседки. Все пространство вокруг дорожек и у порога сарайчика было мокрым. Барнеби огляделся, ожидая увидеть распрыскиватель или шланг, но ничего подобного не обнаружил. — Я подумал… ведь дождя уже давно не было, сэр.

— Не было. — Старший инспектор заглянул в окошко. В сарае, рядом с газонокосилкой, на полу была огромная лужа. Он не заметил ничего, что могло бы протекать. Ну хорошо, надо будет проверить все надворные постройки. Но в данный момент нет смысла терять время на бесплодные предположения. Трой выглядел довольным и надеющимся на поощрение, как собака, принесшая хозяину палочку. Барнеби это очень раздражало.

— Вы пришли в себя? — неприязненно поинтересовался он.

— Я? — Сержант недоуменно взглянул на инспектора. — Я в порядке.

В конце сада была двойная изгородь из боярышника с зеленой калиткой посередине. За изгородью проходила узкая тропинка, заросшая по бокам густой порослью дикого шиповника, лещины и бутеня. Дорожку и часть прилегающего к ней сада было видно из верхних окон седьмого дома «Бернэм-Кресчент», похожих на стеклянные глаза, прикрытые катарактами неряшливого тюля. Вряд ли миссис Рейнберд это нравилось. Барнеби услышал приближающиеся шаги и прошел в калитку.

— Добрый день, мистер Лэйси.

— Вот те раз! — Майкл Лэйси остановился и уставился на них. — А вот и наши добрые соседи-сыщики. Выпрыгивают из кустов и пугают невинных прохожих.

— Будьте так добры, скажите, куда вы направляетесь?

— Коротким путем в «Негритенок». Это, насколько мне известно, вроде бы не считается преступлением?

— Не рановато ли?

— Если постучать в ставни, она нальет кружечку в любое время. — И, прежде чем Барнеби успел произнести еще что-либо, он поспешно удалился.

— Я ему не верю, — буркнул Трой. — Он даже не поинтересовался, что мы здесь делаем. При этом полдеревни собралось перед домом. Неужели ему вообще нелюбознательно?

— Нелюбопытно. И если он шел прямо от «Холли» через лес и по Черч-лейн, он не увидел бы толпу.

— Ну хорошо, а зачем так мчаться? — Трой состроил проницательную гримасу, потом добавил: — Убийца возвращается на место преступления.

— Крайне редко, сержант, — ответил старший инспектор, — по крайней мере, если он не совершил его у себя же дома. Пора бы уже это усвоить.

— Но ведь здесь есть связь, сэр? — продолжал Трой. — Между двумя убийствами?

— Да, несомненно. — Они пошли обратно по мощеной дорожке. Через стеклянные двери, выходящие в сад, Барнеби видел, что делается в гостиной. Там было полно людей, которые вроде бы бесцельно шатались туда-сюда. Но Барнеби знал, что на самом деле происходит самое тщательно обследование места и фиксирование мельчайших деталей. И сегодня-то следы еще не выветрились. Возможно, удастся что-то обнаружить. Никто не совершает убийства, не унеся с собой (обычно ненамеренно) что-нибудь с места преступления. Или не оставив там что-нибудь.

Он направился к черному ходу, дойдя до двери, обернулся, посмотрев туда, откуда они пришли. Барнеби подумалось, что любой садовник обязательно раскрывает свою сущность в своей работе.

Трудно найти что-нибудь более явственно свидетельствующее о человеке, чем его сад. Простая гармония у мисс Симпсон; неухоженная порывистость у мисс Беллрингер, а здесь… он смотрел на вычурно подстриженные кусты, на гладкую, как бильярдный стол, лужайку, на пруд с цементным херувимом, механически поливающим струйкой пластмассовую лилию. В этом саду в буквальном смысле слова процветала откровеннейшая пошлость.

Он проследовал в коридор. Прямо над его головой появилась пара черных ботинок, которые затем спустились по ступенькам сосновой лестницы вместе с последовавшими за ними твидовыми брюками, рубашкой с коротким рукавом и раскрасневшимся бородатым лицом.

— Закончили там? — спросил Барнеби.

— Да. Отпечатков куча. Но кажется, все принадлежат одному человеку. Скоро узнаем.

Барнеби взобрался по лестнице. В ней оказалось примерно дюжина ступенек, широких и прочных, сильно отличавшихся от обычных узких алюминиевых планок в большинстве домов. Проход на чердак тоже был расширен, явно в соответствии с габаритами миссис Рейнберд, и его окружали с двух сторон перила высотой фута в три. Барнеби выбрался на чердак, Трой за ним.

Помещение было очень просторным, балки сделаны из некрашеного дерева, стены побелены, на полу лежал шерстяной ковер цвета овсянки. В обоих концах чердака оказалось по круглому окошку. Под каждым стоял простой деревянный стул. На подоконниках лежало по тетрадке с ручкой. На сиденье одного из стульев инспектор увидел большой цейссовский бинокль. Еще в помещении имелось два шкафа с бумагами — и все. Барнеби, ожидавший найти здесь привычные кучи барахла или еще одну пошло обставленную комнату, оглядывался в некотором недоумении. Он взял в руки бинокль и посмотрел на улицу.

Какое-то лицо из толпы неожиданно как будто прыгнуло на него, и он рассмотрел его в мельчайших подробностях. Расширенные поры, волоски в носу, розовые пластмассовые бигуди, лепестки цветочков на шарфе. Барнеби подкрутил колесико настройки и перевел бинокль дальше. Перед «Негритенком» было полно машин и людей. И подъезжали новые. Как будто вся деревенская жизнь сосредоточилась здесь. И нельзя было сказать, что этот вид ему понравился.

— Сержант, доставайте все из этих шкафов. И начинайте таскать вниз. — Он положил бинокль и пролистал одну из тетрадей, выбрав наугад дату. Он прочел следующее:


«10.30 утра м-р и м-с У. перешли к почтовому ящику, чтобы не встретиться с мисс Дж. Награда за кормовые культуры явно до сих пор не дает покоя.

11.14 А. зашла к м-с С. Оставалась пятьдесят минут. С хозяйственной сумкой, вначале пустой, когда уходила — чем-то набита. Вернулась домой через почту.

12.00 М-с У., м-с Дж. и мисс К. двадцать минут сплетничали за почтовым ящиком. Первой ушла мисс К. Глупая женщина.

12.42 М-р и м-с Д. пошли в церковь с розами.

1.00 дня Семь машин перед «Негритенком». Несколько не местных. (Здесь были перечислены пять номерных знаков.)

3.20 М-р Й. зашел в коттедж Д. Принес бутылку вина.

4.50 М-с Л. поехала в гараж У. (Красная звездочка.)

5.03 М-р Й. вышел из коттеджа. Отправил два письма. Вернулся домой».


Барнеби закрыл тетрадь. Ежедневные занятия мисс Рейнберд не удивили его. Он никогда не недооценивал крайней степени удовлетворения, которое приносило некоторым людям знание о том, что происходит у всех соседей. Страстный интерес к жизни ближнего казался ему вполне человеческой чертой, которая вряд ли заслуживала называться пороком, а тем более грехом. Если бы он сам постоянно не интересовался жизнью и поведением других людей, он бы не имел той работы, что имеет. Он посмотрел на Троя, спускающегося вниз со стопкой папок.

Нет. Барнеби заинтересовало не открытие того, что миссис Рейнберд наблюдала не за свиристелями, а за людьми, а то, что она делала с полученными таким образом знаниями. Собирая оставшиеся бумаги и начиная спускаться вслед за Троем, он думал, что обстановка чердака производит какое-то аскетическое, едва ли не безжалостно-функциональное впечатление. Внизу все было вычурно-капризно, но здесь — совсем другое дело. Здесь, думал Барнеби, в последний раз оглядываясь, пахло настоящим бизнесом.

## Глава 4


Прибыл передвижной оперативный штаб, возбудив всеобщее любопытство. Тягач уехал обратно; зажужжали моторы, четыре ноги уперлись в землю, вагончик встал на место. Кто-то из толпы прокричал:

— Здорово, библиотечка приехала! Вы привезли новые книжки? — Послышался громкий смех. Женский голос проговорил:

— Робби, беги домой и скажи маме, что марсиане прилетели. — Полицейские установили генератор, и подключили питание.

Как только Барнеби вышел на тротуар, на него налетел белый плащ, на этот раз увенчанный фетровой шляпой Фреда Макмюррея из «Эха».

— Господин инспектор, у вас уже есть заявление для прессы?

— На данный момент нет.

— Общественность имеет право знать. — Боже милосердный. Диалог в духе «Юниверсал пикчерз». — Это правда, что было совершено исключительно жестокое убийство?

— Да, смерть при невыясненных обстоятельствах.

— Инспектор Барнеби, перестаньте. Что в папках?

— Пожалуйста… ну, пожалуйста… — молоденькая девушка с диктофоном преградила ему дорогу. — Это вы занимаетесь расследованием этого дела? — Она задыхалась от возбуждения, как будто торопилась на вечеринку. — Местное радио, — добавила она, подсовывая обернутый поролоном микрофон прямо Барнеби под нос. — Если вы мне сейчас что-нибудь скажете, у меня будет горячий материал для семичасовых новостей.

— Большое дело, — пробурчал Трой.

— Уже назначен представитель для связи с прессой? — прокричал репортер, оттесняя девушку.

— Пока нет. Дайте нам хоть дух перевести, — ответил Барнеби, пытаясь следовать своей дорогой.

— Но инспектор…

Уходя, Барнеби слышал, как один из деревенских (тот, кто отпустил замечание про библиотеку) поймал свой момент славы.

— О, это было ужасно! Ужасно! — кричал он в микрофон. — Это сделал ее сын… он вышел весь в крови. Они увезли его на «скорой». Они утверждают, он спятил. Понимаете, он голубой… с ними такое бывает…

— Но кого убили?

— Ну… его мать, так ведь? — Он гордо огляделся по сторонам. — Меня снимают?

Барнеби убрал папки в багажник машины и надежно запер его.

— Быстро они начали тут шнырять, — заметил Трой.

— В местных газетах всегда есть деревенский корреспондент. Занимаются репортажами из Женского института и с цветочных шоу. Видимо, кто-то поддерживал с ними связь. — Барнеби быстро зашагал вдоль Черч-лейн, Трой поспешил за ним.

Когда они дошли до деревянного Знака, отмечающего поворот на Гесслер-тай, Трой поинтересовался:

— Вы что, собираетесь прямо сейчас заняться подозреваемыми, сэр?

Барнеби ничего не ответил. Он тяжело дышал, лицо его покраснело, губы были плотно сжаты. Для него убийство миссис Рейнберд вдохнуло в дело, еще вчера бывшее таким сухим и безжизненным, новую пульсирующую жизнь со свежими озарениями и возможностями. И хотя убийца так и оставался пока без лица, но его запах стал сильнее. Барнеби ощущал где-то не так уж и далеко впереди свою добычу, которая уже не бежала быстро и радостно, громко смеясь над незадачливыми преследователями, а нервно озиралась и петляла из стороны в сторону, сознавая, что дистанция между ними упорно сокращается.

Много лет назад, постепенно осознавая то приятное возбуждение, которое овладевало им в подобные моменты, Барнеби испытал депрессию и печаль. Он ощутил, что его роль как охотника за людьми сродни чему-то животному. Некоторое время он пытался работать не столь увлеченно. Делал вид, что этой волны восторга, накатывавшей по мере того, как сеть затягивалась, на самом деле не существует. А если и существует, то здесь нечего стыдиться. Когда у него ничего с этим не получилось, наступил этап, продолжительностью в несколько лет, когда он изображал жесткого человека, который игнорирует или подавляет на корню те более ранние ощущения. Те, кого он преследовал, являлись мерзавцами. У всех них на уме было только одно. Дай им минимальную поблажку, и они перегрызут тебе горло. Здесь не может быть места для жалости и прочих человеческих чувств.

Дела как будто пошли на лад. У него все получалось. Троих, пойманных им в этот период, повесили. Барнеби заслужил большое уважение, в том числе и от тех людей, которых сам презирал. Но постепенно этот панцирь ненависти к преступникам превратился в ненависть к самому себе, и в конце концов он понял, что готов скорее умереть, чем превратиться в того, в кого превращался неотвратимо.

Он пошел к Джорджу Балларду и весьма расплывчато объяснил ему что-то о стрессе и головных болях, в результате чего без лишних вопросов получил месячный отпуск. Он провел его, занимаясь садом, рисуя и общаясь с Джойс. К концу месяца Барнеби понимал, что не хочет заниматься ничем другим, кроме своей работы, и что пугающий панцирь сломан окончательно и бесповоротно. Поэтому он вернулся и продолжил выполнять свои обязанности: вначале неуверенно (хотя неизменно компетентно), осознавая, что отсутствие мгновенных и резких мнений по любому злободневному вопросу делает его в глазах тех коллег, что в избытке ими обладали, скучной личностью. Стал он в то время и менее жестким, в отличие от прошлой строгости, и теперь мог при необходимости закрыть глаза на нарушение распорядка. Некоторые приняли это за слабость. Но это заблуждение Барнеби со временем рассеял. И вот сейчас он шел по пыльной деревенской улочке, пройдя, в каком-то смысле, полный круг. Он являлся полицейским, который не гордился своей работой, но и не стыдился ее; он завершал свою карьеру и завершал преследование убийцы, испытывая от этого возбуждение и понимая, что это просто жизненный факт. Это часть его самого. Трой дотронулся до его руки.

Они уже прошли половину дорожки, ведущей к коттеджу «Холли». Барнеби остановился и прислушался. Кто-то вопил, сердитые слова практически невозможно было разобрать.

Они медленно двинулись дальше, скрываясь за высокой изгородью, добравшись до того места, где дорожка выводила к парковке.

Оставаясь под прикрытием деревьев, они подобрались ближе к дому. Окно на первом этаже было широко распахнуто. Теперь они ясно разбирали слова.

— Но ты должен прийти, Майкл… ты должен…

— Я ничего не должен! Не надо рассчитывать, что я явлюсь с гвоздичкой в зубах и парой свечек, чтобы смотреть, как ты продаешься самому богатому покупателю.

— Все совсем не так. Ты несправедлив. Он небезразличен мне, я хочу о нем заботиться… На самом деле. Что я могу с этим сделать? Он ведь столько лет помогал нам.

— Никогда еще не слышал такой сентиментальной ерунды! Мне от этого блевать хочется. Ты же просто втираешь ему очки.

— Это неправда! Он все понимает… Я не притворяюсь. Я стану ему хорошей женой…

— Боже! Связаться с чертовым инвалидом в твоем-то возрасте!..

— Тебе этого не понять! Ты думаешь только о своей работе! А на все прочее тебе плевать! Пока ты рисуешь, весь остальной мир может провалиться в тартарары! Но я-то не такая! У меня нет никаких особых талантов. Я ничему не училась. У меня нет денег — у меня даже дома не было бы, если бы не Генри. Ради бога, Майкл, что плохого в том, что я хочу уверенности…

— У нас есть уверенность. Он никогда нам не откажет. Он так тебя обожает, что продолжал бы снабжать нас деньгами, даже если бы ты не согласилась за него выйти.

— Но я не хочу оставаться в этом мрачном и сыром месте. Я ненавижу его.

— Ну конечно, ты продалась недешево. Тай-хауз и пять тысяч акров. Хотя мне непонятно, почему бы тебе было не выйти на улицу и не стать профессионалкой. — Послышался звук удара. Майкл Лэйси вскрикнул:

— Чертова сука! — Кэтрин крикнула что-то в ответ. Барнеби потянул сержанта за заросли лиственниц. Через несколько секунд мимо них промчалась Кэтрин Лэйси с искаженным лицом, издавая короткие всхлипывающие звуки, и исчезла в стороне Черч-лейн. Дверь коттеджа хлопнула, и на крыльце появился Майкл с выражением некоторого недоумения на лице. Потом он повернулся и зашагал к лесу за домом, яростно пнув попавшуюся на дороге ветку.

Когда он скрылся, Барнеби подошел к дому, открыл дверь и зашел в дом. Трой, скрывая удивление, последовал за ним. «Если бы я предложил такое, — подумал он, — мне бы прочитали нотацию».

Они стояли в прихожей, промозглая сырость пробирала до костей. Казалось совершенно естественным, что эти стены являлись свидетелями горьких слов, слез и горя. Барнеби казалось, что, если сюда ненароком проникло бы счастье, у него не было бы никаких шансов, и оно, подобно жимолости у крыльца, постепенно задохнулось бы под натиском сил отчаяния. Он направился в кухню. Ничего приятного не оказалось и здесь. Мебель и бытовая техника были дешевыми и изрядно потрепанными. По холодному и неровному полу было разбросано несколько ковриков. На столе стояла наполовину опорожненная банка спагетти рядом с обгрызанной горбушкой хлеба, чайником, чашкой и полупустой бутылкой скисшего молока. Повсюду кружили мухи.

В соседней с кухней комнате, окно которой выходило на фасад, валялся набитый соломой матрас, стоял столик, четыре стула, полки с книгами, небольшой двухместный диванчик и телефон. Другая комната на первом этаже оказалась заперта.

— Здесь он рисовал, когда мы приходили в прошлый раз?

— Да. — Барнеби еще раз подергал дверь, потом оставил ее в покое и отошел. — Ладно, тут мы без ордера ничего не сделаем. Мы и так порядком нарушили инструкции.

«Еще как», — подумал Трой, следуя за начальником по деревянной лестнице наверх. Он вообще не понимал, зачем они пошли в дом. Разве единственное, что им может быть нужно в коттедже, — это не выяснить алиби Майкла на этот день?

— Чем больше нам известно о подозреваемом, сержант, тем больше карт у нас на руках. К этому относится и среда его обитания.

Трой испуганно заморгал в ответ на это неожиданное проявление телепатии. Действительно пугающее новшество. Если он больше не может скрывать свои мысли, он рискует остаться сержантом до конца жизни.

На втором этаже было три спальни. В самой маленькой стояла узкая кровать, гардероб и комод. Кровать была ровно и аккуратно застелена и походила на больничную койку. На подушке лежала сложенная ночная рубашка. В шкафу почти не оказалось вещей, а ящики комода покрывала тонкая пленка пыли. От лесных цветов, стоящих в банке, распространялся слабый аромат. Барнеби вновь вспомнил жимолость, выросшую среди крапивы.

Следующая комната была больше, там не обнаружилось ничего, кроме маленькой старинной кровати, двух кресел-качалок и садового столика.

— Наверное, здесь жила няня, — предположил Трой.

Третья комната, самая просторная из всех, явно принадлежала Майклу Лэйси. Постель была разобрана, простыни помяты, одна из подушек валялась на полу. На прикроватном столике стояла чашка с полузасохшими остатками кофе, лежало «Жизнеописание» Вазари211 и пачка сигарет «Житан». Едкий запах табака висел в воздухе, смешиваясь с застарелым запахом пота. Единственный стул украшала рубашка и грязные трусы. Сержант Трой, который, как хвастливо объявляла в прачечной его жена, «каждый день одевался в чистое», скривил нос и фыркнул.

— Как-то неразумно, — заметил он, когда они снова спустились в прихожую, — оставлять дверь открытой.

— Ну не знаю. — Барнеби выглянул наружу, проверяя обстановку, потом открыл дверь шире и вышел на крыльцо. — Единственная комната, где может быть что-то интересное, заперта.

— Хотите сказать, великие произведения искусства? — хихикнул Трой, когда они шли обратно к изгороди.

— Ну хотя бы холсты — они сами по себе недешевы. Точно так же, как и краски. Или же, конечно, он может заниматься китингом.

— Простите, сэр, я не расслышал?

— Том Китинг был мастером подделок.

— Ну, чем бы этот ни занимался, он явно не мастер. Я видел семьи, которые на пособие живут получше. У него даже телевизора нет.

— А уж ниже, конечно, пасть некуда.

Трой с подозрением взглянул на инспектора, но выражение лица того оставалось совершенно невозмутимым. Когда они подошли к перекрестку Черч-лейн и Улицы, то заметили подъезжающие новые полицейские машины. Толпа, увеличившаяся за счет тех, у кого к этому моменту закончился рабочий день, с неохотой расходилась. «Интересно, — подумал Барнеби, — скоро ли о случившемся прознает национальная пресса?» Как только они с Троем показались на улице, в толпе послышался шепоток, перешедший в более громкий гул, когда люди заметили, что они повернули к вилле Лесситеров. То, что в ближайшем будущем должны были быть опрошены все жители деревни, никого не волновало, даже если об этом кто-то и знал. Но полицейские направились к Лесситерам! Значит, Лесситеры каким-то образом, пусть пока и неясно, были связаны с преступлением.

Снова встав под «Мадам ле Культ» и снова заглянув в окно, Барнеби снова увидел Барбару Лесситер. На этот раз она была отнюдь не напуганной и дрожащей, а выглядела, скорее, готовой к битве. Он не видел ее лица, но плечи были воинственно вздернуты, а пальцы сжаты в кулаки. Он услышал крик Лесситера:

— Прошлой ночью в постели ты пела по-другому!

— Это было ночью! — выкрикнув это, она мотнула головой, и Барнеби на миг заметил ее злой профиль. Трой вздернул пшеничные брови и пробормотал:

— Как некрасиво, — потом позвонил в звонок.

Вошли в гостиную они как будто на поле боя. Отзвук двух последних фраз еще висел в душном воздухе. Барнеби выждал секунду, прежде чем уточнить, известно ли им о смерти миссис Рейнберд.

— Кошмарное дело, кошмарное! — воскликнул Лесситер. — Кажется, ей раскроили голову топором? Удивительно, откуда в нем столько сил… Я имею в виду, в Дэннисе. Ну, хотя бы, — добавил он, насмешливо скривив губы, — на этот раз никто не обвинит меня в том, что я неверно выписал свидетельство о смерти.

Оба супруга смотрели на полицейских с интересом и явно радуясь передышке. Однако доктору недолго удалось сохранять свой невозмутимый вид. Барнеби поинтересовался, где он был между тремя и пятью часами сегодня.

— Я? — задохнулся от возмущения Лесситер, багровея. — Черт побери, какое отношение это имеет ко мне?

— В случае убийства опрашивают всех, дорогой. — Барнеби был благодарен судьбе за то, что никто никогда не называл его «дорогим» подобным тоном. — Что ты так нервничаешь?

— Ничего. — Он подошел к письменному столу. — Ну хорошо, инспектор. Я… посещал пациента. Я с удовольствием напишу для вас его имя и адрес. — Он нацарапал что-то в блокноте, вырвал листок и только направился с ним к Барнеби, как его супруга бросилась наперерез и выхватила бумажку у него из рук. — Барбара!

Она прочла написанное, потом передала листок инспектору. Внешне она казалась спокойной, но ее глаза сверкали не меньше, чем бриллианты в ее серьгах.

— А вы, миссис Лесситер?

— Я была в моем спортивном клубе в Слофе… «Абраксас», если пожелаете, можете проверить. Я поехала туда на зеленый ланч, сауну и массаж и пробыла там примерно до половины четвертого, потом проехалась по магазинам. Вернулась в половине шестого.

— Благодарю вас. А мисс Лесситер дома? Я хотел бы поговорить и с ней.

— Нет. Когда я приехала, она как раз уходила. Проскочила мимо меня по коридору и выглядела очень странно.

— Как именно?

— Ну… если бы это была не Джуди, а кто-то другой, я бы сказала, что перед этим она была с любовником.

— Такой мерзости я даже от тебя не ожидал! — выпалил Лесситер, тут же пожалев об этом, когда заметил тень удовлетворения во взгляде Троя.

— Она восторженно мне улыбнулась, по-моему, в первый раз с тех пор, как я здесь появилась, и сказала, что едет в Хай-Вайкомб купить себе новое платье, пока магазины не закрылись. И это тоже очень странно. Никогда не замечала у нее никакого интереса к одежде. Что вполне понятно, учитывая, что она сложена, как двойной пудинг.

«Что бы ни было на этом клочке бумаги, — подумал Трой, — это придало ей смелости». Сегодня Барбара не выглядела девушкой из журнала. Под бронзовой пудрой явственно проступали морщины, а волосы выглядели как парик. Даже изгибы ее тела смотрелись как-то по-другому и не вызывали влечения.

— Кто-нибудь зайдет к вам позже, чтобы побеседовать с вашей дочерью, сэр, — буркнул Барнеби и пожелал им доброго вечера. Едва за ними успела закрыться дверь, как Тревор Лесситер повернулся к жене.

— Полагаю, ты не думаешь…

— Ты грязный урод!

— Не надо со мной так разговаривать. Мне не пришлось бы ездить в места вроде «Казановы», если бы ты была нормальной женой.

— Я была бы превосходной женой, если бы ты имел хотя бы малейшее понятие о том, что для этого нужно. Ты жалкий ублюдок!

— По крайней мере, там ко мне добры. Кристал всегда…

— Добры к тебе? Слышали бы они это, наверное, умерли бы со смеху!

— Откуда это ты так много знаешь? Я вообще удивлен, что ты слышала это название.

— Если тебе это так интересно, об этом говорят в «Абраксасе». Некоторые старые пердуны, которые надеются там омолодиться.

— И что, у них ничего не выходит, правда, Барбара?

— Что?

— Омолодиться. Не выходит, да? И у тебя тоже! Ты сейчас выглядишь ровно на свой возраст. Это ведь была первая твоя ложь по отношению ко мне. Насчет возраста, помнишь? Господи, сегодняшний день наконец-то открыл мне глаза на все. Мне кажется, что я вообще впервые тебя увидел.

Барбара подошла к окну, аккуратно достала сигарету из серебряного портсигара и прикурила. Потом повернулась к нему лицом, выдохнув длинную струйку дыма.

— Что ж, я могу сказать то же самое, муженек, — проговорила она, обнажая зубы в безжалостной улыбке. — То же самое.

## Глава 5


Дэвид Уайтли открыл дверь, Он был одет в рабочие джинсы и рубашку с пятнами пота, а в руках держал бутылку виски. Он пригласил полицейских в гостиную и выключил орущий проигрыватель («Мост над бурными водами»212). Пригласив их сесть, он предложил Барнеби выпить. Тот отказался, тогда Дэвид выпил сам, потом налил себе еще. Рука у него была твердой как скала, голос ясным и уверенным, и, несмотря на то что за время их визита он успел выпить целых три стакана, ни рука, ни голос даже не начали дрожать.

— Мистер Уайтли, вам известно, что произошло?

— Да. Я остановился и спросил одного из зевак около «Негритенка». Удивительно, что люди наслаждаются чужими трагедиями.

Барнеби расспросил его, чем он занимался в послеобеденное время. Уайтли слегка покачивался в деревянном кресле-качалке и разглядывал полицейских. В этом традиционном пенсионерском положении он выглядел несколько нелепо. В его мужественности было нечто очень внушительное; блондинистая внешность и явная сексуальность производили впечатление на любого. Ему, кажется, вполне подходила сельскохозяйственная деятельность, как какому-нибудь богу жатвы.

— Я перебирал мотор у самосвала часов до трех… может, до полчетвертого… потом повез комбайн в Гесслер-тай. Через пару дней начинается уборка… правда, наверное, в субботу не начнем, потому что будет свадьба, но в воскресенье, думаю, да.

— В воскресенье?

— Ну да. Когда убирают урожай, работать приходится без выходных.

— Вы вообще были знакомы с миссис Рейнберд?

— Только зрительно. Я не слишком со многими общаюсь в деревне. Я… развлекаюсь преимущественно в «Бычке» на гесслерской дороге. Или в Каустоне.

— Поближе к дому ничего нет? — негромко поинтересовался Барнеби.

— Нет. О, знаю, что вы тогда подумали, инспектор. В кухне в Тай-хаузе. Но поверьте мне, ничем таким там и не пахнет. По крайней мере, в данный момент. Хотя, конечно, я не думаю, что наша Кэйт на самом деле такая ледышка, как делает вид. Когда их женитьба состоится и устоится, так сказать, я пожалуй попытаюсь еще раз.

«Да, ему-то нет нужды ездить в «Казанову», — подумал Трой, в кои-то веки признавая другого мужчину почти столь же привлекательным для женщин, каким считал самого себя. Барнеби, озираясь по сторонам, заметил на каминной доске фотографию мальчика в рамке под стеклом, покрытым паутиной трещин.

— Когда в тот раз мы встретились в кухне, мне показалось, что вы были чем-то удручены, — сказал он.

— Я? Да вы шутите. Я никогда не бываю удручен. — Он с вызовом посмотрел на Барнеби. — Доктор «Джемесон» лечит все болезни. — Он приветственно поднял стакан и выпил. «Он из тех, — подумал инспектор, — кто может использовать потерю сына как выигрышную карту, давящую на сочувствие в общении с женщинами, но никогда не станет демонстрировать теплых чувств к ребенку перед представителями своего пола».

Барнеби продолжил допрос:

— А после того, как вы закончили с комбайном?

— Я поехал обратно в Тай-хауз на «лендровере», забрал этого несчастного терьера и отвез его к ветеринару. Кэтрин не терпит их в доме. На мой взгляд, это нужно было сделать раньше, но она все продолжала попытки накормить его. А потом…

— Секундочку, мистер Уайтли. Мисс Лэйси и мистер Трейс находились дома, когда вы забирали пса?

— Да.

— И когда, по-вашему, это было?

— Где-то между половиной пятого и пятью. Кэтрин я видел лишь мельком. Увидев меня, она сразу убежала наверх, видимо, не желала присутствовать при том, как я его заберу. Я отвез собаку, вернулся сюда, только успел налить стаканчик, и тут появились вы.

— Вот у него-то бы хватило сил и решимости для этого, — заметил Трой спустя короткое время, когда они переходили дорогу, направляясь к Тай-хаузу. — А в такой усадьбе, как у Трейса, ничего удивительного не будет в том, что половину его рабочего дня он не попадется никому на глаза. Я подумал об этом еще тогда, когда мы допрашивали Уайтли по поводу первого убийства, сэр… Знаете, парочка в лесу… — Ободренный молчанием Барнеби, он продолжал: — Я имею в виду, что мешало бы ему смыться на полчаса, чтобы покувыркаться на травке, когда он отовсюду одинаково далеко? А сегодня… Он вполне мог на какой-то момент оставить свой комбайн. Или завернуть на поле, вместо того чтобы ехать сразу в Гесслер-тай, вернуться и прикончить миссис Рейнберд. Жаль только, что с мотивами ничего не ясно.

Барнеби, который прекрасно представлял себе мотивы убийцы, снова прибыл к дому с абрикосовыми стенами. Дверь открыла Кэтрин Лэйси. Она была очень бледна, и даже если бы Барнеби не стал свидетелем сцены у коттеджа «Холли», он догадался бы, что она недавно плакала. Но печаль не портила ее исключительной красоты. Фиалковые глаза, полные слез, казались больше, чем обычно. На ней было безупречно белое льняное платье и простые сандалии. Она взглянула на них без тени улыбки и сказала:

— Мы на кухне.

Когда старший инспектор вошел в кухню, Генри развернул свое кресло и подъехал к нему.

— Барнеби, расскажите, что же на самом деле произошло? Не может быть, чтобы Рейнберд напал на собственную мать?

— Сэр, миссис Рейнберд действительно убили. Очень жестоким и нелицеприятным образом.

Генри повернулся, пораженный, к своей невесте.

— Видишь, милый, — проговорила она нежно, но твердо. — Мы не можем… сейчас… мы должны подождать.

— Кэтрин считает, что свадьбу надо отложить. Но это нелепо. Мы разослали уже сотню приглашений. Организовали доставку блюд. Завтра установят шатер. Дом полон подарков…

— Но я говорю всего лишь о неделе-двух. Пока все эти ужасные дела не разрешатся. Может, к тому времени и Майкл одумается.

— С каких пор твой брат… — начал Генри и оборвал сам себя. Это был не тот человек, понял Барнеби, который станет признавать перед чужими людьми наличие семейных неурядиц, а уж тем более обсуждать их. Сегодня он казался старше. Под глазами залегли темные круги, он выглядел каким-то рассеянным. — Кэтрин, я не желаю об этом даже слышать. Это не обсуждается. В конце концов все это не имеет к нам ни малейшего отношения.

— Мистер Трейс, могу я узнать, где вы оба находились сегодня после обеда?

— Мы? Занимались подготовкой к субботнему торжеству. Я сегодня не был в конторе. Утром мы с Кэтрин раскладывали в большой столовой подарки, потом пообедали, наконец определились, где будет шатер, а потом Кэтрин пошла за грибами…

— За грибами? — Барнеби вспомнил небольшую кучку на ступенях «Транкиллады».

— Да. Неподалеку от коттеджа «Холли» много грибов, — ответила девушка. — Лисички и разные другие. Очень вкусные. Совсем не похожие на то, что продают в магазине. Я хотела приготовить омлет на ужин.

— Я видел грибы на крыльце у миссис Рейнберд.

— Да, я как раз хотела об этом сказать. Когда мы в последний раз виделись с ней…

— Когда это было?

— Вчера, на собрании приходского совета. Она дала мне рецепт соуса с грибами и анчоусами, и я обещала ей в следующий раз, когда наберу лесных грибов, принести ей. Так что я зашла к ней, постучала, но никто мне не открыл, поэтому я просто оставила их на пороге и пошла домой. Я теперь не могу перестать об этом думать… ведь он мог быть там… может быть, даже… но все было тихо… понимаете, я решила, что она просто вышла куда-то. — Девушка еще раз повторила последние слова, неожиданно сорвавшимся почти на визг голосом: — Я решила, что она просто вышла.

— Кэйт. — Генри протянул к ней руку, и она вцепилась в нее, плача:

— Все не так… Я же говорила… От нас все ускользает…

— Милая, перестань сейчас же. Хорошо? Ты говоришь глупости, успокойся.

Барнеби подошел к столу, на котором стояла корзинка с грибами. Взяв один, он понюхал его. Корзина оказалась большая, наполненная лишь до половины, но грибов все равно было много.

— Наверное, на то, чтобы собрать столько, у вас ушло немало времени?

— Да нет. Примерно полчаса.

— В какое точно время это было?

— Я ушла из дома… во сколько примерно, милый? Кажется, около пятнадцати минут четвертого, а через три четверти часа уже вернулась…

— Вы сказали, что собирали грибы недалеко от коттеджа «Холли». Вы случайно не заходили туда?

— Да, я зашла. Я подумала, вдруг Майкл… — Она замолчала, поймав взгляд Генри. — Но все равно я просто зря потратила время, потому что его не было дома.

— Это произошло до или после того, как вы набрали грибов?

— После.

— То есть где-то между четырьмя и половиной пятого?

— Видимо, так. — Кэтрин ничего не сказала о своем более позднем визите к брату и о произошедшей между ними драматической ссоре, и, поскольку она состоялась в период времени, не интересовавший Барнеби в данный момент, он решил не упоминать об этом тоже. Он не сомневался, что жених Кэтрин был бы недоволен.

— Мистер Трейс, а вы находились здесь, когда мисс Лэйси вернулась?

— Да. Мы были с Сэмом… это паренек, который занимается мелким ремонтом в доме и помогает по саду. Я распаковывал розы для Кэтрин, а он готовил почвенную смесь — смешивал торф и костную муку. Мы выпили чаю. Кэйт позвонила в коттедж, спросить, не хочет ли Филлис к нам присоединиться, но она ответила, что предпочитает продолжить заниматься своими шторами и прочим обустройством.

— Значит, мисс Каделл уже переехала, сэр? — спросил Барнеби.

— Ну, не совсем. Сегодня она еще будет ночевать здесь. Полагаю, в последний раз. — Барнеби с трудом различил эмоции, смешавшиеся в голосе Трейса. Облегчение, удовлетворение и изрядная доля беспокойства.

— Не будете ли вы так любезны объяснить нам, как пройти к коттеджу?

— Объяснить довольно сложно, — ответила Кэтрин. — Давайте я вас провожу.

Когда они вышли из дома, Барнеби сказал:

— Сержант, мисс Каделл я поручаю вам. Вы знаете, что меня интересует. Потом можете попробовать еще раз зайти в коттедж «Холли». Когда закончите, найдете меня в передвижном штабе. — Он смотрел, как они шли через лужайку в сторону тополевой рощицы; плечи девушки были слегка опущены, темными волосами играл вечерний ветерок. Трой шел чуть ближе к ней, чем необходимо для того, чтобы поддерживать разговор, о живом участии в котором свидетельствовал его профиль. Он то и дело оправлял свой черный форменный блузон и приглаживал волосы. Барнеби направился обратно к штабу.

Там все бурлило. Какое-то количество самой простой экспертной аналитической работы уже проделали. Дежурный офицер доложил Барнеби о том, что стало известно. Вся кровь принадлежала миссис Рейнберд. Под ногтями у нее обнаружились волокна, анализ которых еще не провели, что давало основания предполагать, что у убийцы на лице был чулок или что-то подобное.

На мыле в ванной остались размытые потеки крови, а значит, убийца воспользовался душем. Барнеби подошел к узлу связи и проинструктировал инспектора Моффата, что он должен делать и говорить в качестве ответственного за связи с прессой. В это время на дороге появился фургон телестудии, а в оперативный штаб зашел офицер из экспертной группы, одетый в форму.

— О, сэр, вы вернулись. Сообщение от миссис Куин. Она просила сказать вам, что видела Майкла Лэйси, который подбирался по кустам к бунгало и вел себя очень подозрительно.

— Знаете, мы тоже видели мистера Лэйси в кустах, и он вел себя совершенно обыкновенно. Но все равно спасибо. Тело увезли?

— Как раз сейчас выносят, сэр, — ответил офицер, но мог бы этого и не говорить. Восклицания и оживленные переговоры, возникшие среди зевак, можно было услышать и за полмили.

— Вы занялись надворными постройками?

— Пока нет, сэр. Осмотрели только кухню.

— Хорошо.

Барнеби вышел из штаба, отправил охотников за новостями (двух старых и присоединившихся пятерых плюс съемочную группу) к инспектору Моффату и вернулся к своей машине ждать Троя. Взяв с собой стопку папок миссис Рейнберд, сентиментально голубых и розовых, и одну из тетрадей, он устроился на заднем сиденье, заперся изнутри и начал читать.

Вначале он пролистал тетрадь. Каждая из страниц очень походила на ту, что он уже видел. Люди обозначались только инициалами, и иногда помечались красной звездочкой. Кажется, никто не совершал ничего сверхъестественного. Деревенские жители гуляли, беседовали, заходили в гости, пользовались телефонной будкой. Никого не пощадила всевидящая оптика миссис Рейнберд.

Барнеби отложил тетрадь и перешел к папкам. Он тут же понял, что первое предположение, посетившее его при виде чердака, оказалось верным. У миссис Рейнберд был свежий и весьма разумный подход к своей деятельности. Барнеби сомневался, можно ли использовать для описания такого сугубо частного и антиобщественного дела, как шантаж, термин «марксистский», но, вне всякого сомнения, требования этой дамы являлись в определенном смысле разумными. Люди платили, сколько могли. От каждого по способностям.

Какой-то мужчина на протяжении (Барнеби пролистал записи к началу) десяти лет дважды в неделю приносил яйца и овощи. Другой регулярно поставлял дрова. Несколько месяцев назад поставки прекратились, и миссис Рейнберд провела внизу аккуратную черту и подписала: «Скончался». «Бедный старый грешник», — подумал старший инспектор, раздумывая, в чем же мог на самом деле состоять его грех. Вероятно, ничего ужасного. Понятия правильного и неправильного в маленькой деревушке, особенно среди старшего поколения, более современному разуму часто могли показаться совершенно архаичными. Он открыл другую папку. Два фунта в неделю на протяжении трех лет, потом — ничего. Возможно, жертва переехала. Уехать отсюда было единственным способом уклониться от платежей. Он читал дальше. Пятьдесят фунтов в месяц. Один фунт в неделю. Регулярное обслуживание «порше» Дэнни. Глажка белья, новые кустарники для сада. Кто бы мог подумать, что в деревне с населением человек в триста имеется столько грешников?

Но, конечно же, имелась еще и контора Брауна. И Дэннис со своими скользкими манерами, разъезжающий по округе и предлагающий безутешным близким елей утешения. Подавленные горем люди способны открыть многое, а на похоронах любят посплетничать. Можно поиметь богатый улов. Разделяя сферы, они с матерью наверняка покрывали обширную область.

Барнеби взял в руки последнюю розовую папку, не испытывая никаких предчувствий. Он действительно не думал, что именно в этом гнезде окажется пуля. Шестой оборот.

Увидев длинные колонки цифр, он подумал, что теперь понятно, откуда взялась серебристая машина и партнерство в похоронном бюро. Номер 117С выплатил тысячи фунтов. И еще до того, как он увидел дату первого платежа, он знал, что найдет. Не многие преступления заслуживают таких денег. Вернее, всего одно. Инспектор ощутил нечто, что недостаточно было назвать удовлетворением. Он почувствовал себя на вершине мира. Он никак не мог отвязаться от застреленной Беллы Трейс. Несмотря на полное отсутствие доказательств и всеобщую убежденность в том, что это был несчастный случай, Барнеби все равно продолжал всю неделю думать об этом; она маячила на краю сознания упорно, как ребенок, жаждущий поделиться историей. И наконец вот оно — доказательство. В его мысли ворвался тихий стук в стекло машины.

— А, Трой. — Барнеби вышел и захлопнул дверь. — Вы видели мисс Каделл?

— Да. Она весь день находилась в своем новом жилище, так она сказала. Потом я еще раз зашел в коттедж «Холли», как вы просили, но там так никто и не появился. — Он торопился за Барнеби. — Похоже, у него этих коттеджей полно, у Трейса. А некоторые люди всю жизнь копят на…

— Покажите мне дом Филлис Каделл.

— О, шеф, ее сейчас там нет. Она ушла вместе со мной. Пошла ужинать к Трейсам.

— Хорошо. — Барнеби перешел дорогу. — И как она вам показалась?

— Ну, она же, конечно, ничего не знала. Про убийство. Когда я ей сказал, она повела себя несколько странно. Начала хохотать, только звучало это… ну, не знаю… я бы сказал, что она пьяна.

Филлис Каделл стояла у окна в той самой комнате, где они увидели ее в первый раз. Когда они вошли, она повернулась к ним, и, увидев ее лицо, Барнеби понял, что его подозрения верны. Он шагнул к ней.

— Филлис Каделл. Вы арестованы по подозрению в убийстве…

— О нет! — Она отвернулась и убежала в дальний конец комнаты. — Не сейчас… не сейчас! — Тут она закрыла лицо руками и принялась визжать.

## Глава 6


Барнеби пересек комнату. Когда он подошел к Филлис, та притихла и уставилась на него. Пристальность взгляда и крайняя, невероятная тоска в глазах на короткий миг вырвали ее из жалкой сентиментальности, превратив в почти трагическую фигуру. Барнеби закончил формулировку задержания. Трой, старательно делая вид, что не происходит ничего для него неожиданного, достал свой блокнот и уселся у двери.

Филлис Каделл смотрела на них обоих, судорожно моргая, потом проговорила:

— Как вы узнали?

— Мы изъяли несколько папок из бунгало миссис Рейнберд. В том числе и вашу. — Она не должна была знать, что в бумагах шантажистки нет никаких деталей преступления и что все действующие лица обозначены лишь цифрами и буквами. По крайней мере Барнеби, у которого не было никаких реальных доказательств, надеялся на это и на то, что ему удастся запугать ее таким образом, заставив сознаться саму.

И она заговорила.

— Понимаю, вы никогда мне не поверите, но когда я впервые оказалась здесь… конечно, тогда я была значительно моложе… — Она униженно глядела в пол. Было понятно, насколько горько ей осознавать свой возраст, свою внешность, свою общую непривлекательность. — И Генри… Я делала по дому все… а он всегда был так благодарен… Потом… постепенно мне стало казаться, что его благодарность перерастает во что-то большее. Понимаете, Белла всегда была так занята. Она считала себя обязанной участвовать в приходском совете, заниматься какой-то благотворительностью. Она являлась президентом Женского института, местной Ассоциации консерваторов. О, конечно, она заботилась о Генри, но как-то мимоходом, ее практически никогда не было дома. А он порой выглядел таким печальным… сидел у окна и ждал, когда появится ее автомобиль. И однажды вечером… Я никогда этого не забуду… — Ее полное лицо скривилось в плаче, голос срывался от переполнявших ее эмоций. — Я как раз делала бутерброды с сыром и хреном, а он взял меня за руку и сказал: «Ох, Филлис, что бы я без тебя делал?» Не «мы», — она с вызовом взглянула на Барнеби, — «я». «Что бы я без тебя делал?» Шло время, и я понимала, что он все больше и больше привязывается ко мне. Понимаете, я так его любила, что ничего удивительного, что он тоже стал хотя бы чуть-чуть испытывать нечто подобное. А потом я вдруг подумала… — Голос ее упал до шепота. — Как бы мы могли быть счастливы, если бы не было Беллы.

Она села и молчала так долго, что Барнеби уже было решил, что это все. Но, как только он сам собрался заговорить, она продолжила:

— Понимаете, все думали, что с ее стороны было так любезно предоставить мне жилье. Но она ни за что не нашла бы себе домработницу, которая бы делала все, что делала я. А она обожала выставлять свое счастье напоказ. Она скоро заметила, что я забочусь о Генри. Ее было не провести.

Барнеби подошел к креслу и сел, не сводя с нее глаз.

— Обращаться с оружием я научилась еще в юности. Это многие умеют в сельской местности. Но мне никогда не нравилось убивать живых существ. — Губы ее скривились в горькой усмешке. — Я сказала Белле, что мне надоело сидеть дома и я бы не прочь пойти на охоту с ними. Генри несколько удивился, но и очень обрадовался. Я взяла с собой фляжку с водкой. Я тогда почти не пила. Никакого определенного плана у меня не было, но я не сомневалась, что какая-нибудь возможность обязательно подвернется. Вы же сами знаете, люди никогда не держатся в ряд или одной кучкой, они расходятся. Этого я и ждала. Но время шло, и моя затея стала казаться все более и более невероятной. Между нами обязательно оказывался кто-нибудь, или она сама находилась слишком далеко или, наоборот, слишком близко. Я начала приходить в отчаяние. Не знала, что мне делать. То и дело я отпивала из фляжки. Я понимала, что больше никогда не наберусь смелости снова пойти с ними… эти убитые птицы… кровь… меня тошнило от всего этого. А потом меня осенила блестящая идея. Я подумала, что, если окажусь напротив них, впереди, спрячусь за деревьями, и… и сделаю это оттуда, никто в жизни не догадается. Так что я сказала, что не очень хорошо себя чувствую или что мне скучно, а может, что-то еще, не помню, и ушла. Я обошла их полукругом, так, что оказалась к ним лицом. Кто-то постоянно палил из ружья. Наверное, меня саму могли бы подстрелить. — Филлис снова спрятала лицо в ладонях и хрипло проговорила: — Как я теперь жалею, что этого не случилось. И вот… я выстрелила в нее. Это было ужасно. Я увидела, как она споткнулась и упала. Меня охватила паника. Я вскочила и бросилась бежать. Ружье я выкинула в какие-то кусты. Через несколько минут я остановилась и допила водку из фляжки, и тогда, конечно, до меня дошло…

— Да? — Голос Барнеби прозвучал очень тихо. В комнате тоже было тихо. Трой, водя карандашом по бумаге, чувствовал, что они вообще не замечают его присутствия.

— …почему все поймут, что это не была случайность. Все остальные, кроме мальчишки с фермы, стояли позади нее. А он находился слишком далеко. Я села прямо там и думала, думала, что же мне делать? Можно было бы скрыться, но тогда все точно поняли бы, что это я… так что я заставила себя отправиться назад. Естественно, к этому моменту все было кончено. «Скорая» уже успела приехать и уехать, а Тревор Лесситер сказал мне, что Белла погибла в результате несчастного случая: споткнулась и упала прямо на свое ружье. Я просто не могла поверить, что бывает такое везение. Я рыдала от облегчения и не могла успокоиться. Все были так растроганы. Они думали, что смерть сестры для меня величайшее горе.

Когда все они разошлись, я приготовила нам с Генри ужин. Стол я не стала накрывать. Мы просто сидели у камина. Мне пришлось долго уговаривать его поесть. Никогда еще я не чувствовала себя такой счастливой. Наверное, вы сочтете меня безнравственной, но так было на самом деле. Единственная мысль, которая у меня тогда промелькнула: я вышла сухой из воды и получила Генри. А потом, примерно в полвосьмого, зазвонил телефон. — Голос ее стал совсем сухим, почти каркающим. — Прошу прощения… Мне нужно что-нибудь выпить.

— Сержант, — махнул рукой Барнеби.

— Не нужно, я справлюсь. — Она налила что-то в стакан из графина и добавила содовой. — Так вот. Звонила, конечно, Айрис. Она позвала меня к себе. Я рассказала ей, что произошло с Беллой и что я никуда не пойду, потому что не оставлю Генри. Но она просто ответила: «Приходите сейчас же. Иначе я сама к вам приду». Это прозвучало очень странно, но в тот момент я толком и не начала волноваться. Я накормила Генри пудингом и отправилась к ней в бунгало.

Она предложила мне кофе, я отказалась, но она не желала ничего слушать, и Дэннис пошел на кухню. Мы сидели друг против друга в ее отвратительной гостиной. Она все подмигивала мне и говорила, что теперь, больше чем когда-либо, я нужна в Тай-хаузе. «Станете настоящей хозяйкой поместья, милочка моя». Потом пришел Дэннис со столиком на колесиках. На нижней полочке стоял кофе и печенье, а на верхней… ружье. Никто не произнес ни слова. Это был полнейший кошмар. Они просто глядели друг на друга, а потом на меня, и светились от удовольствия. Как будто я совершила нечто исключительное. Но вообще-то, я и сама так считала.

Потом Дэннис сказал, что он видел, как я выстрелила в Беллу, бросила ружье и убежала; и конечно же, они оба очень рады тому, что я теперь могу быть счастлива в Тай-хаузе. Но я наверняка понимаю, что и не столь удачливым надо как-то выживать в этом мире, а они прекрасно знают, что я всегда была великодушна по отношению к своим друзьям. Мой план настолько полно владел мной, что я, естественно, ни о ком больше не думала, и уж менее всего о Дэннисе Рейнберде. Но он в то время с ума сходил по Майклу Лэйси. Просто преследовал его повсюду. Мне стоило бы об этом помнить. Ну вот, — плечи Филлис поникли, — а больше, в общем, и рассказывать-то нечего. С тех самых пор они обобрали меня до нитки. Генри подарил мне украшения Беллы, они пошли на плату Рейнбердам. Еще кое-что имелось и у меня самой, пятьдесят тысяч, которые мне оставила мать… и, сами видите, — лицо омрачилось сожалением, — все это напрасно. Он так и не полюбил меня. Он просто был ко мне добр. А потом появилась Кэтрин.

Она замолчала, и после длительной паузы Барнеби спросил:

— Вы закончили свое признание, мисс Каделл?

— Да.

— А что вы скажете по поводу смерти миссис Рейнберд? — Произнося это, инспектор уже знал, что она ответит. Он вполне мог представить ее тешащейся надеждой, накачивающейся для храбрости водкой и стреляющей в Беллу, что Генри не все равно, и тут же, в шоке и страхе, убегающей прочь и бросающей ружье. Но он никак не мог убедить себя, что эта коренастая женщина с глуповатым лицом могла наносить удар за ударом ножом, шагать по залитому кровью ковру, а потом хладнокровно переодеться, уничтожить следы… Поэтому он ничуть не удивился, услышав ее голос:

— Я не имею к этому никакого отношения.

Однако он все равно должен был задать соответствующие вопросы. В конце концов у нее не имелось алиби на этот день, и смерть миссис Рейнберд была ей очень даже выгодна. Барнеби обратил ее внимание на оба этих факта.

— Не понимаю, какая в этом выгода для меня. Я могла бы сделать это восемнадцать месяцев назад, а теперь они оба уже много недель назад знали, что деньги у меня кончились. Я сказала им: если я начну тонуть, то непременно потащу за собой и их. И они поняли, что это не просто слова и что я так и сделаю.

После того как Филлис заслушала свои показания и подписала их, Трой встал у дверей спальни, оставив ее собирать вещи. Она появилась с маленьким чемоданчиком и сумочкой в руках, одетая в бесформенный плащ. Она вдруг стала выглядеть гораздо старше. Несмотря на отсутствие привлекательности, ее внешность все же производила впечатление благодаря определенной энергичности и здоровому цвету лица. А сейчас Филлис как будто высохла изнутри, даже ее глаза казались более серыми. Когда они спустились вниз, открылась дверь, и Барнеби ощутил, как арестованная придвигается ближе к нему.

— Филлис. — В коридор выехал Генри, Кэтрин следовала прямо за ним. — Что такое случилось? Что с тобой?

— Скоро узнаете. — Она даже не взглянула на него и поспешила выйти, Трой последовал за ней. Барнеби закрыл за ними дверь и повернулся к застывшей в ожидании паре.

— Мне очень жаль, мистер Трейс, но вынужден вам сообщить, что мисс Каделл только что созналась в убийстве вашей жены.

— Но это совершенно невозможно! — оторопев, воскликнула Кэтрин.

Генри, казалось, вообще потерял дар речи. Наконец он произнес:

— Вы уверены? Наверное, это какое-то недоразумение. Не могу в это поверить.

— Боюсь, что это правда. — Барнеби снова открыл входную дверь. — Ее поместят в камеру предварительного заключения. Возможно, вы захотите связаться с ее адвокатом. — Он вышел, закрыл за собой дверь и последовал за остальными к машине.

## Глава 7


Барнеби сидел за своим столом в дежурке. Отложив в сторону последние из папок «Транкиллады», он сосредоточился на кофе. За несколько минут до этого ему сообщили из больницы, что состояние мистера Рейнберда не изменилось, но в целом он спокоен и устроился, если можно так сказать, с комфортом. Насчет «спокойствия» у Барнеби имелись серьезные сомнения. Крайне серьезные. Пока не будет пойман убийца его матери, Дэннис Рейнберд, стоит ему прийти в себя, не будет знать покоя нигде. Поскольку Барнеби не сомневался в этом, он знал все то же самое, что и покойная. И что теперь, если, конечно, помутнение рассудка не окажется необратимым, помешает ему заговорить? Именно поэтому у дверей больничной палаты, так же, как и у постели Дэнниса, постоянно дежурили полицейские.

Перед Барнеби на столе лежала вырезка со статьей о смерти Беллы Трейс. Теперь, зная правду, он перечитал ее снова, вспомнив об ощущении какой-то неправильности, скрывающейся в ней. Он думал, что теперь, что бы это ни было, он разглядит его за милю, но не тут-то было. Но… теперь это уже неважно.

Вокруг инспектора кипела бурная деятельность. Бурная, но при этом упорядоченная. Телефон звонил почти не переставая. Флит-стрит213 уже была в курсе новостей, ВВС тоже. Невзирая на то что никто не обращался к ним с подобными просьбами, наиболее нетерпеливые граждане оказались не в силах оставаться в стороне от столь драматических событий, звонили и предлагали полиции информацию и идеи.

Куча бумаг на столе росла. Каждая мелочь фиксировалась на бланках, и те, что Барнеби еще не успел занести в свою картотеку, порхали кругом, точно почтовые голуби, вернувшиеся в родную голубятню. Данные осмотра места преступления и прочую сопутствующую информацию задокументировали еще в оперативном штабе. На стене позади Барнеби висела огромная увеличенная карта деревни. На одном из мониторов демонстрировались местные новости, репортер брал интервью у миссис Суини и мистера Фентона, старшего партнера «Похоронной империи Брауна» («Утешение в час нужды»), вероятно, чтобы создать контраст. Полиция продолжала опрашивать жителей деревни о том, где они находились с трех до пяти пополудни. Словом, осуществлялись все стандартные процедуры. Барнеби понимал, что все это должно быть сделано, однако его разум никак не мог охватить всех частностей официального расследования.

Подозреваемых осталось всего пятеро (Генри Трейса он все-таки решил не считать, а у Лесситера имелось алиби), и все они кружились в медленном мучительном танце перед его мысленным взором. Танец продолжался, где бы ни находился Барнеби, с кем бы он ни общался, что бы ни делал. Он допил кофе. Квакушка оказалась тут как тут.

Было уже почти девять. Инспектор сделал заказ для доставки китайской кухни: суп из лобии с имбирем; креветки в кисло-сладком соусе; роллы, яблочные тоффи, — и только успел отправить его, как зазвонил телефон.

— Вас спрашивает миссис Куин, сэр. Она звонит из автомата. Я записал номер.

— Хорошо, соедините… Миссис Куин?

— Алло? Что это такое… Этот парень из фургона разве не сказал, что я звонила? Я просила его передать вам про Лэйси!

— Он все мне передал.

— Тогда почему он до сих пор разгуливает по деревне? Пока вы будете отрывать задницы от стульев, нас тут всех перекромсают. Я видела, как он направлялся к этому дому с совершенно бесстыжим видом!

— Мы тоже… — Барнеби осекся. На его столе продолжали трезвонить телефоны, стучала пишущая машинка, за окном взвыл двигатель автомобиля. Но он вдруг перестал все это слышать. Все его внимание сошлось в одной точке. Существовал только он, телефон и миссис Куин. Чувствуя, как слова раздирают внезапно пересохшее горло, он спросил: — Вы сказали, он направлялся к дому?

— Я же уже говорила. То же самое. Просила вам передать. Он прошел через калитку в изгороди, по садовой дорожке к черному ходу. В своих старых джинсах и этой кепчонке. Я бы его где угодно узнала.

— Во сколько это было?

— Ну… только закончились «Юные доктора», а «Щекоталки» еще не начались. Я как раз пошла стелить постели, поэтому-то его и увидела. Через окно спальни. Лиза Дон в это время наливала себе чай.

— Понятно, — проговорил Барнеби, поражаясь, что может контролировать собственный голос, — так во сколько это было?

— Гм… без пяти четыре.

Еще некоторое время он сидел, сжимая в руке трубку. Миссис Куин продолжала что-то говорить, но слова уносило прочь волной охватившего его возбуждения. Ему казалось, что его мозги протащили по всей округе привязанными к хвосту дикой кобылицы. Без пяти четыре. Боже милосердный. Без пяти четыре. Слова наконец пробились.

— Это вы послали того носатого типа из соцзащиты? Он расстроил Лизу Дон.

В трубке наконец-то милосердно запищало. Барнеби пошел к инспектору Моффату за ордером на обыск. Проходя через приемную, он проорал: «Трой!» — так, что его наверняка было слышно на сельскохозяйственном рынке и в кафе «Тапочек». Сержант отскочил от Брайли, флиртуя с которой, коротал время, и отозвался: «Сэр!» — автоматически сохраняя ту же громкость.

— Машину. Быстро.

Оставив за собой еще одного «сэра», Трой выбежал из комнаты. «Вот оно, наконец-то, — думал он, перебегая стоянку и запрыгивая в «фиесту». — Газ до отказа. Сирены воют. Дана наводка. Преступник пытается скрыться. Трой с Барнеби настигают. Наручники наготове. Но шеф мешкает. Да, в свое время он был стремителен, но сейчас… Поэтому арест производит Трой. Он тоже не лыком шит. Крепкий орешек. В конце концов Барнеби это признает. «Без вас, сержант, я не смог бы…».

— Бога ради, что вы тут расселись? Поехали!

— Да, сэр.

— Обратно в деревню. А эту штуку можете отключить. — Однако инспектор не сказал ехать помедленнее, и, оказавшись за пределами города, Трой разогнался до восьмидесяти.

— Сэр, а что случилось? — Барнеби объяснил. Трой присвистнул и сказал: — Ого! Ну так мы его поймаем.

— Смотрите на дорогу.

— Но… это вполне убедительно, вы согласны?

— Ему обязательно придется объясниться.

— Надеюсь, он не смылся. Его ведь не было в коттедже, когда я туда заходил.

Когда они въехали в деревню, то увидели, что вокруг оперативного штаба продолжает околачиваться лишь небольшая горстка людей. Фургон телекомпании отправился на поиски новых драм. Уже темнело. Трой протиснулся через проход в изгороди, и они увидели свет в коттедже.

— Он дома.

— Сержант, зачем вы шепчете? — Барнеби выбрался из машины. — Он наверняка догадался о нашем приезде хотя бы по свету фар.

Солнце садилось. Дом в сумерках приобрел как будто более мягкие очертания. Темная масса обступающих его деревьев была оторочена золотом. Красный солнечный круг отражался в окне второго этажа. Трой прищурился, так, чтобы он очутился точно посередине стекла. Ему казалось, что солнце похоже на сгусток крови. Барнеби постучал в дверь.

— О небо, опять вы! — тоном мученика констатировал с порога Майкл Лэйси. Он жевал огромный бутерброд с сыром. — Вы когда-нибудь вообще отдыхаете? Теперь я понимаю, почему платить налоги можно с удовольствием. Если бы, конечно, я зарабатывал достаточно, чтобы их платить.

— Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

Он тихонько застонал, но это прозвучало наигранно. Фрагмент роли. Лэйси открыл дверь.

— Ну, если вы должны это сделать, входите. Но мне уже задавали несколько вопросов. Один из ваших подчиненных меньше получаса назад.

— Тогда, вероятно, вам известно, что миссис Рейнберд была подвергнута насильственной смерти…

— Подвергнута смерти? Какой прекрасный архаизм!

— …особо жестоким образом.

— Надеюсь, вы не ждете от меня неискренних соболезнований. Это была весьма противная тетка. Почти такая же противная, как и ее златовласый сынишка.

— Правда? Я не знал, что вы были хорошо с ней знакомы.

— Этого вовсе не требовалось.

«Высокомерный ублюдок», — подумал Трой, в душе лелея надежду на разоблачение. Барнеби спросил у Майкла Лэйси, где он находился между тремя и пятью часами.

— Работал.

— А поподробнее нельзя?

— Да в общем нет. Но все равно спасибо, что проявили интерес.

— Следовательно, если бы кто-то заявил, что видел вас на дорожке в саду миссис Рейнберд в четыре часа.

— Я бы посоветовал ему провериться у окулиста.

Барнеби достал один из двух ордеров.

— Мистер Лэйси, у меня имеется ордер на обыск вашего жилья. — При этих словах выражение лица художника изменилось. Все следы улыбки моментально исчезли, отметил Трой, позволив появиться намеку на оную на своих губах. — Надеюсь, — продолжал Барнеби, — вы окажете нам в этом содействие.

— Вы не имеете права!

— Боюсь, этот клочок бумаги свидетельствует о том, что имеем. Сержант… — Барнеби кивнул в сторону лестницы, и Трой испарился. — Мистер Лэйси, давайте пройдем с вами на кухню.

Он тщательно обшарил кухню, Лэйси все это время угрюмо подпирал раковину. Затем наступила очередь комнаты с диванчиком и книжными полками. Барнеби доставал стопки книг в мягких обложках, поднял матрас. Лэйси примостился на одном из неудобных стульев и наблюдал за его действиями. Вошел Трой, сообщив инспектору о результатах движением, которое представлялось ему незаметным покачиванием головой. Барнеби закончил свою работу и повернулся к мужчине у стола.

— Если этим диким сигналам полного провала имеет смысл доверять, — вновь обретя уверенность, заявил тот, — значит, ваш бестолковый сержант тоже ничего не накопал. Посему предлагаю вам двигаться дальше по своим занимательным делам и оставить наконец меня в покое.

— Следующая дверь, Трой. — Сержант кивнул и вышел в коридор. Лэйси подскочил.

— Это моя студия. Я не позволю наводить беспорядок на моем рабочем месте. Там нет ничего, кроме картин.

— Заперто, сэр! — крикнул Трой.

— Ну ладно, значит, вышиби ее.

Майкл Лэйси подбежал к Трою и повис у него на руке. Сержант в восторге тут же перехватил запястья мужчины и заломил ему руки за спину.

— Полегче, сержант, полегче, — вмешался Барнеби. — Он никуда не денется, так ведь, сэр?

Трой отпустил Лэйси, который уставился на них обоих. И во взгляде его был не просто гнев. В нем явно читался страх.

— Может быть, вы просто откроете дверь и избавите нас от лишних трудностей? — поинтересовался старший инспектор.

Лэйси проигнорировал его слова. Трой приладился плечом к двери. Она поддалась с четвертого толчка. Он вытащил дверь в коридор и отошел назад, не спуская глаз с Лэйси, который прислонился к перилам и стоял очень спокойно, с лишенным всякого выражения лицом.

Барнеби зашел в студию; на первый взгляд она показалась ему вполне невинной. И на удивление аккуратной по сравнению с остальными комнатами в доме. У стен стояло несколько холстов, кое-какие из них оказались связаны между собой бечевкой. На мольберт с прикрепленным к нему холстом была наброшена тряпка; пол — чисто выметен, пахло скипидаром и лаком. На столе с крестообразными ножками в ряд стояли банки с краской и лежали кисти. В углу прятался выключенный обогреватель.

Трой стоял в коридоре, расставив ноги и готовый ко всему. У него над головой, как угодившая в ловушку пчела, жужжал электросчетчик. Он посмотрел наверх. По стене вились тонкие серые провода.

Было странно видеть счетчик в частном доме. Хотя, конечно, у множества съемщиков жилья они имелись. Подвешен, как обычно, под самым потолком, как будто оттуда можно вытрясти настоящие деньги… Вот ведь противный звук! Он обернулся и посмотрел на счетчик. Жужжал не он. Жужжали мухи. Много мух. Большие омерзительные трупные мухи с переливающимися крылышками. Они роились над чем-то. Чем-то, засунутым за счетчик. Трой поднялся на цыпочки и пригляделся лучше.

— Шеф… — Барнеби поспешил к нему. — Посмотрите-ка сюда!

— Пожалуйста, принесите стул… и что-нибудь, чтобы это достать.

Трой с грязным посудным полотенцем в руках влез на принесенный из комнаты стул и потянул нож к себе. Он был весь покрыт темными пятнами. Мухи лениво отлетели, но не слишком далеко. Трой вытянул руку с ножом, мухи вновь собрались вокруг него. Барнеби смотрел на Майкла Лэйси, который оторвался от перил и приближался к ним с выражением недоумения на лице.

— Мистер Лэйси, вы можете объяснить, что эта вещь делает за вашим счетчиком?

— Нет конечно.

— Это ваш нож?

Лэйси промолчал, и Трой нелюбезно ткнул его локтем в бок.

— Эй, старший инспектор к вам обращается.

— Не знаю… — Он присмотрелся к ножу, скривившись от омерзения. — Да… этим ножом мы резали овощи.

— А где вы спрятали одежду, мистер Лэйси?

— Что?

— Брюки, кепку, перчатки. Чулок.

— Чулок!.. За кого вы меня принимаете? Я что, по-вашему, трансвестит, что ли?

— Вещи, которые были на вас, — неумолимо продолжал Барнеби, — во время убийства миссис Рейнберд.

— Во время… — Лэйси уставился на них, открыв рот. — Да вы с ума сошли! Вам не удастся повесить это на меня. Я много чего слышал о продажных полицейских. Наверное, вы сами все это подстроили. Зашли сюда раньше, пока меня не было, и подсунули нож.

Барнеби повернулся, чтобы пройти обратно в студию, но Лэйси бросился ему наперерез. Оттолкнув инспектора в сторону и ударив Троя в грудь, он выскочил в дверь и помчался по открытому пространству перед коттеджем. Трой, опомнившись, бросился за ним и нагнал около машины. Когда Барнеби подошел к ним, Лэйси был уже в наручниках, Трой стоял рядом, розовея от усилий и гордости.

— Лэйси, в машину.

Пойманный смотрел на инспектора. Его взгляд выражал все, что и ожидал Барнеби — беспокойство и безнадежность, но что-то в нем было помимо этого. Некая составляющая, которая заставляла инспектора сомневаться в правильности происходящего и которой он не мог подобрать точного определения.

Трой впихнул Лэйси на заднее сиденье. Барнеби убрал нож в багажник, потом спросил:

— У вас есть ключ от дома?

— Я никогда его не запираю.

Трой тронулся с места. Когда он притормаживал перед местом, где пересекались Черч-лейн и Улица, из-за угла вывернула Кэтрин Лэйси с двумя собаками на поводке. Свет был как раз достаточным для того, чтобы она могла узнать Барнеби, в качестве приветствия она полуулыбнулась ему. Но тут девушка увидела брата, и ее лицо переменилось.

— Майкл?! — воскликнула она и пошла наперерез автомобилю через проезжую часть. Майкл поднял руки в наручниках и изобразил ими рамку вокруг своего лица, крикнув в ответ:

— Меня подставили!

Машина набрала скорость и уехала прочь.

## Глава 8


В участок они приехали, уже когда стемнело. Майкла Лэйси проинформировали о его правах и спросили, не хочет ли он сделать какие-либо звонки. Он отказался и начал оглядываться кругом с достаточно явным интересом. К нему практически полностью вернулось самообладание. К тому моменту, как Барнеби передал его на попечение офицера изолятора, он начал даже бравировать. Барнеби услышал, как Майкл Лэйси шутливо заказывает в камеру хлеб, чай, жаркое, яблочный пирог и мороженое. Старший инспектор поинтересовался, как чувствует себя другая заключенная.

— Спит, как младенец, сэр. И хранит, как рота солдат.

Барнеби вернулся в дежурку, где Трой заполнял бланк отчета об обыске. Было уже слишком темно, чтобы начинать поиски одежды убийцы, но как только рассветет, нужно будет приниматься за дело. На столе у Барнеби накопились новые бумаги, громоздясь рядом с остывшим китайским обедом. Сейчас не было необходимости их все читать. Убийца пойман и сидит под замком. Инспектор встал у окна, глядя на темно-синее небо, густо усыпанное звездами, и удивился, откуда же такое ощущение неудовлетворенности?

— Сэр? — Трой протягивал ему телефонную трубку. — Мисс Лэйси. — Барнеби взял трубку.

— Старший инспектор уголовного розыска Барнеби слушает.

— Что произошло? Что вы сделали с Майклом? — Барнеби объяснил. Выждав убийственную паузу, Кэтрин начала кричать: — Нет… нет… он не мог… это неправда… — удалось разобрать Барнеби, потом послышался голос Генри Грейса. Он взял трубку у Кэтрин.

— Барнеби, объясните мне все толком. Я не могу ничего понять от Кэтрин. Любимая… пожалуйста… все будет в порядке. Постарайся успокоиться… мы ничего не можем сделать, пока не разберемся, что конкретно случилось.

Барнеби снова разъяснил детали. На заднем фоне он слышал плач Кэтрин:

— Я хочу его повидать… Генри, мне нужно с ним увидеться.

— Старший инспектор, мы можем его посетить?

— Мистер Трейс, я посоветовал бы вам позвонить утром. Мы только что устроили его на ночь. — Кладя трубку, он продолжал слышать истерические всхлипывания Кэтрин.

Откинувшись на спинку кресла, инспектор прикрыл глаза. Он чувствовал себя уставшим, но это была нездоровая усталость. Такое состояние его мать называла «истрепанный в лохмотья». Выжатый, загнанный, а в итоге — ничего. Но что он такое надумывает? Конечно же ему есть что предъявить как итог. Внизу, надежно запертый в камере, сидит убийца Айрис Рейнберд. А завтра они найдут одежду. Лэйси не мог успеть унести ее далеко. Может быть, утопил в лесном пруду. Он вспомнил лужицу воды в сарае у Рейнбердов. Барнеби казалось, что вода плещется у него в черепе. А под ремнем что-то неприятно скручивалось. Его желудок никогда не бывал полностью довольным. Когда он насыщал его, он жаловался. И когда оставлял голодным — тоже жаловался. Но все было хорошо. Дежурные фразы, которые он никогда не употреблял, постоянно роились в голове. Дело заведено и закрыто. Пойман по горячим следам. Никаких проблем.

Он выкинул заказанную еду в серый металлический контейнер для мусора и тяжело поднялся с кресла.

— Я его поймал, — сказал он в пространство. — До завтра. — Трой, цветущий на своем суточном дежурстве, вскочил и проводил Барнеби до дверей, даже открыв их для него.

— Вот это денек нынче выдался, — заметил он, светясь от счастья.

— Скажите это кому-нибудь другому.

— Ну признайтесь, — Трой шагал рядом с Барнеби, приноравливаясь к его шагу, через парковку к машине, — разве вам много раз доводилось арестовывать двух убийц за день? По-моему, это исключительная удача, сэр. — Барнеби открыл дверцу своего «Ориона». — Господи, видал я всяких врунов в своей жизни, но этот Лэйси…

— Доброй ночи, сержант.

Трой напоследок взглянул на инспектора, продолжая сиять, через стекло автомобиля.

— Как завели дело, так и закрыли.

Он смотрел, как синий автомобиль уезжает прочь. «Противный ворчливый старикан». Трою казалось, что, если бы он поймал подобную парочку, он бы напоил весь участок, а трусики Брайли оказались бы у него в бардачке еще до конца ночи.

Когда Барнеби въехал в гараж, в Арбери-Кресчент царила ночная тишина. Пригород спал. Кое-где еще мерцали в окнах отсветы телеэкранов, но в основном невинные жители уже были в постелях, восстанавливая силы перед завтрашним рабочим днем.

— Том, это ты? — как обычно, окликнула его Джойс.

Он на секунду остановился в патио214, глядя на темную массу кустов и деревьев в саду. Листья шелестели на легком ночном ветерке и кое-где отсвечивали серебром, ловя лунный луч. Слава богу, что не видно клумб. Надо попросить Джойс на выходных пообрезать засохшие головки у цветов. Эта неудачная фраза напомнила ему о работе, и вкрадчивый шепот деревьев перестал казаться успокаивающим. Он вошел в дом.

— Я подогрела тебе суп. — Джойс была в домашнем халате и шлепанцах, она уже смыла косметику.

— О-ох!.. — Он обнял ее за талию. — Не стоило беспокоиться.

— Ну и как сегодня шли дела?

— Да так. — Барнеби взял кружку.

— Извини, но это не домашняя стряпня.

Барнеби с благодарностью приложился к кружке и сделал глоток бульона. Восхитительно. Глютамат натрия. Разрешенные консерванты. Производные нефти и факторы роста фибробластов. И все вызывающие нервные расстройства «Е». Блаженство.

— Ты не забыл, что на выходные приезжает Калли?

— Честно говоря, забыл. — Барнеби опорожнил кружку.

— Хочешь еще?

— Не откажусь.

Она налила ему еще супа и, прежде чем он взялся за еду, обняла его.

— Том?

— М-м…

— Ты выглядишь печальным. — Она притянула его седеющую голову к своей теплой груди. — Хочешь, я тебя приласкаю немножко?

— Да, с удовольствием. — Барнеби поцеловал жену. От нее приятно пахло освежающей зубной пастой и детским лосьоном, которым она пользовалась вместо увлажняющего крема. Он ощутил порыв благодарности. И сегодня, и в любой другой день, какими бы мрачными ни были рабочие часы, с приходом ночи он возвращался в лоно семьи. Он погладил Джойс по волосам, добавив: — И не только потому, что мне печально.

## Глава 9


Это был замечательный день для свадьбы. К каменным аркам привязали гирлянды хмеля, перевитого плетями жасмина; каждую скамью украшали маленькие букетики в старинном стиле. Ограждение алтаря утопало в туберозах. Невеста в сверкающем атласе и пене кружев была поразительно хороша. Жених подъезжал к ней по проходу между скамьями на своей коляске. Когда он задержался у ступенек, ведущих в алтарную часть, она повернулась к нему, и ее лицо постепенно исказилось от ужаса. На его сильных плечах высился голый ухмыляющийся череп. Священник проговорил:

— О, возлюбленные мои…

Прихожане улыбались. Никто, казалось, не замечал ничего необычного. Зазвонили колокола. Они звонили, звонили… Звонили…

Барнеби пошарил рукой на прикроватной тумбочке. Найдя будильник, повернул его к себе циферблатом, вгляделся в стрелки. Господи, всего половина шестого. Он сдернул трубку с рычага.

— Барнеби. — Услышав ответ, он тут же проснулся. — Господи Иисусе!.. Балларда вызвали?.. Нет… сейчас буду.

Джойс заворочалась.

— Милый… Что случилось?

Он уже одевался.

— Надо ехать… не вставай.

Она с трудом села, поправляя подушки.

— Тебе надо позавтракать.

— Столовая открывается в шесть. Перекушу чего-нибудь там.


— Как ты считаешь, сколько времени она мертва?

Доктор Баллард прикрыл мраморный профиль Филлис Каделл одеялом.

— Ох… два… может быть, три часа. Она скончалась, скорее всего, рано утром.

Барнеби тяжело опустился на унитаз — единственный свободный предмет мебели в камере.

— Вот дьявол, Джордж, только этого нам не хватало — смерть в следственном изоляторе.

— Ну прости. — Баллард улыбался весьма радостно, учитывая время суток. — Воскресить ее для тебя я никак не могу. А вообще, исходя из того, что я слышал, ей там будет лучше. Ты не согласен?

— Не в этом дело. — Барнеби глядел на серый фланелевый куль. Он, конечно, понимал, что имеет в виду Баллард. Чего еще было ждать от жизни этой женщине? Боли и унижения публичного процесса. Долгих лет тюрьмы. Одинокой и никому не нужной старости. И все это время сознавать, что Генри и Кэтрин живут счастливо вместе в Тай-хаузе. И все же…

Дежуривший по изолятору сержант вошел в кабинет Барнеби и прикрыл за собой дверь так осторожно, словно она целиком состояла из стекла. Он только один раз поднял глаза на фигуру за столом, и этого раза оказалось достаточно. На протяжении всей беседы он упрямо глядел в пол.

— Ну что, Бэйтмен, докладывайте.

— Да, сэр. Я ни в чем…

— Если вы сейчас скажете, что ни в чем не виноваты, я заткну вам рот вот этим шкафом.

— Сэр.

— Давайте сначала.

— Ну вот, я принял задержанную, но не успел даже составить протокол о помещении под стражу, как она попросилась в уборную.

— Вы что, отпустили ее туда одну?

Бэйтмен откашлялся.

— Дело в том, сэр, что Брайли и Мак-Кинли в тот момент обыскивали двоих шлюшек, которых мы задержали в неположенном месте. Я послал с задержанной человека проводить ее до двери туалета…

— Превосходно, сержант! Блестяще. Он, наверное, смотрел за ней сквозь деревяшку, да? И что, ему удалось увидеть, что она собирается делать?

— Нет, сэр.

— Она взяла что-нибудь с собой в уборную?

Бэйтмен сглотнул, перестал смотреть в пол и уставился в окно.

— …Сумочку…

— Говорите громче! Я что-то начинаю плохо слышать.

— Сумочку, сэр.

— Поверить не могу. — Барнеби закрыл лицо ладонями. — Продолжайте.

— Вот… Я составил протокол… и повел ее вниз. Мы описали ее вещи, составили расписку. Я разместил ее в камере и принес ей чашку чая. Когда я совершал первый обход, она крепко спала.

— Так когда же она приняла таблетки?

— Наверное, с чаем. Она, видимо, спрятала их в кулаке, пока находилась в уборной. На ней был кардиган с карманом, и она держала в руках носовой платок. Когда я проверял содержимое сумочки… — дежурный заторопился, стараясь оправдаться, — …я увидел пузырек со снотворным, в нем еще оставалось несколько таблеток. Она даже спросила меня, можно ли ей принять одну. Она поступила очень умно…

— То, что она оказалась гораздо умнее вас, это несомненно.

— Естественно, если бы пузырек был пуст, я бы что-то заподозрил…

— Послушайте, одно то, что арестованная принесла их с собой в сумочке, должно было стать поводом для подозрений. Или вы считаете, что люди постоянно носят с собой снотворное, выходя из дома?

— Нет, сэр.

— Отправляясь в «Сейнсбери» или «Бутс»? Или в библиотеку? — Молчание. — Когда вы обнаружили, что она мертва?

— Во время третьего обхода, сэр. Это было почти в пять. Я заметил, что она не дышит. Я сразу же вызвал врача, но оказалось уже поздно.

— Согласен, если она не дышала, несомненно, было уже слишком поздно. Вам это сразу не пришло в голову?

— Да, сэр, — пробормотал сержант. На его лице застыла маска страдания и унижения.

— Бэйтмен, от вас в органах правопорядка примерно столько же пользы, сколько от суспензория215 в женском монастыре. — Молчание. — Вы понесете за это ответственность. — Пауза. — Первым делом вы лишитесь звания сержанта.

— Если бы я…

— Вы отстраняетесь от службы. Вам сообщат о разбирательстве. И до тех пор я видеть вас не желаю. Идите.

Не успела закрыться дверь за несчастным сержантом, она тут же открылась снова, впуская молоденького констебля.

— Сэр, там заключенный из камеры номер три. Он желает сделать заявление о своем местопребывании вчера днем.

— Ну так я полагаю, вы достаточно прослужили здесь, чтобы справиться с этим без излишнего нервного напряжения.

— Прошу меня простить, но он требует вас.

Заключенный в камере номер три доедал свой завтрак, вытирая тарелку кусочком хлеба.

— Одна звезда за удобства, инспектор, но твердые две за кухню. Я не помню, когда ел такие превосходные яйца всмятку.

— Говорите, что хотели сказать, и поживее. У меня без вас дел хватает.

— Я хотел бы уйти домой.

— Лэйси, хватит шутить со мной! — Барнеби подошел к сидящему на кровати мужчине и склонился к нему так, что их лица оказались всего в каком-то дюйме друг от друга. — Не забывайте, кто вас сюда притащил. — Инспектор говорил тихо и медленно, но волна исходящего от него гнева была почти осязаемой. Лэйси отшатнулся и побледнел. Шрам на лице, не меняющий цвета, выделялся на общем фоне, как лоскут натянутого розового шелка. — И хочу вас предупредить, — продолжал Барнеби, — что если вчера вы мне солгали, то вы по уши в дерьме.

— О, ну я не то чтобы лгал… формально… — Майкл Лэйси говорил торопливо, запинаясь, его голос тревожно дрожал. — Я сказал вам, что днем работал, так оно и было. Я делал наброски к портрету, который собираюсь написать с Джуди Лесситер. Я уже довольно давно это задумал, а вчера в двенадцать она позвонила и напомнила мне об этом. Мы встретились у них в саду.

Барнеби сделал глубокий вдох, борясь с подступающим приступом ярости.

— Разве обычно вы работаете не дома?

— Делать эскизы можно где угодно. А она пригласила меня на ланч. Я никогда не отказываюсь от возможности прилично поесть.

— И когда вы пришли к ней?

— Примерно в половине первого. Мы начали работать почти ровно в два и продолжали где-то до четырех. Потом сделали перерыв на чай с тортом и всем прочим. И еще работали примерно до пяти. Потом я уехал.

— И почему же, — проговорил Барнеби, с трудом контролируя эмоции, — вы не сказали мне всего этого вчера?

— Ну… не знаю, на самом деле. — Майкл Лэйси нервно сглотнул. — Наверное, я слишком перепугался, когда вы нашли нож… я действительно запаниковал и уже не соображал, что делаю, а вы тут же запихнули меня в машину… я и опомниться не успел, как оказался в этой клетке. — Он попытался изобразить усмешку. Старший инспектор никак не отреагировал. — И как-то оказалось так, что чем дольше я тянул, тем труднее мне представлялось все вам рассказать, так что я решил сначала поспать, а уж утром разобраться во всем на свежую голову. — Повисла долгая тяжелая пауза, потом он встал и не вполне уверенно произнес: — Ну что, теперь вы меня отпустите?

— Нет, Лэйси, мы вас не отпустим. — Барнеби отошел от него. — И хочу вам сказать, что вы сами не представляете, как вам повезло. Я знаю людей, которые бы уже успели полдюжины раз засунуть вашу голову между этими прутьями и вытащить обратно, если бы вы достали их так, как достали меня. — Он захлопнул дверь, запер ее и швырнул ключ обратно на стол дежурному.

Поднимаясь наверх и направляясь в диспетчерскую, Барнеби поймал себя на том, что яростно сжимает и разжимает кулаки. Он сменил направление, вернулся к себе в кабинет и встал у окна, пытаясь успокоиться. В голове у него все кипело, кожа горела, лоб сдавило стальным обручем, а желудок брыкался, как дикая лошадь. Он чувствовал себя совершенно разбитым от гнева и разочарования. Но на самом деле он не был разочарован. Потому что в глубине души знал еще с того самого момента, как увидел Лэйси, пораженно взирающего на заляпанный кровью нож, что все это слишком просто. Пойман с поличным. Никаких проблем. Дело заведено и закрыто.

Он сел за стол и закрыл глаза. Сердцебиение постепенно замедлилось. Барнеби дышал медленно и ровно. Проползли пять длинных минут, и он заставил себя просидеть так же еще пять. После этого он почувствовал себя более-менее в порядке, и, что удивительно, одновременно со спокойствием вернулось и чувство голода. Он посмотрел на часы. Если поторопиться, то еще можно успеть порадовать артерии чем-нибудь жареным и поймать Джуди Лесситер, пока она не уехала на работу.

## Глава 10


Лесситеры завтракали. Тревор, чувствуя желчь во рту и боль в паху, яростно ткнул в яйцо, стоящее перед ним, и получил в ответ сернисто-желтый плевок, заляпавший ему весь галстук. Джуди рассмеялась. Он начал оттирать галстук салфеткой, глядя на жену, которая перелистывала «Дэйли телеграф» в самой неприятной для него манере — то есть с ленивым безразличием.

Снова она взялась за свои штучки. Прошлой ночью заперлась у себя в спальне, а когда он постучал, совсем тихонько, чтобы не услышала Джуди, приложила губы к щели и прошипела: «Пошел прочь, ничтожный развратник. Что тебе здесь надо?» После этого он два часа ходил из угла в угол в своей спальне, раздираемый желанием и яростью и проклиная присутствие в доме Джуди. В какой-то момент он даже подумал, не притащить ли из гаража лестницу и забраться к жене через окно. Вот тогда бы она узнала! Слезы жалости к самому себе навернулись на глаза. Он вспомнил, как лежал в ее объятиях всего-то двое суток назад. «Шалость или угощение», — шептала она. И то и другое было одинаково захватывающе. Это было почти как в ночь накануне их свадьбы. Теперь-то он понимал, каким был глупцом. Она всегда прибегала к сексу, для того чтобы вести его, куда ей вздумается, как покорного бычка с кольцом в носу. Что ж, в эту игру могут играть двое. Надо только подождать, пока не придет время в очередной раз выделять ей деньги на одежду. Или на новую подписку в этом грабительском оздоровительном клубе. Вот тогда-то ей придется попрыгать.

Джуди Лесситер помешивала кофе и мечтательно взирала в окно. На ней было платье, которое она купила в Хай-Вайкомбе вчера вечером: в серо-кремовую косую клетку, с белым воротником. «Ваше лицо в нем — точно картинка в рамке», — сказала продавщица. Нелепые ноги Джуди облегали новые светло-серые чулки. Кроме того, она раскошелилась на «Рив Гош»216 и тени для век, которые она достаточно неуклюже наложила перед тем, как спуститься в столовую. Она мысленно перебирала в голове события вчерашнего дня.

В час пополудни день тянулся, как обычно, одиноким пространством, которое нужно было чем-то заполнить до вечернего чая. В пять минут второго, подбодрив себя маленьким стаканчиком шерри, она позвонила Майклу Лэйси, рассудив, что прошла уже целая неделя, даже больше, а он говорил, что хочет нарисовать ее, да и что, в конце концов, она теряет? К ее удивлению и радости, он сразу же согласился прийти. Даже сказал: «Я как раз собирался тебе звонить».

Она достала из морозилки пирог, сунула его в микроволновку, быстренько приняла ванну и поочередно перемерила три платья. Она даже попробовала поэкспериментировать с косметикой Барбары. Майкл появился примерно через полчаса с альбомом для эскизов и сразу сказал ей пойти умыться.

Она накрыла стол для ланча в саду, и следующие два часа он рисовал ее быстрыми и точными штрихами, а она изо всех сил старалась сидеть спокойно и не смотреть все время на него. Он выбросил кучу набросков. Но делал это не сердито, комкая бумагу и отбрасывая ее подальше, а отрешенно, как и рисовал, — избавлялся от лишнего так же, как дерево по осени избавляется от листьев. К четырем часам у его ног накопилось небольшое усыпанное белым поле, но с полдюжины рисунков он сложил в папку. Потом Джуди приготовила чай, и они пили его с имбирным пирогом, сидя на деревянной лавочке, огибающей гигантский можжевельник.

Она подобрала один из забракованных рисунков и спросила:

— Можно, я оставлю это себе?

— Нет.

— Но, Майкл, — она рассмотрела рисунок, — он же такой милый.

— Он кошмарен. И эти тоже. Обещай мне, что сожжешь это все. Или выкинешь в помойку.

Она печально кивнула и налила ему еще чая. Он вновь взялся за альбом и через пять минут протянул ей набросок.

— Вот этот можешь оставить себе.

Она вся была на этом листе. Трагичная складка губ, прекрасные глаза, неловкие пальцы, держащиеся за чайник, крепкая, но покорная линия шеи. Он аккуратно подписал рисунок инициалами: МЛ. — это было очень жестоко. Джуди почувствовала, как горло сжимается от подступающих слез, но, зная, что это совершенно ему не понравится, подавила их.

— Эй, Джуд… — тихонько пропел он, — ничего не бойся…217 — Он поставил свою чашку на траву и коснулся ее руки. — Надо тебе убираться отсюда. Подальше от этой убогой парочки.

Она глотнула чая.

— Это проще сказать, чем сделать.

— Ну не знаю. Когда я отправлюсь в свой европейский тур, мне будет нужна преданная помощница, она же модель. Может, я возьму тебя с собой. — А потом он ее поцеловал. Прямо в губы.

Джуди прикрыла глаза. Она вдыхала аромат можжевельника и сладкого имбиря, ощущала кончиками пальцев крошки от пирога, слышала пение черного дрозда. Поцелуй длился миллионную долю секунды. И столетие. Она едва успела подумать, что будет помнить это всю оставшуюся жизнь, как все уже закончилось.

— Я спросила, ты хочешь еще кофе?

Джуди невидящим взглядом посмотрела на мачеху.

— Нет, спасибо.

— Тревор?

Молчание. Барбара налила вторую чашку себе, развернула последний выпуск «Сельской жизни», но тут же с отвращением отложила его. Еще немного — и она начнет сама ходить в шерстяных носках и подштанниках на шнуровке. Все равно никто это не читает. Журналы сразу перекочевывают в приемную доктора. Она решила отказаться от этого журнала, а вместо него подписаться на что-нибудь более интересное. Пускай у местных ископаемых поднимется давление. Она откусила маленький кусочек печенья и, усмехаясь про себя, уставилась на галстук мужа. Это зрелище, да еще Джуди, как будто вышедшая с рекламы «Макдональдса», обещали удачный день. Тем более что осталось всего-то (взгляд вниз на отделанные мелкими бриллиантами часики) шесть часов до свидания. В дверь позвонили.

— Кого принесло сюда в такое время?

— Я открою. — Барбара не спеша направилась к двери и вернулась с инспектором Барнеби.

— И как у вас называется визит в такое время? — злобно спросил Лесситер.

— Мисс Лесситер?

— Да. — Джуди выбралась из-за стола, как школьница, отвечающая урок.

— У меня есть к вам пара вопросов по поводу вчерашнего дня. Если не возражаете, расскажите мне о ваших…

— Вчера к нам уже приходили с этими вопросами, — рявкнул доктор.

— Ничего страшного, — возразила Джуди, — я совершенно не против повторить это еще раз. Я весь день находилась здесь. У меня был выходной. А мой друг Майкл… Майкл Лэйси тоже был здесь. Он делал кое-какие предварительные эскизы для моего портрета, который хочет вскоре начать писать.

— Вы не могли бы сказать, когда вы с ним об этом договорились?

— Ну, я ему позвонила… — Барбара Лесситер закрыла рот рукой, пряча улыбку, но она все равно была заметна. — Хотя, вообще-то, первое, что он мне сказал, было: «О, я как раз собирался тебе позвонить». — Она посмотрела на двоих, сидящих за столом. Выглядела она при этом одновременно вызывающе и беззащитно. — А почему это так важно?

— Один человек заявил, что видел, как мистер Лэйси заходил в дом Рейнбердов примерно в четыре часа.

— Нет! — в ужасе вскрикнула Джуди. — Это неправда. Не может такого быть. Он находился со мной. Почему все его преследуют? Только и хотят втянуть в какие-нибудь неприятности.

На этот раз Барбара даже не пыталась скрыть улыбки. Джуди развернулась на пятках и указала на мачеху.

— Это вот с ней вам надо поговорить! Почему бы не задать ей несколько вопросов?

— Мне? — Насмешливое удивление.

— Спросите у нее, где ее шуба? И зачем ей понадобилось пять тысяч фунтов? Спросите у нее, чем ее шантажировали?

Барбара Лесситер вскочила с гневным воплем и выплеснула свой кофе в лицо падчерице. Джуди взвыла:

— Платье, мое платье!..

Доктор Лесситер обхватил жену, прижимая ее руки к бокам. Джуди выбежала из комнаты. Отец поспешил за ней. Барбара, внезапно освобожденная, рухнула на ближайший стул. Наступила долгая тишина.

— Ну так что, миссис Лесситер, — наконец проговорил Барнеби, — чем же вас шантажировали?

— Это какой-то бред. Понятия не имею, откуда эта глупая телка такое взяла.

— Вероятно, мне стоит сказать вам, что мы изъяли из дома убитой женщины большое количество записей, копий писем и документов. — На этот раз тишина продлилась еще дольше. — Может быть, вам лучше пройти со мной в участок…

— О боже, нет. Чтоб ей… — Она подошла к буфету, трясущимися руками выбила из пачки сигарету и прикурила. — Я получила от нее письмо где-то с неделю назад.

— Подписанное?

— Да. «Ваша добрая подруга Айрис Рейнберд». На этой ее кошмарной сиреневой бумаге, которая пахнет мертвыми цветами. Там говорилось лишь, что им известно о происходящем, и если я не хочу, чтобы моему мужу стали известны все пикантные подробности, это обойдется мне в пять тысяч фунтов. Она дала мне неделю на то, чтобы найти деньги, а потом я должна была связаться с ней.

— Так что же действительно происходит?

— Это касается нас с Дэвидом Уайтли.

— Понятно. — Барнеби мысленно отматывал события в обратном порядке. Она могла быть женщиной в лесу (нет достоверного алиби). А Дэвид Уайтли — соответствующим мужчиной (аналогично). В момент убийства мисс Симпсон она расплывчато «каталась по округе». И она, в принципе, могла пролезть в окошко погреба. Он задумался, как поделикатнее сформулировать следующий вопрос, как вдруг Барбара Лесситер сама ответила на него.

— Мы обычно пользовались его машиной. Там откидываются сиденья. Он говорил мне, где будет работать, я приезжала туда, прятала свою машину где-нибудь за изгородью или деревьями, и он устраивал себе перерыв, не покидая пределы усадьбы.

«Очко сержанту Трою», — подумал Барнеби.

— И вы думаете, что кто-то из Рейнбердов вас застукал?

— О нет. — Она покачала головой. — Это невозможно. Но однажды… мы собирались встретиться около трех часов, но Генри продержал его весь день в конторе. А в пять часов, когда он должен был вернуться домой, я поехала к нему. — Барнеби вспомнил тетрадку. М-с Л. поехала в гараж У. И красная звездочка.

— Мы раньше договаривались с ним, что я никогда не буду так делать, потому что это слишком рискованно, но понимаете, я просто не могла ждать. Он был мне необходим. — Она вызывающе взглянула на Барнеби. — Кажется, это вас шокирует? — Барнеби изобразил на лице легкое порицание. — Да, он действительно не считается с приличиями. В этот раз он даже не дал мне выйти из машины. А потом мы поднялись к нему и начали сначала.

В ее рассказе не было ничего романтического. Она даже не употребила общепринятый утешительный эвфемизм «заниматься любовью». Любовь, как понимал ее Барнеби, вероятно, вообще не имела отношения к данной связи. Он спросил у нее, не были ли они вместе вчера после обеда?

— Да. Мы встретились примерно в половине четвертого. Он перегонял комбайн, поэтому был не на «ситроене». Мы устроились на переднем сиденье моей «хонды». Мы пробыли вместе, наверное, около часа.

— Что ж, прекрасно. Благодарю вас за сотрудничество, миссис Лесситер. — Барнеби повернулся, собираясь уходить. — Возможно, мне придется еще раз обратиться к вам.

— Пожалуйста, вы знаете, где меня найти. — Она тоже начала отворачиваться от него, но застыла, глядя через плечо инспектора. В дверях стоял ее муж. Уходя, Барнеби бросил на него взгляд. На лице доктора боролись за главенство ярость и торжество.

Когда дверь за старшим инспектором закрылась, Тревор Лесситер проговорил:

— Я бы не стал так уверенно этого утверждать.

— Сколько ты слышал?

— Более чем достаточно. — Ярость и торжество переплавились в выражение полного удовлетворения. Он пристально смотрел на жену и испытывал злобную радость. В последнее время она начала спускаться к завтраку без своей так называемой «боевой раскраски» — чего никогда не позволяла себе в первые годы их брака. И сейчас ее возраст отчетливо угадывался. Теперь она уже не сможет так быстро найти другого идиота вместо него. Но может быть, ей это и не понадобится. Если она научится себя вести. Делать то, что он будет ей говорить. Проблема состояла в том, что у нее было слишком много свободного времени для себя. Слишком много времени и слишком много денег. Для начала нужно лишить ее финансирования. И машины тоже. И, кстати, миссис Холланд. Занимаясь домом такого размера, приготовлением еды на троих, садоводством, обычными обязанностями супруги врача, Барбара постоянно будет при делах. А ночью обязанности тоже будут, но другие. И уж он позаботится о том, чтобы получить свое сполна. Каждую ночь хотя бы по одному разу, а если ему захочется, то и больше. К тому же он кое-чему научился в «Казанове». И ей придется научиться тому же самому. Он конечно же не перестанет ходить в клуб (зачем расстраивать милашку Кристал?), но станет делать это значительно реже. Ему не хотелось даже думать, сколько денег он оставил там за последние пару лет, пока его жена… Он вспомнил о своей гипертонии и постарался рассуждать спокойнее. Да уж, сучке придется заплатить за все — за каждую запертую дверь, каждую головную боль, каждую злобную реплику, — или отправиться на все четыре стороны. Он припомнил ту безвкусную дешевую дыру, в которой она прозябала, когда они познакомились. Это еще тогда должно было бы послужить ему предостережением. Но теперь она наверняка будет готова на все, лишь бы не возвращаться туда. Значит, будет плясать под его дудку. Тревор Лесситер в деталях представил себе свое розовое будущее, полное чувственных удовольствий, и начал объяснять ситуацию супруге.

Барбара выслушивала его монотонные сентенции. Он покачивался с пятки на носок, поглаживая ладонью объемистый животик. Она должна делать это. Она должна делать то. Она должна быть любящей матерью этой толстой коротышке Джуди с наглыми глазами, вечно сующей нос не в свое дело. И слушать и проявлять сочувствие к его влюбленным в свои болячки пациентам. Еще упоминалось о чертовых обедах из четырех блюд.

Слушая, она думала о деньгах, которые собрала для шантажистки и спрятала в сумке в своей спальне. Четыре тысячи. И она не успела продать часики. Так что если постарается, то сможет купить дом в кредит. Правда, что это будет за дом? Стандартная лачуга вроде той, в которой, наверное, до сих пор живут ее родители, если, конечно, они еще живы. Да и как она будет расплачиваться по этому кредиту дальше? Какую работу она сможет найти в ее возрасте? Конечно, когда владеешь недвижимостью, можно сдавать комнаты. При необходимости с дополнительными услугами. Но если она собирается провести остаток жизни, барахтаясь в простынях, то почему не остаться заниматься тем же самым здесь, только с комфортом? Она всегда может просто лечь и подумать об острове Капри. Или об Ибице. Или о Кот-д'Азур.

Барбара смотрела в окно. На мягкую зеленую лужайку, сверкающую каплями от гипнотически вращающихся распрыскивателей. На цветущие деревья и террасу двора со столиками, зонтиками и клумбами. Потом ее взгляд переместился внутрь комнаты. Пышные китайские ковры, мягкие диваны, ониксовые столики — уютное чередование золотистых и зеленоватых полос… А от нее требуется всего-то притвориться. В конце-то концов, она всю жизнь только этим и занимается.

Она взглянула на мужа. Он явно вошел во вкус. Налитые кровью глаза таращились яростно, губы скривились в усмешке. Ей придется обходиться без машины. Три машины в одной семье — это слишком. Миссис Холланд придется рассчитать. Садовника освободить от бо́льшей части работы. Ей не повредит поближе познакомиться с ежедневным трудом. И еженощным тоже. Дни бесконтрольных трат окончены. Ага, вот это до нее наконец-то дошло. И правильно, пора понять, с какой стороны масло на бутерброде. Но она уже все решила, на ее губах появилась нежная улыбка. Она протянула руку к мужу и ласково потрепала его за рукав.

— Иди к черту, Пусик, — сказала она.

## Глава 11


Барнеби сидел в своем «орионе» в конце Черч-лейн. Стекла были опущены, солнце грело лицо. Он размышлял.

Алиби Лэйси, как он и предполагал, оказалось подлинным. Айрис Рейнберд он не убивал. И тем не менее он почему-то пытался убежать. Зачем? Неужели действительно просто поддался панике? Почувствовал себя в ловушке? Решил, что на него опускается сеть, брошенная неизвестной рукой? Барнеби знал, что такое вполне реально. Ему приходилось видеть, как люди поддаются и на куда меньшие провокации, причем не единожды. Лэйси бросился бежать вроде бы со всех ног, однако Трой, которому, прежде чем броситься в погоню, нужно было еще подняться с пола, поймал его всего лишь в нескольких ярдах.

Барнеби поточнее припомнил сцену, вызвав перед внутренним взором лицо Лэйси в момент поимки. Вначале изумление. Потом паника. И что-то еще. Они смотрели друг другу в глаза за секунду до того, как Лэйси запихнули в машину, и Барнеби уловил в его взгляде какое-то третье чувство. Неожиданное и неуместное. Что это было? Пытаясь как можно вернее восстановить в памяти эти секунды, Барнеби заметил, что даже вспотел.

И тут он нашел. Этой третьей эмоцией было облегчение. Теперь, вцепившись в это открытие, он мысленно прокрутил сцену еще раз. Лэйси бежит; Лэйси ловят явно быстрее, чем должно было бы быть; Лэйси чувствует облегчение. А когда именно он пустился бежать? Не в тот момент, когда Трой достал нож, как следовало бы предположить. А спустя несколько минут, как раз тогда, когда Барнеби собрался вернуться в студию. Вероятно, так оно и есть. Кое-что в коттедже «Холли» они нашли. Но нашли они не то, что Лэйси боялся показывать.

Барнеби выбрался из машины и перешел улицу. Во рту у него пересохло, и он ощущал, как колотится сердце. На ходу он представлял себе студию. Опрятно. Профессионально. Стол на козлах. Кисти и краски. Ничего необычного, но, торопясь по грязной дороге, он все больше убеждался, что догадка верна.

Коттедж, сейчас не освещенный солнцем, опять казался холодным и серым. Барнеби открыл входную дверь и позвал:

— Мисс Лэйси? — Он не думал, что она осталась ночевать в последнюю перед свадьбой ночь здесь, но решил на всякий случай удостовериться, чтобы ненароком не напугать ее. Ему никто не ответил. Через пустой дверной проем он вошел в студию.

Все выглядело точно так же, как и вчера. Он поочередно брал в руки все баночки, тюбики и жестянки; открывал их, нюхал. Кажется, в них не было ничего такого, чего быть не должно. Кисти выглядели просто кистями. В углу, в шкафу, стояло множество альбомов и каталогов живописи. Он пролистывал их, тряс. Ничего не упало на пол. Еще он обнаружил одну бутыль с чистым растворителем, другую — с помутневшим от красок, и несколько тряпок, часть чистых и аккуратно сложенных, часть — в пятнах, скомканных. На подоконнике ничего не было. Барнеби перешел к картинам.

Он не знал точно, чего ждал. Айрис Рейнберд называла их отвратительными и жестокими. Барнеби сознавал, что, познакомившись с художником, помнил об этой характеристике и испытывал подленькую надежду, что у него действительно нет таланта. Но эта надежда теперь рассыпалась в прах.

Первый холст, который он открыл, оказался портретом Дэнниса Рейнберда, и это была восхитительная работа. Краски блестели, как будто еще не успели просохнуть. Сочетание серого и желтой охры напомнило ему свежую глину. Вблизи картина казалась незаконченной, почти сырой, но, поставленная на подоконник в нескольких футах, вдруг превратилась в совершенное отражение жизни. На Дэннисе была рубаха с открытым воротом, край которого, так же, как и его руки, растушевывался, сливаясь с тенями фона. Тонкие ключицы выступали под кожей ясно и хрупко, как у птицы. Основные черты лица были намечены жирными желтыми мазками, которые удивительным образом создавали ощущение живой плоти в движении и тайне. Губы были плотно сжаты, взгляд обращен внутрь, словно отражая работу мысли, происходящую в голове модели. В нем читалось одиночество и сожаление. Художник распознал и перенес на холст больше, чем физический облик Дэнниса Рейнберда. Портрет раскрывал тайную сущность этого человека. Неудивительно, что его мать отзывалась о Майкле Лэйси с такой ненавистью.

Другой портрет. Пожилая дама с букетиком фиалок. Глаза теряются среди исчертивших смуглое лицо морщин. Она смотрит умудренно и спокойно, но губы улыбаются с изяществом и живостью молоденькой девушки. Фиалки кое-где сохраняют серебристое сверкание от росы. Среди картин оказалось несколько абстрактных полотен и пейзажей; Барнеби, разворачивая их лицом к себе, ощущал нарастающий восторг. Ничего удивительного, что Лэйси относился к окружающему миру с пренебрежением, если у него в голове происходило такое.

Кукурузное поле с маками, берег речушки, покрытый дикими цветами, две картины, которые могли бы изображать садик мисс Симпсон. Все они на миллион миль отстояли от того аккуратного и точного натурализма, к которому стремились в том клубе искусств, куда ходил Барнеби. Лэйси рисовал медные небеса, растянувшиеся над бесконечными, почти бесцветными пляжами; дрожащие в жарком воздухе здания; сады, кипящие буйством жизни, купающиеся в золотом свете. Барнеби прислонил их к стене и ему показалось, что солнечный свет льется с холстов, собираясь сверкающими лужицами на деревянном полу.

Абстрактные холсты были очень большими и лаконичными. Жирный белый фон и в одном уголке разлетающаяся взрывом звезда. Концентрические кольца постепенно сгущающегося оттенка, в конце концов сжимающиеся в ослепительно черную точку. Потом Барнеби взялся за папку с эскизами. Он увидел наброски к портрету Джуди Лесситер, сделанные на скорую руку, но полные жизни. Это вернуло Барнеби в реальность и к тому, зачем он здесь.

Он снова присмотрелся получше ко всем полотнам. В них, казалось, не было ничего разоблачительного. Ничего такого, что стоило бы прятать за вечно запертой дверью. Отступив назад, он споткнулся о мольберт. Мольберт повалился на бок, и старая рубашка, висящая на нем, съехала на сторону. Барнеби поставил мольберт на место и накинул рубаху обратно. Она приняла квадратную форму, поддерживаемая двумя перекрещивающимися планками. Но это была не та форма, что вчера. Не такая жесткая. Барнеби не сомневался, что еще вчера на мольберте был установлен большой холст. А это означало, что после этого, но перед тем, как Барнеби вернулся, кто-то еще побывал в коттедже и забрал его.

— Приведите ко мне Лэйси.

— Да, сэр! — гаркнул сержант Трой, бодрой трусцой выбегая из диспетчерской и скатываясь на нижний этаж. — Ну, пошли. — Он отпер дверь камеры и ткнул пальцем в Лэйси. — Поднимайся, давай. Старший инспектор хочет тебе что-то сказать. — Он смотрел, как задержанный берет свой пиджак. — А об этом можешь не беспокоиться, — продолжил он, — никуда ты отсюда не пойдешь.

Майкл Лэйси проигнорировал слова сержанта, торопясь мимо него наверх по каменной лестнице. Трой нагнал его и обиженно попытался занять главенствующее положение. Брайли накануне вечером отказала ему в свидании, что стало для него самым драматическим разочарованием на данный момент, но об алиби Лэйси он еще ничего не знал, поэтому был полностью уверен в своей правоте.

— Сам сейчас все увидишь, и не дергайся!

Задержанный уселся на стул перед столом Барнеби, не дожидаясь приглашения, и с интересом осмотрелся, изучая обстановку. Поглядел на ряд телефонов, крутящиеся карточки, телеэкраны.

— Так вот, значит, где все совершается. Впечатляет. — Он одарил Барнеби самоуверенной насмешливой улыбкой. — Сегодня ночью я буду куда спокойнее спать в своей постели. Я ведь буду спать там?

— Ну, мистер Лэйси, ваше алиби действительно подтвердилось.

Мужчина встал.

— Значит, я могу идти?

— Нет, пока что подождите. — Он снова сел. — Сегодня утром я вернулся в коттедж, чтобы продолжить обыск. — Никакой реакции. Ни страха, ни возмущения, даже малейшей нервозности. «Вот скрытная сволочь», — подумал Барнеби. — Мне показалось, в тот момент, когда вы были задержаны, на мольберте в вашей студии находился большой холст, накрытый тряпкой.

— Это маловероятно. Как вам известно, я только что начал работать над портретом Джуди Лесситер. Я никогда не делаю двух вещей одновременно.

— Тем не менее я в этом практически не сомневаюсь.

— Господин инспектор, вы все-таки ошиблись. А вам понравилось все, что вы там видели? Что вы об этом скажете? — И, прежде чем Барнеби успел ответить, продолжил: — Ладно, я сам могу догадаться. Вы ничего не смыслите в искусстве, но вы точно знаете, что вам нравится, а что — нет.

Уязвленный этим покровительственным тоном, делающим из него просто неотесанного обывателя, Барнеби возразил:

— Как раз наоборот. Я кое-что смыслю в искусстве, и на мой взгляд, вы обладаете исключительным талантом.

Говоря, он наблюдал за Лэйси и видел, как меняется его лицо. Выражение вызывающего высокомерия стерлось, уступая место огромному удовольствию.

— Да, — удовлетворенно проговорил он, — у меня есть талант, я тоже так думаю. — Голос его был искренне счастливым, лишь с едва заметным оттенком сомнения.

— У вас очень уверенная манера. Вы учились где-нибудь живописи?

— Что? — Майкл Лэйси коротко рассмеялся. — Всего один семестр… с меня хватило. Куча надутых кретинов. Единственная возможность научиться чему-то — это сидеть у ног великих. — Полная убежденность тона лишила фразу выспренности218. — Я поеду в «Прадо». В «Уффици». В Вену, в Париж, в Рим и в Нью-Йорк. И буду учиться там. — После продолжительного молчания он проговорил: — Инспектор, что-то случилось? Вы выглядите каким-то… эээ… расстроенным?.. — Барнеби так ничего и не ответил. Тогда Майкл Лэйси поднялся. — Ну так… Я могу теперь идти?

— Что? О, — Барнеби тоже встал, — да… можете идти.

Лэйси направился к двери, бросив в сторону сержанта Троя:

— Прошу прощения, — а потом добавив: — сержант, я посоветовал бы вам закрыть рот. Можете подхватить что-нибудь неприятное.

Трой захлопнул челюсть и уставился на закрывающуюся дверь.

— Какого черта вы его отпустили, сэр?

— Весь вчерашний день он провел с мисс Лесситер. Это подтвердилось.

— Но… Миссис Куин его видела.

— Несомненно, кого-то она видела. Кого-то, одетого в одежду и кепку, как у Лэйси. Теперь остается только вот какой вопрос, — как бы про себя продолжил он, — если убийца оказался настолько изобретателен, чтобы подставить Лэйси, то почему он не довел дело до конца и не припрятал в коттедже еще и одежду? — Трой, понимая, что инспектор обращается к самому себе, хранил молчание. — Однако вряд ли она где-то далеко. Кто бы это ни был, но время поджимало. Если повезет, она найдется уже сегодня. Схожу-ка я к экспертам, узнаю, что новенького. Вернусь минут через десять. Подгоните машину, пожалуйста. И возьмите лопатку с совочком. — У Троя опять отвалилась челюсть. Барнеби повернулся в дверях и мрачно улыбнулся. — Мы едем к морю.

## Глава 12


У Танбридж-Уэллс Трой повернул на дорогу А21 (на Гастингс и Сент-Леонардс) и вернулся к разговору, который оставил на время, пока изучал незнакомые окрестности и искал знак поворота. Они с Барнеби обсуждали последние отчеты экспертного отдела.

— Но если эти… нити… эти кусочки нейлона обнаружились у нее под ногтями, разве это не значит, что она должна была расцарапать лицо убийце?

— Вовсе не обязательно. Если вы натянете на голову чулок, лицо закроет только малая его часть. А изрядное количество ткани будет болтаться сверху. Она могла схватиться именно за нее. — Он прикрыл глаза, воображая — уже не в первый раз — тот ужасный момент, когда гость миссис Рейнберд вышел из гостиной, возможно, попросив воспользоваться ванной, и через несколько секунд вернулся, с измененным до неузнаваемости лицом и острым ножом в руке. То, что теперь он точно знал, кто это был, только добавляло налета ужаса той сцене. Трой заговорил о находках в сарае.

— Наверное, сэр, это был плед… они нашли черные и зеленые волокна.

— Да, скорее всего.

— Наверное, тот, кто решил утопить его, думал, что это безопаснее, чем попытаться сжечь? Не так подозрительно.

— Да, видимо. Мне кажется, это был лесной прудик рядом с коттеджем. И что одежда убийцы наверняка тоже там.

— И кто-то из Рейнбердов об этом пронюхал и попытался этим воспользоваться?

— Думаю, так оно и было. Но тут уж они зарвались. А ведь быстрота и удачливость, с которой избавились от мисс Симпсон, должна была послужить им предостережением. «Если совершено убийство…»219, Трой.

— Что, сэр, опять Джейн Остин? — поинтересовался сержант, проносясь через Ламберхерст. — Уже, наверное, недалеко. Трудновато, наверное, было тащить этот плед.

— Да. Я думаю, у них нашелся полиэтиленовый мешок, вроде большого мусорного. И в нем же, я почти не сомневаюсь, должна быть одежда.

— Как-то это рискованно. Среди белого дня, при всем народе…

— Понимаете, тут у них уже началась паника. Все пошло не так, как было задумано, Трой. Время утекало сквозь пальцы… очень быстро. — Краем глаза он заметил, что Трой недоуменно повернулся к нему.

— Что?.. Вы хотите сказать… Вы знаете, кто совершил эти убийства?

— Да, знаю.

— И… Оба?

— Все три.

— Но… Я не понимаю…

— Смотрите за дорогой, сержант.

— Извините, сэр. — Трой несколько секунд внимательно смотрел на дорогу перед собой, потом продолжил: — Но ведь миссис Трейс убила Филлис Каделл, это известно.

— Я думаю, нет.

— Но… она же сама призналась. Боже, она ведь даже себя убила!

Барнеби не ответил. Он продолжал молчать, пока они не въехали в Сент-Леонардс. Когда до побережья уже оставалось совсем немного, инспектор попросил сержанта остановиться и спросил пожилого господина с крепко просоленными усами, как проехать к тупику Де Монфор. Следуя его указаниям, Трой добрался до «Морского бриза» белого домика с маленьким палисадником, неотличимого от тысячи подобных на всем побережье. Барнеби вышел из машины; Трой хотел последовать за ним, но инспектор остановил его.

— Разве я не нужен вам, сэр? Для записи показаний?

— Вряд ли. Это просто дополнительная информация. Если что, я вас позову.

Оставшись в одиночестве, сержант начал прокручивать в голове странные заявления Барнеби. Ему казалось, что они не имеют никакого смысла. Это ведь должен был быть Лэйси. А девчонка Лесситер просто его покрывает. Барнеби не должен был отпускать Лэйси, а арестовать и ее как соучастницу. Он, Трой, поступил бы именно так. Потому что кто же еще, если не он? Дэннис находился в конторе, Лесситер ходил к шлюхам, миссис Л. и Дэвид Уайтли занимались тем же самым в ее «хонде», Кэтрин была с Генри. И если оба убийства совершил один и тот же человек, то Филлис Каделл здесь ни при чем, поскольку она не могла быть женщиной на лесной полянке, а значит, у нее не было причин избавляться от мисс Симпсон. Да и в любом случае (здесь Трой вынужден был согласиться с Барнеби) ее отрицание очень походило на правду. В конце концов, если уж сознался в одном убийстве, не имеет большого смысла скрывать второе.

Но ведь Беллу Трейс убила она? Трой попытался вспомнить, что писали в газете. Никто из компании охотников не мог сделать этот выстрел, это стало совершенно ясно из расследования. Кэтрин находилась дома, делала бутерброды, так что никто, кроме Филлис Каделл… Секундочку! Мысли Троя забегали во всех направлениях, как растревоженные муравьи. Из всех подозреваемый осталась одна личность, которая неизвестно что делала в тот день. Где была Барбара Лесситер? Она не принимала участия в охоте (а какое могло бы быть зрелище!), но у нее не имелось и стопроцентного алиби. И она могла убить мисс Симпсон. И миссис Рейнберд. Она не указала точно времени, когда была у себя в машине с Уайтли. А желание скрыть свою незаконную связь могло быть вполне серьезным мотивом для обоих убийств. Но при чем тут Белла Трейс? Ее-то за каким чертом надо было убивать? И с какой стати Филлис Каделл тогда созналась в том, чего не делала? Полная бессмыслица.

Трой заскрипел зубами. На протяжении всего расследования он находился рядом с Барнеби. Слушал все допросы, видел все данные экспертных исследований. Он, Трой, видел и знал все, что и Барнеби. И его бесила та легкость, с которой его начальник рассуждал о сделанных им выводах. Трой стукнул кулаком по приборной доске и взвыл от боли. Что же он упустил? Неужели он смотрел на вещи под неправильным углом? Наверное, так оно и есть. Нужно нестандартно мыслить. Можно попробовать… Только сначала надо успокоиться, заняться китайской дыхательной гимнастикой; потом вернуться в самое начало и попробовать еще раз.

Барнеби стоял на темно-красной каменной лесенке. Он приподнял хвост русалки, который служил дверным молотком, и опустил его. Дверь открыла пожилая дама. Она взглянула на него, потом через его плечо на машину и снова перевела взгляд на его лицо.

— Миссис Шарп? — спросил Барнеби.

— Входите, — отозвалась она, отворачиваясь. — Я вас ждала.


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Развязка

## Глава 1


Пока они выезжали из города по тихим бесцветным улочкам, а потом пересекали сельскую местность, Барнеби продолжал раздумывать о деле, которое, несмотря на прочие смерти, привык называть делом Симпсон. Он пришел к выводам, которые вроде бы должны были быть верными, и головоломка сложилась вся, за исключением одного маленького кусочка. Он припомнил ту сцену, что не давала ему покоя. Она вставала у него перед глазами очень живо, практически слово в слово. Проблема заключалась в том, что этот маленький кусочек превращал его выводы в полную чушь. Но он никак не мог игнорировать эту сцену или сделать вид, что ее не было вовсе. Значит, каким-то образом ее все-таки требовалось подогнать к общей картине.

К тому моменту, как они въехали в Танбридж-Уэллс, Трой несколько расслабился. «Он и вправду хорошо водит», — подумал Барнеби. Несмотря на периодические замечания, которые он делал сержанту за его стиль вождения, он признавал его водительское мастерство и способность чувствовать дорогу. И сейчас он, в общем-то с удовольствием, наблюдал, как тот то и дело бросает взгляд то в зеркало заднего вида, то смотрит на дорогу через лобовое стекло, то…

— Так вот же оно!

— Сэр? — Взгляд Троя на долю секунды скользнул вбок, на шефа. Барнеби не ответил. Трой, которого ни китайская дыхательная гимнастика, ни собственные умозаключения так ни к чему и не привели, не стал настаивать. Он твердо решил не доставлять удовольствия старому черту и не реагировать на его восклицания широко раскрытыми глазами и возбужденными вопросами. Несомненно, тот и сам все расскажет, когда сочтет, что время пришло. А до тех пор, думал Трой, пусть тушит свои гениальные дедуктивные способности в собственном соку.

— Мы едем прямо в Каустон?

— Нет, — ответил Барнеби. — Я с половины шестого на ногах и умираю с голоду. Давай остановимся в Рединге и поедим. Торопиться теперь некуда.

Потом он очень долго вспоминал эти слова. Но откуда ему тогда было знать, что в городке, из которого они лишь недавно уехали, пожилая дама подняла телефонную трубку и набрала номер в Бэджерс-Дрифт.


Шатер был размером с военный аэростат. Он надувался и хлопал на ветру, пока полдюжины рабочих сражались с колышками и молотками, пытаясь прикрепить его к месту. Две дюжины ящиков с шампанским и двенадцать столов громоздились рядом, вместе с горой садовых стульев. Под навесами аристократически-зеленый газон, утоптанный тяжелыми башмаками, испускал уютный запах освежающего чая, сладкого свежего сена и теплого хлеба.

В последний раз спускаясь по садовой лесенке, Барнеби увидел Генри Трейса, раскатывающего в своей коляске между оформителями и доставщиками продуктов, кивая, улыбаясь, указывая и путаясь под ногами. Даже с расстояния его счастье казалось осязаемым. Барнеби огляделся в поисках Кэтрин Лэйси.

— О, господин инспектор, — Генри подъезжал к нему, аккуратно лавируя между людьми и садовой мебелью. — Рад вас видеть. Вы пришли пожелать нам счастья? — Но когда он увидел выражение лица инспектора, его улыбка исчезла. Он остановился на небольшом расстоянии, как будто оно могло ослабить воздействие того, с чем пришел Барнеби.

— Прошу меня извинить, мистер Трейс, но боюсь, у меня не очень радостные новости.

— Вы о Филлис? Я уже знаю… мне позвонили. Увы, должно быть, это выглядит несколько бесчувственным, но все уже настолько подготовлено… — он махнул рукой в сторону лужайки, — … и я подумал… — Его голос дрогнул. Возникла длинная пауза; он смотрел на двоих полицейских и в глазах у него постепенно появлялся ужас.

Барнеби заговорил осторожно, негромко, зная, что никак не сможет заставить страшные слова прозвучать хоть немного легче. Трой, который всегда ждал того дня, когда сможет увидеть унижение представителя высшего сословия, теперь обнаружил, что отводит глаза от фигуры, безнадежно съежившейся в кресле-каталке.

— Вы не подскажете мне, где может быть мисс Лэйси? — Барнеби подождал, повторил вопрос и подождал снова. Он уже собирался задать Трейсу вопрос в третий раз, но тот наконец ответил:

— Она пошла к коттеджу… — Голос его невозможно было узнать. — Кто-то позвонил…

— Что?! Она не сказала кто?

— Нет. Это я поднял трубку… звонила какая-то женщина… мне показалось, она чем-то очень расстроена. У нее голос был, как у древней старухи.

— Господи Иисусе! — Уже произнося это, Барнеби сорвался с места. Трой бросился за ним. — Черт с ней, с машиной… через рощу быстрее.

Они промчались через сад «Транкиллады», мимо опешившего констебля и сквозь ограду выскочили к роще. Барнеби ломился через орешник, торопясь изо всех сил и яростно отбрасывая все, попадающееся ему на пути. Трой слышал, как он бормотал себе под нос на бегу:

— Чертов идиот… чертов старый идиот. — И, не понимая, кого или что Барнеби имеет в виду, чувствовал, что его тоже полностью захватила необходимость, заставлявшая другого мужчину сломя голову куда-то лететь.

Оставшийся в саду Генри Трейс осел в своем кресле. Вокруг него продолжалась суета. Кто-то носил мимо него ящики с вином и груды салфеток. Симпатичная девушка в розовом привязывала к гирлянде над входом в дом белые гвоздики. Она что-то напевала. Генри закрыл глаза и обхватил себя за плечи в новом приступе боли. Она приближалась незаметно, но мгновенно завладевала всем его существом, разрывая его на части.

— Простите, сэр?.. — Пауза. — Сэр?

— Что?

— Я хотела заняться гипсофилой. Мне кажется, ее лучше прикрепить к перилам, а немного набросать на ступени?..

Он взглянул на нее, потом на шатер, уже установленный и убранный лентами. Люди вокруг торопились, перекликаясь друг с другом. Гору стульев разобрали и перенесли под навес. Он должен был сделать что-то, дабы остановить это все. Несмотря на то что он продолжал молиться о том, чтобы это оказалось ошибкой, на самом деле он знал, что никакой ошибки нет. Все, что сказал ему Барнеби, выглядело правдой. Наверняка так оно и было. Но что ему сейчас сказать этой девочке? Он взглянул в ее доброе улыбающееся личико.

— Конечно, — проговорил он, разворачивая кресло, чтобы заехать в дом. — Конечно, рассыпьте по ступенькам. Будет очень красиво.

## Глава 2


— Ты на кухню, — прокричал Барнеби. — А я — наверх.

Все три спальни были пусты и выглядели точно так же, как раньше: одинокая кровать по-прежнему нетронута и аккуратно заправлена, широкая двуспальная — в полном беспорядке. Барнеби проверил шкаф и только успел выволочь в коридор большой чемодан и начать открывать его, как услышал крик Троя. Он скатился по лестнице и обнаружил своего сержанта стоящим перед мольбертом в студии. Вид у него был совершенно одуревший.

— Но… — повернулся он к Барнеби, хватая ртом воздух. — Кто это?

Барнеби посмотрел на холсты. За край мольберта был заткнут конверт, подписанный: «Тем, кого это касается». Он схватил конверт и быстро вышел из комнаты. Трой, покрасневший как рак, вышел следом.

В прихожей Барнеби отчаянно разорвал конверт и быстро проглядел листки. Потом бросился на кухню. По всему столу было разбросано нечто, очень похожее на петрушку, а в воздухе висел резкий мускусный запах. Похожий на мышиный.

Трой остановился, в нерешительности глядя на шефа. Тот выглядел совершенно убитым. Он сел и покачал головой, как будто хотел прогнать мучительные мысли или докучливое насекомое. Потом он поднялся и огляделся, словно только что проснулся. Сунув письмо в карман, он поспешил прочь из дома. Своему спутнику он так и не сказал ни слова. Трою казалось, что Барнеби вообще забыл о его существовании. Тем не менее он последовал за ним вокруг дома и в лес. Барнеби сразу же углубился в самую чащу; Трой, все еще ощущавший на себе воздействие картины, старался не отставать, то и дело запинаясь о сучки и корни.

Барнеби вертелся и крутился, поворачивал, возвращался по своим следам и поворачивал опять. Наматывая круги по лесу, он мог думать только об одном: слишком поздно, слишком поздно, а неумолимые секунды утекали сквозь пальцы как серебристый песок. Перед глазами у него мелькали образы: телеэкран с цифрами в уголке, ведущими отчет долей секунды быстрее, чем способен уловить глаз; ряд вычислительных машин и гнусавый механический голос, проговаривающий: пять, четыре, три, два, один, ноль; песочные часы с последними песчинками, еще остающимися в верхней половине. И поверх всего этого они с Троем, расслабляющиеся в «Медном чайнике». Закуска, основное блюдо. Сыр, печенье, пудинг… Кофе. Налить еще, сэр? Конечно, почему нет. Мы никуда не спешим. В нашем распоряжении теперь все земное время.

Где же это чертово место? Он попытался воскресить в памяти какие-нибудь особые приметы. Ориентиры на местности. Но не мог вспомнить ничего, кроме проклятой орхидеи-призрака, с которой все и началось, и палки с красной ленточкой, которую наверняка много дней назад выдернули. Ничего, что могло бы ему сейчас помочь.

Вот дьявол, эти мясистые грибные зонтики на толстом древесном стволе он точно уже видел. Так выходит, он носится по лесу кругами. Барнеби остановился, едва заметив краем глаза Троя, шумно затормозившего рядом. Только теперь он осознал, что сердце терзает мучительная боль. Что куртка почернела от пота и вся изодрана, точно так же, как и кожа на лице, колючими плетями ежевики. Что он хватает ртом воздух, словно утопающий. Он немного постоял не шевелясь, пытаясь заставить себя успокоиться и поразмыслить трезво.

И тогда он увидел чемерицу и понял, почему грибные зонтики выглядят знакомыми. В нескольких футах от него был тот самый экран из переплетающихся веток. Он прошел вдоль него, почти неслышно ступая по толстой лесной подстилке, и вышел на край поляны.

Она расстилалась перед ним — довольно большой кусок земли был вытоптан, колокольчики и папоротники смяты и поломаны. Кэтрин Лэйси лежала в объятиях своего любовника. Они прижимались друг к другу, словно дети, потерявшиеся в дикой чаще. Рядом с его безжизненной рукой валялся одинокий стакан. На ней было свадебное платье — водопад тугих атласных складок, и фата, прикрепленная к венку из диких цветов. Тонкая ткань фаты, богато расшитая жемчугом и стразами, струилась, словно пытаясь раствориться в лесном сумраке. Поразительная красота Кэтрин не померкла даже после ее смерти. Пока Барнеби, лишившись дара речи, стоял над ними, с ветки слетел большой лист и опустился ей на лицо, ярко выделяясь на восковой коже и закрывая от света ее потухшие глаза.

## Глава 3


— Как любезно с вашей стороны было зайти ко мне, господин инспектор.

Барнеби удобно устроился в гобеленовом кресле рядом с большим куском сливового пирога и бокалом коктейля.

— Ну что вы, мисс Беллрингер. Если бы не вы, как вы справедливо заметили еще в самом начале, вообще не было бы никакого дела.

— Знаете, я всегда подозревала эту девицу Лэйси.

— Да, — кивнул Барнеби. — Нередко возникает желание отбросить наиболее очевидный вариант. Но он часто оказывается верным.

— А когда вы поняли, что она работала не в одиночку…

— Совершенно верно. Тогда мне стало понятно, как были осуществлены все три убийства.

— Мне так жаль Филлис Каделл. Ужасная вышла история. Но я все-таки не совсем поняла, как это все получилось. Почему она призналась в том, чего не совершала?

— Это сложная история. — Барнеби отхлебнул из бокала. — И чтобы все вам объяснить, придется вернуться на несколько лет в прошлое. Точнее сказать, в детство Лэйси. Помните миссис Шарп?

— Няню? Помню конечно. Бедняжка. Они уж заставили ее поплясать.

— То же самое говорила мне и миссис Рейнберд. Очевидно, в детстве они были не разлей вода, все время что-то подстраивали, замышляли, защищали и покрывали друг друга, но потом, когда повзрослели, все изменилось. Начали постоянно ссориться, и это дошло до такой стадии, что, когда они выросли достаточно, чтобы самостоятельно заботиться о себе, старушка Шарп переехала в тихое местечко у моря. Я принял эту историю за чистую монету просто потому, что у меня не было причин в ней сомневаться. Тем более что поведение обоих Лэйси вполне ее подтверждало. Я сам стал случайным свидетелем отвратительной ссоры между ними. Но беседа с мисс Шарп представила мне все в совершенно ином свете.

Он откусил кусок восхитительного пирога, плотного и черного от фруктов, и хлебнул еще коктейля. И мысленно вернулся на жесткий диванчик, где сидел под взглядами целого созвездия улыбающихся с фотокарточек Лэйси. Миссис Лэйси в детстве и в девичестве, свадебные фото, крестины детей. Подрастающие дети, такие похожие, все время вместе.

— Из них двоих она была сильнее, — говорила миссис Шарп. — В отца пошла.

— Как я понял, это был непростой человек.

— Он был мерзавцем! — Тонкое личико миссис Шарп вспыхнуло. — Я не поддаюсь на все эти современные разговоры о том, что делает людей плохими. Я знаю, что есть люди, которые от рождения порочны, и он являлся как раз таким. Он разбил сердце моей бедной девочке, а потом довел ее до могилы. Она была такая милая… такая нежная. А другие женщины… Ходили слухи, что он познакомился с той ушлой дамочкой, с которой потом сбежал за границу, уже после смерти Мэделайн. Ну а я в это никогда не верила и не поверю. Он уже давно завел с ней интрижку, вот что я вам скажу.

— Значит, мальчик пошел в мать?

— Он боготворил ее. Мне так его жаль. Он хотел быть отважным… пытался защищать ее, но куда уж ему было тягаться с отцом. Джеральд был очень жестокий… как-то раз он швырнул в Мэделайн утюг, а Майкл бросился между ними, и утюг попал прямо ему в лицо. Так он и получил эту отметину.

Барнеби покачал головой.

— Я не знал об этом.

— Но Кэтрин была точь-в-точь как папочка. А он все равно — смылся, ни на секунду не задумавшись о ней. На более слабого человека это бы подействовало угнетающе, уничтожило бы, может быть, но она… она… в данном случае яблочко действительно не укатилось далеко от яблоньки. Хотя со стороны не казалось, что она так уж сильно на него похожа. Он любил выставлять все напоказ… а она больше хранила все в себе. Однако в душе они были похожи как две капли воды. Бешеный характер и железная воля. А когда он уехал, она перенесла все свое внимание на Майкла. А он, бедный парнишка, после смерти матери отчаянно цеплялся за сестру. Ни за что бы вы не подумали, что из них двоих он старший. Она стала для него всем — матерью, отцом, сестрой… Иногда я просто не понимала, что я там вообще делаю, но просто нужно было, чтобы кто-то находился с ними, пока они не вырастут.

Майкл начал рисовать, когда ему было лет четырнадцать. Я имею в виду всерьез. Он всегда успевал в школе по творческим предметам, и учителя настаивали, чтобы он продолжил учебу в колледже. Он поступил туда, но быстро бросил. Сказал, что там одни глупцы. А Кэтрин поддерживала его, говорила, будто для него будет лучше, если он поедет учиться в Европу, посещая галереи, музеи и тому подобное. Так всегда делают настоящие художники, заявляла она. Ну вот, так это все и продолжалось, пока Кэтрин не исполнилось семнадцать. Майклу за два месяца до этого как раз стукнуло восемнадцать, тут-то они и начали ругаться. Мне казалось, что это обычные подростковые ссоры. Они все время сваливали все друг на друга, каждый божий день соревновались в оскорблениях. Она орала на него, он убегал из дому. Но знаете, инспектор, — она подалась вперед и голос ее стал совсем тихим, — мне все время, когда это происходило, казалось, что что-то здесь не так. Я видела, что они продолжают испытывать такие же сильные чувства друг к другу, как и раньше. Эти их ссоры казались какими-то… нарочитыми… ненастоящими.

А потом как-то ночью я не могла заснуть. Я все ворочалась с боку на бок и часа в три решила все-таки встать и пойти выпить чаю. Я проходила мимо двери Кэтрин и услышала звуки… такие тихие вскрикивания. Я подумала, что ей приснился кошмар, поэтому открыла дверь и… заглянула в комнату. — Ее лицо зарделось от воспоминания, и она закрыла его руками. — После этого я не могла там больше оставаться. Я оправдалась перед Трейсами, сказав, что дети — понимаете, для меня они все равно были детьми, — меня совсем замучили и я хочу удалиться на покой. За несколько месяцев до этого умерла моя сестра и оставила мне это бунгало. Мои последние две недели в коттедже были совершенно другими. Теперь им не имело смысла разыгрывать передо мной ссоры, чтобы сбить меня с толку. Они больше и не пытались скрывать свои чувства. Кажется, им и в голову не приходило, что в этом есть что-то неправильное. Знаете, им это казалось таким естественным… просто продолжение их родственной связи. Они не понимали, зачем мне надо уходить. Почему я просто не радуюсь за них. Я раз или два попробовала задуматься над возможностью остаться… Ведь в какой-то степени они были мне как родные, я обещала их матери, что буду о них заботиться, но потом как-то Кэтрин начала рассуждать о поездке в Европу. О, они поедут туда… а потом вот туда… кажется, они собирались побывать буквально повсюду. И тогда я спросила: «А кто будет за это платить?» А она ответила: «Генри, конечно». А Майкл сказал: «Кэйт может его заставить сделать все, что угодно».

Они в тот момент стояли оба за кухонным столом, обнявшись. И я вдруг поняла, как они сильны… Они подпитывали друг друга. Было почти что видно… как между ними перетекает энергия… и удваивается… удваивается их сила. И я испугалась. Я подумала, что их ничто уже не остановит. И все, чего им только ни захочется, они получат.

Кто-то прислал мне газету с материалом про гибель миссис Трейс. Это действительно выглядело как несчастный случай. Но потом состоялась помолвка, а когда я услышала о смерти мисс Симпсон, я невольно начала думать… Может быть, если бы я вовремя связалась с полицией, третьей смерти удалось бы избежать. Но понимаете, я ведь не знала… это было не более чем ощущение. Да и как бы я смогла предать их? Поймите, я так их любила… детки Мэделайн…

Барнеби перестал рассказывать. Возникла долгая пауза. Мисс Беллрингер печально кивала.

— Я начинаю понимать. — Она налила себе еще виски и продолжила: — Но все равно мне пока непонятно, как кто-то из них мог убить Беллу.

— Я тоже вначале не понял. Я читал газетный репортаж, пока не выучил его наизусть. И он совершенно сходился с признанием Филлис Каделл, так что казалось, нет смысла копать дальше. Но все равно там имелось что-то, что не вполне согласовывалось с этим, но я не мог долгое время понять, что же именно, и мучился, пока наконец не понял. Я вообще-то не охотник, но мне представлялось, что загонщики должны находиться впереди от стрелков. Тогда почему Майкл Лэйси и миссис Трейс оказались вместе? И если уж на то пошло, что он вообще там делал? Он рассказал мне какую-то байку про то, что ему нужно было подзаработать, но трудно было придумать что-то более далекое от истины. Он находился там именно для того, чтобы отделить миссис Трейс от прочей компании. Сделать так, чтобы она стала удобной мишенью. Кэтрин пряталась в кустарнике — не забудьте, ведь о том, что она в это время хлопотала на кухне Тай-хауза, мы знаем только со слов ее брата, — и в заранее условленное время убийство было совершено.

— Как же?

— Оба Лэйси являлись хорошими стрелками. Так мне сказала миссис Рейнберд. Ну и конечно, потом, когда там кругом носились брешущие собаки и голосящие люди, она просто тихонько ускользнула под прикрытием деревьев. А Майкл, якобы стремящийся помочь, побежал звонить в «скорую». И вот это была вторая вещь, которая показалась мне странной. Ведь при несчастном случае любой нормальный человек побежал бы к ближайшему дому и начал стучать во все двери подряд, но Лэйси направился в Тай-хауз. Едва ли не в самый дальний от места происшествия дом. Почему он не бросился в первый же дом по Черч-лейн? Или в коттедж «Холли», который находился даже ближе? Причина могла быть только одна: он хотел как можно больше оттянуть приезд «скорой». Меньше всего им нужно было, чтобы на месте сразу же оказалась команда профессионалов, которые могли бы спасти Беллу.

— Да… Теперь я вижу, что все могло именно так и быть… — Рассказ Барнеби так заворожил мисс Беллрингер, что она застыла, вся внимание, с куском пирога, зависшим между тарелкой и ртом. Теперь она наконец проглотила пирог и продолжила, даже не прожевав: — Но все-таки… как же Филлис?

— А Филлис, что было неудивительно, принимая во внимание кошмарное эмоциональное состояние, в котором она находилась, отсутствие практики и водку, которую успела в себя влить, промахнулась. Не исключено, что на полмили, как минимум. Но из-за нелепой случайности, которые порой происходят и изменяют всю человеческую жизнь, Белла как раз в этот момент споткнулась о корень. Лесситер на допросе показал, что до этого она уже один раз падала. Другого объяснения я не вижу.

— Но… если Дэннис видел, что произошло, он должен был заметить, что Белла снова поднялась. Я имею в виду, после того, как Филлис убежала.

— Наверное, да. Мы это обязательно проясним, когда он придет в себя. Но я вполне допускаю, что они могли выжимать из человека последнее, даже зная, что он невиновен.

— Какая мерзость. — Мисс Беллрингер беспокойно огляделась, будто желая убедиться, что ее собственная обстановка не таит в себе ничего подозрительного. Потом наклонилась и взяла с пола Веллингтона, прижав его к плоской груди, словно оберег. Четыре возмущенных конечности отчаянно протянулись вперед. — А убийство Беллы… Это было первым пунктом в каком-то дьявольском плане?

— Совершенно верно. Они оставили письмо. Там все объясняется. — Уверенные черные буквы, полные злобы. Единственное, о чем они сожалели, это то, что в тот фатальный день, в пятницу, они не смогли отказать себе в коротком визите на любимое тайное место в лесу. Барнеби решил, что нет смысла растравлять душу милой старушки, повторяя те эпитеты, которыми они награждали ее невинно убиенную подругу. — Кажется, это именно вы, мисс Беллрингер, как-то употребили определение «дурная наследственность». Я еще помню, что подумал тогда, как это все отдает мелодрамой. Как будто порок может передаваться генетически, словно голубые глаза или рыжие волосы. Но теперь…. Я уже не был бы так категоричен. Все это действительно напоминает поведение их отца. Использовать людей с абсолютной бессердечностью, а потом двигаться дальше, не оглядываясь на чужую боль и горе, к следующей отметке…

— Отметке?

— Простите… Я имел в виду к следующей жертве. Им ведь нужны были деньги. Очень, очень, очень много денег. Им оказалось недостаточно просто жить спокойно, пока Майкл не добьется успеха со своими картинами, а я абсолютно уверен в том, что это со временем произошло бы. Он был действительно очень одаренным художником. Я сам в этом успел убедиться. Нет, им приспичило путешествовать. Гранд-Тур. Венеция, Флоренция, Амстердам, Рим. Столько, сколько потребуется Майклу для того, чтобы проникнуться соответствующей атмосферой. А потом они планировали осесть где-нибудь за границей, возможно, как муж и жена. И вряд ли бы их заподозрили.

— А Генри?

— Ах… бедняга Генри. Боюсь, что его смерти тоже пришлось бы ждать недолго. Думаю, что он уже употребил определенное количество того вещества, что убило вашу подругу. Это наверняка не было случайностью, что в тот самый вечер, когда ее убили, он весьма удачно заснул после обеда. И не только в тот раз. Генри сам сказал мне что-то вроде: «Наверное, я задремал после обеда. Со мной в последнее время такое бывает».

— Господин инспектор, я понимаю, что ей нужно было выбраться тогда из дома. Но мне все-таки непонятно насчет собаки.

— А это очень просто. Она отправилась к почтовому ящику с письмом к Ноткатту, послала его, дошла до конца улицы, встретилась на дорожке к коттеджу «Холли» с Майклом и передала собаку ему. Он забрал ее с собой домой, а Кэтрин пошла к вашей подруге, результат чего нам известен.

— Она должна была оставаться там достаточно долго, чтобы… чтобы убедиться… — Лицо ее расстроенно скривилось. — Прошу прощения… все эти подробности… это представляется так реально…

— Вы уверены, что мне стоит продолжать?

— Конечно, инспектор. Разве что мне требуется небольшое подкрепление… — Она опустила Веллингтона обратно на пол и отвинтила крышку с бутылки виски, плеснув немного себе в бокал. — А вам… еще немножко?..

— Нет, благодарю вас. Значит, вернемся в коттедж «Улей». Кэтрин не нужно было оставаться дольше того момента, когда мисс Симпсон выпила отравленное вино. После этого она спокойно вернулась в «Холли», забрала собаку, а ее сменил Майкл. Несомненно, оба они изображали, что хотят поговорить с ней. О чем они там беседовали, мы уже никогда не узнаем. Возможно, уговаривали ее молчать, отнестись к ним с пониманием. Может быть, даже притворно обещали ей, что их отношения не продлятся дольше. Оба они умели превосходно играть. — Голос его стал жестче, когда он вспомнил слезы Кэтрин над умирающим Бенджи.

— Как ей был противен этот разговор! Эмили, я имею в виду. Она была так щепетильна. Значит, это Майкл?..

— Да. Он оставался с ней, пока она не лишилась чувств, потом закрыл дверь в гостиную, чтобы Бенджи не увидел, что с хозяйкой, и не поднял тревогу. Бокал, из которого пила Кэтрин, он вымыл, а другой, мисс Симпсон, оставил на столике. Конечно, они оба рассчитывали на то, что ее смерть сойдет за естественную, но, чтобы подстраховаться на случай маловероятного расследования, все-таки оставили бокал с ее отпечатками пальцев и остатками яда.

Мисс Беллрингер порозовела.

— А Шекспир был еще одной дополнительной поддельной уликой. На тот же случай, да?

— Да. Книга лежала там. Он, вероятно, оглядывался по сторонам во время ожидания. И вероятно, слова попались ему на глаза, и он счел их подходящими к случаю. И подчеркнул карандашом 6В. Кто из них залезал в окно погреба, не уточнили. Зато из письма мне стало понятно, что мисс Лесситер крупно повезло, что осталась жива.

— Джуди? А она-то при чем?

— Она приходила к коттеджу, пока Кэтрин была у вашей подруги. Она видела Майкла через окно. Она не знала только, что там у него еще и собака. Если бы она постучала и собака залаяла бы…

— Бедная девочка. Боюсь, несчастье написано ей на роду. Есть такие люди…

— Да, — кивнул Барнеби. — Лэйси воспользовались ею, как любым другим, кто попадался им на дороге. Например, оказалось очень полезным, чтобы Майкл провел с ней тот день, когда убили миссис Рейнберд. Я помню, как мой сержант заметил тогда: «Ему повезло, что у него есть алиби». Но все было как раз наоборот, везением здесь и не пахло. Его алиби являлось важнейшим пунктом в их плане. И нож они спрятали в коттедже «Холли» не для того, как я вначале подумал, чтобы в убийстве обвинили Лэйси, а для того, чтобы отвести подозрения от настоящего убийцы, но подставить того, кто точно был не виновен и о чьей невиновности убийца точно знал. И чью невиновность можно было доказать.

Даже если бы Джуди не позвонила Майклу Лэйси, он позвонил бы ей сам, что и предполагали его первые слова, сказанные ей: «Я как раз хотел тебе позвонить».

И естественно, работать он должен был у Лесситеров, чтобы убийца мог спокойно подложить в коттедж нож. Потом, согласно тому, что написано в письме, аноним должен был посоветовать полиции проверить коттедж. Но тут их опередила миссис Куин.

— Какой же это все-таки риск! Расхаживать в одежде брата среди бела дня!

— Ну, конечно, она прошла из коттеджа прямо через лес и заросли кустарника. Если бы кто-то попался ей на дороге, план пришлось бы срочно менять, но на расстоянии, с убранными под кепку волосами, она вполне могла сойти за Майкла.

— У которого было прочное алиби?

— Совершенно верно. Да, рисковали они достаточно, но миссис Рейнберд дала им времени только до свадьбы.

— А потом пригрозила раструбить о них во всеуслышание.

Барнеби улыбнулся. Кажется, ему будет не хватать Люси Беллрингер.

— Вроде того.

— Но ведь Дэннис тоже не стал бы молчать? Особенно после того, что случилось с матерью? Что они собирались делать с ним?

— От Дэнниса должен был избавиться Майкл. На самом деле, его спасло только то, что он появился дома на полчаса раньше обычного. Мы встретили Лэйси в кустах за домом. Он сделал вид, что просто идет в паб, но теперь мы знаем, что на самом-то деле он обязан был обеспечить, чтобы юный Рейнберд ненадолго пережил свою мать.

— Они, наверное, совсем голову потеряли.

— Точно. В противном случае они бы осознали, что, если Кэтрин увидят, пусть даже издалека, это может испортить всю игру. Потому что кто еще из нашего узкого круга подозреваемых по телосложению и росту похож на Майкла Лэйси?

— Но она-то тоже должна была позаботиться об алиби?

— В некотором роде. Она сказала, что ходила за грибами. Я действительно видел у них на кухне корзину с грибами. И они были свежие. Я их даже понюхал. Но у нее точно не было времени на то, чтобы собрать их, совершить убийство, вымыться, переодеться и так далее. А вот Майкл мог их собрать раньше в тот же день и оставить для нее в коттедже «Холли»…

— А-а-а… — протянула мисс Беллрингер. — Так вполне могло бы быть.

— После того, как она смыла с себя кровь, — Барнеби вдруг явственно представил девушку, умопомрачительно прекрасную и чистую в своем белом платье, — она выскользнула из бунгало, естественно, первым делом проверив, свободен ли путь, через главный вход, и после этого постучала в дверь, громко, чтобы привлечь к себе внимание. Миссис Суини услышала стук и видела, как Кэтрин оставила грибы на ступеньках и ушла, так что само собой предполагалось, что перед этим она пришла к дверям.

— А как же одежда… кепка и все прочее? И вы еще что-то говорили про плед. Вы выяснили, что с этим всем стало?

— О да… плед лежал свернутым под задним садовым забором. Майкл забрал его после того, как ушел от Лесситеров, и вернул обратно в пруд. А одежду она просто унесла с собой в корзинке под грибами, корзина весьма вместительная. А когда я увидел ее на кухне, грибов в ней было точно не больше половины, так что место на одежду оставалось. Она пошла в коттедж «Холли», спрятала там орудие убийства, более чем удачно, как оказалось, окровавленную одежду временно припрятала в лесу и вернулась в Тай-хауз.

— Это вы о чем? Насчет орудия?

— А у нас имелся ордер на обыск коттеджа. И если бы она убрала нож в какой-нибудь ящик на кухне или в его спальне, мы бы, вероятно, не стали бы вообще тогда заходить в студию, комнату, которая была критически важной.

— Но ведь они должны были думать, что вы обыщете весь дом. Разве нет, господин инспектор? Так же положено? Или я ошибаюсь?

— Как правило, да, но Лэйси специально пустился в бегство, чтобы увести нас от дома, — потом я это понял. И я успел вскользь взглянуть на студию. Там все выглядело в полном порядке. Но когда мы выезжали из деревни, нашу машину заметила Кэтрин. Брат изобразил скованными руками рамку вокруг своего лица и крикнул: «Меня подставили!» Я подумал, что это просто бравада, ничего более. Но на самом деле это было сообщение для нее. Он изобразил рамку, а что может быть в рамке? Правильно, картина. И почему он оставил коттедж, в котором находилось фактически все, что он написал за свою жизнь, все, что было ему дорого, незапертым, да еще и притворился, что вообще никогда его не запирает? Потому что требовалось что-то убрать из студии, а если бы что-то исчезло из дома, пока он был пуст и заперт, стало бы очевидно, что это сделала Кэтрин, поскольку ключ имелся только у нее. А так выходило, что это мог быть кто угодно.

— Да… Понимаю. Но что же им нужно было оттуда вынести? Картину? Что на ней могло быть такого важного?

Барнеби допил свой виски и откинулся на спинку кресла, не зная, как лучше сформулировать ответ на этот вопрос. Он представил картину, вспомнил возглас Троя: «Но кто это?!» Вспомнил тот почти физически ощутимый удар в солнечное сплетение, который почувствовал, взглянув на мольберт. Он вполне понимал недоумение Троя. Потому что Кэтрин Лэйси на этом холсте была практически неузнаваемой. Это была самая эротичная картина из всех, что ему приходилось видеть. Девушка изображалась распростертой на двуспальной кровати, и каким-то образом чувствовалось, что художник запечатлел момент после секса. И при этом в манере не чувствовалось отстраненности или расслабленности. Холст дышал энергией. Кожа модели лоснилась от пота; руки и ноги были напряжены, словно она готовилась соскочить с картины. В ней виделось что-то хищное. И что-то слегка злобное. Барнеби пришло на ум сравнение с самкой богомола, манящей и смертельно опасной. Женщина на картине казалась во всех смыслах больше, чем та Кэтрин, которую он знал. Крепкая, сильная шея, налитые груди, прекрасный изгиб живота…

Но возглас Троя вызвало лицо на портрете. Это было лицо менады. Влажные яркие губы растянулись в жестокой улыбке — жадной, влекущей и яростной. Глаза сверкали похотливым удовольствием. Узнаваемы были только волосы, да и те словно жили собственной жизнью, сплетаясь и извиваясь, словно змеи в логове. Барнеби казалось, что в любой момент она может спрыгнуть из холста и сожрать его.

Мисс Беллрингер повторила свой вопрос. Барнеби, сознавая, что воспоминания заставили его покраснеть, наконец ответил:

— Это был портрет его сестры, при взгляде на который оставалось мало сомнений в истинной природе их отношений.

«Ничего удивительного, — подумал он, — что узкая кровать всегда выглядела нетронутой и аккуратной. Вероятно, она вообще не ложилась на нее с тех пор, как уехала миссис Шарп». И теперь он понимал, почему Кэтрин не перебралась в другую спальню, которая была просторней, чем ее собственная.

— Какими изобретательными они были. И к какому страшному концу пришли.

— Да. Как это ни странно, мой сержант еще в начале расследования сказал кое-что, что могло бы послужить подсказкой, если бы только у меня хватило сообразительности обратить на это внимание. Он заметил, что миссис Лесситер никогда не упускает случая сказать что-нибудь нелицеприятное о Лэйси, и произнес: «Это будет не впервые, когда замужняя женщина на людях делает вид, что терпеть не может своего любовника, чтобы запудрить всем мозги».

— Они выглядели весьма убедительно.

— Угу. Но был один эпизод, с которым я застрял. Мы с Троем…

— Этот молодой человек мне все равно не слишком симпатичен.

Барнеби неопределенно улыбнулся и продолжал:

— Мы шли по дорожке к коттеджу «Холли» и стали невольными свидетелями страшной ссоры между Лэйси. И потом, когда я решил, что они виновны, я никак не мог увязать этот кусок с общей картиной. Зачем продолжать разыгрывать без свидетелей ту же пьесу, которая предназначалась исключительно для публики? Это выглядело совершенно бессмысленным. Я даже боюсь, что эта сцена замедлила мое приближение к верным выводам. Но когда мы возвращались из Сент-Леонардса, я заметил, как мой сержант глядит в зеркало заднего вида, и понял, что та сцена была разыграна специально для меня. Потому что, несмотря на то что мы находились за высокой изгородью и не могли их видеть, они заметили нас благодаря зеркалу, которое установлено рядом с парковкой.

После длительной паузы мисс Беллрингер проговорила:

— Так значит… это он и был? Последний кусочек головоломки?

Барнеби осушил свой бокал и спрессовал последние остававшиеся на тарелке крошки пирога в аккуратный комок. Ему казалось, что прошло гораздо больше двух недель с того момента, как его собеседница впервые появилась у него в кабинете, роясь в своей необъятной сумке и глядя на него блестящими глазами. Что это она только что сказала? Последний кусочек? Наверное, так оно и есть. А смутное ощущение, что где-то все-таки остался какой-то свободный конец, проистекает только из его врожденной неспособности поверить в аккуратность природы.

Говорить больше было не о чем. Он встал. Люси поднялась следом за ним и протянула ему руку.

— До свидания, господин старший инспектор. Мне было очень интересно с вами работать. Просто не представляю, как теперь смогу вернуться к обычному скучному времяпрепровождению.

Барнеби пожал ей руку и абсолютно искренне ответил:

— Не могу поверить, что рядом с вами что-то способно долго оставаться скучным.

На пути к стоянке, где он оставил «орион», показалось приходское кладбище, он замедлил шаг и в конце концов развернулся и зашел туда. Обогнув церковь, инспектор проследовал через проем в зеленой изгороди к тому месту, где на фоне травы выделялась желтая глина свежих могил.

Одна была завалена цветами, все еще свежими и яркими; на другой венки уже убрали, оставив лишь вазу с темно-красными розами, источавшими легкий сладковатый аромат. Простой каменный памятник уже установили. На нем значилось:


«ЭМИЛИ СИМПСОН

Дорогая подруга

1906–1987»


Барнеби постоял в тени тисов и послушал грачиный галдеж, потом повернулся и быстро зашагал прочь.


Обед подходил к концу. Калли привезла с собой просто неприличное разнообразие всяческой еды. Чешуа из курицы. Брокколи. Свежие помидоры. Кресс-салат. Здоровенный ломоть глочестерского сыра и лимонный пирог. И коробочку итальянских конфет, чтобы посмаковать с кофе. Желудок Барнеби, разрывающийся между недоверием и восторгом, тихонько урчал.

Калли вылила себе в бокал последние капли «Кот де Гасконь» и провозгласила:

— Ну, за нас с вами!

— А я бы выпил за Беатриче, — отозвался Барнеби. Калли как раз заканчивала репетировать эту роль в спектакле «Много шума из ничего» и даже на длинные каникулы отказалась уезжать из Кембриджа, чтобы иметь возможность сыграть ее.

В ее манере одеваться вроде бы несколько снизился градус экстравагантности, хотя она по-прежнему выглядела нарочито театрально. На этот раз дочь явилась домой в мужском костюме с жилетом, сшитым на заказ в стиле начала пятидесятых из ткани в серо-белую полоску. Ее волосы, цвета тернового джина, были подстрижены «под мальчика». К лацкану пиджака был прицеплен монокль. Она выглядела агрессивно, сексуально и, из-за своего юного возраста, очень трогательно. Барнеби подумал, что она, кажется, немного смягчается. Он не обсуждал с Джойс завершение дела Симпсон, специально дожидаясь приезда Калли, чтобы за семейным обедом рассказать все сразу обеим. Дочь выслушала его очень благосклонно, внимательно и задумчиво. А сейчас Джойс напомнила об этом.

— Мне всегда казалось, что… м-м-м… такого рода вещи… ну, понимаешь… происходят только в… ну как сказать… в бедных семьях.

— Мам, ну что ты мямлишь. Если ты имеешь в виду рабочий класс, так прямо и скажи. Но это в любом случае не так. Масса примеров из жизни и из литературы таких отношений между братьями и сестрами из самых что ни на есть аристократических семей. — Калли откусила кусочек конфеты. — Как бедняжка Аннабелла.

— Что? — переспросил Барнеби, очень аккуратно опуская чашку на блюдечко. — Вернее, кто?

— Аннабелла. Ну, ты же помнишь… в «Как жаль…»

— Нет. Напомни, пожалуйста!

— Ну папа… Я для этой роли из кожи вон лезла… это же была моя первая большая роль!.. Мы в ADC220 ставили «Как жаль, что она блудница»221 Форда. Ты, между прочим, присутствовал на премьере, а теперь оказывается, что уже ничего не помнишь!

Да. Теперь он вспомнил. Темную сцену, озаряемую внезапными вспышками факелов. Роскошные костюмы и размалеванные лица, вырывающиеся из теней. Жуткие образы смерти. Его дочь в белом платье, залитом кровью; кинжалы, снова и снова вонзающиеся в живую плоть; трепещущее сердце на острие ножа. Ужас за ужасом, сцены, словно предсказывающие гибель и разрушение, которые он так недавно видел в «Транкилладе». И над всем этим, на переднем плане, трагическая, горькая, запретная страсть Аннабеллы и ее брата Джованни. Барнеби представил маленький телефонный столик в коттедже «Улей» со стопкой книг на нем. «Достижения садоводства», Шекспир, «Золотая сокровищница». И сборник якобитских пьес.

Калли заговорила точно в полусне, хрипло, надрывно, голосом, трепещущим от невысказанного горя:

— Едина душа, едина плоть, едина любовь, едино сердце, едино все…

Барнеби смотрел на нее с отеческой гордостью и обожанием. Потом снова взял чашку.

— Да, — произнес он. — Теперь точно все понятно.

К.ГРЭМ «ПРИЗРАК В МАШИНЕ»

Глава первая

Такая тетка, какая была у Мэллори Лоусона, найдется одна на миллион. Во время школьных каникул ее просторный дом и наполовину запущенный сад становились ареной для незабываемых игр. Казалось, интуиция подсказывала тете Кэри, когда племяннику хотелось побыть одному, а когда ему требовалась компания. Она постоянно кормила его жирными высококалорийными блюдами; знай это мать Мэллори, она от ужаса упала бы в обморок. Часто перед его отъездом тетка совала ему в карман столько денег, сколько он не заработал бы за целый год, моя родительскую машину. Но самым запоминающимся ее поступком оказался следующий: когда Мэллори исполнилось четырнадцать лет, Кэри заставила его выкурить до конца одну из своих гаванских сигар «Коиба». После этого мальчишку вырвало так, что он больше никогда даже не помышлял прикоснуться к табаку.

А теперь эта старая леди мирно умерла во сне на восемьдесят девятом году жизни. Чуткая и всепонимающая тетушка сделала это как раз тогда, когда душевное и физическое здоровье ее любимого племянника находилось под угрозой. В тот период — и долго после него — Мэллори думал, что наследство тети Кэри помогло ему сохранить рассудок. И, возможно, даже жизнь.

Известие о смерти тетушки пришло в самый разгар семейной размолвки. Жену Мэллори Кейт сильно волновало поведение дочери; многих родителей это тревожит даже тогда, когда их дети становятся взрослыми. Это бремя легло исключительно на ее плечи. Мэллори, баловавший дочку с самого ее рождения, оказался на редкость бесхребетным для того, чтобы сделать ей хоть малейшее замечание.

Полли только что окончила второй курс Лондонской высшей школы экономики по специальности «Финансы и бухгалтерия». Хотя дом Лоусонов находился от места ее учебы всего в пятнадцати минутах езды на метро, она настояла на том, что будет жить отдельно. На первом курсе она обитала в общежитии, но после летних каникул нашла квартиру в Долстоне, которую снимала вместе с подругами. Денег ей хватало на то, чтобы платить за еду и жилье; при этом даже оставалась скромная сумма на карманные расходы.

В первые двенадцать месяцев родители видели Полли редко. Мэллори очень обижался, но Кейт понимала дочь. Девочка стояла на пороге новой жизни, и Кейт радовало, что она не боится окунуться в нее с головой. Полли была умной, очень хорошенькой и уверенной в себе. Фигурально выражаясь, плавать она умела. Но материальная независимость — совсем другое дело. Из-за этого и разгорелся сыр-бор.

Судя по всему, Полли не собиралась успокаиваться. Она нашла квартиру с двумя спальнями в Шордитче и собиралась сдавать ее внаем. Агентство хотело получить задаток за три месяца и плату за квартал вперед.

— А где будешь спать ты сама? — поинтересовалась Кейт.

— Там есть место для матраса, который на день можно скатывать. В Японии все так делают. — Полли, не отличавшаяся терпением, испустила тяжелый вздох. Дискуссия, продолжавшаяся уже полчаса, оказалась труднее, чем она ожидала. Вечно мать все портит… — И не смотри на меня такими глазами. Можно подумать, я собираюсь ночевать на берегу Темзы!

— А мебель там есть?

— Нет…

— Значит, тебе понадобятся дополнительные расходы на…

— О господи, я хочу сэкономить ваши деньги!

— Полли, не разговаривай так с матерью. — Брови Мэллори сошлись на переносице, пальцы нервно теребили манжеты рубашки. — Она волнуется за тебя.

— Разве ты не понимаешь, что вам больше не придется платить за мою квартиру?

— Так ты делаешь это для нас?

— Не надо смеяться!

Кейт была готова откусить себе язык. «Зачем я так себя веду?» — думала она. Мэл оказался куда терпеливее. Он почти всегда сдавался и получал в награду от дочери объятия и поцелуи. Но стоило Кейт слегка покритиковать дочь или попытаться добиться хотя бы минимального соблюдения порядка и дисциплины, как Полли начинала говорить, что мать ее не любит. Так повелось с раннего детства. После чего Кейт приходилось идти на попятную. Реплика оказалась неуместной. Она хотела извиниться, но тут заговорил Мэллори.

— Кстати, о мебели…

— Кстати, о мебели! Я не собираюсь покупать ее в «Хилс»222. Найду что-нибудь на аукционах и распродажах.

— Ты не сможешь брать с людей по двести фунтов в неделю за какую-то паршивую койку…

— Это не койки! — Полли остановилась, сделала глубокий вдох и сосчитала до десяти. — Я же вам говорила, это будет квартира, которую снимают совместно!

Кейт заколебалась. Она всегда считала, что квартиры, снимаемые совместно, обходятся дешевле, чем койки. Кроме того, люди обычно требуют плату за месяц вперед…

— Вы понятия не имеете, как живут те, кто скрывается от кредиторов. Иногда они бросают потрясающие вещи.

— Нам нужно посмотреть на эту твою квартиру, — сказала Кейт.

— Зачем? — Видя, что мать сдала позиции, Полли усилила натиск. — Мне нужно всего-навсего паршивых десять тысяч. Я верну их. Если хотите, с процентами.

— Не говори глупостей.

— А вам-то что? Это будут не ваши деньги.


Кэролайн Грэм (род. 1931) — одна из самых известных английских писателей, сценаристов и драматургов XX столетия. Ее первый роман об инспекторе Барнеби «Убийства в Бэджерс-Дрифт» был признан Ассоциацией авторов детективов одним из сотни лучших детективных романов всех времен. И в настоящее время по нему, а также по другим известным романам из этого цикла снят популярнейший телесериал «Чисто английское убийство».


Бэджерс-Дрифт — тихая английская деревушка, где жила всеми любимая пожилая дама Эмили Симпсон. Однако мирная прогулка по близлежащему лесу неожиданно стала последней в ее жизни. Местный врач считает смерть мисс Симпсон вполне естественной, но ее подруга Люси Беллрингер в этом не уверена. Ей удается убедить старшего инспектора Барнеби, поначалу тоже не относившегося всерьез к ее подозрениям, заняться расследованием…

КЭРОЛАЙН ГРЭМ

СМЕРТЬ ЛИЦЕДЕЯ

Берил Арнолд, с любовью

Питер Шеффер

АМАДЕЙ

Действующие лица и исполнители:

Вентичелли — Клайв Эверард, Дональд Эверард

Лакей Сальери — Дэвид Смай

Кухарка Сальери — Джойс Барнаби

Антонио Сальери — Эсслин Кармайкл

Тереза Сальери — Роза Кроули

Иоганн-Килиан фон Штрак — Виктор Лейси

Граф Орсини-Розенберг — Джеймс Бейкер

Барон ван Свитен — Билл Ласт

Констанция Вебер — Китти Кармайкл

Вольфганг Амадей Моцарт — Николас Брэдли

Мажордом — Энтони Чаллис

Иосиф Второй, император Австрийский — Борис Кент

Катерина Кавальери — Сара Питт-Кейли

Жители Вены — Кенни Бэдел, Кевин Лэтимер, Ноэл Армстронг, Алан Хьюз, Люси Митчелл, Гай Кэтчпоул, Фиби Гловер

Сценография — Эйвери Филиппс

Освещение — Тим Янг

Костюмы — Джойс Барнаби

Заведующий постановочной частью — Колин Смай

Помощник режиссера — Дирдре Тиббс

Режиссер-постановщик — Гарольд Уинстенли

Занавес поднимается

— Нельзя перерезать горло и обойтись без крови.

— Разумеется. Публика жаждет крови.

— Не соглашусь. В лондонской постановке никакой крови не было.

— А, со Скофилдом223, — пренебрежительно буркнул Эсслин. — Слишком манерно.

В ЛТОК — Любительском театральном обществе Каустона — ставили «Амадея». Репетиции шли полным ходом. Оба Вентичелли знали свои роли почти наизусть, к выходным ожидался камин для Шенбруннского дворца, а Констанция наконец-то совсем уже собралась приступить к заучиванию пары-тройки своих реплик, хотя по-прежнему смутно представляла себе, в каком порядке они следуют. Кроме того, предстояло решить нелегкий вопрос, каким образом Сальери должен будет перерезать себе горло, чтобы вышло наиболее эффектно. Тим Янг, единственный член общества, брившийся по старинке, обещал сегодня принести опасную бритву. Но он еще не появлялся.

— Но ведь кровь не проблема… эм-м… В смысле, ингредиенты, из которых ее делают, легко достать. Помню, в Королевском Шекспировском театре…

— Разумеется, Дирдре, ингредиенты, из которых делают кровь, легко достать, — огрызнулся Гарольд Уинстенли, которого раздражало любое упоминание о Королевском Шекспировском театре. — Полагаю, никто из присутствующих не сомневается, что их легко достать. Я просто пытаюсь быть чуточку оригинальнее… отойти от привычных стереотипов. Comprenez?224 — Он внимательно оглядел собравшихся, явно ожидая восторгов по поводу нечеловеческого терпения, с которым он выслушивает такую откровенную чушь. — Кстати, если речь зашла о привычках, то не пора ли нам выпить кофе?

— Да, извините. — Дирдре Тиббс, сидевшая на сцене, по-девичьи обхватив руками колени, вскочила на ноги.

— Тогда поживее.

— Если, по-вашему, Скофилд манерен, — сказал Дональд Эверард, возвращаясь к уничижительному замечанию Эсслина, — то как насчет Саймона Кэллоу?225

— Да, как насчет Саймона Кэллоу? — выкрикнул его брат-близнец.

Дирдре оставила их поносить выдающихся актеров сколько душе угодно и направилась из зала в буфет. Дирдре считалась помощником режиссера. На предыдущих постановках она выполняла всякие мелкие поручения, но несколько недель назад, пропустив для храбрости пару стаканчиков мартини, робко попросила у правления общества обсудить возможность ее повышения. К ее радости, они проголосовали в ее пользу, пусть и не единодушно. Но радость была недолгой, поскольку ее теперешние обязанности, как оказалось, ничем не отличались от тех, которые она выполняла в театре Лэтимера и раньше. Гарольд (как он сам говорил) не терпел никаких возражений, когда дело касалось постановочных вопросов, и ее немногочисленные робкие суждения либо пропускал мимо ушей, либо разносил в пух и прах.

В буфете она сняла кружки с крючков и крайне осторожно, чтобы чего доброго не звякнуть, расставила их на подносе, потом тонкой струйкой пустила воду из крана и наполнила чайник. Гарольд, считавший, будто он один стоит доброго десятка умных голов, при малейшем шуме мгновенно терял весь творческий настрой.

Конечно, с грустью признавала Дирдре, в режиссуре он знает толк. Двадцать лет назад он выступал на сцене в Файли, на протяжении одного летнего сезона ставил спектакли в Майнхеде и участвовал в премьерных гастрольных представлениях «Паутины»226 (с первоначальным лондонским составом). Такому опытному человеку не возразишь. Хотя кое-кто и пытался. Особенно новички, которые еще имели собственное мнение и не сразу разбирались в исторически сложившейся иерархии. Впрочем, их было немного. Отбор в ЛТОК был жестким. Николас, игравший Моцарта, тревожно ожидал результатов прослушивания в Центральную школу сценической речи и актерского мастерства. Он изредка возражал. Эсслин не возражал никогда. Он внимательно выслушивал все, что говорил Гарольд, а потом играл в своей обычной пресной манере. Гарольд мирился с неуступчивостью одного человека и утешался тем, что все остальные ходили у него по струнке.

Дирдре всыпала в кружки дешевого растворимого кофе и сухого молока, потом налила кипятку. Кое-где на поверхность всплыли один-два белых комочка, и она принялась судорожно давить их ложечкой, попутно пытаясь вспомнить, кому класть сахар, а кому — нет. Лучше взять с собой пачку и спросить. Она тихонько вернулась в зал, с трудом удерживая в равновесии тяжелый поднос. Эсслин завел разговор об Иэне Маккеллене227:

— Совершенно вопреки здравому смыслу, меня увлекли его актерские потуги. А ведь он от начала до конца только и делал, что выставлял себя напоказ и пытался вызвать всеобщее восхищение.

— Но я думал, — сказал Николас, невинно округлив серые глаза, — что в этом и есть смысл игры.

Братья Эверарды, которые всегда беззастенчиво поддакивали исполнителю главной роли, один за другим воскликнули:

— Я точно знаю, что имеет в виду Эсслин.

— Я тоже. Маккеллен всегда оставлял меня равнодушным.

Дирдре встряла со своим вопросом насчет сахара.

— Милочка, пора бы уже запомнить, — сказала Роза Кроули, — мне самую малость. — Она говорила с хрипотцой, растягивая слова. Играла она госпожу Сальери, свою самую скромную роль по сравнению с предыдущими, но в «Амадее» других возрастных женских ролей не было. Понятное дело, служанки и престарелые жительницы города во внимание не принимались. — Ты уже столько репетиций подкрепляешь наши силы, — продолжала она. — Не знаю, как тебе это удается. — Роза слегка вздохнула. К Дирдре она по определению благоволила, поскольку знала, что великодушие к статистам и помощникам режиссера — признак настоящей звезды. Она просто хотела, чтобы Дирдре была немного порасторопнее. Роза с лучезарной улыбкой взяла у нее свою кружку с отбитыми краями. — Спасибо, дорогая.

Дирдре едва заметно скривила губы. «И правда, — подумала она, — если у тебя талия, как у белого кита, то и самой малости будет слишком много». К ее пущей досаде, Роза была одета в длинную шубу, которую она (Дирдре) купила в магазине Оксфэма для постановки «Вишневого сада». После заключительного спектакля эта шуба так и не вернулась обратно в гардеробную.

— О господи! — Гарольд посмотрел в свою голубую, покрытую глазурью кружку, на которой сбоку красным лаком для ногтей было выведено «Г. У. (реж.)». — Опять этот крысиный помет! Кто-нибудь может раздобыть настоящего молока? Пожалуйста! Разве это так сложно?

Дирдре раздала оставшиеся кружки, поочередно протягивая пачку сахара и избегая взгляда Гарольда. Если нужно настоящее молоко, пусть кто-нибудь привезет его на машине. Она и без того таскает на репетиции кучу всякого барахла.

— Мне не очень нравится вся эта затея с опасной бритвой, — сказала сидящая на полу Констанция Вебер, возвращаясь к основному предмету спора. — Не хочу, чтобы ребенок родился без отца. — Она с кислой миной заглянула в кружку и прислонилась к мужниному колену.

Эсслин улыбнулся и оглядел присутствующих, как будто извиняясь за глупость своей жены. Потом нежно провел ногтем указательного пальца по ее шее и пробормотал:

— Чик-чик — и готово!

— С этой кровью еще одна проблема, — сказала Джойс, ответственная за костюмы, шумовые эффекты, а в самом спектакле игравшая роль кухарки. — Каждый вечер к следующему спектаклю сорочку Эсслина придется стирать и утюжить. Надеюсь, сорочек будет несколько.

— Molto costoso228, дорогуша! — вскричал Гарольд. — Я, знаешь ли, денег не печатаю. Брать напрокат костюмы для главных героев — и так сплошное разорение. А Питеру Шефферу заблагорассудилось всех десятерых слуг нарядить в костюмы восемнадцатого века…

Джойс невозмутимо села на место, взяла украшенную тесьмой юбку Катерины Кавальери и принялась подшивать подол. Во время репетиций любого спектакля Гарольд рано или поздно заговаривает, какие большие у них траты, но если та или иная вещь нужна позарез, то деньги всегда находятся. Джойс не раз задумывалась, не из собственного ли кармана он их берет. Богачом он явно не был (владел небольшим бизнесом по импорту-экспорту), но полностью вкладывался в театральное искусство телом, душой, умом и сердцем, так что никто из них не удивился бы, что и все свои средства он вкладывает туда же.

— Не завидую Саре, ведь ей придется ходить в такой тяжелой юбке, — проскрипела Роза, глядя на Джойс. — Помню, когда я играла Раневскую…

— Скоро будет готов мой набрюшник, Джойс? — спросила вторая миссис Кармайкл, заслужив множество благодарных взглядов.

Все были готовы разбегаться по углам, стоило Розе заговорить о том, как она играла Раневскую. Или фру Альвинг. Или фею Карабос.

— А музыка? — спросил Николас. — Когда у нас будет музыка?

— Когда в сутках будет сорок восемь часов, — выпалил Гарольд. — Если, конечно, — он насмешливо подмигнул при такой нелепой мысли, — вы сами этим не займетесь.

— Запросто.

— Что?

— Я не против. Все музыкальные фрагменты я знаю. Вопрос только за…

— Не в вопросах дело, Николас. Любой уважающий себя режиссер должен самолично обдумывать каждую мелочь в своей постановке. А если позволишь всякому встречному-поперечному поступать по собственному усмотрению, то можно сразу отказываться от должности. — За все время, пока Гарольд был режиссером, никто ни разу не усомнился в его праве командовать всеми. — А на твоем месте, Китти, я бы лучше волновался не о набрюшнике, а о роли. Чтобы ко вторнику она у тебя от зубов отскакивала. Понятно?

— Я постараюсь, Гарольд. — Китти немного шепелявила. Звук «с» выходил у нее похожим на «ш». Это милое жеманство, а также светлые кудри, ровный персиковый цвет лица и пухлые губки бантиком придавали ее облику такое детское обаяние, что никто не замечал, насколько не согласуется все это с колючим взглядом голубых глаз. Когда она говорила, ее красивая грудь поднималась и опускалась чуть быстрее, как будто Китти страстно желала угодить своим собеседникам.

Гарольд строго посмотрел на нее. У него просто в полове не укладывалось, когда кто-нибудь, имеющий отношение к ЛТОК, каждую минуту бодрствования не посвящал текущей постановке. Сам присутствовал в театре, а мыслями был далеко. Эйвери однажды сказал, что, будь это в силах Гарольда, он всем велел бы видеть во сне театр Лэтимера. «А уж у Китти, — подумал Гарольд, — свободного времени предостаточно». Он спросил про себя, что она делает целыми днями, а потом понял, что задал этот вопрос вслух. Китти стыдливо потупилась, как будто у нее спросили что-то неприличное.

Дирдре принялась собирать кружки. В нескольких еще был кофе, но никто не отстаивал своего священного права допить его. Она глядела в сторону, когда брала кружку у Китти, потому что Эсслин, оставив шею жены в покое, запустил пальцы ей под блузку и принялся рассеянно там шарить. Роза Кроули, возмущенная поведением бывшего мужа, тоже глядела в сторону, заливаясь гневным румянцем. Гарольд, по своему обыкновению не замечавший драм, которые разыгрывались за пределами сцены, обратился к художнику-декоратору:

— Куда запропастился Тим?

— Не знаю.

— Но тебе не помешало бы знать. Ты с ним живешь.

— Если живешь с человеком, — возразил Эйвери, — от этого у тебя не появляются экстрасенсорные способности. Когда я уходил, он возился со своими бумагами и сказал, что будет в течение часа. Так что ваши предположения на этот счет ничуть не уступят моим.

Эйвери говорил совершенно невозмутимо, но на самом деле его снедало страшное беспокойство. Он места себе не находил, когда не знал, где сейчас Тим, чем он занят и с кем. Каждая секунда, проведенная в неведении, казалась ему целым годом.

— А я сегодня долго не останусь, — добавил он. — У меня в духовке мясное рагу.

— Мясное рагу надо готовить на медленном огне, — вмешалась костюмерша.

По счастью, среди присутствующих не было Тома Барнаби, иначе он был бы безмерно потрясен, услышав, в каком панибратском тоне его жена, чьи кулинарные провалы с каждым разом становились все грандиознее, обращается к человеку, знаменитому своим умением готовить. Члены ЛТОК всеми правдами и неправдами пытались напроситься на обед к Эйвери. Те, кому это удавалось, по целым неделям, сидя за гораздо более скромным столом, воскрешали в памяти испытанное ими наслаждение и гастрономическими воспоминаниями делились чрезвычайно скупо.

Эйвери решительно ответил:

— Медленный огонь, дорогая Джойси, нужно вовремя погасить. Слишком уж тонкая грань между превосходным мясным рагу, каждый кусочек которого существует сам по себе и при этом неотделим от единого целого, и слипшимся месивом.

— Почти как в театральной постановке, — пробормотал Николас и язвительно улыбнулся режиссеру.

Гарольд не заметил язвительности и важно кивнул в ответ.

— Ладно… — Колин Смай поднялся на ноги и принял деловую позу, как будто желая подчеркнуть свою значимость и в то же время отличие от прочих актеров. — Кое-кому из нас есть чем заняться.

Отпустив эту колкость, он немного подождал, чтобы окружающие оценили ее в полной мере. Он был одет в джинсы и клетчатую рубашку, его коротко подстриженные жесткие волосы торчали клочками в разные стороны и в сочетании с энергичной стойкой на чуть согнутых ногах делали его, как кто-то когда-то выразился, похожим на разъяренного фокстерьера, почуявшего добычу. Он направился за кулисы и многозначительно бросил через плечо:

— Если понадоблюсь, найдете меня на складе декораций. Там работы выше крыши, если кому-нибудь интересно.

Интересно никому не было, и вскоре до их ушей донесся одинокий и неприкаянный стук молотка. Над головой у них Дирдре включила горячую воду и с сердитым звяканьем принялась намывать кружки — после каждой такой помывки у кружек прибавлялось отколотых краев. Никто никогда ей не помогал, за исключением Дэвида Смая, который таким образом убивал время, дожидаясь, пока его отец доделает свою работу. Она понимала, что в своем положении виновата сама, и это злило ее сильнее обыкновенного.

— Ладно, подождем Тима еще минут пять, — сказал император Иосиф, сидевший в заднем ряду партера, — а потом продолжим без него.

— Как знаете, — ответил Эсслин. — А я не намерен продолжать, пока мы не решим эту практическую задачу. Вы скажете, что таким вопросом можно заняться в последнюю минуту…

— Ничего себе в последнюю, — пробормотала Роза.

— …но я считаю, что к его решению мы должны подойти сплоченными рядами. («Можно подумать, — заметил про себя Николас, — будто мы собираемся штурмовать Барбикан229».) Видит бог, страшновато играть такую большую роль. («Зачем же вы тогда за нее взялись?») Но, в конце концов, неудавшееся самоубийство Сальери — ключевая сцена всей пьесы. Поэтому мы должны провести ее не просто хорошо, но блестяще.

Николас, ключевой сценой всей пьесы считавший смерть Моцарта, сказал:

— Придумал — возьмите электробритву!

— Господи! Если это такая…

— Ладно, Эсслин. Не кипятитесь, — удержал Гарольд своего вспыльчивого премьера. — А ты, Николас…

— Извините. — Николас ухмыльнулся. — Я просто пошутил.

— Ты пошутил неудачно, Нико, — высокомерно промолвил Эсслин, — впрочем, как и всегда. Не говоря о твоем…

Он уткнулся губами в золотистые локоны, нежно вьющиеся вокруг шеи Китти, и окончание его фразы никто не расслышал. Но все догадались, о чем речь…

Николас побледнел. Несколько мгновений он молчал, а потом заговорил чрезвычайно сдержанно, тщательно подбирая слова.

— Может быть, со стороны и не заметно, но меня эта проблема очень волнует. В конце концов, если Эсслину не хватит времени, чтобы научиться управляться с этим реквизитом, то и вся постановка будет выглядеть совершенно любительской.

Среди собравшихся пробежал недовольный ропот. Гарольд вскочил на ноги и в бешенстве уставился на своего Моцарта.

— Постарайся не произносить этого слова в моем присутствии — ладно, Николас? В моих постановках никогда не бывает ничего любительского.

Произнося столь решительную отповедь, Гарольд немного погрешил против истины. Все члены общества гордились своим, как наивно полагали, высоким профессионализмом, но если бы они прислушались к голосу недоброжелательной критики, то оказались бы обычными любителями, которые большую часть времени заняты на работе и каким-то чудом успевают заучивать слова, не говоря уже об обдумывании роли. Своим неловким замечанием Николас вызвал всеобщее недовольство и теперь явно сгорал от стыда. Но не успел он раскрыть рта, чтобы исправить оплошность, как двери распахнулись и вошел Тим Янг. Он стремительно подошел к ним — высокий мужчина в темном пальто-кромби и шляпе-борсалино, с небольшим свертком в руке.

— Извините, я задержался.

— Где ты был?

— Сначала заканчивал писанину… А потом начал трезвонить телефон. Знаете, как это бывает.

Тим обращался скорее ко всем присутствующим, а не к Эйвери, который тотчас же задал новый вопрос:

— Кто? Кто звонил?

Тим скинул пальто и принялся разворачивать сверток. Все столпились вокруг. Упаковано было очень тщательно. Два слоя блестящей оберточной бумаги и еще два — мягкой ткани. Наконец взорам предстала бритва. Тим раскрыл ее и положил себе на ладонь.

Бритва была очень красива. На изящно изогнутой ручке из слоновой кости виднелась гравировка: «Э. В. Байерс. Мастер-ножовщик», а вокруг нее перламутром выложен венок из акантовых листьев и маленьких цветочков. Обратная сторона была гладкой, с тремя маленькими заклепками. Смертоносно отточенное лезвие сверкало и поблескивало.

Эсслин, памятуя о причине появления этой бритвы, сказал:

— На вид чертовски острая.

— Такая и должна быть! — воскликнул Гарольд. — Правдоподобие превыше всего.

— Безусловно, — подтвердила Роза, как показалось некоторым, слишком поспешно.

— Плевать я хотел на правдоподобие, — заявил Эсслин, протянув руку и осторожно взяв бритву. — Если ты думаешь, что я собираюсь размахивать этой штуковиной рядом с собственным горлом, тебе стоит подумать получше.

— Ты когда-нибудь слыхал об искусстве имитации? — спросил Гарольд.

— Да, я слыхал об искусстве имитации, — ответил Эсслин. — А еще я слыхал о Джеке Потрошителе, Суини Тодде и смерти от несчастного случая.

— К следующей репетиции я что-нибудь придумаю, — обнадеживающе сказал Гарольд. — Не волнуйся. Покамест запакуй ее обратно, Тим. Я хочу разобраться со вторым действием. Дирдре?

Молчание.

— Где она на сей раз?

— Думаю, еще моет посуду, — сказала Роза.

— Хорошенькое дельце! Я бы успел перемыть всю посуду, оставшуюся после обеда из четырех блюд на двадцать персон, за то время, пока она возится с полудюжиной кружек. Ладно… Вернемся к нашим баранам. Фиби, подай сюда мой режиссерский экземпляр.

Все скрылись за кулисами и разошлись по гримеркам, за исключением Эсслина, который стоял неподвижно и задумчиво разглядывал бритву. Гарольд подошел к нему.

— Pas de problème!230 — сказал он. — Научишься с ней управляться, только и всего. Гляди, я тебе покажу.

Он забрал бритву у Эсслина и попытался аккуратно ее закрыть. Вдруг лезвие с резким щелчком выскочило обратно. Гарольд присвистнул от неожиданности, а Эсслин издал долгий и удовлетворенный вздох.

— Что-то она у тебя капризничает, Тим! — крикнул Гарольд и весьма натянуто улыбнулся Эсслину. Потом закрыл бритву и дружески взял его за руку.

— Ну разве бывало, чтобы во время постановки возникла какая-нибудь трудность, а я бы с ней не справился? А? За все эти годы, что мы провели бок о бок?

Эсслин ответил настороженным взглядом, в котором проступало явное недоверие.

— Поверь мне, ты в надежных руках, — небрежно и вместе с тем значительно произнес Гарольд, стремясь тем самым подчеркнуть свою уверенность. — Беспокоиться не о чем.

Он говорил совершенно искренне, но его уверенность была, увы, совсем не к месту. Колеса уже завертелись. А о том, что еще только должно было случиться, он даже и не догадывался.

Действующие лица

В своей комнате над книжным магазином «Дрозд» Николас лежал на полу и выполнял упражнения для голоса по системе Сисели Берри231. Он исправно выполнял их утром и вечером, вне зависимости от того, рано ли вставал и поздно ли возвращался. Он добрался до упражнений для губ и языка, и комната наполнилась щелканьем и цоканьем. По счастью, слева и справа от него располагались похоронное бюро Брауна и мясная лавка, а таких соседей шум заботил в последнюю очередь.

Николас появился на свет девятнадцать лет назад и вырос в деревне на полдороге между Каустоном и Слау. В школе он считался способным учеником. Он довольно неплохо проявлял себя и в играх, и в учебе, а поскольку от природы обладал приятным нравом, то и друзей заводил без всяких сложностей. Он уже заканчивал среднюю школу и подумывал связать будущее с банковским делом или руководящей работой в промышленной области, когда произошло событие, навсегда изменившее его жизнь.

Одним из текстов к выпускному экзамену по английскому языку был «Сон в летнюю ночь». В просторном спортивном зале школы, где учился Николас, Королевская Шекспировская компания давала спектакль по этой пьесе. Билеты раскупили за два дня. Пошли на спектакль и несколько старшеклассников, в том числе Николас, которым двигало скорее любопытство, нежели что-то иное. Он никогда раньше не был в театре и в драматическом искусстве смыслил не больше, чем в фермерстве, добыче каменного угля или глубоководном рыболовстве. Оно существовало само по себе и не имело к нему никакого отношения.

Когда он пришел, спортзал полностью преобразился, и в нем толклось множество людей. Появилась сцена с ведущей на нее лесенкой, а на сцене — длинные столы, искусственная трава и металлическое дерево с золотыми яблоками. По полу были раскиданы большие подушки из ковровой ткани. На гимнастическом коне сидели пятеро музыкантов. Под потолком виднелась затейливая металлическая решетка с десятком осветительных ламп. Потом Николас заметил на возвышении в противоположном конце зала приземистого мужчину в вечернем костюме, с широкой красной лентой через плечо, с усыпанной драгоценностями звездой и медалями на груди. Он разговаривал с женщиной в темно-зеленом платье с турнюром, с бриллиантовыми серьгами в ушах и маленькой диадемой на голове. Вдруг он протянул ей руку, она положила свою руку в перчатке ему на запястье, и оба спустились с возвышения. Свет убавили, и начался спектакль.

Николас был очарован с первой минуты. Когда актеры внезапно появились на сцене, совсем близко, у него перехватило дыхание. Роскошные костюмы, цвета и очертания которых расплывались во время движений и танцев, ослепляли его своим блеском. Его захлестнули сильные, не поддающиеся анализу эмоции. И менялись они просто стремительно. Не успевал он проникнуться сочувствием к Елене, как поневоле смеялся над ее бестолковым гневом, а сцены между Титанией и Основой были столь чувственными, что его лицо заливала краска.

Он все время перемещался по залу. Сцену окружало красное веревочное ограждение, и он, встав к нему вплотную, словно бы очутился при дворе Тезея. Потом он вскарабкался на возвышение, чтобы посмотреть, как ликующая толпа эльфов и фей, подхватив Основу на руки, несет его к месту бракосочетания. Ослиная голова повернулась в его сторону, желтые глаза сверкнули, актер сладострастно взревел и приветственно вскинул мускулистую руку. Но этот безостановочный сверкающий поток танцев и движений, энергии и ритма иногда замирал. Оберон и Титания беспечно раскачивались на свисающих с потолка канатах и обменивались взглядами, исполненными жгучей ненависти, а потом неожиданно остановились и поцеловались целомудренно и иронично. Пирам с такой простотой, но и с такой болью выражал печаль об умершей Тисбе, что придворные на сцене и зрители в зале совершенно затихли.

Затем последовало брачное пиршество. Под звуки фанфар придворные и слуги бросали зрителям пластиковые стаканы, а потом торопились в зал и наполняли их из больших кувшинов. Все пили за здоровье Тезея и Ипполиты. С решетки под потолком спускались ленты и воздушные шарики. Эльфы и люди танцевали, и зал превратился в многоцветную, сверкающую, шумную круговерть. Николас взбежал по ступенькам на сцену и остановился, глядя по сторонам. В горле у него пересохло от волнения, а потом, как будто внезапно наступила полночь, все движения прекратились, и Николас понял, что рядом с ним стоит Пэк. Так близко, что их руки соприкасаются. Актер произнес: «Коль я не смог вас позабавить…»232

И тогда Николас понял, что близится конец. Что всему этому блистательному зрелищу предстоит рассеяться и исчезнуть, «как бы пустому сновиденью». И он подумал, что его сердце вот-вот разорвется. Пэк продолжал свою речь. Николас разглядывал его в профиль. Он ощущал внутреннее напряжение, которое охватывало актера, видел, как сурово сжимаются его челюсти и ходят ходуном мышцы гортани. Декламировал исполнитель с большим воодушевлением, и на заключительных строках изо рта у него серебристыми брызгами вылетала слюна. А на словах: «Давайте руку мне на том» — он дружелюбно простер левую руку в сторону зрителей, а правой сжал руку Николаса. Так и стояли они на протяжении последних строк — актер и мальчик, чья жизнь никогда уже не будет прежней. А потом все закончилось.

Когда грянули аплодисменты, Николас сел. А когда актеры наконец удалились и зрители разошлись, он все еще сидел, сжимая в руке стакан и оцепенев от волнения. Рабочий сцены унес лесенку. Николас допил последние капли черносмородинного напитка, остававшиеся на дне его стакана, а потом заметил на полу красную ленточку и бумажную розу. Он подобрал их и бережно положил себе в карман. Решетка с осветительными лампами была опущена, и, проходя мимо, он почувствовал, что покидать этот зал ему совсем не хочется.

На дороге стояло два автофургона. В один погрузили металлическое дерево с золотыми яблоками. Из школы вышли несколько актеров. Они направились по дороге, и Николас последовал за ними — о том, чтобы прямиком вернуться домой, и речи не было. Актеры зашли в паб. На мгновение он замешкался перед дверью, но потом прокрался внутрь, спрятался за автоматом для продажи сигарет и принялся восторженно наблюдать.

Актеры стояли кружком в нескольких шагах от него. Одеты они были совсем не элегантно. Джинсы, потрепанные шарфы, свитера. Они пили пиво и не привлекали к себе внимания ни громкими разговорами, ни громким смехом… Они просто были не такими, как все. Отмеченные какой-то едва различимой печатью, чем-то неуловимым. Он увидел Пэка, мужчину средних лет в старой черной кожаной куртке и джинсовой кепке. Тот курил, выпускал струйки дыма и улыбался.

Николас наблюдал за ними с таким неистовым восхищением, что у него заболела голова. Он безуспешно пытался подслушать их разговор и готов был подобраться поближе, когда дверь открылась и в паб вошли двое учителей. Юноша незаметно проскользнул у них за спиной и выбрался на улицу. Николас чувствовал, как невыносим был бы для него банальный повседневный разговор, в котором ему пришлось бы участвовать, он не сомневался, что недавно пережитый восторг сказался даже на его внешности. И поэтому боялся грубых и бестактных расспросов.

По счастью, когда он пришел домой, все уже легли спать. Он посмотрелся в зеркало на кухне и, к своему удивлению и некоторой досаде, не разглядел в своем облике особых перемен. Его лицо было бледным, а глаза сияли, но в остальном он выглядел по-прежнему.

Однако сам Николас уже не был прежним. Он сел за стол и достал стакан, бумажную розу, ленточку и бесплатную программку. Он расправил бумагу и пробежал взглядом список действующих лиц и исполнителей. Пэка играл Рой Смит. Николас аккуратно обвел его имя карандашом, тщательно вымыл и протер стакан, положил в него розу, программку и ленточку, а потом ушел к себе в комнату. Он лег в постель и до самого рассвета воскрешал в памяти каждое мгновение минувшего вечера. На другой день он пошел в библиотеку, спросил, нет ли где поблизости постоянной труппы, и получил подробные сведения о театре Лэтимера. В тот же вечер он явился в театр, сказал, что хочет быть актером, и ему сразу поручили помогать с бутафорией для спектакля «Французский без слез»233.

Николас быстро понял, что театр снаружи и театр изнутри — совсем разные вещи, и воспринял это открытие философски. Ему приходилось многому учиться. Он сожалел, что никто из членов ЛТОК, за исключением Дирдре, не видел «Сна в летнюю ночь», но очень быстро уяснил, что не стоит и пытаться рассказывать об этом спектакле, а тем более описывать свои впечатления. Поэтому он изготовлял и раздобывал бутафорию, и сделался таким важным лицом, что его постоянно привлекали к работе над спектаклями. Во время следующей постановки, «Один раз в жизни»234, он записывал режиссерские замечания. Сначала он понаделал множество беспорядочных помет, тем самым вызвав насмешки Эсслина и холодное презрение Гарольда, но взял пьесу домой, перечитал несколько раз, освоился с резкими сюжетными поворотами, уяснил значение пауз, запомнил, в какой последовательности действующие лица входят и уходят, и в дальнейшем исполнял свои обязанности гораздо лучше. Он помогал сооружать декорации для «Чайного домика августовской луны»235, а Тим учил его основам обращения с осветительными приборами, брал в свою ложу и время от времени похлопывал по мягкому месту. В «Снежной королеве» Николас занимался шумовыми эффектами и музыкальным оформлением, а в «Суровом испытании»236 получил свою первую роль, состоявшую из нескольких фраз.

Николас быстро разучил свою роль, всегда приходил на репетиции первым и уходил последним. Он купил дешевый магнитофон и вырабатывал у себя американский акцент, не обращая внимания на недоуменные взгляды остальных участников постановки. Он придумал своему персонажу подробную биографию, внимательно прислушивался к происходящему вокруг него на сцене и живо на все реагировал. Задолго до первого представления он не мог думать ни о чем другом. Настал долгожданный вечер; в битком набитой артистической уборной Николас дрожащими руками накладывал себе на лицо чересчур толстый слой грима и вдруг понял, что позабыл свою роль. Он лихорадочно перелистал пьесу, выписал свои реплики на клочок бумаги и заткнул его за пояс домотканых штанов. Пока он стоял за кулисами в ожидании своего выхода, на него накатила тошнота. Хорошо еще, что рядом оказалось пожарное ведро.

Когда он вышел на сцену, его с ураганной силой захлестнул страх. Перед глазами у него колыхались бесконечные ряды человеческих лиц. Он один раз посмотрел в зал и сразу отвел взгляд. Потом произнес свою первую фразу. Несмотря на жар прожекторов, его зазнобило от радостного волнения, когда остальные его фразы одна за другой, в необходимой последовательности, начали выплывать на передний план его сознания, и он впервые изведал то странное двойственное ощущение реальности, которое знакомо каждому актеру. Одна его часть находилась в Салеме, на кухне у Проктора, среди горшков и чугунных котлов, грубой мебели и перепуганных людей, а другая вполне сознавала, что табурет поставлен не на том месте, что Джон Проктор заслоняет свою жену, а Мэри Уоррен забыла надеть чепец. После спектакля, в буфете, он впервые погрузился в ту атмосферу близкого и теплого товарищества («давайте руку мне на том»), которая заставляет актеров ненадолго забывать все личные симпатии и антипатии.

Потом Николас играл задние ноги лошади в какой-то пантомиме, и наконец ему предложили роль Дэнни в «Ночь должна наступить»237. Репетиции начались за полтора месяца до выпускных экзаменов, и он понимал, что неизбежно провалится. Постоянное брюзжание домашних, длившееся все месяцы его карьеры в театре Лэтимера, в конце концов вылилось в шумную ссору, после которой он демонстративно ушел из дома. Почти сразу Эйвери предоставил ему крохотную комнатку над книжным магазином «Дрозд». В уплату Николас должен был каждое утро вытирать пыль в магазине и раз в неделю прибираться дома у Эйвери.

Он прожил там уже почти год, кормясь в основном консервированной фасолью, украденной из супермаркета, в котором он работал (иногда, правда, ему доводилось поживиться остатками со стола Эйвери). Почти все его средства уходили на оплату уроков сценического мастерства (он нашел в Слау хорошего преподавателя) и театральные билеты. Раз в месяц он выбирался в Лондон на какой-нибудь спектакль, чтобы постоянно подпитываться живительным воздействием настоящего, как он полагал, искусства. Именно после превосходного спектакля по «Виндзорским насмешницам» в Барбикане он выбрал для прослушивания в Центральную школу монолог Форда из второго акта.

Он до сих пор не знал, хороший ли из него получается актер. Бренда Леггат, двоюродная сестра Смаев, писала для местной газеты рецензии на спектакли ЛТОК, и содержание этих статеек было таким же оригинальным, как и форма. Любая комедия была искрометной, любая трагедия — душераздирающей. Что же касается исполнения, то все — от актеров, игравших главные роли, до шкафа, стоявшего в глубине сцены, — неизменно оправдывали ожидания зрителей. Вскоре Николас узнал членов группы достаточно близко и понял, что напрямую спрашивать о своей игре смысла нет — ответом будет либо сдержанное одобрение, либо бурные восторги. Во время посиделок в буфете отсутствующих склоняли на все лады, но в лицо правды никому не говорили. Все, кроме Эсслина и братьев Эверардов (и конечно, Гарольда), уверяли Николаса, что играет он чудесно. Гарольд редко кого-нибудь хвалил (чтобы никто не позволил себе расслабиться), хотя после каждой премьеры вел себя, будто бродвейский импресарио, — истерично подпрыгивал на месте, целовал всех подряд, дарил цветы и даже проливал притворную слезу.

Николас закончил упражнения, несколько раз потянулся и глубоко вдохнул, разделся, почистил зубы, забрался в постель и тотчас же погрузился в глубокий сон.

Ему снилось, будто во время первого представления «Амадея» он стоит за кулисами, одетый во все черное, в измятом трико и с черепом в руке, и повторяет про себя роль Гамлета.


Муж Розы Кроули дожидался супругу, недавно вернувшись домой из «Колпака с бубенчиками», где провел вечер в обществе своих приятелей-бизнесменов и их облаченных в кримплен благоверных. Он обычно старался прийти раньше жены не только потому, что она не любила входить в пустой дом, но и потому, что ему всегда не терпелось услышать продолжение саги о театральном народе, которое следовало сразу после того, как Роза переступала порог. Разумеется, она никогда не составляла ему компанию во время походов в паб, и Эрнест этому даже немного радовался, поскольку знал, что рассказы жены перетянули бы на себя все внимание его товарищей. Сегодня он вернулся домой всего на несколько минут раньше нее и едва успел приготовить себе какао, как вошла Роза. Эрнест взбил диванные подушки, налил для жены двойного виски со льдом, и, когда она откинулась на диване со стаканом в руке, он весь горел от нетерпения.

Роза отпила виски и с некоторой завистью взглянула на мужа, сдвигавшего в сторону пенку на какао. Иногда, особенно вечерами вроде этого, она прямо-таки жаждала выпить кружку какао, хотя и считала его (за исключением напитка из вязовой коры) самым простецким питьем на свете. Если начнешь пить его по вечерам, это будет первым шагом к тому, чтобы постепенно скатиться в дешевый уют и открыто признать собственное старение. Не успеешь оглянуться, как облачишься в теплый домашний халат и фуфайку. Она скинула туфли с высокими, в четыре дюйма, каблуками-шпильками и размяла ступни.

Роза Кроули была невысокого роста, чуть выше пяти футов, и внешностью походила на цыганку, причем сама довела это сходство до крайней степени. Она постоянно чернила свои и без того темные волосы, подкрашивала карандашом и обрамляла густыми накладными ресницами красивые темные глаза, а ее смуглое лицо дышало зноем и сияло, словно путеводная звезда. Нос у нее был крупнее, чем ей хотелось, но и это обстоятельство она обращала в свою пользу, вскользь намекая на собственное происхождение от еврейских эмигрантов с трагической судьбой. Подобные намеки привели бы в ужас ее деда и бабку, крепких англосаксов, простых наемных работников из Линкольншира. Чтобы еще сильнее подчеркнуть эти довольно неясные семитско-цыганские черты, она носила темные платья и ослепительные украшения, сверкавшие, словно праздничные фейерверки, но хорошим вкусом отнюдь не блиставшие.

Глядя, как Эрнест безмятежно попивает свое вечернее какао, она вновь подивилась такому непостижимому явлению действительности, как их брак. Конечно, после развода с Эсслином не могло быть и речи, чтобы она осталась одна. При всей своей гордости она не могла пробыть в одиночестве дольше пяти минут. Она полагала, будто при такой внешности и таких личных качествах у нее отбою не будет от мужчин, едва разнесется весть, что она свободна, но на деле вышло иначе. Единственным серьезным претендентом на ее руку оказался Эрнест Кроули, местный строительный подрядчик и зажиточный вдовец.

Во время ухаживаний он проявил себя вполне пристойно, и его предложение о браке она приняла незамедлительно. Исправно посещая первые и последние представления спектаклей, в которых участвовала Роза, он предпочитал держаться в стороне от ЛТОК — видимо, понимал, что жене это придется по нраву больше. Иногда Роза приглашала на ланч своих самых именитых товарищей по сцене, и тогда Эрнест разыгрывал из себя трактирщика, вставал за импровизированную стойку и разливал белое вино. Остальные пили как лошади, и он радовался, когда все заканчивалось и накаленная атмосфера понемногу остывала.

Он спросил, как все прошло.

— Совершенно чудовищно, — со страдальческим видом ответила Роза, приложив ко лбу тыльную сторону ладони. — Джойс так ничего и не сделала с моим платьем, Дэвид Смай топчется по сцене, будто слон, а оба Вентичелли просто безнадежны.

Эрнест допил какао, взял трубку и с видом удовлетворенного любопытства принялся набивать ее табаком. Конечно, и у него на работе разыгрывались свои драмы. Жалобы, ссоры, иногда серьезные происшествия. Но в театральных делах было что-то особенное. Роза рассказывала о них с таким упоением, что в его глазах они поднимались на недосягаемую высоту по сравнению с повседневными мелочами его рабочей жизни.

— Гарольд говорит, что готов их задушить. — Роза всегда открывала свои монологи какой-нибудь пышной гиперболой. — По очереди и очень медленно, если они не выучат свои реплики.

— Ничего себе! — Эрнест намеренно отвечал ни к чему не обязывающими фразами. Отношение Розы к своему режиссеру было изменчивым. Иногда ее ненависть и презрение к его дурацким выходкам не знали границ; иногда — особенно когда Гарольду случалось повздорить с какой-нибудь актрисой второго плана — она всецело ему сочувствовала. Тогда она и он становились равными — блистательными талантами, бок о бок плывущими через море посредственностей. Этим вечером ее мнение было именно таковым.

— Вентичелли открывают спектакль, понимаешь? Они вдвоем… быстро-быстро перекидываются репликами. Как Розенкранц и Гильденстерн у Стоппарда…

Эрнест глубокомысленно кивнул.

— Ведь они загубят весь спектакль. Загубят на корню.

Эрнест снова кивнул и опять набил трубку. Он понятия не имел, кто такие Вентичелли, но этим бедолагам явно стоило подсуетиться, чтобы дожить до премьеры. Роза переключилась на Бориса, который, по ее словам, размалевал лицо самым неподобающим образом и играл императора Иосифа, будто сумасшедшую баварскую домохозяйку.

Если Эрнесту и случалось подумать, что за последние два года, в течение которых было поставлено двенадцать пьес, Роза, подвергавшая каждый спектакль беспощадному разбору, всегда забывала упомянуть своего первого мужа, он мудро оставлял это наблюдение при себе.

__________

— Все погибло, все погибло!

Эйвери ринулся через прихожую, на ходу срывая с себя кашемировое кашне. Перчатки полетели на обюссонский ковер, пальто — на малиновый атласный диван. Тим спокойно прошел по следам всего этого буйства, со словами: «Вот незадача!» подбирая раскиданные вещи. Потом засунул перчатки в карманы пальто — по одной в каждый — и повесил его в тесной прихожей, рядом со своим, подивившись, насколько контрастируют пальто в цветную клетку, бирюзовое кашемировое кашне и темно-рыжие перчатки, пальцы которых умоляюще выглядывали из карманов, с его темно-серым пальто «в елочку» и темно-синим шарфом.

Эйвери, уже облачившись в фартук и надев кухонные рукавицы, вытащил из духовки чугунный сотейник. Потом водрузил его на деревянную подставку и медленно, миллиметр за миллиметром, поднял крышку. Торопясь домой, Эйвери заключил сделку с Провидением: он не будет спрашивать у Тима, кто звонил и о чем был разговор, а оно взамен проследит, чтобы рагу не перестояло. Эйвери сознавал, что ему потребуются сверхчеловеческие усилия, чтобы соблюсти условия сделки со своей стороны, а потому ощущал почти магическую уверенность, что другая сторона как минимум позаботится о сохранении своего доброго имени. Но, торопясь к дому по садовой дорожке, он почувствовал запах горелого, и вся его уверенность улетучилась. А когда он со страшными предчувствиями промчался через гостиную, то окончательно уверился, что все снова пошло прахом. Так оно и оказалось.

— На нем корка!

— Подумаешь. — Тим неторопливо вошел на кухню и взял штопор. — Перемешай все, да и дело с концом.

— Получилась какая-то запеканка. О господи…

— Ради всего святого, перестань заламывать руки. Это всего-навсего рагу.

— Рагу! Рагу!

— По крайней мере, теперь нельзя сказать, что во всем доме нет ни корки.

— Тебе только бы шутки шутить!

— Отнюдь нет. Я чрезвычайно голоден. А если ты так беспокоился, мог бы раньше уйти домой.

— А ты мог бы раньше прийти в театр.

— Я занимался бумажными делами. — Тим подавил раздражение в голосе и улыбнулся. Пока Эйвери в таком состоянии, сесть за стол не удастся до самой полуночи. — А звонили из антикварной лавки по поводу твоей скамеечки для ног, и еще Дерек Бэрфут напрашивался к нам на ланч в воскресенье.

— А-а-а… Спасибо. — Эйвери выглядел растерянным, успокоенным, благодарным и воодушевленным одновременно.

— Послушай. Почему бы не взять эту ложку с дырочками?..

— Нет! Ни в коем случае! — Эйвери заслонил собой сотейник, словно мать, обороняющая свое дитя от голодного зверя. — Я придумал кое-что получше. — Он достал коробку с салфетками и аккуратно разложил полдюжины по многострадальной корке. — Корка к ним прилипнет, и я сниму ее лопаточкой целиком.

— По-моему, наверху самое вкусное, — пробурчал Тим и направился в кладовку за вином.

Кладовка была владением Эйвери. Там имелась выложенная плиткой ниша с выходившим наружу зарешеченным окошком, благодаря чему в ней всегда было прохладно — превосходное место для хранения вина. Тесная кладовка, в которую было даже проведено электричество, ломилась от съестных припасов. Ореховое и кунжутное масло. Оливки, специи и пралине из Прованса. Анчоусы и проволоне; трюфели в маленьких баночках. Консервированные мидии и сычуаньский перец. Картофельная мука и горчица различных сортов. Вяленые окорока, водяные орехи и ветчина с морщинистой кожицей лакричного цвета, висевшая на потолке рядом с благоуханной салями. Миндальные бисквиты и булочки с корицей. Томатная паста и каштановое пюре, копченая рыба, чаячьи и чибисовые яйца, соус чили — такой острый, что о него можно было порезаться. Тим отодвинул горшок с персиками в бренди, достал бутылку и вернулся на кухню.

— Что ты открываешь?

— «Шато д’Иссан».

Покусывая свою пухлую нижнюю губу (капелька облегчения уже растворилась в море беспокойства), Эйвери наблюдал, как Тим вкручивает штопор, надавливает на хромированные рычажки и с негромким хлопком вытаскивает пробку. Эйвери считал этот хлопок вторым по красоте звуком (после звука расстегивающейся молнии), но с горечью подозревал, что Тим считает наоборот. Теперь, когда Эйвери любовался поблескивающими при свете лампы гладкими и шелковистыми волосками на запястьях своего возлюбленного и его изящными руками, которые наклоняли бутылку и наливали в бокал ароматное вино, у него в животе екало от знакомого смешанного чувства страха и восхищения. Тим сбросил пиджак, явив взорам оливкового цвета жилет и белоснежную рубашку, рукава которой по-старомодному поддерживали резиночки. Потом наклонил свой прямой тонкий нос к бокалу и понюхал вино.

Эйвери никогда не понимал, как человек, который настолько серьезно озабочен тем, что он пьет, не столь же привередливо относится к тому, что он ест. Тим был совершенно всеяден — и это еще мягко сказано. Однажды, когда ему пришлось час ожидать поезда Рэгби, он слопал чизбургер с жареной картошкой, несколько кусков белого, похожего на губку хлеба, какое-то отвратительное пирожное с разноцветным джемом, два шоколадных батончика «Кит-Кат», запил все это крепким, цвета ржавчины чаем и остался весьма доволен. «Ладно, если бы он был из рабочей семьи», — подумал тогда Эйвери, с мрачным видом вертя в руках апельсин и бокал тепловатого «Либфраумильх». (Тим отвергал «Либфраумильх» на том основании, что его не только производят в разных областях, но вдобавок щедро разбавляют незамерзающей жидкостью.)

Иногда, перелистывая какую-нибудь из своих многочисленных кулинарных книг, Эйвери спрашивал самого себя, зачем он так подолгу и усердно трудится на кухне. Ответ являлся незамедлительно, всегда один и тот же. Эйвери готовил лесного голубя à la paysanne, truites à la crème и fraises Romanoff238 просто из благодарности. Он подавал Тиму эти блюда с каким-то горделивым смирением, ибо они были его высшими достижениями, лучшим, что могло предложить его любящее сердце. С таким же упоением он утюжил Тиму рубашки, выбирал свежие цветы для его комнаты, придумывал всякие маленькие подарки. В магазинах его взгляд почти неосознанно высматривал что-нибудь, чем он мог бы порадовать своего друга.

Он не переставал удивляться, что они с Тимом вместе уже семь лет, особенно когда узнал о своем друге всю правду. Эйвери всегда был гомосексуален и наивно полагал, что Тим тоже. Лишь потом он узнал, что свою истинную природу Тим постигал постепенно и мучительно. Что в подростковом возрасте он считал себя гетеросексуалом, а несколько лет спустя — бисексуалом. (В двадцать с чем-то он даже был полтора года помолвлен.)

Это открытие страшно перепугало Эйвери. Сколько бы ни уверял его Тим, сколько бы ни напоминал, что все это происходило двенадцать лет назад, Эйвери невозможно было успокоить. Даже сейчас он продолжал наблюдать за Тимом, выискивая признаки того, что его былые склонности по-прежнему напоминают о себе, подобно деревьям, которые сбрасывают пышную листву и являются в своей первозданной голизне.

Эйвери рассуждал так потому, что он никогда не понимал и за сто тысяч миллиардов лет не понял бы, что Тим в нем нашел. Для начала, внешностью они разительно отличались. Тим был высоким и худощавым, с впалыми щеками и такой суровой линией рта, что улыбка у него всегда выходила неожиданной и на удивление приятной. Эйвери считал его похожим на какого-нибудь персонажа с картины Караваджо. Или даже (когда его профиль выглядел особенно строгим) на средневекового монаха. Николас как-то сказал, что считает Тима, хоть и напрочь лишенного эмоциональности, духовно богатым человеком. Эйвери не очень-то хотел это знать. Ему было совершенно наплевать на духовное богатство. Для него не было ничего важнее хорошего filet mignon239 и любовных объятий.

Эйвери знал, что в сравнении с Тимом он выглядит смехотворно. Пузатый и коротконогий, неряшливый и неуклюжий. Губы у него были мягкие и чересчур полные, глаза — бледно-голубые, слегка навыкате, с почти бесцветными ресницами, а прямой и тонкий нос терялся на широком бледно-розовом лице. Голова у него была круглая, окруженная ореолом курчавых волос, желтых и мягких, точно пух утенка. Он всегда мучительно переживал из-за своей лысины и, пока не встретил Тима, носил парик. Наутро после их первой ночи парик оказался в мусорном ведре. Об этом случае между ними никогда не заходило разговора, а Эйвери набрался смелости и жил с тех пор без парика, раз в неделю подставляя свой голый череп под гелиолампу.

Кроме того, различались они и характером. Тим почти всегда был спокоен, а Эйвери переходил от буйного веселья к страшному унынию, попутно успевая побывать во всех промежуточных эмоциональных состояниях. И реагировал на все очень театрально. Раньше это забавляло Тима, но в последнее время Эйвери замечал, как его плотно сжатые губы недовольно подергиваются. Теперь, допивая бокал бордо, Эйвери произносил про себя очередную клятву. Он научится воспринимать все спокойнее. Он будет сначала думать, а потом говорить. Делать несколько глубоких вдохов. Или даже считать до десяти. Он заглянул в сотейник. Салфетки бесследно исчезли. Эйвери издал вопль, который, наверное, услышала половина улицы.

— Черт побери! — Тим звякнул бокалом о стол. — Что на этот раз?

— Салфетки насквозь впитались.

— И все? Я подумал, что тебя по меньшей мере кастрируют.

— Корка должна была к ним прилипнуть, — всхлипнул Эйвери.

— Теперь ты знаешь, что она этого не сделала. А знание никогда не бывает лишним. Мы просто отдадим все это Николасу.

— Нельзя, там же полно бумаги.

— Тогда Райли.

— Райли! Там полбутылки бонского вина.

— Значит, он подумает, что наступило Рождество.

— К тому же Райли больше любит рыбу, чем мясо. Что ты делаешь?

— Тосты. — Тим нарезал хлеб на мраморной доске для теста, потом включил гриль и наполнил оба бокала. — Выпей, мой милый. И перестань метаться из угла в угол.

— Извини… — Эйвери шмыгнул носом и пригубил вина. — Ты… ты не сердишься на меня, Тим?

— Нет, я не сержусь на тебя, Эйвери. Просто я умираю от голода.

— Да. А все из-за того…

— Не надо больше извиняться. Успокойся и дай мне руку. У нас еще оставался утиный паштет. А еще можно доесть манговое мороженое.

— Ладно. — С печальной физиономией Эйвери подошел к холодильнику. — Не знаю, почему ты меня терпишь.

— Хватит заискивать, это тебя не красит.

— Изви…

— Если не я, то кто еще будет тебя терпеть?

Этот заданный мимоходом вопрос показался Эйвери абсолютной истиной. На него нахлынула грусть, он повесил голову и задумался, разглядывая свое круглое пузо и маленькие пухлые ступни. Потом поднял взгляд и неожиданно увидел лучезарную улыбку Тима. «Какой чудный день!» — подумал Эйвери и тоже расплылся в широкой улыбке. К тому же тосты подгорели, так что справедливость восторжествовала, и они с Тимом в конечном итоге оказались одинаковыми ротозеями.

— Можем вообразить, будто это ржаное печенье, — сказал Эйвери, допивая вино. А потом, совершенно позабыв недавнее замечание по поводу его заискиваний, добавил: — Я хочу быть больше похожим на тебя. Таким же спокойным.

— Ну уж нет! Черта с два я бы стал жить с кем-нибудь вроде меня. Я бы за неделю помер от скуки.

— Правда, Тим? — Сердце Эйвери чудесным образом забилось быстрее. — Ты серьезно?

— Драма ввечеру разгоняет хандру.

— Вот как! — Эйвери подлил себе еще вина. — Пожалуй, соглашусь.

— Но на сегодня нам уже хватит одной драмы. Давай жить дальше.

— Да, Тим. — Эйвери, радостно суетясь, принялся доставать сливочное масло, сельдерей, паштет и помидоры в белой фарфоровой миске.

Разумеется, Тим прав. Всем известно, что противоположности сходятся. Вот почему в целом все складывается так хорошо. Вот почему они так счастливы вместе. С его стороны было бы глупостью бороться с теми чертами своего характера, которые его друг считает привлекательными.

Эйвери взял ручную кофемолку и всыпал кофейные зерна в деревянный выдвижной ящичек. Электрические кофемолки он не признавал, полагая, что из-за слишком высокой скорости вращения зерновой кофе, который присылают им по почте из Алжира, перегревается и теряет аромат. В воздухе смешались запахи кофе, вина и свежеподжаренных тостов — последний аромат при всей своей привычности особенно нравился Эйвери. Он в предвкушении уселся за чисто протертый сосновый стол. Наступало его самое любимое время. (Ну почти самое любимое.) Время еды и вина, сплетен и шуток.

Даже если весь их день протекал за прилавком в книжном магазине или за бумагами, всегда находился хотя бы один покупатель, над которым они могли вдоволь посмеяться вечерком, передразнивая его манеры или выдвигая какие-нибудь забавные предположения на его счет. Но конечно, самые оживленные и веселые вечера выдавались после возвращения из театра Латимера. Тогда они разбирали по косточкам игру своих товарищей и взаимоотношения между ними, а также обменивались мнениями по различным насущным вопросам, вроде состояния душевного здоровья Гарольда (а этот вопрос всегда оставался открытым).

Но иногда, если дома разыгрывалась какая-нибудь драма, Тим немного замыкался в себе и делал вид, будто театральные дела ему неинтересны. Эйвери, для которого сплетничать было все равно что дышать, переживал такие моменты мучительно. Вот и сейчас, обильно намазывая тост маслом, он с некоторым беспокойством поглядывал на Тима. Но все было хорошо. Тим взглянул на Эйвери, и в его серых глазах, которые смотрели порой так холодно, вспыхнул ехидный огонек.

— Но в остальном, миссис Линкольн, — сказал он и взял стебель сельдерея, — вам понравился спектакль?240


Когда Джойс Барнаби вошла в гостиную, ее муж дремал в кресле возле камина. Перед этим он рисовал веточку жимолости, и карандаш по-прежнему был у него в руке, хотя альбом упал на пол. Джойс встала позади кресла, крепко обняла мужа, и он проснулся. Она подняла упавший альбом.

— Ты дорисовал?

— Я случайно уснул.

— Ты ел лазанью?

Том Барнаби пробормотал в ответ что-то невнятное. Когда после распределения ролей в «Амадее» Джойс пришла домой и сказала, что ей досталась роль кухарки, только приступ невыносимой изжоги помешал ему расхохотаться в голос. Он никак не мог понять, каким образом жена ест приготовленные ею самой блюда если не с удовольствием, то по крайней мере без видимого отвращения. Иногда он задумывался: что, если неподдельный ужас, который он долгие годы испытывает во время еды, превратился в некий ритуал или привычку, и Джойс решила, будто это своего рода фирменная шутка? Он смотрел, как она наклоняется к веточке с розовато-белыми цветками и вдыхает аромат.

— Как все прошло, дорогая?

— Напоминало выступление братьев Маркс241. Не знала, что абсолютно все может идти наперекосяк. К счастью, во время перерыва пришел Тим с опасной бритвой, и у Гарольда поднялось настроение. До тех пор он целый вечер ворчал. «Molto disastro242, милые мои!»

— Для чего нужна опасная бритва?

— Потом увидишь. Если я скажу сейчас, это испортит первый спектакль.

— Невозможно испортить спектакль, если в нем участвуешь ты. — Барнаби взял жену за руку. — Что в этой большой сумке?

— Костюмы. Нужно поменять молнии на штанах, нашить тесьму.

— Немалая работа.

— Ну Том. — Она легким толчком заставила его убрать ноги с низенькой скамеечки и села на нее сама, протянув руки к камину. — Не говори так. Ты знаешь, что я это люблю.

Он это знал. Недавно, еще до того, как он услышал запись, Джойс исполнила для него арии, которые по пьесе поет Катерина Кавальери. У нее было красивое высокое сопрано. Немного стертое в верхнем регистре, но еще сохранившее богатый и насыщенный тембр. «Martern Aller Arten»243 тронула его до слез.

Его жена училась в Гилдхоллской школе музыки, когда они встретились и полюбили друг друга. В последний год ее учебы Том побывал на концерте с участием Джойс, удивленно и испуганно внимая чудесным звукам. Еще долго он не мог поверить, что она и впрямь может полюбить такого обычного человека, каким он считал себя. И что она вправду будет принадлежать ему.

Но они поженились, и она пропела еще четыре года, сначала в маленьких, скромно посещаемых концертах, потом поступила в хор Королевской оперы. Все это закончилось после рождения Калли. «Только на время», — решили они. На время. Но он продвигался по службе медленно, денег не хватало, и, когда Капли было два года, Джойс устроилась дублершей в мюзикл «Годспелл». Но Том часто выходил на ночные дежурства, а из попыток оставить дочку с няней ничего хорошего не получилось, и из-за этого Джойс чувствовала такую вину и тревогу, что, находясь в театре, никак не могла сосредоточиться. Поэтому, чтобы сохранить подвижность голоса, она временно поступила в Опереточное общество Каустона, а когда оно закрылось, в ЛТОК. Не сказать, что ей там нравилось, но это было лучше, чем ничего. Они с Томом решили, что продлится это только до тех пор, покуда Капли не подрастет и не сможет оставаться дома одна.

Но, когда это время настало, Джойс обнаружила, что музыкальный мир изменился и в него пришло множество талантливых и настырных молодых певиц. А годы более или менее спокойной семейной жизни притупили лезвие ее амбиций. Она поняла, что не хочет ездить в Лондон, выходить на огромную и мрачную сцену и петь какую-нибудь крошечную безымянную партию. Особенно когда из-за кулис глазеет толпа двадцатилетних девиц и юношей, которых так и переполняют решимость, энергия и надежды. Поэтому постепенно, без всякой суеты или видимого огорчения, Джойс отказалась от своих планов сделать музыкальную карьеру.

Но, когда она так искренне исполняла свои скромные роли (более крупных ей не поручали) или с таким увлечением пела на рождественском детском утреннике, ее муж всегда ощущал мучительную жалость. За годы их счастливой совместной жизни эта боль приутихла, но теперь, когда «Martern Aller Arten» еще звучала у него в ушах, а краем глаза он видел огромный куль с одеждой, которую предстояло перешивать и чинить, внезапная грусть и сожаление об утраченных возможностях пронзили его, словно кинжалом.

— Том… — Джойс взяла его за руку и пристально взглянула ему в лицо. — Не надо. Это все не имеет значения. Никакого. Есть только ты и я. И у нас есть Калли. Дорогой?.. — она внимательно и нежно посмотрела ему в глаза. — Все хорошо?

Барнаби кивнул и постарался изобразить спокойствие. Что он может поделать? Так уж сложились обстоятельства. Главное, что у них есть Калли.

Их дочь бредила театром с четырех лет, впервые побывав на рождественском утреннике. Когда детей позвали высматривать злого волка, она первой выскочила на сцену, а потом упорно, с криками и брыканием, отказывалась уходить. В начальной школе она с большой уверенностью исполняла роли дубового листа или маленького кролика и ни о чем не жалела. В настоящее время она доучивалась в Нью-Холле на отделении английской литературы и исполняла самые заметные роли в спектаклях Кембриджского любительского театрального общества.

— Ты все это прекрасно знаешь, — продолжала Джойс. — Глупый старый медведь.

Барнаби улыбнулся:

— Давненько меня так не называли.

— Помнишь, как Калли тебя так называла? Ей нравилась та передача по телевизору. «Зовусь я Барнаби-медведь», — пропела она. — Забыла, что там дальше.

— О да. В семь лет она была та еще непоседа.

Их беседа на минутку приостановилась, потом Джойс заговорила снова:

— Колин спрашивал.

Барнаби тяжело вздохнул.

— Ты можешь разрисовать камин? Пожалуйста.

— Джойси, я в отпуске.

Когда его просили поучаствовать в оформлении декораций, он сначала всегда отказывался, но потом все-таки помогал, если не был занят работой.

— Я бы к тебе не приставала, если бы ты не был в отпуске, — не моргнув глазом солгала Джойс. — Конечно, каждый из нас вполне способен размалевать по кирпичику, но этот камин Колин складывал собственноручно… И вышло прекрасно, Том, — настоящее произведение искусства. Нельзя подпускать к нему неизвестно кого. А у тебя такие вещи получаются чудо как хорошо.

— Ты мне просто льстишь.

— Я говорю правду. Ты художник. Помнишь, какую статую ты сделал? Для «Кружись, кружись по саду»?244

— Слишком хорошо помню. И письма в местные газеты тоже помню.

— Можешь заняться этим в субботу днем. Прихвати с собой фляжку и сандвичи. — Джойс немного помолчала. — Я не стала бы тебя просить, если бы погода подходила для работы в саду.

— Я и не стал бы этим заниматься, если бы погода подходила для работы в саду.

— Спасибо, Том. — Она прижалась щекой к его руке. — Ты такой милый.

Старший инспектор Барнаби вздохнул, понимая, что последние деньки его ежегодного отпуска уйдут на бессмысленные хлопоты.

— Расскажи об этом в отделении полиции, — ответил он.


Гарольд загнал свой «морган» в ворота дома номер семнадцать по Веллингтон-Клоуз, столбы которых увенчивали пенопластовые львы, и въехал в гараж. Он заставил мотор издать последнее громогласное рычание, потом заглушил его и стал готовиться к предстоящему трудному делу. Залезать в «морган» и вылезать из него было нелегко. С другой стороны, сидеть за его рулем и представлять себя со стороны было величайшим наслаждением. Прохожие поворачивали головы, когда автомобиль алой вспышкой пролетал мимо них, и это позволяло Гарольду на время утолить ненасытную жажду всеобщего восхищения. То обстоятельство, что его жене этот автомобиль не нравился, доставляло ему еще большее удовольствие. Он вынул ключи и почтительно погладил приборную доску. «Когда все идет хорошо, человек понимает это инстинктивно», — подумал Гарольд, давным-давно принявший эту хитрую рекламную выдумку за чистую монету.

Рядом с ним на кожаном сиденье лежала связка афиш, которые миссис Уинстенли распространит в Гильдии горожанок, на своих курсах флористики и в местных магазинах. Не считая интервью, которые он раздавал при первой же возможности, Гарольд не поддерживал с общественностью никаких отношений. Он всегда говорил, что невозможно представить, как Тревор Нанн245 бегает по местным газетчикам, рекламируя свой новый спектакль. Упоминая такое известное имя, Гарольд захлебывался от желчи и досады. Он давно считал, что, если бы он в ранней молодости сдуру не женился и не произвел на свет троих совершенно бездарных детей, — которые теперь, к счастью, уже выросли и обитают со своими благоверными где-то очень далеко, — он уже был бы одним из ведущих режиссеров страны. Если не всего мира (Гарольд был не из тех людей, которые избегают горькой правды).

Человеку нужны только удача, талант и правильная жена. Гарольд считал, что удача зависит от самого человека, а талантом он не обделен. Видит бог, талант из него прямо-таки выпирает. Но что касается правильной жены… да, вот в чем трудность246. Дорис была обыкновенной мещанкой. Филистершей. Когда они только поженились (она еще была худенькой и застенчивой миловидной девушкой), ее всецело занимали дети, и у нее не было свободного времени, чтобы интересоваться происходящим в театре Лэтимера. Позже, когда дети выросли и покинули родительский дом, попытки Дорис высказать свое мнение о постановках были настолько беспомощны, что Гарольд запретил ей вообще ходить в театр, за исключением премьерных спектаклей.

Он какое-то время подумывал отделаться от жены, когда в театре объявилась Роза, которая показалась ему более подходящей парой для режиссера-постановщика. (Иногда он размышлял, благодарна ли ему Дорис за высокий статус, который она имеет, будучи женой единственного в городе театрального деятеля, и знает ли она вообще об этом статусе.) Однако, рассмотрев эту мимолетную фантазию при холодном свете рассудка, Гарольд признал ее совершенно несостоятельной. Роза свыклась — нет, сжилась — со своей ролью первой актрисы и, уж конечно, не будет добровольно подавлять собственную личность, чтобы оттенить его величие. Тогда как Дорис, хотя и увлекалась всякими странными вещами — мариновала яйца, засушивала цветы и вязала мягкие игрушки, которые набивала разноцветным поролоном, — но при этом обладала такой выдающейся добродетелью, как непроходимая тупость. Гарольду было приятно осознавать, что, когда он входит в комнату, его жена практически сливается с мебелью, словно melanchra persicariae247. И, что особенно важно, она не была требовательной. Он выделял детям и жене довольно скромные средства, гораздо более скромные, чем мог себе позволить. Более половины выручки, которую приносил его бизнес (как и предполагала Джойс), уходило на постановки, и, если их можно было сурово раскритиковать во всех остальных отношениях, с точки зрения костюмов они были безупречны.

На лобовое стекло упал янтарный прямоугольник света.

— Гарольд?

Гарольд вздохнул, напоследок протер спидометр носовым платком и ответил:

— Разреши мне самому.

Он выкарабкался из машины. Для него это был своего рода барьер. Момент, когда он покидает полный жизни, звуков и суеты разноцветный мир театральных подмостков и вступает в туманный, серый, расплывчатый и совершенно нереальный мир повседневности.

— Ужин стынет.

— Обед, Дорис. — Снедаемый раздражением, он протолкнулся мимо нее в кухню. — Сколько раз я тебе говорил?


— Как он, миссис Хиггинс? — Дирдре неслышно вошла в кухню через заднюю дверь, и дремавшая у камина пожилая женщина вздрогнула. — Извините. Я не хотела вас напугать.

— Хорошо, — ответила миссис Хиггинс. — В общем и целом.

Дирдре подумала, что это уточнение неуместно. Они обе знали, что с мистером Тиббсом отнюдь не все хорошо, и понимали почему. Дирдре взглянула на каминную доску. Конверт исчез, и Дирдре краем глаза увидела, как он высунулся из кармана перепачканного передника миссис Хиггинс, когда та тяжело поднялась на ноги.

— Ох-хо-хо!

— Он еще спит?

— Нет. Болтает сам с собой. Я разогрела ему тарелочку супцу.

Дирдре заметила в раковине консервную банку и со словами: «Вы очень добры» помогла миссис Хиггинс надеть пальто. Ее благодарность и признательность были совершенно искренними. Если бы не миссис Хиггинс, Дирдре совсем не было бы жизни. Все ограничивалось бы домом и химической станцией. Ибо кто еще стал бы за два фунта обихаживать выжившего из ума старика? Впрочем, о деньгах разговора не заходило. Когда Дирдре предложила их в первый раз, миссис Хиггинс сказала: «Не беспокойтесь, милочка, я просто буду сидеть себе в соседней комнате и смотреть телевизор». Но монеты, которые Дирдре оставила под чайником, исчезли, поэтому с тех пор она всегда оставляла их в конверте из оберточной бумаги.

Когда миссис Хиггинс ушла, Дирдре заперла дверь на засов, поставила на медленный огонь молоко и поднялась по лестнице. Ее отец, неестественно выпрямившись, сидел в пижаме под блеклой репродукцией «Светоча мира»248. Его тронутые сединой рыжие усы были влажными от слез, а глаза сияли.

— Он грядет! — воскликнул он, когда Дирдре вошла в комнату. — Господь грядет!

— Да, папа. — Она присела на кровать и взяла его за руку, которая на ощупь напоминала тонкие кости в кожаном чехле. — Тебе принести еще попить?

— Он выведет нас отсюда. К свету.

Она знала, что нечего и пытаться его уложить. Он всегда спит сидя, прислонившись спиной к груде подушек. Она погладила его по руке и поцеловала в мокрую от слез щеку. Он уже несколько месяцев был малость не в себе. Первые признаки того, что с ним не все в порядке, проявились, когда однажды вечером, после установки декораций, она вернулась из театра и обнаружила, как ее отец ходит по улице от дома к дому, стучится в двери и сует испуганным жильцам полный совок раскаленных углей.

Со страхом и недоумением она отвела его домой, высыпала угли обратно в камин и обратилась к отцу с осторожными расспросами в надежде услышать разумное объяснение. Конечно, такового не последовало. С тех пор у него частенько мутился разум. (Дирдре предпочитала использовать подобные обтекаемые выражения, избегая употреблять официальное название его недуга. Когда работница медицинского центра, где мистер Тиббс находился днем, произнесла это страшное слово, Дирдре в испуге и гневе накричала на нее.)

У него порой еще бывали длительные периоды просветления. Невозможно было предугадать, когда они начнутся и как долго продлятся. Прошлое воскресенье выдалось просто чудесным. Днем они гуляли, и она рассказала ему об «Амадее», по обыкновению преувеличив собственную роль в постановке, чтобы отец мог гордиться своей дочерью. Вечером они выпили по бокалу портвейна и съели по куску комковатого домашнего кекса, и он спел несколько песен, которые помнил с детства. Ему было за сорок, когда родилась Дирдре, поэтому песни были очень старые. «Красные паруса на закате», «Валенсия» и «О, Антонио». Он надел шляпу-котелок, постукивал и поигрывал тростью, пытаясь воспроизводить те привычные движения, которые много лет назад так восхищали Дирдре и ее мать. Тогда его волосы были рыжевато-золотистыми, а усы блестели, словно конский каштан. В прошлое воскресенье они оба плакали, прежде чем пойти спать.

Дирдре подошла к окну, чтобы задернуть занавески, и с минуту постояла, глядя в небо, где сияла луна и стремительно проплывали облака. Там, в вышине, жил Гавриил, ее ангел-хранитель. Порой он бессмертным дуновением нисходил на землю, светлый и сияющий, и любящим взором присматривал за мирскими заботами семейства Тиббсов. В далеком детстве Дирдре иногда резко оборачивалась, словно во время игры в «Море волнуется раз», надеясь хоть одним глазком увидеть его крылья в двенадцать футов шириной, пока он не спрятал их под невидимым плащом. Она была уверена, что однажды видела золотистый отпечаток исполинской ступни, а потом слышала шумное хлопанье крыльев, как будто над головой у нее пролетала тысяча лебедей.

Кроме ангела-хранителя каждому человеку покровительствует какая-нибудь звезда. Когда Дирдре спросила отца, какая звезда покровительствует ей, он ответил: «Та, которая светит ярче всех».

«Сегодня все они выглядят одинаково, — подумала Дирдре, задергивая шторы, — одинаково холодными». Она вспомнила про молоко и поспешила вниз на кухню, но было поздно — молоко уже убежало.

Она снова наполнила кастрюльку и поставила ее на огонь, потом достала из кухонного шкафа свой экземпляр пьесы, которую они собирались ставить следующей («Дядя Ваня»), с вплетенными в него чистыми листами. С тех пор как Дирдре стала помощником режиссера, она еще до первой репетиции долго и увлеченно прорабатывала каждую пьесу, многократно ее перечитывая и стараясь познакомиться с героями поближе, как будто они были живыми людьми. Пыталась уяснить подтекст и прочувствовать ритм. В голове у нее роились сценические решения, а на больших листах тонкого картона она зарисовывала собственные проекты декораций. Ее покорили «Дядя Ваня» и «Вишневый сад», она упивалась несравненной чеховской способностью создавать правдоподобный мир, населенный настоящими людьми, органично сочетая его с театральными условностями.

Почувствовав голод, она закрыла книгу и отложила в сторону. Она почти никогда не успевала перекусить перед репетицией, потому что не хотела опаздывать. В холодильнике Дирдре обнаружила немного салатной заправки, жесткий кусочек лежалой говядины и два ломтика свеклы. Намазывая маргарин на мягкий белый хлеб — единственное, что было по зубам ее отцу, — впала в приятное забытье, мысленно исправляя свои оплошности, допущенные во время последней репетиции, и проговаривая про себя воображаемые диалоги между ее участниками.


Дирдре. По-моему, в начальной сцене Вентичелли находятся слишком близко к Сальери. Им лучше держаться чуть поодаль. И ни в коем случае не прикасаться к нему.

Эсслин. Она совершенно права, Гарольд. Они ведут себя чересчур развязно. Если бы никто не сказал этого, мне бы пришлось сказать самому.

Гарольд. Верно. Вы двое, отойдите в сторону. Спасибо, Дирдре. Жаль, что я раньше не назначил тебя своей помощницей.


Или:

Гарольд. Принеси кофе, Дирдре.

Дирдре. Помощник режиссера не должен готовить кофе. Как вы считаете?

(Дружелюбный смех.)

Гарольд. Извини. Мы уже привыкли, что ты за нами ухаживаешь.

Роза. Мы слишком недооценивали тебя, милочка.

Эсслин. А ты всегда скрывала от нас свои блестящие идеи.

Гарольд. Осторожнее, я уже зеленею от зависти.

(Еще более дружелюбный смех. Китти идет готовить кофе.)


Или:

Гарольд(садится на стул в буфете). Теперь, когда все разошлись, я без колебаний скажу тебе, Дирдре, что твое участие в этой постановке для меня неоценимо. Все, что ты говоришь, так свежо и оригинально. (Тяжелый вздох.) А я уже выдыхаюсь.

Дирдре. Нет. Гарольд. Не надо…

Гарольд. Пожалуйста, послушай меня. Я думаю о нашей летней постановке. С «Дядей Ваней» предстоит мною работы…

Дирдре. Я буду рада помочь.

Гарольд. Нет, Дирдре. Помогать буду я. Я бы хотел — мы бы все хотели, — чтобы пьесу поставила ты.


Даже изнывающей по настоящей работе душе Дирдре последний диалог показался слегка неправдоподобным. Выскребая из банки остатки густой и лоснящейся желтой салатной заправки и распределяя ее по рыхлому хлебу, она предалась фантазиям попроще. Гарольд разбивается на своей машине. Или у Гарольда происходит сердечный приступ. «Последнее более вероятно», — подумала она, вспомнив выпирающее брюхо под узорчатым жилетом. Она оглядела свой бутерброд, ловко подхватила упавшую с него свеклу, положила ее обратно и откусила кусочек. Получилось так себе. А молоко опять убежало.


— Как, по-твоему, все прошло, Констанция?

Китти сидела возле туалетного столика. Она стянула с себя колготки и поставила свои молочно-белые ноги на затейливо украшенную скамеечку. Хотя она объявила о своей беременности всего три месяца назад, но уже нарочито выгибала поясницу и улыбалась вызывающе болезненной улыбкой. Иногда она внезапно вздрагивала, как будто у нее уже начинались родовые схватки. Она аккуратно нанесла на лицо очищающий крем и лишь после этого соблаговолила ответить.

— Дорогой, ты был великолепен. По-моему, все проходит блистательно.

— Почти все, ты хочешь сказать?

— Ну да. И ведь многие против тебя.

— Это точно. Бог знает, что Николас думает о себе. Удивляюсь, как Гарольд позволяет ему все эти выходки.

— Я знаю. Только Дональд и Клайв говорят дело. И то потому, что знают, о чем ты думаешь.

— О да. Эти двое во многих отношениях весьма полезны.

Эсслин почистил зубы, облачился в свою пижаму, похожую на костюм дзюдоиста, и теперь сидел на кровати, делая упражнения для лицевых мышц. Открыть рот, запрокинуть голову, закрыть рот, выпятив нижнюю губу по направлению к носу. Овал лица у него был, как у двадцатипятилетнего молодого человека, что в сорок пять лет отнюдь не плохо. Он надул щеки и медленно выпустил воздух. (Губы выпячены параллельно носу.) Потом оглядел свою миловидную жену, которая заканчивала снимать макияж.

Он всегда был немножко влюблен в самую привлекательную женщину из актерского состава (и всем это было известно), а во время постановки «Скалистой бухты»249 поддался порыву страсти в реквизиторской с молодой резвушкой-инженю, которая теперь именовалась миссис Кармайкл. Тогда она играла красотку Дикки. К несчастью, когда ее беременность открылась, Эсслин был не женат, поэтому счел своим долгом сделать Китти предложение. Но сделал он это весьма неохотно. Ему хотелось пожить несколько лет в свое удовольствие, прежде чем искать себе спутницу, которая будет заботиться о нем в старости. Но она была весьма покладистой малюткой, и он не отрицал, что запоздавшее отцовство значительно повысило его статус в глазах окружающих. А для Розы оно оказалось страшным ударом.

Эсслин считал, что она это заслужила своим безобразным поведением. Когда он попросил у нее развода, Роза рыдала, вопила и причитала. Кричала, что он забрал у нее лучшие годы жизни. Эсслин вполне резонно заметил, что если бы не он, то это сделал бы кто-нибудь другой. Навряд ли ей удалось бы провести эти годы, запершись в несгораемом сейфе, и при этом сохранить молодость. Тогда она сквозь слезы проговорила, что всегда хотела детей, а теперь уже слишком поздно, и в этом его вина. Эсслину это заявление показалось просто смехотворным.

Они иногда подумывали обзавестись потомством, особенно когда им поручали играть в спектакле родительскую пару, но Эсслин всегда справедливо замечал, что если их сценические дети исчезнут после финального представления, то настоящие будут рядом с ними гораздо дольше. И что если его жизнь не слишком изменится, то жизнь Розы никогда не будет прежней, поскольку он не намерен тратить деньги на няньку. Он полагал, что убедил супругу своей логикой, но та припомнила ему все это во время бракоразводного процесса и не соглашалась на расторжение брака, пока Эсслин не выплатит ей компенсацию за «потерянных детей». Сумма оказалась довольно внушительной. Впрочем, потом он отыгрался. Когда Китти забеременела, он объявил об их бракосочетании после одной из репетиций «Магазина в Слай-Корнере»250. Нежно держа Китти за руку и глядя в лицо Розе, Эсслин чувствовал, что с лихвой возместил свой убыток.

Конечно, тогда она уже была замужем за своим маленьким скучным подрядчиком. «Однако, если честно, — думал Эсслин, заканчивая упражнения для щек и принимаясь вращать головой, чтобы снять напряжение с шеи, — некоторые считают бухгалтерский учет такой же скучной работой, как строительство. Или еще скучнее». Эсслин не мог с этим согласиться. Изучение и проверка исков и встречных исков, превращение огромных расходных счетов в столбики здравых и приемлемых цифр и выискивание в законах темных мест и лазеек, которые позволяли ему сократить сумму налогов, выплачиваемых его клиентом, были для него ежедневным вызовом, почти что творчеством.

Эсслин предпочитал работать с индивидуальными счетами. Его партнер, специалист по акционерному праву, работал с крупными предприятиями, а также с благотворительным фондом, который оказывал поддержку театру Лэтимера. Будучи членом театрального общества и хорошо разбираясь в его делах, Эсслин автоматически взял на себя его отчетность, а также отчетность принадлежавшего Гарольду бизнеса по импорту-экспорту, довольно скромного, но небезынтересного. С Гарольда он брал за услуги гораздо меньше, чем с других клиентов, и частенько задавался вопросом, признателен ли ему за это режиссер.

Закончив предаваться воспоминаниям и описав головой полный круг, Эсслин вновь переключил внимание на Китти. Она ощутила на себе его взгляд и кокетливо встряхнула своими золотистыми кудрями; менее самодовольный муж посчитал бы этот жест несколько расчетливым. Потом она полюбовалась отражением своей шеи в зеркале. Эсслин тоже полюбовался ее шеей, очертания которой казались ему безупречными. Ее личико было прелестным. Оно имело не слишком вытянутую форму, однако было в нем что-то лисье и, в сочетании со слегка косившими глазами, очень привлекательное. Она встала, разгладила розовую ткань ночной сорочки на своем животе, который еще не округлился с тех пор, как они забавлялись тогда в реквизиторской, и улыбнулась, глядя в зеркало.

Эсслин не улыбнулся в ответ, ограничившись простым кивком. Он расходовал свою улыбку очень бережливо, только в особых случаях. Он давно знал, что она не только озаряет и преображает его лицо, но также углубляет носогубные складки.

— Дорогая, — скорее повелительно, чем ласково, позвал он.

Китти покорно подошла к кровати и встала рядом с мужем. Эсслин повел рукой, и его жена сняла через голову ночную сорочку, которая упала к ее ногам прохладной розовой атласной волной. Эсслин окинул взглядом ее худые, почти мальчишеские бедра и маленькие груди, и его губы удовлетворенно сжались. (Роза в последние годы их брака позволила себе безобразно растолстеть.) Эсслин одной рукой расстегнул пижаму, а другой взбил подушку для жены.

— Быстрее, котенок.

Она выглядела поистине прелестно. Молодая, стройная, полная сил. От нее пахло жимолостью и скверным белым вином, которое продают в буфете. Она была скорее податливой, нежели активной, но Эсслину это и нравилось. И в придачу ко всему актрисой она была чрезвычайно плохой.

Эта последняя мысль напомнила Эсслину о репетициях «Амадея», и, торопливо исполняя супружеский долг, он думал о своей нынешней роли, которую играл в театре Лэтимера. Роль весьма ответственная (ведь Сальери постоянно находится на сцене), однако он чувствовал, что одной игры ему уже недостаточно. Эсслин хотел попробовать свои силы в режиссуре и не мог отделаться от этой мысли. Однажды он прочел биографию Генри Ирвинга251 и теперь часто представлял себя в длинном темном пальто с каракулевым воротником и в цилиндре. Он бы даже отпустил бакенбарды…

— Дорогой, тебе нравится?

— Что «нравится»? А… — Он поглядел в лицо Китти. Ее губы приоткрылись от удовольствия, а веки сомкнулись в приятном забытьи. — Извини. Я опять где-то далеко. Прекрасно… прекрасно. — Он чмокнул ее в щеку, как будто положил вишенку на торт, и отвалился на свою половину кровати. — Постарайся выучить свои реплики ко вторнику. По крайней мере, из наших с тобой общих сцен. Не хочу, чтобы выходили заминки. — И неосознанно повторил за Гарольдом: — Не знаю, что ты делаешь целыми днями.

— Как это? — Китти приподнялась на локте и устремила в сторону мужа светлый и чистый взгляд своих лазурных глаз. — Я думаю о своем мурзике.

— Я тоже думаю о своей кошечке, — совершенно искренне ответил Эсслин. И добавил: — Не забудь, ко вторнику.

Потом поправил подушку и через две минуты заснул.


Братья Эверарды, всегда поддакивавшие исполнителю главной роли, жили в неряшливом и обветшалом типовом доме возле железной дороги.

Для всех своих соседей они были предметом неиссякаемого любопытства. Работы у них, по всей видимости, не было (шторы у них раздвигались не раньше полудня), но перед самым вечерним чаем они частенько куда-то уходили, прихватив с собой хозяйственные сумки.

Денег у них, очевидно, было мало. Они никогда не ходили в места, где нужно было платить за вход. Иногда их видели на рынке, где они быстро и ловко выбирали что получше из оставленных продавцами подгнивших фруктов и овощей. Многократные тактичные и не очень тактичные попытки соседей напроситься к ним в дом оборачивались провалом. Никому не удавалось ступить даже на дешевый линолеум, настланный у них в прихожей. А окна покрывал такой толстый слой грязи, что, даже когда драные шторы были отдернуты, внутреннее убранство комнат разглядеть не удавалось.

Клочок земли за домом порос крапивой, чертополохом и высокой травой, которая порой качалась и шелестела, потревоженная шнырявшими грызунами. На асфальте перед входной дверью доживал свой век их автомобиль. Это был пятнадцатилетней давности «фольксваген», не развалившийся на куски лишь благодаря хорошей сварке и железной воле, с этикеткой от пива «Гиннесс» поверх наклейки об уплате транспортного налога. Миссис Григгс из газетного киоска на углу заявила об этом в полицию, и этикетка исчезла, но потом появилась снова. Миссис Григгс любила повторять, что Эверарды вгоняют ее в дрожь. Ее воротило от передних зубов Клайва, очень острых и слегка выступающих вперед, и от привычки Дональда щуриться и моргать. За глаза она звала их мистер Крыс и мистер Крот252.

Их редко видели по отдельности, а если и видели, то выглядели они какими-то особенно бесцветными. Как будто лишь реальная близость могла высечь искру, из которой в полную силу разгоралась их злобная энергия. Они словно бы подпитывали друг друга, словно бы кормились сплетнями и пересудами. Ничто не радовало братьев больше, чем чужие неудачи, хотя у них никогда не хватило бы честности в этом сознаться. Лицемерие было их основополагающей чертой. Никто не удивлялся искреннее, чем они, когда кто-нибудь превратно истолковывал сказанную ими фразу. Или когда их козни приносили большие неприятности ничего не подозревающим жертвам. «Кто бы мог подумать?» — восклицали они и удалялись на свою мерзкую кухню строить новые козни.

Прохожие посматривали на серые окна дома номер тринадцать по Эксон-стрит, что-то бормотали под нос и удивленно поднимали брови. Или стучали себя по лбу. Частенько у них возникал вопрос: «Что они там делают?» Обитателей этого жилища можно было заподозрить в какой угодно подрывной деятельности, от печатания запрещенной литературы до изготовления бомб для ирландских сепаратистов. Но все это было бы далеко от истины. Лучи злобы, исходившие от Эверардов, были хотя и резкими, но тонкими, и, если братьям удавалось сделать пакость кому-нибудь из круга ближайших знакомых, они оставались вполне довольны.

Репетиции

Театр располагался на углу двух самых оживленных улиц в самом центре Каустона. Раньше было два отдельных здания: булочная (последний дом по Хай-стрит) и мастерская по ремонту галантерейных изделий и швейных машин (первый дом по Кэррадайн-роуд). И булочная, и мастерская просуществовали довольно долго (при булочной была также пекарня), и над каждой было по несколько тесных комнаток. При содействии муниципального советника (а впоследствии мэра) Лэтимера Любительское театральное общество Каустона арендовало это здание, а благодаря финансовой поддержке муниципального совета, привлечению иных ресурсов и безвозмездной помощи профессиональных строителей приспособило его для представлений.

Была построена сцена с простенькой портальной аркой, в зале соорудили наклонный пол и расставили сто темно-серых пластиковых кресел, а также установили нехитрую осветительную аппаратуру. Войти в театр можно было со служебного входа или через две стеклянные двери, которые вели в крошечное фойе, по совместительству служившее канцелярией. Там находились письменный стол, кресло, старый архивный шкаф и телефон. На стенде были развешаны цветные фотографии сцен из текущей постановки. Большое складское помещение между двумя зданиями приспособили под склад декораций и гардеробные. Однако для рождественских утренников и постановок, требовавших многочисленного актерского состава, вроде «Амадея», этого помещения не хватало. Артистические уборные располагались в коридоре, соединявшем кулисы и фойе.

Три четверти верхнего этажа занимал буфет, во время спектаклей открытый для зрителей, которые могли выпить чашку кофе или бокал вина. Помимо пластиковых столов и стульев там стояло несколько диванчиков, которые в слегка замаскированном виде участвовали в спектаклях — не реже иных актеров и, надо сказать, зачастую гораздо убедительнее. Остальную часть верхнего этажа занимали туалеты для зрителей и осветительная ложа с табличкой на двери: «Служебное помещение. Не входить». Полы в театре Лэтимера были покрыты темно-серыми коврами, а стены — белой штукатуркой.

Многие члены ЛТОК с легкой грустью вспоминали, как пятнадцать лет назад, в грохоте и шуме, окруженные досками и проводами, задыхаясь от кирпичной пыли, они создавали из хаоса свой собственный театр. Тогда все было другим. Например, Гарольд. Безбородый и худой, в старых вельветовых штанах, он не считал ниже своего достоинства выполнять самую грязную работу, подбадривал своих товарищей, когда они уставали, и напоминал им о мечте, к которой они все стремились, когда у них падало настроение, а глаза слезились от пыли.

В те славные дни все они были равны. Каждый исполнял свою роль, и ничья роль не была важнее других. Но после официального открытия театра, когда Лэтимер, тогда уже мэр, произнес длинную скучную речь, а потом напился и упал под стол, все начало меняться, и вскоре стало ясно, что теперь некоторые равнее други253. Постепенно, извилистыми путями, Гарольд пробрался на самый верх, решительно шагая по головам, а все прочие оказались чересчур робкими, чересчур бестолковыми или просто чересчур ленивыми, чтобы выразить недовольство, пока (никто не смог бы указать, когда точно произошло необратимое) у них не появился царь. А теперь в общество порой вступали люди, понятия не имевшие о славных былых временах, когда каждый мог высказывать свои мысли и рассчитывать на уважительное отношение. Этим ренегатам-новичкам не было дела до прошлого.

Одним из таких был Николас, который как раз подходил к служебному входу театра Лэтимера. Николас воображал, будто Любительское театральное общество Каустона появилось на свет во время репетиций «Французского без слез» и прекратит свое существование после «Амадея» — если ему удастся поступить в Центральную школу сценической речи и актерского мастерства (а он был уверен, что удастся). Он нашарил в кармане ключ. У него появился собственный ключ, когда Колин узнал о его желании приходить пораньше, задерживаться подольше и выполнять всякую полезную работу. Даже теперь, когда он занял в театре видное положение и сам Эсслин нехотя признал его одним из ведущих актеров, Николас являлся за добрые полчаса до рабочих сцены.

Было всего шесть часов, когда он вошел в здание, поэтому не удивился тишине, которая сразу его поглотила. С минуту он стоял и жадно втягивал в себя воздух, и хотя не пахло ничем экзотическим, кроме апельсиновой кожуры в мусорной корзине, ему этот запах показался редкостным и восхитительным. Николас бесшумно и радостно спустился по каменным ступеням в гримерку.

Он сбросил с себя спортивную куртку, надел моцартовский парчовый камзол и привесил шпагу. Николас был небольшого роста, всего пять футов шесть дюймов, и это обстоятельство его сильно огорчало — несмотря на пример Иэна Хольма, Энтони Шера и Боба Хоскинса254. Даже в те дни, когда ветер был с юга255, шпага причиняла ему большие неудобства, особенно когда он садился за рояль. Он подумывал взять ее с собой и походить с ней дома, но имел глупость попросить разрешения у Гарольда, который наотрез ему отказал. «Еще потеряешь, и что нам потом делать?»

Николас нацепил шпагу и направился к сцене, повторяя про себя последние реплики перед его выходом. Он представил себе, как во время премьеры вдруг спотыкается и падает, но решительно отогнал эту мысль. Николас был обут в кроссовки, поэтому на сцену вышел бесшумно. Мгновение он простоял неподвижно, переживая то волнующее чувство — наполовину ужас, наполовину восторг, — которое охватывало его всякий раз, когда он выходил на сцену, даже если театр был пуст.

Но театр не был пуст. Внезапно откуда-то донесся какой-то звук. Николас вздрогнул от неожиданности и испуганно посмотрел по сторонам. В зале никто не сидел. Он оглянулся назад, но и за кулисами никого не было. Тогда он нагнулся и посмотрел в проход между сиденьями, ожидая увидеть кота Райли, с аппетитом уплетающего какую-нибудь гадость. Никого. Звук повторился. Как будто кто-то со скрипом водил пальцем по оконному стеклу. Что это за звук? И откуда он раздается? Николас терялся в догадках, ведь ни на сцене, ни за кулисами, ни в зрительном зале никого не было. А потом он поднял голову.

Его взгляду предстало весьма неожиданное зрелище, и понадобилось несколько секунд, пока он понял, на что́ смотрит. В осветительной ложе кто-то был. Девушка. Николас с трудом проглотил комок в горле. Девушка была обнаженная. Обнаженная по крайней мере до талии, потому что ниже он ее не видел. У девушки были вьющиеся светлые волосы и узкие плечи, а спиной она прижималась к стеклу. Когда она выгибала спину, как сейчас, ее кожа отпечатывалась на стекле неясными кругами, похожими на жемчужные цветы. Ее руки были раскинуты, а пальцы сжимались и разжимались, задевая по стеклу и производя этот странный звук. Он знал, кто эта девушка. Еще до того, как она повернулась боком, открыв взгляду маленькую заостренную грудь и половину млеющего от удовольствия лица. Ее глаза, к счастью, были закрыты. Николас словно прирос к полу и все смотрел и смотрел, не в силах оторвать взгляд, а Китти улыбалась загадочной и сладострастной улыбкой.

Тот, кто находился вместе с ней в ложе, стоял перед ней или на коленях, или на корточках. Яркие картины того, что вытворяет этот везунчик, обрушились на Николаса, и его захлестнула такая мощная волна возбуждения, что в горле у него пересохло. Когда эта волна несколько отхлынула, он несколько раз глубоко вдохнул и осознал всю неловкость своего положения. Звук возобновился, Китти медленно сползла по стеклу, и ее плечи оставили за собой два влажных следа. Она снова отвернула лицо и исчезла из виду с хриплым сдавленным хихиканьем, совершенно не похожим на ее обычный звонкий смех.

Николас с облегчением выдохнул — по возможности бесшумно, хотя рассудок говорил ему, что этот звук едва ли кто-нибудь услышит (он удивлялся, как они не услышали биение его сердца), потом на цыпочках удалился за кулисы и поспешил в туалет. Там он пробыл гораздо дольше необходимого, размышляя, как лучше поступить, и молясь, чтобы дружку Китти не захотелось сходить по нужде. Николас решил наконец выскользнуть на улицу и с громким шумом зайти обратно, когда услышал, как ниже этажом хлопнули дверью. Он подождал еще пять минут, а потом спустился в коридор.

Проходя мимо женской гримерной, он услышал постукивание, как будто кто-то перекатывал бутылку или банку. Николас открыл дверь. Китти, одетая в застегнутую на все пуговицы скромную абрикосовую блузку и целомудренную длинную юбку, встревоженно пискнула и сказала:

— Ты меня напугал.

— Извини… Привет.

— И тебе привет. — Китти насупилась. — В чем дело?

— А?

— У тебя болит горло?

— Вроде нет.

— Ты сипишь.

— Ничего я не сиплю. — Николас два или три раза откашлялся. Потом сглотнул. Но при виде Китти у него в горле снова пересохло. — Теперь лучше.

— По-моему, не лучше. У тебя какой-то нервный вид, Нико… Ты сегодня какой-то странный. — Она посмотрела на себя в зеркало. — Что случилось?

— Ничего. — Он попытался усмехнуться, но вдруг закашлялся. — Ты пришла сюда первой? Ты с Эсслином?

Он машинально связал эти два имени и, поняв, что Китти ни в чем его не подозревает, поздравил себя с собственным хитроумием. Но его мысли сразу приняли иное направление. Что, если Китти и впрямь была в ложе с Эсслином? Порой случаются странные вещи. Семейные пары для разнообразия иногда нуждаются в необычной обстановке или причудливых играх. Как в той пьесе Пинтера256. Он «неожиданно» возвращается домой днем; она встречает его на пятидюймовых каблуках. Но ведь для этого должны пройти десятилетия скучной семейной жизни? А Кармайклы вместе без году неделя.

Китти заговорила снова:

— Нет, Эсслин работает до половины шестого. Поэтому я приехала пораньше на своем маленьком «судзуки». Мне нужна уйма времени, чтобы подготовиться. Вообще-то, — она улыбнулась, и ее прелестные губы приоткрылись, словно лепестки розы, — я была уверена, что к моему приходу ты уже будешь здесь.

— Да… Нет… — с запинкой ответил Николас. — Я хотел пораньше уйти с работы, но сегодня менеджер был особенно бдительным.

— Какая досада! — Китти снова улыбнулась, с теплой симпатией. — Мы могли бы вместе повторить наши реплики.

От ее улыбки Николас почувствовал мягкий, почти невесомый толчок в солнечное сплетение, и его колени подкосились. Он судорожно схватился за дверную ручку. Впервые в жизни он проклял энтузиазм, который приводил его в театр Лэтимера задолго до всех остальных. А потом подумал, как ему теперь, в таком состоянии, сосредоточиться на игре. Он буквально заставил себя вспомнить, что рядом всего-навсего Китти. Миленькая, глупенькая, простенькая Китти. Ее глупости и того факта, что актриса она была весьма посредственная, оказалось вполне достаточно, чтобы у Николаса не возникло к ней никакого интереса. Но, если его рассудок это осознает, почему внутри у него все восторженно вскипает и не поддается столь же строгому контролю? Пока он сопротивлялся этому натиску чувственности, Китти взяла расческу и занялась своими волосами. Она откинула волосы с лица, которое без ореола золотистых кудряшек казалось еще более пикантно узким.

Николас отметил про себя, что лицо у нее вытянутое и острое. Как мордочка у хорька. Китти приоткрыла рот, зажала в своих розовых влажных губах заколки и начала собирать волосы у себя на макушке. От этого движения ее грудь выпятилась и пуговицы на ее блузке разом расстегнулись. Николас увидел маленькие прелестные груди, которые отражение в зеркале делало вдвойне привлекательными. Китти поднялась и легким, волнующе сладострастным движением сбросила с себя все, что на ней еще оставалось, за исключением шелковых кружевных чулок и высоких сапог на высоких каблуках. Потом поставила ногу на стул и обернулась к Николасу.

— Нико? Что с тобой сегодня происходит?

— Ну… Думаю, это нервы.

— Наверное. И у тебя, и у меня. О черт… — Прядь волос упала на лицо Китти. — Сегодня волосы никак не хотят укладываться.

Николас, которого занимали совершенно иные проблемы, заслышал какой-то шум на складе декораций, который находился в соседнем помещении.

— Ага, — пробормотал он, — не мы одни пришли пораньше.

— Я бы их остригла, — Китти перешпилила заколки, — но тогда Эсслин сойдет с ума. Он считает длинные волосы признаком настоящей женственности.

— Интересно, кто там?

— Где?

— На складе декораций.

— Наверное, Колин. Он недавно жаловался, сколько у него работы.

— И неудивительно.

— Угу. Нико… — Китти отложила расческу и повернулась к нему. — Ты ведь… ну… не провалишься на премьере, дорогой? Я этого не перенесу.

— Конечно, нет! — с негодованием воскликнул Николас. Это оскорбление потушило его пыл, так что все недавние разумные объяснения оказались бессильными. Тупая корова. — Тебе следовало бы узнать меня получше.

— Только у тебя так много реплик…

— Не больше, чем в «Ночь должна наступить».

— …и Эсслин сказал… что с твоей неопытностью… ты можешь забыть слова и поставить меня в неловкое положение…

— Да пошел он к черту, твой Эсслин!

— Ого! — В ее лице промелькнуло что-то лисье. Потом она заговорщически склонила голову набок. — Не беспокойся. Я никому этого не передам.

— Можешь передать это кому угодно.

Николас вышел, хлопнув дверью. Набитая дура. «Если кто и провалится на первом спектакле, то уж точно не я», — пробормотал он.

В мужской гримерной он сбросил с себя камзол и шпагу, посмотрел на часы и с удивлением обнаружил, что после его прихода в театр прошло всего двадцать минут. Он решил пройтись и заглянуть на склад декораций.

Когда Николас вошел, какой-то мужчина стоял спиной к дверям и осматривал изящно выгнутую спинку позолоченного стульчика, а с кисточки в его руке на заляпанный всевозможными красками пол падали сверкающие золотистые капли. Николас ожидал увидеть кого-нибудь другого, однако ощутил к человеку, который с таким серьезным видом осматривал свою работу, внезапную теплоту, почти что родственное чувство. «Всякий, кто способен наставить рога Кармайклу, — подумал Николас, — достоин самого искреннего уважения».

— Здорово, — сказал он. — Начальник еще не пришел?

Дэвид Смай обернулся, и его красивое глуповатое лицо медленно расплылось в улыбке:

— Нет, только я. И ты, конечно. И мебель.

Кисточка описала широкую дугу, и Николас, не желая, чтобы и его позолотили, отскочил в сторону.

— В-верно, — кивнул Николас. — Все понятно.

Он сделал движение, которое часто можно увидеть в посредственных исторических фильмах и никогда — в реальной жизни: постучал пальцем по носу и подмигнул.

— Только вы, я и мебель, Дэйв, — повторил он и направился обратно в гримерную.


Примерно пятнадцать минут Николас садился за рояль и вставал из-за него, расхаживал по сцене из угла в угол, привыкая носить шпагу, а потом поднялся в буфет, посмотреть, кто еще пришел. Тим и Эйвери сидели за столиком, склонившись друг к другу.

Когда Николас вошел, они замолчали, а Тим улыбнулся.

— Не беспокойся, — сказал он. — Мы говорили не о тебе.

— Я такого и не думал.

— Правда? — спросил Эйвери, который всегда считал, будто за спиной у него все только и говорили, что о нем, и отнюдь не лицеприятные вещи. — А я бы подумал.

— Только не надо вспоминать о своих детских комплексах, Эйвери, — сказал Тим. — По крайней мере, на пустой желудок.

— А чья здесь вина? Если бы ты не задержался на почте…

— Нико… — Тим указал на изящную бутылку, стоявшую на столике. — Стаканчик «Де Бортоли»?

— Спасибо, попозже.

— Попозже может и не быть, сынок.

— Ну и о чем вы шептались?

— Мы ссорились, — ответил Эйвери.

— Шепотом?

— Громко ссориться неприлично.

— Что касается нашего спора, — сказал Тим, — к сожалению, я не могу рассказать тебе о его предмете.

— Мы сжигаем свои корабли.

— Эйвери!

— Но кому мы можем об этом рассказать, если не Нико?

— Никому.

— В конце концов, он наш ближайший друг.

Николас тактично утаил удивление, которое вызвало у него это открытие, и молчание затянулось. Эйвери в волнении покусывал нижнюю губу, бросал на Тима умоляющие взгляды и страдальчески сжимал и разжимал кулаки. Он напоминал ребенка на рождественском утреннике, которому не разрешают открыть свой подарок. Тряслись даже его редкие курчавые волосы.

Николас наклонился к уху Эйвери:

— У меня тоже есть тайна. Предлагаю обмен.

— Ого… Давай, Тим, а?

— Угомонись. Тебе как будто два года. — Тим спокойно взглянул на Николаса. — Что за тайна?

— Удивительная тайна.

— Гм. И больше никто не знает?

— Еще только два человека.

— Тогда это уже не тайна.

— Тайна связана с двумя этими людьми.

— Вот как!

— Ну, Тим, решайся, — подзуживал Николас. — Честный обмен — не грабеж.

— Где ты нахватался таких сентенций?

— Пожалуйста…

Тим заколебался.

— Обещай, что до премьеры ни словом не обмолвишься.

— Обещаю.

— Ты как-то слишком быстро согласился, — подхватил Эйвери. — Но если ты не сдержишь слово, то никуда не поступишь.

— О господи.

— Он побледнел.

— Что ты несешь? С каких пор у тебя завелся магический кристалл?

— А почему до премьеры? — спросил Николас, восстановив самообладание.

— Потому что после нее об этом будут знать все. Ты обещаешь?

— Не сойти мне с этого места.

— Но сначала твоя очередь.

Николас рассказал им свою тайну, поглядывая то на одного, то на другого. Эйвери разинул рот от удивления и удовольствия. Тим побагровел, потом побелел, потом побагровел снова и сказал:

— В моей ложе.

Николас утвердительно кивнул.

— Вытворяли все эти пакости.

— Как всегда, mot juste257, — хихикнул Эйвери и удовлетворенно качнулся на стуле. Николас подумал, что он похож на Даруму, японскую куклу-неваляшку, которую как ни наклоняй, она всегда возвращается в первоначальное положение. — Но… если ты не видел мужчину, откуда ты знаешь, что это был Дэвид?

— В театре больше никого не было. Только я, Китти, которая минут десять спустя оказалась в гримерной, и Дэвид на складе декораций. Я знаю, что они с отцом частенько рано приходят. Но ведь не настолько рано.

— Я думал, ты всегда запираешь свою ложу, — сказал Эйвери.

— Я и запираю. Но в кабинке у помощника режиссера есть запасной ключ, — ответил Тим, а потом добавил: — Теперь я буду брать его домой. Надо сказать, — продолжил он, — он немного… простоват… Дэвид. В смысле, для Китти.

— Констанции подошел бы любовник из простонародья, — хихикнул Эйвери. — У тебя, Нико, наверное, дух захватило. Если ты любитель подобных вещей.

— Ну, — Николас слегка покраснел, — не сказал бы.

— Ладно, он славный малый, — подытожил Тим, — и, по-моему, почти любой покажется приятным разнообразием после Эсслина. Ложиться с ним в постель все равно, что с памятником принцу Альберту. — Он одернул манжеты на своей рубашке. — Уже почти без четверти семь. Пора пойти проверить пульт.

Он взял бутылку и быстро направился к двери. Эйвери засеменил следом. Николас устремился за ними.

— А ваша тайна?

— Потом.

— У нас есть еще двадцать минут.

— А у меня еще больше, — отозвался Эйвери. — Я могу ему рассказать.

— Расскажем вместе. — Тим дернул дверь осветительной ложи, потом достал ключ. — По крайней мере, Дэвид запер за собой дверь.

Он открыл дверь, и все трое на мгновение задержались у входа, а Эйвери подрагивал, словно ищущий добычу зверь. Он вытянул свой маленький носик (насколько было возможно) и принюхался, как будто надеялся учуять в спертом воздухе легкий аромат порочности.

— Ради всего святого, Эйвери.

— Извини.

Образ Китти вновь живо представился Николасу, и казалось невозможным, чтобы в этом тесном помещении не осталось никаких следов ее присутствия. Он увидел на стекле едва различимые полосы, оставленные ее лопатками.

— Интересно, почему они выбрали это место? — подивился вслух Эйвери.

— Извращенное воображение. Ладно… Увидимся позже, Николас.

Николас развернулся и собрался уйти, когда его поразила внезапная мысль.

— Эйвери… Ты ведь никому не передашь то, что я вам рассказал?

— Я?! — возмутился Эйвери. — Мне нравится, что ты спрашиваешь об этом меня. Почему не его?

Николас ухмыльнулся:

— Спасибо.

Спускаясь по лестнице, он столкнулся с Гарольдом, который явился в театр, как обычно, по-наполеоновски. Войдя в фойе, он принялся кричать и успокоился, лишь когда каждый уголок театра пришел в совершенно ненужное суматошное движение. Гарольд считал, что все постоянно должны быть чем-нибудь заняты.

— Ну, все готовы? — воскликнул он, уселся в третьем ряду, закурил сигарету «Давидофф» и снял шапку. У Гарольда была целая коллекция меховых шапок. Эта, сшитая из меха нескольких разных животных, была трех цветов: черного, бежевого и желтовато-серого; в придачу к ней был приделан короткий хвост. На голове у Гарольда она выглядела, будто свернувшийся лемур, и члены труппы называли ее «Гарольдов суккуб».

— Эй, Дирдре! — взревел Гарольд. — Поживее!

Пьеса началась. Вентичелли, сидевшие у рампы, внезапно вскочили, неотделимые друг от друга, будто назойливые комары. Они представляли собой мерзкую парочку, с одутловатыми лицами и лохматыми волосами непонятного цвета — грязно-бежевого, с розоватым оттенком; театральные парикмахеры называют его «цветом шампанского». Их веки были, словно у ящериц, по-старчески полуопущены, хотя обоим было чуть за тридцать. Они всегда говорили на сцене мерзким шепотом, как будто намеревались сообщить зрителям какую-то отвратительную тайну. Гарольд постоянно делал им замечания, чтобы они говорили громче. Чувствуя себя в безопасности под покровительством Эсслина, они ядовито обсуждали всех и вся, и дыхание их было сырым и зловонным, словно только что разрытая могила. Окончив свой открывающий пьесу диалог, они плотно завернулись в плащи и с важным видом удалились за кулисы.

На подмостки вышел Эсслин, и Николас с завистью взглянул из-за кулис на его высокую фигуру. Он не мог отрицать, что на сцене его соперник выглядит великолепно. Начать хотя бы с его лица. Высокие скулы, довольно полные, но красивые губы и, что бывает особенно редко, совершенно черные глаза, пронзительные и блестящие. Его выбритые щеки всегда отливали синевой, как у злодеев в мультфильмах про бандитов.

Лицо Николаса было самое что ни на есть обыкновенное. Его волосы с некоторой натяжкой можно было бы назвать каштановыми, глаза были с зеленоватым оттенком, а нос — относительно прямым. Интерес его лицо представляло разве что своей неправильностью. Нос находился слишком далеко от верхней губы, что делало Николаса слегка похожим на обезьяну — так он сам считал, хотя кассирша Хейзл находила это «очень сексуальным». Расстояние между его глазами было слишком широким, расстояние между бровями — еще шире, а линия роста волос пролегала чересчур высоко. Низкорослый, неуклюжий, с неправильными чертами лица, Николас к тому же с горечью осознавал, что к двадцати одному году, вероятно, полностью облысеет. Он оскорбленно смотрел на курчавые, черные как смоль волосы Эсслина. Безупречные, даже без единой чешуйки перхоти.

— Не унывай, — шепнул Дэвид Смай, готовясь к своему первому выходу. — Этого может никогда и не случиться.

Николас не успел улыбнуться в ответ, как Дэвид исчез. «Бедолага Дэвид», — подумал Николас, наблюдая, как лакей Сальери бочком проходит по сцене с неестественным и страдальческим видом, как будто человек, который ненавидит сцену и в спектакле участвует только потому, что его заставили. К счастью, лакей — немая роль. Однажды Дэвиду поручили произнести одну реплику из семи слов, но он умудрился во время каждого спектакля произносить их в разном порядке, ни разу не повторившись.

— Дэвид, — донеслось до Николаса из партера. — Постарайся ходить не так, будто у тебя в штанах свила гнездо утка. Вернись и выйди заново.

Покраснев, юноша повиновался. Широким мужским шагом он вышел на сцену и услышал, как Вентичелли насмехаются над ним.

— Боже мой, вылитый лакей-французишка.

— Нет, это Дандини258.

— Вы оба неправы. — Эсслин напыщенно, как в пьесе эпохи Реставрации, бросил реплику в сторону. — Это настоящий Квазимодо.

— Ради всего святого, прекратите! — вскричал Гарольд. — Я ставлю спектакль, а вы тут балаган устроили.

Он снова сел в кресло, и репетиция продолжилась. «Амадей» был непростой пьесой, но Гарольд никогда не боялся испытывать свои режиссерские умения, и его не останавливал тот факт, что в пьесе много персонажей и тридцать одна сцена. В качестве рабочих сцены привлекли шестерых старшеклассников из местной средней школы, и Гарольд с недовольным видом наблюдал, как они лениво перетаскивают декорации. Вольно было автору требовать, чтобы их занятие не бросалось в глаза. Ему никто не навязывал толпу спящих на ходу зомби, которые не могут отличить сцену от девяносто седьмого автобуса. А Эсслин, который находится на сцене весь спектакль и мог бы им пособить, совершенно бесполезен. Много лет назад Гарольд допустил ошибку, сказав, что пока он ставит спектакли, ни один актер, вне зависимости от положения, не унизится до того, чтобы во время представления перенести с места на место хотя бы дощечку или кирпичик. Все это обязанности рабочих сцены. С тех пор ведущий актер труппы упрямо откатывался дотрагиваться до чего-либо, кроме реквизита, принадлежавшего его персонажу.

— Дирдре! — крикнул Гарольд. — Поторопи их! Перемена декораций занимает в два раза больше времени, чем вся эта чертова пьеса.

— Если бы он читал ремарки самого Шеффера, то знал бы, что во время перемены декораций действие не должно прерываться, — шепнул Николас Дирдре, которая только что проверяла на прочность новую мебель, нагроможденную в кулисах, после чего вернулась в свою кабинку.

— Думаешь, Гарольд будет заморачиваться со скукотой вроде авторских ремарок? — с неожиданным ехидством ответила Дирдре. — У него свои идеи. Ненавижу эту сцену. А ты?

Николас кивнул и приготовился к выходу. Оба они не любили сцену «Похищения из сераля» по причине освещения. Когда Гарольд потребовал включить красный прожектор, Тим попытался ему возразить. В ответ на это Гарольд неторопливо, как будто разговаривая со слабоумным ребенком, объяснил свой замысел.

— Все это про сераль. Правильно?

— Ну да.

— Иначе говоря, про бордель. Правильно?

Тим пробормотал: «Неправильно», но спорить не стал.

— Иначе говоря, про заведение с красным фонарем. Следовательно… Надеюсь, мне не придется дальше распинаться. Знаю, Тим, это кажется слишком театральным, но такой уж я режиссер. У меня пристрастие к смелым эффектам. Если хотите бледного натурализма, сидите дома и смотрите телевизор.

Николас всегда радовался, когда эта сцена заканчивалась. Он чувствовал себя, как будто плавает в крови. В этот раз он ушел за кулисы, недовольный своей игрой и раздраженный на самого себя. Ему вдруг вспомнилась тайна Эйвери и Тима. Он задумался, в чем она могла заключаться. Скорее всего, какой-нибудь пустяк. Ничего скандального по сравнению с его собственным секретом. Лучше бы они сразу ему все рассказали или вовсе не заводили этого разговора. Пожалуй, в перерыве он попробует прижать их к стенке.

Николас заговорщицки подмигнул Дэвиду Смаю, ткнул его в ребра кулаком и направился в гримерную. Когда Колин вернулся из мастерской, Дэвид подскочил к отцу с вопросом, не кажется ли ему, что Николас голубой.


После еще трех репетиций разногласия по поводу опасной бритвы так и не разрешились. Когда настало время пустить ее в ход, и Дэвид с почтительным видом держал в руках поднос, на котором находились вода, деревянная мисочка с пеной, бритва и полотенце, действие приостановилось. Эсслин вышел на авансцену и вызывающе оглядел третий ряд. Эверарды, моргая глазами, словно ящерицы, вскочили со своих мест. Тим и Эйвери, предчувствуя близкий скандал, вышли из осветительной ложи, и все сценические рабочие собрались вокруг. Гарольд поднялся и с угрожающим видом направился к сцене.

— Ладно, мои дорогие! — воскликнул он, всходя по ступеням. — У нас сложилась спорная ситуация, и я предлагаю обсудить ее вместе, прежде чем я предложу одно из собственных решений, которых у меня, как известно, несметное множество.

Тишина.

— Ведь никто не скажет, что я не открыт для новых идей, вне зависимости, откуда они исходят.

Тишина стала необычайно глухой и безжизненной, словно ее огрели бейсбольной битой.

— Николас? Кажется, ты готов что-то предложить?

— Он всегда готов, — сказал Эйвери.

— Ну что же… — сказал Николас. — По-моему, сцена выйдет не менее впечатляющей, если Сальери будет стоять спиной к публике. Один экспансивный жест… — Он поднялся на ноги, чтобы показать, как это должно выглядеть. — Примерно так…

— Я не согласен, — взвился Эсслин. — Ты просто хочешь погубить мою роль. Неужели ты думаешь, что я сыграю самый волнующий эпизод за всю мою карьеру, стоя спиной к залу?

— За какую карьеру?

— Конечно, всем известно, что ты завидуешь…

— Я? Завидую? Тебе? — Николас зашипел, словно сало на сковороде, ибо это утверждение было довольно справедливым. — Ха!

— На твоем месте я бы поскорее залез обратно в свое болото, Николас, — хохотнул кто-то из Вентичелли. — И квакал бы уже оттуда.

— Да, — согласился его брат. — В Гримпенскую трясину.

— Идите к черту! — огрызнулся Николас. — Не хватало мне выслушивать, что говорят эти два никчемных прихлебателя.

— Тише, тише! — просиял Гарольд. Он обожал, когда его актеры показывали свой темперамент, ибо по недомыслию полагал, будто в этом признак истинного таланта. — И правда, Эсслин, ведь это будет выглядеть довольно эффектно…

— И слышать об этом не желаю, Гарольд.

Все подскочили от удивления. Столкновений между главным режиссером ЛТОК и ведущим актером еще не происходило. Гарольд давал указания Эсслину. Эсслин поступал по-своему. Гарольд смотрел на его непокладистость сквозь пальцы. Так было всегда. Теперь все взгляды были прикованы к Гарольду в ожидании, что он предпримет. И там было на что посмотреть. По его раскрасневшемуся лицу пробегали самые разнообразные эмоции. Удивление, возмущение, ярость и, наконец (после долгой борьбы), покорность судьбе.

— Очевидно, — начал он, собираясь сказать что-то совершенно невероятное, — я никогда не сумею заставить актера выполнить то, что полностью чуждо его исполнительской манере. Это просто будет выглядеть вымученно и неубедительно. — И быстро закончил: — У кого-нибудь есть еще идеи?

— Так что в итоге с этими штуковинами для поддельной крови? — спросила Роза. — О которых мы говорили раньше.

— Ничего не получается. Вернее, — решил свести счеты Гарольд, — у Эсслина ничего не получается.

— С первого раза и не может получиться, — возразил Эсслин. — Нужно попрактиковаться, а это невозможно, когда вы постоянно орете мне в лицо: «Molto costoso!»

— Тогда тебе надо притвориться, будто ты истекаешь кровью, — сказала Роза, приторно улыбаясь. — Уверена, если это получается у других, получится и у тебя.

— Да уж! — сказала Китти, удрученно переглянувшись с мужем. Этот взгляд выражал не только мнение, что Роза завидует нынешнему счастью бывшего мужа, но и предположение, что у нее не все в порядке с головой.

Помощник режиссера откашлялась.

— Послушаем оракула, — прошептал Клайв Эверард.

— Считайте, проблема уже решена, — поддакнул его брат.

— Может быть, — нерешительно начала Дирдре, — наклеим на лезвие прозрачную ленту? Думаю, заметно не будет.

Последовала пауза, потом Гарольд издал глубокий вздох.

— Наконец-то. — Он насмешливо и укоризненно кивнул. — А я все думал, кто первым это предложит. Лента у тебя при себе, Дирдре?

— Ну да…

Она осторожно взяла бритву, лежавшую на подносе у Дэвида, за ручку и перенесла к себе на стол. Открыла хозяйственную сумку. Оттуда выкатилась клейкая лента, а следом — бутылка молока. Дирдре вовремя подхватила молоко, села у настольной лампы, взяла ленту и принялась на ощупь выискивать ее кончик. Наконец отрезала от ленты полоску и приложила ее к лезвию бритвы. Полоска оказалась слишком короткой (надо было отмерить, прежде чем отрезать) и слишком узкой, чтобы полностью покрыть лезвие. Она замешкалась, раздумывая, отклеить ли эту полоску, прежде чем попробовать снова, и решила лишний раз не дотрагиваться до блестящего лезвия. При одной мысли об этом ее руки начали потеть. Она почувствовала жар и волнение, ей казалось, будто все наблюдают за ней, подняла голову и обнаружила, что так оно и есть.

— Это дело небыстрое, — весело объявила она. Кончик опять приклеился к ленте, и Дирдре снова принялась его выискивать. — Тише едешь, дальше будешь.

— Я давно поняла, — ответила Роза, — что кончик ленты следует загибать.

— Отличная идея, — огрызнулась Дирдре. — Я непременно это запомню.

Твердо взяв бритву, она приклеила ленту к ручке и принялась постепенно обматывать лезвие, пока не обмотала его полностью. Потом обрезала ленту. Результат был ужасающий. Лента покрывала лезвие неровным слоем, который в нескольких местах был в два или три раза толще, чем в других, и все это было прекрасно видно из партера их крошечного театра. «Боже мой, — подумала Дирдре, — что делать?» Мысль о том, что нужно отклеивать ленту, ее ужасала. Даже если предположить, что она сумеет отыскать ее конец.

— В чем проблема, Дирдре? — Дэвид Смай отложил поднос в сторону и плюхнулся на позолоченное креслице.

— Ничего не получается. — Дирдре зажмурилась под толстыми стеклами своих очков. — Я столько провозилась, а теперь боюсь даже прикасаться к ней, чтобы не порезаться.

— Дай посмотреть.

— Будь осторожен. — Дирдре протянула ему бритву.

— Есть ножницы? Нет, поменьше.

Дирдре помотала головой, Дэвид достал швейцарский армейский нож и раскрыл маленькие ножнички. Дирдре наблюдала за его смуглыми пальцами, увенчанными опрятными короткими ногтями с ослепительно-белыми полукружьями. Он обращался с вещами аккуратно, почти грациозно, без всякой суетливости. Пара движений ножницами — и лента была снята. Дирдре отмотала еще. Дэвид приложил ленту к лезвию, отрезал две полоски и при помощи Дирдре, которая держала бритву за ручку, аккуратно приклеил полоски к лезвию, сначала к одной стороне, потом к другой. Затем резко провел бритвой по суфлерскому экземпляру пьесы. И разрезал его надвое.

— Вот как нужно.

— Дэвид. Не говори этого. Даже в шутку. Надо наклеить еще ленты.

— Если ты настаиваешь, — он ободряюще улыбнулся. — Я просто пошутил.

— Надеюсь, что это так, — она нервно улыбнулась ему в ответ.

Дэвид наклеил на лезвие еще ленты и провел им по бумаге, на этот раз оставив лишь неглубокую бороздку.

— Давай, Дирдре, поживее. За это время мы бы уже успели по десять раз перерезать себе горло.

— Извини, Гарольд.

— Ничего, подождут, — сказал Дэвид. — Не позволяй этому сброду собой помыкать. Этому скопищу недоумков. — И торопливо добавил: — Простите мой французский.

— Боюсь, я тебя сейчас не слушала, — извиняющимся тоном прошептала Дирдре. — Ладно, посмотрим, что получилось. — Она подала бритву Эсслину, и тот принял ее с опаской. — Попробуй сначала на своем пальце.

— Я бы лучше попробовал не на своем, — сварливо ответил Эсслин и протянул бритву обратно. Дирдре любезно продемонстрировала на себе, что теперь этой бритвой порезаться невозможно. Эсслин хмыкнул и провел бритвой туда-сюда по костяшкам своих пальцев — сначала несильно, потом более решительно.

— Вроде бы неплохо. Ладно… Гарольд?

Эсслин подождал, пока на нем сосредоточится всеобщее внимание, потом встал посередине сцены в позу мученика: руки сложены на груди, глаза устремлены вдаль, оглядывая весь мир, — как позже заметил Тим, точь-в-точь Эдит Кэвелл259 перед расстрелом. Громким, трагическим голосом он произнес:

— И из бездны своей печали вы будете молиться мне… И я вас прощу. Vi saluto!260

А потом, запрокинув голову и взяв бритву в правую руку, он быстро провел ею по горлу. Среди собравшихся пробежал взволнованный шепот. Наступила гнетущая тишина, потом кто-то прошептал:

— Боже мой!

— Ну как?

— Можно было практически увидеть кровь, — взвизгнул Дон Эверард.

— Публика будет в восторге.

Эсслин самодовольно ухмыльнулся. Ему нравилась мысль, что публика будет в восторге. Гарольд обернулся и одарил всех удовлетворенной улыбкой.

— Я знал, что это сработает, — сказал он, — как только мне в голову пришла такая мысль.

— Я абсолютно уверен, — подал голос Николас, — что секрет нашего успеха заключается в идеях нашего руководителя.

— Конечно, не мне это говорить, — скромно потупился Гарольд, который говорил это постоянно.

— А разве не Дирдре это придумала? — во всеуслышание спросил Дэвид Смай.

— Дэвид, не надо, — шепнула Дирдре через стол. — Это не имеет значения.

— Дирдре озвучила мою мысль, — сказал Гарольд. — А я думал об этом уже несколько недель назад, когда постановка была еще на подготовительном этапе. Дирдре просто поймала мою идею, витавшую в воздухе, и озвучила ее. А теперь, если помощник режиссера закончила рисоваться, продолжим…

Но репетиция опять застопорилась, теперь уже из-за Китти, которая с совершенно белым лицом прильнула к мужу, обняла его обеими руками и уронила голову ему на грудь.

— Это выглядело так по-настоящему… — промяукала она. — У меня душа ушла в пятки…

— Ну, ну, котенок. — Эсслин погладил ее, как будто успокаивал испуганное животное. — Бояться совершенно нечего. Я в полной безопасности. Сама видишь.

И бросил самодовольный и извиняющийся взгляд поверх ее головы.

«Если она так же хорошо сыграет свою роль в сценах со мной, — подумал Николас, — я буду счастлив». Он взглянул на любовника Китти, чтобы увидеть его реакцию, но Дэвид продолжал разговаривать с Дирдре и не обращал ни на кого внимания. Николас оглядел остальных членов труппы. Большинство выглядели безразличными, один или двое явно испытывали неловкость, у Бориса вид был насмешливый, у Гарольда — нетерпеливый. Вентичелли, к удивлению Николаса, казались возмущенными. Он был уверен, что это не романтическое негодование. Несмотря на все их жеманство, кривляния и мерзкое подобострастие, Николас не считал, что Эсслин привлекает их сексуально. В сущности, они оба казались ему почти бесполыми. Скучные, холодные и более склонные к тому, чтобы строить пакости, нежели любить. «Нет, — догадался Николас, — они просто обижены, что предмет их низкопоклонства оказался столь неучтивым и неблагодарным, что прилюдно проявляет свою привязанность к кому-то другому».

А потом блуждающему взгляду Николаса предстало зрелище поистине шокирующее. Сидя чуть поодаль от остальных и полагая, будто никто ее не замечает, Роза смотрела на Эсслина и его жену. Ее лицо являло чистейшую ненависть. Оно было настолько неподвижным, что казалось, будто на него надета маска — столь сосредоточенное, столь сильное чувство оно выражало. Роза заметила, что Николас на нее смотрит, опустила свой испепеляющий взгляд и опять сделалась сама собой. Так что, когда полчаса спустя она в своей привычной экзальтированной манере покинула театр (волоча за собой шарф, роняя на ходу свой экземпляр пьесы, с разлетающимися полами шубы, в которой играла Раневскую, и восклицая: «Доброй ночи, ангелочки!»), он почти уверился, что все это сам себе вообразил.


Книгу доставили примерно за неделю до генеральной репетиции. Дирдре обнаружила на полу фойе небольшую бандероль, аккуратно обернутую в грубую бумагу. Бандероль лежала прямо у двери, под прорезью для почты. Дирдре подняла ее и повертела в руках. Спереди маленькими печатными буквами было выведено: «ГАРОЛЬД УИНСТЕНЛИ». Она положила бандероль в свою корзину и направилась в буфет, чтобы отнести туда две бутылки молока, а также пополнить запасы чая и сахара. Когда она вошла, Райли кинулся ей навстречу. Она поставила молоко в кастрюлю с холодной водой, потом нагнулась и почесала кота за ушами. Он позволял это до тех пор, пока не убедился, что гостинцев она не принесла, после чего поднял хвост трубой и удалился. Дирдре проводила его печальным взглядом, огорченная его меркантильностью. Только Эйвери он сполна одаривал своей кошачьей лаской и с довольным мурлыканьем терся об его ноги — впрочем, только Эйвери кормил его по-настоящему. Он покупал для кота рыбные обрезки, которые Райли вытаскивал из миски на пол и уплетал в свое удовольствие. Дирдре постоянно наступала на оставшиеся от кошачьей трапезы голубовато-белые рыбьи кости.

Он был красивым котом. Белая манишка и чулочки, пышные усы, белый кончик хвоста. Остальная шерсть была черной и блестящей, словно только что добытый уголь, но в последнее время с буроватым оттенком, который придавал ему слегка неряшливый вид. Райли был здоровый и полный жизни кот, и над одним глазом у него виднелась проплешина, оставленная когтями какого-то храброго соперника. Глаза у него были изумрудные, и, когда в театре гасили свет, они словно бы сами по себе блуждали между рядами зрительного зала.

Никто не знал, сколько ему лет. Он появился два года назад, внезапно выйдя из-за декораций во время прогона «Французского без слез». Необычайная, почти волшебная театральность его появления сразу всем приглянулась. Ему достались шквал аплодисментов, кусочек пикши (за которой Дирдре послали в «Аделаиду») и звание театрального кота. Однако изначальные его намерения были совсем иные, хотя объявить о них он не мог. Райли был приверженцем более традиционного жизненного уклада. Его ввело в заблуждение убранство гостиной в одной из сцен «Французского без слез», которое безвозвратно исчезло вскоре после его появления в театре, чтобы вновь появиться несколько недель спустя. Впрочем, это убранство ему не слишком понравилось. Ему хотелось простого, пусть даже скучного, дома, в котором была бы самая обыкновенная мебель и по крайней мере одно человеческое существо, которое относилось бы к нему с должным почтением. Он часто пытался увязаться за Эйвери, когда тот уходил из театра, но всякий раз был принужден возвратиться назад. Дирдре, которая всегда хотела завести домашнего питомца, с радостью взяла бы его себе, но у ее отца была аллергия на шерсть и пух.

Дирдре распаковала чай и сахар, расставила чашки и направилась в зрительный зал размечать мелом сцену для первого действия. Николас был уже там и повторял свой монолог об опере, поэтому она бесшумно проскользнула на задний ряд и стала слушать. Это было сложное место, которое Николас превратил в какую-то мешанину. Монолог начинался на повышенных гневных тонах, в середине переходил в припадочное веселье, а оканчивался с почти безумным воодушевлением.

Всю предыдущую неделю Николас каждый вечер повторял дома этот монолог и мучительно сознавал, что у нею ничего не получается. Сначала он всячески силился изобразить в своем голосе изумление: «Потрясающее изобретение! Вокальный квартет!» Затем нагнетал возбуждение: «Дальше и дальше, шире и шире — звуки множатся и вместе поднимаются ввысь!» И резко заканчивал пустопорожним выкриком: «…и обратить публику к Богу!»

Его охватило отчаяние. Одни громкие слова, и больше ничего. Но что он должен сделать? Если нет нужной эмоции, ее нельзя включить, как водопроводный кран. На первый план выскочила чудовищная мысль, которая всегда мелькала где-то в глубине его сознания. Что, если на премьерном спектакле он окажется таким же выдохшимся и неубедительным? Без достаточного актерского мастерства ему оставалось лишь отчаянно карабкаться через текст, подобно плохо экипированному альпинисту, который взбирается на отвесную скалу. Он почти завидовал многолетнему опыту Эсслина, его способности вести роль автоматически. Хорошо было Эйвери сравнивать игру их ведущего актера с пасхальным яйцом: «Сплошные ленточки да бантики, да сладкая обсыпка, а внутри пусто». Но Николаса его слова не утешили, поскольку он отлично знал, что, если эмоции его подведут, у него про запас нет ни ленточек, ни бантиков, не говоря уже о такой роскоши, как сладкая обсыпка. Дирдре вошла в проход между креслами.

— Привет, — мрачно бросил Николас. — Ты меня слышала?

— Угу, — ответила Дирдре, поставив корзинку на край сцены и взобравшись следом.

— Кажется, у меня ничего не получается.

— Да, не получается. Но ведь ты не испытываешь никаких чувств, правда? А чтобы убедительно сыграть, не испытывая при этом никаких чувств, у тебя просто нет опыта.

Николас, ожидавший в ответ утешения и ободрения, уставился на Дирдре, которая вошла в свою кабинку и начала разбирать принесенные с собой вещи.

— Если бы я могла высказать кое-какие соображения…

— Конечно, высказывай.

Пока она подновляла разметку, размазанную или стертую во время предыдущей репетиции, Николас неотступно следовал за ней по сцене.

— Ну… Во-первых, во время своего монолога ты не должен обращать особого внимания на других. Сальери… Ван Свитен… Они имеют значение в жизни Моцарта лишь постольку, поскольку от них зависит его доход. Как люди они для него ничто. Моцарт — гений, он живет по собственным законам. Ты пытаешься убедить их своей речью, а это губительно. Они сами должны слушать тебя во все уши, усваивать. Возможно, даже немного бояться…

— Да… Да, понимаю… Пожалуй, ты права. А Бог — как, по-твоему, он видит Бога?

— Моцарт? Он, в отличие от Сальери, не «видит» Бога как нечто отдельное. Музыка и Бог для него едины. Твое исполнение неверно с самого начала. Поэтому и получается неубедительно.

— Я знаю! — Николас ударил себя по лбу. — Знаю.

— Перестань думать о словах и слушай музыку…

— Тут нет никакой музыки.

— …которая звучит у тебя в голове, глупенький. Если ты произносишь прочувствованную речь о музыке, ты должен слышать музыку. Все остальные сцены или сопровождаются, или предваряются музыкальными номерами. А эта сцена очень… суха. Поэтому ты должен побольше послушать Моцарта и понять, какая мелодия вызывает у тебя нужную эмоцию, и проигрывать ее у себя в голове во время своего монолога. Конечно, ты ничего не должен. — Дирдре внезапно покраснела. — Только если захочешь сам.

— Да, я этого и хочу! Уверен, что это… Это великолепная идея!

— Ты мне мешаешь.

— Извини.

Николас взглянул на склоненную голову, испачканные мелом джинсы Дирдре. Он, в отличие от остальных членов труппы, по достоинству оценивал ее мастерство сценического работника. Но он никогда не обсуждал с ней постановки и, хотя знал о ее режиссерских амбициях, считал (как и остальные члены труппы), что в этом качестве она будет ничем не лучше Гарольда. Теперь же он смотрел на нее, как в голливудском фильме мужчина смотрит на девушку, которая только что сняла очки и распустила волосы.

— Чудесная пьеса, как ты считаешь? — сказал он.

— Очень впечатляющая. Я смотрела ее в Лондоне. Но буду рада, когда мы ее отыграем. Мне не нравится, как у нас идут дела.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего особенного. Но чувство неприятное. Я смертельно хочу заняться «Дядей Ваней». Я просто обожаю Чехова, а ты? — Она взглянула на него сияющими глазами. — Даже «Вишневый сад» после всего, что сотворил с ним Гарольд… Многое все-таки уцелело.

— Дирдре, — Николас проследовал за кулисы, где она с блокнотом в руке начала проверять реквизит для первого действия, — почему ты… то есть… тебе следовало бы перейти в другую труппу. Где ты смогла бы работать по-настоящему.

— Других здесь нет. Самая близкая — в Слау.

— Не так далеко.

— Для этого нужен свой транспорт. По крайней мере, вечером. А я не могу позволить себе содержать машину. Мой отец… Его нельзя оставлять одного. Мне приходится нанимать сиделку, чтобы присматривала за ним по вечерам, когда я в театре.

— Понимаю.

А видел он зияющую бездну одиночества, творческое воображение, которое тщетно стремилось выразить себя, задушенные, нереализованные мечты — и от всего этого ему сделалось стыдно и неловко. Он чувствовал себя одним из тех жутких типов, которые при посторонних задирают одежду и показывают свои послеоперационные шрамы. Понимая, какой неудачной была эта аналогия и какой банальной будет его следующая реплика, Николас пробормотал: «Не повезло тебе, Дирдре» — и спустился со сцены. Наверное, чтобы преодолеть этот неловкий момент, он взял в руки бандероль.

— Гарольду подослали бомбу?

— Замаскированную под книгу.

Николас чуть сдвинул коричневую обертку, слабо закрепленную клейкой лентой, и попытался заглянуть внутрь.

— Не надо! — крикнула Дирдре. — Он скажет, что кто-то пытался ее открыть. И непременно обвинит меня.

Но Гарольд не заметил в посылке ничего подозрительного. Он приехал немного позже обычного и переобувался в свои украшенные монограммой режиссерские туфли, когда Дирдре подала ему книгу. Было время, когда Гарольд перед репетициями всегда разувался, объясняя, что лишь так он может постичь истинный дух пьесы. Потом он увидел по телевизору интервью с известным американским режиссером, и этот выдающийся человек заявил, что режиссеры, которые разуваются перед репетициями, — всего лишь манерные выскочки. Гарольд, естественно, с этим не согласился, но на всякий случай, если кто-нибудь из членов труппы тоже видел это интервью, начал с тех пор переобуваться. Едва он взял в руки посылку, Роза это заметила и воскликнула:

— Глядите-ка… Гарольду подарочек.

И все столпились вокруг.

«Подарочек» вызвал некоторое разочарование. Ничего необыкновенного или впечатляющего. Ничего связанного с главной страстью Гарольда. Это была кулинарная книга. «Флойд о рыбе»261. Гарольд тупо уставился на нее. Кто-то спросил, от кого она. Гарольд перелистал книгу, взял за корешок и потряс. Из нее ничего не выпало.

— Может быть, внутри что-нибудь написано? — предположил кто-то из Эверардов.

Гарольд перевернул первую страницу и покачал головой:

— Как странно.

— С какой стати тебе послали кулинарную книгу? — спросила Роза. — Ты ведь не увлекаешься готовкой?

Гарольд помотал головой.

— Что ж, если ты подумываешь заняться кулинарией, — сказал Эйвери, — то не стоит начинать с этой книги. Ее автор не в своем уме.

— Да ты сноб, — сказал Николас.

— Ладно, юноша. Последний раз ты у меня обедал.

— Я не в том смысле, Эйвери, честно! — не то с отчаянием, не то шутливо воскликнул Николас. — Пожалуйста, извини меня!

— Я думаю, — произнес Гарольд, — что это подарок от неизвестного почитателя. А теперь пора за дело. Поживее!

Он положил посылку в шляпу. Недолгое теплое чувство, которое возникло при ее появлении (ему уже сто лет никто ничего не дарил), исчезло. Его сменило легкое недоумение. Какой странный поступок. Купить на собственные деньги книгу, а потом послать ее тому, кому она будет совершенно неинтересна. «Ладно, — подумал Гарольд, — теперь не время размышлять над этой тайной». Театр — вот что его занимает. Вот что должно его вдохновлять. А пьеса сама себя не поставит.

— Итак, мои дорогие, — воскликнул он, — начнем сначала. И пожалуйста, побольше правдоподобия. Николас, ты помнишь… Где Николас?

Моцарт вышел из-за кулис:

— Я здесь, Гарольд.

— Не забывай, что я говорил тебе в понедельник. Резонанс. Хорошо? Я хочу побольше резонанса. Ты не понимаешь?

— Извини, Гарольд?

— Надеюсь, тебе известно значение слова «резонанс»?

— Э… Так звали лошадь Дон Кихота, да?

— О боже! — вскричал Гарольд. — Меня окружают идиоты.


Прошло несколько дней. На репетициях дело не ладилось, и первые два прогона прошли совершенно ужасно. Но настоящие трудности (как все потом рассказывали Барнаби) начались на генеральной репетиции.

Эсслин, одетый в голубой, шитый серебром камзол, своей пружинистой походкой танцора танго вышел на сцену, и его игра сверкала фальшивым глянцем. Он совсем не взаимодействовал с партнерами, даже почти не смотрел на них, в гордом отстранении расхаживал по сцене и принимал напыщенные позы. Поддерживаемый своими прихлебателями, он продолжал язвить в адрес Николаса и Дэвида.

Николас очень хорошо справлялся со своей ролью. За его первым разговором с Дирдре последовало еще несколько, и теперь он, как ему казалось, нащупывал верный путь к исполнению роли Моцарта. Всю первую половину их совместной сцены с Сальери он видел только затылок своего партнера, но вдруг Эсслин умолк и подошел к краю сцены.

— Гарольд?

Удивленный Гарольд поднялся с кресла и приблизился к нему.

— Надо ли как-то особо подчеркивать слова «che gioia»262?

— Что?

— Извини. Честно говоря, дело в том, что… Я не совсем уверен, что означают эти слова.

Молчание.

— Может быть, просветишь меня?

Долгая пауза.

— Какой cattivo263, — пробормотал Клайв.

— Ты что, не знаешь? — спросил Гарольд.

— Боюсь, что нет.

— Ты хочешь сказать, что полтора месяца раз за разом повторял эту реплику и не знал, что она означает?

— Получается, так.

— И ты считаешь себя актером?

— Я точно так же считаю себя актером, как ты себя — режиссером.

Последовало еще более продолжительное молчание. Потом, как показалось всем присутствующим, в воздухе возникло легкое дрожание, напоминающее отдаленный барабанный бой.

— Пытаешься меня подколоть? — негромко произнес Гарольд.

— Думаю, в этом нет необходимости, — пробормотал Дональд.

— Нет, конечно, Гарольд. Но я думаю…

— Я не собираюсь переводить для тебя эту фразу. Делай свою работу сам.

— Ну, она кажется немного…

— Продолжаем. И никаких перерывов. Мы и так потеряли уйму времени.

Эсслин пожал плечами и неторопливо побрел обратно, и по наступившей тишине было понятно, что ожидания присутствующих не оправдались. Все явно рассчитывали на новое столкновение между Гарольдом и Эсслином, а оно закончилось, едва успев начаться. Но разочарование продлилось недолго, ибо спустя несколько минут Эсслин снова остановился и сказал:

— Думаете, он правда и пальцем не притрагивался к Катерине?

— Конечно, правда! — вскричал Гарольд. — С какой стати он будет лгать самому себе?

Затем последовали уточнения по поводу дворцового этикета, вопросы о том, долго ли должно звучать адажио во время сцены в библиотеке и где должен стоять рояль. Гарольд снова направился к рампе, и веко у него неистово дергалось.

— Если все эти вопросы возникли у тебя раньше, — холодно проговорил он, — позволь полюбопытствовать, почему ты задал их в последний момент?

— Потому что я тут не главный. Я ждал, пока ты сам их затронешь. Но поскольку ты этого делать явно не собираешься, мне показалось, что и пьесе, и нашему театру будет во благо, если я что-нибудь скажу.

— Если ты задумался о благе нашего театра, Эсслин, то скоро свиньи научатся летать.

После этого обмена «любезностями» все пошло наперекосяк. У Китти постоянно сползал набрюшник. Она все время его поправляла и каждый раз все сильнее заливалась смехом. Наконец Гарольд поднялся и накричал на нее, после чего она ударилась в слезы.

— Это не так-то просто, — всхлипывала она, — если на самом деле быть беременной.

— А если не на самом деле, то легче? — спросил Гарольд. — Кто там у нас отвечает за костюмы?

Он топал ногами и скрипел зубами, пока Джойс не перевязала набрюшник собственноручно, тем самым обеспечив будущему ребенку Моцарта полную безопасность. Потом на реквизиторском столе не оказалось нотной бумаги. И гусиного пера. И накидки для Китти. Дирдре извинялась и клялась, что в начале репетиции все было на месте. У инвалидного кресла Сальери заело колесо, а золоченые подлокотники, не до конца высохшие, отпечатались на белом атласном костюме императора Иосифа.

Но больше всего волнения и смеху было, когда рухнул помост со зрителями, собравшимися на первый спектакль «Волшебной флейты». Представители венской черни жевали сосиски, курили трубки, рыгали, перебрасывались шутками, толкались и всячески переигрывали, и все это под аккомпанемент грубых возгласов. Большинство бормотали что-то невнятное, но один сознательный бюргер подошел к делу добросовестно и восклицал: «Gott in Himmel!»264

Когда над головами у них зазвучал знаменитый «Heil sei euch Geweihten»265, помост скрипнул, затрещал и накренился, а простонародье с истерическим визгом повалилось на середину сцены. Все, за исключением Гарольда, сочли это на редкость потешным. Даже Эсслин холодно усмехнулся в кружевную манжету. Гарольд вскочил с кресла.

— Вам смешно?

— Со времен Черной смерти ничего смешнее не было, — ответил Борис.

— Ладно, — сказал режиссер. — Колин!

Кто-то услужливо подхватил его возглас за кулисами, потом в гримерной, и наконец слабое эхо послышалось где-то под сценой.

— Хорошенькое дельце, — пробурчал Гарольд и снова затопал ногами. — Как будто ждешь главного свидетеля в Олд-Бейли266.

Колин явился со стружкой на плече — своего рода знаком отличия, с молотком в руке и со своим привычным видом человека, которого оторвали от серьезной работы ради прихоти играющих детей.

— Ты знал, сколько человек может выдержать этот помост. И мне кажется, ты собирался его укрепить.

— Я и укрепил. В углах, где сходятся основные опоры, я приколотил деревянные бруски. Сейчас покажу.

Колин прошел среди еще лежавших на сцене актеров, приподнял помост, потом сказал:

— Разрази меня гром. Какой-то придурок их отодрал.

— О боже! — Гарольд уставился на актеров, один или двое из которых по-прежнему чуть слышно всхлипывали от смеха. — Вам нечего делать в театре, никому из вас. Вы не годитесь даже на то, чтобы подметать сцену. Колин, приколоти бруски заново. И пожалуйста, продолжим.

Когда он возвращался на свое место, Клайв Эверард, почти не пытаясь понизить голос, сказал:

— Да у него не получится даже справить нужду в открытый люк, а он спектакли ставит.

Гарольд замер, обернулся и в гнетущей тишине проговорил:

— Ты, конечно, понимаешь, Клайв, что в моей следующей постановке тебе роли не видать.

— Да ладно… А я рассчитывал на роль Телегина.

— Да ладно, — повторил Гарольд. — Отныне можешь рассчитывать на роли разве что в каком-нибудь другом театре. Лучше всего — на какой-нибудь другой планете. А теперь я хочу довести пьесу до конца без каких бы то ни было перерывов.

Остальные хотели того же. Но нервы у всех были уже на пределе. Актеры постоянно обменивались колкостями. Предметы реквизита сбивались с пути, словно заблудшие овцы. Декорации сполна познали мудрость ненадежности, и по крайней мере одна дверь вылетела на сцену так же резво, как вышедший через нее актер. Когда отзвучали заключительные аккорды финального траурного марша, актеры собрались на сцене угрюмой неприкаянной толпой. Гарольд в отчаянии воздел руки над головой и присоединился к ним.

— Высказывать замечания бессмысленно, — сказал он. — Не знаю, с чего начать.

Это признание, никогда еще не слетавшее с его уст, заставило самого режиссера содрогнуться не меньше, чем актеров.

— Вы все одинаково плохи и позорите наше дело.

И он ушел, не переобув свои вышитые режиссерские туфли и даже не надев пальто.

Не успел он уйти, как обстановка разрядилась. Напряжение спало, послышались смех и шутки по поводу того, кем себя возомнил Гарольд.

— Лично мне уже надоело восклицать: «Хайль Гарольд!» — сказал Борис.

— По-моему, угодить ему невозможно, — сказала Роза. — Чувствуешь себя, будто в Советском Союзе.

— Это не имело бы значения, если бы он знал свое дело, — прошипел один из Вентичелли.

— Точно, — согласился другой. И добавил на ухо Эсслину: — Назревает бунт.

Большевистское восстание еще продолжалось, когда Райли вдруг выбежал из прохода между рядами и выскочил на сцену. Старшеклассники, не знавшие его повадок, и Эйвери, знавший их слишком хорошо, выдохнули: «О нет…»

Кот всем туловищем припал к полу. Его ноги задрожали мелкой дрожью, плечи сжались и резко задергались. Он сглотнул несколько раз, издал хрипящий звук, выблевал на сцену блестящую кучку рыбьей шкуры и костей с примесью собственной шерсти и крови — и был таков. Последовало долгое молчание, которое нарушил Тим.

— Вот и рецензент явился, — проговорил он. — Этого нам только не хватало.

— Ну да ладно, — сказал Ван Свитен, — посмотрим на вещи оптимистически. Всем известно, что неудачная генеральная репетиция предвещает удачную премьеру.

Антракт

(субботнее утро, Каустон, Хай-стрит)

Каустон был прелестным городком, но чересчур маленьким. Людям, которые не могли полноценно существовать без «Сэйнсберис» или «Маркс энд Спенсер», приходилось ездить в Слау или Аксбридж. Но те, кто оставался дома, получали вполне приличное обслуживание, хотя и без особых изысков. На главной улице располагались супермаркет, рыбная и молочная лавки, булочная и не отличавшийся богатым ассортиментом овощной магазин. А также две мясные лавки (в одной из них мясо разделывали французским способом), аптека, в которой торговали также парфюмерией и косметикой, два банковских отделения и парикмахерская «Прелестные создания». И в придачу два похоронных бюро, книжный и винный магазины, почтовая контора и библиотека.

В Каустоне также имелось три заведения, в которых можно было подкрепиться. «Аделаида», где готовили жареную пищу во всех известных человечеству сочетаниях, кафе «Мягкая туфелька», где потчевали домашними кексами, чаем со сливками, треугольными сандвичами с хрустящей корочкой, а по утрам — кофе. А также паб «Веселый кавалер», где подавали пастушью запеканку и рыбу в кляре. И наконец, в Каустоне был театр.

В субботу, 17 ноября, выдался чудесный день. На тротуаре сверкал иней, и пешеходы бодро расхаживали по улицам, сообщая о своем приближении белым паром, валившим у них изо рта. Из церкви доносились торжественные гимны. Дирдре, держа отца под руку, стояла возле рыбной лавки. Она беспокоилась, не простудится ли он на холодном воздухе, но он так хотел на улицу и выглядел таким спокойным и собранным, что она натянула ему на голову вязаную шапку, укутала его в два шарфа, и вот они уже здесь. Мистер Тиббс крепко прижимал к себе корзину для покупок и смотрел на дочь с обычной смесью гордости за ее успехи, беспокойства, что он может навлечь на себя какой-нибудь упрек, и искренней любви — совсем как лабрадор, которого вывели на прогулку. Они вместе рассматривали витрину. Барабулька и огромный палтус с двумя крабами по бокам покоились на глыбе бледно-серого льда. Более скромные создания лежали на белых подносах, согнутые кольцом, с пластиковыми пучками петрушки во рту. Мистер Тиббс с большим интересом разглядывал это рыболовное изобилие. Он очень любил рыбу. Дирдре открыла сумочку, виновато осознавая, что если бы не театр Лэтимера, ее отец мог бы есть рыбу каждый день.

— Как ты думаешь, папочка?.. Селедки выглядят привлекательно.

— Я люблю селедки.

— Могу приготовить их в овсянке. — Дирдре благодарно улыбнулась и сжала его руку. — Хорошо? С черным хлебом и маслом?

— Я люблю черный хлеб и масло.

Они встали в очередь. Дирдре привыкла, что люди намеренно не замечают ее отца, даже если в школьные годы сами же у него учились, поэтому была приятно поражена, когда стоявшая перед ними женщина обернулась и сказала, как приятно видеть его в добром здравии и как прекрасно он выглядит.

«Он и впрямь прекрасно выглядит», — подумала Дирдре, искоса взглянув на отца. Его ясные глаза сияли, и в ответ на приветствие он кивнул и подал руку. Когда блестящие селедки исчезли под оберткой из «Дейли телеграф», он выказал некоторое волнение, но вновь успокоился, когда они благополучно легли в его корзину. Потом он пожал руки всем остальным, стоявшим в очереди, и они с дочерью, покинув рыбную лавку, направились в овощной магазин.

Дирдре купила картошки, капусты, морковки и фунт напоминающих раскаленные угли мандаринов, которые продавец положил ей в корзину поверх всего остального. Она хотела было взять корзину, опасаясь, что для отца она окажется слишком тяжелой, но тот настоял, что понесет ее сам, и они рука об руку направились в библиотеку. По дороге они прошли мимо «Дрозда», и Дирдре помахала рукой Эйвери, который, к ее радости, помахал в ответ.

В библиотеке мистер Тиббс отправил дочь выбирать книги. Каждую субботу она брала одну книгу для себя и две — для отца. Каждую неделю он, порой весьма настойчиво, просил принести ему новых книг, и Дирдре, видя хороший знак в его упорном стремлении сохранить верность хоть какой-нибудь старой привычке, всегда выполняла его просьбу. Какими бы объемистыми ни были книги, мистер Тиббс через неделю возвращал их ей, учтиво благодаря ее и восхищаясь прочитанным. Но как-то раз она увидела его с томом Честертона. Он внимательно прочитывал первую строчку на странице, переворачивал ее и прочитывал первую строчку на следующей странице, а потом перелистывал обратно и проделывал то же самое со вторыми строчками, и так до конца. Затем он поднял книгу и рассмотрел страницу на просвет, как будто хотел выжать из нее последнюю капельку информации, прежде чем продолжить чтение. На этот раз Дирдре взяла туристический путеводитель с чудесными пейзажными фотографиями, что-то из Моники Диккенс267 и «Написано в ресторанах» Дэвида Мэмета268; все это она отложила еще полтора месяца назад.

После этого они зашли в церковь. Несколько минут они слушали песнопения, потом оставили кое-какое пожертвование и отправились в булочную, где Дирдре купила большой, нарезанный ломтиками белый хлеб и дешевый бисквитный торт с красным желатином и кремом из маргарина и порошкового молока, после чего они вернулись домой. Мистер Тиббс сразу лег в постель, сказав, что устал после прогулки, а Дирдре сделала чаю.

Пока чайник закипал, она постелила себе постель и, поправляя одеяла, случайно увидела себя в зеркальной двери платяного шкафа. Обычно она старалась не смотреться в зеркало, разве только мельком во время утреннего туалета. Что толку? Ей не для кого прилагать усилия. Но так было не всегда. Десять лет назад, когда ей было восемнадцать, ей казалось, что она нравится одному юноше-клерку, и она какое-то время читала модные журналы и пыталась что-нибудь сделать со своими темными курчавыми волосами, торчавшими во все стороны, и чересчур румяным лицом, но потом умерла ее мать, на Дирдре легли домашние заботы, и мальчик по понятным причинам был забыт. Теперь он счастливо женат и имеет троих детей.

«Не так уж я некрасива», — подумала Дирдре, сняв очки, благодаря чему ее отражение стало обнадеживающе расплывчатым. Она была довольно высокой и стройной, хотя собственные бедра ей никогда не нравились. У нее были красивые глаза, но ей приходилось носить эти отвратительные очки. Однажды Джойс предложила ей перейти на контактные линзы, но при такой стоимости о них не могло быть и речи, к тому же Дирдре боялась, что зрение у нее окажется слишком слабым для них. Очки она носила с трех лет. В школе одна подруга-католичка, зная о ее отвращении к этим проклятым стекляшкам, предложила помолиться за нее святой Луции, покровительнице близоруких. И хотя несколько дней спустя она заверила Дирдре, что совершила обещанное, результата не было. Либо святая в тот день оказалась не склонна к благодеяниям, либо, что более вероятно, прознала о еретическом вероисповедании той, которая ожидала ее милостей, и решительно отказала в помощи. Дирдре вздохнула, снова надела очки и, заслышав свист чайника, побежала вниз по лестнице.

Она отнесла наверх чай и кусок торта, чтобы заодно убедиться, что ее отец выпил свой лекарственный отвар. Неожиданно он спросил:

— Как там ваш «Амадей», дорогая?

— Ой…

Дирдре взглянула на него с радостным удивлением. Он так давно не проявлял интерес к их театральному обществу. Она всегда рассказывала ему о текущей постановке, умалчивая о своем положении обслуги и говоря только о своих идеях для спектакля, но уже несколько месяцев эти рассказы не вызывали у него ни малейшего интереса.

— Вчера у нас была, пожалуй, самая чудовищная генеральная репетиция. В сущности, все получалось настолько плохо, что даже становилось смешно.

Она пересказала ему самые интересные моменты и когда дошла до рухнувшего помоста, ее отец так смеялся, что чуть не пролил чай.

— А знаешь, — сказал он, — я бы, пожалуй, пришел на вашу премьеру. — И добавил: — Если, конечно, со мной не приключится какой-нибудь несуразности.

Дирдре взяла его чашку и отвернулась. Слезы набежали ей на глаза, но вместе с тем она ощутила прилив надежды. Ее отец впервые прямо заговорил о своем недуге. И так смело, непринужденно! «Если, конечно, со мной не приключится какой-нибудь несуразности». Сколько спокойствия, благоразумия, здравомыслия! Он может так отстраненно говорить о себе самом — значит, его состояние улучшается. Ему только на пользу будет сходить в театр, побыть среди людей, а главное — услышать великолепную музыку. Она повернулась к нему со счастливой улыбкой.

— Да, папочка, — сказала она. — По-моему, прекрасная мысль.


В книжном магазине «Дрозд» не было ни одного покупателя. Эйвери сидел у входа за своим изящным секретером. Магазин располагался на двух уровнях, соединенных гулкими каменными ступенями, лоснящимися от времени. Над ступеньками висело выпуклое зеркало, в котором отражался единственный невидимый глазу угол, благодаря чему Эйвери имел полное представление о том, что происходит в магазине. Конечно, люди по-прежнему ухитрялись воровать книги, особенно во время рождественских распродаж. Эйвери поднялся и решил поставить на место книги, которые безалаберные покупатели, посмотрев, оставили на двух круглых столиках. Стеллажи в «Дрозде» были помечены тематическими заголовками, и покупатели иногда сами переставляли книги с полки на полку. Зачастую получалось довольно забавно. Охая и причитая, Эйвери снял с полки, отведенной под любовные романы, «Незабвенную»269, а с полки, предназначенной для пособий по убранству интерьера, — «Дом с видом на Арно»270.

— Полюбуйся-ка, — крикнул он мгновение спустя Тиму, который что-то разогревал на электроплитке в подсобном помещении. — «Отрубленную голову»271 поставили среди книг по боевым искусствам.

— Не уверен, что боевые искусства не имеют к Мердок никакого отношения, — ответил Тим, поднося ложку к губам.

— Не понимаю, почему ты пробуешь это месиво с таким явным интересом, — воскликнул Эйвери, направляясь к подсобному помещению. — Ведь всем известно, что мистер Хайнц вытворяет с томатами.

— Ты сам позволил мне есть на ланч то, что мне захочется.

— Наверное, я был не в себе. Для вкуса добавил бы хоть лаврового листа. Или йогурта.

— Ладно, ладно. А в рулетиках что за начинка?

— Кресс-салат и брессанский голубой сыр. И немного грецкого ореха. Если хочешь, можешь откупорить бутылку шабли.

— Которую?

Эйвери принялся поочередно вытаскивать бутылки из винного шкафчика под раковиной.

— «Жан-Пьер Гроссо». И кликни Нико.

— Разве он не на работе? — Эйвери откупорил бутылку, потом отдернул плотную шенильную занавеску и позвал Николаса.

— Говорит, будто не может сосредоточиться из-за близкой премьеры.

— Сколько пустых полок. Любая английская домохозяйка с ума бы свихнулась. Нико!

— Кому ты там махал?

— Когда? — Эйвери на миг задумался. — А, недавно? Бедняжке Дирдре и ее папаше.

— Боже мой, что за жизнь у старика. Обещай, что пристрелишь меня, если я дойду до подобного состояния.

Просияв от радости при мимолетном предположении, что они будут вместе, когда Тим состарится и поседеет, Эйвери глубоко вдохнул и решительно ответил:

— Я пристрелю тебя задолго до того, как ты дойдешь до подобного состояния, если ты еще раз притащишь мне на кухню подобную дрянь.

Раздался стук шагов по гулким ступенькам, и появился Николас.

— Что на ланч?

— Сыр и вино, — сказал Тим. — Лучше бы ты остался наверху, поверь мне.

— Мне показалось, пахнет чем-то вкусным.

— Вот оно что! — сказал Тим. — А у кого-то нюх на дармовую кормежку.

— Как у Достоевского на мокрушные дела.

— Прекрати, — сказал Тим. — Ты смущаешь Николаса.

— Ничуть, — совершенно искренне ответил Николас. — Однако я порядком проголодался.

— О господи… — В окно заглянула женщина в приплюснутой фетровой шляпе. — Николас, будь другом, сбегай и задвинь засов. И переверни табличку. Я эту даму давно знаю. Стоит ей зайти, как от нее не отделаешься. — Когда Николас вернулся, Эйвери добавил: — Она очень религиозна.

— Это видно. Иначе с чего бы ей носить такую шляпу.

— А знаешь, — одобрительно сказал Эйвери, — по-моему, из этого паренька еще может выйти толк. Хочешь вина, Нико?

— Если не затруднит.

— Не мели ерунды, — ответил Эйвери, разливая шабли по трем высоким бокалам. — Терпеть не могу людей, которые так говорят. Они никогда ни от чего не отказываются, каких бы затруднений это ни стоило другим. На днях приходит она…

— Кто «она»?

— Ну та, которая сейчас в окно заглядывала. Явилась и спрашивает меня, что я знаю о войне за испанское наследство272. А я отвечаю, что не знаю ровным счетом ничего, потому что еще не видел сегодняшних новостей.

Эйвери поглядел на собеседников.

— Ха-ха-ха. Разве не смешно?

— Смешно.

И Николас потянулся за еще одним рулетиком, но Эйвери хлопнул его по руке:

— Не будь свиньей.

— Не говори при мне о свиньях. И вообще о любом мясе.

— О боже, он стал вегетарианцем. — Эйвери побледнел. — Так и знал, что консервированная фасоль ударит ему в голову.

— Вот это поворот! — сказал Тим. — Что такое, Николас?

— Наверное, волнуется перед премьерой, — сказал Эйвери. — Если ты боишься, что забудешь слова, я могу тебя послушать, когда мы закроемся.

Николас помотал головой. Он прекрасно знал свою роль и не боялся (как во время «Сурового испытания»), что слова окончательно и бесповоротно вылетят у него из головы, когда он выйдет на сцену. Его волновали сны, которые снились ему в последнее время. Вернее, один и тот же сон. Он уже привык, что накануне премьерных спектаклей ему снится какой-нибудь кошмар, и знал, что у многих его товарищей по сцене тоже бывало нечто подобное. Им снилось, будто они выучили не ту роль, или у них пропал костюм, или они вышли на сцену, а спектакль оказался совершенно другим, или (чаще всего) они сидят в автобусе или машине, которая раз за разом проезжает мимо театра и никак не останавливается. Сон Николаса относился к этому последнему разряду, с тем отличием, что он добирался до театра Лэтимера своим ходом. На роликовых коньках. Он опаздывал и мчался по Хай-стрит, рассчитывая успеть в последний момент, и вдруг его ноги поворачивали к мясной лавке. Каких только усилий он ни прикладывал, чтобы ехать прямо, — ноги ему не повиновались.

Внутри лавку было не узнать. Маленький магазинчик, по стенам обклеенный красочными плакатами, превращался в обширный, похожий на пещеру склад, в котором ряд за рядом висели мясные туши. Николас катался взад-вперед между ними, пытаясь отыскать выход, проезжая мимо бесчисленных зайцев с окровавленными бумажными мешками на головах, ягнят с густым руном на обрубленных шеях, огромных кусков ярко-красной мраморной говядины, поддетых на стальные крючья. Он просыпался в поту от страха, и резкий запах крови и древесных опилок, казалось, бил ему прямо в нос. Он уповал, что после премьеры этот сон ему больше не приснится.

Юноша с деланым равнодушием описал его своим собеседникам, но Тим почувствовал плохо скрываемую тревогу.

— Ну что ж, — сказал он, — двум смертям не бывать, а одной не миновать. Не беспокойся насчет понедельника, Нико. Ты выступишь превосходно. — Лицо Николаса слегка просветлело. — В прошлый раз Эйвери был у меня в ложе и плакал, когда ты умирал.

— Ого! — На лице Николаса отобразился восторг. — Это правда, Эйвери?

— В основном из-за музыки, — ответил Эйвери, — так что не особо воображай о себе. Но я и правда думаю, что если ты будешь упорно трудиться, то рано или поздно станешь превосходным актером. Хотя по сравнению с Эсслином кто угодно покажется Лоуренсом Оливье.

— Он чересчур переигрывает, — сказал Тим. — Особенно в той сцене, с увертюрой из «Дон Жуана».

— Точно! — воскликнул Николас, и Тим с удовлетворением заметил, что его щеки немного порозовели. — Моя любимая сцена. «Позволь мне услышать это! Всего один раз!» — его голос дрожал от нарочито раздутой страсти. — «Смилуйся надо мной!»

— Ого! А можно мне сыграть Господа Бога? — спросил Эйвери. — Пожалуйста…

— Почему нет? — ответил Тим. — Чем сегодняшний день хуже любого другого?

Эйвери вскарабкался на табуретку и ткнул в Николаса толстым, испачканным чернилами пальцем.

— «Нет… Ты не нужен мне, Сальери. У меня есть… Моцарт!» — Он разразился демоническим хохотом и слез с табуретки, держась за бока. — Несомненно, я ошибся призванием.

— Не показалось ли вам, — сказал Николас, — что генеральная репетиция прошла довольно забавно?

— Присудите ему премию Барбары Картленд в номинации «самое сдержанное высказывание».

— Я хотел сказать, довольно странно. Никогда не поверю, что все эти накладки получились случайно.

— Ну не знаю. Бывало и похлеще, — сказал Тим. — Вспомнить хотя бы премьеру «Газового света»273.

— А Эверарды? Они всё наглеют и наглеют, — продолжал Николас. — Как там было про открытый люк? Не знаю, откуда столько дерзости.

— Им покровительствует Эсслин. Но что он в них находит — полнейшая тайна.

— Только не надо про тайны, — угрюмо проговорил Николас.

— Опять ты начинаешь! — воскликнул Эйвери.

— А почему бы мне не начать? Сами обещали, что, если я расскажу вам свой секрет, вы расскажете мне свой.

— И я расскажу, — ответил Тим. — Перед первым представлением.

— Сейчас самое время.

— Мы всё тебе расскажем, дружочек, — сказал Эйвери. — Обещаем. Просто мы боимся, что ты проболтаешься.

— Вам самим не смешно? Я надеюсь, что вы тоже не проболтались… Не проболтались ведь?

— Естественно, нет, — немедленно заверил его Тим, но Эйвери промолчал.

Николас взглянул на него, вопрошающе вскинув брови. Водянистые бледно-голубые глаза Эйвери забегали, останавливаясь на недоеденных кусочках сыра, грецких орехах — на всем, чем угодно, только бы не встречаться с пристальным взглядом Николаса.

— Эйвери?

— Ну… — Эйвери виновато улыбнулся. — Я никому ничего не рассказывал. По существу.

— Господи, что значит «по существу»?

— Я лишь слегка намекнул… одному только Борису. Как тебе известно, он само благоразумие.

— Борису? С таким же успехом ты мог бы напечатать листовки и раздавать их на Хай-стрит!

— Попрошу сбавить тон! — столь же громко вскричал Эйвери. — Если человек не хочет, чтобы его разоблачили, он не должен изменять. Во всяком случае, тебя никто за язык не тянул. Если бы ты не рассказал все первым, никто больше этого не узнал бы.

Замечание было справедливым, и Николас не нашелся, что ответить. Он в бешенстве вскочил со стула и, даже не сказав спасибо за ланч, ушел обратно наверх.

— Некоторые люди… — начал Эйвери и нервно посмотрел на Тима.

Но тот уже убирал со стола бокалы и тарелки и складывал их в раковину. И весь его суровый и непреклонный облик источал такое презрение, что любые попытки помириться были невозможны.

Бедный Эйвери проклял свой невоздержанный язык, и остаток дня старался держаться подальше от Тима.


Колин Смай прибивал к помосту деревянные бруски, а Том Барнаби расписывал камин. Это роскошное творение Колина представляло собой каркас из тонких деревянных реек, обклеенный плотной бумагой. Его украшали завитушки и арабески, сделанные из пропитанной клеем ткани. Даже сейчас, без выгодного освещения, камин смотрелся великолепно. Том долго и терпеливо смешивал краски, чтобы добиться того самого тускло-розового цвета, который в сочетании с кремовым и светло-серым превосходно создавал эффект мрамора. (В «Амадее» упоминался золотой камин, но Гарольд полагал, что у него достаточно оригинальных идей, чтобы рабски не следовать чужим предписаниям.)

Хотя Барнаби брался за дело со своим обычным брюзжанием, за последние пятнадцать лет редкой постановке он не посвятил одного-двух часов, иногда ради этого отрываясь от работы в любимом саду. Оглядывая склад декораций, он с особенным удовольствием вспоминал серебристо-зеленую живую изгородь, которая изображала лес в спектакле по «Сну в летнюю ночь» и поблескивала в неверном лунном свете.

Барнаби получал от своего досуга огромное удовлетворение. Он не доверял самоанализу, полагая, что присущая человеку склонность к самообману неизбежно приведет к неверным выводам, но он не мог не замечать, насколько плодотворно его свободное от работы время и бесплодна большая часть его трудовой жизни. Не сказать, чтобы его служба совсем не требовала творческого подхода: настоящий полицейский всегда должен обладать некоторым (не слишком бурным) воображением и умением его использовать. Но радость, которую он получал, раскрашивая камин, не шла ни в какое сравнение с любыми успехами на службе.

Если ему не удавалось раскрыть дело, оно оставалось некоей совокупностью данных, которые ожидали, пока за них возьмется какой-нибудь другой следователь, рассчитывающий на повышение. Если добивался успеха, то преступнику назначали то или иное наказание, а Барнаби ощущал мимолетное удовлетворение, пока в очередной, стотысячный раз не сталкивался с человеческой гнусностью, которая, если ее вовремя не пресечь, приводит к страшным последствиям.

Он размышлял, стоит ли удивляться, что в свободное время, которого у него совсем немного, он пишет картины, оформляет декорации или работает в саду. По крайней мере, цветы, за которыми он ухаживает, идут в рост, распускаются, вянут и умирают в свое урочное время. А если прихотливая Природа губит их прежде назначенного срока, то безо всякого злого умысла.

— У тебя получается великолепно, Том.

— Ты находишь?

— Нашему фюреру понравится.

— Я стараюсь не для него.

— А кто для него?

Они работали в приятной тишине, окруженные обломками иных миров. Вот первозданная природа (пятнистые мухоморы из «Детей в лесу»), вот пошлое мещанство (дубовый гарнитур из «Убийства в доме викария»274), вот загадочный Восток (бумажная ширма из «Чайного домика августовской луны»). Барнаби поднял глаза и со смущением заметил облезлого гуся, заглядывающего во французское окно (из «Сенной лихорадки»275).

Колин прибил к помосту четыре деревянных бруска, перевернул его и сказал:

— Ну, теперь он не подведет. Пусть хоть в кованых сапогах на нем пляшут.

— Кто, по-твоему, отодрал предыдущие? — спросил Том, который знал о случившемся от Джойс.

— Не знаю… Мало ли придурков на свете? Поскорей бы уже премьера. Каждую репетицию что-то не ладится. А потом — Колин, сделай то… Колин, поправь это…

Барнаби выбрал особо тонкую кисть, чтобы раскрасить одну завитушку, и тщательно нанес краску. Непроизвольное брюзжание Колина мирно проплывало мимо его ушей. Они работали вместе уже много лет и достигли той стадии, когда все нужное уже сказано, и в тишине, которую нарушали очень редко, они чувствовали себя уютно, как в старых шлепанцах.

Барнаби все знал о своем товарище. Он знал, что Колин в одиночку растит сына, в восемь лет оставшегося без матери. Что он искусный мастер и вырезает из дерева изящные, полные живого очарования фигурки животных (Барнаби купил дочери на шестнадцатилетие прелестную газель). Что Колин любит Дэвида с самоотверженностью, которая не ослабела, даже когда мальчик превратился в юношу, вполне способного самостоятельно за себя постоять. Барнаби всего раз видел, как Колин вышел из себя — именно заступаясь за Дэвида. Он подумал, как удачно, что Колин редко бывает за кулисами во время репетиций и не видит, как шпыняют его сына. Зная, с какой неохотой младший Смай участвует в спектаклях, Барнаби сказал:

— Наверное, Дэвид будет рад следующей субботе.

Колин не ответил. Барнаби подумал, что он не расслышал, и повторил свое замечание, добавив:

— По крайней мере, на этот раз у него немая роль.

Молчание. Барнаби краем глаза взглянул на своего товарища. На коренастую фигуру и курчавые волосы Колина, ныне тронутые сединой, как и его. Обычная для Колина суровая сдержанность словно бы поколебалась, а кроме того, за ней проглядывало что-то совсем незнакомое.

— В чем дело? — спросил Барнаби.

— Я за него волнуюсь. — Колин пристально взглянул на Барнаби. — Но это только между нами, Том.

— Естественно.

— Он спутался с одной девицей. А она замужем. Какое-то время был сам не свой. Немного, знаешь ли… присмиревший.

Барнаби кивнул, подумав, насколько должен был присмиреть тихоня Дэвид, чтобы отец заподозрил неладное.

— Я сразу догадался, что у него появилась подружка, — продолжал Колин. — Я был бы только рад, если бы он наконец остепенился — ведь ему уже почти двадцать семь. Поэтому я сказал, чтобы он привел ее домой и показал мне, а он ответил, что она несвободна. И явно не хотел об этом говорить.

— Да, говорить тут особо не о чем.

— Растишь их, растишь, а что получается в итоге, Том?

— Я бы не стал слишком волноваться, — ответил Барнаби. — Все еще наладится. Сам понимаешь, это не навсегда.

— Я-то думал, что он встречается с какой-нибудь хорошей девушкой… Немного моложе его. Что они любезничают на диванчике в гостиной, как, бывало, мы с Глендой… Что скоро и внуки появятся. А кому в нашем возрасте не хочется внуков? — Колин вздохнул. — Из детей никогда не получается того, чего хочется нам, да, Том?

Барнаби подумал о своей дочери, которой сейчас девятнадцать. Высокая, умная, язвительная, потрясающе привлекательная, с сердцем из чистого золота. Он искренне гордился ее успехами, но понимал, что имеет в виду Колин.

— Да, Колин, ты прав, — ответил он.


Эрнест Кроули резал мясо. Он действовал, как хирург, бесстрастно и уверенно, с некоторым éclat276, орудуя длинным, сверкающим ножом, будто ятаганом, и осторожно раскладывая на сковороде кусочки мяса.

Роза жарила картошку. На ней была свободно ниспадающая блуза, манжеты которой колыхались в опасной близости от пахучего, брызжущего жира.

— Как те парни справляются со своими ролями, любимая?

— Какие парни?

— Те, у которых фамилия, как у итальянского блюда.

— А, Вентичелли. Ужасно во всех отношениях.

Пересказав пару-тройку забавных случаев с генеральной репетиции, Роза не могла удержаться, чтобы не сравнить невинное и трогательное любопытство Эрнеста с напыщенным самолюбованием Эсслина, которое присутствовало всегда, но невероятной степени достигало накануне очередной премьеры. Тогда весь дом ходил ходуном от эмоций, достойных примадонны. В сущности, вся их совместная жизнь протекла среди шума и грохота, словно карнавальное шествие. Постоянное бахвальство — на премьерах, на заключительных спектаклях, на репетициях, на актерских посиделках — и бесконечные капризы на сцене и дома.

Горькие воспоминания нахлынули на Розу, но она овладела собой. Счастливец Эсслин бо́льшую часть своей рабочей недели обитал в другом мире. Он ходил в контору, обедал с клиентами, выпивал со своими знакомыми (друзей у него не было), которые не ходили в театр. Роза бездумно, а также из-за различия интересов растеряла всех своих прежних подруг. И ее положение в качестве миссис Кармайкл настолько тесно переплелось с игрой в театре Лэтимера, что сделалось почти таким же иллюзорным, пока не наступил перелом.

Довольно скоро она узнала, что Эсслин ходит налево. Он сказал, что ведущему актеру именно так и положено себя вести, но при этом он всегда будет благополучно возвращаться домой. Роза, рассвирепев, ответила, что если бы для нее было главное, чтобы он благополучно возвращался домой, она бы лучше связала свою судьбу с почтовым голубем. Но пролезали годы, он всегда благополучно возвращался домой, и она не только смирилась с его волокитством, но и странным образом начала гордиться этим, как она полагала, свидетельством его популярности, словно мать, чей ребенок постоянно приносит домой хорошие отметки. В его неверности был и положительный момент — чем больше он расходовал сексуальной энергии на стороне, тем меньше у него оставалось для жены. Как и многих людей, витающих в романтических облаках, Розу не привлекало бурное времяпрепровождение в постели. (И здесь, как и во многих других отношениях, идеален был ее милый Эрнест, которому вполне хватало робко и виновато побарахтаться в миссионерской позиции, обычно после воскресного ланча.) Поэтому заявление Эсслина, что он хочет развода, оказалось для Розы, словно гром среди ясного неба. Он сказал, что влюбился в семнадцатилетнюю девицу, игравшую принцессу Кариссиму в «Матушке Гусыне». И хотя та вскоре нашла себе молодого человека своих лет, сдала выпускные экзамены в школе и благоразумно уехала поступать в университет, Эсслин, опьяненный свободой, решил не останавливаться.

Розу удивила и напугала ее собственная реакция на уход мужа. Она настолько привыкла жить в состоянии вечного притворства, что с трудом осознала, какой тяжелый груз настоящей боли скрывается за всеми ее криками, истериками и драматическими жестами. Когда Роза уехала из «Белых крыльев» и поселилась в новой квартире, она провела долгие мучительные недели, пытаясь разобраться в своих эмоциях, отделить искреннее сожаление от притворного и отыскать источник своего горя. В то время она постоянно ходила, обняв себя за плечи, будто боялась в прямом смысле рассыпаться, будто все ее тело было открытой раной. Постепенно она начала понимать свои истинные чувства. Сумела их исследовать, изучить, дать им название. Теперь она осознавала, что ее душу охватывает мрачная, безысходная скорбь о ребенке, которого она так и не родила. (Но при этом раньше она даже не знала, что хочет ребенка.) Сожаление об этой утрате она постоянно носила в груди, словно камень.

При помощи врожденной гордости и усиленного самоконтроля она заставила себя продолжить выступления в театре Лэтимера. Новый удар постиг ее, когда Эсслин объявил о беременности Китти. И хотя Роза в тот момент упорно глядела в сторону, по звучанию его голоса она понимала, что он широко улыбается. Ненависть с такой силой бушевала во всем ее теле, что она готова была закричать и уже открыла рот. Она испугалась, что окажется во власти этой горячей злобы. Что однажды темной ночью просто пойдет и прикончит их обоих. Теперь она больше так не думала. Но пригашенные угольки еще теплились, изредка она отодвигала заслонку печки, чтобы слегка их поворошить, и жар обдавал ей щеки.

— Все хорошо, дорогая?

— Ой. — Роза сосредоточила внимание на картошке. — Да, любимый. Все хорошо.

— Смотри, чтобы не подгорело.

— Не подгорит.

Картошка выглядела и пахла чудесно; масляная, хорошо прожаренная, с хрустящей корочкой. Роза подождала еще минуту, главным образом чтобы восстановить самообладание, потом переложила картошку в блюдо из термостойкого стекла и посыпала петрушкой. Они сели за стол. Эрнест взял себе картошки, потом протянул блюдо Розе, которая последовала его примеру.

— Так мало?

— Ну… ты знаешь…

Она похлопала по складкам своего живота под просторной блузой.

— Что за чушь! — воскликнул Эрнест. — Если бы Аллах хотел, чтобы женщины были худыми, он не создал бы джеллабу277.

Роза засмеялась. Эрнест не единожды удивлял ее своими остротами. Она подложила себе еще картошки, а Эрнест про себя порадовался, как умно он поступил, подписавшись на «Ридерз дайджест».


Эсслин сидел за столом, листал «Таймс», завтракал оксфордскими тостами с вареньем и подбадривал свою жену:

— Ты выступишь прекрасно. В конце концов, слов у тебя совсем немного. Немногим больше, чем было у Поппи Дикки278.

— Мне нездоровится.

— Конечно, тебе нездоровится, мой ангел. Ты беременна. — Эсслин перевернул страницу с коммерческими новостями, прежде чем возобновить разговор. — Вот как бы ты справилась с ролью такого масштаба, как Сальери? Я постоянно на сцене.

— Но ведь ты это любишь!

— Не это главное. — Эсслин оставил попытку проследить за доходами цинкового комбината Рио-Тинто и строго взглянул на жену. — Талантливый человек должен не только тешиться мыслью, что он приносит огромное удовольствие огромному множеству людей, но обязан проявлять свое дарование в полной мере. Ненавижу бессмысленные траты.

Китти проследила за его взглядом, взяла свой недоеденный тост, немного липкий и уже остывший, и принялась угрюмо его жевать.

— Не сказала бы, что наши зрители — огромное множество людей.

— Я выразился фигурально.

— Как?

— Не притворяйся глупее, чем на самом деле, котенок. — Эсслин откинулся назад. — Что ты делала с моим портфелем?

— Я случайно его испачкала, перед тем как ты спустился.

— А! — Эсслин подошел к старому сосновому буфету, в котором стояли миленькие бело-голубые кружки и тарелки, взял свой портфель и сунул в него «Таймс». Потом подошел к столу и коснулся щеки жены холодными губами. — Скоро вернусь.

— Куда ты?

— На работу. — Он послюнявил палец и подобрал крошку, упавшую с его тарелки. — У меня кое-какой должок в конторе.

— Но ты никогда не ходишь туда по субботам! — воскликнула Китти и скривила свои красивые губы.

— Не хнычь, моя прелесть. Это тебя не красит. — Эсслин стряхнул крошку в хлебную корзинку. — Я ненадолго. Помоги мне надеть пальто.

Слишком плотно обмотав шелковый шарф вокруг шеи Эсслина и криво застегнув его пальто, Китти покрыла поцелуями губы мужа. Потом побежала обратно на кухню и стала смотреть в окно, как он выезжает из гаража в своем «БМВ». Она открыла окно, немного вздрогнув от морозного воздуха, и помахала рукой. Ей нравилось слушать скрип шин по гравию, похожий на треск пулемета. Было в этом звуке что-то такое… Она не понимала, почему он доставляет ей такое большое удовольствие. Может быть, он просто ассоциируется у нее с богатством и роскошью — со всеми этими шаблонными персонажами из американских сериалов, величаво разъезжающими в своих длиннющих лимузинах. Или этот звук напоминает ей о счастливом детстве, когда она проводила каникулы в Дорсете, и холодные волны перекатывали гальку туда-сюда. Или просто скрип колес по гравию означает, что ее муж наконец-то покинул дом.

Китти взмахнула рукой еще раз и направилась наверх, в спальню — место действия их взаимных восторгов, — где на спинке стула висели шитый серебром голубой камзол Сальери, отороченная кружевами сорочка и бежевые штаны. Тогда как все прочие были счастливы оставить костюмы в раздевалке (которая к тому же надежно запиралась), Эсслин демонстративно забрал свой костюм в «Белые крылья», заявив, что после такой генеральной репетиции не доверит помощнику режиссера присматривать даже за старыми поношенными сандалиями.

Перед тем как одеться утром, он примерил костюм и с гордым видом прошелся перед зеркалом, мечтая вслух о том мгновении, когда он поднимется с инвалидного кресла, сбросит старый оборванный халат и заставит всех зрителей издать дружный вздох. Китти слушала его вполуха. Он еще немного полюбовался собой, потом сказал что-то на ломаном французском, переоделся в деловой костюм, и день пошел своим чередом. Китти плотно скомкала его камзол, подбросила в воздух и что было силы пнула ногой, а потом легкой походкой направилась в ванную, совмещенную со спальней.

Она повернула два крана в виде золотых лебедей и капнула в горячую воду немного масла для ванн «Флорис Стефанотис». Потом растерла целую пригоршню этой благовонной жидкости себе по лодыжкам и бедрам, животу и груди. Зажмурила глаза и потянулась от удовольствия. Четыре блестящих, с бронзовым отливом Китти, отраженные в темной керамической плитке, тоже потянулись от удовольствия. Полностью намазавшись, она выключила краны и нырнула в наполненную до краев круглую ванну.

На ободке ванны, покрытом узким велюровым чехлом цвета слоновой кости, были расставлены кремы, мази и лаки для ногтей; там же валялся ее экземпляр «Амадея» и стоял телефон с наброшенным на него искусственным горностаевым мехом. Она подняла трубку, набрала номер, и мужской голос ответил:

— Алло.

— Привет, красавец. Сам угадай. Он ушел на работу. — На другом конце линии раздался громкий возглас, и Китти сказала: — Я не могла тебе сообщить. Я сама не знала, пока он не позавтракал. Я думала, ты будешь рад… Ох… ты не можешь? — она мило надулась. — Ладно, нет. Кстати, на мне сейчас ничего нет. Слышишь?.. — она шлепнула рукой по воде. — На другом конце линии усмехнулись, и Китти тоже засмеялась. Тем же непристойным резким смешком, который Николас слышал из осветительной ложи. — Тогда мне придется довольствоваться джакузи. Или велотренажером, — она снова усмехнулась. — Но это будет совсем другое. Тогда увидимся в понедельник.

Китти повесила трубку, при этом телефонный шнур зацепился за ее экземпляр пьесы, и тот свалился в ванну. Китти вздохнула и очаровательно выпятила нижнюю губу, которая наполовину закрыла не менее соблазнительную верхнюю. Она подумала, что иногда жизнь преподносит слишком много неожиданностей. Пол Скофилд, кутающийся в ветхую шаль, взглянул на нее из-под голубой воды, словно морское животное какой-то неведомой породы. Она сердито ткнула в него ногой, откинулась назад, закрыла глаза, положила голову на набитую душистыми травами подушечку и стала думать о любви.


У Гарольда была встреча с прессой. С настоящей прессой, а не с тем скучным, пузатым, раздувшимся от пива писакой из «Еженедельного эха Каустона», который брал интервью у Гарольда во время постановки «Вишневого сада», а потом в своей статье назвал пьесу «эпической сельскохозяйственной драмой Чехова». Однако, говоря по справедливости, виной тому отчасти был сам Гарольд, который называл пьесу просто «Сад». Он всегда старался сокращать заглавия, полагая, что благодаря этому выглядит знатоком театрального жаргона. Вместо «Скалистая бухта» он говорил просто «Бухта», вместо «Однажды в жизни» — «Однажды», вместо «Ночь должна наступить» — «Ночь», вместо «Матушка Гусыня» — «Матушка».

— Эта «Матушка» будет настоящей феерией, — заявил он местному репортеру, который, по счастью, восстановил недостающее существительное, прежде чем отослать материал в редакцию.

Но сегодня… о… сегодня у Гарольда встреча с Рамоной Плюм, колумнисткой из «Юго-восточного букингемширского обозревателя». Естественно, он всегда сообщал им о своих постановках, но ответа удостаивался, мягко говоря, прохладного. Однако два письма, за которыми последовала целая череда телефонных звонков, превозносивших выдающееся новаторство нынешней постановки, наконец-то возымели действие. Ожидая, что его будут фотографировать, Гарольд оделся в длинное серое пальто с барашковым воротником, блестящие черные сапоги и каракулевую шапку. Погода была холодная, и градины, словно прозрачный бисер, прыгали по тротуару. Сидящий над входом в театр Лэтимера голубь с обледеневшими крыльями угрюмо взглянул на него.

Пресса опаздывала. Гарольд демонстративно взглянул на часы, встряхнул их, поднял одно из ушей своей шапки и прислушался, а потом начал семенить туда-сюда, напоминая нечто среднее между Дягилевым и Винни-Пухом. Голубь, по-видимому рассудив, что движение сможет отогреть его крылья, слетел с дверей и принялся ходить вместе с ним. Гарольд прекрасно понимал, что люди обращают на него внимание, и удостаивал редких прохожих любезным кивком. Большинство его узнавали — в конце концов, он уже много лет был главным режиссером городского театра, другие, как явствовало из их взглядов и произносимых шепотом замечаний, понимали его значительность. Ведь Гарольд расхаживал с нарочитой величавостью, в которой сочетались напряженная творческая работа на репетициях, пышность премьерных спектаклей и блистательные последствия артистических пирушек.

Иногда, чтобы лишний раз осознать необычайную высоту своего положения, Гарольд слегка мучил себя какими-нибудь чарующими и тревожными видениями наяву и сейчас, чтобы скоротать время, погрузился в одну из таких грез. Он вообразил, совсем как Мария-Антуанетта, разыгрывавшая из себя доярку в Трианоне, будто он живет в Каустоне и ничего собой не представляет. Просто еще один тупица среднего возраста. Он видел, как в ротарианском клубе напыщенно обсуждает с другими занудами местный сбор средств или, того хуже, служит в приходском совете, где можно потерять целый вечер, вникая в состояние сточных труб. И просто светится от самодовольства, хотя вся его деятельность — лишь способ заполнить пучину скуки. По воскресеньям он моет машину («форд-фиесту»), а вечером с интересом смотрит по телевизору заранее намеченные передачи. После чего строчит письмо в редакцию «Радио Таймс», указывая на огрехи в произношении или ошибки в исторических костюмах и декорациях и предвкушая, какую важность приобретет на некоторое время в глазах общества, если его письмо напечатают.

Обычно на этом месте лицо Гарольда от ужаса покрывалось холодным по́том, он стряхивал с себя видения и возвращался к действительности. На сей раз в этом ему помог потертый «ситроен 2CV», припарковавшийся на углу Кэррадайн-стрит на двойной желтой линии. Гарольд овладел собой и устремился вперед.

— Здесь нельзя останавливаться.

— Мистер Уинстенли?

— Ой. — Гарольд придал своей шапке должное положение, а лицу — должное выражение. И с недоверием произнес: — Вы из «Обозревателя»?

Слишком молода, чтобы даже быть ответственной за регулярную доставку газет, не то что вести собственную колонку.

— Именно. — Выкарабкавшись из машины, Рамона Плюм указала на лобовое стекло. К нему был прикреплен большой диск с тисненой надписью «ПРЕССА». — На несколько минут это не страшно, правда?

— На несколько минут… — Гарольд повел ее к стеклянным дверям театра Лэтимера. — То, что я хочу вам рассказать, дорогая, займет гораздо больше времени, чем несколько минут.

Входя вслед за ним в фойе, девушка засмеялась и, кивнув головой на голубя, спросила:

— Он с вами?

Гарольд поджал губы. Мисс Плюм открыла кожаную сумочку на тонком ремешке, переброшенном через грудь. Гарольд, подумавший, что это просто дамская сумочка, смущенно наблюдал, как она нажала кнопку магнитофона и запустила ленту. Он тотчас же заговорил:

— Впервые я задумался о постановке «Ама…»

— Подождите. Пусть перемотается.

— Вот как. — Гарольд раздраженно подошел к стенду с фотографиями и встал в хозяйскую позу, заложив руку за пазуху. — Думаю, когда прибудет ваш коллега, сфотографироваться можно будет сначала здесь.

— Фото не будет.

— Что?

— Сегодня суббота. Все заняты. — Она откинула назад белокурый локон. — Свадьбы. Собачьи выставки. Кулинарные соревнования. Скаутская рождественская ярмарка.

— Понятно.

Гарольд едва удержался от едкого замечания. Он еще никогда не ссорился с прессой. К тому же у него полно фотографий, в том числе недавняя, на которой он в клубах сигаретного дыма делает Николасу замечания во время репетиции «Ночь должна наступить».

Мисс Плюм сунула ему микрофон размером чуть больше зубной щетки и сказала:

— Из вашего письма я поняла, что это девятнадцатая постановка в театре Лэтимера.

Гарольд улыбнулся и покачал головой. Придется начать издалека, прежде чем они перейдут к обсуждению, какое именно место занимает «Амадей» в творческом списке Гарольда Уинстенли. Он глубоко вздохнул.

— Я всегда знал, — начал он, — что обречен на…

— Секундочку. — Она кинулась на улицу, осмотрелась и столь же стремительно вернулась. — Кажется, дело пахнет штрафом.

— Как я говорил…

— Программки уже готовы?

— Какие?

— Для «Амадея», конечно.

— Надо полагать. Премьера в понедельник.

— Можно мне одну?

— Прямо сейчас?

— На случай, если мне придется быстро умчаться. Ведь главное, когда пишешь о самодеятельности, — не переврать фамилии исполнителей, да?

«О самодеятельности»! Гарольд направился к бюро, с горечью осознавая, что, если дело и дальше так пойдет, о годах своего профессионального становления ему придется лишь вскользь упомянуть. Он достал из кассового ящика два билета на премьерный спектакль, вложил их в программку и сказал:

— Не знаю, конечно, знакомы ли вы с пьесой.

— Я вам скажу. Смотрела ее в Национальном театре. С Саймоном Кэллоу. Восхитительно!

— Конечно, Питер Холл279 и я подходим к тексту с совершенно разных…

— Вы смотрели «Один шанс на миллион»?280

— Что?

— По телевизору. С Саймоном Кэллоу. А еще «Фауста». В одной сцене он полностью раздет.

— Боюсь, я…

— Восхитительно!

— Для репортера вы кажетесь слишком молодой, — язвительно проговорил Гарольд.

— Я новичок. Делаю для них самую грязную работу.

— Итак, переходя к моему следующему…

За дверью промелькнула черно-желтая фигура. Девушка пронзительно взвизгнула и кинулась к выходу.

— Я уже бегу… Не штрафуйте меня… Пожалуйста… Я из газеты!

Смотав шнур микрофона, она стремительно выбежала на улицу. Гарольд поспешил следом и нагнал ее, когда она уже залезла в машину. Мисс Плюм опустила стекло.

— Извините, получилось немного скомкано.

— Там внутри билеты. — Он положил программку ей на колени, когда она уже включила первую передачу. — В первый ряд партера. Постарайтесь прийти…

Возвращаясь в Слау, она остановилась на придорожной площадке, поставила кассету «Уэддинг презент» и пересмотрела свой список. Через полчаса Хони Рампант, важная шишка с телевидения, открывает садоводческий магазин. Наверняка будет фуршет, поэтому мисс Плюм решила направиться прямиком туда, а не заезжать в закусочную. Прежде чем продолжить путь, она порвала билеты на «Амадея» и выбросила обрывки в окошко, тем самым лишив себя возможности оказаться свидетелем сенсации.

Премьера

Все было готово. Проверено и перепроверено. Дирдре послала своих молодых помощников в буфет за лимонадом или кофе, а Колину поручила установить на место рояль. До первого звонка оставалось всего полчаса, и из гримерок доносился взволнованный гул.

— Я пойду за кулисы и помолюсь, — во всеуслышание объявил Борис.

— Я думал, ты атеист.

— В день премьеры атеистов не бывает, дорогой мой.

— Где Николас?

— Он всегда приходит на несколько часов раньше остальных.

— Кто-то стащил мой карандаш для бровей.

— Я напрочь позабыл слова. Подмените меня кто-нибудь.

— Вы не видели мои чулки?

— Я слышал, придет дочка Джойс.

— О боже. Надеюсь, она оставит свое мнение при себе. До сих пор помню, как она отозвалась о «Магазине в Слай-Корнере».

— По-моему, Гарольд готов с цепи сорваться.

— То есть против конструктивной критики никто ничего не имеет.

— Ты взял мои чулки!

— Нет, это мои.

— Если сегодня на сцене опять что-нибудь обрушится, у меня сразу отшибет память.

— Они не твои. Видишь пятнышко от отбеливателя?

— Сегодня почти аншлаг.

— Хозяин будет доволен. «Зал битком набит, мои дорогие».

— «Просто массовое паломничество».

— Уже почти без пятнадцати. Куда запропастился Николас?

Николас опоздал по довольно щекотливой причине. Тим и Эйвери только что рассказали ему свой секрет, поэтому он до последнего оставался в осветительной ложе и выспрашивал у них всякие подробности. Произошло следующее: Тим всегда самостоятельно обдумывал освещение для каждого спектакля и дома работал с макетом сцены. Особенно он был доволен своими решениями для «Амадея»: янтарный и розовый цвета для Шеннбрунского дворца, серый — для шепчущихся Вентичелли, бледно-лиловый — для смерти Моцарта. Гарольд, как обычно, все отверг. («Кто ставит пьесу? Нет, я серьезно. Я хочу услышать ответ».) В тот же вечер Тим впервые выполнил указания Гарольда, и когда они с Эйвери вернулись домой, Эйвери расплакался и сказал, что после того, как блестящие режиссерские задумки воплотились, сцена стала похожа на канализацию.

Именно тогда Тим решил, что с него хватит, и он настоит на своем. Просто во время первого спектакля подаст такое освещение, какое задумал изначально. Когда занавес поднимется, Гарольд уже не сможет ничего поделать, а во время антракта навряд ли захочет устраивать скандал. Конечно, на этом пребывание Тима и Эйвери в театре Лэтимера может закончиться, но оба они вполне подготовились к подобному исходу и начали присматриваться к любительской труппе в Аксбридже. В воскресенье днем они пробрались в театр и заново перенастроили осветительные приборы.


Николас, переполняемый чувствами, с трудом втиснулся в битком набитую гримерную. Почти все уже были в костюмах. Фон Штрак натягивал белые чулки, Дэвид Смай возился с жабо, Вентичелли, в шляпах и масках больше похожие на летучих мышей, чем на комаров, вертелись поблизости с подозрительным и зловещим видом. В воздухе пахло пудрой, лосьоном после бритья и лаком для волос. Николас облачился в кружевную сорочку, взял тюбик тонального крема и принялся намазывать свое бледное лицо, наблюдая, как оно приобретает теплый абрикосовый оттенок. В этот раз он использовал совсем немного грима, не то что во время дебюта в «Суровом испытании», когда он немилосердно разрисовал лицо глубокими морщинами и напялил на голову белоснежные фальшивые кудри.

На другом конце гримерной Эсслин пудрил свой парик, и Николас, видя в зеркале его отражение, с неловким чувством припомнил собственную болтливость. Позади Николаса медленно расхаживал туда-сюда император Иосиф, облаченный в тяжелый белый атласный костюм, разукрашенный драгоценностями, и похожий на большого блестящего слизняка. Николас представил себе, как тонкие накрашенные губы Бориса выпячиваются и шепчут на ухо всем членам труппы опрометчиво выболтанную самим Николасом тайну.

Эсслин, явно не знавший о своих рогах, выглядел необычайно самодовольным, словно кот, проглотивший особенно упитанную канарейку. Он поднял руки и поправил парик, и Николас заметил, как сверкнули его перстни. Их было шесть. Большинство инкрустировано камнями, а один, с коротенькими шипами, напоминал разъяренного маленького дикобраза. Эсслин резко оттолкнул в сторону баночку с гримом, имевшую неосторожность попасться ему на пути, и заговорил.

Николас всегда знал, что от Эсслина ничего хорошего не услышишь. Он прямо заходился от злобного удовольствия. Он говорил о Дирдре. Пересказывал то, что она сообщила ему по секрету. На прошлой неделе ей на работу позвонили из полиции. Оказалось, что ее отец в дождь ушел из центра дневного пребывания без пальто и даже без пиджака, и через полчаса его обнаружили на перекрестке Кейси-стрит и Хиллсайд, где он пытался регулировать дорожное движение.

— Я с трудом удержался от смеха, представив себе, как этот старый дурак бродит под дождем, и сказал: «Как ужасно». А она ответила: «Да, — Эсслин выдержал безупречную паузу, — он совершенно незнаком с этим районом».

Все расхохотались. В том числе Николас. Правда, он смеялся не так долго, как остальные, но все-таки смеялся. Спустя мгновение в дверях появилась Дирдре.

— Осталось пятнадцать минут.

Тотчас же раздался хор преувеличенных и лицемерных благодарностей. Один Эсслин, тщательно подводя губы карандашом, ничего не сказал. «Трудно догадаться, — подумал Николас, — услышала она что-нибудь или нет, ведь на ее розовом лице румянец незаметен, а выражение на нем и так всегда встревоженное». Выглядела Дирдре чрезвычайно сосредоточенной, словно готовилась пуститься вскачь, как сострил кто-то из Эверардов, когда она ушла. К чести собравшихся, на этот раз никто не засмеялся.

Кто-то встал и ушел следом за ней, и Николас чуть было не встал и не ушел следом, настолько все ему надоели. Он чувствовал, что должен загладить свою вину, и представлял себе, как подходит к Дирдре за кулисами. Но что он скажет? «Я не смеялся». Очень несуразно, к тому же это не так. «Извини, Дирдре, я не хотел тебя обидеть, а твоего отца мне искренне жаль». Еще хуже. А может, она и вовсе ничего не слышала? В таком случае рассказать ей о произошедшем значило бы причинить лишнюю боль. Тогда, чтобы почувствовать себя увереннее, он принялся нагнетать в себе раздражение против Дирдре. «Честно говоря, — подумал он, — она могла бы и потщательнее выбирать себе наперсников». Перед бессердечным мерзавцем вроде Эсслина ей следовало откровенничать в последнюю очередь. Чего еще она ожидала? Но, переложив изрядную долю собственной вины на и без того согбенные плечи Дирдре, он почувствовал себя еще гаже. Он понял, что злится на Эсслина, который вывел его из эмоционального равновесия, тогда как все его мысли должны быть сосредоточены на первой сцене первого действия. Сам не зная для чего, он сказал:

— Знаешь, в чем твоя беда, Эсслин?

Руки Эсслина замерли. Он вопросительно взглянул в зеркало.

— Ты вскормлен молоком милосердия.

Наступила внезапная тишина. Побледневшие лица повернулись друг к другу. Борис перестал расхаживать туда-сюда и в ужасе уставился на затылок Николаса. Ван Свитен сказал:

— Дурак.

Николас вызывающе посмотрел на них. Такое подобострастие к Эсслину — это уже чересчур. Он, может быть, и играет ведущие роли пятнадцать лет кряду, но это не делает из него Господа Бога.

— Ты понимаешь, что натворил? — спросил Борис.

— Я просто высказал то, что думал, — сказал Николас. — И что мне теперь, на виселицу отправляться?

— Ты процитировал «Макбета».

— Чего?

— «Боюсь твоей природы, — дрожащим голосом произнес Борис, — ты вскормлен милосердья молоком…»281

— Заткнись! — вскричал Орсини-Розенберг. — Ты совсем все испортишь.

— Это точно, — сказал Клайв Эверард. — Николас обмолвился по незнанию.

— Борис навлечет беду на наши головы.

— Вы оба должны выйти, три раза повернуться и прийти назад, — сказал Фон Штрак.

— Я ничего такого делать не буду, — сказал Николас, хотя и неуверенно. Ведь если он собирается стать актером, то должен усвоить все профессиональные ритуалы и суеверия. — Я сказал это не нарочно.

— Пошли. — Борис уже стоял в дверях. Николас привстал на стуле. — Это единственный способ отвратить несчастье.

— Так и есть, Николас. Рассказывают страшные вещи, что бывает, если процитировать «Макбета» и не исправить эту оплошность.

— Ну, если вы так говорите… — Николас подошел к Борису. — В какую сторону нужно повернуться? По часовой стрелке или против?

— Откуда мне знать?

— Не думаю, что это имеет значение.

— Это имеет огромное значение, — откликнулся Ван Свитен.

— В таком случае мы повернемся по три раза в каждую сторону.

— Но, — Борис от волнения слизал с губ всю помаду, — не получится ли тогда, что три вторых поворота отменят действие трех первых?

В результате Николас повернулся по часовой стрелке, а Борис — против, хотя, как показали дальнейшие события, они могли бы и не утруждаться.


Колин Смай закончил устанавливать рояль и скрылся за своим великолепным камином, чтобы проверить подпорки, которые надежно удерживали его в устойчивом положении. Колин присел, но вдруг услышал шаги и, выглянув из-под каминной доски, увидел Дирдре, которая почти бегом направлялась в противоположную сторону. Следом за ней показался какой-то человек, он вошел в туалет и почти сразу же вышел обратно. Колин хотел было выпрямиться и окликнуть этого человека, как внезапно заметил в его поведении что-то чрезвычайно подозрительное. Неизвестный внимательно поглядел вокруг, затем подошел к реквизиторскому столу и склонился над ним. Спустя несколько секунд он выпрямился, еще раз огляделся и устремился обратно в туалет. Колин подошел к столу, но успел только мельком его оглядеть (на первый взгляд все было в полном порядке), как из буфета, подгоняя жизнерадостную ораву своих помощников, вернулась Дирдре. Она подошла к нему и попросила:

— Колин, ты не мог бы сказать актерам, что осталось пять минут? Мой отец с минуты на минуту подъедет на такси, и мне надо проводить его на место.

Фойе было битком набито. Том Барнаби, с бокалом в одной руке и программкой в другой, в сопровождении красивой высокой девушки направлялся к чете Уинстенли. Из динамиков раздавалась скрипичная музыка.

— Мне не нравится эта музыка. Какая-то самодовольная.

— Это Сальери.

— А… — протянула Калли, а потом добавила: — Откуда ты знаешь? Тебе было божественное откровение?

— Веди себя хорошо, моя девочка. Или отправишься домой.

— Папа, ты такой потешный. — Калли весело засмеялась. — Гляди — вот он.

Гарольд был в вечернем костюме. Из кармана пиджака выглядывал желтый платок. Также на нем были темно-бордовый ремень и так сильно накрахмаленная рубашка, что ее манжетами можно было резать помидоры. Режиссер любезно приветствовал публику. Он обожал премьерные спектакли. Они больше всего утоляли его жажду славы. Миссис Уинстенли в черной кофточке, застегнутой на все пуговицы и неравномерно усеянной жемчугами, и в дурацкой клетчатой юбке, вяло кивала приветствовавшим ее людям (не запоминая их имен) и мечтала оказаться в своей студии флористики.

— Здравствуйте, Дорис.

— А, Том… — С облегчением увидев знакомое лицо, миссис Уинстенли протянула ладонь для пожатия и зарделась, когда обнаружила, что у собеседника заняты обе руки. — Гарольд очень хвалит вашу роспись.

Зная, что Гарольд никогда не сказал бы ничего подобного, Барнаби улыбнулся и кивнул.

— И по-моему, — продолжала Дорис, — Джойс стала петь лучше прежнего.

Она не пригласила его отужинать, как после первого знакомства. В тот раз Гарольд, когда они остались наедине, набросился на нее и сказал, что если он превратится в неотесанного обывателя и захочет, чтобы у него в гостиной околачивался полицейский, то она узнает об этом первой.

Барнаби знал о таком отношении к нему, и оно его изрядно забавляло. Сейчас он беседовал с Дорис о садоводстве, к которому она питала такую же страсть, как и он. Все кусты в саду Уинстенли были выращены из саженцев, привезенных из Арбери-Крессент, и кроме того, Барнаби каждый год оставлял немного семян для Дорис. Хотя она неизменно делала вид, будто такие подарки совсем не обязательны, Барнаби догадывался, что расточительный образ жизни Гарольда не оставляет средств, которые можно было бы потратить на что-нибудь, по его мнению, менее существенное. Супруга Гарольда с выражением вежливого любопытства повернулась к спутнице Барнаби.

— Помните мою дочь?

— Калли.

Когда Дорис в последний раз видела дочь Барнаби, волосы Калли были выкрашены в зеленый и серебристый цвета, а сама она — затянута в черную кожу и увешана цепями. Теперь на ней было короткое, выше колен, кислотно-желтое вечернее платье без бретелек. А на тонких, обтянутых черными шелковыми чулками ногах — замшевые, на высоких каблуках, туфли с вышитыми язычками. Ее плечи покрывала очень старая черная кружевная шаль, сверкающая бриллиантами, а волосы, иссиня-черные, словно тепличный виноград, были скручены узлом на макушке и заколоты гребнем из слоновой кости.

— Я едва тебя узнала, дорогая.

— Здравствуйте, миссис Уинстенли. — Калли пожала ей руку. — Здравствуйте, Гарольд.

Про себя она дивилась, как можно вообще надеть такую кофточку, не говоря уже о том, чтобы носить ее год за годом. Барнаби бросил на дочь строгий предупреждающий взгляд, не возымевший никакого действия, и направился к дверям, навстречу моложавому мужчине в сопровождении томной девицы.

— Все-таки пришли, Гевин?

— Да, сэр. — Сержант Трой нервно одернул рукава своей спортивной куртки. — Это моя жена, Мор. — Миссис Трой недовольно притопнула ногой. — Извиняюсь. Морин.

— Очень рада знакомству.

Морин пожала руку Барнаби. Судя по ее виду, она не была очень рада. Барнаби догадался, что ей скучно, как и Дорис Уинстенли, однако у нее нет необходимости это скрывать. Он вешал афиши ЛТОК в служебной столовой, не уточняя своих взаимоотношений с театральной труппой, но сержант, слышавший от него об участии Джойс в репетициях, давно сообразил, что к чему, и всегда покупал билеты. Барнаби мог представить, как обсуждался дома у Троя поход в театр. Гевин считал, что неплохо бы порадовать старика; Морин не хотела тратить время на какую-то замшелую тягомотину. Она улыбнулась угрюмой рассеянной улыбкой и сказала, что не прочь хлебнуть пивка. Сержант, смутившись, повел ее ко входу в зрительный зал. Вдруг он заметил Калли, которая направлялась к двустворчатой двери, ведущей за кулисы. Мгновение спустя Морин вернула его в чувство сильным тычком в поясницу.

— Жаль, что ты не прихватил вилку и нож, — сказала она, когда супруги заняли свои места.

— Чего? — Гевин тупо уставился на жену.

— Мог бы съесть ее в антракте.

Мистер Тиббс опоздывал, и Дирдре извелась от волнения. Она уже сожалела, что поддержала, даже поощрила его желание присутствовать на премьере. Теперь это показалось ей верхом глупости. Если на него накатит безумие или страх, помочь будет некому. Сначала она хотела посадить его рядом с Томом, но потом остановила выбор на месте в последнем ряду у прохода. Дирдре боялась, что в окружении незнакомых людей ему станет страшно. Она стиснула программку, с горечью осознавая собственное незначительное положение и сравнивая себя с Гарольдом, чье имя в программке было набрано самым крупным шрифтом.

Дирдре взглянула на часы. Куда он запропастился? Она заказала такси на четверть восьмого, а дорога занимает не более нескольких минут. Потом она увидела такси, подрулившее к тротуару, и выбежала на вечернюю холодную улицу. Из машины вылез мистер Тиббс.

— Папочка! — воскликнула она. — Я так волновалась!

Вдруг Дирдре замолкла и открыла рот. На ее отце были летняя рубашка с короткими рукавами, бежевые хлопковые брюки, а через руку перекинут льняной пиджак. Когда она уходила, на нем был плотный твидовый костюм, с пододетой для тепла кофтой, а в нагрудном кармане пиджака лежало пять фунтов. «По крайней мере, — подумала она, глядя на банкноту у него в руке, — он не забыл переложить деньги». Когда водитель поднял стекло, Дирдре постучала и спросила:

— А сдача?

— Какая сдача? — ответил таксист. — Мне пришлось десять минут прождать, пока он переоденется!

Дирдре взяла отца за холодную и слегка влажную руку и провела его через опустевшее фойе к месту в последнем ряду. К счастью, в зрительном зале было тепло, и она позаботится, чтобы в антракте он выпил чего-нибудь горячего. Дирдре ушла, а мистер Тиббс остался сидеть, неестественно выпрямившись и с лихорадочным напряжением глядя на ярко-красный занавес.

В фойе Барнаби раскланялся с Эрнестом и следом за дочерью направился за кулисы мимо Гарольда, который любезничал с импозантной парой при полном вечернем параде.

Из четырех исполнительниц женских ролей в гримерке сейчас было три — актриса, игравшая Катерину Кавальери, согласилась помогать на сцене и в данное время отсутствовала. Джойс Барнаби в пуритански-сером платье и белоснежном жабо пудрила нос. Китти ерзала и вертелась на стуле, перебирала флакончики и баночки, бормоча свои начальные реплики, словно читая молитву. Роза со спокойным видом сидела возле электрического камина. Одета и загримирована она была с величавым пренебрежением к предполагаемому образу своей героини. Своим картинным лицом она походила на какую-нибудь poule de luxe282 начала века. Ее веки переливались, словно внутренность двустворчатой ракушки, а полные губы сверкали. На голове у нее была большая шляпа, с которой на лицо свисала горсть вишенок. Ее идеально круглые румяные щеки напоминали яйца какой-нибудь сказочной птицы. Двум ведущим актрисам Гарольд послал по великолепному букету. Джойс (которая играла маленькие роли и выполняла обязанности гардеробщицы) получила от мужа букетик зимоцветов и морозников, перевязанный бархатной ленточкой. На спинке стула между Розой и Джойс висел «младенец» Китти.

Приоткрылась дверь. Калли просунула голову, сказала: «Ни пуха, ни пера» — и исчезла. За ней показался Барнаби:

— Всем удачи.

Джойс выскользнула в коридор и обняла его. Он поцеловал ее в щеку.

— Удачи, жительница Вены, кухарка и звукооформительница.

— Забыла, где вы сидите.

— Третий ряд, посередине.

— Теперь я знаю, куда лучше не смотреть. Капли прилично себя ведет?

— Пока да.

В мужской гримерной, куда Барнаби заглянул позже, царило волнение. Только Эсслин, переживший множество премьер, выглядел спокойным. Остальные актеры нервно смеялись, ходили кругами, заламывали руки или (как Орсини-Розенберг) делали все это одновременно. Колин произнес: «Начинаем! Действие первое» — и нажал на звонок. Император Иосиф вскричал: «Колокола! Колокола звонят!» — и зашелся в маниакальном хохоте. Барнаби пробормотал: «Всего вам наилучшего» — и отошел, пропустив Гарольда, который выскочил на середину гримерной и издал громкий клич, исполненный необоснованной уверенности.

— Ну, дорогие мои, я знаю, вы все будете великолепны…

Барнаби поспешил удалиться. Проходя мимо кулис, он заметил Дирдре, сидевшую в полной готовности за реквизиторским столом. Он подумал, что в свете настольной лампы она выглядит чрезвычайно обеспокоенной. Возле нее стоял Колин. Барнаби показал обоим большой палец. Потом заметил в арочном проеме Николаса, который ожидал своего выхода. В тусклом дежурном освещении лицо юноши выглядело серым и поблескивало прозрачными капельками пота. Он наклонился, взял стакан воды и выпил, потом дрожащими руками вцепился в края проема. «Лучше ты, чем я, приятель», — подумал старший инспектор. Едва он добрался до третьего ряда и уселся возле Калли, как появился Гарольд, с излишней торжественностью распахнув левую служебную дверь, а потом повернулся лицом к публике, словно ожидая, что при его виде та разразится аплодисментами. Потом он сел посередине переднего ряда, и спектакль начался.


С самого начала все пошло наперекосяк, и виной тому, по мнению всех актеров, было освещение. Тим и Эйвери, потеющие в осветительной ложе, настолько увлеклись собственной дерзостью и с таким восторгом предвкушали долгожданное воплощение собственного замысла, что совершенно не учли, какой эффект непривычное освещение произведет на актеров. Все они действовали медленно и заторможенно. Даже Николас, подготовленный к этой перемене, растерялся и не сумел сосредоточиться. А первая сцена с его участием, в которой он изъяснялся сплошными непристойностями, оказалась просто провальной.

Сначала жители Каустона решили показать себя людьми передовых взглядов и отнеслись ко всем этим непристойностям спокойно, но, когда Моцарт сказал, что хочет поцеловать свою жену пониже спины, один добропорядочный горожанин пробормотал что-то про «туалетный юмор», поднялся и затопал к выходу, сопровождаемый верной супругой. Николас умолк и стал думать, дождаться ли, пока они уйдут, или продолжать. Его сомнения не разрешились, даже когда Гарольд отчетливо произнес вслед уходящей паре: «Деревенщины!» Когда Николас снова заговорил, из его голоса исчез весь раблезианский кураж. Он стеснялся и чувствовал себя виноватым, как будто вовсе не имеет права находиться на сцене. Он сердился на Китти, на ее беспомощность и осознавал всю справедливость ехидных предсказаний Эсслина. После своего первого выхода он стоял за кулисами, вне себя от разочарования, и слушал, как Сальери произносит свои слова — гладко, без запинки, хотя и совершенно безжизненно.

Впервые в жизни Николас задался вопросом, какого черта взрослый человек, одетый в нелепый наряд, с гримом на лице и дурацким париком на голове, обливается потом от волнения и собирается шагнуть сквозь нарисованную на холсте дверь в мир, который имеет самую поверхностную связь с действительностью. (Он не знал, что в будущем эти мысли посетят его еще тысячу раз. И чаще всего — в самой именитой труппе.)

Дальше было не лучше. Запись приветственного марша Сальери в переработке Моцарта включили слишком рано. К счастью, благодаря поднятой крышке рояля никто не заметил, что Николас не успел коснуться клавиш. «Главное, — подумал он, садясь, — что я не споткнулся о собственную шпагу».

В сцене постановки «Похищения из сераля» Китти, ринувшись через всю сцену с криком: «Прекрасно, котик-обормотик!» к своему Вольфгангу, запнулась о ковер и, чтобы сохранить равновесие, повисла на руке у императора. Франц-Иосиф рассмеялся и тем самым лишил всех остальных нужного настроя. Только Эсслин и Николас сохранили бесстрастный вид.

Справа от Барнаби Калли, закрыв лицо руками, медленно сползла вниз, и ее плечи под черным кружевом мелко задергались. Барнаби увидел, как в переднем ряду Дорис Уинстенли с тревогой взглянула на своего мужа. Профиль Гарольда выглядел сурово, губы были плотно сжаты. Вдруг вспыхнул яркий свет — казалось, сцена и стены зала не способны его сдержать — и грянули великолепные звуки до-минорной мессы. Потом повсюду разлился предрассветный серый полумрак. Эсслин завершил свой финальный монолог, набил рот конфетами и вышел вон.

Барнаби посмотрел, как Гарольд несется вверх по проходу, перескакивая через две ступеньки, потом поднялся и повернулся к дочери.

— Хочешь пить?

— Знаешь, папа. — Она медленно поднялась. — Да, я бы ни за что не согласилась такое пропустить. Как там моя тушь?

— Потекла.

— Неудивительно. Мы в прошлом году устраивали рождественский капустник, но никакого сравнения с сегодняшним спектаклем. — Калли последовала за отцом вверх по проходу. — Наверное, это своего рода рекорд, когда лучшим во всем спектакле оказывается освещение. Ой-ой-ой…

— Прекрати.

— Уже прекратила… — Она высморкалась в платок. — Честно.

Когда они подошли к последнему ряду, Барнаби увидел мистера Тиббса. Тот сидел, подавшись вперед, вцепившись в спинку сиденья перед ним. Выглядел он неряшливо и рассеянно, словно святой во время молитвы. Барнаби, не видевший его почти два года, поразился, насколько тот одряхлел. Его бледная кожа напоминала папиросную бумагу. На лбу пульсировали голубые вены. Барнаби поздоровался с ним и в ответ удостоился необычайно приятной улыбки, хотя был убежден, что старик понятия не имеет, кто к нему обращается. Трое молодых людей, сидевших за мистером Тиббсом у стены, очень вежливо попросили его пропустить их, но он или не расслышал, или не понял, поэтому они в конце концов перелезли через предпоследний ряд и вышли из зала.

Буфет был битком набит. Калли достала из черной инкрустированной сумочки маленький кружевной платочек и зеркальце и вытерла потекшую тушь. Когда Барнаби принес ей вина, она кивнула в сторону осветительной ложи, в которую нетерпеливо стучался Гарольд. Потом он приложил губы к дверному косяку и что-то прошипел. Дверь оставалась закрытой. Натянув на лицо улыбку успешного импресарио, Гарольд двинулся обратно, но Калли его перехватила.

— Чудесное освещение, Гарольд, — сказала она. — Великолепное. Передайте Тиму лично от меня.

— Не стоит… не стоит… — прокряхтел Гарольд, будто неисправный мотоцикл. — Тим простой технарь. Ни больше, ни меньше. Я сам обдумываю освещение для моих спектаклей.

— Правда?

В ее чрезвычайно вежливом тоне чувствовалось недоверие. Барнаби взял дочь за руку и оттащил в сторону.

— Я больше никуда тебя с собой не возьму.

— Я это слышу от тебя с пяти лет.

— Ты неисправима. Выпей. — Отец раздраженно цыкнул, когда Калли поднесла свой изящный нос к бокалу и фыркнула. — Что опять не так?

— Ничего. Если, конечно, тебе нравятся гербициды и давленые бананы.

Появился сержант Трой, волочась следом за своей недовольной женой, и Барнаби натужно улыбнулся:

— Ну как, Гевин?

— Неплохо, да, сэр? — он обращался к Барнаби, но взгляд не отрывался от его спутницы. — То есть для любителей. — Трой продолжал смотреть на Калли, и старшему инспектору пришлось их познакомить.

— Ваша дочь? — Барнаби вполне понимал изумление сержанта. Он и сам всякий раз, когда Калли приезжала домой, удивлялся, что такое изящное, резвое создание было плодом чресл его. — Странно, что мы раньше не встречались, Калли.

— Я учусь в Кембридже. Последний год.

«Кто бы сомневался», — раздраженно подумала миссис Трой, уже не в первый раз подивившись, насколько несправедливо феи распределяют свои дары во время крещения.

— А это моя жена Мор, — сказал Трой, и девушки пожали друг другу руки.

— И много кого уморили? — спросила Калли.

— Пока одного Троя, — ответила Морин, и в ее глазах сверкнул недобрый огонек.

Барнаби снова увел свою дочь от греха подальше. Когда они возвращались, он чуть не столкнулся с Тимом, который украдкой выскользнул из осветительной ложи, быстро огляделся и побежал вниз по лестнице. Тем временем Гарольд вихрем пронесся за кулисами, по пути бросая суровые взгляды на рабочих сцены, которые в течение злосчастного первого действия выполняли свои обязанности почти безукоризненно, и ворвался в мужскую гримерную.

— Никогда… никогда на моей памяти, — ревел Гарольд, — я не видел такого чудовищного проявления совершенно умопомрачительной некомпетентности. Не говоря уже о полном отсутствии правдоподобия. Все вы с треском провалились. Кроме Сальери.

— Вы считаете? — злобно произнес Николас. — Лично я нисколечко не провалился.

— Мы растерялись из-за освещения, — сказал император Иосиф. И добавил, как на беду: — Хотя оно было великолепным.

— Вы должны были привыкнуть к моему освещению! — взвизгнул Гарольд, побагровев от злости.

Николас, разинув рот, смотрел на режиссера. Он уже размышлял, как отреагирует Гарольд на дерзкую выходку Тима. Он представлял себе все, вплоть до истерического припадка и безобразного эксгибиционизма. Но он бы никогда не подумал, что Гарольд воспримет произошедшее совершенно спокойно и выдаст все за собственный замысел.

— Закрой рот, Николас, а то муха залетит, — резко произнес Гарольд. — Больше мне сказать вам нечего. Вы все меня подвели. Да, и ты тоже, Моцарт. Не надо на меня так смотреть. Где твоя шпага?

— Ой. — Николас с запозданием понял, почему не запнулся за нее по дороге к роялю. — Извините.

— Извинений недостаточно. Я хочу, чтобы во втором действии вы все исправились. Нет, преобразились! Вы можете. Я знаю, что вы можете творить чудеса.

Он развернулся и вышел, а мгновение спустя они услышали, как он обращается с пламенной речью к актрисам в соседней гримерной.

— Нечего сказать, воодушевил, — пробормотал Ван Свитен.

— Таких идиотов поискать надо.

— Не обращай на него внимания.

Борис разлил чай по пластиковым кружкам и спросил:

— Как вы думаете, налить Эсслину и его дружкам?

— Кстати, где они?

— Его я в последний раз видел за кулисами, когда он приставал к Джойси насчет пирожных. Господи, Дэвид, какой ты растяпа.

— Извини. — Дэвид Смай взял бумажное полотенце и вытер пролитый чай. — Я не нарочно.

— Я видел, как они втроем направлялись в сортир.

— Ого… — Борис выразительно повел рукой. — Троилизм283, стало быть? Как у Шекспира?

— Ну нет. Можете говорить об Эсслине все что угодно, но он не извращенец.

В этот момент в дверях показались все три предмета разговора. Они стояли неподвижно, их тени мрачно расстилались перед присутствующими, и в перегретом, душном помещении словно бы повеяло холодом. Ничего хорошего это не предвещало. Эверарды с коварным видом застыли в ожидании, а Эсслин выставил голову вперед, как будто кого-то выискивал, и его глаза сверкнули. Николасу показалось, что его голова удлинилась и слегка сплющилась. Как у змеи. Но Николас тут же упрекнул себя за такие нелепые фантазии. Это игра света, не более. Чистое воображение. Как и мысль, будто Эсслин высматривает его. Выискивает его. Однако у Николаса пересохло в горле, и он жадно отхлебнул чаю.

Эсслин сел и принялся перевязывать свой шейный платок. Всегда предельно уравновешенный, сейчас он был явно не в себе. Чересчур осторожные движения рук, дрожание челюсти, которое он лишь отчасти сдерживал, плотно сжимая губы, и неживой блеск в глазах выглядели очень красноречиво. Все, кто находился в гримерной, сразу поняли, что ведущий актер кипит от едва подавляемого гнева.

В наступившей тишине Борис собрал чашки и пробормотал что-то нечленораздельное. Когда прозвенел звонок, все сразу устремились к двери, с опаской обходя стул, на котором сидел Эсслин. Николас оглянулся у выхода и поймал на себе такой злобный взгляд, что почувствовал, будто его ударили в живот. Убедившись, что его недавние предположения — отнюдь не фантазия, он поспешно отвернулся, но перед этим успел заметить, как Эсслин снимает свои перстни.

Николас не понял, почему это показалось ему зловещим. Возможно, из-за разъяренного вида Эсслина любая мелочь в его поведении вызывала беспокойство. За кулисами Николас подошел к остальным актерам и встал немного поодаль, повторяя про себя следующую сцену и изо всех сил пытаясь мысленно вернуться в восемнадцатый век.

За несколько секунд до начала второго действия Дирдре заглянула в зрительный зал. Делая в антракте чашку кофе для отца, она хотела сначала добавить туда немного бренди (старику явно было неуютно и холодно), но не зная, как алкоголь взаимодействует с его таблетками, не стала. Она увидела, как он, вытаращив неестественно сияющие глаза, сидит на самом краешке кресла, как будто готовясь вскочить. Ужасной ошибкой было разрешить ему прийти. В антракте Дирдре чуть было не вызвала ему такси, но испугалась, не случится ли с ним чего-нибудь, если он пробудет один дома до одиннадцати часов.

Колин тронул ее за руку, она кивнула и полностью переключила внимание на спектакль. Эсслин уже был на сцене — скрючившись, он сидел в кресле, словно серая тень. Когда она готовилась открыть занавес, он поднял голову, взглянул за кулисы, и его лицо исказила такая безумная ярость, что Дирдре, несмотря на расстояние между ними, машинально попятилась назад и натолкнулась на Китти. Потом подала знак Тиму, свет в зале погас, и началось второе действие.

Сальери повернулся к публике и произнес:

— Я слушал кошек во дворе. Все они поют что-то из Россини.

Наступила тишина. Никто не засмеялся. Никто даже не кашлянул и не пошевелился. Тишина была полнейшей. Эсслин подошел к рампе. Его глаза, словно сверкающие огоньки, впивались в зрителей, завораживая их, сплачивая воедино. Он говорил о смерти и ненависти с ужасной, пронимающей до дрожи убедительностью. В последнем ряду тихонько заскулил мистер Тиббс. Волосы у него на затылке слегка шевелились, хотя воздух был совершенно неподвижен. За кулисами актеры и рабочие сцены стояли, будто истуканы. Дирдре подала Констанции сигнал к выходу.

Большинство актеров любят поругаться на сцене, и ссора между Сальери и женой Моцарта всегда выходила удачно. Китти вскричала: «Гнусное дерьмо!» — и кинулась на мужа с кулаками. Она находилась спиной к Дирдре, которая, таким образом, видела лицо Эсслина и с нарастающим ужасом наблюдала, как он схватил жену за плечи и тряхнул ее не с наигранной злобой, как на репетициях, а с диким бешенством, и его губы скривились. Вопли Китти тоже звучали по-настоящему, ее волосы золотистой волной разметались по лицу, а голова моталась туда-сюда с такой силой, что казалось, будто ее хрупкая шея вот-вот сломается. Потом Эсслин с такой силой отшвырнул жену, что она пролетела через всю сцену и врезалась в арку просцениума.

Дирдре в смятении взглянула на Колина. Ее рука потянулась, чтобы опустить занавес, но Колин помотал головой. Китти встала, с трудом перевела дыхание, глотнула воздуха, словно утопающий, сделала два шага и рухнула на руки Дирдре. Дирдре провела ее к реквизиторскому столу и подставила ей позолоченный стульчик. Потом осторожно усадила на него девушку, передала Колину свою папку и взяла Китти за руку.

— Как она? — прошептал Николас. — Что за чертовщина происходит?

— Это Эсслин. Не знаю… кажется, у него буйный припадок. Он ее чуть не растерзал.

— Господи…

— Можешь посидеть с ней, пока я принесу аспирин?

— У меня всего пара секунд.

— Тогда позови кого-нибудь из моих помощников. Китти… я на минутку, хорошо?

— Моя спина… ой… боже…

Дирдре побежала в женскую гримерную. Аптечки, которая всегда стояла на подоконнике, за вешалкой, на месте не оказалось. Дирдре принялась лихорадочно ее разыскивать, разгребая одежду актеров, в которой они пришли, — меховое пальто Розы, серый вязаный жакет Джойс, платья и юбки. Она опустилась на колени, расшвыривая по сторонам туфли и ботинки. Ничего. И вдруг она заметила аптечку. Та выглядывала из-за Розиной болванки для парика. Дирдре схватила коробку, достала баночку с аспирином и попыталась отвернуть крышку, которая упорно не поддавалась. Она не сразу поняла, что крышка с «защитой от детей», и на нее сначала нужно надавить. Вытряхнув три таблетки, Дирдре осознала всю бесполезность своих действий. Аспирин помогает от заурядных недомоганий. От головной боли, от повышенной температуры. А что, если у Китти поврежден позвоночник? Что, если с каждой секундой увеличивается опасность паралича? Дирдре смертельно перепугалась. Надо было не слушать Колина и остановить спектакль. Спросить, нет ли в зале врача. Она будет виновата, если Китти больше не сможет ходить. Дирдре отогнала от себя эту чудовищную мысль и забормотала: «Вода… вода». Вокруг беспорядочно стояли кружки и пластиковые стаканчики, все с грязным коричневым осадком на дне. Дирдре схватила первую попавшуюся кружку, сполоснула, налила воды и ринулась обратно за кулисы.

Со сцены до нее донесся голос Николаса. Стало быть, первая сцена завершилась, декорации сменили, и благополучно началась вторая сцена. Она отсутствовала дольше, чем ей показалось. Она поспешила к реквизиторскому столу, но стульчик, на который она усадила Китти, пустовал. Дирдре кинулась к Колину.

— Где она?

— В туалете, — одними губами ответил он.

Когда вошла Дирдре, Китти ходила взад-вперед по кафельному полу. Ходила с трудом, через каждые несколько шагов останавливаясь, чтобы расслабить плечи, но все-таки, слава богу, ходила. Дирдре протянула ей таблетки и кружку и услышала поток таких ругательств, каких не слыхивала за всю свою жизнь. То обстоятельство, что предназначались они для мужа Китти и Дирдре случайно угодила под обстрел, не слишком ее утешило. Она покраснела и тщетно пыталась унять Китти. Некоторые слова, которые та произносила, были знакомы Дирдре по тексту «Амадея», одно или два она видела на стене общественного туалета, который ей однажды довелось посетить, остальные были совершенно незнакомы. Среди них попадались такие затейливые, как будто Китти не могла излить свою злость в обычных ругательствах и была вынуждена изобретать на ходу новые, более мощные.

— Пожалуйста… — шепотом взмолилась Дирдре. — Зрители услышат.

Китти умолкла, а потом произнесла, понизив голос:

— Если он меня еще хоть пальцем тронет, я его убью к чертовой матери!

Скованной походкой она медленно вышла из туалета, оставив Дирдре с разинутым ртом и тремя таблетками аспирина на ладони.

__________

Барнаби и Трой, как и остальные зрители, заметили, что во втором действии спектакля творится что-то неладное. И все это из-за актера, который играет Сальери.

В первом действии он исполнял свою роль вполне удовлетворительно, хотя и вяловато. Во втором действии все его тело словно бы преисполнилось взрывной энергии, которая просто рвалась наружу. Барнаби не удивился бы, если, хлопая в ладоши или стуча каблуками по сцене, Эсслин каждый раз высекал бы искру. Самый воздух, который его окружал, звенел от напряжения. Морин Трой подумала, что не напрасно пропустила очередную серию «Коронейшн-стрит»284, а Барнаби заметил краем глаза, как его дочь выпрямилась в кресле и подалась вперед.

Удивительное преображение Сальери отнюдь не спасло спектакль. Остальные актеры, вместо того, чтобы взаимодействовать с ним, как раньше (с различной степенью убедительности), теперь словно бы выключились из действия, осторожно двигались каждый по своей орбите и старались не встречаться с ним взглядом во время диалогов.

Николас ожидал своего выхода, глядя на ярко освещенную сцену. Его чувства были обострены, но он не беспокоился из-за этого. Даже стоя за кулисами, Николас откликался на заразительную энергию, которая исходила от Эсслина. Он чувствовал, как вскипает кровь. Он знал, что ничем ему не уступит, а может быть, и превзойдет. Его сознание прояснилось; тело трепетало от приятного предвкушения. Он вышел на сцену и не услышал, как император Иосиф шепнул ему:

— Берегись.

Но Николас не придал бы этому никакого значения, даже если бы и услышал. Он не намеревался осторожничать. Главнее всего для него была игра. Поэтому он бодро подошел к Сальери и, когда тот сказал: «Я со чувствую неудачнику» и подал ему руку, Николас радостно протянул свою. Эсслин тут же шагнул к юноше, заслонил его от зрителей, схватил за руку и принялся ее сжимать. Все сильнее и сильнее.

От боли Николас невольно разинул рот. В его руку как будто вонзилось множество невыносимо острых шипов. Эслин широко, по-шакальи осклабился. Когда Николас уже подумал, что от боли сейчас лишится чувств, Эсслин внезапно отпустил его и неторопливо направился внутрь сцены. Николас выдохнул из себя что-то, приблизительно соответствующее его следующей реплике, кое-как добрался до рояля и сел. Вошли Вентичелли, и Моцарт, у которого больше не было реплик в этой сцене, воспользовался возможностью осмотреть свою руку. Она уже распухла. Он тихонько, по очереди разжал пальцы. Тыльная сторона кисти была в худшем состоянии, чем сама ладонь. Вся она была покрыта мелкими кровоподтеками, а в некоторых местах кожа была просто содрана. Ощущение было такое, будто в руку вонзили множество чертежных кнопок. Когда сцена закончилась, он вышел за кулисы. К нему подбежал Колин.

— Дирдре думает, что нужно остановить спектакль.

Николас потряс рукой.

— Я справлюсь.

— Дай взглянуть. — Колин осмотрел его руку и резко выдохнул. — Ты не можешь играть с такими ранами.

— Нет, могу.

Оправившись от потрясения, Николас, несмотря на боль, радовался возможности показать свой профессионализм. Ведь он актер. А актер играет свою роль при любых обстоятельствах.

Дирдре коснулась его плеча и прошептала:

— Что случилось?

— Его перстни. — Николас вытянул руку. — Я думал, что он их снял, а он просто повернул камнями внутрь.

— Черт побери, — пробормотал Борис, заглядывая через плечо Дирдре. — Ты нескоро опять сможешь играть на скрипке.

— Но за что он так тебя? — спросила Дирдре.

Николас пожал плечами.

На сцене Сальери торжествующе восклицал:

— Мою голову распирает от золотых похвал! А дом — от золоченой мебели!

И сцену залил мягкий насыщенный янтарный свет. Позолоченные стулья и столы засверкали еще ярче. За спиной у Николаса стояла Джойс Барнаби, державшая в руках трехэтажную подставку для пирожных, выкрашенную в желтый цвет. Как и все остальные, она с тревогой смотрела на него.

Николас ободряюще кивнул ей, пытаясь выглядеть спокойным и смелым. Но ни спокойствия, ни смелости он не ощущал. Он чувствовал сильное возбуждение, тревогу и злость. Он пытался подавить эту злость. Еще успеется дать ей выход. У него еще будут сцены с Эсслином, но только в одной они прикасаются друг к другу (пожимают руки), и он постарается обойтись без этого рукопожатия. А Сальери навряд ли сумеет нанести ему тяжелое увечье на глазах у множества людей.

Прелестная дочь Барнаби не отрывала взгляда от сцены, а старший инспектор внезапно ощутил необъяснимую тревогу и насторожился, почувствовав в театре знакомый запах. Запах, который был ему хорошо известен за долгие годы работы в полиции. Горячий, удушливый, угрожающий запах. Пропитывавший все вокруг. Запах преступления. Барнаби отвлекся от спектакля и незаметно посмотрел по сторонам. Все зрители сидели спокойно и тихо. На лице Гарольда проступало удовольствие, смешанное с недоверием. Его жена выглядела испуганной. Остальные смотрели во все глаза. Одна женщина покусывала нижнюю губу, другая уперлась в щеки костяшками сжатых в кулак пальцев. Впрочем, не все взгляды были устремлены вперед. Сержант Трой тоже озирался по сторонам — обеспокоенно, даже подозрительно.

Сидевший в последнем ряду старик схватился за спинку кресла перед ним и с такой силой оттолкнулся, что чуть не впечатался затылком в стену. Его лицо исказилось, будто от страшных предчувствий, к которым примешивалась робкая мольба о пощаде. Он напоминал ни в чем не повинного ребенка, который ожидает сурового наказания.

Барнаби переключил внимание на спектакль и на источник своего беспокойства. Эсслин походил на одержимого. Он ни на мгновение не оставался в покое. Даже когда он удалялся на арьерсцену и оказывался в тени, энергия пульсировала в нем, как будто он находился в магнитном поле. Барнаби с нетерпением ожидал конца спектакля. Он, конечно, не думал, будто Джойс что-нибудь угрожает, но хотел, чтобы пьеса поскорее закончилась и непонятное неистовство Эсслина, так или иначе, объяснилось. Очевидно, оно было как-то связано с Китти.

Она снова появилась на сцене, с неуклюжим большим животом, тяжело опираясь на руку Моцарта. Ни огорченной, ни побитой она не выглядела. Она иронично сделала реверанс Сальери, плотно сжала губы, и ее глаза вспыхнули. Когда она сказала: «У меня не бывает сновидений, сударь. Неприятностей мне хватает и наяву», ее голос, осипший и надломленный, исполнился язвительности. Барнаби взглянул на часы (до окончания минут двадцать) и попытался расслабиться, внимая упоительной музыке из «Волшебной флейты». Насколько глубоко и непоколебимо укоренилась в Эсслине его злоба, если ее неспособны умерить даже такие восхитительные звуки?

В длинном сером плаще, шляпе и полумаске Сальери, словно предвестник рока, подкрался к Моцарту, который исступленно, стремясь успеть в буквальном смысле к последнему сроку, сочинял свой реквием.

Николас играл эту сцену в холодном лихорадочном опьянении. Он хотя и пребывал весь спектакль в более или менее постоянном беспокойстве, однако в определенные моменты наступало ясное убеждение, что он на правильном пути. Временами роль игралась почти что сама собой, как будто создавалась на ходу, как будто не было никаких репетиций с их тягостной муштрой. «У меня все получается!» — подумал Николас, вне себя от ликования. Темная фигура появилась на пороге его убогого жилища, приблизилась и встала позади него.

Впоследствии, по просьбе Барнаби восстанавливая в памяти эту сцену, Николас не мог точно сказать, когда прошел наигранный ужас, с которым он встретил фантасмагорическое появление Сальери, и в свои права вступил ужас реальный. Быть может, в тот миг, когда он почувствовал у себя на плече костлявую руку Эсслина, а на щеке — его палящее, злобное дыхание. Быть может, когда Эсслин отбросил в сторону стул, которым Николас хитроумно попытался отгородиться от него. Или когда он прошептал: «Умри, Амадей… умри».

В этот момент Николас машинально, как на репетициях, упал на четвереньки и пополз под длинный, застланный скатертью стол, который служил ему и рабочим местом, и кроватью. Стол упирался в арку просцениума, и с обеих его сторон Колин прибил плотные войлочные занавеси. Поэтому, когда Эсслин присел у края стола и раскинул свой плащ, словно большие серые крылья, Николас оказался в ловушке.

Он отполз назад, насколько позволяло темное, тесное пространство. Он задыхался. Воздух как будто сгустился от затхлой вони плотного войлока, перемешанной со смрадным шакальим дыханием. Эсслин скривил губы в непотребной усмешке — пародии на улыбку. И Николас понял, что его недавнее убеждение (будто Эсслин не станет наносить ему увечий на глазах у множества людей) оказалось ошибочным. Теперь он понял, что Эсслину совершенно чужд естественный человеческий страх попасться с поличным. Потому что Эсслин окончательно спятил.

Его пальцы, ощетинившиеся серебряными шипами и твердыми, грозными камнями, тянулись к горлу Николаса. И Николас, пропустив оставшуюся часть сцены, выкрикнул фразу, после которой должна была выйти Китти: «Oragna figata fa! Marina geminafa!»285 По ту сторону ткани он услышал ее шаги и первую реплику: «Вольфи?» Эсслин убрал пальцы, руку, плечи и, наконец, искаженную злобой физиономию. Когда Николас вылез из-под стола, Сальери снова отошел в тень.

— Станцерль… — Николас ринулся к Китти.

Она поддержала его под руку, помогла взобраться на стол и поправила подушки. Сцена его смерти (чудесная сцена, которую он так тщательно проработал) пошла насмарку. Он невнятно тараторил свои реплики, и через плечо Китти украдкой поглядывал на облаченную в серое фигуру, притаившуюся в темноте. Когда Николас умер и безо всяких обрядов был погребен в своей нищенской могиле (положен на матрас, расстеленный за камином), он пролежал там несколько секунд, а потом медленно прокрался за кулисы. Добравшись до стула возле реквизиторского стола, он рухнул на него и прислонился головой к стене.

Он ожидал всеобщего сочувствия и поэтому удивился, когда никто не обратил на него внимания, а потом понял, что они просто ничего не видели. Еще будет время обо всем им рассказать. Он почувствовал сильную боль в левой руке, а особенно в большом пальце. Николас поднял руку, но свет был таким тусклым, что он с трудом различал ее очертания. Он побежал вниз, мимо Дирдре, которая крикнула: «Осторожно!», едва успев отдернуть перед ним руку с дымящимся чайником.

В ярком освещении мужской гримерной он разглядел у себя под ногтем здоровенную занозу. Кожа вокруг нее уже воспалилась. Николас сунул руку под струю горячей воды, потом огляделся в поисках пинцета. Иногда актеры с его помощью завивают парик. Но пинцета не нашлось. Тогда Николас, предварительно постучавшись, зашел в соседнюю дверь.

— Бедняжка… — с сочувствием произнесла Роза. — У меня есть пинцет. Погоди. — Она пошарила у себя в шкафчике. — Ты что-нибудь прикладывал?

— Нет. Только промыл.

— Ну вот. — Роза достала заляпанный гримом пинцет. — Давай посмотрим.

Николас протянул палец и с недоверием взглянул на этот хирургический инструмент.

— Разве его не нужно продезинфицировать?

— Господи, Николас. Если ты хочешь стать актером, то должен спокойно относиться к таким пустякам.

Николас, который никогда не считал готовность подхватить заражение крови полезным для молодого актера качеством, поморщился при этом заявлении.

— Ну вот. — Роза с неожиданной осторожностью вытащила занозу, потом порылась у себя в сумочке и извлекла оттуда грязноватый розовый пластырь. — Но как с тобой такое произошло?

Николас рассказал.

— Ох… Ты преувеличиваешь.

— Нет. Он тянулся прямо к моему горлу.

Однако Николас понимал, что в его рассказе многое звучит неправдоподобно. Спокойная атмосфера в гримерной и то, что за кулисами никто ничего не заметил, внушали ощущение, будто его воспоминания нереальны. Но одно оставалось несомненным.

— Он чуть не прикончил Китти.

— Да? — Роза улыбнулась и обернула пластырь вокруг его большого пальца. — Какой негодник!

Николас сообразил, что это определение относится к Эсслину, а не к нему, хотя в подобных обстоятельствах оно казалось чрезвычайно мягким.

— Думаю, ему стало известно, — мягким голосом продолжала Роза, — что она завела интрижку на стороне.

— Черт побери! Откуда ты знаешь?

— Это все знают, дорогой.

Николас, сгорая от стыда, сидел и созерцал свой пульсирующий от боли палец. Он во всем виноват. Если бы он не откровенничал с Эйвери и Тимом, никто бы ничего не узнал. Вот цена обещаниям Эйвери. Не исключено, что и Тим тоже проболтался. Оба они друг друга стоят.

— Старые сплетницы, — буркнул он.

— Кто?

— Тим и Эйвери.

— Ну, дорогуша, — продолжала Роза, — если ты так относишься к гомосексуалистам, ты выбрал не ту профессию. Насколько я понимаю, в каждом театре есть по крайней мере один такой.

Николас сурово посмотрел на нее, перестав испытывать благодарность за пластырь. Откуда ей знать, что происходит в каждом театре? Закуталась в свой нейлоновый балахон с воротником из облезлых страусовых перьев. Строит из себя ведущую актрису, повторяет затверженные приемы из прошлых спектаклей, пытается всех ослепить прошлогодним мишурным блеском. Николас со злостью подумал, что ей самое место в театре Лэтимера, среди позеров, вышедших в тираж красоток и прочих несостоявшихся личностей. Он очень кстати позабыл ее недавнюю доброту. Великодушие и участие, которые она всегда проявляла к новичку, не умеющему отличить панталоны от фрака. Николас уже не помнил, как она приютила его у себя, когда он сбежал из дома. Он знал только, что больше не может выносить весь этот самовлюбленный сброд. Он вскочил, напугав Розу.

— Я хочу посмотреть финал. Идем?

— Иди один, мой ангел, — ответила Роза, хлопая накладными ресницами, перемазанными тушью. — Я уже все это видела.

Актеры столпились за кулисами, готовясь к выходу на поклоны. Николас встал в конец очереди, после императора Иосифа (Эсслин был уже in situ286), и сказал:

— Что за спектакль!

— Ты держался молодцом.

Мимо них прошел Дэвид Смай с подносом, на котором находились бритва, мыло на деревянной подставке, сложенное полотенце и фарфоровая миска с дымящимся кипятком. Один из подсобных рабочих выкатил на сцену инвалидное кресло Сальери. Дэвид поставил поднос на круглый столик, взял завещание своего господина и отошел в глубь сцены, чтобы расписаться в качестве свидетеля. Сальери поднял с подноса бритву, вышел к рампе и обратился к зрителям со страстной речью.

— Amici cari287. Я родился лишь с парой ушей. Только слыша музыку, я узнал, что Бог существует. Только сочиняя музыку, я мог Ему поклоняться…

За кулисами Джойс готовилась к выходу. Позади нее, дожидаясь своего финального появления, застыли Вентичелли.

— …принадлежать… покоряться… посвящать всего себя Абсолюту… В этом был весь смысл…

Морин Трой, хотя, в общем-то, не жалела о том, что скоро конец, ощутила легкую досаду. Ведь она окончательно убедилась, что этот парень играет итальянца. Как раз в ее вкусе. Темноволосый красавец и довольно пожилой, потому что, если верить программке, у него есть взрослая дочь, которая тоже участвует в спектакле. Пожалуй, спектакль оказался не таким уж скверным. Взгляды, которые бросал ее муж в сторону Калли Барнаби, не укрылись от внимания Морин, и она решила не отставать. Пожалуй, она познакомится с этим актером и напросится к нему в гости.

— …Теперь я сам стану призраком. Я буду стоять в тени, когда вы в свой черед явитесь на эту землю…

А на Калли большое впечатление произвел Моцарт. Явно неопытный и какой-то сумбурный, он все-таки исполнил свою роль энергично, с искренним чувством. Она поняла, что заинтересовалась этим актером. Сколько ему лет? Серьезно ли он занимается театром?

— И когда вы испытаете мучительную боль неудач и услышите насмешку недосягаемого и безучастного Бога, я прошепчу вам свое имя. Сальери — Святой Покровитель Посредственностей!

Тим в своей ложе сказал:

— Что верно, то верно.

Эйвери улыбнулся, а Гарольд принялся повторять про себя заготовленную послепремьерную речь. Том Барнаби по-прежнему ощущал приближение какой-то беды и никак не мог расслабиться в своем кресле. Разум мистера Тиббса окончательно покинул театр и блуждал по дремучему лесу, преследуемый демонами и волчьим воем.

— И в глубине своей скорбящей души вы будете молиться мне. И я вас прощу. Vi saluto!

Эсслин поднял бритву и стремительно провел ею себе по горлу. После нее остался ярко-красный след. Мгновение Эсслин стоял, непонимающе глядя на неожиданно побагровевшее лезвие. Потом пошатнулся и с неимоверным усилием выпрямился. На сцену жизнерадостно выбежала кухарка с подносом, на котором стоял завтрак. Сальери шагнул ей навстречу. Она взглянула на него, беззвучно разинула рот, уронила поднос и ринулась к своему господину, чтоб поддержать его. А потом издала вопль. Вопль неподдельного ужаса. И уже не могла остановиться. А по ее белоснежному воротнику и серой юбке струилась кровь.

Входят служители правосудия

Барнаби вскочил с кресла и в считаные секунды оказался на сцене. Трой следовал за ним по пятам.

— Опустите занавес!

Дирдре уставилась на него невидящим взглядом.

— Опустите!

Колин переключил удерживающий механизм, и плюшевый занавес отделил жуткое зрелище от испуганных и взволнованных взглядов публики. Барнаби посмотрел на свою жену. Она стояла совершенно неподвижно, побледнев и крепко зажмурившись. Эсслин безжизненно повис у нее на руках с почти балетной грацией, словно умирающий лебедь.

Трой подхватил его под мышки и с бессмысленной осторожностью уложил на пол. Барнаби вышел из-за занавеса. Не было нужды говорить: «Могу ли я попросить вашего внимания?» Все разговоры прекратились, как по волшебству.

— Боюсь, произошел несчастный случай, — спокойным голосом сказал он. — Не могли бы вы некоторое время оставаться на своих местах? Есть ли среди присутствующих врач?

Никто не ответил. Тим зажег свет в зале, и Барнаби обратил внимание на опустевшее кресло Гарольда и закрывающуюся дверь в конце первого ряда. Место Калли также опустело. Он вернулся обратно на сцену, где сержант Трой в безукоризненно выглаженных брюках стоял на коленях, склонив голову набок и приблизив ухо к губам Эсслина. Рот сержанта был сжат, а лоб — сосредоточенно наморщен. Он почувствовал холодное, слабое дыхание умирающего и услышал сдавленный стон. Узкая красная полоска превратилась в зияющий надрез, а глаза Эсслина остекленели. Мгновение спустя жизнь его покинула. Послышался раскат грома, как нельзя более уместный, потом по крыше застучал дождь. Трой поднялся на ноги.

— Сказал он что-нибудь?

— Что-то неразборчивое, сэр.

— Ладно. Встаньте у служебного входа. Колин — вон он в клетчатой рубашке — покажет, где это. Никто не должен войти или выйти.

Сержант ушел. Барнаби посмотрел по сторонам. За кулисами, рядом с испуганно сбившимися в кучу старшеклассниками стояли Роза и ее муж, который крепко держал ее за руку. Барнаби подошел к ним.

— Эрнест, мне нужна ваша помощь. Вы не могли бы пойти в фойе? Позвоните в отделение и сообщите о случившемся. И до приезда полиции никого не выпускайте. Это не отнимет много времени.

— Я бы с радостью, Том, но мне кажется, я должен остаться с Розой.

— Нет, нет. Делай, как сказал Том. — Ярко накрашенное лицо Розы напоминало клоунское. — Со мной ничего плохого не произойдет, правда.

— Попросить их о помощи?

— Они сами разберутся, что делать.

Эрнест с по-прежнему неуверенным видом ушел. За кулисами к тому времени уже столпились актеры и сценические рабочие. Барнаби с некоторым облегчением заметил, что его жена сбросила с себя жуткое оцепенение и теперь плакала на плече у дочери. Вернулся Колин, и старший инспектор попросил его принести коробку или хозяйственную сумку и что-нибудь, чем накрыть тело. Колин вытряхнул электрические провода из обувной коробки и подал ее Барнаби, который накрыл ею бритву, лежавшую рядом с правой рукой Эсслина. Нашлась какая-то занавеска, и Барнаби накрыл труп, обойдя еще вытекавшую наружу кровь. Она образовала большое пятно грушевидной формы, похожее на перевернутую карту Африки. Занавеска, разрисованная радугами, воздушными шарами и веселыми медвежатами, выглядела чудовищно неуместно. Барнаби снял с гвоздя ключ от мужской гримерной, спустился вниз (неотступно сопровождаемый Гарольдом), запер ее и вернул ключ Колину.

— По-моему, вы много на себя берете, — сказал Гарольд. На фоне напуганных и удрученных лиц его лицо выделялось живым негодованием.

— Для чего это все, Том? Все это… — сказал Колин и помахал ключом. — Конечно, произошло страшное событие, но ведь это несчастный случай…

— Вероятно, вы правы, — ответил Барнаби. — Но пока не сложится ясная картина, имеет смысл предпринять некоторые меры предосторожности.

— Должен сказать, я не понимаю зачем, — возразил Гарольд. — Устроили какую-то показуху. Раздаете распоряжения, бегаете туда-сюда, запираете входы и выходы. Кем вы, черт побери, себя возомнили?!

— Сейчас я собираюсь обратиться к зрителям, — продолжал Барнаби. — Объяснить, что происходит. Постараемся не задерживать их слишком долго.

— Ни к каким зрителям вы не обратитесь! — вскричал Гарольд. — Обращаться к зрителям могу только я. Это мой театр. Я здесь главный.

— Отнюдь нет, Гарольд, — холодно, каким-то чужим голосом ответил старший инспектор. — До дальнейших распоряжений главный здесь я.


Прошло полчаса. Прибыла полиция. Зрители сообщили свои фамилии и номера телефонов и, за исключением одного, разошлись по домам гораздо более взволнованными, чем пришли, — ведь в первый раз, как сказал один пожилой джентльмен, застегивая пальто, состоялась в своем роде премьера.

Одному из обеспокоенных родителей, ожидавших своих детей-старшеклассников снаружи, чтобы отвезти их по домам, разрешили войти в театр и присутствовать при допросе в женской гримерной, где подростков мягко расспрашивали о том, что они видели. Были записаны регистрационные номера автомобилей, припаркованных на стоянке и прилегающих улицах, а возле главного входа под проливным дождем поставили полицейского. Другой полицейский сидел на сцене, на троне императора Иосифа, под цветастым балдахином.

В буфете Дирдре пыталась заставить своего отца выпить кофе. Когда опустили занавес, она сразу кинулась к нему, с ужасом увидев, как он таращит глаза и неистово машет руками. Его колени тряслись, и он переступал ногами, словно закусившая удила лошадь. Окружающие или не обращали на него внимания, или глядели с сочувствием, или, как подростки, сидевшие с ним в одном ряду, истерически смеялись. Дирдре, по бледному лицу которой от жалости текли слезы, постепенно удалось более или менее успокоить его. Он дернулся и пролил кофе на диван. Дирдре ласково разговаривала с ним, пытаясь подбодрить, а он пристально смотрел ей через плечо. Наконец он издал глухой невнятный звук. Вдруг дверь отворилась и вошел молодой мужчина с рыжими волосами и энергичным лицом. На нем были спортивная куртка и брюки, покрытые безобразными темными пятнами.

— Вы мисс Тиббс? Старший инспектор хочет с вами поговорить.

— Извините, — сказала Дирдре. — Я не могу оставить своего отца одного.

— Это не обсуждается, мисс.

— Ладно.

Дирдре нерешительно поднялась. Она подумала, почему бы старшему инспектору не переговорить с ней в буфете, но быстро поняла, насколько это глупая идея. Ей меньше всего хотелось, чтобы при отце, который наконец-то немного успокоился, ей задавали вопросы, напоминающие о кровавой развязке спектакля.

— Может быть, вы с ним побудете?

— Простите, не могу. — Трой придержал дверь и успокаивающе добавил: — Ничего с ним не случится. Не волнуйтесь.

Дирдре почувствовала себя немного увереннее, когда вошла в женскую гримерную и поняла, что под старшим инспектором подразумевался Том. Она спросила, надолго ли он ее задержит, потому что она хочет поскорее отвести отца домой.

— Не дольше, чем необходимо, Дирдре. Но чем быстрее мы разберемся с этим происшествием, тем лучше. Уверен, вы всячески готовы нам помочь.

— Ну… конечно, готова, Том. Но я просто не понимаю, как могло случиться подобное. На репетициях все получалось безупречно.

— Когда вы проверяли реквизит?

— Перед самым началом. Примерно в двадцать минут восьмого.

— И лезвие было заклеено?

— Конечно. Иначе я бы… — она замолчала и вытаращила глаза. — О боже… вы хотите сказать… — в ее взгляде смешались ужас и недоверие. — Хотите сказать…

— Что, по-вашему, произошло?

— Ну… наверное, лента оказалась слишком тонкой. Или порвалась.

— Боюсь, нет. Ее полностью отклеили.

Дирдре вновь произнесла: «О боже» — и закрыла лицо руками. Спустя некоторое время она подняла глаза и сказала:

— Кто мог совершить такое страшное дело?

Барнаби мгновение подождал и спросил:

— Где находился поднос, на котором лежала бритва?

— На реквизиторском столе. С самого дальнего краю. Ведь его выносят на сцену только один раз. В самом конце.

— За кулисами обычно довольно темно?

— Да. Конечно, какой-то свет проникал со сцены. А при мне была лампа. Чтобы видеть текст пьесы и знать, когда подавать сигналы на смену освещения. Не то чтобы в этом возникла необходимость. Тим все сделал по-своему. Он уже много лет грозился, но никто не думал, что он когда-нибудь осмелится.

— Вы видели, чтобы кто-нибудь в течение спектакля трогал поднос или вертелся возле реквизиторского стола?

Дирдре помотала головой.

— Или чтобы к столу подходил кто-нибудь посторонний?

— Нет. Но тогда у меня были другие заботы, Том. В «Амадее» почти тридцать сцен. У нас нет ни секунды на посторонние размышления. Конечно, к столу подходила Китти. И Николас. Он сидел там какое-то время после своего последнего выхода.

— Расскажите сначала о Китти.

— Ну… вы наверняка видели, что произошло во втором действии. Не знаю, как это смотрелось из зала…

— Просто кошмарно.

— Я хотела остановить спектакль, но Колин не согласился. Когда Китти вышла за кулисы, она едва стояла на ногах. Я посадила ее у стола. — Заметив, что Барнаби насторожился, Дирдре поспешно добавила: — Но она просидела недолго. Я спустилась в гримерную принести ей воды и аспирин…

— И надолго вы отлучились?

— На несколько минут. Сначала я не могла найти аспирин… Потом не могла открутить крышку… Потом мне пришлось сполоснуть кружку. Потом я запаниковала. Можете вообразить? — Барнаби кивнул, вообразив все это очень живо. — Когда я вернулась, Китти у стола не было, и я нашла ее в туалете.

— Как она отреагировала на случившееся?

— Она страшно разозлилась. Была в бешенстве. Она… ну, она много ругалась. Потом сказала: «Если он меня еще хоть пальцем тронет…» — Дирдре замялась. Она посмотрела по сторонам, на расставленные повсюду флакончики, жестянки и пышные букеты, а также открытку с надписью: «Удачи!» и изображением черного кота, который явно не исполнил своего предназначения. — Извините, Том… Не помню, что она сказала после этого.

— Дирдре!

Дирдре обвела взглядом банки с кофе, сахарозаменителем и сухим молоком.

— Посмотрите на меня.

Она взглянула на него с робостью и мольбой.

— Мы ведь расследуем не какой-нибудь розыгрыш.

— Нет, конечно…

— Ну так что сказала миссис Кармайкл?

Дирдре проглотила комок в горле и сделала глубокий вдох.

— «Если он меня еще хоть пальцем тронет…» — окончание фразы она невнятно прошептала.

— Говорите громче.

— «…я его убью». Но она не собиралась этого делать. — Дирдре подалась вперед. — Я знаю, не собиралась. Ведь люди постоянно такое говорят, правда? Матери говорят такое детям прямо на улице. То и дело слышишь. Но это ничего не значит, Том. И ведь она беспокоилась из-за ребенка. Она сильно ушиблась об арку просцениума.

— Куда она направилась, когда вышла из туалета?

— Обратно за кулисы. Джойси принесла ее набрюшник. Я пошла следом. Уверена, она больше не подходила к столу.

— У вас есть предположения, почему Эсслин так себя вел?

— Нет, я этого совершенно не понимаю. До антракта все было хорошо.

— Вы не слышали никаких сплетен?

— Сплетен? О чем?

— Возможно, о любовнике?

— Как можно, что вы? Ведь Китти беременна.

«Ну и народ», — подумал сержант Трой, кладя ручку на блокнот, который он позаимствовал у полицейского, дежурившего у входа. Сначала этот безумный старикан, теперь его плоскогрудая дочь, которая думает, что если женщина залетела, то на ней появляется вывеска: «Посторонним вход запрещен». А ведь на самом деле только в такую пору женщина может вести самый что ни на есть свободный образ жизни, не опасаясь, что впоследствии ей придется расплачиваться по счетам. Он прикрыл губы тыльной стороной ладони, чтобы скрыть невольную усмешку.

— Теперь, когда вы знаете, что ленту кто-то нарочно отклеил, есть ли у вас соображения, каким образом это могло произойти?

По лицу Дирдре было заметно, что она предпринимает неимоверные усилия, чтобы сосредоточиться.

— Не торопитесь, — сказал Барнаби.

— Ума не приложу, Том. Это рискованно… ведь бритва такая острая.

Внезапно ей представились быстрые и проворные пальцы Дэвида, наклеивающие пленку на лезвие.

— Что такое?

— Ничего. — Прежде чем он успел повторить свой вопрос, Дирдре принялась импровизировать: — Я хотела сказать, отклеивать ленту в темноте было бы слишком опасно. И хотя до того, как подняли занавес, за кулисами и на сцене горел свет, сделать это все равно было бы невозможно, потому что могли заметить.

— Кто пришел в театр сразу после вас?

— Колин и Дэвид.

— Вы сказали им, что всё проверили?

— Сказала Колину.

— Но если они были вместе, получается, вы сказали им обоим?

Дирдре перевела взгляд на сухое молоко.

— Вы помните, кто пришел следующим?

— Признаться, нет. Пришли одновременно человек пять. Роза и Эверарды… и Борис. Все мои помощники явились к половине восьмого.

— Кто-нибудь спросил, провели ли вы проверку?

Барнаби понимал, что этот вопрос довольно бесполезен. Человек, который что-то сотворил с бритвой, в последнюю очередь захочет привлекать к себе внимание. Но он чувствовал, что этот вопрос задать все-таки необходимо.

Дирдре помотала головой.

— Вы отлучались со своего места?

— Да. Я спустилась в гримерные и объявила, что до начала остается пятнадцать минут. Потом привела из буфета своих помощников и сходила встретить отца. Это было уже после восьми. Он опоздал.

Вспомнив об отце, она приподнялась и сказала:

— Теперь все, Том? Он ведь ждет…

— Один момент. — Дирдре неохотно села. — Вам нравился Эсслин, Дирдре?

Она задумалась в нерешительности, потом ответила:

— Нет.

— У вас есть предположения, кто мог это сделать?

На сей раз она ответила сразу:

— Нет, Том. Честно говоря, я думаю, что он никому особо не нравился, но не убивать же из-за этого. Верно?

В ее вопросе прозвучала отчаянная мольба, как будто Дирдре надеялась услышать, что полиция ошиблась и истолковала произошедшее неверно, а лента отклеилась сама собой. Но Барнаби так и не успел произнести неутешительного ответа. В дверь постучали, и полицейский, находившийся при теле, просунул голову в гримерную и сказал:

— Прибыл доктор Буллард.


Тем временем за соседней дверью, на складе декораций, актеры понемногу начали оправляться от потрясения. Естественно, у одних это получалось быстрее, чем у других. Но приглушенный шепот, печальные взоры и значительные покачивания головой остались позади. Пришла очередь высказываться о произошедшем, хотя и с осторожностью, из уважения к Китти и ее горю.

Не сказать, чтобы оно сильно выражалось. Китти сидела на верстаке, вызывающе глядела на Розу и раздраженно постукивала ногой. Бывшая миссис Кармайкл, разинув рот, непрерывно рыдала. Ее макияж теперь напоминал тёрнеровский закат288. «Можно подумать, — шепнул Клайв Дональду, — будто овдовела она, а не Китти». Эрнест, который уже сто лет назад мог пойти домой, остался при ней. Джойс, чьи окровавленные одежды вместе с испорченным платьем Калли были спрятаны за ширмой, сидела, держась за руку дочери и накинув мужнино пальто. Калли завернулась в кусок марли длиной в несколько ярдов, который нашла в корзине. Николас, не сводивший с нее глаз, подумал, что она похожа на воплощение Нефертити.

Всех присутствующих оперативно обыскали, и хотя прошло это быстро и без малейшего пристрастия, как досмотр в аэропорту, Гарольд страшно разобиделся и пригрозил, что напишет жалобу в парламент.

— Если у человека хватило глупости перерезать себе горло, — возмущенно воскликнул он, — я не понимаю, чего хочет полиция, подвергая моих людей такой унизительной процедуре?

Никто из его людей не возразил против обыска, но все они также сомневались в необходимости подобных мер.

— Совершенно не понимаю, — сказал Билл Ласт, бывший Ван Свитен, — зачем было запирать мужскую гримерную. У меня там ключи от машины. И бумажник. И все остальное.

— Точно, — подхватил заядлый курильщик Борис, у которого все сигареты остались в гримерной.

— Не понимаю, зачем им вообще нас допрашивать, — посетовал Клайв Эверард. — Ведь не мы ответственные за проверку реквизита. Во всем виновата Дирдре. Она просто зачем-то отклеила ленту. А назад приклеить забыла.

— Обычное дело, — сказал его брат.

— Никакое не обычное, — со злостью возразил Дэвид Смай. — Дирдре очень толковая.

— Правильно, — вмешался Николас.

Китти, видевшая, как Дирдре уводил Трой, сказала:

— Она там у них уже черт знает сколько времени. По-моему, это подозрительно.

— Нехорошо такое говорить, — возразил Эйвери. — Ну правда. По-моему, превратности судьбы должны пробуждать наши лучшие качества.

— Невозможно пробудить то, чего нет, — сказал кто-то из Эверардов.

— Сволочь какая, — сказала Китти.

Но всем им, за исключением одного, пришла в голову одинаковая мысль. Было бы хорошо, если окажется, что Дирдре допустила оплошность. И проблема разрешится. К тому же не самым неприятным образом. А вполне достойно и прилично. Тогда всем можно будет переодеться и разойтись по домам.

Но надеяться на это не приходилось. Весь кипя от уязвленной гордости, на склад декораций ворвался Гарольд, не пожелавший покоряться принудительному заточению.

— Я только что поговорил с тем недоумком, который караулит в фойе. Спросил, из-за чего с нами обращаются в такой тиранической манере и зачем перегородили половину моего театра, но он не ответил ничего вразумительного. Пробормотал, что в подобных случаях нужно охранять сцену, а когда я поинтересовался: «В каких таких подобных случаях?», он сказал, что мне следует обратиться к старшему инспектору. «Проще сказать, чем сделать, дружище», — ответил я. Том сейчас на сцене, — продолжал он, осуждающе глядя на жену старшего инспектора, — в компании какого-то незнакомца, который кромсает на куски — кромсает на куски великолепный камзол из синей парчи. Вдобавок еще и Джойс перепачкала свой костюм, так что можно представить, какими будут мои убытки.

— Таков театральный бизнес, — сказал Тим. — Начать спектакль Моцартом, закончить «Гибелью богов».

— А когда я спросил Тома, что он вообще творит, он велел мне не мешать и идти ждать вместе с остальными. И какой-то мерзкий рыжий парень чуть ли не насильно отвел меня сюда. Чего я терпеть не могу, так это бесцеремонности.

Гарольд обвел взглядом окружающие его недоуменные лица, одно из которых просто поражало буйным изобилием красочных оттенков.

— Что с Розой? — спросил Гарольд.


Наверху Джордж Буллард склонился над телом, и Барнаби наблюдал за ним — что, впрочем, доводилось ему делать неоднократно, гораздо чаще, чем хотелось бы.

— Ну что ж… Причина смерти довольно очевидна. К патологоанатому не ходи.

— Это точно.

— Но случай из ряда вон выходящий. Перерезать себе горло на глазах у публики. Конечно, актеры любят выставлять себя напоказ, но ведь всему есть границы. По крайней мере, насчет времени смерти сомнений нет. Он был пьян или под воздействием наркотиков?

— Нет, насколько мне известно.

— Ладно, вскрытие покажет. — Доктор поднялся, отряхнул колени и закрыл чемоданчик. — Можешь его забирать.

— С криминалистами проблема. Дэвидсон на своем масонском собрании. Фентон отдыхает на Сейшелах…

— Вот как? — Буллард вопросительно взглянул на Барнаби. — Стало быть, это не так просто, как кажется? Удачи тебе.

— Погоди, Джордж, не мог бы ты взглянуть на мистера Тиббса? Это отец девушки, которую я только что допрашивал. Сидит наверху, в буфете.

— А что с ним?

— У него душевное расстройство. Боюсь, то, что произошло сегодня вечером, может… ну… окончательно его подкосить. Он выглядел совершенно ошалевшим.

— Я, конечно, взгляну, Том, но у меня при себе нет ничего, что бы ему дать. Лучше свяжись с его лечащим врачом. Боже! Это еще что?

Раздался страшный вопль. Чудовищный, душераздирающий вопль, исполненный отчаяния и горя. Потом послышались стремительные шаги, и через открытую дверь они увидели Дирдре, которая пронеслась мимо них по направлению к фойе.

На улице по-прежнему шел дождь. Леденящие иглы дождя пронизывали даже самую толстую ткань, не говоря уже о легкой летней рубашке и хлопковых брюках. (Свой льняной пиджак он забыл взять.) Дирдре вслепую, с перекинутым через руку пиджаком, выскочила на улицу и натолкнулась на молодого полицейского в плаще и шлеме, который промок до нитки, выполняя свой долг. Он удержал ее за руку.

— Извините. Никому нельзя выходить…

— Том меня отпустил — то есть старший инспектор. Вы не видели старика? — Несколько человек, угрюмо сгрудившихся напротив под яркими зонтиками, заметно оживились. — У него седые волосы… Пожалуйста… — Она безумно вцепилась в полицейского, и слезы на ее щеках смешались с дождем. — Он больной.

— Несколько минут назад он проскользнул мимо меня и убежал. Никакой верхней одежды на нем не было.

— О боже…

— Он направился по Кэррадайн-роуд. Подождите, я свяжусь…

Но его слова растворились в вечернем воздухе, потому что Дирдре бросилась бежать. Мгновение спустя полицейский увидел, как она, уже насквозь промокшая, пересекла блестящую мокрую автостоянку, и под светофором ее лицо казалось зеленоватым. Потом она скрылась из виду.


Следующей допрашивали Розу. Эрнест проводил ее до самого входа в гримерную, и она уселась напротив Барнаби, трепеща от волнения.

— Спрашивайте у меня все что угодно, Том! — мужественно воскликнула она, но ее голос переполняла печаль. — Все что угодно!

— Спасибо, — сказал старший инспектор, который именно этим и собирался заняться. — Кто, по-вашему, мог желать зла вашему бывшему супругу?

— Никто, — тотчас же ответила Роза. Но взгляд, последовавший за этим, намекал собеседнику, что он перешел к сути дела чересчур быстро и нетактично. — Эсслина все любили.

Барнаби вскинул свои косматые брови. Его глаза насмешливо блеснули. Старший инспектор явно понимал, что такое заявление она сделала из лучших побуждений, но теперь, когда она это сказала, можно перейти к делу. И, пожалуй, даже приблизиться к правде.

— То есть, — продолжала Роза, поняв, чего от нее ожидают, — в целом. Конечно, он был совершенно несчастен.

— Вот как?

— Все дело в Китти. — Она многозначительно взглянула на старшего инспектора, как бы намекая на виновность Китти. — Mariage de convenance289 ни к чему хорошему не приводит, правда ведь? Конечно, как только она его окончательно заарканила, то сразу завела любовника.

— И кто он?

— Не мне об этом говорить.

— Понимаю.

— Дэвид Смай.

— Надо же.

— Может быть, это просто слухи.

— Но ребенок от Эсслина?

— Все мы так полагали, — в этом глаголе прозвучало явное порицание. — Бедный малыш.

Барнаби, придав голосу нарочитую суровость, перевел разговор на другую тему:

— Что вы чувствовали, Роза? После развода.

Все ее позерство мигом исчезло. Из-под крикливой маски проступило ее настоящее лицо. Она выглядела загнанной в угол. И постаревшей.

— Том… я… не понимаю… причем здесь это.

Она глубоко вздохнула, с видимым усилием сохраняя самообладание.

— Для общей картины.

— Картины чего?

— Никогда не знаешь, что окажется полезным.

Роза смутилась, и ее перья задрожали. Барнаби понимал, насколько затруднительно ее положение. И в таком положении окажется каждый, кого он будет допрашивать. Впервые в жизни он хорошо знает всех людей, связанных с расследованием (в том, что расследование будет начато, он не сомневался), а его жене история их прошлых и нынешних взаимоотношений известна еще лучше. А значит, все обычные увертки и хитрости, всякая ложь с целью кого-нибудь обелить или очернить, любые недомолвки или сознательные попытки ввести его в заблуждение окажутся бессмысленными. У Барнаби есть преимущество. Единственный раз в жизни.

— Честно говоря, Том…

Роза остановилась и приложила ярко-красный ноготь к носу, как будто проверяя, не удлинился ли он.

— Да? — сказал Барнаби, выступающий в роли Джепетто290.

— Сначала я злилась. Очень злилась. Думала, что он совершил страшную ошибку. Но, когда вынесли постановление о разводе, я изменилась. Я поняла, что… впервые за долгие годы… я свободна. — Она широко раскинула руки, чуть не задев цветы, принесенные Гарольдом. Ее взгляд устремился куда-то за горизонт, словно у мореплавателя. — Свободна!

— Однако вы быстро вышли замуж опять.

— А… — взгляд Розы вернулся из заоблачных далей и застенчиво уткнулся в пол. — Любовь побеждает все.

«Снова мы вернулись в страну фантазий», — подумал Барнаби. Но пусть. Сейчас можно. Фантазии порой бывают красноречивы.

— Ладно, Том, я не знаю, кто хотел убить Эсслина, но еще до того, как началась последняя сцена, Николас пришел ко мне сюда со здоровенной занозой в большом пальце и сказал, что Эсслин пытался его убить!

Это драматическое заявление Барнаби воспринял с раздражающим спокойствием.

— Под столом, — продолжала Роза, — во время сцены сочинения Реквиема. А до этого изувечил Николасу руку.

— Ага, — сказал Барнаби. И, к ее пущей досаде, добавил: — Если можно, вернемся к бритве. Вы видели, чтобы кто-нибудь ее трогал или брал в руки поднос?

— Нет. И я расскажу почему, — она торжественно взглянула на собеседников. — Когда я играю роль… когда я нахожусь в состоянии такой сосредоточенности, которой обязаны достигать мы, актеры, чтобы спектакль удался, — тогда я не вижу ничего.

— Даже когда у вас немая роль? — с непроницаемым видом спросил Барнаби.

— Особенно тогда. Когда в роли нет слов, лишь актерская игра помогает выразить нужную эмоцию.

— Понимаю, — важно кивнул старший инспектор.

Трой, на которого ее слова не произвели никакого впечатления, записал в блокноте: «У реквизиторского стола ничего подозрительного не заметила».

— Во сколько вы пришли в театр, Роза?

— В половине восьмого. Я направилась прямо в гримерную и не покидала ее до моего первого выхода. Минут на десять в первом действии.

Барнаби еще раз кивнул, замолчал и принялся рассеянно барабанить пальцами по подлокотнику кресла. Спустя несколько мгновений Роза беспокойно заерзала. Трой, давно знакомый с приемами своего начальника, просто выжидал.

— Роза, — инспектор напряженно подался вперед, — я убежден, что во время развода вы отнюдь не радовались свободе и не желали Эсслину счастья во втором браке, а пытались всеми силами его удержать и ненавидели за то, что он вас оставил.

Роза вскрикнула и прикрыла пальцами свои нелепо накрашенные губы. Ее руки затряслись, а на лбу выступил пот. Барнаби откинулся на спинку стула и наблюдал, как теперь, когда правда открылась, актерство улетучивается, и вместо него остаются, как ни странно, нерешительность и детское смущение.

— Вы правы… — сказала она почти что с облегчением. Потом помолчала и снова заговорила, то и дело прерываясь. Как будто нащупывая дорогу. — Я думала, что ненависть понемногу угаснет… особенно когда я снова вышла замуж. Ведь Эрнест такой хороший. Но она не прекращалась… снедала меня… ведь я хотела ребенка. Он это знал… и отказал мне. Разубедил меня. А потом сделал ребенка Китти. — Она достала платок и вытерла лицо. — Но странное дело, Том, — и это правда, чистая правда — вся моя ненависть внезапно ушла. Разве это не удивительно? Как будто кто-то вытащил пробку, и вся ненависть вытекла. Невероятно, да? То, что отравляло жизнь, просто исчезло. Как по волшебству.

«Что бы Роза сейчас ни говорила, у нее был веский мотив для преступления», — подумал Барнаби, а потом разрешил ей идти. На мгновение она задержалась в дверях и, несмотря на несуразное цветастое платье и размалеванное лицо, вдруг показалась ему не такой уж смешной. Она как будто обдумывала заключительную фразу, вероятно, с намерением смягчить впечатление от своей недавней откровенности. И наконец, неожиданно для самой себя, сказала:

— Мы с ним вместе пережили молодость.

Следующим старший инспектор допросил Бориса, который постоянно ерзал и трясся, пока Трой, из чистого сострадания, не предложил ему сигарету. Борис утверждал, что за весь спектакль не видел, чтобы кто-нибудь трогал бритву, и не мог представить, для чего кому-то понадобилось убивать Эсслина. Все остальные исполнители второстепенных ролей говорили то же самое. Когда они выходили со склада декораций, вслед каждому из них раздавался гневный вопль Гарольда, протестовавшего против столь возмутительного несоблюдения законов старшинства.

Наконец прибыл сотрудник оперативного отдела, а сразу за ним — Колин Дэвидсон, вынужденный раньше времени покинуть свое масонское празднество. После короткого совещания они приступили к своим обязанностям и для начала обыскали мужскую гримерную, после чего все смогли в нее зайти. Калли забрала мать домой, Эсслина отправили в окружной морг, а Барнаби вызвал Эверардов.

Клайв и Дональд вошли с надменным видом, источая Schadenfreude291, и глаза у них светились от предвкушения. Они были еще в гриме, и их раскрашенные мелкими мазками лица имели своеобразный розовато-желтый цвет, как у старинных корсетов. Барнаби решил допросить обоих одновременно, зная об их привычке подначивать друг друга на беззастенчивые откровения. Братья долго устраивались на стульях, охорашиваясь и квохча, словно парочка казуаров. Потом устремили пронзительные взгляды на сержанта Троя и его блокнот, и тот отважно, хотя и с некоторым беспокойством уставился на них в ответ.

Сержанту нравилось, чтобы мужчины выглядели как мужчины, а женщины — как женщины. Но этим двоим он не мог подобрать определения. Он всегда хвастался своим умением за милю распознать гомика, но эта странная парочка привела его в недоумение. Он решил, что их скорее всего в раннем возрасте кастрировали. Удовлетворившись таким объяснением, Трой услышал, как Барнаби спрашивает, нет ли у них предположений, кто мог желать зла покойнику, и перелистнул страницу блокнота.

— Честно говоря, Том, — сказал Клайв Эверард, тяжело вдохнув, — быстрее будет перечислить, кто не желал ему зла. Не думаю, чтобы в труппе нашелся хоть один человек, который не затаил обиду на Эсслина.

— Нельзя ли поконкретнее?

— Ну, если вы хотите поконкретнее… — Они обменялись ехидными взглядами. — Почему бы не начать с Дирдре? Он рассказывал в гримерной чудесную историю…

— Просто уморительную…

— Об ее отце…

— Смех, да и только…

— И вдруг вошла она. Наверняка она услышала, как Эсслин назвал ее папашу старым маразматиком…

— А он такой и есть…

— Но, думаете, она это признает? Нет, он у нее рассеянный… невнимательный… плохо себя чувствует…

— Плохо себя чувствует, — проквохтал Дональд. — Разве не логично предположить, что она хотела расквитаться? А у кого еще была лучшая для этого возможность?

— Это случилось, когда она пришла объявить, что до начала остается пятнадцать минут? — спросил Барнаби, припомнив, какой огорченной выглядела Дирдре, когда он проходил за кулисами.

— Именно. Хотите послушать ту историю? — вежливо осведомился Клайв.

— Нет, — сказал Барнаби. — Кто еще?

Видя, как они со смаком перебирают различные варианты, он спросил:

— Как насчет Николаса?

— А, вы пронюхали об этом маленьком конфузе? Ну… просто Эсслин узнал, что его кошечка завела роман.

— И я боюсь, — покаянно пробормотал Дональд, глядя на сержанта Троя, — что это скорее наша вина.

— Но мы и не думали, что он так отреагирует.

— Боже упаси.

— Я хочу сказать, его самомнение вошло в пословицу.

— Бесспорно.

— Ну и с кем, — поинтересовался старший инспектор, — она якобы завела роман?

— Мы слышали от Розы, которая узнала от Бориса, который узнал от Эйвери, который узнал от Николаса, что это был Дэвид Смай.

— А Николас откуда узнал?

— Да он сам их видел! — воскликнул Дональд. — Как они резвились у Тима в осветительной ложе.

Барнаби это показалось довольно странным. Он бы никогда не подумал, что Китти, за чьей миловидной внешностью, несомненно, скрывается своекорыстная и двуличная натура, может увлечься флегматичным Дэвидом. Впрочем, если ей хотелось разнообразия, никто не мог более разительно отличаться от Эсслина.

— А поскольку он был нашим другом, — сказал Дональд елейным голосом, — мы сочли своим долгом поставить его в известность.

— И обо всем ему рассказали.

— Посередине спектакля?

— Ну знаете, он ведь такой опытный профессионал… был. Его ничто не могло вывести из равновесия. — Не было нужды спрашивать, откуда Барнаби известно, когда именно они сообщили Эсслину неприятную новость. Второе действие говорило само за себя. — Вернее, мы так думали.

— Но, боже мой, чем это обернулось!

— Видите ли, мы не приняли во внимание его эго. Он как Гарольд. Считает себя принцем… или даже королем. А Китти принадлежала ему. Больше никому не дозволялось прикасаться…

— Наносить оскорбление его величеству.

— Он побледнел, да, Клайв?

— Полностью побледнел.

— А его глаза сверкнули. Поистине устрашающее зрелище. Мы почувствовали себя вестниками из древнегреческой трагедии.

— Когда приносишь дурные вести, а тебя уводят и наматывают твои кишки на вертел.

— Он схватил меня за руку — смотрите, у меня до сих пор остались отметины… — Дональд закатал рукав. — И спросил: «Кто?»

— Всего одно слово: «Кто?»

— Я посмотрел ему в лицо, потом на свою руку и решил: от меня он ничего не узнает.

— Дружба дружбой, как говорится…

— Конечно, — сказал Барнаби, подавляя тошноту и ободряюще улыбаясь. — Стало быть?..

— Стало быть, я сказал, — продолжал Дональд, — что лучше спросить Николаса. И не успел я договорить…

— Ни один из нас не успел договорить…

— Он в ярости ринулся прочь. И я не успел добавить: «Только он знает».

— А когда мы вернулись в гримерную, то поняли, что Эсслин ухватился не за тот конец и подумал, будто Нико и есть любовник его жены!

— И вы не попытались объяснить ему, что он ошибся?

— Кругом было полно народу, Том, — голос Клайва прозвучал укоризненно, даже возмущенно. — Не могли же мы говорить при всех.

Даже Трой, столь бесстрастно исполнявший роль подручного, что допрашиваемые иногда думали, не впал ли он в спячку, едва подавил изумленный смешок при таком поразительном образчике лицемерия. Эверарды повернулись и внимательно его оглядели. Клайв сказал:

— Он ведь этого не записал, да?


Дирдре бежала все дальше и дальше. Ей казалось, что бежит она уже несколько часов. Ее ноги болели, а яростный ветер то и дело швырял ей на лицо мокрые пряди волос. По боли в горле и заложенному носу она чувствовала, что плачет, но по ее щекам лилось столько воды, что сказать наверняка было нельзя. Промокший насквозь отцовский пиджак, который она по-прежнему прижимала к груди, казался ей тяжелым, будто свинец. Она в сотый раз смахнула волосы с лица и приостановилась под навесом у аптеки Мак-Эндрюса. Ее сердце неистово застучало, и она попыталась сделать несколько долгих, глубоких вдохов, чтобы его успокоить.

Она стояла между двумя витринами. Слева от нее громоздились груды одноразовых подгузников и сосок-пустышек «Томми Типпи». Справа от нее были выставлены оплетенные бутыли, банки с виноградным концентратом и катушки лимонно-желтых пластиковых трубок, похожих на внутренности робота. («Сам себе винодел!»)

Дирдре возвела глаза к темному грозовому небу, которое было нежно-анемоновым, когда она выходила из дома. Звезды, в своем движении нимало не озабоченные благополучием рода человеческого, сегодня показались ей особенно равнодушными. Из-за ручейков, стекавших по очкам Дирдре, звезды то там то тут выглядели размытыми, а потом становились похожими на длинные сверкающие копья.

Она обежала всю округу. Начав с Хай-стрит, она продвигалась вперед кругами, которые становились все шире. Заглянула во все магазины, побывала в «Аделаиде» и «Веселом кавалере», хотя в пивной встретить отца было наименее вероятно. В обоих заведениях ее внезапный приход и стремительный уход сопровождался взрывами хохота. Дирдре металась из стороны в сторону, одержимая мыслью, что просто не заметила его. Она представляла себе отца, старого, замерзшего, промокшего насквозь, всего на квартал впереди нее, или на сто ярдов позади, или на параллельной улице, загороженного каким-нибудь зданием или темным силуэтом деревьев.

Она дважды возвращалась домой, каждый раз тщательно осматривая все комнаты и даже садовый сарай. Во второй раз, глядя на тлеющие в кухонном камине угольки, Дирдре едва не поддалась искушению снять мокрую одежду, приготовить чаю и просто немного посидеть у огня. Но спустя несколько минут вновь ринулась на улицу; она боялась, что никогда не найдет отца, однако любовь и отчаяние заставляли ее продолжать поиски.

И вот Дирдре стояла, прижав руку к бешено стучащему сердцу, а в лицо ей впивались стрелы дождя, не дававшие сделать и шагу. Она не знала, куда теперь направиться. Перед ней вставали мучительные картины, как отец лежит где-нибудь в канаве. Или сидит, скрючившись, у какой-нибудь стены. Неважно, что она осмотрела все канавы и все стены и, если бы он был там, давно бы его обнаружила. Когда дома она увидела пустующее кресло, способность рационально мыслить покинула ее, уступив место слепой панике.

Сейчас она стояла, прижавшись лицом к холодному стеклу и заглядывая в витрину винного магазина. Неизвестно почему, но если случается какое-либо бедствие — личное или общенациональное, — то всё, чем мы в данный момент занимались (каким бы ни было это привычным и безобидным), приобретает особую, ужасающую значительность. И поэтому Дирдре до конца своих дней больше не сможет видеть заголовки статей про изготовление домашнего вина и строки, подобные этой — «Белое вино из долины Луары», чтобы ее тотчас же не захлестнул безотчетный страх.

Она еще раз обратила лицо к жестоким созвездиям. «Где-то там Бог», — подумала Дирдре. Бог, который видит все. Который знает, где теперь ее отец. Который мог бы ее направить, если бы захотел. Она сцепила пальцы и взмолилась, сбивчиво произнося полузабытые с детства фразы: «Милый Боженька… во дни и в нощи… огради меня от всякого зла…» Ее закоченевшие руки простерлись в неотступной мольбе, а просящий взгляд устремился ввысь.

Дождь прекратился, но больше ничего не изменилось. Во всяком случае, бескрайнее море переливчатых звезд выглядело еще более далеким, а молочное сияние луны — еще более нечеловечески ярким. Струйка воды, бежавшая по стеклу очков, потекла вбок; сверкающее копье превратилось в кривую ухмылку.

Девушка вспомнила многолетнее религиозное рвение своего отца. Его бесхитростную уверенность, что Господь его любит. Что Дух Божий всегда надзирает за ним и оберегает от любого зла. По ее жилам медленно начал разливаться гнев, растапливая замерзшую кровь, отогревая замерзшие пальцы. Такова награда за его веру в Бога? Впавшему в безумие, оставленному и заброшенному блуждать среди завываний ветра, под дождем, словно несчастному бесприютному привидению?

Когда Дирдре с возрастающим озлоблением вглядывалась в равнодушное небесное пространство, в ее разум проникла чудовищная, кощунственная мысль. Что, если там ничего нет? Никакого Бога. Никакого архангела Гавриила с золотистыми стопами и спасительными крыльями в двенадцать футов. Она потрясла головой (пряди волос разметались в разные стороны), пытаясь изгнать нечестивое сомнение, но безуспешно. Оно застряло у нее в душе, словно отравленный дротик, источая яд разочарования и неверия. Дирдре захлестнула волна тоски. Движимая обидою на Бога, она уже не была уверена в Его существовании. Она вышла из своего укрытия на мокрый тротуар и погрозила небу кулаком.

— Ты! — вскричала она. — Ты должен был о нем позаботиться!

Патруль, вызванный полицейским, дежурившим возле театра Лэтимера, умудрился несколько раз разминуться с Дирдре. Наконец Одри Брирли кивнула своей напарнице и сказала:

— Тормози…

Когда они вышли из машины, Дирдре перестала кричать и просто стояла с печальной покорностью, ожидая их приближения. Они мягко убедили ее сесть в машину и отвезли домой.


При виде Тима и Эйвери Трой демонстративно отодвинул стул на несколько футов. Потом сел, оборонительно скрестив ноги, распространяя вокруг себя волны мужественности и стараясь вдыхать не слишком глубоко. Как будто воздух наполнился женственными флюидами, и если бы он сделал хоть один глубокий вдох, то из крепкого мужчины превратился бы в хихикающее женоподобное недоразумение.

Эйвери, почувствовав недружелюбное отношение, стал, как обычно, чересчур угодливым, даже пытался заискивать. Тим спокойно переставил стул таким образом, что оказался спиной к сержанту, и не обращал на него внимания на протяжении всего допроса. На первый вопрос Барнаби они ответили, что пришли в театр в половине восьмого, поднялись в буфет и выпили по стаканчику «Кондрие» в компании Николаса, который пил тоник. Потом слонялись возле гримерных, как выразился Тим, «расточая фальшивые любезности». Бритву они не трогали и не видели, чтобы кто-нибудь это делал. Без десяти восемь они вошли в осветительную ложу и остались в ней.

— В антракте вы, конечно, выходили?

— Вроде… нет… — ответил Эйвери.

— Даже чтобы выпить?

— У нас было свое вино. Тим не любит «Кенгуриную месть».

— Выходит, я тогда обознался?.. — вкрадчивым голосом спросил Барнаби.

— А! Я выбегал в туалет, — сказал Тим. — Когда буря миновала.

— Да. Освещение было роскошным.

— Наша лебединая песнь.

— Вы выходили в туалет для актеров, который за кулисами, или для зрителей? — спросил Барнаби.

— Для актеров. В зрительский была очередь.

— Как вы думаете, — продолжал Барнаби, — по какой причине кто-то желал зла Эсслину?

Эйвери задергался, словно птенец, который пытается оторваться от земли. К несчастью, он посмотрел на Троя и получил в ответ такой ядовитый и неприязненный взгляд, что ему понадобилось целых пять минут, чтобы прийти в себя. Он нервно затараторил:

— Эсслин был непростым человеком. Хотел, чтобы все с ним считались, и все с ним считались. Кроме Гарольда, конечно. Мне самому он очень нравился…

— Ради всего святого, Эйвери! — прервал его Тим. — Мы оба вне подозрений. Мы были в осветительной ложе. Не надо нести околесицу.

— Ой… — Эйвери явно смутился, потом с облегчением вздохнул. — Я об этом не подумал. Как говорится: «Уф», — он обтер лоб изумрудно-зеленым узорчатым платком. — Ладно, если уж на то пошло, то я не стану отрицать, что считал Эсслина полнейшим дерьмом. Как и все остальные.

Тим засмеялся и почувствовал у себя на пояснице взгляд Троя, острый словно клинок.

— Некоторые больше, чем остальные, верно? — спросил Барнаби.

— Ну… Людям часто не хватает смелости, чтобы это показывать.

— Или беспечности.

— Прошу прощения? — Эйвери выглядел озадаченным, но заинтересованным, словно щенок, который не совсем понимает, какой трюк должен выполнить, но попробовать готов.

— Он имеет в виду, — сухо проговорил Тим, — что такое дело надо планировать заранее.

Троя задело, как быстро Тим Янг уловил суть. Его собственные мыслительные процессы были гораздо медленнее, хотя ему нравилось думать, что в конце концов он всегда приходит к верному выводу. «Гомики — довольно неприятный народ, — повторил он про себя, постукивая ручкой по блокноту, — а уж умные гомики…»

— Вы бы не хотели высказать предположение, кто виноват?

— Конечно, нет, — сказал Тим.

— Эйвери?

— Ой… — Эйвери, как будто ему неожиданно предложили произнести речь, привстал на стуле, потом снова опустился. — Ну, я бы подумал на Китти. То есть ей навряд ли нравилось быть замужем за Эсслином. Он был в два с лишним раза старше ее, и примерно такой же веселый, как вечеринка у тонтон-макутов292. И разумеется, с появлением ребенка у них начались бы новые неприятности.

— Да? Почему?

— Эсслин был таким ревнивым. Он бы не потерпел, чтобы в центре внимания находился кто-нибудь другой, а ведь за детьми надо постоянно присматривать. По крайней мере, — добавил он, как показалось Барнаби, с легким сожалением, — насколько я понимаю.

— Вы знали, что она завела роман?

— Нам рассказал Николас, — Эйвери покраснел и довольно вызывающе взглянул на своего партнера. — Но я ее в этом не виню.

Больше ничего полезного ни тот, ни другой сообщить не могли, поэтому Барнаби их отпустил, а как только закрылась дверь, повернулся к сержанту и сказал:

— Ну, Трой? Есть идеи?

Трой понимал, что его мнения о гомосексуалистах сейчас никто не спрашивает. Во время прошлогоднего расследования в Бэджерс-Дрифте, когда им попался один особо мерзкий представитель этой породы, предложение Троя изолировать подобных типов от общества встретило весьма холодный прием. Его начальник бывает довольно странным. Порой он тверд как железо. Тверже многих крутых парней, которые думали, что им все нипочем, и теперь мотают срок. Но и у него есть свои слабости. Он не осуждает и не порицает то, что у всех вызывает презрение. «Вероятно, надо сделать поправку на возраст», — подумал Трой.

— Я полагаю, сэр, что их трудно в чем-либо заподозрить. Если, конечно, покойный не был голубым, из-за чего его бабенка и ходила на сторону. Но судя по тому, что я слышал, у него никогда не было недостатка в женщинах.

Барнаби кивнул:

— Да. Не думаю, что в его гетеросексуальности стоит сомневаться.

— А эти Эверарды — ну… просто двое мелких гадких прилипал.

— Кажется, таково общее мнение. Ладно, теперь допросим Николаса.

Сержант остановился на полпути к выходу.

— Что я скажу их так называемому режиссеру? Каждый раз, когда я приходил и вызывал кого-нибудь другого, он готов был из штанов выпрыгнуть.

— Скажите ему, — усмехнулся Барнаби, — скажите ему, что главные фигуры всегда вступают в игру последними.


Сотрудники оперативного отдела закончили работать за кулисами и принялись за сцену. Чтобы сэкономить время, Колина и Дэвида Смаев отпустили домой и велели явиться на следующее утро в отделение. Барнаби допрашивал Николаса.

Он всегда испытывал симпатию к этому пареньку и быстро понял, что Николасу нравится драматизм ситуации, хотя он этого и стыдится. «В отличие от других членов труппы, — подумал Барнаби, — которым тоже нравится происходящее, но стыда они и близко не ощущают». Убедившись, что Николасу ничего не известно о каких-либо манипуляциях с бритвой, старший инспектор спросил, есть ли у него предположения, из-за чего кто-то желал зла Эсслину.

— Вы ведь никогда не играли с ним на одной сцене, правда? — пошутил Николас с натянутой улыбкой. Он был весь красный от нервного напряжения и беспокойства.

— Советую держать при себе подобные остроумные замечания, — сказал Барнаби. — Сегодня здесь погиб человек.

— Да… конечно. Извините, Том. Это я на нервной почве… наверное, приступ паники.

— А что вызывает у вас панику?

— Ничего… ничего…

Старший инспектор молчал, устремив на Николаса бесстрастный взгляд. Потом переглянулся с сержантом Троем. В этом взгляде можно было прочесть все что угодно. Трепещущий от страха Николас почувствовал, что его позвоночник превращается в студень.

Барнаби не мог видеть, что случилось с ним на сцене под столом. Но если бы видел, то никогда бы не поверил, что нападение было совсем беспричинным. А кто бы поверил? И если у Эсслина явно был повод для нападения на Николаса, то почему у Николаса не могло быть повода для убийства Эсслина? Юноша лишь сейчас осознал, как глупо с его стороны было думать, будто Эсслин временно повредился в уме. Николас чувствовал, что этими вопросами сам себя повергает в полнейшее эмоциональное смятение, и при этом за ним неотступно следит взор василиска. (Неужели это старик Том?) Слава богу, никто больше не видит этого противостояния. Остается только не слишком хорохориться, и все будет хорошо.

— Что у вас с рукой?

— Которой рукой?

— Давайте взглянем. — Барнаби раздраженно хмыкнул. — Теперь другую, Николас.

Николас протянул руку. Барнаби молча ее осмотрел. Трой позволил себе негромко присвистнуть.

— Ужасно, — сказал старший инспектор. — Как это вас угораздило?

— Меня ужалили…

— Кто?

— Осы.

— За кулисами есть осиное гнездо? Вот так новость!

— Это случилось вчера.

— А! — Барнаби улыбнулся и кивнул, как будто счел это неправдоподобное объяснение, возлагавшее всю вину на насекомых, вполне удовлетворительным, а потом сказал: — Насколько я понимаю, это вы распустили слух о неверности Китти?

— Это не слух, — с горячностью возразил Николас. — Я знаю, что не следовало ничего говорить Эйвери, и очень сожалею, что это сделал, но это не слух. Я и правда видел ее в осветительной ложе с Дэвидом Смаем.

— Вы уверены?

— Да. В театре были только они двое.

— Кроме вас?

— Ну… разумеется…

— Получается, у нас есть только ваше свидетельство, как будто кто-то был с Китти.

— Навряд ли бы она могла так корчиться и извиваться наедине с собой.

— Но она бы могла быть наедине с вами.

— Со мной?

— А почему нет? По-моему, вы гораздо более подходящий претендент, чем Дэвид.

Николас выглядел скорее растерянным, нежели польщенным.

— С какой стати я бы стал разносить сплетни о себе самом? Это бессмысленно.

— Может быть, вы хотели, чтобы все это стало общим достоянием.

— Зачем мне это?

— Что у вас с рукой, Николас?

— Я уже рассказал.

— Какие осы? Сейчас ноябрь, а не середина июля. Что у вас с рукой?

— Я… не помню…

— Хорошо. Что у вас с большим пальцем?

— Заноза. — Николас с радостью ухватился за возможность ответить быстро и правдиво.

— Когда вы ее посадили?

— Сегодня.

— Как? — Взгляд Барнаби сделался таким сосредоточенным и проницательным, что Николас зажмурился.

— Я… э-э… я забыл…

— Николас!

Николас открыл глаза. Взгляд старшего инспектора смягчился. Том опять стал похож на самого себя. Николас, который сам не заметил, как задержал дыхание, с облегчением выдохнул; его позвоночник немного распрямился; плечи расслабились.

— Да, Том?

— Почему вы считаете, будто Эсслин пытался вас убить?

Николас охнул, будто ему прямо в лицо выплеснули ведро холодной воды. Он изо всех сил постарался сосредоточиться и сформулировать вразумительный ответ. Его мозг как будто развалился на множество калейдоскопических фрагментов. Все, что он мог сделать, — это оттянуть время.

— Что? — он попытался рассмеяться. Получился сдавленный крик. — С чего вы это взяли? — Роза. Конечно. Он забыл о Розе. Том опять выглядел непохожим на самого себя.

— Я просидел в этом кресле уже достаточно долго, Николас, — сказал он. — И я очень устал. Если вы будете морочить мне голову, отправитесь в тюрьму. Понятно?

Николас сглотнул.

— Да. Том.

— Хорошо. Тогда говорите правду.

— Ладно… моя рука… он изувечил ее своими перстнями. Повернул их камнями внутрь и крепко стиснул мне руку. Потом, ближе к концу спектакля, когда я залез под стол, он потянулся за мной. Его плащ заслонил от меня свет… я оказался в ловушке. Потом он попытался меня задушить. — Николас смущенно умолк. Барнаби подался вперед и внимательно оглядел его лилейно-белую шею. — Ну, на самом деле он до меня не дотронулся.

— Понятно, — сказал старший инспектор. — Он попытался вас задушить. Но на самом деле он до вас не дотронулся.

Николас притих. Как он мог передать чувства, которые испытал в те страшные минуты, когда, наполовину парализованный от страха, спасался от шакальего дыхания и костлявых пальцев Эсслина? Он принялся сбивчиво объяснять, как выпустил полторы страницы текста, чтобы Китти поскорее вышла.

— Вы и правда считаете, что только благодаря ее выходу он не успел до вас дотянуться?

— Да… тогда я так и считал.

— Но временно?

— Прошу прощения?

— Очевидно, если человек на что-то решился, а с первой попытки это не удалось, то он будет искать возможность повторить попытку.

— Об этом я не думал. Просто я чувствовал, что как только окажусь за кулисами, то буду в безопасности.

— Вы правда полагаете, что я этому поверю?

— Я знаю, что это звучит неправдоподобно, Том…

— Это звучит чертовски смехотворно! Гораздо вероятнее, что со сцены вы ушли напуганным и разозленным. Взяли бритву, ускользнули в туалет, отклеили ленту — и готово! Порешили его раньше, чем он порешит вас. Проблема решена.

— Это неправда.

— Превышение необходимой самообороны, — беспечно сказал Барнаби. — Отделаетесь тремя годами.

— Нет!

— Почему вы сразу направились к реквизиторскому столу?

— Я просто присел на секундочку. Меня всего трясло. А еще эта заноза. Боль была адская. Потом я спустился в мужскую гримерную.

Николас слышал, как слова проскакивают сквозь его стучащие зубы. Одно неубедительнее другого.

— Вас кто-нибудь видел?

— Не знаю… да… Роза…

— С какой стати Роза оказалась в мужской гримерной?

— Ни с какой. Я не мог найти пинцета, поэтому зашел в женскую.

— А в мужской кто был?

— Никого.

Барнаби цокнул языком.

— Но если бы я возился с бритвой, то после того как отклеил ленту, сразу бы вернулся назад, верно? Чтобы положить бритву на место, пока ее не хватились.

— Если бы я возился с бритвой, то придумал бы убедительную причину, зачем мне надо вниз, и постарался бы, чтобы кто-нибудь увидел, как я иду по своим законным делам.

— По-вашему, я нарочно загнал эту занозу себе в палец? Это было чертовски больно. — Николас дернул за грязный пластырь. — Хотите взглянуть?

Барнаби покачал головой и медленно поднялся на ноги.

— Сержант, вы не могли бы сделать чаю? Я умираю от жажды…

Николас некоторое время подождал и, убедившись, что Барнаби не собирается продолжать разговор, шатаясь, начал подниматься со стула.

— На этом все, Том?

— Пока да.

— Вы думаете, — на этих словах Николас чуть не поперхнулся, — мне следует обратиться к адвокату?

— У всякого человека должен быть адвокат, Николас, — сказал Барнаби с мягкой улыбкой. — Никогда не знаешь, когда понадобится к нему обратиться.

Примерно десять минут спустя, когда Николас надевал пальто, ему в голову пришла странная мысль. Барнаби не задал ему вопрос, который наверняка задал бы даже самый неопытный следователь. А старший инспектор, что подтверждали взбудораженные нервы Николаса, был очень опытным. Он не спросил Николаса, почему Эсслин хотел его убить. Для такого упущения должна быть причина. Юноша ни минуты не верил, что это могло произойти из-за беспечности или забывчивости старшего инспектора. Наверное, Барнаби уже знал ответ. «В таком случае, — подумал Николас, — ему известно гораздо больше моего». Он решил поглубже вникнуть в этот вопрос и направился обратно к женской гримерной.


Спустя довольно долгий срок, когда Дирдре наконец смогла с относительным спокойствием оглянуться на премьеру «Амадея» и страшные последствия, она дивилась, как много ей понадобилось времени, чтобы сообразить, где мистер Тиббс мог найти безопасность и заботу. В этом единственном месте он скорее всего и находился.

Центр дневного пребывания (Лорел-Лодж) располагался примерно в миле от главных улиц города. Каждый будний день два яично-желтых автобуса забирали стариков и инвалидов из дома и доставляли их в центр, а потом развозили обратно по домам. Поэтому мистер Тиббс знал дорогу. В сущности, она была несложной. Сначала по трассе В416 в сторону Слау, а потом свернуть на второстепенную дорогу в направлении Вудберн-Коммона. Все это расстояние можно пройти за час. Или быстрее, если бежать что есть силы, спасаясь от темных, беспричинных страхов.

Дирдре вспомнила о Центре, когда сидела на кухне, сгорбившись возле электрического камина, после того как сотрудница полиции убедила ее выпить горячего чаю и, по возможности, не волноваться. Теперь она снова оказалась на заднем сиденье патрульной машины, согретая горячим питьем, а главное — мыслью, что безнадежные и бесцельные блуждания позади, и теперь они направляются туда, где ее дожидается отец. Она постаралась держаться спокойно, зная, что ее настрой неизбежно повлияет на ситуацию, когда они встретятся.

Конечно, она не могла не волноваться. Что, если Центр закрыт и сторожа нет на месте, поэтому мистер Тиббс не смог туда войти? Это предположение грозило значительно поколебать душевное равновесие Дирдре. Ведь здание, спроектированное с таким мудрым расчетом, чтобы его обитатели получали как можно больше солнечного света, было почти полностью сделано из стекла. А что, если ее отец, в исступлении разыскивая миссис Кулидж (или Нэнси Бэнкс, которая всегда так о нем пеклась), поранил себя, колотя по толстой стеклянной стене или, того хуже, подобрал в саду камень и швырнул им в дверь? А затем попытался протиснуться между острыми краями пролома?

Дирдре заставила себя отогнать эти чудовищные образы. Но отделаться от них оказалось непросто, и, лишь когда машина подъехала к Лорел-Лодж и темное стеклянное сооружение безмятежно показалось перед ними, она испытала громадное облегчение.

Железные ворота были заперты, но войти это никому бы не помешало, потому что кирпичная стена, окружавшая территорию, была всего лишь метр высотой. Дождь прекратился, однако ветер завывал по-прежнему. Он был такой сильный, что, когда Дирдре крикнула: «Папа, ты где? Это Дирдре», ветер заглушил ее слова. Констебль Уотсон с фонариком руке проверил все двери и окна, крича: «Мистер Тиббс», как показалось Дирдре, чересчур приказным, даже угрожающим тоном. Он скрылся за боковой стеной здания и посветил фонариком сквозь пять прозрачных помещений: мастерскую, кухню, комнату отдыха, канцелярию и столовую. Потом вернулся и объявил: «Его нигде нет», а Дирдре, не расслышав, крикнула в ответ: «Да, да… он где-то здесь».

Она обвела рукой окружающий сад, и констебль посветил фонариком вслед ее движению. Луч света яркой дугой скользнул по газонам и кустарникам. Ярко-зеленые кипарисы, шумно колыхавшиеся, словно морские волны, проступили из темноты и скрылись, когда луч фонарика переместился дальше. Подготовленные к зиме цветочные клумбы напоминали пустые коричневые впадины, а лавровые кустарники поскрипывали от резких порывов ветра. (Дирдре всегда ненавидела лавры. Они такие неказистые и угрюмые, а их жесткие пятнистые листья навевают мысли о чуме.)

Она схватила Уотсона за руку, выдохнула: «Нужно искать» — и потащила его к темневшим поблизости кустам. Он упирался, и Дирдре хотела было удвоить усилия, когда яростные завывания ветра прекратились. Растревоженные деревья еще некоторое время шелестели и поскрипывали, а потом наступила тишина.

Неожиданно — ведь они были в полумиле от ближайшего жилья — залаяла собака. Затем раздался еще один звук, в котором, хотя его и скрадывала гряда кипарисов Лейланда, безошибочно угадывался человеческий голос. Голос кого-то призывал, но не панически и испуганно, а звучно и воодушевленно, словно городской глашатай. Дирдре простонала: «Озеро!» — и ринулась в направлении, откуда раздавались возгласы. Ее спутник устремился следом, пытаясь посветить ей фонариком, но она бежала так быстро и такими причудливыми зигзагами, что он не мог за ней поспеть. Один раз она споткнулась, упала на цветочную клумбу, вскочила, и ее руки и одежду облепила грязь.

В сущности, озеро было не озером, а прудом. Широким естественным углублением, которому придали прямоугольную форму, а по краям выложили каменной кладкой и обсадили тростником и прочей растительностью. Летом здесь разрешали плавать на лодках, а вокруг селились разные птицы и другая мелкая живность. Неподалеку стояла бетонная постройка, обнесенная высокой сетчатой оградой с прикрепленным знаком. Знак представлял собой желтый треугольник с изображением молнии, под которой лежал человек, и надписью: «Не подходить! Опасно для жизни!». Когда Дирдре приблизилась, луна, такая белая, что в морозном воздухе отливала синевой, выплыла из-за темной тучи и осветила удивительное зрелище.

Мистер Тиббс, неподвижно выпрямившись, стоял в лодке без весел на самой середине пруда. Его руки были широко раскинуты, а ладони почти точно накладывались на идеально круглое отражение луны, так что казалось, будто он держит в руках какой-то новый, таинственный мир. Брюки и рубашка мистера Тиббса были изодраны, волосы взъерошены, а плечи и грудь — исцарапаны и окровавлены. На его лице, обращенном к небу, был написан такой блаженный восторг, как будто он видел потоки божественного света, изливающиеся прямо из райских врат.

Мистеру Тиббсу внимал лишь один слушатель. Весьма потрепанный, коричнево-белый беспородный пес с неожиданно роскошным хвостом. Он сидел на берегу, вытянувшись в струнку, склонив голову набок и навострив уши. Не обращая на внезапно появившихся людей никакого внимания, он не сводил глаз (коричневых и блестящих, словно каштаны) с видневшейся в лодке фигуры.

— Я видел могучего ангела, сошедшего с небес! — восклицал мистер Тиббс. — Одетого в облако. И радуга была у него над головой! А лик его был, словно солнце. А ноги его — словно огненные столпы!

Пока констебль Уотсон вызывал подмогу по рации, подоспевшая сотрудница полиции Одри Брирли удерживала Дирдре, которая от волнения не находила себе места.

— Милая, сейчас к нам прибудет подкрепление, — сказала Одри. — И «скорая помощь». Они будут здесь с минуты на минуту. Пожалуйста, успокойтесь. Если вы сами попытаетесь ему помочь, то вылавливать придется уже двоих. Двойные заботы, двойной риск. Разве вы этого хотите?

При этих словах Дирдре неподвижно замерла.

— Умница. Постарайтесь не волноваться. Он замерз и промок, но реально ему ничто не угрожает.

— Всякий имеющий уши да услышит! — воззвал мистер Тиббс. Потом широким взмахом простер руку к трем людям, бетонному строению и сосредоточенно внимавшему псу — и упал в воду.

Дирдре вскрикнула, Брирли снова удержала ее, а Уотсон стащил с себя тяжелую куртку, сбросил сапоги и нырнул. В воде он двигался с большим трудом (его брюки сразу промокли насквозь), проклиная судьбу, которая поставила его на позднее дежурство. Он поплыл кролем к темным очертаниям лодки, и каждый раз, когда он поворачивал голову, в рот ему попадала ледяная вода с привкусом грязи и железа. Он за что-то ухватился и подумал, будто настиг свою добычу, но оказалось, что его рука сжимает огромный клубок склизких водорослей. Он поплыл дальше. Кругом он видел одну воду, которая плескалась и колыхалась на фоне неба. Из-за падения мистера Тиббса безупречный лунный диск разлетелся вдребезги, и его серебристые осколки покачивались вокруг головы полицейского. Он слышал причитания Дирдре, перемежаемые лаем пса, который, едва закончились речи и начались действия, принялся возбужденно бегать кругами.

Полицейский доплыл до мистера Тиббса, обхватил рукой шею старика и развернул его головой к берегу. Заламывавшей руки Дирдре показалось, будто ее отец двигается легко и изящно, но для Джима Уотсона это было все равно, что тащить на себе стокилограммовый мешок с картошкой. «Слава богу, старик не дергается», — подумал он, чувствуя, что руки у него вот-вот оторвутся. Однако мистер Тиббс явно не сознавал, что вообще находится в опасности. Он с блаженным видом, крестообразно раскинув руки, дрейфовал на спине. Застывшая неестественная улыбка и разметавшиеся седые волосы делали его похожим на мертвое тело праведника, плывущее по водам Ганга. Уотсон медленно приближался к берегу, с усилием удерживаясь на плаву.

Тогда мистер Тиббс решил, что его земной путь окончен, и объявил о своем переходе в мир иной.

— Мы идем, Господи! — воскликнул он. А потом вырвался из объятий полицейского и перекрестился, с размаху заехав Уотсону в глаз.

— Боже! — от боли и неожиданности вскричал незадачливый констебль.

Мистер Тиббс, без сомнения, вдохновленный этим проявлением единодушия, положил руки на плечи своего спасителя, и оба пошли ко дну. Джим Уотсон задержал дыхание, бешено рванулся на поверхность, глотнул воздуха и нырнул обратно, выталкивая мистера Тиббса.

— Ой-ой-ой, — запричитала Дирдре. — Мы должны что-нибудь сделать.

— Все будет хорошо. — В голосе Брирли звучало гораздо больше уверенности, чем она чувствовала.

Два бледных лица виднелись еще на приличном расстоянии от берега.

— А вы не могли бы им помочь?

— Тогда ему придется тащить на своей шее двоих.

— Я думала, в полиции все должны уметь плавать.

— Ну нет, — буркнула Одри, с неудовольствием сознавая, что ее форма промокла и испачкалась, шляпа осталась где-то в кустах, колготки порваны в клочья, а ей нестерпимо, чудовищно, отчаянно, смертельно хочется в туалет.

Пес, как будто чувствуя, что ситуация полностью вышла из-под его контроля, тихонько припал к земле и с возрастающим беспокойством поглядывал то на парочку в воде, то на парочку на берегу.

Уотсон не смог ухватить мистера Тибса так же аккуратно и ловко, как в первый раз, и, неуклюже вцепившись ему в плечо, рывками поволок его за собой. Мышцы полицейского нестерпимо болели из-за двойного напряжения — ведь ему приходилось не только плыть со своим грузом к берегу, но и удерживать голову мистера Тиббса над водой. К тому же благодушное настроение старика сменилось — видимо, из-за того, что его против воли вырвали из лап смерти, — крайней свирепостью. Он размахивал руками, ногами и угрожающе похрипывал. Кевин Лампетер, водитель «скорой помощи», вспоминал потом, что со стороны казалось, будто кто-то пытается утопить набор волынок. Он прибыл сразу вслед за подоспевшими на помощь полицейскими, которые привезли с собой моток веревки и благополучно вытащили Уотсона и его ношу.

Дирдре немедленно кинулась поддерживать отца, снова и снова называя его по имени. Но он отшатнулся от нее, словно от страшного врага. Работники «скорой помощи» уговорили его лечь на носилки, и промокшая насквозь компания, прихрамывая, в сопровождении трусившего рядом пса, поплелась к машине. Стену преодолели с гораздо большими усилиями, нежели прежде. Уотстон, завернувшись в одеяло, с трудом забрался в заднюю часть машины, за ним внесли мистера Тиббса, с лица которого исчезло восторженное выражение. Пса, пытавшегося вскочить следом, сурово отогнали.

— Возьмите его с собой вперед.

— Но он не… — недоуменно ответила Дирдре. — То есть… Я не знаю…

— Поторопитесь, пожалуйста. Чем скорее мы отвезем старика в больницу, тем лучше.

Дирдре полезла в кабину, но пес ее опередил. Когда она села, он забрался к ней на колени, взмахнул своим пышным хвостом, потом аккуратно свернул его и всю дорогу до Слау пристально глядел в окно.


Китти спокойно уселась на стул. Оглядела в зеркальце свое миловидное личико, слегка взбила кудряшки и разве что не подмигнула, приняв от сержанта Троя чашку чая. Барнаби вполне допускал, что ее хладнокровие совершенно неподдельно. Если учитывать, что теперь она находится в положении главной подозреваемой, оно свидетельствует или о безмерной хитрости, или об абсолютной невиновности, или о полнейшей глупости. Барнаби больше склонялся к последнему. Начал он с необходимых утешений:

— Страшное дело, Китти. Наверное, вы чудовищно огорчены.

— Да. Ужасно.

Сапфировый взгляд Китти скользнул в сторону и задержался на морковно-рыжей копне волос, венчавшей голову Троя. Тот поднял глаза, перехватил ее взгляд, покраснел, ухмыльнулся и снова уставился вниз.

— Есть ли у вас предположения, кто мог желать зла вашему супругу?

— Да множество народу. Он был свинья свиньей.

— Понятно. — С нынешней миссис Кармайкл у них явно не возникнет таких проблем, как с предыдущей. — Себя вы включаете в это множество?

— Несомненно.

— Но ведь не вы отклеили ленту?

— Только потому, что первой до этого не додумалась.

«Смелая дамочка», — подумал Трой.

— Вы с Эсслином пришли в театр вместе?

— Да. Я сразу направилась в гримерную. Переоделась и загримировалась. Меня всю трясло. Спросите у Джойси.

— Что произошло во втором действии? — спросил Барнаби, понемногу подбираясь к сути вопроса.

— Этот подонок чуть не сломал мне спину.

— Насколько я понимаю, незадолго до этого он узнал, что вы завели роман.

— Роман?! — На лисьем личике Китти боролись за первенство испуг, возмущение и понимание. — Так вот из-за чего он взбесился? Но откуда, черт побери, это стало ему известно?

— Вас видели.

— Чудесно. Вот сволочи, — она сердито взглянула на Барнаби. — И где меня видели?

— В осветительной ложе.

— Вот умора. — Китти хрипло и сдавленно хихикнула. — Бедняга Тим. Он будет в ярости.

— Не соизволите ли вы рассказать мне, кто ваш любовник?

— Но… — Она внезапно замолчала, и на ее лице появилось настороженное и задумчивое выражение. — Пожалуй, нет. Вы явно отлично знаете свое дело. Уверена, к завтрашнему вечеру вы разузнаете, как его зовут, что он ест на завтрак и какой у него размер носков. Не говоря уже о длине…

— Да, хорошо, Китти, — перебил ее Барнаби, заметив веселый и одобрительный взгляд своего сержанта.

— Во всяком случае, это было не то, что вы называете романом. Никаких особенных чувств. Скорее просто шалость… сплошное легкомыслие.

— Думаете, ваш муж считал так же?

— Я не думала, что муж узнает, Богом клянусь!

— По-вашему, кто ему рассказал?

— Скорее всего, его дружки-сплетники. Для них нет большей радости, чем копаться в чужом белье. С их слов он и пересказывал все сальные истории.

— Насколько я понимаю, после той чудовищной сцены вы некоторое время постояли за кулисами…

— Не сказать, что долго.

— А потом подошли к реквизиторскому столу. На подносе стояла миска с мыльной водой, а рядом лежала бритва.

— Я остановилась там всего на секунду.

— Секунды бы вам хватило, — сказал Барнаби. — Очевидно, что кто бы ни содрал клейкую ленту с бритвы, он унес ее с собой. А почти единственное место, где можно было спокойно все это проделать, — туалетная кабинка, которая запирается изнутри. — Его голос зазвучал резче. — Насколько я понимаю, было это в женском туалете, где Дирдре вас и обнаружила.

— А где, по-вашему, она должна была меня обнаружить? В мужском?

— И вы тогда сказали, что, если Эсслин еще тронет вас хоть пальцем, вы его убьете.

Китти вытаращила глаза и побледнела.

— Миленькое дело! Сплетники. Шпионы. А теперь еще и эта чертова доносчица. Погодите, я до нее доберусь.

— Это не Дирдре, — быстро проговорил старший инспектор, чувствуя, что он должен по крайней мере избавить несчастную девушку от потоков брани. — Вас подслушали. За кулисами.

— Да? Вот как? — Китти быстро восстановила самообладание. — Вы сами видели, что произошло на сцене. Что, по-вашему, я еще могла сказать? «Давай делать это почаще?» Черта с два!

В ее голосе слышались металл и напускная храбрость. Барнаби вспомнил кокетливые, полные обожания взгляды, которые она устремляла на мужа, и другие ее ужимки, и слегка усомнился в общепринятом мнении, что Китти скверная актриса.

— Во всяком случае, — продолжала она, и ее глаза проницательно блеснули, — если бы я пошла в туалет, прихватив с собой бритву, навряд ли стала бы кричать во всеуслышание, что собираюсь его убить.

— Случались и более странные вещи. Вы могли совершить двойной блеф. Допустим, именно так вы и рассуждали.

— Бросьте, Том. Вы меня знаете. Я не такая умная.

Они, не отрываясь, смотрели друг на друга. Китти, чьи васильковые глаза потемнели от злости, думала, что непременно выяснит, кто подсмотрел за ней в осветительной ложе, и тогда он пожалеет, что родился на свет. Барнаби размышлял, неужели она действительно не знает, из-за чего Эсслин вдруг разъярился. Неужели она вправду просидела на складе декораций добрых два часа (он сверил время) вместе с Николасом, который тоже испытал на себе гнев Эсслина, и не пришла ни к каким выводам? Они наверняка это обсуждали. Другое дело, если Эверарды держали рот на замке. Интересно, Китти завела интрижку от скуки? Или расчетливо подцепила финансово обеспеченного пожилого мужа, чтобы потом от него избавиться? Решение отклеить ленту возникло спонтанно? Или это было заранее обдуманное намерение? «Если так, — спросил себя Барнаби (в ближайшие дни он будет снова и снова задаваться этим вопросом), — то с какой стати нужно было делать это во время премьеры?» Он заметил, что Китти подалась вперед на стуле.

— Вы не повесите это на меня, Том, — твердо сказала она.

— Я не собираюсь «вешать» это на кого бы то ни было, Китти. Я собираюсь докопаться до правды. Имейте это в виду.

— Не понимаю, о чем вы. Мне скрывать нечего.

Но ее щеки внезапно зарделись, и она не смотрела на него.

— Тогда вам нечего бояться.

После продолжительной паузы, во время которой Китти пришла в себя в достаточной мере, чтобы еще раз скользнуть сонным взглядом в сторону Троя, она поднялась на ноги и сказала:

— Ладно, если на этом все, то женщине в моем положении уже давно пора отправляться в свою одинокую постель.

— Ну и девица, — сказал Барнаби, когда дверь за ней закрылась.

— За джин с тоником готова с кем угодно, — пробормотал сержант, с надеждой заучивая наизусть телефонный номер, записанный сверху над показаниями Китти. Потом добавил: — Наверное, они действуют заодно. Она и ее хахаль.

— Меня тоже посетила такая мысль.

Трой пробежал глазами свои записи и спросил:

— Что теперь, сэр?

Барнаби поднялся и взял пальто.

— Идемте разыщем большого белого вождя.


Не успел Барнаби войти на склад декораций, как Гарольд, пылая гневом, подскочил к нему, словно с цепи сорвался.

— Вот и вы! — вскричал он, как будто обращаясь к парочке непослушных детей. — Как вы посмели задерживать меня, пока допрашивали всех остальных? Ведь это не потому, что вам неизвестно мое положение. Я еле сдерживался, когда на глазах у всех меня игнорировали, будто… будто мальчика на побегушках!

— Извините, что доставили вам неудобство, Гарольд, — успокаивающим тоном сказал Барнаби. — Пожалуйста… сядьте.

Он указал на грубо сколоченную беседку, украшенную пыльными бумажными синими розами. Неохотно, с трудом подавляя гнев, Гарольд уселся.

— Видите ли, — продолжал старший инспектор, — у каждого из допрашиваемых была своя версия событий. Иногда их свидетельства друг друга дополняли, иногда противоречили друг другу, но мне было нужно, чтобы в конце высказался кто-нибудь, кто знает труппу вдоль и поперек. Кто-нибудь прозорливый, умный и наблюдательный, кто помог бы мне свести воедино всю информацию и, возможно, разглядел бы в этом чудовищном происшествии, так сказать, основополагающий мотив. Вот почему я оставил вас напоследок. — Он участливо взглянул на Гарольда. — Думал, вы догадаетесь.

— Ну… конечно, Том… Я чувствовал, что за всем этим скрывается что-то такое… Но было бы лучше, признаюсь, если бы вы заранее поставили меня в известность. Ввели в курс дела.

Барнаби взглянул на него с еще более глубоким сочувствием. Трой, сидевший сбоку от Гарольда в шезлонге (из «Условно говоря»293), потешался, глядя на него. Было почти что слышно, как старикашка выпускает пар («Точно гейзер», — сострил Трой про себя), и видно, как его чувство собственной значимости водворяется на место. Следующей вернется самоуверенность, самая благодатная почва для откровенных признаний. (А не страх или гнев, как обычно полагают.) Трой попытался перехватить взгляд своего начальника, чтобы выразить одобрение, но безуспешно. Барнаби был сама сосредоточенность.

«Актеришки», — подумал сержант с едва заметной презрительной улыбкой. Куда им тягаться со старшим инспектором! Выражений лица и оттенков голоса у него, что блох у паршивой собаки. Он умеет изобразить голубку, скорпиона и даже осла, если это играет ему на руку. Трой не единожды видел, как Барнаби в тупом недоумении покачивал головой, а тем временем подозреваемые, чувствуя себя в безопасности, преспокойно пробалтывались и не понимали, что таким образом сами себя отправляют за решетку. А когда кольцо вокруг преступника смыкалось, старший инспектор улыбался совершенно особой улыбкой. Трой иногда в ванной перед зеркалом пытался повторить эту улыбку и пугал сам себя до полусмерти. Тем временем Барнаби поздравлял Гарольда с превосходной постановкой.

— Спасибо, Том. Пьеса не из простых, но, как вам известно, я достойно прошел это испытание. Первым действием я не вполне доволен, но во втором актеры исправились. Выглядели очень впечатляюще. И надо же было, чтобы так все закончилось… — он прищелкнул языком. — Конечно, в любой оплошности зрители сразу обвиняют режиссера.

— Увы, это так, — согласился Барнаби, удивляясь, как быстро Гарольд приспосабливается к обстановке. — Вам, наверное, было некогда заходить за кулисы?

— Не совсем так. За пять минут до начала я зашел пожелать всем bonne chance294 — ну вы ведь вроде тоже заходили после меня? А потом в антракте: сказать им, чтобы они взяли себя в руки.

— И вы не видели за кулисами никого, кто вел бы себя подозрительно?

— Конечно, нет. Иначе я бы сразу его остановил. В конце концов, у нас впереди было еще пять спектаклей. На субботу все билеты уже распроданы.

— Есть ли у вас предположения, кто мог трогать бритву?

Гарольд покачал головой.

— Я немало об этом размышлял, Том, как вы можете вообразить. Может быть, кто-нибудь из труппы хотел меня подставить, но, — он издал недоумевающий вздох, — ума не приложу почему.

— Или Эсслина.

— Простите, не понял.

— Ведь погиб не только ваш спектакль, но и Эсслин.

— Да… это верно. — Гарольд принял рассудительный вид, как бы намекая, что хотя такое толкование происходящего для него в новинку, он не собирается отвергать его с ходу. — Вы считаете, Том, тут может быть замешано что-то личное?

— Что-то очень личное, я бы сказал.

Трой, упиваясь происходящим, слишком резко подался назад в своем шезлонге и сдвинул распорку. Пока он возвращал ее в прежнее положение, Барнаби дошел до своего коронного вопроса:

— Была ли у вас причина желать зла Эсслину Кармайклу?

— У меня? — взвизгнул Гарольд. — Он был моим ведущим актером. Моей звездой! Теперь я должен все начинать сначала и натаскивать Николаса.

— Какими были его отношения с остальной труппой?

— У Эсслина, в сущности, не было никаких отношений. Его положение создавало ему значительные трудности. У меня та же проблема. Чтобы сохранять авторитет, нужно держаться особняком. Впрочем, у него были любовницы.

— Но, очевидно, не после второго брака?

— Пожалуй, нет. Уверен, мы бы тогда все узнали. Это говорит в пользу Эсслина — он никогда не пытался скрывать свою супружескую неверность. Все годы совместной жизни с Розой.

«Ну естественно, — подумал Трой, перелистывая страницу. — Какой смысл ходить налево, если не можешь этим похвастаться?»

— Роза очень тяжело переживает смерть бывшего мужа.

— Она всегда умела плакать по заказу.

— И гораздо лучше, чем ее преемница, — мимоходом заметил Барнаби.

— Ага! — в восторге просветления Гарольд хлопнул себя по пухлым щекам, словно Ш. З. Шакалль295. — Иными словами, cherchez la femme296. Возможно, возможно. Он был из тех людей, которые умеют наживать врагов. Эгоист до мозга костей.

Барнаби считал, что о любви и уважении близких к недавно умершему можно судить по количеству времени, которое проходит между неизбежными потрясением и скорбью (пусть даже только по принципу «смерть каждого человека умаляет и меня»297) и тем моментом, когда недостатки покойного начинают обсуждать со своего рода смакованием. В случае с Эсслином Кармайклом временной промежуток оказался настолько узким, что в него вряд ли вместилась бы волосинка из усов Райли.

— Однако вы с ним находили общий язык.

— Я нахожу общий язык со всеми, Том.

— Лично и профессионально?

— Одно переплетено с другим. Эсслин принимал мои предложения не всегда охотно, но о компромиссах никогда не было и речи. Руководитель может быть только один.

«До чего он безмозглый и как любит приукрашивать прошлое», — заметил Барнаби про себя. Или, может, он искренне верит, что Эсслин покорно выполнял его распоряжения, что, мягко говоря, имело мало общего с реальностью.

— Если возвращаться к вопросу о мотиве, то вам следует запомнить, — продолжал Гарольд, — что он не был снисходителен к человеческой глупости. Впрочем, — сквозь серебристый куст бороды проглянула самодовольная улыбка, — как и я.

Когда Гарольд удалился, явно не заметив, что он не представил никакого общего обзора и не свел воедино никаких нитей. Барнаби вернулся за тщательно обследованные и опустевшие кулисы и достал из коробки на столе Дирдре клейкую ленту. Он дважды обернул ее вокруг ручки микрофона, а потом срезал складным ножиком и подал Трою.

— Смойте ее в туалете.

Он неподвижно стоял и прислушивался к повторяющимся звукам слива, пока не вернулся сержант.

— Не получается, сэр.

— В дамском тоже попробовали?

— И наверху. И в туалете для инвалидов.

— Что ж, обыск показал, что никто из них не прятал ее на себе. Оперативные работники тоже ничего не нашли. Стало быть…

— Выбросили в окно?

— Именно. А при таком дожде и ветре она уже, вероятно, на полпути к Аксбриджу. Но нам еще может повезти. Она могла где-нибудь застрять. Посмотрим утром. Для одного вечера пока достаточно.

Когда они проходили через пустынный зрительный зал, Трой спросил:

— Почему вы оставили его напоследок, сэр? Этого толстого старикашку.

— Мне не нравится, как он разговаривает с людьми. — И в ответ на по-прежнему вопросительный взгляд Троя добавил: — Он думает, будто все должны выполнять его приказания. Люди для него ничто, он не испытывает к ним никакой благодарности и обращается с ними, как с грязью. Я подумал, что ему не повредит разок дождаться конца очереди.

— Думаете, это послужит ему на пользу?

— Нет. Все слишком запущено.

— По-моему, он малость сумасшедший.

— Все люди театра малость сумасшедшие, Трой, — сказал Барнаби, потянув дверь, ведущую в фойе. — Иначе бы они бросили это дело и занялись недвижимостью.


Казалось, прошла целая вечность, пока мистера Тиббса осматривали все специалисты, которым обязательно надо было его осмотреть. Дирдре сообщила некоторые подробности для его больничной карты, после чего ей велели подождать в приемной. Она просидела там больше часа, когда вошла медсестра и сказала, что теперь она может заглянуть к отцу и пожелать ему спокойной ночи.

Мистер Тиббс лежал, тщательно запеленатый, на железном прямоугольнике больничной кровати. Он не ответил ей, глядя прямо перед собой и напевая что-то несвязное. Его щеки пылали румянцем.

— Сестра! — позвала Дирдре, и тревога пересилила ее врожденное желание никому не причинять хлопот. — По-моему, у него лихорадка.

— Мы уже дали ему лекарство. Он скоро уснет. — Медсестра подставила ему стальное судно и принялась задергивать занавески у кровати. — А вам пора идти.

— Да. Извините. — Дирдре попятилась назад. — Я позвоню утром.

— Лучше попозже. Обход закончится, и мы расскажем вам, как он себя чувствует и куда его направят.

— Значит, здесь его не оставят?

— Нет. Здесь только неотложная госпитализация.

— Понятно… хорошо… тогда спокойной ночи, — сказала Дирдре в сторону оранжевых занавесок. — И спасибо вам.

Напоследок взглянув на отца, который уже как будто перенесся в какой-то нездешний мир, Дирдре побрела обратно в приемную. Молодой человек, зажав телефонную трубку между ухом и плечом, оживленно разговаривал. Он сказал Дирдре: «Секундочку» — и продолжил разговор.

— Не говорите мне о мисс «Никогда По Воскресеньям», — сказал он. — Вчера вечером я видел ее в «Болтонс», и каждую свободную секунду она бегала в туалет. — Некоторое время он слушал, втянув щеки. — Если бы обещания были пирогами, дорогуша, она была бы в крошках по самые уши.

Он был очень темноволос. Дирдре подумала, не итальянец ли он. Когда он повесил трубку, она объяснила, что готова ехать домой.

— Боюсь, не получится. Транспорт предназначен только для неотложных вызовов.

— Н… н… но… — от волнения Дирдре начала заикаться. — Я живу за много миль отсюда.

— Ну так что же, голубушка? Что мы будем делать, если на автотрассе произойдет авария, а вы в это время будете разъезжать в машине «скорой помощи»?

— …но ведь наверняка у вас их больше, чем одна…

— Извините. Таковы правила.

Дирдре тупо уставилась на него. В спертом душном воздухе приемной от ее все еще мокрой одежды начал подниматься пар. От усталости ее шатало. Теперь, когда отец в безопасности и окружен заботой, боязнь, любовь, ужас, отчаяние отошли в сторону. Осталось только бесчувственное оцепенение.

— Автобусы начинают ходить в семь. Вы могли бы пока немного вздремнуть. — Дежурному явно стало жаль девушку, которая выглядела совершенно измученной. — Если бы это зависело от меня… — Он всегда так говорил, это их успокаивало. И его тоже успокаивало, если на то пошло. — Или я могу вызвать вам такси.

— Такси.

Это был не вопрос. Она просто повторила это слово, будто ребенок, который затверживает урок. Дирдре напряженно задумалась. Мыслительный процесс, как и все прочие психологические и физиологические функции, застопорился. Для такси нужны деньги. Она проверила карманы. Денег при ней не было. С огромным усилием она заставила себя воспроизвести в памяти события минувшего вечера. Вот она выбегает из театра Лэтимера. Одета в пальто, а руки пусты. Значит, ее сумка все еще в театре. Поэтому (ее брови задергались от напряжения, с которым она обдумывала следующий шаг), если она вызовет машину, то водитель подождет, пока она сходит за сумкой, потом отвезет ее домой, и она расплатится. Дирдре, чье лицо посерело от изнеможения, тщательно проработала все детали этого нехитрого плана, но не обнаружила никакого изъяна.

— Да, — сказала она, — такси.

— Обойдется в два раза дороже, — сказал дежурный, бодро набирая номер. — Ведь уже больше двенадцати.

Дирдре отвергла предложение отдохнуть на диванчике, пока будет дожидаться, чувствуя, что если присядет, то сразу свалится и больше никогда не поднимется. Она и так не понимала, каким образом ноги еще держат ее тело. Они были как будто из осколков фарфора, небрежно склеенных вместе. Такси приехало почти сразу. Водитель, мужчина средних лет, оглядел Дирдре с некоторым беспокойством.

Ее облик и вправду внушал тревогу. Лицо было смертельно бледным, вокруг опухших глаз — темные разводы. Мокрая одежда заляпана грязью, а одна туфля отсутствовала. К тому же у девушки (чего таксист не мог не заметить) не было сумочки. Это обстоятельство, в сочетании с ее причудливым видом — он уже решил, что она хиппи или что-то в этом роде, — пробудили в нем вполне естественное опасение, что ему могут и не заплатить. После того как его успокоили на этот счет, он подал ей руку, которую она не отвергла, хотя, кажется, не заметила, и они вместе вышли из здания.

— За животных отдельная плата, — сказал водитель, когда они подошли к машине.

— Что?

— Ведь это ваш? — он кивнул на маленького пса, который терпеливо дожидался напротив главного входа, а теперь поплелся рядом с ними.

— Ой… — Дирдре смущенно взглянула на животное. Растолковать, что она и сама не понимает, откуда взялся этот пес, кому он принадлежит и почему оказался здесь, было для нее непосильной задачей. — Да.

Дороги были почти пустыми, и двенадцать миль до Каустона они проделали быстрее, чем за двадцать минут. Когда они добрались до театра Лэтимера, в плане Дирдре обнаружился немалый изъян. Театр не подавал никаких признаков жизни. Здание было погружено во тьму, дежуривший возле него полицейский ушел. Дирдре стояла на тротуаре, осознавая, что в сумке у нее остались не только ключи от дома. Там же остались и ключи от театра.

Таксист, чьи опасения снова пробудились, посигналил. Дирдре направилась к театру, заметив, как в стеклах внезапно отразилась ее высокая нескладная фигура с растрепанными волосами. Она толкнула одну дверь. Та не открылась. Она уперлась в нее обеими руками, скорее для опоры, нежели для чего-нибудь еще, и почувствовала, как дверь слегка подалась. Тогда она надавила на дверь что было силы. Это напоминало попытку закатить на гору огромный валун. Наконец Дирдре шагнула в темное фойе. «Конечно, — подумала она, — здесь есть кто-то еще, иначе почему дверь не заперта?» Или во всей этой суматохе (после которой, казалось, прошло много световых лет) ее просто забыли запереть. По крайней мере, она сможет найти свою сумочку. Она оглядела неясные, напоминавшие горные вершины, очертания лестницы, ведущей в зрительный зал, и неимоверной протяженности ковер, по которому предстоит идти, прежде чем начать восхождение.

Она сделала первый шаг. Потом, пошатываясь, — еще два. Вдруг фойе залил свет, двери в зрительный зал распахнулись, и оттуда показались две фигуры. Дирдре, ослепленная неожиданным светом, увидела, как двери медленно взлетают в воздух. За ними последовала лестница. А потом она внезапно почувствовала резкий удар затылком об пол.

Уходит, преследуемый медведем298

Семейство Барнаби завтракало. Калли лакомилась свежим ананасом с греческим йогуртом. Барнаби готовился бросить вызов недоваренному яйцу, а Джойс ставила в стеклянную вазочку на подносе два побега Viburnum bodnantense299.

— Держу пари, — сказала Калли, — абсолютно все, кто был вчера в театре, сегодня пережевывают случившееся вместе с яичницей.

Они и сами этим занимались, покуда Калли не заметила, что, по крайней мере, Гарольд не может пожаловаться на недостаток правдоподобия, и не получила строгий нагоняй за бесчувственность к чужому горю. Но спустя мгновение она снова вернулась к прежнему предмету разговора:

— Как вы думаете, веселая вдова причастна?

— Возможно.

— Держу пари, что да. Прямо как в фильме-нуар «Молочник всегда приходит дважды»300.

— Не будь такой грубой, Калли.

— Или, — сказал Барнаби, вытряхивая таблетку из баночки, — с равной вероятностью, это Дирдре.

— Бедная Дирдре, — машинально сказала Джойс. Потом с досадой фыркнула, видя, как ее муж глотает таблетки, — она упорно считала его болезнь плодом воображения.

— Перестала бы ты это повторять. Да и все остальные тоже, — сказала Калли.

— Что ты имеешь в виду, милая? — спросила ее мать.

— Вы относитесь к ней, будто к какой-то несчастной страдалице.

— Это легко объяснимо, — возразила Джойс. — У нее совсем безрадостная жизнь. А ты пользуешься всеми благами. Поэтому будь подобрее.

— С каких пор, если пользуешься всеми благами, делаешься добрее? Вы с папой ее жалеете. И смотрите на нее покровительственно, сверху вниз. Жалость не означает доброту. Она расхолаживает людей. А те, кто ее ищут, недостойны уважения. — Барнаби взглянул на свою красивую и умную дочь, а она продолжала: — Когда я была дома в прошлый раз, мама твердила, что Дирдре нужно сбавить вес и перейти на контактные линзы. Меня от такого просто тошнит. Нашли себе Золушку. Дирдре достаточно интересна и умна, какая есть. Дайте ей шанс, и она в театре Лэтимера всех за пояс заткнет. У нее такое понимание сцены, что она самому кардиналу Уолси301 утерла бы нос. — И добавила, когда ее мать взяла банку растворимого кофе: — Ради бога, только не это. Ей и так предстоит нелегкое пробуждение. Возьми один из моих фильтров.

Джойс достала кофейный фильтр из коробки «Маркс энд Спенсер» и вставила в чашку. Калли всегда привозила домой, как она выражалась, дополнительный паек. Это была одна из причин, по которой ее отец с таким нетерпением ожидал приездов дочери.

— Можно вечером я съем овощную лазанью? — спросила Калли. — Она в морозильнике.

— Я собираюсь делать буйабес.

— Ну мама, что ты такое выдумала?

— Я уже все подготовила. — Джойс указала на открытую книгу, лежавшую на хлебной доске. — Объяснения очень понятные. Я уверена, что у меня все превосходно получится.

Калли закончила есть свой ананас, подошла к матери и взяла книгу.

— «Флойд о рыбе». Раньше тебя было не соблазнить телевизионной рекламой.

— Нет, я эту книгу не покупала. Ее отдал мне Гарольд.

— Гарольд? — спросил ее муж. — У Гарольда снега зимой не выпросишь.

— Он сам ее тоже не покупал. Ее подбросили в театр анонимно. Тост…

Калли в мгновение ока выхватила кусок хлеба из челюстей тостера и сказала:

— Странно подбрасывать такую вещь в заведение, где не продают еду.

— Она предназначалась не для театра. Посылка была адресована лично Гарольду.

— Когда ее доставили? — спросил Барнаби.

— Ну… не знаю… — Джойс положила масла себе на тарелочку. — Пару недель назад.

Кофе капал сквозь мелкую сетку фильтра, и его аромат смешивался с запахом калины.

— Давайте глянем.

Калли снова взяла книгу, прошипела отцу на ухо: «Сожги ее» — и положила рядом с яйцом, которое уже достаточно остыло, чтобы он почувствовал себя в состоянии съесть хоть кусочек. Он открыл книгу. Дарственной надписи не было.

— Она пришла по почте?

— Нет. Ее бросили в прорезь для почты. Так сказала Дирдре.

— Чудесно. — Барнаби сунул книгу себе в карман.

— Том! А как же буйабес?

— Боюсь, с этим лакомством нам придется повременить. — Он поднялся. — Я ушел.

Выходя, он слышал, как его дочь спросила:

— У тебя есть телефон того парня, который играл Моцарта?

А Джойс сказала:

— Открой дверь, Калли.

Миссис Барнаби поднялась наверх с подносом, поставила его на пол возле гостевой комнаты и постучалась.

Дирдре спала беспробудным сном. Даже теперь, много часов спустя после того, как ей дали выпить горячего рома с лимонным соком и отвели в постель, она с трудом осознавала, что слышит чьи-то голоса, но очень далеко, а временами, будто бы во сне, — звяканье посуды и бой часов. Она упрямо не желала просыпаться, смутно понимая, что пробуждение чревато таким кошмаром, от которого ей снова захочется впасть в забытье.

Джойс открыла дверь и тихо вошла. Она заглядывала уже два раза, но девушка спала так крепко, что Джойс не осмелилась ее беспокоить.

Когда Том привел Дирдре домой в два часа ночи, она была в ужасном состоянии. Насквозь промокшая и покрытая грязью, с исцарапанным и заплаканным лицом. Джойс померила ей температуру, и супруги решили, что она просто переволновалась и переутомилась, поэтому врача вызывать не нужно. Том, оплачивая такси, узнал, откуда Дирдре приехала, и Джойс еще до завтрака позвонила в больницу, надеясь к пробуждению девушки разузнать что-нибудь обнадеживающее. Но ей ответили очень уклончиво (а это всегда дурной знак), а когда она созналась, что близкой родственницей не является, то просто сказали, что состояние мистера Тиббса такое, какое и ожидалось.

Она подошла к кровати и увидела, как сонное оцепенение сходит с лица Дирдре.

Она резко села на кровати и воскликнула:

— Мне надо в больницу!

— Я им уже позвонила. И тебе на работу тоже. Объяснила, что тебе немного нездоровится и в ближайшие дни ты не выйдешь.

— Что они сказали? В больнице?

— Он чувствует себя… относительно хорошо. Можешь позвонить им, когда позавтракаешь. Завтрак у нас простенький. — Миссис Барнаби поставила поднос на колени Дирдре. — Несколько тостов и кофе. Да, о своей собаке не беспокойся. За ней присмотрят в отделении полиции.

— Джойс… вы такие добрые… вы с Томом. Не знаю, что бы я делала прошлой ночью… если бы… если бы…

— Ну, ну. — Джойс взяла Дирдре за руку, совершенно не думая, покровительственно это выглядит или нет, и обняла ее. — Мы очень рады, что смогли о тебе позаботиться.

— Какие прекрасные цветы… — Дирдре поднесла к губам кружку. — И кофе восхитительный.

— За это скажи спасибо Калли. Она не признает растворимого кофе. И за ночную рубашку тоже.

— Ой. — Лицо девушки потемнело. Она взглянула на широкие ярко-красные фланелевые рукава. Она и забыла, что Калли дома. Она помнила дочь Барнаби девятилетней девочкой и отлично знала, какого мнения Калли о ЛТОК — та без особого стеснения высказывала его еще подростком. Теперь она играет в Кембридже и, без сомнения, стала еще язвительнее. — Не думаю, что справлюсь даже с одним тостом.

— Ну и не ешь тогда, ведь ты только что проснулась. Но, наверное, ты хотела бы принять ванну.

Джойс не успела обтереть губкой лицо и руки Дирдре, как та ухватилась за край раковины, пошатываясь, будто зомби.

— Пожалуйста… я чувствую себя отвратительно…

— Я поищу для тебя какую-нибудь одежду. И теплые колготки. Боюсь, мои туфли будут тебе малы. Но, может быть, на тебя налезут мои резиновые сапоги. — Джойс поднялась. — Пойду наберу тебе ванну.

— Спасибо. Да, Джойс, — когда я ушла, они выяснили… то есть полицейские… кто?..

Джойс помотала головой.

— Я все еще не могу поверить, — лицо Дирдре искривилось. — Какой ужасный вечер. Никогда в жизни его не забуду.

— Думаю, никто из нас не забудет, — ответила миссис Барнаби. — Ты можешь позвонить в больницу, пока набирается ванна. Я оставила номер возле телефона.

Когда Джойс ушла, Дирдре надела очки и уселась на краю кровати, разглядывая себя в зеркальце на туалетном столике. Ночная рубашка Капли вздымалась вокруг нее, словно ярко-красный парашют. Такой же цвет у ран и свежего мяса. Шум бегущей воды напомнил Дирдре о пруде. Она вцепилась в край кровати. В ее памяти две картины накладывались друг на друга. Из перерезанного горла Эсслина — струйкой, ручейком, потоком — текла кровь, наполняя пруд и окрашивая воду в красный цвет. Ее отец вновь падал из лодки, скрывался под водой и появлялся на поверхности, а его лицо сияло, окрашенное багрецом. Он повторял это снова и снова, будто механическая кукла. «Боже, — подумала Дирдре, — я буду видеть две эти вещи всю оставшуюся жизнь. Всякий раз, когда я не буду занята. Всякий раз, когда я закрою глаза. Всякий раз, когда я попытаюсь заснуть. Всю оставшуюся жизнь». Она бессильно прикрыла глаза руками.

— Привет.

Дирдре подскочила. В дверях стояла Калли, похожая на угря в синих джинсах. На ней также была футболка с надписью: «Merde! J’ai oublie d’eteindre le gaz!»302.

— Тебе эта рубашка идет гораздо больше, чем мне, Дирдре. Забирай ее себе.

«Это самый язвительный намек на мою полноту, который я когда-либо слышала», — заметила про себя Дирдре. И чопорно ответила:

— Нет, спасибо. У меня дома несколько пижам.

А потом подумала: «Что, если Калли просто пытается выказать доброту. Тогда какой грубой и неблагодарной я выгляжу».

— Ладно. — Калли непринужденно улыбнулась, совсем не обидевшись. У нее были превосходные зубы, ровные и ослепительно-белые, как у кинозвезды. Дирдре однажды вычитала, что слишком белые зубы легко крошатся, словно мел. — Я просто зашла сказать, что на день рождения мне из Франции прислали отличный гель для ванн. «Чистотел и алтей». Он стоит в ванной на подоконнике. Бери сколько хочешь, — от него тебе станет гораздо лучше.

Калли собралась уходить, потом несколько раз смущенно оглянулась.

— Страшное дело произошло вчера. Мне так жаль. Я о твоем отце.

— С ним все будет хорошо, — торопливо ответила Дирдре.

— Не сомневаюсь. Я просто хотела сказать…

— Спасибо.

— Не расстраивайся из-за Эсслина. Он сам накликал на себя беду. Будь я королевой, приказала бы устроить народные гуляния.

Когда Калли ушла, Дирдре позвонила в больницу, и ей сказали, что отец отдыхает, а днем его осмотрит специалист, поэтому сегодня ей лучше воздержаться от посещения. Получив заверение, что ему сообщат о ее звонке и передадут привет, Дирдре направилась в ванную. Она испытывала облегчение и одновременно чувство вины из-за того, что у нее есть целый день, чтобы отдохнуть и прийти в себя перед тягостным визитом в больницу.

Она осторожно налила в колпачок «Essence de Guimauve et Chelidoine», опрокинула его в ванну и шагнула в приятно пахнувшую воду. Но когда она, расслабив тело и освободив голову от тревожных мыслей, уносилась куда-то в неведомые дали, новая мысль постепенно, нерешительно всплыла на поверхность. Эта мысль была слишком устрашающей, однако Дирдре, трепеща от возбуждения, собралась с духом, чтобы хорошенько ее обдумать.

Несдержанные высказывания Калли, относившиеся к бедствиям минувшего вечера, глубоко потрясли Дирдре. Ей с детства внушили, что о покойниках нельзя говорить плохо. Девочкой она думала, что иначе покойник придет и утащит тебя за собой. Впоследствии на смену этим опасениям пришла уверенность, что, во-первых, если хорошо отзываться об умерших, то они замолвят за тебя словечко, когда настанет твой черед, и, во-вторых, не очень благородно нападать на людей, которые не могут ответить.

Но сейчас, со смущением и некоторой робостью, она готова была признать, что испытывает чувство, которое — и об этом она всегда молилась — никогда не должно было закрасться ей в душу. Она вспомнила отношение Эсслина к своим товарищам по сцене. Его высокомерие и злой язык; его безразличие к их чувствам, его непоколебимую самоуверенность и чванство. Его насмешки и глумление над ее отцом. Задержав дыхание, крепко стиснув кулаки в благоухающей ванне, Дирдре более или менее отважно восприняла ужасную новость о себе самой. Она ненавидела Эсслина. Да. Ненавидела. Хуже того — она была рада его смерти.

Побледнев, она открыла глаза и уставилась в потолок. Она ожидала знамения Божьего гнева. Громовой стрелы. Когда в детстве ей говорили, что всякий раз, когда она говорит неправду, Бог вынимает пылающую громовую стрелу, и только всепрощающая любовь удерживает его руку, она пыталась вообразить себе это орудие возмездия, но ее младенческий ум неизменно рисовал дорожный указатель, увеличенный в сто раз и покрашенный блестящей бронзовой краской. Однако в данный момент ничего такого, даже отдаленно похожего, не проломило с угрожающим треском потолок ванной комнаты в доме Барнаби.

Когда Дирдре осознала, что этого никогда не произойдет и она может безбоязненно радоваться Божьей каре, постигшей Эсслина, который никому уже не причинит боли или обиды, на нее накатила мощная волна чего-то слишком сильного, чтобы именоваться облегчением. Словно бы ослепленная, она еще слабо верила в новую истину. Она чувствовала, как с ее плеч убрали громадное бремя, а с рук и ног сбили тяжелые оковы. Теперь она в любую минуту может подпрыгнуть до потолка, который остался целым и невредимым. Она чувствовала слабость, но отнюдь не беспомощность. Она чувствовала слабость, какую порой ощущают и сильные люди. Не хроническую усталость, а потребность отдохнуть и восстановиться. Ей захотелось съесть тост.

Спустя еще несколько дремотных минут она включила горячую воду и потянулась за чудодейственным снадобьем из чистотела и алтея. «Если один колпачок так подействовал, — рассуждала Дирдре, — то что же произойдет, если добавить еще один?»


Барнаби, просмотрев оперативные отчеты и свидетельские показания, уставился на стену своего кабинета и поджал губы, так что случайному наблюдателю показалось бы, что его отсутствующий взгляд блуждает за много миль отсюда. Но Троя, который видел все это прежде, было не провести. Сержант устроился на одном из стульев для посетителей (с хромированными ножками и твидовым сиденьем) и глядел в окно на хлеставший по стеклам дождь.

Ему смертельно хотелось закурить, но чтобы сдержаться, Трою не нужно было запрещающего знака на двери — он давно привык проводить целые дни в одной комнате с чудаком, помешанным на чистом воздухе. Больше всего его раздражало то, что старший инспектор в свое время сам смолил сигареты раз пятьдесят на дню. Раскаявшиеся курильщики (как и раскаявшиеся грешники) — прескверный народишко. «Не довольствуясь блистательным совершенством собственной жизни, — подумал Трой, — они желают непременно разделаться со всеми, кто упорствует в заблуждениях. И абсолютно не думают о возможном побочном эффекте своих действий». Когда Трой представил себе, как свежий воздух вторгается в его бедные легкие, лишенные защитного никотинового покрытия, его просто передернуло. Пневмония — это меньшее, чего можно ожидать в самом скором времени. Чтобы обезопасить себя от таких страшных последствий, он курил в приемной, в туалете и везде, где только можно, когда поблизости не было начальника. Чтобы никто к нему не приставал, он перешел с «Кэпстона» без фильтра на «Бенсон энд Хеджес» с фильтром, попутно побаловавшись «Житаном». Мысль, что он курит французские сигареты, восхищала его гораздо больше, чем сами эти сигареты, и, когда Морин сказала, что от них воняет хуже, чем от напуганного скунса, он без сожаления от них отказался.

Сержант прочел только свидетельские показания, но не оперативные отчеты. Час назад он присутствовал при допросе Смаев. Дэвид пришел первым и спокойно заявил, что не отклеивал ленту от лезвия бритвы и не видел, чтобы кто-нибудь это делал. Его отец сказал то же самое, но гораздо менее сдержанно. Он краснел, горячился и озирался по сторонам. Это не означало, что он виновен. Трой знал, что многими невиновными людьми, которых для проформы допрашивают в отделении полиции, овладевает совершенно необоснованное чувство вины. Однако же… Смай-старший был в явном смятении.

Трой услышал, как Барнаби издал неясное урчание. Он собирался с мыслями.

— Его последнее слово, сержант…

— Какое, сэр?

— «Спятил». Странно, не находите?

— Да. Я уже задумывался над этим. — Трой вежливо дождался одобрительного кивка, затем продолжил: — Возможно, кто-то спятил? И все закончилось перерезанным горлом? Или сам Кармайкл спятил? Что он делал, когда все они… тренировались?

— Репетировали. Да. Кажется, все согласны, что последняя сцена прошла, как обычно…

— Ну и кто тогда спятил? Я уже задумывался, не сам ли он отклеил ленту?..

— Нет. Наименее вероятно, чтобы он покончил с собой.

— Я имел в виду, что, если он отклеил ее по какой-нибудь своей дурацкой причине? Возможно, хотел устроить кому-нибудь неприятность. А потом, в суматохе — со всей этой музыкой и прочим — просто забыл. Возможно, что он именно про себя хотел сказать: «Спятил».

— Довольно неправдоподобно. — Трой выглядел таким удрученным, что Барнаби добавил: — Я и сам ни до чего не додумался. Но перед смертью он пытался нам что-то сказать. Наверняка что-то существенное. Я бы сказал, очень важное. От этого мы и должны отталкиваться. — Он хлопнул рукой по стопке с оперативными отчетами. — Есть одна-две неожиданности. Начать с того, что на бритве, которую предположительно проверила Дирдре, а потом трогал неизвестный злоумышленник, остались отпечатки пальцев, принадлежащие только одному человеку. Мы их, конечно, проверим, но они наверняка принадлежат покойнику. Все мы видели, как он взял бритву и использовал по назначению. А теперь, поскольку у Дирдре не было никакой причины стирать собственные отпечатки…

— Тем не менее, сэр, она могла догадаться, что мы так подумаем. И по этой причине стереть отпечатки.

— Сомневаюсь. — Барнаби покачал головой. — Это свидетельствовало бы о такой хитрости, какой Дирдре, по-моему, не обладает. А я ее знаю десять лет. Помимо всего прочего, у нее очень отчетливые понятия о добре и зле. Для ее возраста весьма старомодные.

— Ладно, нам и без того хватает подозреваемых.

Барнаби не был в этом столь уверен. Несмотря на большое количество людей, которые расхаживали туда-сюда среди декораций, человек, вернувший бритву в первозданный вид, должен обнаружиться среди горстки близких знакомых покойного. Он считал совсем невероятным, чтобы злоумышленником оказался, к примеру, кто-нибудь из юных рабочих сцены, хотя у него имелись их показания на случай, если бы ему захотелось отработать эту версию. Он чувствовал, что вне подозрений должны остаться исполнители вторых ролей, которые раньше не знали покойного и вступили в труппу только на время постановки «Амадея». Оставив пока тех и других как запасной вариант, Барнаби решил сосредоточиться на тесном круге основных подозреваемых. Главной из которых, предположил он вслух, должна быть вдова.

— Не женщина, а вулкан, сэр.

— Да, страсти много.

— А я не удивлюсь, если окажется, что эта сдобная булочка принадлежала не одному мужу. Женщины — ненадежный народ. — В словах Троя послышалась горечь. Он почти два года усердно осаждал Одри Брирли лишь затем, чтобы увидеть, как на прошлой неделе она запала на нового сотрудника, который едва успел вылезти из ползунков. — А что до этих актеров — с ними просто не знаешь, чему верить.

— Не могли бы вы пояснить?

— Дело в том, — продолжал сержант, — что, когда вы обычно расспрашиваете подозреваемых, они или говорят вам правду, или, если им есть что скрывать, лгут вам. И в целом вы знаете, с чем имеете дело. А эти… они все преувеличивают, хвастаются и выставляют себя напоказ. Взять хотя бы эту женщину, на которой он был женат первым браком. Слушать, как она отвечает на вопросы, — это все равно, что наблюдать, как Жанна д’Арк поднимается на костер. Почти невозможно понять, что она чувствовала на самом деле.

— Думаете, она не была искренне огорчена?

— Кто ее разберет. Я чертовски рад, что вы всех их знали раньше.

— Если кто-то выражает свои эмоции в эффектной или даже изящной манере, это отнюдь не означает, что они не искренни. Запомните это.

— Хорошо, сэр.

— В любом случае за исключением Джойс и Николаса, все они ужасные актеры.

— Угу.

Трой имел свои соображения на этот счет. Вообще-то, он полагал, что спектакль был весьма неплох. Разочарование настигло его, когда он увидел декорации вблизи. Все это старье, на скорую руку сколоченное, размалеванное и держащееся на каких-то старых подпорках для бельевых веревок. Зато освещение было великолепным. Оно кое о ком ему напомнило.

— Думаю, эти Дорис и Дафна непричастны к случившемуся, сэр. Ведь они сидели в своей осветительной ложе.

— Я тоже склоняюсь к такой мысли. Помимо того обстоятельства, что отчетливого мотива у них не было, они заглядывали за кулисы и в гримерные лишь мельком — это подтверждают показания актеров, — Барнаби похлопал рукой по кипе бумаг, — и совсем незадолго до поднятия занавеса, так что у них просто не было времени наделать дел. То же самое и с Гарольдом. Так получилось, что я пришел в театр одновременно с ним и его супругой. Он повесил пальто и принялся гоголем расхаживать по фойе, точно Флоренц Зигфельд303. Когда мы с Калли пошли за кулисы пожелать актерам удачи…

— Прелестная девушка, сэр. Просто невероятная.

— …минуту или две спустя подоспел и он. И все мы заняли свои места практически одновременно.

— А в туалет он не заскочил?

Барнаби помотал головой.

— А в антракте?

— Та же проблема со временем. Он ненадолго поднялся в буфет, а потом спустился, чтобы устроить им нагоняй за недостаток правдоподобия, как говорит моя жена. Потом со всеми остальными зрителями вернулся на свое место. Во всяком случае, у Гарольда не было никакого мотива, напротив, он имел все основания желать Эсслину долгой жизни, так как тот был единственным актером в труппе, который мог сравнительно компетентно исполнять ведущие роли. Следующим Гарольд готовил «Дядю Ваню».

— Кого, сэр?

— Это русская пьеса.

Трой сдержанно кивнул. Ему казалось, что приличные английские пьесы еще далеко не закончились, чтобы браться за всякое иностранное барахло. Тем более за коммунистическое барахло. Распоряжения старшего инспектора возвратили его к действительности.

— Пожалуй, следует начать с предварительного осмотра дома Кармайкла. Вдруг найдем какую-нибудь зацепку. Организуете транспорт? А я оформлю ордер.


У Розы созрел план. Она не раскрыла его Эрнесту, несмотря на то, что, если план осуществится, его жизнь никогда уже не будет прежней. Еще будет время ввести мужа в курс дела, если ей удастся договориться. В сущности, все зависело от того, правильно ли Роза поняла характер Китти. А Роза была уверена, что правильно. Китти всегда производила на нее впечатление глупейшей и пустейшей особы, откровенной искательницы любовных приключений. Девицы легкого поведения. А теперь она свободна, богата (если Эсслин не начудил при составлении завещания), к тому же ей всего девятнадцать лет. «С какой стати, — рассуждала Роза, — в ее возрасте хотеть ребенка?»

Китти состояла в труппе два года. За это время никто не слышал, чтобы она проявляла хотя бы малейший интерес к детям. Разговоры в гримерной, касавшиеся семейных дел, нагоняли на нее скуку. Различные отпрыски членов ЛТОК, попадая время от времени за кулисы, редко удостаивались ее взгляда, не говоря уже о добром слове. Поэтому, учитывая это отсутствие интереса к детям, Роза предполагала, как и большинство в театре Лэтимера, что Китти забеременела с намерением заманить Эсслина в свои сети. Теперь, когда он столь удачно отправился на тот свет, то, что прежде было средством достигнуть этой цели, стало не более чем помехой. Конечно, бывают люди, которым безразличны чужие дети, но, когда у них появляются собственные, обретают в них неиссякаемый источник удивления и радости, но Роза полагала (или убеждала сама себя), что Китти не из их числа. И это убеждение сподвигнуло ее на грандиозный замысел.

После гибели Эсслина Роза пребывала в настоящем смятении чувств, и ее переполняли тревожные мысли. За собственными аффектированными манерами она все сильнее и сильнее чувствовала щемящую и мучительную скорбь. Она постоянно вспоминала первые дни своею замужества и тосковала о минувшей, как ей теперь казалось, нежной и страстной любви. Когда она задумывалась о тех счастливых днях, ее воображение, словно бы обновленное после недавней трагедии, в приступе блаженной амнезии стерло все годы разочарований, оставив ей привлекательный, хотя и не вполне соответствующий действительности образ Эсслина как человека чувствительного, доброжелательного и совершенно беспорочного.

Именно этот сентиментальный выверт памяти впервые заставил ее позариться на ребенка Китти. Дитя, дитя Эсслина, которое живет и растет в утробе его супруги, преобразит и заставит вновь зазеленеть ее (Розину) бесплодную жизнь. За последние два дня мысль об усыновлении (или удочерении), единожды промелькнув у нее в уме, вернулась снова, обосновалась, пустила корни и расцвела таким пышным цветом, что Роза в конце концов практически считала это fait accompli304.

До тех пор, пока она не сняла телефонную трубку. Ее недавнюю уверенность начисто смыло потоком сомнений. Главнейшее место заняла мысль, что Китти может решиться на аборт. Набрав первые три цифры телефонного номера «Белых крыльев», Роза положила трубку и задумалась над этим тревожным предположением. Здравый смысл убедил ее, что для Китти такое решение покажется наиболее правильным. А у нее хватит денег сделать это частным образом, поэтому никаких затруднений не возникнет. Нет ничего проще. Туда-сюда — и проблема решена. Ребенка, уязвимого, будто яичная скорлупка, как не бывало. Может, именно сейчас она звонит в клинику! Роза опять схватила трубку и принялась набирать номер. Когда Китти ответила, Роза спросила, можно ли ей заглянуть в гости и поболтать, Китти лаконично, как будто просьба была совершенно будничной, сказала:

— Конечно. Заходи, когда хочешь.

Выкатывая «панду» из гаража и нервно переключая передачи, Роза пыталась обдумать стратегию, при помощи которой будет убеждать Китти. Если она хочет добиться желаемого, ей следует взглянуть на всю ситуацию с точки зрения молодой девушки. Китти может задать вполне резонный вопрос: должна ли она следующие несколько месяцев ходить враскорячку, набирая вес и теряя возможность свободно передвигаться и жить в свое удовольствие, а потом перенести долгие и чрезвычайно болезненные муки деторождения лишь затем, чтобы отдать плод всех этих трудов другой женщине? Что (Роза представила себе хитрый и расчетливый взгляд ее глазок) она будет с этого иметь?

В течение десяти минут, которые занимала дорога до «Белых крыльев», Роза заставила себя придумать на этот вопрос такой ответ, который, как она надеялась, удовлетворит Китти. Сначала она укажет на психологический, а также физический ущерб, который может повлечь за собой аборт. Потом она спросит Китти, думала ли та о расходах, связанных с воспитанием ребенка. Ребенок обойдется не в одну тысячу. До восемнадцати лет его не сбудешь с рук, да и потом, если верить жалобам сестры Эрнеста, придется содержать его еще три года, пока он будет учиться в университете. «Но ты избежишь всех этих непомерных трат, — говорила про себя Роза. — Я возьму их на себя».

А еще она ясно даст понять, что, когда усыновление (или удочерение) будет официально оформлено, Китти по-прежнему сможет видеть своего ребенка, сколько пожелает. Мчась по Кэррадайн-стрит, Роза убеждала себя, что ее тройная аргументация (значительная экономия, отсутствие ответственности, беспрепятственный доступ к ребенку), несомненно, будет иметь успех. Она уже позабыла о своем недавнем предположении (что материнский инстинкт у Китти отсутствует напрочь), которое сразу лишало смысла третий довод.

Но и остальным доводам применения в конце концов не нашлось. Потому что в тот самый миг, когда Роза нажала на звонок и услышала его такое знакомое дребезжание в гостиной, все ее заранее продуманные слова разом испарились, и она осталась стоять на пороге, дрожа от нетерпения. А когда Китти отворила дверь, сказала: «Привет» — и направилась обратно на кухню в своих отороченных перьями домашних туфлях, Роза, ощутив внезапную сухость во рту, нерешительно поплелась следом.

Кухня была такая же, как и раньше. Роза почувствовала приятное удивление. Она была уверена, что Эсслин все переменил. Что Китти захотела новую мебель, новые обои, новый кафель. Очевидно, нет. Она посмотрела на измазанную жиром тарелку со следами яичницы и стоявшую на плите сковородку, отметив про себя, что на кухне по-прежнему сохранился аромат настоящего английского завтрака. И озабоченно подумала, что такая жирная пища не пойдет на пользу ребенку. Эта мысль напомнила ей, по какой причине она здесь. Когда Китти убрала масленку, содержимое которой было обильно украшено хлебными крошками и перепачкано вареньем, Роза быстро пробежалась в уме по своим тезисам.

У нее в голове мелькнула мысль, не попробовать ли ей воззвать к милосердию Китти. Признаться, что она всегда мечтала о ребенке и что теперь, может быть, это ее последний шанс. Эту идею она почти сразу отвергла. Китти не согласится. Только порадуется, увидев Розу в таком униженном положении. Надежнее всего — почему она раньше до этого не додумалась? — предложить денег. У Розы пять тысяч фунтов в банке и еще есть кое-какие драгоценности, которые можно продать. Вот правильный путь. Не показывать Китти своего отчаяния, а оставаться спокойной, даже непринужденной. Во время разговора невзначай затронуть эту тему. «Возиться с ребенком самой удовольствия мало». Или: «Наверное, теперь, когда Эсслина нет, ты совсем иначе воспринимаешь своего будущего ребенка». Китти рукавом пеньюара смахнула крошки со стола на пол и предложила Розе садиться — дескать, в ногах правды нет.

Едва Роза села, как поняла, что сделала это напрасно. Она сразу почувствовала себя в невыгодном положении. Китти взгромоздила сковороду на уже стоявшие в раковине тарелки и включила горячую воду. Вода ударила в ручку сковородки и разбрызгалась по всему кафелю. Китти спросила, повернув голову:

— Как поживает старина Эрнест?

Она всегда говорила об Эрнесте в подобном тоне, будто о несуразном домашнем животном, слабом и больном. Вроде одряхлевшей овчарки. Или престарелого спаниеля с негнущимися суставами. Смысл этих замечаний, как представлялось Розе, состоял в сравнении Эрнеста и супруга Китти — человека, которого Роза любила и потеряла. Обычно это вызывало у нее раздражение и досаду. Теперь, заметив, как эти эмоции снова пытаются прорваться, Роза решительным усилием их подавила. Она не желала доставлять Китти удовольствие зрелищем своих страданий, а кроме того, понимала, что всякое проявление враждебности будет в ущерб благополучному исходу ее предприятия. «К тому же, — успокоила себя Роза, — при всем недостатке молодости и обаяния Эрнест обладает одним безусловным преимуществом, а именно — он еще жив. И это какое-никакое превосходство».

Эта последняя мысль принесла Розе некоторое облегчение. Темно-зеленые восковые листья и алые ягоды кизильника обрамляли снаружи кухонное окно, сквозь которое светило зимнее солнце, золотя и без того золотистые кудри Китти. Было очень жарко. Центральное отопление работало в полную силу, равно как и кухонная плита, и Роза изнемогала в своем плотном платье. На Китти была короткая кремовая сатиновая сорочка в античном стиле, с вырезом на боку почти до талии, и синий в горошек пеньюар, обшитый маленькими серебристыми бантиками. «И явно никакого нижнего белья», — брезгливо отметила Роза. А живот плоский, как блин. С некоторым удовлетворением она отметила, что без боевой раскраски, наносимой всевозможными румянами, тенями, карандашами и помадами, лицо Китти выглядит довольно невзрачным.

Китти вытерла руки о кухонное полотенце и повернулась к своей посетительнице. Она не собиралась предлагать ей кофе или чаю. Или вообще чем-нибудь ее угощать. Китти и в лучшие времена пренебрегала женской дружбой, особенно с носатыми престарелыми дамами, которые годятся ей в матери. Глядя на Розин блестящий, пористый нос, который, как показалось Китти, буквально трясется от желания залезть в дела, которые совсем его не касаются, она приготовилась встретить бурный поток ложных соболезнований и слезливых воспоминаний.

Роза глубоко вдохнула и содрогнулась под своим пестрым облачением. Ее мысли спутались, и она чувствовала себя очень скованно. Она только сейчас сообразила, что должна была назвать причину своего прихода — пусть даже не вполне правдиво — как только вошла в дом. Чем дольше она сидела в неопрятной скромной кухне, тем глупее казалась ей собственная затея. От Китти никакой помощи не было. Она не проявила никакого даже формального гостеприимства, что во всяком английском доме считается практически обязательным. Поняв, что момент, когда сразу можно было внести ясность, упущен, Роза решила подойти к сути вопроса постепенно, начав с необходимых изъявлений сочувствия. И в этот самый момент Китти заговорила:

— Что у тебя на уме?

Роза набрала полные легкие воздуха и, не смея взглянуть на Китти, ответила:

— Я подумала, что теперь, когда Эсслин мертв, ты чувствуешь себя не в состоянии содержать ребенка, и хотела спросить, не могу ли я его усыновить или удочерить?

Настала тишина. Роза нерешительно подняла глаза. Китти опустила голову и прикрыла лицо руками. Она издала негромкий звук, жалобный стон, и ее плечи задрожали. При этом Роза, которая была человеком по сути своей добросердечным, испытала невольный порыв сострадания. Какой черствой, какой бесчувственной была она, предполагая, только лишь потому, что Китти не проявляла свою скорбь прилюдно, будто ее не тронула внезапная и страшная гибель Эсслина. Теперь, видя, как отчаянно вздрагивают худенькие плечи, Роза отодвинула стул и, несуразно протянув руки, робко и неуклюже поднялась, чтобы успокоить плачущую девушку. Но Китти, отвергнув утешения, подошла к открытой двери, повернулась к Розе спиной и разразилась хриплыми рыданиями и воплями.

Роза приросла к месту и, обессиленная и подавленная, предалась самобичеванию; ей оставалось только дожидаться, умоляюще подняв руки ладонями вверх, пока ее утешение потребуется. Наконец страшные звуки прекратились, и Китти обернулась; ее лицо, залитое слезами, распухло и покраснело, ее плечи все еще подрагивали. И тогда Роза с негодованием и возмущением поняла, что Китти смеялась.

Та покачала головой, словно не веря в нелепость ситуации, потом вытащила из кармана своего пеньюара бумажный платок, вытерла мокрые глаза и бросила его на пол. Ее плечи наконец перестали вздрагивать, дыхание сделалось ровным, она взглянула на Розу, а Роза, все еще огорченная, но, уже исполняясь целительным гневом, взглянула в ответ.

Стало необычайно тихо. Только из крана с тупым и однообразным звуком капала вода. Спустя несколько секунд это неловкое и довольно смехотворное противостояние начало действовать Розе на нервы. Она стояла (хотелось бы сказать, что на своем) и не могла выдавить из себя ни слова. В любом случае она чувствовала, что говорить не в состоянии. Она объяснила, для чего пришла, и тем самым вызвала у Китти приступ буйного веселья. Теперь очередь Китти объяснить свое поведение или положить конец разговору.

Роза через силу заглянула в ее глубокие сапфировые глаза. Веселости там не было и в помине. Ей подумалось, что, если уж на то пошло, веселости не было и в тех сдавленных вскрикиваниях. Они были проникнуты почти что… почти что ликованием. Да! Так и было. В этих звуках слышалось торжество. Как будто Китти, едва наметилась расстановка сил, уже одержала победу. Но из-за чего она ликовала? «Вероятно, — подумала Роза, ощутив укол унижения, — из-за того, что первая жена Эсслина пришла к ней просительницей». Отличная история, чтобы рассказывать в гримерных. Роза словно бы слышала наяву: «Ни за что не догадаетесь. Бедняжка миссис Эрнест Кроули приходила на днях и просила отдать ребенка ей на воспитание. Прямо-таки умоляла. Заводить собственного ей уже поздно. Старая дура».

«Ну ладно, — подумала Роза, — я сама виновата». Представляя себе насмешки Китти, она удивлялась, как ей могла даже на минуту прийти в голову эта нелепая мысль об усыновлении, более того — как она вообще додумалась явиться в этот дом и задать этот вопрос. С дьявольской прямотой Роза вопрошала себя, чего вдруг ей захотелось ребенка в ее-то возрасте? А дорогой Эрнест, который вырастил троих детей и, хоть и не чает души в своих внуках, считает вполне достаточным повозиться и понянчиться с каждым из них полчаса в неделю? Как бы он справился? «Но сетовать бессмысленно, — отважно подумала она. — Что сделано, то сделано». Теперь осталось лишь с достоинством удалиться. И только собралась она это сделать, как Китти заперла дверь.

Замок щелкнул очень громко. Окончательно и бесповоротно. После чего Китти не отошла в сторону, но прислонилась к двери — как показалось Розе, в весьма угрожающей позе. А потом улыбнулась. Страшной улыбкой. Ее узкая, чувственно изогнутая верхняя губа не вытянулась в стороны, но поднялась, будто у рассерженного зверька, обнажив острые резцы, сверкнувшие в лучах света. Они выглядели устрашающе острыми и блестящими. Потом она перестала улыбаться, и это было еще хуже. Потому что Роза, чье внимание ненадолго отвлекли пугающие белые клыки, имела неосторожность посмотреть Китти в глаза. Сверкающие, лазурные и холодные. Нечеловеческие глаза. Внезапно воздух в помещении сгустился и наполнился угрозой. И Роза поняла. Поняла, что все пересуды, догадки и полусерьезные предположения, звучавшие в буфете, оказались самыми что ни на есть очевидными фактами. Что Китти и вправду избавилась от мужа ради его денег и своей свободы. И что она, Роза, теперь наедине с убийцей.

Роза поняла, что задержала дыхание, и с большой осторожностью выдохнула, как будто даже тихое дуновение могло привлечь внимание Китти и запустить какой-то еще пока бездействующий разрушительный механизм. Роза пыталась думать, но все ее мыслительные процессы будто бы застопорились. Она попыталась двинуться и, к собственному ужасу, поняла, что не просто стоит на полу, а как бы вросла в него корнями, словно дерево. Ее сердце колотилось, а в раковину с шумом капала вода. И Розе казалось, что долгие, долгие промежутки между одним всплеском воды и следующим и между одним ударом сердца и следующим заполняют омерзительные флюиды зла.

Что ей делать? Для начала нужно отвести взгляд. Отвести взгляд от этих беспощадных жестоких глаз. А потом постараться напрячь мозги. Если бы только она кому-нибудь, кому угодно сказала, что собирается в «Белые крылья»! «Но ведь, — внезапно сообразила Роза, — Китти этого не знает». Блеф! Вот что нужно. Она выкрутится благодаря блефу. Она скажет, что Эрнесту известно, к кому она поехала, и что с минуты на минуту он заедет за ней. Дрожащим голосом она сообщила об этом Китти.

— Но, Роза, как он заедет? Ваша машина стоит на подъездной аллее.

Хитрая бестия! Ведь в ее голосе звучит лишь простое недоумение. Роза вслед за Барнаби задалась вопросом, какого черта все они привыкли считать, будто Китти — плохая актриса. Ладно, блеф не удался. Что дальше? Китти отошла от двери, и Роза, чудесным образом освободившись от недавнего оцепенения, приготовилась к оборонительным действиям, а в ее голове промелькнуло множество боевых сцен.

Ударом в стиле кунг-фу или мощным апперкотом она сбивает Китти с ног. Прижимает ее к полу и подносит нож к горлу. Ловко метнув тарелку, приводит ее в бесчувственное состояние. Когда последний из этих успокоительных образов померкнул, она увидела, что Китти медленно приближается к ней.

«Боже, — взмолилась Роза. — Помоги мне… пожалуйста».

Она почувствовала себя огромной и неповоротливой бегемотихой, изнывающей от жары. Пот градом катился у нее по лицу и ручейком стекал в ложбинку между грудями, однако верхнюю губу и лоб обдавало холодом, а кровь стала густой и неподвижной. Она посмотрела на Китти — молодую, похожую на амазонку, тоненькую, словно розга, с сильными мускулистыми руками и ногами, — и снова задумалась, каковы ее шансы.

Китти с улыбкой приближалась. Не с искренней, оживленной улыбкой, но с искусственной, как бы нарисованной. Улыбкой притворной участливости. Роза подумала, что именно так она улыбалась Эсслину, когда желала ему удачи перед премьерой, незадолго до того, как обнажить орудие убийства. А после того как она вспомнила своего первого мужа, она внезапно живо представила себе Эрнеста, который как раз должен зайти домой на ланч. При мысли, что она никогда больше не увидит его дорогого лица, Роза почувствовала, как ее кровь закипает и яростно устремляется по жилам. Злость вытеснила страх. Она поднялась на подушечках стоп (которые наконец-то оторвались от пола) и почувствовала, как напряжены ее икроножные мышцы. Она не сдастся без боя.

Китти была от нее в одном футе. Теперь или никогда. Роза сощурила глаза, надеясь, что это придаст ей угрожающий вид. И прыгнула на Китти.


Колин Смай сидел один у себя в мастерской. Ему было холодно, но включать обогреватель он поленился. В руках он держал гладкую и светлую кленовую дощечку, но красота и благородная структура дерева, обычно вызывавшие в нем чувство эстетического удовольствия и служившие лекарством против отчаяния, этим утром утратили свою силу. Рядом с ним стояла колыбель из кедра, которую заказал ему сосед. Всего два дня назад он тщательно вырезывал обрамление из листьев и цветов вокруг имени Бен. Он толкнул колыбель пальцем, и она закачалась на своем ложе из ароматных рыжеватых стружек. Потом он поднялся и немного скованно прошелся по мастерской, трогая и поглаживая различные изделия, с жадностью ощупывая и пожирая глазами малейшие изгибы, словно человек, которому суждено скоро ослепнуть.

Колин взял стамеску. Лак на ручке давно облез, и она так безупречно вмещалась в его ладонь, что слова «знакомое» было совершенно недостаточно, чтобы описать это ощущение. Колин всегда чувствовал себя как-то неуютно вдали от мастерской и любимых орудий своего ремесла. Теперь, предполагая, что могут пройти месяцы и даже годы, прежде чем он снова их увидит и возьмет в руки, он испытывал щемящее чувство близкой утраты.

Он остановил колыбель и с минуту постоял, озираясь по сторонам. Хотя его эмоции пребывали в смятении, мысли оставались кристально ясными. Важнее всего была клятва, которую он принес Гленде, когда она лежала при смерти. «Обещай мне, — кричала она снова и снова, — что позаботишься о Дэвиде». И он снова и снова уверял ее, что позаботится. Почти последними ее словами (перед «такая короткая жизнь» и «прощай, любимый») были: «Ты убережешь его от любого зла?»

Колин сдержал обещание. После ее смерти Дэвид заменил для него целый мир. Ради мальчика он с радостью отказался от всего. Прежде всего — от своей работы сварщика. Чтобы отводить Дэвида в школу и забирать из школы, а также проводить с ним выходные и праздники, Колин занялся частными столярными работами, поначалу со скромным успехом. В материальном смысле они приносили очень мало, зато отец и сын всегда были вместе, и Колин преисполнился гордости, когда Дэвид выказал способности к резьбе по дереву, превосходящие его собственные. Две статуэтки работы Дэвида стояли у него на верстаке. Одна изображала угрюмого старого сеятеля, с неглубокой корзинкой под локтем; другая, изящно вырезанная и предназначенная в подарок Бену, — склонившего колени теленка с опущенной головой и причудливо изогнутыми рожками.

После ухода Гленды Колин даже думал о новой женитьбе. Поначалу он считал это нетрудным. Потом ему иногда встречались женщины, которыми он вполне мог бы увлечься, но при мысли, что они могут не полюбить Дэвида, как он того заслуживает, или, еще хуже, станут его обижать, отношения заканчивались, не успев начаться. А теперь Дэвид вырос и сам пару раз приводил домой девушек, но эти романы быстро сошли на нет, чему Колин в свое время порадовался. Эти девушки показались ему чересчур самоуверенными (а одна из них даже властной). Теперь, конечно, Колин был бы счастлив, если бы его сын женился на какой-нибудь из них. Но ему приходилось признать, что если бы Дэвид продолжал помогать ему в театре Лэтимера, то все равно встретил бы Китти.

Колин снова сел и обхватил руками мучительно болевшую голову. Когда он впервые услышал сплетню про Дэвида и жену Эсслина, он воспринял ее спокойно и даже немного разочаровался в своем сыне. Но Китти была привлекательна и молода, а Колин, как и вся труппа, полагал, что Эсслин ничего вокруг себя не видит. Но чтобы дошло до такого…

Прошлым вечером он попытался поговорить с Дэвидом, но в нужный момент ему не хватило смелости облечь свои опасения в прямые слова. Вместо этого он пробормотал:

— Теперь она свободна… наверное… ну… вы будете…

— Да, папа, — спокойно ответил Дэвид. — Она свободна. Но я, конечно, не хотел, чтобы все так произошло.

Колин выслушал его, охваченный удивлением и недоверием. Ему не верилось, что Дэвид может говорить в такой манере. В такой отстраненной бессердечной манере. Дэвид, который сроду не причинил вреда ни одному живому существу. Который осторожно выносил пауков в сад, вместо того чтобы убивать их. Который, десяти лет от роду, когда умер его любимый хомяк, проплакал три дня. А когда Дэвид добавил: «Поначалу мне придется вести себя поосторожнее…», Колин, не в состоянии ничего ответить, ушел из дома и несколько часов бродил кругами по Каустону, безуспешно пытаясь прийти к какому-нибудь решению. Он знал, что нужно совершить, в то же время понимал, что никогда не сможет этого совершить, и изо всех сил пытался отыскать другой способ действий.

Ведь он должен что-нибудь предпринять. Утром во вторник, во время разговора с Томом в отделении, он безумно волновался. Не в пример Дэвиду, который во время обеда на вопрос отца, как все прошло, просто ответил: «Отлично» — и продолжал спокойно есть. Хотя Колин провел в отделении немного времени, ему пришлось поволноваться. Он никогда не считал Тома особенно умным, но резкий, проницательный взгляд старшего инспектора, незнакомый ему прежде, во время их мирных занятий в мастерской, заставил его призадуматься. Теперь, получив о нем более ясное представление, Колин осознал, что Барнаби — охотник. Он будет преследовать свою добычу: задавать вопросы, проверять, перепроверять, строить предположения, делать выводы, сужать круг поисков. А сможет ли Дэвид перенести такое обращение?

Перед возвращением на работу он сказал отцу, что просто отрицал, будто что-нибудь знает о манипуляциях с бритвой, и это было воспринято благосклонно, но Колин уже видел в этой мнимой благосклонности какую-то хитроумную уловку. Дэвид такой простодушный. Он не понимает, что Барнаби лишь притворяется, будто верит ему. Что сейчас они, вероятно, допрашивают Китти. Заставляют ее выдать соучастника. И она выдаст. Она расскажет им что угодно, лишь бы снять себя с крючка.

Колин схватил свой непромокаемый плащ. Один из рукавов вывернулся наизнанку, и он чуть не зарычал от нетерпения, пытаясь продеть в него руку. Какого черта он тут сидит и размышляет, когда, может быть, в эту самую минуту…

Он выскочил на улицу, даже не заперев мастерскую, и кинулся бежать, поскальзываясь на обледеневшем тротуаре. Он проклинал свою недавнюю нерешительность. Еще в три часа утра, шагая по улицам, Колин знал, что существует лишь один способ действий, который он может избрать. В этом он много лет назад поклялся Гленде. («Ты убережешь его от любого зла? Обещаешь?») О! Чего он ждал? Торопясь в отделение полиции, Колин был уверен, что опоздал, что полицейские еще днем задержали Дэвида на работе и продолжают допрашивать, рассчитывая, что он сломается.

Наконец он взлетел по лестнице полицейского участка, обжигая руки о замерзшие металлические перила, и спросил в приемной, может ли он увидеть старшего инспектора Барнаби. Миловидная темноволосая дежурная ответила, что инспектора нет на месте, и указала ему маленькую, насквозь прокуренную комнатку, где он мог бы подождать. Заметив его бледное лицо и дрожащие руки, она спросила, не хочет ли он поговорить с кем-нибудь еще. И выпить чаю. Но Колин отказался от обоих предложений и принялся рассматривать плакат, посвященный борьбе с угонщиками, готовясь сознаться в убийстве Эсслина Кармайкла.


— Живут же некоторые, а, сэр? — завистливо процедил Трой, промчавшись по изящно изогнутой подъездной аллее к «Белым крыльям», и так резко развернулся, что целый фунт гравия взлетел в воздух.

Трой водил быстро и умело, но не мог удержаться от лихачества — сделать замысловатый зигзаг или описать резкую дугу, прежде чем затормозить. Иногда Барнаби считал необходимым попенять за подобное удальство, и тогда Трой, задетый за живое, парковался с такой похоронной аккуратностью, что его начальнику оставалось лишь сохранять невозмутимый вид. Обычно это продолжалось несколько дней, после чего прежняя лихость постепенно возвращалась. Трой считал ее неотъемлемой частью своего стиля вождения. Чувствуя, что ему предстоит выслушать лекцию, он расстегнул ремень безопасности и поспешил вылезти из машины, прежде чем начальник успеет открыть рот.

И в этот самый миг из дома раздался истошный визг. За ним последовала целая череда воплей. Трой подбежал к роскошной входной двери, подергал ручку, обнаружил, что дверь заперта, и забарабанил по ней кулаками, крича: «Откройте! Полиция!». Барнаби едва успел приблизиться к нему, как в замке повернулся ключ и дверь распахнулась. На пороге стояла Китти в синем пеньюаре. Она выглядела взволнованной. На ее лице застыло очень странное выражение — смесь притворного страха, гнева и насмешки. Она стояла посередине прихожей, приглаживая кудри, и словно не знала, плакать ей или смеяться.

— Что случилось? — спросил Барнаби. — Кто кричал?

— Я, конечно.

— Зачем?

По дому гулял холодный ветер. Трой закрыл входную дверь, но сквозняк остался. Барнаби направился в кухню. Задняя дверь была распахнута.

— Кто еще здесь?

— Никого. — Китти резво подскочила к задней двери и закрыла ее. — Брр…

— Чья машина у дома?

— Я приготовлю кофе, чтобы успокоить нервы. Вы не желаете?

— Китти, — прервал ее Барнаби. — Что за чертовщина происходит?

— Ладно… Вы не поверите, Том, но, по-моему, я нашла этого вашего убийцу.

— Может быть, я приготовлю кофе, миссис Кармайкл? — с обаятельнейшей улыбкой спросил Трой. — Мне кажется, вам и вправду стоит хлебнуть горяченького.

— Ой, как мило.

Ненакрашенные губы Китти улыбнулись ему в ответ. Трой с удивлением и удовольствием обнаружил, что затейливый изгиб губ, который так восхитил его прошлым вечером, не нарисован помадой, а самый что ни на есть настоящий. Невероятно причудливый и еще более обольстительный.

— Но лучше я сама, — продолжала она. — Кофеварка итальянская… она может взорваться в неопытных руках. — Хотя ее голос почти не изменился, в нем звучала уверенность, что руки сержанта Троя отнюдь не неопытны и, дай им только волю, подтвердят ее теорию на практике. — Это займет всего минутку.

— Полагаю, Китти, вы можете говорить и управляться с этим хитроумным приспособлением одновременно.

— Конечно, могу, — ответила та, ловко налив воды, насыпав кофе и закрутив хромированные вентили. — Короче говоря, пришла Роза и напала на меня.

— Прямо вот так? — спросил старший инспектор и покачал головой, глядя на Троя, который был готов немедленно сорваться с места и арестовать преступницу.

— Прямо вот так. — Китти включила хитроумное приспособление, потом обогреватель и прислонилась к нему. — Погрею попочку. Не то совсем окоченею.

Она плотно запахнула синий пеньюар, тем самым подчеркнув свои соблазнительные формы.

— Есть предположения, из-за чего?

— Из-за ревности. Из-за чего еще? Она убила Эсслина, потому что ей было невыносимо видеть его счастливым. А потом пришла за мной.

— Но они пробыли в разводе два с лишним года. Очевидно, если бы ей было невыносимо видеть его счастливым, она предприняла бы что-нибудь гораздо раньше.

— Ах… — Китти вытряхнула сигарету из пачки. Трой повел ноздрями. — Раньше не было ребенка.

— Пожалуй, вам лучше рассказать все с самого начала.

— Ладно. — Китти закурила сигарету, затянулась, кашлянула и сказала: — Знаю, трудно поверить, но у нее хватило наглости заявиться сюда и потребовать, чтобы, когда родится ребенок, я отдала его ей и старикашке Эрни.

— А вы что ответили?

— Я ничего толком и не ответила. Честно говоря, это было так забавно, что я рассмеялась. А раз начав, я уже не могла остановиться. Знаете, как это бывает…

Она подмигнула Трою, который, и без того страдая от дыма ее «Честерфильда», едва не рухнул от такого удара по нервам.

— А почему это было столь забавно?

— Потому что никакого ребенка нет.

Наступила пауза, слышалось только громкое клокотанье и фырканье кофеварки. Потом Барнаби сказал:

— Нельзя ли прояснить, Китти? Вы хотите сказать, что у вас произошел выкидыш? Или что никакого ребенка не было изначально?

— Не было изначально.

— Полагаю, Эсслин этого не знал?

— Не смешите меня. Думаете, он бы тогда женился на мне? — она улыбнулась с почти сладострастным удовольствием. — Разве я не умная? Вы бы хотели быть таким смышленым, как я?

«Хитрая потаскушка», — подумал Трой. Он посмотрел на Китти, разрываясь между восхищением и негодованием. Сержант прекрасно понимал, что она собой представляет (он частенько подцеплял ее менее удачливых сестер на автобусной станции), но не сознавал, что сам от нее недалеко ушел. Поэтому ее выдержка и решимость снискали его невольное уважение. С другой стороны, она явно выставила на посмешище представителя сильного пола, а с этим он смириться не мог. Совсем не мог.

— И что вы собирались предпринять, когда бы ваше положение — точнее, его отсутствие — обнаружилось?

— Ну, скорее всего, я бы слегка навернулась с лестницы. Не слишком больно. Но у бедного малютки, — печальный вздох перекрыл нахальную усмешку, — не было бы шансов.

— Стало быть, смерть вашего мужа оказалась весьма своевременной?

— Верно. — Китти разлила кофе по трем перламутровым кружкам. — Мужчины на работе любят, когда сахара побольше, правда? Для подкрепления сил?

— Мне совсем без сахара, спасибо.

Трой попросил два кусочка сахара и побольше молока.

Барнаби взял кружку и сделал глоток. Несмотря на всю затейливость итальянской кофеварки, кофе получился совершенно отвратительным. Еще хуже, чем у Джойс, а это о чем-то да говорило. По какой-то странной причине его это успокоило. Он хотел было возобновить беседу с того момента, на котором она прервалась, но Китти сделала это за него:

— А когда вы найдете того, кто провернул это грязное дельце, я пойду и лично его поблагодарю.

Китти пила кофе и посматривала на Барнаби из-за ободка своей кружки. Ее взгляд был таким дерзким, что он с удивлением подумал, понимает ли она вообще, насколько рискованно ее положение. Он посмотрел на нее таким взглядом, по сравнению с которым погода на улице показалась бы совсем летней.

— Вы с нами очень искренни. Китти. И ваше упорное нежелание изображать горе, которого вы не чувствуете, делает вам честь. Но если вы намереваетесь защищать убийцу вашего мужа, так как считаете, что мир от этого только выиграл, советую подумать как следует. Иначе вас ожидают очень серьезные неприятности.

— У меня и в мыслях нет ничего подобного, Том, — рассудительно сказала Китти и затушила сигарету о плиту. — Честно.

— Мы это запомним. А пока возвратимся к Розе. Она попросила у вас ребенка, вы расхохотались. Что было потом?

— Произошло нечто странное. Из той двери ужасно дуло, — она кивнула в сторону прихожей, — а я была в одном пеньюаре, и меня зазнобило, поэтому я пошла ее закрыть. А когда я вернулась, Роза пялилась на меня, как ненормальная, — глаза у нее просто вылезали из орбит. Потом затряслась. Она выглядела, как будто у нее вот-вот случится удар. Поэтому я решила принести ей воды… Я не знала, что делать… Ведь подобные вещи не каждый день случаются, правда? Я направилась к раковине, стало быть, мне было нужно пересечь кухню, и оказалась прямо перед Розой, когда она на меня кинулась. Я вскрикнула, начала визжать… и она убежала…

— Минуточку. Это случилось в тот момент, когда сержант Трой начал барабанить в дверь?

— Его фамилия Трой? Как романтично. Нет, как ни странно — она убежала в ту самую секунду, как я начала кричать. Раньше, чем мы вообще услышали, что вы здесь.

— Судя по вашим словам, она не пыталась нанести вам серьезные увечья.

— Хорошая позиция для блюстителей порядка, надо сказать. Я подам на нее в суд за оскорбление действием.

— Пожалуйста, дело ваше.

— И все-таки, почему вы здесь? Я так переволновалась, что даже не спросила.

— Мы продолжаем расследование, Китти.

— Ну, Том, — она очаровательно улыбнулась. — Вы серьезно? Я думала, такое только в фильмах. — Девушка подошла к заваленному всякой всячиной сосновому столу и выдвинула два стула с круглыми спинками. — Тогда припаркуйтесь, если уж остановились.

Полицейские сели за стол, и Китти тоже. Она придвинулась поближе к Трою, и он понял, что она еще не принимала ванну. Она источала теплый, интимный, немного дразнящий аромат — благоухание ночных утех.

— Для начала я бы хотел спросить вас, Китти, — продолжал старший инспектор, — не замечали ли вы в течение нескольких недель перед смертью вашего мужа что-нибудь такое, что могло бы оказаться полезным для нас?

— Какое «такое»?

— Говорил ли он о каких-нибудь планах? Каких-нибудь особенных трудностях? Проблемах в отношениях с кем-нибудь?

— У Эсслина не было отношений ни с кем. Так что рассказывать не о чем.

— А как насчет изменений в его каждодневном распорядке?

— Ну… в субботу утром он заскочил на работу. Сказал, что у него кое-какой должок в конторе… и да! Да, его костюм. Он принес домой свой костюм. Не припомню, чтобы он делал так раньше.

— Он не сказал зачем?

— Не хотел рисковать и оставлять его в гардеробной. Он просто любовался самим собой в этом костюме. Конечно, по пьесе он сначала появляется в мерзкой старой шали и халате, но потом сбрасывает их и предстает во всем великолепии, будто царица Савская, и мы все должны охать и ахать. Он целую субботу проскакал перед зеркалом. Потом сказал: «Какой получится ку… куде…» Что-то такое, в общем…

— Coup de théâtre.

— Точно. A что это?

— Впечатляющий театральный эффект.

— Это ему сполна удалось, — хихикнула Китти, потом заметила взгляд Барнаби и покраснела. — Извините, Том. Плохая шутка. Извините.

— Могу ли я расспросить вас поподробнее, Китти? Это может оказаться важным. Вы не помните точно, что он сказал?

— Именно это и сказал.

— «Какой получится coup de théâtre»?

— Да.

— Вы уверены, что он имел в виду свое преображение в первом действии?

— Так ведь о нем он и говорил перед этим.

Барнаби внимательно посмотрел на Китти.

— Ваш муж кое-что сказал перед смертью.

Никакого проблеска страха. Никакой искры тревоги. Лишь обыкновенное удивление.

«Приехали, — подумал старший инспектор. — И это называется главная подозреваемая».

— И что он сказал?

— Мой сержант расслышал слово: «Спятил». Что это значит, по-вашему?

Китти покачала головой.

— Не считая… — под ободряющим взглядом Барнаби она запнулась. — Ну… значит, кто-то рехнулся. Иными словами, спятил. И пострадал из-за этого Эсслин.

— Возможно, это связано с его пресловутым coup de théâtre?

— Нет, то было в начале пьесы. А это — в самом конце.

«Соображает», — подумал Трой и нахмурился, когда она взяла еще одну сигарету и закурила. Перехватив его жадный взгляд, она протянула пачку.

— При исполнении не курю, миссис Кармайкл, спасибо.

— Ничего себе. Я думала, нельзя только крепкий алкоголь и… э-э… что еще?

— У меня при себе ордер на обыск. — Барнаби резко поднялся. — Прежде чем уйти, я бы хотел осмотреть вещи Эсслина. Особенно меня интересуют переписка и личные бумаги.

— Валяйте. А я пока накину на себя что-нибудь поприличнее.

Они проследовали за ней в прихожую, и она кивнула на дверь слева.

— Там его кабинет. Увидимся через пару минут.

Трой пронаблюдал, как ее длинные загорелые ноги скрылись наверху лестницы, устланной толстым ковром. Он подумал, что она похожа на соблазнительную молодую рабыню из какой-нибудь телевизионной комедии о Древнем Риме. Где девицы скачут повсюду в коротеньких сорочках, а мужчины носят шлемы с похожими на щетки гребнями. Он не отказался бы побегать за ней по Форуму.

— Даже не думайте, Гевин.

— После семи я свободен, сэр. Мог бы что-нибудь разузнать.

— Единственное, что вы можете разузнать, — это как лишиться повышения. Идемте, займемся делом.

Они вошли в небольшую комнату, интерьер которой состоял из письменного стола на двух тумбах, книжных полок и пары кресел.

— Что мы ищем? — спросил Трой.

— Что-нибудь. Что угодно. Особенно личное.

Ни один из ящиков письменного стола не был заперт, но их содержимое оказалось скудным и малоинтересным. Страховые бумаги. Документы на «БМВ». Закладные и различные счета. Банковские выписки, свидетельствующие о долговременных поручениях и умеренных ежемесячных переводах с депозитного счета. Барнаби отложил все это в сторону. Также обнаружилось несколько туристических брошюр. Потом они осмотрели и перетрясли книги (все больше по бухгалтерскому учету, за исключением собрания сочинений Диккенса, которое выглядело, как будто его никогда не открывали, не говоря о том, чтобы читать), но оттуда не выпало ни подозрительного письма, ни разоблачительной billet doux305.

В гардеробной Эсслина и остальных комнатах также ничего не обнаружилось. Когда они готовились уезжать, Китти в черном спортивном костюме крутила педали велотренажера. Она вышла в прихожую проводить их. Девушка распустила волосы, и они, будто светлая парча, ниспадали ей на плечи.

— Прекрасный дом, — сказал Трой с дружелюбной улыбкой, как будто бы делая вклад в банк с расчетом на будущее.

— Чересчур большой для маленькой меня, — ответила Китти, открывая входную дверь. — Завтра я выставляю его на продажу.

— Для начала следует убедиться, что он действительно принадлежит вам, — сказал Барнаби.

— Что вы имеете в виду? Все переходит ко мне как к ближайшему родственнику.

— Широко распространенное заблуждение, Китти. — Взглянув на ее внезапно застывшее лицо, Барнаби сочувственно похлопал ее по руке. — Уверен, Эсслин оформил все должным образом, но я бы на вашем месте заглянул к поверенному.

Он вышел, и сержант хотел было двинуться за ним, когда Китти ухватила его за рукав.

— Забавно, что ваша фамилия Трой, да?

— Почему, миссис Кармайкл? — Даже сквозь толстую ткань он почувствовал тепло ее пальцев.

— Потому что «Трой» похоже на «Трою». А мое второе имя — Елена, — ответила она с лукавой улыбкой.


— Постойте! Постойте!

Барнаби остановил Колина на первых же словах, попросил чаю и говорил об отвлеченных предметах, пока не принесли чашки. Потом молча смотрел, как Колин энергичными движениями размешивает три кусочка сахара, и только затем придвинул к себе блокнот и карандаш.

— Чай нормальный?

— Да, спасибо.

Дожидаясь старшего инспектора, Колин сосредоточенно и напряженно думал, как будет сознаваться в своей виновности. Такой спокойный прием его несколько смутил.

— Чего вы ожидали, Колин? — спросил Барнаби. — Что я закую вас в кандалы?

Колин Смай потупился. И в глубине души почувствовал внезапную тревогу, поняв, что его мысли так легко прочесть. Он изо всех сил попытался успокоиться. Напустить на себя непроницаемый вид.

— Конечно, нет, — он нервно сглотнул. — Я знал, что мне предложат чаю. Я часто видел это по телевизору.

— Ну да. До выхода «Автомобилей Z»306 всех держали на хлебе и воде.

Колин почувствовал, что должен засмеяться или, по крайней мере, улыбнуться. Наступила долгая пауза. Чего они ждут? Колин нервно прочистил горло и отхлебнул чаю. Вот как они ломают людей. Испытание тишиной. Но зачем его ломать? Разве он не явился с повинной? Почему бы ему не сказать все начистоту? Колин больше не мог молчать:

— Эти мысли не давали мне покоя, Том.

— По поводу бритвы?

— Я чувствовал, что не смогу… эм-м… жить в ладу с самим собой, поэтому… я пришел сознаться…

— Понятно. — Барнаби серьезно кивнул, но, как заметил Колин, ничего не записал у себя в блокноте. — И почему вы это сделали?

— Почему?

— Полагаю, такой вопрос вполне логичен?

— Да, конечно. — В голове у Колина заметались мысли: «Почему? Боже! Какой же я дурак! Надо было придумать мотив заранее». — Потому что… он плохо относился к Дэвиду… глумился и насмехался над ним на репетициях. Унижал его. Я… решил, что следует преподать ему урок.

— Довольно жестокий урок.

— Да…

— Можно сказать, несоизмеримо жестокий.

Барнаби взял ручку.

— Я не ожидал, — голос Колина зазвучал тверже. — Он обращался с Дэвидом, как настоящий подонок.

— Он со всеми обращался, как настоящий подонок.

Колин ничего не ответил, и Барнаби продолжил:

— Ладно, чего вы не ожидали?

— Что он… умрет.

— Бросьте, Колин. Для чего, по-вашему, на лезвие наклеили два слоя ленты? Что, по-вашему, могло случиться, если бы их отклеили, а Эсслин потом провел бритвой себе по горлу? Если вы имели мужество прийти и сознаться, то, по крайней мере, имейте мужество признать, что понимали, какими будут последствия. — Хотя Барнаби почти не повысил голоса, Колину он показался настоящим громовым раскатом, который, отразившись от стен, ударил ему прямо в барабанные перепонки. — Ну и когда вы отклеили ленту?

— После того как Дирдре проверила бритву.

— Разумеется. Но когда именно?

— Вы имеете в виду время?

— Конечно, я имею в виду время!

— Эм-м… думаю, после того как она объявила, что до начала остается полчаса… да. Точно. Стало быть, между половиной и без двадцати восемь.

— Довольно ловко, не правда ли? Ведь вокруг наверняка было немало народу.

— Нет. Дирдре ушла наверх за своими помощниками. А актеры еще сидели в гримерных.

— И где вы это сделали?

— Простите?

— Где?

— На складе декораций.

— Вам пришлось поторопиться. Чем вы воспользовались?

— Складным ножиком.

— Тем, который был за кулисами?

Колин смутился. Он подумал об отпечатках пальцев. Наверняка за кулисами полным-полно его отпечатков, но почем знать?

— Нет. Я использовал свой.

— Он был у вас при себе?

— Нет, в мастерской.

— А с лентой что вы сделали?

— Просто… скомкал ее.

— И оставили там?

— Да.

— Стало быть, если мы туда пойдем, вы ее нам предъявите?

— Нет! Потом… когда я понял, как все ужасно… я выбросил ее. Смыл в унитаз.

— Понятно, — сказал Барнаби и кивнул. Потом откинулся на стуле и принялся глядеть в окно, за которым проплывали темно-серые тучи.

Колин тоже слегка откинулся. Его дыхание почти выровнялось; сердце перестало бешено колотиться. Уже неплохо. Теперь ему нужно запомнить все, что он только что сказал (блокнот Барнаби был весь исписан какими-то загогулинами), и придерживаться этого. Ничего сложного нет.

Колин взглянул на часы. К его удивлению, после того как он вошел в кабинет, прошло всего десять минут. Обманчивое ощущение, будто он просидел здесь и проговорил несколько часов, объясняется расшатанными нервами. Барнаби допил чай.

— Еще чаю, Колин?

Когда тот отказался, Барнаби сказал:

— А я, пожалуй, выпью, — и ушел.

Оставшись один, Колин постарался собраться с мыслями. Вероятно, ему придется отвечать заново на все предыдущие вопросы, да еще и на какие-нибудь новые (хотя он представить не мог, какие именно), но сейчас, обдумав дальнейшие действия, он чувствовал себя гораздо увереннее. В конце концов, основы заложены. Ключевые основы всего дела. И никто не докажет, что он говорит неправду. Он предстанет перед судом и даст присягу. Даст присягу, которая, если так нужно, погубит ему жизнь.

Барнаби отсутствовал долго. Колин задумался, почему тот просто не нажал кнопку вызова, как в прошлый раз, когда хотел выпить чаю. Колин прислушался, но за дверью раздавался лишь отдаленный стук пишущей машинки. Возможно, Барнаби что-то ищет, чтобы записать показания надлежащим образом. Колин снова прислушался, не идет ли кто-нибудь, потом перегнулся через стол и развернул блокнот старшего инспектора. Вся страница была разрисована цветами. Колокольчиками и первоцветами. И папоротниками.

Колин встревожился. Том не записал ни единого словечка! За этим открытием последовало другое, еще страшнее. Причина этого одна — Том не поверил его признанию. Он сидел, кивал, что-то заносил в блокнот, задавал вопросы, а сам все это время просто разыгрывал спектакль. Только притворялся, что верит ему. У Колина задрожала нога, и ступня заколотила по линолеуму. Он резко прижал ногу к стулу, чтобы унять дрожь, а потом почувствовал горечь во рту. Его сейчас вытошнит. Или он упадет в обморок. Но он не успел об этом подумать, как вернулся Барнаби, сел за стол и озабоченно взглянул на Колина:

— Какой-то вы бледноватый. Вы точно не хотите пить?

— Воды…

— Будьте любезны стакан воды, — сказал Барнаби по внутреннему телефону. — А я бы выпил еще чаю.

Вскоре и то и другое принесли. Колин медленно выпил воду.

— Вы ходили заказать чаю, Том? — спросил он.

— Нет. Организовать кое-какой транспорт.

— Ясно.

Колин поставил стакан на стол. Ему отчаянно не хватало времени подумать. С огромным усилием сосредоточившись, Колин почти сразу понял, где допустил ошибку. Мотив убийства. Неудивительно, что Том не поверил. Колин на месте старшего инспектора тоже не поверил бы. Разве не смехотворно — убить человека за то, что он нехорошо относился к твоему сыну. Который и сам взрослый человек. Колин упрекнул себя, что мог бы, по крайней мере, подготовиться более тщательно. Но еще не поздно. Теперь он понял, как все можно поправить. И что надо было сказать в первую очередь.

— Дело в том, — неловко выпалил он, — что Дэвид влюблен в Китти. Вы видели… вы были в зрительном зале… как жестоко обошелся с ней Эсслин. Видите ли, он узнал. И я испугался. Испугался за нее и за Дэвида. Эсслин будто с ума сошел. Мне подумалось, что он может убить их обоих.

— Поэтому вы решили предупредить его намерение?

— Да.

— Ладно… звучит более правдоподобно.

— Да. Я не сказал этого сразу, потому что не хотел втягивать их обоих в неприятности, если этого можно избежать.

— Подобная деликатность делает вам честь. — Барнаби отхлебнул чаю. — В этом раскладе есть лишь один маленький изъян. Эсслин думал, что у его жены роман с Николасом.

— С Николасом?

— Но, конечно, вы этого знать не могли.

— Это правда? — Колин устремил на старшего инспектора нетерпеливый взгляд.

— Нет. Согласно общему мнению, Дэвид действительно был ее любовником. Кстати, где он был, пока вы проделывали все эти манипуляции с бритвой?

У Колина перехватило дыхание. Он уставился на Барнаби, словно кролик на горностая. Он почувствовал, как у него защипало лицо, и понял, что оно наверняка покраснело. Он открыл рот, но не мог вымолвить ни слова. Он не мог мыслить. Его мозги плавились. Где был Дэвид, когда все это происходило? Где был Дэвид? Не за кулисами и, очевидно, не на складе декораций. Не наверху. В гримерной! Ну конечно.

— В гримерной. Любой поручится за него.

— Почему за него должны ручаться?

— Нипочему. Просто… если вы заходите проверить.

— Понятно. — Барнаби тщательно вырисовывал плотную, завитую верхушку Asplenium trichomanes307. — Наверное, следует сообщить вам, что мы пытались смыть ленту во все унитазы, какие имеются в театре, и у нас ничего не получилось.

— Ой… правда?.. да… извините… память меня подводит… я выбросил ленту в окно…

— Ладно, Колин. — Барнаби отложил ручку и довольно строго улыбнулся своему собеседнику. — На своем веку, сидя за этим столом, я наслушался всяких незадачливых лжецов, но, если бы я присуждал приз самому незадачливому, думаю, он достался бы вам.

Он посмотрел Колину в лицо, на котором были написаны волнение и дурные предчувствия. Оно словно бы надулось, как воздушный шарик. Кожа плотно натянулась на скулах и челюстях, а глаза метались, как попавшие в западню маленькие зверьки. Колин Смай утратил контроль над собственным ртом, и его губы судорожно дергались. Он качался на стуле, будто у него кружилась голова.

А голова у него и вправду кружилась. Прийти в отделение и сделать ложное признание было худшим, что он мог совершить. Теперь он наконец сообразил, что Дэвид тоже не останется в стороне, когда его отца, невиновного в преступлении, арестуют и посадят в тюрьму. Колин сознавал, что, пытаясь защитить сына, он глупейшим образом затащил его в самую гущу преступления, подвергая страшной опасности. Он закрыл лицо руками и застонал.

Старший инспектор поднялся со стула, обошел стол и присел на его край. Потом тронул Колина за плечо и сказал:

— Вы могли обознаться.

— Нет, Том! — Колин устремил на старшего инспектора горестный просительный взгляд. Дикий взгляд, полный необоснованных ожиданий. Даже теперь, когда ужасное подозрение уже почти вырвалось наружу, Колин взглядом умолял Барнаби убедить его, что это неправда. Сказать, что это не так. Барнаби оставался безмолвным, и тогда Колин издал страшный сухой всхлип, вырвавшийся у него из самых глубин, и закричал:

— Понимаете… я видел, как он это делал! Я действительно видел, как он это делал!

Десять минут спустя, выпив еще чаю и более или менее успокоившись, Колин рассказал Барнаби, что он заметил за кулисами перед началом спектакля. Он говорил без всяких эмоций, повесив голову, как будто глубоко стыдился своего голоса. Старший инспектор бесстрастно внимал его рассказу и, когда Колин закончил, спросил:

— Вы уверены, что он возился именно с бритвой?

— А что еще он мог делать, Том? Озирался по сторонам, чтобы убедиться, что никто его не видит. Нагибался над реквизиторским столом. К тому же он и впрямь ходил в туалет, а потом вернулся обратно.

— Но вы не видели, чтобы он трогал бритву?

— Не видел. Я был с другой стороны сцены, за камином. А он стоял ко мне спиной… — Колин поднял глаза, и в его голосе прозвучала слабая надежда. — Вы думаете, Том… Вы думаете, я обознался?

— Я думаю, что нам лучше не торопиться с новыми умозаключениями. Сосредоточимся на одном. Послушаем, что скажет Дэвид, когда придет сюда.

— Дэвид… сюда… О боже! — Колин в ужасе вскочил со стула.

— Сидите, — раздраженно сказал Барнаби. — Вы являетесь сюда и делаете ложное признание. Поскольку вы не умственно отсталый, совершенно ясно, что вы кого-то выгораживаете. Есть только один человек, ради которого вы готовы на это. Очевидно, нам нужно поговорить с этим человеком. — Раздался звонок. — А вот, полагаю, и он.

Когда дверь открылась, Колин сразу сгорбил плечи и снова закрыл лицо руками. Он не смотрел на Дэвида, когда тот почти что вбежал в кабинет и бросился к отцу.

— Папа, что такое? Что ты здесь делаешь? — Не получив ответа, он обратился к Барнаби: — Том, объясните, что происходит?

— Ваш отец только что сознался в убийстве Эсслина Кармайкла.

— Сознался в убийстве? — Дэвид Смай ошалело уставился на Барнаби, потом опять повернулся к скрючившемуся на стуле отцу. Он попытался приподнять его голову, чтобы увидеть лицо, но Колин издал яростный звериный крик и крепко стиснул голову руками.

Дэвид выпрямился и сказал:

— Не верю. Просто не верю.

— И я не верю, — сухо ответил Барнаби.

— Но тогда… почему? В чем дело? Папа! — он потряс отца за руку. — Взгляни на меня!

— Он кого-то защищает. Или думает, что защищает.

— Какая глупость… Что за игру вы затеяли?! — в голосе Дэвида прорывалась паника. — Но… если вы знаете, что он лжет. Том… значит, все хорошо, правда? То есть… все хорошо?

— В некотором смысле.

— В каком таком «некотором смысле»?

— Ради кого, по-вашему, он был готов отправиться за решетку?

Дэвид нахмурился, и Барнаби увидел, как по его лицу чередой проходят недоумение, зарождающееся подозрение и недоверие. Недоверие задержалось дольше всего.

— Вы хотите сказать… он думает… что это я?

— Именно.

— Но из-за чего я стал бы убивать Эсслина?

Барнаби слышал эту фразу (менялись только имена) за свою карьеру множество раз. В ней звучали то наглый вызов, то невинное удивление, то легкая обида, то глубокое негодование, то уязвленное самолюбие, то пронизывающий страх. Но никогда еще он не видел такого абсолютного ошеломления, какое отпечаталось на лице Дэвида Смая.

— Согласно общему мнению, — ответил старший инспектор, — из-за вашего романа с Китти.

Лицо Дэвида приняло такое недоуменное выражение, что казалось, будто его хватили обухом по голове. Он покачал головой из стороны в сторону, словно пытаясь оправиться от последствий удара.

— На вашем месте я бы присел, — посоветовал Барнаби.

Дэвид рухнул на стул и сказал:

— Наверное, произошла ошибка.

Колин поднял голову, и в его взгляде уже не было прежней мучительной боли.

— Вас видели за кулисами, когда вы занимались чем-то подозрительным, — сообщил Барнаби. — Примерно за пятнадцать минут до начала спектакля.

Дэвид побледнел.

— Кто видел?

— Мы получили эти сведения анонимно. А подобные вещи нуждаются в тщательной проверке.

— Конечно. — Дэвид некоторое время помолчал, потом произнес: — Я был уверен, что рядом никого нет.

— Ты не обязан больше ничего говорить! — воскликнул Колин. — У тебя есть права! Я свяжусь с адвокатом…

— Мне не нужен адвокат, папа. Я не сделал ничего такого страшного.

— Можно, наконец, узнать, что именно вы сделали? — резко бросил старший инспектор. — Мое терпение стремительно иссякает.

Дэвид сделал глубокий вдох.

— Эсслин рассказал нехорошую историю про отца Дирдре. Это было жестоко. Все смеялись, и я знал, что она это слышала. Она как раз была на лестнице. Потом я видел, как она проверяла звуковой пульт и плакала. Я разозлился. Когда она пошла наверх за своими помощниками, я взял чистящий порошок из мужского туалета и обсыпал пирожные, которые он ест в первом действии. Знаю, это было глупо и по-детски. Но мне все равно. Я бы сделал это снова.

Барнаби посмотрел на упрямое лицо Дэвида, а потом перевел взгляд на его отца. На глазах у старшего инспектора лицо Колина разительно переменилось — просветлело и разгладилось, словно у ребенка. Теперь оно выражало безудержную радость и полнейшее счастье.

— Я не знал, что ты увлекся этой девицей! — весело воскликнул он.

— Я не «увлекся» ею, папа. Я уже давно в нее влюблен. Я же тебе говорил.

— Что?..

— Мы разговаривали о ней на прошлой неделе. Я сказал тебе, что влюблен в одну девушку, но она несвободна. Вчера мы тоже это обсуждали.

— Ты имел в виду Дирдре?

— А кого же еще? — Дэвид по очереди посмотрел на отца и на Барнаби. Его лицо посуровело. У него был вид человека, надо которым подшутили, воспользовавшись его неопытностью. — Не знаю, кто распустил слух, будто у меня что-то с Китти. — Барнаби пожал плечами и улыбнулся, а Дэвид возмущенно продолжал: — Ничего смешного, Том. Что, если это дойдет до Дирдре? Не хочу, чтобы она считала меня этаким Дон Жуаном. — Представив Дэвида с его открытым лицом, честными голубыми глазами и бесхитростной душой в образе Дон Жуана, Том намеренно закашлялся, чтобы спрятать улыбку. — Что до тебя, папа… — Колин, который выглядел смущенным и пристыженным, но в то же время сиял от радости, заерзал на месте. — Как ты обо всем этом узнал?

— В том-то и дело, — вмешался Барнаби, прежде чем Колин успел ответить. Хотя тот вряд ли нашелся бы, что сказать. — Боюсь, вопросы, которые мы задавали вашему отцу, заставили его несколько поторопиться с выводами.

— Вот глупый, — ласково сказал Дэвид. — Не знаю, как тебе такое взбрело в голову.

— Я и сам не знаю, — ответил Колин. — Ладно… — Он поднялся с места. — Мы можем… можно нам идти?

— Жду не дождусь, как бы от вас отделаться.

— Вообще-то, Том, — нерешительно произнес Дэвид, — я бы хотел рассказать еще кое-что. Настолько неопределенное, что вчера я об этом не упомянул, но потом я подумал и… пока я здесь…

— Выкладывайте.

— Это такая мелочь. Надеюсь, вы не рассердитесь.

— Я страшно рассержусь, если вы не поторопитесь.

— Хорошо. Вы знаете, что в конце спектакля я всегда держал поднос со всеми этими бритвенными принадлежностями. Но во время премьеры произошло что-то странное.

— И что же?

— Не могу сказать. Я же предупреждал, это настолько неопределенное…

— Наверное, очень неопределенное.

— Я так и знал, что вы рассердитесь.

— Я не сержусь, — сказал Барнаби с плотоядной усмешкой. — Полагаю, все предметы были на месте?

— Да. Мыло на деревянном блюдце. Оловянная миска с горячей водой. Помазок. Заклеенная бритва. Полотенце.

— Они были по-другому расположены?

Дэвид помотал головой.

— Может быть, мыло было другое.

— Нет. Его на самом деле никогда не использовали, поэтому на всех репетициях у нас был один и тот же кусок.

— В таком случае, Дэвид, — коротко произнес Барнаби, — я совершенно не понимаю, что было странного.

— Я знаю. Поэтому я и не решался вам об этом сказать. Но, когда я поднял поднос с реквизиторского стола, что-то показалось мне необычным.

— Тогда, возможно, это что-то было на столе? — спросил Барнаби с возросшим интересом. — Что-то лежало не на своем месте. Или, возможно, там оказалось что-нибудь такое, чего вообще не должно было быть?

Дэвид помотал головой:

— Нет. Все было на месте.

— Ладно. — Барнаби поднялся на ноги, давая понять, что разговор окончен. — Обязательно подумайте над этим еще. Это может оказаться важным. Позвоните мне, если вдруг вспомните.

Колин протянул руку, и в крепком рукопожатии выразилась вся его благодарность за спасительную ложь, которую позволил себе Барнаби.

— Я очень, очень извиняюсь, Том, что причинил столько беспокойства.

Они ушли, и Барнаби, стоя в дверях кабинета, проводил их взглядом: Дэвид широко шагал и глядел прямо перед собой, отец поспевал за ним вприпрыжку, явно испытывая такое облегчение, что оно словно бы окружало его густым, почти осязаемым облаком. Когда они выходили из здания, Колин, стараясь, чтобы в его словах не проскользнуло недоумение, спросил:

— Но почему Дирдре?

И Барнаби услышал, как Дэвид ответил:

— Потому что я нужен ей больше, чем когда-либо буду нужен кому-нибудь другому. И потому что я люблю ее.


Дирдре шагала по подъездной аллее к Мемориальной психиатрической больнице Уокера, пес трусил за ней по пятам. Узнав от Барнаби, что собаку поместили в один из полицейских питомников, пока хозяйка не явится за ней, Дирдре заглянула туда по дороге в больницу — сообщить, что пес вообще-то ей не принадлежит. В приемной девушку встретила миловидная блондинка — Одри Брирли, которая спросила, как Дирдре себя чувствует. Та в свою очередь поинтересовалась самочувствием констебля, который спас ее отца, потом сотрудница полиции подняла задвижку, сказала: «Сюда» — и вошла внутрь.

Дирдре последовала за ней, бормоча:

— Видите ли, проблема в том…

Питомник представлял собой большую клетку, в которой находились три собаки. Две из них безучастно лежали на земляном полу, третья вскочила и устремилась к Дирдре. Дирдре, повторив: «Видите ли, проблема в том…», взглянула на черный блестящий нос и любопытную морду, прижатую к проволочной сетке. Пес вилял хвостом так быстро, что тот казался бурым расплывчатым пятном. Брирли отперла замок. Настало время все разъяснить. Впоследствии, пытаясь понять, почему она этого не сделала, Дирдре решила, что виноват пес.

Если бы он принялся жалобно скулить или тявкать, она уверена, что ее сердце осталось бы непреклонным. Но что она могла поделать с его немудреной доверчивостью? В его взгляде не было ни тени сомнения. Она пришла сюда одна, а уйдут они вдвоем. «Разве я ничем ему не обязана?» — задумалась Дирдре, припоминая ту страшную ночь, когда он оказался единственным товарищем ее отца.

— Поводок у вас при себе?

— Нет… Я прямо от старшего инспектора. Домой еще не заходила.

— Вы не можете забрать его без поводка. — Брирли навесила замок обратно.

Дирдре взглянула на пса. На его отчаяние было страшно смотреть.

— Не беспокойтесь, — торопливо проговорила девушка. — Он хорошо выдрессирован. Замечательный пес.

Брирли пожала плечами.

— Ладно. Если вы так говорите… — сказала она и отперла клетку.

Пес выбежал, подскочил к Дирдре и принялся лизать ей руки. Она подписала необходимые бумаги, они вдвоем покинули отделение полиции и направились по Хай-стрит. В обувном магазине продавались различных цветов поводки и ошейники, и Дирдре купила поводок и красный кожаный ошейник с колокольчиком. Когда она нагнулась, чтобы его надеть, продавец, стоявший за прилавком, спросил:

— Не желаете приобрести для него медальон? На случай, если он потеряется. Подождите, я мигом сделаю.

— О да, пожалуйста. — Для Дирдре, которая всего несколько минут назад стала владелицей собаки, была нестерпима мысль, что ее питомец потеряется. Она назвала свой адрес и номер телефона.

— А как его зовут?

— Как его зовут? — Пока продавец стоял с уже включенной гравировальной машинкой, Дирдре судорожно думала. На память ей приходили всевозможные собачьи клички, но ни одна не подходила. Он явно не был Фидо или Ровером. И Джипом или Бобом тоже не был. Тогда она вспомнила место, где они впервые увиделись, и имя явилось само собой.

— Лучик! — воскликнула она. — Его зовут Лучик.

Продавец выгравировал на медальоне имя и прочие сведения, и Дирдре прикрепила медальон к ошейнику.

Подходя к главному входу больницы, она задумалась, что делать с псом.

— Тебе нельзя внутрь, — сказала она. — Придется подождать.

Он внимательно слушал. Она обмотала его поводок вокруг металлического скребка для обуви и сказала:

— Хм… Сидеть…

К ее удивлению, он сразу опустил свой рыжий зад на крыльцо и сел. Она погладила его, сказала: «Хороший пес» — и вошла.

Дирдре тотчас же угодила в лабиринт бесконечных коридоров и с тяжелым сердцем двинулась вперед. Когда она утром позвонила в больницу спросить об отце, ей ответили, что его перевели в больницу Уокера. Эти слова привели ее в ужас. Угрюмая и закопченная кирпичная громада в викторианском стиле по всей округе пользовалась недоброй славой, и ребенком Дирдре с содроганием представляла себе, что ее населяют закованные в цепи люди в белых одеяниях, несущие околесицу и визжащие, словно бедная миссис Рочестер308.

На деле все оказалось иначе. Полная тишина. Направляясь в палату имени Элис Кеннеди-Бейкер, Дирдре прошла через несколько двустворчатых дверей, и можно было подумать, что в здании нет ни души. Плотный, блестящий линолеум цвета вареной телятины скрадывал все шаги. Стены были грязно-желтыми, краска местами потрескалась и облупилась, а батареи, источавшие мощные потоки жара, были покрыты ржавчиной.

Но все это, хотя и выглядело угнетающе, не шло ни в какое сравнение с мертвящей безысходностью, которая пропитывала весь воздух. Дирдре чувствовала, как она пронизывает все тело, словно сырой туман. Вокруг стоял запах гнили и старости. Несло мочой и рыбой, а сильнее всего — тошнотворным освежителем воздуха, который распыляли повсюду в тщетной попытке создать подобие нормальной атмосферы. Проходившая мимо медсестра в бело-голубом облачении спросила Дирдре, не заблудилась ли она, а потом указала ей нужное направление.

В палате имени Кеннеди-Бейкер не оказалось никого, за исключением медсестры, уроженки Вест-Индии, которая сидела у телефона за маленьким столиком посередине. Когда Дирдре вошла, она поднялась и сообщила, что больные в солнечной комнате. Она объяснила Дирдре, почему с ней не посоветовались по поводу решения перевести ее отца сюда. Ее согласия не требовалось, потому что мистера Тиббса решили поместить в больницу Уокера для его собственной безопасности, равно как и для безопасности окружающих. Если Дирдре хочет поговорить с его лечащим врачом, нужно записаться на прием.

— Ваш отец чувствует себя очень хорошо, милочка, — добавила она, проводив Дирдре к солнечной комнате, полукруглому помещению в дальнем конце коридора. — Просто замечательно.

Пол в солнечной комнате был застелен серым замызганным ковром, под стать которому были потертые стулья и скверно написанный масляными красками портрет самой госпожи благотворительницы в платье цвета электрик, великодушно взирающей на собравшуюся компанию. В комнате было пять человек: три пожилых женщины, молодой мужчина и мистер Тиббс, сидевший у окна в чужой пижаме и расшитом крикливыми узорами халате, вид которого скорее взбудораживал, нежели умиротворял.

— Ваша дочь пришла повидать вас, мистер Тиббс. Разве это не мило? — решительно произнесла медсестра, как будто ожидая возражения.

Дирдре опустилась на низенькое кресло с обшарпанными деревянными подлокотниками и сказала:

— Привет, папа. Как ты себя чувствуешь?

Мистер Тиббс продолжал смотреть в окно. Выглядел он не очень хорошо. Его отвисший подбородок был покрыт седой щетиной и следами засохшей слюны.

— Я кое-что тебе принесла, — сказала Дирдре.

Она открыла сумку и выложила ему на колени туалетные принадлежности, мыло и аррорутовое печенье, решив придержать упаковку его любимого рахат-лукума напоследок, чтобы подсластить горечь расставания. Он взглянул на принесенные вещи с гневным недоумением, потом начал разглядывать, поднимая очень осторожно, как будто они были из стекла. Он явно понятия не имел, что с ними делать, и попытался засунуть мыло себе в рот. Дирдре забрала все обратно, сложила в полиэтиленовый мешок и опустила на пол.

— Ну что, папа, — бодро спросила она, стараясь, чтобы ее голос не задрожал, — как ты…

«Боже, — подумала она, — я это уже спросила. Что говорить дальше?» Невероятно, что она задает себе такой вопрос. Она долгие годы спокойно и с удовольствием беседовала со своим отцом, на которого так странно похож этот старик в плетеном кресле. Теперь она даже не может поговорить с ним о собаке, опасаясь пробудить воспоминания о той страшной ночи на озере. Поэтому она просто взяла его за руку и огляделась.

Молодой мужчина в мешковатых фланелевых штанах с чудовищной скоростью барабанил кончиками пальцев себе по коленям. Рядом с ним сидела пожилая женщина, смотревшая из-под прищуренных век взглядом сытой хищной птицы. Еще там была рыхлая, плешивая особа с похожими на фиолетовые рисовые хлопья бородавками, вытягивавшая руки вперед, ладонями вверх, как будто держала невидимый моток шерсти. Третья женщина была так сильно закутана в разноцветную одежду, что напоминала ворох клетчатого, пятнистого и полосатого тряпья, внизу которого болтались сморщенные фильдеперсовые чулки. Из-под юбки у нее торчала трубка, присоединенная к пластиковой бутылке с желтой жидкостью. Все пациенты были накачаны лекарствами и словно бы заключены в непроницаемые пузыри сонных видений. Нельзя было даже сказать, что они чего-то ожидают, поскольку ожидание предполагает возможность жизненных перемен. Дирдре взглянула на часы. Она провела в солнечной комнате три минуты.

— Если тебе понадобится что-нибудь еще, папа, я с радостью принесу это тебе в следующий раз.

При этих словах мистер Тиббс вскинул голову и быстро проговорил:

— Поскорее, сестрица. Два и шесть.

Он уселся на самом краешке кресла, как будто они играли в какую-то игру. Внезапно он подмигнул, словно человек, который хвастливо намекает, что вам придется хорошенько постараться, чтобы застать его врасплох. Его вставные зубы защелкали, как будто зажили собственной жизнью, а лицо сморщилось с каким-то гоблинским коварством. Дирдре закрыла лицо руками и спустя некоторое время достала упаковку рахат-лукума. Вдруг его лицо покраснело, а глаза гневно засверкали. Он метнул на круглую, хрупкую коробочку яростный, почти воинственный взгляд, как будто она собиралась на него напасть. Потом, когда его дочь нерешительно протянула ему коробочку, он размахнулся и ударил по ней кулаком, так что та высоко подскочила и пролетела через полкомнаты. Сахарная пудра поднялась в воздух маленькими облачками, словно пушечный дым. Розовые и беловатые кубики рахат-лукума разлетелись по полу. Женщина, напоминающая ворох разномастного тряпья с пронзительным визгом кинулась вперед, схватила один кубик, обтерла о морщинистый чулок и закинула себе в рот. Бородавчатая пожилая дама подобрала остальные и слепила из них большой ком, который потом начала обкусывать, держа его в сложенных чашечкой руках, словно белка орешек. Молодой мужчина принялся чавкать и причмокивать, как будто лакомился на самом деле.

Дирдре больше не могла там оставаться. Она застегнула пальто и начала натягивать перчатки. Ее отец вернулся в первоначальное положение и вновь принялся слепо таращиться в окно.

«Мне здесь нечего делать, — подумала она. — Я не могу ничем помочь».

— Я скоро приду опять, папа… в воскресенье…

Она встала и быстрыми шагами направилась к дверям. Не успела она дойти до них, как услышала, что отец поет на мотив «Старого крепкого креста», его любимого гимна. Но слова были незнакомыми, искаженными и даже бранными.


Николас, которого пригласили на обед, явился, вне себя от радостного возбуждения, размахивая письмом, сообщавшим, что его приняли в Центральную школу. При этом он высоко задирал свой распухший нос, который стал похож на свеклу. Целых полчаса он не мог говорить ни о чем другом, хотя Эйвери полагал, что для обсуждения этой новости хватило бы и двух минут, да еще осталось бы время, чтобы прочесть пространный отрывок из Корана.

— Ну разве не чудесно? — уже в который раз спросил Николас.

— Мы очень рады за тебя, — улыбнулся Тим. — За это надо выпить.

Эйвери, чья коричневатая, цвета яичной скорлупы лысинка поблескивала в электрическом свете, нарезал свиное филе такими тонкими кусочками, что они мягкими розовыми стружками падали на мраморную разделочную доску. В пароварке томился настоящий томатный суп. В чашке оттаивал базилик, сорванный еще летом и незамедлительно замороженный в кубике льда. Эйвери закончил резать филе, выпил немного «Шато дуази-даэн» и пришел в почти умиротворенное состояние. Почти, но не вполне. На горизонте перед его мысленным взором маячило небольшое облачко и вновь и вновь представала маленькая картинка — даже не картинка, а виньетка.

Тим и Эсслин стоят в буфете, склонив друг к другу головы. Эсслин что-то негромко говорит. Входит Эйвери, и они сразу отходят друг от друга — не с виноватым видом (Тим никогда ничего не делает с виноватым видом), но тем не менее торопливо. Эйвери прождал несколько томительных дней, пока не решился наконец спросить у Тима, о чем была та беседа. Тим ответил, что не помнит никакой беседы. Нехорошо. Эйвери перевел разговор на другой предмет. А что оставалось? Но потом был еще более неприятный момент.

Когда все в растерянности толпились за кулисами, кровь Эсслина текла на сцену, а Гарольд бушевал, Эйвери шепнул:

— Это заставит его позабыть об освещении. Пожалуй, нам, в конце концов, вообще не придется от него уходить.

А Тим ответил:

— Нет. Теперь нам непременно придется уйти.

— Что значит теперь?

— Что?

— Ты сказал: «Теперь нам непременно придется уйти».

— Ничего подобного я не говорил. Ты выдумываешь.

— Но я отчетливо слышал…

— Ради бога! Перестань ко мне приставать.

Эйвери, конечно, перестал. А теперь, не вполне умиротворенный, сквозь просветы между зелеными крапчатыми листьями сансевиерии наблюдал за своим возлюбленным, который благодушно провозглашал тост за здоровье Николаса.

— Должен сказать, — подал голос Эйвери, прилагая особое усилие, чтобы отбросить свои страхи в сторону, — мне даже жаль, что больше нельзя позлословить насчет Эсслина.

— Не понимаю, почему нельзя, — ответил Тим. — Пока он был жив, тебя ничто не останавливало.

— Э-э-э… — Эйвери взял тяжелую металлическую кастрюлю, влил в нее кунжутного масла и добавил щепотку аниса. — Тогда половину удовольствия доставляла возможность, что это каким-нибудь образом дойдет до него.

— Том сказал, что мне следует обзавестись собственным адвокатом, — сказал вдруг Николас. — Он думает, будто это я.

— Если бы он так думал, мой дорогой мальчик, — возразил Тим, — ты бы здесь не сидел.

Николас опять развеселился и в третий раз спросил, как они думают, будут ли у него проблемы с получением стипендии для учебы в театральной школе. Эйвери достал жгучий перец и бросил в кастрюлю пару стручков. Он гремел своей кастрюлей гораздо громче необходимого. При гостях он делал это часто. Эйвери по-детски боялся, не забыли ли они, что он стоит тут за монстерой и филодендроном, а если и помнят, то благодарны ли, что он изо всех сил старается ради них.

Николас повалился на малиновый атласный диван, украшенный оборочками и фестончиками, похожий на большую ракушку, и отхлебнул вина. Он любил гостиную Тима и Эйвери. В ней причудливо сочетались роскошь и строгость, и с затейливо украшенным диваном соседствовало неброское кресло Тима, а с двумя низенькими столиками из итальянского стекла — великолепный бронзовый шлем, лежавший на боку возле книжных полок.

— Что сегодня на обед, Эйвери? — спросил он.

— Сатэй.

— Я думал, это такой способ самоубийства. — Николас соскользнул на пол по блестящим подушкам. — Ой! Можно мне еще этого чудесного вина, Тим?

— Нет. Ты и так уже хорош. А к мясу будет «Тиньянелло».

— Ты меня обижаешь! — воскликнул Николас. — Видели на премьере дочку Джойси? Ну разве не обалденная девчонка?

— Очень миленькая, — согласился Тим.

— Такие ноги… и длинная шея… и ресницы… и вообще фигурка что надо…

— Ладно, может быть, ты и не самый трезвый человек в этой комнате, — сказал Эйвери. — Но видит Бог, ты умеешь проводить инвентаризацию.

— Вы будете приходить на мои семестровые спектакли?

— Как быстро малец перескакивает с одного предмета на другой.

— Если пригласишь, — откликнулся Тим.

— Может быть, на последнем курсе меня наградят медалью Гилгуда?

— Николас, тебе следует хотя бы притвориться чуть более скромным, иначе все студенты тебя возненавидят.

Сказав это, Эйвери вновь переключил внимание на готовку, потом слегка поворошил свинину, отхлебнул еще вина, проверил суп и заглянул в кладовку, где охлаждались сахарные корзиночки с глазированными вишнями. Потом достал из духовки подрумянившиеся витые булочки, перелил суп в нагретую супницу и снова присоединился к разговору.

Николас говорил, что на каникулах приедет их повидать. Эйвери, впрочем, полагал, что, когда этот паренек смотается отсюда, о нем больше не будет ни слуху ни духу.

— Прошу к столу, — пригласил он и поставил на стол супницу, хлеб и глиняную миску с греческим йогуртом и сметаной.

Разговор по-прежнему шел о театре.

— Не знаю, остаться ли на «Дядю Ваню», или свалить сейчас?

— Занятия у тебя начнутся еще через несколько месяцев, — сказал Тим.

— Но я бы мог найти какую-нибудь работу, посмотреть все спектакли и записаться на курсы сценического движения или чего-нибудь такого.

— В этой пьесе есть три чудесные роли, — продолжал Тим. — И теперь, когда Эсслина больше нет, ты можешь выбрать любую.

— Угу. — Николас зачерпнул ложку супа. — Какой-то он не очень томатный, Эйвери.

— Неблагодарный, — отозвался тот. — Впрочем, если твои вкусовые рецепторы притупил глутамат натрия, чего еще ожидать?

— Я не знаю эту пьесу, — сказал Николас. — На что она похожа?

— Вдвое длиннее «Маленького Эйольфа»309, но не смешная, — ответил Эйвери.

— Чудесная вещь. Русская классика.

— Сомневаюсь, что я приду в восторг от того, как Гарольд поставит русскую классику. Он заставит нас отплясывать среди самоваров. Пожалуй, я уеду.

— Тебя могут и не отпустить, — проговорил Тим, — пока идет следствие.

— Тьфу ты! — Николас дочиста выскреб свою тарелку и протянул ее за добавкой. — Об этом я не подумал. Наверное, все под подозрением. За исключением присутствующих.

— Мы все гадаем и гадаем, кто преступник, — сказал Эйвери, орудуя поварешкой. — А добавку ты не заслужил. Но догадаться не можем.

— Пока лидируют Эверарды.

— Не говорите мне об Эверардах, — поморщился Николас, осторожно коснувшись своего распухшего носа.

— Со стороны Тома было нехорошо тебе об этом рассказывать, — сказал Тим. — Не думал, что полиция так поступает. Я думал, все показания конфиденциальны.

— Но им тоже досталось? — спросил Эйвери.

— У каждого по синяку под глазом, а у одного рассечена губа.

— Не хвастайся, Николас.

— Он сам меня спросил! Во всяком случае, почему они во главе списка? Они ведь обычные подхалимы.

— У обычных подхалимов очень пакостное положение, — произнес Эйвери, поставив на стол еще теплые булочки. — Рано или поздно начинаешь ненавидеть того, к кому подлизываешься.

— Не обязательно, — возразил Николас. — Слабые люди часто уважают тех, кто гораздо сильнее, чем они. Они чувствуют себя в безопасности, когда им покровительствуют.

— Но ты ведь не считаешь Эверардов слабыми, да, Нико? — спросил Тим.

— Ну… да… а ты?

— Отнюдь нет.

— Я бы еще понял, если бы он сам хотел от них избавиться, — продолжал Николас, — от этих грязных мелких паразитов. Но не наоборот. Я склоняюсь в пользу Китти.

— А как насчет Гарольда? — поинтересовался Эйвери.

— Разумеется, как и все остальные, я бы только порадовался, если бы преступником оказался Гарольд. За исключением того, что у Гарольда не было ни мотива, ни возможности совершить преступление, я считаю его идеальным кандидатом. — Николас проглотил последнюю ложку. — Этот суп твое лучшее творение, Эйвери.

— Но больше никакой добавки! — воскликнул тот, убирая пустую посуду. — А то не останется места для других вкусностей.

Он вылил соус, пахнущий маслом и арахисом, в соусницу и вынул из духовки неглубокие китайские чаши. Ему нравилось ими пользоваться. На донышке у них были нарисованы лохматые красно-коричневые хризантемы, а на внутренней стенке — маленькие сине-зеленые человечки, обведенные золотом, среди крошечных деревьев и коротеньких, резко изогнутых белых ручейков. Эйвери нравилось, как вся эта причудливая роспись сначала исчезала под едой, а потом постепенно появлялась. На всей кухне это были единственные предметы, которые никогда не бывали в посудомоечной машине, он мыл их собственноручно. Тим купил их во время отпуска в Рэдрете и подарил Эйвери на годовщину знакомства, что делало эти мисочки вдвойне ценными. Эйвери, суетясь вокруг стола, расставил чаши с тонкими ломтиками свинины перед своими сотрапезниками.

— Надеюсь, ты не слишком забегался, — сказал Тим.

А Николас принюхался и пробормотал:

— Мм… Какой запах.

Эйвери на мгновение склонил голову, скорее от сознания хорошо сделанного дела, нежели в благодарность за полученную похвалу, и все трое принялись за еду. Эйвери передал Николасу соус, высоко подняв его над горящими свечами.

— Не надо поднимать его так высоко, — заметил Тим. — Это не тело Христово.

«Тиньянелло» откупорили и разлили по бокалам, и Тим провозгласил:

— За Николаса. И Центральную школу.

— Поздравляю. — Эйвери выпил за здоровье Николаса, который усмехнулся слегка неловко. — И не забывай — мы первыми в тебя поверили.

— Не забуду. — Николас улыбнулся немного пьяной улыбкой. — Я очень благодарен за все. За комнату… за вашу дружбу… за все…

— Не благодари, — отмахнулся Тим. — Просто присылай нам билеты на все свои премьеры в первый ряд бельэтажа.

— Стало быть, вы думаете… боги вознаградят меня, вняв моим молитвам?

Натужная попытка пошутить удалась лишь частично. Голос Николаса задрожал.

— Нико, ты такой наивный, — улыбнулся Тим. — Боги внимают нашим молитвам, когда хотят наказать.

— О нет, у тебя сегодня опять вечер отвращения ко всему миру, да? Я этого не выдержу.

Эйвери говорил несерьезно, являя собой олицетворенное удовольствие. Его лицо сияло, а маленькие голубые глазки сверкали. Он понемногу расслабился. Целый день он осторожничал, потому что сегодняшний гороскоп, хотя в целом был вполне благоприятным, завершался предупреждением: «Однако могут происходить трения с домашними». Но, читая предсказания на следующий день, Эйвери рассудил, что к полдесятого вечера любой приличный ворон, следящий за исполнением дурных предзнаменований, давно устроился в гнезде на ночлег.

— Все хорошо? — спросил он с притворным беспокойством.

— Дружочек мой, все совершенно чудесно.

Тим протянул руку, и его тонкие эль-грековские пальцы слегка коснулись руки Эйвери. Лицо Эйвери вспыхнуло от безграничного удовольствия, а сердце заколотилось. Тим никогда не выражал свою нежность и не прикасался к нему в присутствии других людей, но Эйвери понимал, что должен вести себя благопристойно. Конечно, рядом только Нико, но все-таки…


Эйвери медленно и глубоко вдохнул, ощутив пряный запах мяса, нежное благоухание жасмина в скрепленной обручами корзинке, аромат вина и чуть едкий свечной дым не просто носовыми мембранами, но всеми внутренностями, как будто все эти запахи проникли ему в кровь и медленно распространялись по телу. Он отломил и закинул себе в рот кусочек хлеба, который на вкус был подобен манне небесной.

Зазвонил телефон. Все трое тяжело вздохнули. Эйвери, сидевший к аппарату ближе всех, отодвинул стул и, прихватив свой бокал, пошел снимать трубку.

— Алло? А, привет, дорогая.

— Кто это? — беззвучно спросил Тим одними губами.

Эйвери нажал кнопку отключения звука.

— Злая ведьма Востока310.

— Мои соболезнования.

— Сердечный привет от Тима, Роза.

— И от меня.

— И от Николаса. У нас был совершенно божественный… А, хорошо. Я ничего не скажу. Не нужно грубости. Без вступительных любезностей не обойтись, мы же не дикари… Лучше вообще помалкивать, если на то пошло. — Он снова нажал кнопку. — Несносная старая карга.

Тим и Николас переглянулись. У Тима был вид человека, покорившегося судьбе, у Николаса — язвительный и отчасти высокомерный. Еще совсем недавно за ним такого не водилось. Оба они переключили внимание на Эйвери, на лице которого отражалось неприкрытое алчное любопытство. Его мягкие губы, живописно окрашенные коричневым соусом, изумленно вытянулись вперед.

— …дорогая моя! — восклицал он. — Но разве мы всегда этого не говорили? Ну, я всегда говорил… Ты уверена?.. Ладно, потом разберемся… Я-то конечно… и ты держи меня в курсе.

Он повесил трубку, сделал глоток вина, поспешил обратно к столу и победоносно взглянул на Тима и Николаса.

— Никогда не догадаетесь.

— Если и есть в нашем языке три самых раздражающих слова, — сказал Тим, — то я их только что услышал.

— Ну давай, — невнятно произнес Николас. — Что она сказала?

— Полиция арестовала Дэвида Смая.

Эйвери сел, более чем удовлетворенный эффектом, который произвело его сообщение. Николас по-дурацки разинул рот. Матовое лицо Тима, в отблесках свечей отливавшее золотом, побледнело.

— Откуда она знает? — спросил он.

— Сама видела. Когда она шла в библиотеку, к отделению подрулила полицейская машина, и двое легавых провели его вовнутрь.

— У него на голове было намотано одеяло?

— Что ты мелешь, Николас? Каким образом она узнала бы Дэвида, если бы у него на голове было намотано одеяло?

— Они так делают, — упрямо настаивал на своем Николас. — Если человек виновен.

— И правда. Я иногда думаю, что твой мозг — хороший экспонат для музея медицинских загадок.

— Оставь парня в покое, — голос Тима обдал холодом еще недавно такую веселую компанию. — Он слишком много выпил.

— Это верно. Извиняюсь.

Эйвери поднял свой бокал, потом нервно поставил обратно. С него быстро слетела вся веселость, испарились ее последние остатки. Он взглянул на Тима, который смотрел как будто бы сквозь него, словно сквозь бестелесную субстанцию. Эйвери взял ложку, звякнувшую о позолоченную каемку соусницы, зачерпнул немного арахисового соуса и попробовал. Соус почти остыл.

— Подогреть его, Тим… как ты думаешь? Или принести пудинг?

Тот не ответил. Он, как это с ним иногда бывало, углубился в себя, что очень пугало Эйвери. Он знал, что Тим не пытается таким образом его наказать. Он делал это непроизвольно, что было понятно при взгляде со стороны, однако Эйвери неизбежно чувствовал себя виноватым. Он обратился к гостю:

— Съешь кусочек пудинга, Нико?

Николас улыбнулся и пожал плечами. Он выглядел мрачным и смущенным, как будто его уличили в каком-нибудь хулиганстве. «Однако, — подумал Эйвери, — это я повел себя неподобающе». Каким неприятным, каким неуместным показался ему теперь разговор с Розой. С каким непристойным удовольствием он бросился к столу, чтобы сообщить полученную новость, как будто хотел попотчевать своих сотрапезников конфеткой. Если бы он призадумался хотя бы на мгновение, то повел бы себя иначе. В конце концов, человек, о котором они говорили, был их товарищем. Всем им нравился Дэвид и его добродушные неторопливые манеры. А теперь он может угодить в тюрьму. На долгие годы. Неудивительно, что Тим, всегда чрезвычайно брезгливый, не хочет даже смотреть на него.

Так рассуждал бедный Эйвери, не ведая, что молчание его друга имеет другую, гораздо более серьезную причину. И что его маленький мирок, который, несмотря на постоянные душевные волнения, он считал в целом безопасным, готов разрушиться.

— Ну что же… — сказал он с наигранной веселостью в голосе. — Нет смысла унывать. Допустим, Роза видела, как он заходил в полицейское отделение… Ну и что? Может быть, его просто пригласили, чтобы он помог им прояснить тот или иной вопрос. Помог в расследовании. — Эйвери сразу же пожалел о своих словах. Он где-то читал, что именно так говорят полицейские, когда не могут сообщить ничего конкретного. — То, что он был тогда в осветительной ложе, ничего не значит. Что еще они могут ему предъявить? — (Только то, что у него была удобная возможность. Только то, что именно он выносил бритву на сцену. Только то, что его любовница теперь стала богатой вдовой.)

Тим поднялся.

— Что… что случилось? — спросил Эйвери. — Мы не закончили.

— Я закончил.

— Но ты должен съесть вишенок, Тим! Ты ведь их так любишь. Я приготовил их специально для тебя. В сахарных корзиночках.

— Извини.

«Я убью Розу, — подумал Эйвери. — Вредная, скандальная, назойливая старая сука! Если бы не она, ничего этого не случилось бы. Вечер был такой замечательный!»

Слезы досады и разочарования выступили у него на глазах. Когда его взгляд прояснился, Тим в пальто и шляпе был уже в дверях.

— Ты куда?

— Скоро вернусь.

— Но куда ты, Тим? — Эйвери подбежал и схватил его за руку. Дрожащим голосом он потребовал: — Ты должен мне сказать!

— В отделение.

— В отделение полиции? — Тим кивнул, и Эйвери воскликнул: — Но зачем?

Не успел Эйвери задать этот вопрос, как его сердце сдавило ледяными тисками от предчувствия, что он знает — каким будет ответ Тима.

— Затем, — ответил Тим, осторожно отцепляя пальцы Эйвери от своего рукава, — что это я был тогда в осветительной ложе.


Тим Янг пожалел, что пришел. Старший инспектор (как показалось Тиму, не без насмешливого удовольствия) соблаговолил сообщить, что Дэвид Смай отнюдь не арестован, что он свободен как птица, и перемен в его положении не предвидится. Однако Тим сделал признание и едва ли мог забрать его обратно. Он полагал, что, когда его нехитрые показания будут записаны, он сможет уйти, но Барнаби явно собирался продолжить допрос. Очарования всем этим малоприятным разбирательствам добавляло присутствие мерзкого паренька с волосами морковно-рыжего цвета и неизменными письменными принадлежностями.

— Только самые общие сведения, понимаете, Тим? — говорил Барнаби. — Расскажите мне, как вы ладили с Эсслином.

— Плохо, как и все остальные. Ведь ладить с ним было невозможно. Он вечно актерствовал. Никогда нельзя было знать, что он чувствует на самом деле.

— Тем не менее не бывает, чтобы человек больше четырнадцати лет пробыл в коллективе и ни с кем не завязал хоть каких-нибудь отношений.

— Ну, не знаю. Большинство людей не способны на настоящую дружбу. Когда Эсслином все восхищались, и ему хватало секса, то больше ничего не требовалось. — Тим улыбнулся. — Образцовый потребитель.

— Это свойственно всем людям, — снисходительно произнес Барнаби. — О ком из нас нельзя сказать того же самого?

«Прямо в яблочко, — подумал Трой. — Наслаждайся жизнью, пока не будешь сыт по горло. Пока не сойдешь в гроб». Трой был вне себя. Он не мог смириться с мыслью, что человек, которого он (более чем справедливо) считал самодовольным гомиком в дорогом костюме, совокуплялся с Китти. Его неприязнь к этому типу удвоилась. А какие у него ужимки… Полюбуйтесь на него… Будто у себя дома — спокойный, непринужденный. «Эти отребья общества, — подумал Трой, — должны знать свое место и не путаться под ногами у приличных людей».

— Стало быть, недостатка в женском обществе он не испытывал? — спросил старший инспектор.

— О нет. Хотя долго это не длилось никогда. Они быстро сливались.

— Вы не знаете какую-нибудь женщину, которую Эсслин когда-то отверг? Которая могла бы страдать от неразделенной любви.

— Любая женщина, которая связывалась с Эсслином, независимо от того, отвергал он ее или нет, страдала от неразделенной любви. И нет, я не знаю.

— Уверен, вы понимаете, что Китти — наш главный подозреваемый. Вы помогали ей устранить мужа?

— Конечно, нет. У меня не было для этого причин. Наша интрижка была совершенно тривиальной. Мне самому она уже надоела.

— Когда вы были вместе, не сболтнула ли Китти чего-нибудь, что немного прояснило бы для нас этот вопрос?

— Не припомню.

— Не намекнула на кого-нибудь еще?

— Нет.

— Возвращаясь к вечеру понедельника…

— Мне на самом деле нечего добавить, Том.

— Как знаете, — непринужденно сказал Барнаби, — всякое бывает. Мне интересно вот что: почему убийство произошло именно на премьере? Почему, например, не на одной из первых репетиций? Вокруг меньше народу. Никаких легавых.

— Во время репетиций за кулисами никогда не выключают свет. К тому же там всегда кто-нибудь стоит и подсказывает слова. Или занимается переменой декораций.

— Но ведь на прогоне свет не горел? Или на генеральной репетиции? — Тим не ответил, и старший инспектор добавил: — Кстати, я уже высказал восторги по поводу вашего великолепного освещения?

— Не помню.

«Как будто улитку потрогал за рожки», — подумал Барнаби, почувствовав, что Тим сразу насторожился.

— Гарольд выглядел совершенно разъяренным.

— Правда?

— Я заметил, как в антракте он колотил в дверь осветительной ложи.

— Он быстро свирепеет.

— Возможно, он бы меньше горячился, если бы вы включили это великолепное освещение до премьеры.

— Если бы я так сделал, на премьере вы бы его не увидели.

— Стало быть, Гарольд не знал?

Улитка полностью спряталась в своем домике. Хотя манера речи Тима осталась лаконичной, даже слегка пренебрежительной, взгляд его сделался беспокойным, а кожа вокруг рта словно бы натянулась.

— Именно.

— Двойной сюрприз, так сказать?

— Выходит, так.

— Ничего себе совпадение.

— Совпадения происходят постоянно.

«Но не в этот раз», — подумал Барнаби. Он сам не знал, почему он это знал, но он знал. Где-то в глубине его сознания еле слышно прозвучал предупреждающий звоночек. Этот человек, который скорее всего не убивал Эсслина Кармайкла, что-то знает. Но он смело смотрит прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Вы, вероятно, не знаете, — сказал старший инспектор, — что Гарольд объявил световое оформление спектакля собственной идеей.

— Ха! — делано рассмеялся Тим. Его лицо вспыхнуло. — Ну так… — он поперхнулся. — Ну так вот что нам всем нужно было делать. Отвечать: «Да, Гарольд». А потом поступать по-своему. Как Эсслин.

— Похоже на то.

— Все эти годы мы не могли решиться.

Он продолжал смеяться хриплым, раздраженным смехом, и спустя несколько минут старший инспектор отпустил его домой.

На этом этапе Барнаби не видел смысла помещать Тима под стражу или давить на него. Тим не из тех людей, которые размякают от ни к чему не обязывающей грубой лести. Но теперь Барнаби знает, где у него болевая точка, и в случае необходимости сможет на нее надавить. Он повернулся к сержанту:

— Ну что, Трой?

— Какой-то ненормальный, сэр, — быстро ответил Трой. — Все было хорошо, пока вы не заговорили о его освещении, и тогда он стиснул зубы, будто ему хвост прищемили. Навряд ли он совершил убийство, но ему что-то известно.

— Думаю, вы правы.

— Что, если я перекинусь словцом с его подружкой? — Трой томно выгнул запястье. — С малышкой-толстушкой. Наедине, — он подмигнул. — Она мигом расколется.

В ответ он встретил такой ледяной взгляд, что сам чуть не раскололся в буквальном смысле слова.

— Завтра первым делом я хочу посетить контору Кармайкла. И его адвоката. Позвоните ему и назначьте встречу.


Николас ушел сразу после Тима, поблагодарив Эйвери за обед, и, уже стоя на пороге, сильно покачнувшись, произнес:

— Я ничуть не пьян!

Эйвери остался один. Он допил «Тиньянелло», поначалу пытаясь оправиться от потрясения, а потом — залить одиночество и отчаяние. После этого, терзаемый горем, к которому примешивались неясные мысли о мщении, откупорил бутылку «Кло Сен-Дени» — он знал, что Тим приберегает ее на свой день рождения. Он долго выламывал пробку, а вино расплескал по столу.

Свечи в мексиканских серебряных подсвечниках, украшенных розочками, оплыли, и Эйвери их задул. Но даже в темной комнате все напоминало о Тиме. Эйвери вздрогнул при слове «напоминало» и упрекнул себя за мелодраматичность. Тим ведь обязательно вернется. Но едва его посетила эта мысль, которая могла бы стать успокоительной, как вслед за ней нахлынуло множество других, не слишком привлекательных. «О да, — подумал Эйвери с горькой усмешкой, — без сомнения, он вернется. Такого, как я, ему больше не найти. Кто еще будет ему готовить, утюжить, стирать и вообще заботиться о нем, лишь изредка получая взамен доброе слово? Которое к тому же небрежно бросают в разговоре, будто кость шелудивой дворняжке. Кто бы, кроме меня, купил книжный магазин и подарил ему (подарил!) половину? На чьи деньги обставлен дом? На чьи деньги мы ездим отдыхать? А взамен я прошу совсем немного. Лишь бы мне было позволено любить Тима и заботиться о нем. И получать взамен чуточку ласки». До глубины души растроганный внезапным осознанием собственного душевного благородства, Эйвери пустил безутешную слезу.

Но не успела слеза высохнуть на его пухлой, похожей на подушку щеке, как холодный рассудок подсказал ему, что за разумную сумму всякий человек может нанять домработницу, которая будет ему готовить, гладить и стирать, и что Тим в свое время неплохо зарабатывал преподаванием латыни и французского в хорошей частной школе и, без сомнения, сможет это сделать снова. И если, когда Тим вернется, Эйвери выскажет все жестокие слова, которые, словно тигры, рыщут в его душе, то Тим снова наденет пальто и шляпу и уйдет, на сей раз навсегда. Более того (Эйвери стало дурно от мрачных предчувствий), даже если он приложит колоссальные, нечеловеческие усилия, чтобы держать себя в руках, и станет вести себя спокойно и рассудительно, когда его любимый вернется, будет уже слишком поздно. Потому что Тим уже встретил кого-то другого.

Эйвери безмолвно поднялся и включил свет. Он чувствовал, что не может сидеть на месте. Что ему надо двигаться. Он подумал было пойти в отделение, чтобы встретить Тима и сразу узнать худшее, и уже схватил пальто и открыл входную дверь, когда понял, какую глупость собирается совершить. Ведь Тим терпеть не может, когда он «таскается за ним по пятам». Кроме того (Эйвери бросил пальто на малиновый диван), от быстрого рывка к двери у него сильно, до тошноты закружилась голова. Он подошел к столу и, опираясь о край и с трудом сохраняя вертикальное положение, сел. Он запутался в собственных чувствах, как будто застрял во вращающихся дверях. Ревность, гнев, томительный страх и вожделение, которые он успел пережить за столь недолгое время, снова набросились на него.

Эйвери приложил огромное усилие, чтобы вырваться из вязкой трясины отчаяния. Он выпил несколько больших стаканов «Перье» и тихо сел, пытаясь успокоиться. Он попробовал поставить себя на место Тима. «А не придаю ли я всему этому слишком большое значение?» — промелькнуло в голове у Эйвери. Бедный Тим. Просидеть несколько часов в отделении полиции, а потом вернуться домой, чтобы нарваться на скандал. Как будет замечательно, как будет великолепно, если его встретит спокойный и улыбчивый друг — естественно, слегка отстраненный, но готовый все простить. «Пусть тот, кто без греха, — решил Эйвери, — и все такое прочее. В конце концов, какой смысл винить Тима за то, что он неспособен на собачью преданность? Ведь именно потому, что он полная противоположность мне, — подумал Эйвери, совсем расчувствовавшись, — я и люблю его. А как он будет горд, когда увидит, как хорошо я умею владеть собой. Каким зрелым и мудрым, каким бесстрастным показал я себя перед лицом нашей первой настоящей катастрофы». Эйвери выпятил грудь, точно зобастый голубь, как вдруг в замке щелкнул ключ, и спустя мгновение перед ним стоял Тим.

— Подлый изменщик! — вскричал Эйвери и запустил в него одной из китайских мисок.

Тим пригнулся, миска врезалась в стену и разбилась на мелкие кусочки. Когда Тим присел, чтобы подобрать их, Эйвери воскликнул:

— Не трогай! Я не хочу! Не хочу! Пусть они отправляются на помойку!

Не обращая на него внимания, Тим подобрал осколки и положил их на стол. Затем принес из кухни чистый бокал и налил себе «Кло Сен-Дени». Он понюхал вино и издал недовольное ворчание, заметив в бокале обломки пробки.

— Я же приберегал его на потом.

— Какое горе!

— Если тебе хотелось напиться, почему было не взять что-нибудь попроще? Ведь в кладовке добрая дюжина бутылок португальского вина.

— Прекрасно! По-твоему, я должен пить всякую дрянь, да? Ведь у меня нет твоего утонченного вкуса.

— Не говори глупостей. — Тим задумчиво пригубил вино. — Чудесный букет. Очень стильно подобранный. Но не настолько хорош, как я ожидал.

— Скажите пожалуйста!

— Я устал. — Тим снял кашне и пальто. — Пойду спать.

— Нет, ты не пойдешь спать! Ты уйдешь прочь из моего дома! И уйдешь прямо сейчас!

— Никуда я не уйду на ночь глядя, Эйвери. — Тим повесил шляпу. — Поговорим утром, когда ты протрезвеешь.

— Поговорим сейчас!

Эйвери выскочил из-за стола, спотыкаясь, выбежал в прихожую и встал у подножия лестницы, загородив путь. Тим пошел на кухню и принялся наполнять кофеварку. Эйвери последовал за ним.

— Что ты задумал? Не трогай мои вещи!

— Если мне предстоит бодрствовать, то нужно выпить крепкого кофе. И тебе, судя по всему, тоже.

— На что ты рассчитывал? Что придешь домой, а я буду перед тобой рассыпаться в любезностях? Прибираться и пересчитывать твои тридцать сребреников?

— Зачем ты все драматизируешь? — Тим всыпал в кофеварку целую ложку коста-риканского кофе. — Иди и сядь, а то еще упадешь.

— Ты этого и хочешь, да? Ты бы только порадовался, если бы я упал, разбил голову и умер. А потом бы ты забрал себе магазин вместе с домом и стал бы жить здесь с этой чертовой шлюшкой. Ладно, подумай еще раз, потому что завтра первым делом я пойду к поверенному и перепишу свое завещание.

— Завтра можешь делать все что угодно. А теперь мне нужно где-нибудь пристроить твою задницу и влить в тебя кофе.

Эйвери с минуту презрительно помолчал, тем самым давая понять, что любое действие, которое он предпримет, будет совершено исключительно по его собственному почину. Потом, пошатываясь, прошелся по кухне и остановился у изогнутого венского стула. Непостижимым образом он ухитрился усесться на нем, покачиваясь, словно антенная мачта на сильном ветру.

Насыщенный, уютный аромат кофе волной ударил в ноздри, немилосердно напомнив о тысячах счастливых утренних часов, когда они вдвоем начинали новый счастливый день. Теперь все миновало. Все погибло. Они с Тимом никогда не будут счастливы снова. Глаза Эйвери наполнились безысходной печалью, когда ему вновь представился весь ужас нынешнего положения, и острая боль прорезалась сквозь мертвящий алкогольный туман. Будто игла вонзилась в сердце.

Приготовив кофе, Тим вложил чашку в безжизненные, податливые пальцы Эйвери, и это заботливое движение было последней каплей, которая заставила Эйвери позабыть свой гнев и разразиться потоком слез. А вместе со слезами явилась непреодолимая потребность в телесной близости и утешении.

— Я тебе доверял! — воскликнул он.

Тим вздохнул, поставил свой кофе на стол, придвинул табуретку и сел рядом с Эйвери.

— Послушай, дружочек, — сказал он, — если в этот до нелепости ранний час мы собираемся поговорить по душам, то не надо начинать с лживых утверждений. Ты никогда мне не доверял. С тех пор как мы живем вместе, я знал, что всякий раз, когда мы оказывались порознь, ты места себе не находил, беспокоясь о том, не встретил ли я кого-нибудь другого, или о том, что в один прекрасный день я могу встретить кого-нибудь другого. Или о том, что я уже встретил кого-нибудь другого и скрываю это. Доверием тут и не пахнет.

— И теперь ты понимаешь почему, да? Насколько прав я оказался. Ты тогда сказал, что пойдешь на почту.

— Я и зашел туда сначала. Не беспокойся. Все книги отправлены.

— Я не это имел в виду! — вскричал Эйвери. — Ты сам знаешь, что не это.

— То, что у меня с ней было, не имело никакого значения, — спокойно сказал Тим. — Для нас с тобой.

— Тогда зачем? Зачем рисковать нашими отношениями… всем этим… — Эйвери таким энергичным жестом указал в сторону уютной гостиной, что соскользнул со своего насеста.

— Надо же было так напиться, — проворчал Тим, помогая ему залезть обратно.

— Пить хотелось, — всхлипнул Эйвери. — Я имел в виду… если в осветительной ложе был не Дэвид, то я бы подумал на Нико… или на Бориса. Но я бы никогда не подумал на тебя.

— Не понимаю почему. Ты знаешь мою сексуальную историю.

— Но я думал, что заставил тебя исправиться, — сказал Эйвери. И добавил: — Ничего смешного.

— Извини.

— Но почему именно Китти?

Тим пожал плечами, припомнив хрупкое костлявое тельце и лукавую, но вместе с тем застенчивую улыбочку, дразнившую его некоторое время.

— Она миленькая и худенькая… похожа на мальчишку…

— Она недолго пробудет похожей на мальчишку, — перебил его Эйвери. — Она станет совсем не худенькой и совсем не миленькой.

— Я и не хотел ее долго, — сказал Тим.

И на секунду принял такой несчастный вид, что Эйвери позабыл, кто из них провинился, и хотел было обнять и утешить его, как в былое время, до этого предательства.

— Если тебе от этого станет легче, — сказал Тим, — то Китти сама проявила инициативу. Думаю, для нее это был своего рода вызов.

— Для некоторых людей нет разницы между вызовом и легкой победой. — Эйвери собрался с духом. — И сколько времени это продолжалось? Сколько раз?..

— Раз шесть. Не больше.

— Силы небесные! — Эйвери охнул, как будто от удара в солнечное сплетение, и закрыл лицо руками. — А кроме нее… то есть… были еще?..

— Нет. Больше никого.

— Что мне теперь делать? — Эйвери начал раскачиваться на стуле. — Не знаю, что мне делать.

— Зачем тебе что-то делать? Мне кажется, уже сделано более, чем достаточно. И хватит реветь.

— Я не реву.

Эйвери убрал свои пухлые влажные кулачки от заплаканных глаз. Его бледно-желтые кудряшки, печально обвисшие, напоминали потекшие яичные желтки.

— Не знаю, как ты можешь быть таким бессердечным, — выдавил он из себя.

— Я не бессердечный, но ты знаешь, что я терпеть не могу всех этих дешевых театральных переживаний. — Тим оторвал кусок бумажного полотенца и вытер лицо Эйвери, исполосованное потоками слез, соплей и пота. — И отдай мне чашку, пока она не оказалась на полу.

— Все погибло… и… погибло… Я больше не смогу…

— Не понимаю, как ты можешь знать, пока не попробовал.

Этот холодный, убедительный довод поверг Эйвери в новую бездну страданий.

— Я это и хотел сказать, Тим! — воскликнул он. — Ты должен честно пообещать мне, что ты никогда, никогда больше…

— Не могу. Да ты мне и не поверишь. Ну, возможно, сейчас, сам не свой от отчаяния, ты и поверишь, но завтра начнешь сомневаться. А послезавтра…

— Но ты должен пообещать. Я не вынесу неопределенности.

— Почему? Всем приходится ее выносить. Твоя беда в том, что ты слишком многого ожидаешь. Почему бы нам не попробовать просто жить? Ну знаешь… делать все, от нас зависящее… поддерживать друг друга… уступать друг другу… В неземное блаженство верят только недоумки. — Тим немного помолчал. — Я никогда не обещал тебе райских кущ.

— Хорошо, — сказал Эйвери, в котором вспыхнуло былое раздражение, — если мне не светят райские кущи, то все это дерьмо мне тоже не нужно.

Тим улыбнулся своей мрачной, задумчивой улыбкой, и Эйвери с жаром воскликнул:

— Ах, если бы я любил тебя не так сильно!

— Но если бы ты любил меня не так сильно, разве я остался бы с тобой?

Эйвери задумался. Воспринимать ли эти слова как утешение? Ведь они означают, что Тим оставался с ним не ради житейских благ (магазин, дом, постоянная и нежная забота, с которой он делал все для друга). Но тогда ради чего? Он задумался еще сильнее. В вопросе, который задал ему Тим, как будто содержался какой-то подвох, о чем Эйвери и сказал.

— Подвох есть в любом вопросе. — Тим вышел в гостиную и принялся собирать с пола осколки китайской миски. — Завтра надо будет ее склеить.

— Правильно. Теперь я и виноват.

Но среди одуряющего отчаяния Эйвери вдруг почувствовал сердечную теплоту. Возможно, Тим в конце концов не будет паковать чемоданы. Возможно, утром они снова отопрут магазин, проверят кассу, расставят книги в нужном порядке и осторожно, помогая друг другу, словно двое раненых, бредущих с поля битвы, попытаются объясниться и успокоиться. Тим вернулся на кухню и положил расписные осколки на стол.

— Извини, что я ее разбил.

— Ничего, ничего. Я всегда об этом мечтал, — ласково промолвил Тим. — Чтобы все в доме было склеено из кусочков.

— Помнишь Корнуолл?

— Не забуду до самой смерти. Я думал, никогда не вытащу тебя из той рыбной лавки в Рэдрете.

Эйвери виновато взглянул на своего возлюбленного.

— Я совсем про это позабыл.

— А я нет. Но… как видишь… я еще здесь.

— Да. Как ты думаешь, — Эйвери взял его за руку, — мы будем счастливы снова?

— Прекрати жить мечтами о будущем. Счастье невозможно создать нарочно. Оно лишь побочный продукт совместной жизни. Если повезет.

— Нам ведь везло, Тим?

— Нам и сейчас везет, старый пропойца. Но лучше об этом не говорить. Я устал.

Тим поднялся наверх, оставив друга допивать кофе.

Эйвери чувствовал себя боксерской грушей, которую только что хорошенько исколотили. Он содрогался при одном воспоминании о пережитом. А теперь, когда самое страшное миновало и стало понятно, что Тим никуда не уйдет, вновь возникло неприятное воспоминание, и отчаяние опять захлестнуло Эйвери.

Замечание Тима, от которого тот сначала отказался, а потом просто отмахнулся, внезапно приобрело зловещий оттенок. Эйвери подумал, что за словами «Теперь нам непременно придется уйти» кроется какая-то тайна. Наверное, они означали, что если бы Эсслин не погиб, то Тим и Эйвери могли бы остаться, несмотря на их выходку с освещением? Да в придачу ко всему Тим оказался любовником Китти. И именно Тиму принадлежала бритва. Действительно ли он спускался в туалет во время антракта? И зачем было спускаться, если рядом с буфетом целых две уборных?

— Что ты там застрял? Иди давай! — позвал Тим.

Но впервые за всю их совместную жизнь Эйвери, даже испытывая привычное плотское желание, не вскочил и не устремился к источнику своего наслаждения. Он сидел на неприбранной кухне, и ему становилось все холоднее и холоднее. А его подозрения все усиливались и усиливались.


На следующий день Гарольд явился домой к ланчу, что случалось крайне редко. Обычно он заходил куда-нибудь поесть, и миссис Уинстенли, приготовившая сандвичи, совершенно растерялась из-за этой перемены в обычном распорядке. Их семейный бюджет был весьма скромным, и внезапные траты в одном месте означали немедленное урезание расходов в другом. В глубинах буфета она обнаружила консервированный пудинг с говядиной и почками, а на часть денег, отложенных на цветочные семена, быстренько купила морковки. Но Гарольд ел с рассеянным видом, и она почувствовала, что вполне могла бы без лишних мудрствований накормить его своим собственным ланчем (состоявшим из вареной картошки и двух ломтиков мясного рулета).

Когда он соскреб с тарелки последние остатки подливки, она сказала:

— Заглянуть домой в полдень — это совсем на тебя не похоже, Гарольд.

— Сегодня я на работу больше не пойду. Нам с Николасом предстоит серьезный разговор по поводу его будущего.

— Он знает, что ты придешь? — Гарольд непонимающе взглянул на нее. — То есть… ты назначил ему встречу?

— Не говори глупостей, Дорис. Я никогда не назначаю встреч с молодыми членами труппы.

— Тогда его может не оказаться дома.

— Не могу представить, где еще он может оказаться в такой ужасный день.

Дорис взглянула на темные струи дождя, колотившие в кухонное окно.

— На сладкое есть кусочек кекса, Гарольд. Если хочешь, — сказала она.

Гарольд не ответил. Он смотрел на жену, но не видел ни ее желтоватых с проседью волос, ни поношенной юбки и кофты. Все его мысли занимал новый ведущий актер. Он представлял себе, как Николас выходит на сцену в образе дяди Вани, а впоследствии — Тартюфа, Отелло или даже короля Лира. Почему нет? Под умелым руководством Гарольда из юноши может получиться прекрасный актер. Ничуть не хуже Эсслина. Пожалуй, даже лучше.

Гарольду нелегко далось это решение. Поначалу он подумывал о Борисе и даже об Эверардах, которые, при всей своей манерности, создавали довольно интересные образы. Но он сознавал, что своим потенциалом все трое значительно уступают Николасу. Единственная причина, по которой Гарольд обдумывал другие кандидатуры, состояла в слегка своевольном и неуживчивом характере, который юноша выказал во время репетиции «Амадея». Несколько раз Гарольд чувствовал, что Николас пытается держаться независимо от него, и замечал проблески затаенной решительности, которые, мягко говоря, выглядели пугающе. И конечно, Николас был очень дерзок. Но Гарольд не сомневался, что сумеет справиться. В конце концов, ему всегда удавалось справляться с Эсслином.

— О чем ты собираешься с ним говорить? — спросила Дорис.

— Полагаю, это очевидно. Мне нужно найти замену Эсслину.

Миссис Уинстенли проводила мужа почтительным взглядом и помахала рукой, когда он, скрючившись за рулем своего «моргана», выехал из гаража. «Найти замену Эсслину, — подумала она, складывая в раковину тарелки и столовые приборы. — Как будто речь о дверной ручке. Или разбитом чайнике».

Ее глубоко потрясла реакция Гарольда и остальных членов ЛТОК на гибель ведущего актера. Она знала, что его не очень жаловали (ей и самой он не особо нравился), но полагалось ведь хотя бы немного поплакать. Она решила пойти на похороны и оставила посуду отмокать, а сама поднялась наверх поискать что-нибудь темное и приличествующее такому случаю.

Тем временем Гарольд стрелой промчался по Хай-стрит и припарковался возле «Дрозда». Он намеревался поймать разом двух зайцев и очень обрадовался, увидев в магазине Эйвери, почтительно ответившего на приветствие, вместе со своим партнером. Режиссер величественным жестом отозвал Тима в сторонку и сказал:

— Вечером в пятницу я устраиваю прослушивание для «Дяди Вани». Нужно всех оповестить. Нико у себя?

— Да, но…

— Хорошо. А теперь я бы хотел ознакомиться с твоими идеями по поводу освещения для пьесы. — Игнорируя удивленный и насмешливый взгляд Тима, он продолжал: — У тебя прекрасные технические способности, и я думаю, что самое время проявить их в полной мере.

— Спасибо, Гарольд.

— Но не слишком фантазируй. Это Россия, не забывай.

После этого загадочного изречения Гарольд отдернул в сторону занавеску с синельной бахромой и поднялся вверх по деревянной лестнице.

Николас сидел на полу и декламировал. Работал газовый обогреватель, и в комнате было тепло и уютно. Калли Барнаби свернулась калачиком на кровати и пила кофе. Пол устилали страницы с драматическими текстами, и Николас произносил монолог из «Орестеи»311.

Когда Гарольд появился в дверях, юноша прервал чтение, и они с Калли довольно холодно взглянули на вошедшего.

— Ага, — сказал Гарольд, не заметив холодности, но обратив внимание на «Орестею». — А я думал, что застану тебя за чтением «Дяди Вани».

— Почему. Гарольд?

— В пятницу прослушивание. — Режиссер предпочел бы, чтобы этот разговор происходил не в присутствии дочери Тома Барнаби. По его мнению, она была неплохой актрисой, но при этом гадкой самодовольной девчонкой и не уважала старших. Гарольд откашлялся. — Я уверен, ты будешь очень горд… очень рад услышать, что из всей труппы я выбрал тебя в ведущие актеры на место Эсслина.

По выражению лица Николаса Гарольд понял, что ему следовало сообщить это известие более деликатно. Юноша выглядел глубоко встревоженным. Гарольд обнадеживающе добавил:

— Конечно, для дяди Вани ты слишком молод, но если ты постараешься, то я уверен, что с моей помощью достигнешь большого успеха.

— Понятно.

Николас так сильно разволновался, что с трудом выдавил из себя это слово. Потом он добавил что-то еще, но именно в это мгновение девушка закашлялась, и Гарольду пришлось попросить Николаса повторить сказанное. После этого Гарольд, изумленно разинув рот, нетвердой походкой добрался до ближайшего стула и рухнул на него.

— Уезжаешь?

— Я собираюсь в Центральную школу.

— В какую такую школу?

— В Центральную школу сценической речи и актерского мастерства. Я хочу работать в театре.

— Но… ты и так в театре.

— Я говорю о настоящем театре.

Гарольд сорвался со стула, издав вопль, в котором в равной мере перемешались ярость, неверие и ужас. Николас побледнел и торопливо поднялся. Калли перестала кашлять.

— Как ты смеешь?! — Гарольд подскочил к Николасу, который с трудом удержался, чтобы не отшатнуться. — Как ты смеешь! Мой театр настоящий… ничуть не хуже, чем любой другой в этой стране. В этом мире. Ты вообще соображаешь, с кем говоришь? Ты понимаешь, какой у меня богатый опыт? Я срывал такие аплодисменты, за которые актеры из, как ты изволил выразиться, настоящего театра готовы душу продать. Со мной хотели работать звезды высочайшего уровня. Да, звезды! Если бы не обстоятельства, которые от меня не зависели, думаешь, стал бы я работать здесь? С людишками вроде тебя?

Последнюю фразу Гарольд истошно выкрикнул, потом умолк, тяжело дыша. Он выглядел сбитым с толку и смешным, но в нем едва заметно проступало что-то возвышенное и героическое. Он сейчас напоминал великого человека, который в одночасье состарился. Или прославленного воина, на голову которому дети нахлобучили бумажную корону.

— Я… я прошу прощения… — сбивчиво заговорил Николас. — Если вы хотите, я могу остаться на «Дядю Ваню»… Мне не нужно отправляться в Лондон незамедлительно…

— Нет, Николас. — Гарольд прервал речь юноши одним мановением руки. — Я не желаю работать с человеком, который не признает и не уважает моих режиссерских талантов.

— Да. Хорошо. Но я ведь все равно могу прийти и прослушаться… правда?

— Прослушаться может любой, — ответил Гарольд и с величественным видом удалился.

Когда он ушел, юноша и девушка восторженно улыбнулись друг другу.

— Ты пойдешь в пятницу? — спросила Калли.

— Наверное. К тому времени он успокоится.

— Тогда и я пойду.

— Не может быть!

— Почему не может? До конца января мне уезжать не надо. А я бы все отдала, чтобы сыграть Елену. Мы всегда сможем поступать по-своему.

— Черт возьми, это просто невероятно!

Прелестные губы Калли вновь раскрылись в улыбке.

— Что же тут невероятного? — сказала она.

__________

Барнаби и Трой явились в контору Хартсхона, Уизеруокса и Тетцлоффа. Мистер Оунс, занимавшийся делами Эсслина Кармайкла, встретил их любезно, хотя и слегка покровительственно. По всему его обхождению было видно, что он не привык общаться с полицией, но раз уж так случилось, он сумеет достойно показать себя, ничуть не хуже, чем любой другой.

Если Барнаби надеялся разузнать в адвокатской конторе какие-нибудь зловещие тайны из жизни покойного, то ему не повезло. Мистер Оунс мог сообщить не многим больше, чем скудное содержимое письменного стола в «Белых крыльях». Не повезло Барнаби и в банке. На счету Кармайкла не обнаружилось поступления или списания никаких подозрительно крупных денежных сумм, все средства были до отвращения хорошо упорядочены, остаток на счете был не больше и не меньше, чем ожидалось. Оставалось лишь прочесть завещание. (Старший инспектор вежливо предложил соблюсти все необходимые формальности и пойти к мировому судье, но мистер Оунс отмахнулся от его предложения, заметив, что незачем терять драгоценное время.)

Завещание было кратким и емким. Вдова получала дом и приличное содержание для себя и ребенка, при условии, если она будет надлежащим образом исполнять свой родительский долг. Кармайкл-младший при достижении двадцати одного года получал все денежные сбережения, а в случае кончины ребенка все, включая «Белые крылья», переходило брату Эсслина, живущему в Оттаве. Мистер Оунс аккуратно убрал завещание в металлический ящик для документов и защелкнул замок.

— Составлено искусно, — сказал Барнаби.

— Должен признаться, старший инспектор, я приложил к завещанию свою опытную руку. — Оунс поднялся со своего старого кожаного вращающегося кресла. — Мы ведь не можем позволить дамам творить все, что им заблагорассудится, не правда ли?

— Черт возьми! — сказал Трой, когда они вернулись в отделение и согревались крепким кофе. — Я бы не отказался подсмотреть, как Китти воспримет эту новость.

Барнаби не ответил. Он сидел за письменным столом, постукивая ногтями одной руки о ногти другой. Эта привычка проявлялась у него в моменты глубокой задумчивости. Троя она выводила из себя. Он подумывал, как бы ему улизнуть и выкурить сигарету, но вдруг его начальник заговорил:

— Чего я не могу понять, сержант, так это выбора времени… — Трой выпрямился на стуле. — Существуют десятки способов убить человека. Зачем совершать это на глазах у сотни свидетелей… подвергать себя риску за кулисами… вся эта морока с бритвой, когда достаточно подкараулить его одного вечером в потемках?

— По-моему, это попытка отвести удар от Китти, сэр. Ведь случись это у них дома, мы бы заподозрили ее в первую очередь.

— Дельное соображение.

— А теперь мы вывели на чистую воду ее любовника, — продолжал Трой, оживившись, — и обнаружили, что бритву предоставил именно он. Уверен, что именно он предложил наклеить ленту…

— Вряд ли. Я опросил многих на этот счет. Все подтверждают, что это была Дирдре.

— Во всяком случае, у него превосходное алиби, а отдуваться он предоставил Китти. Это в их стиле.

— Не знаю. Слишком очевидно.

— Но… прошу прощения, сэр… вы не раз говорили, что самое очевидное часто оказывается правдой.

Барнаби кивнул. Справедливое наблюдение. Равно как и следующий из слов Троя вывод, что, возможно, и в этой внезапной смерти оказались повинны старые знакомые, две дьявольские сестрицы — похоть и алчность. Но почему Барнаби чувствует, что на самом деле все обстоит иначе? Он не стал задерживаться на этом ощущении, которое показалось ему не слишком состоятельным, но не стал и сразу отвергать его. А еще он понимал, что давнее знакомство с подозреваемыми, которое он поначалу считал своим преимуществом, работает против него. Оно мешало ему превратить разум в беспристрастное зеркало и трезво оценить происходящее. Он понимал характер Китти, ему нравились Тим и Смаи, он сочувствовал Дирдре, и все это постепенно загоняло его в угол. «При таком раскладе, — угрюмо подумал он, — трудновато выявить преступника».

А еще остается «Флойд о рыбе». Старший инспектор достал книгу из ящика стола и перелистал страницы. Книга прошла через всевозможные лабораторные исследования. И в ней не нашлось ничего примечательного, к тому же она вся была заляпана десятками отпечатков пальцев, принадлежащих различным людям. Но какого черта посылать Гарольду, которого абсолютно не интересовала кулинария, книгу рецептов? Зачем отправлять ее анонимно? Трой не сумел высказать по этому поводу ничего дельного. Он лишь глупо подмигнул и сказал: «Темное дело, сэр». Джойс говорила, что Гарольд выглядел искренне озадаченным, получив эту книгу, затем предположил, что это подарок от неизвестного почитателя, и сразу отдал ей. Барнаби не понимал, каким образом эта книга может быть связана с расследованием, но, конечно, это странная история. Что-то здесь неладно. А поскольку расследование в данный момент застопорилось, он решил, что одна-две неувязки существенной роли не играют.

Трой кашлянул, Барнаби собрался с мыслями и вопросительно поднял брови.

— Если исключить секс и деньги, сэр, я бы предположил, что ему было известно что-нибудь о ком-нибудь, и этот кто-то хотел заставить его замолчать.

Барнаби кивнул.

— Я знаю, что мы не обнаружили ничего неожиданного, когда проверяли его счет, но вполне мог иметь место шантаж. Возможно, часть средств он перевел за границу.

— Ага… привлекательная мысль. Беда в том, что она не соответствует его привычкам.

— Простите, сэр… Тут я не очень вас понимаю.

Трой нахмурился; он всегда боялся показаться глупым, но был полон решимости разобраться в каждом шаге, прежде чем перейти к следующему. Он никогда не притворялся, что понимает, к чему клонит Барнаби, если на самом деле не понимал, а старший инспектор, зная о стремлении сержанта всегда идти в ногу со своим начальником (или даже чуть впереди), ценил эту искренность.

— Просто я не думаю, что Кармайкл был из таких. Это не значит, что он был хорошим человеком, отнюдь нет, но его всецело занимал лишь он сам. Он не интересовался делами других людей и не был таким явным и деятельным мерзавцем, из которых выходят удачливые шантажисты.

— Тогда зависть, сэр? Он же считал себя знаменитостью, и все такое. Может быть, кто-то еще посягал на его место? — высказав это предположение, Трой решил, что оно, скорее всего, несостоятельно. Хотя «Амадей» ему в целом понравился, он считал актеров сборищем напыщенных хвастунов. Лично он никогда бы не подумал, что у кого-нибудь из них хватит смелости освежевать кролика, а тем более подстроить, чтобы кто-нибудь сам себе перерезал горло. Однако он уже ошибался раньше (Трой считал готовность признавать свои ошибки проявлением настоящей зрелости), и вполне может ошибиться снова. — Может быть, они все замешаны, сэр? Как в том фильме про поезд, где все нанесли жертве по удару312. Заговор.

Барнаби поднял голову и заинтересованно взглянул на него. Трой вспомнил одну фразу из утренних новостей и решил сострить:

— От ворот переворот, сэр.

— Что?

— Это такая шутка, сэр. Игра слов. Поворот — переворот.

Барнаби с минуту помолчал, потом медленно проговорил:

— Боже мой, Трой. Возможно, вы правы.

Польщенный, сержант продолжал:

— В какой-то банановой республике произошел переворот…

— Это так близко…

— Да нет, это далеко. Ну я и говорю: от ворот переворот.

— Нет, нет. Я не об этом. Пожалуйста, дайте мне подумать.

Барнаби умолк. У него появилось неясное предположение. Возникло и исчезло. Потом возникло снова, уже более отчетливое и доступное для тщательного разбора.

— Возможно, — продолжал Барнаби, — сам Эсслин объяснил, почему его убили… — старший инспектор медленно подыскивал слова. — По крайней мере, он объяснил это Китти. Ей не хватило сообразительности, чтобы уловить в его словах скрытый смысл, но мне-то должно было хватить. Мне нет оправдания.

Трой, рассудив, что ему тоже не хватило сообразительности и тоже нет оправдания, угрюмо разглядывал свои ботинки. Барнаби встал и принялся шагать из угла в угол, а потом отправил сержанта приготовить кофе. Трой отправился в приемную и при помощи кофеварки выполнил распоряжение начальника.

Когда он возвратился в кабинет, старший инспектор смотрел в окно. Трой поставил кружку на письменный стол и сел на свое прежнее место. Когда Барнаби повернулся, сержанта поразило бледное лицо старшего инспектора. И на этом бледном лице отражалась череда самых разнообразных эмоций. Не успевала на нем обосноваться радостная надежда, как ее вытесняло сомнение, которое в свою очередь сменялось уверенностью, переходившей в озадаченность.

— Вы до чего-то додумались, сэр? — спросил Трой.

— Не знаю, все это неопределенно… но более чем вероятно. Просто я не понимаю, как именно.

«Толку от тебя, как от козла молока», — подумал Трой. Старый хрыч всегда вытворяет такие штуки, когда расследование близится к завершению. Он опять скажет, что известно ему не больше, чем Трою, и что сержант и сам вполне способен прийти к правильным выводам. Тот факт, что это замечание всегда оказывалось совершенно справедливым, никоим образом не уменьшал досаду сержанта. Теперь он заметил, что Барнаби смотрит на него весьма странно. А потом, к пущей тревоге Троя, старший инспектор обошел вокруг письменного стола, нагнулся и приблизил губы к уху молодого человека. «Ни черта себе! — мысленно воскликнул Трой, готовясь рвануть в сторону двери. — Кто бы мог подумать?» Барнаби что-то пробормотал и вернулся на свое место. Трой достал носовой платок и обтер лицо.

— Итак, сержант, — произнес старший инспектор решительным и спокойным тоном. — Что я сказал?

— «Спятил», сэр.

— Почти угадали, Трой. — Барнаби удовлетворенно вздохнул. — Почти, но не совсем. Хорошая попытка.

«Может быть, дятел? — подумал сержант. — Или подгадил? Гадость? А как насчет сладостей? Да, на счет сладостей? Ведь весь спектакль тот парень поедал конфеты. А может быть, кто-то что-то спрятал? Но со „спятил” не очень-то связано. А если „растяпа”? Кто-то оказался растяпой. Звучит похоже. Да и значение близкое». Не рассчитывая услышать разгадку из первых уст, Трой решил остановиться на «растяпе». Он взглянул на Барнаби, который словно бы впал в транс. Старший инспектор пристально смотрел поверх левого плеча Троя, и взор его был совершенно бессмысленным.

Но его разум напряженно работал. Барнаби передвигал свои фигуры, словно шахматист. По черным клеткам (кулисы, сцена, гримерные) и по белым (осветительная ложа, буфет, зрительный зал). Он обдумывал все вероятные и невероятные комбинации и оценивал все возможные последствия. Он представлял себе зеркальные отражения подозреваемых, надеясь таким образом застать на знакомом лице саморазоблачающее выражение. И постепенно, проведя самые невероятные сопоставления, припомнив обстоятельства, на которые раньше не обращал особого внимания, и с немалым трудом воскресив в памяти даже кое-какие разговоры, он пришел к чрезвычайно работоспособной гипотезе. Она очень хорошо вписывалась в происходящее. Она была очень разумной и психологически обоснованной. Она объясняла почти все. Была лишь одна загвоздка. При нынешнем положении дел эта гипотеза (кто убил Эсслина Кармайкла и почему) выглядела неправдоподобно. Барнаби произнес это вслух.

«Неправдоподобно?» — подумал Трой, по-прежнему терзаясь из-за своей неспособности разгадать предыдущие выводы Барнаби. А теперь начальник снова что-то пробормотал. Вечно он бубнит да бормочет.

— Без публики было не обойтись, Трой. Мы смотрели на дело под совершенно неправильным углом. Опасности не было никакой. Нужно было, чтобы все видели, что он делает.

— Кто, Кармайкл?

— Нет, конечно, нет. Подключите свою смекалку. — Барнаби взял ручку и принялся что-то строчить. — И не глядите так обиженно, — продолжал он, не поднимая глаз. — Подумайте!

Пока Трой думал, Барнаби изучал то, что только-что записал. Если все подозреваемые находились там, где говорили, в то самое время, о котором говорили, и делали то, что говорили, дело запутывается. Значит, кто-то лжет. Совершенно ясно. Вполне ожидаемо, что убийцы лгут. Но если в театре было полно свидетелей, которые готовы подтвердить слова убийцы, то положение и впрямь трудное. Особенно если ты сам был в числе свидетелей.

Но Барнаби знал, что не ошибается. Просто знал и все. За долгие годы его слишком часто охватывало подобное ощущение, чтобы на этот раз он ошибался. Подробности могли быть неясными, практическая сторона дела — запутанной, расследование могло зайти в тупик, но он знал. Он почувствовал покалывание в руках, а затылок обдало холодом, несмотря на жару и духоту в кабинете. Он знал, но ничего не мог сделать.

— Черт побери, Трой! — Сержант подскочил, когда Барнаби трахнул кулаком по столу. — Меня как будто в тиски зажали. Никто не может находиться в двух местах одновременно… правда ведь?

— Правда, сэр, — ответил Трой, на сей раз чувствуя себя на твердой почве.

Смотреть на Барнаби, пришедшего в замешательство, было очень даже приятно. Ради этого можно потерпеть и его важничанья. На данный момент ни у одного из них нет этого чертова ключа к разгадке. Трой смотрел на нахмуренный лоб и плотно сжатые челюсти своего начальника. В любую минуту может появиться коричневая скляночка с таблетками. А вот и она. Старший инспектор вытряхнул две таблетки от несварения желудка и проглотил их, запив холодным кофе. А потом долго смотрел на свои записи, пока стройные четкие фразы не превратились в полную белиберду.

— Будь я религиозным человеком, — сказал он Трою, — то взмолился бы о чуде.

И тут (сколь несправедливо положение вещей в мире, где монах может всю жизнь простоять на коленях и не получить просимого) для Тома Барнаби, который далеко не всегда вел благочестивый образ жизни и частенько отклонялся от праведного пути, свершилось чудо. Дзынь-дзынь. Старший инспектор поднял трубку. Звонил Дэвид Смай. Барнаби некоторое время слушал, потом ответил: «Вы уверены?» — и положил трубку.

— Трой, — проговорил он, изобразив на лице благоговейный ужас. — Когда все закончится, напомните мне, чтобы я пожертвовал кругленькую сумму на какое-нибудь богоугодное дело.

— Зачем это, сэр?

— За удачу вроде этой нужно платить, сержант. Иначе тот, кто ее посылает, рассердится.

— Ну так что он сказал? И кто звонил?

— Если помните, — сказал Барнаби с широкой, почти до ушей, улыбкой, — когда Дэвид взял поднос, ему показалось, будто что-то на нем не так.

— Но он все описал, и ничего странного не обнаружилось.

— Совершенно верно. Но из его показаний вы можете вспомнить, что минут за пять до начала спектакля он бегло осмотрел поднос. А ручка бритвы, которую предоставил Янг и которой покойник перерезал себе горло, с одной стороны была украшена перламутровыми цветами и листьями, а с другой были маленькие серебряные заклепки. Дэвиду Смаю показалось, будто на подносе что-то не так, потому что, когда он выходил на сцену, бритва лежала лицевой стороной вниз, и он заметил заклепки.

— И что?

— Когда без пяти восемь он оглядывал поднос, заклепок не было.

— Значит… — Трою передалось волнение старшего инспектора. — Было две бритвы?

— Было две бритвы.

— Тогда… все наши вопросы насчет времени…

— Снимаются. Теперь все ясно как день. После того, как Дирдре осмотрела бритву, и до того, как в десять вечера Дэвид вынес ее на сцену, с ней можно было проделать все что угодно.

— Значит, тот, кто подменил бритву, снял ленту и положил бритву обратно, имел для этого достаточно времени.

— Именно. Конечно, я рассматривал такую возможность, но полагал, что никто не осмелился бы оставить на реквизиторском столе поднос без бритвы дольше, чем на несколько минут, несмотря на темноту за кулисами. Но, как мы теперь видим, в этом и не было необходимости.

— Значит, теперь вы не чувствуете себя загнанным в угол, сэр? — Трой с огромным усилием сдерживал досаду. Он не хотел поддаваться зависти, но при мысли о том, какой его начальник везучий, удержаться было трудно. Однако Трой быстро вспомнил, что в случае успеха помощникам тоже перепадает какая-никакая слава, и приободрился. — Стало быть, теперь у нас полный сбор? Это мог сделать кто угодно?

— Думаю, мы должны исключить Эйвери Филиппса. Он не выходил из осветительной ложи после убийства. Но кроме него, да, кто угодно. — Барнаби поднялся, внезапно почувствовав прилив сил и энергии, и схватил пальто. — Пойду получу ордер. А вы приготовьте машину.

— Будем искать вторую бритву, сэр?

— Да. Думаю, что у преступника хватило сообразительности от нее избавиться, но кто знает? Может быть, нам и повезет.

Когда Барнаби вернулся от суперинтенданта Пенроуза. Трой, затянутый в непромокаемый плащ, уже подогнал машину к входу.

— С кого начнем, сэр?

— Пожалуй, начнем с главного, а дальше — по убыванию.

— Тогда с дедушки Булгарии?

— Моя дочь всегда любила Уомблов313, — усмехнулся Барнаби.

— Я тоже, — ответил Трой, и Барнаби поморщился.


Дирдре отперла дверь и вошла в дом. Стояло жуткое безмолвие. Она всегда считала, что присутствие отца ничем не нарушает тишины; теперь она поняла, что оно было источником множества негромких звуков. Поскрипывание кресла, шуршание одежды, тихое дыхание, напоминающее шелест папиросной бумаги. Она сняла с себя пальто, отцепила поводок от ошейника Лучика, повесила и то, и другое в грязноватой прихожей, а потом вошла на кухню и остановилась, завороженно глядя на покрытые засохшей подливой и соусом тарелки, которые четыре дня простояли в раковине. Затем ее взгляд остановился на заляпанном водопроводном кране и перепачканном полотенце. Социальный работник в больнице посоветовал ей как можно больше быть занятой, и Дирдре знала, что это хороший совет. Она уже представляла, как будет подметать и надраивать полы, как вытрет пыль. Как повесит новые веселенькие шторы, поставит герань на подоконник. Но какими бы яркими ни были эти картины, все они поблекли из-за навалившегося на нее уныния, которое было таким сильным, что, простояв еще несколько минут на каминном коврике, она подумала, что больше никогда не сдвинется с места.

Лучик, радостно прыгавший и бегавший вокруг нее, когда они гуляли возле дома, быстро уловил настроение Дирдре и смирно сидел возле ее ног. Она взяла свой экземпляр «Дяди Вани» с вплетенными в него чистыми листами, на которых она записывала свои постановочные идеи и набрасывала эскизы декораций. Находясь у Барнаби, Дирдре несколько часов проговорила с Калли о театре — поначалу нерешительно, потом, когда ее собеседница выказала большую заинтересованность, все более и более воодушевленно. Беседа началась за ланчем (чрезвычайно несъедобным) и продолжалась до того самого времени, когда Дирдре нужно было идти в больницу. Теперь она не понимала, почему всегда считала Калли насмешливой и недружелюбной.

Лучик с надеждой заскулил, приоткрыв пасть в чисто собачьей манере: не то зевая, не то скалясь. Дирдре виновато вздрогнула. Он целый день ничего не ел и до сих пор не жаловался. В сумке у нее были три банки мясных консервов и большая упаковка собачьего корма. Дирдре положила ему в одну миску еду, а в другую налила воды. Поднимаясь по лестнице, она услышала позади размеренное чавканье.

Зайдя в отцовскую комнату, она принялась машинально стелить ему постель, потом остановилась, внезапно осознав, что делать это незачем. Она посмотрела по сторонам, держа в руках свисавшее до пола одеяло. На бамбуковом столике находились флакон с микстурой и склянка с таблетками; Библия, открытая на Третьей Книге Царств, на странице с гравюрой, которая изображала пророка Илию и деликатно кормивших его воронов; блюдце с двумя кусочками рахат-лукума.

Постепенно, с глубочайшим ужасом, она постигла всю чудовищность произошедшего. Ее отца нельзя назвать слегка неуравновешенным и чересчур восприимчивым к резким переменам. Он страдает старческим слабоумием и опасен для себя и других; его душевное равновесие нарушено навсегда. Дирдре вдруг представила себе старинные весы и чью-то неведомую руку, которая медной ложечкой всыпала в одну чашу целебные семена душевного здоровья, белые и чистые, словно не загрязненный никакими примесями песок. В другую чашу вливалась горячая и темная струя сумасшествия, которая переполняла чашу и заливала белые непорочные зерна, исчезавшие в черной пене безумия.

Дирдре склонила голову и пошатнулась. Однако она по-прежнему не садилась. И не плакала. Целых пять минут она простояла, обуреваемая горем и печалью, потом разобрала постель и принялась складывать простыни и одеяла. Затем растворила окно, и, лишь когда в него ворвался холодный воздух, она поняла, какая духота стояла в комнате. Беспокоясь за здоровье отца, с наступлением октября она держала окна плотно закрытыми. «Пора хорошенько проветриться», — говорила она, снова открывая их в мае. Сложив постельные принадлежности опрятной стопкой, Дирдре взяла мусорную корзину и свалила в нее все склянки и флаконы вместе с графином и стаканом. Библию она захлопнула и поставила на книжную полку.

Все это она проделала машинально, не питая иллюзий, будто эти действия могут облегчить, не то что изменить, ее состояние. Но (в этом отношении социальный работник оказался прав), стремительно переходя от одного дела к другому, понемногу наращивая темп, она осознала, что это занятие приносит ей некоторое успокоение. И, что еще важнее, помогает ей пережить то время, которого Дирдре всегда боялась сильнее всего, — когда впервые окажется одна в доме на Мортимер-стрит.

На заднем дворе она выбила два ковра и, заметив, насколько потерт один из них, красно-синий турецкий, свернула его и выбросила в мусорный контейнер. Потом отнесла постельные принадлежности вниз и сложила возле входной двери. Она выстирает простыни, отдаст одеяла в химчистку и отнесет все в «Армию спасения». В течение следующего часа она вычищала и намывала комнату, пока та не заблестела и не заблагоухала пчелиным воском и средством для мытья окон. Потом она вынесла из комнаты одинокий половик и убрала в ящик комода отцовскую черепаховую щетку для волос, гребешок и кожаный футляр с запонками. Потом прислонилась к подоконнику и вздохнула с неким подобием удовлетворения.

Комната выглядела чистой и опрятной, и случайному посетителю показалась бы совершенно безликой. В заключение Дирдре вытерла картины. Две репродукции Коро314, библейских стих («Надейся на Господа»), окруженный венком из фиалок и колосьев, в украшенной выжиганием рамке, и «Светоч мира». С первых трех она смахнула пыль in situ, а Холмена Ханта сняла со стены и внимательно рассмотрела. Образ, который всегда утолял ее детские печали и горести, всегда заботливо оберегал ее сон, теперь показался ей всего лишь сентиментальным мечтателем, спасителем, который существует лишь на бумаге, бессильным и ненастоящим в своем блеклом желтом сиянии. Она противилась жалости, которая всегда охватывала ее при виде тернового венца; она противилась коварному ложному успокоению.

Дирдре опять спустилась вниз, держа картину в вытянутой руке, через кухню выбежала на задний дворик и снова подняла крышку мусорного контейнера. И бросила туда «Светоч мира». Опустив крышку, она сразу отвернулась, как будто этот печальный, кроткий, всепрощающий взгляд мог проникнуть сквозь металл и настигнуть ее. И не успела она снова подняться наверх, как радостное оживление, которое руководило ее действиями, иссякло. Глядя на бедную опустелую комнату, лишенную всех следов пребывания ее отца, Дирдре ужаснулась. Она вела себя так, будто отца уже не было в живых. И как будто воспоминания о нем будут приносить ей одну только боль и никакого утешения. Она попросила у него прощения вслух, как будто он мог ее услышать, вынула из комода щетку, гребешок и футляр с запонками и положила их обратно на бамбуковый столик. Потом снова вышла на задний дворик и достала картину из мусорного контейнера.

Она стояла в нерешительности, поеживаясь от холода, со «Светочем мира» в руках. Ей не хотелось вешать картину обратно, но о том, чтобы избавиться от нее, не могло быть и речи. В конце концов Дирдре отнесла картину в сарай и поставила на старый, выкрашенный эмалевой краской стол рядом с перепачканными землей цветочными горшками, мотками зеленой бечевки и ящиками для рассады. Уходя, она бесшумно закрыла дверь, не желая привлекать к себе внимание миссис Хиггинс.

С понедельника она видела свою соседку всего один раз, когда ненадолго выходила за почтой. Миссис Хиггинс вся сгорала от нетерпения узнать, «что стряслось с бедным мистером Тиббсом». Дирдре ответила ей что-то односложное. Выражение «что стряслось» показалось ей особенно глупым. Ведь все самое страшное обычно происходит не внезапно, а постепенно. Осознав, что сегодня ей не придется выслушивать нарочито скорбные вздохи и мрачные предположения, которые потоком обрушились на нее после возвращения из театра, Дирдре снова взбодрилась.

Когда она вернулась на кухню, Лучик, свернувшийся перед холодным камином, тотчас же вскочил и ринулся ей навстречу. Она присела и уткнулась лицом в его рыжеватый загривок. Взглянув на каминную полку, она вспомнила, что через три часа должна уходить на прослушивание. Как медленно тикают часы. Конечно, у нее еще много дел. Для начала нужно перемыть всю посуду. Возможно, Лучик опять запросится на прогулку. К тому же она до сих пор не разобрала сумку. Внезапно Дирдре поняла, как долго тянется время для несчастного человека. Возможно, это тягостное ощущение, будто каждая минута равна по меньшей мере часу, и есть то самое одиночество, о котором говорят люди. Время постепенно замедляется и наконец останавливается. Что же, ей придется к этому привыкнуть и проявить стойкость. Она повернула кран с горячей водой, и вдруг в дверь позвонили.

Она решила не открывать. Наверное, кто-нибудь из отцовских так называемых друзей прослышал о случившемся и, совершенно позабыв о старике на последние полтора года, теперь явился предлагать свою помощь. Или миссис Хиггинс совсем извелась от любопытства. Это не может быть кто-нибудь из Барнаби. Конечно, Джойс настойчиво предлагала Дирдре пожить пока у них, но, когда та не согласилась, велела сразу обращаться к ним, если понадобится помощь. Звонок повторился, и Лучик залаял. Дирдре вытерла руки. Кто бы это ни был, он явно не собирается уходить. Она открыла дверь. На пороге стоял Дэвид Смай с букетом цветов в руке.

— Ой! — Дирдре неловко шагнула назад. — Дэвид, это ты? Заходи… то есть… заходи. Какая неожиданность… Я хочу сказать, какая приятная неожиданность, — нервно затараторила она (никто из труппы никогда еще не бывал у нее дома) и повела его на кухню.

На самом пороге она вспомнила, какой там беспорядок, попятилась и открыла дверь в гостиную.

— Пожалуйста… садись… как мило… как приятно тебя видеть. Э-э-э… дать тебе чего-нибудь… чаю?

— Нет, спасибо, Дирдре. Не сейчас.

Дэвид со своей обычной спокойной неторопливостью уселся в старое викторианское кресло и снял вельветовую кепку. На нем был прекрасный, превосходно сидевший темно-зеленый твидовый костюм, которого Дирдре никогда раньше не видела. Она задумалась, куда он собирается. Потом он поднялся с кресла, и Дирдре встревоженно замерла где-то между пианино и ореховым комодом.

Дэвид принес букет из оранжевых роз, похожих на ровные языки пламени. Продавец в цветочной лавке заверил его, что, несмотря на отсутствие запаха и неестественный вид, это их лучшие цветы, только вчера прилетевшие с Канарских островов. Дэвид, твердо решившись исполнить задуманное, купил все розы (в количестве семнадцати) за тридцать четыре фунта. Он подал букет Дирдре, и она застенчиво приняла цветы, немного сократив расстояние между ними.

— Спасибо, очень мило… Вообще-то я уже была сегодня в больнице, но в воскресенье пойду снова. Уверена, отцу они понравится. Я достану вазу.

Она хотела отойти к шкафу, но Дэвид ее остановил:

— Думаю, ты не совсем поняла, Дирдре. Цветы не для твоего отца. А для тебя.

— Для… для меня? Но я, я не больна…

Дэвид улыбнулся в ответ. Он подошел к ней еще ближе и взглянул с такой нежностью и добротой, что она чуть не разрыдалась. Потом он протянул руку, облаченную в зеленый твид, и привлек девушку к себе.

— Ох… — выдохнула Дирдре, и в ее взгляде сверкнула надежда пополам с недоверием. — Я не… Я не знала… Я не догадывалась…

Потом она заплакала, негромко всхлипывая от радости. Лучик беспокойно заскулил.

— Все хорошо. — Дирдре нагнулась и погладила пса. — Все хорошо.

— Не знал, что у тебя есть собака.

— Это долгая история. Могу рассказать за чаем.

Она повернулась к двери, но Дэвид снова ее остановил.

— Подожди. Я ждал этого очень долго. У нас впереди еще целая жизнь, чтобы выпить чаю.

И он поцеловал ее.

Она склонила голову ему на плечо, и он крепко обнял девушку. На его руке не было белого оперения, и в длину она отнюдь не достигала двенадцати футов, но Дирдре почувствовала такое радостное успокоение, что ей показалось, будто вокруг нее плотно обернулось исполинское крыло.


Роза сидела в середине четвертого ряда и чувствовала себя разочарованной. Она-то была уверена, что на прослушивании будет царить определенная «атмосфера». Разве столь нелепая гибель ведущего актера не должна была тем или иным образом отразиться на происходящем? Приглушенные разговоры; деликатная нерешительность, с которой претенденты на неожиданно освободившуюся главную роль будут выдвигать свои кандидатуры. Но нет, все происходило, как обычно. Актеры расхаживали взад-вперед по сцене, Гарольд важно разглагольствовал, Дирдре сидела за своим столом. Дэвид Смай, с пятнистой собакой на коленях, расположился вместе с отцом в последнем ряду. А Китти, которая при виде Розы с явным удовольствием кинулась бежать, издавая притворные испуганные визги, теперь стояла, прислонившись к арке просцениума, и дулась. Она пришла не прослушиваться, а просто поболтать с Николасом, но тот увлеченно беседовал с этой задавакой, дочерью Джойси.

Сама Джойс, рассчитывающая на роль Марины, старой няни, ждала за кулисами вместе с Дональдом Эверардом. Клайв, к всеобщему изумлению, нахально полез на сцену, чтобы попробоваться на роль Телегина. Борис, только что продекламировав монолог Астрова о праздной жизни, пил дешевое белое вино, а кот Райли сидел на руках у Эйвери и метал через его плечо в сторону собаки злобные взгляды, явно подозревая запланированное посягательство на его территорию.

Когда Клайв закончил, Калли вышла вперед, чтобы прослушаться на роль Елены Андреевны, и Роза выпрямилась на стуле. Конечно, почему бы этой девочке не попытаться? Несомненно, по возрасту она ближе к героине (которой в пьесе двадцать семь лет), нежели Роза, хотя в силу своей молодости обладает гораздо меньшим сценическим опытом. Но все-таки… Роза откинулась на спинку стула и насторожилась.

— Ты стоишь у окна, — сказал Гарольд. — Открываешь его и говоришь, поглядывая наружу. Начни со слов: «Милая моя, пойми…» Страница двести пятнадцать.

И Калли, вопреки ожиданиям Розы, подошла не к окну в глубине декораций (еще не разобранных после «Амадея»), а вышла прямо на авансцену, оттолкнула воображаемую оконную раму и высунулась наружу, на ее прелестном лице отобразились тревога и грусть. Она заговорила глубоким проникновенным голосом, исполненным живого страдания и далеким от напевной «чеховской» манеры, принятой в ЛТОК. Ее душевная боль, сильная и мучительная, струилась прямо в зрительный зал, и Роза, похолодев до мозга костей, почувствовала, как сердце скачет у нее в груди и бьется о ребра.

Но едва Калли начала свой монолог, как двери зрительного зала распахнулись, и двое мужчин размеренным шагом направились вниз по проходу. Шли они так спокойно (ни быстро, ни медленно), а мужчина помоложе держался так близко к своему старшему товарищу, что в их внезапном появлении было что-то комическое. Подобным образом могли бы появиться на сцене герои музыкальной комедии. Но при первом же взгляде на лицо первого из них это впечатление исчезло.

Калли запнулась, произнесла еще одну фразу, остановилась и сказала:

— Привет, папа.

— Ну правда, Том… — Гарольд поднялся. — Нашли время, нечего сказать. У нас здесь прослушивание. Надеюсь, ваш приход связан с чем-то действительно важным.

— С очень важным. А вы куда собрались?

Вылезая из кресла, Тим ответил:

— Открыть вина.

— Пожалуйста, сидите. То, что я намерен сообщить, не займет много времени.

Тим сел.

— Я попрошу тех, кто сейчас на сцене и за кулисами, сойти в партер. Чтобы мне не приходилось вертеть головой.

Николас, Дирдре, Джойс и Калли спустились со сцены. Дональд Эверард последовал за ними и проскользнул на ближайшее к своему брату место. Молодой полицейский в непромокаемом плаще сел на ведущих к сцене ступеньках, а Барнаби подошел к служебной двери в конце первого ряда, обернулся и оглядел всех присутствующих. Джойс, сидевшая вместе с дочерью, вздрогнула, когда холодный, отстраненный взгляд ее мужа скользнул по рядам. Она почувствовала внезапное отчуждение и смотрела на его суровый, почти ястребиный профиль с возрастающей тревогой. Когда он заговорил, ей показалось, будто перед ней стоит совершенно незнакомый человек. Все стихло. Даже Гарольд умолк, хотя и ненадолго, а Николас, несмотря на всю свою невиновность, подумал: «Вот оно и началось» — и так затрепетал от волнения, что ему чуть не сделалось дурно.

— Полагаю, будет справедливым ознакомить вас с последними результатами расследования по делу об убийстве Эсслина Кармайкла.

«Он что, за дураков нас держит? — подумал Борис. — С какой стати полиция будет знакомить подозреваемых с результатами чего бы то ни было? Том наверняка что-то задумал».

— Но для начала, если возможно, я хотел бы поговорить о характере покойного. Я всегда полагал, что четкое определение личностных качеств пострадавшего есть первый шаг в расследованиях подобного рода. За исключением спонтанных убийств, с человеком обычно расправляются из-за его мыслей, убеждений, слов или действий. Иначе говоря, из-за того, какой личностью он был.

— Что ж, я надеюсь, мы потратим на это не слишком много времени, — перебил его Гарольд. Все мы знаем, какой личностью был Эсслин.

— Знаем ли? Мне известно, каким было общее мнение насчет него. Я и сам разделял это мнение. До сих пор я не имел причины досконально изучить этот вопрос. О да, все мы знаем, какой личностью был Эсслин. Тщеславный, упрямый, высокомерный, любимец женщин. Но, когда я попытался вникнуть в сущность его характера, никакой сущности не обнаружилось. Конечно, было много показного и внешнего. Он позерствовал и выставлял себя этаким Казановой, но за всем этим не стояло… ничего. Как же так?

— Он был пустым человеком, — сказал Эйвери. — Бывают такие люди.

— Возможно. Но в любом человеке всегда сокрыто больше, чем он выставляет напоказ. Поэтому я задавал вам вопросы, выслушивал ваши ответы и тщательно анализировал собственные ощущения, и постепенно передо мной начала вырисовываться совсем иная картина. Рассмотрим для начала его взаимоотношения с женщинами. Несомненно, его любила, и очень искренне любила одна из них.

Его взгляд упал на Розу, и она плотно сжала губы.

— Она принимала его таким, каким он был. Или таким, каким она его считала.

— Не считала! — надсадно выкрикнула Роза. — Я знала его.

— Но кому еще он был небезразличен? Когда я попытался это выяснить, то услышал разноречивые ответы. Естественно, сам Эсслин создавал иллюзию, что он небезразличен всем поголовно. Что он, подобно Дон Жуану, не успев насладиться одним цветком, тотчас же срывал следующий, оставляя позади себя разбитые сердца. Но никаких доказательств этому я не нашел. Все это были сплошные слухи, очень расплывчатые. Однако я натолкнулся на одно любопытное замечание. «Долго это не длилось никогда. Они быстро сливались». Обратите внимание, они — не он. Разумеется, хорошенькая девушка, ради которой он расторг свой первый брак, бросила его в течение месяца. Вторая жена совсем его не любила.

Глаза Китти, потемневшие от раздражения, злобно вспыхнули. Барнаби догадался, что она уже побеседовала с мистером Оунсом.

— Но почему ей с такой легкостью удалось привести к алтарю человека, у которого был якобы такой широкий выбор, просто соврав ему про свою беременность?

При таком откровении у нескольких человек перехватило дыхание, а Роза издала сдавленный хрип. Эверарды негромко заржали, словно испуганные лошади.

— Перейдем к его положению в качестве актера. В здешней труппе он был лучшим из лучших. Большая рыба в маленьком пруду.

— Я попросил бы воздержаться от подобных определений, Том. Этот театр…

— Будьте любезны.

Гарольд неохотно умолк.

— В маленьком пруду. Да, он играл ведущие роли, но ему не хватало таланта и разумения, чтобы создавать настоящие образы. Не было у него и стремления к дальнейшему развитию. В Слау и Аксбридже есть более крупные театры, в которых он мог бы попробовать себя, но он никогда не выказывал к этому ни малейшей склонности. Вероятно, там он мог просто не найти такого же сговорчивого режиссера.

— Это я сговорчивый?! — вскричал Гарольд. — Я?

— Многие люди, которых я знаю, считали его нежелание следовать указаниям режиссера доказательством крайней самоуверенности. Я не согласен. Ведь довериться режиссеру — значит вверить ему свою судьбу, пробовать различные стили работы, брать на себя риски. И постепенно я пришел к выводу, что амбиций и уверенности в себе у Эсслина было очень мало.

Ответом на его слова стали озадаченные взгляды, однако ярко выраженного недоверия в них не было. Многие явно сочли это утверждение вполне правдоподобным. Роза, хотя и выглядела слегка оторопелой, тоже кивнула.

— И все же… — Барнаби отошел от служебной двери и медленно направился вверх по проходу. Все головы повернулись ему вслед. — Были определенные доказательства, что эта сторона его личности претерпевала некоторые изменения. Во время допросов у меня возникло чувство, будто в последние месяцы он открыто возражал и не подчинялся Гарольду, а также сурово критиковал единственного актера труппы, представлявшего для него серьезную угрозу.

Николасу это замечание явно польстило, и он широко улыбнулся Калли.

— Итак, — продолжал Барнаби, — почему это происходило?

Вся труппа сочла этот вопрос чисто риторическим. Никто не ответил. Более того, двое из них пришли в столь сильное замешательство, будто навсегда лишились дара речи.

— Полагаю, как только мы узнаем ответ на этот вопрос, то узнаем, почему его убили. А как только мы узнаем, почему его убили, то узнаем, кто его убил.

У Троя пересохло во рту. Сначала он отнесся к дедуктивным умозаключениям своего начальника настороженно и придирчиво, поэтому с вызывающим и пренебрежительным видом сидел в стороне. Теперь же он подался вперед, невольно захваченный речью Барнаби.

— Сейчас я хотел бы перейти к премьере «Амадея», к драме, разыгравшейся внутри драмы. Уверен, в настоящий момент вы все уже знаете о недоразумении, из-за которого Эсслин напал на Китти и Николаса во время спектакля.

Это замечание порадовало Николаса еще сильнее, чем предыдущее.

— Поэтому оба они, естественно, заняли высокие позиции в списке подозреваемых. Боюсь, вдова убитого в любом случае попадает в незавидное положение. У Китти был мотив — Эсслин уличил ее в неверности, а когда обнаружилось бы «исчезновение» ребенка, вероятно, выпроводил бы ее на все четыре стороны. К тому же у нее была удобная возможность…

— Я его не убивала! — вскричала Китти. — Меня подвергли физическому насилию на глазах у множества свидетелей, поэтому я получила бы развод и отсудила бы себе денежное содержание.

— Подобная процедура заняла бы много времени, Китти. И не обязательно завершилась бы в вашу пользу.

— Я даже не трогала эту чертову бритву!

— Конечно, ваших отпечатков на ней не обнаружилось, но, когда покойник взял в руку бритву, на ней вообще не было ничьих отпечатков. Даже у самого глупого преступника хватит сообразительности стереть свои отпечатки с орудия убийства. Тем не менее мое природное чутье воспротивилось этому простому решению.

Роза и Китти обменялись испепеляющими взглядами.

— Также я решил, что Дэвид, Колин и Дирдре вне подозрений. Я давно знаю всех троих, и хотя не настолько наивен, чтобы утверждать, будто никто из них не способен на убийство вообще, очень сомневаюсь, что кто-нибудь из них оказался способен на это конкретное убийство. Но, конечно, возможности у них были. И для меня это стало настоящим камнем преткновения. Потому что до сегодняшнего вечера возможности были у всех неподходящих людей, а у подходящих людей не было.

— И что произошло сегодняшним вечером? — спросил Гарольд, перед этим молчавший дольше, чем могли припомнить все присутствующие.

— Оказалось, что бритвы было две.

Эти слова, прозвучавшие в полной тишине, произвели такой же эффект, как брошенный камень, взбаламутивший спокойную водную гладь. Беспокойство волнами распространилось по рядам. На некоторых лицах было написано нетерпение, любопытство, на других — озабоченность и тревога, но только одно из них мертвенно побледнело. Эйвери подумал: «Боже мой, ему что-то известно. Я был прав». А потом, не заботясь о том, что его жест могут увидеть и осудить окружающие, взял своего возлюбленного за руку и пожал ее: один раз для успокоения, два раза на счастье. Тим даже не заметил.

— Это обстоятельство, конечно, полностью изменило ситуацию. Почти каждый мог забрать бритву, подсунуть вместо нее другую, отклеить ленту в удобное для него время, а затем положить первую бритву обратно.

— Почти каждый, кроме кого, Том? — спросил Николас.

— Кроме Эйвери. Он не появлялся за кулисами, пока спектакль не закончился. Теперь, когда я узнал, как было совершено убийство, — продолжал Барнаби, — у меня осталось два «зачем». Во-первых, зачем кому-то понадобилось убивать Эсслина, а во-вторых, на что ответить гораздо затруднительнее, зачем было совершать это на глазах у более чем сотни людей? Честно говоря, второго я по-прежнему не понимаю, зато насчет первого полностью уверен.

С этими словами он направился в обратную сторону, вниз по проходу, и снова все головы повернулись вслед ему, словно нанизанные на невидимую ниточку. Дойдя до сцены, он развернулся, заложил руки в карманы и умолк. «До чего хорош, — с восхищением подумала Калли. — А я-то считала, что талант у меня от мамы».

— Отвергнув мотивы, которые мы предполагали первоначально — а именно ревность и деньги, — мы обратились к третьему, столь же вескому и, полагаю, верному. Эсслин Кармайкл был убит, потому что он что-то знал. Наше расследование показало, что, если только он не обделывал свои дела с особой хитростью, большими суммами он не обзавелся, стало быть, свой секрет он использовал явно не для выжимания денег. Но шантажисту не обязательно нужны деньги. Он может оказывать на жертву сексуальное давление или использовать свою тайну для получения власти. Первое я счел маловероятным, поскольку он совсем недавно женился и, благодаря недостатку проницательности, был вполне доволен. Однако второе казалось мне еще менее вероятным, поскольку основными чертами его характера я полагал отсутствие амбиций и уверенности в себе. Однако я все больше и больше убеждался, что разгадка скрывается именно в этой области.

Как и все вы, я считал это убийство постановочным. Хотя в тот страшный вечер действительность пробиралась на сцену довольно неприятным образом, все мы до последней минуты знали, что смотрим пьесу. На Эсслине были грим и костюм, он произносил затверженные реплики и выполнял заученные движения. Его убийца был членом труппы. Казалось столь очевидным, что все сосредоточено в театре Лэтимера, что я почти не принимал во внимание остальную часть жизни Эсслина — в сущности, ее основную часть. Именно Китти напомнила мне, что с девяти утра до пяти вечера, с понедельника по пятницу, он работал бухгалтером.

При этих словах Тим закрыл свое бледное как мел лицо руками и опустил голову. Эйвери приобнял его за плечи. Его воображение заполонили смехотворно мелодраматичные картины. Он представлял, как будет каждую неделю навещать Тима в тюрьме, пусть даже долгие годы. Он испечет ему пирог с напильником внутри. Или тайно пронесет веревку под плащом. При мысли о еде Эйвери почувствовал, как в животе у него забурчало. Как Тим выживет?

— Если вы помните, Китти… — Эйвери заставил себя снова прислушаться к словам Тома, — …я спросил вас, не заметили ли вы каких-нибудь изменений в его каждодневном распорядке, и вы ответили, что незадолго до смерти он выходил на работу в субботу утром. Не знаю, Роза, припомните ли вы?..

— Не было такого, — бывшая миссис Кармайкл помотала головой. — Тут он был непоколебим. Говорил, что фактов и цифр ему хватает и на неделе.

— По словам Китти, у него был «кое-какой должок в конторе». Странная фраза, не правда ли? Скорее ожидаешь услышать ее от какого-нибудь мошенника, нежели от честного бухгалтера. Что обычно означает эта фраза? Долги принято взыскивать. Полагаю, именно это Эсслин и собирался сделать. Что ему причиталось и за какой срок, мы не знаем. Но он определенно решил, что прошло достаточно времени.

— Но Том, — вмешалась Джойс, — ты сказал, что его убили, потому что он что-то знал.

— А еще, — воспользовался заминкой Николас, — задолжать кому-нибудь деньги не очень приятно, однако на этом жизнь не заканчивается. Из-за этого не стоит убивать. Я хочу сказать, в худшем случае дело обернулось бы повесткой в суд.

— На карту было поставлено гораздо больше. Чтобы выяснить, что именно, нам придется ненадолго вернуться в прошлое и еще раз спросить себя, что случилось несколько месяцев назад — точнее говоря, полгода — и почему Эсслин сделался после этого самоуверенным и заносчивым?

Барнаби умолк, и наступила тишина, среди которой вызревали подозрения и носились встревоженные взгляды. Плотная поначалу, она понемногу рассеялась, обрела осмысленность и ясность. Барнаби не смог бы сказать наверняка, кто первым указал на Эверардов. Понятно, что не он. Но будто телепатически его мысль передалась всем, сначала одна, потом другая голова повернулась в сторону братьев.

— Он обзавелся парочкой прихвостней, — сказал Николас.

— Не вижу ничего плохого… — выпалил Клайв Эверард.

— …и я не вижу… — подхватил Дональд.

— …в том, чтобы дружелюбно относиться…

— …и преданно восхищаться…

— …даже благоговеть…

— …перед несомненными талантами Эсслина…

— …и замечательным мастерством…

— Чертовы лицемеры.

Барнаби проговорил это так тихо, что присутствующие с минуту озирались по сторонам, не понимая, откуда прозвучало убийственное обвинение. Трой знал этот трюк, и почувствовал сильный выплеск адреналина. Барнаби подошел к тому ряду, на котором сидели братья, и произнес по-прежнему тихо:

— Гнусные, мерзкие, назойливые, злобные ублюдки.

Эверарды, побледнев, тесно прижались друг к другу, и их глаза настороженно сузились. Китти взглянула на них с возрастающим ужасом, Калли, сама не сознавая, что крепко сжимает руку Николаса, привстала с кресла. На скорбном лице Эйвери промелькнул внезапный отблеск надежды. Джойс почувствовала, что задыхается от тревожного ожидания, а Гарольд закивал. Его голова качалась взад-вперед, словно у китайского болванчика вроде тех, на которых иногда можно наткнуться в какой-нибудь антикварной лавке.

— Вы не имеете права говорить с нами подобным образом! — воскликнул один из братьев, быстро придя в себя.

— С каких это пор восхищаться актером стало противозаконно?

— Восхищаться. — Барнаби словно бы выплюнул это слово, и голос его зазвучал в десять раз громче. — Вы им не восхищались. Вы его презирали. Насмехались, потешались над ним. Водили его, куда вам вздумается, как медведя за кольцо в носу. А он, бедняга, никогда в жизни не имевший друзей, не усомнился, что настоящая дружба именно такова. Прихвостни? Скорее наоборот. Что бы это ни означало.

— Eminences grises?315 — предположил Борис.

— И напрямую причастные к его смерти.

При этих словах Дональд Эверард вскочил с кресла.

— Слышали? — вскричал он, размахивая руками. — Это клевета!

— Мы будем судиться! — взвизгнул его братец. — Вам не удастся безосновательно обвинить нас в убийстве Эсслина!

— У нас есть свидетели!

— Все эти люди!

— Я не говорил, что вы его убили. — Барнаби с глубоким отвращением на лице отошел подальше. — Я сказал, что вы причастны к его смерти.

— Это одно и то же.

— Не совсем. Вы это поймете, если прекратите истерику и спокойно пораскинете мозгами.

Когда братья с недовольным квохтаньем уселись на место, Барнаби продолжил:

— Итак, перед нами марионетка, безвольный лицедей, которого кто-то тянет за ниточки. И что делают — так искусно, так хитро делают — эти кукловоды? Сначала они поощряют его неуступчивость. Я это слышал… «Ведь ты не намерен соглашаться, правда? Ты ведущий актер… разве ты не сознаешь свое могущество? Без тебя они ничего не смогут». Но спустя несколько недель эти довольно скромные шалости начали им приедаться. И они задумались, какую вообще пользу могут из всего этого извлечь. Поэтому они начали присматриваться в поисках чего-нибудь более интересного, и, подозреваю, примерно в это время Эсслин поделился с ними сведениями, которые вдохновили их на грандиозный замысел и вскоре привели к его смерти. Кроме того, сегодня мой сержант сказал кое-что, указавшее мне верное направление.

Сержант, внезапно оказавшийся предметом всеобщего внимания, попытался напустить на себя умный, скромный и важный вид. А заодно украдкой подмигнул Китти, которая подмигнула ему в ответ.

— Он отмочил довольно плоскую шутку, — продолжил Барнаби. С Троя сразу же слетела вся спесь. — Поиграл со словом «переворот», но, как иногда бывает, это напомнило мне кое-что недавно слышанное. Не знаю, помните ли вы, Китти?..

Китти, которая все еще строила глазки Трою, зарделась и спросила:

— Что, простите?

— Вы рассказывали мне, что Эсслин упоминал о театральном эффекте, который он собирался произвести на премьерном спектакле.

— Верно, упоминал.

— И потому, как он любовался собой в зеркало, облачившись в костюм, вы решили, что он имел в виду свое преображение в первом действии?

— Нет, это сказали вы, Том. Когда объясняли ту французскую фразочку.

Барнаби произнес фразу на французском языке, и Китти подтвердила:

— Именно ее.

— Вы уверены?

Китти огляделась. Что-то было не так. Все смотрели на нее. Внезапно ее обдало холодом. Что такого она сказала?

— Да, Том, уверена. В чем дело?

— В том, что я произнес другую фразу, хотя и похожую. — Старшему инспектору понадобилось два дня, чтобы разобраться в этом вопросе. — Я повторил сейчас то же, что сказал Эсслин: «coup d’etat». Государственный переворот.

— Боже… — вырвалось у Дирдре, и Дэвид, передав пса своему отцу, взял ее за руку.

— Две его фразы были неверно поняты. И в обоих случаях правильное толкование дает нам ключи к разгадке.

— А какая другая фраза, Том? — спросил Борис, единственный из всей труппы сохранивший спокойствие.

— Перед самой смертью Эсслин пытался рассказать нам, что именно его погубило. Он произнес лишь одно слово. Слово «спятил». Но сегодня днем я провел нехитрый эксперимент и теперь уверен, что на самом деле это было слово «дядя». И что если бы у него хватило времени произнести следующее слово, то это было бы слово «Ваня». Верно, Гарольд?

Гарольд снова принялся кивать головой.

— А вы, проходя за кулисами, взяли бритву, в антракте отклеили ленту, протерли ручку своим желтым носовым платком и положили бритву обратно на поднос?

Он достал из кармана старомодную опасную бритву и высоко поднял.

— Да, верно, Том, — любезно промолвил Гарольд.

— А поскольку все зрители могли бы присягнуть, что режиссер не покидал своего кресла, то вы были вне подозрений.

— Разумеется, так оно и задумывалось. И все, казалось бы, получилось очень хорошо. Не могу представить, как вы заметили подмену.

Барнаби рассказал.

— Подумать только! — удрученно продолжал Гарольд. — А я всегда считал Дэвида весьма недалеким пареньком.

Дэвид не подал виду, что оскорблен, но его отец гневно взглянул в сторону Гарольда, а Дирдре побагровела от негодования.

— Мне придется серьезно поговорить с Дорис, которая позволила вам рыться в моих личных вещах.

— У нее не было выбора. Мы получили ордер на обыск.

— Хм. Еще посмотрим… Ладно, Том, теперь, когда вы знаете, как я это сделал, полагаю, вы хотели бы узнать, зачем я это сделал?

Барнаби утвердительно кивнул, Гарольд поднялся с кресла и принялся расхаживать взад-вперед, заложив руки в карманы жилета, словно окружной прокурор, произносящий обвинительную речь.

— Чтобы прояснить это весьма щекотливое дело, мы должны вернуться назад на довольно значительное время. А именно — на пятнадцать лет, когда строился театр Лэтимера и образовывалась моя нынешняя труппа. Денег не хватало. У нас была субсидия от городского совета, но ее было недостаточно, чтобы создать нечто достойное, сделаться лучшей жемчужиной в короне Каустона. А когда помер старый пропойца Лэтимер, его преемник отнесся к нам не столь сочувственно — полагаю, из-за своих левацких наклонностей — и урезал субсидию. Несомненно, ему был бы милее зал для игры в бинго. Поэтому почти с самого начала мы испытывали денежные трудности. При этом, естественно, надо было поддерживать определенный образ жизни. Руководитель театра не может ездить в «форде-эскорте» и одеваться, как продавец из магазина.

Гарольд прервал речь, дошел до верхней ступеньки, драматично развернулся, глубоко вздохнул и продолжил:

— У меня, как вам известно, есть бизнес по импорту-экспорту, и я тешил себя мыслью, что моя работа приносит неплохую прибыль. Я свел к минимуму свои домашние траты и стал вкладывать свои средства туда, где они были нужнее всего, — то есть в самого себя и в свои театральные постановки. Однако какими бы крупными ни были мои доходы, значительный процент, уходивший на выплату НДС и импортного сбора, доставался таможенным и акцизным акулам, а другой большой кусок — Службе внутренних доходов. Конечно, меня это возмущало, особенно когда нам урезали и без того скромные субсидии. Поэтому я решил немного уравновесить положение. Разумеется, я собирался выплачивать некоторые налоги и определенную часть НДС, ведь я не преступник, но разумные числовые перестановки в первый год сберегли мне несколько сотен фунтов — большая часть которых пошла на «Волшебника из страны Оз», наш премьерный спектакль. Не знаю, помните ли вы его, Том?

— Великолепное зрелище.

— Конечно, когда Эсслин подготавливал отчетность, я ожидал, что он заметит мои проделки, но, будучи ведущим актером труппы, признает это необходимым. Однако, к моему удивлению, он ничего не сказал. Просто представил отчетность в обычном порядке. Естественно, это вызвало у меня смешанные чувства. С одной стороны, никому не нужен некомпетентный бухгалтер, который не может заметить одну-две махинации, пусть и необходимые. С другой стороны, это предвещало хорошее будущее. Так оно и оказалось. Каждый год я утаивал небольшую часть доходов — накопил несколько тысяч, купил себе «морган» — и не слышал никаких замечаний по этому поводу. Но знаете ли, Том?..

Гарольд остановился рядом с Барнаби. Его голова уже не покачивалась в такт движениям, а устрашающе тряслась.

— Он всегда знал, что я делаю. Знал и ничего не говорил. Можете ли вообразить что-нибудь более вероломное?

Барнаби, оказавшись лицом к лицу с убийцей Эсслина Кармайкла, про себя ответил, что может вообразить кое-что еще более вероломное, однако вслух спросил:

— Когда вы это выяснили?

— В субботу днем. Я как раз вернулся домой из театра после интервью. Он позвонил и спросил, можно ли ему заглянуть ко мне. Дорис отправилась по магазинам, и мы могли побеседовать наедине. Он не стал ходить вокруг да около. Просто сказал, что начиная с «Дяди Вани» берет на себя руководство театром Лэтимера и объявит об этом в понедельник после поклонов. Я ответил, что об этом не может быть и речи, а он представил мне все бухгалтерские выкладки и сказал, что или я отказываюсь от полномочий, или отправляюсь за решетку. У меня сразу возникло третье решение, которое я не преминул воплотить в жизнь. Утром в понедельник из магазина в Аксбридже мне прислали вторую бритву. Дирдре всегда проверяет все гораздо раньше, чем за пять минут до спектакля, а Эсслин никогда не трогает реквизит, поэтому я знал, что никто, скорее всего, не заметит подмену. Я просто взял бритву, когда проходил за кулисами, а в антракте отклеил ленту…

— Где это было?

— Сначала я сунулся в актерский туалет, но там был Эсслин со своими дружками. Поэтому я на минутку вышел на улицу через служебную дверь, когда направлялся в гримерную, чтобы подбодрить актеров. На обратном пути я снова заменил бритву. Это заняло не больше секунды. Я использовал цветочный нож Дорис, очень острый. Вот и все.

Гарольд одарил присутствующих лучезарной улыбкой, по очереди обвел все лица взглядом прищуренных глаз и самодовольно ухмыльнулся. Его борода утратила свои ровные скульптурные очертания и выглядела неряшливо, как сухая трава.

— Конечно, я сообразил, что Эсслин все это не сам придумал, особенно когда узнал, что это он прислал мне ту дурацкую книгу. Он пояснил, что это был такой намек. Ведь я оказался замешан в мутные дела. А в мутной воде, как известно, хорошо рыбу ловить. Однако даже для спасения своей жизни он не смог бы придумать ничего такого хитроумного. Поэтому я сразу понял, откуда ветер дует. А вся эта «подрывная деятельность» на репетициях должна была выставить напоказ мою некомпетентность, чтобы передача власти Эсслину выглядела более естественной.

Эверарды попытались изобразить самоуверенность и высокомерную отстраненность, но выглядели так, будто хотели оказаться за тысячу миль отсюда. На лицах у прочих отображались внезапное отвращение, беспокойство, насмешливость, а у двоих (у Дирдре и Джойс Барнаби) — едва заметная жалость. Трой поднялся со ступенек и вышел на сцену. Гарольд снова заговорил:

— Вы же понимаете, что у меня не оставалось выбора? Это, — он широким взмахом руки обвел актеров и театр, — моя жизнь.

— Да, — сказал Барнаби, — я понимаю.

— Что же, поздравляю вас, Том. — Гарольд энергично протянул ему руку. — Могу только пожалеть, что все это раскрылось. Конечно, рано или поздно это все равно раскрылось бы, но приятно начинать новую работу с чистого листа. Уверяю вас, что я не испытываю никакого чувства уязвленного самолюбия. Но теперь, боюсь, я должен попросить вас удалиться. — Рука, которая так и не удостоилась пожатия, вернулась в прежнее положение. — Мне нужно продолжать. Сегодня у нас очень много работы. Поторопись, Дирдре! Поживее!

Никто не сдвинулся с места. Том Барнаби замер в нерешительности, открыл рот, чтобы заговорить, потом снова закрыл. На своем веку он арестовал много преступников, в том числе и убийц, но никогда еще не встречал убийцу, который сам признавался в своем преступлении, протягивал руку для рукопожатия, а потом спокойно возвращался к своим делам. Он никогда еще не встречал такого откровенного безумца.

— Гарольд…

Тот обернулся и нахмурился:

— Вы не видите, что я занят, Барнаби? Думаю, вы согласитесь, что до сих пор я проявлял ангельское терпение.

— Я хочу, чтобы вы пошли с нами.

— Прямо сейчас?

— Именно, Гарольд.

— Боюсь, об этом не может быть и речи. Сегодня я должен распределить роли в новом спектакле.

Барнаби заметил, как Трой пошевелился, и дал ему знак стоять на месте. Старший инспектор понимал, что ему будет очень трудно выводить из театра и сажать в машину умалишенного, который, вероятно, начнет буйствовать. К тому же будет крайне неприятно делать все это в присутствии собственной жены и дочери. Не говоря уже о Дирдре, которая вдоволь насмотрелась подобных сцен. Гарольд вышел на середину сцены и принялся размахивать руками. Никто не засмеялся. Барнаби взмолился, и на него снизошло озарение.

— Гарольд, — повторил он, подойдя к режиссеру и коснувшись его руки. — Пресса ожидает.

— Пресса… — режиссер повторил это сладкое слово, потом насупился. — Этот пузатый идиот из «Эха»?

— Нет, нет. Настоящая пресса. «Таймс», «Индепендент», «Гардиан». Майкл Биллингтон316.

— Майкл Биллингтон. — Глаза Гарольда заблестели от удовольствия. — О Том… — Он положил руку на плечо старшему инспектору, и Барнаби почувствовал всю силу его ликования. — Это правда?

— Да, — отрывисто ответил старший инспектор.

— Наконец-то! Я знал, что это когда-нибудь произойдет… я знал, что они меня вспомнят… — Гарольд дико огляделся по сторонам. Его лицо побледнело от волнения, с нижней губы свисала слюна.

Он позволил Барнаби взять его под руку и вместе с ним спустился со сцены. На середине прохода он остановился.

— А фотографировать будут, Том?

— Полагаю, будут.

— Я хорошо выгляжу?

Барнаби отвел взгляд от сияющего лица, искаженного безумием.

— Великолепно.

— Мне нужно надеть шапку.

Эйвери поднялся, взял «Гарольдова суккуба» и молча протянул ему. Гарольд криво нахлобучил шапку, так что хвост свесился ему на ухо, и довольный направился к выходу.

Трой, шедший немного впереди, открыл одну створку двери и придержал тяжелую темно-красную занавеску. Гарольд остановился на пороге, обернулся и на мгновение замер, чтобы в последний раз окинуть взором свое королевство. Он наклонил голову немного набок, как будто сосредоточенно прислушиваясь. На его лице теснились воспоминания, а в безумном взгляде сквозила глубокая тоска. Он словно бы слышал откуда-то издалека трубный глас. Потом, все еще взволнованный гибельными и чудесными видениями, вышел из зала. Тяжелая темно-красная занавеска опустилась, а дальше была тишина317.

Новый сезон, новая премьера

Миновало Рождество, и погода стояла отнюдь не теплая. Из блестящего синего «остина» вылезла женщина, одетая в длинную цигейковую шубу с меховым капюшоном на шелковой подкладке. По мокрому тротуару она дошла до туристического агентства «Новые горизонты» и радостно нырнула внутрь, в теплое помещение. Женщина остановилась у стойки, откинула капюшон, показав пышные локоны, и сняла перчатки. Она попросила показать брошюры о морских круизах, и при звуках ее голоса другая посетительница агентства, худенькая девушка в черном, обернулась и удивленно спросила:

— Дорис?

— Привет, Китти.

Дорис Уинстенли непроизвольно улыбнулась ей, а потом, вспомнив о недавнем событии, смущенно замолчала. Китти же отнюдь не смутилась. Она улыбнулась в ответ и спросила Дорис, куда это она собралась отплыть.

— Еще не знаю. Просто я всю жизнь мечтала о морском круизе. Конечно, я никогда не думала, что такая возможность представится.

— Тебе следует поостеречься, Дорис.

— Не понимаю. Кого поостеречься?

— Всяких дамских угодников. Эти волокиты повсюду высматривают одиноких состоятельных женщин.

— Ну, я далеко не состоятельная, — торопливо ответила Дорис. — Но мне перепали кое-какие деньги. Поэтому я хочу себя побаловать.

— Отлично. Ты собираешься остаться в Каустоне, когда вернешься?

— Да. У меня здесь немало друзей. — Миссис Уинстенли сама удивилась, сколько людей посетили ее за последние недели, выказывая искреннее участие и поддержку. Людей, которые при Гарольде даже на порог не показывались. — Когда вернусь, я собираюсь сдавать две свободные комнаты студентам. Я уже связалась с Брунелом. Приятно будет снова оказаться в окружении молодежи. Мои собственные дети так далеко.

Дорис говорила еще несколько минут. Она ничуть не возражала против расспросов и советов Китти, какими бы бестактными они ни были. Дорис было приятно, что вдова Эсслина разговаривает с ней вполне доброжелательно. Китти выглядела очень привлекательно, а одета была совсем не по погоде. На ней был черный костюм с юбкой и под облегающим жакетом не было ни кофты, ни джемпера. Она была умело накрашена, а ее волосы украшала шляпка с доходившей до переносицы черной вуалью, сквозь которую проглядывала перламутровая кожа. Наконец Дорис спросила, что Китти делает в «Новых горизонтах».

— Я пришла выкупить билеты на самолет. Во вторник я улетаю в Оттаву. Навестить деверя. — Она поправила вуаль кончиками пальцев. — Он такой добрый. Так искренне меня утешал.

— Вот как, — сказала Дорис. Больше говорить явно было не о чем. — Хорошего путешествия.

— Тебе тоже. И держись подальше от дамских угодников. — Китти убрала билет в сумку. — Мне надо бежать. В семь ко мне заглянет один знакомый, и я хочу успеть принять ванну. Увидимся.

Дорис подумала, что это маловероятно, потом забрала стопку брошюр и направилась в кафе «Мягкая туфелька», где заказала чай с пирожными. Здесь было гораздо уютнее, чем дома. Дома сейчас почти не было мебели. Все надоевшее, грязное, ненавистное старое барахло из прошлой жизни забрал скупщик, а чтобы обзавестись чем-то другим, нужно время. Она купит новую мебель, а в антикварных магазинах поищет то, что ее порадует. Времени будет достаточно. И средств у нее будет достаточно. Она выручила неплохие деньги за «морган», а на удивление умелый адвокат, которого порекомендовал Том Барнаби, помог продать бизнес за огромную, как показалось Дорис, сумму. Разумеется, дом перешел в ее собственность.

Принесли пирожные. Дорис остановила свой выбор на ореховом шу с кофейной глазурью и свежими сливками и открыла первую брошюру. Она была посвящена морскому круизу на Канарские острова, и Дорис сразу же поняла, что это для нее. Она словно бы почувствовала теплый ветерок, колышущий ее волосы, увидела летучих рыб, выпрыгивающих из морских волн, и услышала крики чаек над головой. Она проведет там зиму, а весной поплывет домой и подоспеет как раз к тому времени, когда ей доставят розовые кусты, которые она заказала на прошлой неделе. А еще она заведет теплицу. Дорис представила себе, сколько вместится в нее всевозможных комнатных растений, томатов и прочет, и взяла серебряную вилочку, сама не своя от счастья.


Эйвери готовил ужин. Ели они на кухне, поскольку стол в гостиной занимал великолепный большой макет декораций к «Дяде Ване». Тим целый час провозился с фонариком и цветным целлофаном, экспериментируя с освещением и делая заметки. Лично ему казалось, что макет больше напоминает виллу в Новом Орлеане, а не русскую усадьбу рубежа веков, но, когда свет просачивался сквозь закрытые жалюзи и падал на запыленную мебель, не оставалось никакого сомнения, что душная и гнетущая атмосфера создана безукоризненно.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это лишь предварительные прикидки.

— Ты всегда так говоришь.

Тим переключил внимание на сад, светлый и просторный, живописно раскинувшийся под ярко-синим небом. Потом направился в кладовку, достал бутылку «Кло де Руа» и откупорил.

— Что ты готовишь?

— Ската.

Тим наполнил два бокала и поставил один рядом с плитой. Потом взял «Флойда о рыбе».

— Я думал, ты скажешь, что он не разбирается в кулинарии.

— В таких вопросах проявление пуризма будет излишним. Джойси не хотела оставлять книгу у себя — что при подобных обстоятельствах вполне понятно, — поэтому я ее забрал. Более того, — он попробовал подливу, — думаю, она окажется вполне неплохой.

Эйвери мысленно обругал самого себя за то, что оставил книгу на виду (обычно она лежала в глубине буфета под стопкой кухонных полотенец). Ему меньше всего хотелось напоминать Тиму об обстоятельствах смерти Эсслина. Ведь Тим признался Эйвери (и Барнаби тоже), что с самого начала знал о плане по низложению Гарольда, хотя и не участвовал в шантаже. Эсслин уверил его, что как только примет руководство театром, то не станет вмешиваться в вопросы освещения и сценографии, и Тим решил, что сможет запустить на премьере свой проект.

Теперь, конечно, он обвинял в случившемся себя. Если бы он не хранил тайну, если бы он рассказал ее Эйвери (то есть всей труппе), Эсслин мог бы остаться в живых. После ареста Гарольда Тим несколько недель просидел дома, мучимый угрызениями совести и чувством вины. Он почти не ел и совсем не занимался магазином, так что Николас даже бросил работу в супермаркете, чтобы помочь Эйвери, который из-за предрождественского ажиотажа совсем не справлялся в одиночку.

Кроме того, Эйвери предстояло разобраться в своих чувствах. Например, он испытал некоторое разочарование, поняв, что на первый взгляд смелое решение Тима использовать свое освещение на самом деле не заключало в себе никакого риска, поскольку он заранее знал, что Гарольд будет смещен. Но Эйвери доблестно смирился с тем, что его отношения со спутником жизни дали маленькую трещину, и по-прежнему готовил восхитительные блюда, если не был занят в магазине до самой полуночи, принимая заказы. Но Тим уже становится лучше. Почти таким же, как раньше. Эйвери осушил бокал и улыбнулся своему товарищу.

— Не заглатывай его так. Это же премьер крю.

— Кто бы говорил.

Эйвери переложил ската на овальное блюдо, и Райли, свернувшийся клубочком на венском стуле, похожий на пеструю подушку, спрыгнул (вернее, свалился) на пол. С тех пор как Лучик начал регулярно бывать в театре, Райли отказывался входить в здание и прятался, мокрый, дрожащий и несчастный, во дворе за мусорными баками. Эйвери не мог этого вынести, и теперь кот обосновался в их доме и зажил той жизнью, которую всегда представлял себе в самых заветных мечтах. Он добрел до тарелки и с упоением накинулся на рыбу. Конечно, это далеко не фазан по-перигорски, которого он ел прошлым вечером, но за свою сочность заслуживает восьми баллов из десяти.

— Я приготовил мороженое с шоколадной крошкой для пудинга.

— Мое любимое.

Эйвери посыпал овощи петрушкой.

— Но сегодня я не успел зайти в магазин, поэтому морковка, к сожалению, замороженная.

— Какой кошмар! — Тим внезапно опустил нож, которым нарезал багет. — А я думал, что здесь пятизвездочный отель.

— К кухне это не относится.

Тим засмеялся. Впервые за последние недели. Они принялись за еду.

— Ну как?

— Изумительно.

— Как ты думаешь… — пробормотал Тим.

— Не говори с набитым ртом.

Эйвери проглотил кусок и выпил еще вина.

— Вино божественное. Как ты думаешь, что нам подарить Нико на прощание?

— Мы уже подарили ему «Год короля»318.

— Но это было несколько недель назад. Он остается на «Дядю Ваню», так что не должны ли мы подарить ему что-нибудь еще?

— Не понимаю зачем. Мы его почти не видим из-за всех этих репетиций. Вместе с Калли.

— У нее большой талант, кстати сказать.

— Огромный. Я считал Николаса одаренным парнем, но она — настоящая звезда.

— Тим… ты не жалеешь… что Китти ушла из труппы?

— Нет, конечно. Не начинай.

— Я не начинаю. Правда.

Он и правда не начинал. Эйвери выдержал первый поистине сокрушительный удар по отношениям, которые были смыслом его существования, и теперь где-то в глубине души ощущал незыблемое спокойствие. Он сам не вполне это понимал. Он отнюдь не был уверен, что Тим больше не собьется с пути. Или что он сам в будущем не собьется с пути (хотя это казалось ему чрезвычайно маловероятным). Его личность словно бы научилась существовать в каком-то дополнительном измерении, которое поглощало или сглаживало обиды и неприятности. В очередной раз Эйвери порадовался такому неожиданно благополучному исходу дела и тому факту, что он по-прежнему живет полной жизнью, и улыбнулся.

— Чего такой довольный?

— Ничего.

— На тебя смешно смотреть.

— Ну… Я просто подумал, как приятно, что для хороших все закончилось хорошо, а для плохих — плохо.

— Я думал, такое бывает только в книжках.

— Не только, — сказал Эйвери и налил еще вина.


— Подбросите меня?

Барнаби и Трой собирались уходить из отделения. Трой, туго затянув пояс на плаще, вынул блестящую пачку сигарет и уже предвкушал первую затяжку. Барнаби надел пальто и добавил:

— Вам как раз по пути.

Сержант ничего не ответил, и старший инспектор сказал:

— Можете курить, если хотите.

«Ничего себе. В собственной машине. В свободное время. Тысяча благодарностей».

Трой заметил, как брови начальника, сегодня больше обычного похожие на растрепанную щетку для мытья посуды, вопросительно поднялись.

— А где ваш «орион», сэр?

— Джойс отвезла его на техосмотр.

— Только я не сразу домой… я собираюсь завернуть в «Золотых лебедей».

Брови поднялись еще выше.

— Это пивная, — объяснил Трой. — На Аксбридж-роуд.

— Ну и отлично. В такой вечер я бы выпил чего-нибудь согревающего.

— Вообще-то… — Трой покраснел, взялся за ручку дверцы и продолжил объяснение: — На самом деле это не пивная… я пошутил… это что-то вроде сауны… понимаете?

Барнаби взглянул на сержанта. И все понял.

— Да. Извините, Трой. Я не всегда соображаю так медленно. Сегодня выдался долгий день.

— Да, сэр.

Молодой человек хотел было сесть в машину, но на полпути неуклюже и вместе с тем вызывающе повернулся к Барнаби.

— Дело-то ведь закрыто.

— Да, да. То, как вы проводите свободное время, — ваше личное дело.

Трой продолжал пребывать в нерешительности, и старший инспектор добавил:

— Если вы ждете одобрения, то стойте тут, пока у вас маргаритки не вырастут из задницы.

— Тогда спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи, сержант.

Когда дверца захлопнулась, Барнаби сказал:

— Передавайте привет Морин.

Ему вспомнилась одна бродвейская песенка, при мысли о которой ему вспоминался театр как таковой, при мысли о котором ему вспоминался театр Лэтимера, при мысли о котором ему вспоминался Гарольд, о котором он старался не вспоминать, и это у него вполне получалось, особенно когда выдавался занятой день. «В конце концов, — повторял он себе раз за разом, — арестован очередной преступник, вот и все». Слегка необычно было то, что этого преступника он знал. А когда Гарольд понял, что crème de la crème319 английской журналистики не будут оказывать ему почтение, понадобилось трое полицейских, чтобы доставить его в камеру, и это было столь же необычно. Впервые за всю свою карьеру Барнаби смалодушничал и предоставил им действовать самостоятельно. Но даже в столовой до него доносились вопли Гарольда.

— О боже! — Барнаби постарался выбросить мысли о Гарольде из головы и решил идти домой пешком. Быстрая ходьба на морозном воздухе должна охладить его кровь. И угомонить воспоминания.

Он зашагал по Хай-стрит, окруженный темнотой. Естественно, он никогда, даже в начале пятидесятых, еще будучи молодым и наивным констеблем, не ожидал, что его полицейская судьба сложится полностью счастливо. Он подготовился к встрече со всяческой гнусностью, и эта подготовка оказалась не напрасной. Но бывали случаи, когда все воспоминания об увиденных гнусностях соединялись вместе и превращались в огромный, темный и зловонный нарыв, который заставлял забыть о хороших временах, о светлых временах.

Барнаби перешел дорогу задолго до театра Лэтимера, зная, что потом ему придется снова переходить обратно. Он не хотел идти мимо этого здания. Не собирался он и расписывать декорации для новой постановки, какой бы «божественной», по словам его дочери, она ни была. Калли и Джойс — он взглянул на часы — как раз в театре. Он знал, что через несколько дней, возможно даже завтра, его чувства изменятся, но сейчас его воротило от актеров. Воротило от их жалких эмоций и лукавых сердец. От их позерства и тайных сплетен.

А потом, будто по закону подлости, когда он пересекал дорогу по светофору, стоявший на переходе автомобиль приветливо посигналил и, повернувшись, Барнаби увидел Эверардов. В свете уличных фонарей их лица выглядели грязно-желтыми. Клайв опустил стекло и сказал: «Привет», а Дональд, сидевший за рулем, снова посигналил. Барнаби пошел дальше.

«Нужно наконец прекратить все это безрадостное самокопание», — угрюмо подумал он, мрачно шагая вперед, все еще охваченный тягостными мыслями. И весьма кстати остановился возле «Веселого кавалера». Ему вспомнилась сцена, произошедшая сегодня за завтраком. Джойс спросила, не будет ли он сильно возражать, если она закажет ему на ужин какой-нибудь индийской или китайской еды — ведь ей придется пробыть в театре целый день, до семи вечера. Барнаби толкнул дверь «Кавалера» и вошел внутрь.

Паб двигался в ногу со временем, и в нем имелся отдельный зал «для всей семьи» (он же «для некурящих»). Была там и собственная кухня. Барнаби взял большую порцию слоеного пирога с мясом и почками, цветную капусту с маслом, жареную картошку, а на десерт — приготовленный на пару сладкий пудинг. Дополнил все это пинтой настоящего эля и с подносом направился к столику.

Зал для всей семьи соответствовал своему названию — в нем находилось небольшое семейство. Худенькая молодая женщина с младенцем на руках и весьма моложавый мужчина, весь в татуировках, который стоял на корточках перед картонной коробкой с игрушками и показывал их своей трехлетней дочери. Он что-то тихо говорил и доставал из коробки то потрепанного мишку, то куклу. Их стол был завален пакетами с чипсами и заставлен пивными бутылками. Барнаби вежливо кивнул (он бы предпочел, чтобы в зале никого не было, кроме него) и сел.

Горячая, вкусная еда подействовала на него успокаивающе, и постепенно он расслабился. Маленькая девочка наконец выбрала кучерявого барашка и, подойдя к столу, протянула его своему братику. Он взял барашка и уронил на пол. Девочка подняла его и снова протянула братику. Он снова его уронил. Обоим это явно казалось хорошей забавой.

Барнаби принялся за пудинг. Ему больше не хотелось, чтобы в зале никого не было, кроме него. Семейство, о котором он, по счастью, ничего не знал, каким-то непостижимым образом доставляло ему своего рода утешение. Он допил бокал и, решив устроить себе праздник, пошел заказать еще пинту.


В театре Лэтимера все следовало своим чередом. Прямо сейчас проходила репетиция «Дяди Вани». Роза, которая подумывала навсегда бросить театр, когда ей предложили ничтожную роль старой няни, теперь радовалась, что этого не сделала. Она уже не раз бывала на грани ухода. Особенно после того, как ей сказали, что нет маленьких ролей — есть маленькие актеры. Тогда она прямо-таки вышла из себя, но успокоилась, когда Джойси приготовила ей кофе и рассказала, сколько всего интересного у них впереди. Роза охотно с этим согласилась. Интересного и впрямь много. Но много и пугающего.

Придется отказаться от всех сценических приемов, накопленных за долгие годы. И от романтической хрипотцы в голосе, которую всегда любила публика. Теперь ей предстоит подключать воображение, искать правдоподобие и следовать авторскому замыслу. Лишившись своих сценических приемов, Роза часто ощущала себя совершенно беспомощной, как будто никогда в жизни не выходила на сцену. Как будто она переходит через пропасть по тоненькой проволоке. Она устала. Она никогда еще так не уставала. Когда она вспоминала свои предыдущие главные роли, которые играла исключительно на голой технике, без особых усилий, то удивлялась своему нынешнему истощению. Какое счастье, что у нее есть милый Эрнест. Он такой уютный; греет ее тапочки у камина, готовит какао точно к ее возращению домой. Роза собралась с мыслями. Скоро ее выход, начало четвертого действия.

Николас и Джойс сидели в середине партера. Оба они думали о Калли. Николас, безумно влюбленный, гадал, что же она все-таки имела в виду, когда говорила, будто они встретятся в Лондоне, и просила сообщить ей, если он будет играть в каком-нибудь спектакле, чтобы она приехала ему поаплодировать и покричать «браво».

Джойс, наблюдая, как ее дочь с грустной величавостью изображает Елену Андреевну, восхищалась и одновременно тревожилась. Конечно, Калли все знала об изменчивой актерской судьбе. О вынужденном безделье и оставленных без ответа письмах, о прослушиваниях, после которых с вами обещают связаться, но никогда этого не делают. Однако, как и все молодые дарования, Калли была уверена, что ее все это не сильно коснется. Джойс переключила внимание на сцену, где Борис в роли Телегина держал на вытянутых руках спутанную шерсть. Марина, старая няня, медленно скатывала ее в клубок, который осторожно удерживала в своих скрюченных артритом пальцах. Ее лицо и сгорбленные плечи выглядели по-старушечьи, но в хриплом голосе звучала простонародная жизнерадостность.

— Кто бы мог подумать, — шепнул Николас, — что Роза сможет так играть…

Джойс улыбнулась. Всем им приходится самостоятельно принимать решения. Правда, ее соображения по поводу характера своей героини (Марии Войницкой) встретили резкий отпор. Калли отделалась легче. Не сказать, чтобы кто-нибудь из труппы возражал. Ведь происходившее на сцене того стоило.

На складе декораций Дэвид Смай обтягивал шезлонг узорчатым оливково-зеленым бархатом. Лучик лежал, позевывая, возле переносного газового камина. Пес думал, что сейчас происходит много всяких событий, и поэтому его прогулки становятся все короче и короче, но сетовать ему не пристало. Может быть, когда погода улучшится, дела пойдут на лад.

Колин работал над огромным платяным шкафом, расписывая его «под орех». Фиби Гловер, ассистент режиссера, каждый раз спускалась к ним и говорила, когда можно пилить, стучать молотком и вообще шуметь. Колин не слишком волновался. Декорации почти закончены. Никаких расписных задников или передвижных трибун; все просто, но функционально. Он взглянул на склоненную голову Дэвида. Колин никогда не был мечтателем или религиозным человеком, но в это мгновение он подумал, знает ли Гленда о нынешнем счастье их сына. Почему нет? Порой происходят непостижимые вещи. Он улыбнулся при этой мысли. Дэвид поднял взгляд.

— Что такое, папа?

— У меня в горле пересохло, вот что. Поднимусь в буфет чего-нибудь выпить. Пойдешь со мной?

— Нет. Я хочу доделать свою работу.

— Подкаблучник.

Дэвид широко улыбнулся:

— Да ладно!

Наверху сделали перерыв. Актеры, собравшись вместе, сидели, стояли и лежали на сцене или около. Режиссер поднялась с заднего ряда, высокая и стройная, в белом комбинезоне, и спустилась к рампе с папкой в руках.

— Было неплохо. Но нам нужно еще много работать. Не смотри так, Роза, — в четвертом действии ты играла чудесно. Очень хорошо.

Раздались голоса искреннего одобрения, и Роза, довольная и одновременно смущенная, опустила глаза в пол.

— Думаю, всем нам пора выпить кофе. Фиби?

Помощник режиссера выбежала из-за кулис.

— Поставь чайник, будь умницей.

— Я расписывала подсвечники… — Они подождут. Потом закончишь… — сказала Дирдре и улыбнулась. Веселой и лучезарной улыбкой храброго молодого самурая. Потом хлопнула в ладоши и воскликнула: — Поживее!